/ / Language: Русский / Genre:sf_horror

Безнадега

Стивен Кинг

Добро пожаловать в Безнадегу! В городок, где безраздельно правят силы Зла и оживают самые невероятные человеческие страхи... В городок, где уличное движение регулирует маньяк — убийца... В городок, где на дорожном указателе распята убитая кошка... В тихий городок, где смерть подстерегает на каждом шагу...

1996 ru en Виктор А Вебер Roland ronaton@gmail.com FB Tools 2005-01-15 http://kingclub.ru/e-books/novels/rus/Beznadega.rar 7C8B26E2-55BC-48B6-A78D-B805ECA4FA0E 1.0 Безнадега ООО "Издательство «АСТ» Москва 2000 5-17-003069-X

Стивен Кинг

Безнадега

Картеру Уитни

Выражаю особую благодарность Ричу Хаслеру из «Магма Майнинг Корпорейшн», Уильяму Уинстону, священнику епископальной церкви, Чаку Берриллу, моему давнишнему (и многострадальнему, мог бы он добавить) редактору, и Табите Кинг, моей жене и главному критику.

А теперь, когда все они названы, Постоянный Читатель, вместе со мной вы можете сказать большое спасибо им за удачи, а уж за промахи поругать меня.

С. К.

Пейзаж его поэзии — все та же пустыня…

Салман Рушди, «Сатанинские стихи»

ЧАСТЬ I. ШОССЕ 50: В ДОМЕ ВОЛКА И СКОРПИОНА

ГЛАВА 1

1

— О Господи! Пресвятой Иисус!

— Что такое, Мэри? Что?

— Разве ты не видел?

— Не видел что?

Она повернулась к нему. В яростном солнечном свете, заливающем пустыню, он увидел, как кровь отхлынула от лица Мэри, на бледной коже особенно четко проступили пятна ожогов на щеках и над бровями, где не смог помочь даже самый сильный солнцезащитный крем.

— На том знаке ограничения скорости.

— И что там?

— Дохлая кошка, Питер. Прибитая или приклеенная, кто ее знает.

Он нажал на педаль тормоза. Мэри схватила его за плечо:

— Только не вздумай разворачиваться.

— Но…

— Что «но»? Может, хочешь сфотографировать? Не пойдет, парень. Если я увижу ее еще раз, меня стошнит.

— Кошка белая? — В зеркало заднего обзора Питер видел тыльную сторону знака, того самого знака ограничения скорости, о котором говорила Мэри, но ничего больше. Когда они проезжали мимо, он смотрел в другую сторону, на каких-то птиц, кружащих над ближайшим холмом. Не все же время таращиться на дорогу. В Неваде федеральное шоссе 50 прозвали самой пустынной автострадой Америки, и, по мнению Питера Джексона, попали в десятку. Правда, он вырос в Нью-Йорке, поэтому бескрайние просторы и отсутствие автомобилей давили на него сильнее, чем на уроженца той же Невады.

— Нет, полосатая, — отозвалась Мэри. — А какая разница?

— Я подумал, что в пустыне чудят сатанисты. Мэриэл говорила, что люди тут странные.

— Впечатлительные, — поправила его Мэри. — Цитирую: «Центральная Невада полна впечатлительных людей». И Гэри подтвердил ее слова. А поскольку мы никого не встретили после того, как пересекли границу с Калифорнией…

— Но в Фэллоне…

— Заправки не в счет. Хотя даже там… — На лице Мэри отразились непонимание и беспомощность. В последнее время такое случалось редко, хотя раньше, в первые месяцы после выкидыша, выражение это не сходило с ее лица. — Почему они живут здесь, Питер? Я еще понимаю тех, кто обитает в Вегасе или Рино… даже в Уиннемакке или Уэндовере…

— Те, кто приезжает из Юты, называют Уэндовер Пьяньдовером, — улыбнулся Питер. — Гэри рассказывал…

— Но остальная часть штата… — Мэри его словно и не услышала. — Люди, которые там живут… Зачем они пришли туда? Почему остались на этом месте? Да, я родилась и выросла в Нью-Йорке, возможно, я чего-то не понимаю, но…

— Так ты уверена, что кошка не белая? И не черная? — Питер быстро глянул в зеркало заднего обзора, но они мчались со скоростью семьдесят миль в час, так что знак давно растворился среди песка, мескитовых деревьев и коричневых холмов. Зато позади наконец-то появился еще один автомобиль. Ветровое стекло его так и сверкало в солнечных лучах. Их разделяла миля. Может, две.

— Нет, полосатая, я же сказала. Отвечай на мой вопрос. Кто они, здешние налогоплательщики, и что их тут держит?

Питер пожал плечами:

— Налогоплательщиков тут всего ничего. Фэллон — самый крупный город, расположенный на шоссе 50, и основное занятие местных жителей — сельское хозяйство. В путеводителе сказано, что они построили дамбу и теперь у них есть вода для полива. А выращивают они главным образом мускусные дыни. Я думаю, где-то рядом есть военная база. Через Фэллон проходит междугородный автобусный маршрут.

— Я бы уехала. Забрала свои дыни и уехала.

Правой рукой он коснулся ее левой груди:

— Это прекрасная пара дынь, мэм.

— Спасибо на добром слове. Дело не в Фэллоне. Я бы уехала из любого штата, где куда ни глянь — ни дома, ни дерева, а к знакам ограничения скорости приколачивают кошек.

— Видишь ли, зона восприятия — дело тонкое. — Питер тщательно подбирал слова. Иногда (сейчас был как раз такой случай) он не знал, шутит Мэри или говорит серьезно. — Ты вот родилась в мегаполисе, поэтому Большая пустыня в твою зону просто не укладывается. В мою, кстати, тоже. Одного здешнего неба и бесконечного горизонта достаточно, чтобы у меня поехала крыша. Я с самого утра чувствую, как все это давит на меня.

— И на меня. Еще как давит.

— Ты сожалеешь, что мы поехали? — В зеркале заднего обзора он увидел, что расстояние до автомобиля, ехавшего сзади, сократилось. Это не грузовик, который они видели на выезде из Фэллона, а легковушка. И несется как бешеная.

Мэри задумалась, потом качнула головой:

— Нет. Хорошо, что мы повидались с Мэриэл и Гэри… И озеро Тахо…

— Прекрасное озеро, правда?

— Восхитительное. Даже здесь… — Мэри посмотрела в окно. — В пустыне есть своя прелесть, этого у нее не отнимешь. Наверное, я запомню ее на всю оставшуюся жизнь. Но…

— …мурашки бегут по коже, — закончил за нее Питер. — Если ты из Нью-Йорка.

— Чертовски верно, — согласилась Мэри. — С урбанистической зоной восприятия. Даже если бы мы поехали по другой автостраде, все равно увидели бы одну пустыню.

— Это точно. — Он вновь посмотрел в зеркало заднего обзора. Очки, которые он надевал, садясь за руль, блеснули на. солнце. Их настигала патрульная машина, мчавшаяся со скоростью никак не меньше девяноста миль в час. Питер прижался к обочине, правые колеса съехали с асфальта, подняв шлейф пыли.

— Пит? Ты чего?

Еще один взгляд в зеркало. Хромированная решетка радиатора, сверкавшая так ярко, что Питеру пришлось прищуриться, стремительно надвигалась на них… Но машина вроде бы белая, значит, не полиция штата.

— Стараюсь вжаться в землю. Может, и не заметят. За нами коп, и он торопится. Возможно, преследует…

Патрульная машина просвистела мимо. «Акуру», принадлежащую сестре Питера, основательно тряхнуло. Действительно, машина белая, но изрядно покрытая пылью. С названием города на дверце, прочитать которое Питер не успел. Без… и что-то там дальше. Может, Бездна. Вполне подходящее название для города, затерянного на просторах Невады.

— …Того парня, что прибил кошку к знаку ограничения скорости, — закончил Питер.

— Но почему он едет так быстро без включенной мигалки?

— А от кого ему освобождать дорогу?

— Как от кого? — Вновь непонимание и беспомощность на ее лице. — От нас.

Питер открыл рот, чтобы ответить, но тут же закрыл его. А ведь Мэри права. Коп видел их ровно столько же, сколько и они его, может, и дольше, так почему он не включил мигалку, не просигналил фарами? На всякий случай. Разумеется, у Питера и самого хватило ума прижаться к обочине, чтобы не мешать копу, но…

Внезапно у патрульной машины вспыхнули тормозные огни. Питер автоматически вдавил в пол педаль тормоза, хотя уже сбросил скорость до шестидесяти миль, а патрульная машина умчалась достаточно далеко, и столкнуться они никак не могли. Патрульная машина тем временем перешла на встречную полосу.

— Что это он вытворяет? — спросила Мэри.

— Кто его знает.

Но Питер, разумеется, знал: коп сбрасывал скорость. С восьмидесяти пяти или девяноста миль, на которых тот проскочил мимо, она упала до пятидесяти. Хмурясь, не понимая, что происходит, притормозил и Питер. Стрелка спидометра на машине Дейдры качнулась к цифре 40.

— Питер! — В голосе Мэри послышалась тревога. — Питер, мне это не нравится!

— Все нормально, — успокоил ее Питер.

Но так ли это? Он смотрел на патрульную машину, ползущую по встречной полосе, и гадал, в чем же дело. Попытался рассмотреть копа, что сидел за рулем, но заднее стекло покрывал плотный слой пыли.

Тормозные огни, тоже запыленные, вновь сверкнули: коп еще сбросил скорость. Теперь она не превышала тридцати миль в час. На дорогу, прямо под колеса патрульной машины, вынесло перекати-поле. Шины расплющили его по асфальту. А то, что осталось от перекати-поля, почему-то напомнило Питеру кисть с переломанными пальцами. Его охватил страх, даже ужас, причину которого он не мог понять.

Дело в том, что Центральная Невада полна впечатлительных людей. Так сказала Мэриэл, и Гэри это подтвердил. А впечатлительные люди ведут себя именно так. То есть странно.

Разумеется, все это чушь собачья, ничего странного тут нет, во всяком случае, очень уж странного, но все же…

Опять блеснули тормозные огни. Питер в ответ автоматически нажал на тормоз, потом посмотрел на спидометр и увидел, что скорость упала до двадцати пяти миль. — Чего он хочет, Пит?

Теперь намерения копа уже не составляли для него тайны.

— Вновь оказаться позади.

— Почему?

— Понятия не имею.

— Почему он просто не остановится на обочине, если хочет именно этого?

— Не знаю.

— Так ты намерен…

— Естественно, я обгоню его. — И неожиданно для себя Питер добавил: — В конце концов, мы не прибивали эту чертову кошку к знаку ограничения скорости.

Он надавил на педаль газа и начал настигать патрульную машину, плетущуюся со скоростью двадцать миль в час.

Мэри с силой сжала его плечо, короткие ногти впились в кожу через синюю тенниску.

— Не надо.

— Мэри, ничего другого нам не остается. Пока они препирались, «акура» Дейдры поравнялась с белым «каприсом», а потом оставила его позади. Питер покосился влево, но через два стекла практически ничего не увидел. Понял только, что коп — мужчина крупный. И еще ему показалось, что он смотрит в их сторону. А вот надпись на дверце Питер прочитал: «БЕЗНАДЕГА. ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК». Золотые буквы под гербом города: всадник и шахтер, пожимающие друг другу руки.

Безнадега, подумал Питер. Все лучше, чем Бездна. Намного лучше.

Как только он обогнал патрульную машину, она тут же вернулась на свою полосу и, прибавив скорость, прилепилась к заднему бамперу «акуры». Так они и ехали тридцать или сорок секунд (для Питера эти секунды тянулись гораздо дольше). А потом замигали синие огни на крыше «каприса». У Питера засосало под ложечкой, но он не удивился. Отнюдь.

2

Рука Мэри все еще сжимала плечо Питера, когда он свернул на обочину.

— Что ты делаешь? Что ты делаешь, Питер?

— Останавливаюсь. Он включил мигалки и сел нам на хвост.

— Мне это не нравится. — Мэри нервно огляделась: пустыня, холмы и бездонное синее небо. — Что мы сделали?

— Возможно, превысили скорость. — Питер смотрел в боковое зеркало.

Он прочитал надпись на украшающей бампер наклейке: «ОСТОРОЖНО! ДВИЖУЩИЙСЯ ОБЪЕКТ ОБЫЧНО БЛИЖЕ, ЧЕМ ВАМ КАЖЕТСЯ». И тут же открылась дверца, а под ней показалась нога в хаки. Здоровенная нога. Затем ее обладатель вылез из кабины, захлопнул дверцу и надел на голову шляпу (в кабине для шляпы места бы не хватило, предположил Питер). А-ля медвежонок Смоки note 1.

Мэри оглянулась, и глаза ее удивленно распахнулись.

— Святой Боже, да у этого парня габариты футболиста note 2.

— Как минимум, — согласился Питер. Взяв за точку отсчета крышу патрульной машины (пять футов от земли), он прикинул, что рост копа, шагающего к «акуре» Дейдры, никак не меньше шести футов и пяти дюймов. А вес — за двести пятьдесят фунтов. Может, и за триста.

Мэри отпустила плечо Питера и вжалась в дверцу, стремясь до максимума увеличить расстояние между собой и гигантом. На бедре у копа болталась кобура, из которой торчала рукоятка револьвера, такого же огромного, как и сам коп, а вот руки его были пусты: ни блокнота, ни книжечки штрафных квитанций. Питеру это не понравилось. Он не понимал, что сие означает, но ему это явно не нравилось. После получения водительского удостоверения его четырежды штрафовали за превышение скорости и один раз — за избыток алкоголя в крови (после рождественской вечеринки на факультете три года назад). И ни разу коп не подходил к нему с пустыми руками. Сердце Питера, которое и так билось быстрее обычного, застучало сильнее. Оно еще не выскакивало из груди, но он чувствовал, что скоро дойдет и до этого.

Ты ведешь себя глупо, и ты это знаешь, сказал он себе. Речь идет о превышении скорости, ни о чем больше. Установленный ограничительный знак — шутка, и все знают, что это шутка, но парень, несомненно, обязан оштрафовать определенное число нарушителей. А что касается превышения скорости, штрафовать за это лучше всего приезжих. Ты это знаешь. Поэтому… Как назывался альбом старины ван Хэлена? «Жуй их и улыбайся»?

Когда коп остановился рядом с «акурой», пряжка его пояса оказалась на уровне глаз Питера. Коп не наклонился, он поднял руку (тоже внушительных размеров) ладонью вверх и несколько раз сжал и разжал пальцы, показывая, что желает взглянуть на документы водителя.

Питер снял круглые, без оправы, очки, сунул их в нагрудный карман и опустил стекло. Рядом часто-часто дышала Мэри, словно она напрыгалась через веревочку или натрахалась.

Коп не спеша присел, и в поле зрения Джексонов возникло его огромное бесстрастное лицо. Тень от шляпы падала копу на лоб. Питер отметил, что кожа у него розовая, словно обгоревшая, значит, коп, как и Мэри, не в ладах с солнцем. Выражения ярко-серых глаз Питер понять не смог. Не было в них никаких эмоций. Зато он унюхал запах. Вроде бы лосьон после бритья «Олд спайс».

Коп быстро глянул на водителя, затем его взгляд прошелся по кабине «акуры»: сначала Мэри (замужем, белая, милая мордашка, хорошая фигура, молодая, особых примет нет), потом заднее сиденье, заваленное камерами, сумками, разным хламом. Хлама пока набралось не слишком много: из Орегона они выехали два дня назад, из которых полтора провели у Гэри и Мэриэл Седерсон, слушая старые пластинки и предаваясь воспоминаниям.

Глаза копа остановились на выдвинутой пепельнице. Питер сообразил, что его интересуют окурки «косяков», коп пытается уловить запах «травки» или гашиша, и облегченно вздохнул. Не пыхал он уже лет пятнадцать, «кокса» вовсе не нюхал и практически бросил пить после той приснопамятной рождественской вечеринки. С наркотиками он сталкивался лишь на рок— концертах, когда до его ноздрей долетал дым чьей-нибудь самокрутки. Мэри же вообще ничего подобного не пробовала и иногда называла себя наркодевственницей. В пепельнице коп мог увидеть только две скатанные в шарики обертки от жвачки, а на заднем сиденье не валялись ни банки из-под пива, ни бутылки из-под вина.

— Патрульный, я, видимо, превысил скорость…

— Увлеклись малек? — добродушно спросил коп. — Бывает, бывает. Сэр, я бы хотел взглянуть на ваше водительское удостоверение и на регистрационный талон.

— Конечно. — Питер достал бумажник из заднего кармана брюк. — Автомобиль не мой. Моей сестры. Мы перегоняем его в Нью-Йорк. Из Орегона. Сестра училась в Риде. Рид-колледж, это в Портленде.

Питер понимал, что не говорит, а тараторит, но ничего не мог с собой поделать. Такое повторялось при каждой встрече с копом: у него буквально начинался словесный понос, словно в багажнике лежал труп или похищенный ребенок. Питер вспомнил, что точно так же говорил, говорил и говорил, когда коп остановил его на Лонг-Айленде после рождественской вечеринки, ля-ля-ля-ля, а коп в это время молчал, занимаясь своим делом: сначала внимательно просмотрел его документы, потом вытащил синий пластиковый мешочек — комплект для определения наличия алкоголя в крови.

— Мэри, тебя не затруднит достать из бардачка регистрационный талон? Он в конверте вместе со страховкой Ди.

Мэри не шевельнулась. Уголком глаза Питер видел, что она застыла словно статуя. Сам же он раскрыл бумажник и начал рыться в нем в поисках водительского удостоверения. Оно должно лежать в одном из отделений с пластиковыми окошками. Так нет же, не лежит!

— Мэри? — повторил он нетерпеливо, с нотками испуга в голосе. А если он потерял это гребаное водительское удостоверение? Выронил в квартире Гэри, когда перекладывал содержимое карманов (во время путешествия карманы всегда набиты черт знает чем) из одних джинсов в другие? Хотя не мог, конечно, выронить, такого с ним еще не случалось, но… — Ну же, Мэри! Достань этот треклятый регистрационный талон! Пожалуйста.

— Сейчас, сейчас.

Она наклонилась вперед, словно старый, заржавевший механизм, внезапно пробужденный к жизни электрическим импульсом, и открыла бардачок. Начала в нем шуровать, выгребла всякую ерунду: полпачки печенья, кассету Бонни Рэйт, зажеванную магнитолой Дейдры, карту Калифорнии. Питер видел капельки пота, выступившие на левом виске Мэри. Взмокли и корни ее черных волос, хотя кондиционер исправно гнал в салон холодный воздух.

— Я не… — И тут же паника в ее голосе сменилась облегчением. — Вот он.

В этот момент Питер заглянул в отделение для визитных карточек и обнаружил водительское удостоверение. Он не помнил, что клал его туда (с какой стати его туда класть?), но оказалось оно именно там. С фотографии — него смотрел не старший преподаватель английского языка Нью-Йоркского университета, а какой-то безработный (а то и объявленный в розыск убийца). Однако в том, что сфотографирован именно он, Питер, сомнений быть не могло. Настроение у него заметно улучшилось. Документы нашлись, есть все— таки Бог на небесах, и в мире царит полный порядок.

Кроме того, подумал Питер, протягивая копу водительское удостоверение, это не Албания, знаете ли, Может, это и не наша зона восприятия, но уж точно не Албания.

— Питер?

Он повернулся, взял конверт, который Мэри держала в руке, подмигнул ей. Она попыталась улыбнуться в ответ, но без особого успеха. И тут порыв ветра окатил их автомобиль песком. Песчинки маленькими иголками впились в лицо Питера, он зажмурился. Как же ему захотелось в этот момент оказаться в паре тысяч миль от Невады, хоть к северу, хоть к югу.

Питер протянул регистрационный талон на автомобиль Дейдры копу, но тот все еще изучал водительское удостоверение.

— Вижу, вы донор внутренних органов? — произнес коп, не отрывая глаз от удостоверения. — Вы действительно думаете, что это разумное решение?

Питер оторопел.

— Ну, я…

— Это регистрационный талон на автомобиль, сэр? — Коп быстро сменил тему. Теперь он смотрел на лист канареечно-желтой бумаги.

— Да.

— Пожалуйста, передайте его мне. Питер протянул талон через окно. Теперь коп держал в одной руке водительское удостоверение Питера, а в другой — регистрационный талон на автомобиль Дейдры. Он долго смотрел то на один документ, то на другой. Почувствовав, как что-то прикоснулось к его бедру, Питер вздрогнул, но тут же понял, что это рука Мэри. Он положил на нее свою руку и сжал.

— Ваша сестра? — нарушил затянувшуюся паузу коп и поднял на них ярко— серые глаза

— Да…

— Ее фамилия Финни. Ваша — Джексон.

— Дейдра год была замужем, между средней школой и колледжем, — ответила Мэри. Спокойно, уверенно, без признаков паники. Питер поверил бы в это спокойствие, если б не пальцы, вжимающиеся в его бедро. — Она оставила фамилию мужа. Только и всего.

— Год, говорите? Между средней школой и колледжем? Вышла замуж. Тэк.

Он вновь уставился на документы. Питер видел, как ходит из стороны в сторону верхушка шляпы, которая так хорошо смотрелась на симпатяге медвежонке. Нахлынувшее было облегчение испарилось без следа.

— Между средней школой и колледжем, — повторил коп, не поднимая головы, а в мозгу Питера вдруг раздались другие, не произнесенные вслух слова: Вижу, вы донор внутренних органов. Вы действительно думаете, что это разумно?

Мэри перевернула руку, теперь ее ногти впивались в ладонь Питера. Сердце у него сжалось, он вновь почувствовал себя нашкодившим ребенком, который точно знает, что за ним водится грешок.

— В чем… — начал он.

Коп, что ехал в патрульном автомобиле, приписанном к полицейскому участку города Безнадеги, встал. Сначала исчезла голова, потом рубашка с блестящей бляхой и, наконец, портупея. Теперь Питер видел лишь тяжелую пряжку ремня, торчащую из кобуры рукоятку револьвера да складки материи цвета хаки у ширинки.

А в голосе, раздавшемся над крышей «акуры», не слышалось вопросительных интонаций.

— Выходите из машины, мистер Джексон.

3

Питер потянул на себя ручку, и коп отступил назад, чтобы дверца открылась. Мэри так сильно сжала руку Питера, что тот непроизвольно повернулся к ней. Обожженные участки кожи на ее щеках и на лбу теперь выделялись особенно ярко, потому что лицо Мэри посерело. Глаза широко распахнулись. Не выходи из машины, беззвучно произнесли ее губы. Я обязан, так же беззвучно ответил ей Питер и поставил ногу на асфальт федерального шоссе 50. Какое-то время Мэри все так же судорожно сжимала его руку, потом Питер высвободился и вылез из кабины. Коп смотрел на него сверху вниз. Шесть футов и семь дюймов, подумал Питер, никак не меньше. И внезапно перед ним, как в ускоренной съемке, пронеслись последующие события: гигант коп, достающий револьвер и нажимающий на спусковой крючок, высокоученые мозги Питера Джексона, летящие брызгами на крышу «акуры», Мэри, вытряхиваемая из кабины, брошенная лицом вниз на багажник, коп, насилующий ее прямо на шоссе, под ярким солнцем пустыни, в шляпе а-ля медвежонок Смоки, надвинутой на лоб, и кричащий: Тебя интересовали органы доноров, женщина? Вот тебе орган! Вот тебе!

— В чем дело, патрульный? — Во рту у Питера пересохло. — Думаю, я имею право знать.

Коп повернулся и направился к багажнику «акуры». Не оглядываясь, словно его не интересовало, последует Питер за ним или нет. Питер последовал, ощущая, что ноги его от волнения стали ватными.

Коп остановился в двух шагах от заднего бампера. Когда Питер присоединился к нему, коп вытянул руку с указующим перстом. Питер проследил за ним взглядом и увидел, что на автомобиле Дейдры нет пластины с номерным знаком, лишь чистенький прямоугольник, который эта пластина прикрывала.

— О черт! — В возгласе Питера слышалось раздражение, в душе же он почувствовал безмерное облегчение. Все-таки у копа была причина остановить их. Питер поднял глаза и только тут заметил, что водительская дверца закрыта. Ее захлопнула Мэри. Он же так волновался… не знал, что его ждет… короче, не слышал стука. — Мэри! Эй, Мэри!

Она высунулась из своего окошка и посмотрела на него.

— У нас отвалилась эта чертова пластина с номерным знаком! — крикнул Питер, разве что не смеясь.

— Что?

— Нет, не отвалилась, — поправил его коп из Безнадеги.

Он вновь присел и медленно, осторожно, плавно сунул руку под задний бампер. А затем пошуровал там, с обратной стороны чистого прямоугольника. Взгляд его в это время был устремлен к горизонту. У Питера возникло странное ощущение, что остановил их не коп, а мужчина с рекламного щита «Мальборо».

— Ага! — Коп встал, сжав в кулак руку, что шарила за бампером.

Он протянул ее Питеру и раскрыл ладонь. На ней лежал (такой крохотный в сравнении с розовой площадкой) кусок заржавевшего болта. С блестящим перепиленным торцом.

Питер посмотрел на остатки болта, потом на копа:

— Я не понимаю.

— Вы останавливались в Фэллоне?

— Нет…

Тут открылась дверца со стороны пассажирского сиденья, и песок заскрипел под кроссовками Мэри, направляющейся к ним.

— Конечно, останавливались. — Она посмотрела на кусочек железа, лежащий на большой ладони (во второй руке коп все еще держал регистрационный талон Дейдры и водительское удостоверение Питера), потом перевела взгляд на лицо копа.

Испуг прошел, во всяком случае, улеглась охватившая ее паника, что порадовало Питера. Он уже успел девять раз обругать себя идиотом, но не мог не признать, что некоторые особенности в поведении копа

(вы действительно думаете, что это разумно?)

давали на то веские основания.

— Закусочная на автозаправке, Питер, разве ты не помнишь? Ты сказал, что бензина нам хватит до Эли, поэтому мы взяли по стакану содовой, чтобы не просить разрешения попользоваться туалетом. — Мэри взглянула на копа и попыталась улыбнуться. Питеру она казалась маленькой девочкой, старающейся выдавить улыбку из папочки, когда тот вернулся с работы в скверном настроении. — Туалеты там очень чистые. Коп кивнул.

— Вы останавливались на «Заправься по-быстрому» или на «Коноко» Берка?

Мэри вопросительно посмотрела на Питера. Тот развел руками:

— Не помню. Черт, я с трудом вспоминаю, что мы вообще останавливались.

Коп через плечо бросил кусок болта в пустыню, где ему и предстояло пролежать миллион лет, пока им не заинтересуется какая-нибудь не в меру любопытная птичка.

— Готов спорить, что болтающихся неподалеку детей вы запомнили. Скорее подростков. Во всяком случае, один или двое на детей никак не тянули. Те, что помладше, катались на досках или роликах.

Питер кивнул и подумал о Мэри, которая спрашивала его, зачем люди пришли сюда, в пустыню, и почему остались.

— Наверняка вы были на «Заправься по-быстрому». — Питер посмотрел на копа в надежде увидеть на одном из карманов форменной рубашки нашивку с фамилией, но не увидел. Так что пока он оставался для них просто копом, который выглядел совсем как мужчина с рекламных щитов «Мальборо». — У Элфи Берка они больше не крутятся. Он их разогнал. Подлые поганцы.

Мэри вскинула голову, и Питеру показалось, что он уловил улыбку в уголках ее рта.

— Так это банда? — спросил Питер, не понимая, куда клонит коп.

— Можно сказать и так, хотя Фэллон для подростковых банд маловат. — Коп поднес водительское удостоверение Питера поближе к глазам, посмотрел на фотографию, потом на Питера, но удостоверение не отдал. — Большинство этих мерзавцев выгнали из школы. А хобби у них — срезать пластины с номерными знаками других штатов. Ищут острых ощущений. Полагаю, с вашего автомобиля они срезали пластину, пока вы покупали прохладительные напитки или пользовались туалетом.

— Вы об этом знаете, а они по-прежнему срезают пластины? — удивилась Мэри.

— Фэллон немой город. Я заезжаю туда редко. У них одни порядки, у меня — другие.

— Что же нам делать без пластины? — спросил Питер. — Я хочу сказать, теперь хлопот не оберешься. Автомобиль зарегистрирован в Орегоне, а моя сестра перебралась в Нью-Йорк. Рид она ненавидела…

— Вот как? — удивился коп. — Да перестаньте!

Питер почувствовал на себе взгляд Мэри, понял, что его последняя фраза повеселила ее, но ему самому предаваться веселью было пока рановато.

— Она говорила, учиться там — все равно что пытаться отправиться на занятия с концерта «Грейтфул дэд» note 3. Короче, она улетела в Нью-Йорк. А мы с женой подумали, что неплохо было бы отправиться в Портленд, а потом перегнать в Нью-Йорк ее автомобиль. Вещи свои Дейдра уложила в багажник. В основном это. одежда… — Он вновь тараторил, но на сей раз заставил себя говорить медленнее. —Так что же мне делать? Мы ведь не можем проехать всю страну без заднего номерного знака.

Коп не торопясь зашагал к капоту «акуры». Водительское удостоверение Питера и канареечно-желтый регистрационный талон Дейдры он нес в одной руке. Перепоясывающий его ремень поскрипывал при каждом шаге. Обойдя автомобиль спереди, коп остановился, заложив руки за спину. Питеру он показался похожим на посетителя художественной галереи, застывшего перед заинтересовавшим его экспонатом. Подлые поганцы. Видать, сильно они его достали.

Коп уже шагал к ним. Мэри придвинулась к Питеру, ее страх ушел. На здоровяка она взирала с интересом, не более того.

— Передняя номерная пластина в порядке, — возвестил коп. — Переставьте ее назад. Тогда вы без проблем доберетесь до Нью-Йорка.

— Хорошо, — кивнул Питер. — Дельная мысль.

— У вас есть ключ и отвертка? Я свои инструменты оставил на верстаке. — Коп улыбнулся. Улыбка совершенно преобразила его лицо. — Ах да, возьмите. — Он протянул Питеру водительское удостоверение и регистрационный талон.

— В багажнике вроде бы есть мешок с инструментами. — В голосе Мэри слышалось облегчение, то же самое испытывал и Питер. — Я его видела, когда клала туда косметичку. Лежит за запаской.

— Позвольте вас поблагодарить, — улыбнулся Питер копу.

Тот кивнул. На Питера он, впрочем, не смотрел. Его серые глаза изучали далекие горы.

— Это моя работа.

Питер направился к дверце водителя, гадая, а чего, собственно, они с Мэри испугались.

Все это ерунда, сказал он себе, вынимая ключи из замка зажигания. Помимо ключей, на кольце болтался брелок с улыбающейся рожицей. Дейдра называла его мистер Лыба-Улыба, и эта рожица являлась ее фирменным знаком. Большинство писем Дейдры украшали счастливые желтые рожицы, изредка их заменяли зеленые, с опущенными уголками рта. Это означало, что у сестры выдался неудачный день. Положа руку на сердце можно сказать, что он совсем и не боялся. И Мэри тоже…

Чушь собачья, ложь. Еще как боялся, а Мэри… Мэри просто находилась на грани истерики.

Ладно, может, у нас не все в порядке с головой, думал Питер, возвращаясь с ключами к багажнику. Но не убивать же нас за это. А Мэри уже стояла рядом с копом. Питер едва верил своим глазам: ее макушка едва доставала до грудной клетки этого здоровяка.

Коп открыл багажник. Слева лежали вещи Дейдры, прикрытые от дорожной пыли пластиковыми мешками, посередине — косметичка Мэри и два их чемодана, втиснутые между вещами Дейдры и запаской. Хотя величать эту совершенно лысую шину запаской — слишком большая честь, подумал Питер. На ней можно доехать разве что до ближайшей мастерской, да и то если повезет.

Питер заглянул в узкий зазор между шиной и чемоданом. Ничего.

— Мэри, я не вижу…

— Вон он, — указала Мэри. — Серый мешок. Завалился за запаску.

Он мог бы просунуть руку в щель, но решил, что проще вытащить запаску. Питер уже прислонял ее к бамперу, когда услышал, как ойкнула Мэри. Словно ее ущипнули или ткнули пальцем под ребра.

— Эге, — раздался ровный, спокойный голос копа. — И что же это такое?

Мэри и коп смотрели в багажник. На лице копа отражалось легкое любопытство. У Мэри же глаза в ужасе вылезли из орбит. Губы дрожали. Заглянул в багажник и Питер. Что-то лежало в нише под запаской. Что-то полностью ею прикрытое. Питер сразу понял: ему совершенно не хочется знать, что именно там лежит. И у него вновь засосало под ложечкой. Да еще возникло ощущение, будто сфинктер парализовало и он вот-вот обделается. Ягодицы непроизвольно сжались, но Питеру все еще казалось, что это происходит не с ним. И вообще это сон, по-другому и быть не может.

Здоровяк коп быстро глянул на него серо-стальными, ровным счетом ничего не выражавшими глазами, наклонился и достал из ниши мешок, большой мешок, с галлон, набитый зеленовато-коричневой травой. Он был запечатан липкой лентой. Украшала мешок желтая наклейка. Мистер Лыба-Улыба. Идеальная эмблема для поклонников «травки», к которым относилась и сестра Питера, ее жизненные приключения следовало бы назвать «Путешествие по американским клоакам с „колесами“ и „косяком“. Она залетела обкурившись, под кайфом согласилась выйти замуж за Роджера Финни и, Питер это знал наверняка, покинула Рид только потому, что наркоту там предлагали на любом углу, всем и каждому, а устоять Дейдра не могла. Насчет этого она говорила откровенно, и перед отъездом из Портленда Питер обшарил всю „акуру“ в поисках „травки“: вдруг Дейдра что-то забыла или припрятала. Мэри, кстати, прощупала одежду Дейдры, не объясняя причины: они оба все понимали без слов. Но им и в голову не пришло заглянуть под запаску. Чертова запаска!

Огромная лапища копа сжала мешок с «травкой», словно помидор. Вторую он сунул в карман и достал швейцарский армейский нож.

— Патрульный, — промямлил Питер. — Патрульный, я понятия не имею, каким…

— Ш-ш-ш, — остановил его коп и надрезал мешок.

Питер почувствовал, как Мэри дергает его за рукав. Он нашел и сжал ее руку. Перед его мысленным взором возникло миловидное лицо Дейдры. Светлые вьющиеся локоны, падающие на плечи. И глаза, всегда чуть затуманенные, отстраненные.

Маленькая глупая сучка, подумал Питер. Благодари Бога, что тебя здесь нет, иначе я бы тебе сейчас врезал.

— Патрульный… — подала голос Мэри.

Коп поднял руку, призывая ее помолчать, затем поднес мешок к лицу, уткнулся носом в разрез и принюхался. Глаза его на мгновение закрылись. Потом коп открыл глаза и опустил мешок.

— Дайте мне ключи от автомобиля, сэр.

— Патрульный, я могу все объяснить…

— Дайте мне ключи.

— Вы только выслу…

— Вы оглохли? Дайте мне ключи.

Коп лишь слегка повысил голос, но и этого хватило, чтобы Мэри заплакала. Питеру не оставалось ничего другого, как положить ключи от автомобиля Дейдры на ладонь копа и обнять дрожащие плечи жены.

— Боюсь, вам придется проехаться со мной, — продолжил коп. Он перевел взгляд с Питера на Мэри, потом вновь на Питера. Вот тут до Питера и дошло, что же именно тревожило его в этих серых глазах. С одной стороны, они яркие, как первый утренний луч, а с другой — мертвые.

— Пожалуйста, — всхлипнула Мэри. — Это ошибка. Его сестра…

— Садитесь в машину. — Коп указал на белый «каприс». Синие огни все еще мигали на его крыше. — Сюда, пожалуйста, мистер и миссис Джексон.

4

На заднее сиденье они втиснулись с трудом (другого и быть не могло, подумал Питер, этот здоровяк как можно дальше отодвинул переднее). На полу, за водительским креслом, лежали пачки бумаги (на спинке сиденья красовалась вмятина, оставленная могучей спиной водителя). Пару пачек, не уместившихся внизу, положили у заднего стекла. Питер поднял верхний листок с засохшим кофейным кольцом: кто-то поставил чашку, и кофе пролился. Листовка, выпущенная какой-то общественной организацией, вероятно, к одному из своих сборищ. На листовке был изображен ребенок, сидящий на пороге. Изумленный, ничего не понимающий (пожалуй, в тот момент те же чувства испытывал и сам Питер). Кофейное кольцо окружало голову ребенка, словно нимб.

Заднее и передние сиденья разделяла металлическая сетка. Ручки, открывающие окна и дверцы, отсутствовали. Питеру уже начало казаться, что он — герой фильма (на память сразу пришел «Полуночный экспресс»), и эти детали только усугубили возникшее чувство. Питер пришел к выводу, что он наговорил уже слишком много, поэтому теперь ему, да и Мэри, лучше помолчать, во всяком случае до тех пор, пока они не окажутся в том месте, куда решил отвезти их патрульный. Питера так и подмывало сообщить копу, что тот допустил чудовищную ошибку: он — старший преподаватель английского языка в Нью-Йоркском университете, его специализация — послевоенная американская литература, недавно он опубликовал научную статью «Джеймс Дики и новая южная реальность», вызвавшую живые, хотя и противоречивые отклики в академических кругах, и самое главное — он уже много лет не курил «травку». Ему страстно хотелось сказать, что, возможно, по стандартам Центральной Невады, образования у него с избытком, но в принципе он хороший парень.

Питер взглянул на Мэри. Глаза ее были полны слез, и его охватил стыд: что же это я все про себя да про себя. Жена ведь тоже попала в эту передрягу, и следовало об этом помнить.

— Питер, я так боюсь, — прошептала или, скорее, простонала она.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку. Кожа у Мэри была холодная, как глина.

— Все будет хорошо. Это недоразумение, мы его уладим.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Посадив их на заднее сиденье патрульной машины, коп вернулся к «акуре». Минуты две он стоял, уставившись в открытый багажник. Не перекладывал вещи, не прощупывал их, просто стоял, заложив руки за спину, словно зачарованный увиденным. Затем вздрогнул, как человек, задремавший в кресле, а потом внезапно проснувшийся, захлопнул багажник «акуры» и направился к «капрису». Патрульная машина осела на левый бок, как только коп сел за руль, пружины водительского сиденья протяжно заскрипели, а его спинка с такой силой придавила Питеру колени, что он скривился от боли.

С этой стороны следовало посадить Мэри, подумал он, но теперь слишком поздно говорить об этом. Как и о многом другом.

Заурчал двигатель. Коп включил первую передачу и выехал на асфальт. Мэри повернулась, чтобы посмотреть, как «акура» уменьшается в размерах. Когда же она перевела взгляд на Питера, слезы, стоявшие в ее глазах, уже потекли по щекам.

— Пожалуйста, послушайте меня, — обратилась она к коротко стриженному светлому затылку. Перед тем как сесть в машину, коп снял шляпу, и Питер отметил, что расстояние между крышей и макушкой не превышало дюйма. — Пожалуйста, постарайтесь понять, хорошо? Это не наш автомобиль. Вы должны это понять, я уверена, вы поймете, потому что видели регистрационный талон. Машина принадлежит сестре моего мужа. Эта женщина — наркоманка. Она…

— Мэри… — Питер сжал руку жены, но она вырвала ее.

— Нет! Я не собираюсь сидеть весь день в полицейском участке, может, даже в камере, отвечая на глупые вопросы, лишь из-за того, что твоя сестра такая эгоистка. Как она могла забыть… Ну ее к черту!

Питер откинулся на спинку сиденья. Давление на колени не снижалось, но он решил, что это можно пережить, и повернулся к запыленному окну. От «акуры» их уже отделяла миля или две, а впереди он видел что-то большое, стоящее на обочине встречной полосы. Автомобиль. Судя по габаритам, грузовик.

Мэри смотрела уже не в стриженый затылок, а в зеркало заднего обзора, надеясь поймать взгляд копа.

— Половина мозговых клеток Дейдры сгорела, а вторая половина пребывает в Изумрудном городе. Есть даже такой профессиональный термин — «измененная личность», вы наверняка встречали подобных людей, патрульный, даже в здешних краях. То, что вы нашли под запаской, скорее всего, «травка», в этом вы совершенно правы, но это не наша «травка»! Разве вы не понимаете?

Теперь Питер видел, что на обочине стоит не грузовик, а кемпер note 4. Не из тех, что размерами напоминают динозавров, но тоже достаточно большой. Кремового цвета, с широкой зеленой полосой по борту. А пониже ветрового стекла его хозяева той же зеленой краской написали: «ЧЕТЫРЕ СЧАСТЛИВЫХ СТРАННИКА» — так они окрестили свой дом на колесах. Запыленный кемпер как-то неестественно прижался к земле.

Причину Питер обнаружил, когда они приблизились к нему: все колеса кемпера были спущены. На спущенных колесах он действительно чуть ли не лег днищем на землю, но как можно было сразу проколоть все колеса? Кто-то засыпал дорогу шипами? Или стеклом?

Питер взглянул на Мэри, но та не отводила глаз от зеркала заднего обзора.

— Если бы это мы положили мешок с «травкой» под запаску, — говорила она, — если бы «травка» принадлежала нам, тогда с какой стати Питер стал бы вынимать запаску? Вы же это понимаете? Я хочу сказать, он мог бы добраться до инструментов, не вынимая запаски, просунул бы руку между ней и чемоданом.

Они проехали мимо кемпера. Боковая дверь закрыта, но защелка откинута. Лесенка выпущена. А у нижней ступеньки лежала в пыли кукла. Ветерок играл ее платьем.

Глаза Питера закрылись. Он не мог сказать наверняка, закрыл ли он их или они закрылись сами по себе. Невелика разница. Думать он мог лишь об одном: патрульный проскочил мимо потерпевшего крушение кемпера, словно и не заметил его… или как будто уже знал, что он тут стоит.

На ум пришли слова старой песенки: «…Здесь что-то случилось… сказал бы кто, что именно…»

— Мы же не кажемся вам глупцами? — гнула свое Мэри. Кемпер начал уменьшаться в размерах… как ранее уменьшалась в размерах «акура» Дейдры. — Или обкурившимися? Вы же не думаете, что мы…

— Заткнись. — Коп говорил тихо, но, чтобы услышать злобу в его голосе, музыкального слуха не требовалось.

Мэри сидела, наклонившись вперед, вцепившись пальцами в металлическую сетку. А тут ее руки упали, и она в ужасе повернулась к Питеру. К такому обращению Мэри не привыкла. Еще бы, жена старшего преподавателя, поэтесса, стихи которой публиковались в двадцати журналах, член дискуссионного женского клуба, собиравшегося дважды в неделю. Питеру оставалось только гадать, когда в последний раз ей предлагали заткнуться. Если вообще предлагали.

— Что? — Возможно, Мэри хотела, чтобы ее голос звучал агрессивно, даже угрожающе, но в нем не слышалось ничего, кроме недоумения. — Что вы сказали?

— Я арестовал вас и вашего мужа по обвинению в хранении марихуаны с намерением ее продать, — ответил коп. Механический голос, как будто говорит не человек, а робот.

Питер смотрел теперь прямо перед собой. На приборном щитке, рядом с компасом и дисплеем радара, он увидел маленького пластикового медвежонка. Висел он на резинке, привязанной к шее. Его пустые нарисованные глаза уставились на Питера.

Это кошмар, подумал он, прекрасно понимая, что происходит все не во сне, а наяву. Иначе просто быть не может. Я знаю, что не сплю, но как такое может случиться в реальной жизни?

— Вы шутите, — пискнула Мэри. Но по голосу чувствовалось: она понимает, что это не шутка. Глаза ее вновь наполнились слезами. — Конечно, вышутите.

— Вы имеете право молчать, — ответил коп все тем же механическим голосом. — Если вы предпочтете не молчать, все, сказанное вами, может быть использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Я намереваюсь вас убить. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет предоставлен вам судом. Вы поняли ваши права? Я достаточно ясно их объяснил?

Мэри смотрела на Питера огромными, полными ужаса глазами, молчаливо спрашивая, слышал ли он, какая жуткая фраза проскользнула среди тех, что касались их прав. Питер кивнул. Он все слышал. Питер положил руку на ширинку в уверенности, что обнаружит там мокрое пятно. Но нет, он не обдулся. Еще нет. Питер обнял Мэри и почувствовал, как она дрожит под его рукой. Вновь и вновь мысли его возвращались к кемперу. Дверь не защелкнута, кукла, лежащая в пыли, слишком много спущенных колес. Да еще дохлая кошка, которую Мэри увидела на знаке ограничения скорости.

— Вы поняли ваши права?

Веди себя естественно, приказал себе Питер. Едва ли этот тип опадает себе отчет в том, что говорит, поэтому веди себя естественно.

Но как можно вести себя естественно, сидя на заднем сиденье патрульной машины, которую ведет безумец, заявивший, что собирается тебя убить?

— Вы поняли ваши права? — повторил механический голос.

Питер открыл рот, но с его губ не сорвалось ни звука. Тогда коп повернулся к ним. Лицо его, розовое от солнца, побледнело. Глаза чуть ли не вылезали из орбит. Он прикусил нижнюю губу, словно пытаясь подавить приступ ярости, и кровь тоненькой струйкой потекла по подбородку.

— Вы поняли ваши права? — проревел коп, не отрывая от них глаз, забыв о том, что автомобиль несется по дороге со скоростью семьдесят миль в час. — Вы поняли ваши гребаные права или нет? Поняли или нет? Да или нет? Да или нет? Отвечайте мне, умненькие нью-йоркские евреи!

— Я понял! — вырвалось у Питера. — Мы оба все поняли, только следите за дорогой. Ради Бога, следите за дорогой!

Коп с бледным лицом и кровью, текущей по подбородку, продолжал смотреть на них сквозь металлическую сетку. «Каприс», подавшийся было влево, на полосу встречного движения, теперь возвращался на свою полосу.

— Обо мне не волнуйтесь. — Голос копа вновь зазвучал дружелюбно. — Незачем волноваться. У меня глаза на затылке. По правде говоря, у меня глаза везде. Вам следует это хорошенько запомнить.

И он резко отвернулся от них, сбросив скорость до пятидесяти пяти миль в час. Сиденье, на котором сидел коп, еще сильнее придавило колени Питера.

Он взял руку Мэри в свои. Она прижалась лицом к его груди, и он чувствовал рыдания, которые она пыталась сдержать. Через ее плечо Питер смотрел вперед, сквозь металлическую сетку. Медвежонок раскачивался, подвешенный на резинке.

— Я вижу через дыры, как через глаза, — добавил коп. — У меня в них вся голова.

Больше он не произнес ни слова, пока «каприс» не въехал в город.

5

Десять последующих минут тянулись для Питера Джексона очень долго. Давление туши копа на его колени увеличивалось с каждым оборотом секундной стрелки. Ноги затекли, Питер не знал, сможет ли сделать хоть один шаг, когда закончится эта ужасная поездка. Мочевой пузырь мог вот-вот лопнуть. Болела голова. Питер понимал, что никогда в жизни они с Мэри не попадали в столь жуткую ситуацию, но он не мог адекватно оценить ее. Всякий раз, когда Питер начинал подходить к осознанию того, чем все это может закончиться, в его голове словно что-то щелкало и возвращало его к началу. Они отправились в обратный путь, в Нью-Йорк. Их там ждали. Кто-то поливал цветы в их квартире. Всего этого случиться с ними не могло, не могло, и все тут.

Мэри подтолкнула Питера, скосив глаза в окно. Указатель с единственным словом: «БЕЗНАДЕГА». И стрелка направо.

Если коп и притормозил перед поворотом, то самую малость. Автомобиль начало заносить, и Питер увидел, как замерла Мэри. Еще секунда, и она закричала бы. Он прикрыл ей рот рукой, прошептал на ухо: «Он справится, я в этом уверен, мы не перевернемся». Но эта уверенность появилась у него лишь после того, как он почувствовал, что их больше не тащит в сторону. Коп удержал «каприс» на дороге. Теперь они мчались по узкой полосе асфальта, на которой не было разделительной линии.

Еще миля, и они проехали большой щит с надписью: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! ЦЕРКОВНЫЕ ОБЩИНЫ И ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ БЕЗНАДЕГИ ПРИВЕТСТВУЮТ ВАС». Питер смог прочитать начальные слова «ЦЕРКОВНЫЕ ОБЩИНЫ И ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ», хотя кто-то и закрасил их желтой краской из пульверизатора. Той же краской этот кто-то написал корявыми буквами: «ДОХЛЫЕ СОБАКИ». Снизу следовал список церковных общин и общественных организаций, но читать его Питер не стал. На щите висела мертвая немецкая овчарка. Ее задние лапы на дюйм или два не доставали до земли, потемневшей от крови собаки.

Руки Мэри впились в Питера. Он наклонился к ней, вдыхая нежный аромат духов, смешанный с тяжелым запахом вызванного страхом пота. Питер коснулся губами уха жены.

— Не говори ни слова, не произноси ни звука, — прошептал он. — Кивни, если поняла меня. Мэри чуть кивнула, и Питер снова выпрямился. Они миновали трейлерный парк note 5, обнесенный деревянным забором. Большинство передвижных домов, видимо, знавало лучшие времена. На горячем ветру пустыни лениво трепыхалось белье. На одном из трейлеров красовалась надпись:

Я — УВАЖАЮЩИЙ ОРУЖИЕ,

ЛЮБЯЩИЙ ВЫПИТЬ, ЧИТАЮЩИЙ БИБЛИЮ,

НЕ ТЕРПЯЩИЙ КЛИНТОНА СУКИН СЫН.

НА ПСА ВНИМАНИЯ НЕ ОБРАЩАЙТЕ,

ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ХОЗЯИНА.

На крыше старого автобуса, стоящего у дороги, чернела тарелка спутниковой антенны. Рядом с ним Питер увидел табличку, выкрашенную белой краской. Проступавшая через нее ржавчина местами напоминала кровяные потеки:

ЭТОТ ТЕЛЕКОМММУНИКАЦИОННЫЙ УЗЕЛ —

СОБСТВЕННОСТЬ

РЭТТЛСНЕЙК-ТРЕЙЛЕР-ПАРКА.

НЕ ПОДХОДИТЬ!

ТЕРРИТОРИЯ ПАТРУЛИРУЕТСЯ

ПОЛИЦИЕЙ.

За трейлерным парком виднелся длинный армейский ангар с ржавыми стенами и крышей. Надпись на торце гласила: «БЕЗНАДЕГСКАЯ ГОРНОРУДНАЯ КОМПАНИЯ». На потрескавшемся асфальте стояло около дюжины легковушек и пикапов. Чуть позже «каприс» проехал мимо кафе «Роза пустыни».

Теперь они находились на территории города Безнадеги, штат Невада, который состоял из двух улиц, пересекающихся под прямым углом (над перекрестком висел светофор, посылающий на все четыре стороны мигающие желтые сигналы), и двух деловых Кварталов. Кафе и казино «Клуб сов», бакалейный магазин, прачечная-автомат, бар с надписью на витрине: «К ВАШИМ УСЛУГАМ ИГРОВЫЕ АВТОМАТЫ», скобяной и продуктовый магазины, кинотеатр «Американский Запад». Ни один из магазинов не мог похвастаться наплывом покупателей, а кинотеатр, похоже, давным-давно закрылся. Во всяком случае, афиши на нем отсутствовали.

На другой улице, протянувшейся с запада на восток (или с востока на запад), стояли те же оштукатуренные дома и трейлеры. За исключением патрульной машины и перекати-поля ничего движущегося Питер в городе не обнаружил.

Я бы тоже поспешил убраться с улицы, чтобы не встречаться с этим парнем, подумал Питер. Обязательно убрался бы.

За городом им открылся кольцевой вал высотой никак не меньше трехсот футов, на который серпантином плавно поднималась усыпанная щебенкой дорога шириной в четыре полосы. Во многих местах вал прорезали глубокие траншеи. Словно морщины на старой коже, подумал Питер. Неподалеку от траншей сгрудились грузовики, в сравнении с валом казавшиеся прямо-таки детскими игрушками. Стояли они около какого-то длинного сооружения, построенного над транспортером.

Тут коп вновь заговорил; впервые после того, как сообщил им, что в голове у него полно дырок.

— Карьер Рэттлснейк номер два. Известен также под названием Китайская шахта. — Патрульный был похож на гида, любящего свою работу. — Номер два открыли в пятьдесят первом году, а с шестьдесят второго это был самый большой в Соединенных Штатах, а то и во всем мире разрез, где медная руда добывалась открытым способом. Потом руда кончилась. Карьер вновь открыли в позапрошлом году. Решили использовать новую технологию, которая позволяла с выгодой извлекать металл из отвалов. Наука, а? Это же надо!

Однако в карьере не наблюдалось никакого движения. Лишь грузовики, замершие, как догадался Питер, у обогатительного комплекса, да пикап на обочине засыпанной щебенкой дороги. Стоял и транспортер.

Коп ехал через центр города. Когда они проезжали под мигающим светофором, Мэри дважды сжала руку Питера. Он проследил за ее взглядом и увидел три велосипеда. Они стояли на седлах посреди улицы, в квартале от перекрестка, и колеса их (Питер отметил, что шины были надуты) неторопливо вращались.

Мэри повернулась к мужу, глаза ее раскрылись еще шире. Теперь уже Питер сжал ее руку.

— Ш-ш-ш.

Коп подал сигнал левого поворота (это было довольно забавно, учитывая то, что транспорт в городе отсутствовал полностью) и свернул на маленькую, недавно заасфальтированную стоянку, с трех сторон окруженную кирпичными стенами. Яркие белые полосы разделяли гладкий, без единой трещины асфальт на аккуратные прямоугольники. На дальней стене висел щит с надписью: «ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ МУНИЦИПАЛИТЕТА И СЛУЖЕБНЫХ АВТОМОБИЛЕЙ. ПОЖАЛУЙСТА, УВАЖАЙТЕ ЭТУ СТОЯНКУ».

Только в Неваде кто-то может требовать уважения к автостоянке, подумал Питер. В Нью-Йорке надпись звучала бы иначе: «АВТОМОБИЛИ, НЕ ИМЕЮЩИЕ РАЗРЕШЕНИЯ НА СТОЯНКУ, БУДУТ УКРАДЕНЫ, А ИХ ВЛАДЕЛЬЦЫ — СЪЕДЕНЫ».

Машин на стоянке было не больше пяти. На дверце старого ржавого «форда» виднелась надпись: «НАЧАЛЬНИК ПОЖАРНОЙ ОХРАНЫ». Рядом стояла еще одна патрульная машина, она была в лучшей форме, чем «форд» главного городского пожарника, но явно постарше, чем «каприс», в который усадили Питера и Мэри. Патрульный поставил машину в один из белых прямоугольников, выключил двигатель и принялся легонько барабанить пальцами по рулю, что-то насвистывая себе под нос. Питеру мелодия показалась знакомой. Вроде бы «Последний поезд в Кларксвилл».

— Не убивайте нас. — Голос Мэри дрожал. — Делайте что угодно, только не убивайте нас.

— Заткни свою еврейскую пасть, —ответил коп, не поворачивая головы.

— Мы не евреи, — услышал Питер свой голос. Он был не испуганный, а скорее сварливый, злой. — Мы… э… просвитериане. А с чего вы привязались к этим евреям?

Мэри в ужасе посмотрела на мужа, потом через сетку на копа, пытаясь понять, как тот воспринял слова Питера. Поначалу коп просто сидел, наклонив голову и барабаня пальцами по рулю. Потом схватил шляпу и вылез из машины. Питер чуть подался вперед, чтобы увидеть, как коп будет надевать шляпу. Тень копа по-прежнему оставалась квадратной, но она уже не жалась к его ногам. Питер взглянул на часы. Почти половина третьего. Меньше часа тому назад их с женой волновало только одно? где им остановиться на ночь? А тревожился Питер лишь из-за того, что у него кончились таблетки от изжоги.

Коп наклонился и открыл заднюю левую дверцу:

— Пожалуйста, выходите из машины. Питер и Мэри с трудом выползли из «каприса» и застыли под ярким солнцем, не сводя глаз с высокого мужчины в форменной рубашке цвета хаки, перетянутой широким кожаным ремнем, и в шляпе а-ля медвежонок Смоки.

— Сейчас мы обойдем здание муниципалитета. Выходим со стоянки и поворачиваем налево. А по мне, так вы — евреи. У вас большие носы, это верный признак того, что вы из них.

— Патрульный… — начала было Мэри.

— Нет. Идите. На тротуаре повернете налево. Не испытывайте мое терпение.

Они двинулись вперед. Каждый шаг громко отдавался на черном асфальте. Питер продолжал думать о маленьком медвежонке на приборном щитке «каприса». Кто дал его копу? Любимая племянница? Дочь? Патрульный не носил обручального кольца, Питер это заметил, когда наблюдал, как коп барабанит— пальцами по рулю, однако отсутствие кольца вовсе не означало, что он не женат. Питера не удивило бы, если бы у женщины, вышедшей замуж за этого человека, возникло желание с ним развестись.

Откуда-то сверху доносилось монотонное поскрипывание. Питер поднял голову и понял, что это скрипит флюгер на крыше бара «Пивная пена». Флюгер изображал улыбающегося гнома с мешком золота под мышкой.

— Налево, тупица, — беззлобно бросил коп. — Ты знаешь, где у тебя лево? Вас, нью-йоркских пресвитериан, учат, где право, а где лево?

Питер повернул налево. Они с Мэри шагали бок о бок, взявшись за руки. Вскоре они подошли к трем каменным ступеням, которые вели к двойным дверям из тонированного стекла. Над ними белела вывеска: «МУНИЦИПАЛИТЕТ БЕЗНАДЕГИ». Ниже, на левой створке двери, перечислялись должностные лица и службы, работавшие в здании: мэр, школьный комитет, пожарная охрана, полиция, отдел здравоохранения, служба социальной защиты, департамент шахт, пробирная палата. А в самом низу имелась такая надпись: «ПО ВСЕМ ВОПРОСАМ ПРИЕМ ПО ПЯТНИЦАМ С ЧАСУ ДНЯ (ПО ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ДОГОВОРЕННОСТИ)».

Коп остановился у ступеньки и с любопытством оглядел Джексонов. Хотя температура на улице подбиралась к ста градусам note 6, он даже не вспотел. А сверху доносилось все то же мерное поскрипывание.

— Ты — Питер.

— Да, Питер Джексон. — Питер облизал пересохшие губы.

— А ты— Мэри.

— Совершенно верно.

— Так где же Пол? — добродушно спросил коп. Ржавый гном продолжал со скрипом вращаться на крыше бара.

— Кто? — переспросил Питер. — Я вас не понимаю.

— Как же вы сможете спеть «Пять сотен миль» или «Улетая на реактивном самолете» без Пола note 7? —спросил коп и открыл правую створку двери. Их окатило волной кондиционированного воздуха. Питер еще успел отметить, какой он прохладный, когда закричала Мэри. Ее глаза быстрее приспособились к сумраку внутри здания, поэтому она раньше мужа увидела девочку лет шести, лежащую на маленькой площадке за дверью, у ведущей вверх лестницы. Две соломенные косички, широко раскрытые невидящие глаза, неестественно вывернутая голова. Питер сразу понял, чья кукла лежала рядом с кемпером, что стоял на обочине со спущенными колесами. Надпись «ЧЕТЫРЕ СЧАСТЛИВЫХ СТРАННИКА», украшавшая кемпер, явно относилась к прошедшему времени. В этом Питер нисколько не сомневался.

— Господи! — вырвалось у копа. — Совсем про нее забыл! Но вы ведь тоже не в состоянии все упомнить. Как бы ни старались!

Мэри вновь закричала, прижала руки ко рту и попыталась метнуться вниз, подальше от двери.

— Нет, так не пойдет. — Коп поймал ее за плечо и втолкнул внутрь здания, в маленький холл. Мэри отчаянно замахала руками, чтобы устоять на ногах, не упасть на ребенка в джинсах и цветастой рубашечке.

Питер двинулся следом за женой, но коп остановил его обеими руками, дверь он теперь придерживал бедром. Одной рукой коп обнял Питера за плечи. Судя по выражению лица, это был добродушный, дружелюбный человек. Более того, находящийся в здравом уме. Словно ангелы на какой-то момент взяли верх над демонами. Питер уже решил, что в итоге все обойдется, и поначалу даже не осознал, что ему в живот упирается ствол огромного револьвера копа. Питер вдруг вспомнил о своем отце, который в разговоре с ним иной раз тыкал ему в грудь пальцем, дабы до сына лучше дошли родительские наставления вроде, например, такого: «Никто не сможет забеременеть, Пити, если один из вас останется в штанах».

— Мне без разницы, еврей ты или индус. — Коп прижал к себе Питера, еще крепче обнял его левой рукой за плечи, а правой передвинул предохранитель. — В Безнадеге мы не придаем этому никакого значения.

Он нажал на спусковой крючок по меньшей мере три раза. Может, и больше, но Питер Джексон услышал только три выстрела. Приглушенных его животом, но все равно очень громких. Питеру обдало жаром грудь, и он почувствовал, как что-то полилось ему на ноги. Услышал крик Мэри, но тот донесся из далекого далека.

А теперь я проснусь в своей постели, подумал Питер, когда у него подогнулись ноги и мир поплыл перед глазами. Теперь я…

На том все и кончилось. В последний момент перед мысленным взором Питера возник медвежонок на приборном щитке, рядом с компасом. Болтающийся на резинке. С нарисованными глазами. Глаза превратились в дыры, из них выплеснулась тьма, и Питер покинул этот мир.

ГЛАВА 2

1

Ральф Карвер ушел на самое дно и не хотел подниматься на поверхность. Он чувствовал, что там его поджидает боль, физическая боль… Похмелье, и, видать, знатное, если голова у него раскалывалась даже во сне. Но было что-то еще. Что-то связанное с

(Кирстен)

и сегодняшним утром. Что-то связанное с

(Кирстен)

и их отпуском. Видно, он нализался в стельку, думал Ральф, Элли, естественно, спустила на него всех собак, но все равно непонятно, почему так муторно на душе…

Крик. Кто-то кричал. Но далеко. Ральф попытался уйти еще глубже, зарыться в ил, но тут чьи-то руки схватили его за плечо и начали трясти. Каждое встряхивание отдавалось в его бедной похмельной голове чудовищным приступом боли.

— Ральф! Ральф, очнись! Ты должен очнуться!

Его трясла Элли. Он опаздывает на работу? Как он может опаздывать на работу? Он же в отпуске.

Затем загремели выстрелы, отвратительно громкие, пронизывающие окружающую его тьму, словно яркие лучи света. Три, а после паузы еще один.

Ральф рывком сел, не понимая, где он находится и что происходит, зная только, что его голова ужасно болит и раздулась до невероятных размеров. Что-то липкое, то ли джем, то ли кленовый сироп, заливало одну щеку. Эллен смотрела на него, один ее глаз был широко раскрыт, а второй буквально исчез под огромным «фонарем».

Крики. Где-то. Женщина. Внизу. Может…

Ральф попытался встать, но колени не желали выпрямляться. Он упал с кровати, на которой сидел (только это была не кровать, а койка), на руки и на те же колени. Вновь боль пронзила голову, да такая, что на мгновение Ральф подумал, будто она сейчас расколется, как куриное яйцо. Потом он посмотрел на свои руки, посмотрел сквозь упавшие на глаза волосы. Руки обе были в крови, но левая куда краснее правой. Глядя на них, он внезапно все вспомнил

(Кирстен о Господи Элли держи ее)

И закричал сам, закричал, глядя на свои окровавленные руки, закричал, потому что память услужливо подсказала ему то, о чем он пытался забыть, уйдя на дно. Кирстен упала с лестницы…

Нет. Ее столкнули.

Этот безумец, который привез их сюда, столкнул с лестницы его семилетнюю дочь. Элли бросилась за ней но этот ненормальный ублюдок ударом кулака сбил ее с ног. Однако Элли просто упала на ступени, а Кирстен полетела вниз, широко раскрыв изумленные глаза. Она даже не поняла, что происходит, подумал Ральф. Он верил, отчаянно хотел верить, что все произошло слишком быстро и девочка ничего не почувствовала. Кирстен ударилась о лестницу, ее ноги сначала оказались выше головы, потом ниже, и тут раздался этот ужасный звук, словно ветвь сломалась под тяжестью налипшего на нес снега, и все в Кирстен разом переменилось, Ральф это увидел до того, как она застыла у нижней ступеньки. На пол упала уже не маленькая девочка, а кукла с головой, набитой соломой.

Не думай об этом, не думай, не смей думать.

Да только он не мог. Как она падала… как застыла со свернутой набок головой.

Ральф видел: на его левую руку капает свежая кровь. Вероятно, что-то произошло с его головой. Но что? Коп ударил и его? Может, и ударил, но чем? Рукояткой своего чудовищного револьвера? Возможно, но этого Ральф не помнил. Помнил сальто, которое проделала его девочка, помнил, как она скользила по ступеням, как застыла на полу с неестественно вывернутой головой, и здесь его воспоминания обрывались. Господи, разве этого мало?

— Ральф! — Элли, тяжело дыша, дергала его за рукав. — Ральф, встань! Пожалуйста, встань!

— Папа! Папа, давай! — Голос Дэвида, но доносится издалека. — Мама, он очнулся? У него опять течет кровь, да?

— Нет… нет, он…

— Да, течет, я вижу отсюда. Папа, с тобой все в порядке?

— Да. — Ральф оперся на кушетку и невероятным усилием воли заставил себя подняться. Левый глаз заливала кровь. Веко словно долго держали в гипсовом растворе. Он хотел протереть глаз левой рукой и скривился от боли: над глазом кожи не осталось, сплошная рана. Ральф попытался повернуться на голос сына. Его качнуло. Словно он на яхте, а в борт ударила большая волна. Элли успела его поддержать, помогла шагнуть вперед.

— Она мертва, да? — Сиплый голос едва вырывался из горла, забитого кровью. Ральф не мог поверить тем словам, которые произносили его губы, но глубоко в душе понимал, что со временем поверит. И это ужасало его больше всего. То, что он поверит. — Кирстен мертва?

— Я думаю, да. — Теперь уже качнуло Элли. — Возьмись за прутья, Ральф. Ты свалишь меня.

Они находились в тюремной камере. В шаге от себя Ральф видел решетчатую дверь. Прутья выкрасили в белый цвет, но не слишком аккуратно, в некоторых местах краска застыла потеками. Ральф шагнул вперед и схватился за прутья. Сквозь решетку он видел письменный стол, стоящий посреди квадрата пола, словно единственная сценическая декорация в минималистской пьесе. На столе лежали какие-то бумаги, двустволка, россыпь патронов. Старомодное деревянное кресло на роликах вдвинуто между тумбами. На сиденье выцветшая синяя подушка. Ральф поднял голову. Под потолком лампа, забранная сеткой. Внутри мертвая мошкара.

Камеры располагались по трем стенам этого помещения. Одна большая, посередине, вероятно, предназначенная для пьяниц, пустовала. Ральф и Элли Карвер сидели в камере поменьше. Вторая такая же небольшая камера справа от них также пустовала. Две камеры тех же размеров были расположены у стены напротив. В одной находился Дэвид, одиннадцатилетний сын Карверов, и мужчина с седыми волосами. Только эти волосы Ральф и видел, потому что мужчина сидел на койке, низко опустив голову. Когда внизу вновь закричала женщина, седовласый даже не шевельнулся, а Дэвид повернул голову к четвертой стене с открытой дверью, ведущей на лестницу, уходящую вниз.

(Кирстен, падающая Кирстен, звук ломающейся шеи)

Элли встала рядом с мужем, обняла его за талию. Ральф рискнул отцепить одну руку от прутьев, нашел руку жены и сжал ее.

Теперь с лестницы доносились шаги и звуки борьбы. К ним тащили женщину, но она рвалась назад.

— Мы должны ему помочь! — кричала она. — Мы должны помочь Питеру! Мы…

Крик оборвался, как только ее с силой втолкнули в комнату. Женщина в вылинявших джинсах и синей футболке влетела в нее с такой скоростью, что, ударившись бедром об стол, сдвинула его с места. И тут вдруг яростно заорал Дэвид. Ральф и не подозревал, что его сын может так кричать.

— Ружье, леди! — вопил Дэвид. — Возьмите ружье, застрелите, застрелите его, леди, застрелите!

Седой мужчина наконец-то вскинул голову. Лицо его было старым, темным от загара, под глазами тяжелые мешки.

— Возьмите ружье! — прохрипел мужчина. — Ради Бога, возьмите!

Женщина в джинсах и футболке посмотрела на мальчика, потом обернулась к двери, за которой слышались тяжелые шаги.

— Возьмите! — ворвался в уши Ральфа крик стоявшей рядом Элли. — Он убил нашу дочь, он убьет нас всех, возьмите!

Женщина в джинсах и футболке схватила ружье.

2

А как хорошо все шло до Невады. Четыре счастливых странника стартовали в Огайо, держа курс на озеро Тахо. Там Элли Карвер и дети намеревались десять дней плавать, ездить по округе, осматривая достопримечательности и давая таким образом возможность Ральфу вдоволь поиграть в казино. В Неваду они выезжали в четвертый раз и второй раз — на озеро Тахо. Ральф всегда придерживался железного правила: прекращать игру, если проигрыш составит тысячу долларов или выигрыш — десять тысяч. В трех предыдущих поездках он ни разу не добрался до установленных им самим рубежей. В первой, поездке его проигрыш составил пятьсот долларов, во второй — восемьсот, зато в прошлом году он увез в Колумбус более трех тысяч долларов. Поэтому на обратном пути они останавливались в «хилтонах» и «шератонах», вместо того чтобы спать в кемпере в трейлерных парках, и старшие Карверы трахались каждую ночь. Ральф полагал, что это неплохое достижение для тех, кому под сорок.

— Ты, наверное, устала от казино, — предположил он в феврале, когда они с женой заговорили о предстоящем отпуске. — Может, на этот раз поедем в Калифорнию? Или в Мексику?

— Если мы там что и найдем, так это дизентерию, — ответила тогда Элли. — Невелика радость — смотреть на Тихий океан между пробежками в саsа dе роороо note 8, или как они его там называют.

— А что ты скажешь насчет Техаса? Детям будет интересно взглянуть на Аламо note 9.

— Слишком жарко, слишком исторично. А вот на озере Тахо прохладно даже в июле. И если ты не будешь просить у меня денег, когда кончатся твои…

— Ты же знаешь, что я никогда себе такого не позволяю, — возмущенно ответил Ральф. И действительно не позволял. Разговор этот происходил на кухне их дома в Уэнтуорте, неподалеку от Колумбуса, за столом, заваленным красочными буклетами с описанием различных маршрутов. Тогда они и не подозревали, что игра уже началась и первым проигрышем станет их дочь. — Я говорил тебе…

— Что ты бросишь играть, как только почувствуешь привыкание, — закончила за мужа Эллен. — Я знаю, помню, верю. Тебе нравится Тахо, мне нравится Тахо, детям нравится Тахо. Так что поедем на озеро Тахо.

В итоге они забронировали номера в гостинице и еще сегодня (неужели сегодня еще продолжалось?) ехали по федеральному шоссе 50, самому пустынному шоссе Америки, держа путь на запад, к горам. Кирстен играла с Мелиссой Дорогушей, своей любимой куклой, Эллен спала, Дэвид сидел рядом с Ральфом и смотрел в окно, уперевшись локтем в колено и положив подбородок на кулак. Чуть раньше он читал Библию, подаренную ему новым приятелем, пастором (Ральф очень надеялся, что преподобный Мартин не гомик. Конечно, он женат, однако это еще ни о чем не говорит), но теперь она лежала на боковой полочке, с закладкой на той странице, которую не дочитал мальчик. Ральфу хотелось спросить у сына, что тот думает о прочитанном, но он знал: с тем же успехом можно спрашивать у столба, что тот думает. Дэвид (в крайнем случае Дэви, но никак не Дэйв) был мальчиком странным, непохожим на родителей. Да и на сестру тоже. Его неожиданный интерес к религии («путешествие Дэвида за Богом», как говорила Эллен) укладывался в череду этих странностей. Однако Дэвид не упрекал отца за то, что тот любит азартные игры, может иной раз выругаться и не бреется по уик-эндам, и это вполне устраивало Ральфа. Сына он любил, а странности предпочитал оставлять без внимания, полагая, что с годами все образуется.

Ральф уже открыл рот, чтобы спросить Дэвида, не хочет ли тот поиграть в «Двадцать вопросов» (после того как утром они миновали Эли, смотреть было не на что, и Ральфа мучила скука), когда вдруг почувствовал, что кемпер повело в сторону и в мерное шуршание шин по асфальту вкрался какой-то хлопающий звук.

— Папа? — В голосе Дэвида звучала озабоченность, но не паника. — Что— то не так?

— Разберемся. — Ральф нажал на педаль тормоза. — Похоже, возникли сложности.

Теперь, стоя у решетки и глядя на ошеломленную женщину в синей футболке, возможно, единственную их надежду на спасение от этого кошмара, он думал: Я-то имел в виду спущенное колесо и понятия не имел, с чем нам придется столкнуться.

Крик причинял ему боль, но Ральф закричал, не отдавая себе отчета, насколько схожи их с сыном интонации:

— Застрелите его, леди! Застрелите его!

3

Как говорила потом Мэри Джексон, никогда раньше не державшая в руках ни пистолета, ни винтовки, схватиться за ружье ее заставила фраза здоровяка копа: Я намереваюсь вас убить, вставленная им в предупреждение Миранды note 10.

И он говорил на полном серьезе. Именно так. Мэри резко повернулась. Светловолосый коп-здоровяк стоял на пороге, глядя на нее ярко-серыми пустыми глазами.

— Застрелите его, леди, застрелите его! — закричал мужчина из камеры справа от Мэри. Он стоял рядом с женщиной, у которой полностью заплыл один глаз. А у самого мужчины левую часть головы покрывала корка запекшейся крови.

Коп бросился к ней, сапоги его грохотали по деревянному полу. Мэри подалась назад, к решетке большой камеры, что находилась напротив двери, взвела оба курка и приставила приклад к плечу. Она не собиралась предупреждать его. Коп хладнокровно пристрелил ее мужа, и она не собиралась предупреждать его о том, что будет стрелять, если он приблизится к ней.

4

Ральф тормозил и при этом легонько поворачивал руль вправо-влево. Он чувствовал, что кемпер тянет в сторону. Ему говорили, что есть только один способ удержать кемпер на дороге, если спустило колесо: вести его зигзагом. Хотя у Ральфа сложилось ощущение, что они лишились не одного колеса.

В зеркало заднего обзора Ральф взглянул на Кирстен, которая перестала играть с Мелиссой Дорогушей и теперь прижимала куклу к груди. Кирсти знала: что-то случилось, только не могла понять, что именно.

— Кирстен, сядь! — крикнул он. — Пристегнись!

Только к тому времени опасность миновала. Ральф сумел сбросить скорость до нуля, свернул на обочину, выключил двигатель и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Он похвалил себя за то, что неплохо справился с трудной задачей. Даже вазочка с цветами, что стояла на столике, и та не упала. Элли и Кирсти собрали эти цветы рано утром неподалеку от мотеля, пока он с Дэвидом грузили вещи и рассчитывались за ночлег.

— Ты прекрасный водитель, папа, — похвалил его Дэвид.

Эллен уже сидела, оглядываясь по сторонам.

— Зачем мы остановились, Ральф? И почему нас так трясло?

— Мы… — Он не договорил, уставившись в боковое зеркало. Сзади их настигала патрульная машина с включенной мигалкой. Визжа тормозами, машина остановилась в сотне ярдов, и из нее вылез коп невероятных размеров. Таких великанов Ральфу еще не доводилось встречать. Увидев, как коп выхватил револьвер, Ральф почувствовал, что у него учащенно забилось сердце.

Коп повернулся направо, потом налево, держа револьвер на высоте плеча и нацелившись стволом в безоблачное небо. Затем медленно сделал полный поворот на триста шестьдесят градусов и, вновь оказавшие» лицом к кемперу, посмотрел прямо в боковое зеркало словно хотел встретиться взглядом с Ральфом. Коп поднял обе руки над головой, резко опустил их, вновь поднял и снова опустил. Эта пантомима трактовалась однозначно — оставайтесь в салоне, оставайтесь там, где сейчас находитесь.

— Элли, закрой заднюю дверцу. — Ральф нажал кнопку на своей дверце, блокируя замок. Дэвид, который не спускал глаз с отца, проделал то же самое со своей дверцей.

— Что? — Эллен вопросительно посмотрела на мужа. — Что происходит?

— Не знаю, но позади нас коп, и он очень встревожен.

Коп наклонился и что-то поднял с асфальта. Вроде бы длинную полосу сетки, на которой в солнечном свете вспыхивали отдельные точки, словно блестки на вечернем платье. Коп потащил сетку к патрульной машине, подозрительно оглядываясь по сторонам и держа револьвер наготове.

Эллен заперла заднюю и боковую дверцы салона и подошла к мужу:

— Что происходит?

— Говорю тебе, не знаю. Но то, что я вижу, мне определенно не нравится. — Он указал на боковое зеркало.

Эллен наклонилась, упершись руками в колени, и вместе с Ральфом наблюдала, как коп бросил сетку на переднее сиденье, захлопнул дверцу и боком, спиной к машине, держа револьвер перед собой обеими руками, двинулся к дверце водителя.

Кирстен подбежала сзади и начала тыкать Мелиссой Дорогушей в отставленные ягодицы матери.

— Попка, попка, попка, — пропела девочка. — Мы любим большую мамину попку.

— Перестань, Кирсти.

Обычно Кирстен выполняла любое указание со второго или с третьего раза, но тут интонации материнского голоса заставили ее сразу же угомониться. Девочка повернулась к брату, который не отрывался от своего зеркала, подошла к нему и попыталась взобраться на колени. Дэвид мягко, но решительно поставил ее на ноги.

— Не сейчас, Пирожок.

— А в чем дело? Что там у вас стряслось?

— Ничего не стряслось. — Дэвид смотрел в зеркало.

Коп забрался в патрульную машину и двинулся к кемперу. Вылез, держа револьвер в руке, правда, направив дуло в асфальт. Посмотрел направо, налево, потом подошел к окну Ральфа. В кемпере водитель сидит гораздо выше, чем в легковом автомобиле, но коп-гигант (ростом шесть футов семь дюймов) все равно смотрел на Ральфа сверху вниз.

Коп крутанул свободной рукой. Ральф наполовину опустил стекло.

— Что случилось, патрульный?

— Сколько вас?

— Какое…

— Сэр, сколько вас?

— Четверо. — Вот тут в сердце Ральфа закрался страх. — Моя жена, двое детей и я. У нас спустило колесо…

— Нет, сэр, у вас спустили все колеса. Вы проехали по дорожному ковру.

— Я не…

— Это полоса проволоки, утыканная сотнями острых штырей. Мы используем такие штуковины, чтобы остановить любителей быстрой езды… У них сразу пропадает желание жать на акселератор.

— Как эта сетка могла оказаться на дороге? — негодующе спросила Эллен.

— Я открою заднюю дверцу моей машины, ту, что рядом с кемпером. Когда вы увидите, что она открыта, я хочу, чтобы вы покинули ваш автомобиль и перебрались в мою машину. Быстро.

Коп чуть приподнялся, увидел Кирстен, которая держалась за ногу матери, и улыбнулся девочке:

— Привет, кроха.

Кирстен улыбнулась в ответ.

Коп перевел взгляд на Дэвида и кивнул мальчику.

— Кого вы опасаетесь, сэр? — спросил Дэвид.

— Плохого человека, — ответил коп. — Это все, что вам сейчас надо знать, сынок. Очень плохого человека. Тэк!

— Патрульный… — начал было Ральф.

— Сэр, позвольте заметить, что у меня такое ощущение, будто я мишень в тире. Речь идет об опасном преступнике, он умеет обращаться с винтовкой, а этот кусок дорожного ковра указывает на то, что он где-то неподалеку. Сложившуюся ситуацию мы сможем обсудить позже, вы меня понимаете?

Тэк? Что бы это значило? Имя преступника?

— Да, но…

— Вы первый, сэр. Девочку возьмите на руки. Потом мальчик. Ваша жена — последняя. Будет тесновато, но вы все уместитесь на заднем сиденье. Ральф отцепил ремень безопасности и встал.

— Куда мы поедем?

— В Безнадегу. Это горняцкий городок примерно в восьми милях отсюда.

Ральф кивнул, поднял стекло и подхватил Кирстен на руки. Она смотрела на него испуганными глазами. Чувствовалось, что девочка готова расплакаться.

— Папа, это мистер Большой Теневик? — спросила она.

Весть о существовании чудища, звали которое мистер Большой Теневик, Кирстен принесла из школы. Ральф так и не узнал, кто рассказал его впечатлительной семилетней дочери о таинственном обитателе шкафов и темных коридоров, но если бы он его нашел (почему Ральф предположил, что это именно мальчик, однако кто еще мог рассказывать о чудищах на залитом солнцем школьном дворе?), то без сожаления задушил бы. Потребовалось два месяца, чтобы Кирстен более или менее успокоилась и перестала бояться, что за ней придет мистер Большой Теневик. И вот на тебе.

— Нет, нет, не мистер Большой Теневик, — поспешил успокоить ее Ральф. — Скорее почтальон, который встал с левой ноги.

— Папа, но ведь это ты работаешь на почте, — напомнила ему девочка, когда он уже нес ее к двери салона кемпера.

— Да. — Он обратил внимание, что Элли поставила Дэвида перед собой, положив руки ему на плечи. — Это шутка.

— Как постучать и не войти?

— Вот-вот.

Через окно Ральф увидел, что коп уже открыл заднюю дверцу патрульной машины. Он также отметил, что открытая дверь салона кемпера перекроет зазор между его бортом и дверцей патрульной машины, создав как бы защитную стену. Оно и к лучшему, подумал Ральф. Конечно, к лучшему. Если только этот тип не целится в нас сзади. Святой Боже, ну почему мы не поехали в Атлантик-Сити note 11?

— Папа? — заговорил Дэвид, его умный, но несколько странноватый сын, который прошлой осенью, после случившегося с его другом Брайеном, начал ходить в церковь. Не в воскресную школу, не на молодежные четверги, просто в церковь. А по воскресеньям еще и в дом пастора, чтобы поговорить со своим новым другом. По словам Дэвида, они только разговаривали, а после случившегося с Брайеном Ральф полагал, что мальчику необходим компетентный собеседник. Он лишь хотел, чтобы со своими вопросами Дэвид обращался к матери или к нему, а не к постороннему человеку, пусть и пастору, пусть и женатому, но который все-таки… — Папа? С тобой все в порядке? — Да, конечно.

Ральф не был уверен, что это на самом деле так, он не очень-то понимал, зачем они все это проделывают, но разве можно ответить иначе своему ребенку? Если бы у самолета, в котором они летели бы с Дэвидом, отказали двигатели, подумал Ральф, он бы обнял мальчика за плечи и сказал, что по пути вниз все будет в порядке.

Ральф открыл дверь, и она ударилась о дверцу патрульной машины.

— Быстро, быстро. — Коп нервно оглядывался. — Не будем терять времени.

Ральф осторожно спустился по ступеням. Кирстен сидела у него на согнутой левой руке. Только он ступил на землю, как она уронила куклу.

— Мелисса! — закричала Кирстен. — Я уронила Мелиссу Дорогушу. Подними ее, папочка!

— Нет, в машину, в машину! — гаркнул коп. — Я сам подниму куклу!

Ральф скользнул в кабину, правой рукой пригнув головку Кирстен, чтобы та не ударилась. За ними последовал Дэвид, потом Эллен. На полу у окна лежали какие-то бумаги. Едва Эллен убрала правую ногу, как коп захлопнул дверцу и побежал вокруг патрульной машины.

— Лисса! — истерически завопила Кирстен. — Он забыл про Лиссу.

Эллен потянулась было к ручке, чтобы открыть дверцу и подобрать Мелиссу Дорогушу. Даже этот псих с винтовкой не стал бы в нее стрелять, увидев, что она хочет поднять с земли куклу. Однако ручка отсутствовала.

Водительская дверца открылась, коп прыгнул на сиденье, спинка вдавилась в колени Ральфа. К счастью, ноги Кирстен находились между его ног. Но девочка не могла усидеть на месте, вертелась, тянулась руками к матери.

— Моя кукла, мамочка, моя кукла! Мелисса!

— Нет времени, — бросил коп. — Не могу. Тэк.

Он развернулся, зацепив обочину, и помчался на восток, оставив за собой шлейф пыли. Задние колеса чуть занесло, но коп выровнял машину. Только тут Ральф понял, как быстро все произошло. Еще десять минут тому назад они ехали в своем кемпере в противоположную сторону. Ральф как раз собирался предложить Дэвиду сыграть в «Двадцать вопросов», не потому, что ему этого очень хотелось, а от скуки. Зато теперь ему было совсем не скучно!

— Мелисса До-о-о-орогуша! — завизжала Кирстен, а потом расплакалась.

— Успокойся, Пирожок, — повернулся к ней Дэвид. Так он ласково называл свою младшую сестренку. Откуда взялось это прозвище, никто не знал. Эллен думала, что Дэвид так укоротил Сладкий Пирожок, но, когда как— то вечером она спросила об этом мальчика, тот лишь пожал плечами и улыбнулся:

— Нет, просто Пирожок. Пирожок, и все.

— Но Лисса вся испачкалась. — Кирстен подняла на брата мокрые от слез глаза.

— Мы вернемся, заберем ее и почистим, — успокоил ее Дэвид.

— Обещаешь?

— Конечно. Я даже помогу тебе вымыть ей волосы.

— Моим любимым шампунем?

— Конечно. — И он чмокнул ее в щечку.

— А если придет плохой дядька? — спросила Кирстен. — Такой же плохой, как мистер Большой Теневик? Если он утащит Мелиссу Дорогушу?

Дэвид прикрыл рот рукой, чтобы скрыть улыбку.

— Не придет. — Мальчик посмотрел в зеркало заднего обзора, пытаясь поймать взгляд копа. — Не придет?

— Нет, — ответил коп. — Человек, которого мы ищем, не таскает кукол. — Ровный, бесстрастный, деловой голос.

Подъезжая к указателю поворота на Безнадегу, коп притормозил, а поворачивая, прибавил скорость. Ральфа бросило на дверцу. Он уже испугался, что машина перевернется, но нет, коп знал, что делает. Теперь они мчались на юг, и впереди вырастал гигантский вал, кое-где прорезанный траншеями, похожими на шрамы.

— Так кто он? — спросила Эллен. — Кто этот тип? И каким образом к нему попала эта штука? Не помню, как она называется.

— Дорожный ковер, мама, — ответил ей Дэвид. Он водил пальцем по сетке, разделявшей переднее и заднее сиденья. Задумчивый, озабоченный, без тени улыбки.

— Таким же образом, как и оружие, из которого он стреляет, и машина, на которой он ездит, — ответил водитель. Они как раз проскочили Рэттлснейк— трейлер-парк, а затем здание Безнадегской горнорудной компании. Впереди, над перекрестком, мигал желтый светофор. — Он коп. И вот что я вам скажу, Карверы: иметь дело с чокнутым копом — удовольствие маленькое.

— Откуда вам известна наша фамилия? — поинтересовался Дэвид. — Вы же не спрашивали у моего отца водительское удостоверение. Так откуда вы знаете нашу фамилию?

— Прочитал, когда твой отец открыл дверь. — Коп взглянул в зеркало заднего обзора. — На маленькой табличке над столом. «ГОСПОДИ, БЛАГОСЛОВИ НАШ ДОМ НА КОЛЕСАХ. КАРВЕРЫ». Умно!

Что-то в словах копа обеспокоило Ральфа, но в тот момент он не придал этому особого значения. Страх его продолжал расти с того самого момента, как коп с необычайной легкостью выдернул их из дома на колесах, а теперь вез неизвестно куда. Странный страх, подумал Ральф, какой— то сухой (ладони-то не вспотели), но страх.

— Коп, — неожиданно для себя вслух произнес Ральф, думая о фильме, который как-то в субботу взял напрокат в соседнем видеосалоне. Не так уж и давно. «Коп-Маньяк» — так он назывался. На футляре поверх названия шла рекламная надпись: «ВЫ ИМЕЕТЕ ПРАВО ЗАМОЛЧАТЬ. НАВСЕГДА». Забавно, какие глупые мысли иной раз лезут в голову. Только сейчас Ральф не находил в этом ничего забавного.

— Коп, правильно, — ответил коп. По голосу чувствовалось, что он улыбается.

Неужели? — спросил себя Ральф. И как же звучит улыбка?

Он ощущал, что Эллен смотрит на него, но не решался встретиться с ней взглядом. Не знал, что они смогут прочесть в глазах друг друга, а выяснять это ему не хотелось.

Коп, однако, улыбался. В этом у Ральфа сомнений не было.

Но почему? Что забавного в вырвавшемся из-под контроля копе-маньяке, или в шести проколотых колесах, или в семье из четырех человек, зажатой на заднем сиденье патрульной машины, на дверцах которой отсутствуют ручки, или в любимой кукле моей дочери, оставшейся лежать в пыли в восьми милях отсюда? Что мог найти в этом забавного остановивший их полицейский?

Ральф не знал. А по голосу копа чувствовалось, что тот улыбается.

— Вы ведь сказали, этот тип служит в дорожной полиции? — спросил Ральф, когда они проезжали под светофором.

— Посмотри, мамочка! — внезапно воскликнула Кирстен, на какое-то время позабывшая о Мелиссе Дорогуше. — Велосипеды! Велосипеды на улице, и они стоят на головах! Вон там. Смешно, правда?

— Да, моя сладкая, я их вижу, — ответила Эллен. Похоже, стоящие на седлах велосипеды не вызвали у нее такого же приступа веселья, как у дочери.

— В дорожной полиции? Я этого не говорил. — По голосу вновь чувствовалось, что здоровяк за рулем улыбается. — Он городской коп.

— Правда? А сколько же копов в этом маленьком городке?

— Было еще два, — улыбка в голосе стала еще очевиднее, —но я их убил.

Он повернул голову, и Ральф увидел, что коп вовсе не улыбается. Он ухмыляется. Во все тридцать два зуба. Ральф отметил, что они у него тоже огромные.

— Теперь к западу от Пекоса note 12 закон — это я.

У Ральфа отвисла челюсть. А коп все ухмылялся и вел машину, повернувшись затылком к лобовому стеклу. Так, не оборачиваясь, он плавно затормозил у муниципалитета Безнадеги.

— Карверы, — со значением произнес он, продолжая ухмыляться, — добро пожаловать в Безнадегу.

5

Часом позже коп бежал к женщине в джинсах и футболке, грохоча по деревянному полу ковбойскими сапогами, ухмылка уже исчезла, и Ральф почувствовал, как его охватывает дикая радость. Коп настигал женщину, но той удалось — просто повезло, едва ли она сделала это сознательно — оказаться по другую сторону стола, выиграв тем самым драгоценные секунды. Ральф видел, как она взвела курки двустволки, лежавшей на столе, как поднесла приклад к плечу в тот самый момент, когда ее спина уперлась в прутья решетки самой большой в комнате камеры, как ее палец лег на спусковые крючки. Коп-здоровяк торопился, но ничто не могло его спасти. Застрелите его, леди, мысленно молил женщину Ральф. Не для того, чтобы спасти нас, а потому, что он убил нашу дочь. Разнесите в клочья его гребаную башку.

За мгновение до того, как Мэри нажала на спусковые крючки, коп упал на колени перед столом, низко наклонив голову, словно собрался молиться. Двойной выстрел в замкнутом помещении прогремел громче грома. Пламя вырвалось из обоих стволов. Ральф услышал, как торжествующе закричала его жена. Но она поторопилась. Шляпу а-ля медвежонок Смоки снесло с головы копа, однако сам он остался невредим. Ружье было заряжено крупной дробью, для охоты на дичь, а не на птицу. Дробины вонзились в стену, по пути превратив шляпу в решето. Если б они попали копу в живот, его разорвало бы пополам. От осознания этого Ральфу стало еще горше.

Коп-здоровяк навалился на стол и с силой толкнул его к камере, предназначавшейся, как решил Ральф, для пьяниц. К камере и женщине, прижавшейся к решетке. Толкнул вместе с креслом, вдвинутым между тумбами. Спинку кресла мотало из стороны в сторону, ролики скрипели. Женщина попыталась загородиться ружьем, но не успела. Спинка врезалась ей в бедра, живот, вдавив ее в решетку. Женщина вскрикнула от боли.

Коп-здоровяк раскинул руки, словно Самсон, готовящийся сокрушить храм, и с двух сторон ухватился за крышку стола. Хотя от грохота ружейных выстрелов у Ральфа еще звенело в ушах, он услышал, как у копа под мышками треснули швы форменной рубашки цвета хаки. Коп оттащил стол назад.

— Брось его! — рявкнул он. — Брось ружье, Мэри!

Женщина оттолкнула от себя кресло, подняла ружье и вновь взвела курки. Она всхлипывала от боли и напряжения. Ральф увидел, как Элли зажала уши, когда палец черноволосой женщины вновь лег на спусковые крючки. Но на этот раз раздался лишь сухой щелчок. От разочарования у Ральфа перехватило дыхание. Он знал, что женщина держит в руках не помповик и не автоматическую винтовку, но почему-то надеялся, что ружье выстрелит, был абсолютно уверен, что оно должно выстрелить, что Господь Бог перезарядит его, явив им чудо.

Коп второй раз двинул стол к камере. Если бы не кресло, Ральф это видел, женщина смогла бы нырнуть между тумбами. Но кресло вновь врезалось ей в живот, заставив согнуться пополам.

— Брось его, Мэри, брось! — вопил коп. Но женщина не выпускала из рук ружья. Когда коп вновь оттащил стол (Почему он просто не бросится на нее, подумал Ральф. Он же знает, что это чертово ружье не заряжено), патроны уже рассыпались по полу, и женщина перехватила ружье за стволы. Потом наклонилась вперед и опустила его вниз, как дубинку. Коп попытался уклониться от удара, но тяжелый ореховый приклад обрушился на его правую ключицу. Коп ахнул. То ли от боли, то ли от изумления, Ральф не мог понять, но звук этот вызвал восторженный рев в камере Дэвида. Мальчик стоял, вцепившись руками в прутья, с бледным, покрытым потом лицом и сверкающими глазами. Кричал не только он, но и седовласый мужчина.

Коп вновь оттащил стол — видимо, удар по ключице ему не повредил — и вновь толкнул его вперед. Опять спинка кресла впечатала женщину в прутья решетки. Из ее рта вырвался крик.

— Брось ружье! — заорал коп. Его интонации показались Ральфу странными, он было решил, что мерзавцу все-таки досталось, но потом понял: коп просто смеется. — Брось, а не то я размажу тебя по решетке, обещаю тебе, размажу!

Черноволосая женщина, Мэри, вновь замахнулась ружьем, но уже не столь решительно. Футболка с одной стороны вылезла из джинсов, и Ральф увидел на белой коже ярко-красные отметины. А уж на спине, в этом он не сомневался, конфигурация прутьев точно отпечаталась такими же красными полосами.

Мэри несколько мгновений постояла с поднятой двустволкой, затем отбросила ее в сторону. Двустволка заскользила по полу к камере Дэвида. Мальчик впился в нее взглядом.

— Не трогай, сынок, — остановил его седовласый мужчина. — Она разряжена, пусть себе лежит.

Коп искоса глянул на Дэвида и седовласого, затем, широко улыбаясь, посмотрел на женщину, прижавшуюся спиной к решетке. Отодвинув стол, он обошел его и пинком отбросил кресло. Протестующе заскрипели ролики, кресло покатилось к пустой камере рядом с Ральфом и Эллен. Коп обнял черноволосую женщину за плечи. Смотрел он на нее чуть ли не с нежностью. Она же ответила ему черным от ненависти взглядом.

— Ты можешь идти? — участливо спросил коп. — Ничего не сломано?

— Какая тебе разница? — выплюнула женщина. — Убей меня, если хочешь, и покончим с этим.

— Убить тебя? Убить? — На лице копа отразилось искреннее изумление человека, который в жизни мухи не обидел. — Я не собираюсь убивать тебя, Мэри! — Он прижал ее к себе, обвел взглядом Ральфа и Эллен, Дэвида и седовласого. — Господи, да нет же! Зачем мне убивать тебя, когда начинается самое интересное.

ГЛАВА 3

1

Мужчине, физиономия которого украшала обложки журналов «Пипл», «Тайм» и «Премьер» (когда он женился на актрисе с изумрудами), который появлялся на первой странице «Нью-Йорк таймс» (когда он стал лауреатом Национальной книжной премии note 13 за роман «Радость») и на развороте «Взгляда изнутри» (когда его арестовали за избиение третьей жены, предшественницы актрисы с изумрудами), захотелось отлить.

Сбросив обороты двигателя, он остановил мотоцикл у самой обочины шоссе 50, ни на дюйм не съехав с асфальта. Хорошо, что шоссе пустынное, поскольку, к примеру, в Большом Бассейне note 14 человеку ни за что не разрешат оставить мотоцикл на дороге, даже если он когда-то трахал самую знаменитую актрису Америки и ходили разговоры о его выдвижении на Нобелевскую премию в области литературы. Но если кто и пытался, то водитель первого же грузовика почитал за честь поддеть мотоцикл бампером, чтобы тот покатился кувырком. А попробуйте поднять семисотфунтовый «харлей-дэвидсон», особенно если вам пятьдесят шесть лет и вы не в лучшей форме. Просто попробуйте.

Я бы не смог, подумал мужчина, глядя на красно-кремовый «харлей-софтейл», городской мотоцикл с превосходными обводами, и вслушиваясь в мерное постукивание двигателя. Из других звуков до его ушей долетали лишь завывание горячего ветра пустыни да скрежет песка по кожаной куртке, купленной в нью-йоркском универмаге «Барни» за тысячу двести долларов.

В этой куртке его собирался заснять гомик-фотограф из журнала «Интервью», если, конечно, такой журнал существовал.

Думаю, эту часть мы опустим, не так ли?

— Я не возражаю, — ответил на незаданный вопрос мужчина, снял шлем, положил его на седло «харлея» и потер щеки, такие же горячие, как ветер, да вдобавок еще и обожженные, подумав при этом, что никогда еще он не испытывал такой усталости и безысходности.

2

На негнущихся ногах литературный лев спустился с невысокого откоса и отошел на несколько шагов. Его длинные седые волосы падали на плечи и на воротник кожаной куртки, чуть поскрипывали сапоги, также купленные в «Барни». Он посмотрел направо, налево: дорога была пуста. В миле или двух к западу на шоссе что-то стояло, то ли грузовик, то ли кемпер, но, если там и были люди, без бинокля они едва ли смогли бы увидеть, что великий человек справляет малую нужду. А если и увидят, то что такого? В конце концов без этого никто не может обойтись.

Джон Эдуард Маринвилл, которого в «Харперс базар» назвали «писателем, каким всегда хотел быть Норман Мейлер», про которого Шелби Фут однажды написал, что он «единственный ныне здравствующий американский писатель масштаба Джона Стейнбека», расстегнул ширинку и вытащил природную самописку. Мочевой пузырь у него чуть ли не лопался, но почти минуту он простоял с сухим крантиком в руке.

Наконец полилась моча, и устилающие землю сухие, пропыленные листья мескитового дерева заблестели зеленым.

— Восславим Иисуса, спасибо тебе, Господи! — проревел мужчина голосом Джимми Суэггарта. Этот трюк всегда пользовался успехом на вечеринках. Однажды Том Вулф так зашелся смехом, когда он заговорил голосом известного евангелиста, что Джонни даже забеспокоился, не хватит ли удар коллегу по перу. — Вода в пустыне, это ли не чудо! Хеллоу, Джулия!

Он иногда думал, что именно эта его трактовка «аллилуйи», а отнюдь не ненасытная страсть к выпивке, наркотикам и молодым женщинам побудила знаменитую актрису столкнуть его в бассейн во время пресс-конференции в отеле «Бел-Эйр», на которую он явился вдребезги пьяный, а потом отбыть вместе с изумрудами.

Закатываться его звезда начала раньше, но тот инцидент стал отметкой, миновав которую этот закат уже не мог остаться незамеченным широкой общественностью. У него не просто выдался плохой день или плохой год, вся жизнь вошла в черную полосу. Фотография Джонни, вылезающего из бассейна в белом костюме, с широченной пьяной улыбкой на лице, появилась в специальном выпуске «Сомнительные достижения», выпущенном журналом «Эсквайр». Потом о нем неоднократно писал «Спай», журнал, который любил потрясти грязное бельишко бывших кумиров.

Но в тот день, когда Джонни стоял лицом на север и писал, отбрасывая вправо длинную тень, эти мысли жалили его не так больно, как обычно. И уж точно не так, как в Нью-Йорке. Пустыня настраивала на более мажорный лад. Джонни видел себя литературным Элвисом Пресли, состарившимся, потерявшим форму, но все равно участником тусовки, хотя ему давным-давно следовало сидеть дома. А значит, не так уж все и плохо.

Он расставил ноги пошире, чуть наклонился, отпустил пенис и обеими руками начал массировать поясницу. Ему как-то сказали, что благодаря массажу обеспечивается максимальное опорожнение мочевого пузыря. У него сложилось впечатление, что так оно и есть, но Джонни знал, что ему придется еще раз справить малую нужду, прежде чем он прибудет в Остин, который был следующей его остановкой на долгом пути в Калифорнию. Простата у него, конечно, не такая, как раньше. Джонни понимал, что надо бы ее проверить, да и не только ее, но вообще пройти полное обследование всех внутренних органов. Надо бы, но, с другой стороны, кровью он не писает, а кроме того…

Ну хорошо. Он просто боялся, вот что скрывалось за «кроме того». За последние пять лет пострадала не только его литературная репутация, и отказ от «колес» и спиртного нисколько не помог, хотя Джонни очень на это надеялся. В определенном смысле стало даже хуже. Джонни познал на себе, чем чревата трезвость: ты помнишь все, чего должен бояться. Он боялся, что доктор, засунув палец в задницу литературного льва, обнаружит не просто увеличение размеров предстательной железы. Он боялся, что доктор найдет простату черной и пораженной раком… как у Френка Заппы note 15. А если рак не притаился в простате, он может притаиться где-то еще.

Например, в легких, почему нет? Двадцать лет он выкуривал ежедневно по две пачки «Кэмел», потом десять лет — по три пачки «Кэмел лайт», словно «Кэмел лайт» могли чем-то помочь, прочистить бронхи, выгладить трахею, открыть залитые смолой альвеолы. Чушь собачья. Последние десять лет он не курил вовсе, ни обычные сигареты, ни сигареты с пониженным содержанием никотина, но все равно до полудня не мог прокашляться, а иногда и ночью просыпался, зайдясь в кашле.

Или в желудке! Действительно, почему бы нет? Желудок такой мягкий, розовый, доверчивый, если уж где заводиться болезни, так только там. Джонни вырос в семье мясоедов. Причем бифштекс там предпочитали есть с кровью, ничего парового не признавали. Джонни любил острые соусы и жгучий перец. Он не уважал фрукты и овощные салаты и ел их, лишь когда его донимали запоры. Вот так он питался всю свою гребаную жизнь, не изменил этой привычке и сейчас и собирался и дальше есть только то, что ему нравится, во всяком случае до того момента, как его упекут в больницу и начнут кормить вкусной и здоровой пищей через пластиковую трубочку.

В мозгу? Возможно. Вполне возможно. Опухоль, а может (вот уж особенно веселая идея), и болезнь Альцгеймера, свойственная глубоким старикам.

В поджелудочной железе? Ну, по крайней мере тут все закончится быстро. Экспресс-обслуживание, без задержки.

Сердечный приступ? Цирроз печени? Инсульт? Скорее да, чем нет. Логичное предположение. В многочисленных интервью Джонни выставлял себя человеком, не задумывающимся о смерти, но в душе-то понимал, что все это треп. На самом деле смерть ужасала его, и в результате он всю жизнь сдерживал свое воображение, которое постоянно рисовало ему различные варианты с неизбежным финалом. Поздно ночью, не в силах уснуть, он особенно живо представлял себе подкрадывающуюся к нему смерть. Отказываясь пойти к врачу, пройти обследование, не позволяя заглянуть внутрь своего организма, он, разумеется, не возводил преграду перед всеми этими болезнями, что могли точить или, возможно, уже точили его, но, держась подальше от докторов и их дьявольских приборов, Джонни обретал возможность не знать. Точно так же можно не иметь дел с призраком, который прячется под кроватью или шныряет по темным углам, если не выключать в спальне свет. И ни один доктор в мире, похоже, не знал, что для таких людей, как Джонни Маринвилл, лучше бояться, чем знать наверняка. Особенно если дверь в твой организм открыта любой болезни.

Включая СПИД, подумал Джонни, продолжая оглядывать пустыню. Он старался соблюдать осторожность. Во-первых, не трахался так часто, как раньше, сказывался возраст. Во-вторых, последние восемь или десять месяцев действительно был осторожен, поскольку, как только он отказался от спиртного, исчезли провалы в памяти. А годом раньше, до того, как Джонни бросил пить, он пять или шесть раз просыпался рядом с совершенным незнакомцем. Всякий раз Джонни поднимался и шел в ванную, чтобы взглянуть на унитаз. Однажды там плавал презерватив, то есть все обошлось. В других случаях — ничего. Разумеется, он или его дружок (дружок-подружка, так точнее) могли ночью спустить презерватив в канализацию, но где уверенность, что так оно и было? Особенно если ты допился до провала в памяти. А СПИД…

— Это дерьмо проникает внутрь и ждет, — констатировал Джонни и отвернулся от порыва ветра, припорошившего пылью его щеку, шею и болтающийся конец. Последний уже с минуту прекратил делать что-то полезное.

Джонни тряхнул его и убрал в трусы.

— Братья, — обратился он к далеким, дрожащим в мареве горам голосом известного проповедника, — как сказано в Книге ефесян, глава третья, стих девятый, как бы ты ни прыгал и ни скакал, последние две капли падают в штаны. Так написано и так…

Он уже поворачивался, застегивая ширинку и произнося вслух слова главным образом для того, чтобы отогнать очередной приступ плохого настроения (в последнее время эти приступы, словно стервятники, так и вились вокруг него), но вдруг застыл, замолчав на полуслове.

За его мотоциклом стояла патрульная машина, на крыше которой в ярком солнечном свете лениво перемигивались синие огни.

3

Идею, которая могла стать последним шансом Джонни Маринвилла, подсказала ему его первая жена.

Нет, речь не шла о публикации его очередного опуса, тут проблем не возникало. Он мог продолжать заниматься, чем занимался, пока ему удавалось: а) укладывать слова на бумагу; б) посылать их своему агенту. Достаточно один раз утвердиться в качестве литературного льва, чтобы обязательно нашелся издатель, который с радостью опубликует твои слова, даже если они лишь жалкая тень былого или просто полное дерьмо. Джонни именно в этом видел самую отвратительную черту американского литературного сообщества: его члены позволяли тебе болтаться в петле на ветру, медленно задыхаясь, в то время как сами стояли вокруг с коктейлями в руках и хвалили себя за доброту, проявленную к бедному старикану.

Нет, Терри дала ему не последний шанс опубликоваться, она подсказала Джонни, каким образом он может создать что-то значительное, оставить после себя еще один след. Написать книгу, которая будет мгновенно исчезать с прилавков… а на что потратить причитающиеся ему денежки, он знал.

Более того, Терри понятия не имела, что натолкнула его на столь блестящую идею, поэтому Джонни мог не упоминать ее на странице, отведенной выражению благодарности, ежели у него не будет на то желания. Но он полагал, что скорее всего упомянет. Трезвость имела немало отрицательных сторон, но она помогала человеку помнить о добрых деяниях других.

На Терри он женился в двадцать пять лет. Ей тогда исполнился двадцать один год, и она училась на первом курсе Вассара note 16. Колледж Терри так и незакончила. Их семейная жизнь продолжалась почти двадцать лет, Терри родила ему троих детей, все они давно выросли. Один, Бронуин, даже поддерживал с ним отношения. Остальные двое… ну, если они перестанут задирать нос, Джонни готов протянуть им руку. Злопамятностью он никогда не отличался.

И Терри, похоже, это знала. После пяти лет общения исключительно через адвокатов они рискнули вернуться к прямому диалогу, сначала посредством писем, а потом и телефона. Поначалу они вели себя предельно осмотрительно, опасаясь мин, которые могли остаться в руинах города их любви, но с годами стремление к общению окрепло. Терри проявляла постоянный интерес к делам своего бывшего мужа, что не слишком ему нравилось. Но при этом в ее голосе постоянно звучала искренняя доброжелательность, которую Джонни находил успокаивающей. Эдакая холодная рука, ложащаяся на пылающий лоб.

После того как он бросил пить, их контакты участились, но опять же через посредника, в роли которого выступали письмо или телефон. И Джонни, и Терри, казалось, без слов понимали, что личная встреча может разрушить те хрупкие узы, которые теперь связывали их. Но разговоры на трезвую голову также таили в себе немалую опасность, грозя иной раз перейти в пикировку язвительными фразами. Терри хотела, чтобы Джонни вернулся к «Анонимным алкоголикам» note 17, и заявила ему, что он вновь запьет, если не прислушается к ее совету. А за спиртным последуют наркотики, как за сумерками приходит ночь.

Джонни ответил, что у него нет желания провести остаток жизни в церковных подвалах, общаясь с бывшими забулдыгами, которые радостно уверяют друг друга, будто сила воли — это прекрасно… а потом разъезжаются на старых развалюхах по своим домам, где их никто не ждет, кроме кошек.

— К «Анонимным алкоголикам» ходят те, кто раздавлен жизнью и не знает, чем себя занять, — говорил ей Джонни. — Поверь мне, я там бывал. Или почитай Джона Чивера. Он написал о них всю правду.

— Джон Чивер нынче много не пишет, — ответила Терри. — Думаю, тебе тоже известно, почему.

Терри иногда могла уколоть его, сомневаться в этом не приходилось.

А три месяца тому назад она одарила его этой идеей, промелькнувшей в обычном разговоре, касающемся планов детей на будущее, ее планов и, само собой, его планов. Первые месяцы этого года Джонни убил на двести страниц исторического романа о Джее Гулде note 18. Наконец он понял, что у него получается (перепевы с Гора Видала), и выбросил все в корзину. Вернее, сварил. Крайне недовольный собой, Джонни положил дискеты в микроволновую печь и на десять минут включил ее на максимальный режим. Вонь пошла невообразимая, и в итоге пришлось выкидывать микроволновку.

Обо всем этом он и рассказал Терри. Закончив свое повествование, Джонни сел в кресло, прижал телефонную трубку к уху и закрыл глаза, ожидая ее очередного совета: правильно, не надо тебе иметь дела с «Анонимными алкоголиками», зато пора поискать хорошего психоаналитика.

Вместо этого Терри сказала, что ему следовало положить дискеты в кастрюльку из керамики или жаростойкого стекла и воспользоваться конвекционной печкой. Джонни знал, Терри шутит, к тому же шутит насчет него, но мысль о том, что она уважает принятое им решение и не видит в нем признаков отрыва от реальности, подействовала успокаивающе, опять же как холодная рука на разгоряченный лоб. Терри, конечно, его не одобряла, но он и не искал одобрения.

— Впрочем, откуда тебе знать, что и для чего нужно на кухне. — Вот тут он громко расхохотался. — И что ты теперь намерен делать, Джонни? Есть какие-нибудь мысли н» этот счет?

— Ни одной.

— А может, тебе обратиться к документальной прозе? На какое-то время забыть о романе?

— Это же глупо, Терри. Ты знаешь, что документальных вещей я не пишу.

— Ничего такого я не знаю, — резко ответила она, мол, не дури мне голову. — За первые два года нашей совместной жизни ты написал с дюжину очерков. И опубликовал их. За хорошие деньги. В «Лайфе», «Хар-персе», даже парочку в «Нью-йоркере». Тебе-то забыть легко, не ты ходил по магазинам и оплачивал счета. А тогда твои гонорары пришлись как нельзя кстати.

— А-а. Очерки из так называемого цикла «Сердце Америки». Точно. Я не забыл их, Терри. Просто выбросил из памяти. Они даже не изданы отдельной книгой.

— Потому что ты не разрешил их издать, — уколола его Терри. — Поскольку, по твоему разумению, они не соответствовали тому бессмертному облику, какой должен остаться в памяти потомков.

Джонни предпочел промолчать. Иной раз он просто ненавидел ее память. Сама-то она писать не умела, ее опусы на семинарах, где они и познакомились, не следовало показывать даже преподавателю, если она что и опубликовала, так это письма к редактору, но вот помнила Терри все, до мельчайших подробностей. Тут уж с ней мало кто мог сравниться.

— Ты меня слушаешь, Джонни?

— Слушаю.

— Я безошибочно угадываю, когда тебе не нравится то, что я говорю, так как только в этих случаях ты замолкаешь. Становишься очень уж задумчивым.

— Я тебя слушаю. — И он вновь замолчал, надеясь, что Терри переменит тему. Но она, естественно, не переменила.

— Ты написал три или четыре очерка, потому что кто-то попросил тебя об этом. Не помню, кто…

Чудо, подумал Джонни. Терри чего-то не помнит.

— …И я думала, ты на этом и остановишься, но начали поступать просьбы от других издателей. Меня это не удивило. Ты писал отличные очерки.

Все это время Джонни молчал, стараясь вспомнить, действительно ли они были так хороши. На все сто процентов доверять Терри в вопросах творчества он не мог, но ее мнение не следовало и отметать. Как беллетрист она не поднималась выше уровня «Проснувшись на рассвете, я увидел птичку, и мое сердце радостно забилось», но вот критиком Терри была серьезным, способным воспринять не только букву, но и дух написанного. Именно это противоречие, ее желание писать прозу и ее способность к точному критическому анализу, стало одной из причин, привлекших к ней его внимание (основная, однако, заключалась в другом: в те годы Терри, пожалуй, вполне могла бы претендовать на титул «Мисс Бюст Америки»).

А вот из всего цикла очерков по прошествии стольких лет он мог вспомнить только один — «Смерть во второй смене». Об отце и сыне, работавших на сталеплавильном заводе в Питсбурге. У отца случился сердечный приступ, и он умер на руках у сына на третий день четырехдневной командировки Джонни Маринвилла на этот завод. Сначала-то он хотел писать о сталелитейном производстве, но разом отказался от своего первоначального замысла и написал сентиментальный очерк, ни единым словом не погрешив против истины. Труд его не остался незамеченным. Редактор, который готовил материал для публикации в «Лайф», шесть недель спустя прислал Джонни письмо, в котором сообщил, что по числу откликов очерк «Смерть во второй смене» занял почетное четвертое место за все время существования журнала.

Тут память начала услужливо подбрасывать названия других очерков. «Кормящие огонь», «Поцелуй на озере Саранак». Ужасные названия, но… четвертое место по числу откликов.

Гм-м-м-м.

Где теперь могут быть эти очерки? В «Библиотеке Маринвилла» в Фордхэме note 19? Черт, да они могут лежать и на чердаке его коттеджа в Коннектикуте. Почему бы не взглянуть на них вновь? Их можно было бы подредактировать… или… или…

В его мозгу начала формироваться любопытная идея.

— У тебя еще сохранился твой мотоцикл, Джонни?

— Что? — Погруженный в свои мысли, Джонни не понял, о чем это она.

— Твой мотоцикл. На котором ты ездил.

— Конечно. Стоит в том гараже в Уэстпорте, которым мы, бывало, пользовались. Ты его знаешь.

— Джиббис?

— Да, Джиббис. Теперь владелец сменился, но раньше он назывался «Джибоис гэредж».

Перед мысленным взором Джонни возник яркий образ: он и Терри, днем, полностью одетые, яростно обжимаются за «Джиббис гэредж». На Терри тогда еще были синие обтягивающие шорты. Ее мать, конечно, не могла одобрить такой наряд, но, на его взгляд, в этих шортиках, купленных на какой-нибудь распродаже, Терри выглядела как королева. Попка аккуратненькая, а ноги… ноги не просто спускались до щиколоток, но тянулись до Арктура и дальше. Каким образом они вообще оказались там, среди ржавого железа, выброшенных покрышек и подсолнухов? Он это забыл. Зато помнил, как его пальцы сжимали великолепную грудь Терри, губы целовали ее шею, а она, обеими руками обхватив его за талию, притягивала Джонни к себе, чтобы его затвердевший член сильнее вжался в ее живот.

Он опустил руку между ног и не удивился тому, что обнаружил. Жив еще курилка, жив!

— …написать новые, а может, и книгу. Джонни вернул руку на подлокотник кресла.

— А? Что?

— Ты не только старый, но еще и глухой?

— Нет. Я вспомнил, чем мы как-то раз занимались за Джиббисом.

— А-а. В подсолнухах, да?

— Совершенно верно.

Последовала долгая пауза. Терри раздумывала, следует ли развивать эту тему. Джонни надеялся, что решение будет принято положительное, но он ошибся.

— А что, если тебе проехаться по стране на своем мотоцикле, пока у тебя еще хватает сил завести двигатель и ты снова не начал пить?

— Ты с ума сошла? Я не сидел в седле уже три года, Терри, и у меня нет ни малейшего желания ездить на мотоцикле. К тому же со зрением у меня нелады…

— Так наденешь очки!

— И рефлексы не такие, как прежде. Это еще вопрос, умер ли Джон Чивер от алкоголизма, но вот Джон Гарднер определенно отправился в поездку на мотоцикле и по дороге сцепился с деревом. Стычка закончилась не в его пользу. Случилось это в Пенсильвании. Я ездил по той дороге.

Терри не слушала. Она относилась к тем немногим людям, которые умели не слушать его, отдавая предпочтение собственным мыслям. Наверное, это была вторая причина, по которой они развелись. Ему не нравилось, когда его игнорируют.

— Ты пересечешь всю страну на мотоцикле и соберешь материал для нового цикла очерков, — гнула она свое. Голос Терри звучал очень бодро. — Если добавить к ним лучшие из написанных ранее, сведя их в первую часть, то получится приличных размеров книга. «Американское сердце. 1966 — 1996. Очерки Джона Эдуарда Маринвилла». — Она захихикала. — Кто знает, может, о тебе вновь напишет Шелби Фут. Ты его ценил больше других, так ведь? — Она помолчала, дожидаясь комментария. А когда его не последовало, вновь спросила, слушает ли он ее.

— Да, слушаю. Извини, Терри, но мне надо идти. Уменя встреча.

— С новой подружкой?

— С ортопедом.

— Береги себя, Джонни. И советую тебе подумать о возвращении к «Анонимным алкоголикам». Хуже-то не будет.

— Это точно. — Но думал он о Шелби Футе, однажды назвавшем его единственным ныне здравствующим американским писателем масштаба Джона Стейнбека. И Терри права, среди всех похвал эту он выделял особо.

— Полностью с тобой согласна. — Она помолчала. — Джонни, с тобой все в порядке? У меня такое ощущение, будто мыслями ты где-то далеко.

— Все отлично. Передай детям привет. — Всегда передаю. Они отмахиваются, но я передаю. Пока.

Джонни не глядя положил трубку на рычаг, а когда телефонный аппарат свалился на пол, даже не повернулся. Джон Стейнбек со своей собакой пересек страну в кемпере. А он, Джонни, практически не ездил на своем «харлей-дэвидсон-софтейле» с объемом цилиндров 1340 кубических сантиметров. Не «Американское сердце». Тут Терри не права, и не только потому, что несколько лет назад на экраны вышел фильм Джеффа Бриджа с таким названием. Не «Американское сердце», а…

— «Путешествие с „харлеем“ note 20, — пробормотал Джонни.

Нелепое название, смешное название… но разве оно хуже, чем «Смерть во второй смене» или «Кормящие огонь»? Пожалуй, название сработает, привлечет внимание. Джонни привык доверять своей интуиции, а тут он чувствовал, что попал в точку. Он сможет пересечь всю Америку на своем кремово-красном «софтейле» от Коннектикута на Атлантическом побережье до Калифорнии, той ее части, что граничит с Тихим океаном. Книга очерков может заставить критиков по-новому взглянуть на Маринвилла, может даже попасть в список бестселлеров, если… если…

— Если она будет написана с открытым сердцем. — Сердце Джонни стучало, как паровой молот, но впервые его это не пугало. — Так, как писал Стейнбек.

Он поднял телефонный аппарат с пола и набрал номер своего агента.

— Билл, я вот тут сижу, думаю об эссе, которые я написал в молодости, и у меня возникла фантастическая идея. Поначалу ты, возможно, решишь, что я сбрендил, но, прошу тебя, выслушай до конца.

4

Когда Джонни поднялся по песчаному откосу на дорогу, он увидел копа, который стоял позади «харлея» и переписывал в блокнот его номерной знак. Этот коп был гигантом, ростом никак не меньше шести футов и шести дюймов, а весом за двести семьдесят фунтов.

— Добрый день, патрульный. — Джонни посмотрел вниз и заприметил маленькое темное пятнышко у промежности джинсов. Как бы ты ни прыгал и ни скакал подумал он, последние две капли падают в штаны.

— Сэр, вам известно, что парковать транспортное средство на федеральной дороге запрещено? — спросил коп, не поднимая головы.

— Нет, но я не думаю…

…что это может создать какие-либо проблемы на такой пустынной дороге, как федеральное шоссе 50, хотел закончить Джонни, тем самым пренебрежительным тоном, каким привык разговаривать с обслугой, но увидел нечто, заставившее его передумать: кровь на правом манжете и рукаве рубашки копа, много крови, теперь уже засыхающей. Наверное, он только что убирал с дороги тушу большого зверя, лося или оленя, сбитого лихачом. Отсюда и кровь, и плохое настроение. А рубашку-то можно выкидывать. Такое пятно не отстирать.

— Сэр? — резко бросил коп.

Номер он уже записал, но продолжал смотреть на мотоцикл, сдвинув светлые брови, рот его превратился в узкую полоску. Коп словно не хотел видеть владельца мотоцикла, и без того на душе тошно.

— Ничего, патрульный, — ровным, нейтральным голосом ответил Джонни. Действительно, зачем злить этого здоровяка, если у него и так выдался плохой день.

— Закон также запрещает справлять физиологическую нужду в пределах видимости с федеральной дороги, — добавил коп, по-прежнему не поднимая головы, с блокнотом в одной руке и взглядом, остановившимся на задней номерной пластине мотоцикла. — Вы это знали?

— Нет, очень сожалею. — Джонни так и подмывало расхохотаться, но он сдержался.

— А такой закон есть. Я собираюсь вас отпустить… — коп первый раз посмотрел на Джонни, и его глаза широко раскрылись, — …ограничившись предупреждением, но…

Он замолчал, а глаза его так и остались распахнутыми, словно у ребенка, мимо которого по улице шествует цирк с клоунами и акробатами. Такой взгляд был Джонни не в диковинку, только он никак не ожидал увидеть его в Неваде. И самое поразительное, что так смотрел на него гигантский коп со скандинавскими корнями, который мог читать разве что «Шутки с вечеринок» в «Плейбое» да журнал «Оружие и амуниция».

Поклонник, подумал Джонни. В пустыне между Эли и Остином наткнуться на почитателя своего таланта — это нечто.

Ему не терпелось поведать об этом Стиву Эмесу, с которым он намеревался встретиться вечером в Остине. Черт, да он еще днем позвонит Стиву по сотовому телефону… если здесь есть сотовая связь. Скорее всего ее нет. Кто ставит в пустыне узловые станции? Правда, батарейка в его трубке полностью заряжена, он вчера подзарядил ее, но со Стивом не разговаривал после отъезда из Солт-Лейк-Сити. По правде говоря, не любил Джонни сотовых телефонов. Он не верил, что они вызывают рак, все это вымыслы желтой прессы, но…

— Святой Боже, — пробормотал коп. Его правая рука с залитым кровью рукавом поднялась к правой щеке. — Святой Боже.

— Что случилось, патрульный? — спросил Джонни, сумевтаки подавить улыбку. В одном он ничуть не изменился: нравилось ему, знаете ли, когда его узнают. Господи, как же ему это нравилось.

— Вы… Джон Эдуард Маринвилл! — выдохнул коп. Он робко улыбнулся, и Джонни тут же мысленно произнес: О, мистер полисмен, какие у вас большие зубы. — Я хочу сказать, ведь это вы, правда? Вы написали «Радость»! И, о черт, «Песнь молота»! Я стою рядом с человеком, написавшим «Песнь молота»! — И вот тут коп особенно тронул Джонни: протянул руку и коснулся его кожаной куртки, чтобы доказать себе, что писатель действительно стоит перед ним и происходит все это наяву. — Святой Боже!

— Да, я Джонни Маринвилл, — скромно признал Джонни (к этому тону он прибегал только в подобных случаях). — Хотя должен признаться, что впервые меня узнал человек, который видел, как я справляю малую нужду у обочины дороги.

— Да забудьте вы об этом. — Коп схватил руку Джонни.

За мгновение перед тем, как их руки соприкоснулись, Джонни заметил, что ладонь копа также в крови и его линия жизни и линия любви скрыты буровато-красной пленкой. Джонни все еще улыбался, пока они жали друг другу руки, но чувствовал, что уголки его рта начинают опускаться. Кровь попадет на меня, думал он. А до Остина помыть руки негде.

— Вы же один из моих любимых писателей, — говорил коп. — Я хочу сказать, Господи, «Песнь молота» — это что-то потрясающее… Я знаю, критикам ваш роман не понравился, но что они понимают?

— Мало что, — согласился Джонни.

Ему очень хотелось, чтобы коп побыстрее отпустил его руку, но гигант, похоже, относился к тем людям, которые очень ценят непосредственный контакт. И Джонни чувствовал силищу копа. Если бы здоровяк захотел сжать ему руку, то любимый писатель копа отстукивал бы следующую книгу левой рукой, по крайней мере первые два месяца.

— Мало что, как это верно сказано! «Песнь молота» — лучшая книга о Вьетнаме, которую я когда-либо читал. Куда до нее Тиму О'Брайену, Роберту Стоуну…

— Как приятно это слышать, большое вам спасибо. Коп ослабил хватку, и Джонни осторожно высвободил руку. Он хотел взглянуть на нее, посмотреть, много ли на ней крови, но решил, что момент неподходящий. Коп же засовывал блокнот в задний карман брюк, не отрывая от Джонни широко раскрытых глаз. Он словно боялся, что Джонни исчезнет, если он мигнет.

— А как вы здесь очутились, мистер Маринвилл? Господи! Я-то думал, вы живете далеко на Востоке!

— Да, живу, но…

— И это неподобающее транспортное средство для… э… я должен прямо сказать: для национального достояния. Вы хоть знаете, сколько мотоциклистов попадает в аварии? Я — волк и могу вам это сказать, потому что каждый месяц получаю циркуляры из Национального совета по безопасности движения. Один на каждые четыреста шестьдесят водителей транспортных средств. Звучит вроде бы обнадеживающе, но при этом надо помнить, сколько вообще водителей каждый день попадает в дорожно-транспортные происшествия. Двадцать семь тысяч. Это уже совсем другое дело. Заставляет задуматься, так ведь?

— Да, — ответил Джонни, подумав при этом: Он сказал что-то насчет волка или я ослышался? — Эта статистика очень даже… очень даже… — Очень даже что? Давай, Маринвилл, доводи фразу до конца. Если ты смог провести целый час с той сукой из женского журнала, а потом не приложиться к бутылке, уж к этому-то парню подход ты найдешь. Он лишь тревожится за твою жизнь, ничего больше. — Очень даже впечатляет.

— Так что вы поделываете в наших краях? Да еще на столь небезопасном средстве передвижения?

— Собираю материал. — Взгляд Джонни упал на запятнанный кровью правый рукав копа, но он заставил себя поднять глаза на его обожженное солнцем лицо. Едва ли у этого парня могут возникнуть какие-либо трудности с водителями или нарушителями общественного порядка. Он кого угодно переломит пополам. А вот кожа у него неподходящая для этого климата.

— Задумали написать новый роман? — оживился коп.

Джонни посмотрел на его грудь, но нашивка с фамилией там отсутствовала.

— Новую книгу, скажем так. Позвольте задать вопрос, патрульный.

— Конечно, пожалуйста, но вопросы должен задавать я, у меня их миллион. Никогда не думал, что посреди пустыни я встречу… Святой Боже!

Джонни заулыбался. Жарко, конечно, и надо бы уехать до того, как Стив сядет ему на хвост… у него нет никакого желания всякий раз видеть в зеркале заднего обзора большой грузовик, это убивает вдохновение, но коп такой искренний, так трогательно восторгается встречей, проявляет неподдельный интерес к его творчеству.

— Раз уж вы знакомы с моими предыдущими работами, что вы можете сказать о книге очерков из жизни современной Америки?

— Которую напишете вы?

— Я. Дорожные впечатления, знаете ли. Собранные под заголовком… — Джонни глубоко вздохнул. — «Путешествие с „харлеем“.

Он ожидал, что на лице копа отразится недоумение, что тот расхохочется, восприняв его слова как хорошую шутку. Но коп лишь опять взглянул на номерной знак мотоцикла, потер подбородок (квадратный, раздвоенный, как у героя какой-нибудь книги комиксов Верни Райтсона), сдвинул брови и задумался. Джонни воспользовался случаем и посмотрел на свою руку. Точно, вся кисть в крови в тех местах, где к ней прикасались пальцы копа. Приятного мало.

Потом коп перевел взгляд на Джонни и поразил его, произнеся именно те слова, что вертелись в голове у Джонни последние два дня монотонной поездки по пустыне.

— Может сработать, но на обложке должна быть ваша фотография на вашем драндулете. Серьезная фотография, чтобы читатели знали, что вы не собирались посмеяться над Джоном Стейнбеком… да и над собой тоже.

— Именно так! — Джонни с трудом удержался, чтобы не хлопнуть здоровяка копа по плечу. — В этом главная опасность. Не дай Бог люди подумают, что это какая-то… злая шутка. Обложка должна продемонстрировать серьезность намерений… Возможно, стоит добавить мрачности… Если, к примеру, оставить один мотоцикл? Фотография мотоцикла, естественно, темного. Стоящего посреди автотрассы… может, даже здесь, в пустыне. На разделительной полосе шоссе 50… с тенью, отбрасываемой в сторону…

Какой абсурд — дискутировать с копом, только что предупреждавшим его, что нельзя писать на перекати-поле, но Джонни это нравилось.

И вновь коп произнес именно то, что Джонни хотел услышать.

— Нет! Господи, нет! Фотографировать надо вас!

— В общем, я того же мнения. Чтобы сфотографировали меня, скажем, в тот момент, когда я завожу мотоцикл. Как бы между прочим… как бы между прочим, но…

— Но в фотографию должны поверить, — закончил за него коп. — Чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что вы действительно проехали на мотоцикле всю Америку, а не сели на него, дабы попозировать для фотографа. Поэтому никаких улыбок. Не смейте улыбаться в объектив, мистер Маринвилл.

— Улыбки не будет, — подумав, согласился Джонни. Этот парень — гений.

— И не помешает некоторая отстраненность. Взгляд вдаль. Словно вы думаете о тех милях, которые оставили за собой…

— Да, и о милях, которые еще лежат впереди. — Джонни взглянул на горизонт, чтобы вжиться в образ, и вновь увидел большой автомобиль, припаркованный на обочине в миле или двух отсюда. С годами Джонни приобрел дальнозоркость, солнце уже не так слепило глаза, поэтому он почти наверняка мог сказать, что это кемпер. — Милях реальных и метафорических.

— Да, и тех, и других, — кивнул коп. — «Путешествие с „харлеем“. Мне нравится. Завлекательное название. Знаете, я прочитал все, что вы уже написали, мистер Маринвилл. Романы, эссе, поэмы… черт, весь ваш послужной список.

— Благодарю, — растроганно ответил Джонни. — Мне так приятно это слышать. Вы и представить себе не можете, как приятно. Последний год был для меня трудным. Я даже стал сомневаться в себе, в целях, которые ставил перед собой.

— Мне немного знакомо это состояние. Вам это может показаться странным, все-таки я простой коп, но оно мне знакомо. Да если б вы знали, какой иной раз у меня выдается день… Мистер Маринвилл, вы можете дать мне автограф?

— Разумеется, с удовольствием. — Джонни вытащил спой блокнот из заднего кармана джинсов. Открыл его, пролистал. Какие-то фразы, направления, номера дорог, маршруты движения (последние рисовал Стив Эмес, который быстро понял, что его знаменитый клиент знает, как водить мотоцикл, но совершенно не ориентируется на трассе). Наконец он нашел чистую страницу. — Как вас зовут, патру…

Тут его прервал громкий протяжный вой, от которого сердце Джонни ушло в пятки… Мало того что выл дикий зверь, он выл к тому же совсем близко. Блокнот вывалился из руки Джонни, и он повернулся так быстро, что едва не потерял равновесие. В пятидесяти ярдах от них, на обочине, стояла какая-то тварь на тонких лапах, с впалыми боками, серой свалявшейся шерстью и болячкой на правой передней лапе, но Джонни едва ли все это заметил. Потому что смотрел на морду зверюги, на ее желтые глаза, одновременно глупые и хитрые.

— Мой Бог, — выдохнул он. — Что это? Это…

— Койот, — подтвердил его догадку коп. — Некоторые люди называют их волками пустыни.

Так вот что он имел в виду, подумал Джонни. Что-то насчет встречи с койотом, волком пустыни. А я его неправильно понял. Мысль эта в какой-то мере успокоила его, хотя сомнения в том, что он правильно истолковал слова копа, остались.

Коп направился к койоту. Шаг, другой, после паузы — третий. Койот не сдвинулся с места, но начал дрожать всем телом. Из-под тощего бока потекла моча. Порыв ветра разбил струйку в пелену капель.

После четвертого шага койот поднял морду к небу и вновь завыл, отчего по коже Джонни побежали мурашки.

— Это надо прекратить, — крикнул он вслед копу. — Ужас какой-то.

Коп не отреагировал. Он смотрел на койота, желтые глаза которого теперь не отрывались от копа.

— Тэк, — вырвалось у копа. — Тэк ах лох.

Койот по-прежнему сверлил его взглядом, словно понял эту индейскую абракадабру. Очередной порыв ветра подхватил блокнот и сбросил его на откос, где он привалился к торчащему из песка булыжнику. Джонни этого не заметил. Какой там блокнот, какой автограф.

Все это войдет в книгу, подумал он. Все, что я повидал раньше, — ерунда, а вот этот эпизод войдет. Это прозвучит. Еще как прозвучит.

— Тэк, — повторил коп и резко хлопнул в ладоши. Койот повернулся и помчался прочь. Джонни не ожидал, что на столь тонких лапах можно так быстро бегать. Здоровяк в хаки подождал, пока серая шерсть койота сольется с серостью пустыни. Много времени это не заняло.

— Господи, какие же они отвратительные! — воскликнул коп. — А в последнее время их стало больше, чем вшей в одеяле. Утром или в полдень, когда самая жара, их не увидишь. Зато во второй половине дня… вечером… ночью… — Он покачал головой.

— Что вы ему сказали? — спросил Джонни. — Я такого никогда не слышал. Что-то индейское? На языке какого-то племени? Здоровяк коп рассмеялся:

— Не знаю я ни одного индейского языка. Эти слова значения не имеют. Просто детский лепет. — Но он же вас слушал!

— Нет, он смотрел на меня. — Коп нахмурился, словно удивляясь, что нашелся человек, решившийся спорить с ним. — Я украл его глаза, ничего больше. Дыры его глаз. Думаю, все эти разговоры о приручении животных — болтовня, но когда дело доходит до волков пустыни… ну, если вы крадете их глаза, не важно, что вы говорите. Обычно они не опасны, кроме, разумеется, бешеных. И главное, чтобы они не почуяли запаха страха. Или крови.

Джонни глянул на правый рукав копа и подумал: не эта ли кровь привлекла койота?

— Но им нельзя противостоять, когда они сбились в стаю. Особенно если у стаи сильный вожак. Тогда они не ведают страха. Они будут гнать оленя, пока у того не разорвется сердце. Иногда ради забавы. — Коп помолчал. — Или человека.

— Однако, — только и смог сказать Джонни. — Это… интересно.

— Интересно, правда? — Коп улыбнулся. — Наука о пустыне. Скрижали пустующей земли. Звучание открытого пространства.

Джонни смотрел на него открыв рот. Вдруг его приятель-полицейский заговорил, как поэт.

Он пытается произвести на меня впечатление, ничего больше… это типичный монолог коктейль-пати, только без коктейля. Я это видел и слышал тысячу раз.

Возможно. Но раньше он без этого обходился. Издалека вновь донесся знакомый вой. Однако выл не тот койот, что убежал от них, Джонни в этом не сомневался. Вой донесся с другой стороны, скорее всего в ответ на вой первого койота.

— Похоже, пора сматываться отсюда! — воскликнул коп. — Вам бы лучше убрать вот это. — Он повернулся к мотоциклу и показал на левую багажную сумку. Джонни увидел, что из нее торчит кусок его нового пончо, ярко— оранжевого, чтобы в ненастье водители автомобилей заметили его издалека.

Как я мог не увидеть, что пончо торчит из сумки, когда остановился, чтобы облегчиться? подумал Джонни. Такого просто не могло быть. И еще. Он останавливался на заправке в Претти-Найсе, а потом открывал эту багажную сумку, чтобы достать карту Невады. Проверил, сколько миль до Остина, сложил карту и убрал ее. Затем защелкнул замки. Это он хорошо помнил, а теперь сумка была открыта.

Джонни не мог пожаловаться на отсутствие интуиции. Лучшими своими произведениями он был обязан именно интуиции, а не планомерной подготовке к их написанию. Спиртное и наркотики притупили интуицию, но не уничтожили ее, и она вернулась, пусть не в полной мере, но вернулась, когда он отказался и от первого, и от второго. Вот и теперь, глядя на краешек пончо, Джонни услышал задребезжавший в голове колокольчик тревоги.

Это сделал коп.

Деяние совершенно бессмысленное, но интуиция подсказывала ему, что именно так все и произошло. Коп раскрыл багажную сумку и вытащил пончо, пока Джонни, стоя спиной к дороге, справлял малую нужду. А потом, во время их разговора, коп стоял так, чтобы Джонни не мог увидеть торчащее из сумки пончо. Похоже, этот парень не потерял головы, встретив любимого автора. Может, коп не так уж и любил его романы, эссе, поэмы. Потому что, похоже, он преследовал определенную цель.

Какую цель? Что мне подсказывает интуиция? Какую цель?

Джонни не знал, и это ему очень не нравилось. А еще ему не нравились странные слова, брошенные копом койоту.

— Ну? — Коп улыбался, и улыбка эта еще больше встревожила Джонни. Не было в ней восторга благодарного читателя. От этой улыбки веяло холодом, даже презрением.

— Что «ну»?

— Вы собираетесь закрыть сумку? Тэк!

У Джонни екнуло сердце.

— Тэк? Что это значит?

— Я не говорил тэк. Это вы сказали тэк.

Продолжая улыбаться, коп сложил руки на груди. Как же мне хочется выбраться отсюда, подумал Джонни.

Да уж, дружеская встреча, похоже, близка к завершению. И если ему ничего не остается, как выполнить приказ, пусть будет так. Маленькая интерлюдия, которая так хорошо началась, заканчивается не столь уж забавно… словно туча нашла на солнце и вокруг сразу все стало сумрачно, зловеще.

А если, спросил себя Джонни, этот тип хочет причинить мне вред? Он наверняка пропустил пару банок пива.

Что ж, ответил он сам себе, может, и хочет. Что я могу изменить. Разве только пожаловаться местным койотам.

Возбужденное воображение мгновенно нарисовало отвратительную картину: коп роет яму в пустыне, а в тени патрульной машины лежит тело человека, который был лауреатом Национальной книжной премии и трахал самую знаменитую киноактрису Америки. Конечно, эту картину он отмел сразу. Не из страха, а от неизвестно откуда взявшейся уверенности, что такого просто не может быть. Таких, как он, не убивают. Они иной раз кончают жизнь самоубийством, но от чьей-то руки, к примеру, от руки чокнутого копа, они не погибают. Если такое и случается, то лишь в бульварных романах.

Правда, с Джоном Ленноном это все-таки случилось, но…

Джонни направился к багажной сумке, и до его ноздрей донесся исходящий от копа запах. На мгновение Джонни вспомнил отца, отчаянно веселого, любящего крепкое словцо забулдыгу, от которого всегда пахло, как сейчас от копа: на поверхности — лосьон после бритья «Олд спайс», под ним — запах пота.

Джонни увидел, что оба замка открыты, поднял крышку, чувствуя запах пота и «Олд спайс»: коп стоял у него за спиной. Джонни уже начал убирать пончо, когда заметил, что лежит на его дорожных картах. Он, конечно, остолбенел, но в общем-то не очень и удивился, ожидая чего-то подобного. Джонни обернулся к копу. Тот смотрел в багажную сумку.

— О, Джонни. — Коп с сожалением покачал головой. — Это печально. Очень печально.

Он протянул руку и достал из сумки мешок размером с галлон, лежавший на стопке карт. Джонни не пришлось принюхиваться, чтобы понять, что насыпан в мешок отнюдь не чай. А на мешке, словно в насмешку, красовалась круглая желтая наклейка с улыбающейся рожицей.

— Это не мое. — На Джонни навалилась такая усталость, что он даже не стал возмущаться. — Это не мое, и вы это знаете. Потому что именно вы положили сюда этот мешок.

— Да, конечно, во всем виноваты копы, — покивал здоровяк. — Совсем как в твоих красно-либеральных книгах, правильно? Парень, да от тебя за версту несло «травкой». Ты ею провонял! Тэк1

— Послушайте… — начал Джонни.

— В машину, красный! В машину, гомик! — Голос негодовал, но серые глаза смеялись.

Это шутка, подумал Джонни. Какая-то безумная шутка.

И тут с юго-запада донесся вой нескольких койотов. А когда коп повернулся посмотреть, где они воют, и заулыбался, Джонни почувствовал, что из груди его вот-вот вырвется крик, и плотно сжал губы, чтобы подавить его. По выражению лица копа Джонни понял: шутки кончились. Безумие копа не вызывало сомнений. И, Господи, какой же он здоровенный.

— Мои дети пустыни! — воскликнул коп. — Как мелодично они поют!

Он улыбнулся, посмотрел на мешок, который держал в руке, покачал головой и расхохотался. Джонни стоял, не сводя с него глаз. Уверенность, что таких, как он, не убивают, внезапно исчезла без следа.

— Путешествие с «харлеем», — передразнил его коп. — Можно ли придумать для книги более глупое название? А сама идея еще глупее. Просто кража литературной находки Джона Стейнбека… писателя, которому ты в подметки не годишься… меня это бесит.

И, прежде чем Джонни понял, что происходит, вспышка боли полыхнула в его голове. Он почувствовал, что валится назад с прижатыми к лицу руками, ощутил горячую кровь, хлынувшую между пальцами, подумал: Со мной все, в порядке, я не упаду, со мной все в порядке, а в следующее мгновение уже лежал на боку на асфальте и орал во все горло. Нос под его пальцами уже не казался прямым, он лежал на левой щеке. В восьмидесятых у Джонни искривилась перегородка, спасибо кокаину, который он нюхал без всякой меры. Джонни вспомнил, что его доктор рекомендовал выправить ее до того, как он врежется в столб или вращающаяся дверь стукнет его по носу. Доктор также предупреждал, что перегородка может сломаться сама по себе. Ничего этого не произошло, перегородку сломали другим, не названным доктором способом. Обо всем этом Джонни думал, продолжая кричать.

— Вернее, это приводит меня в ярость. — И коп пнул его в левое бедро. Боль пронзила тело, мышцы ноги онемели. Джонни катался по дороге, держась теперь за ногу, а не за нос, царапая щеку об асфальт шоссе 50 и крича, крича, крича. В рот попадал песок, он кашлял, отплевывался, чтобы вновь зайтись в крике.

— Я просто голову теряю от ярости. — Коп пнул Джонни в задницу, поближе к пояснице. Такой боли он не мог вытерпеть, должен был лишиться чувств, но не лишился. Продолжал корчиться на белой разделительной полосе, заходясь в крике, с хлещущей из носа кровью. А вдали, в сгущающейся тени, отбрасываемой горами, выли койоты.

— Поднимайся, — бросил коп. — На ноги, лорд Джим!

— Не могу, — всхлипнул Джонни, подтянул ноги к груди и обхватил руками живот, принимая защитную позу, знакомую ему со съезда Демократической партии в Чикаго в 1968 году, а может, и раньше, со времен лекции, на которой он побывал в Филадельфии, перед первыми «рейсами свободы» note 21 в Миссисипи. Джонни собирался поехать туда не столько ради великой идеи, сколько за материалом, на основе которого создавалась великая проза, но в конце концов что-то помешало. Вероятно, его игрунчик, вскочивший при виде задранной юбки.

— На ноги, кусок дерьма. Ты теперь в моем доме, доме волка и скорпиона, и не советую тебе забывать об этом!

— Я не могу, вы сломали мне ногу. Господи Иисусе, как же вы избили меня…

— Нога у тебя не сломана, и ты еще не знаешь, что значит избить человека. А теперь вставай.

— Я не могу. Действительно…

Громыхнул выстрел, пуля рикошетом отскочила от асфальта, и Джонни взвился вверх еще до того, как окончательно понял, что стреляли не в него. Он стоял на разделительной полосе, шатаясь как пьяный. Нижнюю часть его лица заливала кровь, к которой прилип песок, образуя маленькие островки на губах, щеках, подбородке.

— Эй, большая шишка, ты же обдулся, — донесся до него голос копа.

Джонни посмотрел вниз и увидел, что так оно и есть. Как бы ты ни прыгал и ни скакал, вспомнилось ему. Левое бедро пульсировало болью. Задница онемела, превратилась в кусок замороженного мяса. Джонни подумал, что ему надо поблагодарить копа. Ударь тот повыше, его разбил бы паралич.

— Ты жалкий писатель и жалкий человек. — Коп держал в руке огромный револьвер. Он посмотрел на мешок с «травкой» и покачал головой. — Я понял это не по твоим словам, а по рту, который эти слова произнес. Если б я чуть дольше смотрел на твой безвольный и надменный рот, убил бы тебя прямо здесь. Не смог бы сдержаться.

В пустыне по-прежнему выли койоты, совсем как в старом фильме Джона Уэйна.

— Вы и так много чего наделали, — пробормотал Джонни.

— Отнюдь. — Коп улыбнулся. — Нос — это только начало. Кстати, тебе это к лицу. Выглядишь ты теперь получше. — Он открыл заднюю дверцу патрульной машины. А Джонни задался вопросом, сколько секунд, минут, часов заняла эта маленькая трагедия. Он не имел об этом никакого представления. Но за это время ни одна машина не проехала мимо. — В машину, большая шишка.

— Куда вы меня везете?

— Куда я, по-твоему, могу отвезти обкурившееся красное дерьмо вроде тебя? Естественно, в кутузку. А теперь быстро в машину.

Забираясь на заднее сиденье, Джонни коснулся рукой правого нагрудного кармана кожаной мотоциклетной куртки.

Сотовый телефон на месте.

5

На заднице Джонни сидеть не мог, не позволяла боль, поэтому он устроился на правом бедре, одной рукой обхватив сломанный нос. Джонни чувствовал, как что-то живое и мерзкое, выпустив щупальца, все глубже проникает в его плоть, но на какое-то время сумел заставить себя этого не замечать. Позволь сотовому телефону заработать, взмолился он тому самому Богу, которого высмеивал в течение всей своей творческой жизни, в последний раз в рассказе, названном «Погода, посланная небесами», опубликованном в «Харперс» и встреченном достаточно доброжелательно. Пожалуйста, позволь сотовому телефону заработать. Боже, и, пожалуйста, пусть меня услышит Стив. Потом, осознав, что он ставит телегу впереди лошади, Джонни добавил третью просьбу. Пожалуйста, дай мне шанс использовать телефон по назначению, хорошо?

Как бы в ответ на его молитву коп прошел мимо водительской дверцы патрульной машины и направился к мотоциклу Джонни. Он надел на голову шлем Джонни и перекинул ногу через седло. Впрочем, при его росте скорее можно сказать, что он переступил через седло. Мгновением позже взревел двигатель. Под таким гигантом «харлей» как-то уменьшился в размерах. Коп раз пять прибавлял и убавлял газ, словно вслушиваясь в музыку мотоциклетного мотора, потом осторожно тронул мотоцикл с места (Джонни вспомнил, как он сам с такой же осторожностью вывел в свет своего железного скакуна после того, как тот три года простоял в гараже) и медленно скатился с откоса, не забывая про ручной тормоз и зорко высматривая возможные препятствия. А уже в пустыне прибавил скорость и помчался прочь от дороги. Чтоб тебе провалиться в чью-нибудь нору, гребаный садист, пожелал ему Джонни, втянув воздух раздувшимся, налившимся болью носом. Чтоб тебе налететь на что— нибудь твердое, разбиться и сгореть.

— Не стоит тратить на него время, — пробормотал Джонни, большим пальцем правой руки откинул клапан нагрудного кармана и достал «Моторолу» (идея взять с собой сотовый телефон принадлежала Биллу Харрису, за последние четыре года он впервые предложил что-то хорошее). Затаив дыхание, Джонни смотрел на дисплей, моля теперь Бога о том, чтобы там появились буква S и две горизонтальные черты. Ну же, Господи, пожалуйста! Пот тек по щекам Джонни, из сломанного носа все еще капала кровь. Должны появиться буква S и две черты, иначе эта штуковина ни на что не годится!

Телефон пикнул. В левом окошке дисплея появилась буква S, означающая, что телефон к работе готов, и одна черта. Только одна.

— Нет, пожалуйста, — простонал Джонни. — Пожалуйста, не поступай со мной так жестоко. Еще одну черту, пожалуйста, еще одну.

В гневе он тряхнул телефон… и заметил, что забыл вытащить антенну. Вытащил. Над первой чертой появилась вторая. Замерцала, исчезла, появилась вновь и, продолжая мерцать, осталась. — Есть! — прошептал Джонни. — Есть! Он повернулся к окну. Коп остановил «софтейл» в трехстах ярдах от дороги и слез с него. Мотоцикл тут же завалился набок. Двигатель заглох. Даже в такой ситуации Джонни охватила ярость. «Харлей» мчал его через всю Америку, работая как часы, а тут с ним обращались, словно с какой-то банкой из-под пива.

— Говнюк психованный, — пробормотал он, втянул носом кровь, выплюнул сгусток на бумагу, устилавшую пол перед задним сиденьем, и вновь посмотрел на телефон, на вторую кнопку справа под дисплеем с надписью NAME/MENU. Стив запрограммировал эту функцию, прежде чем они отправились в путь. Джонни нажал кнопку, и на дисплее высветилось имя его агента — БИЛЛ. Второе нажатие, и появилось имя ТЕРРИ. Третье вызвало на дисплей ДЖЕКА, то есть Джека Эпплтона, редактора Джонни. Почему все эти люди оказались впереди Стива Эмеса? Стив был его единственной надеждой.

А в трехстах ярдах от дороги безумный коп снял с головы шлем и с его помощью забрасывал песком «харлей» Джонни. Вот и славненько. Пока этот псих будет закапывать мотоцикл, ему, Джонни, хватит времени позвонить… если, конечно, телефон не забастует. Лампочка RОАМ горела, добрый знак, но вторая черта по-прежнему мигала.

— Давай, давай, — обратился Джонни к сотовому телефону, который он держал в дрожащих, выпачканных кровью руках. — Пожалуйста. Пожалуйста!

Джонни вновь нажал кнопку NAME/MENU и увидел на дисплее долгожданное имя СТИВ. Он тут же большим пальцем вдавил кнопку SEND и приложил телефон к уху, одновременно откинувшись назад. Коп забрасывал песком двигатель «харлея».

Пошли гудки, но Джонни знал, что до цели еще далеко. Сейчас он только выходил в сеть роуминга. И лишь через нее мог добраться до Стива.

— Давай, давай, давай… — Капелька пота стекла в глаз, и Джонни смахнул ее костяшкой пальца. Звонки прекратились, что-то щелкнуло.

«Добро пожаловать в Западную роуминговую сеть! — послышался радостный голос автомата. — Ваш вызов передается адресату. Благодарим за терпение и хорошего вам дня!»

— Соединяй, скорее соединяй, — прошипел Джонни. В трубке стояла тишина. А в пустыне коп отступил на шаг от мотоцикла, соображая, достаточно ли он замаскировал «харлей». Джонни Маринвилл, сидя на грязном, заваленном бумагой заднем сиденье патрульной машины, расплакался. Он ничего не мог с собой поделать. Так сказать, вновь обдулся, только на сей раз потекло из глаз.

— Нет, — шептал он, — нет, ты еще не закончил, надо набросать побольше песка.

Коп стоял, глядя на мотоцикл, и тень его вытянулась чуть ли не на полмили. Джонни не отрывал от него глаз и облегченно вздохнул, когда коп вновь придвинулся к мотоциклу и начал засыпать песком руль.

Телефон вновь зазвонил, только очень уж далеко. По силе сигнала чувствовалось, что второй телефонный аппарат, та же «моторола», звонит на приборном щитке «райдера» note 22 как минимум в пятидесяти милях от того места, где Джонни так неудачно решил справить малую нужду.

А в пустыне коп все сыпал и сыпал песок на руль «харлея». Два гудка… три… четыре…

Еще один, максимум два, и другой автомат скажет ему, что абонент то ли не отвечает, то ли находится вне пределов досягаемости сигнала. Джонни закрыл глаза, и перед его мысленным взором предстали пустая кабина «райдера», стоящего на автозаправке где-нибудь на границе Юты и Невады, и Стив, покупающий коробку сигар в магазинчике при заправке и болтающий с продавщицей. А телефон в кабине звонит, звонит, звонит… Пятый гудок…

И тут сквозь помехи до него донесся техасский говорок Стива, прозвучавший для Джонни, словно глас ангела, спустившегося с небес.

— Привет… вы… босс?

Мимо проскочил здоровенный трейлер, державший курс на восток. Джонни даже не заметил его, не предпринял попытки остановить. Все его внимание сосредоточилось на телефоне и голосе Стива. Трейлер шел на скорости семьдесят миль в час. Что мог увидеть водитель за две десятых секунды, которые потребовались ему, чтобы миновать патрульную машину, тем более что ее окна покрывал толстый слой пыли?

Джонни выдохнул через нос — воздух вышел с кровью — и, стараясь не замечать боли, заговорил, чеканя каждое слово.

— Стив! Стив, я попал в передрягу! Серьезную передрягу!

Ему ответил треск помех. Он уже решил, что потерял Стива, но тут отчетливо услышал:

— …Стряслось, босс? Повторите!

— Стив, это Джонни! Ты меня слышишь?

— …Слышу… Что… — И вновь помехи. Они полностью поглотили следующее слово, но Джонни подумал, что слово это — «случилось». Видимо, Стив сказал: Я вас слышу. Что у вас случилось?

Господи, не допусти, чтобы Стив не услышал меня. Прошу Тебя, Господи.

Коп перестал бросать песок, вновь отступил на шаг, критически оглядел результаты своего труда, повернулся и направился к шоссе, опустив голову и засунув руки в карманы. Тень от полей шляпы полностью скрывала его лицо. И вот тут, к полному своему ужасу, Джонни неожиданно понял, что не знает, какие же слова он должен сказать Стиву. Все его внимание сосредоточилось лишь на том, как до него дозвониться. А что теперь?

Он понятия не имел, где находится, разве только…

— Я к западу от Эли, на шоссе пятьдесят. — Едкий пот заливал глаза. — Не знаю, как далеко, наверное, милях в сорока. Тут впереди, на обочине, стоит кемпер. Здесь коп, не из дорожной полиции, городской коп, только я не знаю, из какого города… Я не видел, что написано на дверце патрульной машины… не знаю его фамилии… — По мере приближения копа Джонни говорил все быстрее, еще немного, и он начал бы тараторить.

Спокойнее, приказал себе Джонни, до этого типа еще добрая сотня ярдов. Так делай то, к чему ты привык… то, за что тебе всю жизнь платили деньги. Ради Бога, доноси до людей свою мысль!

Однако такого ему никогда еще не приходилось делать. Деньги он зарабатывал, иной раз поднимал свой голос в защиту справедливости, все так, но ни разу ему еще не приходилось защищать свою жизнь. Если коп поднимет голову и увидит его… Сам-то Джонни спрятался за дверцу, но антенна наверняка видна через окно, конечно, видна…

— Он взял мой мотоцикл, Стив. Он взял мой мотоцикл и отогнал его в пустыню. Засыпал «харлей» песком. Это в миле или чуть дальше на восток от кемпера, о котором я тебе говорил. К северу от дороги. Ты сможешь его увидеть, если не зайдет солнце. Джонни шумно сглотнул.

— Позвони копам… в полицию штата. Скажи им, что на меня набросился коп, светловолосый и огромный… настоящий гигант. Ты меня понял?

Из трубки доносились только помехи.

— Стив! Стив, ты меня слышишь? Нет. Похоже, не слышит.

На дисплее темнела только одна черта, вторая исчезла. Связь оборвалась, а Джонни думал лишь о том, что ему надо сказать, и поэтому не заметил, когда это произошло и что успел услышать Стив.

Джонни, а ты уверен, что он вообще тебя услышал?

Голос Терри, который он иной раз любил, но иногда ненавидел. Сейчас ненавидел. Ненавидел больше любого другого голоса, когда-либо слышанного им. Ненавидел еще больше за звучавшее в нем сочувствие.

Ты уверен, что тебе все это не привиделось?

— Нет, он выходил на связь, выходил. — Джонни слышал в своем голосе молящие нотки, и это тоже вызывало ненависть. — Выходил, можешь в этом не сомневаться, сука. Выходил, по крайней мере на несколько секунд.

Копа отделяли от патрульной машины всего пятьдесят ярдов. Джонни убрал антенну и попытался засунуть телефон в нагрудный карман. Но тот скользнул по клапану, упал Джонни на колени и отскочил к дверце. Поначалу Джонни не увидел его среди бумаги, главным образом листовок, призывающих к борьбе с распространением наркотиков, и оберток от гамбургеров, покрытых пятнами жира. Его пальцы сомкнулись на чем-то твердом на ощупь, но слишком узком, чтобы быть телефоном. Короткого взгляда, которым удостоил сей предмет Джонни, прежде чем отбросить его в сторону, хватило, чтобы у него похолодело внутри: это была пластиковая заколка для волос, явно принадлежавшая маленькой девочке.

Не бери в голову, у тебя нет времени думать о том, что мог делать ребенок на заднем сиденье патрульной машины. Найди этот чертов телефон, коп уже…

Да. Почти. Джонни слышал, как скрипит песок под сапогами гиганта, слышал, несмотря на завывания ветра, раскачивающего патрульную машину.

Пальцы нащупали пластиковые кофейные чашки, а среди них и телефон. Джонни схватил его, сунул в карман и защелкнул клапан. Подходя к машине спереди, коп наклонился, словно хотел увидеть Джонни через ветровое стекло. Лицо гиганта обгорело еще больше. Кое-где солнце просто сожгло его. Нижнюю губу, отметил про себя Джонни, и кожу около правого виска.

Хорошо бы ему совсем сгореть!

Коп открыл водительскую дверцу, пригнулся и уставился на пленника. Ноздри его расширились. Джонни показалось, что каждая из них размером с дорожный тоннель.

— Ты набздел в моей машине, лорд Джим? Если так, то в городе я прежде всего поставлю тебе большую клизму.

— Нет, — ответил Джонни, почувствовав, что из носа в горло вновь потекла кровь. — Воздух я не портил.

Слова копа разом успокоили его. В городе я прежде всего поставлю тебе большую клизму. Значит, этот псих не вытащит его из машины, не размажет мозги по асфальту, не похоронит рядом с мотоциклом.

А может, так он пытается убаюкать мою бдительность? Ждет, пока я расслаблюсь, чтобы ему было легче сделать… Что? Да все, что ему заблагорассудится.

— Ты боишься? — спросил коп, все еще глядя на Джонни через металлическую сетку. — Говори правду, лорд Джимми, лгать мне бесполезно. Тэк!

— Конечно, я боюсь. — «Конечно» превратилось у Джонни в «конесно», он гнусавил, как при сильной простуде.

— Хорошо. — Коп сел на краешек сиденья, снял шляпу и посмотрел на нее. — Не подходит. Ту, что подходила, уничтожила эта чертова певица. Даже не спела «Улетая на гребаном самолете».

— Это плохо, — вырвалось у Джонни, хотя он понятия не имел, о чем идет речь.

— Губы, которые лгут, надобно держать на замке. — Коп бросил шляпу, которая ему не подходила, на пассажирское сиденье. Она приземлилась на металлическую ленту, усеянную сотнями острых штырей. А коп всей своей массой обрушился на водительское сиденье. Спинка прижала левую ногу Джонни к заднему сиденью.

— Приподнимитесь! — завопил Джонни. — Вы сломаете мне ногу! Приподнимитесь, чтобы я мог вытащить ее! Господи, вы же меня убиваете!

Коп не ответил, но давление на ногу Джонни усилилось. Он обхватил ее обеими руками и с неимоверным усилием вырвал из зазора между спинкой и задним сиденьем. В результате кровь вновь хлынула ему в горло, и он едва не задохнулся.

— Мерзавец! — выкрикнул Джонни, харкнув кровью. Коп ничего не замечал. Он сидел, наклонив голову и барабаня пальцами по рулю. Дыхание с трудом вырывалось у него из груди, и Джонни сначала подумал, не копирует ли коп его, но потом решил, что нет. Надеюсь, что у него астма. Надеюсь, этот приступ его и задушит.

— Послушайте. — Он попытался изгнать ненависть из своего голоса. — Мне нужно что-нибудь обезболивающее. Ужасно болит нос. Хотя бы аспирин. У вас есть аспирин?

Коп молчал и лишь барабанил пальцами по рулю.

Джонни открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но передумал. Боль страшная, это точно, такой он никогда еще не испытывал, даже в восемьдесят девятом, когда выходил камень, и то было легче, но умирать-то он не хотел. А судя по позе копа, пусть и безумца, тот о чем-то думал, и мешать ему не следовало, потому что он мог выбрать самый простой способ, чтобы избавиться от помехи.

Поэтому Джонни молчал и ждал. Время шло. Тени от гор стали гуще, надвинулись, но койоты молчали. Коп все сидел, наклонив голову и барабаня пальцами по рулю, словно в глубоком раздумье, даже не поднял головы, когда на восток промчался еще один трейлер, а на запад — легковушка, обогнувшая неподвижную патрульную машину с включенной мигалкой по широкой дуге.

Потом коп поднял с переднего сиденья двустволку и уставился на нее.

— Наверное, та женщина не певица, но она пыталась меня убить, тут-то сомнений нет. Из этой вот штуковины.

Джонни молчал. Лишь гулко колотилось сердце.

— Тебе не удалось написать роман, возвышающий душу. — Говорил коп медленно, словно он тщательно подбирал каждое слово. — Эта неудача прошла мимо внимания критиков, чем и обусловлено твое наглое самодовольство. У тебя нет интереса к духовности. Ты насмехаешься над Богом, который создал тебя, и тем самым ты умерщвляешь свою пневму и прославляешь грязь, которая и есть твой сарк. Ты меня понимаешь?

Джонни открыл было рот и снова закрыл. Отвечать или не отвечать, вот в чем вопрос.

Дилемму разрешил за него коп. Не оглядываясь, даже не посмотрев в зеркало заднего обзора, он положил двойной ствол на правое плечо, направив его на сетку. Джонни, следуя интуиции, метнулся влево, подальше он черных зияющих дыр.

А стволы, хоть коп и не поднимал головы, последовали за ним, словно ими двигал управляемый радаром сервомотор.

Должно быть, у него на коленях зеркало, подумал Джонни. Но ведь оно ему никак не может помочь. Он увидит разве что крышу этой гребаной машины. Что же тут происходит?

— Отвечай мне. — Голос копа звучал мрачно и задумчиво. Головы он так и не поднял. Пальцы свободной руки продолжали барабанить по рулю. Очередной порыв ветра хлестнул пылью по ветровому стеклу. — Теперь отвечай мне. Я ждать не буду. Не могу ждать. Еще один едет сюда. Поэтому… Ты понял, что я тебе сказал?

— Да. — Голос Джонни дрожал. — Пневма — Древнее слово, обозначающее душу. Сарк — тело. Вы сказали, поправьте меня, если я не прав,

(только не двустволкой, пожалуйста, не двустволкой)

что я игнорировал свою душу ради тела. И вы, возможно, правы. Еще как правы.

Джонни сдвинулся вправо. Стволы последовали за ним, хотя он мог поклясться, что пружины заднего сиденья не скрипнули, а коп не мог видеть его, если, конечно, не смотрел на экран монитора, а заднее сиденье при этом не обозревала скрытая камера.

— Не льсти мне, — устало бросил коп. — Этим ты лишь усугубишь свою вину.

— Я… — Джонни облизал губы. — Извините. Я не хотел.

— Сарк — не тело; сома — тело. Сарк — плоть тела. Тело сотворено из плоти, слово это часто повторяется после рождения Иисуса Христа, но тело — нечто большее, чем плоть, из которой оно сотворено. Сумма больше, чем составляющие. Неужели такому интеллектуалу, как ты, это трудно понять?

Двойной ствол двигался и двигался. Как самонаводящаяся боеголовка.

— Я… я никогда…

— Так не думал? Да перестань. Даже при твоей духовной наивности ты должен понимать, что курица, поданная на обед, и живая курица не одно и то же. Пневма… сома… с-с-с…

Голос копа завибрировал, как у человека, что-то рассказывающего, внезапно захотевшего чихнуть, но все равно пытающегося закончить мысль. Он бросил ружье на пассажирское сиденье, глубоко вдохнул, отчего спинка подалась назад, вновь едва не прищемив левую ногу Джонни, а затем чихнул. Изо рта вылетели не слюна и сопли, а кровь и что-то красное, блестящее, похожее на нейлоновую сетку. Все это, плоть гортани и бронхов, а может, и легких копа, выплеснулось на ветровое стекло, руль, приборный щиток. Пошел отвратительный запах гнилого мяса.

Джонни закрыл руками лицо и закричал. Не мог не закричать. Он чувствовал, как под пальцами в глазницах пульсируют глаза, как мгновенно подпрыгнул уровень адреналина в крови.

— Господи, нет ничего хуже летней простуды, правда ведь? — пробасил коп, откашлялся и выплюнул остатки гадости, забивавшей горло, на приборный щиток. Плевок на мгновение застыл, а потом пополз вниз, на рацию, оставляя за собой кровяную полоску, повисел на боковой поверхности рации и упал на коврик.

Джонни застонал, не отрывая рук от лица.

— Это был сарк. — Коп завел двигатель. — Ты, возможно, хочешь это запомнить. Я бы мог сказать «для своей следующей книги», но не думаю, что будет следующая книга. Не так ли, мистер Маринвилл?

Джонни не ответил, он по-прежнему сидел, прижав руки к лицу и закрыв глаза. Возникла мысль, что ничего этого нет, что он сидит в каком-нибудь дурдоме и галлюцинирует. Но разумом Джонни понимал, что это неправда. Запах той гадости, которую отхаркнул коп…

Этот псих умирает, он должен умереть, это инфекция и внутреннее кровотечение, он болен, его безумие — лишь симптом другой болезни, возможно, облучения, возможно, свинки, возможно…

Коп развернул «каприс» и погнал его на восток. Джонни еще немного подержал руки у лица, чтобы хоть немного прийти в себя, потом убрал их и открыл глаза. Он посмотрел в окно рядом с собой, и у него отвисла челюсть.

Койоты сидели вдоль дороги через каждые пятьдесят ярдов, как почетный караул. Молчаливые, желтоглазые, с вывалившимися языками. Вроде бы улыбались.

Джонни развернулся к противоположному окну. Те же койоты, сидящие в пыли, в лучах катящегося к горизонту солнца, наблюдающие за проносящейся мимо патрульной машиной.

Это тоже симптом? — спросил себя Джонни. То, что я вижу перед собой, это тоже симптом? Если так, то каким образом я могу его видеть?

Он посмотрел в заднее стекло. Койоты разбегались; как только «каприс» проезжал мимо, они поворачивались и убегали в пустыню.

— Ты многому научишься, лорд Джим, — раздался голос копа, и Джонни повернулся к нему. Серые глаза наблюдали за ним в зеркало заднего обзора. — До того, как твое время истечет, я думаю, ты будешь понимать куда больше, чем теперь.

Впереди возник щит со стрелкой, обозначающей поворот к какому-то маленькому городку. Коп включил поворотник, хотя, кроме «каприса», других машин на шоссе не было.

— Я везу тебя в школьный класс, — продолжал коп. — Скоро начнутся занятия.

Он резко повернул направо, два колеса патрульной машины оторвались от земли, потом вновь коснулись асфальта. Теперь они мчались на юг, к огромному валу, опоясывающему открытый карьер, и городку, прилепившемуся у его подножия.

ГЛАВА 4

1

Стив Эмес нарушал одну из пяти заповедей, кстати сказать, последнюю в списке. Пять заповедей были ему вручены месяц тому назад, но не Господом Богом, а Биллом Харрисом. Они сидели в кабинете Джека Эпплтона. В последние десять лет все книги Джонни Маринвилла шли через Эпплтона. Он присутствовал при передаче заповедей, но в разговоре принял участие разве что в самом конце, а так просто сидел, разглядывая свои ногти. Сам мэтр отбыл пятнадцатью минутами раньше, с высоко поднятой головой и развевающейся гривой седых волос, заявив, что у него назначена встреча в художественной галерее в Сохо note 23. — Все эти заповеди начинаются со слов «ты не должен», и, я думаю, тебе не составит труда их запомнить, — изрек Харрис. Это был невысокий, полноватый, похоже, безвредный человечек, который, однако, держался с королевским достоинством. — Ты меня слушаешь? — Слушаю, — кивнул Стив.

— Первое, ты не должен с ним пить. Какое-то время он не пьет, по его словам, пять лет, но он перестал ходить на встречи «Анонимных алкоголиков», а это плохой признак. Но даже когда он еще туда ходил, Джонни иной раз позволял себе рюмку-другую. Однако один он пить не любит, поэтому, если он предложит тебе составить ему компанию после тяжелого дня на «харлее», ты должен ответить отказом. Он может начать настаивать, говоря, что это твоя работа, но ты все равно должен отказать ему.

— Нет проблем, — ответил Стив.

Харрис пропустил его слова мимо ушей. Он произносил речь и не желал отвлекаться.

— Второе, ты не должен снабжать его наркотиками. Чтоб ни единого «косяка». Третье, ты не должен искать для него женщин… а он может попросить тебя, особенно если заприметит смазливую мордашку на одном из приемов, которые я организую для него на маршруте. Если он сам добудет женщину, спиртное или наркотики, это его личное дело. Но ты ему не помогай.

Стив уже хотел сказать Харрису, что он не сутенер и что Харрис, должно быть, перепутал его с собственным папашей, однако решил в данной ситуации обойтись без грубостей и промолчать.

— Четвертое, ты не должен прикрывать его. Если он начнет пить или баловаться наркотиками, особенно если у тебя появятся основания думать, что он опять взялся за кокаин, немедленно связывайся со мной. Ты понял? Немедленно!

— Я понял, — ответил Стив, однако это еще не значило, что он выполнит все то, о чем его просят. Он решил, что хочет принять участие в этом проекте, несмотря на связанные с ним проблемы, а скорее именно из-за этих самых проблем, ведь без них жизнь теряет остроту. Но его решение отнюдь не означало, что он готов выполнять все указания этого пузатого недомерка с голосом переросшего ребенка, который всю свою взрослую жизнь пытался расквитаться за действительные или мнимые обиды, нанесенные ему на игровой площадке начальной школы. И хотя Джон Маринвилл тоже не подарок, Стив ничего против него не имел. А вот Харрис… Харрис дело другое.

В этот момент Эпплтон наклонился вперед и внес в разговор свою лепту, прежде чем агент Маринвилла успел перейти к пятой заповеди.

— Какое впечатление произвел на вас Джонни? — спросил он. — Ему пятьдесят шесть лет, вы знаете, и он не слишком баловал свой организм, особенно в восьмидесятых. Трижды попадал в реанимацию, два раза в Коннектикуте, один раз здесь. Дважды с передозировкой наркотиков. Тут я не открываю каких-то тайн, пресса все это довольно долго мусолила. Последний раз

Джонни попал в больницу после неудачной попытки самоубийства. Вот об этом никто не знает. И я прошу вас держать эту информацию при себе. Стив кивнул.

— Так что вы скажете? — спросил Эпплтон. — Он действительно сможет протащить этот мотоцикл, весящий добрых полтонны, от Коннектикута до Калифорнии, по пути приняв участие в двадцати или больше встречах и презентациях? Я хочу знать ваше мнение, мистер Эмес, потому что лично я сомневаюсь в успехе.

Стив ожидал, что Харрис бросится в бой, защищая железные здоровье и волю клиента, но Харрис предпочел промолчать. Может, он не так уж и глуп, подумал Стив. А может, испытывает к этому клиенту какие-то человеческие чувства.

— Вы, парни, знаете его лучше меня. Черт, да я впервые встретился с ним две недели назад и не читал ни одной его книги.

По лицу Харриса Стив понял, что вторая часть фразы того не удивила.

— Именно поэтому я и спрашиваю вас, — ответил Эпплтон. — Я знаю Маринвилла с 1985 года, когда он еще тусовался в высшем свете, Билл — с 1965-го. Джонни — это Джерри Гарсия литературного мира note 24. — Неудачное сравнение, — вставил Харрис. Эпплтон пожал плечами:

— Как говаривала моя бабушка, свежему глазу виднее. Так скажите мне, мистер Эмес, ему это по силам?

Стив пришел к выводу, что вопрос серьезный, даже ключевой, поэтому подумал с минуту, прежде чем ответить. Эпплтон и Харрис его не торопили.

— Ну, я не знаю, сможет ли Маринвилл есть сыр на презентациях и держаться подальше от вина, а вот насчет того, доберется ли он на мотоцикле до Калифорнии… Вероятно, да. Парень он еще крепкий. И силенок у него, похоже, побольше, чем у Джерри Гарсия перед смертью. Я работал с многими рокерами моложе Маринвилла лет на двадцать пять, которые были отнюдь не здоровее его. Однако Эпплтон все еще сомневался.

— А больше всего меня радует выражение его лица. Он хочет ехать в Калифорнию. Хочет вырваться на дорогу, дать кому-то под зад, записать чьи— то имена. И… — Стив подумал о своем любимом фильме «Омбре» с Полом Ньюменом и Ричардом Буном, который он смотрел по видео не реже раза в год, и улыбнулся. — Мне еда кажется человеком с крепким стержнем.

— Ага. — Эпплтон, похоже, его не понял. Стива это не удивило. Если у Эпплтона и был когда-либо крепкий стержень, он лишился его за пару лет до выпускного вечера в Экзетерс, или Чоутс, или в другом привилегированном учебном заведении, где его научили носить бдейзеры и полосатые галстуки. Харрис прокашлялся.

— Если мы с этим покончили, перейдем к последней «1ЯОВСДИ…

Эпплтон застонал. Харрис повернулся к Стиву, делая вид, что не слышит.

— Пятая, и последняя, заповедь, — повторил он. — Ты не должен брать попутчиков в кабину твоего грузовика. Ни мужчин, ни женщин, особенно женщин.

Именно поэтому Стив Эмес не колебался ни секундах, когда увидел девушку, стоявшую на обочине на выеме из Эли. Худенькую девушку со сбитым набок носиком и волосами, выкрашенными в два цвета. Просто ввернул на обочину и остановился.

2

Девушка открыла дверцу, но не стала сразу залезать в кабину, а уставилась на Стива своими большими синими глазами.

— Вы хороший человек? — спросила она.

Стив обдумал вопрос, потом кивнул:

— Да, полагаю, что да. Два или три раза в день я люблю выкурить сигару, но я никогда в жизни не ударил собаку, если она не бросалась на меня, и каждые шесть недель посылаю деньги своей маме.

— И вы не собираетесь распускать руки?

— Нет, — с улыбкой ответил Стив. Ему нравилось, что она смотрит на него, широко раскрыв глаза, не отрывая взгляда от его лица. Словно маленький ребенок на веселые картинки. — В этом вопросе я могу себя контролировать.

—И вы не маньяк-убийца?

— Нет, но с чего вы взяли, что я бы признался, если бы был им?

— Я, наверное, прочитала бы это по вашим глазам. — Она чуть улыбнулась. — Я экстрасенс. Не такой уж сильный, но кое-что могу. Есть у меня шестое чувство.

Мимо пролетел рефрижератор. Водитель не снимал руку с клаксона, хотя Стив выкатил «райдер» на обочину, а встречных машин не было видно. По наблюдениям Стива, в жизни встречаются люди, у которых руки так и тянутся или к клаксону, или к концу. И они постоянно нажимают то на одно, то на другое.

— Хватит вопросов, барышня. Хотите, чтобы вас подвезли, или нет? Мне пора ехать. — По правде говоря, он находился гораздо ближе к боссу, чем тот мог бы одобрить. Маринвиллу нравилось думать, будто он едет по Америке в полном одиночестве. Мистер Свободная Птичка, вырвавшаяся из клетки. Стив полагал, что именно в таком настроении Маринвилл и должна писать свою книгу. Ощущение полной свободы, что может быть лучше. Но и он, Стивен Эндрю Эмес из Лаббока note 25, должен делать свою работу, которая состояла в том, чтобы Маринвилл писал свою книгу за компьютером, а не на больничной койке или, не дай Бог, в гробу. С его точки зрения, проблема решалась просто: держись поближе к боссу и не позволяй ситуации выйти из-под контроля. Поэтому его отставание от Маринвилла не превышало семидесяти миль, хотя уговаривались они на сто пятьдесят. Но босс этого знать не мог, а потому не имел ничего против.

— Так поехали. — Она запрыгнула в кабину и захлопнула дверцу.

— Премного вам благодарен, булочка. Я тронут вашим доверием. — Стив убедился, что дорога свободна, и вырулил на асфальт.

— Не зовите меня так. Это сексуально.

— Булочка — сексуально?

Девушка поджала губы.

— Не зовите меня булочкой, а я не буду звать вас тортом.

Стив расхохотался. Ей, возможно, это и не понравилось: но он не мог сдержаться.

Искоса глянув на девушку, он увидел, что она тоже смеется, снимая рюкзак, и решил, что все нормально. Он прикинул, что рост у нее пять футов шесть дюймов, а весит она при ее худобе никак не больше ста фунтов, скорее даже девяносто пять. Безрукавка, которую она носила, позволяла любому, кто сидел сбоку, обозревать ее грудь. Так что оставалось только удивляться, почему она опасалась столкнуться с насильником в кабине «райдера». С другой стороны, смотреть было не на что: бюст даже не нулевой номер, а скорее минус первый. Украшала безрукавку улыбающаяся черная физиономия на фоне сине-зеленых психоделических разводов. Поверх этой физиономии, складываясь в ореол, шли слова: «СДАВАТЬСЯ НЕ СОБИРАЮСЬ!».

— Вам, должно быть, понравился Питер Тош, — заметила девушка. — Не могли же вы заглядеться на мои сиськи.

—Я работал с Питером Тошем, — ответил Стив.

— Не может быть!

— Может. — Он глянул в зеркало заднего обзора и обнаружил, что Эли уже скрылся из виду. Просто удивительно, как быстро в здешних краях меняется ландшафт. Стив решил, что, будь он юной девушкой, которая ловит попутки, он бы тоже задал пару-тройку вопросов, прежде чем залезть в кабину к незнакомому мужчине. Не то чтобы из этого вышел какой-нибудь толк, но на всякий случай. Ведь в пустыне могло случиться что угодно.

— И когда вы работали с Питером Тошем?

— В восьмидесятом или восемьдесят первом. Точно не помню. «Мэдисон— сквер-гарден», потом Форест-Хиллэ. В Форест-Хиллз компанию Тошу составил Дилан.

Девушка взирала на него с изумлением, однако в глазах ее не было ни тени сомнения.

— Однако! А что вы делали?

— Помогал ставить декорации. Потом занимался подготовкой электроаппаратуры. А теперь…

Действительно, чем он занимается теперь? Уж во всяком случае электроаппаратуру к концертам не готовит. Сопровождает знаменитостей. Иной раз берет на себя функции, психоаналитика. И уж конечно, работает Мэри Поплине, только в образе хиппи с длинными каштановыми волосами, в которых уже начала пробиваться седина.

— Теперь у меня другие дела. А как вас зовут?

— Синтия Смит. — Она протянула руку.

Стив ее пожал. Кисть длинная, легонькая, с тонкими косточками. Похожа на птичью лапку. — Я Стив Эмес.

— Из Техаса.

— Да, из Лаббока. Наверное, акцент чувствуется, правда?

— Есть немного. — Синтия широко улыбнулась. — «Вырви парня из Техаса, он…»

Куплет они допели вместе, улыбаясь друг другу уже как друзья. Так случается часто, когда люди встречаются на пустынных дорогах Америки, проложенных по забытым Богом медвежьим углам.

3

Синтия Смит принадлежала к непоседам, к которым, впрочем, относил себя и Стив, хотя он уже мог считаться ветераном. Естественно, нельзя провести немалую часть сознательной жизни в музыкальном бизнесе и не стать непоседой. Впрочем, он не видел в этом ничего зазорного. Синтия рассказала ему, почему опасается мужчин: один чуть не оторвал ей левое ухо, а другой не так давно сломал нос.

— И тот, кто покусился на мое ухо, мне нравился, — добавила она. — К ушам я отношусь очень трепетно. К носу тоже, я думаю, по носу можно судить о характере человека, но уши мне дороже. Не знаю почему. Стив посмотрел на ее ухо.

— Если уж тебе так дороги уши, — на ты они перешли, спев песню о техасском парне, — почему ты не отрастишь волосы? Прикрыла бы их.

— Никогда. — Синтия взбила волосы и наклонилась вправо, чтобы посмотреться в боковое зеркало. Половина волос, обращенная к Стиву, была зеленой, вторая — оранжевой. — Моя подружка Герт говорит, что я выгляжу, как бедная сиротка Энни. Поэтому я ничего менять не хочу.

— Так, может, стоит их завить, а?

Она улыбнулась, оправила юбку и положила руки на колени.

— Я пойду своим путем… совсем как Питер.

На свой путь Синтия вышла в семнадцать лет, когда покинула отчий дом и родителей, обычно не одобрявших ее поступки. Какое-то время она провела на Восточном побережье («Уехала, когда поняла, что скоро меня будут трахать только из жалости», — буднично объяснила она), потом перекочевала на Средний Запад, где «старалась избегать спиртного и наркотиков», и познакомилась с симпатичным парнем на вечеринке, устроенной «Анонимными алкоголиками». Симпатичный парень заявлял, что теперь он убежденный трезвенник. Как выяснилось позже, он лгал. Еще как лгал. Синтия, однако, все равно переехала к нему («Я так и не научилась разбираться в мужчинах», — тем же будничным голосом поведала она Стиву). В итоге как-то вечером симпатичный парень чем-то накачался и решил, что из левого уха Синтии получится отличная книжная закладка. Потом Синтия пожила в коммуне для наркоманов, решивших избавиться от своей пагубной привычки, даже какое-то время поработала там воспитателем, после того как женщину, возглавлявшую коммуну, убили и она могла закрыться.

— Энни убил тот самый парень, что сломал мне нос, — объяснила Синтия. — Плохой парень. Ричи, ну тот, что хотел использовать мое ухо в качестве книжной закладки, он только иногда становился буйным. А вот Норман был плохим человеком. Да еще и психом.

— Его арестовали?

Синтия покачала головой:

— Мы не могли допустить закрытия ДИС только потому, что один парень обезумел, когда от него ушла жена. Поэтому мы объединились, чтобы спасти коммуну. И спасли.

— ДИС?

— Сокращение от «Дочери и сестры». Там ко мне вернулась вера в себя. — Она смотрела в окно на проплывающую мимо пустыню, рассеянно потирая указательным пальцем сбитый набок нос. — В каком-то смысле этому помог и парень, который сломал мне нос.

— Норман.

— Да, Норман Дэниэлс, так его звали. По крайней мере я и Герт, это моя подружка, которая говорит, что я выгляжу, как сиротка Энни, выступили против него.

— Понятно.

— А в прошлом месяце я написала своим старикам. И указала обратный адрес. Думала, в ответном письме они постараются стереть меня в порошок, особенно отец. Он у меня был священником. Теперь-то он оставил приход, но…

— Вы можете вытащить парня из адского огня, но вам не вырвать адский огонь из парня, — вставил Стив. Синтия улыбнулась.

— Именно этого я и ожидала, но письмо пришло совсем другое. Отличное письмо. Я позвонила им. Мы поговорили. Отец плакал. — По голосу чувствовалось, что Синтию это поразило. — Действительно плакал. Ты можешь в это поверить?

— Слушай, я восемь месяцев садил с «Блэк саббат», так что я могу поверить всему. Значит, ты отправилась домой? Возвращение блудной булочки? Она бросила на него сердитый взгляд. Стив улыбнулся. — Извини.

— Да ладно. В общем, ты прав.

— И где твой дом?

— В Бейкерсфилде note 26. Кстати, а куда ты едешь? — В Сан-Франциско. Но… Синтия заулыбалась. — Ты шутишь? Это же потрясающе. — Но я не могу обещать, что повезу тебя туда. Я лишь могу сказать, что мы доедем до Остина, того, что в Неваде, а не в Техасе.

— Я знаю, где находится Остин, у меня есть карта. — Синтия одарила его взглядом, каким удостаивают глупого старшего брата. Стив не возражал: девушка ему нравилась.

— Я готов подвезти тебя как можно ближе к дому, но затея, в которой я участвую, довольно-таки странная. Я, конечно, понимаю, что шоу-бизнес по природе не такой, как все остальное, но в данном случае… я хочу сказать… то есть…

Стив замолчал. А что, собственно, он хотел сказать? Его наняли сопровождать писателя, он его и сопровождал, но никак не мог определить своего отношения ни к этой поездке, ни к Джонни Маринвиллу. Знал он лишь одно: Джонни ни разу не попросил достать ему наркотики или женщину, а когда он открывал дверь номера на стук Стива, от него не пахло спиртным. Это все, что он мог сказать о поездке. А резюме он сформулирует позже.

— И что это за затея? В таком грузовике оборудование для целой группы не увезти. Или ты работаешь теперь с исполнителями народной музыки? Вроде Гордона Лайтфута?

Стив улыбнулся.

— Моего босса народ знает, только он не играет на гитаре или на гармони. Он…

И тут заверещал сотовый телефон, лежавший на приборном щитке: Би— и-и-п1 Би-и-и-п1 Стив схватил его, но раскрыл не сразу. Повернулся к девушке:

— Не говори ни слова! — Телефон зазвонил в третий раз. — Иначе у меня могут быть неприятности. Понятно?

Би-и-и-п! Би-и-и-п!

Синтия кивнула. Стив откинул микрофон и нажал кнопку SEND на панели, принимая сигнал. Приложив трубку к уху, он отметил, что помехи очень сильные, и подивился, как это Джонни вообще удалось дозвониться до него.

— Привет, это вы, босс?

Помимо помех, в трубке что-то загудело, Стив подумал, что мимо босса проехал большой грузовик, а итогом послышался голос Джонни Маринвилла. Сквозь —помехи Стив уловил переполняющую этот голос панику, и у него учащенно забилось сердце. Ему доводилось слышать, как люди начинали говорить с такими интонациями (на любых гастролях такое случалось хотя бы раз), так что ошибиться он не мог. На Джонни Маринвилла наехала беда.

— Стив! Стив, я …редрягу! Серьез…

Он смотрел на дорогу, стрелой уходящую в пустыню, и чувствовал, как на лбу выступают капельки пота. Подумал о толстяке — агенте писателя с его заповедями и менторским тоном и тут же отмел эти мысли. Не время сейчас забивать голову Биллом Харрисом.

— Вы попали в аварию? Да? Что случилось, босс? Повторите!

Сплошной треск.

— Джонни… меня слышишь?

— Да, я вас слышу! — кричал Стив в телефонную трубку, зная, что это ничего не изменит. Но все равно кричал. Уголком глаза он отметил тревогу, появившуюся на лице девушки. — Что у вас случилось?

Ответа не было долго, и Стив решил, что связь утеряна. Он уже собрался положить трубку на приборный щиток, когда из нее донесся голос босса. Издалека, словно из соседней галактики.

— …западу …Эли …тьдесят.

Пятьдесят, понял Стив. «Я к западу от Эли на шоссе пятьдесят». Наверное, это он и сказал. Авария. Скорее всего. Маринвилл слетел на мотоцикле с дороги и теперь сидит со сломанной ногой и разбитой физиономией. А когда я привезу его в Нью-Йорк, эти парни разорвут меня на куски лишь по той причине, что не смогут разорвать его…

— …знаю, как далеко… наверное, милях… впереди, на обочине… кемпер…

Опять треск помех, потом что-то про копов. Из дорожной полиции и городских.

— Что… — начала девушка.

— Ш-ш-ш! Не сейчас!

Из трубки вновь донеслось:

— …мой мотоцикл… в пустыню… песком… в миле или чуть дальше на восток от кемпера…

На этом связь оборвалась. Стив раз десять выкрикнул: «Джонни!», но ответом ему была тишина. Стив кнопкой NАМЕ/МЕNU вызвал на экран инициалы Джонни, Дж. М., вновь нажал на кнопку МЕМО. Заранее записанный голос вежливо пригласил его в Западную роуминговую сеть, затем последовала пауза, после которой другой записанный голос не менее вежливо сообщил, что не может соединить его с абонентом, и начал перечислять причины. Стив нажал кнопку МЕМО и захлопнул микрофон.

— Черт бы тебя побрал! — вырвалось у него.

— Все так плохо? — Синтия вновь смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Я это вижу по твоему лицу.

— Возможно. — Стив нетерпеливо мотнул головой. — Звонил мой босс. Он на этом шоссе. Милях в семидесяти впереди, но может, и дальше. Едет на «харлее». Он…

— На большом красно-кремовом мотоцикле? — оживившись, спросила Синтия. — У него длинные седые волосы, как у Джерри Гарсия?

Стив кивнул.

— Я видела его сегодня утром, но гораздо восточнее. На автозаправке— кафетерии в Претти-Найс. Ты знаешь этот город, Претти-Найс?

Новый кивок.

— Я как раз завтракала и увидела его в окно. Еще подумала, что лицо у него знакомое. Вроде бы я видела его по телевизору, в программе у Опры или Рики Лейк.

— Он писатель. — Стив взглянул на спидометр. Стрелка колебалась у цифры 70, и он решил, что можно еще прибавить. Стрелка подкралась к 75. Пустыня за окнами побежала назад чуть быстрее. — Он едет через всю страну, собирая материал для новой книги. Иногда выступает, но главным образом ходит по улицам, беседует с людьми, записывает что-то интересное. А сейчас он попал в аварию. Во всяком случае, я думаю, что он попал в аварию.

— Связь отвратительная, правда?

— Даже хуже.

— Хочешь остановиться? Высадить меня? Это не проблема, если ты этого хочешь.

Стив задумался. Теперь, когда первоначальный шок прошел, к нему вернулось умение хладнокровно просчитывать варианты, которые могли возникнуть в аналогичных ситуациях. Нет, решил он, я не хочу ее высаживать, совсем не хочу. Обстоятельства, конечно, чрезвычайные, действовать надо без промедления, но это не означает, что он должен напрочь забыть о будущем. Эпплтон, несмотря на его блейзеры и полосатые галстуки, из тех, кто смирится с неудачей Маринвилла и поймет, что на трассе всякое может случиться. А вот Билл Харрис обязательно будет искать виновного и постарается, чтобы крайним оказался именно он, Стив.

И если уж ему отводилась такая роль, совсем неплохо запастись свидетелем… да еще таким, который раньше его в глаза не видел.

— Нет, я бы хотел, чтобы ты поехала со мной. Но должен прямо тебе сказать, я не знаю, что мы найдем. Может, и кровь. — Крови я не боюсь, — отмахнулась Синтия.

4

Она никак не прокомментировала увеличение скорости, но пристегнулась, когда на восьмидесяти пяти милях грузовик затрясло мелкой дрожью. Стив еще сильнее вдавил в пол педаль газа, и на девяноста милях вибрация стихла. Обеими руками он крепко держал руль. Ветер усиливался, а на такой скорости его порыв вполне мог вынести грузовик на обочину, откуда недалеко и до откоса. Переворачиваться не хотелось. Да и

не имел он на это права. Боссу, подумал Стив, прикрытому лишь стеклом, ветер досаждал еще сильнее. Может, так все и произошло — мотоцикл вылетел на обочину.

Он уже рассказал Синтии о своих основных обязанностях: бронировать номера в гостиницах, проверять маршруты, опробовать микрофоны в залах, где предстояло выступать боссу. А главное, не путаться у Джонни Маринвилла под ногами, не смазывать тот образ, в который входил Джонни: одинокий волк, писатель, который не потерял хватки и умения общаться с простыми людьми без посредников.

Кузов грузовика, сказал он Синтии, пуст, за исключением кое-каких запасных деталей да длинного деревянного трапа, по которому Джонни смог бы загнать мотоцикл в кузов, если б погода не позволила ему оставаться в седле. Поскольку дело происходило летом, вероятность стихийных бедствий приближалась к нулю, но трап мог потребоваться по иной причине, которая не упоминалась ни Стивом, ни Джонни, хотя оба знали о ней еще до выезда из Уэстпорта, штат Коннектикут. В одно прекрасное утро Джонни Маринвилл мог проснуться и решить, что не хочется ему и дальше ехать на «харлее». Или у него нет больше сил.

— Я слышала о нем, — Синтия смотрела в окно, — но не читала ни одной его книги. Мне нравится Дин Кунц и Даниэла Стил. Читаю-то я для удовольствия. А вот мотоцикл у него отличный. И седые волосы. Рок-н— ролльные волосы. Стив кивнул.

— Ты действительно тревожишься из-за него или тебя волнует, что будет с тобой?

Если бы этот вопрос задал кто-то еще, Стив бы возмутился, но в тоне Синтии он не уловил осуждения. Только любопытство.

— И первое, и второе.

Она понимающе качнула головой.

— Сколько мы проехали?

Стив взглянул на счетчик километража.

— Сорок пять миль с того момента, как оборвалась связь.

— Но ты не знаешь, откуда он звонил?

— Нет.

— Думаешь, он сам влетел в аварию или кого-то сбил?

Стив в изумлении взглянул на девушку. Именно этого он опасался больше всего. Того, что Джонни кого-то сбил, но вслух он об этом не говорил.

— Боюсь, что, кроме Джонни, пострадал кто-то еще. — Он что-то сказал насчет дорожной полиции и городских копов. Возможно: «Не звони в дорожную полицию, только городским ютам». Но полной уверенности у меня нет.

Синтия указала на сотовый телефон на приборном щитке.

— Нет. — Стив покачал головой. — В полицию я не стану звонить, пока не пойму, в какую он вляпался историю.

— И я обещаю, что не напишу об этом в свидетельских показаниях, если ты больше не будешь называть меня булочкой.

Он улыбнулся, хотя ему было не до веселья. — Возможно, это хорошая идея. Ты всегда можешь сказать…

— Что твой телефон не работал, — закончила она. — Я знаю, какие они привередливые.

— Ты молодец, Синтия.

— Да и ты неплохой парень.

На скорости девяносто миль в час они буквально летели над дорогой. В шестидесяти милях западнее того места, где оборвалась связь с Джонни, Стив начал снижать скорость. По две мили на каждую оставленную пощади. Ни одна патрульная машина им не повстречалась, и Стив расценил это как добрый знак. Он поделился своими выводами с Синтией, но девушка с сомнением покачала головой.

— Странно это, знаешь ли. Если б в аварию попали твой босс и кто-то еще, нас бы обязательно обогнала хотя бы одна патрульная машина. А может, и «скорая помощь».

— Они могли подъехать с другой стороны, с запада… — Если верить моей карте, следующий город на шоссе — Остин, а до него гораздо дальше, чем до Эли. Так что машины с сиренами могли приехать только с востока. То есть догнать и обогнать нас. Я права?

— Похоже на то.

— Так где же они?

— Не знаю.

— Я тоже.

— Что ж, будем поглядывать по сторонам… Только что нам искать? Наверное, что-нибудь необычное.

— Я поглядываю. Только сбавь скорость. Стив посмотрел на часы: без четверти шесть. Тени заметно удлинились, но жара не спадала. Если Маринвилл на дороге, они обязательно его увидят.

Увидим, вне всякого сомнения, думал Стив. Он будет сидеть на обочине с разбитой головой и порванными при падении джинсами. И записывать в блокнот свои ощущения. Слава Богу, он едет в шлеме. Если б не шлем…

— Я что-то вижу! Впереди! — прозвенел голос девушки. Левой рукой она прикрывала глаза от солнца, а правой тыкала в ветровое стекло. — Вон там. Может… черт, нет. Для мотоцикла великовато. Больше похоже на дом на колесах.

— Я думаю, отсюда он и звонил. Плюс-минус полмили.

— С чего ты так решил?

— Он сказал, что чуть дальше на обочине стоит кемпер. Эти слова я услышал отчетливо. — Сказал, что находится примерно в миле к востоку от него. Там, где мы сейчас, поэтому…

— Можешь не напоминать. Я смотрю во все глаза. Смотрю.

Стив сбросил скорость до тридцати миль в час, а по мере приближения к кемперу «райдер» уже полз как черепаха. Синтия опустила стекло и высунулась из окна. Безрукавка задралась, обнажив худенькую спинку, разделенную пополам выпирающим позвоночником.

— Что-нибудь увидела? — спросил Стив. — Хоть что-нибудь?

— Нет. Что-то блестит, но далеко от дороги, туда бы его не вынесло, если бы он перевернулся. Или если бы ветер снес его с асфальта.

— Может, это солнце отражается от кварца?

— Может быть.

— Нс вывались из окна, девочка.

— Не вывалюсь.

— Она моргнула и дернула щекой: ветер швырнул песком ей в физиономию.

— Если это тот самый кемпер, о котором он упоминал, то мы проехали место, откуда он звонил. Синтия кивнула.

— Но ты не останавливайся. Если в кемпере кто-то есть, они могли видеть его. Стив хмыкнул.

— «Они могли видеть его». Ты этому научилась, читая Дина Кунца и Даниэлу Стил?

Синтия бросила на него лишь один взгляд, но Стив увидел, что шпилька задела ее.

— Извини. Я пошутил.

— Правда? — холодно ответствовала она. — А вот скажи мне, мистер Большой Техасский Сопровождающий, ты читал хоть что-нибудь, написанное твоим боссом?

— Ну, он дал мне номер «Харперса» со своим рассказом «Погода, посланная небесами». Так, кажется, он назывался. Естественно, я его прочитал. От первого до последнего слова.

— И ты понял каждое слово?

— Да нет. Послушай, напрасно я тебя поддел. Я извиняюсь. Искренне.

— Хорошо. — Но по тону чувствовалось, что ему дан испытательный срок.

Стив открыл рот, надеясь выдать что-то забавное, чтобы развеселить ее, но тут его взгляд упал на кемпер, благо они находились совсем рядом.

— Эй, а что это такое? — спросил он скорее себя, чем девушку.

— Ты о чем? — Она повернулась и уставилась в ветровое стекло, когда Стив осторожно свернул на обочину я поставил «райдер» в затылок кемперу.

— Парень, видать, проехался по гвоздям. Все колеса спущены, — пояснил Стив.

— Да. А почему те же гвозди не прокололи твои колеса?

К тому времени как он сформулировал мысль о том, что обитатели кемпера из чувства гражданского долга собрали все гвозди, девушка с панковской двухцветной прической уже выскочила из кабины и шагала к кемперу.

Спрыгнул на землю и Стив. Ветер с такой силой ударил ему в лицо, что едва не отбросил назад. Обжигающий ветер, словно дул он из печи.

— Стив! — Голос девушки изменился. Присущая ей дерзость, даже развязность, пропала. — Подойди сюда. Мне это не нравится.

Синтия стояла у боковой двери кемпера. Сама дверь не заперта, лесенка опущена. Но смотрела Синтия не на дверь и не на лесенку. На земле, наполовину занесенная песком, лежала кукла со светлыми волосами и В ярко— синем платье. Лежала лицом вниз, покинутая хозяйкой. Стив на куклу смотреть не стал. Странно, конечно, кукла около кемпера, на пустынной дороге, но едва ли она заслуживала особого внимания.

Он открыл дверь, сунул голову в кемпер. В салоне царила жара, не меньше ста десяти градусов note 27.

— Эй? Есть тут кто-нибудь?

Ответ он знал заранее. Если бы в кемпере кто-то был, двигатель бы работал, обеспечивая энергией систему кондиционирования.

— Побереги голосовые связки. — Синтия подняла куклу, вытряхнула песок из ее волос и складок платья. — Кукла не из тех, что продаются в дешевеньких магазинчиках. Конечно, стоит она не миллионы, но достаточно дорогая. И кто-то ее очень любил. Смотри. — Синтия расправила подол, и Стив увидел маленькую аккуратную заплатку того же цвета, что и все платье. — Если бы девочка, которой принадлежала эта кукла, была здесь, ее любимица не валялась бы на земле, это я могу гарантировать. Вопрос в том, почему она не взяла куклу с собой и куда отправилась вместе с родителями? Или почему хотя бы она не положила куклу в салон?

Синтия поднялась на одну ступеньку, замялась и посмотрела на Стива.

— Заходим?

— Не могу. Я должен найти босса.

— На минутку, хорошо? Не хочу входить туда одна. Прямо-таки «Андреа Дориа».

— Ты хочешь сказать: «Мария Селеста». «Андреа Дориа» note 28 утонула.

— Ладно, пусть так. Зайдем, много времени это не займет. И потом… — Она замолчала.

— По-твоему, покинутый кемпер как-то связан с моим боссом? Ты так думаешь? Синтия кивнула.

— Связать одно с другим не так уж сложно. Я хочу сказать, пропал и твой босс, и обитатели кемпера, так ведь?

Стиву не хотелось с этим соглашаться — к чему взваливать на себя лишние заботы. Синтия это поняла по выражению его лица и махнула рукой.

— Черт с тобой, погляжу сама.

Она вошла в кемпер с куклой в руках. Стив пару секунд задумчиво смотрел на девушку, потом последовал за ней. Синтия оглянулась, кивнула, положила куклу на одно из кресел и вытерла лоб.

— Жарко, однако.

И прошла в салон кемпера. Стив же направился в кабину. На приборном щитке перед пассажирским сиденьем лежали три стопки фотографий бейсболистов,

—аккуратно рассортированные по командам: «Кливлендские индейцы», «Краснокожие из Цинциннати», «Пираты Питсбурга». Повертев их в руках, Стив увидел, что половина снимков подписана. На обороте фотографии Элберга Белля он прочитал: «Дэвиду. Не останавливайся на полпути! Элберт Белль». На другой, из стопки Питсбурга: «Посмотри на мяч, прежде чем ударить, Дэйв. Твой друг Энди ван Стайк».

— Тут был и мальчик, — послышался голос Синтии. — Если, конечно, девочка играла не только в куклы, но и в «Джи-ай Джо», «Судью Дредда» и «Мотокопов».

— Да, был. — Стив положил карточки Элберга Белля и ван Стайка в соответствующие стопки. Мальчик взял их только потому, что они ему очень дороги подумал Стив, чуть улыбнувшись. Просто не мог оставить их дома. — Его зовут Дэвид. Я узнал об этом из архивных документов.

Стив вытащил из-под зажима в средней части приборного щитка квитанцию, полученную на автозаправке. Выдана Ральфу Карверу из Огайо, вроде бы из Уэнтуорта, буквы в Названии города немного расплылись.

— А больше ты ничего о нем не знаешь? — спросила Синтия. — Фамилию? Город?

— Дэвид Карвер. — Улыбка Стива стала шире. — Папа — Ральф Карвер. Едут они из Уэнтуорта, штат Огайо. Это рядом с Колумбусом. Я побывал в Колумбусе в восемьдесят шестом, когда там гастролировал Южный Джонни.

Синтия подошла к кабине с куклой в руке. Снаружи завывал ветер, бросая песок в борт кемпера.

— Ты это все выдумал!

— Нет. — Он протянул Синтии квитанцию. — Отсюда я узнал о Карвере. А Дэвиду посвящены надписи на этих фотографиях. Причем сделаны они очень дорогими чернилами, это я знаю точно.

Синтия взяла фотографии, просмотрела их и повернулась к Стиву. Лицо ее блестело от пота. Стив тоже вспотел, он чувствовал, что все его тело покрыто липкой пленкой.

— Куда же они отправились?

— В ближайший город, за помощью. Может, их кто-то подвез. Ты не помнишь из своей карты, что тут есть?

— Нет. Город вроде бы был, но названия я не припоминаю. Но если они и отправились туда, почему не заперли все двери? Все вещи-то остались здесь. — Она обвела рукой салон. — Знаешь, что лежит на кушетке?

— Нет.

— Шкатулка с драгоценностями жены. Керамическая лягушка. Кольца и сережки кладут ей в рот.

— Кучеряво. — Стиву хотелось побыстрее выбраться из кемпера. Не только из-за жары или потому, что ему не терпелось найти босса. Стив хотел выбраться отсюда, потому что этот кемпер действительно напоминал гребаную «Марию Селесту». Очень уж легко представить себе вампиров, прячущихся в шкафах, вампиров в бермудах и футболках с надписью: «Я ВЫЖИЛ НА ШОССЕ ПЯТЬДЕСЯТ, САМОЙ ПУСТЫННОЙ ДОРОГЕ АМЕРИКИ».

— Действительно, шкатулка изящная, но не в этом дело. В ней две пары сережек и кольцо. Не очень дорогие, но и не бижутерия. Кольцо, мне кажется, с турмалином. Так почему?..

Тут Синтия увидела что-то под зажимом для карт, в стопке зажатых им бумажек, протянула руку и достала несколько купюр, схваченных серебряной скрепкой. Она быстренько пересчитала их и всунула обратно под зажим.

— Сколько? — спросил Стив.

— Примерно сорок. А скрепка стоит раза в три больше. Говорю тебе, путник, здесь дурно пахнет.

Ветер с такой силой бросил песок в северный борт кемпера, что его качнуло на спущенных колесах. Стив и Синтия переглянулись. Стив посмотрел в застывшие глаза куклы. Что здесь произошло, дорогая? Что ты видела? Он повернулся к двери.

— Пора звать копов? — спросила Синтия.

Стив быстро глянул на нее, потом протиснулся к двери и спустился по лесенке.

Синтия догнала его.

— Слушай, считай, что мы квиты, ладно? Ты посмеялся над моей речью, я — над твоей… уж не знаю чем.

— Интуицией.

— Интуицией, ты это так называешь? Хорошо. Скажи, что мы квиты. Пожалуйста. Я так испугана, что боюсь описаться.

Стив улыбнулся:

— Ладно. Квиты так квиты.

— Хочешь, чтобы я села за руль грузовика? Я ^смогу отсчитать милю по счетчику, чтобы определить границу поиска.

— Ты сможешь развернуться… — Тут мимо них со скоростью семьдесят миль промчался трейлер с надписью на борту «КЛИНЕКС СМЯГЧАЕТ УДАР». Синтию качнуло, она прикрыла глаза рукой от летящего песка. Стив обнял девушку за худенькие плечики, опасаясь, что ветер сшибет ее с ног. — …не завязнув?

Она бросила на него оскорбленный взгляд и высвободилась.

— Естественно.

— Ну… пусть будет полторы мили, ладно? Возьмем в запасом.

— Хорошо. — Синтия направилась к «райдеру», но у кабины обернулась. — Я как раз вспомнила название маленького городка, что находится неподалеку. — Она махнула рукой на восток. — Славненькое название. Тебе понравится, Лаббок. — Как он называется?

— Безнадега. — Синтия улыбнулась и забралась в кабину.

5

Стив медленно шел на восток по обочине полосы, ведущей на запад. Он помахал рукой, но не поднял головы, когда Синтия медленно проехала мимо.

— Я понятия не имею, что ты ищешь, — крикнула она. И уехала, прежде чем он успел ответить, что и сам этого не знает. Следы? Нелепо, при таком— то ветре. Кровь? Осколки хрома или стекла? Скорее всего. А вот знал он другое. Во-первых, интуиция не просто просила, но настаивала на поиске. А во-вторых, у него из памяти не выходили синие стеклянные глаза куклы. Любимой куклы одной маленькой девочки… только эта маленькая девочка оставила свою синеплатьевую Алису валяться в пыли. Мама оставила драгоценности, папа — деньги, сынишка Дэвид — фотографии бейсболистов с автографами. — Почему?

Далеко впереди Синтия развернула желтый грузовик, теперь его ветровое стекло вновь смотрело на запад. Проделала она это очень аккуратно, лишь один раз подав грузовик назад. Потом Синтия выскочила из кабины и направилась к Стиву, практически не глядя под йоги, однако именно она нашла то, что требовала найти его интуиция.

— Ой! — Синтия наклонилась, что-то подобрала и стряхнула с этого чего-то песок. Стив поспешил к ней.

— Что? Что это?

— Маленький блокнот. — Синтия протянула блокнот Стиву. — Он тут действительно был. На обложке вытиснено «Дж. Маринвилл». Видишь?

Стив взял блокнот, быстро пролистал его. Схемы маршрутов, которые он сам и рисовал, торопливые записи, главным образом насчет прошедших приемов и презентаций. Патриция Франклин, Сент-Луис. Рыженькая, большие буфера. Не называть ее при всех Пат или Патти! Название организации «Друзья открытых пространств». Билл также говорил, что П. Ф. — известная защитница прав животных. На последней использованной им странице нацарапано начало размашистой подписи босса:

Джо

И все. Словно он собрался дать кому-то автограф, но расписаться так и не успел.

Стив посмотрел на Синтию. Она стояла, скрестив руки под худосочной грудью, и потирала локти.

— Б-р-р-р? Я понимаю, что замерзнуть здесь невозможно, но мне холодно. Чем дальше, тем страшнее.

— Как получилось, что блокнот не унесло ветром?

— Повезло. Он приткнулся к большому камню, а потом нижнюю часть прижало песком. Совсем как куклу. Если бы твой босс выронил блокнот в шести дюймах левее или правее, тот сейчас был бы на полпути к Мексике.

— С чего ты решила, что он выронил блокнот?

— А ты придерживаешься другого мнения?

Стив открыл рот, чтобы сказать, что пока он об этом даже не думал, но тут все мысли вылетели из его головы. Потому что он разглядел в пустыне что-то блестящее, наверное, в том же месте, где и Синтия, когда они еще ехали к кемперу. Только теперь они стояли на месте, таю что не двигался и блестящий предмет. И уж конечно, речь шла не о вкраплениях кварца, в этом Стив мог поклясться. Вот тут он впервые по-настоящему испугался и побежал в пустыню, побежал к блестящему предмету, прежде чем окончательно осознал, что делает.

— Эй, чего ты так припустил? — В голосе Синтии слышалось изумление. — Подожди!

— Нет, оставайся на дороге1 — бросил он в ответ.

Первые сто ярдов Стив действительно пробежал, держа курс на блестящий в лучах солнца предмет (очертания его становились все более знакомыми), а потом у него закружилась голова, и пришлось останавливаться. Стив нагнулся, уперевшись руками в колени, чувствуя, как дают о себе знать все сигары, выкуренные им за последние восемнадцать лет.

Когда же приступ головокружения прошел и каждый удар сердца перестал молотом отдаваться в ушах, он услышал позади себя учащенное дыхание. Синтия предпочитала спринту бег трусцой. Она вспотела, кудряшки немного распрямились, но в остальном девушка прекрасно себя чувствовала.

— Ты прицепилась… как… банный лист, — прокомментировал Стив ее появление.

— Как приятно это слышать. Можешь отцепить этот лист и использовать как закладку в гребаной книжке. У тебя, часом, не сердечный приступ? Сколько тебе лет? Он с трудом выпрямился.

— Слишком много, чтобы интересоваться такими цыплятами, как ты, и со мной все в порядке. Благодарю за заботу.

На шоссе легковушка бибикнула, но промчалась мимо грузовика, не снижая скорости. Синтия и Стив обернулись. На этой дороге появление каждой машины — событие.

— Слушай, а может, оставшуюся часть пути пройдем пешком? То, что там лежит, никуда не денется.

— Я знаю, что это, — ответил Стив.

Но последние двадцать ярдов он все-таки пробежал. После чего рухнул на колени, словно туземец перед божеством. Кто-то похоронил в пустыне «харлей» босса. Похоронил небрежно, частично забросав песком. Ветер уже очистил половину руля и принялся за вторую.

Тень девушки упала на Стива, он поднял голову, хотел сказать, что он не какой-то идолопоклонник, но ни звука не сорвалось с его губ. Впрочем, он сомневался, что Синтия услышала бы его. Ее широко раскрытые, испуганные глаза не отрывались от мотоцикла. Она встала на колени рядом с ним, начала рыть песок справа от руля и сразу же нашла шлем босса. Подняла его, высыпала песок и отложила в сторону. Порылась там, где он лежал. Стив наблюдал за ней, не зная, выдержат ли ноги тяжесть его тела, если он попытается подняться. В голову лезли истории, вычитанные в газетах, о телах, найденных совершенно случайно там, где им быть не следовало.

Синтия отрыла часть корпуса. Металл, выкрашенный в кремовый и красный цвета. И буквы. ХАРЛ… Начальные буквы названия известнейшей фирмы и ее мотоциклов.

— Он самый, — выдохнула Синтия. — Этот мотоцикл я и видела, все точно.

Стив схватился за рукоятки, потянул. Никакого эффекта. Его это не удивило. Тянул-то он слабовато. Внезапно его осенило. Тревожился-то он не из-за босса. Нет. Волновало его другое. Да еще это ощущение, странное ощущение, словно…

— Стив, мой новый добрый друг, — пискнула Синтия, оторвавшись от бака с горючим, который она уже наполовину отрыла, — ты подумаешь, что это глупо, что именно такие слова произносят бестолковые барышни в фильмах, но, мне кажется, за нами наблюдают.

— Не вижу ничего глупого. — Он продолжил очистку бака. Крови нет. Спасибо, Господи, и на этом. Впрочем, кровь могла обнаружиться на другой части мотоцикла. Или похороненное под ним тело. — Я ощущаю то же самое.

— Может, нам убраться отсюда? — В голосе девушки слышалась мольба. Рукой она стерла со лба пот. — Пожалуйста.

Стив встал, и они зашагали к шоссе. Когда Синтия протянула руку, он с радостью сжал ее.

— Господи, чувство-то какое сильное. Тебе тоже так показалось?

— Да. Я не думаю, будто это значит что-то, кроме сильного испуга, но все так… сильно. Как…

Издалека долетел вой. Синтия дернулась, что есть силы стиснув руку Стива.

— Что это, Господи, что это?

— Койот, — объяснил он. — Как в вестернах. Они вам вреда не причинят. Разожми пальцы, Синтия, мне больно.

Она вроде бы разжала, но к первому койоту присоединился второй, так что они завыли дуэтом. И пальцы Синтии сжались с прежней силой.

— Они же от нас далеко. — Теперь Стив думал лишь о том, как высвободить руку. Такая хрупкая на вид девушка, а силища о-го-го. — Не волнуйся, детка, они скорее всего в соседнем округе.

Синтия освободила его руку и повернулась к нему, на лице ее читался испуг.

— Ладно, они от нас далеко, они в соседнем округе, они звонят из Калифорнии по сотовому телефону, но я не люблю кусачих тварей. Я их боюсь. Мы возвращаемся к грузовику?

— Да.

Синтия шагала бок о бок со Стивом, а когда вновь послышался вой, не схватила его за руку: койот действительно выл очень далеко, и вой не повторился. Стив обошел кабину и тут же почувствовал, что ощущение, будто за ним наблюдают, пропало. Страх остался, но исключительно за босса. Если Джон Эдуард Маринвилл умрет, первые полосы газет заполнят аршинные заголовки, и уж про Стива Эмеса упомянуть не забудут. Причем едва ли напишут что-то хорошее. Стив Эмес не уберег великого человека, не смог натянуть страховочную сеть, когда Большой Папа свалился с трапеции.

— Чувство, что за тобой наблюдают… — нарушила молчание Синтия. — Может, это койоты? Как по-твоему?

— Возможно.

— Что теперь?

Стив глубоко вздохнул и потянулся за сотовым телефоном. — Время звонить копам.

Он набрал 911, но услышал то, что и ожидал. Голос автомата принес извинения за то, что в данный момент не может соединить его с абонентом. Босс-то прорвался сквозь помехи, но, похоже, ему просто повезло. Стив сложил телефон, бросил его на приборный щиток и завел двигатель «райдера». В пустыне начали сгущаться сумерки. Хреново. Они провели слишком много времени в кемпере и около мотоцикла босса.

— Нет связи? — сочувственно спросила Синтия.

— Нет. Поедем в городок, о котором ты упоминала. Как там он называется?

— Безнадега. К востоку отсюда. Стив тронул «райдер» с места. — Будешь за штурмана, хорошо?

— Конечно. — Синтия коснулась его руки. — Нам помогут. Даже в самом маленьком городке должен быть хотя бы один коп.

Подъезжая к кемперу, Стив увидел, что дверь сии оставили полуоткрытой. Он остановил грузовик, поставил ручку переключения передач в нейтральное положение и открыл дверцу.

Синтия схватила его за плечо, прежде чем он успел выпрыгнуть из кабины.

— Эй, ты куда? — Панических ноток, правда, в ее голосе не было.

— Расслабься, девушка. Через секунду вернусь. Стив подошел к кемперу, который почему-то назвали «уэйфарером» note 29, захлопнул дверь и вынулся к «райдеру».

— Ты у нас аккуратист? — спросила Синтия.

— Обычно нет. Просто мне не нравится, как эта дверь колотится на ветру. — Он помолчал, потом поднял голову и посмотрел на девушку. — Совсем как ставня в доме, где живут привидения.

— Понятно, — кивнула Синтия.

И тут вновь завыли койоты, то ли на юге, то ли на востоке, ветер мешал определить, где именно. Завыли на пять или шесть голосов. Видать, сбились в стаю. Стив забрался в кабину и захлопнул дверцу.

— Поехали. — Он выжал сцепление и решительно передвинул ручку переключения передач. — Призовем на помощь закон.

ГЛАВА 5

1

Дэвид Карвер увидел патрон, когда женщина в вылинявших джинсах и синей футболке все-таки сдалась, вжалась спиной в прутья решетки камеры для пьяных и локтями прикрыла грудь. Коп отодвинул стол, чтобы подойти к ней.

Не трогай, сынок, сказал Дэвиду седовласый мужчина после того, как женщина отбросила двустволку и она, заскользив по деревянному полу, замерла у решетки их камеры. Она разряжена, пусть себе лежит. Дэвид послушался старика, но, помимо ружья, увидел и патрон, который подкатился к самому левому вертикальному пруту решетки. Толстый зеленый ружейный патрон, один из тех, что разлетелись в разные стороны после того, как безумный коп начал размазывать эту Женщину, Мэри, по решетке спинкой кресла, чтобы заставить ее бросить ружье.

Старик дал Дэвиду дельный совет, хватать ружье не имело смысла. Даже в том случае, если бы одновременно он смог схватить и патрон. Коп не только большой, высокий, как баскетболист, и широкий, как футболист, но и очень проворный. Он бы набросился на Дэвида, который никогда в жизни не держал в руках ружья, прежде чем тот понял бы, куда вставлять патрон. Но если у него появится шанс подобрать патрон… тогда… кто знает, вдруг это пригодится?

— Ты можешь идти? — спрашивал коп женщину, которую звали Мэри, подчеркнуто участливым тоном. — Ничего не сломано?

— Какая тебе разница? — Ее голос дрожал, но Дэвид чувствовал, что дрожать его заставляет ярость, а не страх. — Убей меня, если хочешь, и покончим с этим.

Дэвид искоса глянул на старика, с которым делил камеру, чтобы понять, заметил ли тот патрон. Вроде бы нет, хотя старик наконец-то покинул койку и подошел к решетке.

Вместо того, чтобы кричать на женщину, которая очень старалась снести ему полголовы и которую он едва не размазал по решетке, коп обнял Мэри. совсем как близкую подругу. Этот жест искренней привязанности удивил Дэвида больше, чем все то насилие, что вершилось у него на глазах.

— Я не собираюсь убивать тебя, Мэри!

Коп огляделся, как бы спрашивая трех оставшихся в живых Карверов и седовласого старика, могут ли они поверить этой чокнутой даме. Его ярко— серые глаза встретились с синими глазами Дэвида, и мальчик непроизвольно отступил на шаг. Нахлынувшая волна ужаса разом лишила его сил. И он почувствовал себя уязвимым. Более уязвимым, чем раньше, хотя он и не мог объяснить почему. Почувствовал, и все.

Глаза копа были пусты. Настолько пусты, словно он потерял сознание, а глаза при этом остались открытыми. Они напомнили Дэвиду его друга Брайена и визит к нему в больничную палату в ноябре прошлого года. Однако глаза копа отличались от глаз Брайена: в них отсутствовало сознание, но появилось что-то другое. Дэвид не знал, что именно, не понимал, как могут глаза выглядеть одновременно пустыми и непустыми. Он мог лишь сказать, что таких глаз, как у копа, видеть ему еще не доводилось. Коп вновь посмотрел на Мэри.

— Господи, да нет же! — воскликнул он, всем своим видом показывая, что не может взять в толк, откуда у нее появились такие мысли. — Зачем мне убивать тебя, когда начинается самое интересное!

Он сунул руку в правый карман, достал связку ключей и выбрал один, совсем непохожий на ключ: квадратный, с черной поперечной полосой. Совсем как карточка-ключ в отеле. Коп вставил его в замок большой камеры и открыл дверь:

— Заходи, Мэри. Будь как дома. Женщина словно и не услышала его, она смотрела на родителей Дэвида. Те стояли бок о бок у решетки маленькой камеры, напротив той, что занимали Дэвид и седой мистер Молчун.

— Этот человек… этот маньяк… убил моего мужа. Положил… — У нее перехватило дыхание, она шумно сглотнула, а здоровяк коп умильно смотрел на нее, как бы говоря: Давай же, Мэри, выговорись, тебе сразу полегчает, — Положил руку ему на плечо, так же, как только что положил мне, а потом четыре раза выстрелил в него.

— Он убил нашу маленькую девочку, — ответила ей Элен Карвер, и на мгновение Дэвиду показалось, что ею мать потеряла чувство реальности, что она и эта женщина, Мэри, забывшись, затеяли игру «А что вы на это скажете?». И сейчас Мэри ответит, он, мол, убил нашу «рыбаку, а мама…

— Мы этого не знаем, — подал голос отец Дэвида. Выглядел он ужасно. Лицо распухшее, в крови, как у боксера-тяжеловеса, которого мутузили все двенадцать раундов. — Не знаем наверняка.

Он посмотрел на копа, и его изуродованное лицо осветила надежда, но коп не удостоил его даже взглядом. Для него существовала только Мэри.

— Хватит болтать. — Тон как у самого доброго в мире дедушки. — На место, Мэри-крошка. В золоченую клетку, мой маленький синеглазый попугайчик.

— Или что? Ты меня убьешь?

— Я уже сказал, что нет, — все тот же дедушкин голос, —но ты не должна забывать, что в нашем мире смерть не самое страшное. — Тон не менялся, но теперь женщина взирала на него как кролик на удава. — Я могу причинить тебе боль, такую боль, что ты будешь молить меня о смерти. Ты ведь мне веришь?

Какое-то мгновение она еще смотрела на него, потом оторвала взгляд, так, во всяком случае, показалось Дэвиду с двадцати разделявших их ярдов, оторвала, как отрывают клейкую ленту от коробки, и вошла в камеру. По телу женщины пробежала дрожь, а когда коп захлопнул за ней дверь, мужество покинуло ее. Она упала на одну из четырех коек у дальней стены, закрыла лицо руками и разрыдалась. Коп, наклонив голову, наблюдал за ней. Дэвид воспользовался моментом, чтобы взглянуть на патрон, успел подумать, а не поднять ли его. Но тут коп вскинул голову, в некотором недоумении огляделся, словно выйдя из транса, отвернулся от рыдающей женщины и направился к Дэвиду.

Седой мужчина тут же отпрянул от решетки и пятился до тех пор, пока не ударился о край койки. Ноги его согнулись, он сел и туг же закрыл руками глаза. Прежде Дэвиду казалось, будто это жест отчаяния. Теперь он понял, что мужчина панически боится взгляда копа и делает все, что в его силах, лишь бы не встретиться с ним глазами.

— Как дела. Том? — спросил коп сидящего на койке мужчину. — Еще дышим, старина?

Мистер Седые Волосы от голоса копа сжался в комок, но рук от лица не убрал. Коп еще мгновение смотрел на него, потом медленно перевел свои серые глаза на Дэвида. И Дэвид почувствовал, что не в силах отвести взгляд. Теперь его глаза не могли двинуться ни вправо, ни влево. Но этим дело не ограничилось. Он словно услышал зов.

— Развлекаемся, Дэвид? — спросил светловолосый здоровяк коп. Глаза его становились все больше, превращаясь в ярко-серые, светящиеся изнутри шары. — Заполняешь промежуток? Око за око?

— Я… — пискнул Дэвид, потом облизал губы и попробовал еще раз: — Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Неужели? Я в этом сомневаюсь. Потому что вижу… — Коп поднес руку к уголку рта, коснулся его и опустил руку. На лице копа отразилось искреннее изумление. — Я не знаю, что я вижу. Это вопрос, да, сэр, это вопрос. Кто ты, мальчик?

Дэвид посмотрел на отца с матерью и быстро отвел взгляд, такой ужас прочитал он на их лицах. Они решили, что коп собирается убить его, как убил Пирожка и мужа Мэри.

Дэвид вновь встретился взглядом с копом.

— Я Дэвид Карвер. Живу в доме двести сорок восемь на Тополиной улице. В Уэнтуорте, штат Огайо.

— Да, я уверен, что это правда, но кто сотворил тебя? Не можешь ли ты сказать мне, маленький Дэйв, кто сотворил тебя? Тэк?

Он не читает мои мысли, подумал Дэвид, но, судя по всему, может прочитать. Если захочет.

Взрослый, наверное, выругал бы себя за то, что в голову лезут такие глупости, не поддался бы паранойе. Именно этого коп и добивается, чтобы я решил, будто он может читать мои мысли — вот к какому выводу пришел бы взрослый. Но одиннадцатилетний Дэвид оставался ребенком. Пусть и не обычным ребенком, каким был до ноября прошлого года. С тех пор в нем произошли серьезные изменения. И теперь он надеялся, что эти изменения позволят ему справиться с тем, что он видел перед собой, что чувствовал.

Коп тем временем, прищурившись, пристально смотрел на него.

— Я полагаю, меня сотворили мама и папа, — ответил Дэвид. — Так ведь всегда случается.

— Мальчик, который понимает птиц и пчел! Великолепно! Так как насчет другого моего вопроса. Солдат, развлекаешься?

— Вы убили мою сестру, так что не задавайте глупых вопросов.

— Сынок, не провоцируй его, — пронзительно, испуганно закричал Ральф. Дэвид не сразу признал голос отца.

— Я далеко не глуп. — Коп нагнулся к Дэвиду. Зрачки его находились в постоянном движении. Дэвида начало мутить, но он все равно не мог оторвать от них глаз. — У меня есть недостатки, но глупость в их число не входит. Я много чего знаю, Солдат. Очень много.

— Оставь его в покое! — воскликнула мать Дэвида. Мальчик ее не видел, Эллен заслонял коп. — Разве мало того, что ты уже наделал? Если ты тронешь его, я тебя убью!

Коп пропустил ее слова мимо ушей. Он поднес указательные пальцы к нижним веками оттянул их, отчего сглаза словно вылезли из орбит.

— У меня орлиные глаза, Дэвид, и эти глаза издалека видят истину. Можешь мне поверить. Орлиные глаза, да, сэр. — Коп продолжал смотреть на Дэвида через решетку, словно одиннадцатилетний мальчик эа-пилютизировал его.

— Ты та еще штучка, так ведь? — выдохнул коп. — Действительно, та еще штучка. Да, думаю, это так.

Думай о чем хочешь, только не читай мои мысли насчет ружейного патрона.

Зрачки копа расширились, и Дэвид решил, что именно эти мысли коп сейчас считывает из его головы, словно расшифровывает кодированное радиосообщение. Но тут снаружи донесся вой койота, и коп повернул голову. Возникшая между ним и мальчиком связь, возможно, телепатическая, а возможно, основанная на страхе и гипнозе, разорвалась.

Коп наклонился, чтобы поднять ружье. Дэвид замер в уверенности, что сейчас тот увидит лежащий справа от него патрон, но коп даже не взглянул в его направлении. Он выпрямился и переломил двустволку пополам. Стволы легли на его предплечье, словно послушное, выдрессированное животное.

— Не уходи, Дэвид. — Коп говорил доверительным, дружеским голосом. — Нам есть что обсудить. Этого разговора я буду ждать с нетерпением, поверь мне, но сейчас у меня есть другие дела.

Он направился к середине комнаты, по пути подбирая патроны. Первые два загнал в стволы, остальные рассовал по карманам. Больше Дэвид ждать не мог. Мальчик наклонился, протянул руку между прутьев, схватил толстый зеленый цилиндр и сунул в карман джинсов. Женщина, которую звали Мэри, этого не видела, она все еще лежала на койке, уткнувшись лицом в руки. Родители тоже не видели, они стояли у решетки, обняв друг друга за плечи, не в силах оторвать глаз от гиганта в хаки. Дэвид повернулся. Старый мистер Седые Волосы, Том, сидел, закрыв руками лицо. Может, он тоже ничего не видел? Но нет, свои водянистые глаза, прикрывая их пальцами, Том держал открытыми, поэтому скорее всего маневр Дэвида от него не укрылся. Впрочем, мальчик все равно уже не мог вернуть патрон на прежнее место. Не сводя глаз с мужчины, которого коп назвал Томом, Дэвид поднес палец к губам, призывая мистера Седые Волосы к молчанию. Старый Том никак не показал, что понял мальчика. Его глаза, заточенные в отдельную темницу, таращились сквозь решетку пальцев.

Коп, убивший Пирожка, поднял с пола последний патрон, заглянул под стол, поднялся и вернул стволы в исходное положение. Дэвид пристально наблюдал за ним, пытаясь понять, считает ли коп подобранные патроны. Коп постоял, наклонив голову, потом повернулся и зашагал к камере Дэвида. У мальчика душа ушла в пятки.

Несколько мгновений коп стоял перед решеткой, глядя на мальчика.

0м пытается залезть в мои мозги, как взломщик в чужой дом, подумал Дэвид.

— Ты размышляешь о Боге? — спросил коп. — Не утруждай себя. Владения Господа заканчиваются у Индиан-Спрингс, и даже раздвоенное копыто господина Сатаны не ступало севернее Топопаха. В Безнадеге, мой милый, Бога нет. Здесь можно найти только де лаш.

На том разговор и оборвался. Коп вышел из комнаты с ружьем под мышкой. Не меньше пяти секунд тишину нарушали лишь приглушенные рыдания женщины по имени Мэри. Дэвид смотрел на родителей, они — на него. Ральф и Эллен все еще стояли обнявшись. Глядя на них, Дэвид представил себе, как они, должно быть, выглядели, когда были маленькими детьми, задолго до того, как встретились в университете Огайо, и это перепугало его сверх всякой меры. Уж лучше бы он застал их голыми и трахающимися. Дэвид хотел нарушить молчание, но не знал, что сказать.

Внезапно коп вновь появился в комнате. Ему пришлось наклонить голову, чтобы не удариться о дверной косяк. На его лице играла безумная улыбка, заставившая Дэвида вспомнить о Гарфилде, коте из комиксов. Кот точно так же улыбался, готовясь к очередной проказе. И тут зазвонил висевший на стене телефон. Коп схватил трубку, поднес ее к уху, заорал в микрофон:

— Бюро обслуживания. Пошлите мне наверх комнату! — бросил трубку на рычаг и все с той же безумной гарфилдовской улыбкой повернулся к своим пленникам. — Старая шутка Джерри Льюиса note 30. Американские критики не понимают Джерри, а вот во Франции он пользуется колоссальным успехом. Я имею в виду, пользуется успехом как жеребец. — Он посмотрел на Дэвида. — Во Франции тоже нет Бога, Солдат. Поверь мне. Только чинзано, улитки и женщины, которые не бреют подмышки.

Коп оглядел остальных пленников, и его улыбка исчезла.

— Вы, люди, должны сидеть за решеткой. Я знаю, вы меня боитесь, может, это и правильно, что боитесь, но вы посажены не без причины, поверьте мне. На много миль вокруг это единственное безопасное место. Здесь действуют силы, о существовании которых вам не стоит и думать. А когда наступит ночь… — Коп вновь оглядел их и печально покачал головой, показывая, что тут лучше промолчать.

Ты лжешь, ты лжец, подумал Дэвид… но тут из открытого окна на лестнице опять донесся вой, заставивший его засомневаться: а вдруг коп говорит правду?

— В любом случае, — продолжал коп, — замки тут хорошие, решетки крепкие. Строили камеры в расчете на шахтеров, а их природа силой не обделила, поэтому на побег не рассчитывайте. Если у вас возникла такая мысль, отправьте ее куда подальше. Вы можете со мной не согласиться, но другого вам не дано. Поверьте мне, если сумеете выбраться из камер, вам же будет хуже. — И он ушел, на этот раз действительно ушел: Дэвид услышал, как прогрохотали по ступеням его сапоги, сотрясая все здание.

Мальчик постоял в нерешительности, зная, что он сейчас должен сделать, просто обязан сделать, но он не хотел этого делать на глазах у родителей. Однако разве у него был выбор? И насчет копа он не ошибся. Здоровяк не мог читать его мысли, словно газету, но что-то он улавливал… к примеру, о Боге. Может, это и к лучшему. Пусть коп знает о Боге, но не о патроне.

Дэвид повернулся и направился к койке. Он чувствовал, как патрон оттягивает карман. Словно золотой слиток.

Нет, патрон опаснее золота. Пожалуй, лучше сравнить его с куском чего-то радиоактивного.

Дэвид постоял перед койкой, лицом к стене, потом медленно, очень медленно опустился на колени. Сложил руки на грубом шерстяном одеяле и коснулся их лбом.

— Дэвид, что с тобой? — закричала мать. — Дэвид!

— С ним все в порядке, — ответил отец, и Дэвид улыбнулся, закрывая глаза.

— Что значит все в порядке? — не унималась Эллен. — Посмотри на него, он упал, потерял сознание! Дэвид!

Голоса затихали, таяли вдали, но, прежде чем они пропали, Дэвид услышал слова отца: «Он не потерял сознание. Он молится».

В Безнадеге нет Бога. Что ж, давайте разберемся.

И Дэвид отключился. Его больше не волновало, что могут подумать родители, не тревожило то, видел ли мистер Седые Волосы, как он прикарманил патрон, и скажет ли он об этом копу-чудовищу. Дэвид не горевал о смерти младшей сестренки, которая за свою короткую жизнь мухи не обидела и не заслужила такой жуткой смерти. Собственно, он даже покинул свое тело. И оказался в кромешной тьме, слепой, но не глухой. Оказался во тьме, вслушиваясь в голос своего Бога.

2

Как и у большинства обретших Бога, у Дэвида Карвера это сопровождалось драматическими внешними событиями. В душе же его все произошло спокойно, если не сказать буднично. Объяснять случившееся законами ломки или категориями здравого смысла бесполезно. Когда дело касается души, привычная логика неприменима. Тут в ходу иная логика, не менее ясная и понятная для посвященных. Он нашел Бога, этим все сказано. И (возможно, это представлялось Дэвиду более существенным) Бог нашел его.

В ноябре прошлого года, когда лучший друг Дэвида ехал на велосипеде в школу, его сбил автомобиль. Брайена Росса отбросило на двадцать ярдов в стену дома. Друзья всегда ездили в школу вместе, но в тот день Дэвид остался дома, так как подхватил простуду. Телефон зазвонил в половине девятого. Десять минут спустя мать Дэвида, бледная как полотно, вернулась в гостиную:

— Дэвид, с Брайеном несчастье. Пожалуйста, постарайся взять себя в руки.

Дальнейшего разговора он не помнил, в памяти остались только слова надежды на то, что он выживет, нет.

Позвонив вечером в больницу и убедившись, что его друг еще жив, Дэвид решил, что на следующий день сам поедет туда.

— Дорогой, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, но эта идея не из лучших, — покачал головой его отец.

«Дорогим» он не называл Дэвида с тех пор, как тот перестал играть плюшевыми зверьками. Одного этого слова хватило, чтобы понять, насколько Ральф Карвер расстроен. Он посмотрел на Эллен, но та стояла у раковины спиной к столу, нервно теребя полотенце. На ее помощь рассчитывать не приходилось. Да и сам Ральф не знал, что сказать. Не приведи Господь вести такие разговоры с ребенком. Мальчику-то всего одиннадцать, Ральф езде не успел познакомить его со многими жизненными явлениями, а тут речь зашла о смерти. Слава Богу, Кирсти сидела в другой комнате и смотрела по телевизору мультфильмы.

— Нет, — возразил Дэвид, — это хорошая идея. Единственная идея. — Он хотел было добавить: Кроме того, Брайен обязательно приехал бы, окажись я на его месте, — но воздержался. Потому что не знал наверняка, приехал бы Брайен или нет. Впрочем, это ничего не меняло. Дэвид уже чувствовал, пусть и не отдавая в этом отчета, что ехать он собирается не ради Брайена, а ради себя.

Мать покинула свой бастион у раковины и нерешительно шагнула к сыну:

— Дэвид, у тебя самое доброе сердце в мире… самое доброе… на Брайен… его… ну… бросило…

— Мама хочет сказать, что он ударился о кирпичную стену головой. — Отец наклонился над столом и накрыл своей рукой руку сына. — У него обширное поражение мозга. Он в коме. Мозг ни на что не реагирует. Ты знаешь, что это означает?

— Они думают, что Брайен превратился в растение. Ральф поморщился, потом кивнул. — Он в таком состоянии, что для него наилучший выход — скорый конец. Если ты поедешь к нему, то увидишь не своего друга, которого ты хорошо знаешь, с которым никогда бы не расставался…

При этих словах Эллен вышла в гостиную, посадила ничего не понимающую Кирсти на колени и заплакала.

Ральф посмотрел ей вслед, словно хотел последовать примеру жены, но потом вновь повернулся к Дэвиду:

— Будет лучше, если ты запомнишь Брая, каким видел его в последний раз. Понимаешь?

— Да, но я не могу так поступить. Я должен его повидать. Если не хочешь подвезти меня, нет проблем. После школы я доеду в больницу на автобусе.

Ральф тяжело вздохнул:

— Нет, я, конечно, тебя отвезу. И не обязательно задать окончания занятий. Только, ради Бога, не говори об этом… — Он мотнул головой в сторону гостиной.

— Пирожку? Конечно, не скажу. — Дэвид не стал упоминать, что Кирсти уже приходила в его комнату и спрашивала, что случилось с Брайсном, сильно ли ему досталось, умрет ли он, поедет ли Дэвид к нему в больницу и многое, многое другое. Слушала внимательно, стояла такая печальная… Но родителям далеко не все следует знать. Они такие старые, у них расшатанная нервная система.

— Родители Брайена не пустят тебя в палату, — заявила Эллен, вернувшись на кухню. — Я знаю Марка и Дебби много лет. Они потрясены случившимся, в этом сомнений нет, я на их месте просто сошла бы с ума, но они знают, что негоже разрешать маленькому мальчику смотреть на… другого маленького мальчика, который умирает.

— Я позвонил им после того звонка в больницу, — ответил Дэвид. — Миссис Росс не возражает. — Отец все еще сжимал его руку. Дэвида это только радовало. Он любил родителей, сожалел, что его поездка в больницу так огорчает их, но твердо знал, что обязательно поедет. Словно его направляла внешняя сила. Точно так же, как опытная рука ведет руку ребенка, помогая нарисовать собаку, курицу или снеговика.

— Что это на нее нашло? — выдохнула Эллен Карвер. — Хотела бы я знать, что это на нее нашло?

— Миссис Росс сказала, что будет рада, если я смогу прийти попрощаться. Ведь в конце недели собираются отключить систему жизнеобеспечения, после того как с Брайеном попрощаются бабушки и дедушки. Она сказала, что будет рада, если я приду к Брайену первым.

На следующий день Ральф отпросился с работы на вторую половину дня и заехал в школу за Дэвидом. Тот уже стоял на тротуаре с синим пропуском «ОТПУЩЕН РАНЬШЕ», торчащим из нагрудного кармана. Они приехали в больницу и на самом медленном в мире лифте поднялись на пятый этаж, в отделение интенсивной терапии. По пути Дэвид готовил себя к тому, что ему предстояло увидеть. Не ужасайся тому, что увидишь, Дэвид, предупредила его по телефону миссис Росс. Выглядит он не ахти. Мы уверены, что боли он не чувствует, слишком велико поражение мозга… но выглядит он не ахти.

— Хочешь, чтобы я пошел с тобой? — спросил отец у двери палаты Брайена.

Дэвид покачал головой. Он по-прежнему ощущал, что его действия направляются могучей Силой, которая проявила себя, как только его побледневшая мать принесла весть о случившемся с Брайеном. Он чувствовал, что сила эта мудрее, чем он, она поддержит его, если его мужество даст слабину.

Дэвид вошел в палату. Мистер и миссис Росс сидели на красных пластмассовых стульях. В руках они держали книги, но не читали. Брайен лежал у окна на кровати, окруженной непонятными аппаратами, которые пикали и посылали прямые зеленые линии на дисплеи мониторов. Мальчика по пояс укрывало легкое одеяло. Расстегнутая белая пижама. Резиновые присоски на груди и на голове, под марлевой повязкой. Из-под повязки по левой щеке до уголка рта змеился длинный порез. Зашитый черной ниткой. Дэвиду показалось, , что перед ним персонаж из какого-то франкенштейновского фильма, из тех, в которых играл Борис Карлофф note 31. Их часто показывали по телевизору по субботам. Иногда, когда Дэвид оставался ночевать у Брайена, они не ложились допоздна, лопали попкорн и смотрели эти фильмы. Им нравились старые черно-белые чудовища. Однажды, по ходу «Мамми» note 32, Брайен повернулся к Дэвиду и сказал: «Черт, Мамми идет за нами, давай прибавим шагу». Сказал глупость, но в четверть первого ночи многое может показаться смешным одиннадцатилетним мальчишкам, так что они смеялись до слез.

Глаза Брайена смотрели на него с больничной койки. И сквозь него. Открытые и пустые, как школьные классы в августе.

Все сильнее ощущая, что он не идет сам, а его ведут, Дэвид вступил в магический круг машин. Оглядел присоски на груди и висках Брайена. Отметил бесформенность левой части повязки на его голове. Словно голова под повязкой радикально изменилась. Наверное, так и должно быть, подумал Дэвид. Если ударяешься головой о кирпичную стену, что-то ломается, либо череп, либо кирпич. От правой руки Брайена тянулась трубка. Вторая шла от груди. Обе поднимались к банкам с жидкостью, закрепленным на штырях. Еще одна пластиковая трубка исчезала в ноздре Брайена. Правое запястье перетягивала эластичная лента.

Эти машины поддерживают его жизнь, подумал Дэвид. Когда их отключат, когда вытащат иголки…

Он не мог в это поверить, изумление проникло туда, где раньше находилось место только горю. Дэвид и Брайен поливали друг друга из питьевого фонтанчика 9 школе, если этого не видел никто из учителей. Они мчались на велосипедах по знаменитому лесу на Медвежьей улице, изображая из себя коммандос. Они обменивались книгами, комиксами, фотографиями бейсболистов, иногда сидели на заднем крыльце дома Дэвида, играли в какую— нибудь игру, читали или потягивали лимонад, приготовленный матерью Дэвида. Они хлопали друг друга по плечу, обзывались. Обычно предпочтение отдавалось «плохому мальчику». Если же они были вдвоем, в ход шли выражения покрепче. Во втором классе они прокололи пальцы булавкой, смешали свою 1фовь и объявили себя кровными братьями. В августе с помощью Марка Росса они построили из крышек от пивных бутылок Пантеон. Отталкиваясь от рисунка в книге. Получилось так хорошо, что Марк поставил этот Пантеон у себя на первом этаже и демонстрировал его гостям. Первого января крышечному Пантеону предстоял переезд в дом Карверов, находившийся в полутора кварталах отсюда.

Именно о Пантеоне думал Дэвид, стоя у кровати, на которой лежал в коме его лучший друг. Они — Дэвид, Брайен и отец Брайена — строили его в гараже, под музыку, льющуюся из кассетника. Строить что-либо из крышек от бутылок — глупая затея, бестолковая, потому что все сразу видят, какой взят строительный материал. Но они построили Пантеон своими руками. А скоро руками Брайена займутся в похоронном бюро. Вымоют их, специальной щеточкой почистят ногти. Никому не хочется смотреть на труп с грязными ногтями. А потом, с чистыми руками, Брайена положат в гроб, который выберут ему родители, и переплетут пальцы рук между собой. Такими, переплетенными, они останутся и в земле. Во втором классе их просили класть руки перед собой и переплетать пальцы. Только эти пальцы больше не шевельнутся, ничего не сложат из крышек от бутылок. И не смогут зажать питьевой фонтанчик, направив струю на закадычного приятеля. Вместе с хозяином они уйдут в темноту, под землю.

При этой мысли Дэвид испытал не ужас, а отчаяние. Словно переплетенные пальцы лежащего в гробу Брайена доказывали, что деяния человеческие ничтожны, они никогда не остановят смерть и даже детям не избежать се объятий.

Ни мистер, ни миссис Росс не обращались к Дэвиду, пока он стоял у кровати, размышляя о проблемах, которые обычно не волнуют детей. Их молчание его очень устраивало. Они ему нравились, особенно мистер Росс, веселый и остроумный, но Дэвид пришел сюда не для того, чтобы пообщаться с ними. Не к ним тянулись трубочки от аппаратов, поддерживающих жизнь в теле Брайена. Аппаратов, которые собирались отключить после того, как с Брайеном попрощаются бабушки и дедушки.

Дэвид пришел, чтобы повидаться с Брайеном. Он взял друга за руку. Удивительно холодную и безвольную, но живую. Он мог чувствовать в ней жизнь, мотор еще не остановился. Дэвид нежно пожал ее и прошептал:

— Как дела, плохой мальчик?

Никакого ответа, только мерное гудение машины, которая теперь дышала за Брайена, подавала в легкие кислород и откачивала углекислый газ. Машина эта стояла прямо за изголовьем, своими размерами превосходя все остальные. В высоком пластмассовом цилиндре сжимались и разжимались белые мехи. Работала машина тихо, но словно ахала, когда мехи разжимались. Казалось, часть Брайена все-таки чувствовала боль, но эту часть вывели из тела и заключили в пластмассовый цилиндр, туда, где эта боль ощущалась еще сильнее. Где ее сжимали белые мехи. И еще глаза Брайена.

Взгляд Дэвида так и притягивало к ним. Никто не предупредил его, что Брайен будет лежать с открытыми глазами. Он понятия не имел, что у человека в бессознательном состоянии могут быть открыты глаза. Дебби Росс просила не ужасаться тому, что он увидит, сообщила, что Брайен выглядит не очень хорошо, но она не упомянула о пустом, безжизненном взгляде. Может, ничего особенного в этом и нет, невозможно подготовиться ко всему ужасному, что встречается в жизни, в любом возрасте.

Один глаз Брайена заливала кровь, между красным белком и большущим черным зрачком едва просматривалась узкая каряя радужка. Второй казался обычным, но только ничем не напоминал глаз его друга. Мальчика, который говорил, сидя у телевизора: «Черт, Мамми идет за нами, давай прибавим шагу», — здесь не было вовсе… если только какая-то его часть не забилась в пластмассовый цилиндр, отдавшись на милость белых мехов. Дэвид отвел взгляд… глубокий порез во всю щеку, повязка на голове, восковое ухо под повязкой… затем вновь вернулся к открытым глазам Брайена с разными зрачками. К этим глазам его притягивала пустота, отсутствие в них малейших признаков жизни. Это не просто несправедливо. Это… это…

Грешно.

Это слово прошептал голос в голове Дэвида. Не тот голос, который он раньше слышал в своих мыслях, абсолютно незнакомый голос, и, когда рука Дебби Росс легла на плечо Дэвида, ему пришлось крепко сжать губы, чтобы подавить крик.

— Человек, сбивший Брайена, был пьян. — Она осипла от слез, которые все катились по ее щекам. — Он говорит, что ничего не помнит, что у него провал памяти, и самое ужасное, Дэйви, я ему верю.

— Дебби… — подал голос мистер Росс, но мать Брайена его не услышала.

— Как мог Господь позволить этому человеку не помнить, что он сбил моего сына? — Голос ее начал подниматься. Ральф Карвер, чуть раньше сунувший голову в палату, замер. Медсестра, катившая тележку, остановилась и заглянула в палату 508. — Как мог Господь проявить такое милосердие к человеку, который должен каждую ночь просыпаться в липком поту, вспоминая, как хлестала кровь из головы моего бедного мальчика?

Мистер Росс обнял жену за плечи. Ральф Карвер подался назад и убрал голову, словно черепаха, залезающая под панцирь. Дэвид это заметил, и, кажется, его это рассердило. Впрочем, потом он этого вспомнить не мог. Помнил он другое: бледное лицо Брайена, повязку на его голове, бесформенную с одной стороны, восковое ухо, рваную рану на щеке и глаза. Глаза он запомнил лучше всего. Мать Брайена плакала, кричала, а его глаза ни на йоту не изменились.

Но он же здесь, внезапно подумал Дэвид, и мысль эта, как и многое другое, случившееся после того, как мать Дэвида сказала о том, что Брайена сбил автомобиль, родилась не внутри его, а была привнесена извне, словно его мозг и тело стали каким-то приемником.

Он здесь, я это знаю. Еще здесь, как человек, оставшийся в доме, на который сошла лавина, или заваленный в пещере.

Деоби Росс полностью утратила контроль над собой. Она уже выла, вырываясь из рук мужа. Мистер Росс тянул ее к красным стульям, и чувствовалось, что каждый фут дается ему с немалым трудом. Подбежала медсестра, обняла мать Брайена за талию.

— Миссис Росс, присядьте. Вам станет лучше, как только вы сядете.

— Что это за Бог, если он позволяет человеку забыть убийство маленького мальчика? — кричала мать Брайена. — Он хочет, чтобы этот человек вновь напивался и убивал, вот какой это Бог! Бог, который любит пьяниц и ненавидит маленьких детей!

Брайен смотрел в потолок отсутствующим взглядом. Вопли матери не долетали до его восковых ушей. Он ничего не замечал. Его здесь не было. Но…

Да, произнес голос в голове Дэвида.

Да, он есть. Где-то.

— Сестра, вы можете сделать моей жене укол? — спросил мистер Росс.

Он с трудом удерживал миссис Росс. Она хотела броситься к кровати, обнять и Дэвида, и своего сына, может, их обоих. В голове у нее помутилось. В этом не могло быть сомнений.

— Я приведу доктора Баргойна. Он в соседней палате, — пробормотала медсестра и выскочила за дверь.

Отец Брайена вымученно улыбнулся Дэвиду. Пот катился по его щекам, глаза покраснели. Дэвиду показалось, что за один день мистер Росс сильно исхудал. Мальчик понимал, что такое едва ли возможно, но при этом он не мог не верить своим глазам. Одной рукой мистер Росс обнимал жену за талию, другой держал ее за плечо.

— Тебе лучше уйти, Дэвид. — Слова давались ему с трудом. — Мы… мы ведем себя, наверное, не так, как должно.

Но я еще не попрощался с ним, хотел ответить Дэвид, но внезапно понял, что по щекам мистера Росса течет не пот. Слезы. Вот они-то и заставили его двинуться к двери. И лишь там, обернувшись, увидев, что мистер и миссис Росс расплылись у него перед глазами, превратившись в целую толпу родителей, Дэвид понял, что и сам плачет.

— Могу я прийти еще раз, мистер Росс? — Он едва узнавал свой голос. — Скажем, завтра?

Миссис Росс перестала вырываться. Руки мистера Росса сомкнулись на ее животе, она склонила голову, волосы упали ей на лицо. Вместе они напомнили Дэвиду пару борцов с соревнований Мировой федерации борьбы, которые они иногда смотрели с Брайеном. Один из борцов вот так же держал другого. Черт, Мамми идет за нами, непонятно к чему подумал Дэвид. Мистер Росс покачал головой:

— Думаю, не стоит этого делать, Дэйви.

— Но…

— Нет, думаю, что не стоит. Видишь ли, врачи говорят, у Брайена нет ни единого шанса… при… прий… — Лицо мистера Росса начало меняться. Дэвид никогда не видел, чтобы лицо взрослого человека так менялось, оно словно рвалось изнутри.

И только потом, в лесу на Медвежьей улице, он начал понимать, в чем дело… хотя бы отчасти. А сейчас он своими глазами наблюдал, что случается с человеком, который давно, возможно, много лет, не плакал, а тут не мог сдержаться. Похоже на то, когда вода прорывает плотину.

— О, мой мальчик! — вскрикнул мистер Росс. — О, мой мальчик!

Он отпустил жену и привалился к стене между двух красных пластмассовых стульев. Постоял немного, потом у него подломились колени. Он сползал вниз, пока не сел на пол, с протянутыми к кровати руками, мокрыми щеками, соплями, текущими из носа, вылезшей из брюк рубашкой и сбившимися к коленям штанинами. Его жена опустилась рядом на колени, обняла его. Так они и сидели, когда в палату вошли доктор и медсестра. А Дэвид выскользнул за дверь, глотая слезы, стараясь не разрыдаться. В конце концов, они находились в больнице, где хватало людей, которые выздоравливали и которых не следовало расстраивать.

Его встретил отец, такой же бледный, как мать, когда она сообщала Дэвиду о трагедии. Когда отец взял Дэвида за руку, его рука была холоднее, чем у Брайена.

— Я очень сожалею, что тебе пришлось это увидеть. — Они стояли в холле, дожидаясь самого медленного в мире лифта. Это единственное, что смог сказать Ральф Карвер. По дороге домой отец дважды пытался заговорить, но у него ничего не выходило. Он включил радио, выключил, повернувшись к Дэвиду, спросил, не хочет ли тот мороженого или чего-нибудь еще. Дэвид покачал головой, и его отец вновь включил музыку.

Дома Дэвид сказал отцу, что хочет побросать мяч в баскетбольное кольцо на подъездной дорожке. Отец согласно кивнул и поспешил в дом. Стоя у трещины в асфальте, которую он использовал в качестве контрольной отметки, Дэйв слышал, как родители разговаривают на кухне. Их голоса долетали до него через открытое окно. Мать хотела знать, что произошло в больнице, как все это перенес Дэвид.

— Ну, сцена была та еще, — ответил отец, словно кома Брайена и надвигающаяся на него смерть составляли часть какой-то пьесы.

Дэвид заставил себя не слушать. Ощущение необычности происходящего вновь вернулось к нему, ощущение того, что он не просто отдельно взятый человек, но часть чего-то большого, еще непостижимого для него. Внезапно возникло острое желание отправиться в лес на Медвежьей улице, к небольшой прогалине. К ней вела узкая тропа, по которой, однако, они могли ехать на велосипеде один за другим. Именно там, на «вьетконговском наблюдательном посту», мальчики годом раньше впервые попробовали сигарету Дебби Росс и нашли ее отвратительной. Там они впервые просмотрели номер «Пентхауса» (Брайен увидел его на крышке мусорного ящика около автобусной остановки), там они подолгу болтали, мечтали… главным образом о том, что они будут делать, перейдя в девятый класс и став королями средней школы Западного Уэнтуорта. Там, на прогалине, к которой вела «тропа Хо Ши Мина», мальчики особенно полно наслаждались своей дружбой. Туда Дэвида внезапно и потянуло.

Он постукал об асфальт мячом, которым они с Брайеном играли миллион раз, взял его в руки, согнул колени и бросил. В последний раз. Попал. Когда мяч отскочил к Дэвиду, он откатил его на траву. Родители все еще разговаривали на кухне, до него долетали их голоса, но у Дэвида и мысли не возникло сунуться в открытое окно и сказать, куда он пошел. Они могли его не пустить.

Не взял он и велосипед. Зашагал, опустив голову, с синим пропуском «ОТПУЩЕН РАНЬШЕ» в нагрудном кармане, хотя школьные занятия уже закончились. Большие желтые автобусы развозили детей. Стайки школьников из младших классов пробегали мимо, размахивая портфелями и коробками с ленчем. Дэвид не обращал на них внимания. Мыслями он был далеко. Это потом преподобный Мартин расскажет ему о «тихом, спокойном голосе» Бога, и Дэвид поймет, что же он слышал в тот день, но тогда он не мог сказать, то ли это голос, то ли мысль, а может, и интуиция. Он знал: когда тебя мучает жажда, когда все твое тело жаждет воды, ты ляжешь на землю и будешь пить из лужи, если другого источника воды не будет. В сложившейся ситуации такой лужей стал для него «вьетконговский наблюдательный пост».

Дэвид пришел на Медвежью улицу и свернул на «тропу Хо Ши Мина». Шагал он медленно, наклонив голову, напоминая ученого, обдумывающего серьезную научную проблему. «Тропа Хо Ши Мина» не принадлежала ему и Брайену, многие школьники пробегали по ней по дороге в школу и обратно, но в тот теплый осенний день она пустовала, словно ее очистили специально для него. На полпути он заметил обертку от шоколадного батончика «Три мушкетера» и поднял ее с травы. Брайен ел только такие батончики, он называл их «Три мушкера», и Дэвид не сомневался, что обертку бросил именно Брайен за день или два до происшествия. Не то чтобы Брайен бросал обертки там, где ел батончики. Обычно он засовывал их в карман. Но…

Может, его заставило бросить обертку нечто, знающее, что я приду сюда после того, как Брайена собьет машина и он размозжит голову об кирпичную стену, нечто, знающее, что я найду обертку и вспомню о нем.

Дэвид убеждал себя, что это безумие, он сошел с ума, если так думает, но при этом он отнюдь не считал себя безумцем. Возможно, будучи озвученными, эти мысли и показались бы безумными, но, оставаясь в его голове, они представлялись Дэвиду более чем логичными.

Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Дэвид засунул в рот красно-серебристую обертку и высосал остатки сладкого шоколада. Проделал он все это с закрытыми глазами, а по его щекам стекали слезы. Когда же шоколад вместе со слюной перекочевал в желудок, а во рту не осталось ничего, кроме мокрой бумаги, Дэвид выплюнул обертку и двинулся дальше.

В восточном углу прогалины рос дуб с двумя мощными ветвями, в двадцати футах от земли расходящимися буквой V. Мальчики не решились построить домик на развилке: кто-нибудь мог увидеть его и сломать. Но год — ' $ летним днем они принесли доски, гвозди, молотки и сколотили на дубе платформу. Дэвид и Брайен знали, что ее используют старшеклассники (время от времени на потемневших от дождей досках они находили окурки и пустые банки из-под пива, а однажды нашли даже колготки), и это им льстило. Малыши же туда не лазили: слишком высоко.

Дэвид поднялся на платформу, с влажными щеками, опухшими глазами, со вкусом шоколада и мокрой бумаги во рту и аханьем белых мехов в ушах. Он чувствовал, что найдет на платформе следы присутствия Брайена, может, те же обертки от «Трех мушкетеров», но ничего не обнаружил, кроме прибитой к дереву таблички с надписью: «ВЬЕТКОНГОВСКИЙ НАБЛЮДАТЕЛЬНЫЙ ПОСТ», которую они повесили через две недели после сооружения платформы. Вдохновил их (так же, как и на название для тропы) старый фильм с Арнольдом Шварценеггером, но какой именно, Дэвид не помнил. Он ожидал, что в один прекрасный день, поднявшись на платформу, они обнаружат, что старшеклассники оторвали табличку или написали на ней что-нибудь вроде: «А КО-КО — НЕ ХО-ХО», но ее никто не трогал. Дэвид догадался, что название им понравилось.

Заморосил легкий дождь, охлаждая разгоряченную кожу. Совсем недавно они с Брайеном сидели на платформе под таким же дождем. Болтали ногами, разговаривали, смеялись.

Зачем я здесь?

Нет ответа.

Почему я пришел? Что заставило меня прийти?

Нет ответа.

Если тут есть кто-нибудь, пожалуйста, отзовись.

Долгое время крик его души оставался без ответа… а потом ответ пришел, причем у Дэвида не возникло ощущения, что он говорит сам с собой, обманывает себя, чтобы хоть немного успокоиться. Как и в тот раз, когда он стоял в больнице рядом с Брайеном, сигнал поступил извне.

Да, послышался голос у него в голове. Я здесь.

Кто ты?

Кто я, ответил голос, после чего наступила тишина, словно она все и объясняла.

Дэвид уселся по-турецки посередине платформы и закрыл глаза. Он обхватил колени ладонями и как мог распахнул свой разум. Что еще можно сделать в такой ситуации, он не знал. В этой позе он просидел долго, слыша далекие голоса детей, возвращающихся домой, различая черные и красные полосы, движущиеся по его векам: ветер качал ветки, и солнечные лучи, проникая сквозь листву, освещали лицо мальчика.

Скажи мне, чего ты хочешь, спросил он голос.

Нет ответа. Голос, похоже, ничего не хотел.

Тогда скажи мне, что делать.

Нет ответа.

Издалека, с пожарной каланчи на Колумбус-Броуд, донесся гудок. Пять часов. Дэвид просидел на платформе с закрытыми глазами около двух часов. Отец и мать, должно быть, уже заметили его отсутствие, увидели лежащий на траве мяч, начали волноваться. Дэвид любил родителей и не хотел доставлять им лишних забот, он понимал, что смерть Брайена потрясла бы их не меньше, чем его самого, но домой идти не мог. Потому что не довел дела до конца.

Ты хочешь, чтобы я помолился? — спросил он голос. — Я попытаюсь, если ты этого хочешь, по я не знаю, как… мы не в церкви и…

Голос перебил его, в нем не слышалось ни злости, ни удивления, ни нетерпения, эмоции отсутствовали.

Ты уже молишься.

О чем же я молюсь?

Черт, Мамми идет за нами, ответил голос.

Давай прибавим шагу. Я не знаю, что это означает.

Знаешь.

Нет, не знаю!

— Да, знаю, — простонал Дэвид. — Но это значит, что я хочу просить тебя о том, о чем не решались попросить другие, вымолить то, чего не решались вымолить другие. Это так?

Ответа он не получил.

Дэвид открыл глаза. Ноябрьский день подходил к концу. Солнце окрасило лес в золото и багрянец. Ноги мальчика затекли, он словно очнулся от глубокого сна.

Красота окружающей природы поразила его, он почувствовал себя частью огромного целого, клеточкой живой кожи мира. Дэвид воздел руки к небу.

— Излечи его. Господи, излечи его. Если Ты это сделаешь, я что— нибудь сделаю для Тебя. Я услышу, что Ты мне скажешь, а потом все в точности исполню. Обещаю.

Глаза он закрывать не стал, но напряг слух, ожидая, что скажет голос. Поначалу голос ничего не сказал. Дэвид опустил руки, начал подниматься, прилипшие к брюкам иголки посыпались ему на ноги, и он даже хохотнул. А когда взялся рукой за ветку, чтобы сохранить равновесие, голос послышался вновь.

Дэвид слушал внимательно, наклонив голову, держась за ветку, чувствуя покалывание в затекших мышцах. Потом кивнул. Табличку с надписью: «ВЬЕТКОНГОВСКИЙ НАБЛЮДАТЕЛЬНЫЙ ПОСТ» они прибили тремя гвоздями. Кора под ними выкрошилась, ржавые шляпки торчали наружу. Дэвид вытащил из кармана синий пропуск и насадил его на одну из шляпок. Потом начал переминаться с ноги на ногу, чтобы полностью восстановить кровообращение, и наконец спустился вниз.

Едва Дэвид появился на подъездной дорожке у своего дома» как его родители выскочили из кухонной двери. Эллен Карвер осталась стоять на крыльце, приложив ладонь ко лбу, чтобы солнце не слепило ее, а Ральф сбежал со ступенек и обнял сына за плечи.

— Где ты был? Где тебя носило, Дэвид?

— Пошел прогуляться. В лес на Медвежьей улице. Я думал о Брайене.

— Ты ужасно нас напугал, — вырвалось у Эллен. Кирстен тоже вышла на крыльцо, с миской клубничного мусса в руках и любимой куклой, Мелиссой Дорогушей, под мышкой. — Даже Кирсти и та волновалась.

— Я не волновалась, — возразила девочка, продолжая есть мусс.

— С тобой все в порядке? — спросил отец.

— Да.

— Ты уверен?

— Да.

Дэвид прошел в дом, по пути дернув Пирожка за косичку. Сестра скорчила ему рожицу, но потом улыбнулась.

— Ужин почти готов, иди мыть руки. — Эллен последовала за сыном на кухню.

Зазвонил телефон. Эллен сняла трубку, потом позвала Дэвида, который уже направился к ванной на первом этаже, чтобы помыть руки, действительно изрядно испачканные. Повернувшись, он увидел, что мать одной рукой протягивает ему трубку, а второй комкает фартук. Она попыталась что-то сказать, но с ее шевелящихся губ не сорвалось ни звука. Эллен проглотила слюну и предприняла вторую попытку.

— Это Дебби Росс. Просит тебя. Она плачет. Думаю, все кончено. Ради Бога, говори с ней помягче. Дэвид взял трубку и поднес ее к уху.

— Алло! Миссис Росс?

Мать Брайена душили рыдания, поэтому сначала она не могла произнести ни слова. Потом Дэвид услышал голос мистера Росса: «Давай я». На что миссис Росс ответила: «Нет, я сама, — еще раз громко всхлипнула и добавила: — Брайен очнулся».

— Правда? — Никогда в жизни Дэвид не чувствовал себя таким счастливым… Однако услышанное его не удивило.

— Он умер? — выдохнула Эллен. Одна ее рука все еще теребила фартук.

— Нет, — ответил Дэвид матери и отцу, прикрыв трубку рукой. Он мог с ними поговорить, так как Дебби Росс опять рыдала. Дэвид подумал, что рыдать она будет всякий раз, рассказывая о выздоровлении сына. Во всяком случае, первое время. И ничего не сможет с собой поделать: слишком много она пережила.

— Он умер? — вновь тихо спросила Эллен.

— Нет! — В ответе прорвалось раздражение. Она же не глухая, почему он должен повторяться? — Брайен жив. Миссис Росс говорит, что он очнулся.

Отец и мать Дэвида хватали ртом воздух, словно рыбы в аквариуме. Кирсти прошла мимо них, доедая мусс, наклонившись к Мелиссе Дорогуше.

— Я же говорила тебе, что так оно и будет. — Тон ее не допускал возражений. — Говорила ведь?

— Очнулся? — изумленно переспросила Эллен. — Он жив?

— Дэвид, ты меня слушаешь? — раздался голос миссис Росс.

— Да, конечно.

— Примерно через двадцать минут после твоего ухода на мониторе энцефалографа появились зубцы. Я увидела их первая, Марк в это время пошел в кафетерий за минеральной водой. Я побежала за медсестрой, но она мне не поверила. — Миссис Росс смеялась сквозь слезы. — Действительно, кто бы мне поверил? А придя в палату, медсестра позвонила не доктору, а в службу технического обслуживания. Никто не верил, что такое может случиться. И они действительно заменили монитор, можешь себе такое представить? — Естественно, нет. Фантастика. Родители Дэвида смотрели на него во все глаза. А отец еще что-то показывал ему руками, вызывая у него смех. Однако смеяться Дэвид не считал возможным, он не хотел, чтобы его услышала миссис Росс, и поэтому отвернулся к стене.

— Лишь когда они увидели зубцы на новом мониторе, с более сильным разрешением, одна из медсестер позвала доктора Васлевски. Нейрохирурга. Но еще до того, как он пришел, Брайен открыл глаза и посмотрел на нас. Спросил, кормила ли я сегодня рыбок. Я ответила, что рыбки в полном порядке. Я даже перестала плакать. Меня так потряс его голос, что я перестала плакать. Потом Брайен сказал, что у него болит голова, и вновь закрыл глаза. Когда появился доктор Васлевски, Брайен выглядел так, будто опять оказался в коме. Доктор недовольно глянул на медсестру, как бы говоря: «Чего вы меня беспокоили?» Ты понимаешь?

— Конечно, — ответил Дэвид.

— Но когда доктор хлопнул в ладоши под ухом у Брайена, тот сразу открыл глаза. Видел бы ты лицо этого старого поляка, Дэйви! — Миссис Росс рассмеялась каким-то безумным каркающим смехом. — Потом… потом Брайен ска-ска-сказал, что он хочет пить, и попросил дать ему в-в-воды.

Она вновь разрыдалась, потом рыдания стихли, и в трубке раздался голос отца Брая:

— Дэвид, ты слушаешь? — Голос его тоже дрожал от радости и безмерного облегчения.

— Конечно.

— Брайен не помнит, как его сбила машина, вообще не помнит того утра. Воспоминания его обрываются на домашней работе, которую он делал вечером, но он помнит свое имя, свой адрес, наши имена. Он знает, кто сейчас президент, может решать простые арифметические задачи. Доктор Васлевски говорит, что слышал о таких случаях, но сам видит впервые. Он называет это «клиническим чудом». Я не знаю, что это значит, да это и не важно. Я просто хочу поблагодарить тебя, Дэвид. И Дебби тоже. От всего сердца.

— Меня? — Дэвида дергали за плечо, требуя, чтобы он повернулся. — А за что вы благодарите меня?

— За то, что ты вернул Брайена к нам. Ты говорил с ним, и зубцы появились после твоего ухода. Он тебя услышал, Дэйви. Услышал тебя и вернулся.

— Я тут ни при чем. — Он повернулся. Родители нависли над ним, на их лицах отражались изумление, надежда, смятение. Мать плакала. Просто какой— то День слез. Только Пирожок, которая ревела шесть часов из каждых двадцати четырех, на этот раз почему-то сидела тихо, как мышка.

— А я придерживаюсь иного мнения, — возразил мистер Росс.

Дэвид хотел заговорить с родителями до того, как от их взглядов воспламенится его рубашка, но сначала он должен был задать несколько важных вопросов.

— Когда он очнулся и спросил о рыбках? Сколько времени прошло после того, как вы увидели зубцы?

— Они меняли монитор… Дебби уже говорила тебе… Я не знаю… — Тут голос мистера Росса окреп. — Нет, знаю. О рыбках он спросил после того, как я услышал пятичасовой гудок пожарной каланчи на Колумбус-Броуд. Значит, в самом начале шестого.

Дэвид кивнул, ничуть не удивившись ответу. Именно в это время голос сказал ему:

Ты уже молишься.

— Могу я прийти к нему завтра?

Мистер Росс рассмеялся:

— Дэвид, если хочешь, ты можешь приходить и в полночь. Почему нет? Доктор Васлевски говорит, что мы должны все время разговаривать с Брайеном, задавать любые вопросы. Я знаю, чего он боится: как бы Брайен опять не впал в кому. Но я думаю, этого не случится. А ты?

— Разумеется, нет, — ответил Дэвид. — До свидания, мистер Росс.

Он положил трубку, и родители буквально набросились на него. Они хотели знать, как все это произошло и почему родители Брайена думают, что Дэвид имеет к этому самое непосредственное отношение.

Дэвида так и подмывало опустить глаза и скромненько сказать: Ну, он очнулся, это все, что мне известно. Кроме того, что… ну… Тут бы он выдержал паузу, а потом добавил: Мистер и миссис Росс думают, что Брайен услышал мой голос и отреагировал на него, но вы понимаете, в каком они были состоянии.

Этого вполне хватило бы, чтобы слава о нем начала распространяться по городку. Дэвид прекрасно это понимал. И он хотел, чтобы люди о нем знали. Хотел, сомнений в этом не было. Остановил его не тот голос, что раздавался в его голове, а другой, идущий из глубины сознания.

Если ты припишешь исцеление себе, все закончится.

Что закончится?

Все, что значимо, ответил ему внутренний голос. Все, что значимо.

— Дэвид, очнись. — Отец потряс его за плечо. — Мы же умираем от любопытства.

— Брайен пришел в себя. — Дэвид говорил, тщательно подбирая слова. — Он может разговаривать, к нему вернулась память. Нейрохирург считает, что это чудо. Мистер и миссис Росс думают, что я имею к этому какое-то отношение, они вроде бы слышали, как я говорил с Брайеном, потому-то он и очнулся, но ничего такого не было. Я лишь держал его за руку, а он пребывал в коме. С пустыми открытыми глазами. Словно покойник. Потому я и плакал. Думал, что он уже ушел от меня. Я не знаю, как это случилось, и мне без разницы. Брайен очнулся, и это главное.

— Самое главное, дорогой. — Мать прижала его к груди.

— Я голоден. Что у нас на ужин? — спросил Дэвид.

3

И теперь Дэвид завис в темноте, слепой, но не глухой, вслушиваясь в тишину в надежде услышать голос, тот самый, что преподобный Джин Мартин назвал тихим, спокойным голосом Бога. За последние семь месяцев преподобный Мартин не единожды внимательно выслушивал историю Дэвида. Особенно ему нравились воспоминания Дэвида о своих ощущениях во время разговора с родителями после звонка миссис Росс.

— Ты вел себя абсолютно правильно, — заверил его преподобный Мартин. — В конце ты услышал не чужой голос и, уж во всяком случае, не голос Бога… С другой стороны, справедливо утверждение, что Бог всегда общается с нами через нашу совесть. Миряне, Дэвид, верят, что совесть — единственный цензор, средоточие моральных норм, но в действительности совесть отделена от самого человека, чтобы предлагать оптимальные решения в ситуациях, осознать которые тот бессилен. Ты меня понимаешь?

— Думаю, да.

— Ты же знал, почему негоже приписывать себе выздоровление твоего друга. Сатана искушал тебя, как он искушал Моисея, но ты сделал то, чего не смог сделать Моисей: сначала понял, а потом устоял.

— А чего не смог сделать Моисей?

И преподобный Мартин рассказал Дэвиду историю о том, что, когда евреев, которых Моисей увел из Египта, замучила жажда, пророк ударил посохом в скалу и из нее потекла вода. Когда же евреи спросили, кого они должны за это благодарить, Моисей ответил, что благодарить надо его. Рассказывая эту историю, преподобный Мартин то и дело прикладывался к кружке с надписью: «СЧАСТЛИВЫЙ, ВЕСЕЛЫЙ И СВОБОДНЫЙ», но содержимое кружки своим запахом напоминало Дэвиду не чай, а виски, которое иногда пил отец, сидя вечером перед телевизором.

— Всего один неправильный шаг в долгой, многотрудной службе Господу, — продолжал преподобный Мартин, — но Бог не допустил его в Землю Обетованную. Иисус Навин перевел через реку эту неблагодарную толпу.

Разговор этот происходил в июне, в одно из воскресений. Преподобный Мартин и Дэвид знали друг друга уже достаточно давно, и еженедельные беседы вошли у них в привычку. Утром Дэвид приходил в методистскую церковь, а во второй половине дня шел в дом пастора и проводил в его кабинете чуть больше часа. Дэвид с нетерпением ждал этих встреч. Те же чувства испытывал и Джин Мартин. Он привязался к этому ребенку, который в один момент обрел несвойственную его годам мудрость. Пастора влекло к мальчику и другое: он верил, что Бог прикоснулся к Дэвиду Карверу и рука Его по-прежнему лежит на плече Дэвида.

Не только история Брайена Росса вызвала у него благоговейный трепет. Его потрясло, что Дэвид, обычный мальчишка конца двадцатого века, имеющий о религии самые смутные представления, начал… искать Бога. Пастор даже сказал своей жене, что Дэвид — единственный истинный новообращенный, которого ему довелось встретить, а случившееся с приятелем Дэвида — единственное современное чудо, о котором он слышал и в которое мог поверить. Брайен полностью выздоровел, только немного прихрамывал, но врачи в один голос утверждали, что через год или чуть больше исчезнет и хромота.

— Великолепно, — ответила мужу Стелла Мартин. — А мне и нашему ребенку будет особенно приятно, если твой новый друг заявит, будто ты не так приобщал его к вере, и ты окажешься в суде, обвиненный в растлении малолетних. Будь поосторожнее и, пожалуйста, не пей виски в его присутствии.

— Я не пью в его присутствии. — Преподобный Мартин разглядывал за окном что-то очень интересное. Наконец он повернулся к жене. — Что же касается остального, Бог — мой поводырь.

И пастор продолжил воскресные встречи с Дэвидом. Самому ему еще не было и тридцати, и он испытывал истинное наслаждение, получив возможность писать на чистой странице. Он не прекратил добавлять «сигрэм» в чай, не захотел нарушать воскресную традицию, но во время бесед с Дэвидом оставлял дверь кабинета открытой. Телевизор всегда работал, правда, преподобный Мартин выключал звук, поэтому разговор о Боге шел на фоне беззвучного футбола, баскетбола, бейсбола.

Как раз на беззвучный бейсбол и пришлась история Моисея и воды, выбитой им из камня. Дэвид оторвал глаза от экрана и повернулся к преподобному Мартину:

— Бог не из тех, кто легко прощает?

— Это точно замечено. — В голосе пастора слышалось изумление. — Иным он и не может быть, потому что Бог очень требователен.

— Но он и жесток, так ведь?

Джин Мартин ответил без запинки:

— Да, Бог жесток. У меня есть попкорн, Дэвид… Хочешь, я его поджарю?..

Теперь, в темноте, Дэвид пытался услышать голос жестокого Бога преподобного Мартина, который не позволил Моисею войти в Ханаан только потому, что тот единожды приписал себе Его деяние, того самого Бога, который использовал Дэвида ради спасения Брайена Росса, того самого Бога, который убил его маленькую сестренку и отдал их всех в руки чокнутого гиганта с пустыми глазами человека, пребывающего в коме.

В том темном месте, куда он отправлялся, когда молился, обитали и другие голоса. Дэвид слышал их и раньше, когда бывал там. Обычно они звучали издалека, совсем как те голоса, которые возникают в трубке во время междугородного телефонного разговора. Иногда голоса раздавались более отчетливо. Сегодня один из них слышался особенно ясно.

Если хочешь молиться, молись мне. Зачем тебе молиться Богу, который убивает младших сестер? Тебе уже не посмеяться над ее ужимками, не пощекотать ее, не подергать за косички. Она мертва, а ты и твои родители в тюрьме. Когда вернется этот сумасшедший коп, он скорее всего убьет вас троих. И остальных тоже. Это все допустил твой Бог. Впрочем, что еще можно ожидать от Бога, который убивает маленьких девочек? Он такой же чокнутый, как и коп, если разбираться с конкретными случаями. Однако ты преклоняешь перед ним колени. Перестань, Дэйви, начни жизнь заново. Молись мне. По крайней мере я-то не сумасшедший.

Голос не потряс его, вернее, не слишком потряс. Дэвид слышал его и раньше, возможно, в тот самый момент, когда хотел дать понять родителям, что имеет самое непосредственное отношение к выходу Брайена из комы. Дэвид слышал его более чем ясно во время молитв, его это беспокоило, но, когда он сказал преподобному Мартину, что этот голос иногда врезается в его общение с Богом, словно случайно подключившийся к телефонному разговору человек, тот лишь рассмеялся.

— Как и Бог, Сатана предпочитает говорить с нами во время молитвы или медитации. Именно тогда мы наиболее открыты, больше всего сливаемся с нашей pneuma.

— Пневма? Что это такое?

— Душа. Та часть каждого из нас, что стремится реализовать заложенный Богом потенциал и стать вечной.

Та часть, из-за которой даже теперь препираются Бог и Сатана.

Пастор научил Дэвида короткой молитве, которую надо использовать в таких случаях, и Дэвид всякий раз следовал его наставлениям. Загляни в меня. Господи, будь во мне, думал он снова и снова. Дэвид ожидал, что другой голос смолкнет, но ему требовалось время, чтобы справиться с болью. Она накатывала и накатывала. Смерть Пирожка нанесла глубокую рану. Да, он обиделся на Бога за то, что тот позволил безумному копу столкнуть сестренку с лестницы. Более того, он ненавидел его.

Загляни в меня, Господи. Будь во мне, Господи. Загляни в меня, будь во мне.

Голос Сатаны (если это действительно был он, о чем Дэвид не мог знать наверняка) пропал вдали, и какое-то время мальчика окружала только тьма.

Скажи мне, что делать. Господи. Скажи, что Ты хочешь. Если Ты желаешь, чтобы мы все здесь умерли, помоги мне не терять время на злость, страх или требование объяснений.

Вдали завыл койот. И все. Дэвид ждал, напряженно ловил каждый звук, но ничего не мог услышать. Наконец он сдался и мысленно произнес заключительную молитву, которой научил его преподобный Мартин: «Господи, помоги мне очистить себя и помоги мне помнить, что, пока я не очистил себя, я не могу приносить пользу другим. Помоги мне помнить, что Ты мой Создатель. Я такой, каким Ты меня сделал… иногда палец Твоей руки, иногда язык в Твоем рту. Сделай меня сосудом, единственное предназначение которого — служить Тебе. Благодарю Тебя, Господи. Аминь».

Дэвид открыл глаза. Как всегда, первым делом он посмотрел на темноту в глубине сложенных ладоней своих рук, и, как всегда, поначалу эта темнота напомнила ему глаз. Чей? Бога? Дьявола? Может, свой собственный?

Он поднялся, медленно повернулся и взглянул на родителей. Они смотрели на него: Эллен — изумленно, Ральф — мрачно.

— Слава Богу, — воскликнула мать. — Ты молился? Ты полчаса простоял на коленях, я думала, ты заснул, а ты молился?

— Да.

— Ты всегда так молишься или сегодня — особый случай?

— Я молюсь три раза в день. Утром, вечером и днем. Днем я обычно благодарю Бога за все хорошее, что есть в моей жизни, и прошу Его помочь с тем, чего я не понимаю. — Дэвид нервно рассмеялся. — Этого-то всегда хватает.

— Ты занимаешься этим недавно или с того самого момента, как начал ходить в церковь? — Мать по-прежнему смотрела на него одним глазом, второй полностью заплыл. Смотрела так, словно видела своего сына впервые.

— Он молится с той поры, как Брайен пришел в себя, — ответил Ральф. Он коснулся раны над левым глазом, скривился от боли и опустил руку. Его глаза тоже не отрывались от Дэвида. — Я поднялся к тебе вечером, чтобы пожелать спокойной ночи, через несколько дней после того, как Брайена отпустили домой, и увидел, что ты стоишь на коленях у своей кровати. Поначалу я подумал, будто ты… будто ты делаешь что-то другое… потому слышал, что ты говоришь, и все понял.

Дэвид улыбнулся, почувствовав, как краска залила его щеки.

— Теперь я проделываю это в голове. Даже не шевелю губами. Двое ребят услышали, как я говорю сам с собой в библиотеке, и подумали, что у меня поехала крыша.

— Может, твой отец тебя и понимает, но я нет, — бросила Эллен.

— Я разговариваю с Богом. — Дэвид решил, что пора все прояснить. — Молитва и есть разговор с Богом. Поначалу кажется, будто ты говоришь сам с собой, но потом все меняется.

— Ты это понял сам, Дэвид, или об этом сказал тебе твой новый воскресный приятель?

— Я это понял сам.

— И Бог отвечает?

— Иногда я думаю, что слышу Его. — Дэвид сунул руку в карман и кончиками пальцев сжал ружейный патрон. — Один раз точно слышал. Я попросил Его спасти Брайена. После того как папа привез меня из больницы, я отправился в лес на Медвежьей улице, забрался на платформу, которую мы с Браем соорудили на дереве, и попросил Бога спасти его. Сказал, что, если Он это сделает, я, в определенном смысле, выдам Ему я-вэ-дэ note 33. Вы знаете, что это такое?

— Да, Дэвид, я знаю, что такое я-вэ-дэ. Так он получил должок? Этот твой Бог?

— Еще нет. Но когда я собрался спуститься с платформы, Он велел повесить пропуск «ОТПУЩЕН РАНЬШЕ» на один из гвоздей, что торчали из ствола. Словно хотел, чтобы пропуск я отдал Ему, а не миссис Харди из приемной директора. И еще. Он хотел, чтобы я как можно больше узнал о Нем, кто Он, чего хочет, что делает, чего не делает. Словами Он это вроде бы и не выразил, но четко указал, к кому я должен обратиться — к преподобному Мартину. Вот почему я пошел в методистскую церковь. Я не думаю, что название имело какое-то значение. Он сказал, что за душой и сердцем я должен пойти в церковь, а за разумом — к преподобному Мартину. Тогда я даже не знал, кто такой преподобный Мартин.

— Нет, ты знал. — Эллен Карвер говорила мягким, успокаивающим тоном, на который сразу переходит человек, когда понимает, что его собеседник — душевнобольной. — Джин Мартин приходил к нам два или три года подряд, собирал пожертвования для голодающих африканцев.

— Правда? Я его не видел. Наверное, был в школе.

— Ерунда, — возразила Эллен не терпящим возражений голосом. — Обычно он появлялся под Рождество, когда у тебя были каникулы. А теперь слушай меня, Дэвид. После того происшествия с Брайеном ты, наверное… как бы это поточнее выразиться… подумал, что тебе нужна помощь. И твое подсознание подсказало единственное, что знало. Бог, которого ты услышал в момент сильнейшего потрясения, на самом деле твое подсознание. — Она повернулась к Ральфу. — Постоянное чтение Библии уже настораживает, но такое… Почему ты не сказал мне, что он каждый день молится?

— Потому что это очень личное. — Ральф не решался встретиться взглядом с женой. — И потом, это никому не вредит.

— Да нет, молитвы — это прекрасно. Без них никогда бы не изобрели тиски для пальцев и «испанский сапог». — Этот голос Дэвид слышал и раньше, нервный, звенящий голос, означающий, что мать на грани нервного срыва. Таким же голосом она сообщила ему, что Брайен в больнице. И продолжала так говорить примерно с неделю после его выписки. г Отец Дэвида отвернулся от жены, сунул руки в карманы и уставился в пол. От этого Эллен еще больше распалилась. Она резко повернулась к Дэвиду, и глаза ее вновь заблестели от слез.

— Какую же сделку ты заключил с ним, с этим замечательным Богом? Такую же, как со своими дружками, когда вы меняетесь автографами бейсболистов? «Слушай, как насчет того, чтобы поменять Брайена росса восемьдесят четвертого года на Кирсти Карвер восемьдесят восьмого?» Такую? Или, может…

— Послушайте, конечно, это ваш сын, и вроде бы это не мое дело, но почему бы вам не утихомириться? Я догадываюсь, что вы потеряли дочь. Я потеряла мужа. У нас всех выдался нелегкий день.

Говорила женщина, стрелявшая в копа. Она уже сидела на койке. Черные волосы висели патлами, обрамляя осунувшееся, усталое лицо. Очень усталое. Дэвид не мог припомнить, чтобы ему доводилось видеть такие усталые глаза.

Он подумал, что сейчас мать обрушится на черноволосую женщину. Его бы это не удивило. Он вспомнил, как однажды, ему было тогда лет шесть, мать отчитала кандидата то ли в муниципалитет, то ли в законодательное собрание штата, который, устроившись около расположенного по соседству супермаркета, агитировал прохожих голосовать за него. Кандидат допустил тактическую ошибку, протянув Эллен буклет, когда она тащила ворох пакетов и опаздывала на какую-то встречу. Она повернулась к нему, словно разъяренная тигрица, и пожелала узнать, за кого он себя принимает, какие у него политические убеждения, какова его позиция в вопросе торгового дефицита, курил ли он «травку» и поддерживает ли он право женщин на участие в выборах. Кандидат тут же заверил ее, что право женщин на участие в выборах он поддерживает обеими руками. «Отлично, прекрасно, потому что я делаю выбор прямо сейчас и требую, чтобы вы убрались отсюда к чертовой матери!» — прокричала Эллен, и кандидат тут же ретировался, трусливо поджав хвост. Дэвид его не винил. Но что-то в лице черноволосой женщины (Мэри, подумал Дэвид, ее зовут Мэри) заставило мать сдержать эмоции.

В итоге она вновь сосредоточилась на Дэвиде.

— Ладно… так как же мы будем выбираться из этой передряги? Ты провел на коленях достаточно много времени, значит, что-то Бог тебе да сказал.

Тут не выдержал Ральф.

— Отстань от него! — прорычал он. — Отстань! Или ты думаешь, что больно только тебе?

Эллен презрительно оглядела мужа, оставшись при своем мнении.

— Так что? — Вопрос относился к Дэвиду.

— Нет, Он мне ничего не сказал.

— Кто-то едет! — воскликнула Мэри и попыталась выглянуть из окна, расположенного над ее койкой. — Черт! Решетка и матовое армированное стекло. Но я слышу, что кто-то едет!

Дэвид тоже слышал приближающийся шум мотора. Внезапно мотор взревел на полную мощность. Завизжали шины. Дэвид посмотрел на старика. Тот пожал плечами и поднял руки ладонями вверх.

Дэвиду показалось, что он услышал крик, полный боли. Потом крик повторился. Кричал человек. Ветер так завывать не мог.

— Что там такое? — спросил Ральф. — Господи! Кто-то кричит, словно его режут! Как вы думаете, это коп?

— Господи, как я об этом мечтаю! — Мэри все еще стояла на койке. — Я надеюсь, что в этот самый момент кто-то выдирает легкие из груди этого мерзавца! — Она посмотрела на остальных. Глаза по-прежнему усталые, но полные ярости. — Мы бы это только приветствовали. Не так ли? Какое бы это было счастье.

Мотор вновь взревел, не рядом со зданием муниципалитета, но и не очень далеко. Вновь взвизгнули шины, как они визжат в кино или на экране телевизора, но не в реальной жизни. Что-то затрещало. Дерево, металл, возможно, и то, и другое. Короткий гудок, словно кто-то случайно нажал на клаксон. Завыл койот. К нему присоединились второй, третий, четвертый. Они словно смеялись над надеждами черноволосой женщины. Шум мотора вновь начал приближаться. Старик сидел на койке, зажав руки между коленями.

— Не тешьте себя напрасными надеждами, — заговорил он хриплым, унылым голосом, не отрывая глаз от пола. — это он, и никто другой. Я узнал звук мотора.

— Отказываюсь в это верить, — отрезала Эллен Карвер.

— Ваше право, — пожал плечами старик. — Но это ничего не меняет. Я входил в состав комитета, который постановил выделить деньги на новую патрульную машину для города. В ноябре прошлого года мы с Колли и Диком отправились в Карсон-Сити, где и купили ее на аукционе. Эту самую машину. Я заглянул под капот, прежде чем мы сделали ставку, а потом полпути сидел за рулем. Этот автомобиль может разгоняться до ста десяти миль. Я узнал звук мотора. Машина наша.

Дэвид повернулся к старику и тут же услышал тихий, спокойный голос, который впервые обратился к нему в больничной палате Брайена. Как обычно, голос послышался неожиданно, и произнесенное слово вроде бы не имело никакого отношения к действительности.

Мыло.

Слово он услышал отчетливо, точно так же, как Ты уже молишься, когда он сидел на «вьетконговском наблюдательном посту» с закрытыми глазами.

Мыло.

Дэвид посмотрел в дальний левый угол камеры, которую он делил с мистером Седые Волосы. Унитаз без крышки. Рядом древняя, тронутая ржавчиной фаянсовая раковина. На ней, справа, кусок зеленого мыла, не иначе «Ирландская весна».

Снаружи все отчетливее слышался шум мотора патрульной машины из Безнадеги. А где-то в отдалении выли койоты. У Дэвида этот вой ассоциировался со смехом сумасшедших, сбежавших из дурдома.

4

Карверы, занятые своими переживаниями и копом, заманившим их на заднее сиденье патрульной машины, не заметили мертвого пса, висевшего на щите, приветствующем приезжающих в город. Откровенно говоря, собаку трудно было не заметить. После того, как Карверов провезли мимо, на нее обратили внимание стервятники. Уселись под ней на землю. Более отвратительных птиц Джонни никогда не видел. Один стервятник щипал клювом хвост овчарки, другой набросился на болтающуюся заднюю ногу. Тело пса раскачивалось из стороны в сторону в петле, наброшенной на шею. Джонни передернуло.

— Стервятники! — воскликнул кои. — Красавцы, правда?

Голос у него заметно сел. По пути в город коп дважды чихнул, и во второй раз его зубы окрасились хлынувшей из горла кровью. Джонни не знал, что с ним такое, да и не желал знать. Он лишь хотел, чтобы эта внутренняя болячка побыстрее отправила копа в мир иной.

— Могу тебе кое-что рассказать о стервятниках, — продолжал коп. — Они очень терпеливы и могут ждать целую вечность. К тому же осторожны, их на мякине не проведешь. Вы согласны со мной, mon capitaine?

— Как скажете, патрульный. — Джонни полагал, что не стоит понапрасну злить копа. Парень, похоже, одной ногой уже стоял в могиле, и Джонни хотелось присутствовать при окончании сего процесса.

Они проехали мимо мертвого пса и двух мерзких стервятников.

А что же койоты, Джонни? Что с ними происходит?

Но он не позволил себе думать о койотах, выстроившихся по обе стороны дороги, словно почетный караул, о том, что, стоило патрульной машине проехать мимо, они убегали со всех ног, будто им смазали задницу скипидаром.

— Они пердят, знаешь ли, — сипло сообщил коп. — Стервятники пердят.

— Я этого не знал.

— Да, сэр, из птиц только они это умеют. Упомянешь об этом в своей книге. Шестнадцатая глава «Путешествия с „харлеем“.

Джонни решил, что название для книги действительно глупое.

Теперь они проезжали мимо трейлерного парка. Джонни прочитал надпись:

Я — УВАЖАЮЩИЙ ОРУЖИЕ,

ЛЮБЯЩИЙ ВЫПИТЬ, ЧИТАЮЩИЙ БИБЛИЮ,

НЕ ТЕРПЯЩИЙ КЛИНТОНА СУКИН СЫН.

НА ПСА ВНИМАНИЯ НЕ ОБРАЩАЙТЕ,

ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ХОЗЯИНА.

Добро пожаловать в местный ад, подумал Джонни.

Патрульная машина проехала мимо здания горнорудной компании. Джонни удивили автомобили, замершие на стоянке. Ведь рабочий день давно закончился.

Почему же эти машины не стоят на подъездных дорожках или не кучкуются около «водопоя»?

— Да, да, — не унимался коп. — Так и надо написать. Глава шестнадцатая. Пердящие стервятники Безнадеги. Похоже на название романа Эдгара Раиса Берроуза, правда? Берроуз куда лучший писатель, чем ты. Знаешь, почему? Потому что писал без претензий. И занимался только делом. Расскажи историю, сделай свою работу, доставь людям удовольствие и держись подальше от колонок светской хроники.

— Куда вы меня везете? — спросил Джонни, сохраняя нейтральный тон.

— В тюрьму. Где все, что ты скажешь, будет использовано против тебя.

Джонни наклонился вперед, морщась от боли в спине. Болело то место, куда пришелся удар копа.

— Вам нужна помощь, — мягко заметил он. — Вы это знаете, патрульный?

— Помощь нужна тебе, — отпарировал коп. — Физическая, духовная и редакторская. Тэк! Но помощи тебе ждать неоткуда, Большой Джон! Ты съел свой последний литературный ленч и оттрахал последнюю интеллектуальную телку. Теперь ты один в неведомой земле, и тебя ждут самые длинные сорок дней и сорок ночей в твоей никчемной жизни.

Слова эти колоколом отдались в ушах Джонни. Он на мгновение закрыл глаза и вновь их открыл. Они уже ехали по городу. Справа — бар, слева — скобяной магазин. На тротуарах никого, ни единой души. Конечно, в западных городках жизнь не бьет ключом, но чтобы улицы пустовали? Такого ему видеть не доводилось. Когда они проезжали мимо автозаправки «Коноко», Джонни увидел парня в конторке, который сидел в кресле, положив ноги на стол. Не шевелясь. А вот на улице…

Пара четвероногих тварей неторопливо трусила через единственный в городе перекресток под мигающим желтым светофором. Джонни хотел убедить себя, что это собаки. Не смог. Койоты.

Дело не только в копе, Джонни, разве ты этого не понимаешь? Что-то тут не так. Совсем не как у людей.

На перекрестке коп неожиданно ударил по тормозам. Джонни этого не ожидал, поэтому его бросило на металлическую сетку между передним и задним сиденьями. Он ударился носом и заревел от боли.

Коп этого и не заметил.

— Билли Рэнкорт! — радостно завопил он. — Будь я проклят, если это не Билли Рэнкорт! А я-то думал, куда это он подевался! Готов спорить, что он нажрался и залег в подвале «Сломанного барабана»! Наверняка там отсыпался. Билли Большие Яйца, где же еще ты мог обретаться!

— Мой нос! — пискнул Джонни. Из носа вновь полилась кровь. — Господи, как больно!

— Заткнись, крошка, — бросил коп. — Какой ты, однако, неженка.

Он подал патрульную машину назад и свернул на улицу, уходящую на запад. Опустил стекло, высунулся из кабины. Шея его цветом напоминала обожженный кирпич. Складки кожи блестели ярко-алой кровью.

— Билли! — проревел коп. — Эй ты, Билли Рэнкорт! Привет, старая перечница!

Западную часть Безнадеги занимали жилые дома, такие же пыльные и обшарпанные, как трейлерный парк. Сквозь застилавшие глаза слезы Джонни увидел мужчину в синих джинсах и ковбойской шляпе, стоящего посреди улицы. Мужчина смотрел на два велосипеда, поставленных на седла. Третий, детский, розового цвета, валялся на боку. Колеса двух, стоящих на седлах, бешено вращались. Мужчина поднял голову, увидел патрульную машину, помахал рукой и направился к ним.

Коп втянул голову в кабину и повернулся к Джонни. Тот сразу понял, что мужчина не смог как следует рассмотреть слугу закона. Иначе он бросился бы бежать со всех ног. Губы копа ввалились, словно за ними не было зубов, из уголков рта текла кровь. Один глаз напоминал черную дыру. На груди рубашка пропиталась кровью.

— Это Билли Рэнкорт, — поделился коп с Джонни нечаянной радостью. — Он меня стрижет. Я его искал. — Коп понизил голос, словно собрался сообщить Джонни какой-то секрет. — Он любит выпить.

Тут коп повернулся к ветровому стеклу, включил первую передачу и нажал на педаль газа. Двигатель взревел, взвизгнули шины. Джонни отбросило назад. От неожиданности он вскрикнул. Патрульная машина рванулась вперед.

Джонни протянул руки, схватился за сетку и выпрямился на сиденье. Он увидел, что мужчина в джинсах и ковбойской шляпе, Билли Рэнкорт Большие Яйца, стоит посреди улицы, в десяти футах от перевернутых велосипедов, и наблюдает за их приближением. Он буквально наплывал на ветровое стекло по мере того, как сокращалось расстояние между ним и патрульной машиной. Такое Джонни видел только в кино.

— Нет! — Рука Джонни заколошматила по сетке за головой копа. — Не делай этого! Не делай! Мистер, поберегитесь!

В последнюю минуту Билли Рэнкорт понял, что сейчас произойдет, и попытался убежать. Он рванулся направо, к оштукатуренному домику, огороженному низким заборчиком, но было слишком поздно. Он закричал, когда бампер с силой врезался в него, кровь окропила заборчик, колеса дважды переехали через упавшего человека, потом патрульная машина снесла и заборчик. Здоровяк коп нажал на педаль тормоза, и патрульная машина замерла на пыльном дворе у самой оштукатуренной стены. Джонни вновь бросило на сетку, но на этот раз он успел выставить руку, защитив нос.

— Билли, поганец! — весело проревел коп. — Тэк ах лах!

Билли Рэнкорт кричал. Джонни повернулся к заднему стеклу и увидел, как он пытается побыстрее отползти в сторону. Быстро не получалось: мешала сломанная нога. На рубашке и джинсах остались следы протекторов. Ковбойская шляпа лежала на мостовой, перевернутая, как велосипеды, полями кверху. Билли Рэнкорт задел ее коленом, она повалилась набок, с полей на землю плеснула кровь. Кровь лилась из рваной раны на лице. Досталось ему крепко, и, хотя Билли не сдавался, чувствовалось, что на этом свете он не жилец. Джонни это не удивляло. Убить человека не так-то просто, он не раз видел это во Вьетнаме. У человека сносило полголовы, а он жил, внутренности вываливались на колени, а он жил. Люди обычно умирали трудно. Вызывая ужас у тех, кто стоял рядом.

— Ага! — гаркнул коп, включая заднюю передачу. Завизжали шины, сжигая резину, патрульная машина вновь выкатилась на улицу, раздавив ковбойскую шляпу Билли. Задний бампер сшиб один из велосипедов, который с грохотом повалился на мостовую. Билли перестал ползти, смирившись, он смотрел через плечо на патрульную машину. Ему же нет и тридцати, подумал Джонни, а мгновением позже несчастный исчез под капотом. Давая задний ход, коп случайно нажал локтем на клаксон, послышался короткий гудок. Затем он вновь уставился в ветровое стекло и перевел ручку переключения скоростей в нейтральное положение. Билли Рэнкорт лежал у переднего бампера «каприса» в луже крови. Одна нога его дернулась и застыла.

— Уф, — выдохнул коп. — Напакостили мы тут, а?

— Да, вы его убили, — согласился Джонни. Внезапно у него пропало желание гладить копа по шерстке, чтобы пережить его. Книга, «харлей», Стив Эмес — все это забылось. Потом, если будет это потом, он обо всем подумает, но не сейчас. Сейчас, спасибо подсознанию, сохранившему тогдашний его образ, он превратился в другого Джонни Маринвилла, молодого, еще не отредактированного, который плевать хотел и на Пулитцеровскую премию, и на Национальную книжную, и на актрис, с изумрудами и без.

— Переехали на мостовой, словно паршивого кролика. Смелый вы парень!

Коп повернулся, удостоил Джонни оценивающим взглядом и вновь уставился в ветровое стекло.

— Я покажу тебе путь истинный. Я направлю тебя по тропе мудрости. Когда ты идешь, нельзя замедлять шаг. Когда бежишь, нельзя спотыкаться. Так сказано в Книге Странствий, Джон. Но я думаю, Билли споткнулся. Да, я в этом уверен. Он всегда нетвердо стоял на ногах. В этом заключалась его проблема.

Джонни открыл рот, но, как уже случалось с ним несколько раз, не нашелся что сказать. Может, это и к лучшему.

— Прими мои наставления, не забывай их, постоянно помни о них, ибо они — твоя жизнь. Не пренебрегайте советом, мистер Маринвилл, сэр. А теперь прошу меня извинить.

Коп вылез из машины и подошел к мертвому мужчине. Ветер бросал песок на его сапоги. Большое кровяное пятно темнело на заднице копа, а когда он нагнулся, Джонни увидел, как кровь сочится из разорванных швов рубашки под мышками. Коп словно потел кровью.

Может, так и есть, подумал Джонни. Скорее всего. Наверняка он вот-вот рухнет, потеряв столько крови, как иной раз случается с гемофиликами. Не будь он таким огромным, он бы уже умер. Ты знаешь, что должен делать, не так ли?

Да, конечно, он знал. Характер-то у него скверный, вспыльчивый. А общение с маньяком-убийцей никак не способствовало его улучшению. Однако следует держать себя в руках. Не пускать шпилек, не называть копа храбрым парнем. Коп окинул его взглядом, который совсем не понравился Джонни. Опасным взглядом.

Коп поднял тело Билли Рэнкорта, прошел мимо велосипедов — двух, лежащих на боку, и одного, стоящего на седле, — поднялся на крыльцо соседнего домика и влечем толкнул дверь. Она тут же распахнулась. Естественно, подумал Джонни, в таких городках запирать двери не принято.

Ему придется убить тех, кто находится в доме, подумал Джонни. Он сделает это походя, автоматически.

Но коп только сбросил тело и вновь вернулся на крыльцо. Он закрыл дверь и вытер об нее руки, оставив кровавые разводы. От этого жеста у Джонни похолодело внутри. Эпизод словно сошел со страниц Книги Исхода, наставления для Ангела Смерти, дабы он прошел мимо… только коп и был Ангелом Смерти. Уничтожителем.

Коп вернулся к патрульной машине, сел за руль и неспешно покатил к перекрестку.

— Зачем вы отнесли его туда? — спросил Джонни.

— А что мне оставалось делать? — Голос у копа совсем сел. — Оставить стервятникам? Мне стыдно за вас, mon capitaine. Вы достаточно долго прожили среди так называемых цивилизованных людей. Пора бы научиться и думать, как они.

— Собака…

— Человек — не собака, — отрезал коп. На перекрестке он повернул направо, потом тут же налево и въехал на стоянку у здания муниципалитета. Коп выключил мотор, вылез из кабины и открыл правую заднюю дверцу, избавив Джонни от необходимости протискиваться мимо продавленного кресла водителя. — Жаркое из курицы — не курица, а человек — не собака, Джонни. Даже для такого, как ты. Вылезай. Быстро. Алле-ап!

Джонни вылез. И сразу его поразила тишина. Завывания ветра лишь подчеркивали ее. Казалось, он попал в храм. Джонни потянулся, сморщился от боли в спине и левой ноге, но остальные мышцы слишком уж затекли, он не мог хоть немного их не размять. Потом Джонни заставил себя посмотреть на уродливое лицо копа. Рост копа дезориентировал его. Обычно Джонни (шесть футов три дюйма) смотрел на людей сверху вниз. А здесь разница в росте составляла не дюйм, не два, а все четыре. Причем не в пользу Джонни. Да плюс габариты этого гиганта. Огромные плечи, торс, ноги. Коп не стоял, он нависал над Джонни.

— Почему вы не убили меня, как этого парня, Билли? Может, не стоит даже и спрашивать? Вы выше этого?

— О, черт, мы все выше этого, и ты это знаешь. — Коп обнажил окровавленные зубы в улыбке, которая не доставила Джонни ни малейшего удовольствия. — Дело в том… Слушай внимательно… Я могу даже отпустить тебя. Тебе бы это понравилось? У тебя в голове по меньшей мере еще две глупые, бессмысленные книги, может, даже полдюжины. Ты сможешь написать их до того, как тебя хватит удар, который тебе уготован. И я уверен, что по прошествии некоторого времени ты выкинешь из головы это маленькое приключение и вновь убедишь себя, будто сделанное тобой оправдывает твое существование. Тебе бы этого хотелось, Джонни? Ты хочешь, чтобы я тебя отпустил?

Джонни кивнул:

— Да, очень хочу.

— Свобода! Птичка, вырвавшаяся из клетки! — Коп помахал руками, и Джонни увидел, что кровавые пятна под мышками увеличились в размерах, протянувшись едва ли не до ремня.

— Все так. — Джонни, впрочем, не верил, будто у копа есть хоть малейшее желание отпустить его. Но он знал, что с каждой минутой в теле копа остается все меньше крови.

— Хорошо. Предлагаю сделку знаменитому писателю — пососи мой член. Пососи, и я тебя отпущу. Дашь на дашь.

Коп расстегнул «молнию», спустил трусы и вывалил что-то похожее на мертвую белую змею. Джонни не изумился, увидев сочащуюся с конца струйку крови. Коп кровил из всех естественных отверстий.

— Кстати, о литературе. Этот минет больше в духе Энн Райс, чем Амристеда Мопина. Предлагаю тебе последовать совету королевы Виктории: закрой глаза и демай, что это клубничный торт.

Ты, наверное, не понимаешь, думал Джонни, что мне доводилось видеть кое-что похуже члена, сочащегося кровью. И не только во Вьетнаме.

Он понял, что в нем вновь закипает злость, грозя перехлестнуть через край. Естественно, по-другому и быть не могло. Злость — вот его наркотик. Не виски, даже кокаин. Обычная злость. И дело тут даже не в спустившем штаны и вывалившем свое хозяйство копе. Джонни Маринвилл терпеть не мог, чтобы ему что-то совали в лицо.

— Если хотите, я готов встать перед вами на колени. — Джонни говорил ровным голосом, но что-то в лице копа изменилось, изменилось впервые. А здоровый глаз сощурился.

— Почему ты так смотришь на меня? Что дает тебе право так смотреть на меня? Тэк!

— Не важно, как я смотрю. Зарубите себе на носу: через три секунды после того, как я возьму в рот вашу дохлятину, она будет лежать на земле. Это ясно? Тэк!

Последнее слово он выплюнул копу в лицо, и на мгновение гигант не просто удивился: его словно громом поразило. Затем лицо копа перекосило от ярости, и он с такой силой ударил Джонни, что тот буквально отлетел в сторону, ударился об стену, из глаз посыпались искры, когда голова его соприкоснулась с кирпичом, потом он медленно осел на асфальт. Болели старые раны, к ним прибавились новые, но выражение, которое он увидел на лице копа, того стоило. Джонни поднял глаза, рассчитывая увидеть его вновь, и у него екнуло сердце.

Лицо копа закаменело. Кожа теперь напоминала слой штукатурки. Даже налитой кровью глаз казался нереальным. Словно внутри скрывалось другое лицо и теперь оно рвалось наружу.

Здоровый глаз копа какое-то время сверлил Джонни, потом коп запрокинул голову и поднял к небу левую руку с растопыренными пальцами.

— Тэк ах лах, — просипел он. — Тимох. Кан де лаш! Ун! Ун!

Что-то захлопало, словно сохнущие простыни на ветру, и какая-то тень упала на лицо Джонни. Раздался грубый крик, не карканье, а нечто иное, и тут же на Джонни спикировала какая-то птица, когти вонзились в плечи, прокалывая куртку, клюв зарылся в волосы.

Запах подсказал Джонни, кто сидит у него на плечах, запах протухшего, сгнившего мяса. Крылья повисли по обе стороны его лица, вгоняя запах ему в ноздри. Перед мысленным взором Джонни возникли болтающаяся в петле немецкая овчарка и два стервятника, теребящие ее за заднюю лапу и хвост. Теперь один из них решил поужинать самим Джонни. Мерзкая тварь, видимо, не слышала о том, что стервятники — жуткие трусы и нападают только на падаль. Этот же ковырял его череп, желая сквозь волосы добраться до крови.

— Уберите его! — в ужасе заверещал Джонни. Он попытался схватить стервятника за крылья, но в руках у него остались только перья. Джонни ничего не видел, он зажмурил глаза, опасаясь, что стервятник их выклюет. — Господи, пожалуйста, пожалуйста, уберите его!

— Если я уберу его, ты будешь смотреть на меня как должно? — спросил коп. — Никакой наглости во взгляде? Никакой непочтительности?

— Нет! Никогда! — Джонни мог сейчас пообещать все, что угодно. Последние угольки сопротивления затухли. Стервятник полностью лишил его воли.

— Ты обещаешь?

Птица била крыльями, впивалась в куртку когтями, рылась клювом в волосах. И пахла как зеленое мясо и развороченные внутренности. Сидела на Джонни. Жрала его. Пожирала живьем.

— Да! Да! Обещаю!

— И хрен с тобой, — спокойно проговорил коп. — Хрен с тобой, оз па, и с твоим обещанием. Позаботься о себе сам. Или умри.

Опустившись на колени и наклонившись вперед, Джонни на ощупь нашел те места, где крылья птицы соединялись с телом. Она пыталась вырваться, громко кричала и мотала головой из стороны в сторону. Всхлипывая главным образом от отвращения, Джонни оторвал одно крыло и швырнул стервятника в стену. Птица смотрела на человека черными, как вар, глазами, окровавленный клюв открывался и закрывался.

Это же моя кровь, сволочь ты этакая, подумал Джонни. Он отбросил крыло и встал. Стервятник, замахав единственным оставшимся крылом, двинутся к патрульной машине, но Джонни настиг его и сапогами размазал по асфальту, закрыв лицо руками, чтобы не видеть этой мерзости.

— Неплохо, — одобрительно кивнул коп. — Ты с ним справился, приятель. А теперь посмотри на меня.

— Нет. — Джонни стоял, дрожа и не отрывая рук от лица. — Посмотри.

Голос требовал абсолютного повиновения. Джонни посмотрел. Коп стоял, подняв руку с растопыренными пальцами. Джонни вскинул голову. На стене, огораживающей стоянку с севера, сидели стервятники, не меньше двух дюжин, и смотрели на них.

— Хочешь, чтобы я их позвал? — вкрадчиво спросил коп. — Ты знаешь, я могу. Птички — мое хобби. Если я захочу, они съедят тебя заживо.

— Н-н-нет. — Джонни взглянул на копа и, к своему облегчению, обнаружил, что ширинка застегнута. А брюки в промежности покраснели от крови. — Нет, н-не надо.

— А где волшебное слово, Джонни? Он не сразу понял, чего от него хочет коп. Потом до него дошло.

— Пожалуйста.

— И ты готов вести себя благоразумно?

— Д-да.

— Так ли это? — Коп словно говорил сам с собой. — Так ли?

Джонни молча смотрел на него. Злость ушла. Ушло все, осталось только оцепенение.

— Этот мальчик. — Коп смотрел на второй этаж здания муниципалитета, на окна с матовыми стеклами и решетками. — Этот мальчик меня тревожит. Не следует ли мне поговорить с тобой о нем? Может, ты мне что и посоветуешь.

Коп сложил руки на груди и забарабанил пальцами по ключицам точно так же, как барабанил по рулю. При этом он не отрывал взгляда от Джонни.

— А может, мне все-таки убить тебя, Джонни? Может, это наилучший вариант? Как только ты умрешь, тебя наградят Нобелевской премией, о которой ты так Мечтал. Что скажешь?

Коп поднял голову, оглядел сидящих на стене стервятников и расхохотался. Они ответили гортанным карканьем. А Джонни не мог отделаться от пришедшей ему в голову жуткой мысли, потому что не находил другого объяснения тому, что видел.

Птицы смеются вместе с ним. Потому что это не его шутка, она общая.

Порыв ветра ворвался на стоянку, заставив Джонни покачнуться. Ветер подхватил оторванное крыло стервятника и отнес на несколько шагов. Свет мерк очень уж быстро. Джонни посмотрел на запад и увидел поднявшийся в воздух песок, застилающий горы. Скоро они полностью исчезли из виду. Солнце еще стояло над пылью, но светить ему оставалось недолго. Песчаная буря надвигалась на Безнадегу.

5

Пять человек в соседних камерах — Карверы, Мэри Джексон и старый мистер Седые Волосы — вслушивались в человеческие вопли и сопровождавшие их крики птиц и хлопанье крыльев. Наконец все стихло. Дэвид надеялся, что трупов не прибавилось, но кто мог знать наверняка.

— Так как, вы говорите, его зовут? — спросила Мэри. — Колли Энтрегьян, — ответил старик. По голосу чувствовалось, что крики на улице вымотали его донельзя. — Колли — уменьшительное от Колльера. Он приехал сюда из одного шахтерского городка в Вайоминге пятнадцать или шестнадцать лет назад. Совсем молодым. Хотел наняться полицейским, не получилось, пошел работать на шахту «Диабло компани». Примерно в то время «Диабло» готовилась к закрытию шахты. Насколько я помню. Колли определили в подразделение, занятое консервацией остающихся механизмов.

— Он сказал нам с Питером, что шахту открыли, — возразила Мэри.

Старик покачал головой:

— Кое-кто думал, что из старой Китайской шахты еще не выбрали всех запасов, но они ошибались. Действительно, тут что-то пытались сделать, но лишь растратили деньги инвесторов и вновь закрыли шахту. Чему очень радовался Джим Рид. Устал он от драк в барах. Все мы радовались, когда Китайскую шахту оставили в покое. Там водились привидения, о чем в здешних краях знали многие. В том числе и я.

— Кто такой Джим Рид? — спросил Ральф.

— Начальник городской службы охраны. В большом городе его называли бы начальником полиции, но в те дни население Безнадеги не превышало двухсот человек. У Джима было два помощника, Дэйв Пирсон и Колли.

Никто не думал, что Колли останется после того, как «Диабло» свернула все дела. Неженатый, с пособием по нетрудоспособности. Но он болтался в городе, берясь за разные работы, потом Джим начал загружать его. С заданиями он справлялся, поэтому по рекомендации Джима городские власти наняли его в девяносто первом году.

— Для такого городка трое колов — многовато, — заметил Ральф.

— Я знаю. Но мы получали дотацию из Вашингтона, в рамках закона о поддержании правопорядка в сельских районах, и заключили договор с округом Седалия, обязавшись приглядывать за окрестностями. Штрафоватъ лихачей, сажать за решетку пьяных и все такое.

Снаружи, перекрывая шум ветра, завыли койоты.

— За что он получал пособие по нетрудоспособности? Психическое заболевание?

— Нет. Пикап, на котором он ехал, перевернулся, Спускаясь в карьер. Колли отделался переломом ноги. Кости срослись, но легкая хромота осталась.

— Это не он, — твердо заявила Мэри.

Старик повернулся к ней, кустистые брови взлетели вверх.

— Человек, который убил моего мужа, не хромал.

— Все так, — согласился старик. — Он не хромает. Но это Колли. В последние пятнадцать лет я видел его едва ли не каждый день, угощал его в «Сломанном барабане», не отказывался от его угощения в «Пивной пене». Его как-то арестовали, сфотографировали, сняли отпечатки пальцев. Наверное, искали наркотики, не знаю. Никакого обвинения ему не предъявляли.

— А вы врач, мистер? — спросил Дэвид.

— Ветеринар, — ответил старик. — Меня зовут Том Биллингсли. — Он протянул большую натруженную ладонь и пожал руку мальчика.

Внизу распахнулась дверь.

— Вот мы и прибыли, Большой Джон, — загремел голос копа. — Твоя комната ждет тебя! Комната! Нет, комфортабельная квартира! Поднимайся по лестницей Мы забыли компьютер, зато оставили тебе стены с роскошными надписями вроде «ПОСОСИ МОЙ ЧЛЕН» и «Я ТРАХАЛ ТВОЮ СЕСТРУ».

Том Биллингсли глянул на дверь, ведущую на лестницу, и повернулся к Дэвиду. Говорил он достаточно громко, чтобы слышали остальные, но обращался к Дэвиду:

— Скажу тебе кое-что еще. Он больше.

— Что вы имеете в виду? — переспросил Дэвид, заранее зная ответ.

— То, что сказал. Колли никогда не был карликом, в нем было, я думаю, шесть футов и четыре дюйма, а весил он двести двадцать — двести тридцать фунтов. Но теперь…

Старик опять бросил взгляд на дверь, за которой слышались приближающиеся шаги: по лестнице поднимались два человека. Потом повернулся к Дэвиду:

— А теперь Колли стал выше по меньшей мере на три дюйма и прибавил никак не меньше шестидесяти фунтов.

— Это безумие! — воскликнула Эллен. — Абсолютное безумие!

— Да, мэм, — согласился старик. — Но это так.

Дверь на лестницу открылась, и в комнату влетел мужчина с окровавленным лицом и седыми волосами до плеч, их также пятнала кровь. На середине комнаты мужчина споткнулся и рухнул на колени. При этом он вытянул перед собой руки, чтобы не удариться головой об стол. За ним в комнату вошел вроде бы тот человек, что привел их сюда, и в то же время совсем другой, сочащееся кровью чудовище, меняющееся прямо у них на глазах.

Он оглядел всех, и рот его расползся в широкой улыбке.

— Посмотрите на нас, — проворковал он. — Посмотрите на нас. Ну прямо одна большая счастливая семья!

ЧАСТЬ II. БЕЗНАДЕГА: В ЭТОЙ ТИШИ ВСЯКОЕ МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ

ГЛАВА 1

1

—Стив?

— Что?

— Это то, о чем я думаю?

Синтия указала на запад.

— А о чем ты думаешь?

— Песок, — ответила она. — Песок и ветер.

— Да. Полагаю, это именно так.

— Остановись на минутку, а?

Он вопросительно посмотрел на девушку.

— Только на минутку.

Стив Эмес сдвинул «райдер» к обочине дороги, что вела от шоссе 50 к городу Безнадеге, и остановил грузовик. Поворот они нашли без труда. И теперь Стив сидел за рулем, повернувшись к Синтии Смит, назвавшей его своим новым добрым другом. Сейчас она не смотрела на своего нового доброго друга: она уставилась на низ своей широкой безрукавки с физиономией Питера Тоша на груди и нервно теребила его.

— Я девушка здравомыслящая. — Голову она не поднимала. — Немножко психованная, но здравомыслящая. Ты мне веришь?

— Почему нет?

— И практичная. В это ты веришь?

— Конечно.

— Вот почему я подняла на смех твою интуицию, или как это называется. Ты чувствовал, что на шоссе мы что-то найдем, и мы нашли.

— Да. Нашли.

— Значит, у тебя хорошая интуиция.

— Давай ближе к делу. Мой босс…

— Правильно. Твой босс, твой босс, твой босс. Я знаю, что думать ты можешь только о нем, и ни о чем другом. Это меня и беспокоит. Потому что у меня плохое предчувствие, Стив. Предчувствие недоброго.

Он все смотрел на нее. Медленно, неохотно она подняла голову, встретилась с ним взглядом. И то, что Стив увидел в ее глазах, удивило его: страх.

— В чем дело? Чего ты боишься?

— Не знаю.

— Послушай, Синтия… Нам надо всего лишь найти копа… на крайний случай телефонную будку… и доложить об исчезновении Джонни. А также семьи Карверов.

— Все равно…

— Не волнуйся. Я буду осторожен. Обещаю.

— А не попробовать ли тебе набрать девятьсот одиннадцать по этой штуковине? — пискнула она, указав на сотовый телефон.

Стив попробовал, чтобы ублажить ее, но ничего не получилось. Он даже не связался с роуминговой компанией. Почему, он сказать не мог, наверное, мешала поднявшаяся песчаная буря.

— К сожалению, ничего не выходит. — Стив протянул ей телефон. — Может, ты? Вдруг тебе повезет больше? Женская рука и все такое.

Синтия покачала головой.

— Ты ничего не чувствуешь? Совсем ничего?

Стив вздохнул. Да, что-то он чувствовал. Нечто, напоминающее чувство, испытанное им в юности, в Техасе. Лето, когда ему исполнилось тринадцать, стало самым длинным, жарким, странным летом в его жизни. К концу августа участились вечерние грозы, короткие, но яростные. Однако еще больше запомнились ему минуты перед грозой: черное небо, застывший воздух, раскаты грома, разрезающие воздух ветвистые молнии. Все это как-то странно воздействовало на него, чего не случалось ни до, ни после. Из глаз его начинали сыпаться искры, живот скручивало, пенис наполнялся кровью и стоял столбом. Ужас и экстаз переполняли его, словно природа должна вот-вот поведать ему какой-то важный секрет, дать уникальный шанс. Но оканчивалось все проливным дождем. Примерно то же самое испытывал он и сейчас, только без эрекции, без экстаза, без ужаса. Но чувство это не оставляло его с той минуты, как Синтия нашла шлем его босса. Что-то пошло не так, а скоро будет еще хуже. Пока Синтия не заговорила на эту тему, он отгонял от себя эти мысли. Когда Стив был ребенком, на него, вероятно, действовали изменения в атмосферном давлении, вызванные приближающейся грозой, атмосферное электричество, может, что-то еще. А теперь надвигалась песчаная буря, так ведь? Да, наверное, именно в этом дело, опять deja vu. Ясное и понятное объяснение. Однако…

— Да, есть немного, что-то я чувствую. Но что я могу с этим поделать? Ты же не хочешь, чтобы я повернул назад?

— Нет. Мы не можем повернуть назад. Просто будь осторожен. Хорошо?

Порыв ветра тряхнул «райдер». Песком плескануло на асфальт.

— Хорошо, но тебе придется мне помочь. Стив тронул грузовик с места. Заходящее солнце коснулось границы поднимающейся песчаной завесы и окрасило ее верх кровью.

— Конечно. — Синтия скорчила гримаску, ветер вновь швырнул песком в ветровое стекло. — Можешь на это рассчитывать.

2

Сочащийся кровью коп запер новичка в камеру, примыкающую к той, в которой сидели Дэвид Карвер и Том Биллингсли. Покончив с этим, он медленно повернулся на каблуках, описав полный круг. На его кровоточащем лице застыло выражение глубокой задумчивости. Потом он сунул руку в карман и вновь достал кольцо с ключами. Дэвид заметил, что коп выбрал тот же, что и раньше, квадратный, с черной магнитной полосой, должно быть, ключ-отмычку, отпирающий все замки.

— Так-так-так. Займемся туристами. — Он направился к камере, в которой сидели отец и мать Дэвида. Коп подходил, а они отступали от решетки, держась за руки.

— Оставь их в покое, — в тревоге закричал Дэвид. Биллингсли схватил его за руку повыше локтя, но мальчик вырвался. — Ты слышишь меня? Отстань от них!

— Мечтать не вредно, сопляк, — ответил Колли Энтрегьян, вставил ключ в замок, что-то щелкнуло, он открыл дверь. — Хорошие вести. Элли… тебя выпустили на поруки. Кыш отсюда.

Эллен покачала головой. В комнате начали сгущаться сумерки. Лицо Эллен ушло в тень, белое как мел Ральф еще сильнее прижал ее к себе.

— Вы уже причинили достаточно горя нашей семье, — вырвалось у него.

— А по-моему, нет. — Коп выхватил огромный револьвер, нацелил на Ральфа, взвел курок. — Быстро выходишь отсюда, дамочка, или я всажу твоему ненаглядному пулю между глаз. Хочешь, чтобы его мозги остались в голове или сохли на стенке? Мне без разницы.

Господи, заставь ею остановиться, взмолился Дэвид. Пожалуйста, заставь его остановиться. Если Ты смог вернуть Бранена оттуда, где он был. Ты сможешь сделать и это. Сможешь заставить его остановиться. Дорогой Бог, пожалуйста, не разрешай ему увести мою мать. Эллен оттолкнула руку Ральфа.

— Элли, нет!

— Я должна. Разве ты не видишь?

Рука Ральфа повисла как плеть. Энтрегьян снял курок со взвода и небрежно бросил револьвер в кобуру. Протянул руку к Эллен, словно собирался пригласить ее на танец. И она пошла к нему. Заговорила очень тихо. Дэвид знал, что слова матери не предназначались для его ушей, но Бог наградил его превосходным слухом.

— Если ты хочешь… этого, уведи меня туда, где нас не увидит мой сын.

— Не волнуйся, — ответил Энтрегьян тем же тихим, заговорщическим голосом. — Я не хочу… этого. Во всяком случае… с тобой. А теперь выходи.

Он захлопнул дверь камеры, тряхнул ее, чтобы убедиться, что замок закрылся, взял мать Дэвида за руку и повел к двери.

— Мама! — закричал Дэвид, схватился за прутья решетки и потряс их. Дверь задребезжала, ничего больше. — Мама, нет! Оставь ее в покое, подонок! Оставь мою мать в покое!

— Не волнуйся, Дэвид, я вернусь, — ответила Эллен мягким, потерянным голосом, испугавшим его еще больше. Словно она прощалась с ним. Или коп загипнотизировал ее одним своим прикосновением. — Обо мне не волнуйся.

— Нет! — кричал Дэвид. — Папа, останови его! Заставь его отпустить маму!

Сомнений у него не было: если этот окровавленный коп уведет мать из комнаты, больше он ее не увидит.

— Дэвид… — Ральф отступил на два шага, упал на уойку, прижал руки к лицу и зарыдал.

— Я позабочусь о ней, Дэвид, не волнуйся. — Энтрегьян уже стоял у двери, ведущей на лестницу. Эллен Карвер он держал за руку повыше локтя. На лице его сияла улыбка. Назвать ее ослепительной не позволяли. замаранные кровью зубы. — Я все тонко чувствую, как тот парень в «Мостах округа Мэдисон», только на этот раз мы обойдемся без кинокамер.

— Если с ней что-то случится, ты об этом пожалеешь. Улыбка копа поблекла. Похоже, он начал злиться. — Возможно… но я в этом сомневаюсь. Ты ведь у нас богомолец, так?

Дэвид смотрел на него, не произнося ни слова. — Да, конечно. Только так богомольцы и выглядят. С ясными глазами и недовольным ртом. Маленький богомолец в бейсбольной рубашке! Это же надо! — Коп наклонился к Эллен и теперь смотрел на Дэвида сквозь ее волосы. — Молись сколько хочешь, Дэвид, но не рассчитывай, что тебе это поможет. Твоего Бога здесь нет, как не было его с Иисусом, когда тот умирал на кресте с залепленными мухами глазами. Тэк!

Эллен увидела, кто поднимается по ступеням, закричала, попыталась податься назад, но Энтрегьян держал ее крепко. В дверь прошмыгнул койот. Он даже не посмотрел на орущую женщину, пытающуюся вырвать руку из железных пальцев копа, и спокойно прошествовал на середину комнаты. Остановился, повернул морду к копу, поднял на него желтые глаза.

— Ах лах, — бросил коп и на мгновение отпустил Эллен, чтобы провести правой рукой по тыльной стороне ладони левой. — Хим ен тоу.

Койот сел.

— Этот парень очень шустрый. — Обращался Энтрегьян, похоже, ко всем, но смотрел на Дэвида. — Очень шустрый. Куда шустрее собак. Если высунете из камеры руку или ногу, он отхватит ее до того, как вы сообразите, что к чему. Это я вам гарантирую.

— Оставь мою мать в покое, — гнул свое Дэвид.

— Сынок, — в голосе Энтрегьяна слышалось сочувствие, — я могу сунуть палку в задницу твоей мамаше и вертеть ее, пока не вспыхнет огонь, если мне того захочется, и тебе меня не остановить. И я еще вернусь, чтобы заняться тобой.

С этими словами он и скрылся за дверью, прихватив с собой мать Дэвида.

3

Тишину нарушали только сдавленные рыдания Ральфа Карвера да тяжелое дыхание койота, который не отрывал от Дэвида на удивление умных глаз. Капельки слюны капали с языка койота, словно из текущего водопроводного крана.

— Возьми себя в руки, сынок. — По голосу мужчины с седыми волосами до плеч чувствовалось, что успокаивать следует его. — Ты все видел сам, у этого психа внутреннее кровотечение, он теряет зубы, один глаз у него уже вытек. Долго он не протянет.

— Ему не потребуется много времени, чтобы убить мою мать, если он того захочет, — возразил Дэвид. — Он уже убил мою маленькую сестру. Столкнул ее с лестницы и сломал… сломал ей шею. — Его глаза затуманились слезами, но он усилием воли загнал их обратно. Не время сейчас плакать.

— Да, но… — Мужчина с длинными седыми волосами смолк.

Дэвиду вспомнился разговор с копом по пути в город, когда они еще думали, что тот в здравом уме и хочет им помочь. Дэвид еще спросил копа, откуда он знает их фамилию, и коп ответил, что прочитал ее на табличке над столом. Логично ответил, табличка с их фамилией над столом действительно была… но Энтрегьян не мог увидеть ее, стоя у ступеней кемпера. У меня орлиные глаза, Дэвид, сказал он тогда, и эти глаза видят истину издалека.

Ральф Карвер, волоча ноги, приблизился к решетке. Налитые кровью глаза, опухшие веки, разбитое лицо. На мгновение Дэвид чуть не ослеп от ярости, ему хотелось заорать во весь голос Это твоя вина! Ты виноват в смерти Пирожка! Из-за тебя коп увел маму, чтобы убить или изнасиловать ее1 Всему виной ты и твоя страсть к азартным играм! Ты и твои глупые идеи! Жаль, что коп не взял тебя, отец, ему следовало взять тебя!

Прекрати, Дэвид. Это был голос Джина Мартина. Оно хочет, чтобы ты так думал.

Оно? Этот коп, Энтрегьян, его имел в виду голос? Значит, это он… или оно… хочет, чтобы Дэвид так думал? А какая ему разница, о чем он вообще думает?

— Посмотри на него. — Ральф не отрывал глаз от койота. — Как он зазвал сюда эту тварь? И почему она здесь осталась?

Койот повернулся на голос Ральфа, посмотрел на Мэри и вновь остановил взгляд на Дэвиде. Он все так же тяжело дышал. Слюна капала на деревянный пол, ее натекла уже целая лужа.

— Он их как-то выдрессировал, — предположил седовласый. — Как птиц. Он выдрессировал стервятников. Я убил одну мерзкую тварь, растоптал ее…

— Нет, — возразила Мэри.

— Нет, — эхом откликнулся Биллингсли. — Я уверен, что койоты поддаются дрессировке, но это не дрессировка.

— Именно дрессировка, — стоял на своем седовласый.

— Вы про копа? — подал голос Дэвид. — Мистер Биллингсли говорит, что он вырос. Не меньше чем на три дюйма.

— Это безумие. — Седовласый был в мотоциклетной куртке. Он расстегнул «молнию» одного из карманов, достал упаковку леденцов и бросил один в рот.

— Сэр, как вас зовут? — обратился Ральф к седовласому мужчине в мотоциклетной куртке.

— Маринвилл. Джонни Маринвилл. Я…

— Вы, наверное, слепы, если не видите, что здесь происходит что-то ужасное и необъяснимое.

— Я не говорил, что в происходящем нет ничего ужасного и необъяснимого, — ответил Маринвилл. Он сказал что-то еще, но тут в голове Дэвида зазвучал другой голос, и он потерял нить разговора.

Мыло, Дэвид. Мыло.

Он посмотрел на зеленый кусок мыла «Ирландская . весна», лежащий рядом с раковиной, вспомнил обещание Энтрегьяна: Я еще вернусь, чтобы заняться тобой. Мыло.

Внезапно он все понял… или решил, что понял. Надеялся, что понял.

Лучше бы мне не ошибиться. Лучше бы мне не ошибиться, или…

Дэвид стянул через голову рубашку «Кливлендских индейцев» и бросил ее на пол. Поднял глаза и увидел наблюдающего за ним койота. Дэвиду показалось, что из горла койота доносится рычание.

— Сынок? — услышал он голос отца. — Что ты задумал?

Не отвечая, Дэвид сел на край койки, снял кроссовки и бросил их рядом с рубашкой. Теперь уже койот рычал, сомнений в этом быть не могло. Словно он знал, что задумал Дэвид, и намеревался остановить его, если сумеет.

Естественно, он попытается остановить тебя. Иначе зачем копу оставлять его здесь? Ты должен верить. Укрепи свою веру и ничего не страшись.

— Верю, что Бог защитит меня, — пробормотал Дэвид.

Он встал, расстегнул ремень, и тут его пальцы застыли.

— Мэм, — обратился он к черноволосой женщине. — Мэм! — Она повернулась к нему, и Дэвид почувствовал, что краснеет. — Вас не затруднит отвернуться? Я должен снять джинсы, да и трусы тоже.

— Что ты такое говоришь? — В голосе Ральфа звучала паника. — Что бы ты ни собирался делать, я тебе это запрещаю! Абсолютно!

Дэвид не ответил и вновь посмотрел на Мэри. Так же пристально, как смотрел на него койот. Она встретилась с ним взглядом, а потом молча отвернулась. Мужчина в мотоциклетной куртке сидел на койке и сосал леденцы, наблюдая за ним. Дэвид стеснялся раздеваться при посторонних, от взгляда мужчины ему было не по себе… но он принял решение. Еще раз посмотрел на «Ирландскую весну» и стянул с себя джинсы и трусы.

4

— Мило, — промолвила Синтия. — Я хочу сказать, высокий класс.

— Ты о чем? — спросил Стив. Он весь напрягся, наблюдая за дорогой. На асфальт нанесло песку, то и дело под колеса попадали перекати-поле, стоит на мгновение расслабиться, и очутишься в кювете. — Посмотри, как нас встречают.

Он посмотрел. Когда-то на щите значилось: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! ЦЕРКОВНЫЕ ОБЩИНЫ И ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ БЕЗНАДЕГИ ПРИВЕТСТВУЮТ ВАС». Надпись эту кто-то закрасил. Теперь их приветствовали дохлые собаки Безнадеги. Ветер мотал из стороны в сторону веревку с обгрызенным концом. От овчарки не осталось и следа. Поначалу ее поклевали стервятники. Затем пришли койоты. Голод не тетка, поэтому они без зазрения совести сожрали ближайшего родственничка, предварительно перегрызши веревку и оттащив труп чуть в сторону. То, что осталось (кости и когти), лежало за ближайшим холмиком, уже наполовину занесенное песком.

— Должно быть, здесь живут шутники, — заметил Стив.

— Должно быть. Останови здесь. — Синтия указала на ржавый металлический ангар с надписью: «БЕЗНАДЕГСКАЯ ГОРНОРУДНАЯ КОМПАНИЯ». На стоянке у ангара находилось десять или двенадцать легковых автомобилей и грузовиков.

Стив свернул к ангару, но заезжать на стоянку не стал. Ветер дул все сильнее, бросая песок в ветровое стекло. На западе солнце висело над горами, красно-оранжевое, плоское, словно фотография Юпитера.

— Что ты задумала? — спросил он девушку.

— Давай позвоним копам отсюда. Люди здесь есть. Видишь огни?

Он посмотрел на ангар и увидел в дальней части пять или шесть желтых пятен, эдакие окна в железнодорожном вагоне. Стив повернулся к Синтии и пожал плечами.

— Почему отсюда? Почему не поехать прямо в местный участок? До центра города совсем недалеко.

Синтия потерла лоб, будто она устала или у нее разболелась голова.

— Ты же обещал, что будешь осторожен. А я сказала, что помогу тебе. Это я и пытаюсь делать. Хочу разобраться, что к чему, до того, как кто-то в форме посадит меня на стул и начнет задавать вопросы. И не спрашивай меня, почему. Я не знаю. Если мы позвоним копам и они отреагируют как положено, все хорошо. Они — слуги закона, мы — законопослушные граждане. Но… где их носило? Я не насчет твоего босса, мотоцикл спрятали как надо, но как насчет кемпера, стоящего на обочине со спущенными колесами, незапертой дверью и ценностями в салоне? Как это надо понимать? Где были копы?

— Ты, значит, о том?..

— Да, о том.

Копы могли быть где угодно: разбираться с последствиями автомобильной аварии, пожара на ранчо, ограбления магазина, даже расследовать убийство, и Синтия не могла этого не знать. Этим могли заниматься все копы, потому что вряд ли в здешних краях их было много. Однако покинутый кем пер не выходил из памяти. Что-то тут не так, ой не так.

— Ладно, — кивнул Стив и завернул на стоянку. — Может, в том заведении, которое выполняет функции полицейского участка Безнадеги, никого и нет. Ведь уже довольно поздно. Меня удивляет, что здесь кто-то еще есть. Наверное, добыча полезных ископаемых приносит много денег.

Он остановил грузовик рядом с пикапом и открыл дверцу. Ветер тут же вырвал ее у него из руки, и она с треском ударилась о крыло. Мимо пронеслось перекати-поле, держа путь на восток, к Солт-Лейк-Сити. Кругом летела пыль, перемешанная с песком. В заднем кармане Стива лежала красная бандана. Он достал ее, обернул рот, завязал узлом на шее.

— Постой, постой. — Он схватил за руку Синтию, пытающуюся вылезти из кабины, перегнулся через девушку, открыл бардачок, порылся там и достал вторую бандану, синюю. — Сначала надень вот это.

Она взяла бандану, критически осмотрела, повернулась к Стиву:

— Блох нету? Он хохотнул.

— Все проверено и вычищено, можете не беспокоиться, мэм.

Она повязала бандану точно так же, как и он.

— Бутч и Санденс note 34? — Голос Синтии звучал приглушенно.

— Да, Бонни и Клайд note 35.

— Омар и Шариф note 36. — Она хихикнула.

— Будь осторожна, вылезая из грузовика. Ветер уж больно силен.

Стив спрыгнул на землю, и ветер с такой силой ударил его в лицо, что чуть не отбросил назад. Пригнувшись, он с трудом добрался до переднего бампера. Синтия держалась за ручку дверцы, наклонившись вперед. Ее широкая безрукавка сзади надулась парусом. Дневной свет еще окончательно не померк, над головой синело небо, но тени уже пропали.

— Пошли! — Стив шагнул к Синтии и обхватил ее за талию. — Надо отсюда сматываться!

По потрескавшемуся асфальту они поспешили к ржавому ангару с прорезанной в одном из торцов дверью. Рядом с ней висела табличка «БЕЗНАДЕГСКАЯ ГОНОРУДНАЯ КОМПАНИЯ», но Стив заметил, что надпись эта сделана поверх другой, которая проглядывала сквозь белую краску. Он не сомневался, что одно из закрашенных слов — «ДИАБЛО».

Синтия постучала в дверь сломанным ногтем. В аккуратно выпиленном прямоугольнике, закрытом стеклом, красовалась табличка с характерной, как решил Стив, надписью для Запада: «ЕСЛИ МЫ ОТКРЫТЫ, МЫ ОТКРЫТЫ. ЕСЛИ МЫ ЗАКРЫТЫ, ПРИДЕТСЯ ЗАЙТИ ЕЩЕ РАЗ».

— Они забыли сынка, — хмыкнул Стив.

— Чего?

— Следовало написать: «придется зайти еще раз, сынок». Тогда все было бы честь по чести. — Он посмотрел на часы. Двадцать минут восьмого. Это означало, что контора, конечно же, закрыта. Только, если она закрыта, что делают на стоянке легковые автомобили и грузовики?

Стив толкнул дверь. Она распахнулась. Изнутри доносилась музыка, прерываемая сильными помехами. «Я сам построил свой дом…» — пел Джонни Кэш.

Они вошли. Пневматическая пружина притянула дверь. Снаружи выл ветер. Стив с Синтией очутились в приемной. Справа стояли четыре стула с заштопанными дерматиновыми сиденьями. Похоже, на них обычно сидели крепкие парни в грязных джинсах и рабочих башмаках. Перед стульями располагался кофейный столик с кипой журналов, которые не встретишь в приемной доктора: «Оружие и амуниция», «Дорога и грузовик», «Еженедельник металлургии», «Аризонские автострады». Затесался среди них даже старый экземпляр «Пентхауса» с фотографией Тони Гардинга.

Прямо перед ними находился стол секретаря, такой обшарпанный, словно его тащили волоком от самого шоссе 50. На столе лежали какие-то бумаги, справочники, стояли полная окурков пепельница и три проволочные корзины с камнями. На краешке примостилась портативная пишущая машинка. Даже не электрическая. Не обнаружил Стив и компьютера. Кресло за столом пустовало, но кондиционер работал, обеспечивая прохладу, которая в данной ситуации совсем не радовала.

Стив обошел стол, увидел подушку, лежавшую на сиденье, и поднял ее, чтобы Синтия прочитала надпись: «ПОД ПАРКОВКУ ТВОЕЙ ЗАДНИЦЫ», вышитую готическим шрифтом.

— У секретаря тонкий вкус, — отозвалась девушка. На столе Стив нашел шутливую надпись в рамочке: «НЕ ВВОДИ МЕНЯ В ИСКУШЕНИЕ, Я НАЙДУ ЕГО САМ», табличку с именем и фамилией хозяина (Брэд Джозефсон) и фотографию полной, но симпатичной чернокожей женщины с двумя детьми. Секретарь — мужчина, отметил Стив, и далеко не аккуратист. Древний радиоприемник стоял на полке рядом с телефонным аппаратом. Голос Джонни Кэша все рвался сквозь заградительную завесу помех: «Когда ушла моя жена…»

Стив выключил радио. Сильнейший порыв ветра потряс здание, оно заскрипело, словно субмарина под давлением водяной толщи. Приемник Стив выключил, а вот Джонни Кэша заглушить не смог. Тот все пел о том, как украл автомобиль со стоянки «Дженерал моторе». Та же станция, но другой радиоприемник, догадался он. В глубине здания, наверное, в той комнате, где горел свет.

Синтия указала на телефон. Стив снял трубку, послушал и бросил ее на рычаг.

— Тишина и покой. Наверное, оборвался провод.

— Разве их теперь не прокладывают под землей? — спросила Синтия, и тут Стив заметил, что они оба непроизвольно говорят на пониженных тонах, практически шепотом.

— Может, до Безнадеги технический прогресс еще не дошел.

Стив повернулся к двери за столом и потянулся к ручке, но Синтия схватила его за руку.

— Что такое? — спросил Стив.

— Не знаю. — Она отпустила его, стянула бандану на шею и нервно рассмеялась. — Не знаю, парень, но как-то… мурашки бегут по коже.

— Тут должен кто-то быть, — уверенно заявил Стив. — Дверь не заперта, свет горит, автомобили на стоянке.

— Ты ведь тоже боишься, да?

Он задумался и кивнул. Да. То же чувство, что и в детстве перед грозой, только без той странной радости. Один страх.

— Но мы все равно должны…

— Да, я знаю. Пошли. — Она шумно сглотнула. — Слушай, скажи мне, что через несколько секунд мы будем смеяться друг над другом, чувствуя себя круглыми идиотами. Ты это можешь, Лаббок?

— Через несколько секунд мы будем смеяться друг над другом, чувствуя себя круглыми идиотами.

— Благодарю.

— Нет проблем. — Он открыл дверь. Узкий коридор футов тридцати в длину. Под потолком лампы дневного света, на полу потертый ковер. Две двери по одну сторону, обе открыты, три по другую — две открыты, одна захлопнута. В конце коридора ярко освещенное помещение, Стив решил, что это то ли цех, то ли лаборатория. Именно там горели окна, которые они видели снаружи, оттуда же доносилась музыка. Джонни Кэш все пел и пел.

Что-то не так. Радио. Завывание ветра. Но где голоса? Разговоры, шутки? Где люди, приехавшие сюда на автомобилях, которые замерли на стоянке?

Стив медленно двинулся вдоль коридора. Хотелось крикнуть: «Эй! Есть здесь кто-нибудь?» Но ему не хватало духу. Вроде бы помещение пустовало, а вроде бы и нет, хотя он не понимал, как такое может быть…

Синтия дернула его за рубашку. Так сильно и неожиданно, что он едва не вскрикнул.

— Что такое? — Его сердце стучало, как паровой молот… и вдруг он понял, что говорит шепотом.

— Ты слышишь? — спросила она. — Похоже на… даже не знаю… словно ребенок через соломинку высасывает остатки лимонада.

Поначалу Стив слышал только Джонни Кэша: «Она сказала, звать ее ЧП…» Но потом уловил какие-то булькающие звуки. Механические, такие звуки не мог издавать человек. Однако Стиву подобные звуки уже доводилось слышать.

— Да, слышу.

— Стив, я хочу убраться отсюда.

— Так возвращайся к грузовику.

— Нет.

— Синтия, ради Бога…

Он посмотрел на нее, заглянул в ее широко раскрытые глаза и замолчал. Конечно, она не хотела возвращаться к «райдеру» одна, и в этом он ее не винил. Она назвала себя здравомыслящей девушкой, может, так оно и было, но сейчас ее переполнял страх. Поэтому Стив обнял Синтию за плечи, притянул к себе и громко чмокнул в лоб.

— Не волнуйся, маленькая девочка. Со мной ты в полной безопасности.

Она все же улыбнулась:

— Будем надеяться.

— Пошли. Держись ко мне поближе. Если придется бежать, беги быстро, а не то я тебя затопчу.

— Об этом можешь не беспокоиться, — ответила Синтия. — Я выскочу на улицу, прежде чем ты сделаешь первый шаг.

Первая дверь справа. Кабинет. Пустой. На стене доска с полароидными фотографиями открытого карьера. Вот откуда вал, громоздящийся над городом, догадался Стив.

Первая дверь слева. Тоже кабинет. Тоже пустой. Булькающие звуки усилились, и Стив понял, что это такое еще до того, как заглянул в следующую дверь, по правую руку.

— Аквариум. Подаваемый в аквариум воздух. Этот кабинет выглядел куда пристойнее первых двух. Аквариум на специальной подставке слева от стола, под фотографией двух мужчин в деловых костюмах и в шляпах, обменивающихся рукопожатием у флагштока. В аквариуме хватало разной живности. Терапоны, морские ангелы, золотые рыбки, пара черных красавиц. И какой-то предмет, лежащий на песке, из тех, как решил Стив, что люди ставят на дно аквариума, чтобы украсить его. Но, приглядевшись, Стив увидел, что это не затонувший корабль или замок Нептуна. На дне лежало что-то другое, похожее на…

— Эй, Стив, — испуганно пискнула Синтия. — Это же рука.

— Что? — Стив вроде бы ее и не понял, хотя потом признал, что просто не мог принять предмет, лежавший на дне аквариума, за что-то другое.

— Рука. — Синтия уже не шептала, а стонала. — Гребаная рука.

И когда один из терапонов проплыл между вторым и третьим пальцами (на третьем поблескивало тонкое золотое обручальное кольцо), Стив наконец— то увидел, иго она абсолютно права. Ногти. Белый шрам на большом пальце. Рука.

Стив шагнул вперед и наклонился, чтобы рассмотреть руку получше. Он еще надеялся, что это муляж, несмотря на обручальное кольцо и шрам. Но нет, отхваченная ладонь с пальцами. Ошметки мышц и сухожилий, колышущиеся, словно планктон, под воздействием течений, генерируемых компрессором.

Стив выпрямился, повернулся к Синтии, застывшей у стола, на котором царил полный порядок. Портативный компьютер накрыт чехлом, рядом — телефонный аппарат. Автоответчик с мигающей красной лампочкой. Синтия взяла трубку, послушала, положила на место. Стива поразила бледность девушки. Просто удивительно, что она еще не лежит на полу без чувств, подумал он. Но Синтия, вместо того чтобы грохнуться в обморок, нажала на клавишу «Воспроизведение» автоответчика.

— Не делай этого! — прошипел Стив, но опоздал. Звонок. Щелчок. И странный голос, не мужской, не женский, напугавший Стива до глубины души. Пневма. Сома. Сарк. Пневма. Сома. Сарк. Пневма. Сома. Сарк… Три слова, повторяемые все громче и громче. Что это? Стив смотрел на автоответчик как зачарованный, слова вколачивались в его мозг словно маленькие сапожные гвоздики. Он бы смотрел на автоответчик до скончания века, если бы Синтия вновь не протянула руку и не ударила по клавише «Стоп» с такой силой, что автоответчик аж подпрыгнул на столе.

— Извини, но очень уж противно. — Она поежилась. Они вышли из кабинета. Дальше по коридору, то ли в мастерской, то ли в лаборатории, все надрывался Джонни Кэш.

Сколько же длится эта гребаная песня? — гадал Стив. Она звучит уже минут пятнадцать, а то и дольше.

— Давай уйдем отсюда, — обратилась к нему Синтия. — Прошу тебя.

Стив указал на конец коридора, где горели яркие желтые лампы.

— Господи, да ты рехнулся, — вырвалось у нее. Но, когда Стив двинулся дальше, Синтия последовала за ним.

5

— Куда вы меня везете? — в третий раз спросила Эллен Карвер. Она наклонилась вперед и вцепилась в металлическую сетку, разделявшую переднее и заднее сиденья патрульной машины. — Вы можете мне ответить?

Поначалу Эллен порадовалась, что коп не убил ее и не изнасиловал. Она испытала облегчение, когда, спустившись с лестницы, не увидела тельца бедной Кирсти. Снаружи у дверей темнела большая лужа крови, еще не засохшая, наполовину занесенная песком. Она догадалась, что это кровь мужа Мэри. Эллен попыталась переступить через лужу, но коп Энтрегьян, сжимая ей руку, словно клещами, просто протащил ее через лужу, так что ее кроссовки оставляли красные следы, пока они не обогнули угол, направляясь к автостоянке. Плохо. Ужасно. Отвратительно. Но она все еще была жива.

Однако облегчение быстро сменялось ужасом. Во-первых, изменения в этом ужасном человеке все ускорялись. Она слышала легкие хлопки и какие-то журчащие звуки: это его кожа лопалась все в новых местах и текла кровь. Спина форменной рубашки копа цвета хаки уже стала грязно-красной.

К тому же ей не нравилось направление, в котором они ехали. На юг. Там ничего не было, кроме гигантского вала, нависшего над городком.

Патрульная машина медленно катила по Главной улице (Эллен предположила, что это Главная улица, разве могло быть иначе?), миновала бар, ремонтную мастерскую какого-то Харви, потом лачугу с перекошенной вывеской «МЕКСИКАНСКАЯ КУХНЯ».

Солнце красным глазом светило сквозь поднявшуюся пыль. Внезапно у женщины возникло ощущение, что вот-вот наступит конец света. Ведь вопрос не в том, где она, осенило Эллен, а кто она. Ей не верилось, что она та самая Эллен Карвер, которая входила в родительский комитет школы и этой осенью собиралась выставить свою кандидатуру в школьный совет, та самая Эллен Карвер, которая иногда захаживала с подругами в ресторанчик «Китайское счастье», где они могли за ленчем поболтать о моде, детях, семейных узах: у кого они крепкие, а у кого вот-вот лопнут. Неужели она та Эллен Карвер, которая выбирала наряды по бостонскому каталогу, душилась духами «Ред» и, пребывая во фривольном расположении духа, носила футболку с надписью «КОРОЛЕВА ВСЕЛЕННОЙ»? Та Эллен Карвер, которая воспитывала двух славных ребятишек и удерживала мужа, когда многие ее подруги теряли своих мужей? Та самая, что каждые шесть недель обследовала грудь на предмет уплотнений и любила по субботам свернуться клубочком в гостиной с чашкой горячего чая, несколькими шоколадными конфетами и книжкой в бумажной обложке с названием вроде «Несчастные в раю»? Неужели? Да, вероятно. Она была теми Эллен и еще тысячью других: Эллен в шелках, Эллен в джинсах, Эллен, вчитывающейся в рецепт нового пирога, но могло ли… могло ли все это означать, что она и та Эллен Карвер, чью любимую дочурку жестоко убили, а ее саму Затолкали на заднее сиденье патрульной машины? Та Эллен Карвер, которую только что провезли мимо «Мексиканской кухни», которая скорее всего больше не увидит ни дома, ни мужа, ни друзей. Та ли она Эллен ^арвер, которую увозят в темноту, где никто не читает бостонских каталогов, не сплетничает в китайских ресторанчиках, где ждать ее может только смерть?

— Пожалуйста, не убивайте меня. — Эллен не узнавала свой дрожащий, безвольный голос. — Пожалуйста, сэр, не убивайте меня. Я не хочу умирать. Я сделаю все, что вы скажете, только не убивайте меня. Пожалуйста, не убивайте.

Коп не ответил. Патрульную машину тряхнуло — это кончился асфальт. Коп включил фары, но они не очень-то помогали. Эллен видела лишь два конуса света 6 океане пыли и песка. Снова и снова перед ними проносились перекати-поле, держа курс на восток. Щебенка шуршала под колесами, барабанила по днищу.

Они миновали длинное здание с металлическими ржавыми стенами, то ли фабрику, то ли завод, решила Эллен, а потом дорога начала подниматься на вал.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, просто скажите, чего вы хотите.

— Ак. — Коп скорчил гримасу, сунул пальцы в рот, словно хотел снять с языка прилипший к нему волосок, но вместо волоска вытащил язык. Посмотрел на него, потом отбросил в сторону.

Они проехали мимо двух пикапов, самосвала, желтого экскаватора, припаркованных в центре первой развилки, встретившейся им на подъеме.

— Если вы хотите меня убить, сделайте это быстро. — Голос ее дрожал все сильнее. — Пожалуйста, не причиняйте мне боли. Обещайте хотя бы не причинять мне боли.

Но согбенная кровоточащая фигура за рулем патрульной машины ничего ей не пообещала. Коп просто гнал машину сквозь пыль к гребню вала. Сам гребень они проскочили не останавливаясь и начали спуск, оставив позади ветер. Эллен оглянулась, надеясь увидеть последние лучи солнца, но опоздала. Вал уже отсек предзакатные отблески. Патрульная машина спускалась в темноту, подсвеченную только лучами фар. Туда, где уже царила ночь.

ГЛАВА 2

1

—Ты обрел веру, сказал как-то Дэвиду преподобный Мартин. В самом начале их общения. Примерно тогда Дэвид начал понимать, что по воскресеньям, часам к четырем пополудни, преподобного Джина Мартина уже нельзя считать трезвым. Однако прошло еще несколько месяцев, прежде чем Дэвид понял, как много пьет его новый учитель. Нет, Дэвид, говорил он, точнее будет сказать, что ты единственный истинно обретший веру, кого мне довелось видеть, а возможно, и единственный, кого мне доведется увидеть до конца своих дней. Сейчас нелегкие времена для Бога наших отцов, Дэвид. Многие люди только говорят, но редко кто действительно ищет дорогу.

У Дэвида не было уверенности, что происшедшее с ним следует классифицировать как «обретение веры», но особо задумываться над этим он не стал. Что-то случилось, а как это называть — не так уж и важно. Это что-то привело его к преподобному Мартину, и преподобный Мартин, в пьяном виде или нет, рассказывал, что Дэвиду следовало узнать, разъяснял, что от него требуется. Когда Дэвид в один из воскресных дней под безмолвный баскетбол спросил преподобного Мартина, что он должен делать, тот ответил без запинки:

— Забота нового христианина — встретить Бога, узнать Бога, поверить Богу, возлюбить Бога. Это не список покупок в супермаркете, когда ты можешь покидать все перечисленное в нем в корзинку или заказать в любом порядке. Это переход от простого к сложному, как, например, от арифметики к алгебре. Ты встретил Бога, и встретил удивительным образом. Теперь ты должен узнать Его.

— Вот я и говорю с вами.

— Да, и ты говоришь с Богом. Говоришь ведь? Ты же не перестал молиться?

— Нет. Хотя нечасто слышу Его ответ.

Преподобный Мартин рассмеялся и приложился к кружке.

— Бог — отвратительный собеседник, в этом сомнений быть не может, но Он оставил нам подробную инструкцию. Думаю, тебе следует обратиться к ней.

— Простите?

— Я про Библию, — ответил преподобный Мартин, глядя на него поверх кружки налитыми кровью глазами.

Так Дэвид начал читать Библию и закончил «Откровение Иоанна Богослова» note 37 («Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми нами. Аминь» note 38) примерно за неделю до отъезда из Огайо. Библию он читал методично, словно выполнял домашнее задание, по двадцать страниц каждый вечер, за исключением уикэндов, делая пометки, заучивая то, что казалось ему важным, пропуская те места, которые преподобный Мартин рекомендовал ему пропустить, главным образом те, где говорилось, кто кого родил. Стоя у раковины и дрожа всем телом от ледяной воды, которую он лил на себя, Дэвид особенно отчетливо вспомнил историю Даниила note 39, брошенного в львиный ров. Царь Дарий не хотел бросать туда Дэнни, но советники хитростью заставили его это сделать. Дэвид тогда еще удивлялся, как много в Библии политики.

— ПРЕКРАТИ! — проревел его отец, оторвав Дэвида от размышлений и заставив обернуться. В сгущающихся сумерках лицо Ральфа Карвера перекосилась от ужаса, глаза переполняла боль. В таком состоянии он сам напоминал одиннадцатилетнего мальчишку, закатившего истерику. — ПРЕКРАТИ НЕМЕДЛЕННО, ты меня слышишь?

Дэвид, не отвечая, вновь повернулся к раковине, смочил водой лицо и волосы. Он вспомнил совет царя Дария, который он дал Даниилу перед тем, как того увели: «Бог Твой, которому ты неизменно служишь, Он спасет тебя!» И что-то еще, сказанное Даниилом на следующий день, насчет того, почему Бог заградил пасть львам…

— Дэвид! ДЭВИД!

Оглядываться он не стал. Не мог. Дэвид ненавидел крики отца, он никогда не слышал, чтобы отец плакал или так кричал. Ужасное зрелище, от которого у него рвалось сердце.

— Дэвид, отвечай мне!

— Прекратил бы ты это, приятель, — подал голос Маринвилл.

— А вам бы лучше помолчать, — бросила ему Мэри.

— Но он же злит койота!

Мэри пропустила его слова мимо ушей.

— Дэвид, что ты делаешь?

Дэвид не ответил. Тут ничего не объяснишь обычной логикой, даже если бы для этого было время, потому что вера законам логики не подчиняется. Преподобный Мартин раз за разом втолковывал Дэвиду этот, наверное, самый « &-k) постулат: здравомыслящие мужчины и женщины в Бога не верят. Приговор этот окончательный и обжалованию не подлежит. Об этом не скажешь с амвона, потому что паства выгонит тебя из порода, но это чистая правда. Бога заботит не здравый смысл, Богу нужны вера и доверие. Бог говорит: „Не бойтесь, уберите страховочную сетку. А когда сетка убрана, выбросьте и сам канат“.

Дэвид вновь набрал в горсть воды и плеснул ее на лицо и волосы. Главное — голова. Тут он победит или потерпит поражение, это Дэвид знал совершенно точно. Голова у него крупная, а череп, как известно, не меняет форму по прихоти хозяина.

Дэвид схватил кусок мыла «Ирландская весна» и начал намыливаться. Ноги его не волновали, он знал, что с ними проблем не будет, поэтому он начал с промежности и пошел вверх, с силой втирая мыло в кожу. Его отец все кричал, но слушать у Дэвида времени не было. Надо торопиться… и не только из-за того, что он может дрогнуть, если хоть на мгновение прекратит намыливаться и подумает о койоте, сидящем перед решеткой. Если мыльная пена засохнет, она не сможет послужить смазкой. Наоборот, она ухудшит трение, и Дэвид застрянет там, где застревать не следует.

Он добрался до шеи, за ней последовали лицо и волосы. Сощурившись, с куском мыла в руке Дэвид босиком зашлепал к решетке. Первый горизонтальный прут отделяли от пола три фута. Расстояние между вертикальными прутьями составляло около пяти дюймов. Камеры предназначались для мужчин, здоровенных шахтеров, а никак не для одиннадцатилетних худеньких мальчиков, поэтому Дэвид полагал, что тело пройдет в щель без труда.

А вот голова…

Скорее, не мешкай, не думай, доверься Богу.

Дэвид, весь в зеленой мыльной пене, дрожа всем телом, опустился на колени и начал намыливать сначала один вертикальный прут, потом второй.

Койот, лежавший у стола, поднялся на все четыре лапы и злобно зарычал. Его желтые глаза не отрывались от Дэвида Карвера. Койот оскалился, обнажив острые зубы.

— Дэвид, нет! Не делай этого, сынок! Это же безумие!

— Он прав, парень. — Маринвилл стоял у решетки своей камеры, схватившись руками за прутья. Так же, как и Мэри. Дэвиду было, конечно, неловко, учитывая столь безобразное поведение отца. Но деваться-то некуда. Он должен уйти, уйти прямо сейчас. Горячей воды в кране не было, а с холодной мыло засыхало быстрее.

Дэвид собрал волю в кулак, вновь вспомнил историю Даниила и львов. Неудивительно, приняв во внимание обстоятельства. Когда царь Дарий прибыл на следующий день ко рву, он нашел Даниила в полном здравии. «Бог мой послал Ангела Своего и заградил пасть львам, — сказал ему Даниил, — потому что я оказался перед Ним чист». Сие насовсем соответствовало действительности, но Дэвид знал, в каком значении употреблено слово «чист». Слово это завораживало его, проникало в глубины души. И он мысленно обратился к существу, чей голос иногда слышал, который отличал от другого голоса: Найди меня чистым. Господи. Найди меня чистым и загради пасть этой блохастой твари. Да будет благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми нами. Аминь.

Дэвид повернулся боком, оперся на одну руку, обе ноги одновременно сунул в зазор между прутьями и начал вылезать из камеры ногами вперед. Щиколотки, колени, бедра… тут он впервые почувствовал холодное прикосновение прутьев решетки.

— Нет! — крикнула Мэри. — Нет, держись от него подальше, мерзкое чудовище! НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ К НЕМУ!

Что-то звякнуло. Дэвид на мгновение повернул голову и увидел, что Мэри прижалась телом к решетке, просунув руки сквозь прутья. Левая рука ее была сжата в кулак, а правой она вытащила из кулака еще одну монету и бросила в койота. Животное не отреагировало, ,хотя на этот раз монета и попала ему в бок. Койот, пригнувшись к полу и злобно рыча, двинулся к голым ногам Дэвида.

2

Святой Боже, подумал Джонни, у этого маленького паршивца, должно быть, не все в порядке с головой.

Он сорвал с себя ремень, как можно дальше высунулся из камеры и огрел койота тяжелой пряжкой по боку в тот самый момент, когда тот уже собрался полакомиться правой ногой Дэвида.

Койот взвизгнул не столько от боли, сколько от неожиданности, развернулся и прыгнул за ремнем. Джонни успел отдернуть его. Слишком он тонкий, челюсти койота перекусят его в мгновение ока, прежде чем мальчишка сумеет выбраться… если вообще сумеет, в чем Джонни сильно сомневался. Он отбросил ремень и сдернул с плеч мотоциклетную куртку из толстой кожи, стараясь удержать на себе взгляд желтых глаз койота. Глаза животного напомнили ему глаза копа.

А мальчишка тем временем уже протиснулся бедрами. Койот начал поворачиваться, и тут Джонни огрел его курткой, крепко держа ее за воротник. Если бы животное не приблизилось к камере Джонни на два шага, рванувшись за ремнем, куртка не коснулась бы его… но койот приблизился, и куртка своей полой задела его за плечо. Койот извернулся, его зубы вонзились в куртку, и он так яростно дернул ее, что едва не вырвал из руки Джонни. Пальцы Джонни не разжал, но его бросило на прутья решетки. Голову пронзила боль, из глаз посыпались искры, однако сломанный нос, к счастью, попал между двух прутьев, а не впечатался в один из них.

— Ничего у тебя не выйдет, — прохрипел Джонни, вцепившись в воротник второй рукой и таща куртку на себя. — Давай, давай, крошка… посмотрим, кто из нас сильнее… отними-ка куртку у дяди Джонни… интересно, что у тебя получится.

Койот рычал, вцепившись в куртку, купленную в Нью-Йорке за тысячу двести долларов. Примеряя ее, Джонни и представить себе не мог, что куртку будут проверять на прочность зубы койота.

Он напрягал мышцы, не такие сильные, как тридцать лет назад, но тащил койота к себе. Когти животного скользили по деревянному полу. Передней лапой койот уперся в стол, он мотал головой, дергая куртку из стороны в сторону и пытаясь вырвать ее из рук Джонни. На пол посыпались карты, запасные ключи, карманная аптечка (аспирин, кодеин, капли в нос), солнцезащитные очки, чертов сотовый телефон. Джонни позволил койоту отступить на шаг, чтобы тот уже ни на что не отвлекался, предчувствуя близкую победу, потом вновь рванул куртку к себе, хряпнув при этом койота головой об угол стола, чему очень порадовался.

— Приятный звук! — пробурчал Джонни. — Как тебе это понравилось, милый?

— Скорее! — кричала Мэри. — Скорее, Дэвид!

Джонни искоса глянул на соседнюю камеру. От увиденного мышцы его едва не парализовало, чем тут же воспользовался койот, с силой рванув куртку на себя.

— Поспеши, Дэвид! — вопила женщина, но Джонни видел, что поспешить мальчишка не может. Весь в мыле, голый, как очищенная креветка, он вылез из камеры по подбородок и застрял. Тело вырвалось на свободу, а вот голова осталась за решеткой. Она в щель не пролезала. Мальчишка угодил в западню.

3

Все у него получалось, пока дело не дошло до головы. Вот тут он и застрял. Щека Дэвида была прижата к полу, челюсть вдавлена в намыленный горизонтальный прут, а затылок — в вертикальный. Охватившая его паника черной пеленой застлала глаза. Дэвид слышал вопли отца, крики женщины, рычание койота, но звуки эти доносились как будто издалека. Голова застряла, он должен возвращаться в камеру, только вот сможет ли, ведь одна рука оказалась под ним…

Господи, помоги мне, подумал Дэвид. Не взмолился, просто подумал в испуге. Пожалуйста, помоги мне, не дай застрять, пожалуйста, помоги.

Поверни голову, приказал ему голос, который он иногда слышал. Не приказал, а, как обычно, бесстрастно посоветовал, словно считая достаточным сам факт того, что слова произнесены. И, как обычно, прозвучали они не в ушах, а в мозгу.

Перед мысленным взором Дэвида возник образ: руки, давящие на книгу с двух сторон, сжимающие страницы, хотя на книге уже был переплет. Получится ли так же и с головой? Дэвид понадеялся, что получится. Но сначала надо занять правильную позицию.

Поверни голову, сказал голос.

За спиной Дэвида что-то затрещало, потом послышался голос Маринвилла, удивленный, испуганный и сердитый одновременно: «Ты хоть знаешь, сколько это стоит?»

Дэвид извернулся, чтобы лечь на спину. Затем вытянул руки и уперся ими в прут.

Так?

Нет ответа. Как часто нет ответа. Почему?

Потому что Бог жесток, зазвучал в его голове голос преподобного Мартина. Бог жесток. У меня есть попкорн, Дэвид, почему бы мне не поджарить его? Может, мы сможем найти программу с каким-нибудь фильмом ужасов, даже с «Мамми»?

Дэвид оттолкнулся руками. Сначала ничего не произошло, но потом медленно, очень медленно намыленная голова заскользила между прутьями. В какой-то момент он перестал давить: уши вжались в череп, виски пронизывала боль, и Дэвид решил, что теперь он уж точно застрял и умрет в агонии, как еретик под пытками инквизиции. Но, застонав, уставившись в потолок вылезшими из орбит глазами, он изо всех сил надавил на прут, и голова двинулась вперед. Одно ухо он ободрал до крови, но из камеры выбрался. Голый, в зеленой мыльной пене, Дэвид сел. Голова гудела от боли, глаза ничего не видели.

О койоте он даже не вспоминал. Бог заткнул пасть этой твари мотоциклетной курткой. Содержимое карманов валялось на полу. В самой куртке зияла дыра. Кусок черной кожи торчал из пасти койота.

— Сматывайся, Дэвид! — кричал его отец. Голос Ральфа Карвера осип от слез и тревоги. — Скорее сматывайся отсюда!

Седовласый мужчина, Маринвилл, бросил на Дэвида быстрый взгляд:

— Он прав, парень. Сматывайся. — И Маринвилл вновь уставился на койота. — Иди сюда, красавчик! Поглядим, на что ты еще способен. Хочется посмотреть, как ты будешь грызть «молнии»!

Он с силой потянул куртку на себя, потащив за ней и койота. Тот упирался всеми четырьмя лапами, низко пригнувшись к полу и мотая головой из стороны в сторону. Очень уж ему хотелось вырвать куртку из рук Маринвилла.

Дэвид достал из камеры одежду. Пощупал джинсы: патрон на месте. Мальчик поднялся на ноги, и на какое-то мгновение окружающий мир поплыл перед его глазами, превратившись в карусель. Ему пришлось схватиться за прутья, чтобы не упасть. Биллингсли накрыл его руку своей. Очень теплой. Горячей.

— Иди, сынок. Время на пределе.

Дэвид повернулся и поплелся к двери. Голова трещала, пол уходил из— под ног, словно палуба корабля, попавшего в шторм. Дэвид споткнулся, но сумел удержаться на ногах, открыл дверь. Посмотрел на отца.

— Я вернусь.

— Не вздумай, — тут же ответил отец. — Найди телефон и позвони копам, Дэвид. В полицию штата. И будь осторожен. Не дай ему…

Громкий треск заглушил слова Ральфа Карвера. Дорогая куртка Джонни разорвалась пополам. Койот, не ожидавший столь быстрой победы, покатился по полу и тут увидел обнаженного мальчика у двери. Зверь вскочил и рыча бросился на него. Заголосила Мэри.

— Скорее, парень, за дверь! — выкрикнул Джонни.

Дэвид выскочил из комнаты и захлопнул за собой дверь. Спустя долю секунды койот со всего маху врезался в нее. Вой, ужасный вой заполнил тюремное помещение. Словно койот понял, что его надули, подумал Дэвид. Знал он и то, что коп, оставивший зверя за себя, вернувшись, будет очень недоволен.

Послышался громкий удар: койот вновь бросился на дверь. И опять вой. По намыленным рукам и груди Дэвида побежали мурашки. Перед ним была лестница, с которой сбросили его сестру. Если безумный коп не убрал тело, оно все еще лежит внизу, дожидаясь Дэвида, с открытыми глазами, в которых застыл вопрос: почему он не остановил мистера Большого Теневика, какой смысл иметь старшего брата, если тот не может остановить Теневика?

Я не могу спуститься, подумал Дэвид. Не могу, не могу, и все.

Но… тем не менее он должен спуститься. Снаружи ветер дул с такой силой, что кирпичное здание поскрипывало, словно парусник в бушующем море. Песок, пыль летели в стены и наружную дверь. Снова завыл койот, их с Дэвидом разделял лишь дюйм дерева. ( Дэвид закрыл глаза и сложил руки перед собой.

— Господи, это опять Дэвид Карвер. Я в такой передряге, Господи, в такой передряге. Пожалуйста, защити ценя и помоги сделать то, что я должен сделать. Именем Христа молю Тебя. Аминь.

Он открыл глаза, глубоко вдохнул и схватился за поручень. А потом голый, второй рукой прижимая одежду к груди, Дэвид Карвер двинулся в ожидавшую его внизу темноту.

4

Стив попытался заговорить и не смог. Попытался вновь, и опять ничего не вышло, хотя с губ сорвался короткий хрип. Словно мышь пукнула за стеной, подумал он.

Стив чувствовал, что Синтия до боли сжимает его руку, но не реагировал на боль. Он не знал, как долго они простояли бы на пороге большого помещения в дальнем конце ангара, если 6 ветер не оторвал что-то снаружи и с грохотом не потащил оторванное по улице. Синтия ахнула, словно человек, которого чем-то ударили, и закрыла лицо свободной рукой. Когда она поверялась к Стиву, он увидел, что рука закрывает только половину лица, а один огромный, широко раскрытый глаз смотрит на него. Из глаза бежали слезы.

— За что? — прошептала девушка. — Почему?

Стив покачал головой. Он не знал почему, понятия не имел, в чем причина. Знал он другое. Во-первых, люди, которые это сотворили, ушли, иначе они с Синтией уже отправились бы к праотцам. Во-вторых, он, Стивен Эмес из Лаббока, штат Техас, не хотел бы оказаться здесь, если они вдруг надумают вернуться.

Большое помещение в дальнем конце ангара служило одновременно цехом, лабораторией и складом. Освещали его мощные лампы, подвешенные под потолком и забранные металлической сеткой. Стив решил, что здесь одновременно работали две бригады. Одна, в левой половине, проводила анализ проб, другая, в правой, занималась сортировкой и классификацией. На сортировочной стороне вдоль стены выстроились большие корзины с кусками породы. Их уже рассортировали: одни корзины заполняла черная порода, другие — мелкие камешки с прожилками кварца.

В зоне анализа на длинном столе стояло несколько компьютеров «макинтош», лежали какие-то приборы, инструменты. На экранах «маков» светились заставки. Один переливался разноцветьем полос над надписью «ГАЗОВЫЙ ХРОМАТОГРАФ К РАБОТЕ ГОТОВ». На втором, наверняка без разрешения Диснея, Гуфи note 40 каждые семь секунд стягивал штаны, демонстрируя длиннющий конец с надписью «ПРИВЕТ, ПРИВЕТ!».

В дальнем конце помещения, перед закрытыми гаражными воротами с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В УБЕЖИЩЕ ЭРНАНДО», стоял вездеход с открытым прицепом, заполненным образцами породы. По левой стене тянулись слова: «ПОЯВЛЕНИЕ НА ТЕРРИТОРИИ КАРЬЕРА БЕЗ КАСКИ ЗАПРЕЩЕНО. ИСКЛЮЧЕНИЯ НЕ ДОПУСКАЮТСЯ». Длинный ряд крюков под надписью предназначался для этих самых касок. Только каски валялись на полу, а на крюках, словно туши в холодильнике бойни, висели люди.

— Стив… Стив, может, это… манекены? Манекены из магазина готовой одежды? Может… это… шутка?

— Нет. — Ему все-таки удалось произнести слово, пусть и короткое. — Ты знаешь, что это не манекены. Отпусти мою руку, Синтия. Я боюсь, ты ее сломаешь.

— Позволь мне держаться за тебя. — Вторая рука Синтии по-прежнему пребывала у лица, так что она смотрела одним глазом на болтающиеся на крюках трупы. Музыка, доносившаяся из радиоприемника, сменилась рекламным объявлением. Речь шла о супермаркете «Уэлен» в Остине, который называли «Магазин, где есть все».

— Держись, пожалуйста, только не жми так сильно, — ответил Стив, поднял свободную руку, которая заметно дрожала, и начал считать: — Один… два… три…

— Мне кажется, я подпустила в трусы.

— Я тебя не виню. Четыре… пять… шесть…

— Мы должны убираться отсюда, Стив. По сравнению с теми, кто здесь побывал, парень, который сломал мне нос, настоящий Санта-Кл…

— Помолчи и дай мне их пересчитать!

Синтия замолчала, губы ее дрожали, она с трудом одерживала рыдания. Стив пожалел, что накричал на нее, ова же ни в чем не виновата, но уж такой выдался день.

— Тринадцать.

— Четырнадцать, — поправила его Синтия. — Видишь? В углу. Один свалился. Свалился с к-р-р…

Она хотела сказать «крюка», но в результате лишь разрыдалась. Стив обнял девушку, прижал к себе, чувствуя грудью ее горящее мокрое лицо. Вернее, животом. Такая она была маленькая. Поверх ее экстравагантно раскрашенных волос он посмотрел в дальний угол. Синтия не ошиблась: еще одно тело, скрючившееся на полу. Четырнадцать трупов, трое из них — женщины. Девять в халатах, нет, десять, считая лежащего в углу, двое в джинсах и рубашках с отложными воротничками. Еще двое — в костюмах, при галстуках, в туфлях. Один без левой кисти, так что Стив сразу понял, чья рука лежала в аквариуме. Большинство актеров застрелили, причем они видели убийц, потому что Стив заметил в затылках выходные пулевые отверстия. До крайней мере троим вспороли животы. Их белые халаты запятнала кровь, лужи крови натекли на полу, внутренности свешивались чуть ли не до колен.

— А теперь Мэри Чейпин Карпентер, — прорвался внезапно сквозь помехи голос радиокомментатора, — расскажет нам, почему сегодня она чувствует себя такой счастливой. Может, потому, что она побывала в «Уэлене» в Остине. Давайте выясним.

И Мэри Чейпин Карпентер начала рассказывать мертвым мужчинам и женщинам, развешанным на крюках в лаборатории Безнадегской горнорудной компании, о своем счастливом дне, о том, как она выиграла в лотерее… Стив отпустил Синтию, шагнул вперед и принюхался. Пороховым дымом не пахнет, но, может, это ничего и не значит: кондиционеры могли быстро очистить воздух. А вот кровь засохла как на трупах, так и на полу, то есть убийц давно и след простыл.

— Пойдем отсюда! — Синтия дернула Стива за рукав.

— Пойдем. Только…

Он замолчал, не закончив фразы. Уголком глаза он уловил что-то необычное. На краю стола с компьютерами, рядом с тем, на дисплее которого разоблачался Гуфи, что-то лежало. Не камень, во всяком случае, не просто камень. Какая-то каменная скульптура. Стив подошел и присмотрелся повнимательнее.

Девушка поспешила за ним, вновь дернула его за рукав.

— Что с тобой? Это же не экскурсия! А вдруг… — Тут и она увидела, на что он смотрит, и у нее перехватило дыхание. Синтия осторожно протянула руку и прикоснулась пальцем к скульптуре, но тут же вскрикнула и отдернула палец. Дернувшись, словно от удара электрическим током, она стукнулась животом о край стола. — Черт! — выдохнула Синтия. — Я вроде бы только что… — И замолчала.

— Что?

— Ничего. — Но она покраснела, и Стив понял, что правду ей говорить не хочется. — Эту штуковину надо выставить в музее ужасов.

Скульптурка изображала волка или койота, грубая скульптурка, примитивная, но столь выразительная, что заставила их забыть, по крайней мере на несколько секунд, что они стоят в шестидесяти футах от жертв массового убийства. Голова чудовища вывернулась под странным углом (почему— то Стив решил, что оно страшно голодно), глаза в дикой злобе вылезли из орбит. Отметил Стив и непропорционально большую морду, прямо-таки пасть аллигатора. Приоткрытую, с торчащими зубами. Нижняя часть скульптурки была отбита. От задних ног остались одни култышки. Поверхность изъедена эрозией. Кое-где скульптурка блестела, как маленькие камешки в корзинах. Рядом со скульптуркой, прижатая пластиковой коробочкой со скрепками, лежала записка: «Джим, что это может быть? Есть идеи? Барби».

— Посмотри на язык, — прошептала Синтия.

— А что такого?

— Это змея.

Да, змея. Может, и гремучая. Во всяком случае, с ядовитыми зубами.

Синтия вскинула голову. Ее широко раскрытые глаза переполняла тревога. Она опять схватила Стива за рукав, дернула.

— Чем мы здесь занимаемся? Это же не музей! Ради бога, пойдем отсюда!

Да, пойдем, подумал Стив. Только куда?

Впрочем, они успеют подумать над этим вопросом у кабине грузовика. Не сейчас. Он отдавал себе отчет, что здесь ничего путного в голову не придет.

— Слушай, а что случилось с радио? — спросила Синтия.

— Что? — Стив прислушался, но радио молчало. — Не знаю.

Лицо Синтии напряглось, она протянула руку к полуразбитой скульптурке. На этот раз коснулась ее цежду ушей. Вскрикнула. Мигнули огни под потолком, Стив увидел, как они мигнули, включилось радио. «Эй, парень; эй, Лили, незачем вам драться», — пела, прерываемая помехами, Мэри Чейпин Карпентер. Наверное, все еще выражала свою радость.

— Господи. Зачем ты это сделала?

Синтия посмотрела на Стива затуманенными глазами, пожала плечами и облизнула язычком верхнюю губу.

— Я не знаю.

Внезапно она поднесла руки к голове, сжала виски. Когда Синтия убрала руки, глаза ее очистились, но в них застыл испуг.

— Что за черт? — Она обращалась скорее к себе, чем к Стиву.

Он протянул руку, чтобы самому прикоснуться к скульптурке. Синтия ее перехватила.

— Не надо. Это мерзко.

Стив высвободился и опустил палец на спину волка (он как-то сразу понял, что это волк, а не койот). Радио тут же замолчало. И одновременно где-то за их спинами разбилось что-то стеклянное. Синтия взвизгнула.

Стив уже убрал палец. Он бы его убрал, даже если бы ничего и не произошло. Синтия права: ощущение мерзкое. Но в тот момент что-то произошло. В голове возникли какие-то странные мысли… Связанные с этой девушкой. Насчет того, чтобы что-то с ней сделать. Что-то такое, чего хочется, но о чем никогда не расскажешь друзьям. В порядке эксперимента.

Все еще размышляя об этом, стараясь вспомнить, о каком именно эксперименте шла речь, Стив вновь протянул руку к скульптурке. Неосознанно, но протянул. Идея ему нравилась. Просто позволить пальцу двинуться туда, куда ему хочется, забавная мысль, ничего не скажешь. Позволить ему коснуться…

Синтия схватила его руку и отвела от скульптурки, прежде чем палец Стива лег на спину волка.

— Эй, дружище, читай по губам: Я хочу уйти отсюда. Немедленно!

Он глубоко вдохнул, выдохнул. Еще раз. Вроде бы вернулся в привычный мир, но внезапно и на него навалился страх. Определить, чего он боится, Стив не мог. Да и не хотел. Совсем не хотел.

— Ладно. Пошли отсюда.

Держа Синтию за руку, он вывел ее в коридор. Один раз оглянулся, посмотрел на серую разбитую скульптурку, оставшуюся на столе. Хищная голова. Вытаращенные глаза. Слишком длинная пасть. Язык-змея. Подметил Стив и кое-что еще. Переливающаяся заставка и Гуфи исчезли. Экраны темные, от компьютеров отключили питание.

Вода выплеснулась из открытой двери кабинета, в котором стоял аквариум. Золотая рыбка лежала на ковре, широко открывая и закрывая рот. Что ж, подумал Стив, теперь мы знаем, что разбилось, нет нужды гадать.

— Не смотри, когда будем проходить мимо, — предупредил Стив. — Просто…

— Ты слышишь? — прервала его Синтия. — Какие-то удары и взрывы.

Стив прислушался. Вроде бы только завывание ветра… но нет, действительно какие-то повторяющиеся звуки, похожие на удары.

Он огляделся. Ничего. Конечно, ничего и быть не могло, во всяком случае, здесь. Или он вообразил, что один из трупов спрыгнул с крюка и идет следом за ними? Глупость какая-то. Даже учитывая необычность ситуации. Впрочем, был еще один фактор, который не следовало сбрасывать со счетов. Эта скульптурка. Момент физического контакта с ней прочно запечатлелся в памяти. Словно что-то влезло в мозг Стива и начало там хозяйничать. Лучше бы он не заметил эту скульптурку. И уж конечно, не следовало ее трогать.

— Стив? Ты слышишь? Как будто выстрелы. Вот! И еще один!

Ветер завывал и завывал, что-то громыхнуло за металлической стеной ангара, отчего Стив с Синтией вскрикнули и прижались друг к другу, словно дети в темноте. Свалившийся предмет со скрежетом поволокло по земле.

— Я ничего не слышу, кроме ветра. Возможно, ты услышала, как где-то хлопнула дверь. Если вообще услышала.

— Громыхнуло трижды. Может, это действительно не выстрелы, а какие— то удары, но…

— А может, там что-то летает. Пошли, булочка, больше нам тут делать нечего.

— Не зови меня булочкой, а я не буду звать тебя тортом, — автоматически откликнулась Синтия, проходя мимо кабинета с аквариумом. Смотрела она при этом в другую сторону.

А вот Стив оросил взгляд в кабинет. От аквариума остался лишь мокрый песок, засыпанный осколками стекла. Рука упала на ковер неподалеку от стола. Ладонью кверху. На ладони лежала мертвая гуппи. Пальцы словно звали его: подойди, незнакомец, присядь, отдохни, mi casa es su casa note 41. Нет, благодарствую, подумал Стив. Он хотел чуть— чуть приоткрыть входную дверь, но ее вырвало у него из руки. Воздух перемешался с песком и пылью. Горы на западе полностью скрыла золотая пелена: песок и солончаковая пыль, подсвеченные последними лучами заходящего солнца, но Стив заметил появившиеся на небе первые звезды. Ветер дул уже с силой урагана. Через автостоянку в сторону дороги прокатилась ржавая бочка. Слева что-то дважды грохнуло, совсем как выстрелы. Синтия тут же прижалась к Стиву. Он повернулся на звук и увидел большой синий «дамстер». В этот самый момент ветер приподнял капот машины, потом уронил его. Вновь громыхнуло.

— Вот твои выстрелы. — Стиву пришлось кричать, чтобы перекрыть шум ветра. — Ну… вроде звучало по-другому.

И тут завыли койоты. Сначала на западе, потом на севере. Вой этот напомнил Стиву документальные фильмы времен «Битлз», девчонок, вопящих что есть мочи при виде волосатиков из Ливерпуля. Они с Синтией переглянулись.

— Пошли. — Стив подтолкнул ее к грузовику. — В кабину. Быстро.

И они, обнявшись, поспешили к грузовику. Ветер дул им в спину. В кабине Синтия сразу же нажала кнопку блокировки двери со своей стороны. Стив последовал ее примеру, потом завел двигатель. Его мерное урчание и подсветка щитка, которую Стив сразу же включил, успокаивали. Он повернулся к Синтии:

— Так кому будем об этом докладывать? Остин исключается. Слишком далеко на запад, а все это дерьмо летит оттуда. Еще окажемся на обочине с заглохшим двигателем и не сможем завести его, пока не стихнет буря. Остается Эли, туда два часа езды, если ветер не перевернет грузовик, и Безнадега в миле отсюда.

— Эли, — без колебаний ответила Синтия. — Те, кто это сделал, сейчас наверняка в городе, и я сомневаюсь, что пара местных колов сможет противостоять убийцам, побывавшим здесь до нас.

— Эти убийцы могут вернуться на шоссе 50. Вспомни кемпер или мотоцикл босса.

— Но по шоссе шли машины. — Синтия подпрыгнула, так как рядом с грузовиком упало что-то большое и металлическое. — Господи, разве мы не можем уехать отсюда? И побыстрее.

Стиву тоже хотелось уехать, но он покачал головой:

— Не можем, пока не разберемся, что к чему. Это важно. У нас на руках четырнадцать трупов, не считая моего босса и людей из кемпера. — Карверов.

— Эта история получит огласку… в национальном масштабе. Если мы уедем в Эли, а при этом окажется, что в миле от нас были два копа с телефонами, если убийцы смогут уйти, потому что мы слишком поздно подняли тревогу… наше решение едва ли сочтут логичным.

В идущем от щитка свете лицо Синтии позеленело.

— Ты хочешь сказать, что нас могут принять за сообщников?

— Этого я не знаю, но в одном не сомневаюсь: ты не герцогиня Виндзорская, а я не герцог и не граф. Мы пара бродяг, вот кто мы. У тебя есть какие-нибудь документы? Хотя бы водительское удостоверение?

— Я не сдавала экзамена. Слишком часто переезжала с места на место.

— Номер службы социального страхования note 42?

— Карточку я где-то потеряла, кажется, оставила у того парня, который едва не откусил мне ухо, но номер я помню.

— Ну хоть какие-то документы у тебя есть?

— Дисконтная карточка от «Тауэр рекорде и видео». Еще две покупки, и я получу бесплатный компакт-диск. Я возьму «Осторожно — волки». Очень даже подходит для здешних мест. Удовлетворен?

— Да, — ответил Стив и тут же рассмеялся. Синтия несколько мгновений смотрела на него, зеленая, как половина ее волос, он уже подумал, что сейчас она вопьется ногтями в его физиономию, но потом тоже рассмеялась, визгливо и истерично.

— Иди сюда. — Он протянул руку.

— Не вздумай делать из меня посмешище, я тебя предупреждаю. — С этими словами Синтия придвинулась к Стиву и без малейшего колебания пришла под его руку. Он чувствовал, как она дрожит всем телом. Наверное, замерзла в своей безрукавке. После захода солнца температура в пустыне всегда резко падает.

— Ты действительно хочешь ехать в город, Лаббок?

— Чего я хочу, так это оказаться в Диснейленде с мороженым в руке, но я думаю, мы должны побывать в Безнадеге. Если там все нормально… если жизнь идет своим чередом… мы сообщим о том, что произошло в этом ангаре. А вот если увидим хоть что-то необычное, тут же рванем в Эли. Синтия пристально смотрела на него.

— Ловлю тебя на слове.

— Согласен. — Стив включил заднюю передачу и начал разворачивать грузовик. На западе золото уступило место янтарю. Над головой появлялось все больше звезд, но светили они все менее ярко: в воздухе прибавлялось песка.

— Стив, у тебя, часом, нет револьвера или пистолета? Он покачал головой, подумал, не вернуться ли в ангар и не поискать ли там оружие, но тут же отказался от этой идеи. В ангар он не вернется ни за какие коврижки.

— Пистолета нет, зато есть швейцарский армейский нож note 43 со всеми прибамбасами. Даже с увеличительным стеклом.

— У меня сразу полегчало на душе.

Стив уже хотел спросить Синтию насчет скульптурки, не возникло ли у нее забавных мыслей… насчет экспериментов, но передумал. Незачем вспоминать о том, что они видели в ангаре. Стив вырулил на дорогу, одной рукой по-прежнему обнимая девушку, и повернул к городу. Песок летел и летел в ярких лучах фар, а тени вокруг напоминали Стиву людей, болтающихся на крюках.

5

Тела сестры Дэвид у подножия лестницы не обнаружил. Он постоял, глядя через двойные двери на улицу. День уходил, небо над головой, по— прежнему чистое, стало цвета темного индиго, от летящей пыли становилось все темнее. На другой стороне улицы вывеску «БЕЗНАДЕГСКИЙ КАФЕТЕРИЙ И ВИДЕОСАЛОН» болтало из стороны в сторону. Под ней сидели два койота и пристально смотрели на мальчика. Компанию им составляла какая-то общипанная птица, в которой Дэвид признал стервятника. Местечко она себе выбрала прямо между койотами.

— Это же невозможно, — прошептал Дэвид. Может, так оно и было, но тем не менее он видел перед собой и койотов, и стервятника.

Мальчик быстро оделся, поглядывая на дверь слева от себя. На матовом стекле он прочитал: «Муниципалитет Безнадеги», ниже — часы работы: с девяти до четырех. Дэвид завязал шнурки и открыл дверь, готовый в случае опасности повернуться и убежать… убежать, если что-то двинется к нему.

Но куда отсюда бежать?

В комнате за дверью царили мрак и тишина. Дэвид подался влево, ожидая, что из темноты вот-вот протянется рука и схватит его. Однако опасения его не оправдались. Шаря по стене, он нащупал выключатель. Нажал на клавишу, на мгновение закрыл глаза, когда под потолком вспыхнули лампы в старомодных круглых плафонах, шагнул вперед и увидел перед собой длинную загородку с окошечками, совсем как в банке. Отличались окошки только надписями над ними: «НАЛОГОВЫЙ ИНСПЕКТОР», «ЛИЦЕНЗИИ НА ОХОТУ», «ШАХТЫ И ПРОБИРНАЯ ПАЛАТА», «ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИЕ». На стене за окошечками кто-то нависал большими красными буквами: «В ЭТОЙ ТИШИ ВСЯКОЕ МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ».

Боюсь, что-то уже случилось, подумал Дэвид и повернул голову, чтобы глянуть на другую половину комнаты.

Что-то не очень…

Мысль осталась неоконченной. Глаза у мальчика округлились, руки метнулись ко рту, чтобы подавить крик. па мгновение свет померк, и Дэвид уже решил, что теряет сознание. Чтобы этого не произошло, он поднял руки к вискам и сильно надавил, силясь вернуть утихшую было боль. Потом руки его повисли как плети, а он глазами-блюдцами, дрожа всем телом, смотрел на то, Что открылось ему на правой от двери стене с вбитыми в нее крюками для пальто. На ближайшем к окну крюке висел чей-то стетсон. На следующих двух — две женщины, одна застреленная, вторая удушенная. У второй женщины, с длинными рыжими волосами, рот раскрыт в безмолвном крике. Слева от нее Дэвид увидел мужчину в хаки. Опущенная голова, пустая кобура. Должно быть, Пирсон, второй коп. Рядом с ним мужчина в джинсах и тенниске, залитых кровью. Последняя в ряду — Пирожок. Подвешенная за рубашку. С неестественно повернутой головой, в кроссовках, болтающихся высоко над полом.

Ее руки. Дэвид смотрел на ее руки. Маленькие, розовые, с разжатыми пальчиками.

Я не могу прикоснуться к ней, думал он, не могу подойти!

Но он смог. Должен был подойти, если не хотел оставить ее висеть на крюке рядом с остальными жертвами Энтрегьяна. В конце концов, для чего еще нужен старший брат, особенно тот, что не смог остановить Теневика.

Сжавшись в комок, Дэвид сложил руки перед лицом, закрыл глаза. Голос так дрожал, что Дэвид не сразу понял, что говорит он, и никто другой:

— Господи, я знаю, что моя сестра сейчас с Тобой, а это лишь то, что осталось от нее на грешной земле. Пожалуйста, помоги мне сделать для нее то, что я должен сделать. — Дэвид открыл глаза, посмотрел на сестру. — Я люблю тебя, Пирожок. Сожалею о том, что кричал на тебя и сильно дергал за косички.

Последнее просто сшибло его с ног. Дэвид упал на колени и обхватил руками склоненную голову, вновь изо всех сил пытаясь не лишиться чувств. Слезы проложили дорожки по облепившей лицо засохшей зеленой пене. Особенно мучила мысль о том, что разделившая их с сестренкой дверь никогда не откроется, во всяком случае в этом мире. Он уже не увидит ее, уходящую на свидание или спешащую в школу. Она больше не покажет ему, как стоит на голове, не спросит, горит ли лампочка в холодильнике при закрытой двери.

Когда Дэвид сумел взять себя в руки, он подтащил стул к стене, на которой висела девочка, встал на стул и всмотрелся в восковую бледность ее лица, фиолетовые губы. Он уже не боялся ее. Пусть она мертва, но все равно это его сестра. Он о ней скорбел, но страха уже не было.

Поторопись, Дэвид.

Он не знал, Его это голос или чей-то другой, да это и не имело значения. Голос знал, что говорит. Пирожок умерла, но его отец и остальные пленники наверху еще живы. А где-то была его мать. И Дэвид не знал, что с ней. Безумный коп куда-то увез ее, он мог сделать с ней что угодно. Что угодно.

Я не буду думать об этом. Я не позволю себе думать об этом.

И он думал о тех часах, что проводила Пирожок с Мелиссой Дорогушей на коленях, не пропуская ни одного мультфильма с профессором Крейзи и мотокопами.

Дэвид обхватил сестру руками и снял с крюка. Ее голова упала ему на плечо. Какая она, однако, тяжелая.

Мальчик повернулся и осторожно спустился со стула на пол. Его качнуло, но он удержался на ногах и отнес Пирожка к окнам. Разгладил юбку на спине. Она порвалась, но не слишком сильно. Дэвид положил девочку на пол, подсунув одну ее руку под голову. Так укладывала ее мама, когда Пирожок была совсем маленькой.

Окна обрамляли ужасные темно-зеленые портьеры. Дэвид сорвал одну и расстелил рядом с Пирожком. Как бы он хотел, чтобы девочке составила компанию Мелисса Дорогуша, но Лисса осталась рядом с «уэйфарером». Он положил Пирожка на портьеру и укрыл ее по самую шею. Теперь она выглядела не так ужасно. Словно спала в своей постели.. Дэвид поцеловал ее в лоб.

— Я люблю тебя, Пирожок. — И закрыл портьерой лицо сестры.

Он еще немного посидел рядом, зажав руки между коленями и стараясь совладать с эмоциями. Потом собрался с духом и встал. Ветер все завывал, сумерки уже проходили в ночь, песчинки барабанили по стеклам, Словно чьи— то пальчики. На ветру что-то монотонно поскрипывало, и вдруг с улицы донесся глухой удар: где-то что-то свалилось.

Дэвид отвернулся от окна и осторожно обошел загородку. Трупов больше не обнаружилось, но на бумагах, что лежали за окошком с надписью «НАЛОГОВЫЙ ИНСПЕКТОР», Дэвид увидел капельки крови. Стул налогового инспектора, с высокой спинкой и длинными ножками, валялся на полу.

Внимание Дэвида привлек открытый сейф у дальней стены, набитый не деньгами, а какими-то бланками. Справа от сейфа стояли письменные столы, слева Дэвид увидел две закрытые двери. Одна, с надписью «НАЧАЛЬНИК ПОЖАРНОЙ ОХРАНЫ», его не заинтересовала в отличие от второй, ведущей в кабинет главного городского полицейского, Джима Рида.

— Начальник городской службы охраны. В большом городе его называли бы начальником полиции, — пробормотал Дэвид, направляясь к двери.

Она легко открылась. Нашарив выключатель, Дэвид зажег свет и прежде всего увидел голову гигантского карибу на стене слева от стола. А уж потом мужчину за столом. Тот сидел, откинувшись на спинку кресла. Такой расслабленный, словно он спит, мирно сложив руки на внушительных размеров животе. Картину портили шариковые ручки, торчащие из его глаз, да настольная табличка во рту. На мужчине была такая же рубашка, что и на Энтрегьяне, с портупеей через плечо.

Снаружи опять что-то упало, вызвав дружный вой койотов. Дэвид резко обернулся, чтобы убедиться, что Энтрегьян не возник у него за спиной. Не возник. Тогда Дэвид вновь посмотрел на начальника городской службы охраны. Он знал, какие действия ему необходимо предпринять, и решил, что, раз уж он не побоялся дотронуться до Пирожка, сможет дотронуться и до незнакомца.

Первым делом, однако, Дэвид схватился за телефонную трубку. Но, какой и ожидал, ответила ему тишина. На всякий случай он все же нажал на пару клавиш, говоря: «Алло? Алло?»

Телефон по-прежнему безмолвствовал, и Дэвиду не оставалось ничего иного, как положить трубку на рычаг. Он обошел стол, постоял рядом с человеком, из глаз которого торчали шариковые ручки. Табличка с надписью «ДЖЕЙМС РИД, НАЧАЛЬНИК ГОРОДСКОЙ СЛУЖБЫ ОХРАНЫ» стояла на столе, видимо, Риду засунули в рот точно такую же табличку, но с другого стола.

Дэвид уловил знакомый запах. Не крем после бритья, не одеколон. Он посмотрел на сложенные руки мертвеца, увидел глубокие трещины на коже и все понял. Начальник охраны пользовался тем же кремом для рук, что и мать Дэвида. Джим Рид, должно быть, смазывал руки незадолго до смерти.

Дэвид попытался заглянуть под живот Рида, но не сумел: тот сидел слишком близко к столу. В спинке кресла чернела маленькая дырочка. Рида застрелили. А уж ручки воткнули в глаза (Дэвид очень на это надеялся) после того, как он умер.

За дело. Поторопись.

Дэвид начал отодвигать кресло от стола, но вдруг удивленно вскрикнул и отпрыгнул в сторону. При первом же его прикосновении кресло повалилось назад и вытряхнуло Рида на пол. Покойник при этом громко рыгнул. Табличка выскочила из его рта, как снаряд из орудийного ствола.

С гулко бьющимся сердцем Дэвид опустился на одно колено перед трупом. За столом Рид сидел, расстегнув пуговицы и «молнию» форменных брюк, так что теперь из-под них виднелись шелковые трусы персикового цвета. Но Дэвид даже не заметил этого. Искал он другое и, к счастью, нашел. На одном бедре Рида покоился револьвер. На второе бедро с ремня свисало кольцо с ключами. Прикусив нижнюю губу, совершенно уверенный в том, что мертвый коп ждет только удобного момента, чтобы протянуть руки

(черт Мамми идет за нами)

и схватить его, Дэвид сумел снять кольцо. Он быстро просмотрел ключи, моля Бога, чтобы нашелся нужный. И он нашелся. Такой же квадратный, с черной магнитной полосой, как у Энтрегьяна. Ключ от камер наверху. Во всяком случае, Дэвид на это надеялся. Кольцо с ключами он сунул в карман, с любопытством взглянул на расстегнутые штаны Рида, отстегнул кожаный ремешок, перехватывающий кобуру, и осторожно достал револьвер. Дэвида удивило, какой он тяжелый. Мальчик повернул револьвер стволом к себе, держа руки подальше от предохранительной скобы, охватывающей спусковой крючок, и посмотрел на цилиндр. В каждой ячейке по патрону, то, что надо. А та ячейка, что сопряжена со стволом, наверное, пустая: в фильмах копы частенько не загоняют туда патрон, чтобы случайно не подстрелить себя. Но Дэвид решил, что это не так уж важно. Он сможет дважды быстро нажать на спусковой крючок.

Мальчик развернул револьвер рукояткой к себе и попытался найти предохранитель. Таковой отсутствовал. Дэвид потянул спусковой крючок на себя, но убрал палец, как только заметил, что поднимается курок. Стрелять просто так ему не хотелось. Он не знал, насколько смышленые твари койоты, но догадывался, что насчет оружия у них полная ясность.

Дэвид вернулся в приемную. Ветер все выл, бросая пыль в окна. На улице совсем стемнело. Мальчик посмотрел на отвратительную зеленую портьеру, на прикрытое ею тело. Я люблю тебя. Пирожок, подумал он и вышел в холл. Остановился, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, нацелив револьвер в пол и крепко прижимая его к бедру.

— Господи, я никогда не стрелял из револьвера, — произнес Дэвид. — Пожалуйста, помоги мне выстрелить из этого. Христом Богом молю Тебя. Аминь.

ГЛАВА 3

1

Мэри Джексон сидела на койке, уставившись на свои сложенные на коленях руки, и думала о сестре мужа. О Дейдре Финни, кудрявой обкурившейся симпатяшке с идиотской улыбкой. Дейдре, которая не ела мясо («Это жестоко — убивать ради насыщения собственного желудка»), зато курила «травку». Дейдре, уже не один год якшающейся с этим Панамским революционером. Дейдре с ее мистером Лыбой-Улыбой на наклейках. Дейдре, благодаря которой мужа Мэри убили, а она сама попала в камеру смертников. И все потому, что эта Дейдра напрочь прокурила свои мозги. И забыла о мешке с «травкой», запрятанном под запаску.

Это несправедливо, воспротивилась более рациональная часть мозга Мэри. Причина в пластине с номерным знаком, а не в марихуане. Энтрегьян остановил «акуру» из-за пластины. Собственно, он вел себя, как Ангел Смерти, не обнаруживший на двери запретного знака. Если б не «травка», он бы придрался к чему-то еще. И ты это знаешь.

Но Мэри не хотела этого знать, не хотела думать, что стала жертвой пусть и необычного, но природного катаклизма. Лучше уж винить во всем сестру Питера, представлять себе, как она ее накажет. Способов хватало, не смертельных, но достаточно болезненных. В Гонконге, к примеру, воров били палками. И Дейдре с десяток ударов только пойдет на пользу. Или дать ей хорошего пинка острым носком туфельки на высоком каблуке. Все, что угодно, лишь бы согнать с лица Дейдры блуждающую улыбку, придать глазам достаточно осмысленности, чтобы знать наверняка, что до нее дошли слова Мэри: «Из-за тебя, паршивая дрянь, убили твоего брата, ты это понимаешь?»

— Насилие рождает насилие, — произнесла она менторским тоном, обращаясь к своим рукам. В такой ситуации она имела полное право разговаривать сама с собой. — Я это знаю, все это знают, но иногда так приятно помечтать о насилии.

— Что? — переспросил Ральф Карвер. Он, казалось, полностью утратил связь с реальностью. И больше всего напоминал сейчас обкурившуюся Дейдру.

— Ничего. Не берите в голову.

Мэри встала, сделав два шага вперед, оказалась у решетки, схватилась за прутья и огляделась. Койот лежал на полу, положив передние лапы на остатки кожаной куртки Джонни Маринвилла, и, словно загипнотизированный, смотрел на писателя.

— Вы думаете, он выбрался отсюда? — обратился к Мэри Ральф. — Вы думаете, мой мальчик выбрался отсюда, мэм?

— Я не мэм, я Мэри, и я ничего не знаю. Хотелось бы думать, что он выбрался, но больше ничего сказать не могу. Шанс выбраться у него есть.

Если только он не нарвется на копа, добавила она про себя.

— Да, пожалуй. Я и понятия не имел, насколько серьезно у него с этими молитвами. — В голосе Ральфа слышались извиняющиеся нотки. — Я думал, это… ну, не знаю… детская причуда. Но, по-моему, на причуду это совсем не похоже. А вы как думаете?

— Да, — согласилась Мэри. — Не похоже.

— И чего ты смотришь на меня, начальник? — обратился Маринвилл к койоту. — Гребаная куртка у тебя, чего тебе еще надо? Впрочем, я знаю. — Он повернулся к Мэри: — Мне кажется, если один из нас выйдет из камеры, он просто завиляет хвостом и…

— Ш-ш-ш! — воскликнул Биллингсли. — Кто-то поднимается по лестнице!

Койот тоже услышал шаги. Он оторвал взгляд от Маринвилла, повернулся к двери и зарычал. Шаги приблизились, достигли площадки и затихли. Мэри глянула на Ральфа Карвера и тут же отвела глаза. На его лице застыло выражение ужаса, смешанного с надеждой. У Мэри только что убили мужа, боль от потери казалась невыносимой. А каково за несколько часов потерять всю семью?

За окнами взвыл ветер. Койот нервно оглянулся на звук, приблизился к двери шага на три и навострил уши.

— Сынок! — отчаянно завопил Ральф. — Сынок, если это ты, не входи! Чудовище стоит прямо перед дверью!