/ / Language: Русский / Genre:sf_horror

Волкогуб и омела

Шарлин Харрис

Их герои — ВЕРВОЛЬФЫ.

Волки-оборотни, охотящиеся на улицах крупных городов.

Единственные порождения Ночи, способные достойно соперничать с «аристократами Тьмы» — вампирами.

Сборник «Волкогуб и омела» будет интересен и старым поклонникам этих авторов — ведь в рассказах и новеллах, вошедших в него, действуют всеми любимые герои их сериалов — и читателям, только-только знакомящимся с произведениями этого нового, но уже имеющего миллионы и миллионы поклонников жанра…


Волкогуб и омела

(Сборник)

Посвящается мохнатым созданиям, которые разнообразят нам жизнь, и не только в полнолуние: пуделям и хорькам, мышам и боксерам, морским свинкам и большим белым котам.

Всего вам вкусного!

Шарлин Харрис, Тони Л. П. Келнер

Введение

Нас так воодушевил успех сборника «Many Bloody Returns», что мы тут же бросились составлять следующий. В каждом рассказе первого сборника должны были присутствовать две обязательных темы: вампиры и день рождения. Идея себя оправдала, и для второго сборника мы тоже решили выбрать две темы. Выбирать их было очень весело — может быть, даже слишком, — и нас не раз заносило, когда мы перекидывались блестящими идеями по электронной почте. Например, зомби и День Посадки Деревьев — как вам?

Но успокоились мы на более разумной комбинации: оборотни и Рождество. Потом, опять же веселясь от души, составили список авторов, которых хотели бы видеть. К нашему восторгу, почти все они согласились. Дж. К. Роулинг, правда, отговорилась тем, что занята какой-то другой серией, но почти все прочие смогли представить рассказ в необходимый срок.

Мы надеемся, что вам этот сборник будет так же приятно читать, как и первый. Поразительно, как талантливые писатели разных жанров строят такие разные рассказы из двух одних и тех же блоков. Читайте и наслаждайтесь.

Шарлин Харрис

В подарочной упаковке[1]

Шарлин Харрис — автор романов о Сьюки Стакхаус и серии о Харперс Коннелли, бестелеров по версии «Нью-Йорк Таймс».

Номинировали ее на кучу премий, некоторые даже дали. Живет она на юге Арканзаса, в сельском доме с непостоянным населением из людей и зверей. Любит читать.

Был канун Рождества, и сидела я одна-одинешенька.

Это достаточно грустно и жалостливо, чтобы вы тут же ахнули: «Бедняжка Сьюки Стакхаус!»? Не тратьте зря сил: я сама себя жалела куда сильнее, чем сможете вы. И думала о своем одиночестве, и слезы выступали на глазах. И подбородок дрожал.

В эти праздники кто с родными, кто с друзьями, а я? На самом деле есть у меня брат, но мы с ним не разговариваем. Еще я недавно выяснила, что у меня есть живой прадед — хотя вряд ли он вообще осознает, что сейчас Рождество. (Это не потому что он из ума выжил, никоим образом, — просто он не христианин.) Ну, вот. Из тех, кого можно назвать родней, у меня вот эти двое.

И друзья у меня тоже есть, но у них в этом году у каждого свои планы. Амелия Бродвей, колдунья, которая живет у меня в доме на втором этаже, уехала на каникулы в Новый Орлеан к отцу. Мой друг и работодатель Сэм Мерлотт — в Техас навестить маму, отчима и братьев с сестрами. Друзья детства Тара и Джей-Би будут встречать Рождество с семьей Джей-Би. К тому же это их первое Рождество после свадьбы. Есть у меня и другие друзья, конечно. И если я буду смотреть на них собачьими глазами, когда они будут обсуждать планы на праздники, они меня тут же впишут в список гостей. А я по какой-то извращенной гордости не хотела, чтобы меня звали из жалости. Вот возьму и сама справлюсь.

Сэм нанял бармена, чтобы заменил его на время отъезда, но бар «Мерлотт» накануне Рождества закрывается в два часа и открывается в два часа в день после Рождества, так что даже работа не прерывала мое упоение собственным несчастьем.

Белье я постирала, дом прибрала до блеска. Еще на прошлой неделе достала бабушкины елочные игрушки, унаследованные вместе с домом, и убрала дом к Рождеству. Открыв ящик, я вдруг остро ощутила тоску по бабушке. Ее уже два года как нет, а я все еще ловлю себя на том, что пытаюсь с ней говорить. С ней не только весело было — она еще была по-настоящему проницательна и умела подать добрый совет — если решала, что тебе он нужен. Она меня с семи лет воспитывала, и не было в моей жизни человека важнее, чем она.

Она была очень рада, когда я стала встречаться с Биллом Комптоном, вампиром. Уж настолько отчаянно хотела бабуля, чтобы я завела себе beau[2], что даже вампир Билл оказался желанным пришельцем. Если обладаешь телепатическими способностями, как я, то встречаться с обычным парнем трудно, — думаю, понятно почему. Люди все время думают что-нибудь такое, что хотят скрыть от родных и близких, и уж тем более от женщины, которую приглашают на ужин и в кино. А разумы вампиров, наоборот, для меня приятно беззвучны и пусты. С оборотнями почти так же хорошо, как с вампирами, потому что от моих покрывающихся шерстью знакомых доходит лишь буря эмоций со случайными обрывками мыслей.

Естественно, вспомнив, как Ба привечала Билла, я тут же стала думать, что он сейчас делает. Потом закатила глаза в восторге от собственного идиотизма, поскольку сейчас белый день и Билл спит у себя в доме за лесом — к югу от меня, через кладбище. С Биллом я порвала, но не сомневаюсь: стоит мне позвать — и он примчится как из пушки. После темноты, разумеется.

Только черта с два я его позову. Или кого-нибудь вообще.

Но я себя поймала на том, что каждый раз, проходя мимо телефона, смотрю на него жадным взглядом. Надо куда-то уйти из дому, а то сейчас начну звонить кому-то… кому-нибудь.

Задача нужна. Проблема. Проект. Чем-то отвлечься.

Я вспомнила, как проснулась в предрассветный час секунд на тридцать. Поскольку в «Мерлотте» у меня была поздняя смена, я только-только уснула. Проснувшись, я успела только подумать, что же вырвало меня из забытья. Наверное, послышалось что-то из леса. Но звук не повторился, и я ушла в глубокий сон, как камень в воду.

Сейчас я всматривалась в лес через кухонное окно. Меня не слишком удивило, что ничего необычного видно не было. «Заснежен лес, глубок и пуст», — попыталась я вспомнить стихотворение Фроста, которое заставляли всех учить школе. Нет, как-то не так. «И темен лес, глубок и пуст»…

Ну, не так чтобы темен был мой лес, тем более заснежен — в Луизиане на Рождество такого не бывает, даже в северной Луизиане. Но было холодно (в наших краях это значит градусов тридцать восемь по Фаренгейту[3]). И лес был действительно глубок и пуст, а еще — мокр. Поэтому я натянула сапоги со шнуровкой, купленные в те еще годы, когда мы с Джейсоном, моим братом, ходили вместе на охоту, нацепила самое теплое пальто «вот уж все равно мне, что с ним будет». Даже не пальто, а стеганая куртка, бледно-розовая. Поскольку у нас теплое пальто износить трудно, ей тоже не первый год. Мне самой двадцать семь, время розовеньких вещичек давно миновало. Волосы я убрала под вязаную шапочку, натянула длинные перчатки — они в кармане торчали. Очень, очень давно я эту куртку не надевала, и потому с удивлением обнаружила в карманах пару долларов и корешки билетов, плюс еще чек на рождественский подарок, который я купила для Олси Герво — это один вервольф, с которым у меня был недолгий роман.

Карманы — это миниатюрные капсулы времени. С тех пор, как я подарила Олси книжку головоломок-судоку, его отец погиб в битве за место вожака стаи, и после многих еще кровавых перипетий место вожака унаследовал Олси. Интересно, кстати, как там стая в Шривпорте. Я уже месяца два ни с кем из тамошних вервольфов не говорила. Даже уже забыла, когда было последнее полнолуние. Не вчерашней ли ночью?

Так, теперь мысль перешла с Билла на Олси. Если не прервать процесс, следующим этапом вспомнится последний мой утраченный бойфренд, Квинн. Пора что-то делать.

Моя семья жила в этом скромном доме более полутора сотен лет. Многократно перестроенный, мой дом находится посреди леса, растущего вдоль Хаммингберд-роуд, под городком Бон-Темпс в округе Ренард. Деревья растут мощнее, гуще к востоку от заднего фасада дома, потому что там их уже добрых пятьдесят лет не рубили. К югу, где кладбище, лес редеет. Местность слегка холмистая, и далеко на краю моей земли течет ручей, но до самого ручья я уже сто лет не доходила. Жизнь у меня очень насыщенная — подавать напитки в баре, телепатничать (новый такой глагол) для вампиров, невольно участвовать в борьбе за власть у вампиров и вервольфов, и всякие прочие дела, и магические, и обыденные.

Но в лесу мне было хорошо, хотя воздух был сырым и холодным, и приятно было размять мышцы.

Я пробиралась сквозь кусты не меньше получаса, настороженно высматривая какие-нибудь следы того, что устроило ночью такой шум. В северной Луизиане много есть местных зверей, но почти все они тихи и осторожны: опоссумы, еноты, олени. Есть менее тихие, но все же осторожные млекопитающие: койоты и лисы, например. Бывают и более примечательные создания: в баре я все время слышу охотничьи рассказы. Пара заядлых охотников говорит, что в частном охотничьем заповеднике встречали черного медведя — где-то мили за две до моего дома. Терри Бельфлер божился, что видел два года назад настоящую пантеру. И про диких кабанов почти все охотники рассказывают.

Конечно, я не ожидала подобных встреч. Но сотовый на всякий случай в карман сунула, хотя не знала, берет ли он в лесу.

Дойдя до ручья, я в своей стеганой куртке слегка согрелась и без труда присела, чтобы осмотреть мягкую землю у самой воды. После недавнего дождя ручеек вздулся и бежал вровень с берегами. Я никак не следопытка, но было видно, что здесь побывали олени, ходили еноты. Может, пробежала собака. А то и две. Или три. И вот это уже нехорошо, подумала я с легкой тревогой. Стая собак всегда может стать опасной. Не настолько я разбираюсь в следах, чтобы понять, насколько они свежие, но так подумала, что будь они позавчерашними, были бы суше.

Из кустов слева донесся звук, и я замерла, боясь поднять голову и посмотреть в ту сторону. Очень осторожно выдвинув из кармана телефон, посмотрела на экранчик. ВНЕ ЗОНЫ, гласила надпись.

Вот же задница.

И это было очень слабо сказано.

Звук повторился — я определила его как стон. Непонятно только, человек это стонет или зверь. Прикусив губу, я заставила себя встать, очень медленно и осторожно. Ничего не случилось. И звуков больше не было. Взяв себя в руки, я осторожно стала двигаться в ту сторону. Отодвинула ветки чего-то блестящего вечнозеленого.

На земле, прямо в холодной мокрой грязи, лежал человек. Голый, как кочерга, но перемазанный засохшей кровью.

Я с опаской приблизилась, потому что даже голый и окровавленный человек в грязи может быть опасен. Пожалуй, эти признаки даже указывают на опасность.

— Эй, — сказала я. Не самое оригинальное начало разговора. — Вам, это, помощь нужна?

Ну, в общем, достойный конкурент вступительной фразы: «Как вы себя чувствуете?»

Он открыл глаза — темно-рыжие, дикие, круглые, как у совы.

— Уходите! — приказал он настойчиво. — Они могут вернуться!

— Тогда поспешим, — ответила я. Совершенно не собиралась оставлять беспомощного человека на волю тех, кто довел его до такого состояния. — Вы сильно ранены?

— Бегите отсюда! — повторил он еще настойчивей. — Скоро стемнеет.

Он с гримасой боли протянул руку, схватил меня за лодыжку. Определенно хотел привлечь мое внимание.

Слушать его слова, когда перед глазами было столько отвлекающей наготы, оказалось затруднительным. Я решительно сосредоточила взгляд выше его груди, покрытой — не слишком густо — темно-каштановыми волосами. По всей широкой ширине. Нет-нет, я не смотрела!

— Пойдемте, — сказала я, склоняясь над ним. Вокруг него плелась путаница следов, указывающая, что недавно здесь было неспокойно. — Давно вы здесь?

— Несколько часов, — сказал он и ахнул от боли, попытавшись приподняться на локте.

— В такой холод? — Господи Иисусе, не удивительно, что он весь посинел. — Вас надо отвести в дом, — решила я и добавила: — Немедленно.

На левом плече кровь. Я решила посмотреть, какие еще есть ранения, и это была ошибка. Все это тело — хотя обезображенное грязью, кровью и холодом, было… было…

Да что со мной такое? Стою, уставившись на совершенно незнакомого мужчину (голого, красивого), и пускаю похотливые слюни, а он ранен и напуган.

— Вот что, — начала я, стараясь говорить решительно, целенаправленно и асексуально. — Обнимите меня здоровой рукой за шею, и поможем вам встать на колени. Потом поднимемся и пойдем.

Синяков на нем было много, но иных ранений на коже я не увидела. Еще он попытался возражать, но уже темнело, и я его резко оборвала:

— Шевелитесь. Не надо нам здесь напрасно торчать. Дай нам бог за полчаса до дома добраться.

Он замолчал, потом кивнул. С большим трудом мы поставили его на ноги. Я даже вздрогнула, увидев, как они покрыты грязью и царапинами.

— Вот и славно, — заявила я с преувеличенной бодростью. Он сделал шаг, вздрогнул от боли. — Как ваше имя? — спросила я, чтобы отвлечь его.

— Престон, — ответил он. — Престон Пардлоу.

— Откуда вы? — спросила я. Мы пошли чуть быстрее, и это радовало, потому что лес все темнел и темнел.

— Из Батон-Руж, — ответил он. Несколько удивился вопросу.

— И как же вы оказались в моем лесу?

— Видите ли…

Я поняла, в чем проблема.

— Пардлоу, вы — вервольф?

Он слегка обмяк, утратил настороженность. Я это и так знала по узору его мозга, но не хотела его пугать, рассказывая о своих маленьких странностях. У Престона узор мыслей был — как бы описать? — глаже, гуще, чем обычно у вервольфов. Но у каждого разума текстура своя, конечно.

— Да, — ответил он. — Значит, вы знаете.

— Знаю. — Я знала куда больше, чем мне хотелось бы. Вампиры вышли из подполья с появлением японской синтетической крови, которая оказалась способна поддерживать их существование, но другие существа тьмы и теней такого гигантского шага не сделали. — Какой стаи?

Мы споткнулись об упавший сук, удержали равновесие. Он тяжело на меня опирался, и я боялась, как бы нам все-таки не рухнуть на землю. Надо было поторапливаться, но он и правда стал двигаться быстрее, будто мышцы разогрелись.

— «Оленебои». К югу от Батон-Руж.

— Так что же вы делаете в моем лесу? — повторила я вопрос.

— Это ваша земля? Простите за нарушение границ, — сказал он, переводя дыхание с одышкой. Мы как раз обходили куст чертова дерева. Одна колючка зацепилась за мою куртку, я с трудом вытащила ее.

— Чтобы у меня других забот не было. Кто на вас напал?

— Стая «Острые Когти», из Монро.

Ни одного вервольфа из Монро я не знаю.

— Почему вы здесь оказались? — спросила я, решив, что он мне рано или поздно ответит, если повторять вопрос.

— Мы собирались встретиться на нейтральной территории, — ответил он. Лицо его свело гримасой боли. — Нам это место предложил один из пантер-оборотней как буферную зону. У наших стай кровная вражда, и он сказал, что здесь мы вполне сможем решить все вопросы.

Мой брат предложил мою землю как площадку для переговоров между двумя стаями?

Мы с незнакомцем продолжали идти в молчании, и я пыталась все это осмыслить. Да, мой брат Джейсон — пантера-оборотень, хотя не урожденный, генетический, а ставший таковым от укуса. О чем он думал, направляя в мою сторону такую опасную компанию? Уж точно не о моем благополучии.

Мой спутник зашипел от боли. Чтобы облегчить ему ходьбу, я обняла его рукой за талию, а он закинул руку мне на плечи. Так, к моему облегчению, у нас стало получаться быстрее. Через пять минут стал виден свет, который я оставляю на заднем крыльце.

— Слава богу! — сказала я.

Мы прибавили темп и вошли в дом, как раз когда сгустилась тьма. На миг мой спутник выгнулся дугой, напрягся, но перекидываться не стал. Уже хорошо.

Подъем по ступеням оказался тяжелой работой, но все-таки я затащила Престона в дом и усадила за стол в кухне. Оглядела его пристально. Как ни странно, я не впервые притаскивала к себе на кухню голого и окровавленного мужчину. В таких же обстоятельствах я нашла когда-то вампира по имени Эрик. Ну не странно ли это, даже для моей жизни? Только времени не было все это жевать, потому что раненый нуждался в помощи.

Я попыталась рассмотреть рану на плече при свете кухонной лампы, но ее скрывали грязь и засохшая кровь.

— Как вы думаете, душ вы сможете выдержать? — спросила я, надеясь, что он не поймет меня неправильно: будто от него пахнет или там что. Хотя пахло от него действительно несколько непривычно, но нельзя сказать, чтобы неприятно.

— Столько я простоять смогу, — ответил он кратко.

— О’кей, тогда подождите секундочку.

Принеся с дивана из гостиной старый плед, я аккуратно завернула гостя. Думать сразу стало легче.

Я поспешила в нижнюю ванную включить душ, установленный через много лет после самой ванны на когтистых лапах. Наклонилась пустить воду, подождала, пока пошла горячая, и достала два чистых полотенца. Амелия оставила на полочке в душе шампунь и ополаскиватель, и мыла тоже хватало. Я попробовала воду рукой — хорошая, горячая.

— О'кей! — крикнула я в кухню. — Иду за вами!

Мой нежданный посетитель вздрогнул, когда я вошла на кухню.

— Зачем? — спросил он, и я подумала, не стукнулся ли он в лесу головой.

— В душ. Слышите, вода шумит? — Я старалась говорить будничным тоном. — Вас надо отмыть, чтобы рассмотреть раны.

Мы снова встали и пошли, и мне показалось, что ходит он лучше, будто тепло дома и гладкость пола сняли напряжение с его мышц. Плед он оставил на стуле — у него насчет наготы никаких комплексов, как и у всех почти оборотней. Ну, так это же хорошо? Его мысли были для меня непрозрачны, как иногда бывают мысли оборотней, но я уловила вспышки беспокойства.

Вдруг он оперся на меня тяжелее, и я пошатнулась, опершись на стену.

— Простите, — выдохнул он. — Ногу свело.

— Ничего страшного, — отозвалась я. — Мышцы растягиваются, наверное.

Мы добрались до нижней ванной, которая у меня очень старомодна. Моя ванная при спальне посовременнее, но зато в этой меньше личного.

Престон не заметил черно-белой шахматной плитки. С нескрываемой жадностью он смотрел на льющуюся в ванну горячую воду.

— Вас сперва оставить одного ненадолго, а потом уже помочь встать под душ? — спросила я, кивком указав на унитаз.

Он посмотрел на меня недоуменным взглядом.

— А! — понял он наконец. — Нет-нет, не надо.

Мы пододвинулись к краю ванны, довольно высокому. После многих неуклюжих маневров Престон закинул ногу через край, я подтолкнула, и он смог достаточно высоко поднять вторую, чтобы влезть внутрь. Проверив, что он стоит и не падает, я стала задергивать занавеску душа.

— Леди! — позвал он, и я остановилась.

Он стоял под струей горячей воды, волосы прилипли к голове, вода стучала по груди и сбегала вниз по… ну, в общем, он всюду уже согрелся.

— Да? — Я попыталась скрыть, что у меня перехватило горло.

— Как вас зовут?

— Ох, простите! — Я с трудом проглотила слюну. — Меня зовут Сьюки, Сьюки Стакхаус. — Я снова проглотила слюну. — Вот мыло, вот шампунь. Я дверь оставлю открытой, хорошо? Когда закончите, позовете, и я вам помогу вылезти.

— Спасибо, — ответил он. — Я позову, если будет нужно.

Я задернула занавеску душа — не без сожаления. Проверив, что Престону легко будет добраться до чистых полотенец, я вернулась в кухню. Чем же его угостить? Кофе, шоколад, чай? Или что-нибудь спиртное? У меня был «бурбон» и пара банок пива в холодильнике. Спрошу у него. Суп, ему бы хорошо супу. Домашнего у меня нет, но есть пакеты кэмпбелловские. Я поставила суп на плиту, зарядила кофеварку, вскипятила воду на случай, если он захочет чай или шоколад. Я просто кипела жаждой деятельности.

Престон вышел из ванной, обернув вокруг бедер большое синее банное полотенце Амелии. Можете мне поверить, никогда оно еще так хорошо не выглядело. Еще одно полотенце он набросил на плечи, чтобы с волос не капало, и оно закрыло рану на плече. На каждом шаге он слегка вздрагивал, и я понимала, что это должно быть больно. При последней поездке в «Вол-Март» я по ошибке купила мужские носки. Сейчас я достала их из ящика и подала Престону, вернувшемуся на свое место за столом. Он неожиданно для меня стал внимательно на них смотреть.

— Вам нужно носки надеть, — сказала я, думая, не потому ли он медлит, что решил, будто это белье другого мужчины. — Это мои, — заверила я его. — У вас ноги непривычные босиком.

— Да, — согласился Престон и довольно-таки медленно нагнулся, чтобы их надеть.

— Вам помочь? — спросила я, наливая суп в тарелку.

— Нет, спасибо, — ответил он. Лицо его скрыла завеса упавших волос. — Что это так хорошо пахнет?

— Я вам супу разогрела, — сказала я. — Вам кофе, или чай, или…

— Чай, если можно.

Я чай никогда не пью, но у Амелии его немножко есть. Я стала рассматривать ее наборы, надеясь, что ни одна из этих смесей не превратит его в лягушку или что-нибудь такое. Магия Амелии в прошлом давала неожиданные результаты. Вот это, на котором написано «Липтон», подойдет?

Я бросила пакет в кипящую воду, надеясь на лучшее.

Престон ел с осторожностью — может быть, слишком горячо получилось. Каждую ложку он отправлял в рот с таким видом, будто никогда раньше супа не ел. Наверное, его мама всегда кормила его домашним — я как-то даже смутилась. И все время таращилась на него, потому что точно никакого лучшего объекта для взглядов здесь не было. Тут он поднял голову, и наши взгляды встретились. Опа!.. Очень уж быстро все происходит.

— Так как вас ранили? — спросила я. — Стычка была, что ли? Почему ваша стая вас бросила?

— Произошла драка, — ответил он. — Переговоры не получились. — Он говорил как-то неуверенно и огорченно. — И в темноте получилось так, что меня оставили.

— И вы думаете, что они за вами вернутся?

Он доел суп, и я поставила перед ним чай.

— Либо моя стая, либо из Монро, — ответил он мрачно.

Это не внушало оптимизма.

— Ладно, давайте тогда я посмотрю ваши раны, — сказала я. Чем раньше я буду знать, насколько он в форме, тем быстрее смогу решить, что делать дальше.

Престон снял с шеи полотенце, и я наклонилась посмотреть на рану. Она почти зажила.

— Когда вас ранили? — спросила я.

— Перед рассветом. — На меня глянули большие темно-желтые глаза. — Я там несколько часов пролежал.

— Но…

Вдруг я усомнилась, было ли так уж разумно вести к себе домой совершенно незнакомого мужчину. Однако сообщать Престону, что я сомневаюсь в его словах, было бы неблагоразумно, и я это понимала. Там, в лесу, рваная рана выглядела очень грозно. А сейчас, в доме, она за несколько минут зажила? Как это может быть? Оборотни поправляются быстро, но не мгновенно.

— Что случилось, Сьюки? — спросил он.

Очень непросто было думать о чем-либо другом, когда мокрые волосы рассыпались у него по груди, а полотенце спустилось ну очень низко.

— Вы и правда оборотень? — выпалила я и быстро отступила. Волны его мозга вошли в классический ритм вервольфа: знакомые мне рваные темные перепады.

Престон Пардлоу даже перепугался:

— А кто же еще?

Он вытянул руку — и она послушно покрылась мехом от плеча и до ставших когтями пальцев. Такого непринужденного превращения я в жизни не видела, и не было звуков, которые я привыкла после нескольких раз ассоциировать с переменой облика.

— Вы, наверное, супервервольф какой-то.

— У нас в роду все очень одаренные, — сказал он гордо.

Он встал, и полотенце соскользнуло.

— Что да, то да, — произнесла я сдавленным голосом, чувствуя, как краснеют щеки.

И тут снаружи завыли. Не бывает более жуткого звука, особенно в темную холодную ночь. А когда этот звук идет оттуда, где твой двор переходит в лес, — ну, тут уж волоски на руках дыбом встают. Я посмотрела на Престона проверить, подействовал ли этот вой и на него, и увидела, что рука его снова стала человеческой.

— Они вернулись за мной.

— Ваша стая?

Я надеялась, что это его родня пришла за ним.

— Нет, — ответил он безжизненным голосом. — Это «Острые когти».

— Звоните своим, зовите их сюда.

— Меня оставили не просто так. — Судя по виду, ему было очень стыдно. — Я не хотел об этом говорить, но вы ко мне были так добры…

Мне это нравилось все меньше и меньше.

— И что за «не просто так»?

— Это было наказание за… проступок.

— Объясните. Не больше двадцати слов.

Он уставился на пол, и я поняла, что он про себя считает слова. Уникальный мужик.

— Меня хотела сестра вожака, я ее не хотел. Она сказала, что я ее оскорбил. Наказанием была пытка.

— Почему вожак вашей стаи на это согласился?

— Слова еще надо считать?

Я покачала головой. Он говорил вполне серьезно. Если у него есть чувство юмора, то оно хорошо скрыто.

— Я у вожака стаи не в любимцах, и он был рад поверить в мою виновность. Он сам хочет сестру вожака «Острых когтей», и это была бы, с точки зрения обеих стай, удачная партия. Вот меня и выдали на расправу.

Уж что сестра вожака его хотела, я поверила сразу. Да и остальная история не была особенно отвратительной — если много имел дела с вервольфами. Да, внешне они вполне люди и вполне цивилизованные, но когда действуют согласно своей оборотнической сути, становятся иными.

— Значит, они пришли сюда забрать вас и продолжить избиение?

Он мрачно кивнул. А у меня духу не хватило ему сказать, чтобы накрутил полотенце обратно. Тяжело вздохнув, я отвернулась и решила, что надо бы пойти принести ружье.

Когда я его принесла из чулана в гостиной, вой нескольких глоток эхом отдавался в лесу, голос за голосом. «Острые когти» проследили путь Престона до моего дома. Мне никак его не спрятать, сказав, что он ушел… или все же можно? Если они не войдут…

— Вам надо забиться в дыру вампиров, — сказала я. Престон отвернулся от задней двери, и глаза у него расширились при виде ружья. — Она в гостевой спальне.

Дыра вампиров осталась со времен, когда моим бойфрендом был Билл Комптон, и я сочла разумным иметь в доме светонепроницаемое место на случай, если день застанет его у меня.

Здоровенный вервольф замешкался, и я, схватив его за руку, потянула по коридору, показала ему потайной люк в стенном шкафу спальни. Престон начал было спорить — все вервольфы предпочитают драться, а не бежать, — но я его втолкнула внутрь, опустила «пол» и забросала для правдоподобия обувью и барахлом.

В переднюю дверь громко постучали. Я проверила, что ружье заряжено и снято с предохранителя, потом вышла в гостиную. Сердце колотилось со скоростью сотня миль в минуту.

Вервольфы в своей человеческой жизни предпочитают работу синих воротничков, хотя некоторые делают карьеру в бизнес-империях. Я выглянула в глазок: стоящий перед дверью вервольф наверняка был полупрофессиональным борцом. Здоровенный, волосы тугими волнами спадают на плечи, аккуратно подстриженная бородка и усы. Одет в кожаный жилет и кожаные штаны, уходящие в мотоциклетные сапоги. Вокруг бицепсов — настоящие кожаные ремешки, кожаные браслеты на запястьях. Как иллюстрация из фетишистского журнала.

— Что вам нужно? — спросила я через дверь.

— Впустите меня в дом, — сказал он неожиданно высоким голосом.

Поросенок, поросенок, впусти меня в дом!

— С какой стати?

Не пущу, не пущу, серый волчище!

— Потому что мы можем и вломиться, если придется. Но мы с вами не ссорились. Мы знаем, что это ваша земля, и ваш брат нам сказал, что вы про нас знаете. Но мы тут ищем одного парня, и нам надо знать, не у вас ли он.

— Здесь был мужчина, приходил к задней двери. Но он кому-то позвонил, за ним приехали и забрали.

— Не отсюда, — возразил гороподобный оборотень.

— Нет, через заднюю дверь.

Именно туда вел след Престона.

— Хм. — Прижав ухо к двери, я услышала, как он буркнул: — Пойди проверь. — Большой темный силуэт бросился прочь. — Но я все равно должен войти и посмотреть, — настаивал непрошеный гость. — Если он у вас в доме, вы в большой опасности.

С этого и надо было начинать: пытаться убедить, что он пришел спасать меня.

— Хорошо, но только вы один. И знайте, что я в дружбе со стаей Шривпорта, и если что, вам придется держать ответ перед ними. Позвоните Олси Герво, если не верите.

— Ой, как я боюсь! — пропищал человек-гора деланным фальцетом.

Но когда я открыла дверь и он увидел ружье, на его лице выразилась мысль, что, быть может, не так все просто со мной. Молодец, умница.

Я отступила в сторону, но стволы по-прежнему смотрели на него, сообщая о серьезности моих намерений. Он шагнул в дом, интенсивно нюхая воздух. В человечьем облике у него обоняние совсем не то, и я была намерена ему сказать, что если он начнет превращаться — застрелю.

Человек-гора поднялся на второй этаж, и я слышала, как он открывает чуланы и заглядывает под кровати. Даже в мансарду сунулся — заскрипела на петлях старая дверь.

Потом он в своих сапожищах протопал вниз. Поиски его не удовлетворили, потому что он чуть ли не фыркал от досады. Я продолжала держать ружье ровно.

Он вдруг закинул голову назад и заревел. Я аж вздрогнула, и это было все, что я могла себе позволить, не отступив. Руки уже отваливались.

Он с высоты своего роста метал в меня молнии сердитых взглядов.

— Ты что-то от меня скрываешь, женщина! Если я узнаю, что это было, я вернусь!

— Вы посмотрели, и его здесь нет. Пора вам уходить. Сегодня же сочельник! Шли бы вы домой подарки заворачивать?

Окинув последним взглядом гостиную, он вышел. Я не могла сама себе поверить: получилось!

Опустив ружье, я аккуратно поставила его обратно в чулан. Руки уже дрожали от такого долгого напряжения. Потом я закрыла и заперла дверь. Обернулась.

По коридору в носках — а больше ни в чем — шел Престон. И лицо у него было тревожное.

— Стоп! — сказала я, предупреждая его появление в гостиной.

Шторы были открыты. Я обошла дом, закрывая шторы на всех окнах — осторожность лишней не бывает. Не жалея времени, провела свой собственный поиск, и не обнаружила живого мозга в окрестности дома. Никогда не знаю, насколько далеко берет эта вот моя локация, но сейчас я знала, что «Острые когти» ушли.

Когда я обернулась закрыть последнюю штору, Престон стоял позади меня, обняв меня руками, и начал меня целовать. Я еще успела всплыть на поверхность со словами:

— Я же не…

— Представим себе, что ты нашла меня под елочкой, — прошептал он. — В подарочной упаковке. Представим себе, что у тебя в руках омела.

Представить это себе оказалось проще простого. Несколько раз.

За несколько часов.

Проснувшись рождественским утром, я чувствовала себя такой отдохнувшей, как только это возможно. Я не сразу поняла, что Престон ушел, и хотя это чуть кольнуло меня, одновременно я испытала облегчение. Я его совсем не знаю, и даже после такой тесной близости пришлось бы гадать, каково было бы с ним провести целый день наедине.

В кухне он мне оставил записку.

Сьюки, ты невероятна. Ты спасла мне жизнь и подарила такое Рождество, какого никогда не было. Я не хочу больше навлекать на тебя беду. Я никогда не забуду, как ты великолепна — во всем.

И подпись.

Я чувствовала, что меня опустили, но при этом, как ни странно, я была счастлива. Наступило Рождество. Я пошла и включила огни на елке, села на бабушкин диван, завернувшись в старый плед, еще слегка пахнущий моим гостем. Взяла себе на завтрак большую чашку кофе и банановый хлеб с орехами домашней выпечки. Мне еще надо было подарки развернуть. А где-то в полдень начал звонить телефон. Сэм, потом Амелия, и даже Джейсон позвонил и сказал: «Счастливого Рождества, сестрица!» И тут же повесил трубку, пока я не успела спросить, какого черта он сдал мою землю под драку двух стай оборотней. Учитывая счастливый исход, я решила простить и забыть — но только этот его поступок.

Поставила в печку грудку индейки, приготовила кастрюльку сладкого картофеля, открыла банку клюквенного соуса и сделала салат из брокколи с сыром.

Примерно за полчаса до того, как готов был этот несколько упрощенный пир, позвонили в дверь. Я была в новых светло-синих штанах и велюровом топе — подарок от Амелии. И ощущала себя чертовски самодостаточной.

Поэтому сама удивилась, как меня обрадовало появление в дверях моего прадеда. Его зовут Найэл Бригант, и он принц фейри. В общем, долго рассказывать, но так оно и есть. Мы познакомились с ним всего месяца два назад, и не могу сказать, что хорошо друг друга знаем, но мы родственники. Он ростом шесть футов, почти всегда носит черный костюм с белой рубашкой и черным галстуком, волосы у него золотистые и тонкие, как на кукурузном початке. Они длиннее моих и развеваются при малейшем ветерке.

А, еще вот что: моему прадеду тысяча лет. Или около того. Я так понимаю, что уже тяжело помнить точно — в таком-то возрасте.

Найэл мне улыбнулся, шевельнулись тонкие морщинки возле глаз, почему-то еще усиливая его обаяние. У него, к моему радостному изумлению, еще был ворох завернутых коробок.

— Как я рада тебя видеть, прадедушка, заходи! — пригласила его я. — У меня рождественский обед, разделишь его со мной?

— Конечно, — ответил он, — для того я и пришел. Хотя и не был приглашен, — добавил он.

— Ой! — Мне вдруг стало стыдно за свою невоспитанность. — Я просто не думала, что тебе такие вещи интересны… я к тому, что ты же не…

— Не христианин, — улыбнулся он, выводя меня из затруднения. — Нет, моя дорогая. Но ты любишь Рождество, и я подумал, что хотел бы встретить его вместе с тобой.

— Ух ты! — отозвалась я. Я и для него завернула подарок, намереваясь отдать при очередной встрече (увидеться с Найэлом — не слишком регулярное событие), и потому сейчас купалась в полном счастье. Он мне подарил опаловое ожерелье, а я ему пару новых галстуков (черному пора в отставку) и вымпел команды «Шривпорт мадбагз» — ради местного колорита.

Когда еда была готова, мы сели обедать, и он ел и хвалил.

Потрясающее было Рождество.

Мужчина, известный Сьюки Стакхаус под именем Престона, стоял в лесу и смотрел, как она и ее прадед движутся по гостиной.

— Она прекрасна и слаще нектара, — сказал он своему спутнику, здоровенному вервольфу, который обыскивал дом Сьюки. — Мне только чуть пришлось прибавить магии, чтобы возникло влечение.

— А как Найэл втравил тебя в это дело? — спросил вервольф. Он и правда был вервольфом, в отличие от Престона — фейри с даром перевоплощения.

— Он меня однажды вытащил из передряги. Чтобы долго не рассказывать, там пришлось отмазываться от ворлока и от эльфа. Так вот, Найэл сказал, что хочет этой человеческой женщине сделать очень счастливое Рождество, которого она заслуживает, а родных у нее нет. — Он задумчиво поглядывал на силуэт Сьюки, движущийся в окне. — Вот он и скроил эту историю под нее как на заказ. Она не разговаривает с братом — потому именно брат «сдал» нам ее лес. Она; ее лес. Она любит помогать другими — я был «раненым». Она любит защищать — и за мной «охотились». У нее давно уже не было секса — и я ее соблазнил. — Престон вздохнул: — Я бы рад был это повторить. Чудесно — для тех, кто людей любит. Но Найэл сказал: больше никаких контактов. А его слово — закон.

— Как ты думаешь, зачем он это все для нее устроил?

— Понятия не имею. А как он тебя с Куртом в это дело затащил?

— А мы у него работаем в одной из его контор курьерами. Он знает, что мы немножко играем в любительских спектаклях. — Вервольф попытался придать себе скромный вид, но не очень получилось. — Вот мне досталась роль Большого громилы, а Курт был Второй громила.

— И вы отлично сыграли, — сказал фейри-Престон с неподдельным одобрением. — Ладно, пора мне в свои леса обратно. Будь здоров, Ральф.

— Пока, — ответил Ральф, и Престон в мгновение ока исчез.

— Как они, черт их побери, это делают? — спросил себя Ральф, пожав плечами, и затопал через лес к ожидающему мотоциклу и своему приятелю Курту. С полным карманом денег и историей, которую надлежало хранить в тайне.

А внутри старого дома Найэл Бригант, принц фейри и любящий прадед, слегка насторожил уши, услышав далекие звуки ухода Престона и Ральфа. Он знал, что слышны они только ему, и улыбнулся своей правнучке. Что такое Рождество, он не совсем понимал, но знал, что это время, когда люди дарят и получают подарки и собираются в семейном кругу. Глядя на счастливое лицо Сьюки, он знал, что подарил ей неповторимые йольские воспоминания.

— Счастливого Рождества, Сьюки! — сказал он и поцеловал ее в щеку.

Донна Эндрюс

Волосок зверя[4]

Подобно Мег Лангслоу, утонченной девушке-кузнецу и героине юмористической детективной серии из «Сент-Мартин Пресс», Донна Эндрюс родилась и выросла в Йорк-тауне, штат Виргиния. Сейчас она проводит в гиперпространстве не меньше времени, чем Тюринг Хоппер (искусственный интеллект, герой ее же серии стиля «технокози» из «Беркли прайм крайм»).

Фэнтези и научную фантастику Эндрюс любит с раннего детства, но в годы учебы в университете Виргинии пристрастилась к чтению детективов — особенно в то время, когда надо было готовиться к экзаменам. Получив диплом, она переехала в Вашингтон и пошла работать в группу связи с общественностью большой финансовой организации, где два десятка лет оттачивала писательское мастерство на документалистике и по наблюдениям за конфликтами между разными отделами научилась глубоко понимать изгибы преступного ума.

Среди менее пикантных увлечений — токсическая хортикультура, то есть выращивание ядовитых растений. В прошлом году у нее отлично уродился аконит, он же волкогуб.

— За каким вообще ангелом тебе хочется быть вервольфом? — спросила я.

— А что такое? — удивился Том. — Ты же и сама понимаешь, что это круто?

— Круто? — повторила я, стараясь выдержать нейтральный тон, но братья и сестры с детства учатся видеть друг друга насквозь.

— Ну ладно, ты так не думаешь. А мне бы жутко понравилось, — выговорил он с полным ртом лапши. — Представь себе: можешь превращаться в волка, бегать на воле по лесам. Обоняние в тысячу раз острее, чем у нас. Ночное зрение. Волки — это круто.

Увлекшись, он взмахнул рукой с пивом и сильно расплескал его.

— Нигде ближе Канады волки на воле не бегают, — возразила я, пытаясь за ним подтереть. — Если тут в Виргинии ты увидишь волка, то либо в клетке, либо в виде шкуры перед камином. И стреляют в них почем зря, в твоих свободных волков. И если это все так, как в кино показывают, то это не так чтобы ты мог превратиться в волка. Ты не можешь в него не превратиться, когда наступает полнолуние. Можешь мне поверить на слово: ежемесячная биологическая трансформация — это совсем не сахар.

— Я знал, что тебе не понять, — буркнул он несколько мрачновато. — Нет у тебя вкуса к приключениям.

— Ты в самом деле готов это испробовать? — Я показала на старую потрепанную книгу, лежащую между нами на столе. — А моя помощь тебе зачем?

— Заклинание написано очень уж старинным языком, — сказал он. — Я думал, ты мне поможешь разобраться.

Я замотала головой — от раздражения, а не в жесте отказа. Придвинула к себе книгу, сморщила нос. Она пахала плесенью с едва уловимым фоном спичек и тухлых яиц.

— Ты только соусом ее не залей, — предупредил он. — А то профессор Уилмарт меня убьет.

— Я удивлена, что он ее тебе позволил взять, — ответила я. — А он позволил?

Том, услышав вопрос, успел набить себе рот макаронами и начал усиленно жевать, подбирая ответ.

— Ты ее украл, — заключила я. — Том!

— Я ее одолжил, — сказал он наконец. — У него этих старых гримуаров миллион, и несколько дней он одного из них не хватится. Я думал, ты мне поможешь перевести. В смысле, что ты пять лет прожила с одним из ведущих медиевистов.

Я проглотила сардонический комментарий. На горьком опыте убедилась, что сказать правду про моего бывшего, Фила, — это нарваться на комментарий о зеленом винограде. И когда мне рассказывают, какой Фил блестящий ученый, как здорово движется его карьера, как он счастлив со своей новой девушкой, я киваю и улыбаюсь. Никто мне не поверит, если я буду рассказывать, сколько я работы переделала для диссертации Фила. Я уже не та умная в книжках и глупая в жизни девица, которая согласилась его поддерживать, пока он зарабатывал свою степень, и которую выставили на улицу, когда она стала делать свою. Пусть достается своей новой девице, кто бы она ни была, — а я готова ручаться, что это талантливая аспирантка, которая может меня заменить в качестве его ассистента. Вслух я сказала другое.

— Странно, что ты Фила не попросил тебе помочь. Раз уж он такой ведущий медиевист.

— Если бы я еще с ним разговаривал, — ответил он, — может, я бы так и сделал. Я же тебе говорил: после того, как он поступил с тобой, стараюсь с ним вообще ничего общего не иметь.

Да, он мне говорил, но я не так чтобы сразу ему поверила. Хотя, раз он с этой идиотской идеей приперся не к Филу, а ко мне, может, и стоило поверить.

— А к тому же Фил бы просто поднял меня на смех и велел бы не баловаться с силами, которые выше моего понимания.

Похоже именно на то, что мог бы сказать Фил. На самом деле я почти уверена была, что Том его впрямую цитирует. И это объясняло одну загадку: как вообще Том нашел гримуар с заклинанием вервольфа. Фил. Этот сукин сын держал эту книжку у Тома перед носом, как морковку перед ослом, перевел столько, чтобы Тома по-настоящему зацепило, а потом отказался помочь. Дергать Тома за ниточки Фил всегда умел.

— Послушай, если ты не можешь это разобрать… — начал Том.

— Я могу, — перебила я. — Но не могу сегодня. Если вы, первокурснички, этого не заметили, то напоминаю: оценки за первый семестр должны быть выставлены к понедельнику, и я должна еще успеть проверить кучу работ, если хочу сохранить свое место.

— Но ты это сделаешь? — уточнил он.

— Я попытаюсь.

К Тому вернулось хорошее настроение. Я вынесла тарелку печенья, его любимого, и мы перевели разговор на другие темы.

— Только ты не забудь про заклинание, — сказал он, надевая куртку. — А ты не можешь снять фотокопию с нужной страницы, и я тогда отнесу книгу обратно?

Обратно — профессору Уилмарту? Или Филу?

— Не могу. Мне может понадобиться вся книга. Представь себе: я тебе переведу заклинание, а там в конце: «Добавить щепоть порошка летучей мыши — смотри рецепт на странице сорок три».

— Ага, ври больше.

— Серьезно. В такой работе часто нужно смотреть слово или фразу в контексте. А вся книга — это куда больше контекста, чем пара страниц. Книга мне нужна полностью.

— Ладно, — согласился он. — Только ты с ней поосторожнее.

— Постараюсь. До четверга, Том.

— До четверга?

— Рождественский ужин? Индейка с салатами?

— И правда. Я и забыл, что это совсем близко. Значит, до четверга.

Правда ли он забыл, что Рождество совсем рядом? Или он нарочно не замечает приближение всего лишь второго праздника без наших родителей?

Вообще-то, зная Тома, я скорее подумала бы, что он ищет отмазку за подарок, который забыл мне купить.

Когда он шел от моего жилья при гараже на улицу, я смотрела ему вслед. Живущий в главном доме мелкий и злющий лхасский апсо миссис Грогран — лхасский раптор мы его называем, — услышал его шаги и яростно тявкал минут пятнадцать. Хотелось бы, чтобы миссис Грогран выглянула и убедилась, что это всего лишь уходит мой брат. Вряд ли мой контракт на съем позволяет ей отказать мне от квартиры из-за поздних посетителей мужского пола, но пока мы доругаемся до этой истины, она превратит мою жизнь в ад на земле.

Я вернулась к работам студентов. Не самый любимый способ провести вечер пятницы, зато хоть выходные себе освобожу — когда с ними разберусь. К одиннадцати я закончила проверку последней, еще до полуночи успела ввести данные в факультетскую систему оценок и пошла спать.

Но спать, увы, не получилось. Луне до полной фазы оставалась еще неделя, но светила она прямо мне в окно, и когда я наконец встала задернуть штору и оставить луну снаружи, стало ясно, что это меня от бессонницы не избавит.

Я вернулась в кухню и открыла гримуар профессора Уилмарта. Любопытно, но мне почему-то не хотелось трогать покрытую пятнами кожаную обложку. А желудок чуть дернулся от слабого запаха серы.

Вспомнилось, что в старину серу называли «жупел». Все-таки надо было, наверное, скопировать нужные страницы и отдать Тому мерзкую книгу, чтобы унес подальше.

Чушь собачья.

Я заставила себя долистать до заклинания вервольфа и, как это часто бывает, задача меня увлекла. Показалось, что я читала всего несколько минут, но когда я подняла голову, уже светало.

Ну и отлично. Все равно мне надо было кое-что взять в университетской библиотеке.

К вечеру субботы я уже отлично разобрала заклинание вервольфа. Вообще-то я уже почти все заклинания в книге разобрала, и многие из них звучали куда более полезно.

Смешать порошок, необходимый для заклинания вервольфа, будет нелегко, потому что ингредиенты, как правило, не утверждены Комитетом по пищевым продуктам и лекарствам. Что яйца джинна — это корни мандрагоры, я сообразила. Труба дьявола — это дурман, он же, как ни странно, «труба ангела». И, в общем, не сомневалась, что там, где в заклинании требуется «волос зверя», это вряд ли архаический эквивалент «волоска собаки»[5]. Имеется в виду настоящая волчья шерсть.

Травы эти — тоже не сахар, но растирать и жрать волчью шерсть? Фу!

Может, Том и раздобыл бы где-нибудь волчью шкуру, но вдруг от мертвого волка шерсть не годится? Или, того хуже, взойдет луна — и братец перекинется мертвым волком?

Я не так чтобы верила на сто процентов в действенность заклинания. Не меньше половины необходимых трав — сильные галлюциногены. Несколько капель такой дряни — и тебе не надо будет становиться вервольфом, чтобы выть на луну.

Слишком много капель могут вызвать смерть. А Том, конечно, надоеда и зануда, но смерти я ему не желаю.

А вот Фил…

Да, идея сумасшедшая, но я решила взять Фила в качестве морской свинки. Использую нелетальные дозы разных токсинов, и если заклинание не подействует, то от зелья его всего лишь пронесет, а я смогу Тому сказать: я тебя предупреждала.

А если подействует, то не Тома будет ловить служба бродячих животных, и не Том проснется утром в клетке.

За воскресный день я собрала ингредиенты. Большую часть я получила у одной пары бывших студентов, которые бросили учиться еще в шестидесятых и сейчас держат в горах в двадцати милях от города ферму по выращиванию весьма необычных трав.

Вечером того же воскресенья я смешала порошок и запекла его в печенюшки — те, что Фил любит не меньше Тома. И сварила еще несколько отваров по рецептам того же гримуара, раз занялась этим. Подействует волчье заклинание — тогда испытаю некоторые из них.

Когда печенье остыло, я завернула каждое в бумажку с веселым Санта-Клаусом и прицепила подарочную этикетку: «Счастливого Рождества, профессор Фил!» Точки над всеми i сделала в виде сердечек. Он решит, что это какая-то влюбленная студентка оставила их у него на крыльце в полночь.

Вернувшись с ночной доставки, я вымыла все травы, всю посуду, которой пользовалась, и спрятала в гараже миссис Грогран. В рыбацком ящике ее покойного мужа, который уже лет десять не открывали.

Наступило Рождество, и с ним полнолуние, хотя восход луны ожидался только в 16:52. Я ждала. Время неторопливо ползло.

По крайней мере мне было чем отвлечься. Я же позвала Тома на ужин. Сделала его традиционным: индейка, подлива, жареная картошка, все дела. И я надеялась, что Том увлечется едой и не будет приставать, добилась ли я чего в переводе его заклинания. А если будет, я ему расскажу, что сделала. Может быть, подговорю пойти к дому Фила и посмотреть, что получилось.

Но Том был как-то странно рассеян, ерзал, потягивался. Даже ел мало.

— Что с тобой творится? — спросила я наконец.

Он пожал плечами:

— Как-то не по себе.

— Пива хочешь? — спросила я. — Или колы?

— Воды не найдется?

Если Том отказывается и от пива, и от колы, то наверняка болен всерьез. Я пошла на кухню, накидала в стакан льда и налила воды.

Когда я вернулась, Том извивался на полу.

И выл. Картинка начала складываться.

— К Филу ходил? — спросила я. — Был у него и ел печенье?

Видно, ему и впрямь было плохо — он не попытался соврать. Только кивнул головой, держась за брюхо.

— Вот и получил, чего заслуживал. Я хотела проверить твое дурацкое заклинание на Филе, подействует или нет. А потом уже давать тебе.

Даже сквозь боль он просиял.

— Так это оно? — сумел выдохнуть он. — Я превращаюсь в волка?

— Не совсем.

Он еще раз дернулся, потом закричал. Тело его сжалось, стало переливаться. Я вздрогнула и зажмурилась на секунду.

Когда я открыла глаза, на полу валялся довольно-таки испачканный лхасский апсо, а вокруг него — брошенная одежда Тома.

— Волчью шерсть мне так быстро достать не удалось, — пояснила я. — Решила, что собачья для испытания вполне подойдет.

Том открыл один глаз и посмотрел на меня злобно, потом оскалил зубы и беспомощно рыкнул. Даже в образе собаки он был совершенно для меня прозрачен.

— Ты мне эту чушь не пори, — сказала я. — Не шлялся бы ты к Филу, не было бы с тобой такого.

Он хныкнул, поднялся, пошатываясь, изогнулся полукругом в попытке рассмотреть собственный хвост. Потом посмотрел на меня — и заскулил.

— Да ты не волнуйся, — сказала я. — У меня есть способ это исправить.

Он слегка завилял хвостом, склонил голову набок, будто спрашивая, что за способ.

— Я нашла рецепт зелья, которое навсегда фиксирует текущее состояние. Так что нам надо дождаться заката луны, примерно в семь утра. Ты снова станешь человеком, выпьешь этого зелья — и можешь не волноваться насчет превращения в меховой шарик каждый месяц.

Он радостно замахал хвостом.

— Так что ты пока здесь побудь. Доешь свой ужин и поспи.

Я бросила на пол пару подушек, поставила перед Томом тарелку с индейкой.

— Вернусь как только смогу.

Он тихо тявкнул, попытался ухватить меня за штанину.

— Извини, — возразила я, как можно мягче его отталкивая. — С тобой тут ничего не случится. Только не гавкай, а то миссис Грогран вызовет службу отлова бродячих животных. Не шуми, лежи тихо, и завтра утром мы все исправим.

Он снова заскулил, наклонив голову в сторону.

— Я? Я пойду к дому Фила. Он свою дозу фиксирующего зелья получит чуть раньше тебя.

По пути на улицу я зашла в гараж и прихватила старый собачий поводок. Миссис Грогран будет рада своему рождественскому подарку.

Саймон Р. Грин

Люси на Рождество[6]

Саймон Р. Грин только-только вступил в средний возраст, и ему это несладко. Он написал более тридцати романов, и все разные. Среди написанных им серий — «Лесное королевство», «Охотник за смертью», «Найтсайд», а герой его новой серии «Секретные истории» — Шаман Бонд — очень тайный агент. Большую часть своей жизни Грин прожил в маленьком идиллическом городке Брэдфорд-на-Эйвоне — это был последний кельтский город, павший под саксонским вторжением 504 года н. э. Грин также работал подсобником в магазине, механиком по ремонту велосипедов, журналистом, актером, исполнителем экзотических танцев и невестой-по-почте. Но он никогда не работал на МИ-5, и кто скажет иное, тот соврет. Однако правда, что он — Супермен инкогнито.

Первую никогда не забудешь, и Люси была у меня первой.

Это был канун Рождества в Найтсайде, и я сидел и пил полынный бренди в «Стрэнджфеллоузе» — старейшем в мире баре. Народу было полно, воздух загустел от доброго веселья, по потолку струились стримеры самых дешевых бумажных декораций, которые только можно купить за деньги, и чем ближе была полночь, тем сильнее веселились клиенты — некоторые едва могли стоять. Но и при этом каждый тщательно следил, чтобы мне хватало свободного места, а я задумчиво сидел на табурете, держа в руке стакан. Я — Лео Морн, и этим именем вполне можно пугать народ. Конечно, моя Люси никогда меня не боялась, хоть я и ей и говорил, что я плохой мальчишка и плохо кончу. Она сидела у стойки рядом со мной, улыбаясь и слушая мои разговоры. Она не пила — она вообще не пьет.

Музыкальный автомат играл «Джингл Белз» в исполнении «Секс Пистолз» — верный признак, что у владельца бара ностальгия. Подальше вдоль длинной (кое-где даже полированной) стойки сидел Томми Обливион, экзистенциальный частный сыщик. Сейчас он изо всех сил старался убедить назойливого кредитора, что его счет в этой конкретной реальности может быть действительным, а может и не быть. Неподалеку от него мистер Фейт, найтсайдовская героиня-трансвестит в кожаном маскараде, танцевал на столе с демоницей-репортером, Бетти Дивин. Кругленькие рожки Бетти кокетливо выглядывали из длинных темных прядей.

Князь Тьмы мрачно надулся над стаканом из-за отмены своего реалити-шоу на телевидении. Властительница Тьмы пыталась искусить св. Николая веточкой пластиковой омелы, а олень с очень красным носом валялся в углу очень пьяной грудой, что-то такое бормоча о необходимости объединяться в союзы. Вокруг здоровенной елки порхали яркие крылатые феечки, мелькая между ветвями с фантастической скоростью гоняясь друг за другом. То и дело кто-нибудь из фей взрывался облачком от переполняющей радости жизни, потом снова собирался в крылатое существо и присоединялся к погоне.

Обычный канун Рождества в самом старом баре мира. Где мечты могут стать явью, если не быть осторожным. Особенно в то время года, когда боги и чудовища, хорошие и плохие, могут сойтись вместе в давней великой традиции еды и питья до одурения, и снова строить из себя дураков во имя старых любовей.

Бармен Алекс заметил, что мой стакан пуст, и снова налил мне, не ожидая просьбы. Зная меня очень хорошо, он твердо придерживается мудрого правила брать с меня вперед за каждую порцию, но даже гнусный и злобнодушный Алекс Морриси понимает, что не надо меня волновать в канун Рождества. Я отсалютовал Люси стаканом, и она улыбнулась мне в ответ. Красавица моя Люси. Невысокая, милая, приятно-округлая, в мелких белокурых локонах вокруг треугольного личика, блестящие большие глаза и улыбка, от которой сердце тает. И в том же длинном белом платье, в котором была, когда покинула меня навеки. Она остра… как гвоздь, сладка, как запретный плод, и честна так же, как светел день. Что она во мне нашла, я уже никогда не узнаю. Ей было шестнадцать, семнадцатый. Естественно, сейчас я куда старше ее.

И вижу я ее только здесь, в канун Рождества. Я не обязан сюда приходить, и каждый год говорю себе, что не приду, и всегда прихожу. Потому что, как бы ни было больно, я должен ее видеть. Дурачок, всегда говорит мне она. Я тебя простила давным-давно. А я всегда киваю и говорю: Я сам себя не простил. И не прощу никогда.

Были мы влюблены тогда? Мы были очень молоды. Все так остро и ярко в молодости, когда тебе двадцати нет. Эмоции всплескивают, как приливные волны, а неожиданная улыбка какой-нибудь девушки — и сердце вспыхивает фейерверком. Захваченные моментом, завороженные глазами друг друга — как кролики фарами мчащейся на них машины… да, она была моей первой любовью, и время, проведенное с ней, я не забыл.

И все, что мы хотели с ней сделать, все то, чем и кем мы могли бы стать… все выброшено к чертям в момент безумия.

Я напомнил Люси, как мы увиделись впервые: поздно ночью, на вокзале, в ожидании поезда, который, казалось, уже никогда не придет. Я посмотрел на нее, она на меня, мы улыбнулись оба, и дальше помню, как мы стали болтать, будто всю жизнь друг друга знаем. С тех пор мы не расставались. Смеясь и дразня друг друга, ссорясь и снова мирясь, мы шли рука в руке или рука об руку, потому что не касаться друг друга не могли. Бежали через густой лес под Даркакром, пили и пели в местном гадючнике, хотя были еще несовершеннолетние, потому что его владелец был старый романтик, верящий в юную любовь, а потом был медленный танец на булыжной мостовой глухого переулка под музыку из полуоткрытого окна третьего этажа.

Никогда не забыть свою первую любовь, свою первую великую страсть.

Меня выдернули из воспоминаний — Гарри Фабулоус вывернулся из толпы, приветствуя меня ослепительной улыбкой коммивояжера. Тоже мог бы понимать, но Гарри из тех, кто попытается продать глушитель своему убийце. Всегда доброжелательный, с профессиональным очарованием, Гарри — мошенник, аферист, после сделки с которым стоит пальцы у себя пересчитать — все ли на месте. Всегда готов тебе всучить то, что окажется вредно тебе или кому-нибудь другому. Его трудно невзлюбить, но результат стоит усилий. Он подошел ко мне, собираясь сесть рядом — и застыл, когда я уперся в него взглядом. Я улыбнулся ему всеми зубами — и он побледнел, бочком подался прочь от стула, выставив перед собой пустые ладони, показывая, что совершенно безобиден и вообще шел в другую сторону. Я дал ему уйти. Время, проведенное с Люси, куда ценнее десятка таких, как Гарри Фабулоус.

Я вспоминал, как бежал через лес, догоняя Люси, мелькая вслед за ней между темными деревьями, а она бежала впереди, смеясь, дразня, всегда чуть дальше, чем можно достать, но никогда слишком далеко, чтобы я не подумал, будто она не хочет быть пойманной. Ночь была поздняя, но в лесу переливался свет бело-голубой луны, и я несся, купаясь в нем, и мир оживал вокруг меня, играя такими богатыми звуками и ароматами, каких я никогда не замечал раньше. Чувство силы, быстроты, неукротимости владело мною, и я мог бежать и бежать вечно.

Люси бежала впереди, в белом длинном платье, призраком мелькала среди деревьев.

Луна заполнила мой разум, луна кипела в теле. Чувства обострились почти до боли, и никогда не был я так жив и так счастлив. Перемена захлестнула меня приливной волной, затрещали кости, удлиняясь и перекатываясь, и мне было все равно. Мех выплеснулся на кожу, накрыл меня, сделал цельным, рот вытянулся в длинную пасть, и я благодарно взвыл, обращаясь к полной луне, от которой только что родился. Даже не заметив этого, я рухнул наземь и помчался дальше на четвереньках. И был я волком под яростной луной, и делал то, для чего был рожден, и древний императив охоты взял надо мной власть. И забыл я Лео Морна, забыл Люси, с воем несся среди деревьев в безумии луны и восторге первого превращения. Наконец-то вырвался из людской скорлупы, ловушки человеческого тела настоящий я, освобожденный для бега, для которого был сотворен.

И я бежал, несомый чудесной силой и быстротой своих новых ног, повелитель всего, что видел я, и весь мир и все, что в нем, были только моей дичью.

Я метался туда-обратно среди деревьев, взмывал на гребни холмов и бросался в овраги, преследуя добычу, перервал ей горло одним движением челюстей, жаркая влажная кровь радовала пасть, дичь визжала и брыкалась, но очень недолго, и я пировал над дымящимся горячим мясом, наслаждаясь легкостью, с которой рвалось оно у меня на новых острых зубах. Я жрал до насыщения, потом поднял заднюю ногу и пометил остаток, чтобы ни одна тварь не посмела коснуться моей добычи. Вылизав начисто запятнанную кровью морду, я чувствовал наконец, что нашел свое место в мире.

А когда я пришел в себя, Люси не было.

И теперь, после всех этих лет, снова был канун Рождества в «Стрэнджфеллоузе», и набившаяся публика распевала какой-то рождественский гимн. Вечер шел к концу.

Я не сказал Люси, о чем я думаю, но она, наверное, знала. Она становится печальнее, стоит мне только подумать об этом. Но я ни о чем другом думать не могу, в эту ночь из всех ночей года, в эту ночь, которая разлучила нас навеки. Канун Рождества, когда мир полон обещания, ночь, когда я сказал Люси, что люблю ее и что буду любить всегда, до конца времен и после него. Я сказал ей, что ничего в мире не хочу так, как хочу ее, и это была правда — солгал волк, живущий во мне. Вот почему я прихожу сюда в каждый сочельник, в этот старейший бар мира… где иногда история еще может кончиться встречей влюбленных.

Я не обязан сюда приходить, но прихожу, потому что обещал ей любить ее до конца времен и после него.

Часы пробили полночь, посетители заорали, приветствуя Рождество, и Люси медленно растаяла в воздухе. Снова ушла на целый год.

Когда тебя настигает первое превращение, слишком легко перепутать одну страсть с другой.

Первую жертву ты никогда не забудешь.

Дана Кэмерон

Ночь перемены[7]

Профессиональный археолог, специализирующийся по колониальному периоду Новой Англии, Дана Кэмерон еще и автор детективных археологических романов с главной героиней Эммой Филдинг. Шестая книга «Пепел и кости» в две тысячи седьмом году выиграла премию «Энтони» за лучшую оригинальную книгу в бумажной обложке. Рассказ «Князья беспорядка» о сыщице Маргарет Чейз (действие происходит в Лондоне восемнадцатого века), тоже был номинирован на премию «Энтони» за рассказ. Жившая когда-то в Салеме в штате Массачусетс (место действия данного рассказа), она переехала в расположенный неподалеку Беверли, где живет с мужем и весьма своенравной кошкой. Подробнее о Дане и ее работе можно прочесть на ее сайте, www.danacameron.com.

Я взобрался по лестнице к крыше и резко распахнул дверь. В лицо ударил морозный воздух. Моя сестра-вампир вытянулась на животе, почти голая, под бледным декабрьским солнцем.

Она не шевелилась. Я по телефонному звонку понял, что дело плохо, но чтобы…

— Клодия! — Я сглотнул слюну пересохшим ртом. — Кло?

Она шевельнулась, открыла затуманенные глаза. Лицо у нее осунулось, двигалась она скованно. Увидев меня, Клодия слегка успокоилась, застегнула лифчик бикини за спиной, потом села. Я отвернулся, покраснев.

— Господи, Кло! Тебе обязательно надо?

— А что такое? Я в укрытии. Джерри, выпей валерьяночки, никто меня здесь не видит. Мы потому это место и выбирали.

Она была права. Вечнозеленые кустарники и высохшие листья на лианах — летом буйство зелени — закрывали чердак со всех сторон, оставляя крышу открытой небу. На земле лежал снег, но Клодия даже не дрожала.

Но бикини уж слишком маленький. Я молчал, и она думала, что это от ханжества.

— Мне и купальник не нужен, когда я одна, — сказала она, глядя мне в лицо.

— А вот и нужен, потому что я — твой брат.

Да, я ханжа, можете меня осудить. Никто не любит, чтобы на его сестру глазели сальными глазами, особенно когда она выглядит так, что могла бы в этом бикини выйти на показ мод. И длинные темные волосы тоже лучше бы обрезать — в бою они слишком опасны.

Я сменил тему:

— Получил твое сообщение и встревожился.

Она кивнула, плечи ее ссутулились.

— Нехорошо сегодня утром вышло. Теперь нас ждет работа.

Последнее время все было так спокойно, что это должно было случиться.

— Рассказывай.

— Это было в приемном покое. — Клодия часто «случайно» оказывается в приемном покое, напрашиваясь на приключения. — На этого мужика наложили швы — порез на руке, он сказал, что на улице поскользнулся. Эйлин он задал работы, а до меня донесся его запах. Я ее попросила, чтобы она мне его направила для «обследования после травмы».

Клодия посмотрела на меня. У нее под глазами лежали темные тени.

— Он вломился ко мне в кабинет и разозлился, когда я велела ему подождать своей очереди. Очень агрессивный, подчиняется подсознанию, адски обидчив. Может быть, где-то под этой броней и есть обиженный ребенок, но поведением управляет бандитского вида я-защитник.

Не люблю, когда она болтает на этом жаргоне, но так она формулирует прямо из головы.

— Крупный по телосложению?

Она кивнула:

— Да, и этим пользуется. Запросто пускает в ход угрозы, пытался напугать меня. А потом… когда я встала и к нему подошла, он на меня замахнулся.

Я кивнул. С ней было все в порядке, но такие вещи очень было неприятно слышать. Это часть ее работы, и Клодия отлично умеет за себя постоять, но все равно раздражает. Можете считать, что я слишком ее опекаю.

— И что потом?

— Он промахнулся, от этого взбесился. Попытался снова. — Она пожала плечами. — И тогда я его укусила.

Я снова кивнул; лучше мне не стало. Если бы укус этого типа вылечил, она бы мне не звонила — подождала бы, пока соберемся вместе поужинать.

— Тебя кто-нибудь видел?

— Дверь была закрыта. Он меня сбил на пол, потом выбежал из кабинета. — Она запнулась. — Он какой-то очень плохой…

— Мы его возьмем. Плохие парни всегда попадают к нам, — сказал я уверенно.

Она покачала головой:

— Тут что-то очень странное. Глубокая какая-то неправильность.

— Ты просто устала. Мы всегда…

— Нет, Джерри! — Меня поразила неожиданная резкость, острота ее тона. — Тут что-то другое. Его реакция… я не могу избавиться от этого вкуса во рту. Он такой, будто… я с ним могла бы работать год, и все равно с места бы не сдвинулась.

Глаза Клодии наполнились слезами, и я понял, что она совершенно выбита из колеи. У нее и профессиональная, и личная гордость — о-го-го!

— Подвинься, — сказал я и ничего больше не добавил, только сел рядом и ее обнял. Подавил желание снять с себя куртку и набросить ей на плечи, потому что солнце — лучшее лекарство для вампира, нуждающегося в лечении, даже такое слабое солнышко, как в Массачусетсе зимой. А к тому же куртка мне самому нужна — холод я всегда чувствую.

Ханжи, наседки, мерзляки. Да, мы, вервольфы, во многих отношениях хуже любых старых теток.

Заставив Клодию пообещать, что не будет брать в голову, я взял копию досье, которая у нее нашлась, и поехал навестить по адресу некоего «Дж. Смита».

Еще одно лишнее доказательство, что зло неоригинально.

Можно было не вылезать из машины, но я вылез. Как я и думал, старая двухэтажка оказалась заброшенной, и мои следы первыми нарушили гладь выпавшего снега. Шныряя вокруг, я вынюхал множество сильных остаточных запахов, в большинстве своем не слишком благополучных: наркотики и секс, боль и страх. И что-то под ними, фоном, мерзкий запах, от которого по коже поползли мурашки. Не знаю, был ли здесь наш объект, но узнаваемый запах Зла призывал меня к перемене…

Не здесь и не сейчас. Подожди до ночи, когда ты сможешь что-то с этим сделать.

Я неохотно направил стопы обратно к машине и решил взять след в больнице. Строительные машины и ранние рождественские покупатели превратили шоссе номер 128 в слякотную парковку, но мой F150 с новыми снеговыми шинами справлялся отлично. Я настроил радио на «Холодный завтрак» на WFNX и медленно полз к больнице «Юнион хоспитал» в Линне.

Вервольфом мне нравится быть по тем же причинам, по которым нравилось быть копом. Да, это работа в одиночку, и приходится встречаться с трагедиями, но их я исправляю. Я помогаю людям, я улучшаю мир и умею это делать. Я люблю быть одним из хороших парней. У меня такое чувство удовлетворения, которое, спорить могу, среднестатистическому бухгалтеру просто недоступно. Или доступно, но мне то откуда знать? Я просто себе Джерри Стьюбен, обычный парень, родился и вырос на Северном побережье, диплом по уголовному праву от Салемского университета штата, недавно досрочно вышел в отставку из Салемского департамента полиции. По налоговым декларациям я теперь частный детектив, но занимаюсь я не домашними разборками, мошенничествами со страховкой или изъятиями залога за просрочку платы. Я готов дойти до края земли, разыскивая пропавших детей, и цента за это не взять. Но в основном я держусь фамильного дела, которое состоит в искоренении зла из этого мира.

Если послушать, то я очень о себе высокого мнения? Да нет, если вы знаете правду о моем — нашем — типе. Фэнгборны, Сироты Пандоры, те, которых древние называли «Надежда» — считается, что их захлопнуло на дне ящика. Но по нашим легендам первые из Фэнгборнов выбрались наружу, и хорошо, что выбрались, потому что когда в мир выпустили зло, выпустили и средства его уничтожения. Вампиры и вервольфы — первые очищают кровь и снимают боль, вторые устраняют неискупимое зло, когда находят. Инстинкты наши безошибочны, органы чувств настроены на обнаружение зла. Истинное зло (не просто идиот, который тебя подрезает в потоке или крадет газеты у тебя из ящика) существует, и мы с ним ведем борьбу. Мы — те, кого не может коснуться зло, супергерои, которых никто никогда не видит, если мы правильно делаем свою работу. Я верю в это до самой глубины души, и ничего нет в мире лучше этого чувства.

Представьте себе, что было бы, если бы мы не приделали к злу тормозов. И это забавно, поскольку Фэнгборны во всех мифологиях описываются как самые развращенные убийцы. Существа нашей породы — не самые плодовитые в мире, и нас в Соединенных Штатах меньше тысячи, а вы, нормальные, когда перешли от охоты к земледелию, то стали размножаться как бешеные. Но мы — дети Надежды, и потому делаем что можем, и ни одно дело не пропадает зря.

И еще насчет мифов: не фазы луны, но призывы зла заставляют нас меняться — хотя я, например, и без этого могу, если очень разозлюсь. На ладонях у меня нет волос, хотя в тринадцать лет я — правда, по другим причинам, — опасался, что они там вырастут. Клодия говорит, что меня страшно достает, когда кто-то трогает мои вещи, но назовите мне хоть кого-нибудь, кто не защищает свою территорию? Когда мы заказываем пиццу, Клодия всегда просит к ней жареный чеснок. Зеркало у входной двери ей всегда напомнит, что в холода надо одеться так, как все прочие. Еще она говорит, что у нее аллергия на серебро, а на самом деле она просто считает, что серебро на ее коже выглядит безвкусно.

В реальной жизни мы очень внимательны к двум вещам: родство и тайна. Мы с Кло живем в Салеме, поскольку когда-то в восточном Массачусетсе нужна была наша семья. У деда по этому поводу юмор прорезался. «Кокта мы были приехать со старый родина, я думаль: эти люти люпят фидений? Ми им путем тафать прифидений!» И он смеялся кашляющим смехом.

Мне чертовски недостает старика, но наше присутствие никакого отношение не имеет к процессам ведьм: просто кучку немцев со странными привычками проще было спрятать среди польских и русских иммигрантов Салема девятнадцатого века. Мимикрия важнее всего. А тут не только ходят слухи о колдовстве, но и рассказывают истории про морского змея (состряпанные владельцами паромов и гостиниц), о пиратских сокровищах и домах с привидениями. На этом фоне рассказы о большой собаке под луной даже не смотрятся.

Поток машин наконец дополз до моего поворота, и я въехал на больничную парковку. Многие из Фэнгборнов работают врачами, сестрами, полицейскими, психоаналитиками, даже священниками. Любая работа с людьми, с нуждающимся в защите населением, нас устраивает.

Мне даже не пришлось опускать окно: вонь окутала кабину пикапа со всех сторон. Я едва сумел удержать лежащие на руле руки от превращения в когтистые лапы, а мозг — на слежении за правильной парковкой машины. Как только справился с приступом, выключил мотор, сжав рукой медальон св. Христофора, который ношу на шее с первого причастия. Святой он там или не святой, мне без разницы — не настолько я религиозный. Мне его дала мать, и иногда он помогает сопротивляться перемене. Клодия говорила правду: этот парень очень плохой. Смит от нее сбежал — это уже о чем-то говорит, и оставил такой след, что нормал мог бы взять — если бы сообразил, отчего это вдруг его мутит и хочется на людей бросаться. И не было слышно нигде поблизости ни зверей, ни птиц. Даже чаек.

Истинное зло пахнет гнилым мясом, разложившейся рыбой, палатой лазарета. Добавьте к этому ощущение, возникающее, когда вдруг понимаешь, что рядом происходит что-то настолько плохое, что меняет жизнь, такое, с чем ты ничего сделать не можешь, — и вы примерно представите себе, что я испытал. Только у меня чувства в сотни раз острее ваших.

Есть тут и хорошая сторона: это ощущение влечет за собой перемену, а перемена — силу.

Я осторожно открыл дверцу. Ветер переменился, и я почувствовал, что могу от перемены удержаться, так что пошел в приемное отделение. Сестры сказали мне, что врача, который осматривал «Дж. Смита», уже нет.

Я поблагодарил и пошел в кабинет Клодии. Здесь запах был сильнее — вероятно, из-за нападения на Клодию, но было еще что-то, чего я не определил, отчего у меня зубы заныли. Секретарша, которая у Кло общая с другими психиатрами, мне сказала, что с сестрой я только-только разминулся, и что у нее было сильное потрясение от одного из пациентов. Я изобразил удивление: у Клодии могла быть масса неприятностей, если бы узнали, что она говорила со мной об этом случае, тем более дала мне историю болезни, — и сказал, что я с ней свяжусь.

Запах я проследил обратно до парковки, и ребята в будке парковщика мне сказали, что этот человек поймал такси, привезшее посетителя, и на нем уехал. Такси местной компании.

Тут вышла Эйлин, невысокая миловидная сестра, у которой всегда находились для меня чашка кофе и доброе слово, когда я работал в полиции. Клодия сказала, что Смит из ее пациентов. Мы поздоровались.

— Ты слышал про Клодию?

— Да уж. — Я присвистнул.

— Да все в порядке. Привезли хулигана, его надо было зашить — он сказал, поскользнулся. Но я рану от разбитой бутылки не впервые видела. Наверняка уличная драка.

Я кивнул.

— Клодия мне подала знак, и я его послала к ней. Посттравматическая беседа, сказала я ему. А! — Эйлин что-то вспомнила. — Вот как было: его привез Вимс. Сказал, что нашел его на улице и привез заштопать. Жалко, ты с ним разминулся, могли бы вспомнить старые времена. — Она недобро улыбнулась: все знали, что мы с Вимсом друг друга терпеть не можем.

— Да, не повезло мне. — Я сунул руки в карманы. — А вообще как, работы много?

Она покачала головой:

— Последние два дня почти нет. Даже замерзших бродяг не привозили. — Она глянула в стальное небо. — Это ненадолго — сегодня вечером снегопад.

Я кивнул — тоже это чуял. Мы оба знали, что из-за холода, праздников и закона больших чисел скоро посыплются аварии, пьяные водители, домашние свары и замерзшие бомжи. Как обычно.

— Ладно, зато деткам нравится. — Она застегнула куртку. — Сегодня у них в школе последний день. Уже из шкуры выпрыгивают, пострелята.

— Да брось ты, — ответил я. — Детям полагается любить Рождество.

Я тоже люблю Рождество. Люблю, как люди стараются угодить друг другу. И подарки люблю. Люблю надежду — для нас, Фэнгборнов, Надежда — это все.

— Вот они и любят. — Но вид у Эйлин был озабоченный. — Знаешь, Джерри, какое-то нехорошее у меня чувство. Будто все на грани. Может, давление падает, или полнолуние наступает, но что-то такое в воздухе. Ты поосторожнее.

Приемное отделение «Скорой» всегда в полнолуние лихорадит. Его мощь чует не только моя порода.

— Постараюсь. И ты береги себя. Да и не только себя.

Эйлин просто ахнула:

— Откуда ты…

Я улыбнулся во весь рот:

— Ты уже пять минут как вышла из здания и еще не закурила.

Я не стал ей рассказывать, что слышу изменение запаха одежды, вижу легкое прибавление в весе, ощущаю, как гудят у нее нервы оттого, что не тянется она за облегчением из смятой пачки.

Еще раз пожелав ей счастливого Рождества, я уехал. След от такси был совсем уничтожен уличным движением и расположенной неподалеку свалкой, поэтому я направился к пончиковой «Зиггис» в Салеме, где тусуются таксисты. Ну, к тому же там работает Энни — девушка, на которую я уже какое-то время поглядываю.

Я взял пончики с вареньем, потому что сегодня Энни была за прилавком. Я все пытаюсь собраться с духом и позвать ее на свидание. Одно из новогодних решений, принятых на этот год. А пока что мы с ней болтали, пока она готовила мне пончик, и я ничего глупого не сказал, что уже счел успехом. Может, даже знамением. Так что пока я не сделал ничего дурацкого, я нашел себе место и сел. А скоро придется: год кончается, а я свои обещания выполняю.

Мужчине, чтобы пригласить на свидание симпатичную девчонку, нужно некоторое усилие. Я вполне нормальный, не урод, хотя мне больше нравится, как я выгляжу в образе волка. Когда умерли мои родные, я построил себе свой дом, у меня приличный доход и лодка, за которую уже все выплачено, и дома у меня идеальный порядок, потому что сюрпризов не люблю.

Но если ты Фэнгборн, то еще куда тяжелее пригласить на свидание нормалку. Эти два вида вполне скрещиваются, хотя большинство Фэнгборнов предпочитают держаться своей породы. От смешанного брака намного меньше шансов произвести на свет вервольфа или вампира, чем от брака двух Фэнгборнов, хотя и тогда вероятность невелика. Как у моих родителей получилось родить двоих, по одному каждого вида, я не знаю. Насколько я понимаю, так какие-то рецессивные гены, но от этого мне не легче. «Понимаешь, лапушка, когда я говорил, что у моих родных странности, я не про обыкновенных тараканов в голове…»

Тут вошел мой кэбби, энергично потея и думая, наверное, что подцепил грипп. Я чуял на нем запах Смита, хотя они вряд ли соприкоснулись сильнее, чем пальцами при передаче денег. Я подождал, пока таксист заказал кофе — даже улыбка Энни его не согрела, — а потом подошел. Он не был расположен рассказывать мне, куда отвез пассажира, но я ему подвинул двадцатку через стол и получил адрес заштатного мотеля на окраине. Потом я попросил разрешения осмотреть его машину — на случай, как я ему сказал, если Смит что-нибудь обронил.

— Да ради бога, — ответил он, дрожа от озноба над чашкой кофе. — Машина открыта.

Я был собой доволен, когда на парковку рядом со мной заехал Вимс. Запирая джип, он молчал, но кивнул мне, глядя на меня хмуро. Я кивнул в ответ, не останавливаясь.

Мы никогда друг друга не любили, а теперь он еще и относится ко мне с обычной подозрительностью копа к частному детективу. Мне при нем всегда хочется ощетиниться. Причину мне указать трудно, так что я просто стараюсь по мере возможности его избегать.

Энни его тоже знает. Достаточно, чтобы ожидать от него в полном размере шестипроцентных чаевых.

Подождав, пока Вимс займется пончиком, я подошел, открыл дверцу такси…

…визг тормозов перед столкновением… телефон, звонящий в полчетвертого утра… сгусток крови из раны более глубокой, чем казалось…

Я едва устоял на ногах, захлопнул дверцу и пошел неверным шагом к своему пикапу, даже не попытавшись успокоиться перед тем, как влился в поток, уезжая подальше от такси.

— Что теперь? — спросила Клодия, когда через два часа я снова был у нее дома. Она выглядела чуть получше и была теперь одета в шорты и футболку с надписью Я ♥ СПАЙКА[8]. Глядя, как она босиком готовит нам кофе, я дрожал от холода, и мне все еще было нехорошо. У нее дома сплошь белое дерево, стекло и голые поверхности — «чистые линии», как она говорит. Рождественская елка с огоньками смотрелась здесь инородным телом, но мне она была приятна.

Я попытался собраться с мыслями:

— После «Зиггиса» я поехал в тот мотель. Он платил наличными, адреса для пересылки почты не оставил. В других клоповниках я его искал — глухо. Немного порыскал вокруг, но пешком он не ходил, а следы машин мне ничего не дали.

Я не стал рассказывать, что проехал полпути до Нью-Хэмпшира, пока взял себя в руки, и тогда еще мне усилии стоило снова не впасть в панику.

Обняв себя руками, я попытался унять чувство пустоты, подавить тошноту, возникавшую при взгляде на водоворотик сливок в чашке.

Она увидела мою нерешительность.

— Джерри, что случилось? Выглядишь как семь кругов ада.

Я отодвинул кофе:

— Каждый раз, как ловлю запах Смита, чуть с ног не падаю. Ты была права, он очень плохой.

— Да, плохой. Но почему я так долго приходила в себя после того, как его увидела? А ты всегда так собирался, становился весь такой кровожадный и стремительный, когда находил плохого парня. Чем отличается от них этот Смит?

— Не знаю.

Я сжался, ушел в себя, не желая разговаривать.

— Это нам не поможет. — Она переключилась в профессиональный режим. — О’кей. Сказать, чем отличается Смит, ты не можешь. Но что чувствуешь ты?

— Клодия…

— Сделай, как я прошу.

Я поежился. Она была права, но мне действительно не хотелось это обсуждать.

— Каждый раз, стоит мне подумать про Смита, меня подташнивает и мысли путаются. Как если бы мир переворачивался вверх дном, как если бы я гонялся за собственным хвостом…

Оттолкнув стул, я бросился к раковине и успел как раз перед тем, как пончик появился на свет второй раз. Под рвотные спазмы открыл кран. Как бы мне ни хотелось, но шум воды не заглушил восклицание Клодии.

— Боже мой, Джерри! Он один из нас!

— Может быть. — Я вытер рот и повернулся к ней.

— Именно так и получается. Это объясняет все — нашу реакцию, его, почему он у меня в кабинете превратился в берсеркера…

— Он просто псих, — перебил я. Но я знал, что она права.

— Нет, Джерри. — Она тяжело перевела дыхание. — Он — зло. И он — один из нас!

— Но Фэнгборнов на стороне зла не бывает, Клодия. За всю нашу историю не было ни одного.

— Пусть в прошлом не было, а в настоящем? Надо известить семью, всем рассказать, что происходит. Может быть, у оракулов для нас что-то найдется. Это же потрясающе…

Вдруг совершенно по-детски неудержимо я перебил ее:

— Кло, не надо.

— Не говорить семье?

Я кивнул. Я просто не хотел, чтобы это было правдой хоть сколько-нибудь.

— Джерри, я должна. Мы не можем отпустить Смита на свободу, а если он именно такой, как мы думаем, все должны знать. Это важно.

Я с несчастным видом кивнул опущенной головой. Она подошла, положила мне руку на плечо.

— Да, это страшно — представить себе, что зло появляется в нашем облике и с нашими силами. И это еще невероятное откровение. Джерри, это может нам очень много рассказать о том, кто мы такие. Больше, чем могут генетики и оракулы. И еще мы можем многое узнать о природе зла. И даже предсказать финальную битву с ним, Джерри, ту, когда мы победим. Кто не хотел бы при этом быть?

Глаза ее горели, клыки в возбуждении выступили вперед.

Я разозлился на нее за такой энтузиазм, и эта злость хотя бы помогла мне стряхнуть навалившуюся на меня оглушительную пустоту. Пора быть мужчиной, Джерри. Мы — из хороших парней.

Просто никогда раньше плохие парни не выглядели как мы.

Я кивнул:

— О’кей, свяжись с семьей, а я покопаюсь в Интернете. Смит скрылся, и пока не получим нить или след, придется ждать.

Мы переглянулись. Одно дело — ощущать присутствие зла. Уметь найти его до того, как оно начнет действовать, — совсем другое. А мысль о зле в облике Фэнгборна — это просто ужас.

Я пришел домой, и не успел открыть дверь, как на меня налетела огромная масса меха и мышц.

— Брысь, Бимер!

Оторвав от плеча большого полосатого рыжего кота, я бросил его на диван. Когда Бимер был котенком, его прыжки с перил лестницы мне на плечо были чертовски умилительны. Теперь, когда он перешел в весовую категорию свыше пятнадцати фунтов, стало несколько менее забавно. Мне, во всяком случае, — Бимер все равно считает, что это классная хохма. Но сегодня даже он не мог мне поднять настроение.

Разогревая картофельную запеканку, прихваченную в «Генриз маркет», я слушал полицейский сканнер, но ничего полезного не всплыло. Сидя на кожаном диване рядом с умывающимся котом, я как следует выпил и пощелкал пультом телевизора — красавец с плазменным экраном в сорок дюймов и таким количеством кнопок, что «Энтерпрайз» отдыхает. Ничто не привлекло внимания. Как, впрочем, в Интернете и в свежем номере «Максима». Если вам нужно доказательство, что мы рождены, а не сотворены, то вот оно: умей мы обращать нормалов, ни одна моделька в нижнем белье не осталась бы непокусанной. Можете мне поверить.

Фрустрированный во всех смыслах этого слова, я никак не мог заснуть до самого звонка будильника.

Застонав, я встал, насыпал Бимеру корма в миску и выкатился на улицу — не потому, чтобы нашел нить, а потому что голова болела хуже, чем с любого похмелья. Память о неисправленном зле — одна из обратных сторон моей работы, а о том, что означает Смит, мне даже думать не хотелось.

Я пошел к «Зиггису», но Энни сегодня не работала. Погода вне меня вполне отвечала моему внутреннему состоянию: гранит серого неба, холодного, гнетущего. И даже телефонные столбы убраны были под мое настроение: вся округа заклеена объявлениями о пропавших собаках и котах. Я знаю, как бы чувствовал себя, пропади у меня Бимер. Хреновое выдалось Рождество для деток, ищущих своих Китти, Бонго или Максика…

Джерри, думай о деле. Соберись.

На Виллоуз я поймал едва заметный запах. Салем-Виллоуз — это парк развлечений, очень небольшой и устаревший. Старые игральные автоматы «прихлопни крота», киоски с жареными пирожками, грохочущие аттракционы летом. Зимой — пустыня, заколоченная и заброшенная.

Но сейчас она не была заброшенной: стояли фургоны Салемской полиции, полиции штата и медэкспертизы. У меня обострились зрение и слух, обонятельные нервы сошли с ума. Смит здесь был, и недавно.

И Вимс тоже здесь был, прямо сейчас. На этот раз он направился прямо ко мне.

— А Штойбен! Что-то часто я тебя вижу последнее время.

Он едва достает мне до подбородка и довольно пухлый. Так что синдром коротышки тоже нашим хорошим отношениям не способствует.

Вот еще одна причина, почему у вервольфов и вампов такая фиговая репутация. Всегда мы попадаемся властям, шныряя на месте преступления, и у них сложилось мнение, что мы — из плохих парней.

Я отпил кофе.

— А я тебя так же часто. Правда, забавно, Вимс?

— Я без смешочков. — Он сложил руки на груди. — Ты что тут делаешь?

— Ищу того хмыря из больницы, который мою сестру стукнул.

Он слегка помягчал — именно что слегка.

— С ней все путем, с твоей сестрой.

Намек, что со мной — совсем не.

— Вимс, не валяй дурака. Я хотел этого гада здесь перехватить.

— А мы-то что делаем? — На миг мне показалось, что либо он меня сейчас стукнет, либо его хватит удар. Он сжал кулаки, а морда у него так заалела, что портные Санта-Клауса могли бы позавидовать.

— Да ты меня понял. — Я старался выглядеть отчаянно — получалось без напряжения в такой ситуации. — Брось, Вимс, это же Клодия!

Рассказы заставляют поверить, что вампиры необыкновенно притягательны. Это так, они выделяют феромон, от которого окружающим становится очень уютно, и это помогает вампирам в лечебной работе. И еще — приличная доза эмпатии, и — да, есть у вампиров определенная притягательность для нормалов, которые эту притягательность считают сексуальной.

В Клодии есть нечто такое, что когда-то сильно поразило Вимса — прямо так между глаз. Ей бы очень не понравилось, что я так ее бросаю под автобус, но если так можно будет добиться, чтобы он не щетинился…

Я видел, что Вимс разрывается между двумя желаниями, но он не хотел пропускать ни одной возможности хорошо выглядеть перед Клодией.

— У нас одна жертва, замоченная. Только уже сильно подсохшая, пару дней назад было дело. — Вимс слегка позеленел: он не выносил вида крови. — Взрезана грудная клетка… сердце изъято.

— О господи. — Я проглотил слюну. — Идентифицировали?

— Бездомный. Я думаю, либо дрых в этом сарае, либо его туда заманили.

— Ты сказал — взрезана?

— Штойбен, ты упырь. — Он вздохнул. — Эксперт говорит — большой нож, судя по виду повреждений. Им нужны еще анализы.

Я кивнул. Если есть что-то, насчет чего мы согласны с Вимсом, то это насчет нежелания экспертов раскрывать детали.

Он замялся.

— Грудная клетка вскрыта, как будто… а, черт. Это мне напомнило календарь рождественского поста — такой, с окошками. Кожа вырезана квадратом, ребра сломаны, чтобы вытащить сердце.

Может, ему не понравилось, что я его увидел в расстройстве, а может, он пожалел, что так много рассказал. Но лицо его вдруг посуровело:

— Штойбен, проваливай отсюда. И если увижу, что ты тут ошиваешься, ты у меня очень пожалеешь.

— И тебе счастливого Рождества, Вимс.

И я уехал.

— Найден труп, — сказал я, войдя в дом Клодии.

— Да, я знаю. — Клодия была взволнована. — Только что в новостях слышала.

У Кло был выходной, и она, ожидая каких-нибудь серьезных новостей от семьи — с ума сходившей из-за этих новостей, — составляла психологический профиль Смита. Быть может, она этой работой занялась по той же причине, что и я: не думать о том, что наш мир выворачивается наизнанку. У меня все еще держалось чувство, будто из-под меня вышибли подпорки, и эта неопределенность была невыносима.

— В «Виллоуз»? — спросил я, удивившись.

Быстро узнали.

— Нет, вытащили из гавани. — Она нахмурилась. — Эта женщина пролежала там неделю. Сказали «изувечена». Обычно это означает нечто худшее.

— У меня то же самое. — Я ей рассказал узнанное от Вимса. — Ее опознали?

— Сказали только, что местная проститутка.

— Есть вероятность, что это не один и тот же убийца. Не наш, — сказал я.

— Я бы на это не поставила.

— Я тоже.

— Он выбирает людей с периферии общества, — сказала Клодия. — Охотится на тех, кто на радаре не виден.

Я вспомнил, куда привел меня след: заброшенный наркопритон, затишье в приемном отделении, и… о черт! Три пропавших кошки в округе — это слишком много для совпадения. Я рассказал Клодии и добавил:

— Кажется, он уже не первый день этим занимается.

Она кивнула:

— И по нарастающей. Он отрабатывает ритуал, наглеет, нападает на менее уязвимых и более заметных жертв. То, что он начал с животных, — типично. — Ее лицо не предвещало Смиту ничего хорошего после того, как мы его поймаем. — Джерри, дальше будет только хуже. Я полагаю, что он придает какое-то особое значение этой дате — полнолуние, или Рождество…

Вдруг я понял.

— Рождество, — ответил я и пересказал ей, что говорил Вимс о трупе, насчет календаря поста. — Не похоже на то, о чем ты говоришь? Небольшие лакомства перед большим праздником?

Она кивнула:

— Да, Рождество. Надо присматривать за Вимсом.

Я фыркнул:

— Он мой кумир. — Но до Рождества оставалось всего два дня. — Интересует меня вопрос: почему Смиту пришлось вызывать такси?

— У него не было машины, — ответила она сразу же. — Его привозил Вимс.

Я состроил ей гримасу:

— Но если в убийствах виноват Смит, у него должна бить машина.

— Он не может показывать ее на публике. Слишком многие тогда увидят… а что увидят?

— Пятна крови? Разбитое окно?

— Слишком заметно, — возразила она. — Грузовик с эмблемой фирмы, доставщики, подрядчики…

— Ну, да, должна быть обычная машина, но не для личных целей. — Я минуту подумал, и меня осенило: — Полицейская машина, например. Может, это и не Смит вовсе! Это Вимс!

— Джерри, не сходи с ума. Вимс твой любимчик, и он идиот, но он не тот, кого мы ищем.

— Он был в больнице. — Я стал загибать пальцы, радуясь мысли, что Смит может быть обычным психом, и след его перепутался с Вимсом. — Он был в пончиковой. Он весь день гонялся по моим следам, и я каждый раз, как его видел, испытывал тягу к перемене.

— Вполне естественные места появления для копа, расследующего то же дело, что и мы. Тебе когда-нибудь раньше хотелось перемениться из-за присутствия Вимса? — Она положила ладонь мне на руку — горячую ладонь, как из тостера. — Ты его недолюбливаешь, и сейчас просто увлекся. Ты всегда так во всем уверен…

Вот тут и проблема: я не могу быть уверен больше ни в чем, если Смит — Фэнгборн.

Я высвободил руку:

— Не думаю. Я считаю, что ты, когда восприняла его вибрации, имела дело с каким-то обычным рядовым психом, и потому и решила, будто вибрации от этого Смита и идут.

— Ошибаешься, — возразила она. — Вимс никак сюда не замешан. А ты хочешь, чтобы это был Вимс, чтобы не надо было думать, будто есть какое-то зло, нам неизвестное. Я тебя понимаю, Джер: ты хочешь, чтобы все всегда было как положено. Но мы теперь знаем… знаем, что так не будет.

— Ладно, поговорили. — Я отвернулся.

— Джерри, не надо так.

Знаете про традиционный конфликт между вервольфами и вампирами? Так на самом деле это братско-сестринские ссоры.

— Клодия, если ты думаешь…

— Тише! — Она показывала на телевизор.

Там шли новости. Пропал школьный автобус, шестеро детей и водитель.

— Итак, — сказал я. — У нас есть липовый адрес в Пойнт, убийство в Виллоуз и тело в гавани. Добавим сюда пропавших кошек — и получается, что преступник держится поближе к побережью. Это два крупных района.

— Ему нужно место, и такое, где не будет слышно… криков. — Клодия смотрела на расстеленную перед нами карту. — Он придерживается знакомых мест, что для нас хорошо, но он не просто психопат, а психопат организованный. Что плохо.

— Вот здесь и здесь дома слишком близко друг к другу, — показал я на две зоны на карте. — Остаются склады в промышленной зоне в Пойнт, и угольный склад вот здесь.

Я показал на район, который был близко, если по воде, и на той стороне города, если по суше.

— Школьный автобус и там и там будет сильно выделяться, — заметила Клодия. — Он хочет их вывезти в море?

— Если да, то мы приплыли, — ответил я. — А мимикрия? Куда можно отвезти шесть ревущих детей и школьный автобус так, чтобы никто не заметил?

Мы переглянулись, потом одновременно посмотрели на один только что забракованный район. Недалеко от моего дома, отделенная от прочих большой парковкой и стадионом, стояла школа, опустевшая в каникулы.

Луна нам для превращения не то чтобы нужна, хотя, в общем-то, помогает. Куда легче бегать волком, когда вокруг нет народу. Проще поймать ускользающий след, когда осядет поднятая за день пыль. Луна нам для превращения не то чтобы нужна, но мне почему-то она облегчает его, как солнце помогает вампирам вроде Клодии избавиться от яда. Подробнее можно выяснить у наших ученых, которые заняты вопросом, как же действуют организмы у нас, Фэнгборнов, но если вы себе представите что-то вроде того, как на голой голове грифа погибают бактерии, попавшие туда с падали, или как при фотосинтезе от солнца образуются питательные вещества, то окажетесь недалеко от истины. Я знаю только, что Клодия умеет исследовать кровь на вкус, очищать ее, прижигать рану и заглушать об этом память без необходимости заряжаться от солнца. И точно так же — только не спрашивайте меня, как именно, я не из яйцеголовых, — меня перезаряжает луна.

Кроме того, многие из плохих парней для работы дожидаются ночи. Так что для нас всех так легче.

Когда мы припарковались рядом со школой, луна была полная и стояла низко над горизонтом. Мы снова повторили собственный план: проверить школу, и если что-нибудь найдем, вызвать копов.

Если мы правы, то просто. Если нет, то поздно.

— Ничего не забыла? — спросил я.

Клодия кивнула, подняла поводок — необходимо при выходе с такой большой собакой — и заряженный мобильник. А я терпеть не могу все эти издевательства над животными — дни рождения, педикюры, костюмы на Хеллоуин, — но очень благодарен дурацкой моде на собачью одежду. И еще благодарен тому, кто изобрел растягивающуюся ткань: лайкровая собачья куртка невероятно облегчает жизнь, когда приходится обратно превращаться в человека, и не хочется быть в чем мать родила.

Клодия подтянула шнурки, убрала волосы назад, и мы пошли на школьный двор.

Автобус был там. Стоял с краю, холодный и безмолвный, как пустая могила. Школа, естественно, была закрыта, потому что ночь, но кто обратит внимание на школьный автобус, стоящий возле школы? По двору прошел снегоочиститель, хотя и халтурно, и хороших следов не было, но поиск задней двери со сломанным замком занял у меня не больше минуты.

Не успел я ее отворить, как в нос ударила вонь, и на этот раз я не стал сопротивляться перемене. Прилив адреналина, эндорфинов и прочих гормонов заглушил боль, которую могли бы причинить хрустящие в суставах кости, проходящие эволюционный рост в секунды. Природа не так жестока, чтобы возложить на нас это бремя без всякой компенсации. От жажды крови тоже не больно, и лишь рука Клодии на холке заставила меня сдержать вой от ее появления. След Смита был хуже всего, что мне приходилось обонять. Вонь заглушала остатки запаха нового линолеума, старой мастики, учебников. Для моего волчьего носа она была почти невыносимой, но даже ее заглушала простая кровожадная радость, лишенная всех человеческих страхов и сомнений.

Пришла пора выслеживать врага и драть его в клочья.

Я шагнул прочь из ботинок, оглянулся на Клодию, упавшую на одно колено: ее тоже достал этот смрад. Для нее это труднее: у вампиров нет того химического буфера, что защищает волков. Кожа ее приняла фиолетовый оттенок даже в темноте, и глаза стали большими и блестящими. Лицо стало шире, нос укоротился, пальцы вытянулись.

Она встала, встряхнулась, кивнула. Уложила мои ботинки в рюкзак — и стало видно, как вытянулись клыки, как у гадюки, уличный свет отразился от тонкого узора чешуи — брони избыточной, утолстившейся кожи. Змеи всегда ассоциируются с исцелением и превращением — и вот почему они на жезле Асклепия, — но они также считаются очень опасными.

Я заскулил, глядя на ее шею. Она подняла руку, нащупала жемчужное ожерелье, которое забыла снять.

— Шпашшибо, — сказала она, стараясь не шипеть. Она в основном осталась гуманоидом, и клыки с раздвоенным языком затрудняют речь, но не делают ее невозможной. Сунув ожерелье в сумочку, Клодия кивнула.

Я пошел вперед, крадучись как тень. Обежал все, остановился, перевел дыхание и попытался снова, но без толку. Не было ни одного следа. Смит пробыл здесь достаточно долго и так насытил воздух своей вонью, что я едва дышал.

Детей я не мог учуять. И надеялся только, что мы не опоздали.

Клодия кивком показала на ближайшую дверь. Мы прислушались — ничего.

Она попробовала — заперто.

Следующая дверь — незапертый чулан. Там тоже воняло, но меньше. И туда засунули водителя автобуса. Пульс у него был — нитевидный, пропадающий.

Клодия пустила в ход клыки, вызвала 911, и мы пошли дальше.

Следующая дверь открылась бесшумно. Я услышал запах керосина, которым полили петли. Сообщить об этом Кло я никак не мог, но она показала мне на клейкую ленту поперек замка, и я кивнул. Мы вошли.

Дети были здесь. И даже через мерзость Смита я учуял, что они все живы. И испытал всплеск радости.

Их опоили, они были всего лишь в полусознании. Свет в игровой комнате был так тускл, что нормальный глаз мог бы различить только контуры без подробностей. Нос мне сообщил о наполненных памперсах, страхе и детском шампуне.

Смита здесь не было. Мы шли тихо, на всякий случай.

— Постой-ка, — сказала Клодия и переменилась обратно примерно наполовину — так, чтобы силы ее были в готовности, но чтобы дети, пробудившись, не увидели бледно-лиловую даму без носа и с огромными зубами.

Она подошла к ним быстрым шагом.

— Как вы, ребята? Сейчас вас чуть подлечим и повезем по домам, о’кей? А мой пес Зубастик вам покажет, что он умеет. Он очень большой, но очень, очень дружелюбный. Зубастик, ко мне!

Я понял, что от меня требуется. Надо прикинуться глупым и милым, чтобы внимание детей было приковано ко мне, и тогда они меньше испугаются, если заметят Клодию за ее пиявочным лечением. Я в этой жизни сражаюсь со злом, а не репетирую салонные фокусы, но всякий раз, когда я переворачивался, дети смеялись, так что все получалось. И каждый раз, когда Клодия развязывала очередного ребенка, чиркнув по клейкой ленте острыми скальпелями ногтей, я уже был его лучшим другом, и детеныш так меня усердно гладил, что забывал бояться. Клодия работала, делая вид, что осматривает их раненые руки. Кусала их в запястья, унимала боль, усмиряла ужас, высасывала наркотики, которые залил им Смит, стирала воспоминание. Я чувствовал, как реагирует ее тело на принимаемую кровь и эмоции, как подергиваются мышцы, и почти все человеческие черты уходили с ее лица, когда она лечила малышей.

Она едва успела закончить с последним, как на нее налетел он. Я едва успел уловить новый запах — снег в смеси с прокисшим молоком и гнилыми рыбьими головами, как Смит обрушился прямо на нее. Она покатилась в сторону, как можно дальше от нас.

Несмотря на всю работу Клодии, дети захныкали. Я схватил последнюю девчонку за капюшон и осторожно подтащил ее ко всей группе. Потом встал между ними и дракой, подталкивая их себе за спину и мысленно благодаря Диснея, что они не боятся больших диких зверей.

Вся сила воли мне понадобилась, чтобы не прыгнуть в схватку и не разодрать Смита на части, но я должен был обеспечить безопасность детей. К тому же мало что может остановить мою сестру, когда она разозлится и переменится. При ее твидовых юбках и книжности она воин не в меньшей степени, чем я.

Смит драку устроил отличную и умел, гад, пускать в дело нож: Клодии придется неделю пролежать на крыше, выздоравливая. Я был рад темноте и тому, что у детей глаза не такие острые, как у меня: они не видели, сколько крови пускала Клодия.

Она брала верх. Может быть, Смит и не Фэнгборн — просто какая-то жуткая человеческая аномалия…

Чувствовалось, как затраченная ею энергия заполняет комнату, как шипит и искрится воздух, будто каждый Фэнгборн Новой Англии проходил перемену рядом со мной.

Клодия вскрикнула.

Смит переменился. Нечестивое превращение, нечто невиданное в известном мне мире: зло, принявшее облик вервольфа.

Будь у меня время на рациональную человеческую мысль, я бы замешкался в недоумении, потому что этого не могло происходить, но порыв к нападению был так силен, что я чуть не выскочил из шкуры, прыгая вверх и бросаясь на Смита.

Клодия откатилась с дороги, когда я вылетел из комнаты, сцепившись с другим волком. Нас вынесло в коридор юзом — на гладком цементном полу зацепиться было не за что. Скребя когтями, я вскочил, но он был на секунду быстрее и сбил меня снова, щелкнул зубами, метя в глаза. Я полоснул его за брюхо и успел отдернуть голову, почуяв на ушах его жаркое дыхание и капли слюны. Резко метнувшись, я попытался схватить его за морду: я был крупнее, и он едва не успел убраться до того, как я сомкнул челюсти. Мои зубы сомкнулись на самом кончике его носа и мягкой шкуре под нижней челюстью. Они проткнули кожу, и я сжал их, не выпуская. Он попытался оттолкнуть меня передними лапами, но больший эффект дали задние, которыми он драл мне брюхо.

Я чуял запах собственной крови, но держал изо всех сил. Он не мог вырваться из моей хватки, не разодрав себя, а я не мог его отпустить.

Открылась дверь, ворвался холодный воздух. Кто-то вскрикнул — я узнал голос Вимса.

Он снова крикнул — я учуял запах его страха.

Вимс вытащил пистолет — он собирался стрелять.

Нет, чтобы он в меня стрелял, я допустить не мог. Я выпустил Смита, и он покатился к дверям, к Вимсу.

У меня в голове промелькнуло несколько мыслей. Если Смит нападет на Вимса, я его схвачу прежде, чем он успеет сильно порвать копа. Если он снесет Вимса с дороги, или сам получит пулю, а то и шесть, тем лучше для меня.

А, черт. Он пулей метнулся мимо Вимса — не мог себе позволить, чтобы его поймали в облике волка — как не мог и я. По сравнению с десятилетиями лабораторных исследований пожизненный срок в самой жуткой тюрьме Массачусетса смотрится неделькой на курорте.

Пропитанный потом полиэстер, страх, вареный кофе и ростбиф: Вимс обедал в «Биг Фреддиз». Если я двинул его по лицу грязной собачьей лапой, когда гнался за Смитом, то это могла быть только случайность.

Когда я уносился по улице прочь от школы, Смита нигде не было, но это было не важно: он оставлял такой кровавый след, что по нему мог бы пройти волчонок — бойскаут самой младшей ступени. А запах так точно выдавал его положение, как мог бы направленный прожектор.

Перерезав заснеженный двор, я перемахнул через сетку изгороди. Рождественские огни окрашивали снег, отвлекали налетавшие запахи жареного мяса и морепродуктов из кухонь. Еще рывок — и я оказался в центре исторического прибрежного района, где дома восемнадцатого века украшали свечи и гирлянды.

Рваная рана на брюхе была серьезной: я даже сквозь мех ощущал движения холодного воздуха на зарастающей мышце. Каждое движение левой задней ноги вызывало острую боль. Между пальцами набивалась ледяная снежная каша с песком и солью, снижая скорость и вызывая хромоту. Мех слипся от крови, моей и Смита, и еще ныла челюсть.

Но и кровавый след становился гуще: Смит бежал медленнее. Невзирая на раны, я прибавил ходу, рвясь закончить дело.

Но где-то в глубине души была еще надежда, что Смит не остановится. Если он остановится, я его убью, и работа закончится — придет время осмыслить, что случилось. И я не был уверен, что мой хрупкий человеческий мозг с этим справится.

Я вспрыгнул на какое-то заднее крыльцо, перелетел через веранду на тротуар Дерби-стрит. Поехал юзом по заледенелым кирпичам перехода, едва ушел от столкновения с большим внедорожником, тявкнул, когда он вильнул мимо, обдав меня горячим воздухом.

Передо мной открылась набережная. Тяжелые тучи на миг разошлись, и полная луна осветила кровавую дорожку, ведущую прямо к верфям Дерби, уходящим в гавань на четверть мили.

Если только Смит не собирается плыть в ледяной воде на мигающие огоньки Марблхеда, то деваться ему некуда, кроме как ко мне. Я осклабился, как может осклабиться только волк, опьяненный своей силой.

На улице никого не было, и я был рад. Обычно здесь место для вечерних прогулок, и метки собак помельче меня выделяются на стенках сугробов. Я бежал по широкой гравийной дорожке, переводя дыхание, готовясь к последней битве.

Смит оказался умнее, чем я о нем думал. Напал он в ту секунду, когда маяк повернулся ко мне, стирая тени и сужая мое зрение.

Прищурив и опустив глаза, прижав уши, я заставил себя ждать до последнего мига — а потом прыгнул изо всех сил. Поймал его с поднятой головой и схватил за горло, стиснув челюсти. Его по инерции пронесло надо мной, и когда он падал, под действием его собственного веса из горла вырвало кусок, оставшийся у меня в пасти. Хлынула горячая кровь, и он свалился замертво к моим ногам.

Пусть он был хищник с оружием героя, но героем, стоящим за правое дело, был я.

Я выплюнул шерсть пополам с запекшейся кровью. Луна заливала светом верфь и гавань. Раны мертвого волка дымились, чернела на снегу его кровь. Сила победы, победы в смертном бою над представителем моей породы чуть не валила с ног и, быть может, я был первым, кто ее испытал.

Среди Фэнгборнов зла просто нет. По крайней мере не было до сих пор.

Я закинул голову назад и завыл, завыл, и пела моя нечеловеческая кровь, и кружила голову полнота и праведность моей победы.

Но где-то в глубине мозга, в той глубине, что осталась человеческой, я знал, что в последний раз испытываю это чувство.

В Сочельник Клодия нашла меня в подвале моего дома — он укрыт матами по стенам и по полу, чтобы я мог тренироваться не привлекая внимания.

— Ничего себе ты тут потеешь! — заорала она.

Клодия была в футболке, у которой на сердце нарисована мишень и есть надпись: «ПОПРОБУЙ, БАФФИ».

Я лежал на полу, поработав до седьмого пота, в наушниках, включив музыку на одиннадцать. Подумав над ее словами, я ей показал палец.

Она подошла к плееру, вывела его на четырнадцать или двадцать, так что мне пришлось сорвать с себя наушники и включить музыку. Она посмотрела на плеер:

— «Дезинтеграция». Отлично. И ты здесь со вчерашнего дня, дергаешься ради лечения? Джерри, я у тебя отберу плеер, если будешь себя вести как подросток.

— А я и есть подросток.

По меркам нашего народа. Просто щенок.

— Да понимаю. Джерри, ты же помочился на машину Вимса?

Я пожал плечами. В тот момент мне это казалось правильным.

Когда я вернулся к школе, все еще в волчьем обличье, Клодия уже скормила подозрительному Вимсу почти всю историю. Она вышла погулять с псом, увидела школьный автобус. Чтобы не оказаться дурой, если это не тот, который пропал с детьми, она стала искать детей и нашла. Дети, еще под дурманом от наркотика, подтвердили: пес страшного дядьки напал на собачку этой леди, но собачка была сильная и прогнала обоих. Потом Вимс нашел тело Смита на верфи: на теле не было никаких примет, кроме зашитой руки.

Клодия присела рядом:

— Джерри, Смит — это потрясение, я понимаю. Меня тоже стукнуло. Он страшнее ада. Семья подняла все списки в свете возникшей дискуссии, и ни один из историков ничего подобного не нашел. Ни разу.

— Я не испуган, Кло, — ответил я. — И я понимаю, что это очень важно. Дело в том… — Я запнулся, перевел дыхание. Очень трудно было сказать это вслух. — Меня всегда грело знание, что мы, Фэнгборны, на праведной стороне, а те, кого мы преследуем, — всегда преступники. И никаких сомнений не было, никогда. Я всегда считал, что это и есть награда за нашу работу.

Это также означало, каково бы ни было мое мнение, что Вимс хотя бы формально на нашей стороне. Она наклонила голову набок:

— Награда сверхспособности к исцелению, долгожительства и сверхсилы?

— Да.

— И прилива радости после перемены?

— Ну… да.

Она нахмурилась:

— Ты молод, и ты жаден, и ты забываешь Первый Урок.

Я скривился:

— «Работа уже есть награда». Ты как дедушка заговорила.

— И тому есть веская причина: он был прав. — Она присела у стены рядом со мной. — Послушай, у каждого рано или поздно случается в жизни кризис веры. У меня он был при попытке понять, есть ли у нас права помимо тех, что дает нам закон людей, потому что я узнала разницу между законом и справедливостью. Такова жизнь. Она заставляет нас понять, что значит быть человеком, почему это драгоценно и подлежит защите. Нормалам недоступно даже наполовину то, что доступно нам, и жизнь их проходит в сомнениях.

— Мы не люди, Кло. И никогда не будем ими. Но теперь у нас тоже есть сомнения.

Она покачала головой.

— Мы к ним ближе всех прочих — биологически и духовно. Нам нужна эта связь. И ты знаешь, что убить Смита — это было правильно, пусть он даже один из нас.

Но никогда до сих пор Фэнгборн не убивал Фэнгборна. Эти слова вертелись у меня в голове, и я не мог заглушить их.

Клодия долго еще говорила о сообществе Фэнгборнов, о долге и чести, и прочее, и прочее, а я слушал. Многое имело смысл.

Потом я кивнул:

— Ты права. Мне просто нужно время, только и всего. Спасибо тебе.

— Не за что. Я просто рада, что успела сюда попасть до того, как ты дошел до «Найн инч нейлз». — Складки ее лица разгладились, и вот тут я понял, какую тревогу внушал ей мой вид. — Ладно, вещи собрал?

— Нет, но мне недолго.

В этом году мы друг другу на Рождество подарили билеты на Арубу. Дорого, но обоим нам нужно солнце. Она кивнула, но потом ее взгляд посуровел:

— Но к ночной мессе ты пойдешь?

— Наверное. Но сначала надо будет пройтись по свежему воздуху, чтобы в голове прояснилось.

Я заставил себя встать — мышцы затекли, не от боя, а от лежания. Все травмы, полученные в волчьем образе, проходят быстро, если я остаюсь волком, но все, полученные в образе человека, возвращаются, когда я снова становлюсь человеком.

— Отлично, там и увидимся. И, Джерри…

— Да, Кло?

Она сморщила нос:

— Ты бы душ принял.

Я снова показал ей палец и взял куртку. Она улыбнулась, уходя, и я знал, что сумел ее убедить. Вот что хорошо, когда у тебя в сестрах психотерапевт: как поймешь, чего они ищут, так сразу начинаешь им это выдавать.

Да, в ее словах был смысл. Просто они ну никак не могли снять мою боль.

Я натянул непромокаемые ботинки, шляпу, шарф, перчатки. Наверное, не нужно было бы так много — температура была выше тридцати[9], — но я после боя все никак не мог согреться.

После долгой прогулки я оказался у начала верфей Дерби и ушел достаточно далеко от празднично освещенных улиц, оставшись один в промозглой мгле. На снегу расплылись пятна крови, и снег был вытоптан зеваками, ищущими пса, который растерзал серийного убийцу. Адский Пес Салема — на наших глазах рождалась новая легенда.

Луч маяка скользил по темной воде. Тихо плескали волны о каменный причал. Всякий, обладающий зачаточной интуицией, мог бы учуять остатки силы, которую я здесь потратил.

В анналах нашей семьи ничего подобного не было, но теперь я не мог не задуматься: кого мы еще пропустили?

Или это действительно новый поворот, но что он тогда означает? Единственное, что поддерживало мою уверенность в своем месте в этом мире, мой щит и меч, — разлетается вдребезги.

Вокруг меня стояла полная тишина, снег заглушал шум города, а я пытался нащупать дно в навалившемся на меня море душевной боли. Неопределенность стирала меня в порошок, потеря веры была больнее потери руки. У меня было ощущение раздавленности, собственной глупости, будто я стал посмешищем всей вселенной.

Потом я перевел дыхание — глубоким вдохом, таким, какой может сделать человек, если ему вдруг на перекрестке явится некто в черном и предложит весь мир в обмен на его грязную душонку. Глядя на обсидиановую воду, я вздохнул еще раз и понял, что если я не смогу сделать тот решительный шаг преодоления кризиса, о котором говорила Кло, то придется мне сделать шаг иного рода.

Неподалеку от верфей Дерби находится небольшой бар под названием «Свиной глаз». Местная достопримечательность: там нет телевизора и подают лучшее в городе пиво.

И там по вечерам работает Энни.

Зал был наполовину полон — людьми, которые заскочили выпить еще по пиву перед мессой, и теми, чья семья — посетители на соседних табуретках.

— Ой, Джерри, что это с тобой? Заболел? Вид у тебя аховый. — Она положила передо мной кружок для стакана. — «Зимний согревающий»?

— Спасибо. Я как-то… слегка не в себе, наверное.

Вдруг я осознал, что сижу в провонявшем тренировочном, с двухдневной щетиной, в застегнутой куртке. Черт побери.

— Еще бы. Я читала в газете про Клодию. Тут с ума сойти можно.

Одна из первых вещей, которые я научился переживать — это что мне никогда не достанется слава за выполненную работу.

— Я за нее встревожился. Но она отлично умеет за себя постоять. — Нет, не смог я удержаться, и черт с ним, с костюмом: — И Зубастик точно не даст никому ее обидеть.

Она поставила передо мной темное пиво с идеальной полудюймовой шапкой пены.

— Это да. Он лапушка.

Я почувствовал, что краснею, вспомнив духи на лодыжках Энни, ее руку у меня на шее во время ее разговора с Клодией как-то летней ночью. Мы шли домой с работы, и я все еще был опьянен удачей охоты, когда мы встретили Энни. Одно из самых дорогих моих воспоминаний.

— Ты любишь собак?

Она пожала плечами:

— Разных по-разному. Как и людей. Их надо воспринимать индивидуально, как ты думаешь?

Пригласи ее, сказал я себе, пригласи сейчас же. На кофе, на выпить, на танцы, пригласи немедленно, или…

— Слушай, как ты насчет съездить на Арубу?

Я снова почувствовал, что весь краснею: я же совсем не это собирался сказать. Слишком это было много, слишком сразу, слишком нагло… вот черт!

Энни перестала протирать стойку. Вдруг бездонная вода показалась мне более удачным выходом.

— Я бы предпочла начать с бокала или с ужина, — ответила она медленно. — То есть это ты серьезно, на самом деле, наконец-то набрался храбрости меня куда-то пригласить?

— Ну… — я сглотнул слюну, — в общем, да. Ничего?

— Вполне. Но долго же ты собирался. — Она посмотрела на меня. — Вы, крутые парни, на самом деле просто большие телята. Но ты же не всегда большой теленок, Джерри?

Как правило, я большой волк, подумал я, про себя усмехаясь.

— Отныне — никогда, — пообещал я. — Так давай завтра вечером?

— Не могу. — Она посмотрела на меня с легкой насмешкой. — Завтра же Рождество. Я с утра еду в национальный парк «Брэдли Палмер» на лыжах кататься.

Я наморщил лоб. Традиция странная, но очень милая. Мне кажется…

Она задержала дыхание, слегка надула щеки, выдула воздух.

— Понимаешь, я — викканка. Рождество я люблю, но отмечаю — солнцестояние.

Она несколько ощетинилась, но я едва сумел сдержать глубокий вздох облегчения.

— Вот можешь мне поверить: смешанные отношения для меня не проблема.

Она успокоилась, потом посмотрела на меня таким взглядом, что я тут же весь согрелся.

— Если ты пригласишь меня на завтрак, я эти лыжи отставлю. Но днем мне надо будет уйти, потому что я обещала Келли подменить ее, чтобы она могла встретить праздник с родными.

— Завтрак в девять утра!

Я едва успевал выговаривать слова, так они быстро рвались.

— Клодия не будет против?

— Нет. Я ей позвоню, когда буду дома.

Клодия меня все время уговаривала пригласить Энни с тех пор, как я о ней заговорил. «Такая хорошая девушка, ни косточки зла в ней нет», — сказала она. А Клодия в косточках добра и зла разбирается.

— Я приду. — Энни улыбнулась так маняще, что у меня колени превратились в желе. — Сделаю свои знаменитые шоколадные маффины и принесу.

Поклонник природы, гражданский активист — и еще готовить умеет?

До меня дошло, что я сижу и улыбаюсь, как идиот, поэтому я допил пиво, сдержался, чтобы не предложить ей руку и сердце прямо на месте, и вышел. И в голове у меня звучали все когда-либо написанные рождественские песнопения.

Кэт Ричардсон

Вервольф перед Рождеством[10]

Кэт Ричардсон — автор паранормальных детективных романов серии «Грейуокер». Она работала редактором журнала в Лос-Анджелесе, а сейчас живет на яхте возле Сиэттла с мужем и двумя хорьками. Ездит на мотоцикле, не имеет телевизора, а потому видела в жизни только один эпизод из «Баффи» — бедняга Кэт! С другой стороны — у нее полно времени, чтобы писать книги, играть в ВоВ и работать в Северо-Западном региональном совете Американских Авторов Детективов. Это ее первый рассказ про вервольфов.

Дело было в ночь перед Рождеством — ну, скажем, ранним вечером, но на северном полюсе посреди зимы это никто точно сказать не может, — а Маттиас, вервольф, стоял по колено в оленьих кишках. Если честно, так олень сам был виноват — нечего иметь такой сверкающий красный нос, который даже в темноте видно. Прямо как неоновая лампочка над вывеской «КОТЛЕТНАЯ», а Мэтт — который, как Желтый Пес Динго, всегда голоден — возможности на скорую руку перекусить не упустил.

Это оказалось не так просто, как он ожидал. Что-то такое в лунной магии на северном полюсе перепуталось, и он не смог быть ни совсем волком, ни совсем человеком, а получился неудобный волосатый гибрид того и другого, но зато хотя бы ему было тепло. Поэтому он перепрыгнул через загородку оленьего загона и загнал свой легконогий завтрак. И вкусный он оказался: выкормленный кукурузой.

Мэтт жевал с расторопностью, вполне ожидаемой от человека или волка, который уже неделю почти блуждает по тундре после этой дурацкой, идиотской аварии самолета. Но нельзя же сказать, что Мэтт здесь виноват, потому что и компас, и Джи-Пи-Эс барахлили, когда в иллюминатор глянула полная луна. А он так любит свою волчью натуру, и луна требовала, вот он и свалился в горячку перемены, радостно, как свинья в лужу. Ну, может быть, это и не было удачным решением…

Но на самом деле неудачным было решение лететь на северный полюс. Что он себе думал? Что там люди не будут так настроены против вервольфа? Что там он сможет быть волком, сколько захочет и вообще на людей забить? Это не слишком получилось, и когда он попытался выбраться домой, прокравшись в самолет и напав на экипаж, вообще все пошло к чертям.

Вот он и бродил без цели, получеловек-полуволк, и все сильнее и сильнее хотел жрать с тех пор, как выбрался из-под похоронившего самолет снега. Человеческая половина знала, что возле полюса есть метеостанции и пункты наблюдения за спутниками — он и на полюс-то попал в качестве работника метеостанции, подделав документы, — и он понимал, что найдет рано или поздно что-нибудь полезное, если только сперва с голоду не помрет. Удача или судьба подсунули ему этого северного оленя с мордой пьяницы, и Маттиас за такую возможность ухватился всеми лапами.

И как раз выкапывал «сладкие кусочки», когда показался человек в красном.

Этакий среднего роста мужичок с аккуратной круглой бородой, густой и белой, как снег, на голове забавная красная шапка — вроде епископской митры, но заношенная до мягкости. К спине прицепилась какая-то черная тень, из-под длинной красной шубы с белой меховой оторочкой и шестью плетеными золотыми застежками выглядывали черные сапоги. В руке у этого человека был длинный посох с крюком, вроде пастушьего. Он стоял в воротах загона и досадливо щелкал языком.

— Ох ты ж… вот незадача, так незадача.

Маттиас поднял голову и зарычал самым зловещим тоном. Он был зажат в углу загона под навесом, защищавшим кормушку от снега, и проще всего было бы выйти, напав на этого типа в красном. Человеческий мозг вервольфа еще слегка гудел и не мог мыслить так ясно, как было бы, если бы Маттиас был сейчас не настолько волком и не настолько возбужден удачной охотой. Он надеялся, что этот хмырь просто бросится бежать, и можно будет выскочить в ворота и бежать за ним до того самолета или машины, на которых он сюда приперся, а потом это средство себе присвоить и умотать с Ледяного Севера. По крайней мере такой план возник в наполовину волчьем мозгу, и Маттиас его одобрил.

Но человек стоял, не собираясь убегать, и разглядывал вервольфа, обмотанного оленьими кишками.

— Я тебя знаю? — спросил он. Он протянул свободную руку — из висящей за спиной тени выскочила книжка и легла ему в ладонь. Он просмотрел страницы. — Ага… да. Маттиас Вульфкинд. Давно тебя не видел, Мэтти, и, кажется мне, ты вел себя очень, очень плохо. А сейчас еще бедняжка Руди. Так что же мне с тобой делать?

Мэтт уставился на типа в красном и снова зарычал, но на этот раз выговаривая полуволчьей пастью хриплые слова, а в голове вертелась совершенно человеческая мысль.

— Кто ты такой?

Человек в красном грустно улыбнулся.

— Давно это было, но ты меня называл «дедуска» и «сантакла». Ты тогда был маленький и совсем не такой лохматый. Помнишь?

Маттиас затряс головой. Он подумал было, не загрызть ли старикашку и осуществить свой план, но этот человек каким-то странным образом его усмирил, и он просто не мог этого сделать. Это казалось… плохим делом — категория, к которой вервольф давно уже не обращался.

И человек тоже покачал головой.

— Не помнишь? Ну, что ж. Я Николай Мирликийский. Многие меня зовут Санта-Клаусом.

Маттиас попятился в изумлении. Вертевшаяся в глубине сознания мысль взорвалась электрической лампочкой. Не может быть…

— Отец Рождество?

— И так тоже, — кивнул Санта-Клаус. — И святой Николай, и Крис Крингл, и еще по-разному. Но сейчас канун рождества, а ты съел моего головного оленя, и боюсь, что у меня очень затруднительное положение.

Вервольф глянул на окровавленный труп красноносого оленя, разбросанный по снегу, и сжался:

— Ой!

— Вот именно, — кивнул святой Николай. — В моей власти воскресить из мертвых ребенка, но с северным оленем, боюсь, не получится. Так что это будешь ты, Маттиас Вульфкинд.

— Нет, нет! — взвыл Маттиас.

Он бросился прямо на загородку, пытаясь ее перелезть — и почувствовал, что плавает в чистом воздухе вечной зимы Северного полюса. Как украшение на елочной ветке.

— Не нет, а да. Ты сейчас взрослый мужчина и наполовину зверь, но твои детские воспоминания дают мне сегодня власть над тобой. — Святой Николай простер посох, будто его загнутая рукоять магически держала Маттиаса в воздухе.

— Я не олень! — горячо возразил вервольф. — Я большой и волосатый!

— Олени тоже покрыты шерстью. Вполне подойдешь.

— Я хищник!

— Оленям все равно — им приходилось бегать и с более чудными тварями.

— Но я не умею летать! — рявкнул вервольф, и это было совершеннейшей правдой, если вспомнить печальную судьбу самолета.

— А это я исправлю, — пообещал Крис Крингл.

Святой Николай сунул свободную руку в карман и достал пригоршню чего-то блестящего и звенящего, как детский смех. Это вещество он метнул в вервольфа, пробормотав что-то по-латыни — не то чтобы Маттиас знал этот язык, но помнил звучание по службам в католической школе, — и на Маттиаса осело облачко блестящей коричневой пыльцы.

Она пахла корицей и бренди, и вкус у нее был, как у имбирных пряников и яблок. Когда она попала в глаза, Маттиас увидел волшебных созданий в прозрачных одеждах, танцующих и кружащихся в разноцветных лентах магии. Он зачихал, зафыркал, отряхиваясь, пытаясь оттереть морду об снег, но не мог избавиться ни от этой пыли, ни от странного охватившего его чувства. Его одолело веселое, радостное ощущение, будто все тело стало из шампанских пузырьков. И как же это было щекотно! И чесалось! И как у него задергался и завертелся нос от всего этого, и как же было на все это наплевать!

Он взвыл, колотя передними лапами небо, оттолкнулся от него и описал мертвую петлю, сделавшую бы честь искусному пилоту. Это ему тоже не понравилось, особенно когда он на выходе стукнулся головой о бревно изгороди.

— Что… что это за дрянь? — простонал он.

— «Рождественская радость», — ответил Дед Мороз. — Сделана из крошек рождественского печенья, вина со специями и капельки рождественской магии. И корица, потому что я ее очень люблю. Наверное, еще капелька бренди. Но сам понимаешь, просто чтобы не замерзнуть.

— Какая мерзость! — взвыл Маттиас, скребя лапами бедный чувствительный нос. Никак не хотел уходить запах корицы.

— Забавно, — заметил Дедушка Рождество, задумчиво поглаживая бороду. — Не знал, что ты в родстве с Эбенезером Скруджем…

— С кем?

— Да не важно. Он исправился. Может быть, и у тебя получится.

Матиас взревел.

— Ну-ну, это уже лишнее.

Всего лишь кивком головы Санта вызвал двух эльфов, вставших как из-под земли по бокам Маттиаса. Длинные острые уши, острые подбородки и раскосые острые глаза — эти эльфы были как будто из острых углов сделаны, бледные и пугающие. Очень похожие на воспитателей в детском доме и на монахинь, что колотили его линейкой по пальцам, и он взвыл, припомнив тогдашний страх.

Эльфы без единого слова взяли вервольфа и повели прочь из загородки, вокруг хвойной рощицы во двор большого каменного дома, которого — Маттиас был уверен — здесь только что не было. Посреди двора стояли большие старомодные сани, ярко-красные, с блестящей черной отделкой. Прямо рядом с сиденьем кучера была нарисована лошадь, когда Маттиаса проводили мимо, она проводила его взглядом, повернув голову. Вервольф поежился и перевел взгляд на вереницу из восьми оленей, запряженную в странный экипаж.

Он не видал северных оленей, но был уверен, что эти — особо крупного размера. Если бы он встал на четвереньки, эти ребята возвышались бы над ним. Сейчас, когда он горбился, его глаза были немногим выше, чем у них. Они фыркали, мотали головами, рога перепутывались. Они явно знали, что он сожрал их красноносого приятеля.

Быть впереди оленей казалось странным. Когда эльфы начали напяливать на него упряжь, в мозгу Маттиаса что-то щелкнуло, и он подумал: «На этот раз дичь будет гоняться за мной». Пронзила ужасом мысль об острых копытах и твердых рогах прямо за его пушистым хвостом, и владельцы их колотят ногами воздух в надежде добраться до него и отомстить за Рудольфа.

Оцепенение спало с него, вервольф стал отбиваться и вывертываться, спасаясь от упряжи, которая привяжет его к разгневанному стаду оленей. Но как он ни клацал зубами, как ни бил когтями и как ни изворачивался, от хватки эльфов освободиться ему не удалось. В мгновение ока его туго запрягли прямо перед двумя здоровенными самцами, фыркающими и злобно скалящими зубы. Ничего себе обещается ночка…

Резкий щелчок бича прямо над ушами и голос мучителя:

— Но, Маттиас! Пошел!

В этом не было необходимости: как только выстрелил бич, вервольф тут же рванулся вперед, бесясь от ярости. Олени бросились следом за ним, стукаясь рогами и щелкая зубами на Маттиаса, а святой Николай покрикивал: «Но, Быстрый! Но, Танцор! Но, Дикарь и Скакун! Живее, Амур, Комета, Гроза и Тайфун!»

Маттиас смутно помнил стишок про оленей Санты, но никогда не задумывался, кто из них кто. Потом подумал, что последние два относятся к скачущим прямо за ним здоровым ребятам, потому что дыхание их было горячо, как адское пламя, и они щелкали зубами ему вслед. Он попытался повернуть голову и огрызнуться, но тиран в красном крепко держал вожжи. Пискнув от досады, Маттиас припустил изо всех сил, с каждым скачком поднимаясь выше в небо.

В небо! Сперва, когда белая земля ушла из-под ног и вся процессия — олени, Санта, сани и он сам впереди воющей ломовой лошадью, — взвилась в хрустальную черноту, ему показалось, что его сейчас вывернет. Но потом он заметил, рассекая воздух, как быстро летит, быстрее, чем когда-либо бегал по земле, и совсем без усилия! Ночное небо ощущалось под лапами черным бархатом, нос ощущал запахи как никогда остро, а головокружение от «рождественской радости» исторгло у него волчий вой восторга.

Санта-Клаус в санях засмеялся и крикнул:

— Превосходно, малыш! Превосходно! Налегай!

Второй раз понукать не пришлось. Такого бега у него никогда в жизни не было! Он мчался, обласканный луной, в этой великолепной тьме, не замечая даже адского дыхания оленей позади. Едва заметные подергивания вожжей направляли его, но он едва замечал это, так очарован был он баснословным полетом вервольфа.

Это было прекрасно — будто рыскать по небесам с собственной стаей, и он не заметил, что Санта его постепенно направляет вниз, пока не возникли всего в дюймах под его бешено бегущими лапами покрытые снежной корочкой луковицы куполов. Поднялись навстречу, цепляя его за ноги, крыши, человек в красном крикнул: «Тпру!», Матиас взвизгнул, упал, проехался и сани тяжело остановились.

Поднявшись кое-как на задние лапы, Матиас сердито обернулся к Дедушке Рождеству:

— Это что еще?

— Наша первая остановка, Мэтти. Вспомни: моя работа — привозить подарки на Рождество хорошим детям.

— Не всем, — фыркнул Мэтт.

— Конечно, не всем. Только христианским — и еще в некоторых непредусмотренных случаях. Я же не мог бы выполнить желания всех детей на праздник. По крайней мере без чужой помощи не могу.

Святой в красной шубе пошел по крышам с мешком за спиной, сопровождаемый своей сверхъестественной тенью. Вокруг него закружился снежный вихрь, и Санта исчез, как изображение в помехах на экране.

Мэтт присел на корточки, задумался, почесал ухо, приглядывая за Грозой и Тайфуном, чьи стремления напасть и вцепиться ему в задницу далеко не до конца были развеяны звоном колокольчиков на упряжи. Вервольф зарычал на них, и они попятились, моргая и улыбаясь по-оленьи: как будто у них леденец во рту не тает.

— Ну-ну, Маттиас. Не груби товарищам по упряжке! — укорил его Пер Ноэль, появляясь из тумана, благоухая яблочным сидром и хвоей, залезая в сани уже без мешка. Темная тень потекла по земле и тоже всосалась в сани.

От этой тени у Мэтта мурашки пошли по шкуре, но вервольф не успел ничего сказать, как человек в санях прикрикнул, щелкнул бичом, и упряжка волшебных оленей, возглавляемая вервольфом, снова рванулась в звездную ночь.

Но необычный вожак упряжки, мчась по черному небу, задумался, и на следующей остановке спросил:

— А откуда ты знаешь, какие дети достойны подарка?

— А у меня, знаешь ли, список, — ответил Синерклаас. Он показал себе за спину — и тень соткалась в тощего, угловатого, крючконосого человека с мрачной миной и в темных одеждах. Он был слегка похож на эльфов, только большой и зловещий. Глаза у него сверкнули во мраке красным огнем, и он подал святому большую черную книгу.

При виде черного человека у Мэтта шерсть встала дыбом, он заскулил от страха. Ужасы детства пронеслись в голове, и он сжался под пылающим взглядом.

Святой Николай похлопал по книжке:

— Вот здесь все записи про всех детей, за которыми я слежу. Хорошие получают подарки. А плохие…

— Розги и на колени на уголь, — припомнил Мэтт.

— Ну, давно уже нет. Мы либерализовались, и Черному Питеру меньше стало работы. Как правило, плохим детям достаются дурные сны, а то и вообще ничего. Но записи он все равно ведет.

Епископ Мирликийский и его наказующий помощник ушли прочь с новым мешком подарков, а Маттиас прижался к земле, и, вспомнив приютское детство, подумал, что в мешке и не подарки могут быть, а кошмары или розга. Невыносимые воспоминания рвались прочь из ментального чулана, где он их запер, и Маттиас вздрогнул.

Натянув до предела постромки, вервольф лег на снег сердитой грудой подальше от оленей, но почти сразу его поднял рывок вожжей.

— Давай, Маттиас, не мрачней. Канун Рождества, и нам кучу работы надо проделать, пока нас не настиг терминатор.

— Терминатор? — пискнул вервольф, уносясь в ночь рывком мощных лап. — За нами гонится робот-убийца из будущего?

— Да нет! — засмеялся Санта-Клаус. — Конечно, нет. Но нас преследует солнце. Линия, где ночь переходит в день, называется терминатор. Сейчас мы едем прямо за ней, но она движется быстрее нас, и когда нас нагонит, я потеряю силу до следующего года. Магия Рождества начинается утром в сочельник и кончается, когда Рождество наступит. И к этому времени нам уже лучше бы быть на земле в Доме Рождества, иначе свалимся с небес и никакие количества «рождественской радости» нам не помогут. Так что вперед, вперед, все вперед!

И он снова щелкнул бичом. Маттиас и олени припустили вовсю, устремляясь к следующей остановке. И на этом пути через святую ночь вервольфа посещали долгие-долгие мысли.

Забавно, думал Маттиас, что Рождество обладает такой силой и при этом длится так недолго. Разве не месяцами длилось время чудес, когда он был ребенком? Традиционное веселье покинуло его, когда умерли его родители и его пошли перекидывать из приюта в приют, но он твердо помнил, что были тогда целые недели восхитительных запахов, песен, сверкающего убранства, даже в благотворительном пансионе, который держали Сестры Милосердия.

Он сам удивился, что может вспомнить об этом пансионе что-то хорошее — вообще уже много лет о нем не вспоминал. Запретил себе думать об этом, потому что именно там стали происходить плохие вещи, и там он впервые встретил Черного Питера. Да, сейчас, обращаясь разумом к зловонным глубинам памяти, он вспомнил нагоняющего ужас крючконосого великана с пылающими глазами.

Черный человек приходил поздно в эти детские сочельники. Он приходил с кнутом и дубиной, влача за собой кошмары, намного превосходившие радость утренних пустяковых подарков — поношенная одежда и дешевые игрушки, — завернутых в обычную оберточную бумагу с лентами. Даже имен не писали на подарках, только делали зеленые ленточки для мальчиков и красные для девочек да еще загадочные отметки в углу — Маттиас сообразил, что это размеры дареных рубашек, штанов или ботинок. Было несколько воспитателей, которые не давали забыть, что такое синяки или страх. А мелкие ежедневные обиды, пренебрежение, жестокость детей и привычная благотворительная жалость усталых взрослых так омрачали его жизнь, что не мишурой ее было высветлить.

Когда он подрос, все эти праздники — да вся эта жизнь — стали страшно гнетущими, и Время Света потускнело и поистерлось. Он дрался, дерзил монахиням, списывал на контрольных и экзаменах — это не только на Рождество, а все время. И он не давал остыть своей злости, и мир будто ненавидел его — но лучше так, чем постоянный холод и отчаяние.

Тот год, когда он столкнул Линдси Стрэтхорн со ступеней церкви на третье воскресенье рождественского поста, был отмечен первым визитом Черного Питера. Он только протянул руку схватить ее за косички и дернуть, но так подмывало вместо этого подтолкнуть, ну совсем слегка подтолкнуть… а чтобы она руку сломала, он правда не хотел, тут он не виноват.

В год, когда он начал курить, Мэтт последний раз видел черный огненноглазый призрак. Он проснулся от шороха чьей-то одежды в темноте и стука, когда кто-то наткнулся на ножку кровати. Он выпрыгнул из-под одеяла, с криком побежал в церковь, переворачивая ряды поставленных свечек, выкрикивая проклятия Богу и монахиням, и вылетел в заснеженную рождественскую ночь.

Блуждая в пижаме по сугробам, он попал в компанию волков человечьей породы и навсегда оставил позади свое прошлое, похоронив в самом темном углу сознания вместе со смертью родителей и зрелищем горящей церкви.

Сперва он был в этой стае самым молодым хищником, но пробивался когтями и зубами наверх, пока не встретил волка еще более злого, чем он сам, нечеловеческую тварь, все еще ходящую на двух ногах. Может быть, подумал Маттиас, он не мог не стать вервольфом. Но ему это тогда было все равно. На самом деле он рад был этому и принял свое превращение с яростным ликованием. Хватило с него голода, бедности и чужой ненависти ни за что. Он будет волком, и никогда не будет голодать или мерзнуть, и не будет его бить черный человек. И если кто-то будет ненавидеть его, то будет за что, а если будут бояться — пусть даже как темной ночной легенды — то тем лучше.

Он так тщательно исторг из себя все, чему научился у Сестер Милосердия, что не верил в существование святого Николая. Этот тип в санях не слишком был похож на веселого толстяка американских рекламных роликов или на пузатиков, собирающих пожертвования на тротуарах, — скорее он напоминал европейские фарфоровые фигурки, которые стояли у немецкоговорящих родителей Мэтта на каминной полке, поэтому понятно, что Мэтт его не узнал. Что ж, второй раз он такой ошибки не сделает. Но сейчас он здесь, и у него есть сила позволить Маттиасу летать по воздуху — пусть даже одну ночь в году и в компании норовистых оленей, имеющих на него зуб. И у него, похоже, есть еще очень много других сил. Интересно, очень интересно…

Следующая остановка была на крыше из замшелых деревянных пластин. Снизу доносился запах спящих младенцев и рождественского печенья с горячим чаем. Сейчас Крис Крингл был совсем рядом, когда сошел с саней и пошел по крыше, чтобы исчезнуть в вихре снега и ледяных блесток. Мэтт не очень понимал, как это делается, но идея была.

Когда веселый старый эльф и его более мрачный компаньон вернулись, Маттиас прокашлялся и спросил:

— Сколько вам детей надо посетить каждый год?

— Несколько тысяч. Точную цифру не помню.

— А почему не всех? Я думал, это и есть ваша работа.

— Это было бы нецелесообразно, — ответил святой в красной шубе, грустно покачав головой. — В наши дни я персонально посещаю только определенных детей — тех, кто больше других нуждается в надежде, милосердии и утешении.

— А остальные? — рычащим голосом спросил Мэтт. — Они ничего этого не заслуживают?

— Заслуживают, конечно. Но у меня очень много помощников и нет необходимости стараться посетить каждое дитя. На планете, знаешь ли, шесть миллиардов человек.

— Так много?

Санта кивнул:

— Так много. Конечно, многие в меня не верят, и я не могу войти туда, где нет обо мне веры или памяти — пусть даже памяти о вере, как у тебя, Мэтти. На мою прежнюю территорию врываются атеизм и прагматизм, а еще, конечно, коммерциализм.

— И это вам мешает?

— О нет. Как ты думаешь, кто это начал? Вся эта магазинная горячка и взрыв рекламы — коммерциализация Рождества, которую осуждают столь многие, — невероятно облегчила мне работу. Любое дитя, которое надеется и верит, получая от родителей подарок с надписью «От Санты», в некотором смысле получает его от меня. Важен именно Дух Рождества, а не размер или происхождение подарка.

— По мне, похоже на жульничество, — буркнул Маттиас.

Синтерклаас погладил бороду и залез в сани.

— По мне, отлично работает. Но я не знал, что ты такой традиционалист, Мэтти.

— И вовсе нет! — рявкнул вервольф и хотел еще что-то добавить, но Санта-Клаус покачал головой и взялся за вожжи.

— Разговоры — вещь хорошая, но у нас впереди еще куча работы, мой лохматый друг. Трогай!

И он дернул вожжи, снова направляя упряжку в небо.

Они летели между звездами и землей, и Маттиас улучил момент цапнуть кусок звездной пыли, сыпавшейся сверху, и тянул сани вверх и вокруг по огромной взмывающей петле, — просто посмотреть, не свалится ли человек в красном и его груз подарков. Но Святой Николай только вцепился в сиденье, как клещ, и смеялся:

— Хо, хо, хо! Отлично, Мэтти!

Они мчались, убегая от терминатора, и погода стала влажной и туманной, но ни упряжку, ни погонщика ее не беспокоил холод. А вот туман — другое дело.

— Ох ты беда! — пробормотал Санта. — Вот теперь и правда не хватает Рудольфа — этот его нос светил через самый густой туман. Надеюсь только, не заблудимся в дымке.

— У меня есть нос, — напомнил Мэтт.

— И очень красивый, но в темноте не светит, дорогой мой мальчик. Как же нам найти дома достойных детей, если я их не вижу?

— Я наверняка их могу найти по запаху.

— Правда? Хм… в большинстве таких домов пекут пирожки, но в это время года их пекут чуть ли не всюду.

— А еще надежда. Вы говорили, что у ваших выбранных детей есть надежда.

— Да. И вера. Но ни у той, ни у другой нет запаха.

— Еще как есть, — возразил вервольф, припомнив. — Надежда пахнет как отчаяние перед тем, как прогоркнуть. Вера — как свечной воск с ладаном. Вот это я и чувствую.

Еще он чуял запах спящих детей, и пряников, и еловых ветвей возле горящих в печи дров. И был уверен, что так может пахнуть только в доме, полном Рождества. Во всех других… но он не стал ничего говорить. У Наездника свои секреты, а у Маттиаса свои. Он не собирался всем сообщать, что «рождественская радость» придала его носу не менее волшебные свойства, чем лапам.

— Правда? — спросил Синтерклаас. — Ну, тогда веди!

Принюхавшись, вервольф фыркнул и зарысил по воздуху, идя за учуянным запахом, виляя среди высоких домов, над верхушками деревьев, и наконец на ту крышу, где упряжка остановилась, отпуская Санту на его работу.

Вернувшись, человек в красном подошел к оленям и стал раздавать из кармана печенье.

— Вот вам, мои добрые друзья. Вы отлично поработали, и время угоститься, потому что еще много впереди работы, так что подкрепляйтесь! — Он подошел к Мэтту и достал пряничного человечка.

Вервольф понюхал пряник и чихнул.

— Я бы предпочел детей — они вкуснее. Если ты можешь входить во все эти дома и все это делать, чего ж ты соглашаешься на молоко с печеньем? Ты же все можешь получить. Если бы я такое мог, я бы это отродье прямо в колыбели жрал.

Епископ Мирликийский нахмурился:

— Я этого делать не могу. Я святой покровитель детей, и обидеть их не мог бы никогда.

— Но ты же посылаешь Черного Питера их наказывать. Как вот меня.

— Ты отвратительно себя вел, Мэтти. Детей нужно иногда поправлять — чтобы знали, что хорошо и что плохо. Это все родители знают. У тебя не было родителей и не было никого, кто тебе сказал бы, что ты поступаешь дурно.

— У меня были приемные родители и полная школа монахинь — чтобы меня поправлять.

— Очевидно, этого было мало — учитывая результат. И после всего, что я для тебя делал… ладно, дело прошлое. Пора нам.

Святой Николай почесал Маттиаса за ушами и пошел к сиденью кучера. Тень Черного Питера от него не отставала. На краткий миг черный человек показал лицо и подмигнул Маттиасу, злобно усмехаясь.

Раздосадованный и слегка испуганный, но уже успевший проголодаться после Рудольфа, вервольф заглотал пряничного человечка в два приема. Конечно, северный олень вкуснее, но и так сойдет. И снова сани пустились в путь, а Маттиас продолжал вынюхивать путь в тумане.

Они навестили еще несколько окутанных туманом зданий, и выплывали уже из дымки над замерзшим озером, когда снизу, со льда донесся до саней горестный звук.

— Тпру, Мэтти! — крикнул человек в красном. — Найди, откуда это!

Вервольф, насторожив уши, прислушался к тонкому плачу. Да, вот оно: чей-то голос, одинокий среди льдов, замерзает и жалуется. Маттиас устремился вниз, на голос несчастного, вспоминая, как раньше мчался на такие же крики и отрезал от стада слабых и раненых животных — или людей.

Олени навалились изо всех сил, стараясь угнаться за мощными скачками вожака, летящего к скованному льдом озеру, спускавшегося кругами, все ниже и ниже, пока легче гагачьего пуха не коснулся треснувшего льда. На льду, рядом с прорубью, лежала маленькая фигурка. А рядом с неподвижным телом извивалось еще меньшее, сообщая громким плачем о своем горе.

Маттиас никогда бы не подумал, что святой в красном может так быстро двигаться, но Святой Николай выскочил из саней, едва успев остановиться, и побежал по коварному льду к лежащему возле полыньи ребенку. Он присел, поднял мертвого ребенка, прижал посиневшим лицом к красному суконному плечу.

— Питер! — рявкнул он. — Черный Питер, негодяй, принеси книгу и мой жезл!

Маттиас принюхался к ревущему призраку мальчика:

— Что с тобой случилось? — спросил он. Юный призрак шмыгнул носом и заморгал:

— Мне какой-то человек предложил подвезти из школы домой, но домой не привез. Он мне сделал больно и бросил тут. Я молился, молился, чтобы кто-нибудь пришел…

— И поздно, — сказал Мэтт с рычанием в голосе.

— Никогда так не говори, Маттиас! — одернул его Святой Николай. — Тем более в Рождество.

Он протянул руки Черному Питеру — тот дал ему черную книгу и золотой пастуший посох.

Святой покровитель детей посмотрел на печального призрака и открыл книгу.

— Сейчас, Хосе, мы все это исправим.

Мэтт вытянул шею, стараясь рассмотреть, что там в книге. Увидел желтоватую страницу, а на ней — единственное имя: Хосе-Мария Антонио Гутьерес.

Санта-Клаус заговорил долгими латинскими фразами, извивающимися в воздухе, и земля задрожала, когда святой поднял посох. Слова превратились в сверкающие искры, закружились хороводом, заблестели, падая на страницу и на маленького Хосе, и красные чернила потекли.

И еще заговорил Синтерклаас чужими словами, и чернила замерцали, коричневея, желтея…

Призрак ахнул — и ребенок на руках святого вздохнул. Переливающиеся слова заполнили воздух и запылали белым светом, и епископ опустил посох. Он коснулся им мальчика — и раздался звук далекого пушечного выстрела, крик ангелов, и сам воздух вокруг загорелся!

Маттиас отпрыгнул, а мальчик на руках у Санты закашлялся и открыл глаза. Маттиас поискал взглядом призрака — но нигде не увидел. Посмотрел в книгу — и увидел, что имя теперь написано золотыми чернилами, сверкающими, как новая монетка.

Хосе посмотрел — и ахнул от изумления.

— Папа Ноэль!

— Счастливого Рождества, Хосе, — ответил Дедушка Рождество. Посмотрел на Мэтта и Черного Питера, потом снова на ребенка. — Ты очень далеко от дома, но я тебя отвезу.

Святой и его тень уложили мальчика в сани, Маттиас и олени потащили экипаж в небо, покрывая милю за милей к югу, над желто-красными каменистыми пиками каньонов Нью-Мексико и опустились на траву стадиона, откуда Дедушка Мороз понес мальчика домой. Он передал ребенка на попечение заплаканных отчаявшихся родителей, которые не поняли, как далеко завезли их ребенка, и что перед ними настоящий Санта-Клаус, а не халтурщик-артист.

Черный Питер ворчал, перелистывая книгу рядом с Мартином и глядя издали — никому не хотелось объяснять присутствие волшебных саней с восемью оленями и вервольфом, и уж точно черной тени с горящими глазами.

— Ну, вот, теперь никогда конца не услышу, — бурчал Черный Питер.

— А? — переспросил Мэтт. — Конца чего?

— Еще узнаешь… — Черный человек быстро огляделся, раскрыл книгу и показал. — Вот, смотри, только быстро. А то епископ сейчас вернется.

Маттиас посмотрел и увидел на странице собственное имя. Рядом с ним стояли три золотых звезды, а само имя было грязно-коричневым от тоненьких золотых потеков на краях букв, следом красная буква «X» и ряд черных птичек, заканчивающийся тоже буквой «X», большой и черной. Вервольф догадался, что звездочки наверняка означают годы его юности, а черная буква — тот год, когда он отверг Рождество.

— Это что? — Ткнул он лапой в красную букву. Черный Питер осклабился — зубы как ножи. Мэтта пробрало дрожью ужаса от такой улыбки.

— Это когда ты умер, Мэтти-малыш.

— Но я не мертвый! И не помню, чтобы умирал.

— А ты подумай, что ты только что видел…

Книгу захлопнула рука в красной перчатке. Святой Николай вырвал книгу у своего спутника.

— Ну-ну, Питер! Не пугай бедняжку Мэтти, он сегодня очень хорошо поработал. Это имя с вечера было написано угольно-черным, и мы еще поговорим, откуда взялась эта чернота…

— Расскажи про букву «X»! — зарычал Маттиас.

Дедушка Мороз ответил тяжелым вздохом.

— Долго рассказывать, а солнце нас догоняет. Когда-нибудь в другой раз, чтобы нам не застрять здесь на Рождество.

— А я не застряну, — возразил Маттиас. — Мне не нужна волшебная упряжка, чтобы лететь домой — я и так дома, или рядом с ним.

Мэтт сгорбился, ощетинился, припал к земле, готовый прыгнуть на человека в красном и совершенно забыв об упряжи.

Святой Николай посмотрел на небо на востоке, потом снова на вервольфа. Маттиас не видел никаких изменений в цвете ночи, но, наверное, это приходит с опытом. Как и умение проникать в дома.

— Хорошо, — согласился Санта. — Ты знаешь, что я — святой покровитель детей. Так случилось из-за того зла, которое сотворил вот этот человек. — Он показал на Черного Питера, тот ответил злым взглядом. — Когда я был епископом мирликийским, в одной деревне пропали трое мальчиков. Это были закадычные приятели и проказники, так что сперва никто их не хватился, думая, что они затеяли очередную шалость. Но их долго не было, и родные начали беспокоиться. В других деревнях в то время был голод, и многие впали в отчаяние. Больше всего страдал сам город, ибо слишком было много ртов, и не хватало провизии из деревень и с приходящих судов.

Я купил у одного капитана груз зерна. Он был предназначен могущественному властителю, чьи земли располагались дальше по берегу, но капитан продал мне его ради милосердия, и это было угодно Богу. За доброту Господь возместил ему проданное зерно, и он не был наказан грозным хозяином за нехватку.

Люди плакали от радости, но среди этих радостных слез я услышал горький плач печальных родителей о пропавших детях. И еще другой звук — голоса самих мальчиков, умоляющих о жизни.

Я пошел на звук этих мольб и пришел к дому мясника — жирного и злого мясника по имени Рупрехт, — святой грозно посмотрел на свою тень, — который заманил мальчишек в дом, убил их и разделал как туши. Куски он засолил и хотел продавать как солонину своим согражданам. Прибытие зерна заставило его отложить свои планы, поэтому я нашел убитых мальчиков на месте, воскресил их из мертвых, и отослал к родным. Рупрехт во искупление своих грехов сделался моим помощником. Он ведет списки и наказывает плохих детей, чтобы они не выросли такими, как он. Я его теперь называю Питером, чтобы не напоминать о его злодейском прошлом. Может быть, это было ошибкой, — добавил святой, сурово глядя на черного человека.

— Теперь ты видишь, что у меня есть власть возвращать детей к жизни, но только однажды и только на Рождество. Тебе было три года, Маттиас, и твоя семья погибла в пожаре. Это случилось как раз на Рождество. Твоих родителей я спасти не мог, потому что у меня нет такой власти, но я оживил тебя. Ты всегда был хорошим мальчиком.

— И ты меня оживил — зачем? — взревел Маттиас. — Чтобы я стал сиротой, которого все ненавидят? Ругают, что выжил, когда родители погибли? Перебрасывают из приюта в приют? Чтобы мучился от нищеты и голода? Это и был твой дар — единственный дар, могу заметить! За все эти годы ты мне ни разу ничего не подарил!

Олени шарахнулись от разъяренного вервольфа, сбиваясь в кучку.

Святой Николай поднял руки, успокаивая оленей, потом нахмурился и посмотрел на Маттиаса:

— Ты их не получал? Я тебе каждый год приносил. Мелочи, конечно, но я думал, ты поймешь. Я не мог их делать слишком заметными, но они были. У тебя всегда ботинки были по ноге. Красное пальтишко тебе на пятилетие с пожарной машинкой в кармане…

— Не было у меня пожарной машинки! И красного пальтишка тоже не было! — Олени вздрагивали от испуга, сани пошатывались от яростных рывков Маттиаса. — Ботинки жали и текли. Монахини меня били линейкой по рукам до крови, и каждый день все мы ложились спать голодными, кроме сочельника, когда нам люди приносили ненужную им еду! Ты меня воскресил и бросил жить в аду. Что ты за святой после этого?

Святой Николай посмотрел на Черного Питера:

— А ты что на это скажешь?

Каратель плохих детей только покачал головой, но в красных глазах мелькнул огонек.

— Мы к этому еще вернемся, Черный Питер, помяни мое слово.

Санта отвернулся, обнял яростного вервольфа, шепча ласковые слова, успокаивая. Маттиас рвал человека в красном зубами и когтями, выл и рычал от гнева и отчаяния, но раны от его клыков заживали тут же.

Наконец вервольф в изнеможении опустил голову на снег. Санта-Клаус сел рядом.

— Маттиас, мне очень, очень жаль. Но я могу спасти дитя только однажды, после этого оно должно спасать себя само. Ты был хорошим мальчиком, и я не могу понять, почему ты стал плохим. Потом ты перестал быть ребенком, и я долго, очень долго не знал, что с тобой сталось. У меня много есть еще обязанностей, помимо Рождества, я покровитель многих вещей, и, наверное, я упустил тебя из виду. Но ты не был ни моряком, ни пекарем, ни узником, и ты не думал держать лавку или переехать в Грецию. Ни одна из моих сфер влияния не могла быть тебе полезной, и я сам был виноват, что смотрел недостаточно внимательно. Но сегодня ты оказался здесь, и у меня появилась еще одна возможность. Я пытался тебе помочь. И вот, Маттиас, сейчас мне нужна твоя помощь.

— Не хочу я тебе помогать. И «рождественская радость» на мне уже выдохлась, — буркнул Мэтт.

— Но разве не понравился тебе бег по ночному небу?

Вообще-то да, и очень. Но Мэтт только пожал плечами, не доверяя этому красношубому мошеннику.

— Ты и правда хочешь бросить здесь сани и оленей? И расстроить всех детей по всему свету, которых я должен был посетить? Разве это справедливо?

Мэтт заворчал. Ему плевать было… плевать вот, и все. Но еще чуть побегать по ночному небу…

— Не знаю. Ты со мной не очень справедливо обошелся. Что я за это получу?

Видно было, что Наезднику это не понравилось, но Мэтт понял, что сейчас держат его за шкирку. Восход солнца близился, и терминатор подкрадывался неумолимо. Если епископ мирликийский хочет оказаться дома до света, ему придется договариваться.

Святой Ник еще раз вздохнул и встал.

— Ладно. Ты меня держишь под дулом пистолета, Маттиас. Каковы твои условия?

Вервольф сел, опустил вздыбленную шерсть, чуть пригладил ее, потягивая время. Потом сказал:

— Я хочу рецепт «рождественской радости».

— «Рождественской радости»? Но она только раз в году действует.

— Меня устраивает. Вполне согласен бегать по небу только раз в год. Это неплохо.

— И это все?

— Да… ну, и еще указание, как выбраться с северного полюса. Дурацкое место.

Санта погладил бороду:

— Хорошо, договорились. Если ты доставишь нас в Дом Рождества еще до рассвета.

— И чтобы рецепт действовал!

— Гарантирую, что будет — слово Отца Рождество. Но помни: только в сочельник.

— Годится. — Вервольф встал, отряхнулся. — Добавь сейчас «рождественской радости» и поехали!

Еще пригоршня волшебной пыли сверкнула при звездах, святой Николай пробормотал волшебные слова, человек в красном и его черный слуга устроились в санях, и Мэтт с оленями тронули с места.

И снова летели, уходя от рассвета, к домам, полным хороших спящих детей, и каждый раз, останавливаясь, Мэтт внимательно смотрел, что делает Пер Ноэль. Он подносил к лицу руку в перчатке, что-то говорил и исчезал в вихре рождественской магии.

Наконец Маттиас спросил:

— А как ты это делаешь? В печную трубу пролезаешь, в смысле? Как ты входишь и выходишь?

— Мэтти, на долгие разговоры времени нет. Мы уже и так опаздываем.

— Я никуда не опаздываю. И не спешу.

— Ладно, расскажу. Когда я произношу нужные слова и принимаю щепотку «рождественской радости», я могу пройти через что угодно: потому что сам на несколько минут становлюсь Духом Рождества. Это длится очень недолго, и мне приходится торопиться или повторять заклинание.

— А! Так вот что этот поэт имел в виду в своей «Ночи перед рождеством»! Я думал, он говорит, что ты ему подмигивал.

— «Этот поэт»… А, ты про Клемента Мура, который написал «Посещение св. Николая». Да-да… «Приставив палец к носу»… Да, это оно.

— Фу! Вдыхать крошки от печенья ноздрей! — Мэтта передернуло. — Противно.

Хотя совсем не так противно, как некоторые вещи, которые он проделывал в волчьем образе. И Мэтт осклабился самодовольной волчьей усмешкой. Все было так, как он и думал.

— Ну, эта работа — не сплошная глазурь на торте, Мэтти.

То ли показалось, то ли вправду святой старик показался усталым и морщинистым? Да нет, не мог Санта брюзжать. Ему полагается быть всегда веселым. Но уже было очень поздно, и олени плелись едва-едва. Мэтт заметил, что они давно оставили попытки укусить его и тянули вместе с ним охотно, не ради демонстрации силы или злости. Может, они даже уже к нему привыкли.

Мэтт пожал плечами, подождал щелчка бича и подергивания вожжей, говорящих, что пора двигаться, и снова вихрем лап и копыт упряжка поднялась в воздух.

Когда они закончили объезд, краешек солнце выглядывал уже из-за горизонта, как пожар в прерии. Святой Николай резко направил упряжку на север и погнал изо всех сил в полярную тьму. И они понеслись, будто спасаясь от смерти, понеслись по воздуху, и терминатор ночи и дня шел за ними, смертоносный, как нацеленный на убийство робот. Коснись их солнце — и полетят они на землю с аэродинамическим изяществом булыжников.

Они рвались на север, не щадя дыхания, колотя небо лапами и копытами. Пузырьки шампанского от «рождественской радости», бурлящие в теле, начали выдыхаться, цвета становились тусклее, необычное обоняние покидало Мэтта, и жуткий холод вечной зимы пробивался даже через волчью шкуру. Он тянул, налегал, бежал, бежал, уже опускаясь к земле, как тонущая лодка…

Со стуком споткнулся о сугроб и полетел вперед, кувыркаясь. Олени у него за спиной затормозили копытами, остановили его весом своих тел. Он встал, отряхнулся, осмотрелся. Увидел край Дома Рождества и бегущих по снегу эльфов. И вздохнул с облегчением.

Эльфы захлопотали, распрягая оленей, уволакивая сани, помогая Маттиасу освободиться от постромок. Оленей отвели в загон, Санта-Клауса — вдруг постаревшего и одряхлевшего, — повели к дому под руки.

Маттиас направился следом.

— Не хочешь ли закусить и выпить чего-нибудь горячего, Мэтти? — спросил епископ, когда они плюхнулись возле ревущего в камине огня в доме святого.

— Нет, спасибо. Мне пора.

— Ты уверен? Ночь выдалась долгая, и ты очень здорово поработал.

Мэтт почесался, зевнул, потянулся, потом встал.

— Ночь была долгая, но я лучше пойду. Когда ты отдашь мне мой подарок.

Святой Николай нахмурился, но встал и вышел, вернулся с листом бумаги и пакетом, которые протянул вервольфу.

— Вот оно. В пакете рецепт и несколько ингредиентов, которые тебе трудно будет найти не в сезон. Изготовишь утром сочельника, и должно действовать. А указания, как уйти от северного полюса, вот здесь, на листе. — Он с задумчивым видом добавил: — Но я бы хотел, чтобы ты еще здесь задержался. Нам бы много о чем стоило поговорить…

— Нет, спасибо, — ответил Мэтт.

Он взял пакет и лист бумаги и понес их в темноту рождественского дня.

На следующий год, когда канун Рождества уже медленно полз к вечеру, Маттиас лежал в снегу позади хвойной рощицы, глядя на суету во дворе Дома Рождества. Нос наполняли запахи корицы и бренди, вкус пряников и яблок держался на языке. Видения волшебных созданий в светящихся одеяниях плясали на цветных лентах магии, и эльфы там, внизу, вытаскивали сани и чистили упряжь. Что их стукнет, они так и не узнают…

О да, Маттиас тщательно продумал все планы. Он смешал себе «рождественскую радость», он запомнил путь к северному полюсу, и сейчас надо было только ждать. Все трюки старого святоши он знал, и в этом году, когда лицемер в красной шубе выйдет в загон, Мэтт не опешит и не будет застигнут врасплох. На этот раз он этому епископу мирликиискому сразу горло перервет. Займет его место на санях и помчится по рождественскому небу из дома в дом, и он-то уж молочком с печеньем не удовольствуется…

У него за спиной во мраке соткалась темная тень и сверкнула острой как нож улыбкой, и черные руки открыли книгу, где золотистое имя Маттиас Вульфкинд стало угольно-черным. Раздался ужасный смех — и тут же оборвался.

И сказал из темноты иной голос:

— Тебе за многое придется ответить, Черный Питер.

Мэтт резко обернулся к святому Николаю — и увидел перед собой огромного волка, белого как снег, в густой шубе, и глаза его смотрели добрым и в то же время разочарованным взглядом. Из пасти у него висела темная тень, она извивалась и плевалась огнем. Святой Николай выплюнул Черного Питера на снег и придавил лапой, засмеялся волчьим смешком.

— Маттиас, Маттиас! Ты был ребенком — я тебе дал вторую жизнь, ты был волком — я тебе дал вторую попытку, но ты снова здесь. Опять тебе нужен урок полета.

Маттиас таращился, ничего не понимая.

— Ну что? Ты не знал, что я еще и святой покровитель волков? Маттиас, мальчик мой. Что же мне с тобой делать?

Алан Гордон

Сырое мясо[11]

Алан — автор детективных книг о Гильдии Дураков, выпущенных издательством «Сент-Мартинз Минотавр букс», где описываются приключения Теофила — шута в тринадцатом веке. Среди заглавий этой серии — «Тринадцатая ночь» (книга выпущена теперь издательством «Крам крик пресс»), «Шут вступает в дело», «Смерть в венецианском квартале», «Вдова из Иерусалима», «Гротескный нрав», «Причитание жаворонка», «Ростовщик из Тулузы» и ожидаемая вскорости «Парижский расточитель». Первую свою вещь Алан продал в «Детективный журнал Альфреда Хичкока» в 1990 году. С тех пор у него выходило много детективов, фэнтези и НФ в «Хичкоке», «Журнале детектива Эллери Куина» и нескольких антологиях. Сейчас Алан работает защитником по уголовным делам в «Сообществе юридической помощи» Нью-Йорка, и у него за плечами около сотни процессов. Живет в Нью-Йорке с женой Джули Даунер, редактором, и сыном Робертом. Он имеет дипломы колледжа Свартмоор, где получил премию Уильяма Пламера Портера по художественной литературе, и школы права Чикагского университета.

— Ваш заказ, мистер Лерман, — объявил Берт, выходя из служебного помещения и вытирая окровавленные руки. — Два говяжьих бока, свежайшие, только что мычали.

— Спасибо, Берт, — ответил Лерман. — Они нас поддержат двадцать шестого. Нормально, если я подъеду на фургоне к задней двери?

— Не вопрос, мистер Л. Что на Рождество делать будете? Кто-нибудь из родных придет?

— Ожидаю сегодня кое-кого. Может быть.

— Это хорошо, — заявил Берт. — Ничего нет лучше на Рождество, чем посидеть с родными. Так, смотрим: вы мне заплатили за месяц. Я тогда этот заказ внесу в счет за январь?

— Вполне, — согласился Лерман, подписывая протянутый чек. Осматривая витрину, он довольно сморщил нос.

— Вот эти бараньи отбивные хороши на вид, — сказал он. — Может, стоит собачек угостить на Рождество. У вас есть еще не разделанный баран?

— А как же, — ответил Берт, добавляя строчку в счет. Лерман вышел к своему фургону с надписью на обоих бортах: СТОРОЖЕВЫЕ ПСЫ ЛЕРМАНА и завел его в погрузочный отсек, где уже ждал Берт с говядиной и бараниной на тележке.

— Эти собаки едят лучше людей, — заметил Берт, когда Лерман затаскивал мясо в фургон. — Не то чтобы я на своего лучшего покупателя бочку катил, конечно. Но вы правда считаете, что им каждый день надо давать сырое мясо?

— Входит в программу дрессировки, — пояснил Лерман. — Чем кровавее, тем лучше. Оно пробуждает в них охотников.

— Вот уж не хотел бы нарваться на ваших песиков, когда они на работе, — сказал Берт.

— Это точно, — согласился Лерман, опуская дверь со стуком. — До понедельника, Берт. Счастливого Рождества!

Лерман разводил и дрессировал собак в переоборудованном складе в десяти милях от города, недалеко от леса. Поворот к ферме было обозначен большим белым указателем. Спинелли приехали в два для последнего сеанса дрессировки Уолдо. Их было четверо, семья нуворишей из современного особняка. Доберман их почуял еще издали и начал приветственно гавкать.

— Уолдо, тихо! — велел ему Лерман, и пес тут же замолчал. Лерман открыл клетку и пристегнул поводок к ошейнику, потом вывел пса на дрессировочную площадку. Остальные собаки наблюдали с профессиональным интересом.

— День добрый, — поздоровался Лерман. — Все готовы?

— Насколько возможно, — ответил мистер Спинелли несколько нервно.

— Здравствуй, Уолдо! — сказала Салли, бесцветная одиннадцатилетняя девочка, и Уолдо замахал хвостом. Сэнди, ее маленький брат, выглядывал у нее из-за спины, держа во рту большой палец.

— Тогда вам еще пара минут, пока я халат надену, — сказал Лерман. — Держите.

Он бросил мешочек с лакомством мистеру Спинелли, поводок отдал миссис Спинелли, которая тут же свистнула. Уолдо немедленно сел у ее ног.

— Молодец! — похвалила она, поглаживая пса по голове.

Лерман надел ватный халат, закрывающий руки и туловище, потом обернулся к ним.

— Начинайте.

— Уолдо, гуляй! — скомандовал миссис Спинелли, отстегивая поводок, и пес пошел рядом с ним. — Молодец, хорошо. Уолдо, периметр!

Пес стал обегать площадку по краю.

— Уолдо, ко мне! — сказала миссис Спинелли, и пес бросился к ней по прямой. Она посмотрела на Лермана. — Вы уверены?

— Действуйте, действуйте, — улыбнулся он.

— Уолдо, за руку! — сказала она, показывая на Лермана.

Уолдо превратился в рычащий комплект зубов, устремившийся к Лерману. Он прыгнул, челюсти сомкнулись на укрытом ватой плече тренера.

— Уолдо, ко мне! — скомандовал мистер Спинелли. Пес немедленно разжал зубы и вернулся к семейству.

— Молодец, — похвалил его Спинелли.

— Па, мясо не забудь! — напомнила Салли.

— Молодец, — повторил мистер Спинелли, отдавая псу кусок мяса из мешка.

Уолдо проглотил его одним движением.

— А сухой корм не подойдет? — спросил Спинелли у Лермана, снимавшего ватные доспехи.

— Если хотите, чтобы он был на вашей стороне, награждайте сырым мясом. Вы ведь хотите, чтобы он был на вашей стороне?

— Конечно! — ответил Спинелли.

— Вы вкладываете время и деньги, чтобы иметь не просто сторожа, а товарища и друга, — сказал Лерман, подходя потрепать Уолдо по шее. — Когда-то, давным-давно, собаки нас нашли и научились нас защищать. Мы взамен научились их кормить, и кормили хорошо. Совместная эволюция. Атаковать чужого — этому можно научить любую собаку, но настоящий пес, такой как Уолдо, не на чужака нападает. Он защищает вас, потому что вы — его семья, и он вас любит. Запомните это.

— Запомним, — пообещал мистер Спинелли.

— Дайте-ка я на него новый ошейник надену, — сказал Лерман. — Уолдо, ко мне.

Уолдо проглотил последний кусок и пошел за Лерманом в кабинет в глубине дома. Тренер достал толстый кожаный ошейник, надел его на собаку. Уолдо внимательно смотрел.

— Жаль, что ты не будешь с нами на Рождество, Уолдо, — сказал Лерман. — Но зато ты его проведешь в своей новой семье. Они хорошие люди и будут с тобой хорошо обращаться. Смотри, чтобы я мог гордиться тобой.

Пес кивнул, и Лерман быстро поцеловал его в макушку.

— Вот ваша собака к Рождеству, — сказал он, выводя Уолдо обратно.

— А это вам, — ответил мистер Спинелли, отдавая ему чек.

— Мы его будем приводить в гости, — сказала миссис Спинелли.

— Это будет чудесно, — ответил Лерман.

Уолдо фыркнул прощально, когда его вели к машине.

— Счастливого Рождества! — крикнули дети.

Лерман помахал рукой, потом закрыл дверь и обернулся к прочим собакам. Они смотрели на него в ожидании.

— Гуляй! — велел он, нажимая кнопку на стене, и все двери одновременно распахнулись.

Собаки бросились из клеток на площадку, сталкиваясь друг с другом на скорости. В конце площадки тут же образовалась куча-мала, несколько псов тормозили на поворотах, устраивая потешные борцовские матчи.

Пока они играли, Лерман тщательно и методично убирал клетку за клеткой. Потом вошел в холодильную камеру, вытащил бок говяжьей туши. Мясницкой электропилой разрезал его на порции, разложил по мискам и вернулся к арене.

— Идите есть, — скомандовал он, и собаки, бросив свалку, разбежались по клеткам. Он закрыл двери и начал раздавать миски.

Пока псы ели, Лерман вытащил искусственную елку и начал привязывать гирлянду к ветвям.

Из леса позади склада смотрел в бинокль человек. Иногда он видел мелькавшего за окнами Лермана, таскающего охапки цветов и лент.

— Очень празднично, — вполголоса откомментировал наблюдатель.

На нем был рубчатый черный свитер, вполне подходящий для зим в Джорджии, черные джинсы и черные же ботинки. Волос не было видно под лыжной шапочкой, но подбородок и щеки покрывала спутанная седая борода. И ноги у него были толстые и сильные.

Он наблюдал из лесу целый день, чтобы удостовериться, что ночью Лерман будет один. Когда уехали Спинелли, он понял, что они перед Рождеством последние покупатели, и улыбнулся. Ладони зачесались — он вытер их о свитер коротким движением, почесал правую об угол пряжки ремня. Снова выглянул в бинокль. Лерман вешал гирлянды на каждую из собачьих клеток.

— Очень, очень празднично, — повторил человек.

Собаки очень затруднили его задачу, заставив искать нестандартное решение — он не мог проникнуть в склад и поставить жучки. Пришлось использовать комбинацию устройства дальнего подслушивания, работающего на отраженном от оконного стекла инфракрасном излучении, и перехвата сигнала сотового телефона. Но это решение все равно оставляло пробелы в улавливании звука. А когда кто-нибудь из этих проклятых псов начинал гавкать, то от инфракрасного излучателя сразу становилось толку как от карманного фонарика.

Лерман развернул шестифутового картонного Санта-Клауса и стал его вешать на стену.

— А вот это уже просто безвкусно, — скривился наблюдатель.

Чирикнул сотовый телефон. Человек с биноклем присел и включил звук.

Лерман взял телефон со стола.

— «Сторожевые псы Лермана», — сказал он в трубку.

— Здравствуй, Сэм, — произнес знакомый голос, и Лерман на миг крепче сжал телефон. — Ты слушаешь?

— Здравствуй, Мона, — ответил он.

— Сегодня рождественский вечер, Сэм. Я подумала, может быть, тебе захочется общества.

— Оно у меня есть.

— Ты меня понял. Собаки не считаются.

— Лучшие друзья человека, — ответил Лерман. — Ты не знала?

— Только если у человека нет женщины. Сэм, ты в Джорджии, не на Аляске. В Джор-джи-и. В Джорджии человеку не нужно встречать единственное в году Рождество в компании собак.

— Ты выпила, Мона?

— Ночь обещается красивая. Морозная и ясная, с полной луной. Полная луна на Рождество, Сэм. Такое нечасто бывает. Может быть, увидим, как летит по небу Санта на санях. Я встречаю Рождество одна, и я выпила. Можно мне приехать? Не должен ты быть один на Рождество с собаками.

— Собаки верны, Мона, — сказал он и тут же пожалел, что сказал.

Она замолчала. На миг ему показалось, что она разорвала соединение, но потом он услышал, что она плачет.

— Как поживает Ники? — спросил он, неуклюже меняя тему.

— Ники — здоровенная, пушистая, чудесная лапушка, — ответила она. — Сегодня я буду спать с ней в обнимку. А могла бы с тобой, могли бы маршмеллоу на огне пожарить…

— У меня нет камина.

— Сэм, пусти меня обратно в свою жизнь, — попросила она тихо. — Не выгоняй меня навсегда.

— Доброй ночи, Мона. Счастливого Рождества.

Он повесил трубку.

Человек в лесу посмотрел на часы, потом на небо. Солнце клонилось к горизонту. До ночи еще примерно час. Он посмотрел в бинокль — Лерман с несчастным видом сидел у стола, глядя на сотовый телефон. Потом отключил его.

— Бедняга Сэм, — вздохнул наблюдатель. — Полная луна — и пустые объятия.

Сработал будильник. Карсон, пятилетний самец немецкой овчарки, поднял голову.

— Спокойней, мальчик, — сказал ему Лерман. — У нас еще целый час, полно времени. Доешь сперва.

Пес вернулся к еде, но поглядывал на окна.

Рано она сегодня начала пить, подумал Лерман. Бог знает что бывает с человеком на праздники. Черт возьми, его от двухминутного разговора с ней трясет, а он-то трезв.

— Чертовски удачное время она выбрала для звонка, — сказал он собаке, и пес сочувственно скривился.

Лерман вспомнил, как она впервые вошла в его дверь. Когда это было — года три назад? Да, три года и месяц. Середина ноября, и он тогда дрессировал ротвейлершу, еще почти щенка десятимесячного.

Женщина была изящна, смугла, сложена как бегунья. Одета она была с тщательной небрежностью, требующей немалых затрат. В ушах у нее висели рубиновые капли, и еще несколько таких же — на золотом ожерелье, уходящим в ложбину между грудей.

Лерман играл с ротвейлершей в «а ну-ка, отними», используя палку от метлы, завернутую в несколько слоев ткани. Собака держала крепко и упиралась когтями в мат, стараясь вырвать палку из рук Лермана. И похоже было, что могла победить. Женщина наклонилась вперед, положила руки на загородку площадки и стала смотреть.

— Дай! — внезапно сказал Лерман.

Собака подняла глаза, но палку не выпустила.

— Дай! — повторил Лерман.

Собака неохотно выпустила палку и села возле правой ноги Лермана. Там и осталась, напустив на морду презрительное выражение.

— Молодец, — похвалил Лерман и дал ей кусочек мяса. — Чем могу вам быть полезен, мэм?

— Я не хотела бы вас прерывать, — улыбнулась она. — Это сырое мясо?

— Да.

— Тогда вы не будете возражать, если я воздержусь от рукопожатия?

— Про меня говорят, что иногда я мою руки, — сказал Лерман. — Дайте мне минутку, а тем временем можете пожать лапу этой собаке.

— И она при этом меня не тронет?

— Она никого не тронет, если ей этого не приказать, — ответил Лерман. — По крайней мере так оно должно быть.

— Рискну, — сказала женщина, входя в загородку. Она присела перед собакой. — Ну, здравствуй. Меня зовут Мона Хавелка. А тебя?

— Это Ники. Ники, дай лапу.

Собака тут же протянула лапу, и Моника ее пожала.

— Очень приятно, Ники.

— Дайте ей вот это, — сказал Лерман, протягивая ей кусочек мяса. Мона взяла его и отдала Ники. Та осторожно взяла мясо, потом облизала руку.

— Ну вот, нет смысла в этих церемониях. — Мона протянула руку Лерману. — Вы владелец?

— Сэм Лерман, — представился он, пожимая руку. — Очень приятно. Давайте я вам покажу, где можно вымыть руки.

Он отвел ее к крану в подсобке и выдал кусок мыла.

— Гостья первой, — сказал он, включая воду. — Надеюсь, вы не против того, чтобы вместе.

— Джентльмен, — сказала она с уважением. — И при этом такой романтичный.

— Сам удивляюсь, — улыбнулся он, когда она отдала ему мыло. — Так чем могу быть полезен?

— Я хотела с кем-нибудь поговорить насчет собаки.

— Кто-нибудь — это я. Так какую собаку вы имели в виду?

— Такую, чтобы защищала меня во сне.

— Квартира или свой дом?

— Таун-хаус, — ответила она. — В городе.

— Вам чтобы гавкала или чтобы кусалась? — спросил он, выходя вместе с ней из подсобки в комнату.

Она посмотрела на него, и улыбка сбежала у нее с лица.

— Ее гавканье должно внушать страх божий любому, у кого хватит глупости ко мне вломиться. А тех, кому хватит глупости не обратить внимания на лай, должен отправлять прямо в ад укус.

Лерман взяла, рукой за подбородок и ненадолго задумался.

— Есть у меня по-настоящему злобный такс, который под спецификации подходит, — сказал он.

Она уставилась, не веря своим ушам.

— Я, понимаете, этого сволоченка уже много лет пытаюсь сбыть с рук.

И на миг он весело сморщил нос.

— Сторожевой такс, — засмеялась она.

— За лодыжки хватает намертво, — сказал он серьезно. — А дайте ему разбежаться, и он может вырвать приличный кусок ляжки.

— Вот как? — удивилась она. — Никогда бы не подумала.

— Элемент внезапности, — пояснил он. — Всегда застает врага врасплох.

— Давайте теперь серьезно, — попросила она.

— Хорошо. — Он открыл ворота площадки. — Ники, ко мне.

Собака подошла, села перед ними, глядя ожидающими глазами. Лерман посмотрел в них, потом обернулся к Моне.

— Вот ваша собака.

Лерман вернулся в холодильную камеру, взял тушу барана и положил на колоду. Потом взял пилу и разрезал тушу пополам. Одну половину вернул в холодильную камеру, другую отнес в большую пустую клетку, стоящую отдельно от прочих. Проверил, что в клетке достаточно воды, вернулся в кабинет, где ждал Карсон, лениво почесывая ухо задней лапой.

— У тебя все? — спросил его Лерман.

Пес кивнул. Лерман вывел его из кабинета, потом обошел здание, проверяя замки.

— Как это ты научился так здорово работать с собаками? — спросила она его как-то ночью, лежа рядом. Ники сидела внизу, изгнанная на свою собачью лежанку, как обычно, когда ночевал Лерман.

— Я с ними вырос, — ответил он. — И когда я начал их разводить, они росли со мной. Мы просто друг друга лучше знаем, чем бывает обычно у собак и людей.

— А дрессировка? — не отставала она. — Они тебя так слушаются — я подобного вообще не видела.

— Что-то такое, наверное, есть у меня в голосе, — высказал он предположение. — Наверное, какие-то аудиальные штрихи, которых я сам не осознаю.

— А они слышат, — сказала она. — А может, вообще все не так, и это собаки тебя дрессируют, а не ты их.

— Может быть, — ответил он, нежно проводя пальцами по изгибу ее тела. — Никогда такое в голову не приходило.

Он дал руке волю блуждать и гладить, и Мона изогнулась дугой.

— Как ты научился так здорово работать со мной? — выдохнула она, и он вместо ответа притянул ее к себе.

* * *

— Все задраено, — сказал он Карсону, вбивая цифры на последнем замке и закрывая дверь. — Карсон, в дозор.

Пес неспешным шагом стал обходить дом.

Наблюдатель вытащил сотовый телефон и нажал кнопку.

— Код доступа есть? — спросил он тихо.

— Есть.

— Отлично, — сказал наблюдатель, разорвал связь и стал нетерпеливо ждать. Весь день он находился в состоянии вынужденного спокойствия, но сейчас, когда приближался миг, он нервничал. Можно подумать, говорил он про себя, что азарт убийства за годы должен заглохнуть. Ярость остынуть. Время — оно все раны лечит. Просто смешно слышать. С каждым новым убийством рана будто открывалась все шире и шире, жажда крови росла, и единственное, о чем он мог думать, — о следующей жертве. Может быть, Лерман эту жажду на время удовлетворит. Наверняка с ним будет очень, очень интересно. Лерман — это его подарок самому себе к Рождеству.

Эдвардс настороженно замер на краю кукурузного поля, внимательно наблюдая за складом, пока не увидел, как Лерман вошел внутрь. Тогда он отполз назад, в сухие стебли, где уже можно было осторожно стоять, пригнувшись. Все еще не выпрямляясь, он отступил за сарай, где стоял припаркованный фургон наблюдения. Постучал в боковую дверь дважды, потом трижды. Дверь чуть отъехала в сторону, и он забрался внутрь.

За рулем сидел Кеннер. Идальго в глубине слушал полицейское радио.

— Кофе осталось? — спросил Эдвардс.

— В кофейнике, — ответил Идальго. — Быстрее давай, уже почти время.

Эдвардс налил себе чашку кофе, бросил три куска сахара, добавил сухих сливок, размешал и в два глотка выпил. Потом стал надевать ватные накладки.

— Ребята, у вас никогда не было такого чувства, будто мы работаем на психа? — спросил он.

— Иногда, — ответил ему Кеннер. — А потом я получаю чек, и это чувство развеивается.

— И не такой уж он псих, — вставил Идальго.

— Почему ты так думаешь? — спросил Эдвардс, затягивая ремни и проверяя, что все важные части тела закрыты.

— Потому что первым пускает внутрь тебя.

— Разумно, — согласился Эдвардс. — А не бывает у тебя чувства, что я стал психом?

— Давно есть, — ответил Кеннер, глядя на часы и проверяя пистолет.

Лерман вернулся к большой клетке и посмотрел на часы. Пятнадцать минут. Он разделся, повесил одежду на крючки. Потом снял часы и положил на стол так, чтобы из клетки их было видно. Проверил таймер на замке, вошел и захлопнул дверцу. Замок защелкнулся.

Карсон подошел и сел перед клеткой.

— Заперто, — сказал Лерман, встряхнув решетку, чтобы убедиться. — Спасибо, друг, что проверил. У меня все хорошо.

Пес гавкнул и пошел дальше патрулировать.

Щелчок замка отдался в наушнике наблюдателя. Он улыбнулся.

— Следующий, — сказал он тихо.

В доме Спинелли Уолдо тщательно проинспектировал каждую комнату. Потом услышал свист и рванул галопом в прихожую.

Салли ждала его с поводком.

— Пошли гулять, Уолдо, — сказала она, пристегивая поводок к ошейнику. — Мам? Мы с Уолдо пойдем вокруг квартала.

— Только недолго, деточка, а то уже темнеет, — ответила мать из кухни.

— Да ладно, дорогая, не переживай, — отозвался ее муж. — Ты подумай, кто с ней. Самая охраняемая девочка во всей округе. Гуляй сколько хочешь. И покажи там Уолдо, кто тут нормальные и где тут психи.

— Ладно, пока!

Салли вывела пса наружу.

Лерман посмотрел на часы сквозь прутья решетки. Пять минут.

Он сел по-турецки посреди клетки и начал медленно и глубоко дышать. Опустил руки по бокам, повернул ладонями вверх.

За окном наступала ночь.

— Ом, — пропел он как заклинание. — Ом.

Перемена всегда рождалась в груди, и грудная клетка начинала расширяться. Окружающие ее мускулы секунду сопротивлялись, потом растягивались, меняли форму, охватывая больший объем.

— Ом, — продолжал он тем же речитативом, — ом.

Перемена расходилась по плечам и шее, вниз, через живот, к ногам, и кости смещались, потрескивая, как сучья на огне. Выступила густая шерсть, грубая, серая.

— Ом.

Он цеплялся за этот звук, сосредоточился на нем всем своим существом.

Перемена пошла по рукам и ногам, когти вылезли из пальцев. Эта боль всегда была самой сильной, речитатив стал хриплым, Лерман задыхался им, но силой заставлял себя произносить звуки. И тогда выдались вперед челюсть, зубы, клыки. Разум.

— Ом, — проскулил он, но ему хотелось выть. Один раз завыть.

Что плохого будет, если завыть? Позволь себе.

— Ом! — выкрикнул он. И сделал глубокий вдох.

— Ом, — продолжал он петь.

Другие собаки — он это чувствовал — смотрят на него внимательно из рядов клеток. Завороженно и завистливо.

Сердцебиение замедлилось до нормального — каким бы это нормальное ни было.

Карсон подошел и сел перед клеткой, глядя на Лермана.

— Все нормально, дружище, — сказал Лерман. — Дашь мне пульт? Посмотрим, что сегодня по телевизору.

Карсон подошел к столу, где лежал рядом с часами пульт от телевизора. Осторожно взяв его зубами, он отнес его в клетку, где вервольф почесывал себе спину. Положив на пол, пес подтолкнул пульт носом между прутьями.

— Спасибо, друг. — Лерман взял пульт и включил висящий на стене монитор. Оторвал кусок бараньей туши и сунул его собаке через прутья. Карсон взял кусок и пошел совершать свой обход.

Обычные рождественские передачи. Повторение специальных выпусков, которые он же сто раз видел. Прощелкал все. Остановился на «Острове некрасивых игрушек», где Лайнус сворачивал одеяло, чтобы доставить на берег это жалкое деревце.

Недовольно зарычав, Лерман выключил телевизор.

— Ой, как я вот это люблю! — воскликнула она. — Лучший рождественский гимн!

Они сидели на диване внизу, обнявшись, и перед ними на кофейном столике стояла тарелка попкорна и эггног с бурбоном. Ники свернулась в углу дивана, заставив их придвинуться друг к другу вплотную. Он подумал, не нарочно ли она.

— Вот этот «Мистер Магу» — самый лучший, — сказал Лерман.

— Никогда его не видели.

— Его показывали, когда я был маленьким. Призрак Будущего Рождества пугал меня до судорог.

— Не удивительно. Будущее тебя всегда пугает.

Он посмотрел на нее:

— С чего ты так решила?

— Да ладно, Сэм, брось. Сегодня сочельник, третий раз с тех пор, как мы вместе. Но ведь не совсем вместе?

— Я здесь почти каждую ночь, разве нет?

— А я жадная стерва, Сэм. Мне надо чтобы без «почти». Во вторник ночью ты где был?

— Дома.

— А вот это просто вранье. Я тебе звонила домой, и ты не ответил. Я приехала, и никого не было.

— Постой, вторник, говоришь? Ты права, не было меня дома. Почти всю ночь провел в складе. Уолдо было нехорошо. Это новый щенок-доберман, если помнишь…

— Я тебе звонила на сотовый, Сэм.

— Аккумулятор сел. Я забыл его зарядить.

— И я приехала к складу, Сэм.

Он на миг замолчал.

— Приехала, значит.

— Именно. Свет был включен, но на стук в дверь никто не отозвался.

— Задремал я, наверное. Странно, что Карсон не залаял. Понял, наверное, что это ты.

— Знаешь, — сказала она задумчиво, — если бы Карсон умел говорить, он бы мог тебя отмазывать куда лучше любого собутыльника.

— У меня нет собутыльников, — сказал он.

— Ты мне не хочешь сказать, что происходит?

— Почему из всех ночей года ты выбрала именно эту ночь? — спросил он устало.

— Потому что мне надоело быть с человеком, который со мной быть не хочет, Сэм Лерман. Я устала от твоих тайн, которые ты от меня хранишь. Не могу я жить с мужчиной, у которого от меня тайны.

— Тайны есть у каждого.

— Есть. Но я хочу, чтобы свои ты доверил мне, Сэм. Чтобы знать, что ты мне доверяешь.

Он положил руки ей на плечи:

— Есть такие вещи, которые про меня никто знать не должен.

— Я понимаю, что такое тайна, — ответила она слегка раздраженно. — Мне плевать, если ты беглый преступник, или подбираешь на дороге попутчиков, чтобы потом расчленить, или амфетаминовый наркоман. Но я хочу знать правду.

— Я не фанат амфетаминов, — ответил он. — Не беглый преступник, а попутчиков если и подбирал, то не расчленял почти никогда.

— Ночь вторника, Сэм. Я хочу знать, где ты был.

— На складе, Мона, и видит бог, это чистая правда.

— Один?

— Только я и собаки. Ни одного человека поблизости.

— И что ты там делал?

— Ничего, что тебя могло бы заинтересовать.

— Меня интересуешь ты.

— Я тебя люблю и тебе доверяю, — сказал он. — И сейчас я тебя прошу поверить мне, когда говорю: есть нечто, со мной связанное, о чем я не могу говорить ни с тобой, ни с кем бы то ни было. Но на моих чувствах к тебе это не сказывается, иначе бы…

— Выметайся, — сказала она устало.

— Что?

— Выметайся, уходи и не возвращайся. Убирайся из моего дома и из моей жизни. Мне не так уж много осталось хороших лет, Сэм, и черт меня побери, если я захочу их тратить на тебя. Убирайся.

— Но ведь канун Рождества, Мона! — возмутился он.

— В этой гостинице нет больше мест, Сэм. И нет яслей, которые ждали бы тебя за домом. А если встретишь трех волхвов, спроси их, с чего они мнят себя такими умными, что не допустили в свою жизнь женщин.

Он встал, подошел к двери, обернулся на диван, где сидели женщина и собака. Собака посмотрела на него, женщина не повернула головы.

— Заботься о ней, Ники, — сказал он.

Собака кивнула.

И он ушел.

Так оно лучше, думал он. Глупо было вообще пытаться. Но это тянулось дольше, чем он мог надеяться, и даже он уже начинал мечтать…

О чем? О нормальной жизни?

Ага, как же.

Наблюдатель встретился со своими людьми перед входом в склад. Вперед вышел Эдвардс. На руках у него сейчас были толстые кожаные перчатки. Идальго ввел код замка, Кеннер тем временем стоял с пистолетом наготове. Сигнал на панели замка сменился с красного на зеленый, Эдвардс сделал глубокий вдох, повернул ручку и вошел в дверь.

Не успел он сделать и двух шагов, как на него налетел Карсон, разорвав накладку на правой ноге как оберточную бумагу. Кеннер заглянул в дверь, тщательно прицелился и один раз выстрелил. Карсон взвизгнул и обмяк.

Эдвардс посмотрел себе на ногу — из нее текла кровь.

— Вот же сучий пес! — сказал он.

Вошел наблюдатель в сопровождении двух других, держащих оружие наготове. Удовлетворенно кивнул.

— Пошли, — велел он.

Арни — такс в крайней клетке, — учуял их первым, и поднял бешеный лай, который завел всех собак, что не спали, а всех спящих разбудил. Лай, вой, визг и рычание оглушительно раскатились под железной крышей склада.

Лерман вскочил на ноги, зажав лапами уши.

— Всем молчать! — заревел он.

Собаки затихли немедленно — все, кроме такса.

— Арни, не будешь ли ты так любезен заткнуться? — обратился к нему Лерман.

Арни еще раз протестующе тявкнул и замолк.

— Спасибо, мистер Лерман, — сказал наблюдатель, появляясь в поле зрения. Его люди встали за ним цепью, направив оружие на клетку Лермана.

— Что вы сделали с Карсоном? — спросил Лерман.

— Он спит, — ответил наблюдатель. — Невредим, но спит. В отличие от моего человека, который несколько поврежден, но вполне бодрствует. Надеюсь, у вашего Карсона все прививки сделаны?

— Конечно. Но придется сделать дополнительные, если он кого-нибудь из вас покусал.

— Остроумно. А почему вы его назвали Карсоном?

— В честь Джонни. — Лерман встал к задней стене клетки, сложив руки. — Он у меня ночной пес.

— Как вы это делаете? — спросил пришедший. — Как вы так спокойно переносите перемену?

— А вам зачем?

— Из любопытства. Вервольфы — мое хобби.

— Медитация, релаксация. Ничего такого особенного. Просто надо на это настроиться.

— И все-таки сажаете себя в клетку. Зачем?

— Первый час всегда нелегок, — ответил Лерман. — Просто предосторожность.

— Да, я за вами наблюдал пару месяцев. — Человек вытащил блокнотик. — Таймер должен выпустить вас точно через час после захода солнца. Потом вы смотрите телевизор до полуночи и идете спать. Захватывающая жизнь.

— Зато безопасная, — ответил Лерман, кидая взгляд через решетку на часы.

— Не беспокойтесь, — сказал пришедший. — У вас есть еще полчаса до того, как откроется замок. Удивлен, что вы не предусмотрели резервный выключатель для аварийной ситуации.

— Это работа Карсона, — ответил Лерман.

— Увы, — отозвался человек.

— Да, надо бы придумать что-то получше, — согласился Лерман. — Никогда не думал, что к резервной системе нужна еще резервная. Так вы не хотите мне сказать, кто вы такой?

Наблюдатель улыбнулся:

— Я — ваш ужас.

* * *

Самец немецкой овчарки Макс обходил фабрику, где жил. Вдруг он посмотрел вверх, а потом прыгнул к дырке сетчатой изгороди, о которой знал только он. Протиснулся — и понесся галопом в ночь.

Салли и Уолдо ушли за три квартала от дома, когда он вдруг возбудился и стал тянуть поводок, чуть не сбив девочку с ног.

— Уолдо, ко мне! — крикнула она.

Он посмотрел на нее обиженно.

— Что случилось? — спросила она.

Он заскулил. Она присела, заглянула ему в глаза. Долго смотрела, потом встала и отстегнула поводок.

— Хорошо, но ты должен быстро вернуться. Я не хочу, чтобы попало тебе или мне.

Мона остановилась в дверях таун-хауза, держа в руке стакан. Ники сидела рядом. Мона посмотрела на полную луну — и вздрогнула.

— Давай к нему, — шепнула она собаке, и Ники припустила по улице.

— А фамилия у вас есть, ужас? — спросил Лерман.

— Мистер Ужас. Можете называть меня Тейлор.

— Тейлор — ваша настоящая фамилия?

— Да.

— Так вот, мистер Тейлор, не будете ли вы любезны мне сказать, что вы тут делаете? Я полагаю, что это не визит вежливости.

— Я пришел тебя убивать, Сэм, — сказал Тейлор, беря из рук Идальго стреляющий шприцами пистолет.

— Тогда будьте добры называть меня мистер Лерман. В данный момент мне не хотелось бы допускать фамильярности.

— Справедливо.

— Вопрос в том, зачем вам это надо. Вы сексуальный импотент, и оргазм получаете только от убийства вервольфа?

— А много таких? — заинтересовался Тейлор.

— Слухи ходят, — ответил Лерман.

— Не сомневаюсь. Нет, это просто у меня такая маленькая традиция в это время года. В последнее полнолуние перед Рождеством я выслеживаю и убиваю вервольфа.

— Не лучше ли было бы ограничиться омелой и рождественскими песнями? — предложил Лерман. — Жаренные на открытом огне каштаны, прочее в этом роде?

— Вервольф убил мою сестру, — сказал Тейлор. — В канун Рождества. Двадцать два года тому назад.

— Сочувствую, — ответил Лерман. — Но вы знаете, что это был не я.

— А я этого не знаю, — возразил Тейлор. — Хотя это и не важно, да нет мне дела до этого. Даже если не вы убили мою сестру, наверняка у вас есть кровь на лапах. Даже при этой вашей йоге.

— Мы, как правило, людей не убиваем. В отличие от них.

— И все же один из вас это сделал. А она была мне очень дорога.

— Очень сожалею о вашей потере и сочувствую.

— А молить о пощаде не собираетесь?

— А толк мне от этого будет? Кому-нибудь когда-нибудь бывала от этого польза?

— Пока что нет, — ответил Тейлор. — Но все всегда бывает впервые.

— Ну, если так, то умоляю: идите к черту.

Тейлор навел пистолет и выстрелил шприцом в ногу Лермана.

— Ой! — Лерман посмотрел на шприц-дротик, выдернул его из ноги и бросил на пол. — Значит, хотите меня обездвижить, а потом устроить охоту?

— Нет, я хочу вас убить медленно, — ответил Тейлор. — Как нога?

— Как уколотая шприцом, кретин. Моли бога, чтобы эта дрянь действовала быстро, потому что я…

Он замолчал, ощутив резкое жжение в ноге.

— Больно? — осведомился Тейлор. — Во всяком случае, я надеюсь, что больно.

— Что в шприце? — спросил Лерман, чувствуя, как сильнее забилось сердце.

— Приличная доза аконита, — любезно объяснил Тейлор. — Боль очень противна, но затем приходит онемение.

— Аконита, — повторил Лерман.

— От латинского названия Aconitum vulparia, — пояснил Тейлор, внимательно глядя на Бермана. — Известного в народе под названием…

— Волкогуб, — сказал Лерман.

— Естественно, что вы его знаете, — продолжал Тейлор. — Народные поверья утверждают, что он смертелен для вервольфов. На самом деле он для всех смертелен. Жуткий нейротоксин в симпатичном желтеньком цветочке. Может убить даже, если рвать цветы голыми руками. Я выращиваю свои. Очень осторожно.

— Сколько это занимает времени?

— Полученная вами доза убивает взрослого человека примерно за час, — ответил Тейлор. — Судя по моему опыту — а у меня он достаточен, чтобы делать статистически значимые выводы, — для гибели вервольфа нужно от девяноста минут до двух часов — в зависимости оттого, насколько вервольф крепок.

— Дверца откроется намного раньше, — сказал Лерман. — А я чертовски силен.

— Мрачная перспектива — если бы вы могли ходить.

Вервольф пошатнулся и упал на колено.

— В литературе описано ощущение, когда онемение расходится по телу, останавливая в конце концов сердце, — говорил Тейлор. — Говорят, что симптомы весьма неприятны. Опять-таки по моему опыту, это грубейшая недооценка. Особенно подвержены этому вервольфы. А самое лучшее — знаете, что самое лучшее?

— Пока нет.

— Самое лучшее в том, что вы до самого конца будете в сознании.

— Сука ты, — буркнул Лерман, пытаясь встать. Неудачно.

— Что мне особенно нравится в этой вот охоте — что снова полнолуние выпало на канун Рождества, — сказал Тейлор. — Это всего лишь второй раз после смерти моей сестры так совпали капризы лунного цикла и солнечного календаря. В честь такого праздника я решил, что должен придумать что-нибудь особенное.

— Везунчик я, — вздохнул Лерман.

— Естественно, юмор положения, когда вы беспомощны в здании, набитом сторожевыми псами, до вас уже дошел.

— Естественно.

— Какие красивые звери, — сказал Тейлор. — И вы прекрасно с ними обращаетесь. Я подумал, что они заслужили маленькое рождественское угощение.

Идальго с Эдвардсом притащили мясницкую колоду и электрическую пилу. Поставили все это около Тейлора и отступили, готовые действовать.

— Как только вас парализует в достаточной степени, — сообщил Тейлор, — я возьму вот эту элегантную пилочку и распилю вас на собачьи порции, кусок за куском. И вы будете в полном сознании, пока не остановится сердце — я бы на вашем месте молился, чтобы оно остановилось скорее. А потом я вас скормлю вашим же псам. Заметим, что от присутствующего в вашей крови аконита им ничего хорошего не будет, но со свежим мясом всегда риск.

— Ты псих ненормальный! — заорал на него Лерман.

— Вы станете гибелью тех созданий, которых больше всего на свете любите. — Тейлор присел, чтобы получше видеть Лермана. — Куда больше той жалкой пышной куклы, что себя на вас истратила.

Босс?

Лерман едва не упустил это ощущение.

Босс?

Ники? — подумал он.

Диссонанс мыслей, потом Ники оттеснила остальных: Я, Макс и еще новый пес. Говорит, только сегодня его определили на место. Уолдо.

— Мистер Лерман, вы еще здесь?

Лерман застонал от боли.

— А он не такой крепкий, каким себя считал, — заметил Эдвардс.

Босс, сколько их там?

Четверо, подумал Лерман.

Мы их сделаем. Они дверь оставили открытой?

Нет. У них оружие.

Там будут и другие. Через час, или раньше.

Нет у меня часа, подумал Лерман.

Загудел и щелкнул замок, дверь распахнулась. Лерман попытался броситься вперед — ноги не работали. Ни одна.

— Дошло до крестца и поднимается выше, — сказал Тейлор. — Дайте ему еще пару минут. Этими ручищами он все еще владеет.

— Я за, — отозвался Эдвардс. — Один раз меня уже сегодня тяпнули.

Плохо, что дверца работает так хорошо, подумал Лерман. Если бы ее заело, то хотя бы другие собаки могли бы не получить своей последней трапезы.

Другие собаки!

Ники, ты знаешь, где кнопка-ключ от клеток?

Нет. Ее после меня поставили.

Я знаю, подумал Уолдо.

Достать ее сможешь?

За дверью ротвейлер и немецкая овчарка посмотрели на добермана. Тот оскалил зубы.

Тейлор посмотрел на часы:

— Надо начинать, — сказал он. — Я не хочу, чтобы он умер, этого не почувствовав.

Он посмотрел на вервольфа — тот тяжело дышал.

— Мистер Лерман! — позвал он. — Пожалуйста, не отбивайтесь, когда мы вас поднимем. Пусть вы сильны, но нас больше.

— А вот и нет, — прохрипел Лерман.

Через всю комнату стрелой пролетел Уолдо, собрался — и прыгнул, влетев всем телом в выключатель на стене. Потом свалился тяжелой грудой на пол, но клетки распахнулись. Короткий миг все молча смотрели друг на друга.

— Гуляй! — приказал Лерман.

При всей накопившейся ярости и первобытной дикости стаи первым из клетки выпрыгнул такс Арни, гавкая и поспешая на коротких ножках. Остальные последовали примеру и выпрыгнули в комнату, опередив его. Из четырех пришельцев только Идальго успел раз выстрелить перед тем, как челюсти питбуля сомкнулись на его запястье. Сперва на пол упал пистолет, затем отделившаяся от руки кисть.

Собаки навалились на людей, когтя и рвя все, до чего могли дотянуться. Арни, последний, подпрыгнул изо всех сил и вцепился в бедро Тейлора. Наблюдатель пошатнулся под весом псов, издал пронзительный крик — и рухнул.

Ники вошла в склад, оглядела разыгравшуюся сцену и подошла туда, где лежал на полу Лерман. Она заглянула ему в глаза, потом лизнула лапу.

— И я тебе тоже рад, — сказал он. — Как там они все?

— Уолдо еще слегка не в себе после прыжка на стену. Хороший пес, мне он нравится.

— Скажи Максу, пусть отведет его домой. А потом помоги мне добраться до подсобки.

Она отбежала, а он потащился по полу на руках. Ники вернулась, увидела его и коротко гавкнула. Несколько собак побольше отделились от грызущей кучи и побежали помогать. Вместе они потащили вервольфа по полу до самой подсобки. Он попытался втянуть себя туда — и рухнул.

Мона очень осторожно вела свой «Приус». И волновалась, что ведет слишком осторожно, а это может навести копа на мысль, что она не слишком трезвая.

Как-то она сумела добраться до фермы, ничего по дороге не разнеся. На повороте к ферме фары выхватили из темноты двух собак, несущихся галопом навстречу. Она остановила машину и присмотрелась. На нее в ответ посмотрели немецкая овчарка и какой-то оглушенный доберман, и доберман оскалил зубы. И она могла бы поклясться, что немецкая овчарка ее узнала: пес тихо что-то прорычал, и собаки прошли мимо.

Она поехала дальше, к складу. Дверь была открыта, перед зданием стоял какой-то странный грузовой фургон. Мона полезла в бардачок и вытащила пистолет. Вышла из машины, медленно подошла к двери. Прислушалась минуту, потом шагнула внутрь.

Тут же ее оглушила стая рычащих собак, многие с окровавленной мордой и пастью, но не успели они двинуться с места, как ее приветствовал знакомый лай.

— Ники! — крикнула она, и большая черная собака прыгнула к ней.

Остальная стая оставила враждебность и неспешно направилась в соседнее помещение.

— Где Сэм, Ники? — спросила она.

Собака заскулила и побежала ко входу в подсобку. Мона бросилась за ней, заглянула внутрь и вскрикнула.

На полу лежал волк — нет, он был больше волка, больше самого большого волка на земле, и клыки у него были оскалены, а когти такие, что могли бы перерезать дерево, и она подняла пистолет, готовая стрелять, но тут волк обратил глаза в ее сторону и застонал.

— Сэм! — крикнула она, бросая пистолет и сама бросаясь его обнять.

— Мона, — выдохнул он хрипло. — Аптечка. Коробочка с надписью «Атропин».

Она вскочила и бросилась открывать аптечный ящик. Коробочка лежала на нижней полке. Открыла — там оказались три шприца с наконечниками на иглах.

— Сколько и куда? — спросила она, нагибаясь к нему.

— Два, — выдавил он. — Прямо в сердце. Выжидай пять минут, и если нет реакции, вводи третий.

— А где… — Она стала нащупывать сердце сквозь свалявшийся мех.

— Там же, где всегда, — сказал он. — В ребро не попади.

Она сняла наконечник с первого шприца, стала ощупывать первое снизу ребро, пока не нашла щель. Глубоко вдохнув, она всадила шприц до отказа и нажала на поршень. Лерман застонал от боли. Она убрала шприц, повторила то же со вторым, наклонилась и обняла волка обеими руками.

— А если третий не поможет? — спросила она.

— Тогда я мертвец, — прошептал он.

Салли осталась стоять с поводком в руке там, где Уолдо ее оставил. Увидев его, она даже заплакала от радости, но перестала, увидев рядом с ним немецкую овчарку. Уолдо подошел и сел у ее ног.

— Ты цел? — спросила она.

Он кивнул, несколько еще не придя в себя. Она посмотрела на вторую собаку.

— Ты его друг? — спросила она.

Пес кивнул.

— Тебя тоже мистер Лерман дрессировал?

Пес кивнул еще раз.

— Меня зовут Салли, — сказала девочка. — Очень приятно познакомиться.

Пес еще раз кивнул, посмотрел на Уолдо и побежал прочь.

— Счастливого Рождества! — крикнула она вслед. Потом пристегнула поводок к ошейнику добермана и пошла домой.

— Ааай! — крикнул он.

— Сэм, тебе третий укол нужен? — спросила она.

— Просто больно, — сказал он хрипло. — Но это хороший признак. Означает, что оживают нервы.

Он несколько раз сжал и разжал кулак.

— Помоги мне сесть, — попросил он.

Она протянула руки, обняла его и потянула.

— Ого, ну ты и тяжелый, — сказала она, с усилием прислоняя его к стене.

— Кажется, все будет хорошо, — ответил он. — Сердце вроде бы стучит нормально.

— Но ты же вервольф! — сказала она.

— Атропином это не лечится.

— Но ты же вервольф! — повторила она снова.

— Да.

— Так какого черта тут случилось? Зачем был нужен атропин?

— Антидот для аконита, — ответил он. — Всегда держу его под рукой вот на такой пожарный случай.

— А что такое аконит?

— Яд такой, — объяснил он. — Ходили слухи, что за нами кто-то охотится…

— За вами? Есть еще такие?

— Ты не поверишь.

— Пожалуй, ты прав.

— В общем, я достал немножко атропина на случай, если какой-нибудь псих начнет швыряться в меня волкогубом. Собственно, это и случилось.

— Волкогубом? — спросила она, недоумевая. — Погоди. А где этот псих? Там какой-то фургон…

Она вскочила, подхватила пистолет и бросилась наружу.

— Мона, не ходи туда! — крикнул он ей вслед.

Через минуту она снова появилась в дверях, бледная как смерть, бессильно опустив оружие.

— Я пойду на улицу, меня тошнит, — сказала она заплетающимся языком. — Подожди здесь.

Когда она вернулась, он дышал без затруднений и сгибал и разгибал колени.

— Я эггнога привезла, — сообщила Мона. — И маршмеллоу. Вервольфы его едят?

— Не вижу, почему нет.

Он поднялся на ноги, зашатался, но устоял.

— Как ты узнала, что я в беде?

— Я не узнала. Ники как-то учуяла. Собачий телеграф, я так понимаю.

— Как ты поняла, что надо ее отпустить ко мне?

Она посмотрела ему в глаза. Все те же глаза Сэма.

— Я думаю, среагировала на какие-то звуковые ее сигналы, — ответила Мона. — Такое бывает при тесных отношениях.

Он взял ее руку в лапы и прижал к груди.

— Значит, это и есть твоя большая тайна, — сказала она, выходя вместе с ним из подсобки. — Все те ночи, которые ты проводил без меня, были ночами полнолуния. Ни разу не заметила.

— Не видел, как можно было бы это тебе сказать.

— Учитывая все обстоятельства, это вполне можно понять. Ты меня прости, что я сама столько времени не понимала.

— Сейчас Рождество. Мне кажется, вполне время для прощений. Причем обоюдных.

— О’кей.

— Собачки, игра закончена! — крикнул он.

Они подошли к нему, он присел, наклонился к ним.

— Спасибо, — сказал он. — Всем вам спасибо.

Хвосты застучали по полу.

— По клеткам! — распорядился он, и они разошлись по своим подстилкам. Он нажал кнопку, клетки закрылись.

— Что будешь делать с этими людьми? — спросила она, потрепывая Ники по шее.

— То, что осталось, сложу в их фургон и загоню его в затопленный карьер. Думаю, он там утонет.

— А отпечатки пальцев не останутся?

Он показал ей лапы:

— Нет у меня сейчас отпечатков, — сказал он. — А найдут шерсть — подумают, что это просто волк.

— Мне прибрать тут, пока тебя не будет?

— Нет, завтра сам.

— Ничего себе способ встретить Рождество.

— Могло быть намного хуже, — сказал он. — Ты разведи во дворе огонь.

— Огонь?

— Маршмеллоу жарить.

* * *

— Здрасьте, мистер Лерман! — сказал Берт, когда Сэм вошел в магазин. — Как Рождество встретили? Приехали ваши родные?

— Приехали, Берт. Все прошло самым лучшим образом.

— А вашим собакам понравилась рождественская баранина?

— Понравилась. Они бы сказали тебе спасибо, если бы умели. Я верно сказал, Берт, ничего нет для собаки лучше сырого мяса.

Керри Вон

Il est né[12]

Керри Вон пережила тяжелое детство дочери военного летчика и сумела пустить корни в Колорадо. Живет в Боулдере с собакой Лайли и жутким количеством хобби. Поучившись в мастерской «Одиссей райтинг», она публиковала рассказы в таких журналах, как «Рилмз оф фентези» и «Вейрд тэйлз». Почти вся ее работа в последние пару лет ушла в серию романов о вервольфице по имени Китти, ведущей радиопередачи для супернатурально ограниченных. В рассказе «Il est né» действие происходит как раз перед третьей книгой «Китти берет отпуск».

Обхватив себя руками и дрожа от холода, Дэвид свернулся в клубок под нависшими сучьями сосны. Освещенный луной сугроб сверкал серебром прямо рядом с его убежищем. И снег продолжал идти, а Дэвид был голый. Достаточно было бы просто расслабиться, и холодно бы не было, но он боялся. Все больше и больше боялся каждый раз, когда это случалось.

Он не знал, где он, но это уже не так его волновало. И то, что его не волнуют такие вещи — вот это его уже волновало. Не знать, не помнить — это стало нормой. Он не знал, где он, но точно знал, как сюда попал. Все труднее было вырываться из этого пространства, не давать себе туда попадать. Он терял сам себя.

Он знал, что случилось: снова им овладел огонь, кровь всколыхнулась и переменила его. Его суть неумолимо захватывало иное тело, мех и зубы, когти и жилы. Тело охотника, волка. Перемену он остановить не мог. Он только мог бежать, спотыкаясь и оступаясь, куда-нибудь в глушь, где никто его не увидит, где он сам никого не тронет. И лучше бы остаться здесь, потому что все труднее было сопротивляться этой тяге. Проще признать, что именно здесь его место — теперь.

В прошлом году пало на него это проклятие, а потом в какой-то момент переменилось его представление о себе. Он не был больше человеком, превращавшимся в волка. Он стал волком, заключенным в тюрьму человеческой кожи. И этот волк хотел сбежать навсегда. Быть может, легче было бы, если бы он не возвращался в человеческий вид. Но это происходило.

Он снова задремал и проснулся от яркого солнца, сверкающего на снегу, почти ослепительного. Обещался прекрасный день, с обжигающим колорадским небом над головой, хрустким снегом, морозным воздухом. И нельзя же сидеть весь день с голой задницей под деревом, предаваясь растерянности и отчаянию.

В конечном счете именно это и потянуло его к цивилизации. Он все еще был человеком, и этому человеку стало скучно. Надо встать, пойти, найти дорогу, город или деревню, украсть себе какую-нибудь одежду. Выяснить, какое сегодня число, и понять, насколько долго он в этот раз отсутствовал. Быть в обществе людей, пока опять не овладеет им огонь.

То, что Китти не могла поехать на Рождество домой, еще не значило, что она должна быть одна.

По крайней мере это она себе говорила, заставляя себя провести вечер в «Доме вафель» неподалеку от федеральной дороги. Такие праздники полагается встречать с семьей, под веселые праздничные голоса, тосты за здоровье друг друга и изобильную закуску.

Здесь, конечно, было не так. Здесь была она, пара дальнобойщиков, официантка, повар, бокал безалкогольного эггнога и Бинг Кросби по радио. В общем, если не самое грустное зрелище на свете, то близко к тому.

Потягивая эггног, она читала Диккенса. Не напрашивающуюся «Рождественскую песнь», которой хватило бы ненадолго, а «Холодный дом». Очень подходящим казалось название, а толщина в три дюйма обещала, что книга долго не кончится.

Еще пара часов, подумала она. Хватит, чтобы поужинать в компании, а не одной — пусть даже за полчаса тут никто никому и слова не сказал. Потом вернуться в снятый номер, позвонить родным и поздравить с праздником, а потом спать.

Музыка смолкла. Китти подняла голову, готовясь пожаловаться: рождественские гимны — единственное, из-за чего можно было терпеть это заведение. До чего же она дошла: цепляется за рождественские гимны, извергаемые динамиками уцененной стереосистемы.

Официантка за стойкой подтащила табуретку, встала на нее и включила телевизор на высокой полке. Потом вставила в слот видеокассету.

Будто ощутив взгляд Китти, официантка — Джейн, согласно табличке с именем, — обернулась и улыбнулась.

— «Эта замечательная жизнь», — сказала Джейн. — Я ее каждый год ставлю.

А вот от этого Китти могла бы и заплакать.

Тот факт, что Джейн тут провела достаточно лет, чтобы выработать традицию, не говоря уже о том, что фильм у нее на кассете, а не на диске, почему-то сделал ситуацию еще грустнее. Таких рождественских вечеров могло быть много. Джейн не была молода: морщинки вокруг губ и глаз, курчавые волосы покрашены в маскирующий седины каштановый цвет. Официантка в «Доме вафель» — не очень впечатляющая вершина карьеры. Планировалась как временная остановка, как работа, чтобы было на что жить пока что. Никто не планирует себе такого на всю жизнь. И нельзя, чтобы кто-то был обязан работать в «Доме вафель» на Рождество каждый божий год.

Китти отложила книжку и села поудобнее, чтобы лучше было видно. Есть и похуже способы убить время. Она посмотрит кино, а потом разорит вон тот киоск с мороженым.

Забавно, что люди вывешивают на веревках посреди зимы. Такое свойство маленького городка, от которого ему теперь приходилось зависеть. Синяя фланелевая рубашка, поношенные белые джинсы, шерстяные носки. До кражи белья он не опустился, поэтому обошелся без него. Нашел в мусорном ящике упаковочную веревку и воспользовался ею как ремнем, чтобы джинсы не спадали. Рабочие ботинки, брошенные за бензозаправкой, оказались на размер маловаты. Не очень получился импозантный вид. С нечесаными каштановыми волосами и двухдневной щетиной он был похож на бездомного. Да и был бездомным. Но это его беспокоило лишь в той степени, в которой он ощущал, что это должно его беспокоить. Он шел по городу и вспоминал, на что это похоже — быть человеком. Потому что он хотел быть человеком, и одежда на теле об этом напомнила. Он любил свою работу — инструктор по рафтингу летом и по горным лыжам зимой. Стереотипный колорадский спортивный турист. С несколькими друзьями они хотели основать свою компанию по рафтингу. Он собирался вернуться в университет, сделать диплом по бизнесу…

И все насмарку.

Дэвид почистился, как мог, в туалете заправки. Что хорошо, когда воруешь одежду с веревок — это что она чистая.

Он оттер лицо, руки, пригладил волосы. Подумал, что пахнет омерзительно. Расправил плечи, попытался встать прямо. Выглядеть человеком.

Оглядев себя в треснувшем зеркале, вздохнул. Не так чтобы урод. Молод еще, перед ним целая жизнь должна быть. Но смотрел он на себя сейчас и видел сплошные тени. Глаза блестели беспомощностью, безнадежностью. Карий их цвет стал более янтарным, и что-то иное выглядывало сквозь них. Он был заперт в собственном теле как в клетке.

Снова умыл лицо, стараясь избавиться от этого выражения.

Обычно ему удавалось найти вечернюю подработку — посуду помыть или подмести улицу, если его кто-нибудь пожалеет. Этого хватало на еду — приготовленную, человеческую еду. До попрошайничества он пока не опустился. Уж скорее он сбежит в лес и не вернется.

Скромная главная улица маленького городка вблизи федеральной дороги казалась слишком тихой для раннего вечера. Не ездили машины, да и припаркованных стояла всего парочка. Единственным открытым заведением с включенной вывеской был «Дом вафель» на краю города.

Аромат города после проведенных в лесу дней был непривычен. Ноздри задрожали от запаха машинного масла, металла, людей. Внутренний голос подсказал, что теперь он здесь чужой, и надо драпать. Но нет — он здесь, и он попытается. Стараясь расслабить плечи, заставляя себя сохранять спокойствие, он направился к ресторану.

Зазвенел дверной колокольчик, и вошел посетитель. Еще у одного ангела крылья выросли[13].

Китти подняла глаза на вошедшего, но прежде до нее долетел дикий мускусный запах волчьего меха под человечьей кожей. Инстинктивным ответом натянулась кожа на плечах, щетинясь. Китти села ровнее, стиснув кулаки, внутри пальцев шевельнулись тени когтей.

Вервольф. Такой же, как она.

Он застыл в дверях, глядя расширенными глазами. Ясно, что он ее тоже учуял, и был потрясен. Казалось, он сейчас рванется прочь.

Они встретились взглядами, и у Китти сердце забилось быстрее. Взгляд в упор — вызов, но у этого парня он выглядел как-то неправильно, потому что был полон почти ужаса. Будто он не понимал, что делать.

— Лапушка, закрыл бы дверь? Холоду напустишь, — улыбнулась Джейн из-за стойки, и это вывело парня из напряжения.

Китти отвернулась — еще элемент языка жестов у волков, движение, показывающее, что она не представляет собой угрозы и не хочет драки. Она заставила себя успокоиться и почувствовала, как он тоже чуть стал спокойнее, отвернулся и опустил глаза. Ей отчаянно хотелось с ним поговорить. Что он тут делает? У нее тут на сотню миль вокруг не было знакомого вервольфа.

В частности, поэтому она сюда и приехала.

Вошедший — молодой человек, растрепанный, в одежде не по росту и с загнанным лицом, — поежился в своей фланелевой рубашке и двинулся к стойке. Он заговорил с Джейн, тихо, но Китти задержала дыхание и услышала, что он говорит:

— Я, это… малость без денег, хотел бы спросить, может, я могу чего-нибудь сделать, заработать на чашку кофе с блинчиком?

Джейн сочувственно улыбнулась:

— Жаль, ничего нет. Сейчас же самый тихий вечер в году. — Человек обернулся, посмотрел на выцветшие гирлянды, висящие на стенах, на идущий на экране фильм, заморгал недоумевающее, глядя на Джейн. — Рождество, — пояснила она.

Он снова посмотрел на телевизор с невозможной грустью. И от этого зрелища любопытство у Китти включилось на полную. Она не смогла ему противостоять.

Она только смогла не броситься к нему прямо — раз он так напрягся при простом обмене взглядами, трудно подумать, что бы он тогда сделал. Он был на грани срыва — больше волк, чем человек. Хотя полнолуние уже неделю как прошло.

Она подошла к нему, ненапряженной походкой, не глядя в глаза. Он при ее приближении отступил на шаг. Она попыталась сделать приятное лицо, исключающее угрозу.

— Извините, не хотела встревать, но у вас вид человека, которому бы чашка кофе не помешала. Могу я вас угостить? — Она переплела пальцы за спиной. — Никаких подколок или задних мыслей. Считайте это рождественским подарком от соплеменника из племени тех, кому больше некуда идти.

Она посмотрела на Джейн, и та, улыбнувшись, полезла под стойку за чашкой и блюдцем.

— И здравствуйте. Меня зовут Китти[14].

Она протянула руку, не ожидая, что он ее пожмет. Он и не пожал — не волчий это жест. Никогда она не видела ликантропа, которому так не шла бы человеческая одежда.

Он секунду подумал, воспринимая имя, потом поджал губы, подавляя смех, и улыбнулся. Красивый парень, только попал в передрягу.

— Простите, но давно уже ничего такого смешного не слышал.

Она сморщилась слегка:

— Поверьте мне, это уже старая шутка.

— Но откуда у вер…

Он оборвал речь, увидев возвращающуюся с кофейником Джейн.

— Может, пойдем обсудим? — Китти показала подбородком в сторону своего столика.

Через минуту они сидели за столом друг напротив друга над свежими чашками кофе. Еще Джейн принесла тарелку блинчиков. Дэвид глядел застенчиво, краснея. Смущен, решила Китти. Не любит милостыни. Но он полил блинчики сиропом и жадно погрузился в них. Между глотками додумал свою мысль:

— Как получилось, что вервольфу дали имя Китти?

— Лучше было бы спросить, как вышло, что человек по имени Китти стал вервольфом. Но долго рассказывать.

— Хуже может быть только вервольф по имени Гарри. Ужасная мысль.

— Бог мой! Вы хотите сказать…

— Нет-нет. — Он отвел глаза. — Я Дэвид.

— Очень приятно, Дэвид. Рада нашей встрече, хотя, должна сказать, не ожидала, что в эту дверь войдет один из нас. Вы местный?

— Да нет, я давно в дороге.

— Так я и подумала.

Он еще не пригубил кофе, но охватил чашку ладонью, плотно, будто вытягивая из нее тепло. Сгорбился над столом, глядя на мир с недоумением. Очевидно, сам не понимал, какой у него необычный вид — пришел с холода без пальто. Вервольфы вообще холод не очень чувствуют. Глядя в стол, он сказал:

— Я никогда не встречал другого. Ни разу. Но могу сказать, что когда сюда вошел, сразу учуял вас и сразу понял. Чуть не выбежал обратно.

— Да ну, неужто такой старушонке вы бы позволили себя отпугнуть?

Это была шутка, но он вздрогнул, а она хотела, чтобы он успокоился. Рука на кружке сжалась чуть сильнее. Он положил вилку, оперся на стол кулаком. И спросил очень напряженно:

— Вы так с виду спокойны. Как это у вас получается?

Глаза у него бегали испуганно, отчаянно.

Она не шевельнулась, почувствовав вдруг полное изнеможение. Вот так, значит, она выглядит? Спокойно? Ее изгнала стая, вервольфы-альфа выжили ее из Денвера, и она встречает Рождество в «Доме вафель» в пустынном закоулке штата, одна, без родных. Еще немножко — и вся жизнь полетит в пропасть. И якоря нет. Да, она потеряла якорь. Но у Дэвида его вообще никогда не было.

— Не встречали, значит. А того, кто вас обратил?

— Я путешествовал с палаткой, один, и кто-то напал на меня на стоянке. Какой-то зверь. Я, помню, подумал: «Не может быть. Здесь нету волков». А потом я очнулся, и понял, что здесь что-то не так, потому что ни ран, ни шрамов, ни…

Он осекся, глотнул слюну, зажмурился. У него участились дыхание и пульс, запах стал меховой и дикий. Волк трепетал под кожей.

Она поняла: он не знает, как взять себя под контроль. Никто его не научил. Последнее время он бегал волком. Очнулся, не имея понятия, где он. И что сейчас Рождество, тоже не имел понятия.

Собственные обстоятельства вдруг показались ей не столь удручающими.

— Дыши медленно, — велела она. — Мысленно натяни на себе узду. Соберись!

Он поставил локти на стол, запустил пальцы в волосы. Руки у него дрожали.

— Я все время превращаюсь. Не только в полнолуние, не могу сдержаться. А потом бегу и не помню, что было. Знаю, что охочусь, убиваю какую-то дичь — но не помню ничего. Пытаюсь держаться подальше от людей, в глушь куда-нибудь. Но просто не помню. Не хочу я так, не хочу…

Пальцы в волосах судорожно сжались, он стиснул зубы, выставив челюсть. Внутренний волк был на грани. У него — всегда на грани.

— Тихо, тихо.

Ей хотелось тронуть его, успокоить, но она не решилась. Что угодно могло вызвать срыв — и тогда очень памятное получится Рождество. Вервольф буйствует в «Доме вафель» в южном Колорадо… Эту роль вполне мог бы сыграть Джимми Стюарт, но лучше бы тогда ангел Кларенс все улаживал.

Он на нее посмотрел — на этот раз в упор.

— А как ты это делаешь? С тобой что случилось?

— У меня была стая, — ответила она. — Стая меня нашла сразу после того, как со мной это случилось. Как и на тебя, на меня напали в лесу. Но стая меня подобрала, объяснила мне, что произошло, научила, как с этим жить.

— Такое бывает?

— Как видишь. Нас больше, чем ты мог бы подумать. Просто мы не высовываемся, стараемся сидеть тихо. По крайней мере большинство из нас.

А больше, наверное, сейчас рассказывать не стоит.

— А где твоя стая?

Она улыбнулась — на этот раз горько.

— Я из нее ушла. Или меня выгнали — ответ зависит от того, кого спросишь.

Он был ошеломлен. Само понятие стаи — мысль о том, что он может быть не один — его будто бы согрела. Но опять эта возможность была очень далека.

— Я не знал. Откуда мне было знать, что такое вообще возможно? Я был один, совсем один.

Каковы были шансы, что странствия приведут его сюда, к ней, к единственному, быть может, в мире вервольфу, который захочет его выслушать и помочь?

— Совсем не обязательно, чтобы это было так, как у тебя сейчас. Это можно контролировать. И можно вести при этом нормальную жизнь. Хотя бы в основном нормальную.

— Как? — спросил он, скрипнув стиснутыми зубами. Будто она ему сказала, что можно улететь на луну или выкопать в земле яму и достать оттуда миллион.

— Надо по-настоящему захотеть.

Натянув на себя улыбку, больше похожую на гримасу, он посмотрел в затуманенное окно на сереющую заснеженную парковку. И сказал с едкой иронией:

— Так это у тебя просто получается.

— Я такого не говорила. Это очень не просто. Я много времени провожу в борьбе с внутренним волком.

— Так и я тоже. И он побеждает.

— Тогда тебе надо понять, как побеждать самому.

Он коротко рассмеялся:

— Ты не хотела бы открыть психологическую консультацию? Типа «помоги себе сам»?

Она едва не спросила его, слушает ли он радио или смотрел ли последнее время телевизор. Ясно, что нет, иначе бы уже что-нибудь сказал про ее передачу. Она только улыбнулась хитро своему отражению в столешнице:

— Мне такое приходило в голову.

Дэвид несколько успокоился. Пару раз в жизни Китти говорили, что она слишком много разговаривает, но опыт ей говорил, что разговор может улучшить практически любую ситуацию. От разговора бегущий невесть куда одинокий вервольф может почувствовать себя чуть менее одиноким.

Из кухни вышла Джейн, направляясь прямо к телевизору. Она хмурилась, прижимая к уху сотовый телефон.

— Да, поняла, — сказала она. — На каком канале?

Подтащив табурет к телевизору, она остановила ленту. Щебечущая Донна Рид прервалась на полуслове.

Вместо фильма Джейн включила новостную передачу, прибавила звук и отодвинулась, чтобы посмотреть.

Молодая корреспондентка стояла посреди зимнего ландшафта, на продуваемом снежном поле у подножия недалеких холмов. Вокруг нее кружились отдельные хлопья снега. Освещенная резким прожектором, она тревожным голосом сообщала:

— …серия жестоких убийств. Кровавый характер этих преступлений заставляет правоохранительные органы считать, что преступник использует какую-то служебную собаку. Никаких подробностей полиция не сообщает. Власти обращаются к жителям с просьбой оставаться в домах и запирать двери, пока убийца на свободе.

Позади репортерши кипела обычная деятельность на месте преступления: три-четыре полицейские машины, множество народу в мундирах и в штатском, деловито снующих в разные стороны, и многие мили желтой огораживающей ленты. Камера мельком показала расплескавшуюся по снегу кровь и застегнутый мешок с трупом, и декорация сменилась.

Ведущий в студии повторил предупреждение — оставаться в домах, — и прокрутил на экране информацию: пять убийств за день, жестокость выполнения заставляет предположить, что убийца — озверевший маньяк.

Джейн убрала телефон, бросилась к двери, заперла ее.

— Надеюсь, никто не возражает. — Она оглядела посетителей, нервно улыбаясь. — Это всего в нескольких милях отсюда.

Никто не стал спорить.

Он говорил, что менялся, охотился, убивал. И не помнит.

Долгую секунду Китти смотрела на своего визави. Он отвернулся, барабаня пальцами по столу, осел как-то в пластиковой кабине, будто ему неуютно было в замкнутом пространстве.

Не стоит сразу подозревать худшее, но ситуация Дэвида вызывает вопросы. Откуда он появился? Что он делал до того, как очнулся и нашел — украл — одежду, в которой он сейчас? Могло ли это быть?

Она одно знала точно: Дэвид — вервольф, а вервольфы способны на жестокое и кровавое убийство.

— Вставай, — сказала она ему, чуть ли не буркнула. Ей не нравилось проснувшееся в ней чувство — ярость, от которой зашевелился в ней волк и кровь побежала быстрее. Такое чувство нужно держать под контролем. Но она уже предложила ему дружбу, и не хотела, чтобы это оказалось ошибкой.

— Что такое? — спросил он, понизив голос.

— Пойдем, поговорить надо. — Она мотнула головой в сторону туалетов, в коридорчике у нее за спиной.

Глядя на него в упор, Китти встала и подождала, пока встанет он. Потом резко направилась в коридорчик, увлекая Дэвида за собой.

Она затянула его в женский туалет. Если кто заметит, пусть себе думает что хочет. Держа Дэвида за ворот, она приперла его к стене. На чистой браваде старалась изобразить крутую и сильную. Если бы он захотел, мог бы зашвырнуть ее в угол, фокус был в том, чтобы не дать ему такой попытки. Подавить, изобразить доминирующую альфа-особь, и надеяться, что у него включатся инстинкты уважения и подчинения.

— Где ты был, пока сюда не явился? — спросила она в упор.

В общем, ее поведение дало результат. Он едва ли не дрожал, старался не смотреть в глаза. Ментально поджал хвост.

Она не была заранее уверена, что получится.

— Я шел по дороге. Просто шел.

— А до того?

— Не был на дороге. — Он занервничал, стал отворачиваться, переступать с ноги на ногу. — Я превратился. И не знаю, где это было.

— Что ты помнишь?

— Почти ничего.

Голос был тихий, полный страдания.

Она это могла понять: умение помнить требовало тренировки, контроля. И даже тогда воспоминания получались нечеткие, нечеловеческие, принесенные волчьими органами чувств. А у него вообще никакого контроля не было.

— Ты охотился? — спросила она, надеясь на какую-то искорку памяти. — Ты убивал?

— Конечно! Потому что для того мы и вервольфы.

Он попытался высвободиться, отодвинуться от нее. Она приподняла губу, рыча, и он застыл.

— Думай! Думай, тебе говорю! Что это было? Кого ты убивал? Большая была добыча? Маленькая? С мехом или без?

Он зарычал, оскалив зубы, от него волной поплыл запах зверя.

Она слишком сильно на него нажала и чуть не струсила сейчас, чуть не сдала назад. Агрессивность его была почти осязаема, и это ее испугало. Но Китти не отступила. Быть альфой — это было совершенно новое ощущение.

— Значит, ты мог убить человека, — сказала она.

Он отодвинулся, закрыл лицо руками, и она едва расслышала его шепот:

— Нет. Нет, это невозможно. Этого просто не может быть!

Он не знал — честно, искренне не знал. И что же ей теперь с этим делать?

Она попыталась снова, на этот раз спокойнее. Собрав все свое искусство консультанта, приобретенное за последний год.

— Попытайся подумать. Помнишь какие-нибудь картинки? Запахи, эмоции. Любую зацепку. Любую.

Он уверенно покачал головой.

— Не знаю, как это у тебя, а я ничего не помню. И ничего не знаю!

— Ничего?

— Пустота. Но ты — как ты помнишь? Не можешь ты помнить.

— Картинки, — сказала она. — Запах деревьев. Ночной воздух. Следы. Добыча. — Долгая пауза. Память заработала, вдруг, на миг — наплыв эмоций, привкус железа, эйфория победы. Да, она помнила. — Кровь. Ну-ка, что вспоминается?

Он сдавил виски основаниями ладоней, упал на колени. Заскрипел стиснутыми зубами, застонал в душевной муке. Все мышцы у него напряглись, выступили жилы на руках и на шее. Его затрясло.

Она встревожилась. Он был один, собой не владел, и на краю. Она присела рядом и тронула его затылок — просто прикосновение, целомудренное, утешительное.

— Держись, — сказала она. — Владей собой. Дыши медленнее. Вдох… выдох.

Она говорила тихо, спокойно, пока наконец он не стал дышать в ритме ее речи. И успокоился, очень медленно, разжались кулаки. Опустились руки. Лицо из сведенного судорогой стало просто печальным.

Она погладила его по волосам, оставила руку у него на плече.

— Какое-то самообладание можно сохранить. И помнить тоже можно.

— У меня была когда-то жизнь, — сказал он. — Я хочу эту жизнь вернуть.

Она не знала, что сказать. Конечно, хочет эту жизнь вернуть. Как было бы легко, если бы все можно было сделать как было — она об этом думала почти каждый день. Но если ты хочешь вернуть свою жизнь, придется тебе за это драться. Каждый день драться за власть над собой. И над ней.

— Что мне делать? — спросил он дрожащим голосом, почти всхлипывая.

— Ничего, — ответила она. — Ждем.

Если он ничего не сделал, то ничего и не будет. Полицию на него ничто не наведет. Но она даже не хотела думать, что будет, если он что-то сделал и полиция его найдет.

Когда Китти вышла, он еще некоторое время приходил в себя. Не то чтобы эта секунда наедине с собой могла бы помочь. Он был как изломанный, чувствовал себя так, будто его разбросали по сторонам.

Он совсем ее не понимал. Она такая же, как и он. Совсем такая же — чудовище, оборотень, вервольф. И при этом — совершенно иная. Настолько... уместная. И он не мог понять, как она это делает. Как она может быть такой спокойной.

Если он не может вспомнить, что случилось, может быть, сможет как-то по-другому это узнать. Нельзя ждать, пока копы его сгребут за шиворот и потащат. Хотя вряд ли это у них получится. Он знал, что будет, когда он учует опасность: тут же он перекинется и удерет.

Он вышел в коридорчик, отделяющий туалеты от ресторана. Китти вернулась за стол. Официантка налила ей кофе, и она стала его пить. Сгорбившись над столом, она оглядывалась беспокойно. Он видел в ней волка, видел, как внимательные карие глаза реагируют на каждое движение — бдительные, настороженные. Отчасти он ее боялся, боялся этой силы и уверенности. Она его за долю секунды построила.

Она верит, что он убийца, и он не может это отрицать. Не может ей сказать, что она ошибается. И не может быть уверен, что она не вызовет полицию, они с ней всего только час как знакомы. Может быть, она такое же чудовище, как и он, но она похожа на женщину, которая может стукнуть в полицию. Законопослушный вервольф. Невозможно себе представить.

Он должен будет доказать, что этого не делал.

Из коридора он, пригнувшись, прошмыгнул в кухню, побыстрее, чтобы Китти или официантка его не заметили. Она ведь подумала бы худшее.

В кухне его окликнул латинос в белом переднике:

— Эй!

Дэвид, не замедляя шага, прошел через кухню, отпер заднюю дверь и вышел наружу. Там он остановился, жадно вдыхая морозный воздух раздутыми ноздрями. Спустилась ночь, серая, непроницаемая. Шел легкий снег. Он припорошит, скроет запахи.

Ты думаешь как охотник, как волк, сказал он себе… а этого нельзя. Он встряхнул головой, чтобы прояснить зрение от застлавшей на миг дымки. Нельзя дать власть волку. Надо остаться человеком. Как сказала Китти? Держи узду.

Он стал дышать медленнее. Выпрямил спину, почувствовал себя больше человеком.

Парковку за рестораном освещала единственная матовая оранжевая лампа. И стоял там только один автомобиль. Припорошенный снегом, так что стоял давно.

А дальше расстилалась пустынная окрестность федерального шоссе: покрытые кустами обочины, потрескавшиеся парковки и дублирующая дорога вдоль фривея, древние заправки. На далеком фривее гудели машины, несмотря на рождество.

По дублирующей дороге проехала машина с мигалками. Дэвид припустил за ней.

Не прошло и получаса, как он оказался на месте преступления.

Донесся запах — кровь, густо пролитая на землю. С оттенком гниения — выпущенные внутренности. Довольно давно — жертва какое-то время пролежала на открытом воздухе.

А кровь человеческая. Почему-то он это узнал.

Но узнал ли он это место, эту ситуацию? Или это ложная память? Он мог узнать место по показу в новостях?

Пригнувшись, почти на четвереньках, время от времени касаясь руками земли на бегу, он приблизился. Держался так, чтобы его не увидели, прятался за сухой растительностью, засыпанной хрустким снегом. На четвереньках было бы лучше. Волком.

Он постарался заглушить этот голос, эту тягу. Надо было сохранить сознание.

Полицейские машины отгородили место, где у дороги стоял пикап. Трепетала на ветру желтая лента, отмечая почти каждый акр прилегающей земли. С полдюжины народу ходили вокруг, нагнувшись, глядя себе под ноги.

Дэвид остановился и залег, спрятавшись, стараясь как можно лучше рассмотреть все, что видел. Мешки для трупов лежали на носилках возле машины «скорой помощи». Двери пикапа были открыты, сам он был освещен. А внутри все покрыто кровью.

Знал ли он, что вообще здесь ищет? Что надеется найти? Если честно, то нет, не знал. Он просто хотел увидеть эти тела. Увидеть, нож это сделал или пули расплескали всю эту кровь по пикапу. Только бы не когти и зубы.

Но он мог себе представить такой сценарий: проезжая по дороге, эта семья или группа друзей, быть может, увидели мчащегося рядом здоровенного волка. Из любопытства они остановились посмотреть, может, вышли сфотографировать. А то не был волк, и его манило обещание легкой добычи, резни…

Он зарылся лицом в руку, прервал поток видений. Чуть не подавился слюной, потому что рот был ею полон. И в то же время его чуть не вырвало.

Это не память. Нет. Это просто избыточное воображение. Не может он такого помнить. Не может.

Он мысленно услышал голос Китти, который велит дышать медленнее, сдерживать страх. Натянуть вожжи.

По-пластунски, как солдат, он подвинулся вперед — рассмотреть получше.

Китти ждала, что Дэвид вернется к ней за столик, когда успокоится. Они подождут новых известий, надеясь на лучшее.

Конечно, он хоть что-то помнил бы, если бы убил человека. Конечно, помнил бы. Но кто знает? При всей напускной уверенности на самом деле она мало что знала про это.

Но шли минуты, а его не было. Ну, она может его понять, если он решил избегать ее. Отсидеться в туалете, избегая всех. Все эти рассуждения насчет «провести праздники с людьми» могут не всем быть близки.

Наконец она решила пойти в туалет проверить. В женском его уже не было. Наверное, и к лучшему. Она постучала в мужской.

— Дэвид? — окликнула она его, и ответа не получила. Приоткрыла дверь, заглянула. Пусто. Так куда же он девался?

Из заднего коридора видна была кухня — все нержавеющая сталь да крышки плиты. Единственный дежурный повар оперся на кухонный стол, глядя в телевизор. На той стороне кухни была дверь. На улицу.

У нее забилось сердце при мысли о том, что он сейчас делает. Дура она была, что вот так на него наехала. Вот она его и выгнала. Кто знает, что он сейчас сделает — не владеющий собой вервольф, мечущийся по сельской местности?

А раз так, то ей исправлять положение. Или хотя бы не дать ему ухудшиться.

Пригнувшись, чтобы не привлекать внимания повара, она бросилась через кухню, выскочила в дверь, уже отпертую. Как будто кто-то уже прошел этим путем. Снаружи было морозно, но кровь горячо струилась по жилам, волчье ожило в ней, включая органы чувств на полную. Обоняние, слух, осязание — она выискивала след, и волоски на шее дрожали, вставая. Собственные ее шаги обдавали землю жаром.

Перейдя на рысцу, она пошла по следу, по едва заметному запаху, ощущая его как привкус в глотке. Впустила немного волчьего в сознание, немного от охотника, идущего по следу своего собрата.

Не стоило удивляться, найдя след, ведущий прямо к месту кошмарного преступления. Красно-синие мигалки заливали светом окрестность, превращая ее в макабрическую пародию на дискотеку. Снег пошел гуще, хлопья обжигали кожу, сверкали в лучах прожекторов и фар. Пальто она забыла, но почти этого не замечала: от нее шел пар физической активности.

Не желая быть обнаруженной и уж точно не желая отвечать на вопросы, что она тут делает, Китти припала к земле. Наверное, Дэвид сделал то же самое, потому что на фоне огней не видно было его силуэта. Зато в огороженной зоне суетилась дюжина копов.

И пахло кровью. Большими количествами воняющей, гниющей крови — и желчью. Люди не просто здесь погибли, их растерзали. Человеческая чувствительность вызвала горловой спазм, но волк только зарегистрировал информацию: несколько тел, людских, внутренности наружу, довольно давно лежат. Падаль, решил волк. Китти отогнала эту мысль.

Достаточно ли давно они мертвы, чтобы виновником мог оказаться Дэвид? Китти чуть не повернулась и не пошла назад, настолько ей не хотелось этого знать.

Еще только чуть-чуть дальше. Ведь если она чует тела, то должна учуять и след того, кто с ними это сделал. Подобраться ближе нельзя, и поэтому она сосредоточилась на земле вокруг. Если кто-то их там убил, тот же кто-то должен был куда-то уйти. След замело снегом, но что-то должно было остаться, что можно учуять.

Учуяла она Дэвида.

Замерла, внюхиваясь, боясь того, что это может значить. Но нет, след Дэвида был свежим. Еще теплым. И ощущение от него в воздухе было скорее как от человека, чем как от волка. Он был в человеческом образе. И след его не отдавал вонью хищника, пожравшего добычу.

Она увидела его впереди — темная фигура на земле, собирающая снежинки в складки одежды. Она была сейчас в идеальной позиции, чтобы подкрасться и напасть. У нее даже руки чесались и когти просились наружу из пальцев — волк не мог упустить такую возможность.

А не будет ли это решительным и полным поражением? Она воздержалась, не желая устраивать ему сердечный приступ — или давать отличный повод обернуться волком.

— Дэвид! — позвала она самым громким возможным шепотом, подползая к нему, оказываясь совсем рядом.

Несмотря на всю ее осторожность, он вздрогнул и обернулся к ней — тут же обмяк в облегчении.

— Ты что тут делаешь? — прошипел он.

— Иду за тобой. Что-нибудь нашел?

Он сделал глубокий вдох.

— Я не думаю, что это вервольф. Остался бы какой-то след, правда ведь?

Остался бы. Ей приходилось обонять останки убитых вервольфом, и он прав. Если бы это сделал Дэвид, здесь бы пахло телами, кровью — и волком.

— Остался бы, — подтвердила она.

Он обмяк, чуть ли не всхлипнул. Сюда он пришел лишь для того, чтобы себя уверить.

Она осторожно тронула его за плечо. Прильнула к нему волчьим жестом дружелюбия.

— Нормально. Все будет нормально. Давай вернемся. Вернемся в тепло, к эггногу, к Джимми Стюарту и вообще к замечательной жизни.

— Если я этого не делал, — сказал Дэвид, — то кто это сделал? Кто?

— Это пусть полиция выясняет.

Но им завладела какая-то идея. Целеустремленность. Будто свидетельство его невиновности дало ему уверенность в себе; что он не какое-то неуправляемое голодное чудовище.

— У нас есть возможность что-то выяснить самим, — возразил он. — Мы можем учуять след, полиция на это не способна. А если так, не должны ли мы помочь…

— Кому много дано, с того много и спросится? Ты об этом? — спросила она, ухмыляясь.

Он отвернулся, нахмурившись:

— Попытаться — вреда не будет.

Ей захотелось извиниться. Нехорошо его дразнить.

— Ладно, извини. Тянет на охоту?

Он смотрел, не отрываясь, на место преступления. Пусть он был в обличье человека, но вот так, пригнувшись, сосредоточенно и напряженно глядя, готовый в любой момент к прыжку, был по повадкам — да и по сути — волком.

И то же самое, волчье, ощущала она в себе.

— Да, — ответил он. — Тянет.

И они побежали рысцой прочь от огороженного участка, от круга огней, отмечавшего его.

Уйдя из виду полиции, они нашли след — едва уловимый запах крови в воздухе. Вряд ли на земле осталось больше капли ее, и вряд ли найдет ее полиция. Но она осталась, висела в воздухе, быстро тая из-за снегопада. Если они хотят его выследить, надо спешить.

Они помотались туда-сюда вдоль полумили прерии, уводящей от дороги, выискивая тот знак, который открыли: след крови в воздухе, машинное масло — похоже, что человек, которого они ищут, работает в гараже. И еще что-то было неопределенное, такое, что человек описать не сможет, но внутренний волк в Китти сразу понял, чем это пахнет. Это хищник, которого они ищут. Запах не страха, как от дичи, а запах агрессии, и от этого ощущения она почувствовала себя на грани. Но было ясно, что убийца — человек.

Еще несколько миль от дороги, еще группа полицейских машин возле дома рядом с чем-то вроде свалки. Акры разбитых ржавых машин, обнесенные колючей проволокой. Знакомый уже круг желтой ленты и огней вокруг дома. И привкус крови и резни в воздухе. Эта сцена была более свежей, чем предыдущая.

— Что это? — прошептала Китти. — Это кто-то шляется по округе и убивает всех, кто попадется?

Мысль о спятившем убийце рядом ее не пугала — она вервольф. Если оружие у него не серебряное, то ему не нанести ей раны, очень и очень не потрудившись. Но даже при этом она лезла сейчас в самую опрометчивую свою авантюру.

— Что будем делать, если найдем убийцу? — спросил Дэвид.

— Звонить «девять-один-один»? — Она хмыкнула. — Забудем на миг, что я не взяла свой сотовый, а у тебя его точно нет… что мы скажем полиции?

— Не знаю. Я привык, что из нас двоих ответы все у тебя.

Ха. И почему опять все так думают? То, что у нее язык без костей, еще не повод в нее верить.

У нее не было никакого желания ближе подходить к месту убийства, а след убийцы тем временем остывал.

— Пошли, — сказала она и пустилась в бег. Дэвид после секундной заминки побежал за ней.

И она подумала, всего на миг, каково было бы снова иметь стаю, и так стало одиноко от этой мысли, что Китти тут же отогнала ее прочь. Сейчас задача — найти убийцу. И понять, как сдать его копам. Или взять его, если до этого дойдет.

Он передвигался пешком, и если остались следы от его ног, то их уже засыпало снегом. Они шли только по запаху, но он был силен — запах человечьей крови. И не тонкий запах — никаких тонкостей не было в этих убийствах. Китти это понимала по реакции полицейских, даже не видя сама тел. Не надо быть тренированным психологом, чтобы понять: ничего здесь не планировалось. Он наносил удары случайно.

Дэвид, очевидно, думал о том же. Они бежали теперь оживившись, взяв след, который еще не нашла полиция.

— Он увеличивает счет трупов, да? В этом для него все дело. Кто бы он ни был, он спятил от ярости.

— Похоже на то, — согласилась Китти.

— Если найдем, мы его убьем? — спросил Дэвид.

— Нет. — Она тряхнула головой. — Я не хочу иметь привычку убивать людей. Даже плохих. И не думаю, что тебе она нужна.

Он поджал губы, кивнул резко.

Когда они заметили впереди еще один дом, освещенный желтым кругом лампы у двери, у Китти свернулся ком под ложечкой. Они нашли его очередную цель.

Это был даже не дом, а потрепанный трейлер одинарной ширины, с белой алюминиевой обшивкой, ржавеющей на краях, и он торчал одиноко посреди длинной проселочной дороги. Тот минимум, который еще можно назвать своим домом. Но при нем был огороженный двор с торчащими из снега пластиковыми подсолнухами, телевизионная тарелка на крыше, очерченная цветной гирляндой праздничной иллюминации. Кто-то любит этот скромный дом и считает его для себя родным. И сюда как раз направился киллер.

Она потянула Дэвида за рукав и пустилась в бег. Обогнув изгородь, они оказались у двери. Все было тихо. Из неясных окон лился приглушенный мягкий свет. Доносился звук рождественских песнопений по радио, откуда-то издалека. Может, вообще тут ничего такого. Может быть, они ошиблись.

Перед тремя ступеньками крыльца они замешкались. Дыхание, частое после быстрого бега, сгущалось клубами пара. Дэвид посмотрел на Китти:

— Что будем делать? — спросил он шепотом.

— Постучимся в дверь. — Она пожала плечами. — Если все в порядке, споем «Джингл-беллз».

Он и правда засмеялся. Приходил в себя мальчик.

Она первой взошла на крыльцо, подняла руку постучать — и остановилась. Дверь уже была чуть приоткрыта… хреново.

А потом она подумала, какого черта она ждет, распахнула дверь настежь.

Ноздри затрепетали от запаха крови, и одновременно она увидела брызги на линолеуме.

Волчье взметнулось в ней, инстинкт требовал перемениться и защищаться. Проглотив поднявшуюся к горлу желчь, она подавила это чувство, велела себе держать себя в узде, оставаться человеком, держать зверя взаперти. Живот свело судорогой, но она не перекинулась.

Но все равно оглядывала обстановку взглядом охотника, и в глотке закипало рычание.

Человек, стоящий над своей добычей, посмотрел на Китти удивленным взглядом. Он был высок и тощ — неестественно тощ, будто давно уже ничего не ел. Одежда висела на нем как на вешалке — зеленая холщовая куртка, белая футболка, обтрепанные джинсы. И все влажно блестело от крови. Его покрыла красная жидкость — очевидно, от предыдущих двух остановок. От него пахло свирепостью, болезнью, как от взбесившегося зверя, которого уже ведет не инстинкт, а только злость, заставляющая бросаться на все и вся. Бешенство светилось в выцветших глазах, доходящие до ушей волосы свалялись, нечесаные, вокруг обвисшего рта росла неровная борода. И все его тело было напряжено.

Он нависал над двумя людьми — средних лет мужчиной и женщиной, наверное, мужем и женой, лежащих посреди этой гостиной — если ее можно было так назвать: плюшевая софа у стены и большой телевизор в противоположном углу. Оба они были несколько потрепаны жизнью и слегка перекормленные, оба в джинсах и футболках — очень под стать своему трейлеру, отстраненно подумала Китти. Оба тщательно связаны… как праздничное угощение, иных слов она найти не могла: запястья и лодыжки перетянуты тонкой бечевкой спереди. У обоих рты заткнуты тряпками с такой силой, что зубы оскалились, губы отодвинулись назад в уродливой ухмылке. Оба сверкали белками глаз от страха. На головах у них блестели кровавые следы, будто убийца сперва их оглушил ударом. Но они были живы, дрожали от ужаса, даже связанные пытаясь отпрянуть от него подальше.

Убийца начал с женщины, полосуя ей руки, разбрызгивая кровь. У него в руке был восьмидюймовый зазубренный нож, тускло блестящий на свету. Такой нож мог рвать мясо, как зубы зверя. Сейчас с него капала на пол кровь.

Убийца увидел Китти и Дэвида — и все застыли.

Волк, волчий инстинкт обратился к Китти: не показать страха, не показать опаски, иначе он поймет, что он сильнее, и нападет, и убьет. Мы должны быть сильнее, мы должны доминировать. Мы здесь альфы.

И волк был прав. Китти хотела вскрикнуть — но сдержалась, а вместо того посмотрела убийце прямо в глаза Сурово. В упор. Слегка оскалив зубы. Здесь он был не на своем месте, он должен отступить и сдаться — подставить брюхо. Его надо было подавить, пока он не опомнился.

Рядом с ней точно так же поступил Дэвид. Пальцы его согнулись, будто готовые выпустить когти. Она встревожилась на миг: еще немного — и он перекинется. Да оба они могут. Впрочем, это может быть и неплохо: черта с два этот хмырь убежит от вервольфов с зубами и когтями.

Убийца шагнул назад. Он явно что-то почуял: агрессию, вызов. То, что перед ним стоят два чудовища, какими бы с виду безобидными они ни казались. Но знаки читать он не умел. И не умел отвечать. Волк либо принял бы вызов, либо сдался бы — сгорбленные плечи, опущенные глаза. Принял бы вид униженный и беспомощный, показывая, что они сильнее.

А этот тип заерзал, переступая на месте, сжимая рукоять то сильнее, то слабее. Глядел попеременно на них, на дверь, на пленников, на нож в руке. И не знал, куда смотреть, что делать, куда податься. Глаза у него расширились, потрясенные, губы задрожали, и он вдруг задал странный вопрос:

— Кто вы такие?

Я твой самый страшный кошмар, хотела ответить Китти зловещим голосом с хорошим акцентом. Но не стала. Она подумала, что он мог в них увидеть: два человека, у каждого из глаз выглядывает волк, смотрят на него в упор, напряженно и зло, будто готовые перервать ему глотку. Да, он должен быть напуган.

Ей пришлось два раза проглотить слюну, чтобы она смогла не зарычать, а заговорить:

— Ты больше так делать не будешь. Ты не уйдешь от ответа за то, что уже сделал.

Он уставился на нее, потом прикусил губу и издал звук ну очень похожий на хихиканье. А чего она ждала? Что он бросит нож, поднимет ручки и будет ждать копов?

Он шагнул к ней, и Китти собралась, готовая к защите: драться ногами и выцарапывать глаза, если придется. Нож ее не волновал — сталь, не серебро. Таким ножом ей не нанести вреда, разве что голову отрезать.

Хотя это не значит, что больно не будет.

Дэвид вышел ему наперехват, ссутулив плечи, будто ощетинившись, и взгляд его был бы способен просверлить в убийце дыру. Тот шагнул назад, держа нож обеими руками и выставив его против себя в оборонительной позе. Лезвие слегка дрожало.

Черт, может, еще его можно будет отговорить?

— Ты прямо сейчас положишь нож, — заговорила Китти низким и хриплым голосом. — Ты больше никого не убьешь, потому что мы тебе не дадим.

И тут он — невозможно поверить — заплакал. Беззвучно, но слезы покатились у него из глаз. Китти подумала, что его что-то все же до этого довело. Что-то столкнуло его в пропасть, что-то такое, с чем он не мог справиться, и он оказался психом и покатился по этой дорожке. Вот что еще может случиться с человеком, если у него нет дома, где его ждут на Рождество.

Но волк не мог допустить, чтобы она размякла. У него грана сочувствия не было к хищнику, устроившему резню без причины, не признающему территории, не знающему правил. Волк видел признаки и понял, что происходит еще раньше, чем убийца поднял нож для нападения и с криком бросился к двери, готовый прорубаться мимо нее и Дэвида.

Она бы его отпустила. Можно анонимно позвонить, и пусть его берут копы. Этих людей они спасли — достаточно ведь?

Но Дэвид остановил его.

Она решила, что он превращается, что не удержал узду и хищник в нем рванулся навстречу вот этому хищнику человечьей породы. Убийца рванулся вперед, готовый ударить ножом и выскочить в дверь.

Дэвид уклонился от ножа и перехватил убийцу, ударив плечом в ребра. Вервольфы сильнее людей, и Дэвид вложил в удар больше силы, чем казалось возможным. Убийца отлетел в сторону, влепился в тонкую фанеру, отделяющую кухню от комнаты.

Но Дэвид не изменил формы. Прыгнув сверху, он прижал убийцу к полу, вырвал и отбросил в сторону нож и рукой уперся в шею, прижимая противника всем весом. Убийца брызгал слюной, ловил ртом воздух, метался, но с силой Дэвида ничего поделать не мог.

Может быть, Дэвид все-таки не совсем собой владеет.

— Дэвид! — позвала она его. Он вздрогнул, будто очнулся, обернулся к ней сердитыми янтарными глазами зверя. Еще держался, но едва-едва. — Держи себя в узде. Убивать не обязательно. Не давай себе сорваться.

— Так что делать будем?

Голос у него был рычащий.

— Оставим его копам.

Китти подождала, пока он кивнул, пока расслабились у него мышцы, пока он перестал выглядеть как волк в человечьей шкуре, и потом склонилась к жертвам. Но когда она к ним подошла, они заорали через кляпы.

— Нет-нет, я вас не трону, — успокаивающим голосом сказала она.

И снова подумала, как же они с Дэвидом смотрятся со стороны. У них, что ли, глаза горят? Может быть. Она чувствовала сама, что может в любой миг сорваться.

Китти постаралась двигаться очень медленно, и муж не стал ей мешать вытащить у него кляп и развязать руки.

— У вас есть веревка или клейкая лента? — спросила она.

Он быстро закивал:

— В кухне. Возле раковины. — И потом, почти как убийца, спросил:

— Кто вы такие?

И опять те же страшные, перепуганные глаза.

— Не важно, — ответила она, пошла в кухню и в ящике возле раковины нашла бельевую веревку.

Потом помогла Дэвиду связать убийцу. Может быть, намного сильнее, чем надо было, но она не хотела рисковать.

— Не хотелось бы мне отвечать на вопросы копов, — сказал Дэвид.

— И не надо, — ответила Китти. — Вряд ли нам здесь надо быть. — Она повернулась к хозяевам, уже освобожденным от пут: — Звоните девять-один-один, пусть помогут.

— Спасибо, — задохнулся от волнения муж. — Спасибо, спасибо…

— Лучшая нам благодарность — если вы не расскажете про нас копам. О’кей? Этот тип оказался небрежным, и вы его скрутили сами. О’кей?

Хозяева энергично закивали, не сводя глаз со связанного убийцы, будто ждали, что сейчас он бросится. Но он лежал, обмякший, глядя пустыми глазами в никуда, и повизгивал на каждом выдохе. Как раненый волк.

Через миг мужчина уже говорил по телефону, а Китти с Дэвидом стояли в дверях. Ей очень хотелось сказать перед уходом: «Счастливого Рождества!» — или еще что-нибудь такое. Женщина посмотрела на нее, сложив изорванные руки на коленях, тяжело дыша, но улыбаясь — едва-едва.

Китти улыбнулась в ответ, потянула за собой Дэвида и вышла.

Они потрусили обратно в город, ориентируясь на звуки машин на фривее и расплывчатые огни в туманном воздухе. Очень живописно падал снег, ноги у Китти, как и все остальное, промокли. Дэвид снегом смывал кровь с рук.

Он посмотрел на нее и спросил:

— Какого черта ты скалишься?

А Китти не могла не улыбаться от уха до уха.

— Чего скалюсь? Да потому что мы с тобой спасли этих людей. Мы — супергерои-вервольфы! Мы Бэтмэн и Робин! Вот мы какие!

Но это, опять-таки, могла быть адреналиновая эйфория.

Почти. Дэвиду хотелось завыть в ночное небо в торжествующей радости. Он чуть не перекинулся. Чуть не заступил за край. Под влиянием инстинкта он бросился в драку, это было как охота. Но он отошел от края. Китти помогла, и он заставил себя вернуться и остаться человеком. И чувствовал теперь себя сильным.

Маяком над снежной прерией сияла яркая желтая вывеска «Дома вафель», как Вифлеемская Звезда над яслями. Увидев ее, Дэвид испытал облегчение, что они с Китти снова в цивилизации. Крыша и горячий кофе — великолепно.

Непонятно было, сколько времени прошло после их ухода. Обратно они пробрались через ту же незапертую дверь кухни. Повара уже не было. Оба они промокли от бега по снежному полю. Но от этого хотя бы кровь, в которой он перемазался, стала не так заметна. И он уже мог думать о крови, почти не испытывая желания обернуться волком.

Китти потерла плечи руками, отряхнула футболку, выжимая воду из подола.

— Не самый умный мой поступок за последнее время, — сказала она себе под нос. — Единственный раз, когда не захватила себе смену одежды…

Дэвид подавил порыв ее обнять — от нежности, от счастья. Сколько времени он уже не испытывал этого чувства? Несмотря на это приключение, на бег по снегу, выслеживание убийцы, зверство, которому он был свидетелем, позыв превратиться в волка ослаб, стал из оглушительного грома шепотом. Он сделал шаг к подчинению себе этой части своего существа. И мир от этого стал выглядеть существенно лучше.

Вошла официантка Джейн:

— Вот вы где. Я уж подумала, что вы смылись, не заплатив, но пальто и сумка остались, и в туалете вас не было. Я уж начала беспокоиться… — Она прищурилась: — А что вы тут делаете?

Дэвид открыл было рот, но ничего придумать не смог, зато Китти радостно заявила:

— Так мы же омелу ищем!

Он зарделся, что, наверное, придало правдоподобия этому предлогу, потому что Джейн улыбнулась с пониманием и снова вышла.

— Ты прости, — сказала Китти. — Но если скажешь, что без дела шатаешься, то сразу будут еще вопросы.

Он чуть не расхохотался.

— С тобой такое часто случается?

— Ты не поверишь.

Вообще-то он готов был поверить.

Выйдя из кухни, они вернулись за свой стол. Прочие посетители посмотрели на них, но без особой заинтересованности. По телевизору все так же передавали местные новости, та же корреспондентка стояла вроде бы на той же заснеженной обочине, что-то мрачно говоря в камеру. Внизу бегущей строкой шли те же подробности: пять убийств, две попытки убийства в трех различных местах. Но вместо фразы: «Поиски серийного убийцы продолжаются» прозвучала другая: «Серийный убийца задержан».

Тут он прислушался.

— Полиция совсем недавно задержала подозреваемого. Две его последних намеченных жертвы оказали сопротивление и сумели одолеть нападавшего. При этом оба они получили ранения и были доставлены в местную больницу. Представитель полиции заявил, что не может строить предположений о том, как в точности протекали события, а выжившие в данный момент с репортерами говорить отказались.

Если так, то им с Китти, быть может, опасаться нечего. Свидетели их не вспомнят. Никто не придет их искать. Пара монстров растворилась в ночи.

Они с Китти заказали еще кофе, чокнулись и выпили.

— За Рождество! — предложила Китти.

Он улыбнулся. Он встретился с убийцей, победил его и сумел не выпустить своего внутреннего убийцу. Теперь он знал, что может это сделать, и думал, станет ли дальше легче. Может быть, можно будет вернуться домой. И знал, что скажет Китти, если он поделится с ней этой мыслью: не узнаешь, пока не попробуешь.

Может, еще не поздно вернуться домой на праздники.

— Спасибо, — сказал он Китти.

Она отвернулась от телевизора:

— За что?

— За то, что помогла. За то, что научила. Сделала мою жизнь интереснее. И дала мне надежду.

Она пожала плечами и улыбнулась — неожиданно застенчиво.

— Да я ничего такого не сделала, просто влезла в передрягу. Как всегда.

— Все равно спасибо. Знаешь, я, наверное, поеду домой. Посмотрю, можно ли будет вернуться на прежнюю работу. Посмотрю, как буду с этим вот справляться. Вот думаю, что у меня получится.

— Правда?

Он пожал плечами:

— Хочу попытаться. Просыпаться каждую пару дней в лесу, да еще и голым — не слишком манящая перспектива.

— Кроме тех случаев, когда у тебя на работе в должностной инструкции найдется десяток пунктов, отмеченных «иксами». — Он не смог не засмеяться. — Ты только помни: дышать медленно, — добавила она.

— Ага. — Он привстал.

— Ты прямо сейчас?

— Я прямо сейчас позвоню. — Он показал рукой наружу, где рядом с дверью стоял телефон-автомат.

— Тебе деньги не нужны? На телефон?

— Я за счет абонента. В эту ночь мои родные будут дома. И я… в общем, давно уже не звонил. Они захотят меня услышать. Попрошу у них телеграфный перевод и на автобусе домой поеду.

Он встал совсем, потому что видно было: ему не терпится пуститься в путь. Проверить себя. Кажется, она сделала все, что могла. Она искренне хотела помочь, и это его тронуло — что есть еще такие люди.

— Возьми вот это. — Она что-то вытащила из сумки, дала ему. Визитка. — Здесь все мои координаты. Будет что-нибудь нужно — дай мне знать.

— Спасибо.

— Удачи.

Она с улыбкой смотрела ему вслед.

Он уже возле телефона посмотрел на карточку. Там была указана радиостанция — KNOB. И ее имя: Китти Норвиль. И еще строка: «Ведущая передачи „Полночный час“, Уайлд-Сайд на ток-радио». То есть она — ведущая ток-шоу. Мог бы и сам догадаться.

Давно уже, несколько месяцев он не говорил с родителями. С тех самых пор, как сбежал. Он это сделал, чтобы их защитить, но сейчас, набирая номер оператора, чувствовал, как терзается. Ему уже не терпелось их услышать.

Послышался голос оператора, спросившего, согласны ли они оплатить. Сообщил имя и услышал, как мать вскрикнула:

— Да, да, согласны, о господи…

Он подсевшим голосом сказал:

— Мам?

Слава богу, когда репортерша стала повторяться, Джейн выключила новости.

Фильм давно кончился, снова пелись рождественские песнопения, которые Китти давно уже знала наизусть. Наверное, у Джейн тот же альбом, который ей родители ставили в детстве. Забавно, как без них Рождества нет.

Зазвучала одна из ее любимых мелодий, торжественный хорал на французском языке. Хор выпевал текст, на который она никогда раньше не обращала внимания, потому что во французском не сильна. Но заглавие она знала: «Il Est Né le Divine Enfant». II est né. Он родился.

Покопавшись в сумке, она вынула сотовый, набрала номер, хотя уже время было очень позднее. Но когда пришел ответ, и послышались веселые голоса рождественской вечеринки, голоса родителей, сестры, племянницы и племянника, смех, рождественские песни, — сразу стало все правильно.

— Мама? — спросила она.

Дана Стейбнау

Совершенный дар[15]

Дана Стейбнау родилась в Анкоридже и выросла на семидястипятифутовом рыболовном сейнере в Аляскинском заливе. Она знала, что где-то есть работа потеплее и посуше, и нашла ее — в писательстве. Первый ее научно-фантастический роман «Вторая звезда» (1991 год) утонул бесследно, зато первый детективный роман «Холодный день для убийства» (1992 год) выиграл премию «Эдгар», а первый триллер — «Игра вслепую» (2005) — попал в список бестселлеров «Нью-Йорк Таймс». Второй триллер Даны, «Готовые к ярости», вышел в свет в 2008 году, а двадцать пятый роман (шестнадцатый из серии про Кейт Шугек), «Шепот к крови», ожидается в феврале 2009 года.

— Они истощили пастбище.

— Верно.

— Если не сократим популяцию, хрен останется нам на что охотится.

— Тоже верно, — согласилась Нери.

— Последние два раза, когда мы пытались как-то взять под контроль их деятельность, напомнить, что популяция различных стай сейчас очень далека от равновесия, они нас разорвали в клочья.

— Никто с тобой не спорит, Лукас, — ответил Маннаро.

— Так какого черта мы тогда ходим вокруг да около?

У Лукаса был длинный, резко очерченный нос, квадратный подбородок, овал лица — как из-под резца Праксителя, хотя Маннаро считал, что его внешности свойственно почти царственное отсутствие живости. Молодым редко бывает свойственна строгость черт, и Маннаро подумал, что от этого Лукас кажется чуть-чуть помпезным.

— Мы должны принять решение, — сказал Лукас, — и чем быстрее, тем лучше.

Его интонации и жесты говорили вполне ясно, что откладывали уже непозволительно долго.

Вальвер подался вперед. Густой шотландский акцент делал его речь совершенно неразборчивой, если он не старался говорить медленно и очень, очень отчетливо. Без сомнения, совет понимал серьезность стоящего перед ним вопроса.

— И все же одно предостережение. Действительно ли мы хотим поднимать такой вихрь дерьма перед самым Рождеством?

Он посмотрел на сидящего во главе стола Маннаро, безупречно причесанного, в идеально сшитом костюме, в совершенно свободной позе, впечатление от которой портили лишь быстрые черные глаза, задержавшиеся на мгновение на Нери. Да, она стоила внимания, эта длинноногая и длиннорукая блондинка с кожей цвета сливок, которая так легко краснела, с синими глазами под пышными ресницами, с чувственным красным ртом, вызывающим у мужчин мысли о мягкости ее поцелуев и ленивых воскресных днях. Но Маннаро знал свою племянницу куда лучше многих. Ничего в ней не было ни мягкого, ни ленивого.

— Вальвер говорит разумно, — сказал он. — Последние два раза, когда Совет по дичи предлагал охоту, происходил взрыв сильных чувств — увы, должен добавить, что не мыслей, — от более широких кругов. Е-мейлы, письма, телефонные звонки просто захлестывали управление комиссара. «Хищники — необходимая часть пищевой цепи». «Эти хищники истребляют лишь слабых и больных, тем самым поддерживая стадо здоровым и жизнеспособным, что, в свою очередь, поддерживает здоровье и жизнеспособность популяции хищников».

Он поднял руку:

— Я знаю, что вы все это уже слышали. Отлично. Итак, мы согласны, что действовать необходимо?

Сидящие за столом ответили кивками.

— Мы также согласились, что эта стая неконтролируема. Вопреки собственному желанию, мы согласились, что единственно возможным действием здесь будет ее элиминация. Такое драконовское решение принято лишь после многократных — и безрезультатных — попыток корректирующих акций и после серьезных размышлений о том, что будет лучше служить добру.

И снова никто не выразил несогласия. Маннаро посмотрел на Вальвера:

— Но и Вальвер прав в том, что при каждом предложении контролировать популяцию мы встречались с отдачей невероятной силы, и мы, контролирующий орган, повисали в пустоте беспомощной мишенью любой группы правозащитников, имеющей своего юриста. Он верно отметил, что в данный момент реакция будет всеохватывающей.

— Но что-то же надо делать! — возразил Лукас. — Слишком масштабной стала их деятельность, чтобы ее можно было игнорировать. Любая дальнейшая огласка приведет к полномасштабному приступу бдительности, и тогда под угрозой окажется более широкая популяция. Достаточно знакомый сценарий.

— Разумеется. — Маннаро наклонил голову, изящно отвечая на вызов, который был брошен почти рычанием Лукаса. — Что нам нужно — это представить нашу акцию как благодеяние. Поэтому позвольте мне поставить вопрос так: кто выиграет от этой акции, кроме нас? — Он посмотрел на Нери: — Кому можем мы предложить это как нечто, отвечающее моменту? Как, будем говорить, совершенный дар?

Она удивленно посмотрела ему в глаза, и тут же к ней пришло понимание.

И она засмеялась, в голос, веселым смехом, скрывавшим оживление от предстоящей работы, такое острое, что им можно было бумагу резать.

Маннаро удовлетворенно улыбнулся.

Полиция штата Аляска располагалась в пятиэтажном прямоугольном здании в Анкоридже, уныло-сером снаружи и разделенном на такие же серые ячейки внутри. Заваленные поверхности металлических столов освещались лампами дневного света, из которых каждая третья или четвертая перегорела.

Лобисон подумал, что это неплохая метафора для полицейской работы — в той степени, в которой его жизнь стоила того, чтобы использовать такие слова, как «метафора». Он высыпал в кофе четыре пакета сухих сливок и шесть пакетов сахара, пошел к столу, где скопившаяся пачка дел почему-то совершенно за ночь не уменьшилась.

Его напарница уже работала. Изящная головка склонилась над серией фотографий с места преступления с такими подробностями, от которых человек в ужасе отшатнулся бы, и даже коп не сразу взял себя в руки.

— Привет, Бен, — сказала она.

— Как ты это делаешь? Я же ни звука не издал. Уши у тебя, как у кошки.

Она посмотрела на него, затрепетала ресницами:

— А может, у меня шестое чувство на больших и красивых дурней?

Они уже год были напарниками, и рабочие отношения между ними развились в добродушное и слегка шутливое заигрывание, никогда не переходящее границ братства по работе. Романов была так горяча, что аж шипела, но Лобисон слишком уважал свою работу, чтобы приударять за напарницей. По крайней мере так он говорил себе, когда у него воображение слишком разыгрывалось.

— Да, вот такое дурное шестое чувство. — Он сел напротив и показал на фотографии. — Зачем ты опять их рассматриваешь? Вряд ли они поменяются, хоть ты дыру в них протри взглядом.

— Знаю. — Она выпрямилась и потерла пальцами глаза. — Сколько их уже? Двенадцать?

— Тринадцать, — мрачно уточнил он. — Если считать того мальчишку в Чикалуне. А я его считаю.

— Тринадцать смертных исходов от потери крови за одиннадцать месяцев, — подытожила она. — В каждом случае — обширные повреждения горла.

— У всех сонную артерию вырвали, — сказал Лобисон. — Если не приукрашивать. Эксперт высказывал мнение, что в каждом случае жертва подверглась нападению зверя — вероятно, собаки, волка или медведя. Возможно даже, что росомахи. В это я вполне могу поверить: росомаха — жуть до чего злобная тварь. Но так как у тел отсутствует большая часть мягких тканей — предположительно, они съедены, — то эксперт не мог получить хорошего следа зубов.

Она откинулась на спинку кресла, сложила руки на груди, глядя на него испытующе:

— А ты все равно думаешь, что это не животное?

— А где это гипотетическое животное? — спросил он в ответ, показав на фотографии. — Преступления совершены в зоне от Гердвуда до Василлы, в том числе в Берд-Крик, Индиане, Спинарде, Малдуне, Маунтин-Вью, Игл-Ривер, Питерс-Крик и Палмере. Ни один случай наблюдения такого животного не был нигде отмечен и не был назван допрашиваемыми свидетелями. Нападение всегда происходит ночью, всегда в полнолуние, и не говори мне, что этим шакалам-репортерам это не в кайф.

Она подняла на него глаза:

— Да, и что?

— Ты у любой бригады «скорой помощи» спроси или у любой сестры приемного отделения, они тебе расскажут. Вся статистика в полнолуние дает всплеск: грабежи, изнасилования, автокатастрофы, домашние драки, да что хочешь. Вблизи полнолуния люди становятся бешеными.

— Ты сам знаешь: это самовыполняющееся пророчество, — произнесла она звучно, будто читая из учебника. — Люди говорят, что полная луна вызывает беспокойство, и потому становятся беспокойными в полнолуние. Любого мозгодава спроси.

— Да ладно, ладно.

Он неловко поежился, вдруг почувствовав, что китель ему в плечах тесен. Если честно, то в полнолуние он слегка подергивался, и это ему не нравилось. Он — коп, он имеет дело с реальным, с материальным, что можно увидеть, услышать и потрогать. И несколько унизительно было, особенно в присутствии напарницы, привлекательной представительницы иного пола, сознаваться в верованиях, восходящих к бабьим сказкам.

— При нападении в Игл-Ривер ночь была ясная, — сказал он, твердо возвращаясь к теме. — При полной луне видимость была такая, что можно было газету читать на улице. Жертва была найдена почти сразу мужчиной и женщиной, которые стояли лагерем на тропе, услышали шум и пошли посмотреть. И они ничего не увидели. Мы не нашли никаких следов, никто не слышал воя или рычания, не осталось ни помета, ни шерсти. — Рот его стянулся в мрачную линию. — И они слишком друг на друга похожи.

— Тела?

— Да. Тот же смертельный удар или укус — по крайней мере настолько, насколько эксперт готов это свидетельствовать. Все мягкие ткани отсутствуют — лицо, горло, груди у женщин, живот, бедра. На костях нет следов зубов. Мне кажется, что такое единообразие свидетельствует… ну, не знаю. Об интеллекте, если хочешь, который стоит за этими убийствами. Каковые для меня поэтому становятся преступлениями.

Она скептически приподняла бровь, но не успела ответить, как зазвонил телефон у нее на столе. Она сняла трубку.

— Детектив Романов. Да. Да. — Она что-то записала на листке. — Извините, но почему это мы должны ехать в такую даль? — У нее расширились глаза, и она щелкнула пальцами, показывая Лобисону: вторая трубка.

— Да, — сказала она в телефон, — но вы же понимаете, насколько страшны эти преступления? Чтобы кого-то арестовать, нам нужны серьезные улики. Ни с того ни с сего являться и выбивать дверь ногой мы не имеем права. Почему вы думаете, что виноваты именно эти люди?

Лобисон установил флаг отслеживания и как можно тише взял вторую трубку.

— Дело ваше, — говорил мужской голос, слегка измененный и не совсем разборчивый. — Я вам сказал, кто они и где их найти. А они психи, людоеды и убийцы! Вот они кто. И ваше дело — их остановить!

— Да, сэр, но только, пожалуйста, представьтесь. Сэр!

Щелчок.

Она посмотрела на Лобисона, который переключился другую линию и коротко поговорил. Потом повесил трубку и покачал головой.

— Недостаточно долго, чтобы засечь место, только штат. И ручаюсь, он говорил через устройство, искажающее голос. Что он тебе сказал?

Она оторвала листок от блокнота и передала через стол.

— Надевай сапоги и парку. Он сказал, что так называемые «волчьи убийства» — работа одной семьи в долине. Фамилия — Вилькачек.

К дому и участку Вилькачеков вела укрытая снегом однополосная гравийная дорога, вьющаяся у подножий Чугачских гор. Дом был большой, двухэтажный, старый настолько, что мог быть построен одной из фермерских семей, приехавших в долину в 1936 году для заселения территории по проекту Управления развития общественных работ. Веранда вокруг всего дома и ведущие к ней широкие ступени, и роща елей, посаженная так, чтобы залезать прямо в окна и закрывать их от посторонних глаз. Намеренно? Так далеко в глуши не нужны шторы от нескромных глаз — до ближайшего соседа пять миль.

Лобисон тихо сказал в микрофон, закрепленный на жилете:

— Фергюсон, сзади там все под контролем?

Два щелчка — ответ утвердительный.

Он вытащил пистолет и посмотрел на Романов:

— Прикроешь меня?

Она уже держала в привычной руке серебристый девятимиллиметровый автоматический пистолет.

— Пошли.

Налетел ветер, деревья вздохнули и скрипнули в ответ шевельнулись на фоне луны, вышедшей над Пиком Пионеров. Даже по хрусткому насту Романов двигалась так бесшумно, что пришлось оглянуться и проверить, здесь ли она. Когда он повернулся, ее лицо оказалось в тени, и на какой-то миг померещилось, что глаза у нее горят, а увязанные в тугой узел волосы разошлись пушистым мехом, но ветер наклонил ветки, убрал тень, и снова Лобисон увидел свою напарницу Романов, товарища, прикрывающего спину.

Они подошли к дому спереди. Снег был покрыт таким плотным настом, что следов на нем не оставалось. В одной из комнат спереди на втором этаже горел свет, и еще одна лампа где-то на первом этаже подсвечивала сзади входную дверь.

Лобисон осторожно поставил ногу на нижнюю ступень. И будто по сигналу кто-то выстрелил из дома — сперва показалось, что щеку ожгло огнем. Тут же загрохотали ответные выстрелы — настолько близко, что воспринимались как пушечные залпы.

Лобисон инстинктивно нырнул, перекатился, вскочил на ноги за стволом дерева, отряхивая снег с глаз. Романов что-то закричала, и почти одновременно донесся звон стекла и треск дерева с другой стороны дома. Вопли, крики, снова выстрелы.

— Бен, живой?

— Все в порядке! У тебя как?

— Нормально!

А больше времени для разговоров не было, потому что пуля ударила в дерево, за которым он стоял, оторвала кусок коры, и Лобисон отшатнулся, и в это же время донесся из дома громоподобный рев, поднявший на воздух стены и вырвавшийся огромным сгустком пламени. Ветер подхватил его, раздул языки огня ввысь, и жар взметнулся так широко, что даже за деревом его сила заставила Лобисона отступить, подняв руки в бесполезной попытке его от себя оттолкнуть. Пятясь, он наткнулся на толстый корень и упал на спину, тяжело и неуклюже.

А пока он падал, ветер отвел в сторону ветки, загораживающие от него горящий дом. Дрожали и перебегали по снегу тени, отбрасываемые луной, исчезали и появлялись снова, и на миг ему показалось, что нечто четвероногое, темное и какое-то изящное, выпрыгнуло из окна верхнего этажа на навес над верандой. Продолжая то же текучее движение, оно спрыгнуло вниз и растаяло среди деревьев, будто никогда его и не было.

— Шальная пуля угодила в газовый баллон за домом, — сказал шеф детективов. — Ба-бах.

— Господи, — выдохнул Лобисон. — Наша пуля или их?

— Не знаю, — твердо ответил шеф, — и знать не хочу, так что больше не спрашивай.

У Лобисона кружилась голова, сбилась ориентировка и вообще он злился. Наверное, нормальная реакция на то, что тебя чуть не взорвали. А Романов была лишь чуть встрепана, и лунный свет придавал ей какое-то эфирное, надмирное сияние. Господи ты боже мой, она же так прекрасна, что кусаться хочется.

У нее стали большие глаза, будто она услышала его мысли, и он отвернулся в сторону, прокашлялся.

— Сколько тел?

— Восемь, — сказал шеф детективов, — но там еще считают поджаренных, и это какое-то время займет. Очень эффективный был взрыв. Если кто и был в доме, то погиб.

Романов рядом с ним тихо сказала:

— Местная полиция говорит, что в этой семье было двадцать три человека, относящиеся к трем поколениям, и все жили по этому адресу.

— Три поколения? — переспросил Лобисон.

— Не дети, — ответила Романов не на его слова, а на его мысли. — Самому молодому было двадцать три. Они, очевидно… — Она запнулась, подыскивая нужные слова. — Похоже, что в каждом поколении браки заключались рано и детей рожали в очень молодом возрасте.

Где-то в уголке мозга отпустило напряжение, но он ощутил это отстраненно, будто стоял в шаге от самого себя. Снова потряс головой, не от недоверия, а пытаясь избавиться от дезориентированности. В животе заурчало, продолжительно — и Романов, и шеф детективов могли услышать. Но глупости, он перед выездом поел, не с чего ему быть голодным.

Романов посмотрела на него, и он ощутил тяжесть ее испытующего взгляда. В третий раз замотал головой, почти со злостью. Запах ее духов стал намного резче, и ничего он не чуял, кроме нее.

Шеф детективов принял подавленное настроение Лобисона за раскаяние по поводу резни.

— Я бы не стал проливать по ним слезы, — сказал он. — Мы вот что нашли. — Он показал побитую металлическую коробку. — Ее взрывом выбросило в окно. Похоже на трофеи от тринадцати жертв, ваша напарница уже некоторых идентифицировала.

Лобисон автоматически взял шкатулку, заглянул. Узнал держатель для волос, серьгу, жалкую свалку личных предметов, ни для кого не представляющих ценности, кроме покинутых любимых.

— Случай для учебников, — сказал детектив. — Целая семья серийных убийц. Я сообщил в Национальный Информационный Центр по Преступлениям, и пусть фэбээровцы в штаны писают от зависти. К нам шлют профайлера из Квантико первым же рейсом. Целая семья, — повторил он, будто не веря сам себе, и вдруг просиял. — Семейственность развели, понимаешь. — Он засмеялся своей шутке и толкнул Лобисона локтем в бок. — Семейственность — да?

— Господи боже мой! — повторил Лобисон, только на этот раз шепотом. — Тот, который звонил, — он же говорил правду. Это они.

— Они, конечно, — подтвердил детектив. — Насколько я понимаю, им чертовски повезло, что шальная пуля попала в баллон и сожгла всю эту кодлу. Таким образом, виновники тринадцати кровавых убийств попались на горячем. — Он снова засмеялся. — И мы даже не должны тащить их на суд. Не говоря уже о том, что вы оба получаете золотые щиты. А это такой дар, сержанты, что сам дальше приносит дары. Счастливого Рождества. — Он вытянул шею, глядя поверх плеча Лобисона, и скривился: — Вот блин…

— В чем дело?

Романов проследила за его взглядом: во двор въезжал фургон второго канала телевидения.

— Кто нас позвал? — спросил Лобисон. — Кто их заложил?

— Какая разница? — ответил детектив, поправляя галстук. — Этих долболобов я беру на себя. — Он подмигнул. — А вы давайте домой. Отсыпайтесь и можете с утра не приходить. Рапорты мне на стол к концу смены.

— Есть, сэр! — ответила Романов.

Начальник направился к съемочной группе, а Лобисон только сейчас заметил логотип на борту фургона.

— Черт! — сказал он и вытащил сотовый. — Надо позвонить моим, пока это в новости не попало. Они всегда боятся увидеть меня в десять часов мертвым или умирающим.

Романов заинтересовалась:

— Твои родные переживают, когда ты на работе?

— Ты не поверишь. Особенно мои братья. — Он нажал кнопку быстрого набора и поднес телефон к уху. — Все шестеро.

Он не заметил, как она застыла после этих слов неподвижно.

— У тебя шесть братьев? — спросила она.

— Ага, — мрачно ответил он. — И то, что я среди них младший, мне жизни не облегчает.

Романов придвинулась к нему ближе, слишком близко. Их руки соприкоснулись, и ее запах, цветочный с примесью мускуса, стал еще сильнее, так силен, что никакого другого он уже не чувствовал. Сквозь нарастающий рев в ушах он услышал ее голос, говорящий как сквозь сон:

— Ты мне не говорил, что ты — седьмой сын.

Он заставил себя засмеяться, шагнув от нее чуть в сторону. Очень он удивился и смутился, почувствовав, что у него резко, грубо и болезненно встал.

— Да стоит мне сказать, начинаются охи и ахи, так что я говорю редко… что ты делаешь?

Она протянула руку, взяла его сотовый и закрыла. Он почувствовал кого-то у себя за плечом, резко повернул голову. Там стоял смуглый мужчина в безукоризненном костюме, совершенно неуместный на проселочной дороге в долине, он будто соткался из воздуха. Ничего в его внешности не было такого, чтобы насторожить Лобисона, но он невольно попятился, сам того сперва не заметив, опустив голову, ссутулив плечи. Да, он встревожился. Что-то зловещее, даже угрожающее было в этом незнакомце, он не знал, что именно, но не потому он так долго прожил на опасной работе, что пренебрегал дурными предчувствиями, проявляющимися с такой силой. Он прижал рукой успокаивающую тяжесть пистолета в наплечной кобуре.

— Кто вы такой? — спросил он резко. — И что вам нужно?

— Все в порядке, — ответила ему Романов умиротворяющим голосом. — Это мой дядя. Дядя Маррано, это мой напарник, Бен Лобисон.

— Здравствуйте, сэр, — сказал Лобисон, кивнув коротко и не слишком дружественно. Волосы у него на шее встали дыбом. — Романов, ты извини, но какого черта делает твой дядя на осмотре места преступления?

— Здравствуйте, детектив Лобисон! — ответил дядя с улыбкой, которая была бы чарующей, будь клыки хоть чуть короче. А так казалось, будто он собирается во что-то их всадить. И ждет этого, предвкушая.

— Ты слышал? — сказала Романов своему дяде, понизив голос почти до шепота. — Он седьмой сын.

— Я слышал.

— Да при чем тут вообще, что я седьмой сын? Какое это имеет отношение к чему бы то ни было?

Она облизала губы — они стали полными, почти пухлыми над белыми острыми зубами, вдруг показавшимися такими же острыми, как у ее дяди. Веки опустились над тяжелыми глазами, взор устремился ему в лицо. Лобисон почувствовал, как начинается жар внизу живота и расходится по всему телу. Он распахнул парку, подставив кожу резкому, приятному холодному воздуху.

— У тебя день рождения двадцать четвертого декабря, Бен? — спросила она.

— Вот как? — Ее дядя смерил Лобисона оценивающим взглядом. — Отчего же ты нам не сказала, Нери?

— Я же не знала, что он седьмой сын. — Она не сводила глаз с Лобисона. — Сама по себе дата рождения мне не казалась достойной упоминания.

— Ты думаешь, что эта бабья сказка — правда?

— Я думаю, — ответила Романов, закинув голову назад и медленно улыбаясь, — что нам достаточно будет просто подождать.

Они на него смотрели с неослабевающим вниманием, и Романов была все так же слишком близко, невозможно было стоять на месте. Ветер усилился, заскрипели сучья, яркая луна бросала тени на снег. Лобисон смущался, чувствуя, что у него все еще стоит. Нехорошо будет, если заметит дядя Романов, но если подумать, в общем, плевать ему на Маннаро. Одежда стала слишком тесной, слишком жаркой, просто кожу обжигала. Он посмотрел на луну и отвел глаза — слишком ярко.

— А почему сейчас? Сегодня? — спросил дядя. — Ему — сколько там? — уже под сорок? Почему раньше не менялся?

— Первый раз мы меняемся со своей стаей. Наверное, стая ему и была нужна, чтобы перемениться. — Романов пожала плечами, не отрывая глаз от Лобисона. — Еще будет время над этим подумать. Потом.

— Слушайте, люди, — обратился к ним Лобисон, — у меня нет настроения играть в двадцать вопросов. Я устал, хочу помыться, у меня до сих пор в ушах звенит, а еще я есть хочу.

— Ты не просто есть хочешь, — сказал Маннаро. В голосе у него звучало понимание, граничащее с нежностью. — Ты голоден как волк.

Лобисон снова почувствовал, как урчит в животе, на этот раз — в ответ на эти слова. Он посмотрел на Маннаро, на Романов.

— Что это такое? — спросил он и едва узнал свой голос в вылетевшем из глотки рычании. — Что со мной?

— Ну-у-у-у, дя-а-дя! — взвыла Романов, и вдруг Лобисон понял, что она хочет его так же сильно, как он ее.

Он рвался наброситься на нее, сорвать одежду, упиваться этим телом. Слюна хлестала изо рта. Никогда он не был так голоден, так заведен, так похотлив.

Дядя посмотрел на полную луну, потом снова на Романов.

— Скоро уже, Нери.

— Хочу-у-у-у! — вырвалось у нее из уст.

Это был почти вой, и этот вой отдался у Лобисона во всех костях. Он чуял ее запах, ее возбуждение, похоть, он хотел пировать, насыщать это резкое, пульсирующее желание, хотел взять то, что принадлежит ему, а она в эту ночь принадлежала только ему, и он возьмет ее, тут нет вариантов, да и никогда не было. Лобисон шагнул вперед, дыша тяжело и быстро, так близко, что мог ткнуться носом ей в горло, учуять запах бегущей под кожей крови, вцепиться зубами.

Маннаро посмотрел, как они стоят вплотную, и рассмеялся понимающим смехом, смехом приглашения во тьму.

— Растет племя. Кто мог знать? Дар продолжает приносить дары. — Он обернулся на главного детектива, который перехватил репортершу второго канала и отводил ее в другую строну. — Ладно, — сказал он. — Давай.

И все трое исчезли между деревьями — Лобисон пошел за ними двумя будто по велению инстинкта. Зрение вдруг стало таким острым, что поток впечатлений ошеломил его. На суку сидела сова, моргая мудрыми глазами. Притаился в ложбинке заяц, почти сливаясь белой шкуркой с окружающим снегом, но Лобисон видел каждое подергивание его усиков, слышал каждое дрожание кончиков ушей, чуял запах густой красной крови, ощущал хруст костей на зубах. Здесь, между деревьями, естественно было сорвать всю одежду со своего тела, опуститься на руки, ставшие теперь лапами, лапами с длинными острыми когтями, вонзающимися в снег, по-хозяйски топчущими землю, принадлежащую ему, властелину лесов.

Маннаро понюхал воздух и взвыл. У этого грациозного черного волка клич оказался глубоким, проникновенным и повелительным, он дрожью отдался в черепе Лобисона, утопив в себе все другие звуки и ощущения. Повеление, которому нельзя было противиться.

И тут же ему ответила Романов, стоящая на четырех длинных изящных ногах, серебристая при луне. И этот вой разорвал на части все представления Лобисона о себе и его самого, а лунный свет выстроил его заново, в новое воплощение красоты, грации и голода.

Романов взвыла еще раз, долгим, злобным призывом желания. Опустив голову, она смотрела на Лобисона немигающими голубыми глазами.

Он посмотрел на нее в ответ, отзываясь на ее вой каждой косточкой и каждым сухожилием, каждым волоском покрывшей его серой шкуры. Он чуял ее запах, почти что ее вкус, соблазнительный, головокружительный запах ее мускуса. Он хотел ее так, как никогда не хотел никого, ничего, с той страстью дикаря, что гнала его, подобно демону, беспощадно, неустанно, неизбежно и непременно.

Она прыгнула на него, цапнула за плечо обжигающими зубами — и исчезла среди деревьев.

Ноздри Лобисона затопил запах его собственной крови, и волк пустился в бег за волчицей.

Кери Артур

Призрак прошлого Рождества[16]

Кери — австралийка, выросла с драконами, эльфами, вампирами, вервольфами, иногда попадались и говорящие лошади. Все это ее родных волновало несказанно, но теперь она живет тем, что делит свою жизнь с вышеназванными созданиями, и поэтому родственники больше не рассматривают вариант вызова людей в белых халатах. Если Кери нет за клавиатурой, ее можно найти возле телевизора или же на прогулке с двумя ее собаками.

Вообще-то я Рождество люблю.

Люблю убирать свое чахлое деревце мишурой и украшениями, вешать рождественские огоньки в каждом углу своей односпаленной квартирки. Люблю готовить эггног и печь рождественские пряники, люблю, когда вдруг звучат веселые рождественские поздравления в хмуром офисе отдела паранормальных расследований. Даже люблю толчею в магазинах за «совершенно необходимыми» подарками для племянницы и племянников.

И всего этого и еще много чего я ждала в этом году — вознаградить себя за обгаженное Рождество прошлого года. Но опять не заладилось, а все из-за этого дурацкого положения.

Для начала: не очень легко впасть в рождественское настроение, когда стоишь посреди вьюги в костюме эльфа, отмораживая себе задницу.

Ну, ладно, не совсем это была вьюга, скорее с неба медленно и неуклонно сыпалось что-то мокрое и белое, но я торчала в зеленом дурацком наряде, даже не отороченном мехом, как у Санты, и в идиотских остроконечных туфельках, занудливо позванивающих при каждом шаге, так что можно эту хрень счесть и вьюгой. Просто не тепло, скажем так.

Но снег — это еще было не самое худшее. Может, я бы как-то его пережила, и холод тоже, и непоявление кого бы то ни было, похожего на злодея, если бы не некоторое шестифутовое и широкоплечее темноволосое явление, стоящее глубоко в тени дверного проема за десять футов слева от меня.

Это явление называлось Броуди Джеймс, эксперт по вервольфам и старший следователь отдела паранормальных расследований. Владелец неотразимой улыбки и тела, созданного рождать желание.

Именно он бросил меня без предупреждения ровно год назад.

С усилием выдохнув, я зазвонила громче, чем это было необходимо. Радостный звук прорезал тьму, но не привлек внимания спешащих прохожих. В такую ночь каждый хотел только одного: убраться с улицы. Мысль подать на благотворительность даже не всплывала в голове.

Черт побери, может, и у психа, убивающего сборщиков рождественской милостыни, тоже хватит ума сегодня не вылезать на улицу.

Тогда мне здесь стоять наживкой — именно настолько бесполезно, насколько мне кажется.

— Еще чуть громче — и колокольчик сломаешь, — сказал Броуди добродушным и веселым голосом.

Этот звук слишком часто за последний год наполнял мои сны.

Я не ответила. Может, я и буду с этим гадом работать время от времени, но разговаривать с ним больше, чем это необходимо, не стану. Мне еще надо спасибо сказать ему за то, что почти весь год он мотался по командировкам где-то за границами штата. Если бы мне пришлось с ним работать изо дня в день, я бы попросила о переводе.

И это был бы стыд и позор, потому что мне на самом деле нравилось быть членом группы — в тех случаях, когда это не означало отмораживать задницу в ночной вьюге, конечно. И уж точно я для этой работы подходила со своей способностью чуять «зло» — что в людях, что в ком другом. Наша группа была небольшим подразделением ФБР, и мы работали с каждым делом, где обнаруживались хотя бы намеки на проявление паранормального. Люди вполне смирились с существованием вампов, оборотней и прочего, что прячется в темноте, но черт их побери, если они хотят иметь с этим дело. А копы все, что пахнет мистикой, отфутболивают артистично.

Конечно, сама я человек, но из-за своего таланта чувствую себя в собственной расе чужаком. Хотя, когда Броди меня так неожиданно бросил, это не вызвало у меня ощущения, что нелюдям я так уж нужна.

— В конце концов тебе придется со мной разговаривать, — сказал он, слегка меняя положение. Густой и пряный его аромат донесся до меня в холодном воздухе, напомнив долгие ночи, которые я проводила в его объятиях, вдыхая именно этот запах.

Я слишком яростно тряхнула жестянкой перед пробегающей мимо женщиной. Она мотнула головой, на меня даже не посмотрев. Наверное, я еще и неправильный сборщик: детская благотворительность вряд ли долго прожила бы на моей выручке.

— А если я скажу, что виноват и мне очень жаль? — добавил он, помолчав.

— А если я тебе скажу, что мне это все равно? — огрызнулась я, мысленно тут же дав себе пинка за нарушение обета молчания, но не в силах все равно сдержать слов.

— Я не поверю.

Я обернулась, уставясь в темноту, где его никак было не увидеть.

— На прошлое Рождество мне было очень даже не все равно. А на это Рождество я только хочу поймать нашего убийцу, содрать этот идиотский костюм, уйти ко всем чертям из-под снега, пока задницу не отморозила, и встретить праздник с сестрой и ее детьми.

Я резко отвернулась, снова показав ему спину. И очень кстати, потому что снова ощутила на себе его взгляд. Жар в тех местах, где он скользил по моему телу, согревая заледеневшие кости и заставляя пульс неровно подскакивать и пропускать удары.

Где же этот рождественский маньяк шляется, когда он нужен?

— Почти полночь, — сказал Броуди. — Если наш убийца не проявит намерения атаковать и кого-либо обескровливать после этого магического часа, что ты скажешь на предложение найти кафешку и выпить по чашке кофе?

— Я лучше прямо домой.

Проводить с этим вот джентльменом больше времени, чем это строго необходимо, — не слишком удачная мысль. Моя сознательная личность не хочет с ним разговаривать, но некоторые части этой личности были бы счастливы вообще обойтись без разговоров.

— Оставь, Ханна! — сказал он ласково, вкрадчиво и так сексуально, что от такого голоса даже девственница из штанов бы выскочила. По крайней мере вот эта бывшая девственница когда-то так поступила. — Завтра же сочельник. Ну прояви ты какой-то дух Рождества?

— Тот самый, который проявил ты, когда бросил меня, слова не сказав? — спросила я очень доброжелательно.

— Ой, — вздохнул он очень тихо, а вслух добавил: — Я не говорил, что очень виноват и что мне жаль?

— Мне по-прежнему это безразлично.

— Я не говорил, что понял, каким был идиотом, но все тогда было так нелепо и так быстро…

— Мне по-прежнему безразлично, — ответила я, чувствуя себя заевшей пластинкой.

В дальнем конце улицы появился очередной прохожий. Я позвонила в звоночек, и он мельком глянул на меня — в темноте его лицо казалось призрачным. Замотав головой, он глубже укутался в воротник, перешел дорогу и пошел по другой стороне. Потрясающе, как возможные дарители меня обходят.

Весьма красноречивая характеристика моего внешнего вида. Или настроения.

Сделав глубокий вдох, я постаралась взглянуть на свое положение довольными глазами. Не думаю, что это удалось.

— Послушай, — снова начал Броуди. — Да, я гад, знаю, и у меня нет никакого оправдания за то, что я сделал. Это было необдуманно, сгоряча, и я очень, очень хотел бы это загладить.

Нет, сказала я гормонам, которые вдруг затанцевали при мысли о том, как Броуди будет заглаживать.

Помните прошлое Рождество? Он с нами очень плохо обошелся. Мы его не любим.

К несчастью, изо рта у меня раздалось совсем другое:

— Почему вдруг?

— Потому что сейчас Рождество, и потому что я по тебе невероятно тоскую.

Нашел, собака, куда бить, подумала я, когда мое предательское сердце на миг вильнуло в сторону. Хорошо еще, что где-то во мне держится на него злость, иначе я стала бы глиной в его руках. Черт, и до чего же приятно в этих руках…

— Да, ты настолько невероятно по мне тоскуешь, — ответила я, злясь сама на себя, — что даже не мог взять телефон и позвонить.

— Я звонил, — ответил он дружелюбно. — Но ты бросала трубку. Несколько раз.

Да, было.

— Это еще был этап обиды и злости. А тебе надо было это сделать, когда я вошла в стадию «все равно». Может, это вышло бы удачнее.

— Ты последние десять минут повторяешь, что тебе все равно, а у меня по-прежнему ничего не получается.

— Это потому, что сейчас я вошла в стадию «мне-все-равно-но-я-хочу-чтобы-ты-на-брюхе-поползал». Боюсь, что сегодня не твой день.

— Ох, — сказал он с такими проникновенными интонациями, что у меня даже пальцы на ногах чуть-чуть согнулись сами. — А если я уже и правда ползаю? В этом случае ты выпьешь со мной чашечку кофе?

— Нет, потому что не выношу, когда мужчина унижается.

Именно этот момент выбрал ветер, чтобы пронестись по улице порывом. Я сгорбилась ему навстречу и подумала, такие ли синие у меня ноги, как должны быть по ощущениям.

Может, и стоит согласиться на кофе?

Нет. Он очень плохо повлиял на наше здоровье, и мы его не любим. Забыла?

На той стороне улицы прохожий с бледным лицом запахивал разлетающиеся полы одежды, заворачивая вокруг себя. Руки такие белые, что казались руками скелета.

Перчатки, подумала я, хотя холодок уже побежал по спине. Не может быть, чтобы руки, не бывает таких белых рук, даже в такой холод. Разве что если ты вампир.

Мой паранормальный радар еще ничего не учуял неординарного, но я давно научилась не упускать из виду мелкие намеки на какие-то неправильности. И вот что-то такое — неправильное — в прохожем на той стороне улицы ощущалось.

— Тебе интересен его запах? — спросила я тихо у Броуди.

Резкий вдох у меня за спиной — я представила себе, как раздуваются у него ноздри, вбирая запахи ночи, прокатывая по вкусовым сосочкам, сортируя и каталогизируя. Я сто раз видела, как он это делает — за те месяцы, что мы были вместе, и сейчас это мне казалось не менее сексуальным, чем тогда. И это было странно, потому что до встречи с ним я никогда не видела в ноздрях ничего завлекательного.

Но надо сказать, что все прилагающееся к этим ноздрям было выше всех похвал.

— Воняет бухлом и сигаретами. — Еще один вдох. — И несколько дней не мылся.

— Значит, это не тот запах, что ты уловил на трех последних осмотрах места преступления?

— Нет… — Он замолчал. — Но похожий. Наверное, он с нашим киллером в родстве.

— То, что он родственник, не значит, что он что-то знает об убийствах.

— Но и обратного тоже не значит.

Незнакомец тяжело шагнул в сторону, налетел плечом на стену, что-то буркнул, чего я не расслышала, потом обернулся через плечо.

Мы встретились взглядами, и тут мои паранормальные чувства взревели сиреной. В этих синих глазах не было жизни, но была нежить. И ненависть, ненависть, перемешанная со злостью, и жажда проливать кровь и упиваться торжеством.

А под этим всем, глубже, — зло. То самое зло, что любит рвать, терзать и выпивать досуха.

— Может, он пахнет не так, как наша дичь, но уверена, он как-то связан с этими убийствами, — прошептала я.

Не успела я произнести этих слов, как вампир зарычал. Мелькнули пожелтевшие сломанные клыки, вампир оттолкнулся от стены и пустился в бег. Броуди выскочил из темноты, на ходу сбрасывая одежду, и стройное тело меняло форму, и уже бежал передо мною не человек, а скорее волк.

У меня по душе пробежала дрожь. Я видела уже сто раз, как он делает это, но все равно каждый раз дух захватывало.

— Подожди меня!

Но он не стал ждать. Он же вервольф, и мало кто из них считается с правилами, уставами или выкрикнутыми просьбами, кроме тех случаев, когда им самим хочется.

Тихо выругавшись, я бросила колокольчик и ящик для пожертвований в темный угол, где стоял Броуди, прихватила колья и брошенную им одежду и побежала за ним, весело звеня на каждом шаге колокольчиками на ботинках. Рождественский оркестр из одного человека.

Мы пролетели дорогу, свернули за угол. Подозреваемый был быстр, костлявые руки и ноги работали, как у бегуна на дистанции, черное пальто развевалось за ним как крылья. Но на каждый его шаг Броуди делал два или три, и быстро его настигал.

Вампир метнулся налево, в переулок. Через четыре секунды вслед за ним в том же переулке исчез стремительный волчий силуэт Броуди. Я отстала от них на шесть секунд, завернула за угол, проехавшись по льду под звон колокольчиков — и пришлось перепрыгивать через резко остановившегося волка, который был Броуди.

— Где он? — спросила я, стоя рядом с ним и всматриваясь прищуренными глазами в темный тихий переулок.

Он сменил облик и ответил:

— Я его упустил. — Он поднял черное пальто неизвестного. — Вот я что чуял. Он этим прикрыл собственный запах. Наверняка сейчас какой-то бедняга замерзает до звона сосулек.

— Если не лежит обескровленный. — Мы встретились взглядами. Зеленые глаза смотрели с досадой. — Почему ты его упустил?

— Потому что вервольфы не летают.

Я взметнула глаза к небу — увидела только темноту да падающие с неба белые хлопья.

— Вампиры же тоже не умеют?

— Этому забыли сказать. Надо было мне оставаться в человечьей форме и пристрелить его к чертям.

Он взял у меня свою одежду и стал одеваться.

— Пуля не убивает вампира.

А на этого вампа был выписан ордер на ликвидацию. Большинство не-людей имеют права на суд, адвокатов, юстицию, — но вампы — исключение. Когда вампир убивает, выписывается ордер на ликвидацию. Без всяких «если», «но» и «может быть». А наша работа — этот ордер привести в исполнение. Вот это и составляет очень, очень большую разницу между нами и прочими подразделениями ФБР.

— Она его задержала бы настолько, что я смог бы его поймать.

— Беда в том, что у нас о связи этого типа с нашим вампиром говорят только мои инстинкты. Он не наш убийца, поскольку клыки у него разбитые, а наш оставляет на жертвах очень аккуратные ранки.

— Если ты говоришь, что они связаны, мне этого достаточно. — Броуди поймал меня за руку и развернул к себе. Пальцы у него были такие горячие, что чуть тавро на руке не оставили. — Но вот это пальто доставим в лабораторию, пусть еще раз проверят. А мы, как только отрапортуем, выпьем кофе, о котором так долго здесь говорили.

— Чтобы я с тобой разговаривала по-человечески, одного кофе мало будет, — сказала я, когда мы шли — то есть я не шла, а звенела, — обратно к его машине.

Он приподнял бровь. Досаду на лице сменила улыбка, растянула эти соблазнительные губы.

— А если добавить пирожное?

Какая же я идиотка, что встряла в этот разговор!

— Зависит от того, какое.

— Морковное?

Я фыркнула:

— Будь реалистом. Как минимум тройное шоколадное. И еще — свежие сливки.

— Договорились.

Он открыл машину, втолкнул меня внутрь, потом бросил на сиденье пальто, а я тем временем вызвала по радио контору и попросила проверить, что есть по летающим вампирам и откуда они могли такие взяться. Босс не выразил восторга по поводу нашей неудачи, но что тут скажешь? Когда вампир отращивает крылья и улетает, связка из вервольфа и человека мало что может сделать.

Броуди завел машину и включил обогреватель до отказа. По ногам ударил холодный ветер, отчего они еще сильнее заледенели.

— Ну, спасибо! — буркнула я, убирая ноги.

— Сейчас воздух согреется, — ответил он.

— А я нет. — Сказала и тут же сама подумала, а не правда ли это. Я в том смысле, что он даже не задумался серьезно на тему меня соблазнить, а я уже с ним согласна пить кофе. Если он двинется в ту же сторону дальше, насколько быстро растает лед у меня в душе?

— Как мы будем ловить вампира, который умеет летать? И как вообще у вампа это получается? — добавила я, надеясь, что разговоры на рабочую тему отвлекут мои мысли он слишком близко сидящего рядом мужчины.

— Похоже, что у него в роду есть оборотень. Не все вампиры происходят из людей, хотя это наиболее обычный источник. А ловить мы его будем, замечая раньше и преследуя энергичнее. — Он посмотрел на меня, проезжая на желтый. — Ты в конторе держишь смену одежды?

— Нет. — Как ни глупо, с места закалывания я уехала прямо домой. — Надеюсь, с рапортами разберемся быстро, чтобы я могла поехать домой и согреться.

Он посмотрел на меня, и слишком знакома мне была искорка в его глазах. Он явно строил планы, в которых участвовала я, а одежда — нет. Но сказал он только:

— А как получилось, что ты сразу не почувствовала, кто он?

— Потому что это не всегда так получается. — Я потянулась, взяла с заднего сиденья свое пальто, обернула одеялом вокруг ног, но теплее не стало. — Иногда я зло чую сразу, но часто требуется еще посмотреть в глаза, увидеть. — Я глянула на него: — Но ты же все это знаешь.

— В последний раз, когда мы вместе работали, ты долго топталась вокруг да около одного девятикратного убийцы. Я подумал, не знак ли это, что твои паранормальные таланты выгорают.

Выгорание — да, такая проблема в нашей группе есть, хотя обычно перегорает не дар, а сам сотрудник. Пока что эта проблема меня не коснулась, но вообще-то чуять в ком-то зло — это совсем не то, что разделять с ним его самые темные мечты и желания. А кое-кто в нашей группе умел и это.

— Трудно найти зло в душе у того, кто вообще души не имеет, — сказала я. — Как и трудно найти сердце в груди, где его нет.

— У меня оно есть, — ответил он, не отрывая глаз от дороги. — Только я не слишком часто им пользуюсь.

Ой, сказала я про себя и стала смотреть в окно. Остаток пути мы проехали молча. В конторе Броуди сплавил вещдок экспертам, а я быстренько настучала рапорт. Рассказывать мало что было, поэтому времени ушло немного. Мы за час управились.

— Теперь поедем кофейку попьем, — сказал Броуди, открывая мне дверцу машины.

— Я лучше домой, — ответила я, поеживаясь вопреки теплоизолирующим свойствам моего пальто. В здании было натоплено, но в смысле согреться оно мне помогло мало. — К тому же я промокла и одета эльфом. Не тот наряд, который уважающая себя дама наденет в приличное кафе.

— Чушь, ты в нем прекрасна. — Он захлопнул дверцу, обошел машину и сел на сиденье. — И я тебе обещал пирожное и желаю сдержать слово.

— Ага, на этот раз, — буркнула я вполголоса.

Он сделал вид, что не слышал, и выехал со стоянки. Я смотрела на проплывающий мимо мир и наполовину хотела смыться домой от греха подальше, но другая половина, совершенно безрассудная, хотела остаться в его обществе, как бы ни было это опасно для моего эмоционального здоровья. К сожалению, безрассудная половина побеждала за явным преимуществом.

— Эй, мы только что проехали отлично кафе респектабельного вида!

— Да неужто простое респектабельное кафе меня вознаградило бы улыбкой?

— Тебе даже за тройной шоколад со свежими сливками такого не добиться, друг мой.

— Друг мой? — Он посмотрел на меня, приподняв брови. — А это лучше, чем козел — или как ты там меня назвала? В тот недолгий миг, когда снизошла до разговора?

— Я тебя назвала блудливым козлом, — буркнула я. — И не надо сейчас возникать. Это ты меня бросил, а не я тебя.

— И уверен, что недвусмысленно сообщил о своем глубочайшем раскаянии. — Он притормозил на красный свет и добавил: — А если быть точным, то термин «блудливый козел» ко мне неприменим, потому что я никогда не любил никого другого.

И снова у меня сердце екнуло, попытавшись пропустить удар. Дура, успокойся. Что бы он ни говорил, он же тебя бросил. Забыла? Любовь ни в каком виде, смысле или форме здесь не рассматривается.

— В офисе говорили совсем иное.

— Ты же сама знаешь, что нечего слушать конторские сплетни. Если помнишь, там нас уже поженили через три недели после того, как мы только начали встречаться.

И я была с этим согласна. Ну, да, а так это протянулось аж шесть недель.

Я отвернулась и сморгнула слезы. Черт побери, ведь именно из-за этого я не хотела с ним разговаривать.

Он свернул в переулок и стал замедлять ход. Старые двухэтажные дома теснились вперемежку с какими-то симпатичными заведениями, и некоторые из них были похожи на кафе или, во всяком случае, что-то открытое.

— И где это мы? — спросила я, глядя на ящики с цветами на окнах.

— У моей мамы, — ответил он, выходя из машины.

— Чего?

Но я говорила в пустоту. Подождав, пока он откроет мою дверь, я заявила:

— Я не пойду знакомиться с твоей матерью!

Тем более учитывая, как она не одобряла наши с ним отношения.

— Это хорошо, потому что ее здесь нет. И никого нет, все поехали к бабушке.

Он взял меня за руку, слегка потянул. Я осталась на месте.

— Так зачем мы вообще сюда приехали? Сам знаешь, какие у твоей мамы ко мне чувства.

— Можешь мне поверить, это больше не проблема. Кроме того, ты же хотела тройной шоколадный со свежими сливками, а мама печет их так, как больше никто не умеет. Пойдем.

Он потянул сильнее, не оставляя мне выбора. Радостно позванивая колокольчиками на туфлях, я выпутала ноги из-под пальто и вышла.

— Надо тебе добыть что-нибудь нормальное надеть, — смерил он меня взглядом — критическим, но все равно я вся вспыхнула и смутилась. — А то вид у тебя продроглый и промокший.

Он открыл калитку и увлек меня за собой. Боюсь, не в одном смысле.

— А это потому, что я промокла и продрогла. И у меня есть вполне приличная одежда — дома. Так что отвези меня туда.

— Если отвезу, ты же не вернешься.

— И что?

— И весь прогресс, которого я добился сегодня, уйдет коту под хвост, и я снова стану козлом.

— А ты и не переставал им быть, — ответила я приветливо. — Так что никаких проблем.

Он засмеялся — густой теплый звук ощущался кожей чувственно, как ласка. Открыв дверь, Броуди жестом пропустил меня вперед. Я протиснулась, безуспешно стараясь не замечать излучаемое им приятное тепло. А тело просто просилось податься чуть вперед и ощутить это тепло всей кожей.

Эй, прошлое Рождество! Не забывай. Не забывай, что в целом он плохой человек, и мы не любим его болтовню.

Я не забыла. К несчастью, я не забыла и того, каково мне с ним было, и сколько бы я ни говорила себе, что снова рвусь наступать на те же грабли, все равно не могла не хотеть погрузиться в тепло его существа еще хоть раз.

Ты лохушка. А еще ты идиотка.

А сегодня Рождество. И я одна.

В доме было темно, но теплый воздух едва заметно пахнул свежей выпечкой. Я втянула воздух ноздрями, вешая пальто на крюк в прихожей. Сильный запах имбиря и ванили чуть подчеркивался оттенком животной затхлости, отчетливо напоминая, что это не обычный дом. Это обиталище вервольфов.

Он взял меня за руку — такими теплыми пальцами.

— Вот сюда. По лестнице в ванную. Чистые полотенца на полке над ванной, а чистый халат — за дверью.

— Броуди…

Он прервал мою речь резким и коротким поцелуем, лишившим меня дыхания и оставившим желание его продлить.

— А кофе и пирожные я пока сделаю.

И оставил меня потрясенно таращиться на закрывшуюся за ним дверь. Очень не по плану получался вечер. Точнее, не по моему плану. Очень явно стало, что он куда как больше запланировал на это Рождество, чем ловля преступника.

Я выдохнула и стала раздеваться. У меня было две возможности: остаться или уйти, и при всем моем понимании, что я поступаю глупо, мне хотелось пирожного, кофе и общества Броуди. Ну еще хоть немножко.

Я готовила себя к очередному безрадостному Рождеству, но ведь это в этот день полагается быть доброжелательной к ближним своим? А ближе этого типа у меня никого не бывало.

А я вот, значит, за соломинку хватаюсь, ищу оправдание своим идиотским поступкам.

Отодвинув эти мысли в сторону, я приняла душ, натянула все еще мокрое белье. Я предпочту схватить простуду, чем быть рядом с Броуди голой. Завернувшись в толстый пушистый халат, расчесала волосы пальцами, взяла мокрый эльфийский наряд и спустилась вниз. Идя на запах Броуди, пришла в теплую и вкусно пахнущую кухню. Он наливал кофе в кружку, и на подносе уже стояли два больших куска торта.

— Где бы мне это высушить? — спросила я.

— Оно не сядет? — поинтересовался он.

— На мне не село.

Он улыбнулся. Нельзя сказать, чтобы это успокаивающе подействовало на мой пульс.

— Там есть сушильная машина, — показал он головой на дверь справа.

Я сунула вещи в сушилку и вернулась в кухню.

— Здесь будем есть?

Он покачал головой:

— Нет, пойдем в гостиную, там теплее. Не прихватишь торт?

Я взяла поднос и пошла за ним из кухни в гостиную. Главным предметом обстановки был здесь большой дровяной очаг, но мое внимание привлекла рождественская елка. Большая, пушистая и полностью лишенная украшений, если не считать ватного снега на концах склоненных ветвей. Она мне напомнила дерево посреди заметенного снегом леса — наверное, так и было задумано.

— Моя елочка рядом с этой — карлик, — сказала я, ставя поднос на кофейный столик.

— У прошлогодней твоей елки был характер, — заметил он, протягивая мне чашку.

Я улыбнулась:

— И та елка, и теперешняя — очень жалкое воплощение рождественской елочки.

Он сел на софу и похлопал ладонью рядом с собой. Я отступила спиной к огню. Губы Броуди изогнулись слегка насмешливой улыбкой:

— Зачем тогда было их покупать?

— А они казались очень одинокими.

Мы с ним встретились взглядом. В зеленых глазах играло добродушное веселье — и еще что-то. Что-то такое, что пульс у меня запрыгал. Нет, не желание — что-то более глубокое. И более сильное.

— Последнее это дело, — сказал он, — оставаться одному на Рождество.

Я не клюнула. Хотела клюнуть, но не клюнула. Отошла от огня, чтобы зад не обжечь, и взяла тарелку с куском торта.

— Как же нам поймать этого вампира, пока он снова кого-нибудь не убил? — спросила я, отправляя ложкой в рот кусок торта и чувствуя, как слабеют колени. Черт, ну отличнейший шоколадный торт!

— Аналитики все еще работают над возможными местоположениями, исходя из всего, что мы видели и что я учуял на местах преступлений. Если что-нибудь найдут, они с нами свяжутся.

Он наклонился, взял вторую тарелку, и вдруг у меня пальцы закололо от желания запустить их в эти густые, темные волосы. Я крепче сжала ложечку.

— А помимо этого, — продолжал он, — нам остается только надеяться, что сработает вариант с приманкой.

— Трудно поймать кого-то, кто может вспорхнуть и улететь.

— Если бы ему настолько легко было перекидываться, он бы раньше смылся. Ты не присядешь?

— А ты будешь ко мне клинья подбивать?

И снова эта сексуальная дразнящая улыбка на губах:

— А ты хотела бы?

Да, да, да!

— Нет.

— Почему нет?

Я чуть тортом не подавилась.

— А ты как думаешь?

— Потому что я козел?

— Начало неплохое.

— Потому что я забыл позвонить тебе на Рождество?

— И на мой день рождения. И на святого Валентина.

— И это правда. Зато я на оба эти дня покупал тебе подарок. Это считается?

Да… нет!

— Броуди, перестань. Так нечестно.

Я резко поставила на стол тарелку с недоеденным тортом и сунула руки в карманы, чтобы он не видел, как они вдруг задрожали.

Потому что дрожали они не от страха. Мне нужно было его трогать, гладить, любить его. Как это было у нас когда-то. Как я мечтала много раз в те долгие ночи, которые проводила одна.

Он поставил тарелку на стол, потом встал. Нас разделял только кофейный столик. Только этот столик мешал мне погрузиться в сладкую силу его рук.

— Я знаю, что так нечестно, — сказал он тихо. — Но я и не собирался быть честным.

— Но почему?

Этот вопрос практически из меня вырвался, и Броуди скривился:

— Потому что за последний месяц я несколько раз пытался с тобой заговорить, и ты даже на вопрос «который час» едва отвечала.

— И тебя это удивляло?

— Нет. Но чертовски обламывало, надо сказать.

— Послушай, Броуди, это необходимо прекратить! Я не могу… — У меня надломился голос, пришлось остановиться, сделать глубокий, прерывистый вдох. — Я больше не могу на Рождество сидеть и ждать твоего звонка, зная, что ты не позвонишь.

Он поднял руку, нежно погладил мне щеку кончиками пальцев. Они были такие теплые, так радостно ощущались на коже, что я задрожала от взрыва желания. И так соблазняла, искушала мысль прижаться к этому прикосновению, попросить большего, чем эта легкая ласка.

Но потом очень сильно будет болеть сердце.

Я шагнула было назад, но он уловил это движение и слегка придержал меня за конец пояса от халата. Если бы шагнула назад, узел бы развязался.

И мне отчасти хотелось отступить назад. Хотелось поддаться этому жару и силе, что еще между нами лежали. Но какая-то иная часть моего существа изо всех сил цеплялась за здравый рассудок и разум, и она удержала меня на месте.

— Что, если я дам тебе обещание: никогда не заставлять тебя ждать у телефона? — спросил он негромко.

Я посмотрела ему в глаза, увидела там искренность сочувствие, и еще — голод. И я хотела поверить этим глазам — поверить ему, — правда хотела. Но не могла.

— В обещания я больше не верю. И тебе тоже не верю.

Эти слова его задели, как и было задумано. Но вспышка страдания в глазах и болезненное, долгое сожаление в его лице не доставили мне никакого удовлетворения. Потому что на самом деле я не хотела делать ему больно, и не хотела реванша за то, через что он заставил меня пройти. Отчасти мне хотелось знать почему, но в основном мне хотелось просто жить дальше.

И чтобы его в этой моей жизни не было. Не было боли и страданий, которые он в нее внес.

— Я никогда тебе не обещал ничего такого, чего бы не выполнил, — наконец сказал он.

Может, не словами. Но делом, действием ты обещал мне весь мир. А потом ушел.

— Ты мне обещал позвонить, как только вернешься из Чикаго, Броуди. И не позвонил.

Ему хватило такта смутиться и принять виноватый вид:

— Я не мог, я тебе сейчас объясню…

— Поздно для объяснений, — отрезала я.

Поздно для нас с тобой.

— Отказываюсь верить, — сказал он, оставив меня гадать, на высказанную или невысказанную фразу он мне ответил.

Он обошел стол, взял меня ладонью за затылок и притянул к себе, в свои объятия. И поцеловал.

И на этот раз никак не мельком, а долго, эротично, умело, так что кровь у меня завопила в жилах и сердце попыталось выскочить из грудной клетки.

И так это было хорошо, так здорово вот так вот целоваться. Как будто только этот миг и я имеем для него значение, и только миг и я будем иметь для него значение вообще когда бы то ни было.

Конечно, это ложь, но такая, что я готова была ей поверить, пусть даже на этот миг. Я обняла его за шею, прижала к себе, прильнула по всей длине, чтобы чувствовать каждый его вдох. Ощущать упругую твердость эрекции, прижатой к животу… о господи!

Свободной рукой он погладил меня по боку, дразняще скользнул по груди. Что-то похожее на электрический ток ударило по всем нервным окончаниям, и все сознание заполнило тянущее, ноющее желание внизу. Бисеринки испарины выступили на коже — влага, вызванная жаром его тела и моим безумным желанием.

Я знала, что надо отойти, прервать поцелуй и объятие, задавить спутанные эмоции, ими вызванные, — но я не могла. Считайте меня слабачкой, дурой, но реальность этого поцелуя была настолько лучше грез о нем, что я могла только стоять и наслаждаться им.

Именно в этот момент решил зазвонить сотовый телефон у него в кармане. И правильно сделал, иначе мы оба знали, куда бы привел нас этот поцелуй.

* * *

Броуди издал низкое горловое рычание, отдавшееся эхом у меня на губах и в теле, потом отодвинулся от меня тяжело дыша, и выхватил телефон из кармана.

— Что такое?

Сказать, что голос у него был недовольный, значит сильно преуменьшить. Ничего столь близкого к рычанию я от него не слышала — когда он в облике человека.

Он слушал, и лицо его мрачнело. У меня не было сомнений, что звонят с работы. Сделав глубокий вдох, чтобы собрать разбегающиеся мысли и усмирить скачущее сердце, я довольно решительно завязала пояс двойным узлом. Ни его, ни тем более меня это не остановит, но само по себе действие было важно. Я напомнила расшатанному самообладанию и разбушевавшимся гормонам, кто здесь хозяин, и что это я буду решать, что для меня лучше.

Хотя после этого поцелуя я уже как-то не очень понимала, что правильно, а что нет.

Взяв свою чашку, я снова отошла к огню. Я не замерзла, скорее наоборот, но это была самая дальняя точка от Броуди, куда можно было отойти, не показывая явно причину отступления.

Он повесил трубку и издал низкий рычащий звук.

— Работа? — спросила я, стараясь скрыть облегчение и жалко проваливая эту задачу.

Он посмотрел на меня мрачно:

— Да, очередное убийство.

У меня сердце ухнуло вниз.

— Но ведь уже после полуночи!

— Да, я заметил. А он, очевидно, нет.

— А почему никого другого не могут послать, зачем обязательно нас?

Но я знала ответ. Группа наша маленькая, и этот случай наш. А насчет нормированного рабочего дня и законных выходных в группе паранормальных расследований что-то такое слышали, но не помнят.

Он только спросил:

— Оденешься?

— Как мне не хочется нацеплять этот эльфийский маскарад…

— Ну, мамины вещи тебе не подойдут, у нее размер куда больше. Так что, если не хочешь остаться в этом халате, то деваться некуда.

Я выругалась себе под нос и сердито вышла из комнаты.

— Вот отвез бы ты меня домой, как я просила, было бы куда деваться.

— А сколько тогда было бы у меня шансов тебя поцеловать, как только что?

— Сколько у снежинки в аду, — буркнула я, закрыла дверь прачечной, вытащила вещи из сушилки и оделась. Поверх груды стираного белья лежала пара шерстяных носков, и я их надела перед тем, как натянуть промокшие туфли.

Когда я открыла дверь, он ждал меня в кухне, и взгляд его окинул меня сверху донизу, оставив за собой след жара, как ласка или поцелуй.

— Белые носки портят ансамбль. И вообще это носки моего брата.

— Считай, что это его рождественское пожертвование моим замерзшим ногам. Куда едем?

— На кладбище.

— Так он сейчас напал не на сборщика пожертвований?

— Нет. На рабочего, который копал могилу.

— В такое время копают могилы?

— Смерть не останавливается подождать, пока пройдет Рождество.

Положив руку мне на спину, он вывел меня из дому. Ноги на каждом шаге весело звенели, предлагая веселиться и тем меня дьявольски раздражая. Поэтому я наклонилась и оторвала колокольчики ко всем чертям.

Наступила тишина. Райская.

Мы пролетели по улицам на рекордной скорости, и я только успела возблагодарить звезды, что в это время ночи не так уж много на дорогах машин.

Главные ворота кладбища были закрыты, но для вервольфа это не слишком большая проблема. Взломав замок и полностью распахнув ворота, мы въехали и повернули налево, по дороге, обсаженной голыми розовыми кустами.

— Кто сообщил об убийстве? — спросила я, с некоторым трепетом вглядываясь в ощетинившуюся надгробьями тьму. Кладбища не принадлежат к числу моих любимых мест. Слишком там много бродит призраков, и не все они из приятных.

— Анонимно, и слишком недолгий был звонок, чтобы удалось проследить.

— То есть совсем неизвестно, кто это был?

— Абсолютно.

— Необычно.

— Может быть, но мало кто хочет встревать в такое дело больше, чем необходимо.

Особенно когда дело касается поступков не-людей. И все равно сейчас мне это не нравилось, и я совершенно не понимала, почему именно.

Он заехал на стоянку и вылез из машины. Я прихватила колья и пальто и последовала его примеру, радуясь, что оторвала колокольчики от туфель. Жизнерадостный звон был бы несовместим с кладбищенской серьезностью.

Захлопнув дверь, я встала перед машиной.

— Где тело? — спросила я, оглядывая выстроившиеся по-солдатски надгробья. Здесь призраков не было, и это меня радовало. Не в настроении я сегодня слушать их болтовню.

Он слегка шевельнул ноздрями, потом взял меня за руку и сказал:

— Вот сюда.

Я не стала спрашивать, отчего он так уверен. Он оборотень, так что если в воздухе есть кровь, он ее учует. Но когда мы двинулись в путь, петляя среди надгробий, у меня по спине побежал холодок и руки покрылись гусиной кожей.

Что-то здесь присутствовало. Я замедлила шаг.

— Броуди…

— Я знаю, — тихо ответил он. — Прямо сейчас за нами кто-то крадется.

— И непонятно, кто это?

— Нет, они чуть с подветренной стороны. Но я слышу шаги. — Он чуть сжал мне руку, но если для ободрения, то ничего из этого не вышло. — Там кто-то один, так что проблем не будет.

— Для тебя — может быть, а я — человек.

И хотя драться я умею, но у меня и близко нет силы или быстроты не-человека. А это засада, потому что моя работа — драться с паршивыми овцами именно из этого стада.

— Чтобы напасть на тебя, надо будет пройти меня. Так что не волнуйся, не случится этого.

Я не смогла не улыбнуться. Вервольфы так уверены в собственных бойцовских качествах, что это иногда даже пугает. Но вот в данном случае это как раз чертовски было в масть.

К холодному воздуху примешался запах свежей земли, и через две-три минуты мы вышли к телу. Убитый лежал на спине возле трактора, прямо у свежевырытой могилы, и на его лице застыло недоумение, наводящее на мысль, что он даже не видел своего убийцу. На шее зияла прореха, сделанная чем-то зазубренным, но очень немного крови впиталось в воротник комбинезона и толстой куртки. Кто-то — наверное, наш вампир с поломанными клыками — высосал все.

— Зачем было копать могилу глубокой ночью? И без света?

— Сейчас такими вещами занимаются многие не-люди, и среди них многим не нужен свет, чтобы видеть ночью. Вот от этого человеком не пахнет. — Он выпустил мою руку и наклонился над телом. — Здесь держится запах, который я сегодня уже чуял. Но есть и другой, более слабый — который я нашел возле других жертв.

— Значит, у нас два вампира, которые могут быть между собой родственниками или нет, и они работают вместе. — Я всмотрелась в окружающую темноту. — Ты думаешь, они могут здесь прятаться?

— Не первые были бы вампы, устроившие себе дом на кладбище. В конечном счете отсюда и идут легенды про вампиров, встающих из могил.

— Но если наш сегодняшний вамп был настолько голоден, чтобы напасть на этого могильщика, он бы должен был напасть и раньше? Черт возьми, я там стояла вся такая замерзшая и заброшенная, и он никак не собирался на меня нападать?

— Может быть, почувствовал в тебе гнев, и решил, что слишком много будет воз…

Окончания я не расслышала, потому что из окружающей тьмы вылетело что-то длинное и тощее, устремляясь прямо ко мне. Мелькнуло белое лицо, а потом он налетел, выбил колья из руки и рухнул вместе со мной на землю.

От удара у меня дыхание отшибло и посыпались искры из глаз, но они очень быстро погасли от рычания вампира. Он прижимал меня всем телом к земле, и на каждом вдохе ощущался его запах — разрытая земля и немытое тело. Он оскалился, показав разбитые окровавленные клыки, подтверждающие подозрение, что могильщика убил он. И сейчас он еще на мне хотел нажраться.

Но в мои планы это не входило.

Я вздыбилась, чтобы его сбросить, но он оседлал меня как мустанга и хрипло засмеялся. Этот звук резко оборвался, когда мой кулак ударил его в лицо. Пусть я человек, но я сильная, и от моего удара нос у него лопнул, брызнув кровью во все стороны.

Он испустил горловое рычание — и внезапно ему ответил такой же звук. А потом он слетел с меня, отброшенный в ночь как мусорный мешок, и Броуди поднял меня на ноги.

— Цела? — спросил он отрывисто, и зеленые глаза светились тревогой за меня и гневом.

— Да, все нормально…

— Отлично. Подожди здесь, я с этим гадом разберусь.

— Броуди, нет! Подожди…

Но я говорила уже в пустоту.

Потирая плечи, я осмотрелась. Тот, кто наблюдал за нами по дороге, сейчас наблюдал за мной, и от этого ощущения мурашки поползли по коже. Это было более старое зло, чем то, за которым погнался Броуди, и от него исходило какое-то странное чувство удовлетворения.

Слегка поежившись, я огляделась в поисках кольев. Один нашла. Наверняка где-то здесь в темноте лежал и еще один, но уходить в поисках его мне не хотелось. И хотя одного кола могло оказаться мало против того, кто там в темноте, если он нападет так же внезапно, как первый, но ощущение зажатого в руке оружия успокаивало.

С колом в руке я наклонилась к телу и рассмотрела, что у бедняги с шеей. Кровавая каша.

Так кто же сообщил об убийстве? У этого могильщика был напарник, который сбежал с места преступления или тоже лежит в темноте с разорванной шеей? Если так, почему Броуди его не учуял?

И кто, черт побери, сейчас за мной наблюдает?

Я оглядела окружающие надгробья, сердце заколотилось, вкус страха наполнил рот. Мне на моем веку приходилось иметь дело с плохими парнями больше, чем полагалось бы на мою долю, но все равно я человек. А человек — легкая добыча для вампира. Даже такой тренированный человек, как я.

Господи, Броуди, где тебя носит?

Почему он оставил меня одну? Почему не учуял, что там есть второй наблюдатель, и он никуда не делся? Или гнев оттого, что на меня напали, лишил его способности рассуждать?

Я медленно выдохнула, пытаясь сохранять спокойствие. Но костяшки практически горели от усилия, с которым я сжимала кол, и все свои чувства я настроила на восприятие того, кто там наблюдает из темноты.

И источает миазмы зла, от которых у меня желудок сводит судорогой.

Я встала, обошла вокруг тела, направляясь к трактору — проверить, что в кабине нет еще одной жертвы.

Но не успела пройти и пяти шагов, как ощутила приближение зла. Не успела никак отреагировать, как он ударил сзади, вбив меня лицом в землю. Вдруг оказалось, что вдохнуть нечего, кроме земли, и паника взлетела на новый уровень. Я отбивалась изо всех сил, но упершаяся в затылок рука давила и давила вниз. В глотке зародился крик, но ему некуда было деться, и он отдался только у меня в мозгу.

А потом его свободная рука стала срывать с меня одежду, стала шарить по коже, холодная, костлявая, мерзкая. Меня передернуло, я забилась, отбиваясь от прикосновения, отбиваясь от него со всей мочи, выворачиваясь, дергаясь, лягаясь назад.

Он захихикал — жаркий, похотливый звук, исполненный зла.

Треск рвущейся одежды, его пальцы просунулись под меня, нашаривая грудь. Я содрогнулась, борясь с тошнотой, все отчаяннее и отчаяннее пытаясь вдохнуть.

Кол, подумала я, шаря вокруг себя вслепую. Рука зацепила дерево, я вцепилась в него, пальцы судорожно сжались, рука поднялась и ударила назад со всей оставшейся у меня силой.

Я попала в мякоть, ощутила, как она поддалась. Он заревел, отпрянув, давая мне свободу движений. Свободу дышать. Я ловила ртом воздух, и все тело тряслось от этого усилия.

— Ах ты сука! — с силой и жаром вырвались у него слова. — За это я тебя буду делать очень медленно, а потом мой брат допьет тебя досуха. Не будет тебе легкой смерти, девочка.

— Твой брат мертв, — произнес голос такой ровный, такой смертоносный и такой чертовски холодный, что я даже не сразу узнала Броуди. — И ты тоже сейчас умрешь.

Тяжесть убралась с меня, я смогла двигаться, заставила дрожащие руки и ноги шевелиться, вскочила и развернулась, держа в руке окровавленный кол.

Мощные пальцы Броуди держали за шею какого-то коренастого мужика, оторвав от земли на добрых шесть дюймов. Для такого нужна сила, которую мне себе даже вообразить трудно, но Броуди это будто даже не стоило усилий. Единственным признаком напряжения были побелевшие пальцы. Медленно, очень медленно выжимавшие жизнь из моего несостоявшегося убийцы.

Да, не будет легкой смерти, как он сам говорил.

— Броуди…

— Никто не может напасть на тебя и остаться в живых, — отрезал он, не отводя глаз от коренастого. — Никто.

Не только гнев был в его голосе, но и чувство собственника. Это говорил волк, защищающий то, что ему принадлежит.

Меня.

В другое время у меня от такого сердце бы заплясало, но такая реакция казалась неуместной посреди кладбища, где вервольф медленно душил свою жертву. Хотя факт, что вампир это полностью заслужил, оспариваться не мог.

— Броуди, черт побери, убей его быстро! Ты — не он. Я не хочу, чтобы ты был такой, как он или кто-либо другой из тех, кого мы убиваем.

Я не хотела, чтобы он получал удовольствие от этого процесса, а защитник в нем явно ловил кайф.

Пальцы согнулись, ночь прорезал громкий треск. Вампир обмяк, и Броуди отпустил его, бросил на землю, как мусор.

— Боже мой, прости меня! — обратился он ко мне тихим и вдруг усталым голосом. При виде страдания в его глазах, страха, все еще застывшего в чертах лица, у меня сердце сжалось. — Мне нет оправдания…

Я не дала ему договорить, бросилась к нему в объятия. Ощутила, как его руки обняли меня, прижали к нему. И эти руки дрожали еще сильнее, чем я.

— Да все хорошо, я здесь, я жива.

— Я испугался, что потерял тебя второй раз по собственной глупости. — Он жарко шептал мне в ухо. — Я почувствовал твой страх, пронзила мысль о жизни без тебя, и я впал в панику. Без тебя я не могу жить, Ханна. И не хочу.

Я высвободилась из яростных объятий, заглянула в эту невероятную красоту зеленых глаз. В эту честность. В эту любовь. Вдвое сильнее захотела вернуть бывшее, но меня не отпускал призрак прошлого Рождества.

— И все же ты ушел на целый год. Я не могу это просто так забыть, Броуди.

Я ему говорила, что меня не интересуют причины, но это была чистейшая ложь.

Он вздохнул, погладил меня пальцем по щеке. У меня по телу прошла ответная судорога, и я только смогла не броситься снова к нему в объятия, забыть прошлое и только наслаждаться настоящим.

Но этого я не могла. У меня долг перед промоченной слезами подушкой.

— Я был идиотом…

— Мне кажется, в этом мы уже согласились, — сухо перебила я. — Осталось выяснить вопрос почему.

Он запустил руку себе в волосы, потом ответил:

— Все случилось очень быстро… я просто не был к этому готов.

— И справился с ситуацией, просто смывшись? Логично.

— Любить человека — в этом нет логики.

— То, что я человек, — это не причина, Броуди. Это предлог. А мне нужна причина.

Нужно знать, что он не сделает так снова. Он вздохнул:

— Я тебя боялся.

Я чуть не подавилась, не веря своим ушам.

— Ты — меня? Это ты у нас огромное мохнатое чудовище, а не я.

Он улыбнулся половинкой рта.

— Никогда не думал, что могу влюбиться в женщину-человека, Ханна. И не хотел этого. И уж точно мои родные не были бы в восторге, если бы я привел в стаю человека. — Он пожал плечами, лицо у него было смущенное. — Ну, я и убедил себя, что это просто увлечение. И ушел.

— Вот так все просто, — сказала я, сама услышав в своем голосе обиду и страдание того времени. — Легче легкого.

— Легко это не было. Совсем не было. — Он скривился, и вдруг в зеленых глазах засветилось одиночество той же силы, что испытывала я весь последний год. — Ты себе представить не можешь, сколько раз я брал трубку, чтобы тебе позвонить. Представить не можешь, сколько раз я сидел напротив твоего дома, репетируя извинение. — Он замялся, потом горько улыбнулся: — И уж точно понятия не имеешь, как часто мне хотелось прервать твое свидание и превратить твоего кавалера в котлету. И вот это желание убивать всех, с кем ты встречаешься, и убедило меня, что тут не просто увлечение.

— А мысль поговорить со мной обо всем об этом тебе не приходила в голову?

— Можешь мне поверить, я об этом думал. Но для вервольфа всегда нелегко признать, что он был неправ, особенно при таком гневе и обиде. И чем дольше я это чувствовал, тем больше убеждался, что совершил самую большую в своей жизни ошибку, тем страшнее мне было думать, что никакие извинения не загладят сделанного, и я потерял тебя навеки.

— Так почему же ты решил теперь извиниться?

— Потому что думаю о тебе каждый день и вижу тебя во сне каждую ночь. Мы с тобой — это никогда не было ошибкой, что бы я ни думал об этом вначале, и то, что у нас есть, никогда не исчезнет. Я люблю тебя, Ханна, и ты нужна мне. — Он положил пальцы мне на губы, отчего они почувствовали покалывание, и уронил руку. — Прошу тебя, скажи, что ты меня простила. Скажи, что дашь мне вторую попытку.

Я смотрела на него, понимая, что ответ может быть только один. С той секунды, когда он снова вошел в мою жизнь, другого ответа уже не было. Пусть я никогда не могу забыть год одиночества, причиненную мне боль, но что у нас было, стоит битвы.

Козел или не козел, прав он или не прав, но мне нужен этот мужчина в моей жизни. На Рождество. На всю жизнь. Я выдохнула и сказала неуверенно:

— Броуди, я не знаю. — У него напряглись плечи, какое-то бездонное отчаяние мелькнуло в глазах. Я позволила себе тень улыбки и добавила: — Я же еще даже шоколадный торт не доела. И вопрос о пропущенных подарках на день рождения и на святого Валентина тоже пока не решен.

Он рассмеялся — так радостно, так счастливо, что у меня плечи гусиной кожей покрылись. Обняв за талию, он подтянул меня к себе.

— А если я тебе обещаю купать тебя в шоколадном торте всю оставшуюся жизнь?

Я прижалась теснее, купаясь в жаре от его тела, запахе его кожи в каждом моем вдохе.

— Это может быть шагом в правильном направлении.

— И ближайшие десять лет делать тебе на день рождения по два подарка?

— И на Рождество, и на святого Валентина. Мне их как раз и не хватило, не забывай.

— Договорились, — сказал он, прижался губами к моим губам и поцеловал.

И хорошо это было, и правильно. Как будто я попала домой, где мне только и надо быть.

Прошлое Рождество осталось кошмаром, но Рождество будущее вдруг обрело все шансы расцвести радостью.

Дж. А. Конрат

АС[17]

Результаты недолгой работы Дж. А. Конрата публиковались в более чем пятидесяти журналах и антологиях. На его счету пять книг серии триллеров о лейтенанте Жаклин Дэниэлс по прозвищу Джек, из них последняя — «Пушистый пупок». Он редактировал сборник рассказов о наемных убийцах «Стволы по найму» и роман ужасов «Боюсь» написал под псевдонимом Джек Килборн. У него есть свой сайт по адресу www.JAKonrath.com.

Роберт Уэстон Смит шагал по заснеженной парковке, неся в руках пластмассовый контейнер с образцом собственного кала.

Уэстон считал себя вполне здоровым человеком. В полных тридцать три живот у него был как булыжная мостовая — тренировки три раза в неделю. Строгое следование макробиотической диете. Регулярные занятия йогой и тай-цзы. Рафинированный сахар он последний раз пробовал в годы президентства Рейгана.

Поэтому, обнаружив в конечном продукте своего кишечника некоторые странные вещи, он встревожился не на шутку. Встревожился настолько, что нашел своего врача общей практики и договорился о приеме — после исключительно неловкого разговора с его секретаршей.

В здание он вошел с опущенной головой и пылающими ушами, чувствуя себя как ребенок, улизнувший из дому после темноты, когда детям одним не разрешается. Потоптался на придверном коврике, отряхивая снег, и прошел через весь вестибюль к кабинету врача. Набрал в грудь воздуху — и вошел. В приемной находились шестеро: четверо взрослых пациентов и ребенок, а еще — сестра за конторкой, одетая в больничный костюм из розовой шотландки-пейсли.

Уэстон, не поднимая головы, устремился прямо к сестре. Контейнер с калом был из синего полупрозрачного пластика, но с тем же успехом он мог бы быть полицейской сиреной, мигающей и воющей. Наверняка все в приемной поняли, что это такое. А кто не понял сразу, допер после громкого вопроса сестры:

— Это вы на анализ кала?

Он кивнул, попытался передать контейнер сестре. Она не сделала никаких попыток его взять — что вполне понятно. Контейнер вместе с выданным ему листом он отнес к сиденью в приемной. Поставив кал на стол поверх старого номера «Хорошей хозяйки», он начал вносить в графы информацию о своей страховке. Когда дошло до причины обращения, он написал «кишечные проблемы». Это не было правдой — кишки у него чувствовали себя отлично. Тревогу вызывало то, что они выдают наружу.

— А в этой коробке у тебя что?

Уэстон поднял голову. На него смотрел большими глазами ребенок лет пяти-шести.

— Это? Э-гм… это для доктора.

Он оглядел приемную, ища, чей это мальчик. Двое сидели, уткнувшись в журналы, еще один смотрел рекламу автомобилей по подвешенному к потолку телевизору, а последний вроде бы спал. Родителем ребенка мог быть любой из них.

— Это кекс? — спросил мальчик.

— Э-гм… да, вроде того.

— Я люблю кексы.

— Этот бы тебе не понравился.

Мальчик потянулся за контейнером:

— Он шоколадный?

Уэстон схватил контейнер и поставил себе на колени.

— Нет. Он не шоколадный.

— Покажи!

— Нет.

Мальчик прищурился на контейнер. Уэстон подумал убрать предмет за спину, с глаз долой, но некуда было, кроме как на стул. А ставить туда, где он сам мог на него случайно надавить спиной, было бы неразумно.

— А похож на шоколадный. Вон орешки видны.

— Это не орешки.

На самом деле, как бы это ни было противно и неприятно, Уэстон сам не знал, что это за комки. Именно поэтому он и сидел сейчас в приемной у врача.

Он снова посмотрел на четырех взрослых, подумал, чего это никто из них не призовет своего сына к порядку.

Уэстон был одинок, детей не имел. Детей не было ни у кого из его знакомых. Инженер-механик, он и на работе с детьми не встречался. Может быть, современные родители ничего против не имеют, когда их дети заговаривают с незнакомцами, выпрашивая кекс.

— Мистер Смит? — окликнула его пестро-розовая сестра. — Пойдемте со мной.

Уэстон встал, пронес собственный кал через дверь, прошел за сестрой по короткому коридору и оказался в осмотровой.

— Пожалуйста, надевайте халат, я сейчас вернусь.

Она закрыла за ним дверь. Уэстон уставился на сложенный бумажный предмет одежды, лежавший на краю бежевого осмотрового стола, также покрытого бумагой. Поставил контейнер рядом с банкой ватных тампонов. Потом снял куртку, туфли, джинсы, трусы и майку, сложил их аккуратной стопкой на полу и просунул руки в проемы халата. Ощущение — будто надеваешь на себя большую жесткую салфетку.

Уэстон поежился. В комнате было холодно: в осмотровых всегда температура на несколько градусов ниже комфортабельной. Он стоял в носках, потирая голые руки, ожидая возвращения сестры.