/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy, sf_humor / Series: Discworld (Плоский мир)

Маскарад (пер. С.Увбарх под ред. А.Жикаренцева)

Terry Pratchett

Шоу должно продолжаться! Хахахахахаха! (Примечание: здесь и далее безумный смех принадлежит Призраку Оперы.) Даже если кто-то умер (Хахаха!!!), нужно оттащить его в сторонку – и все равно продолжать шоу. И ни в коем случае нельзя занимать ложу номер 8, ведь она предназначена для того самого Призрака, который дарит успешным певицам стебли от роз и между делом зачем-то убивает людей. (Хахаха!!!) А что, если его прогнать по улицам города и скинуть в реку Анк, дабы злодею неповадно было? (Хахаха!!!)

Маскарад

Я приношу свою искреннюю благодарность людям, которые продемонстрировали мне, что опера – вещь гораздо более странная, чем мне казалось прежде. Пожалуй, самой лучшей благодарностью будет, если я вовсе не стану упоминать здесь их имена.

Ветер завывал. Горы раскалывались под напором бури. Молния беспорядочно тыкалась в утесы, словно старческий палец, выковыривающий из вставной челюсти смородиновое зернышко.

В шумно колыхающихся на ветру зарослях дрока вспыхнул неверный под порывами ветра огонек.

– Когда мы вновь увидимся… вдвоем? – возопил чудной, жутковатый голосок.

Над землей в очередной раз прокатился раскат грома.

– И зачем было орать? – ответил другой голос, наделенный гораздо более привычными уху модуляциями. – Из-за тебя я уронила тост в костер.

Нянюшка Ягг уселась обратно на свое место.

– Прости, Эсме. Я, это… как бы объяснить… уважение к прежним временам, традиции… Но согласна, звучит не ахти, как-то неправильно.

– А я только его поджарила как надо, только он стал таким золотистым…

– Ну прости.

– …И тут ты орать.

– Извини.

– Я к тому, я ведь не глухая. Что мешало спросить нормально? И я бы ответила, что, мол, в следующую среду и увидимся.

– Прости.

– Отрежь мне еще кусочек. Кивнув, нянюшка Ягг обернулась.

– Маграт, отрежь-ка матушке Ветровоск еще… О. Это я по привычке, все забываю. Ну да ничего, сама отрежу.

– Ха! – откликнулась матушка Ветровоск, не сводя глаз с пылающего огня.

Некоторое время не было слышно ничего, кроме завывания ветра и странных звуков – нянюшка Ягг резала хлеб. По своей результативности это ее действие могло соперничать разве что с попытками распилить циркулярной пилой пуховую перину.

– Я надеялась, если мы сюда придем, тебя это немножко взбодрит… – через некоторое время произнесла нянюшка.

– Да ну. – Это был не вопрос.

– Вроде как поможет развеяться, – продолжала нянюшка, внимательно следя за выражением лица подруги.

– М-м? – Матушка все так же хмуро таращилась в костер.

«Ой-ей, – подумала нянюшка. – А вот этого говорить не следовало…»

Дело в том, что… в общем, дело в том, что нянюшка Ягг была встревожена. Очень встревожена. Ей казалось… всего-навсего казалось, но и это уже знак… что ее подруга… даже подумать страшно… что она в некотором роде начала… не к ночи будет помянуто… одним словом, начала чернеть…

Такое порой случается – с самыми могущественными ведьмами. А матушка Ветровоск была чертовски могущественной ведьмой. Сейчас она, наверное, еще сильнее, чем была в свое время Черная Алиса. Эта самая Алиса стяжала себе очень дурную славу, а что с ней сталось в конце, все знают: пара ребятишек затолкала Черную Алису в ее же собственную печку. Все тогда так радовались этому, так радовались… Хотя печку потом неделю было не отчистить.

Но Алиса до самого своего последнего дня, вплоть до самой своей страшной кончины, терроризировала Овцепики. Она настолько преуспела в ведьмовстве, что только о нем одном и думала.

Говорят, никакое оружие ее не брало. Мечи отскакивали от ее кожи. А еще говорят, будто бы от ее безумного хохота волосы вставали дыбом у всей округи. Разумеется, в некоторых обстоятельствах без такого хохота, именно безумного – обязательной части ведьмовского профессионального инвентаря, – не обойтись. Однако ее хохот был абсолютно чокнутым, самым что ни на есть наихудшим. Кроме того, Черная Алиса превращала людей в пряники, а дом у нее был из лягушек. И чем дальше, тем больше – ближе к концу стало совсем гадко. Так всегда бывает, когда добрая ведьма превращается в злую.

Конечно, добрые ведьмы не всегда превращаются в злых. Иногда они просто… куда-то уходят.

Интеллект матушки жаждал действия. И матушка боролась со скукой изо всех сил. Обычно она ложилась у себя в хижине и, вселившись в какую-нибудь лесную зверушку, слушала ее ушами, смотрела ее глазами. В этом нет ничего плохого – наоборот, это очень даже познавательно. Но слишком уж она в этом преуспела. В другом существе матушка могла пребывать очень долго, дольше, чем кто-либо другой из тех, кого знала нянюшка Ягг.

Когда-нибудь она не вернется из своих странствий, в этом можно было не сомневаться… Просто не захочет. Как раз сейчас самое опасное время года: дикие гуси каждую ночь перечеркивают небо, сопровождая свой полет зазывным курлыканьем, а холодный осенний воздух так свеж и сладок… Есть в этом какой-то страшный соблазн.

Нянюшка Ягг, кажется, догадывалась, в чем крылась проблема.

Она кашлянула.

– На днях видела Маграт, – рискнула сообщить она, искоса посмотрев на матушку.

Никакой реакции.

– Выглядит прекрасно. Королевствование пошло ей на пользу.

– Гм-м?

Нянюшка испустила внутренний стон. Матушка даже не удосужилась съязвить – значит, ей и вправду не хватает Маграт.

Поначалу нянюшка Ягг отказывалась в это верить, но Маграт Чесногк, хоть и ходила большую часть суток сырая, как губка, в одном была абсолютно права.

Тройка – самое естественное число для ведьм.

А их стало меньше. Одну свою товарку они потеряли. Ну, не совсем потеряли. Маграт теперь в королевах, а королева не такая вещь, которую можно по ошибке затолкать не на ту полку, забыть и потерять. Но… все равно из трех осталось только двое.

Когда есть трое, стоит подняться шуму-гвалту, как третий быстренько примиряет поссорившиеся стороны. У Маграт это очень хорошо получалось. Без Маграт нянюшка Ягг и матушка Ветровоск действовали друг другу на нервы. Тогда как с ней троица действовала на нервы всем остальным обитателям Плоского мира, а ведь это гораздо веселее.

И похоже, Маграт не собирается возвращаться… по крайней мере, Маграт пока не собирается возвращаться.

Да, тройка – отличное число, самое то для ведьм, но помимо всего тройка должна быть правильной. В смысле, три ведьмы должны быть совместимы.

С некоторым удивлением нянюшка Ягг вдруг поняла, что ей как-то неловко даже думать об этом. Хотя в обычных обстоятельствах смущение было так же свойственно нянюшке, как кошкам – альтруизм.

Будучи ведьмой, она не верила ни в какие оккультные бредни. Но там, на самом дне души, скрывалась пара-другая истин, и спорить с этими истинами было очень трудно. Особенно с истиной, касающейся, так сказать, девы, матери… ну и этой, третьей.

Вот оно. Она наконец облекла правду в слова.

Разумеется, все это не более чем древние предрассудки. В такое верили только темные, непросвещенные люди; раньше словами «дева», «мать» или… ну, этим, оставшимся словом… описывали каждую женщину старше двадцати и на протяжении всей ее жизни, за исключением, быть может, определенных девяти месяцев. Тогда как сейчас любая девушка, умеющая считать и обладающая достаточным благоразумием, чтобы прислушаться к совету нянюшки, могла на вполне приличное время отложить свой переход во вторую стадию.

И все равно… суеверие это очень старое, старше книг, старше письменности. Подобные предрассудки тяжким бременем ложатся на тонкую резиновую ткань человеческого существования и тянут за собой людей.

Кроме того, Маграт уже три месяца, как замужем. Это означает, что к первой категории она больше не принадлежит. По крайней мере, – поезд мыслей нянюшки слегка дернуло, и он сошел на боковую ветку – скорее всего не принадлежит. Нет, даже наверняка не принадлежит. Молодой Веренс выписал себе самое современное пособие. С картинками, и каждая стадия обозначена номерочком. Нянюшка знала об этом, потому что однажды, во время очередного визита вежливости, проскользнула в опочивальню и провела очень поучительные девять минут, пририсовывая к картинкам в книжке усы и очки. Не может быть, чтобы у Маграт и Веренса что-то не получилось… Они все преодолели и справились – хотя до нянюшки доходили слухи, что совсем недавно Веренс осторожно наводил справки, нельзя ли где прикупить пару фальшивых усов. В общем, пройдет совсем немного времени, и Маграт с полным правом будет причислена ко второй категории: все-таки картинки в книжке – великое дело.

Разумеется, матушка Ветровоск очень величественно изображает независимость. Из нее так прямо и прет, что никтошеньки ей для счастья не нужен. Однако тут есть одна загвоздка: своей независимостью и самодостаточностью надо кичиться перед кем-то. Люди, которые ни в ком не нуждаются, нуждаются в том, чтобы люди вокруг видели, что они абсолютно ни в ком не нуждаются.

Это как с отшельниками. Чтобы пообщаться с Вечностью, вовсе не обязательно лезть на высоченную гору и морозить там свое хозяйство. Нет, тут все дело во впечатлительных дамочках, которых периодически приводят к вам на экскурсию, чтобы они нарушали ваше гордое уединение своими восторженными ахами-охами.

…Нужно опять стать троицей. Когда трое собираются вместе, жизнь начинает бить ключом. Да, случались ссоры и приключения, и было на что матушке позлиться, но ведь ей лишь в удовольствие, позлиться-то. По сути дела, подумала нянюшка, матушка Ветровоск только тогда и бывает самой собой, когда злится.

Да. Надо опять стать троицей.

Иначе… взмахнут в ночи серые крылья, или лязгнет заслонка печи…

Рукопись всячески сопротивлялась прочтению, так и норовя рассыпаться.

Собственно говоря, это была и не рукопись вовсе, а собрание старых мешочков из-под сахара, конвертов, салфеток и клочков древних отрывных календарей.

Издав недовольное мычание, господин Козлингер сгреб в охапку заплесневелые записки и собрался было бросить их в камин.

Но тут взгляд его привлекло некое слово.

Он прочел, и взгляд потянулся дальше, пока не достиг конца предложения.

Потом господин Козлингер дочитал страницу, при этом несколько раз возвращаясь к уже прочитанному. Ему даже не верилось, что он читает то, что читает.

Он перевернул страницу. А потом опять вернулся к предыдущей. И так он читал все дальше и дальше. В какой-то момент господин Козлингер вытащил из ящика письменного стола линейку и окинул ее задумчивым взглядом.

Затем открыл буфет, где содержались те напитки, что покрепче. Бутылка, сжимаемая неуверенной рукой, весело зазвенела о край бокала.

Господин Козлингер посмотрел в окно, на здание Оперы, которое высилось на противоположной стороне улицы. Маленькая фигурка подметала лестницу.

– О боги… – пробормотал он себе под нос, после чего решительным шагом направился к двери. – Господин Стригс, не мог бы ты зайти на минутку? – позвал он.

Главный печатник вошел в кабинет, сжимая в руке пачку гранок.

– Придется заставить господина Резника выгравировать одиннадцатую страницу заново, – похоронным голосом сообщил он. – Он считает, что слово «голод» состоит из шести букв…

– Прочти вот это, – сказал Козлингер.

– Я как раз собирался пойти пообедать…

– Прочти.

– Но согласно правилам Гильдии у меня есть право…

– Прочти – и посмотрим, что станет с твоим аппетитом.

Господин Стригс неуклюже уселся и взглянул на первую страницу.

Отложил ее в сторону.

Через некоторое время он открыл ящик письменного стола и вытащил линейку, на которую долго и задумчиво смотрел.

– Ты прочел о Банановом Изумлении? – осведомился Козлингер.

– Да!

– Подожди, ты еще не знаешь, что такое «Биг Смак».

– Вообще-то, моя бабушка отлично готовила, так что пальчики оближешь…

– Это не то, что ты думаешь, – в тоне Козлингера звучала абсолютная уверенность.

Стригс принялся листать дальше.

– С ума сойти! Неужели это действительно можно приготовить?

– Какая разница? Немедленно отправляйся в Гильдию и найми всех гравировщиков, которые сейчас не заняты. Чем старше возрастом, тем лучше.

– Но еще не отлиты предсказания на грюнь, июнь, август и сплюнь для следующего «Ещегодника»…

– Забудь. Всегда можно использовать старые гранки.

– А если читатели заметят?

– С чего бы вдруг? До сих пор не замечали, – возразил господин Козлингер. – Ты же знаешь, как все делается, не мне тебя учить. В Клатче пройдут Поразительные Аджиковые Дожди и случится Загадочная Гибель Серифа, Осиная Чума грозит Очудноземью. Ну и так далее. Нет, вот это поважнее будет.

Он опять невидящим взором уставился в окно.

Куда важнее…

И господин Козлингер предался любимой мечте всех издателей. В этой мечте фигурировали штаны, карманы которых были доверху набиты золотом, и двое слуг, нанятых специально, чтобы поддерживать штаны.

Гигантский, с колоннами, усаженный горгульями фронтон анк-морпоркской Оперы величественно возвышался над Агнессой Нитт.

Агнесса остановилась. По крайней мере, большая ее часть. Агнессы было много. Более удаленным от эпицентра регионам, чтобы остановиться, требовалось некоторое время.

Ну вот. Наконец-то. Теперь она может войти, а может уйти прочь. Это и называется «сделать выбор, который, быть может, изменит всю вашу жизнь». С проблемой выбора Агнесса сталкивалась впервые – раньше всегда выбирали за нее.

На размышления у Агнессы ушло довольно много времени – сидящий неподалеку голубь даже всерьез задумался, а не пристроиться ли на ночевку на огромной и довольно-таки унылой черной шляпе с обвисшими полями. В конце концов Агнесса решительно направилась вверх по ступенькам.

Ступеньки подметал какой-то паренек. То есть теоретически он должен был их подметать. На самом же деле он с помощью метлы перемещал мусор с одного места на другое, видимо считая, что смена обстановки еще никому не вредила, – и кроме того, какая прекрасная возможность завести новых друзей. На пареньке было надето длинное, слегка маловатое для него пальто, а топорщащуюся шевелюру украшал не совсем уместный черный берет.

– Прошу прощения… – окликнула Агнесса.

Эффект был подобен удару молнии. Паренек обернулся, одна его нога заплелась вокруг другой, и он с грохотом рухнул на свою метлу.

Испуганно прижав ладошку ко рту, Агнесса поспешно наклонилась к пострадавшему.

– О, прости, я не хотела!…

Ладонь паренька была холодной и очень липкой – подержав такую руку, потом мечтаешь как можно быстрее подержать кусок мыла. Паренек быстро отдернул пальцы, откинул со лба сальные волосы и улыбнулся Агнесс испуганной улыбкой. Его лицо было из тех, что нянюшка Ягг называла «недоделанными», – бледное и с какими-то неопределенными чертами.

– Никаких проблем, госпожа!

– Ты в порядке?

Он неловко поднялся, но метла умудрилась запутаться у него между коленей, и он резко сел обратно на ступеньки.

– Э-э… может, я помогу? – услужливо предложила Агнесса.

Она выдернула метлу из завязавшихся узлом конечностей. После пары фальстартов паренек сумел-таки подняться.

– Ты работаешь в Опере? – спросила Агнесса.

– Да госпожа!

– В таком случае не подскажешь ли, где тут у вас проходят прослушивания?

Паренек с диким видом заозирался по сторонам.

– Конечно! – воскликнул он. – Вход на сцену! Сейчас покажу!

Слова выскакивали из него с невероятной скоростью, как будто ему пришлось выстроить их в очередь и выдать одним залпом, пока они не разбрелись кто куда.

Выхватив метлу из рук Агнессы, паренек сбежал вниз по ступенькам, направляясь к углу здания. Походка у него тоже была исключительной, прямо-таки уникальной: словно бы его тело тащила вперед неведомая сила, а ноги болтались где-то позади, отчаянно поспешая следом и ступая куда придется. Это была не столько ходьба, сколько отложенное на неопределенное время падение.

Тем не менее паренек успешно доставил Агнессу к незаметной дверце в боковой стене здания.

Сразу за дверцей обнаружилось нечто вроде небольшой будки со стойкой, расположенной так, что находящийся внутри будки человек мог наблюдать за дверью. Существо за стойкой, скорее всего, относилось к роду человеческому, потому что моржи ливрей не носят. Странный паренек моментально скрылся в сумрачных глубинах Оперы.

Агнесса в отчаянии огляделась.

– Да, госпожа? – произнес человек-морж.

Усы у него были и впрямь впечатляющие. Казалось, они высосали из организма своего владельца всю способность к росту.

– Э-э… Я пришла… на прослушивание, – ответила Агнесса. – Прочла объявление – там говорилось, вы проводите прослушивания…

Она улыбнулась слабой, беспомощной улыбкой. На лице привратника было большими буквами написано, что таких вот улыбок он повидал больше, чем Агнесса съела за всю свою жизнь горячих обедов. Он равнодушно вытащил большой блокнот и огрызок карандаша.

– Записываются на прослушивание тут, – сообщил человек-морж.

– А кто был этот… паренек, что привел меня сюда?

Усы шевельнулись – очевидно, приведенные в движение скрытой под ними улыбкой.

– Уолтер Плюм. Его тут все знают.

На более подробный ответ рассчитывать не приходилось.

Агнесса вцепилась в карандаш.

Самый важный вопрос: как назваться? Ее имя обладает массой достоинств, и лишь одного качества ему явно недостает: сладкозвучности. Оно горчит на нёбе и пересыпается песком на зубах, но сладости, произнося его, не ощущаешь.

Как назло, в голову не приходило ни одного имени, обладающего достаточным ротационным потенциалом.

Может, сказаться Катериной?

Или… Пердитой. Да, можно еще разок попробовать Пердиту. Однажды она уже использовала это имя – в Лайкре, но тогда как-то не сложилось… Такое таинственное имя наводит на мысль о сумраке, интриге и, кстати, о ком-то очень стройном. Она даже добавила себе инициал – «Икс».

«X» – сколько интересных, будоражащих воображение подсмыслов кроется в этой букве!

Бесполезно. Жители Ланкра наотрез отказывались будоражиться – они стали называть ее Агнессой, которая почему-то подписывается Пердитихой.

А уж самой заветной своей мечтой Агнесса не осмеливалась поделиться ни с одним человеком. И мечта эта заключалась в том, чтобы ее полное имя звучало как Пердита XXX. Так будет совершенно загадочно… и волнующе. Впрочем, обычным людям и с одним-то «иксом» не справиться. «Совсем обиксела, – скажут они. – У самой две полки битком набиты мягкими игрушками, а она тут имена себе выбирает!»

А здесь… здесь можно начать с чистого листа. Она ведь талантливая. У нее и правда талант.

Хотя Три Икса, наверное, и тут не пройдут.

Придется как-то уживаться с Нитт.

Нянюшка Ягг обычно ложилась рано. В конце концов, она ведь уже немолода. Поэтому иной раз отправлялась спать еще до рассвета, часиков этак в пять.

Она шагала по лесу. Дыхание вырывалось в воздух облачками пара. Под башмаками хрустели сухие осенние листья. Ветер затих, небо очистилось и словно бы расширилось, готовясь к первым осенним заморозкам. Когда представляешь, что первый морозец сотворит с оставшимися цветами и плодами, начинаешь понимать, почему Природу кличут матерью…

Третья ведьма.

Три ведьмы могут… вроде как поделить ношу.

Дева, мать и… старая карга. Полный набор.

Проблема заключалась в том, что матушка Ветровоск объединяла в себе все три ипостаси. Насколько знала нянюшка, матушку вполне можно было причислить к девам. Вместе с тем она вписывалась и в третью категорию – по крайней мере по возрастному цензу. Ну а что касается оставшегося второго пункта… Попадись матушке Ветровоск под горячую руку – и на собственной шкуре испытаешь, каково приходится осеннему цветочку, когда суровая Природа, мать, напускает на него первые ноябрьские заморозки.

Однако кандидатка на свободную вакансию объявится непременно. В Ланкре есть парочка девиц, достигших подходящего возраста.

Беда в том, что юношам Ланкра тоже известно об их существовании. Летом нянюшка регулярно прогуливалась по полям. Глаз у нее был зоркий (хотя она умела не видеть того, что не надо было видеть), а слух настолько острый, что стены не были ему помехой. Фиолетта Пеннидж гуляла с молодым Хитрюгой Возчиком – правда, гуляли они, как правило, недолго, слишком уж быстро уставали и всё норовили прилечь. Бонни Кварней весь май собирала орехи с Вильямом Простаком, и, если бы не ее предусмотрительность и своевременная подсказка нянюшки, собирать бы Бонни в феврале еще один урожай. И уже довольно скоро мать Милдред Жестяннингс поговорит с отцом Милдред Жестяннингс, а тот, в свою очередь, поговорит со своим другом Прутоплетсом, а тот – со своим сыном Хобом, после чего случится свадьба, все будет прилично и цивилизованно, пара-другая фингалов не в счет [1]. «Да уж, – подумала нянюшка с мечтательной улыбкой, – что ни говори, а жаркое ланкрское лето такая штука… И невинность только способствует потере этой самой невинности».

Вдруг из десятков имен всплыло одно. Ну точно! Как же можно было о ней-то забыть? Да очень просто: взяла и забыла. Когда начинаешь думать о девушках Ланкра, ее имя не сразу приходит в голову. А потом говоришь: «Ах да, и она тоже, само собой. Разумеется, очень примечательная девушка. И прическа оригинальная».

Но она умная и, самое главное, небесталанная. Во всех смыслах. Возьмем, к примеру, голос. Через него проявляется сила. И опять-таки весьма примечательная внешность, поэтому вряд ли стоит опасаться, гм, дисквалификации…

Ну что ж, в таком случае решено. Новая ведьма, которую можно задирать и на которую можно производить впечатление, – это несколько взбодрит матушку, а Агнесса потом только спасибо скажет.

Нянюшка Ягг с облегчением вздохнула. Шабаш – это минимум три ведьмы. А две ведьмы – это свара.

Отворив дверь в хижину, она по невысоким ступенькам поднялась в свою спальню.

На пуховом одеяле покоилось озерцо серой шерсти – это был принадлежащий нянюшке кот, здоровущий котяра по кличке Грибо. Перед тем как залезть в постель, нянюшка, уже облаченная в ночную сорочку, переместила своего любимца в ноги – признаться, не без некоторого труда. Грибо даже не проснулся.

Чтобы отогнать дурные сны, она хлебнула из бутылки, пахнущей яблоками и счастливой кончиной головного мозга. Затем взбила подушки, подумала еще раз: «Она… решено!» – и отбыла в страну сновидений.

Некоторое время спустя Грибо проснулся, потянулся, зевнул и бесшумным прыжком переместился на пол. После чего этот зловреднейший и коварнейший меховой шар, достаточно умный, чтобы, разинув пасть и уложив себе на нос кусочек хлеба, усаживаться под кормушкой для птиц, вспрыгнул на подоконник и исчез в оконном проеме.

А еще несколькими минутами спустя соседский петух, собираясь встретить новое утро, вытянул шею – и безвременно скончался прямо посередине «кукареку».

Перед Агнессой простиралось гигантское пространство темноты. Одновременно ее слепил яркий свет. У самого края сцены, в длинном, наполненном водой желобе, плавали гигантские плоские свечи. Они-то и давали яркий желтый свет, совсем не такой, как от масляных ламп, к которым она привыкла дома. Там, за световой стеной, ждал зритель – громадное и чрезвычайно голодное животное, жадно разинувшее пасть.

– Будь добра, милочка, сообщи нам, когда будешь готова, – донеслось откуда-то из-за световой стены.

В этом голосе не было какой-то особой зловредности. Просто его обладатель хотел, чтобы она побыстрее начинала, чтобы поскорее отпела свое и освободила сцену.

– Я… э-э, приготовила одну песню, это…

– А ты предупредила госпожу Надмену? Она знает мелодию?

– Э-э, вообще-то, мой номер исполняется без аккомпанемента, это такая…

– Так это народная песня?

Во мраке зашептались. Кто-то тихонько засмеялся.

– Ну что ж… Пердита, если не ошибаюсь? Мы внимательно слушаем.

Судорожно выдохнув, Агнесса запела «Песню про ежика». И примерно к слову этак седьмому поняла, что совершила большую ошибку. Такую песню надо петь в таверне, где на тебя бросают плотоядные взгляды и где слушатели громко сдвигают кружки в такт. А эта огромная сверкающая пустота буквально засасывала ее голос, заставляла его дрожать и взлетать на несвойственную ему визгливую высоту.

В конце третьего куплета Агнесса замолчала. Она почувствовала, что краснеет – начиная примерно с коленок. Площадь предстояло покрыть немалую, поэтому красноте потребуется некоторое время, чтобы добраться до лица, зато потом вся Агнесса, с ног до головы, станет приятного клубничного оттенка.

До нее донеслось приглушенное шушуканье. Вроде бы прозвучала какая-то ремарка насчет тембра, а потом кто-то сказал: «Зато внушительно». Последнее высказывание ее вовсе не удивило. Агнесса знала, что и в самом деле сложена внушительно. Под стать зданию Оперы. Нельзя сказать, чтобы она особо гордилась этим.

Затем тишину разорвал громкий вопрос:

– Судя по всему, милочка, пению ты нигде не училась. Я прав?

– Не училась, – подтвердила Агнесса.

Это целиком и полностью соответствовало действительности. Единственной стоящей упоминания певицей Ланкра была нянюшка Ягг, которая применяла к песням чисто баллистический подход. Это когда нацеливаешься голосом в конец куплета, а дальше бьешь из всех орудий.

В зале снова зашушукались.

– А теперь, милочка, продемонстрируй нам парочку гамм.

Краснота уже добралась до груди. Подобно грозе, она поднималась вверх по крутым склонам…

– Парочку гамм?

Опять шушуканье. Приглушенный смешок.

– До-ре-ми? Слышала о таком, милочка? Начинаем с самого низа. Ля-ля-ля?

– О да, конечно.

Не обращая внимания на армию смущения, успешно штурмующую ее шею, Агнесса взяла как можно более низкую ноту и, подобно нянюшке, вдарила из всех орудий.

Концентрируясь на нотах, она флегматично протаранивала себе путь от уровня моря к горным вершинам. И она не замечала ничего – ни того, что стул, вибрируя, запрыгал по сцене (это было вначале), ни того, что где-то неподалеку лопнул стакан (это уже ближе к концу), а со стропил в оркестровую яму свалилась парочка летучих мышей.

Наконец Агнесса замолкла. Раздался глухой стук – это брякнулась еще одна мышь, – после чего воцарилась тишина, нарушаемая лишь негромким потрескиванием стекла.

– Это… это весь твой диапазон, милочка? – вопросила большая пустота.

В проходах замелькали изумленные лица.

– Нет.

– Нет?

– Если я беру выше, люди начинают падать в обморок, – ответила Агнесса. – А если ниже… Говорят, это очень неприятно.

Шу-шу-шу. Шу-шу-шу.

– Назад!

– Э-э, может, ты?…

– А еще я умею петь сама с собой терциями. Нянюшка Ягг говорит, такое не всякий может.

– Прошу прощения, сама с собой – это как?

– Ну, вроде… До-Ми. Одновременно. Шу-шу-шу, шу-шу-шу.

– Продемонстрируй-ка, милочка.

– Лаааааа!

Слушатели, скопившиеся по обеим сторонам сцены, возбужденно переговаривались. Шу-шу-шу, шу-шу-шу. Затем голос из темноты произнес:

– Ну что же, относительно направленности твоего голоса…

– Это я тоже могу, – перебила Агнесса. Происходящее уже начало ей надоедать. – Куда вы хотите, чтобы я его направила?

– Что-что? Да нет, я имел в виду…

Агнесса скрипнула зубами. Она знала, что талантлива, ничуть в этом не сомневалась. Ну, сейчас она им покажет…

– Туда!

– Сюда!

– Вперед!

Это не так уж и сложно, подумала она. Бродячие артисты частенько демонстрируют подобные номера: берут деревянную куклу и заставляют ее говорить. Но кукла обязательно должна быть рядом: на далеких расстояниях этот фокус не работает, зритель сразу тебя раскусит. То есть считается, что на расстоянии этот фокус не работает. Теперь, когда ее глаза несколько привыкли к темноте, Агнесса увидела, как слушатели в растерянности завертелись на своих местах.

– Прошу прощения, милочка, как-как тебя зовут? – Голос, в котором прежде сквозили нотки снисхождения, теперь звучал несколько неуверенно.

– Аг… Пер… Пердита, – произнесла Агнесса. – Пердита Нитт. То есть Пердита Икс Нитт.

– Слушай, милочка, Нитт – это никуда не годится!

Дверь дома матушки Ветровоск отворилась сама собой.

Джарг Ткач в нерешительности застыл. Ну разумеется, она же ведьма. Его предупреждали, чтобы он ничему не удивлялся.

Джаргу это не нравилось. Но куда больше ему не нравилось, как ведет себя его спина – особенно в те дни, когда его спине не нравился он сам. Позвоночник умеет испортить человеку жизнь.

Морщась от боли и с трудом балансируя на двух палках, на которые опирался, Джарг проковылял в дверь.

Ведьма восседала в кресле-качалке, спиной к нему.

Джарг снова остановился.

– Заходи, Джарг Ткач, не стесняйся, – поприветствовала его матушка Ветровоск. – Сейчас я подыщу что-нибудь от твоей спины.

Джарг был настолько потрясен, что даже попытался выпрямиться, но жуткая боль, раскаленным добела шаром взорвавшаяся в районе пояса, мигом привела его в чувство.

Закатив глаза, матушка Ветровоск вздохнула.

– Ты сесть можешь? – спросила она.

– Нет, матушка. Но я могу упасть в кресло.

Из кармана своего фартука матушка извлекла черный пузырек и энергично им потрясла. Глаза Джарга расширились.

– Так ты, это… знала, что ли?

– Ага, – кивнула матушка.

И ничуточки не солгала. Она давным-давно смирилась с фактом, что люди приходят к ней не за настоящим лечением, а за пузырьком с чем-нибудь липким и противно пахнущим. Главным тут было не лекарство, а, так сказать, ложка.

– Это смесь редких трав и еще кое-чего, – провозгласила матушка. – Плюс цукроза и аква.

– Ого… – потрясенно промолвил Джарг.

– Глотни-ка.

Джарг безмолвно повиновался. Снадобье слегка отдавало лакрицей.

– Сегодня на ночь глотнешь еще раз, – продолжила матушка. – А затем трижды обойдешь вокруг каштана.

– …Трижды вокруг каштана…

– И положи под матрац сосновую доску. Только не забудь: сосна должна быть двадцатилетней, не младше!

– …Двадцатилетней… – тихим эхом откликнулся Джарг. – Понимаю, – многозначительно кивнул он, решив внести в разговор свою лепту. – Это чтоб узлы с моего позвоночника перешли в сосну!

Матушка была потрясена. Этот перл народной смекалки следовало запомнить – пригодится для похожих случаев.

– Тут ты угодил в самую точку, – подтвердила она.

– И все?

– А тебе мало?

– Ну, я думал… будут пляски, заклинания, все такое…

– Этот ритуал я проделала до твоего прихода.

– Ну надо же! Ага. Гм. А как… насчет оплаты?

– О, я плату не беру, – успокоила его матушка. – Деньги, они ведь только несчастья приносят.

– А-а! Точно-точно, – лицо Джарга просветлело.

– Разве что, быть может… если у твоей жены завалялись какие-нибудь старые тряпки, то у меня двенадцатый размер, а цвет я предпочитаю черный. Или, может, она любительница печь, тогда мне бы пирожков… А медку у вас горшочек нигде не застоялся? Или вдруг как раз сегодня вы собрались резать свинью, так вот, я люблю вырезку со спины… Впрочем, ляжечка тоже сойдет, да и свиные ребрышки – м-м, объеденье! В общем, все подойдет, что вам самим не нужно. Хотя это вовсе не обязательно. Я ведь не люблю накладывать на людей обязательства. Ну и что, что я ведьма? Это ничегошеньки не значит. У вас ведь в доме все хорошо? Все здоровы?

Она с удовольствием наблюдала, как до Джарга постепенно доходит смысл ее слов.

– А теперь давай я помогу тебе выйти, – добавила матушка.

Джарг Ткач так никогда и не смог объяснить себе последовавшие за этим события. Матушка, обычно твердо стоявшая на ногах, вдруг споткнулась об одну из его палок и начала падать назад, цепляясь за его плечи, а ее колено взлетело высоко в воздух, как-то неудачно вывернулось и угодило ему прямо в какую-то точку в позвоночнике, раздался громкий щелк…

– Арррргхх!

– Ой, извини!

– Моя спина. О, моя спина!

«Впрочем, все мы стареем, – чуть позже думал Джарг. – И ведьмы тоже. С возрастом человек становится неловким, а матушка всегда была немного того, хотя это не мешает ей готовить хорошие снадобья. Причем такие, что чертовски быстро действуют!» Подходя к своей хижине, Джарг Ткач уже не опирался на палки, а нес их под мышкой.

Матушка, качая головой, проводила его взглядом.

«Люди слепы, все до одного, – в свою очередь думала она. – Предпочитают верить во всякую чепуху, а не в старую добрую хиропрактику».

Разумеется, ей это только на руку. Пусть себе восторженно охают-ахают, ломают головы: и как это она узнала, кто к ней идет? А то, что из матушкиной хижины, расположенной на самом повороте тропинки, прекрасный обзор и видно любого путника, лучше пусть останется в тайне. Как и фокус со щеколдой и привязанной к ней черной ниткой…

Не то чтобы матушка целыми днями сидела, пялясь в окно и дожидаясь, не покажется ли кто-нибудь на тропинке. К примеру, приближение Джарга Ткача она почувствовала в тот момент, когда глядела на огонь в камине. Но дело-то не в этом.

И разве она сделала что-то плохое? Всего-то навсего обвела вокруг пальца глуповатого старика.

Матушка много кого повидала на своем веку: встречалась и с волшебниками, и с чудовищами, и с эльфами… а сейчас сидит и радуется: как ловко она надула Джарга Ткача, человека, дважды не получившего звание Деревенского Идиота только потому, что его сняли с соревнований по причине полного, абсолютного идиотизма.

Она катится по наклонной. Что дальше? Скоро она начнет зловеще хихикать, бормотать всякую чушь и жарить в печке детишек? До этого осталось совсем недалеко, тем более что детей матушка всегда недолюбливала.

Матушка Ветровоск уже многие годы служила деревенской ведьмой. А потом сложилось так, что ей пришлось отправиться в путешествие, она поглядела мир, и с тех пор у нее внутри что-то непрерывно зудит – особенно в это время года, когда по бледному небу пролетают гусиные клинья, а невинные зеленые листочки в долинах скукоживаются от первых заморозков.

Она окинула взглядом кухню. Надо бы подмести. Неплохо бы вымыть посуду. Стены кое-где тронуты плесенью. Все надо делать, все. Дел столько, что руки опускаются и не хочется ни за что браться.

Сверху донеслись гусиные кличи. Она посмотрела в небо. Высоко, меж облаками, гуси клином устремлялись в путь.

Летят в теплые страны, о которых матушка Ветровоск только слышала и в которых никогда не бывала.

Как заманчиво…

Члены избирательного комитета расселись вокруг стола в кабинете господина Нечаста Бадьи, нового хозяина Оперы. По обе руки от него расположились Зальцелла, главный режиссер, и доктор Поддыхл, управляющий хором.

– Следующим пунктом, – произнес господин Бадья, – у нас идет… ну-ка, посмотрим… ах да. Кристина… Потрясающе смотрится на сцене, правда? И фигурка что надо. – Он подмигнул доктору Поддыхлу.

– Фигура отличная, – бесстрастно согласился доктор Поддыхл. – Жаль, что фигурой не поют.

– Вот они, творческие натуры… Неужели вы не понимаете, на дворе век Летучей Мыши! – воскликнул Бадья. – Опера – это коммерческое предприятие, а песенки можно распевать и на улице.

– Это вы так считаете. Однако…

– Представление о сопрано как о дамочке пятнадцати акров в обхвате и в рогатом шлеме давным-давно устарело.

Зальцелла с Поддыхлом переглянулись. Значит, вот какой у них новый хозяин…

– К сожалению, – язвительно откликнулся Зальцелла, – по-прежнему актуально представление о сопрано как о певице с приемлемым певческим голосом. У нее хорошая фигура, это верно. И она не без… искорки. Однако петь она не умеет.

– Но ее ведь можно научить! – возразил Бадья. – Несколько лет в хоре и…

– Да, быть может, после нескольких лет в хоре, если я, конечно, столько протяну, она станет вполне посредственной певичкой, – отозвался доктор Поддыхл.

– Э-э, господа… – Бадья взмахнул рукой. – Гм-м. Ну ладно. Значит, карты на стол, так вы хотите? Хорошо. Я человек простой. Вокруг да около не хожу, говорю все напрямую, черное называю черным, а белое…

– Да-да, мы очень хотели бы познакомиться с вашим взглядом на вещи, – перебил его Зальцелла.

«Вот, значит, какой хозяин нам теперь достался… – снова подумал он. – Выбрался из грязи в князи и страшно горд своими достижениями.

Путает грубоватое добродушие и честность с обыкновенным хамством. Рискну поставить доллар, он считает, будто бы ему ничего не стоит распознать человека, внимательно посмотрев тому в глаза и пожав ему руку…»

– Я прошел через мельницу жизни, – продолжал Бадья, – и сам замесил свою судьбу…

«Может, ему лучше было какую-нибудь пекарню купить?» – уныло подумал Зальцелла.

– …Но я должен поставить вас в известность, что здесь замешаны некоторые, з-э, финансовые интересы. Ее отец, он, э-э, одолжил мне в свое время изрядную сумму на покупку этого заведения. Тогда же он выразил обеспокоенность судьбой своей дочери. Искреннюю отцовскую обеспокоенность. Если мне не изменяет память, то дословно он выразился так: «Смотри, не вынуди меня потом переломать тебе ноги». Я, конечно, не рассчитываю, что вы, творческие натуры, это поймете. Это ведь бизнес. Но мой девиз таков: береженого боги берегут.

Зальцелла засунул руки поглубже в карманы жилета, откинулся в кресле и принялся тихонько насвистывать.

Понятно, – произнес Поддыхл. – Что ж, такое случается не впервые. Хотя, вообще-то, больше проблем с балеринами.

– Нет-нет, это тут совершенно ни при чем. Чисто деловые отношения, – поспешно уверил Бадья. – Просто к деньгам, как бы сказать, прилагалась эта девушка, Кристина. И вы ведь не станете отрицать, со внешностью у нее действительно все в порядке.

– Нам-то что? – пожал плечами Зальцелла. – Это ведь ваша Опера. А как насчет… Пердиты?…

Они улыбнулись друг другу.

– Ах да, Пердита! – Скинув с плеч вопрос о Кристине, Бадья испытал огромное облегчение. Теперь можно было опять стать честным и прямодушным руководителем.

– Пердита Икс, – поправил его Зальцелла.

– Я даже думать боюсь, что за имечко придумает себе следующая певичка!

– Уверен, эта Пердита еще себя покажет, – заметил Поддыхл.

– Ага, если когда-нибудь у нас дойдут руки до той оперы, ну, помните, со слонами.

– Но какой диапазон… Какой охват! У нее потрясающий охват…

– Во-во. Я видел, как ты на нее таращился.

– Я говорил о голосе, Зальцелла. Своим голосом она обогатит звучание хора.

– Она сама как целый хор. Всех остальных можно смело вышвыривать на улицу. О боги, она может петь сама с собой! Но разве можно представить ее в главной роли?

– Только не это. Зрители попадают под стулья от смеха.

– Согласен. Но характер у нее, похоже… сговорчивый.

– Чудесная девушка, я так сразу и подумал, как увидел ее. И волосы, кстати, хорошие.

Она никогда не думала, что все получится так легко…

Словно в трансе, Агнесса слышала, как ей говорят о жалованье (очень маленьком), о необходимости учиться (очень много), о жилье (хористы проживали в самом здании Оперы, под крышей).

А потом о ней более или менее забыли. Она стояла и смотрела, как по сцене легкими шажками двигаются будущие звезды балета. Сейчас, исполненные надежд, они выполняли свои ежедневные упражнения.

– У тебя и в самом деле поразительный голос!! – воскликнул кто-то у нее за спиной.

Она обернулась. Как однажды верно подметила нянюшка Ягг, зрелище поворота Агнессы существенно расширяло ваш кругозор. Ноги двигались достаточно быстро, но из-за инерции, присущей некоторым щедрым участкам тела, после фактического совершения движения какая-то часть Агнессы еще некоторое время словно бы соображала, куда, собственно, нужно двигаться.

Обратившаяся к Агнессе девушка была, даже согласно обычным стандартам, весьма хрупкого телосложения. Более того, судя но всему, на достигнутом она не останавливалась и прикладывала немалые усилия, чтобы стать еще стройнее. У нее были длинные белокурые волосы, и улыбалась она счастливой улыбкой девушки, которая прекрасно знает: она стройна и у нее длинные белокурые волосы.

– Меня зовут Кристина!! – представилась она. – Ну разве не здорово?!

И голос у нее был из таких, что превращают каждую фразу в восклицание. Как будто ей в горло ввинтили взволнованно пищащую машинку.

– М-м, да, – туманно ответила Агнесса.

– Этого момента я ждала столько лет!!!

Сама Агнесса ждала этого момента двадцать четыре часа – с той самой минуты, как увидела на стене Оперы объявление о наборе. Но признаваться в этом было бы рискованно.

– А где ты училась?! – воскликнула Кристина. – Я провела три года в Щеботанской консерватории, и меня учила сама госпожа Вентури!!

– М-м. А меня… – Агнесса запнулась, выстраивая соответствующий ответ. – А меня учила… сама нянюшка Ягг. Вот только консерватории у нее нет, в горах трудно консервировать, со стеклянной посудой там сложно.

Вдаваться в дальнейшие расспросы относительно прошлого своей новой знакомой Кристина не стала. Все слишком трудное для понимания она просто-напросто игнорировала.

– В хоре ведь не очень хорошо платят?! – продолжала она.

– Гм, не очень.

«Даже за мытье полов и то платят больше, – подумала Агнесса. – А все потому, что, если повесить объявление, мол, требуется девушка для мытья полов, на него вряд ли откликнутся сотни исполненных надежд претенденток».

– Но я всегда хотела заниматься именно этим!! Кроме того, это ведь определенный статус!!

– Да, наверное так.

– Я уже посмотрела наши комнаты!! Они очень тесные!! А тебе какую комнату дали?!

Агнесса тупо посмотрела на ключ в руке. Его вручили ей, присовокупив множество резких указаний насчет того, что никаких мужчин. Указания сопровождались крайне неприятным выражением на лице хоровой матроны, которое можно было расшифровать как «тебя, впрочем, об этом можно и не предупреждать».

– Э… Семнадцатую.

– О-о, как прекрасно!! – захлопала в ладошки Кристина.

– Прошу прощения?

– Я так рада!! Мы с тобой соседки!! Агнесса опешила. Она уже давно смирилась с тем, что в великой командной игре под названием Жизнь ее выводят на поле последней.

– Ну что ж… Да, видимо… – пробормотала она.

– Тебе так повезло!!! У тебя такая величественная фигура, как раз для оперы!!! И такие дивные волосы, ты их так чудесно взбиваешь!!! И черное, кстати, тебе идет!!!

«Величественная…» – повторила про себя Агнесса. Никогда, никогда в жизни ей не приходило в голову это слово. А белого цвета она всегда чуралась, потому что в белом становилась похожа на бельевую веревку в ветреный день.

«Человек, проводящий с Кристиной много времени в одном помещении, должен время от времени открывать окно, чтобы не задохнуться от восклицательных знаков», – думала Агнесса, следуя за новой подругой в их совместную комнатку.

С задников сцены, никем не замеченный, некто провожал их взглядом.

Как правило, люди были рады видеть нянюшку Ягг. Что она действительно умела, так это дать человеку почувствовать себя как дома – в его же собственном доме.

А еще она была ведьмой и потому обладала невероятной способностью появляться в тот самый момент, когда подходили пироги или жарилась курица. Отправляясь куда-то, нянюшка Ягг обычно заталкивала под резинку панталон авоську – на тот случай, как она это объясняла, «если кто захочет вдруг поделиться со мной чем-нибудь вкусненьким».

– Ну-с, госпожа Нитт, – заметила она примерно на третьем пироге и четвертой чашке чая, – как поживает твоя дочка? Это я про Агнессу.

– О-о, госпожа Ягг, а ты разве не слышала? Агнесса-то отправилась в Анк-Морпорк, чтоб певицей там стать.

Сердце нянюшки Ягг упало.

– Очень мило, – отозвалась она. – Как же, как же, помню, у нее ведь хороший певческий голос. Само собой, я ей тоже дала пару полезных советов. Я, бывало, слышала, как она поет в лесу.

– В лесу много места, – кивнула госпожа Нитт. – А грудь у нее всегда была такая хорошая, широкая.

– Гм, в самом деле. Этим она и примечательна. Так, значит… э-э… Агнесса, стало быть, не здесь?

– Ты ведь ее знаешь, нашу Агнессу. Особо много она не говорит. Но, по-моему, тут ей было скучновато.

– Скучновато? В Ланкре? – переспросила нянюшка Ягг.

– Вот и я ей о том же, – отозвалась госпожа Нитт. – Бывало, говорю ей: посмотри, какие у нас красивые закаты, заглядишься. А каждую мясленицу ярмарка…

Нянюшка Ягг задумалась об Агнессе. Не всякая мысль способна была вместить в себя всю Агнессу за раз.

Ланкр всегда славился сильными, умелыми женщинами. Ланкрскому фермеру нужна жена, которой ничего не стоит забить фартуком волка, когда она отправится в лес по дрова и бедолага невзначай ей там повстречается. И хотя поцелуи поначалу обладают большим очарованием, чем, допустим, стряпня, все же средний ланкрский парень, когда ищет невесту, не забывает наставления, данные мудрым отцом: поцелуи в конце концов приедаются, а стряпня с годами нравится все больше и больше. Поэтому самое пристальное внимание парни уделяют девушкам из таких семей, которые славятся своими кулинарными традициями и умением наслаждаться едой.

А вообще Агнесса выглядит очень даже неплохо, подумала нянюшка. Особенно издалека – взгляду есть где разгуляться. Чудесный образчик юной женственности Ланкра. Женственности в Ланкре было по меньшей мере вдвое больше, чем в остальных городках Плоского мира.

Еще нянюшка вспомнила, что Агнессу всегда отличала задумчивость и некоторая робость, как будто тем самым девушка пыталась хоть немножко уменьшить занимаемый ею объем мирового пространства.

Однако она демонстрировала все признаки пригодности к ведьмовскому ремеслу. И неудивительно. Ничто так не стимулирует древние магические струны, как чувство отличности от других людей. Именно поэтому Эсме настолько преуспела в ведьмовском деле. Агнесса любила носить сентиментальные черные кружевные перчатки, лицо она пудрила бледной пудрой, да к тому же называла себя Пердитой плюс странная буква с хвоста алфавита. Все это говорило о том, что у девушки есть перспектива. Ну а наносное… Оно быстро испарилось бы, стоило только Агнессе познакомиться с ведьмовством поближе.

Нужно было повнимательнее отнестись к этому ее увлечению пением. Сила, таящаяся в людях, пробивается наружу самыми разными способами…

У музыки и магии много общего. Во-первых, они начинаются с одной буквы. А во-вторых, невозможно заниматься одновременно и тем и другим.

Проклятье… Нянюшка серьезно рассчитывала на эту девушку.

– Она выписывала ноты из самого Анк-Морпорка, – прервала ее размышления госпожа Нитт. – Вот, полюбуйся.

Она передала нянюшке несколько бумажных стопок.

Нянюшка просмотрела листки. В Овцепиках песенники были довольно широко распространены, и распевание песен считалось третьим самым популярным занятием, которому хорошо предаваться долгими зимними вечерами. Но на этих листках были записаны не просто песенки. Таких длинных песен не бывает.

– «Так паступают все Гиты», – прочла нянюшка. – «Скротские мейстерзингеры».

– Это все ненашенские песни. Заграничные, – гордо прокомментировала госпожа Нитт.

– Ненашенские – это точно… – задумчиво кивнула нянюшка.

В устремленном на нее взгляде госпожи Нитт читалось ожидание.

– Что? – нахмурилась нянюшка.

Госпожа Нитт посмотрела на ее пустую чашку, а потом снова перевела взгляд на нянюшку.

– А, ну да, – догадалась нянюшка. Вздохнув, она отложила странные песенники в сторону. И все-таки матушка Ветровоск права. Они ведьмы, и этим сказано все. А людям от ведьм только одно и нужно.

– Что ж, пора и за дело… – нянюшка попыталась улыбнуться. – Давай теперь посмотрим, что уготовила нам судьба, коварно принявшая обличье этих высохших чаинок.

Придав лицу положенное оккультное выражение, она заглянула в чашку.

Которая буквально секунду спустя ударилась о пол и разлетелась на сотни осколков.

Это была маленькая комнатка, которую разделяла на две половинки тонкая переборка. В негласном оперном табеле о рангах младшие хористы шли следом за рабочими сцены и их подмастерьями.

В этой полкомнатке места хватало только для кровати, небольшого шкафчика, туалетного столика и довольно неуместного здесь огромного, размером с дверь, зеркала.

– Внушительно, а?! – воскликнула Кристина. – Зеркало пытались вынести, но оно, по-видимому, вделано в стену!! Здорово, что его не вынесли, правда?! Оно мне еще очень пригодится!!

Агнесса промолчала. В ее половинке комнаты зеркала не было. И это ее только радовало. Она с настороженностью относилась к зеркалам, и вовсе не потому, что ей не слишком нравилось отражаемое в них. Просто зеркала как-то… гм, беспокоили ее. Порой ей казалось, что они ее рассматривают. Изучают. Агнесса терпеть не могла, когда на нее таращились.

Кристина встала на свободный пятачок посреди комнатки и закрутилась волчком. Словно какая-то искорка, подумала Агнесса, невольно залюбовавшись. Что-то в Кристине наводило на мысль о блестках.

– Ну разве не мило?! – воскликнула та.

Не любить Кристину было все равно что не любить маленьких пушистых зверюшек. Кристина именно такой и была – маленький пушистый зверек. Может, кролик. Любую мысль она воспринимала в несколько приемов, словно грызла ее, как морковку, откусывая по кусочку.

Агнесса опять поглядела на зеркало. Отражение ответило ей усталым взглядом. Хочется побыть одной. Все произошло так быстро. Да, нужно немножко побыть одной, освоиться на новом месте, а то все как-то не так…

Кристина перестала кружиться.

– С тобой все в порядке?! Агнесса кивнула.

– Так расскажи мне о себе наконец!!

– Э-э… ну… – Агнесса неожиданно для себя ощутила, что ей приятно внимание новой подружки. – Родом я из одного местечка в горах, о котором ты, наверное, никогда даже не слышала…

Внезапно она умолкла. Огонек в глазах Кристины потух, и Агнесса вдруг поняла, что целью вопроса было вовсе не получение ответа: Кристина задала вопрос только потому, что молчать она не могла.

– Мой отец – император Клатча, а мать – смородиновое желе, – продолжила Агнесса.

– Как интересно!! – воскликнула Кристина, вертясь перед зеркалом. – Как ты думаешь, у меня волосы красиво лежат?!

Но умей Кристина слышать кого-либо, кроме себя, Агнесса рассказала бы ей вот что.

Однажды утром она проснулась с четким и ужасным осознанием того факта, что на одном чудесном характере далеко не уедешь. Ах да, а еще у нее красивые волосы.

И дело даже не в характере, а в слове «зато», которое люди всегда добавляют, когда говорят о ней: «Зато у нее замечательный характер». Выбора Агнессе не предоставили. Перед тем как ей появиться на свет, никто не спросил у нее, хочет ли она родиться с чудесным характером или предпочтет, скажем, отвратительный характер и тело, которое легко влезет в платье девятого размера. А теперь ей твердят, что красота – это все наносное, поверхностное. Как будто мужчинам есть дело до красивых почек!

Будущее грозило вот-вот раздавить ее.

Периодически она ловила себя на том, что когда хочет выругаться, то восклицает «дрянь!» или «ах, чтоб тебя!», а письма пишет на розовой бумаге.

Она приобрела репутацию спокойной, правильной девушки, на которую всякий может положиться в трудную минуту.

Агнесса знала, что ее ждет впереди. Очень скоро она научится готовить песочное печенье не хуже, чем это делает ее мать, и тогда все – на каких-либо надеждах можно будет ставить крест.

Так и появилась на свет Пердита. Где-то Агнесса слышала, что внутри каждой толстухи живет стройная красавица[2]. Этой красавице она и дала замечательное имя Пердита. Пердита делала то, на что сама Агнесса никогда не осмелилась бы по причине чудесного характера. Свои письма Пердита писала на черной бумаге – ну, или писала бы, если бы такое сошло ей с рук. И Пердита не краснела на каждом шагу. Совсем напротив, ее отличала загадочная бледность. Пердита была так интересна в своей заблудшести. Так привлекательна в своей греховности! И красилась она темно-вишневой губной помадой! Лишь изредка Агнессе приходило в голову, что Пердита, быть может, такая же дура, как и она сама.

Неужели единственной альтернативой было присоединиться к ведьмам? Порой она ощущала, хоть и смутно, их интерес. Ну, это как будто чувствуешь на себе чей-то испытующий взгляд, но не видишь, кто на тебя смотрит. Хотя один раз она заметила, как нянюшка Ягг критически рассматривает ее – примерно так же разглядывают подержанную кобылу.

Агнесса и сама осознавала, что какой-то талант у нее есть. Иногда она предвидела то, что должно произойти, хотя знание это было весьма путаным, а следовательно, бесполезным – оно обретало четкую форму, только когда событие уже произошло. А еще у нее был голос. Необычный голос. Она всегда с удовольствием пела, и голос был полностью послушен ей. Он делал все, что она хотела.

Но как живут ведьмы? О, нянюшка Ягг очень милая старушка – этакий вечно бодрый живчик. Зато все прочие ведьмы какие-то ненормальные: они двигаются поперек мира, а не параллельно ему, как обычные люди… Взять, к примеру, старую мамашу Дипбаж, для которой прошлое и будущее – открытая книга, зато в настоящем она слепа как крот. Или вот Милли Хорош из Ломтя: она заикается, а из ушей у нее течет. А уж что до матушки Ветровоск…

О да. Самая прекрасная профессия в мире? Все ведьмы – брюзгливые старухи, у которых нет ни друзей, ни подруг.

И они вечно рыщут в поисках таких же ненормальных, как они сами.

Но с Агнессой Нитт им не обломится.

Она сыта по горло жизнью в Ланкре. И ведьмами. И жизнью Агнессы Нитт. Поэтому она… сбежала.

С виду ни за что нельзя было сказать, что нянюшка Ягг – прирожденная бегунья. Тем не менее она передвигалась с обманчивой быстротой, разбрасывая тяжелыми башмаками кучи листьев.

С неба доносились гусиные клики. Небосклон пересекла еще одна стая. Птицы так торопились успеть за летом, что в баллистической спешке их крылья были почти неподвижны.

У хижины матушки Ветровоск был заброшенный вид. От домика веяло пустотой.

Обежав дом, нянюшка ворвалась в заднюю дверь, затопала вверх по ступенькам, увидела исхудалое тело на постели, мгновенно сделала соответствующие выводы, схватила с мраморного умывальника кувшин с водой, ринулась назад…

Резко взметнувшись вверх, матушкина рука схватила ее за запястье.

– Я всего-навсего решила вздремнуть, – матушка открыла глаза. – А твой топот, Гита, разбудил бы даже медведя в спячке.

– Надо срочно заварить чай! Ты сама должна увидеть… – выдохнула нянюшка. От облегчения она едва не осела на пол.

Матушка Ветровоск была достаточно умна, чтобы не задавать лишних вопросов.

Однако чашка хорошего чая не готовится в спешке. Нянюшка Ягг нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, пока матушка раздувала огонь, вылавливала из ведра с водой лягушат, кипятила воду и настаивала сухие листья.

– Я не буду делать никаких выводов, – произнесла нянюшка, наконец усаживаясь на табурет. – Просто налей чашку чая и сама погляди.

В целом ведьмы довольно-таки пренебрежительно относились к гаданию по чайным листьям. Ну что чаинки могут знать о будущем? Они не более чем объект, на котором успокаивается взгляд. А всю работу делает ум. В качестве такого «успокоительного» подойдет практически что угодно. Пылинки на поверхности лужи, кора ветки… в общем, что угодно. Например, нянюшка Ягг хорошо предсказывала будущее по пене в пивной кружке. Пена неизменно показывала, что нянюшке вот-вот предстоит насладиться освежительным напитком, и почти наверняка бесплатно.

– Помнишь молодую Агнессу Нитт? – спросила нянюшка, пока матушка Ветровоск разыскивала молоко.

Матушка нахмурилась.

– Ту Агнессу, которая еще называет себя Пердитихой?

– Пердитой Икс, – поправила нянюшка.

Человек имеет право поменять свою жизнь, и нянюшка это право уважала. Матушка пожала плечами.

– Толстуха. С копной волос. Когда ходит, ноги выворачивает наружу. Часто слоняется по лесу и поет. Хороший голос. Любит читать. Самое крепкое словцо, что я от нее слышала, – «дрянь». Стоит кому-то на нее посмотреть, заливается краской. Носит черные перчатки с отрезанными пальцами.

– А помнишь, мы как-то говорили, что она, быть может… подойдет?

– Гм, ты права, в ней есть что-то этакое, – согласилась матушка. – Вот только… имя неудачное.

– Ее отца звали Послед, – задумчиво произнесла нянюшка Ягг. – Их было три сына: Перед, Серед и Послед. С фантазией в этом семействе всегда были проблемы.

– Я говорила про Агнессу, – ответила матушка. – Лично мне это имя напоминает бахрому на коврике.

– Наверное, поэтому она и назвала себя Пердитой.

– Это еще хуже.

– Ты сосредоточилась? – спросила нянюшка.

– Да, пожалуй, сосредоточилась.

– Отлично. А теперь посмотри на чаинки.

Матушка заглянула в чашку.

Драматический эффект вышел не особо ярким – наверное, из-за того, что нянюшка несколько переборщила с напряжением. И все же матушка тихонько присвистнула.

– М-да. Вижу, – произнесла она.

– И ты тоже?

– Угу.

– Похоже на… череп?

– Угу.

– А глазищи? Лично я чуть не обо… я очень удивилась, когда увидела эти глазищи.

Нянюшка аккуратно поставила чашку на блюдце.

– Ее мамаша показала мне письма, которые она пишет родным, – продолжала она. – Я их прихватила с собой. Холодок по коже идет, когда читаешь эти письма, Эсме. Ее ждет что-то очень плохое. Но она девушка из Ланкра. Одна из наших. А мы, ланкрцы, своих в беде не бросаем.

– Чаинки не умеют предсказывать будущее, – голос матушки звучал спокойно. – Это всем известно.

– Кроме самих чаинок.

– Ну да, надо быть совсем слабоумным, чтобы пытаться спорить с чайной заваркой.

Нянюшка Ягг перевела взгляд на пачку писем Агнессы. Детский, округлый почерк – такой почерк обычно свойствен человеку, который в детстве честно и прилежно копировал буквы в прописях, но, повзрослев, редко брал в руку перо, а потому почерк его так и не изменился. Кроме того, автор писем аккуратно разлиновал бумагу тонкими карандашными линиями.

«Дарогая мамачка, надеюсь, это письмо благаполучно дайдет до тебя, патаму што я его тебе пасылаю. Я в Анк-Мопорке, и у меня все харошо. Меня еще не изнасиловали!! Жыву я по адресу улица Паточной Шахты, 4, место хорошее, и…»

Матушка взяла в руки следующее письмо.

«Дарогая мамачка, надеюсь, у тебя все харошо. У меня все отлично, толька деньги тают. Для заработка я пою в тавернах, но мне неочень много платят. Поэтому я пошла в Гильдию Белашвеек, штобы взять какоенибудь шытье. Штобы показать, што я умею, я прихватила коекакие сваи вышывки. И ты ПАРАЗИШСЯ, другова слова не найти…»

А вот еще одно послание…

«Дарогая мамачка, наконец у меня есть харошие новости. На следущей неделе в Опере будут правадить слушания…»

– Что такое «опера»? – осведомилась матушка Ветровоск.

– Это как театр, только там все время поют.

– Ха! Театр! – мрачно прокомментировала матушка.

– Это мне мой Невчик как-то рассказывал. Говорит, там все время распевают на иностранных языках. А еще он сказал, что за все представление не понял ни слова.

– Твой Невчик много чего не понимает. И что, интересно, он делал в Опере?

– Отбивал черепицу с крыши, – довольным голосом ответила нянюшка.

Воровство, совершенное кем-то из представителей семейства Ягг, воровством не считалось.

– Из этих писем не много-то почерпнешь. Девушка приехала в город, образовывается там. – Матушка задумчиво наклонила голову набок. – Однако этого слишком мало для…

Раздался неуверенный стук в дверь. Это был Шон Ягг, младший сын нянюшки и единственный представитель всех общественных служб Ланкра. На данный момент к его лацкану был приколот значок почтальона; процесс доставки почты в Ланкре заключался в том, что Шон снимал мешок с письмами с гвоздя, куда его вешал возчик почтовой кареты, и потом, когда у него появлялось свободное время, разносил почту по домам. Хотя многие ланкрцы сами являлись к мешку и брали себе то письмо, которое понравится.

Приветствуя матушку Ветровоск, Шон уважительно прикоснулся к шлему.

– Сегодня много писем, мам, – произнес он, обращаясь к нянюшке Ягг. – Э-э. И все они адресованы… Э-э… В общем, ты лучше сама посмотри, мам. – Он протянул нянюшке кипу конвертов.

– Ланкрской Ведьме, – громко прочитала она.

– Стало быть, это мне, – твердо заявила матушка Ветровоск и взяла письма.

– Гм. Мне, пожалуй, пора, – нянюшка попятилась к двери.

– Ума не приложу, и кому это пришло в голову писать мне, – произнесла матушка, вскрывая один из конвертов. – Но слава такая штука, быстро разносится по земле…

Матушка сосредоточилась на тексте.

– «Дарагая Ведьма, – прочла она, – пишу, штобы сказать тебе, как мне панравился рицепт Знаменитаго Марковноустричново Пирога. Мой муж…»

Нянюшка Ягг успела преодолеть только половину расстояния до тропинки, как вдруг ее башмаки налились страшной тяжестью, пригвоздив нянюшку к земле.

Гита Ягг, а ну, немедленно вернись!

Агнесса предприняла еще одну попытку. В Анк-Морпорке она никого не знала, а ей нужно было хоть с кем-то поговорить, пусть даже ее при этом не будут слушать.

– Наверное, самое главное, почему я уехала оттуда, так это из-за ведьм, – начала она.

Кристина повернулась к ней. Глаза девушки расширились, губки изумленно приоткрылись.

Наверное, именно так должен выглядеть очаровательный шар для боулинга.

– Из-за ведьм?! – выдохнула она.

– Ну да, – утомленно произнесла Агнесса. Вот так всегда. На упоминание о ведьмах люди всегда реагируют одинаково – с изумленным восхищением. Ведьмы? Вот здорово! Ага, здорово, попробовали бы пожить с ними рядом…

– Из-за самых настоящих ведьм?! Которые творят заклинания и летают на помеле?!

– Творят и летают.

– Ничего удивительного, что ты сбежала!!

– Что? А… нет… я не о том. Принято считать, будто бы ведьмы все до одной плохие, злые, коварные и так далее, но тут все гораздо хуже…

– То есть они, ведьмы, на самом деле куда хуже?!

– Понимаешь, они почему-то уверены, что все-все на свете знают. И могут решать за человека, что хорошо для него, а что – нет!

На маленьком лобике Кристины собрались морщинки. Это с ней случалось в тех редких случаях, когда она задумывалась над вещами более сложными, чем, к примеру, вопросы типа: «Как тебя зовут?»

– Но разве это так уж пло…

– Они… повсюду суют свои носы. Считают, будто бы тем самым творят добро! А их хваленое ведьмовство? Да нет никакого ведьмовства. Все их чары – это элементарное надувательство! Самые умные нашлись! Думают, им все можно!

Кристина даже пошатнулась – с такой силой были произнесены последние слова.

– О, дорогая!! – воскликнула она. – Значит, они чего-то хотели от тебя?! Чтобы ты что-то сделала?!

– Они хотят, чтобы я кое-кем стала. Но я не пойду у них на поводу!

Кристина ошеломленно уставилась на нее. После чего чисто автоматически выкинула из своей очаровательной головки все ненужное.

– Ну и ладно!! – весело кивнула она. – А теперь, по-моему, нам пора познакомиться с нашим новым домом!!

Взгромоздившись на скрипучий табурет, нянюшка Ягг сняла с верхней полки продолговатый, завернутый в бумагу предмет.

Матушка, скрестив руки на груди, следила за ее действиями суровым взглядом.

– Дело-то в том, – щебетала нянюшка, чувствуя, как этот взгляд пронизывает ее насквозь, – что мой последний муж, он однажды, как сейчас помню, это было после обеда, так вот, однажды он и говорит мне: «Знаешь, мать, а ведь стыдно было бы, если бы все твои знания ушли вместе с тобой – то есть когда ты уйдешь. Почему бы тебе не перенести что-нибудь на бумагу?» И с тех пор время от времени я что-то калякала на бумажках, а потом вдруг подумала: неплохо бы сделать все это красиво – …ну и отослала свои записи в Анк-Морпорк, там есть такие специальные люди, которые возятся с ещегодниками, и прикинь, взяли с меня всего ничего, а недавно прислали вот это, лично мне нравится, на славу постарались, ты сама посмотри, какие аккуратненькие получились буквочки…

– Так ты, стало быть, книжку написала! – не ослабляя интенсивности взгляда, прокомментировала матушка.

– О, это так, сборничек рецептов, – откликнулась нянюшка смиренней некуда. Таким голосом обычно просят у суровых судий о снисхождении.

– Да что ты смыслишь в стряпне? Ты ведь в жизни ничего не готовила.

– Неправда, у меня тоже есть фирменные блюда.

Матушка перевела свой испепеляющий взор на здоровенный том, что возлежал теперь у нее на руках.

«Радость Домовводства», – громко прочла она. – Автор – Ланкрская Ведьма. Ха! А почему ты собственное имя на обложку не поставила? На книгах надо ставить имя настоящего автора, чтобы все знали, кто написал этот бред.

– Это мой псевдотический ним, – объяснила нянюшка. – Господин Козлингер, ну, тот самый, главный по ещегодникам, сказал, что так будет гораздо таинственнее, а людям нравится таинственность.

Матушка перевела взгляд-буравчик на надпись внизу обложки. Там очень маленькими буквами было написано: «CXXVIIое Пириздание. Продано Более Двацати Тысятч Икзимпляров! Мы Исдаем Синсации. Пол Доллара».

– И ты послала им деньги, чтобы они напечатали эту чушь?

– Так, пустяки, пару долларов, – махнула рукой нянюшка. – Но ты посмотри, работа какая! А кроме того, деньги мне потом вернули. Даже с лихвой – они обсчитались на три доллара в мою пользу.

Матушка Ветровоск инстинктивно не доверяла книгам, но цифрам не доверяла еще больше. Она пребывала в глубоком убеждении, что все написанное, скорее всего, чистое вранье, а стало быть, и цифры грешат тем же самым. Кроме того, именно к цифрам обычно прибегают люди, вознамерившиеся вас обсчитать.

Беззвучно шевеля губами, матушка размышляла о цифрах.

– О, – наконец сказала она очень тихим и спокойным голосом. – И на этом все? Больше ты этому Козлингеру не писала?

– Боги упаси. Иначе мне бы пришлось отдавать лишнее. Целых три доллара, не забывай! А их бы обязательно потребовали взад.

– Ну да, ну да, понимаю…

Матушка все еще пребывала в мире цифр. Она пыталась сообразить, сколько это может стоить – сделать такую книжку. Вряд ли особо много: есть ведь нечто вроде печатных мельниц, они и выполняют за вас всю работу.

– В конце концов, три доллара это тебе не хухры-мухры, – нарушила ход ее размышлений нянюшка.

– С этим я абсолютно согласна, – ответила матушка. – У тебя случайно не найдется карандаша? Ты ведь у нас грамотная, книжки строчишь!

– У меня есть грифельная доска.

– Давай сюда.

– Просто держу ее под рукой. Вдруг увижу во сне какой-нибудь особый деликатес, чтобы тогда проснуться и сразу записать рецепт. Ха-ха.

– Ха-ха, – неопределенно откликнулась матушка.

Грифель заскользил по серой досточке. Бумага тоже должна что-то стоить. И наверняка продающему книгу надо заплатить пару пенни… На доске принялись выстраиваться столбики угловатых цифр.

– Давай я еще чайку приготовлю, а? – предложила нянюшка, явно испытывая облегчение от того, что все так благополучно закончилось.

– Гм-м-м? – промычала матушка. Внимательно изучив результат, она дважды подчеркнула его. – Но ты ведь получила удовольствие? – вдруг спросила она. – Ну, то есть от своей писанины?

Из-за двери, ведущей в буфетную, высунулось радостная голова нянюшки Ягг.

– О да! – воскликнула нянюшка. – Деньги для меня не важны.

– А считать ты никогда не умела? – с той же задумчивостью продолжала матушка, обводя итоговую цифру в кружок.

– Эсме, ты ведь меня знаешь, – весело чирикнула нянюшка. – Терпеть не могу эти задачки. Сколько будет, если от двух фартингов отнять одну миску с бобами…

– Ну и хорошо. Потому что, согласно моим расчетам, господин Козлингер должен тебе гораздо больше, чем три доллара. Это если по-честному.

– Не в деньгах счастье, Эсме. Главное – здоровье, а остальное все…

– Итак, согласно моим расчетам и если по-честному, он должен тебе от четырех до пяти тысяч долларов, – так же спокойно произнесла матушка.

В буфетной что-то грохнуло.

– В общем, хорошо, что для тебя счастье не в деньгах, – рассуждала матушка Ветровоск. – Иначе тебе было бы совсем кисло. Ну, то есть если бы для тебя деньги что-то значили.

Из-за края двери вынырнуло бледное лицо нянюшки Ягг.

– Не может быть!

– Четыре-пять тысяч – это очень приблизительно. Скорее всего даже больше.

– Да быть того не может!

– Просто берешь цифры, складываешь, вычитаешь, делишь…

Нянюшка Ягг, охваченная благоговейным ужасом, взирала на собственные пальцы.

– Но это ведь целое…

Она прервалась. «Состояние» – единственное слово, которое сейчас приходило ей на ум, но оно несколько не соответствовало ситуации. Ведьмы не оперируют понятиями рыночной экономики.

И, честно говоря, не только ведьмы – все население Овцепиков живет себе поживает и даже не подозревает о том, что где-то существует такая штука, как экономика. Пятьдесят долларов тут уже считаются целым состоянием. А сто долларов – это, это… это два состояния.

– В общем, это очень много денег, – слабым голосом закончила нянюшка. – Что бы я стала делать с такими деньжищами?

– Откуда мне знать? – пожала плечами матушка Ветровоск. – А с тремя долларами ты что сделала?

– Положила в копилку на камине, – ответила нянюшка Ягг.

Матушка одобрительно кивнула. Подобную финансовую политику она одобряла.

– Честно говоря, ума не приложу, и чего столько шуму из-за какой-то поваренной книги, – добавила она. – Обычный сборник рецептов, ничего осо…

В комнате воцарилась тишина. Слышно было лишь, как нянюшка Ягг переминается с ноги на ногу.

– Гита, это ведь самый обычный сборник рецептов? – наконец произнесла матушка голосом, исполненным подозрительности и еще более зловещим от того, что матушка сама еще не совсем поняла, что именно тут не так.

– О да! – поспешила ответить нянюшка, упорно избегая матушкиного взгляда. – Да. Обычные рецепты и все такое. Да.

Матушка буравила ее взглядом.

Только рецепты?

– Да. Конечно. О да. Ну и… кое-какие кулинарные анекдотцы.

Матушка не сводила с нее глаз. В конце концов нянюшка сдалась.

– Э-э… Посмотри рецепт под названием Знаменитый Морковно-Устричный Пирог, – произнесла она. – Двадцать пятая страница.

Матушка зашелестела страницами. Ее губы начали беззвучно проговаривать буквы. А потом:

Понятно. Что-нибудь еще?

– Э-э… Алтеевые Пальчики с Корицей… Семнадцатая страница.

Матушка прочла и этот рецепт.

– И?

– Э-э… Сельдереевый Восторг… Десятая страница.

Матушка ознакомилась и с этим.

– Лично меня этот твой рецепт в восторг не привел, – произнесла она. – Дальше.

– Э-э… Ну, еще Забавные Пудинги и Натортные Украшения. Они все собраны в главе шестой, там можно читать подряд. Я их даже проиллюстрировала.

Матушка обратилась к шестой главе. Пару раз ей пришлось перевернуть книгу вверх ногами.

– Ты про что сейчас читаешь? – поинтересовалась нянюшка Ягг.

Как-никак, она ведь была автором, а нет на свете такого автора, который бы не жаждал поскорее узнать реакцию читателей.

– Про Клубничную Выкрутку.

– А-а! Очень смешная штука.

Однако матушке, судя по всему, было не смешно. Она аккуратно закрыла книгу.

– Гита, – сказала она, – ответь мне на очень важный вопрос. Есть ли в этой книге хоть одна страница, хотя бы один рецепт, который так или иначе не был бы связан с… известным процессом?

Нянюшка Ягг, красная, как яблоко, надолго задумалась.

– Овсянка, – наконец произнесла она.

– Неужели?

– Да. Э-э. Хотя, пожалуй, нет, туда ведь надо добавлять мою специальную медовую смесь, а поэтому…

Матушка перекинула пару страниц.

– А что ты скажешь на это? Невинные Пампушки?

Ну-у-у, готовить ты их начинаешь как самые невинные пампушки, – нянюшка снова начала переминаться с ноги на ногу, – но потом они превращаются в Искусительные Булочки.

Матушка опять принялась рассматривать обложку. «Радость Домовводства»…

– И ты все это собрала и послала в Анк-Морпорк?

– Как-то само собой получилось, честно.

Нельзя сказать, что матушка Ветровоск была ветераном на полях любовных сражений. Скорее, она выступала в роли стороннего зрителя, внимательно наблюдавшего за происходящим со стороны, и поэтому была в курсе всех правил. Ничего удивительного, что книжонка идет нарасхват, как пирожки с пылу с жару. Какой рецепт ни открой, везде говорится, как этого пылу-жару поддать. Странно, что страницы не жгутся.

И автором значится некая «Ланкрская Ведьма». А дольнему миру – и нечего тут скромничать – прекрасно известно, кто есть Ланкрская Ведьма. Стало быть, книгу написала матушка Ветровоск.

– Гита Ягг, – зловеще произнесла она.

– Да, Эсме?

– Гита Ягг, посмотри мне в глаза.

– Прости меня, Эсме.

– Здесь написано «Ланкрская Ведьма».

– Я не подумала, Эсме.

– Ты немедленно отправишься в город, встретишься с господином Козлингером и прекратишь это безобразие, ясно? Я не хочу, чтобы люди смотрели на меня и думали о Банановом Изумлении. Более того, я не верю в Банановое Изумление. А еще мне бы очень не хотелось, чтобы, когда я иду по улице, вслед мне неслись всякие скользкие шуточки о бананах.

– Да, Эсме.

– Поэтому для верности я отправлюсь с тобой.

– Хорошо, Эсме.

– И мы поговорим с этим человеком о твоих деньгах.

– Ладно, Эсме.

– Заодно заглянем к молодой Агнессе, посмотрим, все ли у нее в порядке.

– Конечно, Эсме.

– Но действовать нужно дипломатично. Нам ни к чему, чтобы люди думали, будто мы суем нос в чужие дела.

– Разумеется, Эсме.

– Я никогда не совала свой нос в чужие дела, в этом меня никто не упрекнет.

– Нет, Эсме.

– Ты хотела сказать: «Нет, Эсме, в этом тебя никто не упрекнет»? Я правильно поняла твою реплику?

– О да, Эсме.

– Ты уверена?

– Абсолютно уверена, Эсме.

– Отлично.

Матушка выглянула в окно, окинула взглядом умирающие листья, серое небо и с удивлением почувствовала, что ее тоска куда-то подевалась. Всего лишь накануне будущее казалось мрачной бездной одиночества. А сегодня оно сулит множество изумления (пусть даже и бананового), ужасы, всякие опасности…

Разумеется, не матушке Ветровоск, кому-то другому.

Нянюшка Ягг, снова скрывшись в буфетной, тихонько улыбнулась сама себе.

Агнесса кое-что знала о театре. В Ланкр периодически заезжала одна бродячая труппа. Сцена у них была раза в два больше положенной на землю двери, а «кулисы» состояли из куска мешковины, за которым один актер обычно пытался переодеть штаны и парик одновременно, в то время как второй актер, скажем в обличье короля, торопливо дымил самокруткой.

Здание Оперы было почти таким же большим, как дворец патриция, но гораздо более роскошным. Оно занимало площадь в добрых три акра. При нем была конюшня для двадцати лошадей, а в подвале жили два слона; Агнесса любила проводить там время, потому что по сравнению с ней слоны были просто огромными, и это придавало ей уверенности.

За сценой располагались комнаты с высокими потолками, где хранили декорации для множества спектаклей. А еще где-то в здании размещалась балетная школа. Как раз в эту самую минуту на сцене несколько девочек в уродливых шерстяных гамашах выполняли ежедневные упражнения.

Внутреннее устройство здания Оперы – по крайней мере, устройство задника сцены – наводило Агнессу на мысли о будильнике, который ее брат однажды разобрал в надежде найти заветный тик-так. Это было уже почти и не здание вовсе, а некая машина. Декорации, занавеси, веревки свисали из мрака, напоминая ужасных существ, что поселились в заброшенном подвале. Сцена была лишь крошечной частью этой машины, пятачком света в огромном, запутанном, мрачном лабиринте, полном сложных и важных механизмов…

Откуда-то сверху, из темноты, покачиваясь на воздушных волнах, приплыл клок пыли и упал ей на плечо. Агнесса смахнула его.

– По-моему, я слышала чей-то голос, – произнесла она.

– Это, наверное, Призрак!! – воскликнула Кристина. – У нас ведь есть свой Призрак, ты знаешь?! О, ты заметила, я сказала «у нас»!! Ну разве это не чудесно?!

– Человек в белой маске, – кивнула Агнесса.

– О?! Так ты, значит, слышала о нем?!

– Что? О ком?

– О Призраке?!

Вот дрянь, подумала Агнесса. Она опять попалась. Думала, что ее прошлое осталось позади… и попалась. Надо быть осторожнее. Она знала некоторые вещи, а откуда – сама не знала, просто знала, и все. Такое зачастую выводит людей из равновесия. И это определенно выводило из равновесия ее.

– О, я просто… наверное, кто-то сказал мне… – пробормотала она.

– Говорят, он невидимка и разгуливает по Опере!! То его замечают на галерке, а потом – вжик, и он уже за кулисами!! И никто не знает, как это у него получается!!

– В самом деле?

– А еще говорят, он смотрит каждое представление!! Поэтому в восьмую ложу никогда не продают билеты!!

– В восьмую ложу? – переспросила Агнесса. – А что такое ложа?

– Ну, ложи!! Ты что, не знаешь?! Это где сидят самые важные зрители!! Пойдем, я покажу!

Приблизившись к краю сцены, Кристина грациозно помахала пустому зрительному залу.

– Ложи!! – воскликнула она. – Вот там!! А вон там, высоко, раёк!!

В огромном зале ее голосу вторило звучное эхо.

– А почему самые важные зрители не сидят в райке? Судя по названию, там должно быть лучше всего.

– О нет!! Самые важные люди всегда сидят в ложах!! Или в партере!!

– А там кто сидит? – показала пальцем Агнесса. – Оттуда тоже, наверное, хорошо видно…

– Ты что, совсем дура?! Это же оркестровая яма!! Для музыкантов!!

– Ну, в этом есть смысл. Э-э… А которая ложа восьмая?

– Не знаю!! Но говорят, что, если когда-нибудь в эту ложу продадут билеты, случится ужасное!! Ну разве это не романтично?!

По непонятной причине взгляд практичной Агнессы как магнитом притягивала к себе огромная люстра, нависающая над зрительным залом словно фантастическое морское чудовище. Толстая веревка исчезала во мраке под потолком.

Послышался тихий звон стеклянных подвесок.

Очередная вспышка предвидения (с которыми Агнесса все время безуспешно боролась) высветила в ее сознании предательский образ.

– Эта люстра… Мне кажется, скоро тут что-то случится. Что-то плохое, – пробормотала Агнесса.

– Да что ты!! Такого не может быть!! – всплеснула ладошками Кристина. – Я абсолютно уверена, тут все предусмотрели и…

Вдруг по залу прокатился мощный аккорд, заставивший сцену вздрогнуть. Люстра недовольно зазвенела, откуда-то сверху посыпалась штукатурка.

– Что это было? – испуганно спросила Агнесса.

– Дурочка, ты что, никогда органа не слышала?! Он такой большой, что установлен за сценой!! Пошли, посмотрим!!

Подбежав к органу, они обнаружили, что вокруг него уже толпятся другие работники Оперы. Неподалеку валялось перевернутое ведро, прямо посреди озерца зеленой краски.

Один из плотников, стоявших рядом с Агнессой, протянул руку и взял конверт, который лежал на стуле у органа.

– Это послание нашему боссу, – произнес он.

– А вот когда мне приходит письмо, почтальон просто стучит в дверь, – высказалась какая-то балеринка и захихикала.

Агнесса посмотрела вверх. В затхлом мраке лениво покачивались веревки. На какое-то мгновение ей почудилось, будто там, наверху, мелькнуло что-то белое. Мелькнуло и тут же пропало.

А потом она вдруг увидела, что под потолком, запутавшись в канатах, дергается какая-то фигура.

Сверху капнуло что-то влажное и липкое и разбрызгалось по клавишам органа.

Вокруг уже вовсю вопили, когда Агнесса вытянула руку, коснулась быстро расширяющейся лужицы и понюхала палец.

– Это кровь! – заорал плотник.

– Точно кровь? – воскликнул музыкант.

– Кровь!! – заверещала Кристина. – Кровь!!

«Такова моя судьба, – грустно подумала Агнесса. – Сохранять хладнокровие, пока все вокруг орут и бегают». Она опять понюхала палец.

– Э-э, прошу прощения… – робко сказала она. – Но вообще-то, это скипидар.

Запутавшаяся в канатах фигура скорбно застонала.

– Может, нам снять его оттуда? – добавила Агнесса.

Карло Резакофф был скромным резчиком по дереву. Но скромным его делала вовсе не профессия. Он оставался бы таким же скромным, даже если бы ему принадлежали пять лесопилок. Он от природы был скромным.

Итак, со свойственной ему непритязательностью Карло Резакофф складывал бревна на перекрестке дороги, ведущей к Ланкру, и главного горного тракта, когда к этому же самому перекрестку с грохотом подкатила деревенская телега и высадила двух старушек в черном. В одной руке каждая из старушек держала помело, а в другой – котомку.

Старушки яростно спорили. Причем это была не какая-нибудь скоротечная ссора типа «поругались, и хватит». Пререкания, судя по всему, начались не вчера, обрели хроническую форму и грозили затянуться как минимум на ближайшее десятилетие.

– Все, конечно, очень здорово, но ведь три доллара-то мои! Почему ты должна решать, как мы туда отправимся?

– Мне нравится летать.

– А я тебе говорю, Эсме, в это время года на помеле продует насквозь. Сквозняк заберется тебе в такие места, о которых ты даже не подозреваешь.

– Да ну? Так просвети меня, что же это за места такие?

– О, Эсме!

– И нечего на меня о-эсмекать! Это не я изобрела Восхитительные Свадебные Трюфеля со Специальными Губчатыми Пальчиками.

– Вот и Грибо не любит летать на помеле. У него очень чувствительный желудок.

Резакофф вдруг заметил, что одна из котомок лениво шевелится.

– Гита, он у меня на глазах сожрал полскунса и не подавился. Так что не рассказывай мне сказки про его чувствительный желудок, – поморщилась матушка, у которой коты в принципе вызывали антипатию. – А кроме того… он опять занимался Этим.

Нянюшка Ягг ответила ей беззаботным взмахом руки.

– О, Этим он занимается только иногда, когда уж совсем припрет.

– Он занимался Этим не далее как на прошлой неделе, в курятнике старушки Общипец. Та отправилась посмотреть, что там за шум, так этот наглец даже не потрудился скрыться, а так и продолжал заниматься Этим прямо у нее на глазах. Она потом долго отлеживалась.

– Бедняжка, он, наверное, испугался еще больше ейного, – встала на защиту своего любимца нянюшка.

– Ты же сама знаешь, какая опасная штука эти заграницы. Они разлагающе действуют на неокрепшие умы, – нахмурилась матушка. – Вот ты таскала за собой повсюду этого своего котяру, и теперь посмотри, что он… Да, что такое?

К ним робко приближался Резакофф – в полуприседе, характерном для человека, который, с одной стороны, пытается привлечь к себе внимание и в то же время не хочет лезть в чужие дела.

– Прошу прощения, дамы, вы не дилижанс случаем ждете?

– Его самого, – обрубила та, что повыше.

– Гм, боюсь, следующий дилижанс тут не останавливается. Он едет прямиком до Рыбьих Ручьев.

Старушки наградили его парой вежливых взглядов.

– Большое спасибо, – ответила высокая и опять повернулась к своей компаньонке. – О чем я? А, да. Старушка Общипец долго не могла оправиться от потрясения. Я даже думать боюсь, чему он научится в этой нашей поездке.

– Без меня он чахнет. Он принимает пищу только из моих рук.

– Да. Потому, что все остальные уже не раз пытались его отравить. И знаешь, я этих людей понимаю!

Резакофф печально покачал головой и вернулся к своим бревнам.

Через пять минут из-за поворота показался дилижанс. Лошади мчались во весь опор. Вот он поравнялся со старушками…

…И остановился. То есть его колеса вдруг заклинило, а лошади ни с того ни с сего встали как вкопанные.

Это было не столько торможение, сколько вращение вокруг своей оси, постепенно сошедшее на нет ярдов через пятьдесят. Возница к тому времени очутился на дереве.

Старушки, не прекращая своего спора, дружно двинулись к дилижансу.

Одна из них ткнула помелом в возницу.

– Два билета до Анк-Морпорка, пожалуйста. Тот приземлился на дорогу.

– Что значит два билета до Анк-Морпорка? Дилижанс здесь не останавливается!

– По-моему, он сейчас стоит.

– Так это ваших рук дело?

– Наших?

– Послушай, госпожа, даже если бы я здесь останавливался, билеты стоят по сорок, дьявол их раздери, долларов каждый!

– О.

– И почему вы с метлами? – вдруг заметил возница. – Вы что, ведьмы?

– Да. А что, для ведьм у вас особые правила? Или, может, отношение особое?

– Отношение самое обычное! У нас ведьм считают «старыми вешалками, которые любят совать нос не в свои дела»!

На некоторое время воцарилась тишина, а потом, почти сразу, разговор снова продолжился, но уже в совершенно ином ключе. Просто из него как будто бы пропала пара-другая реплик.

– Так как ты сказал, молодой человек?

– Два пригласительных билета до Анк-Морпорка. Для нашей компании это большая честь.

– А места будут внутри? На крыше мы не поедем.

– Само собой, госпожа, конечно внутри. Прошу прощения, тут лужа, я сейчас на колени встану, а вы с моей спины переберетесь прямо в дилижанс. И ножек не замочите.

Дилижанс тронулся. Провожая его взглядом, Резакофф довольно улыбнулся. Оказывается, люди еще не забыли, что такое хорошие манеры, и это приятно.

С огромными трудностями, после громких криков и долгого распутывания канатов под крышей, таинственного незнакомца наконец опустили на сцену.

Бедняга насквозь пропитался краской и скипидаром. Его сразу окружила стремительно растущая толпа из свободного на данный момент персонала и актеров, увиливающих от репетиции.

Опустившись на колени, Агнесса расстегнула пострадавшему ворот рубахи и ослабила веревку, перетянувшую ему шею и грудь.

– Кто-нибудь его знает? – спросила она.

– Да это же Томми Крипс, – узнал один из музыкантов. – Он красит декорации.

Застонав, Томми открыл глаза.

– Я видел его! – пробормотал он. – Это ужасно!

– Видел кого? – спросила Агнесса.

Она огляделась, и у нее вдруг возникло такое ощущение, будто она только что вмешалась в чужой разговор. Со всех сторон доносились голоса.

– Жизель говорила на прошлой неделе, что тоже видела его!

– Он здесь!

– Опять началось!

– Значит, мы все обречены?! – пискнула Кристина.

Томми Крипс схватил Агнессу за запястье.

– У него лицо как у Смерти!

– У кого?

– У Призрака!

– Какого при…

– Белый череп! И совсем без носа!

Пара балеринок хлопнулись в обморок – но осторожно, чтобы не испачкать сценические костюмы.

– Как же он тогда… – начала было Агнесса.

И я тоже его видел!

Все как один дружно повернулись.

По сцене шел пожилой человек в древней оперной шляпе, через плечо – котомка. Свободной рукой он выразительно (даже чересчур выразительно) крутил в воздухе, словно знал нечто ужасное и с нетерпением предвкушал ту минуту, когда по всем спинам в радиусе ста метров побегут огромные холодные мурашки. Котомка, по-видимому, содержала в себе что-то живое, поскольку дергалась и подпрыгивала на плече у незнакомца.

– Я видел его! Ооооооооодаа! В огромном черном плаще! Лицо без глаз, а вместо глаз черные дыры! Ооооооо! И…

– На нем что, маска была? – осведомилась Агнесса.

Старик прервался и одарил ее мрачным взглядом. Очевидно, этот свой взгляд он приберегал для тех людей, кто упорно пытается привнести толику здравомыслия, как раз когда ситуация приобретает столь заманчиво-депрессивную окраску.

– И носа у него тоже не было! – возопил он, не удостоив ее ответом.

Это я уже сказал, – с заметной досадой пробормотал Томми. – И очень громко. Так что это все уже знают.

– Если у него нет носа, как же он ню… – снова засомневалась Агнесса, но никто ее не слушал.

– А про глаза ты говорил? – деловито осведомился старик.

– Только-только собирался, – отрезал Томми. – Да, так вот, а глаза у него, как…

– Вы ведь описываете какую-то маску? – громко спросила Агнесса.

Теперь уже все вокруг посмотрели на нее с выражением, которое обычно свойственно уфологам, услышавшим фразу «Эй, а ведь если присмотреться, то видно, что это всего лишь стая гусей».

Человек с котомкой звучно откашлялся.

– Как бездонные бездны, вот какие у него были глаза, – сообщил он, правда уже без прежнего вдохновения. Удовольствие было испорчено. – Бездонные бездны, – кисло повторил он. – Сам видел. А носа, повторюсь, не было. На этом все, спасибо за внимание.

– Ну точно, самый что ни на есть Призрак! – воскликнул один из рабочих сцены.

– Он выпрыгнул из-за органа, – поведал Томми Крипс. – А в следующую секунду вокруг моей шеи уже обвилась веревка и я висел вверх ногами!

Присутствующие перевели взгляды на человека с котомкой. Интересно, чем он пойдет в ответ на это?

– Гигантские черные дыры, – выдавил тот, очевидно предпочитая держаться уже изведанной территории.

– Та-ак, что здесь у нас происходит?

По боковому проходу приближалась внушительная фигура. У вновь прибывшего были волнистые черные волосы, тщательно уложенные таким образом, чтобы придать им вид легкой взъерошенности, как будто от дуновения беззаботного ветерка. Но лицо под шевелюрой было лицом организатора. Мужчина кивнул старику с котомкой.

– Что это ты на меня так уставился, а, господин Хвать? – осведомился он.

Старик тут же опустил глаза.

– Я говорю только то, что видел, господин Зальцелла, – произнес он. – Я много чего вижу, вот так-то…

– И все через донышко бутылки. Уж меня-то тебе не обмануть, старый бездельник. Ну, что случилось с Томми?

– Это был Призрак, господин Зальцелла! – воскликнул Томми в восторге от шанса опять выйти на авансцену. – Он на меня ка-ак набросился! И по-моему, у меня сломана нога, – быстро добавил он тоном человека, который вдруг осознал некоторые неприятные последствия случившегося.

По идее, на слова Томми вновь прибывший должен был отреагировать какой-нибудь репликой, типа «Призрак? Никаких призраков не бывает». Во всяком случае, Агнессе показалось, что у господина Зальцеллы лицо человека, который на подобные суеверия реагирует именно так. Но вместо этого он сказал:

– Значит, опять появился? И куда он делся потом?

– Я не видел, господин Зальцелла. Набросился на меня – и тут же куда-то скрылся!

– Эй, кто-нибудь, помогите Томми добраться до буфета, – приказал Зальцелла. – И позовите доктора…

– Нога у него не сломана, – произнесла Агнесса. – Но на шее серьезный ожог от веревки, а в ухо ему налилась краска.

– Да кто ты такая, госпожа, чтобы судить, что у меня сломано, а что нет?… – возмутился Томми.

Сломанная нога – это куда благороднее, чем какая-то краска, залившая ухо. Куда больше возможностей.

– Я… э-э… я немного училась, – замялась Агнесса и поспешила добавить: – Но ожог очень тяжелый и чреват посттравматическим шоком.

– В таких случаях очень помогает бренди, правда ведь? – сразу согласился Томми. – Может, кто-нибудь попробует влить сквозь мои крепко сжатые губы пару-другую капель?

– Огромное спасибо, Пердита. Так, – Зальцелла обвел взглядом собравшихся, – ну, что мы здесь толпимся? Все по местам и работать.

– Огромные черные дыры, – упорно твердил Хвать. – Гигантские и пустые.

– Да-да, Хвать, и тебе спасибо. А теперь помоги Рону отвести Крипса в буфет. Пердита, ты иди сюда. И ты, Кристина, тоже.

Обе девушки послушно вытянулись перед главным режиссером.

– Вы сами что-нибудь видели? – спросил Зальцелла.

– Лично я видела огромное существо с огромными хлопающими крыльями и гигантскими черными дырами вместо глаз!! – мгновенно воскликнула Кристина.

– А я только видела, как под потолком мелькнуло что-то белое, – пожала плечами Агнесса. – Извините…

Сказав это, она покраснела. Опять от нее никакого толку. Вот Пердита на ее месте увидела бы таинственную фигуру в плаще или еще что-нибудь… интересное.

Зальцелла улыбнулся.

– Насколько я понял, ты видишь вещи такими, какие они есть? – произнес он. – Сразу видно, дорогуша, ты в опере совсем недавно. Однако должен заметить, что для разнообразия приятно встретить здесь уравновешенного, здравомыслящего человека…

– О нет! – снова раздался чей-то вопль.

– Призрак!! – автоматически взвизгнула Кристина.

– Э-э, не совсем. Это крикнул молодой человек, он за органом, – поправила Агнесса. – Извините…

– К тому же еще и наблюдательного, – прокомментировал Зальцелла. – В то время как ты, Кристина, насколько я могу судить, прекрасно вписываешься в обстановку. Ну, Андре, в чем дело?

Из-за органных труб высунулась белокурая шапка волос.

– Кто-то тут неплохо порезвился, господин Зальцелла, – скорбно произнес юноша. – Меха, струны, педали… Все приведено в негодность. Инструмент сломан. Мне не извлечь из него даже простенькой мелодии. А ведь этот орган бесценен.

Зальцелла вздохнул.

– Отлично. Я поставлю в известность господина Бадью, – сказал он. – Всем спасибо. И, хмуро кивнув Агнессе, зашагал прочь.

– Зря ты так с людьми… – неопределенно посетовала нянюшка Ягг, когда дилижанс начал набирать скорость.

Дружелюбно улыбаясь во весь рот, она окинула взглядом остальных путешественников, еще не пришедших в себя после неожиданной остановки.

– Утречко доброе, – произнесла она, роясь в мешке. – Меня зовут Гита Ягг, у меня пятнадцать детей, а это моя подружка Эсме Ветровоск, мы едем в Анк-Морпорк. Может, кто-нибудь хочет сандвич с яйцом? Я с собой много прихватила. На них, правда, спал котик, но с ними ничегошеньки не случилось, вот, смотрите, их только разогнуть – и ешь на здоровье! Нет? Ну, как вам будет угодно. Так, посмотрим, что у нас там еще… Ага! Ни у кого открывалки для пива нет?

Мужчина в углу подал знак, означающий, что у него может найтись указанный предмет.

– Отлично, – довольным тоном промолвила нянюшка Ягг. – А из чего мы будем пить? Посуда какая-нибудь есть?

Тут же кивнул еще один мужчина, готовый внести свою лепту в предстоящее пиршество.

– Вот и ладненько, – одобрила нянюшка Ягг. – А теперь самое главное: бутылки пива ни у кого не найдется?

Все путешественники в ужасе взирали на нянюшку и ее мешок, а поэтому матушка невольно оказалась как-то в стороне от происходящего. Воспользовавшись этим, она решила повнимательнее разглядеть попутчиков.

Путь дилижанса лежал через Овцепики и дальше – по лоскутному одеялу равнин с заплатками-деревушками. Сорок долларов стоило только выбраться из Ланкра – во сколько же обойдется дальнейшая дорога? И что это за люди, которые согласны потратить большую часть двухмесячного жалованья на то, чтобы путешествовать быстро и без удобств?

Тощий типчик, вцепившийся в свой мешок, скорее всего, шпион, заключила матушка. Толстяк, предложивший стакан под пиво, смахивал на какого-нибудь торговца; у него был неприятный цвет лица, свидетельствующий о том, что этот человек не просто любил приложиться к бутылке, но практически не выпускал ее из своих объятий.

«Шпион» и «торговец» жались на одном конце скамьи, потому что другую ее часть занимал некто, своими пропорциями весьма смахивающий на волшебника. Лицо его было прикрыто носовым платком, и он испускал храпы с регулярностью гейзера – даже внезапная остановка дилижанса, судя по всему, его не разбудила. В целом выглядел «волшебник» так, как будто единственное, что ему порой досаждало в жизни, это тенденция мелких предметов притягиваться к нему, ну и периодические приливы-отливы.

Нянюшка Ягг все продолжала увлеченно копаться в своем мешке, а в подобных случаях нянюшкин рот, минуя мозг, подключался напрямую к глазным яблокам.

А еще нянюшка привыкла путешествовать на помеле. Наземное путешествие на большое расстояние было ей в новинку, поэтому она тщательно подготовилась.

– …Нукыся… сборник кроссвордов для долгих путешествий… подушечка… тальк… капкан на комаров… разговорник… пакет, в который рвать… о-о!

Аудитория, которая за время этой литании умудрилась вопреки всем физическим законам ужаться так, чтобы оказаться еще дальше от нянюшки, внимала ее речам с расширившимися от потрясения глазами.

– Что такое? – осведомилась матушка.

– Как ты думаешь, эта телега часто делает остановки?

– А в чем дело?

– Нужно было сходить кой-куда на дорожку. Прошу прощения. Это все от качки. Кто-нибудь знает, в этой коробке есть туалет? – бодро спросила нянюшка.

– Э-э, – произнес предполагаемый шпион, – обычно мы ждем до следующего города, ну а в самых крайних случаях…

Он вовремя прикусил язык, чуть было не добавив: «И окно сойдет». Для мужчины, путешествующего по ухабистым деревенским дорогам, это действительно был выход. Однако «шпиона» остановило ужасное предчувствие, что сидящая рядом с ним кошмарная старушка может отнесись к его предложению всерьез.

– До Охулана совсем недалеко, – пробормотала матушка, тщетно пытавшаяся чуть-чуть подремать. – Подожди капельку.

– Этот дилижанс в Охулане не останавливается, – подсказал «шпион».

Матушка Ветровоск подняла голову.

– Раньше не останавливался, – поправила она «шпиона».

Господин Бадья сидел в своем кабинете, пытаясь разобраться в бухгалтерских отчетах Оперы.

Но тщетно. Раньше у него никогда не возникало трудностей с бухгалтерскими документами, однако эти бумажки были родственны бухгалтерии примерно в той же степени, в какой песок родствен часовому механизму.

Нечаст Бадья всегда любил оперу. Он правда ничего в ней не понимал, но океан, к примеру, он тоже не понимал, и что ж теперь, ему нельзя любить океан? Оперу он рассматривал как дело, которым вполне можно заняться, скажем, на пенсии. Кроме того, предложение было слишком выгодным, чтобы упустить его. В бизнесе, которым он занимался до сих пор (оптовая продажа сыра, молока и их производных), наступили суровые времена, поэтому Нечаст Бадья и решил пуститься в более спокойные воды мира искусств.

Предыдущие владельцы поставили несколько очень даже неплохих опер. Жаль, что их гений не распространялся на бухгалтерскую отчетность. Создавалось впечатление, что деньги снимались со счетов в любой момент, когда возникала потребность в наличных средствах, а система финансовой отчетности главным образом состояла из записок на клочках бумаги, типа: «Взял тридцатку, чтобы заплатить К. Верну в понедельник. Р.» Кто такой Р.? А К. кто такой? И зачем он взял деньги? В мире сыров и молочных продуктов такие штучки никому не сходят с рук.

Дверь отворилась. Бадья оторвался от записей.

– А, Зальцелла, – приветствовал он. – Спасибо, что заглянул. Ты случайно не знаешь, кто такой К.?

– Нет, господин Бадья.

– А Р.?

– Боюсь, что и его я не знаю. – Зальцелла пододвинул себе стул.

– У меня на это ушло все утро, но в конце концов я все-таки подсчитал, что за пуанты мы платим более полутора тысяч долларов в год, – с этими словами Бадья помахал бумажным листком.

Зальцелла кивнул.

– Да, на кончиках пальцев они здорово протираются.

– Но это же нелепо! Я до сих пор ношу башмаки отца!

– Только пуанты – это не башмаки вашего отца. Скорее они похожи на перчатки для ног, и очень тонкие, – объяснил Зальцелла.

– Да ну? Ничего себе перчаточки! Стоят семь долларов пара и снашиваются мгновенно! За несколько представлений! Должен же быть какой-то способ сэкономить…

Зальцелла смерил нового работодателя долгим, холодным взором.

– Может, нам стоит попросить балерин проводить побольше времени в воздухе? – наконец предложил он. – Ну, подкинут их на несколько раз больше, с них ведь не убудет.

Лицо Бадьи приняло озадаченный вид.

– А что, это сработает? – подозрительно спросил он.

– Если балерин все время будут швырять туда-сюда, им не придется ходить. А значит, пуанты будут меньше изнашиваться, правильно? – ответил Зальцелла тоном человека, которому точно известно, что в этой комнате он самый умный из присутствующих.

– А ведь и верно. Точно. Поговори с главной по балету, хорошо?

– Обязательно. Уверен, она с восторгом отнесется к нашему предложению. Ну надо же, одним махом вы урезали расходы наполовину.

Бадья просиял.

– Что очень кстати, – продолжал Зальцелла. – Поскольку есть один вопрос, который мне хотелось бы с вами обсудить…

– Да-да?

– Помните, у нас раньше был орган?

– Был? В каком это смысле был? – воскликнул Бадья. – Судя по всему, речь пойдет об очень дорогостоящих вещах. Ладно, выкладывай. Что у нас имеется?

– У нас имеются много-много трубок и кое-какие клавиши, – отрапортовал Зальцелла. – Все остальное восстановлению не подлежит.

– Но что случилось? Кто посмел?

Зальцелла откинулся на спинку стула. Вообще-то, человек он был незлобивый, но сейчас Зальцелла неожиданно ощутил, что получает немалое удовольствие от происходящего.

– А скажите, господин Бадья, – спросил он, – когда господа Пнигус и Кавалья продавали вам Оперу, они случаем не упоминали ни о чем… гм, сверхъестественном?

Бадья поскреб в затылке.

– Э-э… вроде упоминали. После того как я подписал договор и выложил денежки. Они вроде как пошутили. Сказали: «О, кстати, ходят слухи, что в Опере водится призрак, причем не просто призрак, а в смокинге, ха-ха, смех да и только, ох уж эти творческие натуры, ну прям как дети малые, ха-ха, но на всякий случай, чтобы не столкнуться с настоящим бунтом, никогда не продавайте на премьерах билеты в восьмую ложу, ха-ха». Я хорошо помню эти их слова. Когда платишь тридцать тысяч долларов, память как-то вдруг обостряется. А потом Пнигус и Кавалья сразу убыли. На довольно быстром экипаже, как мне теперь припоминается.

– О! – Зальцелла почти улыбался. – Ну что ж, теперь, когда чернила уже давно просохли, пожалуй, стоит просветить вас относительно небольшой детали…

Птички пели. Ветер, словно погремушками, играл сухими коробочками вереска. Поднеси ухо к одной из них – и слышно, как внутри перекатываются и погромыхивают семена.

Матушка Ветровоск обследовала кюветы в поисках интересных трав.

Высоко над холмами сарыч издал пронзительный крик и ушел в вираж.

Дилижанс стоял на обочине – хотя на самом деле должен был вовсю нестись по дороге по крайней мере в двадцати милях отсюда.

Наконец матушке надоело. Она бочком придвинулась к скоплению кустов дрока.

– Эй, Гита, ты там как?

– Прекрасно, прекрасно, – откликнулся приглушенный голос.

– По-моему, возница начал проявлять легкие признаки нетерпения.

– Природу торопить бесполезно, – последовал философский ответ.

– Ну, я-то здесь ни при чем. Это ведь ты сказала, что на помеле слишком дует.

– Слушай, Эсме Ветровоск, лучше сделай кое-что полезное, – послышалось из-за кустов. – Буду очень тебе обязана, если ты нарвешь мне щавеля или лопухов.

– Щавеля и лопухов? И что ты намерена с ними делать?

– Я намерена сказать: «О, какое счастье, большие листья, как раз то, что мне нужно!»

На некотором расстоянии от кустарника, в котором нянюшка Ягг приобщалась к природе, раскинулось безмятежное под тихим осенним небом озеро.

В камыше умирал лебедь. По крайней мере, ему пришло время умереть.

Однако возникла непредвиденная заковыка.

Смерть, утомившись, присел на бережку.

– ПОСЛУШАЙ, – сказал он. – Я ЗНАЮ, ЕСТЬ ОПРЕДЕЛЕННЫЙ ПОРЯДОК. ЛЕБЕДИ ПЕРЕД СМЕРТЬЮ ПОЮТ. ПОЮТ ВСЕГО ОДИН РАЗ В ЖИЗНИ – И КАК РАЗ ПЕРЕДО МНОЙ. ИМЕННО ОТСЮДА И ПОШЛО ВЫРАЖЕНИЕ «ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ». ТАК ТРОГАТЕЛЬНО. ДАВАЙ ПОПРОБУЕМ ЕЩЕ РАЗ.

Из тенистых закоулков своего одеяния он извлек камертон и слегка тронул его косой.

– ВОТ НУЖНАЯ НОТА…

– Не-ка! – ответил лебедь, качая головой.

– ПОЧЕМУ? ТЕБЕ ЧТО-ТО НЕ НРАВИТСЯ?

– Наоборот, мне тут очень нравится, – сообщил лебедь.

– УВЫ, НИЧЕГО НЕ МОГУ ПОДЕЛАТЬ.

– А тебе известно, что я ударом крыла легко ломаю человеку руку?

– МОЖЕТ, Я НАЧНУ, А ТЫ ПОДПОЕШЬ? ЗНАЕШЬ «СЕРЕНАДУ СОЛНЕЧНОЙ ДОЛИНЫ»?

– Дрянь из слюнявых фильмов! Я, между прочим, лебедь!

– ТОГДА, МОЖЕТ, «КОРИЧНЕВЫЙ КУВШИНЧИК»? ХА-ХА-ХА, ХЕ-ХЕ-ХЕ, ЗВЯК-ЗВЯК-ЗВЯК…

– И это называется песня? – Лебедь разгневанно зашипел и, качнувшись всем телом, переступил с одной перепончатой лапы на другую. – Не знаю, откуда ты родом, мужик, но в наших местах в музыке разбираются куда лучше.

– В САМОМ ДЕЛЕ? ТАК, МОЖЕТ, ПРОДЕМОНСТРИРУЕШЬ МНЕ?

– Не-ка.

– ПРОКЛЯТЬЕ.

– Думал поймать меня? – произнес лебедь. – Хотел нагреть? Думал, я расслаблюсь и исполню тебе пару тактов песни коробейника из «Лоэнлебдя», да?

– НИКОГДА НЕ СЛЫШАЛ. ЧТО ЗА ПЕСНЯ КОРОБЕЙНИКА ТАКАЯ?

Лебедь сделал глубокий, усердный вдох.

– Ну, та самая, она еще начинается: «Ты резать мой горло, битте шён…»

– С УДОВОЛЬСТВИЕМ, – произнес Смерть.

Коса рассекла воздух.

– Вот гадство!

Мгновением спустя лебедь вышел из своего тела и взъерошил перья на белоснежных, но теперь уже слегка прозрачных крыльях.

– Ну и что дальше? – спросил он.

– ТЕБЕ РЕШАТЬ. ЭТО ВЫ ДОЛЖНЫ РЕШАТЬ САМИ.

Откинувшись на спинку кожаного кресла, Нечаст Бадья сидел с закрытыми глазами, пока главный режиссер не закончил свой рассказ.

– Итак, – произнес Бадья, – посмотрим, правильно ли я тебя понял. Имеется Призрак. Каждый раз, когда кто-нибудь в этом здании теряет молоток, делается вывод, что молоток украл Призрак. Кто-то сфальшивил – тоже из-за Призрака. Но вместе с тем, если потерянное находится, благодарят за это того же Призрака. Если спектакль прошел хорошо, то, само собой, Призрак постарался. Он идет бесплатным приложением к зданию, как крысы. То и дело попадается людям на глаза, но видят его недолго, потому что он приходит и уходит, как… как Призрак. Кроме того, каждую премьеру он бесплатно пользуется восьмой ложей. И ты утверждаешь, народ его любит?

– «Любит» не совсем верное слово, – поправил Зальцелла. – Правильнее было бы сказать, что… конечно, это чистой воды суеверие, но считается, что он приносит удачу. Во всяком случае, так всегда считалось.

«Только тебе этого не понять, неотесанный сыродел, – добавил он про себя. – Сыр есть сыр. Молоко скисает естественным образом. Тебе не надо заставлять его скисать, вздрючивая несколько сотен человек, пока у них нервы не натянутся как струны…»

– Приносит удачу… – без всякого выражения повторил Бадья.

– Удача очень важна, – в голосе Зальцеллы кубиками льда плавало страдальческое долготерпение. – Наверное, в сыроделии темперамент не самый важный фактор?

– Мы больше полагаемся на сыворотку.

Зальцелла вздохнул.

– Так или иначе, в Опере считается, что Призрак… приносит удачу. Раньше, бывало, он посылал людям короткие ободряющие записки. После по-настоящему удачного представления сопрано находили в своих гримерных коробки шоколадных конфет, его подарки. А еще он любит дарить мертвые цветы.

Мертвые цветы?

– Даже не цветы. Просто букеты розовых стеблей, без бутонов. Это нечто вроде торговой марки Призрака. Считается, что такой его подарок тоже приносит удачу.

– Мертвые цветы приносят удачу?

– Очевидно. А вот живые цветы в опере уж точно к ужасному невезению. Некоторые певицы даже в гримерку их никогда не принесут. Ну а мертвые цветы вполне безопасны. Конечно, охапка цветочных стеблей – несколько странное зрелище, зато ничем тебе не угрожает. И появление таких букетов никого не тревожило. Наоборот, это был знак того, что Призрак вас поддерживает. По крайней мере, истолковывалось это именно так. До некоторых пор. Но шесть месяцев назад… Бадья опять прикрыл глаза.

– Рассказывай, – промолвил он.

– Произошли несколько… несчастных случаев.

– Каких именно?

– Иногда подобные несчастные случаи называют трагическими случайностями.

Нечаст Бадья по-прежнему не открывал глаз.

– Есть такое определение… – задумчиво произнес он. – В моей практике был трагический случай, когда Рэг Множ и Фред Сырвар вечером чинили цистерны с сывороткой, а как раз перед этим выяснилось, что Рэг встречается с женой Фреда, так вот каким-то образом, – Бадья сглотнул, – каким-то образом Рэг, по словам Фреда, оступился и упал прямо в…

– Я не знаком с господами, о которых вы говорите, но… да, такого рода несчастные случаи. Именно.

Бадья вздохнул.

– В тот раз «Аромат Деревни» особенно удался!…

– Так мне рассказывать о наших несчастных случаях?

– По-моему, именно это ты и собрался сделать. Не важно, понравится это мне или нет.

– Портниха пришила себя к стенке. Потом заместителя главного декоратора нашли с картонным мечом в груди. А о том, что случилось с рабочим, который открывал люк в сцене, лучше вообще не упоминать. А еще с крыши таинственным образом исчезло все свинцовое покрытие. Хотя насчет последнего я не уверен – вряд ли это работа Призрака.

– И что, вы… упорно называете это… несчастными случаями?

– Ну вы же, например, хотели и дальше продавать свой сыр, верно? Так и у нас. Вряд ли наших работников обрадовало бы известие, что Опера действует на людей, как мухомор на мух.

Вынув из кармана конверт, Зальцелла положил его на стол.

– Призрак любит оставлять небольшие сообщения, – сказал он. – Вот это было на органе. Первым послание прочел маляр, и… с ним едва не приключился несчастный случай.

Бадья понюхал конверт. Бумага отдавала скипидаром.

Внутри оказался фирменный бланк Оперы, а на листке каллиграфическим почерком было написано:

«Ахахахахаха! Ахахахахаха! Ахахахихаха!

БЕРЕГИТЕСЬ!!!!!

Искренне Ваш

Призрак Оперы»

– Каким же человеком надо быть, – терпеливо продолжал Зальцелла, – чтобы отправлять письмом свой маниакальный хохот? Я не говорю уже об этих восклицательных знаках. Вы обратили внимание? Целых пять штук! Верный признак, что написавший это послание вместо шляпы носит подштанники. Впрочем, Опера еще и не такое с людьми творит. Послушайте, давайте, по крайней мере, обыщем здание. Подвалы тут те еще. Но на лодке мы вполне…

– На лодке? В подвалах?

– О! Так о подвалах вам тоже не рассказывали?

Бадья улыбнулся радостной, полубезумной улыбкой человека, который и сам уже приближался к состоянию двойных восклицательных знаков.

– Нет, – покачал головой он. – О подвалах мне тоже не сообщили. Предыдущие владельцы все наши встречи только и делали, что не рассказывали мне о загадочном убийце и о том, что люди здесь мрут как мухи. И никаких подозрительных фраз типа: «О, кстати, в последнее время в Опере участились смертельные случаи, а еще в подвалах повысился уровень влажности…»

– Там настоящий потоп.

– Замечательно! – отозвался Бадья. – И чем их затопило? Кровью?

– А вы разве не осматривали помещения?

– Предыдущие владельцы сказали, что подвалы в отличном состоянии!

– И вы поверили?

– Ну, после всего того шампанского, что мы вместе выпили…

Зальцелла вздохнул.

Бадья воспринял этот вздох как личное оскорбление.

– Я, между прочим, весьма горжусь своей способностью распознавать характер человека с первой же встречи, – уведомил он. – Загляни человеку в глаза и крепко пожми ему руку – и сразу будешь все о нем знать.

– Воистину так, – согласился Зальцелла.

– О, проклятье… Послезавтра сюда прибудет сеньор Энрико Базилика. Как ты думаешь, ему тоже грозит какая-нибудь опасность?

– Ну, если и грозит, то небольшая. Максимум перережут глотку, делов-то…

– Как-как ты сказал? Глотку? Но с чего ты это взял?

– Просто выдвинул предположение. Однако есть и другие варианты развития событий.

– Так что же мне делать? Закрыть заведение? Насколько я понял, вряд ли мне удастся сделать деньги на этом похоронном бюро. И почему никто не сообщил о происходящем Городской Страже?

– Это лишь усугубило бы положение, – покачал головой Зальцелла. – Сюда ворвались бы здоровущие тролли в ржавых доспехах, они бы топали повсюду, всем лезли под руку и задавали глупые вопросы. Нет, только троллей нам в Опере не хватало. Это стало бы последней каплей.

Бадья сглотнул.

– Ты прав, этого мы допустить не можем, – произнес он. – Все и так на нервах. Нельзя допускать, чтобы люди… окончательно были на нервах.

Зальцелла откинулся на спинку стула и, такое впечатление, немного расслабился.

– На нервах? Господин Бадья, – улыбнулся он, – это опера. Здесь на нервах все и всегда. Вы когда-нибудь слышали о кривой катастрофичности?

Нечаст Бадья напряг все свои умственные способности.

– Ну, насколько мне известно, на пути к Щеботану есть место, где дорога ужасным образом изгибается…

– Кривая катастрофичности, господин Бадья, – это именно та кривая, по которой движется оперная жизнь. И опера удается благодаря тому, что невероятное множество вещей чудесным образом не случается. Опера живет на ненависти, любви и нервах. И так все время. Это не сыр, господин Бадья. Это опера. Если вам хотелось спокойного времяпрепровождения, лучше бы вы не покупали Оперу, а приобрели что-нибудь более мирное, спокойное, навроде стоматологического кабинета для крокодилов.

Нянюшка Ягг любила вести активный образ жизни, поэтому заставить ее скучать ничего не стоило. Зато и развеселить ее никакого труда не составляло.

– Интересный способ путешествовать… – заметила она. – Знакомишься с новыми местами.

– Ага, – ответила матушка. – Примерно каждые пять миль ты с ними и знакомишься.

– Правда, иногда бывает скучновато.

– По-моему, эти клячи еле плетутся.

К данному моменту в дилижансе не осталось никого, кроме ведьм и огромного толстяка, что продолжал храпеть под своим платком. Все остальные предпочли присоединиться к путешествующим на крыше.

Главной причиной этого стал Грибо. Руководствуясь безошибочным кошачьим инстинктом выбирать людей, которые терпеть не могут кошек, он тяжело прыгал на чьи-нибудь колени и устраивал путешествующему веселую жизнь типа: «Ура-ура, молодой масса вернулся на плантации!» Таким способом он приводил свою жертву в состояние безропотной покорности, а потом засыпал, с когтями не настолько глубоко запущенными в кожу, чтобы пошла кровь, но достаточно, чтобы жертва понимала: вздумай она вздохнуть или пошевелиться – и эта кровь немедленно прольется. После чего, убедившись, что человек полностью смирился с ситуацией, Грибо начинал вонять.

Откуда исходил запах, было совершенно непонятно. Во всяком случае, не из какого-либо видимого отверстия. Просто минут через пять кошачьего «сна» воздух над Грибо насыщался всепроникающим ароматом унавоженных ковров.

В данный момент нянюшкин кот обрабатывал толстяка. Однако ничего не получалось. Первый раз в жизни Грибо нашел брюхо, слишком большое даже для него. Кроме того, от беспрерывных волнообразных подъемов и спусков его уже начинало подташнивать.

Раскаты храпа сотрясали дилижанс.

– Да, не хотела бы я оказаться между ним и его пудингом, – заметила нянюшка Ягг.

Матушка смотрела в окно. По крайней мере, матушкино лицо было обращено в ту сторону, тогда как глаза ее сосредоточились на бесконечности.

– Гита?

– Что, Эсме?

– Можно задать тебе один вопрос?

– Обычно ты не спрашиваешь моего разрешения, – удивилась нянюшка.

– Тебя не удручает, что люди не умеют думать как следует?

«О-хо-хо, – подумала нянюшка. – Похоже, я вовремя выдернула ее из привычной среды обитания. Да здравствует литература».

– Ты это о чем?

– О том, что люди постоянно отвлекаются.

– Честно говоря, Эсме, не могу сказать, что когда-либо всерьез задумывалась над этим.

– Например… ну, например, если бы я спросила тебя: Гита Ягг, вот представь, в твоем доме пожар, какую вещь первым делом ты кинешься спасать из огня?

Нянюшка закусила губу.

– Это что, ну, как его, один из личностёвых вопросов-ловушек?

– Именно.

– То есть из моего ответа ты хочешь узнать, что я за человек…

– Гита Ягг, я знаю тебя всю свою жизнь и знаю тебя как облупленную. Твои ответы меня не особо интересуют. Но все же ответь.

– Пожалуй, я бросилась бы спасать Грибо.

Матушка кивнула.

– Потому что это показывает, какая я добрая, заботливая и вся из себя ответственная, – продолжала нянюшка.

– Вовсе нет, – отрезала матушка. – Это как раз показывает, что ты относишься к людям, которые стараются дать наиболее правильный, положительный ответ. Тебе вообще нельзя верить. Это самый что ни на есть ведьмовской ответ. Уклончивый и лукавый.

На лице нянюшки появилось горделивое выражение.

Храп перешел в быстрое хлюпанье. Носовой платок зашевелился.

– …Пудинг из патоки, пжлста, и побольше перчицы…

– Эй, он что-то говорит, – подняла палец нянюшка.

– Разговаривает во сне, – ответила матушка Ветровоск. – Он давно уже болтает.

– Надо ж, а я ни разу не слышала!

– Ты большей частью отсутствовала в дилижансе.

– О.

– На последней остановке он говорил о блинчиках с лимоном, – сказала матушка. – И о картофельном пюре с маслом.

– От твоих описаний у меня слюнки потекли, – ответила нянюшка. – Слушай, где-то в мешке должен был заваляться пирог со свининой…

Храп резко оборвался. Вверх взлетела рука, отбросившая носовой платок в сторону. Открывшееся лицо оказалось дружелюбным, бородатым и… маленьким. Человек одарил ведьм робкой, намекающей на свиной пирог улыбкой.

– Желаешь кусочек, господин хороший? – предложила нянюшка. – У меня и горчичка найдется.

– О, неужели, милая дама? – визгливым голосом отозвался толстяк. – Ну надо ж, уж и не припомню, когда последний раз ел пирог со свининой. Ой…

Толстяк скорчил гримасу, как будто сказал что-то не то, но тут же его лицо снова радостно расплылось.

– А еще есть бутылка пива, если хочешь промочить горло.

Нянюшка принадлежала к той категории людей, которым зрелище того, как едят другие, доставляет почти такое же удовольствие, как и сама еда.

– Пиво? – отозвался мужчина. – Пиво? Знаете, обычно мне пиво не позволяется. Якобы оно мне вредит. А на самом деле я бы отдал что угодно за бутылочку пива…

– Простого «спасибо» будет достаточно, – нянюшка передала ему бутылку.

– И кто ж тебе не позволяет пить пиво? – полюбопытствовала матушка.

– По сути, я сам виноват, – донеслось сквозь облако крошек. – Сам угодил в эту ловушку…

Звуки снаружи изменились. Мимо замелькали огни города. Дилижанс замедлил ход.

Толстяк судорожно затолкал в горло последний кусок пирога и влил туда же остатки пива.

– О, чудо… – произнес он, после чего откинулся на спину и снова закрыл лицо носовым платком.

Но тут же отогнул один уголок.

– Только никому не говорите, что я с вами разговаривал, – предупредил он. – Однако знайте: отныне и вовек Генри Лежебокс ваш верный друг.

– И чем же ты занимаешься, Генри Лежебокс? – осторожно осведомилась матушка.

– Я… ну, можно сказать, я работаю горлом.

– Понятно. Мы так и подумали, – кивнула нянюшка Ягг.

– Нет, я имел в виду…

Дилижанс остановился. Захрустел гравий – с крыши дилижанса полезли вниз путешественники. А затем дверь открылась и…

Взору матушки предстала огромная толпа. Люди взволнованно таращились в дилижанс. Рука матушки автоматически потянулась поправить шляпу, но в этот самый момент несколько других рук протянулись к Генри Лежебоксу. Тот сел, нервно улыбаясь, и безропотно предоставил вывести себя наружу. Несколько раз толпа начинала скандировать некое имя. Но это было не имя Генри Лежебокса.

– А кто такой Энрико Базилика? – спросила нянюшка Ягг.

– Понятия не имею, – ответила матушка. – Может быть, это человек, которого так боится наш толстяк?

Постоялый двор представлял собой полуразвалившуюся хижину с двумя гостевыми спаленками. Как беспомощным, путешествующим в полном одиночестве старушкам, ведьмам выделили одну из комнат. Очень разумное решение, иначе последствия были бы непредсказуемы.

Лицо господина Бадьи обиженно вытянулось.

– Может, для всех вас я просто какая-то шишка из сырного мира, – сказал он. – Вы, наверное, считаете, что я самый обычный тупоголовый деляга, который не распознает культуру, даже если она будет плавать в его чае. Но я много лет подряд покровительствовал оперным театрам. И могу почти целиком пропеть…

– Я абсолютно не сомневаюсь, что вы посещали Оперу не раз и не два, – перебил Зальцелла. – Но… много ли вам известно о нашем производственном процессе?

– Я бывал за кулисами многих театров…

– Вот именно. Театров. – Зальцелла вздернул голову. – Но театр даже близко не похож на оперу. Опера – это не просто театр, где поют и танцуют. Опера – это опера. Вам может показаться, что пьеса вроде «Лоэнлебдя» полна страсти. Но по сравнению с тем, что происходит за сценой, это так, детские шалости. Все певцы не переносят друг друга на дух, хор презирает певцов, и те и другие ненавидят оркестр, и все вместе боятся дирижера; суфлеры с одной стороны сцены не разговаривают с суфлерами противоположной стороны, танцоры, вынужденные поддерживать форму, сходят с ума от постоянного недоедания, и это только цветочки, а вот ягодки начинаются, когда…

В дверь постучали. Серии стуков были мучительно нерегулярными, как будто стучащему приходилось изо всех сил концентрироваться, чтобы выполнить свою задачу.

– Уолтер, ты можешь зайти, – отозвался Зальцелла.

Подволакивая ноги, вошел Уолтер Плюм. В каждой руке у него болталось по ведру.

– Пришел наполнить ведерко для угля, господин Бадья!

Бадья неопределенно помахал рукой и вернулся к разговору с главным режиссером.

– Так на чем мы остановились?

Зальцелла, не отрываясь, следил за движениями Уолтера, пока тот аккуратно, кусок за куском, перекладывал уголь из одного ведерка в другое.

– Зальцелла?

– Что? О! Прошу прощения… так о чем я говорил?

– Что-то насчет цветочков и ягодок.

– Гм? Ах да. Да. Так вот… видите ли, обычные актеры очень отличаются от актеров оперы. В обычной театральной постановке и млад и стар найдет себе соответствующую роль. Главное – талант. Поэтому театральным актером можно быть всю жизнь. И с возрастом человек лишь оттачивает свое мастерство. Но если ваш талант кроется в танцах или пении… Время крадется за тобой, как вор, все… – он развел руками, подыскивая подходящее слово, но так и не обнаружив оного, неловко закончил: – Все время. Время – это яд. Зайдите однажды вечером за кулисы и понаблюдайте. Вы увидите, что танцовщицы постоянно крутятся перед зеркалами, выискивая первые признаки грядущего возраста, а следовательно, несовершенства. Понаблюдайте за певцами и певицами. Все постоянно на взводе, каждый знает, что сегодняшнее выступление может стать последним идеальным выступлением и завтра все будет по-другому. Именно поэтому все так ищут удачи. Понимаете? Все эти разговоры о живых цветах, которые приносят несчастье, они из той же серии. То же самое с зеленым цветом. И с ношением настоящих драгоценностей на сцене. И настоящими зеркалами на сцене. И свистом на сцене. Оттуда же пошло это подглядывание за зрителями через дырку в главном занавесе. И использование только новых коробочек с гримом в вечер премьеры. И вязание на сцене, даже во время репетиций.

Желтый кларнет в оркестре – это к несчастью, и не спрашивайте меня почему. А если представление еще до своего окончания вдруг прервалось – хуже этого и быть не может. Лучше разбить тысячу зеркал или несколько месяцев просидеть под лестницей.

За спиной Зальцеллы Уолтер аккуратно положил в ведерко последний кусок угля и тщательно обмел его щеточкой.

– О боги, – выдохнул Бадья. – Я думал, с сыром было трудно, а тут!…

Он махнул рукой в сторону кипы бумажек и того, что выдавало себя за бухгалтерские отчеты.

– Я заплатил за это заведение тридцать тысяч! – воскликнул он. – Здание в самом центре города! Первоклассное место! Я думал, что отлично сторговался!

– Полагаю, предыдущие владельцы согласились бы и на двадцать пять.

– Да, а что там с этой восьмой ложей? Стало быть, формально она принадлежит Призраку?

– Да. И в дни премьер ее лучше не занимать.

– Но как он туда пробирается?

– Этого не знает никто. Мы много раз обыскивали ложу в поисках каких-нибудь потайных дверей, но…

– И этот Призрак не платит нам ни цента?

– Ни единого цента.

– Тогда как место в ложе стоит пятьдесят долларов за представление!

– Но если в премьерную ночь вы его продадите, то будет беда.

– Боже мой, Зальцелла, ты ведь образованный человек! Как ты можешь спокойно сидеть на этом вот стуле и мириться с подобным безумием? Какое-то создание в маске правит бал в Опере, занимает лучшую ложу, убивает людей, а ты тут разговариваешь о какой-то беде!

– Есть одно непреложное правило: шоу должно продолжаться.

– Но откуда это глупое правило взялось? Мы же никогда не говорим, к примеру: «Сыр должен продолжаться»! Что такого особенного в этом вашем вечно продолжающемся шоу?

Зальцелла улыбнулся.

– Насколько я понимаю, – сказал он, – сила шоу, душа представления, все вложенные в него усилия, называйте как угодно… но это просачивается повсюду. Именно потому и твердят, что «шоу должно продолжаться». Оно должно продолжаться. Большая часть тех, кто работает в Опере, даже не поймут, как вообще можно задаваться подобным вопросом.

Бадья воззрился на то, что здесь сходило за финансовые отчеты.

– В бухгалтерии местные работники точно ничего не понимают! Кто ведет бухгалтерские книги?

– Мы все.

Все?

– Ну да. Деньги попадают в кассу, потом их оттуда забирают…– туманно произнес Зальцелла. – А разве это важно?

У Бадьи отвисла челюсть.

Важно ли это?

– Опера ведь, – мягко продолжал Зальцелла, – совсем не приносит прибыли. И никогда ее не приносила.

– О чем ты говоришь? Важно ли это? Как ты думаешь, удалось ли бы мне достигнуть успеха в сырном бизнесе, если бы я считал, что деньги не важны?

Зальцелла улыбнулся, но в его улыбке совсем не было юмора.

– Там, на сцене, прямо в этот самый момент, наверняка найдутся люди, которые скажут, что лучше бы вам и дальше заниматься производством сыров. – Он вздохнул и перегнулся через стол. – Видите ли, – продолжал он, – сыр приносит прибыль. А опера – нет. На оперу деньги тратят.

– Но… что же тогда вы с нее имеете?

– Мы имеем оперу. Все очень просто: вы вкладываете деньги – и получается опера, – несколько утомленно произнёс Зальцелла.

– А дохода нет совсем?

– Доход… доход, – пробормотал главный режиссер, потирая лоб. – Пожалуй что нет, за всю свою жизнь я ни разу не сталкивался с этим явлением.

– Так как же тогда выживать?

– Ну, мы как-то балансируем. Бадья обхватил голову руками.

– Ну надо же, – пробормотал он, наполовину обращаясь к самому себе, – а я ведь с самого начала знал, что это заведение большой прибыли не приносит. Но упорно считал, что во всем виновато неправильное управление. У нас такая аудитория! Мы весьма прилично просим за билеты! Теперь же мне сообщают, что по зданию бегает Призрак и убивает людей, а кроме того, прибыли нет и не будет!

Зальцелла просиял.

– О, это и есть настоящая опера, – сказал он просветленно.

Грибо горделиво прогуливался по крыше постоялого двора.

В большинстве случаев кошки нервничают, когда их увозят с привычной территории. Именно поэтому в руководствах по уходу за кошками советуют при переезде смазывать кошачьи лапы маслом: предполагается, что, если животное периодически, поскользнувшись, врезается в стену, это несколько отвлекает его от размышлений на тему, в какую именно стену оно опять врезалось – в свою или чужую.

Но Грибо путешествовал без проблем, поскольку считал само собой разумеющимся, что весь мир – его большая уборная.

Тяжело приземлившись на крышу сарая, он мягко двинулся к небольшому открытому окошку.

Грибо обладал еще одним свойством, а именно: он своеобразно и чисто по-кошачьи подходил к вопросу собственности. Его кредо можно было выразить следующим образом: на съедобные вещи право личной собственности не распространяется – еда принадлежит тому, кто первым наложит на нее свою лапу.

Окно источало самые разнообразные ароматы, включающие в себя запах пирогов с мясом и сливок. Протиснувшись сквозь окошко, Грибо приземлился на полку кладовки.

Разумеется, иногда он попадался. То есть его заставали на месте преступления.

Это и в самом деле сливки. Он направился к цели.

Грибо был уже на полпути к миске, когда дверь отворилась.

Уши Грибо прижались к черепу. Здоровый глаз принялся отчаянно искать пути к отступлению. Но окно находилось слишком высоко, а существо, открывшее дверь, было в длинном платье, которое перекрывало путь старому доброму «нырнуть между ног» и… и… и… выхода не было…

И тут когти его впились в половицы.

О нет… неужели опять началось?

В морфическом поле Грибо что-то щелкнуло. Налицо была проблема, с которой в личине кота справиться было невозможно. Что ж, тогда изменим подход…

С грохотом посыпалось столовое серебро. Под напором поднимающейся все выше головы полки по очереди ломались. Затем лопнул мешок с мукой, рассыпая белую пыль и уступая место стремительно расширяющимся плечам.

Повариха в ужасе взирала на происходящее. Затем опустила глаза. Потом опять посмотрела вверх. После чего, как будто ее взгляд тащили лебедкой, снова вниз.

А потом она завопила.

И Грибо завопил.

Быстро схватив тазик, он прикрыл ту часть тела, которую в бытность свою котом потребности прикрывать никогда не испытывал.

И завопил опять – на этот раз потому, что облил себе все ноги теплой свиной подливкой.

Лихорадочно шаря пальцами, он нащупал большую медную форму для желе и, прижав ее к паховой области, рванул напролом. Прочь из кладовки, через кухню, через столовую, – и в ночь, на свободу.

Шпион, который как раз ужинал в компании с путешествующим торговцем, положил нож на стол.

– М-да, такое не часто увидишь, – заметил он.

– Что? – Торговец уже давно разучился удивляться.

… – Подобную медную форму для желе. В наше время она стоит приличных денег. У моей тетушки такая была.

Бившейся в истерике поварихе дали выпить хорошую порцию бренди. Несколько работников отправились во мрак искать причину суматохи, но нашли лишь форму для желе, которая одиноко валялась посреди двора.

Дома матушка Ветровоск спала с открытыми окнами и незапертой дверью. Она знала, что беспокоиться не о чем: разнообразные существа, населяющие Овцепикские горы, скорее съедят собственные уши, чем посмеют ворваться к ней. Однако в опасно цивилизованных землях она придерживалась иной политики.

– Эсме, мне и вправду не кажется, что так уж необходимо припирать дверь кроватью, – произнесла нянюшка Ягг, подтаскивая свой конец.

– Осторожность никогда не бывает излишней. И переборщить с ней нельзя, – резонно возразила матушка. – А что, если какой-нибудь мужчина вдруг решит покрутить ручку нашей двери прямо посреди ночи?

– Увы, мы уже не в том возрасте… – печально вздохнула нянюшка.

– Гита Ягг, ты самая…

Ее гневная отповедь была прервана странным водянистым звуком. Он донесся откуда-то из-за стены и продолжался некоторое время.

Потом прервался, а спустя полминуты опять возобновился – непрерывный плеск, постепенно переходящий в звук сочащейся тонкой струйкой жидкости. Нянюшка заухмылялась.

– Кто-то набирает ванну? – предположила матушка.

– …Ну, или кто-то набирает ванну. Одно из двух, – согласилась нянюшка.

Послышались звуки, сопровождающие опустошение третьего кувшина. Затем раздались шаги. Судя по ним, человек вышел из комнаты. Несколько секунд спустя за стенкой открылась дверь, и опять послышались шаги – на этот раз более тяжелые. Еще через краткий промежуток времени загадочный сосед издал целый ряд всплесков и довольно заурчал.

– Ну да, какой-то мужчина принимает ванну, – произнесла матушка. – Эй, Гита, чем это ты там занимаешься?

– Да вот смотрю, нет ли тут щелки в стене, – откликнулась нянюшка. – А, вот, есть одна…

– Прекрати сейчас же!

– Прости, Эсме.

А затем до ушей двух ведьм донеслось пение. Это был очень приятный тенор – тем более ванная придавала дополнительный нежный тембр.

– О, покажи мне путь домой, я так устал, хочу забыться…

– Кто-то с немалой приятностью проводит время, – констатировала нянюшка.

– …И где б я ни броди-и-ил…

Ведьмы услышали, как в дверь ванной комнаты постучали. После этого певец мягко перешел на другой язык:

– …Первиади терра…

Приглушенный голос произнес:

– Э-э, господин, я грелку принес, – сообщил чей-то приглушенный голос.

– Большшшспэсибб, – с внезапным жутким акцентом отозвался принимающий ванну.

Шаги затихли в отдалении.

– …Индикаме ла страда… возвращаюсь домой. – Всплеск, всплеск. – Добрый ве-е-е-е-ечер, друзья-а-а-а-а-а…

– Однако, однако, – произнесла матушка, больше обращаясь к самой себе. – Похоже, наш знакомый господин Лежебокс – скрытый полиглот.

– Надо же, как ты его раскусила! А ведь даже в щель не смотрела, – восхищенно произнесла нянюшка.

– Гита, есть хоть что-нибудь в этом мире, чему ты не в состоянии придать сальный оттенок?

– До сих пор ничего такого не встречала, Эсме, – бодро отозвалась нянюшка.

– Я имела в виду, что когда господин Лежебокс бормочет во сне или поет в ванной, то говорит в точности, как мы. Но если существует хоть малейшая вероятность, что его кто-нибудь может услышать, он тут же становится с ног до головы заграничным.

– Наверное, чтобы сбить со следа этого подозрительного Базилику.

– Гм, почему-то мне кажется, этот Базилика очень близок с Генри Лежебоксом, – усмехнулась матушка. – Более того, у меня создается такое впечатление, что господин Базилика и господин Лежебокс – один и тот же…

Ее речь была прервана негромким стуком в дверь.

– Кто там? – громко и решительно спросила матушка.

– Это я, госпожа. Господин Взрезь. Хозяин таверны.

Ведьмы отодвинули кровать, и матушка слегка приоткрыла дверь.

– Да? – подозрительно вопросила она.

– Э-э… возница говорит, вы… ведьмы?

– И что?

– Может быть, вы могли бы… помочь нам?

– А что случилось?

– Да вот, у моего сына…

Матушка распахнула дверь шире. За спиной господина Взрезя стояла женщина. Одного взгляда на ее лицо было достаточно. В руках она держала сверток.

Матушка шагнула назад, уступая дорогу.

– Заходите. Я осмотрю его.

Приняв ребенка из рук женщины, матушка Ветровоск уселась в единственное имевшееся в комнате кресло и откинула уголок одеяла. Нянюшка, перегнувшись через ее плечо, тоже поглядела на мальчика.

– Гм-м-м-м, – через некоторое время протянула матушка.

И бросила быстрый взгляд на нянюшку. Та почти незаметно для постороннего глаза отрицательно качнула головой.

– На нашем доме проклятье, вот в чем дело, – сокрушенно произнес господин Взрезь. – Моя лучшая корова тоже слегла и, похоже, скоро отдаст концы.

– О? Так тут есть коровник? – произнесла матушка. – Лучше коровника места для лечебницы не найти. Там так тепло. Проведи-ка меня туда.

– Госпожа, а мальчика что, тоже брать с собой?

– И немедленно.

Посмотрев на жену, хозяин постоялого двора пожал плечами.

– Ну что ж, тебе, наверное, лучше знать, – сказал он. – Идите за мной.

Господин Взрезь провел ведьм по задней лестнице, через двор, и вскоре они уже очутились в сладковато-зловонном хлеву. На соломе лежала распростершись корова. При их появлении она безумно закатила глаза и попыталась что-то промычать.

Матушка втянула носом воздух. Некоторое время она стояла, погрузившись в глубокие раздумья.

– Да, это подойдет, – наконец решила она.

– Вам что-нибудь понадобится? – спросил господин Взрезь.

– Только тишина и спокойствие. Хозяин таверны поскреб в затылке.

– А я думал, вы будете читать заклинания или приготовите какую-нибудь там настойку… Или еще какую гадость, – сказал он.

– Иногда мы так и поступаем.

– Это я к тому, если надо, я знаю, где можно найти жабу и…

– Мне понадобится только свеча, – прервала его матушка. – Большая цельная свеча.

– И все?

– Да.

Господин Взрезь выглядел несколько сбитым с толку. Как он ни старался это скрыть, что-то в выражении его лица неуловимо свидетельствовало, что, по его мнению, матушка Ветровоск не такая уж ведьма, раз ей не нужна жаба.

– А еще спички. – От внимания матушки не ускользнуло изменение в поведении хозяина таверны. – И колода карт тоже может пригодиться.

– А мне понадобятся три холодных телячьих окорока и ровно две пинты пива, – добавила нянюшка Ягг.

Господин Взрезь кивнул. Требования, конечно, не слишком жабьи, но все ж лучше, чем ничего.

– Зачем тебе окорока и пиво? – прошипела матушка, когда хозяин таверны метнулся прочь. – Ума не приложу, для чего все это может понадобиться? Кроме того, ты неплохо поужинала.

– Ну, лишний раз перекусить не помешает. Ты ведь все равно меня прогонишь, а мне одной скучно, – беззаботно ответила нянюшка.

– С чего ты взяла, что я тебя прогоню?

– Я же не слепая… даже я вижу, что мальчик в коме, а у коровы, если я хоть сколько-нибудь в этом разбираюсь, коровье бешенство. Тоже плохо. Так что ты, насколько я понимаю, намерена предпринять… меры непосредственного воздействия.

Матушка пожала плечами.

– Вот-вот, – продолжала нянюшка, – а в таких случаях ведьма должна действовать в одиночку. Надеюсь, Эсме Ветровоск, ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь?

Ребенка, завернутого в одеяло, внесли и устроили как можно удобнее на соломе. Следом за женой вошел хозяин таверны с подносом в руках.

– Госпожа Ягг совершит все необходимые процедуры с подносом в своей комнате, – надменно произнесла матушка. – А вы оставьте меня здесь одну. И никто не должен входить сюда, понятно? Что бы ни случилось.

Женщина ответила ей нервным реверансом.

– Но я думала, может, где-нибудь около полуночи я загляну…

– Никаких заглядываний. Это касается всех… А теперь отправляйтесь.

Когда родителей мягко, но решительно выпроводили, в дверном проеме снова появилась голова нянюшки Ягг.

– И все-таки, Эсме, что именно ты затеваешь?

– Ты достаточно часто имела дело со Смертью, Гита.

– О да, так ты… – Лицо нянюшки вытянулось. – Эсме… ты ведь не собираешься…

– Приятного аппетита. Гита.

Матушка закрыла дверь.

Некоторое время она двигала ящики и бочонки, пока не устроила себе импровизированный стол и нечто вроде стула. Воздух был теплым и пахнул коровьими газами. Периодически она проверяла состояние здоровья обоих пациентов, хотя проверять там было нечего.

Постепенно затихли отдаленные звуки постоялого двора. Последним раздавшимся звуком стало звяканье ключей господина Взрезя, когда он запирал двери. Потом матушка услышала, как хозяин таверны подошел к двери коровника и неуверенно потоптался там, после чего двинулся прочь. До нее донесся скрип лестничных ступенек.

Подождав еще немного, матушка зажгла свечу. Веселый огонек озарил коровник теплым, умиротворяющим сиянием.

Раскинув на импровизированном дощатом столе карты, она попыталась сыграть сама с собой в «дуркера», но очень скоро ей это надоело. Матушка не любила проигрывать, а в игре с самим собой всякий раз остаешься в дураках именно ты.

После некоего неизмеримого промежутка времени пламя свечи едва заметно дрогнуло. Это дрожание мог заметить только очень внимательный человек, долго концентрировавшийся на одной точке.

Она глубоко вздохнула и…

– Доброе утро, – произнесла матушка Ветровоск.

– ДОБРОЕ УТРО, – послышалось у самого ее уха.

Нянюшка Ягг давным-давно покончила с окороками и пивом, но заснуть так и не могла. Она лежала поверх одеяла, полностью одетая, подложив руки под голову и уставившись в темный потолок.

Через некоторое время со стороны окна донеслись скребущие звуки. Она встала и растворила ставни.

В комнату прыгнула огромная фигура. Несколько мгновений лунный свет озарял поблескивающий торс и гриву черных как смоль волос. Потом существо нырнуло под кровать.

– О, бедненький, моя бедняжка… – жалостно пробормотала нянюшка.

Выждав некоторое время, она взяла с подноса кость, на которой еще оставалось немного мяса, после чего опустила кость на уровень пола.

Из-под кровати мгновенно высунулась рука и схватила подношение.

– Бедный малыш, – опять вздохнула нянюшка.

Когда дело касалось Грибо, острое чувство реальности, свойственное нянюшке, мгновенно изменяло ей. Для нянюшки Ягг Грибо олицетворял увеличенную версию того маленького пушистого котенка, каковым был много-много лет назад. Тогда как все остальные считали его покрытым шрамами меховым шаром изобретательной зловредности, от которого лучше держаться подальше.

Но теперь Грибо приходилось иметь дело с проблемой, с которой коты редко сталкиваются. Год назад ведьмы превратили его в человека. Тогда этого требовала необходимость. Превращение потребовало больших усилий, и через некоторое время морфическое поле Грибо восстановилось – к большому облегчению для всех.

Однако магия – не такая простая штука, как иногда кажется людям. Она повинуется определенным универсальным законам. И один из законов гласит: трудно совершить что-то только в первый раз, но когда это наконец совершено, потом процесс идет гораздо легче. Сильные мужчины покоряют вершину огромной горы, предпринимая попытку за попыткой, претерпевая поражение за поражением. И вот наконец они достигают заветной цели. А всего несколько десятилетий спустя самые обычные старушки ходят на ту же вершину для вечернего чаепития, да еще с полдороги возвращаются – проверить, не забыли ли очки.

В соответствии с этим законом душа Грибо взяла на заметку, что в случае особо затруднительных ситуаций у нее имеется дополнительная альтернатива (не считая обычных, кошачьих, вроде бегства, размахивания когтями, шипения или всего этого вместе взятого). И альтернатива эта: Стать Человеком.

Спустя некоторое время, большую часть которого он проводил в лихорадочных поисках штанов, Грибо опять принимал свой обычный облик.

Из-под кровати донеслись звуки храпа. Постепенно, к нянюшкиному облегчению, они перешли в кошачье мурлыканье.

А потом нянюшка вдруг снова подскочила и села на своей кровати. Коровий загон располагался довольно далеко, и все же…

Он здесь – произнесла она.

Матушка медленно выдохнула.

– Заходи и садись так, чтобы мне тебя видеть. Веди себя прилично. И давай с самого начала расставим точки над «i»: да будет тебе известно, я тебя не боюсь.

Высокая фигура в черном балахоне пересекла комнату и уселась на бочонок, прислонив косу к стене. После чего незнакомец откинул капюшон.

Скрестив руки на груди, матушка спокойно смотрела на гостя. Разговор пойдет с глазу на глазницу.

– ВПЕЧАТЛЯЕТ.

– Мне помогает вера.

– В САМОМ ДЕЛЕ? И В КАКОЕ ЖЕ ИМЕННО БОЖЕСТВО ТЫ ВЕРИШЬ?

– О, ни в одного из этих я не верю.

– ТОГДА ВЕРА ВО ЧТО?

– Просто вера, и все. Вера в общем.

Смерть подался вперед. Колеблющееся пламя свечи отбросило на гладкий череп новые тени.

– ПРИ СВЕТЕ СВЕЧИ ЛЕГКО БЫТЬ СМЕЛЫМ. ПОДОЗРЕВАЮ, ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ ТЫ ВЕРИШЬ В ПЛАМЯ, – ухмыляясь, сказал он.

Тоже наклонившись, матушка задула свечу. После чего опять скрестила руки на груди и яростно уставилась в темноту.

Спустя некоторый промежуток времени голос произнес:

– НУ ХОРОШО, ТЫ ДОКАЗАЛА, ЧТО ХОТЕЛА.

Матушка чиркнула спичкой. Яркое пламя снова озарило сидящий напротив скелет.

– Ну, – произнесла она, заново зажигая свечу, – мы что тут, всю ночь будем рассиживаться? За сколькими жизнями ты пришел?

– ЗА ОДНОЙ.

– Но за чьей именно? За коровьей? Смерть отрицательно качнул черепом.

– А коровья жизнь не сойдет?

– НЕТ. ЭТО ОЗНАЧАЛО БЫ ИЗМЕНИТЬ ХОД ИСТОРИИ.

– Но что есть история? Изменчивость – ее суть.

– НЕТ.

Матушка откинулась назад.

– Тогда я бросаю тебе вызов. Игрой. Это традиция. Это разрешается.

Мгновение Смерть молчал.

– ЭТО ПРАВДА.

– Хорошо.

– БРОСАТЬ МНЕ ВЫЗОВ ПОСРЕДСТВОМ ИГРЫ РАЗРЕШЕНО.

– Да.

– ОДНАКО… НАДЕЮСЬ, ТЫ ОТДАЕШЬ СЕБЕ ОТЧЕТ В ТОМ, ЧТО ДЕЛАЕШЬ? ВЕДЬ ЧТОБЫ ВСЕ ВЫИГРАТЬ, ТЫ ДОЛЖНА ВСЕ ПОСТАВИТЬ НА КОН.

– Все или ничего? Да, это правило мне известно.

– И ЕЩЕ. МЫ ИГРАЕМ ВО ЧТО УГОДНО, НО НЕ В ШАХМАТЫ.

– Честно говоря, я и сама шахматы терпеть не могу.

– И НЕ В ДУРКЕРА. Я ТАК И НЕ СМОГ РАЗОБРАТЬСЯ В ЕГО ПРАВИЛАХ.

– Согласна. А как насчет покера? Каждому сдается по пять карт, менять не разрешается. Как говорится, смерть наступит быстро и безболезненно.

Смерть тщательно обдумал матушкино предложение.

– ТЫ ЗНАЕШЬ ЭТУ СЕМЬЮ? – неожиданно спросил он.

– Нет.

– ТОГДА ПОЧЕМУ?

– Слушай, мы так и будем чесать языками? Либо играем, либо нет.

– НУ ЧТО Ж, ЛАДНО…

Взяв колоду, матушка, не опуская взгляда и все время улыбаясь Смерти, перетасовала ее. Сдав по пять карт себе и партнеру, она потянулась за своей сдачей…

Как вдруг ей в запястье вцепилась костлявая рука.

– НО СНАЧАЛА, ГОСПОЖА ВЕТРОВОСК, МЫ ОБМЕНЯЕМСЯ КАРТАМИ.

Взяв карты, он поменял их местами и приглашающе кивнул матушке.

– ГОСПОЖА?

Мельком глянув на свои карты, матушка бросила их на стол.

– ЧЕТЫРЕ ДАМЫ. ГМ-М-М. ОЧЕНЬ ХОРОШАЯ СДАЧА.

Смерть изучил свою «руку», после чего снова посмотрел в бесстрастные голубые глаза матушки Ветровоск.

Некоторое время ни один из них не шевелился.

Наконец Смерть выложил свою «руку» на стол.

– Я ПРОИГРАЛ, – произнес он. – У МЕНЯ ЧЕТЫРЕ ДВОЙКИ.

Еще пару секунд он продолжал вглядываться в глаза матушки. В глубинах его глазниц горели точки синего пламени. А потом – или это матушке только показалось? – одна из точек на кратчайшую долю мгновения погасла и тут же загорелась вновь.

Кивнув, матушка протянула Смерти руку.

Она всегда гордилась своей способностью оценивать людей по взгляду и рукопожатию. Пальцы, которые сжали ее руку, были очень холодными.

– Бери корову, – произнесла она.

– ЭТО ЦЕННОЕ СУЩЕСТВО.

– Но кто знает, кем в будущем станет этот младенец?

Смерть встал и потянулся за косой.

– ОЙ! – вдруг поморщился он.

– Ага, – добродушно кивнула матушка Ветровоск. Атмосфера стала не такой напряженной, и можно было перейти на более светский тон. – То-то, я вижу, ты как-то неловко действуешь этой рукой. Будто бы бережешь ее.

– БЫВАЕТ… МОНОТОННАЯ РАБОТА, ОДНИ И ТЕ ЖЕ ДВИЖЕНИЯ И ВСЕ ТАКОЕ. ПОБАЛИВАЕТ ИНОГДА.

– Если вовремя не предпринять мер, потом будет хуже.

– НАСКОЛЬКО ХУЖЕ?

– Хочешь, я посмотрю?

– ТЫ ПРАВДА В ЭТОМ РАЗБИРАЕШЬСЯ? ЧЕСТНО ГОВОРЯ, В ХОЛОДНЫЕ НОЧИ ОНА УЖАСНО НОЕТ.

Поднявшись со своего места, матушка попыталась было ощупать больное место, но ее пальцы сомкнулись вокруг воздуха.

– Послушай, тебе придется немного уплотниться. Иначе я вряд ли смогу чем-нибудь помочь.

– ТЫ ЧТО, И МНЕ ПРОПИШЕШЬ ЦУКРОЗУ С АКВОЙ, ПО ОДНОЙ ЛОЖКЕ ТРИ РАЗА В ДЕНЬ?

– Подслащенную воду? О нет, ты же сам знаешь, это только для неверующих. Ну же, давай, закатывай рукав. И не веди себя как маленький мальчик. Чтобы причинить тебе вред, нужно очень постараться, ты ведь все-таки Смерть.

Пальцы матушки коснулись гладкой кости. Ничего особенного, щупала она руки и похуже. На этих, по крайней мере, плоти нет и никогда не было.

Она помассировала кость, немножко подумала, потом ухватилась покрепче, резко повернула…

Послышался щелчок.

– ОЙ!

– А теперь попробуй, как там, у плеча.

– Э-Э. ГМ-М. ДА. И В САМОМ ДЕЛЕ, ТЕПЕРЬ МОЯ РУКА ХОДИТ КУДА СВОБОДНЕЕ. ДА, ТОЧНО. НУ НАДО ЖЕ! БОЛЬШОЕ ТЕБЕ СПАСИБО.

– Если опять начнет беспокоить, ты знаешь, где меня найти.

– СПАСИБО. БОЛЬШОЕ ТЕБЕ СПАСИБО.

– Собственно, ты найдешь кого угодно и где угодно. Но лучше всего заходи утром во вторник. В это время я обычно дома.

– Я ЗАПОМНЮ. ЕЩЕ РАЗ СПАСИБО.

– Значит, договорились. Тебя я принимаю по вторникам. В другие дни постарайся не заглядывать. Ты все-таки не совсем обычный посетитель. Не хочется лишний раз встречаться. Без обид.

– СПАСИБО.

Смерть двинулся прочь. Мгновение спустя с того места, где лежала корова, донесся едва заметный вздох. Это и еще то, как кожа слегка осела, отметило переход от живого животного к остывающему мясу.

Матушка взяла на руки мальчика и положила руку ему на лоб.

– Жара больше нет, – произнесла она.

– ГОСПОЖА ВЕТРОВОСК? – окликнул Смерть уже от двери.

– Да?

– Я ПРОСТО ДОЛЖЕН ЗНАТЬ… А ЧТО БЫЛО БЫ, ЕСЛИ БЫ Я… ВЫИГРАЛ?

– В карты, ты имеешь в виду?

– ДА. ЧТО БЫ ТЫ ТОГДА ДЕЛАЛА?

Осторожно положив младенца на солому, матушка улыбнулась.

– Ну, для начала, – призналась она, – я сломала бы тебе твою чертову руку.

Агнесса долго не могла заснуть: на новом месте всегда плохо спится. Большинство ланкрцев, как гласит пословица, ложатся с петухами, а встают с коровами[3]. Но она присутствовала на вечернем представлении, а потом смотрела, как убирают декорации, как уходят актеры (или, в случае с младшими хористами, как их уводят в комнатушки в самых дальних закоулках здания). И вскоре не осталось никого, кроме Уолтера Плюма и его матери, которые убирали сцену после представления.

Агнесса направилась к погруженной в сумерки лестнице. Те немногие свечи, что еще горели в зрительном зале, достаточно разбавляли мрак, чтобы можно было различить колыхание теней у ступенек.

Лестница начиналась у задника сцены. От падающего занавеса ее отделяли лишь хрупкие поручни, и вела она не только на чердаки и склады, размещающиеся на верхних этажах. Эта лестница была также единственным путем к скрытым от глаз, вознесенным к потолку Оперы площадкам, на которых люди в плоских шляпах и серых комбинезонах с помощью всевозможных блоков и приспособлений творили магию театра…

На одном из помостов над сценой маячила фигура. Агнесса различила ее только потому, что фигура вдруг шевельнулась. Человек стоял на коленях, во что-то вглядываясь. Во мрак.

Агнесса сделала шаг назад. Лестница скрипуче запела.

Фигура подскочила. Вспыхнул квадратный зрак желтого света. Луч пригвоздил Агнессу к кирпичной стене.

– Кто там? – она подняла руку, защищая глаза.

– А там кто? – ответствовал голос. И через мгновение: – О!… Пердита?

Человек двинулся к ней. Следуя его шагам, широкими взмахами перемещался и луч света.

– Андре? – спросила она.

Ей очень хотелось попятиться назад, но отступать было некуда, разве что сквозь кирпичную кладку.

И внезапно он оказался вместе с ней на лестнице, вполне обычный человек, вовсе не тень, и в руке он держал очень большой фонарь.

– Что ты здесь делаешь? – осведомился органист.

– Я… я просто шла спать.

– Ах да. – Он сразу немного расслабился. – Кое-кто из ваших живет в комнатках наверху. Администрация сочла, что так будет безопаснее, чем если бы вы возвращались домой по ночному Анк-Морпорку.

– А ты что здесь делаешь? – Внезапно Агнесса осознала, что, кроме них, за сценой уже никого не осталось.

Я… я осматривал место, где Призрак пытался задушить Крипса.

– Зачем?

– Чтобы удостовериться, что сейчас все в порядке. Для чего же еще?

– А разве работники сцены об этом не позаботились?

– О, ты же знаешь этих типов. Я решил, что лучше будет удостовериться самому.

Агнесса перевела взгляд на фонарь.

– Никогда не видела такой огромной лампы. Как тебе удается так быстро его зажигать?

– Ну, гм… Это фонарь с затемнителем. Видишь створку? – показал он. – Ее можно опустить или поднять…

– Наверное, очень полезная вещь. Лазаешь в темноте, а тебя никто не видит…

– Зачем ты ехидничаешь? Я просто не хочу, чтобы нечто подобное повторилось впредь. Ты тоже начнешь оглядываться, когда…

– Спокойной ночи, Андре.

– Спокойной ночи так спокойной ночи.

Мигом взлетев по лестнице, Агнесса нырнула в свою спаленку. Ее никто не преследовал.

Подуспокоившись (на это ушло некоторое время), она скинула платье, надела здоровенную красную фланелевую палатку, иначе называемую ночной рубашкой, и прыгнула в постель, упорно противясь соблазну натянуть одеяло на голову.

И уставилась в темный потолок.

«Это глупо, – подумала она. – Сегодня утром он был на сцене. Никто не может передвигаться так быстро…»

Агнесса так и не поняла, удалось ли ей заснуть или волны сил только начали уносить ее в неведомые дали, когда она вдруг очнулась от еле слышного постукивания в дверь.

– Пердита?!

Из всех ее знакомых только один человек умел восклицать шепотом.

Встав с постели, Агнесса на цыпочках подкралась к двери и приоткрыла ее – самую чуточку, чтобы посмотреть, кто там. И в ее комнату тут же полуввалилась Кристина.

– Что случилось?

– Я боюсь!!

– Чего?

– Зеркала!! Оно со мной разговаривает!! Можно я буду спать с тобой?!

Агнесса оглянулась по сторонам. В этой тесной комнатушке два человека умудрялись создать видимость целой толпы.

– Зеркало разговаривает?

– Да!!

– Ты уверена?

Кристина нырнула в постель Агнессы и натянула одеяло на голову. Из-под одеяла донеслось неразборчивое:

– Да!!

Агнесса осталась стоять одна в темноте.

Люди всегда были склонны предполагать, что уж она-то со всем справится, с любыми несчастьями. Как будто эта способность прямо зависит от массы объекта, навроде силы притяжения. Но успокаивающие слова типа: «Ну, что ты мелешь, зеркала не разговаривают» – вряд ли помогли бы, особенно в ситуации, когда второй участник диалога прячется под одеялом.

Агнесса на ощупь пробралась в соседнюю комнату, довольно сильно стукнувшись в потемках о кровать.

Где-то здесь должна быть свеча. Агнесса нащупала крохотный туалетный столик, надеясь найти там спичечный коробок, в котором бы успокоительно погромыхивали спички.

Сквозь оконное стекло просачивался слабый свет ночного города. Отражая его, зеркало как будто светилось.

Агнесса присела на кровать. Та ответила ей зловещим скрипом.

В конце концов, какая разница… одна кровать ничем не отличается от другой…

Она как раз собралась с духом, чтобы лечь, когда из темноты донеслось слабое «дзыннннь». Звук камертона. И чей-то голос произнес:

– Кристина… пожалуйста, послушай.

Агнесса подскочила как пружина, вглядываясь во мрак.

А потом до нее дошло. Их ведь предупреждали: никаких мужчин. И предупреждали очень строго, как будто опера – это вид религии. В случае с Агнессой это проблемы не составляло, по крайней мере в том смысле, который вкладывался в данное предупреждение. Но что касается Кристины… Говорят, любовь всегда найдет себе дорогу. А любовь тянет за собой… целый ряд связанных с нею, любовью, занятий.

О боги. Агнесса почувствовала, что начинает краснеть. В темноте! Что это за реакция такая?

Перед внутренним взором Агнессы развернулась вся ее жизнь. Не то чтобы в этой жизни было много взлетов, и вряд ли стоило ожидать, что они последуют. Но на протяжении многих и многих лет Агнесса успешно справлялась с трудностями и была хорошим человеком. А еще почти с полной уверенностью можно было утверждать, что жизнь ее содержала намного больше шоколада, чем секса, и, хотя Агнесса не могла сравнивать одно с другим (правда, плитку шоколада можно растянуть почти на целый день), все же замена одного на другое казалась не слишком справедливой сделкой.

Вдруг на Агнессу накатило то же чувство, которое она не раз испытывала дома, в Лайкре. Порой в жизни наступает отчаянный момент, когда неправильный поступок на самом деле оказывается самым правильным.

Когда не важно, в каком направлении идти. Иногда самое главное – просто идти.

Вцепившись в покрывала, она внутренне проиграла манеру разговора своей подружки. Легкое придыхание, звенящие нотки в голосе, свойственные людям, которые половину времени пребывают по другую сторону здравомыслия… Итак, попробуем: сначала – про себя, а потом – через голосовые связки.

– Да?! Кто там?!

– Друг.

Агнесса натянула одеяло до самой шеи.

– Посреди ночи?!

– Ночь для меня ничто. Я принадлежу ночи. И я могу помочь тебе.

Голос звучал приятно. Казалось, он исходил из зеркала.

– Помочь мне в чем?!

– Разве ты не хочешь стать лучшей певицей в опере?

– О, Пердита поет гораздо лучше меня!! Некоторое время длилось молчание, а потом голос произнес:

– Я не могу научить ее выглядеть и двигаться, как ты. Зато я могу научить тебя петь, как поет она.

Агнесса во все глаза смотрела во мрак, внутренне закипая от шока и унижения.

– Завтра ты поешь партию Йодины, и я научу тебя, как исполнить ее идеально.

На следующее утро ведьмы получили внутреннюю часть дилижанса почти в полное свое распоряжение. Новости вроде Грибо распространяются быстро. Но Генри Лежебокс (или как там его в действительности звали?) сидел на своем прежнем месте – рядом с каким-то хорошо одетым сухощавым человечком.

– Ну что, опять в дорогу? – дружелюбно осведомилась нянюшка Ягг.

Генри нервозно улыбнулся.

– Этой ночью пение было неплохое, – продолжала нянюшка.

На лице Генри появилась добродушная гримаса. Однако в его глазах ужас размахивал маленьким белым флажком.

– Увы, госпожа, сеньор Базилика не разговаривает по-морпоркски, – произнес человечек. – Но я могу перевести.

– Что? – воскликнула нянюшка. – Тогда как же… Ай!

– Прошу прощения, – произнесла матушка Ветровоск. – Локоть случайно дернулся. Нянюшка Ягг потерла бок.

– Так вот, я говорила, – вновь начала она, – что он… Ой!

– О-ей, право слово, что-то он у меня все время дергается, – всплеснула руками матушка. – А господин как раз сообщал нам, что его друг не говорит на нашем языке, Гита.

– Э-э? – изумилась слегка обалдевшая нянюшка. – Но… Что? Но… А. В самом деле? О. Ну что ж. О да. Однако, несмотря на это, наш пирог он умя… Ай!

– Извините мою подругу, это у нее возрастное. Ум за разум заходит, – объяснила матушка. – Мы и в самом деле с удовольствием послушали его пение. Через стенку.

– О, вам очень повезло, – чопорно откликнулся человечек. – Иногда людям приходится ждать годами, чтобы услышать сеньора Базилику…

– …Наверное, ждут, пока он закончит есть… – пробубнила себе под нос нянюшка.

– …Не далее как в прошлом месяце, когда он пел в Орлее, в «Ла Скальде», тысячи и тысячи людей рыдали.

– …Ха, когда я пою, люди тоже плачут, и я, заметьте, этим не хвастаюсь…

Глаза матушки тем временем не отрывались от лица Генри Лежебокса. «Сеньор Базилика» сидел с выражением человека, испытывающего глубокое облегчение – и в то же время со страхом осознающего, что это облегчение долго не продлится.

– Слава сеньора Базилики распространилась далеко и широко, – так же чопорно произнес человечек.

– …Ну точно как сам сеньор Базилика, – буркнула нянюшка. – Это, наверное, от чужих пирогов его так разнесло. Ну конечно, теперь он для нас слишком шикарный! Ведь он единственный человек, которого отмечают даже на картах… Ой!

– Ну и прекрасно. – Матушка сопроводила эти слова улыбкой, которую все, за исключением нянюшки Ягг, сочли бы невинной. – В Орлее так мило и тепло. Наверное, сеньор Базилика очень скучает по дому. А ты чем занимаешься, милостивый господин?

– Я его управляющий делами и переводчик. Э-э. Вам очень повезло, что я здесь, госпожа.

– Воистину, – кивнула матушка.

– Там, откуда мы родом, тоже есть хорошие певцы, – вставила мятежная нянюшка.

– В самом деле? – управляющий делами сеньора Базилики вежливо склонил голову. – И откуда же вы родом, госпожа?

– Из Ланкра.

Человечек вежливо принялся копаться в своих воспоминаниях, пытаясь отыскать Ланкр на внутренней карте великих музыкальных центров Плоского мира.

– У вас там консерватория? – наконец уточнил он.

– Еще какая! – не сдавалась нянюшка. Потом подумала и добавила для закрепления впечатления: – Консерватория не то слово! Вы бы посмотрели, какие помидоры я закручиваю!

Матушка закатила глаза.

– Гита, консерватория у тебя не ахти какая. Все свои банки ты хранишь на одном подоконнике.

– Может, и так, но там почти весь день солнце… Ой!

– Полагаю, сеньор Базилика направляется в Анк-Морпорк? – любезно осведомилась матушка.

– Мы, – ответил управляющий делами, – милостиво согласились на приглашение Оперы провести остаток сезона на их сцене…

Вдруг он умолк. Его взгляд уперся в багажную сетку.

– А это что? – произнес он.

Матушка подняла голову.

– О, это всего-навсего Грибо.

– А вовсе не обед господина Базилики, – вставила нянюшка.

Что такое Грибо?

– Кот.

– Он смотрит на меня и ухмыляется. – Управляющий делами неловко поерзал. – А еще я чувствую какой-то странный запах.

– Забавно, – удивилась нянюшка. – А я вот ничегошеньки не чувствую.

Доносившийся снаружи стук копыт неуловимо изменился. Дилижанс, замедляя ход, накренился.

– Э-э… – неловко произнес управляющий делами. – Я… э-э-э… похоже, мы останавливаемся переменить лошадей. Какой, э, хороший сегодня день. Пожалуй, пойду погляжу, не найдется ли мест наверху.

Дилижанс остановился. Управляющий быстро вышел. Несколькими минутами спустя движение возобновилось, но человечек так и не вернулся.

– Ну и ну, – покачала головой матушка, когда дилижанс опять накренился, – похоже, остались только я да ты, Гита. Ну и еще сеньор Базилика, который ни бум-бум по-нашенски. Он ведь ни бум-бум, а, господин Лежебокс?

Генри Лежебокс вытащил носовой платок и вытер лоб.

– Дамы! Умоляю вас! Прошу, заклинаю всеми богами…

– Ты что-то натворил? – осведомилась нянюшка. – Воспользовался положением женщины, которая не хотела, чтобы ее положением воспользовались? Украл что-то? (Не считая всяких мелочей, типа черепицы с крыши, отсутствие которых люди, как правило, даже не замечают.) Убил человека, который этого не заслуживал?

– Нет!

– …Эсме, он правду говорит?

Генри, как уж на сковородке, завертелся под пронизывающим взглядом матушки Ветровоск.

– Да.

– А, ну тогда все в порядке, – успокоилась нянюшка. – Я понимаю тебя. Сама я освобождена от обязанности платить налоги, но людей, которые тоже не желают это делать, очень даже понимаю.

– О, дело не в налогах, уверяю, – ответил Генри. – У меня есть люди, которые платят налоги за меня…

– Ловко придумано, – одобрила нянюшка.

– Но кое-что другое придумано еще более ловко, – матушка склонила голову набок. – Пожалуй, господин Лежебокс, я разгадала твой нехитрый фокус. Вода плюс сахар – нечто вроде, да?

Генри неопределенно всплеснул руками.

– Просто если кто-то прознает… – начал он.

– Заграничное всегда лучше. Вот и весь секрет, – кивнула матушка.

– Это… да, частично это верно… – признал Генри. – То есть… ну кто из нормальных людей пойдет наслаждаться пением какого-то там Лежебокса.

– Кстати, Генри, а откуда ты родом? – спросила нянюшка.

– Откуда ты родом на самом деле? – уточнила матушка.

– Я вырос в Тенях, в Трущобярде. Это в Анк-Морпорке, – объяснил Генри. – Жизнь была чертовски суровая. И было только три способа вырваться оттуда. Либо с помощью голоса, либо с помощью кулаков.

– А какой же третий способ? – осведомилась нянюшка.

– О, можно было еще дойти по переулочку до улицы Симулянтов, по которой, срезая угол, ты выходишь на улицу Паточной Шахты, – пожал плечами Генри. – Но никто из тех, кто выбрал этот путь, ничего не достиг.

Он вздохнул.

– Сначала я подрабатывал пением в тавернах, – сказал, он, – но каждый раз, когда я пытался найти местечко получше, меня спрашивали: «Как тебя зовут?» А я отвечал: «Генри Лежебокс»… – и все сразу начинали хохотать. Я даже подумывал о том, чтобы переменить имя, но в Анк-Морпорке каждая собака знала, как меня зовут. И никто, совсем никто не хотел слушать пение человека по имени Генри Лежебокс.

Нянюшка кивнула.

– Это как с фокусниками, – понимающе произнесла она. – Никто ведь не зовет выступать какого-нибудь Фреда с Выселок. Нет, чтобы собрать толпу, надо обязательно позвать кого-то позвучнее, типа Офигелло Великого, Прямиком Со Двора Короля Клатчского, и его Верной Глэдис.

– Вот-вот. И все молча смотрят, – поддержала матушка, – и стараются не задаваться вопросами вроде: «Если он Прямиком от Короля Клатчского, то почему показывает карточные фокусы здесь, в Ломте, население: семь человек и кошка?»

– А выяснилось, – продолжал Генри, – славы достигнуть проще просто. Одно непременное условие: куда бы ты ни приехал, ты должен казаться нездешним. Так я вскоре стал знаменитым, но только…

– Увяз в этом Энрико по уши, – закончила за него матушка.

Он понуро опустил голову.

– Я-то думал, что вот заработаю денег – и брошу все это. Вернусь, женюсь на своей крошке Ангелине…

– Это кто еще? – осведомилась матушка.

– О, одна девушка, мы вместе выросли, – неопределенно ответил Генри.

– Делили сточную канаву на задворках Анк-Морпорка – ты про это, что ли? – понимающим тоном уточнила нянюшка.

– Сточную канаву? В очередь на канаву в те времена надо было записываться за годы вперед, – вздохнул Генри. – Те, кто жил в канавах, считались большими шишками. А мы делили канализационный люк. Вместе с двумя другими семьями. И с бродячим жонглером угрями.

Он опять вздохнул.

– Но я вырвался оттуда, начал ездить из города в город, но всегда оставались места, в которых я еще не выступал, а в Бриндизи людям так понравилось мое выступление… и… и…

Лежебокс высморкался в носовой платок, аккуратно сложил его и вытащил из кармана свежий.

– Я ничего не имею против спагетти с моллюсками, – произнес он, – во всяком случае, меня от них почти не тошнит… Но пинту приличного пива не нальют тебе ни за какие деньги, зато во все блюда добавляют в огромных количествах оливковое масло. И от помидоров у меня сыпь, а того, что я называю хорошим твердым сыром, не найти в этих местах днем с огнем…

Он промокнул лицо носовым платком.

– Хотя люди здесь добрые, – промолвил он.

– Я думал, по пути меня будут угощать бифштексами. Но куда бы я ни отправился, специально для меня готовят спагетти. С томатным соусом! А иногда еще и жареные! Кстати, с моллюсками тут такое творят… – Его передернуло. – И вот я сижу, давлюсь этим, а все собираются вокруг, счастливо улыбаются мне и смотрят, как я ем. Думают, мне нравится! Да я бы что угодно отдал за тарелку жареной баранины с клецками…

– Так почему бы тебе не сказать об этом? – воскликнула нянюшка.

Лежебокс пожал плечами.

– Энрико Базилика питается исключительно спагетти, – ответил он. – И это я уже не в силах изменить.

Он откинулся на спинку сиденья.

– Госпожа Ягг, а ты интересуешься музыкой?

Нянюшка горделиво кивнула.

– Дай мне пять минут на знакомство с инструментом – и я извлеку из него любую мелодию на выбор, – сообщила она. – А наш Джейсончик играет на скрипке, а Кев дудит в тромбон. Все мои дети поют, а Шончик… в общем, он у нас особенный. Такие вещи со свистком творит, заслушаешься. Вставит и творит. Только пахнет немножко, но…

– И в самом деле, очень талантливая семья, – торопливо перебил ее Энрико. Порывшись в кармане жилета, он извлек два продолговатых кусочка картона. – Поэтому прошу вас, дамы, примите это как скромный знак благодарности от человека, который ест чужие пироги. Наш маленький секрет, хорошо? – Он с надеждой подмигнул нянюшке. – Это билеты в оперу. Вы можете прийти в любой день, и вас пропустят.

– О, просто поразительное совпадение, – всплеснула ручками нянюшка, – потому что мы как раз собирались… Ай!

– В общем, мы тебе очень благодарны, – продолжила матушка Ветровоск, принимая билеты. – Это очень любезно с твоей стороны. Мы обязательно придем на представление.

– А сейчас, если позволите, – сказал Энрико, – я бы немножко подремал.

– О, разумеется! – бодро поддержала его нянюшка. – День-то уже совсем поздний. Ты нас не стесняйся.

Певец откинулся на спину и накрыл лицо носовым платком. Через несколько минут он уже храпел счастливым храпом человека, который исполнил свой долг и теперь, если повезет, никогда больше не встретится с этими старушками, которые причинили ему столько беспокойства.

– Ну все, он уже очень далеко отсюда, – через некоторое время нарушила молчание нянюшка. Ее взгляд упал на билеты в руке матушки. – Тебе что, в оперу захотелось?

Матушка вперилась взглядом в пространство.

– Я спросила, тебе что, в оперу захотелось? Матушка посмотрела на билеты.

– По-моему, что я хочу, а что – нет, роли тут не играет, – сказала она.

Нянюшка Ягг кивнула.

Матушка Ветровоск была твердо настроена против фантазий и по мере своих сил боролась с ними. Жизнь и так достаточно трудна: ложь проникает повсюду и меняет мысли людей, а поскольку театр представлял собой фантазию, обретшую плоть и кровь, она ненавидела его больше всего. Но в том-то и дело, что ее отношение отражало именно слово «ненависть». Ненависть – это притягивающая сила. Ненависть – это любовь, повернувшаяся спиной.

Матушка не брезговала театром. Если бы она им брезговала, то избегала бы всеми возможными способами. Но матушка ни разу не пропустила представлений бродячих артистов, которые частенько посещали Ланкр. На представлениях она сидела в первом ряду, прямая как палка, и не сводила со сцены яростного взгляда. Даже когда на подмостках, развлекая детишек, дурачились клоуны, матушка то и дело бросала отрывистые реплики типа: «Это неправильно!» или «Разве так себя надо вести?» В результате Ланкр приобрел среди бродячих трупп репутацию самого крепкого орешка.

Но то, чего именно она хочет, не имеет значения. Ведьмы, хотят они того или нет, тяготеют к крайностям, где сталкиваются друг с другом две стороны, два состояния. Их тянет к дверям, окружностям, границам, воротам, зеркалам, маскам…

…И к сценам.

Завтрак в оперной столовой подавали в половине десятого. Актеры не славились привычкой рано вставать.

Агнесса уже начала падать носом в свою яичницу с беконом, но вовремя остановилась.

Доброе утро!!

Усевшись рядом, Кристина пристроила на стол поднос, на котором, как Агнесса без особого удивления отметила, красовались веточка сельдерея, одна изюмина и крошечная чашечка, содержащая примерно чайную ложку молока. После чего Кристина склонилась к Агнессе, и на ее лице очень стремительно промелькнуло выражение крайней озабоченности.

– С тобой все в порядке?! У тебя немного странный вид!!

– Я прекрасно себя чувствую, – ответила Агнесса. – Так, немного не выспалась…

– О, замечательно!! – Поскольку этот обмен репликами совершенно истощил способность Кристины к высокоорганизованным душевным процессам, девушка поспешила вернуться к функционированию на автопилоте. – Как тебе нравится мое новое платье?! – воскликнула она. – Разве оно не соблазнительно?!

Агнесса честно поглядела на ее платье.

– Да, – ответила она. – Очень… белое. И очень кружевное. И очень обтягивающее.

– И знаешь что еще?!

– Не знаю. Что?

– У меня уже есть тайный поклонник!! Разве не восхитительно?! У всех великих певиц есть тайные поклонники!!

– Тайный поклонник…

– Да!! Это платье!! Его принесли мне только что!! Ну разве ото не волнующе?!

– Ужасно волнующе, – хмуро подтвердила Агнесса. – И ведь ты еще не начинала петь. Что нее будет, когда ты появишься на сцене? Э-э… А от кого оно?

– Ну разумеется, он не представился!! Он же тайный поклонник!! Наверное, теперь он будет посылать мне цветы и пить шампанское из моих туфелек!!

– Правда?… – Агнесса скривилась. – Такое и в самом деле делают?

– Это традиция!!

Радость буквально переполняла Кристину, и девушка жаждала ею поделиться.

– А у тебя очень усталый вид!! – воскликнула она, но внезапно вскинула руку к губкам. – О!! Мы ведь поменялись комнатами!! Это было так глупо!! – И знаешь ли, – добавила Кристина с этаким недоигранным лукавством, которое, видимо, у нее сходило за хитрость, – готова поклясться, я слышала ночью пение… кое-кто пел гаммы и все такое?!

Агнессу с детства приучали быть честной. Она знала, что должна ответить Кристине: «Извини, но похоже, я по ошибке заняла твое место. Видимо, возникла какая-то путаница…»

Правда, Агнессу также учили слушаться старших, делать, что велят, не выставляться, быть вежливой и не прибегать к ругательствам более сильным, чем «дрянь».

Хоть раз в жизни может она одолжить будущее поинтереснее? Всего лишь на пару ночей? Хотя бы на чуть-чуть? Тем более что она бросит эту новую жизнь в любой момент.

– Знаешь, даже забавно, – ответила Агнесса, – я спала в соседней комнате и ничего не слышала.

– О-о?! Ну что ж, значит, все в порядке!!

Агнесса обозрела пучок травы, изюминку и наперсток молока, которые скромно расположились на Кристинином подносе.

– И это весь твой завтрак?

– О да! Иначе я раздуюсь, как воздушный шар!! Тебе везет, ты можешь есть что угодно!! Не забудь, через полчаса спевка!!

И с этими словами Кристина ускакала прочь, так ничего и не съев.

«Просто у нее в голове один воздух, – подумала Агнесса. – И она нисколечки не хотела меня обидеть».

Но где-то в глубине ее души Пердита XXX подумала очень грубое слово.

Госпожа Плюм вынула из шкафчика метлу и обернулась.

– Уолтер!

Ее голос эхом прокатился по пустой сцене. Она даже пару раз стукнула ручкой метлы о шкафчик. Очень необычно. Уолтер привык к заведенному порядку. У нее ушли годы, чтобы приучить его к дисциплине. И на него это очень не похоже – не являться в положенное время на положенное место.

Покачав головой, госпожа Плюм приступила к работе. Тут еще мыть и мыть. Пройдут годы, прежде чем удастся избавиться от запаха скипидара.

По сцене кто-то шел. И этот кто-то насвистывал.

Госпожа Плюм была шокирована.

– Господин Хвать!

Профессиональный крысолов Оперы остановился и опустил на пол шевелящийся и брыкающийся мешок. Господин Хвать носил древнюю оперную шляпу, демонстрируя тем самым, что на голову выше обыкновенного ловца грызунов. Поля шляпы отяжелели от воска и свечных огарков, в свете которых он находил дорогу в темных подвалах.

Господин Хвать столько времени провел с крысами, что в его облике также появилось что-то крысиное. Лицо казалось продолжением носа. Усы топорщились. Передние зубы выдавались вперед. Глядя ему вслед, люди невольно ждали увидеть торчащий из штанов длинный хвост.

– Что такое, госпожа Плюм?

– Ты же знаешь, что на сцене нельзя свистеть! Это очень плохая примета!

– А-а, но как раз я насвистываю потому, что увидел нечто очень хорошее. О да! Я сейчас поистине счастливый господин Хвать. И если бы ты увидела то, что увидел я, ты бы тоже была счастлива. Счастливая госпожа Плюм… Ах! Что я видел, что я видел!…

– Никак ты нашел в подвале золото? Госпожа Плюм осторожно опустилась на колени, чтобы отскрести пятно краски.

Господин Хвать тем временем поднял мешок и двинулся дальше.

– Может, и золото, госпожа Плюм. О, вполне может быть…

Госпоже Плюм потребовалось некоторое время, чтобы уговорить артритные сочленения снова распрямиться. Наконец она встала и огляделась по сторонам.

– Э-э, господин Хвать?… – окликнула она. На некотором расстоянии от нее послышался глухой стук. О доски мягко шлепнулись мешки с песком.

Сцена была большой, голой и пустой. Эта пустынность нарушалась лишь видом мешка с рвущимся на свободу содержимым.

Госпожа Плюм осторожно посмотрела направо, потом налево.

– Господин Хвать? Ты здесь?

Внезапно ей почудилось, что сцена стала еще больше и еще пустыннее, чем прежде.

– Господин Хвать? Ты где-е-е-е???? Она опять осмотрелась, вытягивая шею.

– Эй? Господин Хвать?

Плавно спланировав, некая круглая тень опустилась на доски рядом с госпожой Плюм.

Это была потрепанная черная шляпа со свечными огарками на полях.

Госпожа Плюм задрала голову.

– Господин Хвать?… – только и смогла произнести она.

Господин Хвать был привычен к темноте. Для него мрак не таил в себе ничего пугающего. И он очень гордился своей способностью ориентироваться в темноте. Достаточно было малейшего пятнышка света, полоски фосфоресцирующей плесени, чтобы его глаза видели как днем. Ну а шляпа… Дань профессии, такая же декорация, как и все вокруг.

Кстати о шляпе… Ему показалось, что она вдруг упала, он даже поднял руки, чтобы проверить, – да нет, она была на прежнем месте. Но что-то изменилось, он никак не мог понять, что именно…

Было очень темно.

– ПИСК?

Господин Хвать задрал голову.

Прямо в воздухе, на уровне его глаз, висела невысокая фигурка, облаченная в балахон. Из капюшона выступал костлявый нос с изогнутыми серыми усиками. Крошечные скелетообразные пальцы вцепились в очень маленькую косу.

Господин Хвать задумчиво кивнул сам себе. Нельзя подняться до членства во Внутреннем Круге Гильдии Крысоловов, без того чтобы не услышать кое-какие повторяемые лишь шепотком слухи. Говорят, у крыс есть собственный Смерть – так же как свои у крыс короли, парламенты и нации. Однако человеку крысиного Смерть увидеть не дано.

То есть не было дано – до этого самого момента.

Господин Хвать почувствовал себя польщенным. Ему оказали особую честь. Последние пять лет каждый год его награждали Золотой Колотушкой за то, что он наловил больше всех крыс. Однако господин Хвать уважал крыс, как солдат уважает хитрого и доблестного врага.

– Э-э… Я умер, да?…

– ПИСК.

Господин Хвать чувствовал на себе взгляды тысяч глаз. Тысяч и тысяч блестящих глазок.

– И… что будет теперь?

– ПИСК.

Господин Хвать, вернее, его душа посмотрела на свои руки. Они на глазах удлинялись и становились все более волосатыми. Он чувствовал, как вытягиваются его уши, и похожее очень неприятное «удлинение» происходило в районе основания спины. Большую часть жизни господин Хвать преданно исполнял свое любимое дело в темных подвалах, и все же…

– Но я же не верю в переселение душ! – попытался протестовать он.

– ПИСК.

Что означало (господин Хвать вдруг осознал, что начал понимать язык грызунов): «Зато переселение душ верит в тебя».

Господин Бадья очень тщательно перебрал почту. И облегченно вздохнул. На сей раз конверта с гербом Оперы не обнаружилось.

Откинувшись в кресле, Бадья выдвинул ящик письменного стола в поисках ручки.

В ящике лежал конверт.

Некоторое время Бадья взирал на него, а потом потянулся за ножом для разрезания страниц.

Резььььь… …Шелест…

«Буду очень обязан, если на сегодняшнем представлении „Тривиаты“ партию Йодины исполнит Кристина.

Погода по-прежнему прекрасная. Надеюсь, у Вас также все хорошо.

Ваш

Призрак Оперы».

– Господин Зальцелла! Господин Зальцелла!

Оттолкнув кресло, Бадья кинулся к двери, широко распахнул ее и вылетел из своего кабинета… чтобы нос к носу столкнуться с какой-то балеринкой. Девушка громко завопила.

Поскольку нервы у господина Бадьи и так были на пределе, в ответ он тоже завопил. Как ни странно, это произвело ровно тот же эффект, для достижения которого обычно требуется применение таких экстремальных средств, как мокрая фланель или хорошая пощечина. Балеринка мигом умолкла и оскорбленно посмотрела ни него.

– Значит, он опять нанес удар… – простонал Бадья.

– Он здесь! Это Призрак! – откликнулась девушка, полная решимости доставить информацию, хотя в этом уже не было никакой нужды.

– Да, да, я понял, – огрызнулся Бадья. – Надеюсь, на сей раз все обойдется малой кровью.

Он направился было прочь, как вдруг прямо посреди коридора резко остановился и повернулся к балеринке, вскинув указующий перст. Девушка испуганно попятилась.

– И почаще прыгай, поняла?! – рявкнул он. – Вы тут бегаете по всему зданию, а я вам новые пуанты покупай, да?

На сцене собралась беспорядочная толпа, окружив одну из новеньких певичек, толстушку, которая, опустившись на колени, утешала пожилую женщину. Лицо последней Бадья вроде бы смутно припоминал. Она была из тех работников, которые шли в комплекте с Оперой. Навроде крыс или наводняющих крышу горгулий.

Женщина держала перед собой какой-то предмет.

– Она упала сверху… – бормотала она. – О, бедная, бедная шляпа!

Бадья задрал голову. Когда глаза его привыкли к темноте, он различил в вышине среди досок фигуру. Фигура медленно вращалась…

– О боги, – едва вымолвил он. – А в письме он был так вежлив…

– В самом деле? – осведомился Зальцелла, выныривая откуда-то сзади. – Ну так прочтите вот это.

– Ты советуешь?

– Послание адресовано вам.

Бадья развернул клочок бумаги.

«Хахахаха! Ахахахаха!

Ваш

Призракк Оперы.

PS. Ахахахаха!!!!!»

Бадья посмотрел на Зальцеллу мученическим взглядом.

– Кто этот бедняга, там, наверху?

– Господин Хвать, крысолов. На шею ему накинули веревку, к другому концу которой были привязаны мешки с песком. Затем мешки опустились вниз. А он… поднялся наверх.

– Я не понимаю! Этот тип что, сумасшедший?

Зальцелла положил руку ему на плечо и вежливо отвел в сторонку.

– Послушайте, – произнес он как можно более доброжелательно. – Человек, который вечно ходит в смокинге, прячется в тенях и время от времени убивает людей. После этого посылает записочки, в которых записывает свой маниакальный хохот. Восклицательных знаков снова пять, я сосчитал. А теперь спросим себя: это ли образ действий нормального человека?

– Но с какой целью он все это делает? – простонал Бадья.

– Боюсь, данный вопрос уместен только в том случае, если мы имеем дело с нормальным человеком, – спокойно ответил Зальцелла. – Иначе вполне возможно, он делает все это потому, что так ему велят мудрые желтые чертики.

– Ты говоришь о нормальности? Да как он может быть нормальным? – воскликнул Бадья. – Кстати, ты был прав. Атмосфера в заведении кого угодно сведет с ума. И скорее всего, я здесь единственный, кто твердо стоит на земле!

Господин Бадья оглянулся по сторонам. Когда же он увидел группу взволнованно перешептывающихся балеринок, его глаза сузились.

– Эй, вы! Чего вы там топчетесь? – рявкнул он. – А ну, всем подпрыгивать на одной ноге!

Он вновь переключился на Зальцеллу:

– Так, на чем я остановился?

– Вы остановились на том, – произнес Зальцелла, – что вы тут единственный, кто твердо стоит на земле. И это действительно так – весь балет уже прыгает. А господин Хвать и вовсе отпрыгался.

– Я нахожу твой юмор довольно низкопробным, – холодно ответил Бадья.

– Я считаю, – продолжал главный режиссер, – нам следует запереть театр, собрать всех здоровых мужчин, выдать им факелы, обыскать здание сверху донизу, выкурить Призрака, прогнать по городу, поймать, избить так, чтобы родная мама его не узнала, после чего сбросить останки в реку. Это единственный надежный способ.

– Ты ведь сам знаешь, мы не можем позволить себе закрыться, – ответил Бадья. – Да, наш недельный доход оценивается в несколько тысяч долларов, но ровно столько же за ту же неделю мы тратим. Понятия не имею, куда мы катимся и чем все закончится. Я думал, управлять этим местом просто, главное – усадить в кресла в зале побольше задниц. Но стоит поднять голову, как видишь ту же задницу, покачивающуюся в воздухе над тобой… Что же будет дальше, порой спрашиваю я себя…

Они посмотрели друг на друга. Потом как будто под воздействием некоего животного магнетизма их взгляды пронеслись над зрительным залом и уперлись в гигантскую поблескивающую люстру.

– О нет, – простонал Бадья. – Он не сделает этого… Ведь не сделает же? Вот это и в самом деле заставит нас закрыться.

Зальцелла вздохнул.

– Послушайте, люстра весит больше тонны, – сказал он. – Канат, на котором она держится, толще вашей руки. Лебедка, когда ею не пользуются, наглухо заблокирована. Люстра безопасна.

Они опять посмотрели друг на друга.

– Ну, если хотите, теперь на время представлений я буду приставлять к ней охранника, – произнес Зальцелла. – Только для вашего спокойствия.

– И он требует, чтобы на сегодняшнем представлении Кристина пела партию Йодины! Да у нее же голосок что твоя свистулька!

Зальцелла поднял брови.

– По-моему, это как раз не проблема. Или я не прав?

– Как не проблема?! Ведь партия Йодины – главная!

Зальцелла снова положил руку на плечо хозяина театра.

– Пожалуй, настало время познакомить вас с некоторыми малоизвестными закоулками этого удивительного мира, который мы называем оперой, – улыбнулся он.

Дилижанс затормозил на расположенной в Анк-Морпорке Саторской площади, и к нему тут же кинулся агент транспортной службы.

– Господин Возжа, ты опоздал на целых пятнадцать часов! – гневно заорал он.

Возница бесстрастно кивнул. Он опустил поводья, спрыгнул с козел и осмотрел лошадей. Двигался он как деревянная кукла.

Пассажиры хватали багаж и торопливо расходились.

– Ну и какие будут оправдания?! – осведомился агент.

– Мы устроили пикник, – ответил возница.

Лицо его было серого цвета.

– Вы останавливались на пикник?

– Ага. Покушали, спели пару-другую песенок, ну и всякое такое… – неопределенно махнул рукой возница, вытаскивая из-под сиденья мешки с фуражом.

– Позволь, я повторю. Ты остановил почтовый дилижанс, чтобы устроить пикник и спеть пару-другую песенок?

– Ага. А потом кот залез на дерево и застрял там.

Агент в недоумении таращился на него. Возница пососал руку, обвязанную носовым платком, и глаза его подернулись дымкой воспоминаний.

– И это еще не все… – промолвил он. – Затем мы принялись рассказывать анекдоты.

– Какие-такие анекдоты?

– Та, что поменьше и потолще, предложила по очереди рассказывать анекдоты. Мол, так веселее будет проводить время.

– Да? И что? Не понимаю, каким образом это могло замедлить движение дилижанса!

– О, ты бы слышал анекдот, который рассказала она. Про очень высокого человека и фортепиано. Я аж с козел свалился. Даже в разговоре с моей нежно любимой бабушкой я не решился бы использовать такие слова!

– Ага, я понял, – кивнул агент, который, надо сказать, очень гордился своей ироничностью. – Ты настолько весело проводил время, что совсем позабыл о такой маленькой детали, как расписание.

Тут первый раз за весь разговор возчик повернулся и посмотрел агенту прямо в глаза, заставив того попятиться. Это был взгляд человека, пролетевшего на дельтаплане над самой преисподней.

– Желаю и тебе так же посмеяться, – ответил возница и зашагал прочь.

Некоторое время агент смотрел ему вслед, а затем подошел к двери дилижанса.

Изнутри выбрался тощий человечек. Вид у него был, как у загнанного зверя. Таща за собой, будто на аркане, огромного толстяка, человечек быстро и неразборчиво бормотал на языке, которого агент не понимал.

А потом агент остался наедине с дилижансом и лошадьми в самом центре быстро расширяющегося круга улепетывающих со всех ног пассажиров.

Отворив дверцу, он заглянул внутрь.

– Утро доброе, господин, – приветствовала его нянюшка Ягг.

Агент озадаченно смотрел то на нее, то на матушку Ветровоск.

– Дамы, тут все в порядке?

– Спасибо, путешествие было очень приятным. – Нянюшка Ягг с кивком оперлась на предложенную ей руку. – С удовольствием воспользуемся вашими услугами как-нибудь еще.

– А возница, похоже, считает, что есть какие-то проблемы…

– Проблемы? – переспросила матушка. – Я не заметила никаких проблем. А ты, Гита?

– Ему следовало бы шевелиться побыстрее, когда его попросили принести лестницу. – Нянюшка наконец выбралась из экипажа. – И если память мне изменяет, когда мы остановились полюбоваться видом, он что-то бормотал себе под нос. Но я готова отнестись к этому снисходительно.

– Вы остановились, чтобы полюбоваться видом? – переспросил агент. – Когда?

– О, мы останавливались несколько раз, – беззаботно махнула рукой нянюшка. – Какой смысл без конца гнать? Тише едешь, дальше будешь. Не мог бы ты подсказать нам дорогу до улицы Вязов? Мы решили остановиться у госпожи Лады. Уж очень хорошо наш Невчик об этом месте отзывался: люди там такие тихие, культурные…

Агент попятился, что являлось типичной реакцией всех нормальных людей на отбойномолоточную болтовню нянюшки.

– До улицы Вязов? – стуча зубами, повторил он. – Но… уважаемым дамам не следует там останавливаться…

Нянюшка похлопала его по плечу.

– Это и хорошо, – ответила она. – Значит, ни с кем из знакомых мы там точно не встретимся.

Когда матушка проходила мимо лошадей, те попытались укрыться за повозкой.

Бадья широко улыбался, а лицо его было обрамлено крупными бисеринами пота.

– А, Пердита, – произнес он. – Садись, милочка, садись. Э-э. Ну, как тебе у нас? Нравится?

– Да, большое спасибо, господин Бадья, – покорно ответила Агнесса.

– Отлично. Просто замечательно. Ну разве это не здорово, а, господин Зальцелла? Доктор Поддыхл, правда это чудесно?

Агнесса посмотрела на три обеспокоенных лица.

– Мы все очень рады этому, – продолжал господин Бадья. – И в этой связи у нас к тебе есть поразительное предложение. Не сомневаюсь, твое пребывание здесь станет еще чудеснее.

Агнесса внимательно изучила лица собравшихся.

– Да? – настороженно произнесла она.

– Ты ведь у нас, э-э, совсем недавно. И все же мы решили позволить тебе, э-э-э… – Бадья сглотнул и в поисках поддержки оглянулся на Зальцеллу и Поддыхла. – Позволить тебе исполнить партию Йодины в сегодняшнем представлении «Тривиаты».

– Да?

– Гм-м. Это весьма важная роль, тем более что именно Йодиной исполняется знаменитое «Прощание»…

– О-о. Да?

– Э-э… но тут есть, э-э… как бы… нюанс… – Наконец сдавшись, Бадья беспомощно посмотрел на главного режиссера. – Господин Зальцелла?

Зальцелла склонился к Агнессе.

– Понимаешь ли… гм, Пердита… мы хотели бы, чтобы ты, понимаешь ли, спела Йодину, но, как бы сказать, роль ее будет играть… другой человек…

Агнесса внимательно слушала объяснения. Она будет стоять в хоре, прямо позади Кристины, а Кристине будет велено петь очень тихо. Такое делалось уже не раз и не два, объяснил Зальцелла. И вообще, это делается гораздо чаще, чем принято думать, – когда у исполнителя болит горло, или когда оно ни с того ни с сего пересохло, или когда исполнитель является настолько пьяным, что едва может стоять на ногах, или когда происходит что-нибудь вроде того баснословного случая, ну, много лет назад, когда человек, играющий главного героя, просто взял и скончался во время антракта. Но свою знаменитую арию он все равно исполнил: спину ему подперли метлой, а челюсти открывали посредством шнурка.

И в этом нет ничего безнравственного. Ведь шоу должно продолжаться.

Кольцо оскалившихся в отчаянных улыбках зубов все сужалось и сужалось.

«Сейчас я встану и уйду, – вдруг подумала Агнесса. – А эти рожи пусть остаются здесь, вместе со своим Призраком. Да, уйду, и никто меня не остановит…»

Однако идти ей некуда – разве что вернуться домой.

– Да, э-э, да, – проговорила она. – Я, в принципе… Э-э… Но к чему столько сложностей? Я вполне могу сыграть эту роль сама, и сама же исполню партию Йодины.

– Разумеется, но, видишь ли, у Кристины… э-э… у нее… больше сценического опыта…

– …Технических навыков…

– …Умения вести себя на сцене…

– …Она обладает очевидными свойствами лирической героини…

– …И без труда влезает в платье… Агнесса опустила глаза и воззрилась на свои большие ладони. Она чувствовала, как краска стыда начала свое победное шествие снизу вверх. Словно варварская орда, она сжигала все на своем пути.

– В общем, мы бы хотели, чтобы ты, как говорится, стала призраком Кристины… – подвел итог Бадья.

– Призраком? – переспросила Агнесса.

– Это такой сценический термин, – объяснил Зальцелла.

– А, понятно, – ответила Агнесса. – Да. Ну что же, конечно. Разумеется, сделаю что смогу.

– И это чертовски хорошо, – сразу расслабился Бадья. – Поверь, мы этого не забудем. В ближайшем же будущем подыщем тебе какую-нибудь более-менее подходящую партию. Да, а еще тебе надо будет порепетировать немножко с доктором Поддыхлом. Роль Йодины не так уж проста.

– Э-э… Думаю, я с ней довольно неплохо знакома, – неуверенно произнесла Агнесса.

– В самом деле? Откуда же?

– Я… я брала уроки.

– А вот это совсем замечательно, милочка, – восхитился господин Бадья. – Ты времени зря не теряешь. Мы под большим впечатлением. Но все равно обязательно встреться с доктором Поддыхлом…

Агнесса встала и, по-прежнему не поднимая глаз, величественно выплыла из комнаты. Поддыхл вздохнул и покачал головой.

– Бедняжка, – произнес он. – Слишком поздно родилась. Раньше в опере роль играл только голос. О, какие великие сопрано тогда были! Примадонна Виолетта Хихигли, примадонна Кларисса Кричандо… Где-то они теперь, иногда думаю.

– В деревнях коровам поют, – ухмыльнулся Зальцелла. – Надо идти в ногу со временем.

– Эта девушка способна возродить великое «Кольцо Бабалунгов»! – продолжал Поддыхл. – Вот это была опера.

– Три дня ругани между богами и двадцать минут запоминаемых мелодий? – уточнил Зальцелла. – Нет уж, благодарю покорно.

– Но только представь, она на сцене и исполняет роль Гильдабруны, главной валькирии!

– Представляю. Ничего себе картинка. Но мне кажется, этой девице куда больше подойдут партии гнома Ноббо и, допустим, верховного бога Ио.

– Славные были деньки, – Поддыхл печально покачал головой. – Тогда была настоящая опера. Помню, однажды примадонна Веритази затолкала музыканта в его собственную трубу за то, что он посмел зевнуть во время ее пения…

– Да, да, но мы-то живем в век Летучей Мыши!

С этими словами Зальцелла поднялся. Он опять посмотрел на дверь и покачал головой.

– Просто поразительно, – произнес он. – Как вы думаете, она сама-то осознает свои размеры?

На стук матушки двери уединенного заведения госпожи Лады гостеприимно распахнулись.

Перед ними стояла молодая женщина. Очень даже молодая и вполне очевидно женщина. О том, что она женщина, говорило буквально все в ее облике. Слепец – и тот бы сразу прозрел.

Вытянув шею, нянюшка посмотрела поверх напудренного плеча на плюш и позолоту внутри, потом оглянулась на бесстрастное лицо матушки Ветровоск, после чего опять воззрилась на юную даму.

– Когда вернемся, отделаю Нева под первое число, – пробормотала она. – Пошли отсюда, Эсме, здесь нам делать нечего. Я потом все объясню…

– О, матушка Ветровоск! – радостно воскликнула девушка. – А это кто?

Нянюшка удивленно уставилась на матушку. Выражение лица последней не изменилось ни на йоту.

– Это нянюшка Ягг, – в конце концов сказала нянюшка. – Да, я нянюшка Ягг. Мать Нева, – мрачно добавила она. – Вот так вот. Да. В общем, я… – Слова «респектабельная уважаемая вдова» попытались протиснуться через ее голосовые связки, но они, похоже, усохли и съежились, не выдержав подобного вранья, так что пришлось удовольствоваться: – …Мама его. Нева. Да. Мамина Нева. Тьфу, Невина мама.

– Привет, Колетта, – кивнула матушка. – Красивые сережки. А госпожа Лада дома?

– Для важных посетителей она всегда дома, – ответила Колетта. – Заходите же! О, матушка, она будет так рада снова с тобой встретиться!

Когда матушка шагнула в алый полумрак, ее встретил хор приветственных возгласов.

– Что? Ты здесь уже бывала? – спросила нянюшка, рассматривая розовую плоть и белые кружева, составляющие большую часть обстановки.

– О да. Госпожа Лада – моя старая подруга. Практически тоже ведьма.

– Но… да знаешь ли ты, что это за место, Эсме? Ты хоть понимаешь?! – воскликнула нянюшка Ягг.

Следует признать, нянюшка испытывала некое странное раздражение. Она с готовностью отдала бы матушке пальму первенства в том, что касалось вопросов магии и головологии. Однако она была твердо убеждена, что имеются очень специальные области, которые являются ее, нянюшки Ягг, территорией. И в подобных вопросах матушке не только не полагается ориентироваться – ей не полагается даже знать, где эти самые территории начинаются.

– О да, – невозмутимо ответила матушка. Терпение нянюшки лопнуло.

– Это доходный дом, вот что это такое! Место с крайне дурной репутацией!

– Отчего же? – удивилась матушка. – Совсем напротив. Насколько мне известно, о заведении госпожи Лады отзываются очень хорошо.

– Так ты знала? Но почему ты меня не предупредила?

Матушка иронически приподняла бровь.

– Тебя? Великую изобретательницу Клубничной Насадки?

– Да, но…

– Все мы живем, как живем, Гита, и каждый крутится, как умеет. Ведьмы, знаешь ли, тоже не в особом почете.

– Разумеется, но…

– Прежде чем осуждать кого-либо, побудь с часок в шкуре этого человека. – Матушка едва заметно улыбнулась.

– Нет уж, уволь. В ее шкуре недолго и заразу какую-нибудь подцепить, – скрипнула зубами нянюшка. – Но наши шкуры, конечно, тоже не идеал.

Ну вот, опять… Матушка умела повернуть спор так, что вы начинали спорить сами с собой. Это не могло не раздражать. Как правило, вы открывали самого себя с абсолютно неожиданной стороны.

– К тому же здесь очень любезное обращение и мягкие постели, – добавила матушка.

– И, наверное, теплые, – сдалась нянюшка Ягг. – А над оконцем всегда горит такой милый фонарик.

– Уф, Гита Ягг, честное слово. Мне всегда казалось, тебя ничем не проймешь.

– Пронять меня действительно невозможно, – согласилась нянюшка. – Но по натуре я очень впечатлительная женщина.

Доктор Поддыхл, управляющий хором, сурово посмотрел на Агнессу поверх очков.

– Как известно, ария, гм-м, «Прощание», – произнес он, – представляет собой, так скажем, небольшой шедевр. Нет, не из оперных вершин, и все же весьма памятная вещица.

Его глаза увлажнились.

– «Квеста маледетта, – поет Йодина, обращаясь к Пикадилло и выражая этими словами всю боль своего расставания с ним. – Квеста маледетта порта си блоккккккка, си блокка сомунке ло фаччччч-чо!…»

Он прервался. Последовала пронзительная сцена протирания очков носовым платком.

– Когда эту арию исполнила Хихигли, все зрители в зале, все до единого, обливались слезами, – пробормотал доктор. – Я некогда попал на ее выступления. Именно тогда я и решил, что посвящу жизнь… о, великие дни, славные дни.

Он положил очки и шумно высморкался.

– Итак, давай пройдемся по партитуре еще раз, – сказал он, – просто чтобы ты поняла, как должна звучать эта ария. Андре, начали.

Молодой человек, которого против его воли заставили аккомпанировать на фортепиано в репетиционном зале, кивнул Агнессе и заговорщицки подмигнул.

Она притворилась, что не заметила этого, и с подчеркнутым вниманием принялась слушать Поддыхла, который объяснял ей партитуру.

– А теперь, – заключил он, – посмотрим, что получится у тебя.

Передав ей партитуру, он кивнул пианисту.

Агнесса спела арию – по крайней мере, ее начало. Вскоре Андре прекратил играть и прижался головой к клавишам, пытаясь подавить рвущийся наружу хохот.

– Гм-м-м… – произнес Поддыхл.

– Я что-то сделала не так?

– Ты пела тенором. – Сказав это, Поддыхл сурово посмотрел на Андре.

– Она пела вашим голосом, доктор!

– А не могла бы ты исполнить арию так, как ее исполнила бы, э-э, скажем, Кристина?

Снова заиграла музыка.

– Квеста?! Маледетта!!

Поддыхл всплеснул руками. Плечи Андре тряслись от хихиканья.

– Да, да. Очень точное наблюдение. Осмелюсь заметить, ты абсолютно права. Но давай попробуем еще разок. И на этот раз, пожалуйста, спой эту арию так, как ты считаешь ее нужным петь.

Агнесса кивнула.

Снова начали…

…И закончили.

Поддыхлу даже пришлось сесть. И почему-то он упорно прятал от нее свое лицо.

Агнесса стояла, вопросительно глядя на доктора.

– Э-э. Ну как? – спросила она.

Доктор не ответил. Вместо этого со своей табуретки поднялся Андре и взял ее за руку.

– Пожалуй, сейчас лучше будет оставить его одного, – тихонько произнес он и потянул Агнессу к двери.

– Что, так плохо?

– Дело в том… вернее, наоборот, дело совсем не в этом.

Поддыхл поднял голову, но взгляда Агнессы он упорно избегал.

– Ну, что я могу сказать… – пробормотал он. – Не мешало бы поработать над «р». И побольше уверенности на высоких нотах. А так, очень даже ничего…

– Да, конечно, я буду работать…

Андре вытолкал Агнессу в коридор, захлопнул дверь и повернулся к ней.

– Это было поразительно! – воскликнул он. – Ты когда-нибудь слышала пение великой Хихигли?

– Я даже не знаю, кто такая эта Хихигли. Кстати, а о чем вообще я пела?

– Как, ты и этого не знаешь?

– Понятия не имею.

Андре перевел взгляд на партитуру в ее руке.

– Я не очень хорошо знаю язык, но думаю, что начало звучит примерно так:

«Дверь проклятая застряла,

Дверь проклятая застряла,

Хоть в лепешку расшибись.

Висит табличка „на себя“, вот я и тяну.

Но может, все наоборот и мне нужно толкать?»

Агнесса сморгнула.

– И это все?

– Ага.

– Но я думала, что пою нечто очень трогательное и романтическое!

– И ты правильно думала, – кивнул Андре. – Сцена очень трогательная. Но это не настоящая жизнь, это опера. Значение слов здесь не важно. Важно только чувство. Разве тебе не говорили?… Слушай, сегодня я до конца дня на репетициях, но, может, мы могли бы встретиться завтра? Например, после завтрака?

«О нет, – подумала Агнесса. – Начинается». Краснота неумолимо наступала в направлении «снизу вверх». Мелькнула мысль: а не может ли однажды случиться так, что краснота достигнет лица и не остановится на этом, а двинется дальше? Тогда у нее над головой образуется большое розовое облако.

– Э-э, да, – промолвила она. – Да. Это было бы… очень поучительно.

– Ну, мне пора, – слабо улыбнувшись, Андре слегка похлопал ее по руке. – И… Мне правда очень жаль, однако таковы здесь порядки. А ты пела… просто потрясающе.

Он уже направился было прочь, но вдруг снова повернулся.

– Да, и еще… Прости, если вчера вечером я тебя напугал.

– Что?

– Ну, помнишь, там, на лестнице?

– А, ты об этом. Я вовсе не испугалась.

– Ты… э-э… ты ведь никому не рассказывала? Я бы очень не хотел, чтобы люди подумали, будто я поднимаю в Опере панику.

– Даже и мысли такой не мелькало, сказать по правде. Я знаю, что ты не можешь быть Призраком, – если ты, конечно, об этом. М-м?

– Я? Призраком? Ха-ха!

– Ха-ха, – повторила Агнесса.

– Так что, э-э… увидимся завтра?…

– Договорились.

Погруженная в размышления, Агнесса направилась в свою каморку.

Где обнаружила вертящуюся перед зеркалом Кристину. Услышав шаги Агнессы, она быстро повернулась; Кристина даже двигалась с восклицательными знаками.

– О, Пердита!! Ты слышала?! Сегодня вечеров я пою партию Йодины!! Ну разве это не чудесно?! – Ринувшись через комнату, она предприняла мужественную попытку обнять и приподнять Агнессу, но в конце концов удовлетворилась одними объятьями.

– И я слышала, тебе уже разрешили петь в хоре?!

– Да, это правда.

– Ну разве это не мило?! Я все утро репетировала с господином Зальцеллой. Кеста!? Малидетта!! Портфель с яблокком!!

Вне себя от счастья, Кристина закружилась волчком. Воздух замерцал от невидимых блесток.

– Когда я стану очень знаменитой, – сказала она, – ты не пожалеешь, что подружилась со мной!! Я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе!! Я уверена, ты принесешь мне удачу!!

– Да уж, – безнадежно ответила Агнесса.

– Мой папочка всегда говорил: однажды в моей жизни появится фея и поможет мне в достижении моих великих целей!! И, знаешь ли, мне кажется, что эта фея – ты!!

Агнесса грустно улыбнулась. Пообщавшись с Кристиной более или менее длительный промежуток времени, начинаешь ловить себя на навязчивом желании заглянуть ей в ушко – чтобы проверить, увидишь ли там, с другой стороны, ничем не замутненный свет белого дня.

– Э-э. По-моему, мы поменялись комнатами?

– Ах, ты об этом!! – воскликнула Кристина, улыбаясь. – Ну разве это было не глупо?! Так или иначе, теперь, когда я выхожу в примадонны, мне просто необходимо большое зеркало!! Ты ведь не будешь возражать?!

– Что? О. Нет. Конечно нет. Э-э. Ну, если ты уверена…

Агнесса посмотрела на зеркало, потом на кровать. Потом снова на Кристину.

– Да, – произнесла она, слегка шокированная той идеей, которую только что подсказала скрывающаяся внутри ее Пердита. – Не сомневаюсь, у тебя все будет хорошо.

Доктор Поддыхл высморкался и попытался привести себя в порядок.

Он не обязан терпеть это. Пожалуй, бедное дитя и впрямь слегка тяжеловато, но взять, к примеру, ту же Хихигли – однажды знаменитая певица, неловко повернувшись, задавила тенора насмерть. И от этого ее слава ничуть не уменьшилась.

Да, он обязательно выразит господину Бадье свой протест.

Доктор Поддыхл был из тех людей, которыми владеет одна, но пламенная страсть. Он верил в голоса. Внешность певца или певицы никакой роли не играет. Сам доктор имел привычку смотреть оперу исключительно с закрытыми глазами. Важна только музыка, а вовсе не актерская игра, и уж конечно – не телеса исполнителей.

Какая разница, какие у них тела? У примадонны Тесситуры, к примеру, была борода – да такая, что об нее можно было зажигать спички; а нос у певицы был словно бы размазан по лицу. И все это ничуть не мешало ей быть одним из лучших басов в истории, когда-либо открывавших пивную бутылку ногтем большого пальца.

Разумеется, Зальцелла в чем-то прав. Когда толстуха за пятьдесят исполняет арию стройной девушки семнадцати лет, зрители принимают это, зато если ту же арию попытается исполнить толстушка тех же семнадцати лет, они сразу поднимут гвалт. Люди легко мирятся с большой ложью, но давятся крохотной выдумкой, говорил Зальцелла.

Все изменилось, причем не в лучшую сторону. Опера как будто… заболела, если, конечно, здания могут болеть. Да, на представления по-прежнему валят целые толпы, но деньги как будто утекают сквозь пальцы – так все подорожало… А хозяин у них теперь сыродел, о боги, какой-то неотесанный заприлавочный прыгун, стремящийся воплотить в жизнь свои неосуществленные мечты! Что Опере действительно нужно, так это настоящий бизнесмен, деловой человек, который бы управлялся как следует со столбиками цифр, но в дело не вмешивался бы. В этом проблема со всеми хозяевами (а хозяев на своем веку доктор Поддыхл повидал предостаточно): сначала они считают себя просто деловыми людьми, а потом вдруг начинают воображать, что могут вмешиваться и в художественную часть.

Впрочем, и с сыроделом можно сыр сварить. Вернее, кашу. Главное, чтобы он сидел в своем кабинете с бухгалтерскими книгами и не совал нос куда не следует. То, что он здесь хозяин, еще не значит, что он здесь хозяин…

Поддыхл растерянно мигнул и огляделся по сторонам. Похоже, он опять забрел куда-то не туда. Опера представляла собой настоящий лабиринт, в котором могли заблудиться даже старожилы оперного дела. Сейчас доктор Поддыхл оказался за сценой, в оркестровой яме. Повсюду торчали музыкальные инструменты и складные стулья. Подброшенная ногой, зазвенела и куда-то укатилась пивная бутылка.

Что же тут произошло? Такое ощущение, будто по оркестровой яме прошелся какой-то смерч. Многие из музыкальных инструментов были сломаны. Полдюжины раздавленных скрипок. Безжалостно разбитая виолончель. А духовая секция в буквальном смысле слова испустила дух…

Неожиданно внимание доктора привлек какой-то странный звук – словно бы лопнула туго натянутая струна, – и, подняв глаза, доктор увидел перед собой знакомое лицо.

– Ты?… Но что ты здесь…

Очки со стеклышками-полумесяцами несколько раз перевернулись в воздухе и разбились о пол.

А потом нападающий опустил маску, гладкую и белую, как череп ангела, и решительно шагнул вперед…

Доктор Поддыхл часто заморгал.

Кругом царил мрак. Фигура в плаще подняла голову и воззрилась на него белыми пустыми глазницами.

В недавних воспоминаниях доктора Поддыхла царила некоторая путаница, но одну вещь он помнил очень ясно.

– Ага, Призрак! – вскричал он. – Попался!

– ЗНАЕШЬ, ПЛОТИ НА МОИХ КОСТЯХ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НЕТ, НО К ПРИЗРАКАМ МЕНЯ ОБЫЧНО НЕ ПРИЧИСЛЯЮТ.

Доктор Поддыхл недоуменно нахмурился, глядя, как другая фигура в маске подняла тело… доктора Поддыхла и утащила его в густые тени.

– А, теперь понимаю: я умер, да? – вдруг догадался он.

Смерть кивнул.

– ВСЕ ГОВОРИТ ИМЕННО ОБ ЭТОМ.

– Но это же было убийство! Кто-нибудь знает, что меня убили?!

– РАЗУМЕЕТСЯ. ВО-ПЕРВЫХ, УБИЙЦА. НУ И ТЫ САМ, КОНЕЧНО.

– Не могу поверить, что это был он! Неужели… – начал было Поддыхл.

– НАМ ПОРА, – перебил Смерть.

– Но ведь он только что убил меня! Задушил голыми руками!

– ВЗГЛЯНИ НА ЭТО С ДРУГОЙ СТОРОНЫ. ОЩУЩЕНИЯ БЫЛИ НЕ ИЗ ПРИЯТНЫХ, ЗАТО ЭТО ТВОИ ПОСЛЕДНИЕ НЕГАТИВНЫЕ ПЕРЕЖИВАНИЯ.

– То есть сделать я ничего не могу?

– ПРЕДОСТАВЬ ЭТО ЖИВЫМ. ВООБЩЕ-ТО, ЛЮДИ ЧУВСТВУЮТ СЕБЯ НЕСКОЛЬКО НЕУЮТНО, КОГДА МЕРТВЕЦ ВДРУГ НАЧИНАЕТ ИГРАТЬ АКТИВНУЮ РОЛЬ В РАССЛЕДОВАНИИ СОБСТВЕННОГО УБИЙСТВА. ЭТО НЕМНОЖКО НЕРВИРУЕТ.

– Кстати, у тебя очень хороший бас.

– БЛАГОДАРЮ.

– А будет ли там… ну, хор и все прочее?

– А КАК ТЫ ХОЧЕШЬ?

Выскользнув через черный ход, Агнесса очутилась на улицах Анк-Морпорка.

От внезапного яркого света она даже сощурилась. Воздух казался слегка колючим, резким и слишком холодным.

То, что она собиралась сделать, неправильно. Очень неправильно. А всю свою жизнь она поступала только правильно.

«Ну же, вперед», – раздался настойчивый голос Пердиты.

Хотя… до практического исполнения, скорее всего, не дойдет. А что плохого в том, чтобы просто спросить, где тут можно найти лавку, торгующую всякими лекарственными травками? Вот Агнесса и спросила.

А потом пошла вперед по улице. Но неужели человек даже прогуляться чуть-чуть не может?

И в том, что она купила в той лавке кое-какие ингредиенты, тоже не было ничего незаконного. Кто знает, вдруг у нее голова заболит? Или она лишится сна?

И совершенно точно, никто не пострадает, если купленные травы Агнесса принесет в свою комнату и спрячет их под матрасом.

«Правильно рассуждаешь», – похвалила Пердита.

Главное – разложить свои действия на маленькие шажочки: сначала сделай то, потом это… Моральные затруднения испытываешь, только когда видишь всю картину целиком, а так вроде бы ничего плохого ты не делаешь. Ну, почти ничего…

Все эти утешительные мысли крутились в голове Агнессы, пока девушка спешила обратно в Оперу. Но, завернув за угол, она едва не налетела на нянюшку Ягг и матушку Ветровоск.

Нырнув в проулок и прижавшись к стене, Агнесса затаила дыхание.

Слава богам, ее не заметили! Только зловредный нянюшкин кот плотоядно посмотрел на нее через плечо хозяйки.

Они пришли за ней! Она знала, знала, что за ней обязательно придут!

Тот факт, что она сама себе хозяйка и свободна отправиться в Анк-Морпорк или любое другое место, никакого отношения к делу не имеет. Они все равно вмешаются. Потому что так они поступают всегда.

Наконец, покинув свое укрытие, Агнесса со всех ног пустилась к Опере.

Привратник у черного хода даже не заметил, что мимо него кто-то прошмыгнул.

Матушка и нянюшка шагали в направлении городского района, более известного под названием Остров Богов. Это был не совсем Анк и не вполне Морпорк. Зато это был почти настоящий остров – река в этом месте резко изгибалась, практически отсекая от города приличный кусок земли. Именно там Анк-Морпорк постарался собрать вещи, безусловно нужные, но вместе с тем не совсем приятные. В частности на Острове Богов располагались штаб-квартира Городской Стражи, тюрьма, театры и издатели. Короче говоря, остров был вместилищем всего того, что в любой момент времени может самым непредвиденным образом взбрыкнуть.

Позади ведьм бодрой иноходью бежал Грибо. Воздух полнился новыми незнакомыми ароматами, и, вполне возможно, кое-какие из этих запахов принадлежали объектам, которых можно съесть, с которыми можно подраться, ну, или, в конце концов, которых можно изнасиловать.

Неожиданно нянюшка Ягг поймала себя на том, что испытывает некое странное беспокойство.

– На самом деле, Эсме, это сейчас не мы, – вдруг произнесла она.

– А кто тогда?

– Ну, я хочу сказать, та книжонка – это ведь так, ничего особенного. Я хорошо повеселилась. Зачем раздувать скандал из-за какой-то ерунды?

– Я не допущу, чтобы ведьм вот так вот, за здорово живешь, обводили вокруг пальца.

– А я вовсе не считаю, что меня обвели вокруг пальца. И пока ты мне не сказала, что меня обвели вокруг пальца, я чувствовала себя как нельзя лучше, – ответила нянюшка, подчеркнув тем самым очень важный социологический момент.

– Тобой воспользовались, – твердо заявила матушка.

– Никто мной не пользовался.

– А я говорю, воспользовались. Ты – эксплуатируемые и угнетаемые массы.

– Никакие я не массы.

– У тебя отняли то, что ты по крохам копила всю жизнь.

– Ты про те два доллара?

– Ага. Это ведь были все твои накопления, – подтвердила матушка.

– Просто все остальное я потратила, – пожала плечами нянюшка.

Некоторые люди откладывают деньги на старость, но нянюшка предпочитала копить воспоминания.

– А теперь у тебя отняли последнее.

– Я думала переделать винокурню на Медной горе, вот и начала потихоньку откладывать, – ответила нянюшка [4]. – Сама знаешь, укипаловка жрет металл, как…

– Ты откладывала по крохе, чтобы иметь некоторое спокойствие и безопасность, когда состаришься, – перевела матушка.

– Какое там душевное спокойствие с моей укипаловкой! – радостно воскликнула нянюшка. – Как раз мозги от нее укипают будь здоров. Я ведь гоню ее из самых лучших яблок, – добавила она. – Ну, в основном из яблок.

Остановившись возле богато украшенного подъезда, матушка сверилась с прикрепленной к двери медной дощечкой.

– Нам сюда, – произнесла она.

Обе ведьмы уставились на высокую дверь.

– Знаешь, никогда не любила ходить через главный вход, – сообщила нянюшка, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Матушка кивнула. К парадным входам ведьмы не благоволят. После недолгих поисков матушка Ветровоск и нянюшка Ягг обнаружили переулок, огибающий здание и ведущий к черному ходу, который предварялся дверями гораздо больше парадных, и к тому же широко распахнутыми. Несколько гномов таскали в повозку связки книг. Откуда-то изнутри здания доносилось ритмичное уханье.

Никто даже не обратил внимания на двух ведьм.

Наборный шрифт был в Анк-Морпорке известен, но если бы волшебники прослышали, что кто-то посмел использовать его, – в общем, этот человек «набрал» бы себе кучу неприятностей. Как правило, волшебники не вмешивались в городские дела, но когда дело касалось наборного шрифта, остроконечный туфель сразу покидал хозяйскую ногу и начинал стучать по трибуне, многозначительно подчеркивая слова выступающего. Свою позицию по этому вопросу они никогда не объясняли, да никто особо и не настаивал – просто потому, что с волшебниками вообще лучше ни на чем не настаивать (если вас устраивает то тело, в котором вы пребываете в данный момент времени). Куда проще найти обходной путь. Например, гравировать буквы. Да, на это уходило много времени, зато в Анк-Морпорке не было газет, забивающих людские головы всякими дурацкими новостями. Гражданам Анк-Мориорка позволялось делать это самостоятельно.

В конце ангара мягко постукивала печатная машина. Рядом с ней, стоя за длинными столами, гномы и люди сшивали страницы и приклеивали обложки.

Нянюшка вытащила из стопки книгу. Это была «Радость Домовводства».

– Чем могу помочь, дамочки? – раздался голос.

Тон, которым были произнесены эти слова, недвусмысленно предполагал, что помощь будет только одного вида – в выходе на улицу, да побыстрее.

– Мы по поводу этой вот книжки, – ответила матушка.

– Я госпожа Ягг, – представилась нянюшка Ягг.

Человек смерил ее взглядом с головы до ног.

– В самом деле? И ты можешь это подтвердить?

– Конечно. Кого-кого, а себя я узнаю где угодно и когда угодно.

– Ха! Послушай, госпожа, так уж случайно вышло, что я знаю, как выглядит Гита Ягг! И на тебя она совсем не похожа.

Нянюшка Ягг открыла было рот, чтобы достойно возразить, но смогла произнести лишь (голосом человека, который спокойненько себе вышел на дорогу и лишь в последнюю секунду заметил несущийся на всех парах экипаж):

– О!

– А откуда ты знаешь, как выглядит госпожа Ягг? – сурово осведомилась матушка.

– Гм, по-моему, мы не вовремя, видишь, люди заняты, давай-ка пойдем, а?… – забормотала нянюшка.

– А оттуда, что она прислала мне свой портрет, – с этими словами Козлингер вытащил из кармана бумажник.

– Послушай, ну что мы людей по пустякам отвлекаем? – нянюшка уже изо всех сил тянула матушку за руку.

– Почему по пустякам? Мне, например, очень интересно, как выглядит настоящая Гита Ягг, – возразила матушка.

Выхватив сложенный листок из рук Козлингера, она внимательно изучила нянюшкин портрет.

– Ха! Ну да… Гита Ягг собственной персоной, – наконец ухмыльнулась матушка. – Ну как же, вылитая. Помню-помню, этот молодой художник целое лето проболтался у вас в Ланкре.

– Раньше я носила длинные волосы, – пробормотала нянюшка.

– Да-да, – кивнула матушка. – Честно говоря, не знала, что портретов было несколько.

– О, сама знаешь, как это бывает в молодости, – в голосе нянюшки прозвучала мечтательность. – Тебя рисуют, рисуют, рисуют, и так все лето напролет… – Она вдруг очнулась от сладких мечтаний. – Кстати, с тех пор я ничуточки не прибавила в весе. Все такая же стройная, – добавила она.

– Ага, только центр тяжести немножко сместился, – ядовито уточнила матушка, возвращая набросок Козлингеру. – Это действительно Гита Ягг, – подтвердила она. – Но только шестьдесят лет и несколько слоев одежды тому назад.

– То есть ты пытаешься меня убедить, что к Банановому Изумлению прилагается вот это?

– А ты сам-то пробовал Банановое Изумление?

– Господин Стригс, начальник печатного цеха, пробовал.

– Ну и как, изумился?

– Вполне. Зато как потом изумилась госпожа Стригс…

– Такое случается, – встряла нянюшка. – Хотя, наверное, я слегка переборщила с мускатным орехом.

Козлингер уставился на нее. Похоже, его уверенность несколько отступила под натиском неопровержимых доказательств. Одного вида улыбочки нянюшки Ягг было достаточно, чтобы поверить: эта женщина вполне может написать что-нибудь вроде «Радости Домовводства».

– Так эту книгу в самом деле написала ты? – спросил он.

– По памяти, – горделиво уточнила нянюшка.

– И сейчас она хотела бы получить причитающиеся ей по закону деньги, – вставила матушка.

Господина Козлингера передернуло, как будто он только что съел лимон и запил его уксусом.

– Но мы ведь вернули ей ее деньги, – осторожно произнес он.

– Вот видишь? – произнесла нянюшка упавшим голосом. – Я же говорила тебе, Эсме…

– Этого недостаточно, – наступала матушка.

– Вполне достаточно…

– Очень даже достаточно! – подхватил Козлингер.

– А я говорю, нет, – гнула свое матушка. – Она хочет долю с каждого проданного экземпляра.

– То есть вы хотите, чтобы я выплачивал вам роялти?

– Зачем мне какие-то рояли, что я с ними буду делать? – испугалась нянюшка [5].

– Закрой рот, – отрезала матушка. – Если что, возьмем роялями. Но лучше деньгами, господин Козлингер.

– А если я не соглашусь, что тогда? Матушка ответила разъяренным взглядом.

– Тогда мы уйдем и обдумаем наши дальнейшие действия.

– И это не пустая угроза, – честно предупредила нянюшка. – Есть много людей, которые потом горько пожалели, что дали Эсме возможность обдумать дальнейшие действия.

– Ну так возвращайтесь, как что-нибудь придумаете! – отрезал Козлингер. С этими словами он ринулся прочь. – Что за времена: авторы хотят, чтобы им платили, да где это видано…

Вскоре он исчез, затерявшись среди книжных кип.

– Э-э… как ты считаешь, переговоры прошли успешно? – произнесла нянюшка.

Матушка бросила взгляд на ближайший стол, на котором громоздились длинные листы бумаги, и повернулась к стоящему рядом гному, который до этого момента с интересом следил за ходом спора.

– Что это такое? – спросила она.

– Гранки для «Ещегодника». – Догадавшись по выражению матушкиного лица, что она ничего не поняла, гном пояснил: – Вроде как пробная книжка. Удостовериться, что все грамматические ошибки на месте.

Матушка взяла один лист.

– Гита, идем отсюда, – сказала она и направилась прочь.

– Слушай, Эсме, зачем нам неприятности, а? – затараторила нянюшка Ягг, торопясь вслед за матушкой. – В конце концов, это всего лишь деньги…

– Теперь уже нет, – покачала головой матушка. – Теперь это сведение счетов.

Господин Бадья взял скрипку. Она была разломана на две части, удерживаемые вместе лишь струнами. Одна из струн жалобно тренькнула.

– Ну кому все это могло понадобиться? – вздохнул он. – Вот скажи мне, Зальцелла, только честно… чем вообще отличается опера от сумасшедшего дома?

– Это вопрос с подвохом?

– Нет!

– Тогда скажу. У нас декорации лучше. Ага! Так я и думал…

Порывшись среди сломанных инструментов, он снова поднялся, сжимая в пальцах письмо.

– Хотите, чтобы я его вскрыл? – спросил он. – Адресовано вам.

Бадья прикрыл глаза.

– Вскрывай, – произнес он. – Сколько там восклицательных знаков?

– Пять.

– О.

Зальцелла передал Бадье письмо.

«Дорогой Бадья, – гласило оно. –

Уууууулюлюууу!

Ахахахахахахахаха!!!!!

Ваш навеки

Призрак Оперы».

– И что нам делать? – беспомощно спросил Бадья. – То он посылает вежливые записочки, то начинает записывать свой безумный хохот!

– Герр Трубельмахер отправил весь оркестр на поиски новых инструментов, – произнес Зальцелла.

– А что, скрипки еще дороже, чем пуанты?

– Не много найдется в мире вещей более дорогостоящих, чем пуанты. Однако скрипки именно из их числа.

– Опять расходы!

– Похоже, вы правы.

– Но мне казалось, Призрак любит музыку! Герр Трубельмахер говорит, что орган вообще не подлежит восстановлению!!!

Бадья резко прервался. До него вдруг дошло, что восклицает он несколько чаще, чем подобает человеку в здравом уме.

– Так или иначе, – устало продолжил он, – полагаю, что шоу должно продолжаться.

– Воистину так, – подтвердил Зальцелла. Бадья потряс головой.

– Как идет подготовка к сегодняшнему представлению?

– Думаю, все получится, если вы об этом. Похоже, Пердита хорошо понимает, как надо исполнять партию.

– А Кристина?

– А эта поразительно хорошо понимает, как надо носить платье. Вместе они составляют настоящую примадонну.

Гордый обладатель Оперы медленно поднялся на ноги.

– Все казалось таким простым… – пожаловался он. – Я думал: это ведь опера, ну каких тут можно ожидать сложностей? Песенки. Хорошенькие девушки танцуют. Красивые декорации. Толпы людей, платящих наличными. Куда безопаснее, чем мир йогурта, где все готовы друг другу глотку перерезать. Так я думал. А теперь, куда ни ступи, везде…

Под ботинком у него что-то хрустнуло. Он поднял остатки очков.

– Это ведь очки доктора Поддыхла? – удивился Бадья. – Что они здесь делают?

Его взгляд встретился с неподвижным взглядом Зальцеллы.

– О нет… – простонал он.

Полуобернувшись, Зальцелла посмотрел на прислоненный к стене большой футляр для контрабаса и многозначительно поднял брови.

– О нет… – повторил Бадья. – Ну же. Открывай. Мои руки что-то вспотели…

Мягко ступая, Зальцелла подошел к футляру и взялся за крышку.

– Готовы?

Бадья в изнеможении кивнул. Футляр распахнулся.

– О нет!

Чтобы лучше видеть, Зальцелла вытянул шею.

– О да, – констатировал он. – Ужас просто Живого места нет, такое ощущение, его долго пинали. Починка будет стоить доллара два, не меньше.

– И все струны порваны! А ремонт контрабасов обходится дороже, чем ремонт скрипок?

– Не хочется вас огорчать, но ремонт всех музыкальных инструментов обходится чрезвычайно дорого. Кроме разве что треугольника, – ответил Зальцелла. – Однако могло быть и хуже, как вы думаете?

– Это ты о чем?

– О том, что там мог быть доктор Поддыхл. Бадья открыл рот. Бадья закрыл рот.

– О. Да. Разумеется. Ну да. Это было бы намного хуже. Да. Хоть здесь нам повезло. Конечно, гм-м-м.

– Так, значит, это и есть Опера? – произнесла матушка. – А выглядит так, будто кто-то построил здоровую коробку и налепил сверху кучу всяких финтифлюшек.

Она кашлянула. Вид у матушки был такой, как будто она чего-то ждала.

– Может, осмотрим ее со всех сторон? – подсказала нянюшка.

Она прекрасно знала, что любопытство матушки по своей силе способно сравниться разве что с нежеланием выдать это самое любопытство.

– Ну что ж, думаю, вреда от этого не будет, – ответила матушка таким тоном, как будто оказывала нянюшке огромную услугу. – Давай погуляем, раз уж делать сейчас все равно больше нечего.

Здание Оперы было построено в соответствии со всеми архитектурными законами, обеспечивающими многофункциональность. Оно представляло собой куб. Однако, как верно заметила матушка, несколько позже архитектор внезапно осознал, что без украшений тут все же не обойтись, и уже второпях устроил настоящий разгул бордюров, колонн и всяческих завитушек. Крышу Оперы оккупировали горгульи. Со стороны фасада здание выглядело огромной каменной глыбой, над которой хорошенько поизмывались.

Однако с обратной стороны Опера представляла собой самое обычное, ничем не примечательное нагромождение окон, труб и влажных каменных стен. Одно из непреложных правил общественной архитектуры гласит: главное – чтоб с фасада смотрелось.

Под одним из окон матушка остановилась.

– Кто-то поет, – заметила она. – Слушай.

– Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ЛА! – заливался кто-то. – До-ре-ми-фа-соль-ля-си-до…

– Вот она, ваша опера, – покачала головой матушка. – Сплошь иностранщина, неужели нельзя спеть так, чтобы всем все было понятно?

Нянюшка обладала настоящим даром к языкам: через каких-то пару часов пребывания в абсолютно новой для нее языковой среде она начинала вполне свободно общаться с аборигенами. Единственный минус состоял в том, что аборигены не понимали ни слова из ее речи, которая просто звучала по-иностранному, а на самом деле представляла собой произвольный набор звуков. Однако матушка Ветровоск при всех ее остальных неоспоримых достоинствах абсолютно не ладила с языками – даже в музыке она разбиралась намного лучше (то есть просто никак).

– Э-э… Странные они тут, – подтвердила нянюшка. – Здесь вообще много всякого происходит. Наш Невчик рассказывал, они тут каждый день разные представления дают!

– А ему-то откуда знать?

– Ну, крыша у Оперы большая, и, представляешь, она вся была покрыта свинцом. В общем, работы было невпроворот. Невчику больше нравилось громкое пение. И подпевать можно было, и молотка никто не слышал.

Ведьмы зашагали вперед.

– А ты заметила, там, в переулке, на нас Агнесса чуть не налетела? – спросила матушка.

– Ага. Я еле сдержалась, чтобы не оглянуться.

– По-моему, она не слишком была рада нас видеть? Я сама слышала, как у нее дыхание перехватило.

– Если хочешь знать мое мнение, все это очень подозрительно, – сказала нянюшка. – Вот представь, ты одна в незнакомом городе, и вдруг видишь милые, родные лица, напоминающие тебе о доме. Она должна была разрыдаться, броситься нам на шею…

– В конце концов, мы ведь ее старые подруги. По крайней мере, старые подруги ее бабушки, ее матери, а значит, с ней мы тоже подружки.

– А помнишь те глазищи в чашке? – спросила нянюшка. – Вполне возможно, что она сейчас находится под гипнотическим воздействием какой-нибудь чуждой оккультной силы! Нам надо быть поосторожнее. Люди, попадая в лапы чуждой оккультной силы, начинают вести себя очень странно. Взять хотя бы тот случай с господином Щепетилингом из Ломтя…

– Это была не чуждая оккультная сила. Он страдал от повышенной кислотности.

– И все равно, некоторое время это выглядело как нечто чуждое и оккультное. Все окна в доме закрыты, а из-за ставен какой-то ужасный рев доносится…

Маршрут их прогулки закончился во дворе, у заднего входа на сцену.

Матушка внимательно изучила ряд плакатов.

– «Тривиата»… – прочла она вслух. – «Кольцо Бабалунгов»…

– В целом существуют два вида оперы, – заявила нянюшка с уверенностью крупного специалиста, основывающегося на полном отсутствии собственного опыта. – Во-первых, есть тяжелая опера. В ней люди в основном поют по-заграничному, что-нибудь вроде: «О, о, о, я умираю, о, умираю, о, о, о, что же я делаю». А есть еще легкая опера. Поют в ней тоже по-заграничному, но слова другие, типа: «Пива! Пива! Пива! Пива! Хочу я пить побольше пива!» Хотя иногда пьют вовсе не пиво, а шампанское. Это и есть опера.

– Ты хочешь сказать, в опере либо умирают, либо пьют пиво?

– В общем и целом да, – кивнула нянюшка, искренне убежденная, что весь диапазон человеческого опыта указанными двумя действиями и ограничивается.

– И все?

– Ну-у-у-у… иногда происходит кое-что еще. Но редко, в основном там либо веселятся, либо пыряют друг друга.

Внезапно матушка ощутила чье-то присутствие.

Она оглянулась.

Со сцены спускался какой-то человек, несущий свернутую афишу, ведро с клеем и кисть.

Вид у человека был крайне странный: как у аккуратно одетого пугала в слишком тесном костюме. Хотя, если быть до конца точным, вряд ли можно было бы подобрать одежду, подходящую для этого тела. Щиколотки и запястья, казалось, были способны вытягиваться до бесконечности, а кроме того, действовали автономно от всего остального.

Двух ведьм человек-пугало заметил, лишь приблизившись к афишному щиту, и тут же вежливо отступил в сторону. Матушка и нянюшка с изумлением наблюдали, как за расфокусированным взглядом слово за словом складываются нужные фразы.

– Прошу прощения дамы! Шоу должно продолжаться! – наконец изрек человек.

Слова были все на месте и к тому же вполне имели смысл. Вот только фразы прозвучали так, будто их выпустили в мир двумя отдельными пулеметными очередями.

Матушка оттащила нянюшку в сторону.

– Благодарю!

Они молча смотрели, как человечек очень тщательно и старательно вывел клейстером ровный четырехугольник и приложил к нему афишу, после чего тщательно разгладил каждую морщинку.

– А как тебя зовут, юноша? – осведомилась матушка.

– Уолтер!

– Симпатичный берет.

– Мне его мама купила!

Уолтер гнал последний воздушный пузырь, пока не выдавил его из-под края афиши, а затем, очевидно снова погрузившись в мысли о своей очень важной работе, подхватил ведро с клейстером и удалился.

Ведьмы уставились на новую афишу.

– А знаешь, я бы не возражала посмотреть это представление, – через некоторое время произнесла нянюшка. – Кроме того, сеньор Базилика подарил нам билеты.

– О, ты же меня знаешь, – отозвалась матушка. – Терпеть не могу всего этого…

Покосившись на нее, нянюшка про себя улыбнулась. Иначе матушка ответить не могла. На самом же деле ее слова означали: «Конечно, мне хочется пойти, но ты должна меня уговорить».

– Да, ты права на все сто, – произнесла нянюшка вслух. – Это для них, для богачей в красивых экипажах. А вовсе не для нас.

В глазах матушки мелькнул огонек сомнения.

– Мы ведь не из ихней компании, – продолжала нянюшка. – Нас выгонят взашей. «Пошли вон, две старые карги, – скажут они. – Вам тут не место…»

– Они и в самом деле так скажут?

– Ну, вряд ли эти разряженные шишки обрадуются, увидев рядом с собой простой люд навроде нас с тобой, – пожала плечами нянюшка.

– Что, правда? В самом деле? А ну, пошли!

Гордо ступая, матушка прошествовала к парадному входу Оперы, возле которого уже высаживалась из экипажей знатная публика. Расталкивая локтями поднимающихся по ступенькам зрителей, матушка Ветровоск наконец пробилась к кассе и всунулась в окошко.

Человек, сидящий внутри кабинки, резко подался назад.

– Значит, две старые карги, говоришь? – рыкнула матушка.

– Прошу прощения?…

– Ха-ха! Смотри сюда, у нас два билета в… – Бросив взгляд на кусочки картона, она притянула к себе нянюшку Ягг. – Здесь сказано: в партер. Ты только подумай! Партер! Пусть сами сидят за партами! – Она опять повернулась к кассиру. – Послушай-ка, партер для нас недостаточно хорош, мы желаем места в… – Она внимательно изучила схему около окошка. – В раек. Да, это, пожалуй, подойдет.

– Э-э, извините… У вас билеты в партер, но вы хотите обменять их на места в райке?

– Вот именно, и не жди, что мы станем тебе доплачивать!

– О, я и не собирался просить вас…

– Вот и прекрасно!!! – Матушка победоносно улыбнулась и одобрительно посмотрела на новые билеты. – Гита, пошли.

– Гм, я извиняюсь, – произнес кассир, когда нянюшка Ягг уже было повернулась, чтобы уйти, – но что это у вас на плечах?

– Это?… Меховой воротник.

– Я, конечно, прошу прощения, но он только что помахал хвостом.

– Лично я считаю, красота и жестокость – вещи несовместимые.

Агнесса чувствовала, что за кулисами происходит что-то непонятное. То и дело люди собирались в маленькие группки, которые, впрочем, тут же распадались, поскольку всем нужно было бежать по каким-то очень важным и таинственным делам.

Оркестр настраивал инструменты. Возле сцены хор готовился образовать Базарную Толпу.

И ни один из этих жонглеров, цыган, шпагоглотателей и ярко одетых поселян нисколечко не удивился, когда какой-то сильно поддавший баритон вдруг принялся орать свою партию чуть ли не в ухо проходящему мимо тенору.

А вот господин Бадья и господин Зальцелла, о чем-то горячо спорящие с управляющим сценой.

– Ну, как мы можем обыскать все здание? Эта Опера – настоящий лабиринт!

– А может, он просто заблудился?…

– Без своих очков он слеп как крот.

– Но с чего ты взял, будто бы с ним случилось что-то плохое?

– С чего? Вы не задавали подобных вопросов, когда мы открывали футляр для контрабаса. Напротив, вы были уверены, что он окажется там. Признайте.

– Я… да, я абсолютно не ожидал, что мы обнаружим там самый обыкновенный раздавленный контрабас. Но в тот момент я был немного не в себе.

Кто-то подтолкнул Агнессу локтем. Это оказался шпагоглотатель.

– Что такое?

– Через минуту поднимают занавес, дорогуша, – произнес он, смазывая свою шпагу горчицей.

– С доктором Поддыхлом что-то случилось?

– Откуда мне знать? У тебя случайно соли не найдется?

– Пршу прстить. Пршу прстить. Звиняюсь. Пршу прстить. Это была ваша нога? Пршу прстить…

Оставляя за собой след раздраженных и болезненно морщащихся театралов, ведьмы проследовали на свои места.

Положив локти на подлокотники, матушка устроилась поудобней, а затем, поскольку порог наступления скуки у нее был такой же невысокий, как и у четырехлетнего ребенка, она спросила:

– Ну и что дальше?

Скудные оперные познания нянюшки на этот раз не помогли. Так что она повернулась к соседке.

– Звиняйте, не одолжите ли на минутку программу? Только глянуть. Спасибо. Звиняйте, а очки не дадите? Так мило с вашей стороны…

Несколько минут нянюшка тщательно изучала программу.

– Сначала будет увертюра, – наконец уведомила она. – Вроде как бесплатное приложение, чтобы зрители примерно поняли, что их ждет. Здесь есть краткое изложение всей истории. А сама опера называется «Тривиата».

Читая, нянюшка шевелила губами и время от времени морщила лоб.

– Ну, история довольно-таки простая, – наконец подытожила она. – Целая куча людей друг в друга влюблены, много масок и всяческих переодеваний, щекастый слуга, все в недоумении, никто не знает, кто это такой, пара престарелых герцогов сходят с ума, хор цыган, ну, и все такое прочее. Типичная опера. Наверняка кто-нибудь окажется чьим-нибудь давно потерянным сыном, дочерью, женой или кем-нибудь в том же роде.

– Ш-ш-ш! – послышалось с заднего ряда.

– Надо было прихватить что-нибудь перекусить, – произнесла матушка.

– У меня в чулке, по-моему, завалялись мятные конфетки.

– Ш-ш-ш!

– Не могли бы вы вернуть мои очки? Большое спасибо.

– Пожалуйста, госпожа. Так себе стеклышки, а?

Кто-то постучал нянюшку Ягг по плечу:

– Госпожа, ваша меховая накидка ест мои шоколадные конфеты!

А кто-то еще постучал по плечу матушку Ветровоск:

– Госпожа, будьте любезны, снимите шляпу. Матушка Ветровоск повернулась к краснощекому господину с заднего ряда.

– Вам вообще известно, кем бывают женщины в остроконечных шляпах? – осведомилась она.

Да, госпожа. Это женщины в остроконечных шляпах, и одна из них сидит прямо передо мной.

Матушка удивленно воззрилась на него. А затем, к вящему изумлению нянюшки, сняла шляпу.

– Прошу прощения, – сказала она. – Я вела себя так невежливо. Но это не по злому умыслу. Еще раз простите.

И она повернулась к сцене. Нянюшка Ягг задышала снова.

– Эй, Эсме, ты себя хорошо чувствуешь?

– Как никогда.

Игнорируя окружающие звуки, матушка Ветровоск изучала публику.

Уверяю, госпожа, ваш мех ест мои конфеты. И уже добрался до второго уровня!

Ну надо же! Покажите ему карту, которую обычно вкладывают в конфетные коробки. Он любит только трюфеля, а слюна у него не заразная, остальные конфеты оботрите, и все дела, кушайте на здоровье.

Не могли бы вы помолчать?

Я-то могу, это вот господин со своими конфетами никак не успокоится…

«Помещение большое, – думала матушка. – Большое помещение, и ни единого окна…»

Кончики пальцев странно закололо.

Она перевела взгляд на люстру. Канат терялся в похожем на альков углублении.

Далее ее взгляд заскользил по ложам. Все они были полны народу. И лишь в одной из лож занавески были почти задернуты – как будто кто-то пожелал посмотреть оперу, оставаясь невидимым для остальных зрителей.

Матушка осмотрела партер. Зрители в основном люди. Лишь иногда взгляд натыкался на огромные тролльи туши – что было весьма странно, ведь тролли предпочитают свои оперы, которые, как правило, длятся года этак два. Вот сверкнули несколько гномьих шлемов – тоже весьма необычно, поскольку гномов интересуют только гномы, и никто, кроме гномов. Колыхались перья, много перьев, изредка поблескивали драгоценности. Плечи в этом сезоне носят голые. Много внимания уделяется внешности. Люди приходят сюда, чтобы рассматривать, а не чтобы смотреть.

Матушка прикрыла глаза.

Вот что такое настоящая ведьма. Это вам не головологию применять и не лечебные травы собирать. И выдать подкрашенную воду за волшебное лекарство много кто может.

Но только настоящая ведьма умеет открыть свое сознание миру, а затем тщательно просеять все то, что попало в сети.

Матушка игнорировала информацию, которую посылали ей уши, пока исходящие от публики звуки не превратились в отдаленное гудение, периодически прерываемое визгливым голоском нянюшки Ягг.

– Здесь написано, что госпожа Тимпани, ну, та, что исполняет партию Загаделлы, настоящая дива, – вещала нянюшка. – Это, я так понимаю, нечто вроде работы на неполный рабочий день. Неплохая идея, есть время передохнуть, перевести дыхание.

Матушка, не открывая глаз, кивнула.

Она не открыла их, даже когда началась опера. Нянюшка, которая всегда тонко чувствовала момент, когда надо оставить подругу в покое, тоже постаралась заткнуться, но время от времени все же не могла удержаться от комментариев. А потом она вдруг воскликнула:

– Да там ведь Агнесса! Эй, это же Агнесса!

– Перестань размахивать руками и сядь на место, – пробормотала матушка, которая по-прежнему пребывала в своем сне наяву.

Нянюшка возбужденно перегнулась через барьер.

– Она в костюме цыганки. А сейчас вперед выходит другая девушка. Которая исполнит, – нянюшка заглянула в украденную программку, – знаменитую арию «Прощание». Вот это да, вот это голосище…

– Это поет Агнесса, – произнесла матушка.

– Какая Агнесса, тут написано, что исполнительницу зовут Кристина…

– Закрой глаза, безмозглая старуха, и прислушайся. И скажи, что это не Агнесса.

Нянюшка Ягг послушно закрыла на мгновение глаза, а потом опять открыла их.

– Это действительно поет Агнесса!

– Так-то.

– Но та девушка впереди, она улыбается во весь рот, шевелит губами и все остальное!

– Ага.

Нянюшка поскребла в затылке.

– Что-то здесь сильно не так, Эсме. Я не допущу, чтобы у нашей Агнессы за здорово живешь воровали голос.

Матушка по-прежнему не открывала глаз.

– Скажи, не шевельнулись ли занавеси в ложе справа? – вдруг спросила она.

– Слегка дернулись, Эсме.

– А.

Матушка позволила себе расслабиться и откинулась в кресле. Ее омывали волны оперы, а она опять распахнула сознание…

Углы, стены, двери…

Замыкаясь, пространство превращается в независимую вселенную. И какие-то предметы остаются внутри, как в капкане.

Музыка неслась сквозь ее голову, а вместе с музыкой плыли голоса, обрывки событий, эхо давних воплей…

Матушка погрузилась глубже, туда, где уже не было сознания, во мрак, куда не достигает согревающее пламя камина…

И там был страх. Он заполонил это место, как огромное темное животное. Выглядывал из-за каждого угла. Прятался внутри стен. Таился в каждой тени. Этот ужас был древним, одним из самых древних; едва человечество научилось передвигаться на двух ногах, как тут же познало этот кошмар и снова упало на колени. Это был ужас перед непостоянством сущего, знание, что все когда-нибудь закончится, что прекрасный голос или удивительная фигура как пришли не по твоей воле, так и уйдут, и вам их не удержать. Это было не то, что искала матушка. Но возможно, это было море, в котором плакал объект ее поисков.

Она погрузилась еще глубже.

Вот оно. Ревет в ночном мраке, как глубокое холодное течение.

Приблизившись, она поняла, что существо не одно, – их двое, они обкрутили друг друга… Она потянулась ближе…

Вероломство. Ложь. Обман. Убийство.

– Нет!

Она сморгнула.

Все глаза были устремлены на нее.

Нянюшка дергала ее за платье.

– Сядь, Эсме! Ну садись же!

Матушка оглядывалась по сторонам, ничего не понимая. Люстра безмятежно нависала над заполненным зрителями партером.

– Они избили его!

– О чем ты, Эсме?

– И бросили в реку!

– Эсме!

Ш-ш-ш!

Госпожа, сядьте немедленно!

…А сейчас ваш воротник принялся за нугу!

Схватив свою шляпу, матушка по-крабьи полезла вдоль ряда кресел, по пути сокрушая толстыми подметками своих ланкрских башмаков лучшие образчики анк-морпоркской обуви.

Нянюшка неохотно уселась обратно на место. Последняя песенка ей очень даже понравилась, и она бы с удовольствием похлопала. Но в ее паре ладош не было нужды. Как только затихла последняя нота, публика буквально взорвалась аплодисментами.

Нянюшка Ягг взглянула на сцену, кое-что подметила и улыбнулась.

– Неплохо, а?

– Гита!

Она вздохнула.

– Уже иду, Эсме. Звиняйте. Звиняйте. Пршу прщения. Звиняйте…

Матушка Ветровоск уже была в обитом красным плюшем коридоре. Она стояла, уткнувшись лбом в стену.

– Это очень опасно, Гита, – пробормотала она. – Все так запутано. Вряд ли я смогу что-то исправить. Бедная душа…

Вдруг матушка выпрямилась.

– А ну-ка, Гита, посмотри на меня.

Гита послушно уставилась на нее широко раскрытыми глазами и лишь слегка поморщилась, когда в ее сознание проскользнул обрывок видений матушки Ветровоск.

Матушка решительно надела шляпу и запихала под поля седые космы. Затем она вытащила, одну за другой, восемь шпилек и тут же воткнула их обратно на место. Все это она проделала, нахмурив брови и с той же сосредоточенной решимостью, с какой наемник проверяет перед боем состояние своего оружия.

– Вот теперь все в порядке, – сказала она наконец.

Нянюшка Ягг расслабилась.

– Не то чтобы я с тобой не согласна, Эсме, – сказала она, – но было бы неплохо, если бы ты воспользовалась зеркалом.

– Вот еще, деньги на всякую ерунду тратить… – буркнула матушка.

И после этого, уже во всеоружии, она решительно зашагала по коридору.

– А честно говоря, ты молодец. Приятно было наблюдать, как ты сохранила спокойствие, когда тот нахал потребовал, чтобы ты сняла шляпу, – проговорила нянюшка, слегка задыхаясь и едва поспевая за своей подругой.

– Не хотела портить ему вечер. Завтра он умрет.

– О. И от чего же?

– Его задавит повозка.

– А почему ты его не предупредила?

– Я могу ошибаться.

Достигнув лестницы, матушка затопала вниз по ступенькам.

– А куда мы идем?

– Я хочу посмотреть, кто прячется за теми занавесками.

Аплодисменты, отдаленные, но все равно громоподобные, прокатились по лестничной площадке.

– Ха, Агнессин голосок им явно понравился, – заметила нянюшка.

– Да. Надеюсь, мы не опоздали.

– О черт!

– Что такое?

– Я забыла Грибо в зрительном зале!

– Но он же любит знакомиться с новыми людьми. Проклятье, это место настоящий лабиринт!

Они повернули в очередной коридор, еще более плюшевый, чем предыдущий. Вдоль коридора шел ряд дверей.

– Ага. По-моему, мы на месте…

Она шла по коридору, считая двери. Потом попробовала повернуть одну из дверных ручек.

– Госпожа, я могу вам чем-то помочь? Матушка Ветровоск и нянюшка Ягг дружно повернулись на голос. Сзади к ним приблизилась маленькая старушка с подносом, уставленным самыми разнообразными напитками.

Матушка улыбнулась старушке. Нянюшка Ягг улыбнулась подносу.

– Нам вдруг стало интересно, – ответила матушка, – что это за человек, там, в ложе, который сидит за задернутыми занавесками?

Поднос заходил ходуном.

– Давай подержу, – с готовностью предложила нянюшка. – Надо быть осторожнее, иначе прольешь.

– Что вам известно о восьмой ложе? – побелевшими губами выдавила старушка.

– Гм. Восьмая ложа, – повторила матушка. – Именно она, да. Вон та, верно?…

– Пожалуйста, не надо…

Матушка решительно шагнула вперед и ухватилась за ручку.

Дверь была заперта.

Старушка сунула поднос в руки нянюшки, чему та была только рада.

– Гм-м, спасибо, что ж, не откажусь… – бойко затараторила она.

А старушка тем временем вцепилась в матушку.

– Прошу вас! – взмолилась она. – Это ужасно плохая примета!

Матушка решительно высвободилась из цепких объятий.

– Ключ, госпожа!

За спиной у нее нянюшка предвкушающе рассматривала на свет бокал с шампанским.

– Не гневите его! И без того все из рук вон плохо! – Старушка была явно в ужасе.

– Железная, – проговорила матушка, тряся ручку. – Железо невозможно заговорить…

– Ну-ка, позвольте-ка, – послышался нянюшкин голос. Слегка покачиваясь, она выступила вперед. – И дай мне одну из твоих шпилек. Наш Невчик научил меня кое-каким фокусам…

Рука уже потянулась к шляпе, но затем матушкин взгляд упал на морщинистое личико госпожи Плюм. Она опустила руку.

– Да, – произнесла она. – Пожалуй, сейчас лучше оставить все как есть.

– Я понятия не имею, что происходит… – сквозь рыдания проговорила госпожа Плюм. – Раньше никогда так не было…

– Высморкайся хорошенько, – промолвила нянюшка, протягивая старушке изрядно потрепанный носовой платок и добродушно похлопывая ее по спине.

– …Никаких убийств не было… Ему просто нужно было откуда-нибудь смотреть оперу… От этого ему становилось легче…

– А о ком мы говорим? – вмешалась матушка.

Нянюшка Ягг бросила поверх старушечьей головы предостерегающий взгляд. Есть некоторые вещи, с которыми лучше старой доброй нянюшки никто не справится.

– …Каждую пятницу он отпирал ложу, чтобы я могла в ней прибрать. И я всегда находила записочку с благодарностью или с извинением за шоколадные крошки на сиденье… И кому от этого вред, хотела бы я знать…

– Высморкайся еще, – предложила нянюшка.

– …А теперь люди мрут как мухи… И все обвиняют его, но я-то знаю, он не способен на такое…

– Конечно нет, – успокоила нянюшка.

– …И я много раз замечала, как они смотрят на его ложу. Они чувствовали себя увереннее, если знали, что он там… А потом бедный господин Хвать был задушен… Я оглянулась по сторонам, а от него одна шляпа осталась, вот так вот…

– Ужасно, просто ужасно, – подтвердила нянюшка Ягг. – Как тебя зовут, милая?

– Госпожа Плюм, – шмыгнула носом госпожа Плюм. – Шляпа приземлилась прямо передо мной. Я узнала бы ее где угодно…

– Думаю, госпожа Плюм, лучше будет, если мы отведем тебя домой, – сказала матушка.

– Это невозможно! Мне же надо обслужить всех этих дам и господ! И все равно, в такой поздний час опасно идти домой… Обычно Уолтер провожает меня, но сегодня он работает… о боги…

– Сморкайся на здоровье, – нянюшка в очередной раз протянула ей платок. – Он уже весь промок, но ты выбери местечко посуше.

Послышалась серия резких щелчков. Матушка Ветровоск переплела пальцы и вытянула руки, так что защелкали суставы.

– Опасно, говоришь? – переспросила она. – Но мы ведь не можем бросить тебя в беде. В общем, я провожу тебя домой, а госпожа Ягг тут подсуетится.

– …Но мне надо обслужить ложи… Разнести напитки… Готова поклясться, всего минуту назад поднос был здесь…

– Госпожа Ягг прекрасно разбирается в напитках, – произнесла матушка, сопровождая свои слова яростным взглядом в сторону нянюшки.

– О, в напитках я действительно знаю толк, – согласилась нянюшка, бесстыдно опустошая последний бокал. – Особенно в таких.

– …А как же Уолтер? Он будет беспокоиться…

– Уолтер – это твой сын? – уточнила матушка. – Он еще носит берет?

Старушка кивнула.

– Если он работает допоздна, я всегда прихожу за ним… – начала она.

– Ты приходишь за ним… а потом он провожает тебя до дома? – не поняла матушка.

– Ну… это… он… он… – Госпожа Плюм наконец овладела собой. – На самом деле он очень хороший мальчик, – с вызовом заявила она.

– Нисколько не сомневаюсь, госпожа Плюм, – успокоила ее матушка.

Осторожно сняв белый чепец с головы госпожи Плюм, она отдала головной убор нянюшке. Та немедленно нацепила чепец, так же как и белоснежный фартучек. Черный – хороший цвет. Когда ходишь сплошь в черном, можно за считанные секунды перевоплотиться почти в кого угодно. В директрису или в госпожу, весь вопрос только в стиле. То есть в маленьких деталях.

Раздался щелчок. Восьмая ложа заперлась изнутри на щеколду. А потом послышалось очень легкое царапанье, каковое издает стул, когда им заклинивают дверную ручку.

Улыбнувшись, матушка взяла госпожу Плюм под руку.

– Постараюсь вернуться как можно скорее, – сказала она.

Кивнув, нянюшка проводила их взглядом.

В конце коридора располагался небольшой закуток. Там обнаружились табурет, вязание госпожи Плюм и маленький, но с очень неплохим содержимым, бар. А кроме того, полированная дощечка красного дерева, к которой в ряд крепились колокольчики на свернувшихся кольцами больших пружинах.

Некоторые из колокольчиков злобно раскачивались вверх-вниз.

Нянюшка налила себе в стакан джина, затем плеснула туда немножко джина, добавила еще чуток джина и принялась с вниманием обследовать ряды бутылок.

Зазвонил еще один колокольчик.

В баре также нашлась огромная банка консервированных маслин. Угостившись приличной горстью маслин, нянюшка сдула пыль с бутыли с портвейном.

Один колокольчик сорвался со своей пружины.

Где-то в коридоре отворилась дверь, и рассерженный мужской голос проревел:

– Эй, там, а где наши напитки?!

Нянюшка не торопясь пригубила портвейн.

Она была не понаслышке знакома с тем, что собой представляет работа служанки. Еще молоденькой девушкой она служила в ланкрском замке, а тогдашний король Ланкра имел склонность давить на психику и на все остальное, что только попадалось ему под руку. Нянюшка Ягг утратила невинность еще в юном возрасте [6], тем не менее у нее были свои вкусы, и когда его величество однажды набросился на нее в буфетной, она совершила государственную измену посредством большой телячьей ноги. Этот поступок положил конец ее жизни в каморке под лестницей и на длительное время заморозил бурную деятельность короля в палатах над каморкой.

А еще этот краткий, но яркий эпизод помог нянюшке выработать определенные взгляды – даже близко не такие определенные, какими бывают политические, зато эти взгляды принадлежали ей, и только ей. Судя по госпоже Плюм, питается она неважно, да и спит от случая к случаю. И руки у нее худые и покрасневшие. Ради Плюмов этого мира нянюшка была готова на все.

Интересно, сочетается ли портвейн с шерри? Что ж, попытка не пытка…

Теперь уже все колокольчики звонили во всю мочь. Наверное, скоро антракт.

Отвинтив крышку банки с маленькими коктейльными луковицами, нянюшка задумчиво принялась кидать их в рот одну за другой.

Потом, когда из дверей все чаще стали высовываться головы, выкрикивающие свои требования, нянюшка переключила внимание на полку с шампанским. Достала пару бутылок. Хорошенько их потрясла, зажала по бутылке в каждой руке и, придерживая пробки большими пальцами, вышла в коридор.

Нянюшкина жизненная философия гласила: делай то, что в данный момент считаешь наилучшим, и делай это от души. Следует отметить, эта философия никогда еще нянюшку не подводила.

Занавес упал, а зритель все продолжал аплодировать.

– И что дальше? – спросила Агнесса у ближайшей цыганки.

Та сняла с плеч цветной платок.

– Ну, обычно мы… О нет, еще один вызов на бис!

Занавес вновь подняли. Круг света высветил Кристину. Та исполняла реверансы, грациозно взмахивала руками и вообще сверкала.

Соседняя цыганка подпихнула Агнессу под локоть.

– Ты только посмотри на госпожу Тимпани, – шепнула она. – Зубы, наверное, в порошок смолола от злости.

Агнесса перевела взгляд на примадонну.

– Но ведь она улыбается, – непонимающе произнесла девушка.

– Ага, тигры, говорят, тоже улыбаются.

Занавес опять упал, на этот раз с некоей определенностью означавшей, что завсценой ставит точку и того, кто хотя бы пальцем коснется канатов, ожидает серьезная выволочка.

Агнесса вместе с остальными торопливо покинула сцену. В следующем акте будет не очень много работы. Сценарий она заучила заранее, хотя другие хористы пытались отговорить ее, доказывая, что можно либо петь, либо понимать, что поешь, но никак не то и другое одновременно.

И сейчас Агнесса решила повторить про себя сценарий еще разок, на всякий случай.

«…Поэтому Пекадилло (тен.), сын герцога Таглиателлы (бас), тайно замаскировался под свинопаса, чтобы добиться Загадаллы. При этом он не знает, что доктор Буфола (бар.) продал эликсир Луи, слуге, даже не подозревая, что на самом деле это не Луи, а служанка Йодина (соп.), переодетая юношей, ведь граф Арто (бар.) утверждал, что…»

Заместитель управляющего сценой оттащил ее с дороги и помахал кому-то сбоку.

– Спускай деревню, Рон!

Последовала серия свистков. В ответ засвистели сверху.

Задник поднялся. Откуда-то из мрака под потолком вынырнули противовесы – мешки с песком.

«…Потом Арто открывает, э-э, секрет: оказывается, Зибелина должна выйти замуж за Фиделя, то есть за Фиаба, не зная при этом, что состояние семьи…»

Мешки с песком ударились о доски. По крайней мере, с одной стороны сцены. А с другой стороны внезапно донесся чей-то вопль, который и отвлек Агнессу от поистине невыполнимой задачи припомнить все перипетии сюжета. Оглянувшись, она уперлась взглядом прямо в перевернутое искаженное лицо безвременно скончавшегося доктора Поддыхла.

Нянюшка нырнула в первую попавшуюся дверь, захлопнула ее за собой и затаила дыхание. Через несколько секунд топот бегущих ног затих в отдалении.

Ну что ж, было весело.

Сняв кружевные наколку и фартук, нянюшка затолкала их в карман с намерением при первом же удобном случае вернуть госпоже Плюм (нянюшка никогда не брала ничего чужого, только то, что ей от всей души дарили), затем вытащила из глубин одеяний плоский черный круг и резко хлопнула им по руке. В центре круга вырос остроконечный конус. Несколькими опытными движениями нянюшка придала шляпе прежнюю, официальную форму.

Так, вот теперь можно и оглядеться. Ярко выраженное отсутствие света и ковров в совокупности с толстым слоем пыли наводило на мысль, что это место для глаз публики не предназначено.

Проклятье. Надо было поискать другую дверь. Ведь теперь придется бросить Грибо на произвол судьбы, хотя он все равно рано или поздно проявится. Как только захочет есть.

Лестничный пролет вел вниз. Спустившись по ступенькам, нянюшка очутилась в коридоре. Здесь света было несколько больше. Довольно долго она бодро трусила по коридору, а затем впереди послышались вопли, которые и указали ей путь. Наконец нянюшка очутилась за кулисами, среди плоских декораций и разбросанной бутафории.

Впрочем, на нее никто не обратил внимания. В этот момент появление маленькой, дружелюбной старушки вряд ли могло привлечь чей-то взор. Большая часть людей были заняты тем, что метались взад-вперед и кричали. Те, что повпечатлительней, вопили, стоя на месте. На двух креслах распростерлась внушительная дама, старательно изображающая истерику. Несколько работников-униформистов рассеянно обмахивали ее партитурой.

В общем, творилось нечто странное. С другой стороны, все происходящее вполне могло оказаться продолжением оперы.

– На вашем месте я распустила бы ей корсет, – заметила нянюшка, пробегая мимо истеричной особы.

– О боги, госпожа, нам и без этого хватает паники!

Нянюшка переместилась к куда более интересной толпе, состоящей из цыган, вельмож и подсобных рабочих.

Ведьмы любопытны по определению и любознательны по природе. Она принялась прокладывать себе дорогу к центру толпы.

– Пропустите же. Мне обязательно нужно знать, что произошло, – приговаривала нянюшка, изо всех сил работая локтями. Самый верный метод, который и на этот раз не дал сбоя.

На полу лежал покойник. За свою жизнь нянюшка повидала Смерть в самых разнообразных его обличьях и нарядах. Быть задушенным не самый плохой наряд, встречаются куда хуже, а тут даже некоторое многоцветие наблюдается.

– Ох, – выдохнула она. – Бедняга. Что с ним случилось?

– Господин Бадья говорит, он, наверное, запутался в… – начал кто-то.

– Ни в чем он не запутался! Это работа Призрака! – резко оборвал говорившего другой голос. – Он, может, и сейчас еще там, наверху! Все глаза обратились вверх.

– Господин Зальцелла послал людей, чтобы выкурить его оттуда.

– А ярко пылающие факелы они с собой прихватили? – спросила нянюшка.

Несколько голов повернулись к ней, как будто их обладатели впервые задумались: а кто, собственно, эта милая старушка?

– Что?

– Когда охотишься за злобными чудищами, надо иметь с собой ярко пылающий факел, – объяснила нянюшка. – Широко известный факт.

Потребовалось несколько секунд, чтобы данная мысль укоренилась, после чего:

– А ведь и в самом деле.

– Правду говорит.

– Именно что широко известный факт.

– Так они взяли с собой ярко пылающие факелы?

– Вряд ли. Наверное, только обычные фонари.

– О, фонари не годятся, – покачала головой нянюшка. – С фонарями можно только на контрабандистов. А на злобных чудовищ нужны ярко пылающие…

– Прошу прощения, мальчики и девочки! Завсценой взобрался на ящик.

– Итак, – произнес он. По лицу у него разливалась бледность. – Я знаю, веем вам известна фраза: «Шоу должно продолжаться»…

Хор ответил хором стонов.

– Труднехонько распевать веселые песенки про ежиков, ведь не сегодня-завтра и с тобой может произойти какой-нибудь несчастный случай! – прокричал цыганский король.

– Вот забавно, – обрадовалась нянюшка. – Кстати про ежиков. Я тоже знаю одну песенку… Однако никто ее не слышал.

– Мы до сих пор не знаем толком, что все-таки произошло…

– В самом деле? Хочешь, угадаю? – предложил цыганский король.

– …Но мы послали наверх людей и…

– О? Чтобы еще какой-нибудь несчастный случай приключился?

– …И господин Бадья уполномочил меня объявить, что за ваше согласие мужественно продолжать шоу всем будет выдана прибавка в размере двух долларов…

– Деньги? После такого потрясения? Деньги?! Он думает, что сунет нам по паре монет – и мы согласимся остаться на этой проклятой сцене?

– Как не стыдно!

– Какое бессердечие!

– Уму непостижимо!

– Уж по крайней мере четыре доллара!

– Прально! Прально!

– Если уж зашла речь о стыде, послушайте-ка, друзья мои! Заводить разговор о четырех долларах в присутствии покойника… Есть у вас хоть немного уважения к его памяти?!

– О том и речь! Пара жалких долларов – и это ты называешь уважением? Пять долларов, или мы убираемся отсюда!

Нянюшка Ягг кивнула сама себе и отошла чуть в сторонку. Она огляделась по сторонам: надо бы чем-нибудь прикрыть скончавшегося доктора Поддыхла. А, вот подходящий кусок ткани.

Нянюшке театральный мир нравился. Он тоже представлял собой своего рода волшебство. Именно поэтому, подумала она, Эсме так невзлюбила театр. Ведь он волшебство иллюзии, театр обманывает и вводит в заблуждение. Ничего особенного в этом нянюшка не видела – без небольшой толики надувательства трижды замуж не выйдешь. Но театральная магия по своему характеру довольно близка к магии матушки. Из чего следует, что театр и матушка Ветровоск – вещи несовместимые.

Люди, как правило, не обращают внимания на маленьких старушек, шныряющих в толпе, а нянюшка Ягг в любой толпе чувствовала себя, как муха на дохлом цыпленке.

Кроме того, она обладала еще одним небольшим талантом, а именно – умом, который своей остротой вполне мог посоперничать с циркулярной пилой и который скрывался за лицом, больше похожим на сморщенное печеное яблоко. Кто-то плакал.

Странная фигура, опустившись на колени, склонилась над мертвым доктором Поддыхлом. Вид у фигуры был такой, как будто у марионетки вдруг обрезали поддерживающие ее ниточки.

– Прошу прощения, ты не мог бы помочь прикрыть его? – обратилась к фигуре нянюшка. Человек поднял голову.

Два водянистых глаза, исторгающие потоки слез, растерянно заморгали.

– Он больше не проснется!

Нянюшка внутренне переключила передачу.

– Это правда, мой милый, – подтвердила она. – Ты ведь Уолтер?

– Он всегда очень хорошо обращался со мной и с нашей мамой! Даже не прикрикнул на меня ни разу!

Нянюшка сразу поняла, что помочь тут ничем нельзя. Тогда, опустившись на колени, она принялась оказывать последнюю помощь усопшему.

– Госпожа они говорят это Призрак госпожа! Но это не Призрак госпожа! Он никогда не делал ничего такого! Он всегда хорошо обращался со мной и с нашей мамой!

Нянюшка вновь переключила передачу. Когда общаешься с Уолтером Плюмом, надо постоянно слегка притормаживать.

– Моя мама! Моя мама!

– Не волнуйся, Уолтер, она сегодня ушла домой чуть пораньше.

Восковое лицо юноши исказила судорога смертного ужаса.

– Она не должна ходить домой без Уолтера! – прокричал он.

– Бьюсь об заклад, именно так она и говорит, – согласилась нянюшка. – И бьюсь об заклад, отправляясь домой, она всегда берет с собой Уолтера. Но, думаю, сейчас она хотела бы, чтобы Уолтер продолжал как можно лучше исполнять свои обязанности. Чтобы она им гордилась. Ведь шоу еще не закончено.

– Для нашей мамы это опасно! Похлопав юношу по руке, нянюшка рассеянно обтерла ладонь о собственное платье.

– Вот и молодец, – сказала она, – хороший мальчик. Ну что ж, мне, пожалуй, пора.

– Призрак никому еще не сделал ничего плохого!

– Да, Уолтер, да, только сейчас мне пора, но я найду кого-нибудь, кто тебе поможет. Бедного доктора Поддыхла надо перенести в какое-нибудь спокойное местечко, чтобы он там тихонько полежал, пока шоу не закончится. Понятно? А зовут меня госпожа Ягг.

Пару секунд Уолтер тупо смотрел на нее, после чего резко кивнул.

– Вот и ладненько.

Оставив Уолтера дежурить над телом, нянюшка направилась в глубь закулисного пространства.

Некий молодой человек, торопящийся куда-то, вдруг обнаружил, что где-то по дороге подцепил маленькую старушку.

– Прошу прощения, молодой человек, – произнесла, не отпуская его руки, нянюшка, – но не знаешь ли ты здесь кого-нибудь по имени Агнесса? Агнесса Нитт?

– Никогда о такой не слышал, госпожа. А чем она занимается? – Юноша предпринял вежливую попытку возобновить свой бег, но нянюшка вцепилась в него мертвой хваткой.

– Она поет. И порой очень даже громко. Крупная такая девушка. Носит черное. Очень характерный голос, со ступеньками, как у лестницы.

– Вы случайно не о Пердите?

– О Пердите? Ах да, именно о ней.

– По-моему, она сейчас с Кристиной. В кабинете господина Зальцеллы.

– А Кристина – это та самая девушка в белом?

– Она самая, госпожа.

– Ты ведь покажешь мне, где находится кабинет господина Зальцеллы?

– Э-э, но мне… Э-э, да. Он совсем рядом, за сценой, первая дверь направо.

– Какой славный юноша, так помог старушке… – похвалила нянюшка и еще чуточку сжала пальцы. Кровообращение в обхваченной ею конечности упало до минимума. – И правда такой славный юноша, как ты, просто не может не пособить юному Уолтеру управиться с несчастным усопшим?

– Пособить кому?

Нянюшка оглянулась. Умерший доктор Поддыхл никуда не делся, зато Уолтер бесследно исчез.

– Бедный паренек малость не в себе. Да и не удивительно, – покачала головой нянюшка. – Такое потрясение. Тогда… почему бы тебе не взять себе в подмогу еще какого-нибудь славного незанятого юношу?

– Э-э… само собой.

– Вот умница, – похвалила нянюшка Ягг.

Смеркалось. Матушка и госпожа Плюм, пробивая себе дорогу в толпе, двигались в направлении Теней – весьма известного и достославного района Анк-Морпорка, бурлящего жизнью, как лежбище котиков, и пахучего, как помойная яма. Ну, или наоборот.

– Значит, – нарушила молчание матушка, когда они вступили в переплетение вонючих переулков, – обычно тебя провожает домой твой сын Уолтер?

– Он хороший мальчик, госпожа Ветровоск, – словно бы защищая своего отпрыска, произнесла госпожа Плюм.

– Не сомневаюсь, ты искренне благодарна богам за то, что у тебя такой сын, на которого всегда можно положиться, – сказала матушка.

Госпожа Плюм подняла взгляд, но смотреть в глаза матушки было все равно что смотреть в зеркало. На тебя таращился ты сам, и спрятаться было негде.

– Над ним тут издеваются, – промямлила она. – Смеются, прячут его метлу. Конечно, в душе они добрые, славные ребятишки, но его они мучают…

– Стало быть, он носит метлу домой?

– Он следит за своими вещами, – ответила госпожа Плюм. – Я с раннего детства учила его следить за вещами и быть вежливым, воспитанным. Он хороший мальчик, а они его обзывают, смеются над ним…

Переулок уперся во дворик-колодец, зажатый высокими зданиями. Четырехугольник озаренного луной неба перекрещивали бельевые веревки.

– Ну вот. Дальше я сама, – промолвила госпожа Плюм. – Большое спа…

– А как же Уолтер в одиночку добирается до дома? Ну а вдруг ты не придешь за ним?

– О, в Опере есть много мест, где можно поспать. Он знает: если я за ним не прихожу, он должен остаться на ночь в Опере. Поверьте, госпожа Ветровоск, Уолтер очень послушный мальчик. И никому ничего плохого не сделал.

– А разве я утверждала обратное? Госпожа Плюм зарылась в свою сумочку. Она не столько искала ключ, сколько пыталась спрятаться от матушкиного пронизывающего взора. – Думаю, твой Уолтер видит многое из того, что происходит в Опере. – Матушка твердо взяла госпожу Плюм за запястье. – Интересно… и что же он видел?

Пульс госпожи Плюм резко прыгнул. Практически одновременно с несколькими темными фигурами. Тени вдруг размножились. Послышался зловещий скрежет обнажаемых ножей.

– Вас, дамочки, двое, а нас шестеро, – предупредил чей-то низкий голос. – Кричать и сопротивляться бесполезно.

– Ой-ёй, – хмыкнула матушка. Госпожа Плюм упала на колени.

– О, прошу, не трогайте нас, добрые господа, мы всего лишь безвредные старушки! Вспомните, у каждого из вас есть мать…

Матушка закатила глаза. Гром, молния и еще раз гром. Она хорошая ведьма, настоящая. Такова ее жизненная роль. Таково бремя, которое она несет. И она четко знала, что есть Правильно, а что – Неправильно. И что зачастую Добро и Зло идут рука об руку. Матушка искренне надеялась, о, как она надеялась, что, несмотря на свою молодость, эти люди уже закоренелые мошенники и, как говорится, их исправит лишь…

– У меня когда-то была мать, – задумчиво протянул один. – Только, по-моему, я ее вроде как тогось…

Ага. Вот и ответ. Матушка потянулась обеими руками к шляпе, чтобы выудить две длинные шпильки…

Совсем рядом в лужу громко плюхнулась черепица, соскользнувшая с крыши. Все дружно задрали головы. На фоне лунного неба вырисовывался силуэт закутанного в плащ человека. Затем человек вытащил из ножен шпагу и, спрыгнув во двор, мягко приземлился прямо перед одним из негодяев. Шпага превратилась в атакующую змею. Первый из воров резво крутанулся и отважно бросился на возникшего прямо перед ним противника. Впрочем, тут же выяснилось, что напал он на своего товарища, другого вора, который, в свою очередь, тоже взмахнул ножом – и задел бок стоящего рядом напарника.

Фигура в маске танцевала прямо посреди банды, лезвие шпаги выписывало в воздухе сверкающие пируэты. И лишь позже матушка осознала, что эта самая шпага так и не нанесла ни одного удара. С другой стороны, в этом не было необходимости. Когда шестеро дерутся с одним, да еще среди неверных теней, да еще когда в противника попасть не легче, чем в разъяренную осу, да еще когда эти шестеро получили свое представление о рукопашной от таких же непрофессионалов, как и они сами, – так вот, примерно в шести случаях из семи они пырнут своего подельника, а в одном из двенадцати заедут себе же в ухо.

Спустя каких-то десять секунд те двое, что к тому времени еще оставались на ногах, не сговариваясь переглянулись, повернулись кругом и пустились наутек.

И снова воцарилась тишина.

Победитель низко поклонился матушке Ветровоск.

– О, Белла Донна! – воскликнул он.

После чего всплеснул черный плащ, мелькнул красный шелк, и таинственный незнакомец исчез. Лишь послышался легкий стук башмаков по булыжной мостовой, но буквально секунду спустя и он стих.

Пальцы матушки так и застряли на полпути к шляпе.

– Ничего подобного! – только и смогла сказать она.

Затем матушка посмотрела вниз. Разнообразные тела стонали или издавали тихие булькающие звуки.

– Ну и ну, – пробормотала она, но тут же взяла себя в руки. – Думаю, госпожа Плюм, – решительно заявила она, – нам понадобятся горячая вода и изрядное количество бинтов, а также хорошая острая игла, чтобы наложить швы. Не можем же мы допустить, чтобы эти бедолаги истекли здесь кровью, пусть даже некоторое время назад они пытались ограбить бедных старушек…

Вид у госпожи Плюм был предельно напуганный.

– Бедным старушкам свойственно милосердие, госпожа Плюм, – напомнила матушка.

– Я разведу огонь и разорву пару простыней, – предложила госпожа Плюм. – Не знаю, удастся ли найти иглу…

– С этим можешь не беспокоиться.

Матушка пошарила в полях шляпы, извлекла оттуда некую подозрительного вида шпильку и опустилась на колени возле поверженного вора.

– Она, правда, довольно ржавая и к тому же тупая, – добавила она, – ну да что поделаешь. Придется обойтись подручными средствами.

Игла ярко сверкнула в лунном свете. Круглые испуганные глаза неудачливого воришки сфокусировались сначала на игле, потом на лице матушки. Тело судорожно задергалось – это верные ключицы предприняли попытку закопать своего хозяина в булыжник мостовой.

Наверное, и хорошо, что в этот момент никто больше не видел матушкиного лица, закрытого тенями.

– Что ж, а сейчас мы будем творить добро, – произнесла она.

Зальцелла всплеснул руками.

– Ну а что, если он появится в середине акта? – воскликнул он.

– Хорошо, хорошо, – ответил Бадья, засевший за своим столом, будто в окопе. – Я согласен. После представления вызовем Стражу. Без вариантов. Просто надо будет попросить их соблюдать, гм, некоторую секретность.

– Секретность? Вы когда-нибудь стражника встречали?

– Хотя вряд ли они что-то найдут. Он пришел по крышам и таким же образом скрылся, это наверняка. Кем бы они ни был. Бедный, бедный доктор Поддыхл. Он очень любил Оперу, всегда так переживал за нее, вечно ходил какой-то бледный…

– Ну, по-моему, сегодня в бледности он превзошел самого себя. Правда, уже не ходит, – хмыкнул Зальцелла.

– Это не смешно!

Зальцелла перегнулся через стол.

– Смешно вам или нет, но мы в театральном мире. И люди здесь суеверны до крайности. Достаточно любого пустяка – вроде того, что кого-нибудь убьют на сцене, – и все развалится на мелкие кусочки!

– Во-первых, его убили не совсем на сцене. И во-вторых, мы не можем с уверенностью утверждать, что это было убийство! Он был очень… угнетен. Ну, то есть в последнее время.

Агнесса была потрясена, но не столько смертью доктора Поддыхла, сколько собственной реакцией. Смотреть на покойника было неприятно, она испытала настоящее потрясение, но еще больше ее потряс собственный интерес к происходящему – к тому, как люди реагируют, как двигаются, что говорят. Словно бы она стоит в сторонке от самой себя и наблюдает за происходящим вокруг.

Кристина же, напротив, просто рухнула в обморок. Как и госпожа Тимпани. Хотя над Кристиной суетилось гораздо больше людей, чем над примадонной, – несмотря на то что госпожа Тимпани весьма подчеркнуто падала в обморок и даже несколько раз. Надо отдать ей должное, в конце концов она довела-таки себя до истерики. Однако никому и в голову не пришло, что Агнесса тоже может переживать по поводу случившегося.

Кристину отнесли в кабинет Зальцеллы и уложили на диван. Агнесса принесла миску с водой и полотенце и протирала Кристине лоб. На самом деле все просто: одним суждено, чтобы их укладывали на удобные диваны, а другим только и остается, что суетиться вокруг с полотенцем.

– Через две минуты поднимают занавес, – произнес Зальцелла. – Я пойду, поговорю с оркестрантами. Мне известно, где их искать. «Нож в спине» – их любимый трактир, он прямо через дорогу. Еще аплодисменты не успели затихнуть, а эти свиньи уже сидели там и опрокидывали по первой…

– А они смогут, ну, того самого, играть?

– Этого они никогда не умели, так что не вижу причин, с чего бы им сегодня вдруг научиться, – пожал плечами Зальцелла. – Но они музыканты. И мертвец может вывести их из равновесия лишь в одном-единственном случае: если грохнется им прямо в пиво. И даже в этом случае они будут играть. От прибавки за мертвые души еще ни один из оркестрантов не отказывался.

Бадья подошел к красиво раскинувшейся на диване Кристине.

– Как она?

– Слегка заговаривается, но… – начала было Агнесса.

– Чашечку чаю? Чаю? Чашечку чаю кто-нибудь желает? Нет ничего лучше чашки чая, нет, вру, о, я вижу, диван занят, шучу-шучу, я никого не хотела обидеть, но, может, кто-то и в самом деле не против выпить чашку чаю?

Агнесса в ужасе оглянулась.

– Ну, лично я бы от чайку сейчас не отказался, – с поддельной бодростью ответил Бадья.

– А ты, госпожа? – нянюшка подмигнула Агнессе.

– Э-э… нет, большое спасибо… ты что, теперь здесь работаешь? – спросила Агнесса.

– Нет, просто пришла подменить госпожу Плюм, которая решила взять выходной, – нянюшка опять подмигнула. – Я госпожа Ягг. Не обращайте на меня внимания.

Последние слова, по-видимому, несколько успокоили Бадью. В конце концов, появляющиеся ниоткуда разносчицы чая представляли сегодня по сравнению со всем остальным минимальную угрозу.

– Ну у вас тут и дела творятся, – продолжала нянюшка. – Прям не опера, а граный гигноль какой-то. – Она подпихнула локтем Бадью. – Ты не обижайся, это по-заграничному. «Кровища по всей сцене», значится, – с готовностью объяснила она.

– Неужели?

– Да. Граный, ну, типа, большой такой гигноль.

В отдалении послышались звуки музыки…

– Это увертюра ко второму акту, – сказал Бадья. – Однако Кристине по-прежнему плохо, и нам ничего не остается… – Он бросил отчаянный взгляд на Агнессу. – Думаю, люди нас поймут.

Грудь Агнессы начала вздыматься от гордости.

– Да, господин Бадья?

– Наверное, мы сможем подыскать тебе что-нибудь большое и белое…

Кристина, по-прежнему не открывая глаз, поднесла запястье ко лбу и застонала.

– Что случилось?!

Бадья мгновенно очутился рядом с ней.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Наверное, ты перенесла сильное потрясение! Сможешь ли ты продолжать – исключительно ради искусства, а также ради того, чтобы зрители не потребовали вернуть деньги?

Кристина ответила мужественной улыбкой. Неоправданно мужественной, решила про себя Агнесса.

– О, я не могу разочаровать свою публику! – наконец проговорила она.

– И это чертовски здорово! – облегченно всплеснул руками Бадья. – Тогда я, пожалуй, поспешу туда. Пердита тебе поможет – не правда ли, Пердита?

– Да. Разумеется.

– И во время дуэта ты будешь стоять в хоре, – добавил Бадья. – В хоре поблизости.

Агнесса вздохнула.

– Да. Я знаю, знаю. Пошли, Кристина.

– О, милая, милая Пердита… – прошептала Кристина.

Нянюшка проводила их взглядом. Затем сказала:

– Ну, если ты чай допил, давай я заберу чашку.

– О! Да. Да, было очень мило, – ответил Бадья.

– Э-э… Там, в ложах, у меня произошел небольшой несчастный случай, – добавила нянюшка.

Бадья схватился за сердце.

– Сколько погибших?

– О, ни одного, никто не погиб. Просто немного намокли. Я шампанское пролила.

Бадья облегченно рухнул обратно в кресло.

– По-моему, тут беспокоиться не следует, – отмахнулся он.

– Когда я сказала «пролила»… То есть я имела в виду, что все время проливала. Лью и лью, сама не знаю, что на меня нашло!

Но Бадья лишь снова отмахнулся.

– Ковер хорошо отчищается.

– А на потолках пятен не остается?

– Госпожа?…

– Ягг.

– Пожалуйста, госпожа Ягг, некоторое время мне нужно побыть одному.

Нянюшка кивнула, собрала чашки и вышла из кабинета. Если ни у кого не вызывает вопросов появление старушки с чайным подносом, люди уж точно не будут возражать против старушки, усердно моющей посуду. Если моешь посуду, тебя везде примут.

Сказать по чести, мытье посуды относилось к разряду вещей, которые случались с кем-то другим, но никак не с нянюшкой Ягг. Однако в данном случае она сочла, что неплохо было бы действовать в ключе исполняемого характера. Она нашла альков с краном и раковиной, засучила рукава и принялась за работу.

Кто-то похлопал ее по плечу.

– Знаете, госпожа, вот этого лучше не делать, – произнес чей-то голос. – Очень плохая примета.

Оглянувшись, нянюшка увидела одного из юных работников сцены.

– Что, неужели мытье посуды приносит семь лет невезенья? – уточнила она.

– Вы свистели.

– И что? Я всегда насвистываю, когда думаю.

– Я к тому, что на сцене свистеть нельзя.

– Дурная примета?

– Наверное, так. Мы обычно пересвистываемся, когда меняем декорации. Подаем друг другу сигналы. Если мешок с песком приземлится прямо на вашу голову, вам и в самом деле может слегка не повезти.

Нянюшка оторвалась от посуды и посмотрела вверх. Юноша проследил за ее взглядом. Там, где они стояли, потолок был не дальше чем в двух футах от их голов.

– И все равно, лучше бы не свистеть, – промямлил юноша. – Техника безопасности, знаете ли.

– Я запомню, – ответила нянюшка. – Не свистеть. Любопытно. Век живи, век учись, а?

Занавес поднялся, возвещая начало второго акта. Нянюшка наблюдала из-за кулис.

Было особенно интересно следить за тем, как актеры пытаются постоянно держать одну или обе руки над головой – защищая себя от какого-нибудь несчастного случая. Таким образом, в данном акте было гораздо больше взмахов и драматических жестов, чем требуется даже для оперного представления.

Она прослушала дуэт Йодины и Буфолы – вероятно, первый дуэт в истории оперы, во время которого оба исполнителя наотрез отказывались смотреть куда-либо, кроме потолка.

От музыки нянюшка также получила некоторое удовольствие. Впрочем, если считать музыку пищей любви, сегодня публике подавали бутерброды. После первого акта искра из представления ушла.

Нянюшка покачала головой.

Позади, из теней, выступила некая костлявая фигура. Вскинув руку, она потянулась к ничего не подозревающей нянюшке… Но тут нянюшка Ягг обернулась.

– О, привет, Эсме. Как ты сюда пробралась?

– Билеты по-прежнему у тебя, так что мне пришлось побеседовать с билетером по душам. Но через пару минут он придет в чувство. Что тут у вас происходит?

– Разное… Герцог вот спел длинную песню про то, что ему нора идти, потом граф спел песню о чудесной весенней погоде. А еще с потолка свалился покойник.

– Но для оперы это ведь нормально?

– Как сказать.

– А-а. Знаешь, в театре, если долго смотреть на мертвые тела, начинаешь замечать, что они на самом деле шевелятся.

– Это тело вряд ли зашевелится. Удушение. Кто-то тут развлекается тем, что убивает людей. Я поболтала немного с балеринами, много чего узнала.

– В самом деле?

– Они все в один голос твердят о Призраке.

– Гм-м. Носит черный оперный костюм и белую маску?

– А ты откуда знаешь?

Матушка самодовольно улыбнулась.

– Лично я ума не приложу, зачем кому-то может понадобиться убивать людей в опере… – Нянюшке вдруг вспомнилось выражение лица госпожи Тимпани. – Ну, разве что другим людям в опере. Ну и еще музыкантам. И пожалуй, кое-кому из публики.

– Я не верю в призраков, – решительно заявила матушка.

– О, Эсме! Ты ведь знаешь, у меня в доме их живет не меньше дюжины!

– О, я верю в призраков, – ответила матушка. – В настоящих призраков, грустных и печальных, они болтаются вокруг да около и воют, воют… Но я не верю, что они убивают людей или пользуются холодным оружием. – Она отошла на несколько шагов. – Здесь призраков и так хватает.

Нянюшка молчала. Когда матушка слушает, не прибегая к помощи ушей, лучше помалкивать.

– Гита?

– Да, Эсме?

– А что такое «Белла Донна»?

– То же, что ядовитый паслен, только красивей.

– Так я и думала. Ха! Каков нахал!

– Но на оперном языке это значит Прекрасная Женщина.

– В самом деле? О! – Подняв руку, матушка дотронулась до твердого, как железо, пучка волос. – Глупости все это!

…Он двигался как музыка, как человек, который танцует в такт ритму, что звучит у него в голове. И на короткое мгновение, когда его лицо озарилось лунным светом, стало видно, что его лицо – это череп ангела…

После дуэта опять последовала овация. Публика аплодировала стоя.

Агнесса незаметно растворилась в хоре. Оставшуюся часть акта делать ей особо было нечего – разве что танцевать или, по крайней мере, двигаться как можно ритмичнее вместе с остальными цыганами во время цыганской ярмарки. Ну и еще слушать, как герцог поет про прекрасную погоду летом в деревне. Драматически воздев руку над головой.

Она вглядывалась в закулисный мрак.

Если нянюшка Ягг здесь, то и эта, вторая, тоже неподалеку. Не надо было писать эти письма домой… А и ладно. Им все равно не удастся утащить ее обратно, как бы они ни старались…

Остаток оперы прошел без смертей – по крайней мере, без тех, что не требовались по сценарию, долгих и красивых. Правда, возникла небольшая суматоха, когда одного хориста едва не пришиб мешок с песком, который случайно столкнули с верхнего помоста работники сцены, поставленные там, чтобы предотвратить дальнейшие «несчастные случаи».

Представление закончилось бурными аплодисментами. Большая их часть предназначалась Кристине.

А затем занавес упал.

А потом опять поднялся – и так несколько раз, пока Кристина принимала цветы и кланялась.

Агнесса поморщилась. С поклонами Кристина явно переборщила – аплодисменты были вовсе не настолько жаркими. «Ага, – с готовностью подтвердила Пердита, которая смотрела через ее глаза, – кланяется, как клоун на деревенской ярмарке».

А затем занавес опустили последний раз.

Публика разошлась по домам.

За кулисами и где-то наверху пересвистывались, подавая друг другу условные сигналы, работники сцены. В воздушном мраке исчезали целые куски мира. Кто-то обошел помещение и погасил большую часть огней. Поднимаясь, как воздушный пирог, вверх взлетела люстра. Ее подняли, чтобы потушить свечи и снять с них нагар. А затем послышались шаги людей, спускающихся сверху…

Через двадцать минут после того, как затих последний хлопок, зрительный зал совершенно опустел. Было темно, горели лишь несколько свечей.

Послышалось клацанье ведра.

На сцену вышел (если такое слово применимо к его способу передвижения) Уолтер Плюм. Он двигался как марионетка на тонких резинках – его ноги, казалось, лишь случайно касаются пола.

Он принялся за дело. Очень медленно и очень старательно Уолтер подметал сцену.

Через несколько минут от занавеса отделилась тень и приблизилась к нему. Уолтер уставился на свои башмаки.

– Привет господин Киска! – произнес он.

Грибо потерся о штаны Уолтера. У котов прирожденное чутье на людей, достаточно глупых, чтобы снабжать их едой, а Уолтер определенно подпадал под указанную категорию.

– Пойду поищу тебе молочка а господин Киска?

Грибо мурлыкал, как гроза.

Шагая своей чудной походкой, продвигаясь вперед лишь в среднеарифметическом смысле, Уолтер исчез за кулисами.

На балконе сидели две темные фигуры.

– Грустно смотреть, – покачала головой нянюшка.

– Он работает в тепле, мать за ним присматривает, – возразила матушка. – Многим на долю выпадают вещи похуже.

– Но разве у него есть будущее? – вздохнула нянюшка. – Если задуматься, никакого.

– Я видела, на ужин у них была холодная картошка и полседедки, – сказала матушка. – А мебели вообще почти нет.

– Стыд и позор.

– И это сейчас она еще разбогатела, – согласилась матушка. – Продавая все эти ножи и башмаки, – добавила она как бы про себя.

– Мир жесток к пожилым людям, – произнесла нянюшка, матриарх огромного разветвленного клана и неоспоримый тиран половины Овцепиков.

– Особенно к таким запуганным, как госпожа Плюм, – согласилась матушка.

– Знаешь, я бы тоже всего боялась, если бы была старухой с таким вот Уолтером на руках.

– Я не о том, Гита. Я разбираюсь в страхах.

– Это верно, – заметила нянюшка. – Большинство людей полны страха.

– Госпожа Плюм живет в страхе, – словно не услышав эти слова, произнесла матушка. – Ее сознание расплющено страхом. Из-за ужаса она почти не может думать. Я чувствую, как ужас исходит от нее, будто туман.

– Но чего она так боится? Призрака?

– Пока не знаю. По крайней мере, не до конца. Но я выясню.

Нянюшка порылась в глубинах своего одеяния.

– Хочешь глотнуть? – предложила она. Откуда-то из-под нижней юбки донеслось приглушенное «звяк». – Есть шампанское, бренди и портвейн. А еще кое-что остренькое и бисквиты.

– Гита Ягг, я считаю, ты воровка.

– Вовсе нет! – возразила нянюшка и добавила с той способностью к схоластическому морализированию, которая по природе свойственна ведьмам. – Только то, что я физически что-то украла, еще не дает оснований называть меня воровкой. Я же не думаю, как воровка.

– Пошли обратно к госпоже Ладе.

– Отлично, – согласилась нянюшка. – Но может, сначала все же перекусим? Готовят здесь неплохо, хотя сама еда – какой-то сплошной завтрак круглые сутки. Понимаешь, о чем я?

Когда они встали, со сцены донесся некий звук. Вернулся Уолтер, сопровождаемый слегка потолстевшим Грибо. Не замечая наблюдателей, юноша продолжил мести сцену.

– Первое, что мы сделаем завтра, – сказала матушка, – пойдем навестим Козлингера, этого специалиста по ещегодникам. Я приняла решение и знаю, что с ним делать дальше. А потом разберемся тут.

Бросив пристальный взгляд на невинную, погруженную в уборку фигуру на сцене, она пробормотала себе под нос:

– Что же такое ты знаешь, а, Уолтер Плюм? И что ты видел?

– Ну разве это было не поразительно?! – воскликнула Кристина, плюхаясь на свою кровать.

Ее ночная рубашка, как заметила Агнесса, была белой. И чрезвычайно кружевной.

– Да, действительно, – ответила Агнесса.

– А вызовы!! Господин Бадья утверждает, что меня вызывали больше раз, чем кого-либо другого, кроме госпожи Хихигли!! О, я так перевозбудилась, что наверняка не смогу заснуть!!

– Выпей теплого молока, – посоветовала Агнесса. – Я едва втащила эту кастрюлю по лестнице.

– А цветы!! – воскликнула Кристина, не обращая внимания на чашку, которую Агнесса поставила возле ее кровати. – Господин Бадья сказал, букеты начали поступать сразу после представления!! А еще он сказал…

Кто-то негромко постучал в дверь.

Кристина поправила кружева.

– Войдите!!

Дверь отворилась. Шаркая ногами, вошел Уолтер Плюм, полупогребенный под букетами цветов.

Сделав несколько шагов, он споткнулся о собственные ноги, качнулся вперед и уронил букеты. Затем в немом замешательстве уставился на девушек, резко повернулся и направился к выходу.

Кристина захихикала.

– Прошу прощения г-госпожа! – извинился Уолтер.

– Спасибо, Уолтер, – поблагодарила Агнесса.

Дверь закрылась.

– Ну разве он не странный?! Ты обратила внимание, как он на меня смотрел?! Не найдешь ли ты какую-нибудь вазу для цветов, Пердита?!

– Конечно, Кристина. Всего-то идти – семь лестничных пролетов.

– А я в награду выпью это чудесное молоко, которое ты для меня приготовила!! А в нем есть специи?!

– Специи? О, само собой, – хмыкнула Агнесса.

– Но это ведь не настойка вроде тех, которые готовите вы, ведьмы?!

– Э-э, нет, – ответила Агнесса. В конце концов, в Ланкре пользовались исключительно свежими травами. – Э-э… Похоже, для всех цветов ваз не хватит, даже если использовать подсебятник.

– Какой подсебятник?!

– Подсебятник… ну, знаешь. То, что ты используешь по ночам, чтобы далеко не бегать.

– Ты такая смешная!!

– Кроме того, все равно его у нас нет, – добавила Агнесса, краснея до корней волос.

Тем временем Пердита внутри ее расчленяла Кристину на части.

– Тогда расставь те, что от графов и лордов, а остальными я займусь завтра!! – велела Кристина, поднимая чашку.

Взяв чайник, Агнесса направилась к двери.

– Пердита, дорогая!! – окликнула Кристина. Чашка замерла на полпути к ее губам.

Агнесса повернулась.

– Знаешь, мне все-таки показалось, что ты пела немножко громковато!! Слушателям приходилось напрягаться, чтобы услышать меня!!

– Извини, Кристина, – покорно ответила Агнесса.

И зашагала вниз по темной лестнице. В этот вечер на каждом втором пролете в маленьких нишах поставили по свечке. Без них на лестнице царил бы полный и непроницаемый мрак, но свечи наполнили углы хищно прыгающими тенями.

Добравшись до раковины, что располагалась в маленьком алькове рядом с кабинетом управляющего сценой, Агнесса наполнила чайник.

И вдруг кто-то запел.

Это была партия Пикадилло из того самого дуэта, который исполняли три часа назад. Однако сейчас пели без музыкального сопровождения и тенором такой чистоты и такого сладкозвучия, что Агнесса даже выронила чайник. Холодная вода пролилась на ноги.

Некоторое время она слушала, не замечая, что сама тихонько напевает партию сопрано.

Песня закончилась. Послышались гулкие шаги, вскоре затихшие в отдалении.

Подбежав к входу на сцену, Агнесса мгновение колебалась, а потом все же отворила дверь и отважно ринулась в гигантскую сумрачную пустоту.

Немногие еще горящие свечи озаряли зал, как звезды озаряют небо в ясную ночь. На сцене не было никого.

Она вышла на середину сцены и вдруг остановилась. Дыхание у нее перехватило от внезапного потрясения.

Она чувствовала раскинувшийся перед ней зрительный зал – огромное пустое пространство. Пространство издавало звуки, словно где-то неподалеку похрапывал бархат (если, конечно, бархат может храпеть).

Это была не тишина. На сцене никогда не бывает полной тишины. Это был шум, производимый миллионами других звуков, которые так до конца и не затихли, – громом аплодисментов, увертюрами, ариями. Они изливались… обрывки мелодий, заблудившиеся аккорды, фрагменты песен.

Она отступила на шаг и едва не отдавила кому-то ногу.

Агнесса резко повернулась.

– Андре, это глупая…

Кто-то отпрянул.

– Прошу прощения госпожа! Агнесса выдохнула.

– Уолтер?

– Прости госпожа!

– Ничего, пустяки. Просто ты… застал меня врасплох.

– Я и сам тебя не заметил госпожа!

В руках Уолтер что-то держал. К удивлению Агнессы, предмет, выделявшийся своей темнотой даже на фоне окружающего полумрака, оказался котом. Словно старая тряпка, он свешивался с рук Уолтера и довольно мурлыкал. Зрелище было кошмарное – все равно что увидеть, как кто-то беспечно сует руку в электрическую мясорубку проверить: и чего это вдруг она остановилась?

– Но это же… Грибо?

– Довольный котик! Напился молочка!

– Уолтер, что ты тут делаешь? Все давным-давно разошлись по домам.

– А что делаешь здесь ты госпожа?

Впервые Агнесса услышала, как Уолтер задает вопрос. Но ведь он тут что-то вроде уборщика, напомнила она себе. Так что может ходить где ему вздумается.

– Я… я заблудилась, – сказала она и слегка покраснела от собственной лжи. – Я… как раз собиралась подняться к себе в комнату. Ты случайно не слышал, здесь кто-то пел?

– Да здесь все время поют!

– Я имею в виду, совсем недавно, буквально с минуту назад.

– Буквально с минуту назад ты наступила мне на ногу госпожа!

– О…

– Доброй ночи госпожа!

Сквозь мягкий теплый полумрак, Агнесса направилась к выходу со сцены, изо всех сил противясь искушению оглянуться. Забрав с раковины чайник, она поспешила вверх по лестнице.

А у нее за спиной Уолтер осторожно опустил Грибо на пол, снял берет и выудил из него что-то белое и бумажное.

– Итак господин Киска что мы сейчас будем слушать? О знаю! Мы будем слушать увертюру к «Летучему коту»! Композитор Й.К. Буббла дирижер Вочья Дойнов!

Грибо одарил его сытым взглядом кота, готового ради кормежки на любые муки.

А Уолтер уселся рядом с ним и стал слушать музыку стен.

Когда Агнесса вернулась в комнату, Кристина уже крепко спала и похрапывала безмятежным храпом человека, благополучно вознесшегося на травяные небеса. Чашка валялась рядом с кроватью.

В этом нет ничего плохого, успокоила себя Агнесса. Кристина ведь нуждается в хорошем отдыхе. Так что на самом деле она, Агнесса, совершила благое дело.

Она переключила внимание на цветы. Особенно много было роз и орхидей. К большинству букетов прилагались записочки. По-видимому, много мужчин аристократического происхождения ценят хорошее пение – по крайней мере, хорошее пение, исходящее от девушки столь хорошенькой, как Кристина.

Агнесса разобралась с цветами на ланкрский манер, что означает: берешь в одну руку горшок, в другую – букет, после чего с силой суешь одно в другое. Единственная хитрость – не перепутать, что во что вставляется.

Последний букет был самым маленьким и обернутым в красную бумагу. Записка отсутствовала. Сказать по правде, и цветы тоже.

Кто-то просто-напросто завернул в бумагу полдюжины потемневших и шипастых розовых стеблей, после чего, непонятно с какой целью, сбрызнул их духами. Запах был мускусный и довольно приятный, но все равно шутка дурного тона. Агнесса швырнула стебли в мусорную корзину, задула свечу и принялась ждать.

Она и сама не могла с уверенностью сказать, кого или чего именно.

Через пару минут Агнесса заметила, что мусорная корзина засветилась – легчайшим флуоресцентным свечением, будто от светлячков, но все равно засветилась.

Перегнувшись через край кровати, она заглянула в корзину.

На мертвых стеблях раскрывались розовые бутоны, прозрачные как стекло, видимые только благодаря свечению на каждом лепестке. Они мерцали словно болотные огоньки.

Агнесса осторожно извлекла букет из корзины и принялась нащупывать во мраке пустую вазу. Нашла не лучшую, но и эта сойдет. А потом девушка просто сидела и смотрела на призрачные цветы, пока не…

…Пока кто-то не кашлянул. Она дернула голо вой и поняла, что уснула.

– Госпожа?

– Господин?!

Голос звучал мелодично и грозил вот-вот сорваться на пение.

– Слушай внимательно. Завтра ты поешь партию Лауры в «Мистере Ха». У нас полно работы. Одного вечера тут явно маловато. Большую часть времени мы потратим на арию из первого акта.

Послышался короткий отрывок мелодии, исполняемой на скрипке.

– Сегодня вечером ты выступала… хорошо. Но есть арии, над которыми еще надо поработать. Будь внимательна.

– Это ты прислал розы?!

– Они тебе понравились? Эти розы расцветают только в темноте.

– Но кто ты?! И не твое ли пение я слышала только что, на сцене?!

На мгновение воцарилось молчание.

– Мое. А потом:

– Итак, давай повторим роль Лауры из «Мистера Ха» – он же «Мастер Маски», он же, как его называют простолюдины, «Человек с Тысячью Лиц»…

Когда на следующее утро ведьмы явились к Козлингеру, то обнаружили на лестнице очень большого тролля. Тролль сидел, положив на колени дубинку, и, когда ведьмы попытались пройти мимо, предостерегающе вскинул ладонь размером с лопату.

– Туда никому нельзя, – предупредил он. – У Козлингера собрание.

– И сколько это собрание продлится? – осведомилась матушка.

– Обычно у господина Козлингера как собрание начнется, так до вечера и не кончается.

Матушка с уважением посмотрела на тролля.

– И давно ты в издательском деле? – спросила она.

– С утра, – гордо ответил тролль.

– Господин Козлингер взял тебя на работу?

– Угу. Пришел в наш Каменоломный переулок и выбрал меня. Этот работник, говорит, словно создан для… – Брови тролля искривились, пока он пытался припомнить незнакомые слова. – Для стремглав развевающего издательства мирового масштаба.

– И что именно ты делаешь?

– Сижу.

– Прошу прощения, – отодвинув матушку, нянюшка протолкнулась вперед. – Этот тип почвы я везде узнаю. Ты ведь с Медной горы, что в Ланкре?

– И что?

– Мы тоже из Ланкра.

– Правда?

– Это матушка Ветровоск собственной персоной.

Тролль недоверчиво улыбнулся. Лоб у него опять пошел глубокими расселинами. Охранник перевел взгляд на матушку.

Она кивнула.

– Та самая, которую ваши парни зовут Ааоограха хоа, – уточнила нянюшка. – Та, От Которой Лучше Держаться Подальше.

Тролль уставился на свою дубинку, словно бы всерьез раздумывая, не забить ли себя до смерти.

Матушка похлопала по покрытому лишайником плечу.

– Как тебя зовут, дружок?

– Карборунд, госпожа, – пробормотал он.

Одна нога у него вдруг запрыгала от мелкой дрожи.

– Нисколечко не сомневаюсь, что здесь, в большом городе, ты хорошо устроишься, – сказала матушка.

– Вот-вот, так почему бы тебе не пойти и не начать устраиваться прямо сейчас? – подхватила нянюшка.

Тролль ответил ведьмам благодарным взглядом – и был таков. Он так торопился, что не стал даже тратить время на то, чтобы открыть дверь.

– Они и в самом деле так меня называют? – задумчиво произнесла матушка.

– Э-э. Да. – Нянюшка ущипнула себя за ногу, чтобы не ухмыляться особо широко. – Само собой, это у них признак уважения.

– О.

– Э…

– Ты же знаешь, я всегда старалась ладить с троллями.

– Ну да.

– А гномы? – продолжала расспрашивать матушка, очень смахивая на человека, который вдруг обнаружил фурункул и не может удержаться, чтобы не поковырять его. – Они меня тоже как-то называют?

– Пошли, посмотрим, на месте ли господин Козлингер, – бодро предложила нянюшка.

Гита!

– Э-э… ну… По-моему, они тебя кличут К'ез'рек д'б'дуз.

– И что это значит?

– Э-э… Эту Гору Лучше Обходить Стороной, – ответила нянюшка.

– О.

Весь путь вверх по лестнице матушка была не характерно молчалива.

Нянюшка не стала утруждать себя стуком к дверь. Повернув ручку, она тоненьким голосом окликнула:

– Эге-ге-ей, господин Козлингер! Это опять мы, как вы и думали. О, будь я на твоем месте, я бы не стала пытаться вот так выходить через окно – ты ведь на третьем этаже, а с таким мешком денег лазить по карнизам очень неудобно.

Бочком перемещаясь вдоль плинтуса, Козлингер шмыгнул обратно за свой огромный стол, очевидно надеясь, что эта ненадежная преграда хоть чуть-чуть защитит его от ведьм.

– А разве на лестнице нет тролля? – спросил он.

– Он решил порвать с издательской карьерой, – объяснила нянюшка. Усевшись, она улыбнулась ему во весь рот. – Ты ведь уже приготовил для нас деньги?

До Козлингера дошло, что он попался. Гримасы на его лице сменяли одна другую, пока он перебирал различные варианты ответа. А затем он улыбнулся – так же широко, как и нянюшка, – и плюхнулся в кресло прямо напротив нее.

– Само собой, период у издательства сейчас нелегкий, – начал Козлингер. – Можно сказать, худшего периода мне и не припомнить, – добавил он, привнеся в голос изрядную толику честной горечи.

И перевел взгляд на лицо матушки. После этого улыбка осталась на месте, но остальная часть лица господина Козлингера съехала набок.

– Понимаете ли, люди вдруг – раз! И перестали покупать книги, – поспешно продолжил он. – А одна стоимость граверных работ – это что-то зверское.

– Все мои знакомые покупают твои «Ещегодники», – возразила матушка. – По-моему, твой «Ещегодник» в Ланкре покупают все. Во всех Овцепиках покупают «Ещегодник», даже гномы. А ведь это ни много ни мало, как полдоллара. А книга Гиты тоже пользуется популярностью.

– Да, само собой, я очень рад, что она пользуется такой популярностью, но ведь еще остаются вопросы продаж, надо платить продавцам в разнос, не говоря уже о вопросах амортизации…

– Если обращаться с «Ещегодником» экономно, он всю зиму может прослужить, – возразила матушка. – При условии, что никто не болеет, а бумага мягкая и тонкая.

– А мой Ясончик покупает аж по два экземпляра, – добавила нянюшка. – Впрочем, оно и понятно, у него ведь семья большая. Дверь туалета иногда даже не закрывается…

– Да, но видите ли, проблема в том… Я ведь не обязан ничего платить. – Последнюю реплику нянюшки Козлингер попытался проигнорировать. К этому моменту его улыбка заняла практически все лицо. – Ты, госпожа, заплатила мне, чтобы я напечатал твою книгу, и эти деньги я честно вернул. По правде говоря, мне даже кажется, что наша бухгалтерия допустила небольшую ошибку в твою пользу, однако я не стану…

Его голос ослаб и затих.

Матушка Ветровоск разворачивала лист бумаги.

– Здесь предсказания на будущий год, – начала она.

– Но откуда?…

– Я позаимствовала этот листок в твоем печатном цехе. Если хочешь, могу вернуть…

– Ну и что с этими предсказаниями?

– Они неправильные.

– В каком смысле, неправильные? Это же ведь предсказания!

– Я очень сомневаюсь, что в мае в Клатче пройдут аджиковые дожди. Обычно их сезон наступает несколько позже.

– Госпожа, а ты вообще знакома с предсказательским бизнесом? – осведомился Козлингер. – Да-да, я тебя спрашиваю. Я-то уже много лет, как печатаю предсказания.

– На год вперед я предсказывать не умею, – признала матушка. – Тут мне с тобой не состязаться. Но, как правило, очень точно угадываю, что произойдет через тридцать секунд.

– В самом деле? И что же произойдет через тридцать секунд?

Матушка сказала. Козлингер затрясся от хохота.

– О, это предсказание что надо, госпожа, ты такие перлы записывай, мы их потом издадим! – покачивая головой, воскликнул он. – Клянусь печатным станком, это настоящая жемчужина. Судя по всему, ты по мелочам не размениваешься. Это куда лучше спонтанного самовозгорания архиепископа Щеботанского! Такого еще ни разу не было! Итак, через тридцать секунд, говоришь?

– Нет.

– Нет?

– Теперь уже через двадцать две секунды, – уточнила матушка.

Этим утром господин Бадья явился в Оперу пораньше – посмотреть, не умер ли еще кто.

Он успел добраться до кабинета, и по дороге из теней на него не вывалилось ни единого трупа.

Честно говоря, к тому, что сейчас происходило, он был совершенно не готов. Господин Бадья любил оперу. Все в ней казалось ему таким артистическим. Он пересмотрел сотни опер, и за это время практически никто не умер – если не считать одного случая, когда некую балеринку от чрезмерного энтузиазма швырнули прямо на колени пожилому господину в партере. С ней-то ничего не случилось, но старик скончался счастливым.

Кто-то постучался.

Господин Бадья приоткрыл дверь на четверть дюйма.

– Кто умер? – спросил он.

– Никто господин Бадья! Я принес почту!

– А, это ты, Уолтер. Спасибо, спасибо. Он принял пачку писем и захлопнул дверь.

Счета. Опять счета. Оперой не надо управлять, говорили ему, там все катится само по себе. Ага, только катиться надо на чем-то. К примеру, на деньгах. Он порылся в пись…

В руке у него был конверт с гербом Оперы.

Господин Бадья смотрел на конверт, как люди смотрят на очень злого пса на очень тонком поводке.

Конверт ничего не делал и выглядел как нельзя более запечатанным.

Наконец Бадья решился выпотрошить его посредством ножа, после чего швырнул на стол, как будто опасаясь, что бумага вдруг возьмет да укусит.

Выждав некоторое время, он неуверенно протянул руку и развернул сложенное послание. Оно гласило:

«Мой дорогой Бадья!

Буду очень благодарен, если сегодня вечером Кристина исполнит роль Лауры. Уверяю, она более чем готова к этому.

Второй скрипач немного отстает. Кроме того, у меня вчера создалось впечатление, что второй акт прошел чрезвычайно безжизненно. Исполнители были как деревянные. Это плохо.

А еще хотелось бы от себя лично поприветотвовать сеньора Базилику. Поздравляю вас с его прибытием.

С наилучшими пожеланиями,

Призрак Оперы».

– Господин Зальцелла!

Немного спустя Зальцеллу обнаружили. Он прочел записку.

– Надеюсь, вы не пойдете у него на поводу? – осведомился Зальцелла.

– Но следует признать, она и в самом деле поет великолепно.

– Вы про Агнессу?

– Ну да… да… Ты ведь и сам прекрасно понимаешь, о чем я.

– Но это не что иное, как шантаж!

– Правда? Разве он нам чем-нибудь угрожает?

– Вы позволили ей… то есть, конечно, им… вы позволили им петь вчера вечером, но разве это помогло бедному доктору Поддыхлу?

– И что ты в таком случае посоветуешь?

В дверь опять постучали – характерным стуком, как будто стучат конечностью из несоединенных суставов.

– Уолтер, можешь войти, – сказали Бадья и Зальцелла хором.

Уолтер вошел своей дерганой походкой. В руке он держал совок для угля.

– Я разговаривал с господином Ваймсом, командующим Городской Стражей, – сообщил Зальцелла. – Он уверяет, что пришлет сюда на сегодняшний вечер своих лучших людей. Переодетыми.

– А мне казалось, ты говорил, что все они ни на что не годные бездарности.

Зальцелла пожал плечами.

– Нам же надо как-то решать проблему. Кстати, вам известно, что доктора Поддыхла задушили и только после этого подвесили?

– Повесили, – автоматически поправил Бадья. – Людей вешают. А подвешивают мясо.

– В самом деле? – ответил Зальцелла. – Благодарю за информацию. Но что касается бедного доктора Поддыхла, то его, согласно всем признакам, именно задушили. А потом повесили.

– Зальцелла, у тебя и в самом деле какое-то странное чувство юмо…

– Все господин Бадья!

– Благодарю, Уолтер. Можешь идти.

– Да господин Бадья!

Уходя, Уолтер очень тщательно прикрыл за собой дверь.

– Меня пугают все эти события, – произнес Зальцелла. – И если вы не изыщете какой-то способ справиться… Господин Бадья, с вами все в порядке?

– Что? – Бадья, который как-то странно смотрел на закрытую дверь, потряс головой. – О. Да. Э-э. Уолтер…

– Что такое?

– Он… с ним все в порядке?

– Хм, он не без… своих маленьких странностей. Но Уолтер совершенно безвреден, если вы об этом. Некоторые музыканты и подсобные рабочие обращаются с ним немного жестоко… иногда посылают, знаете ли, за банкой невидимой краски или мешком дырок от гвоздей, ну, и все прочее в таком же роде. Он излишне доверчив. А почему вы спросили?

– О… так, просто задумался. Глупо, конечно.

– Да, сказать по чести, ведет он себя глупо.

– Нет, я не про то… Хотя не важно…

Матушка Ветровоск и нянюшка Ягг, скромные, неприметные старушки, покинули кабинет Козлингера и теперь так же скромно и неприметно шли по улице. По крайней мере, неприметно шла матушка. Нянюшку же слегка клонило набок.

Каждые тридцать секунд она повторяла:

– Сколько-сколько?

– Три тысячи двести семьдесят долларов и восемьдесят семь пенсов, – неизменно отвечала матушка. Вид у нее был задумчивый.

– Милый человек, правда? Перевернул все, вплоть до старых пепельниц, в поисках медяков, чтобы именно сегодня выдать нам всю сумму! – восхитилась нянюшка. – Так сколько, говоришь, там было?

– Три тысячи двести семьдесят долларов и восемьдесят семь пенсов.

– Подумать только, семьдесят долларов! Никогда такой суммы за раз в руках не держала.

– Какие семьдесят? Я же…

– Знаю, знаю. Но привыкать надо постепенно. И я вот что тебе скажу о больших деньгах. Они здорово натирают.

– Не нужно было совать кошелек в панталоны.

– Там станут искать в последнюю очередь, – вздохнула нянюшка. – И все-таки сколько там было?

– Три тысячи двести семьдесят долларов и восемьдесят семь пенсов.

– Надо бы купить копилку побольше.

– Покупай сразу камин побольше, чтобы на его полку влезла новая копилка.

– Пока что я бы не отказалась от новых панталон. – Нянюшка подпихнула матушку локтем. – Теперь, когда я разбогатела, тебе придется быть со мной повежливей.

– Разумеется, – хмыкнула матушка. Взгляд у нее был такой, как будто в мыслях она где-то далеко-далеко отсюда. – Думаешь, я этого не учла?

Она внезапно остановилась, так что нянюшка налетела на нее со всего разгону. Громко звякнуло нижнее дамское белье.

Над ними нависал фасад Оперы.

– Надо вернуться сюда, – произнесла матушка. – В восьмую ложу.

– Лом, – решительно заявила нянюшка. – И клещи номер 3.

– Этими инструментами пусть твой Невчик орудует, – возразила матушка. – Кроме того, вламываться бесполезно. Мы должны иметь право туда войти.

– Уборщицы, – задумалась нянюшка. – Можно притвориться уборщицами… Хотя нет, теперь, в моем нынешнем положении, я не могу быть просто уборщицей…

В этот самый момент у Оперы затормозил экипаж. Матушка глянула на нянюшку.

– И правда. – С голоса матушки, как масло с блина, так и капала хитрость. – Мы ведь теперь можем купить восьмую ложу.

– Не получит