/ / Language: Русский / Genre:sf_humor / Series: Discworld (Плоский мир)

Мрачный Жнец (перевод Н.Берденникова под ред. А.Жикаренцева)

Terry Pratchett

Смерть умер – да здравствует Смерть! Вернее, не совсем умер, но стал смертным, и время в его песочных часах-жизнеизмерителе стремительно утекает. Но только представьте, что произойдет: старого Смерти уже нет, а новый еще не появился. Бардак? Бардак. У вас назначена встреча со Смертью, а Мрачный Жнец вдруг возьми и не явись. Приходится душе возвращаться в прежнее тело, хоть оно уже и мертво…

Мрачный Жнец

Народные танцы широко распространены во всех обитаемых мирах всей множественной вселенной. Они танцуются под синим небом, чтобы отпраздновать оживление почвы, и под холодными звездами, потому что наступила весна и, если повезет, углекислый газ снова растает. Настоятельную необходимость в танцах ощущают как глубоководные существа, никогда не видевшие солнечного света, так и городские жители, чья единственная связь с природой заключается в том, что когда-то они переехали на своей «вольво» овцу.

Народные танцы исполняются бородатыми математиками, невинно веселящимися под фальшивые звуки аккордеона, и безжалостными танцовщиками-ниндзя из Нью-Анка, которые при помощи простого носового платка и колокольчика способны творить самые невообразимые, ужасные вещи.

Но везде эти танцы танцуются неправильно. За исключением, конечно, Плоского мира, который действительно является плоским и покоится на спинах четырех слонов, путешествующих по космосу на панцире Великого А'Туина, всемирной черепахи. Однако даже здесь настоящие народные танцы можно увидеть лишь в маленькой деревушке, затерявшейся высоко в Овцепикских горах. Строго хранимая и крайне простая тайна народного танца передается из поколения в поколение.

В первый день весны в Овцепиках происходят народные гулянья. Привязав к коленям колокольчики и размахивая полами рубах, местные жители исполняют знаменитый народный танец. Многие люди приходят посмотреть на это зрелище. После танца зажаривают быка, и весь праздник считается неплохим семейным времяпрепровождением.

Но секрет заключается вовсе не в этом. Есть еще один, тайный танец. Который будет исполнен спустя какое-то время. Что-то тикало, почти как часы. Впрочем, в небе действительно висели часы, мерно отсчитывая свежеотчеканенные секунды. По крайней мере, это выглядело как часы, хотя на самом деле представляло собой их прямую противоположность. На этом циферблате большая стрелка совершала только один оборот.

Под мрачным небом простирается равнина. Невысокие волны-барханы катятся по ней – эти «волны», если смотреть издалека, напоминают нечто другое, однако, увидев их издалека, вы, несомненно, очень обрадуетесь тому, что предусмотрительно решили не подходить ближе.

Три серые фигуры парят над равниной. Их сущность невозможно описать обычным языком. Некоторые люди назвали бы их херувимами, но никакой розовощекостью здесь и не пахло. На самом деле эти существа следили за тем, чтобы сила тяжести работала, а время всегда было отделено от пространства. Можете назвать их ревизорами. Ревизорами действительности. Они разговаривали между собой – но молча, не произнося ни слова. Речь им была ни к чему. Они просто изменяли действительность так, словно произносили слова.

– Но такого никогда не случалось. И вообще, получится ли? – сказал один.

– Должно получиться. Есть личность. А всякой личности рано или поздно приходит конец. Только силы вечны, – сказал один. В его тоне проскользнуло явное удовольствие.

– Кроме того… Возникли отклонения. Всякая личность неизменно порождает отклонения. Хорошо известный факт, – сказал один.

– Неужели он где-то плохо сработал? – сказал один.

– Такого не случалось, и на этом нам его не поймать, – сказал один.

– В том-то и дело. Ведь он – это он. Однако… Плохо то, что начала проявляться личность, а это нельзя запускать. Предположим, сила тяжести вдруг станет личностью. И начнет испытывать к людям нежные чувства – что тогда? – сказал один.

– То есть ее притянет к ним, их – к ней, ну и… – сказал один.

– Не смешно, – сказал один голосом, который мог показаться еще более холодным, если бы уже не находился на отметке абсолютного нуля.

– Извините. Я как-то неудачно пошутил, – сказал один.

– Кроме того, он стал сомневаться в своей работе, а такие мысли опасны, – сказал один.

– Возразить нечего, – сказал один.

– Значит, мы пришли к соглашению? – сказал один.

Один, который, казалось, о чем-то задумался, вдруг сказал:

– Минуту. Не вы ли только что использовали местоимение «я»? Может, и вы становитесь личностью?

– Кто? Мы? – виновато сказал один.

– Где личность, там всегда разлад, – сказал один.

– Да. Да. Как это верно, – сказал один.

– Мы вас прощаем, но впредь будьте осторожнее, – сказал один.

– Значит, мы пришли к соглашению? – сказал один.

Они посмотрели на лицо Азраила, проступающее на фоне неба. Впрочем, это лицо и было небом. Азраил медленно кивнул.

– Отлично. И где все происходит? – спросил один.

– Это Плоский мир. Он путешествует по космосу на спине гигантской черепахи, – сказал один.

– А, один из этих. Лично я их терпеть не могу, – сказал один.

– Ну вот, опять. Вы снова сказали «я», – сказал один.

– Нет! Нет! Я никогда не говорил «я»… вот сволочь!

Он вспыхнул и сгорел – так улетучивается небольшое облачко пара, мгновенно и без остатка. Почти так же мгновенно на его месте появился другой, как две капли воды походящий на своего предшественника.

– Да послужит это уроком. Стать личностью значит обрести конец. А теперь… пойдем, – сказал один. Азраил проводил их взглядом.

Крайне трудно постичь мысли существа настолько огромного, что в реальном пространстве его длина может быть измерена только световыми годами. Но он развернул свое немыслимо гигантское тело и глазами, в которых бесследно терялись звезды, отыскал среди мириадов других миров тот, что своим видом напоминал тарелку. И который покоился на спинах слонов. Стоящих на панцире черепахи. Плоский мир – мир в себе и зеркало всех прочих миров.

Все это выглядело достаточно интересно. Азраилу было скучно, ведь его смена длилась вот уже миллиарды и миллиарды лет.

А в этой комнате будущее перетекает в прошлое, протискиваясь сквозь узкий ободок настоящего.

Стены уставлены жизнеизмерителями. Не песочными часами, нет, хотя по форме они похожи. И не часами для варки яиц, которые вы можете купить в любой сувенирной лавке, – обычно они прикреплены к дощечке с названием вашего курорта, и надпись эту делал человек, который слыхом не слыхивал о чувстве прекрасного.

И вовсе не песок течет внутри жизнеизмерителей. Это секунды, превращающие «быть может» в «уже было».

На каждом жизнеизмерителе стоит имя.

Комнату заполняют шорохи живущих людей.

Представили картину? Замечательно.

А теперь добавьте к ней стук костей по камням. Этот стук приближается.

Темный силуэт скользит перед вашими глазами и идет дальше, вдоль бесконечных полок с шуршащими сосудами. Стук, стук. Вот часы, верхний сосуд которых почти опустел. Костяные пальцы протягиваются к ним. Снимают с полки. Еще один жизнеизмеритель. Взять с полки. И еще, еще. Взять, взять.

Это все работа на один день. Вернее, она была бы рассчитана на один день, если бы дни здесь существовали. Стук, стук, темная тень терпеливо следует вдоль полок. И вдруг в нерешительности останавливается.

Странный маленький жизнеизмеритель. Размером не больше наручных часов. Золотой. Но вчера его здесь не было – вернее, не было бы, если бы здесь существовала такая штука, как «вчера».

Костяные пальцы смыкаются вокруг жизнеизмерителя и подносят его к свету.

Там, небольшими прописными буквами, написано имя.

И это имя – «СМЕРТЬ».

Смерть поставил жизнеизмеритель на место, но потом снова взял его в руку. Внутри колбочек струились песчинки времени. Смерть перевернул измеритель – так, на всякий случай, посмотреть, что будет. Песок продолжал течь, только теперь он падал снизу вверх. Впрочем, иначе и быть не могло.

Все это означало только одно. Завтра не будет – пусть даже такой штуки, как «завтра», здесь никогда не существовало.

Смерть почувствовал за спиной движение воздуха. Он медленно повернулся:

– ПОЧЕМУ? – спросил он у колышущейся в полумраке фигуры.

Фигура объяснила.

– НО ЭТО… НЕПРАВИЛЬНО.

Фигура сказала, что он ошибается, все идет как идет.

Ни единый мускул не дрогнул на лице Смерти – просто потому, что мускулов там не было.

– Я ПОДАМ АПЕЛЛЯЦИЮ.

Фигура сказала, что апелляции не принимаются, уж кто-кто, а он должен это знать. Смерть немного поразмыслил.

– Я ВСЕГДА ЧЕСТНО ИСПОЛНЯЛ СВОИ ОБЯЗАННОСТИ. ТАК, КАК СЧИТАЛ НУЖНЫМ, – наконец промолвил он.

Фигура подлетела ближе. Она немного напоминала монаха в серой рясе с капюшоном.

– Мы знаем, – сказала она. – И поэтому разрешаем тебе оставить лошадь.

Солнце клонилось к горизонту.

Самые недолговечные создания Плоского мира – это мухи-однодневки, они живут не больше двадцати четырех часов. Как раз сейчас две самые старые мухи бесцельно кружили над ручьем с форелью, делясь воспоминаниями с более молодыми мушками, что родились ближе к вечеру.

– Да, – мечтательно произнесла одна из них, – такого солнца, как раньше, уже не увидишь.

– Вы совершенно правы, – подтвердила вторая муха. – Вот раньше солнце было настоящим. Оно было желтым, а не каким-то там красным, как сейчас.

– И оно было выше.

– Именно так, именно так.

– А личинки и куколки выказывали к старшим куда больше уважения.

– Именно так, именно так, – горячо подтвердила другая муха-однодневка.

– Это все от неуважения. Думаю, если бы нынешние мухи вели себя как подобает, солнце осталось бы прежним.

Молодые мухи-однодневки вежливо слушали старших.

– Помню времена, когда вокруг, насколько хватало глаз, простирались поля, поля… – мечтательно промолвила старая муха.

Молодые мухи огляделись.

– Но ведь поля никуда не делись, – осмелилась возразить одна, выдержав вежливую паузу.

– Раньше поля были куда лучше, – сварливо парировала старая муха.

– Вот-вот, – поддержала ее ровесница. – А еще корова, корова была.

– А и верно! Верно ведь! Я помню эту корову! Стояла здесь целых… целых сорок, нет, пятьдесят минут! Пегая такая, если память не изменяет.

– Да, нынче таких коров уже не увидишь.

– Нынче вообще коров не увидишь.

– А что такое корова? – поинтересовалась одна из молодых мух.

– Вот, вот! – торжествующе воскликнула старая муха. – Вот они, современные однодневки. – Она вдруг замолчала. – Кстати, чем мы занимались, прежде чем зашел разговор о солнце?

– Бесцельно кружили над водой, – попыталась подсказать молодая муха.

В принципе, так оно и было.

– А перед этим?

– Э-э… Вы рассказывали нам о Великой Форели.

– Да, верно. Форель. Понимаете, если бы вы были хорошими однодневками и правильно кружили над водой…

– И с большим уважением относились к старшим, более опытным мухам… – подхватила вторая.

– Да, и с большим уважением относились бы к старшим мухам, тогда Великая Форель, быть может…

Плюх. Плюх.

– Да? – нетерпеливо спросила молодая муха. Ответа не последовало.

– Великая Форель – что? – с беспокойством переспросила еще одна молодая муха.

Они посмотрели на расходящиеся по воде концентрические круги.

– Это святой знак! – воскликнула молодая муха. – Я помню, мне рассказывали о нем! Великий Круг на воде. Это символ Великой Форели!

Самая старая из оставшихся мух-однодневок задумчиво взглянула на воду. Она начинала понимать, что, будучи самой старшей, получила право летать как можно ближе к поверхности воды.

– Говорят, – сказала муха-однодневка, летавшая выше всех, – что, когда Великая Форель съедает тебя, ты попадаешь в страну, изобилующую… изобилующую… – Мухи-однодневки ничего не едят, потому молодая мушка пребывала в полной растерянности. – Страну, изобилующую водой, – неловко закончила она.

– Очень интересно, – произнесла старшая муха.

– Там, наверное, так здорово… – сказала самая молодая мушка.

– Да? Почему?

– Потому что никто не хочет оттуда возвращаться.

Ну а самые древние обитатели Плоского мира – это знаменитые Считающие Сосны, которые растут высоко-высоко в Овцепикских горах, на самой границе вечных снегов.

Считающие Сосны являются одним из немногих известных примеров одолженной эволюции. Большинство видов проходят собственный путь эволюции, каковой назначается им самой природой. Такой путь является наиболее естественным и органичным. Он пребывает в гармонии с загадочными циклами космоса, которые искренне уверены: ничто не может сравниться с миллионами лет, полными разочарований и ошибок, в конце которых вид обретает моральные силы, а в некоторых случаях даже хребет.

Возможно, с точки зрения развития видов такой долгий путь оправдан, но с точки зрения развития отдельной особи… Ведь процесс может завершиться созданием обычной свиньи. Жило-было мелкое розовенькое пресмыкающееся, поедало себе корни, надеялось на лучшее – а получилась свинья.

В общем, Считающие Сосны постарались избежать всех этих трудностей, предоставив другим растениям эволюционировать вместо них. Семена сосны, оказавшись где-либо на поверхности Диска, немедленно заимствовали у местных растений самый эффективный генетический код и вырастали в то, что наиболее подходит окружающей почве и климату. Местные деревья не успевали и веткой качнуть, как оказывались вытесненными на самые неплодородные земли.

А еще Считающие Сосны умеют считать, чем они и прославились. Смутно понимая, что люди определяют возраст Дерева по годичным кольцам, Считающие Сосны решили, что именно поэтому люди и рубят деревья. Придя к такому выводу, Считающие Сосны за одну ночь изменили свой генетический код так, что примерно на уровне человеческих глаз кора стала образовывать светловатые цифры – точный возраст дерева.

И за какой-то год практически все сосны были уничтожены предприятиями по производству декоративных номерных табличек; лишь немногие особи сохранились, и то в самых труднодоступных местах.

Шесть Считающих Сосен слушали самую старую сосну в своей группе; цифры на грубой коре говорили о том, что ей тридцать одна тысяча семьсот тридцать четыре года. Разговор занял семнадцать лет. Нижеследующая запись является ускоренной версией той беседы.

– О, я помню времена, когда полей вообще не было.

Сосны обозрели тысячемильный пейзаж. Небо мерцало, как плохо поставленный спецэффект в фильме о путешествиях во времени. Появился снег, задержался на мгновение и тут же растаял.

– А что было? – качнулась соседняя сосна.

– Лед. Если это можно назвать льдом. Тогда у нас были настоящие ледники. Не такие, как нынче, – задержатся на один сезон, и нет их. О да, те ледники существовали веками.

– Что же с ними случилось?

– Исчезли.

– Куда?

– Куда все исчезает. Все куда-то торопится.

– Ого. Это было сурово.

– Что именно?

– Прошедшая зима.

– И ты называешь это зимой? Помню, когда я была еще побегом, вот были зимы…

И тут дерево исчезло.

После короткой паузы, длившейся всего пару лет, одна из сосен проронила:

– Вот это да! Она же исчезла! Взяла и исчезла! Только что была рядом и вдруг исчезла!

Если бы другие сосны были людьми, они бы принялись неловко переминаться с ноги на ногу.

– Так бывает, малыш, – терпеливо проговорила одна из них. – Эта сосна ушла в Лучшее Место[1]. Жаль, хорошее было дерево.

Но молодая сосна, которой всего-то было пять тысяч сто одиннадцать лет, никак не желала успокаиваться.

– А что это такое – Лучшее Место? – спросила она.

– Точно не известно, – ответила вторая сосна и вздрогнула. Но тут как раз налетела буря, так что никто ничего не заметил. – Мы думаем, что оно как-то связано с… опилками.

События, длящиеся менее одного дня, сосны не воспринимают, а потому они не слышали стука топоров.

Ветром Сдумс, самый старый волшебник во всем Незримом Университете, славящемся своими волшебниками, магией и сытными обедами, тоже должен был умереть. Совсем скоро. И он это понимал – по-своему, по-старчески.

«Конечно», – размышлял он, направляя кресло-каталку к кабинету, что находился на первом этаже, – «все рано или поздно умирают, даже самый простой человек понимает это. Никто не знает, где он был до того, как родился, но, родившись, почти сразу понимает, что прибыл в эту жизнь с уже прокомпостированным обратным билетом».

Волшебники действительно знают. Разумеется, есть и неожиданные смерти, связанные с убийствами, с ножами в спине, но смерть, приходящую потому, что жизнь просто-напросто закончилась… в общем, такого рода смерть волшебники всегда чувствуют загодя. Тебе является предчувствие, что нужно срочно вернуть в библиотеку книги, убедиться в том, что самый лучший костюм выглажен, и занять у друзей как можно больше денег.

Сдумсу исполнилось сто тридцать лет, и он вдруг осознал, что большую часть своей жизни был стариком. На самом деле это нечестно. На прошлой неделе он упомянул об этом в Магической зале, но намека никто не понял. А потому никто ничего ему не ответил. И сегодня за обедом с ним почти никто не разговаривал. Даже его так называемые старые друзья. Разве Сдумс просил у них в долг? Ничего подобного, и не пытался. Но все обстояло так, словно все вдруг взяли и забыли о твоем дне рождения. Только еще хуже. Что ж, придется умирать в одиночестве. Всем наплевать на старика Сдумса. Он открыл дверь колесом кресла и попытался нащупать на стоящем рядом столе трутницу.

Все изменилось, все. Трутницами сейчас почти никто не пользуется. Люди покупают вонючие желтые спички, которые делают алхимики. Этого Сдумс не одобрял. Огонь – серьезная штука. Нельзя просто так зажигать его, не выказывая никакого уважения. Нынче люди вечно куда-то торопятся… да и огонь уже не такой, как прежде. Да, да, в старые времена огонь был теплее. А сейчас он почти не греет, если прямо в камин не сядешь. Или все дело в дровах? Дрова тоже не те, не из того дерева. Все не так. Все стало каким-то невесомым, расплывчатым. Настоящая жизнь куда-то исчезла. И дни стали короче. Гм-м. Точно, с днями тоже что-то произошло. Они стали короче. Гм-м. Очень странно. Отдельный день, он все длится и длится, целую вечность, но дни в целом проносятся мимо с дикой скоростью, словно куда-то опаздывают. От статридцатилетнего волшебника никому ничего не было нужно, и Сдумс взял в привычку приходить в столовую за два часа до положенного срока, чтобы хоть как-то скоротать время.

Бесконечные дни, быстро утекающие прочь. Лишенные всякого смысла. Гм-м. Но не стоит забывать, здравый смысл – он тоже не тот, что прежде.

Университетом управляют какие-то мальчишки. В прежние времена им управляли настоящие волшебники, огромные мужчины, сложением похожие на баржи; и думать нельзя было посмотреть на них непочтительно. А потом они куда-то подевались, и Сдумсом стали руководить сопляки, у которых даже зубы не все выпали. Наподобие этого Чудакулли. Сдумс хорошо его помнил. Тощий паренек, лопоухий, никогда не умел правильно вытирать нос, первую ночь в университетском общежитии плакал и звал мамку. Вечно затевал что-то недоброе. Кто-то намедни убеждал Сдумса, что Чудакулли стал аркканцлером. Гм-м. Видать, совсем сумасшедшим его считают.

Где же эта чертова трутница? Пальцы… в старые времена и пальцы были нормальными…

Кто-то сбросил с лампы покрывало. В руке Сдумса очутился кубок. – Сюрприз!

В прихожей у Смерти стояли часы с маятником в виде лезвия, но без стрелок, ибо в доме Смерти нет другого времени, кроме настоящего (есть, конечно, время перед настоящим, но оно тоже настоящее, только чуточку более старое).

Маятник в виде лезвия производил неизгладимое впечатление. Если бы Эдгар Аллан По увидел его, то бросил бы свое писательское ремесло и начал жизнь сначала – в качестве комика в третьеразрядном цирке. С едва слышным шуршанием этот маятник отрезал от бекона вечности тонкие ломтики времени.

Смерть прошел мимо часов и нырнул в мрачный полумрак кабинета. Слуга Альберт ждал его с полотенцем и щетками.

– Доброе утро, хозяин.

Смерть устало опустился в огромное кресло. Альберт набросил полотенце на его костлявые плечи.

– Прекрасный денек сегодня. Впрочем, как всегда, – заметил он, пытаясь завязать светскую беседу.

Смерть ничего не сказал.

Альберт взмахнул полировочной тряпочкой и откинул капюшон плаща Смерти.

– АЛЬБЕРТ.

– Хозяин?

Смерть вытащил крошечный золотой жизнеизмеритель.

– ВИДИШЬ ЭТО?

– Да, хозяин. Очень красивый. В жизни ничего подобного не видел. Это чей?

– МОЙ.

Альберт скосил взгляд на край стола Смерти, туда, где стоял другой жизнеизмеритель, в черном корпусе. В том жизнеизмерителе песка вообще не было.

– Но, хозяин, я думал, вот он, твой измеритель.

– БЫЛ. ТЕПЕРЬ ЭТОТ. ПОДАРОК ПЕРЕД УХОДОМ НА ПЕНСИЮ. ОТ САМОГО АЗРАИЛА.

Альберт присмотрелся к прибору в руках Смерти.

– Хозяин, но песок… Он течет.

– ИМЕННО.

– Это значит… то есть…

– ЭТО ЗНАЧИТ, АЛЬБЕРТ, ЧТО В ОДИН ИЗ ДНЕЙ ПЕСОК КОНЧИТСЯ.

– Знаю, хозяин… но… ты… Я полагал, Время – это то, что относится ко всем остальным. Только не к тебе, хозяин. – В конце фразы тон Альберта стал почти умоляющим.

Смерть отбросил полотенце и встал.

– ПОЙДЕМ.

– Но, хозяин, ты же Смерть. – На полусогнутых ногах Альберт трусил за высокой фигурой, шагавшей по коридору к конюшне. – Или ты так шутишь? – добавил он с надеждой.

– РЕПУТАЦИЯ ШУТНИКА МНЕ НЕ ПРИСУЩА.

– Конечно нет, я вовсе не хотел обидеть тебя, хозяин. Но послушай, ты ведь не можешь умереть, потому что ты и есть Смерть, и если ты случишься сам с собой, то уподобишься змее, которая укусила себя за хвост…

– ТЕМ НЕ МЕНЕЕ Я УМРУ. АПЕЛЛЯЦИЯ НЕВОЗМОЖНА.

– А что будет со мной? – Голос Альберта сверкал ужасом, подобно острой кромке ножа.

– ПОЯВИТСЯ НОВЫЙ СМЕРТЬ. Альберт вытянулся:

– Вряд ли я уживусь с новым хозяином.

– ТОГДА ВОЗВРАЩАЙСЯ В МИР, Я ДАМ ТЕБЕ ДЕНЬГИ. ТЫ, АЛЬБЕРТ, БЫЛ ХОРОШИМ СЛУГОЙ.

– Но если я вернусь…

– ДА, – кивнул Смерть, – ТЫ УМРЕШЬ.

В полумраке конюшни бледная лошадь Смерти подняла голову от овса и приветственно заржала. Лошадь звали Бинки. То была настоящая лошадь. В прошлом Смерть пробовал использовать огненных коней и скелеты, но нашел их крайне непрактичными – в особенности огненных скакунов, которые имели привычку поджигать собственную подстилку, а потом с дурацким видом торчать посреди пожара, в то время как их хозяин тушил огонь.

Смерть снял с крючка седло и посмотрел на Альберта, который переживал острый приступ угрызений совести. Тысячу лет назад, вместо того чтобы умереть, Альберт выбрал служение Смерти. На самом деле бессмертным он не был. Просто действительное время в царстве Смерти было запрещено. Существовало только постоянно изменяющееся «сейчас», которое длилось и длилось. Реального времени у Альберта оставалось всего два месяца, и он бережно хранил каждый свой день, словно драгоценные слитки золота.

– Я… – начал он. – То есть…

– ТЫ БОИШЬСЯ УМЕРЕТЬ?

– Дело вовсе не в том, что я не хочу… О нет, я всегда… Видишь ли, жизнь – это привычка, от которой так тяжело отказываться…

Смерть с интересом смотрел на Альберта – так, словно наблюдал за жуком, который упал на спину и не может перевернуться.

Наконец бормотание Альберта стихло.

– ПОНИМАЮ, – кивнул Смерть, снимая со стены уздечку Бинки.

– Но тебя это совсем не беспокоит! Ты действительно умрешь?

– ДА. ЭТО БУДЕТ ПРЕВОСХОДНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ.

– Правда? И ты совсем-совсем не боишься?

– Я НЕ УМЕЮ БОЯТЬСЯ.

– Могу научить, – предложил Альберт.

– НЕТ, ХОЧЕТСЯ НАУЧИТЬСЯ САМОМУ. НАКОНЕЦ-ТО У МЕНЯ ПОЯВИТСЯ СОБСТВЕННЫЙ ОПЫТ.

– Хозяин… А если ты уйдешь, откуда возьмется…

– НОВЫЙ СМЕРТЬ БУДЕТ РОЖДЕН УМАМИ ЖИВУЩИХ, АЛЬБЕРТ.

– О, – Альберт, казалось, испытал некоторое облегчение. – Значит, тебе не известно, как он будет выглядеть?

– НЕТ.

– Быть может, мне стоит сделать небольшую уборку, составить инвентарную ведомость и все такое прочее…

– НЕПЛОХАЯ МЫСЛЬ, – как можно вежливее ответил Смерть. – КОГДА Я ПОЗНАКОМЛЮСЬ С НОВЫМ СМЕРТЬЮ, ИСКРЕННЕ ПОРЕКОМЕНДУЮ ЕМУ ТЕБЯ.

– О? Стало быть, ты его увидишь?

– ДА. А СЕЙЧАС МНЕ ПОРА.

– Так скоро?

– КОНЕЧНО. НЕ ХОЧУ ТЕРЯТЬ ВРЕМЯ. – Смерть подтянул седло и с гордым видом сунул под крючковатый нос Альберта крошечные часы.

– ВИДИШЬ? У МЕНЯ ЕСТЬ ВРЕМЯ. НАКОНЕЦ-ТО У МЕНЯ ЕСТЬ ВРЕМЯ!

Альберт боязливо отступил.

– А теперь, когда оно у тебя появилось, что ты с ним будешь делать? – спросил он.

Смерть сел на лошадь.

– БУДУ ЕГО ТРАТИТЬ.

Вечеринка была в самом разгаре. Транспарант с надписью «Пращай наш Сдумс 130 лет ва славе» немного поник от стоящей в комнате жары. События дошли до той точки, когда из выпивки остался только пунш, а из закусок – подозрительный желтый соус и маисовые лепешки весьма сомнительного вида, но всем уже было наплевать. Волшебники общались с неестественной веселостью людей, видевших друг друга весь день и вынужденных видеть друг друга весь вечер.

Ветром Сдумс в смешной шляпе сидел на почетном месте с огромным бокалом рома в руке. Он был близок к тому, чтобы разрыдаться от нахлынувших чувств.

– Настоящая Прощальная вечеринка! – не переставая бормотал он. – Их не было с тех пор, как Нас Покинул Сатана Хоксол, – почему-то эти слова сами собой произносились с большой буквы. – А случилось это, гм-м, в год Угрожающей, гм-м, Морской Свиньи. Я уж думал, нынче и не умеют устраивать подобные вечеринки.

– Это библиотекарь, он разузнал все детали, – сказал казначей, указав на огромного орангутана, который пытался дуть в пищалку. – И даже сделал банановый соус. Надеюсь, кто-нибудь его скоро попробует.

Он наклонился.

– Еще картофельного салата? – спросил он нарочито громким голосом, которым обычно говорят со слабоумными и стариками.

Сдумс поднес трясущуюся ладонь к уху.

– Что?

– Еще! Салату! Сдумс?

– Нет, благодарю.

– Может, сосисок?

– Что?

– Сосисок!

– У меня от них ужасно пучит живот. – Сдумс подумал немного и взял пять штук.

– Слушай, – прокричал казначей, – а ты случаем не знаешь, когда все должно… ну, это?…

– Что?

– Когда?!

– В полдесятого, – ответил Сдумс невнятно, хотя и быстро.

– Чудесно, – кивнул казначей, – значит, вечер у тебя остается… э-э… свободным.

Сдумс принялся рыться в ужасных закромах кресла-каталки – кладбища старых подушек, зачитанных книг и древних недососанных леденцов. Наконец он отыскал там маленькую книжку в зеленой обложке и сунул ее в руки казначею.

Казначей перевернул ее. На обложке были накарябаны слова: «Ветром Сдумс Ево Днивник». Шкуркой бекона было заложено сегодняшнее число.

В графе «Что сделать» корявым почерком было выведено: «Умиреть».

Казначей не удержался и перевернул страницу. Да. На завтра в графе «Что сделать» было намечено: «Радится». Взгляд казначея скользнул в сторону, на стоящий у стены небольшой столик. Несмотря на то что в комнате было полно народу, место рядом со столиком оставалось пустым, словно являлось чьей-то частной собственностью, куда никто не решался вторгаться.

Касаемо этого столика для Прощальных вечеринок существовали специальные инструкции. Скатерть должна быть черной с вышитыми на ней волшебными рунами, на столике должны стоять бокал вина и блюдо с лучшими закусками. После продолжительного обсуждения волшебники решили добавить к набору пару комиксов.

Вид у всех без исключения волшебников был выжидающий.

Казначей достал часы и открыл крышку.

Это были новомодные карманные часы со стрелками. Стрелки указывали на четверть десятого. Казначей потряс часы. Под цифрой «12» распахнулась крошечная дверка, из которой высунулась голова еще более крошечного демона.

– Эй, папаша, завязывай, – рявкнул бес. – Быстрей крутить педали не могу.

Казначей закрыл часы и в отчаянии огляделся. Волшебники ловко избегали приближаться к креслу Сдумса. Казначей понял, что вежливый разговор придется поддерживать ему. Он поразмыслил над возможными темами для беседы. Все они представляли определенные проблемы. Выбраться из этой ситуации помог ему сам Ветром Сдумс.

– Честно говоря, я подумываю о том, чтобы вернуться женщиной, – заметил он.

Казначей несколько раз открыл и закрыл рот.

– Даже надеюсь на это, – продолжил Сдумс. – Думаю, будет очень весело.

Казначей в отчаянии перебрал свой достаточно ограниченный набор вежливых фраз, касающихся женщин, и наклонился к узловатому уху Сдумса.

– А не слишком ли это связано со стиркой? – наугад ляпнул он. – С заправкой постелей, со всякой там возней на кухне?…

– Ну, лично я намереваюсь вести несколько иную жизнь, – твердо заявил Сдумс.

Казначей предпочел промолчать. Аркканцлер постучал ложкой по столу.

– Братья, – начал он, выбрав момент, когда в комнате воцарилось некое подобие тишины.

Его реплика вызвала громкий и нестройный хор выкриков.

– …Как всем вам, наверное, известно, мы собрались сегодня, чтобы отметить, э-э, отставку, – нервный смех, – нашего старого друга и коллеги Ветром Сдумса. И знаете что? Когда я посмотрел на сидящего здесь старину Сдумса, мне на ум вдруг пришла старая история о корове, у которой было три деревянных ноги. В общем, жила-была корова…

Казначей позволил себе отвлечься. Он знал этот анекдот. В самый кульминационный момент аркканцлер всегда начинал путаться и надолго терял мысль. К тому же казначея сейчас занимали совсем другие проблемы. Он все время посматривал на маленький столик.

Казначей был добрым человеком, хотя и немного нервным, и очень любил свою работу. Кроме того, никто из волшебников на нее не претендовал. Многие хотели стать, например, аркканцлером или возглавить один из восьми волшебных орденов, но практически никто не испытывал ни малейшего желания просиживать часами в пыльном кабинете, шелестеть бумажками и заниматься арифметикой. Все университетские бумаги имели тенденцию скапливаться в кабинете казначея, и это означало, что ложился спать он усталым, но, по крайней мере, спал крепко и ему не приходилось каждую ночь вылавливать из своей ночной рубашки скорпионов, подброшенных неизвестным доброжелателем.

Убийство волшебника более высокой степени было признанным способом продвижения по службе. Однако пойти на убийство казначея мог только тот человек, который получает тихое наслаждение от ровных колонок цифр, а такие люди редко решаются на столь радикальные меры[2].

Казначей вспомнил свое раннее детство в Овцепикских горах, как они с сестрой оставляли Санта Хрякусу стакан вина и сладкий пирог в канун каждой Ночи Всех Пустых. Тогда жизнь была другой. Тогда казначей был гораздо моложе, многого не знал и, вероятно, был намного счастливее.

Например, он даже не догадывался, что станет волшебником и вместе с другими волшебниками будет оставлять бокал вина, кусок торта, куриный рулет довольно сомнительного вида и бумажный смешной колпак для…

…Для того, кто должен прийти. Когда он был маленьким мальчиком, в канун Ночи Всех Пустых устраивали праздник, который всегда проходил одинаково. Когда все дети едва не теряли сознание от перевозбуждения, один из взрослых вдруг говорил насмешливо: – Кажется, у нас сегодня будет особый гость! Именно в этот момент за окном раздавался подозрительный звон свиных колокольчиков и в дом входил…

…И в дом входил…

Казначей потряс головой. Обычно это был чей-нибудь дедушка, нацепивший фальшивые усы. Веселый старикан с полным мешком игрушек. Он отряхивал снег с сапог, а потом начинал раздавать подарки. Но сегодня…

Конечно, старина Сдумс чувствует себя совсем иначе. После ста тридцати лет жизни смерть, должно быть, обладает определенной привлекательностью. В тебе начинает пробуждаться интерес: а что будет дальше?

Запутанный анекдот аркканцлера наконец подошел к мучительному завершению. Собравшиеся волшебники подобострастно захихикали, а потом попытались понять, в чем же соль.

Казначей незаметно взглянул на часы. Двадцать минут десятого.

Ветром Сдумс толкнул речь. Она была длинной, бессвязной и посвященной добрым старым временам. Могло показаться, что он обращается к своим друзьям, умершим по крайней мере лет пятьдесят назад. Однако никто из волшебников не возражал, потому что со временем у всех выработалась устойчивая привычка не слушать старика Сдумса.

Казначей не мог оторвать глаз от часов. Изнутри доносился скрип педалей – это демон терпеливо двигался к бесконечности.

Двадцать пять минут.

«Интересно, как все произойдет?» – подумал казначей. С улицы должен послышаться – «Кажется, у нас сегодня будет особый гость» – стук копыт…

Дверь действительно откроется, или Он пройдет прямо сквозь нее? Глупый вопрос. Он славился своей способностью проникать в закрытые помещения – особенно в закрытые помещения, если поразмыслить логически. Понадежней спрячьтесь, заткните все дырочки до единой и ждите – вскоре Он обязательно явится за вами.

И все же казначей надеялся, что Он войдет через дверь, как самый обычный человек. Нервы казначея и так уже звенели, как струны. Разговоры становились все тише. Казначей заметил, что еще несколько волшебников выжидающе поглядывают на дверь.

Сдумс очутился в центре постепенно расширяющейся окружности. О нет, специально его никто не избегал, это броуновское движение всех от него отдаляло.

Волшебники способны видеть Смерть. И когда умирает волшебник, Смерть является за ним лично, дабы проводить его в загробную жизнь. «Интересно, неужели это можно счесть привилегией?» – рассеянно подумал казначей.

– И куда вы все так уставились? – бодро воскликнул Сдумс.

Казначей открыл часы. Крышка под цифрой «12» распахнулась.

– Может, завяжешь меня трясти? – возмущенно пискнул бес. – Я все время сбиваюсь со счета.

– Извини, – тихо прошептал казначей. Девять часов двадцать девять минут. Аркканцлер шагнул вперед.

– Пока, Сдумс, – сказал он, пожимая высохшую руку старика. – Нам будет тебя не хватать.

– Даже не знаю, и как мы без тебя справимся… – с благодарностью добавил казначей.

– Счастья тебе в другой жизни, – проговорил декан. – Заскакивай, когда будешь проходить мимо. Если, конечно, вспомнишь, кем ты был.

– Тебя здесь всегда ждут, правда-правда, – прочувствованно изрек аркканцлер.

Ветром Сдумс вежливо кивнул. Он ни слова не слышал из того, что они говорили, но по привычке кивал.

Все волшебники, как один, повернулись к двери. Крышечка под цифрой «12» снова открылась.

– Бим-бом, бим-бом, – проверещал демон. – Бимли-бимли-бом-бим-бим.

– Что-что? – испуганно переспросил казначей.

– Половина десятого! – рявкнул бес.

Все волшебники с несколько осуждающим видом повернулись к Ветром Сдумсу.

– Ну и чего вы таращитесь? – осведомился он.

Стрелки на часах со скрипом двинулись дальше.

– Ты как себя чувствуешь? – громко спросил декан.

– Отлично, отлично, как никогда, – ответил Сдумс. – Передайте-ка сюда ром.

На глазах у изумленных волшебников он щедро плеснул в свой бокал из бутылки.

– Э-э, ты бы не слишком увлекался… – немного нервничая, заметил декан.

– За здоровье! – провозгласил тост Ветром Сдумс.

Аркканцлер постучал пальцами по столу.

– Слушай, Сдумс, – сказал он, – ты абсолютно уверен?…

Но Сдумса уже понесло:

– А этих залепешек не осталось? Не то чтобы я считал их нормальной пищей. Что особенного в сухих грязных корках? Я бы сейчас не отказался от знаменитого мясного пирога господина Достабля…

И тут он умер.

Аркканцлер обвел взглядом волшебников, подошел к креслу-каталке и проверил пульс на синих венах запястья. Покачал головой.

– Хотел бы и я так уйти… – растроганно произнес декан.

– Как? Бормоча что-то о мясных пирогах? – спросил казначей.

– Нет. С опозданием.

– Погодите, погодите, – воскликнул аркканцлер. – Это ведь все неправильно. В соответствии с традицией, если умирает волшебник, Смерть должен сам явиться за…

– Возможно, Он был занят, – торопливо объяснил казначей.

– Верно, – согласился декан. – Мне сказали, что из Щеботана движется серьезная эпидемия гриппа.

– И та буря прошлой ночью… – добавил профессор современного руносложения. – Полагаю, кораблей погибло не один и не два.

– Кроме того, сейчас весна, с гор сходят лавины.

– И чума.

Аркканцлер задумчиво почесал в бороде.

– Гм-м, – промолвил он.

Из всех созданий в мире только тролли считают, что живые существа передвигаются по Времени задом наперед. Среди троллей ходит даже такая поговорка: если прошлое известно, а будущее скрыто, значит, вы смотрите не в ту сторону. Все живое движется по жизни от конца к началу… Очень интересная идея, особенно если учитывать, что она была высказана существами, которые большую часть времени стучат друг друга камнями по голове.

Как бы то ни было, Время свойственно только живым.

Смерть галопом несся сквозь густые черные тучи. Теперь у него тоже было Время. Время его жизни.

Ветром Сдумс вглядывался в темноту.

– Привет, – крикнул он. – Приве-ет! Есть здесь кто-нибудь? Эй!

Издалека донесся какой-то жалкий звук, похожий на свист ветра в конце туннеля.

– Выходи, выходи, кем бы ты ни был, – позвал Сдумс дрожащим от восторга голосом. – Не бойся. Честно говоря, мне самому не терпится умереть.

Он хлопнул в свои призрачные ладони и с натянутым воодушевлением потер их.

– Давай, двигайся. Пора начинать новую жизнь.

Темнота оставалось бесстрастной. У нее не было формы, она не издавала звуков. Это была пустота без формы. Дух Ветром Сдумса подлетел к краю тьмы.

– Проклятье, это еще что за шутки? – покачав головой, пробормотал он. – Разве так поступают?

Немножко поболтавшись по округе, дух направился к единственному известному ему дому, потому что больше направиться было некуда. Этот дом он занимал в течение ста тридцати лет. Дом, правда, не ожидал его возвращения и начал сопротивляться. Нужно быть очень настойчивым или очень сильным, чтобы сломить такое сопротивление, но Ветром Сдумс не зря почти целый век был волшебником. Кроме того, это походило на взлом собственного дома, своей старой собственности, где ты жил долгие годы. Кто-кто, а ты всегда знаешь, где неплотно прикрыта твоя метафорическая форточка.

Короче говоря, Ветром Сдумс вернулся в Ветром Сдумса.

Волшебники не верят в богов. Примерно так же, как большинство людей не видят необходимости верить, скажем, в столы. Люди знают, что столы существуют, знают, что существование это оправданно и столы занимают определенное место в хорошо организованной вселенной. Люди просто не видят никакой необходимости в том, чтобы ходить кругами и приговаривать: «О великий стол, без тебя я – ничто». В любом случае, либо боги существуют – вне зависимости от того, верите вы в них или нет, – либо они существуют в качестве функции веры. Так что на всякие частности можно не обращать внимания. А хочется преклонить голову – всегда пожалуйста.

Тем не менее в Главном зале Университета стояла часовенка – хоть волшебники и придерживались описанной выше философии, успеха в магическом ремесле ты никогда не достигнешь, если будешь задирать нос перед богами. Пусть даже эти боги существуют лишь в эфирном и метафорическом смысле. Да, волшебники в богов не верят, но им прекрасно известно: в богов верят сами боги.

Сейчас в часовенке лежало тело Ветром Сдумса. Тридцать лет назад во время похорон Благонрава «Веселого Шутника» Сосса произошел крайне неприятный инцидент, и с тех пор Университет постановил: в течение двадцати четырех часов после явления Смерти обеспечивать к телу покойного беспрепятственный доступ всякому желающему.

Тело Ветром Сдумса открыло глаза. Две монеты, придерживавшие веки, со звоном упали на каменный пол.

Скрещенные на груди руки расцепились.

Сдумс поднял голову. Какой идиот положил ему на живот лилию?

Он посмотрел по сторонам. По обе стороны от его лица стояли свечи.

Он приподнял голову.

Еще две свечи стояли в ногах.

«Спасибо тебе, старина Сосс, – с благодарностью подумал Сдумс. – Если бы не ты, обсматривал бы я сейчас изнутри дешевый сосновый гроб».

«Самое смешное, – подумал он потом, – что я очень ясно и четко соображаю. Здорово!»

Сдумс лежал и ощущал, как дух заполняет тело, словно сверкающий расплавленный металл вливается в пустую форму. Раскаленные добела мысли обожгли темную пустоту мозга и заставили ленивые нейроны пошевеливаться.

«Никогда себя так не чувствовал. Даже когда был живым.

Но я не мертв.

Не совсем живой и не совсем мертвый.

Типа неживой.

Или немертвый. Неужели я превратился в умертвие?

О боги…»

Он принял вертикальное положение. Мышцы, которые последние семьдесят или восемьдесят лет наотрез отказывались работать, переключились на ускоренную передачу. Впервые за всю жизнь (тут же поправившись, Сдумс решил называть это «периодом существования») тело Ветром Сдумса целиком и полностью подчинялось своему хозяину. Дух Ветром Сдумса не собирался церемониться с какой-то там грудой мышц.

Тело встало. Коленные суставы попытались было воспротивиться, но шансов отразить стремительную атаку силы воли у них было не больше, чем у больного комара, попробовавшего сразиться с газовой горелкой.

Дверь в часовню была заперта, но Сдумс быстро понял, что малейшего усилия вполне хватит, чтобы выдрать из дерева замок и оставить рельефные отпечатки пальцев на металлической дверной ручке.

– О боги, – еще раз пробормотал он.

Он направил свое тело в коридор. Звон столовых приборов и приглушенные голоса предполагали, что неподалеку свершается один из четырех ежедневных приемов пищи, которые так свято чтились в Университете.

«Интересно, разрешается ли тебе есть, если ты мертвый? – задумался Сдумс. – Скорее всего нет».

Кстати, а способен ли он есть? Дело не в том, что он еще не успел проголодаться. Просто… его мозг функционировал, а ходьба, всякого рода движения – это всего лишь сокращение определенных мышц… Но как работает желудок?

Сдумс вдруг стал понимать, что мозг может думать себе все что угодно, но человеческое тело ему не подвластно. На самом деле оно управляется множеством сложных автоматических систем, которые жужжат и пощелкивают. Настройка тела столь точна, что ощущаешь ее, только когда что-нибудь выходит из строя.

Удобно устроившись в зале управления, который располагался в черепной коробке, Сдумс принялся исследовать свое тело. Бесшумная химическая фабрика печени привела его в отчаяние – примерно так же смотрел бы изготовитель байдарки на компьютерный пульт управления супертанкера. А ведь ему еще предстоит овладеть почечным контролем. Ну а селезенка? Что вообще это такое? И как заставить ее работать?

Сердце его упало.

Кстати, сердце…

– О боги… – в который раз пробормотал Сдумс и прислонился к стене.

Оно-то как работает? Он обследовал наиболее перспективные нервы. Что там нужно… систолические… или диастолические… систолические… или диастолические?… А еще легкие…

Подобно жонглеру, вращающему восемнадцать тарелок одновременно, подобно человеку, пытающемуся запрограммировать видеомагнитофон по инструкции, переведенной с японского на голландский корейским сборщиком риса, – подобно человеку, впервые в жизни узнающему, что такое полный самоконтроль, Ветром Сдумс нетвердой походкой двинулся вперед.

В Незримом Университете обильной, сытной пище придавалось огромное значение. В один голос все волшебники утверждали: нельзя ждать от человека серьезного волшебства, если предварительно не накормить его супом, рыбой, дичью, несколькими огромными мясными блюдами, пирогом или парой, чем-нибудь большим и пышным с кремом, чем-нибудь пряным на тосте, фруктами, орехами и чем-нибудь сладким с кирпич толщиной под три-четыре чашки кофе. Человек должен всегда чувствовать уверенность в собственном желудке. Не менее важна и регулярность приема пищи. Все это придает жизни осмысленность.

Но к казначею это не относилось. Ел он немного, а жил за счет нервов. К тому же он считал, что страдает жутким ожирением, потому что, глядя в зеркало, каждый раз видел там толстяка. Хотя это был стоящий за его спиной и орущий на него аркканцлер.

И несчастливая судьба казначея проявилась еще раз в том, что именно он сидел напротив двери, когда ее выбил Ветром Сдумс, посчитавший, что так будет проще, чем возиться с ручками.

Казначей подавился деревянной ложкой. Волшебники развернулись на своих скамьях.

На то, чтобы разобраться с управлением голосовыми связками, языком и губами, ушло некоторое время. Ветром Сдумс молча стоял и качался из стороны в сторону.

– Думаю, немного вина я сумею переварить, – наконец изрек он.

Первым опомнился аркканцлер.

– Сдумс! – воскликнул он. – А мы думали, ты умер!

И тут же сам признал, что фраза получилась не слишком удачной. Обычно людей не кладут на покойницкий стол, не ставят вокруг них свечи и не осыпают лилиями только потому, что создалось впечатление, будто у них разболелась голова и им захотелось с полчасика полежать.

Сдумс сделал несколько шагов вперед. Волшебники, отпихивая друг друга, попытались убраться с его дороги.

– Я и есть мертвый. Вот ведь дурень, даром что молодой, – пробормотал он. – Думаешь, я всегда так выглядел? Вокруг меня одни придурки. – Он обвел сердитым взглядом всех присутствующих волшебников. – Кто-нибудь знает, для чего нужна селезенка?

Сдумс подошел к столу и даже сумел сесть.

– Наверное, тут как-то замешано пищеварение, – сказал он. – Самое смешное, можно целую жизнь прожить, эта штука будет себе тикать, бурчать, заниматься своими делами, а ты так и не поймешь, на кой черт она тебе была нужна. Бывает, лежишь ночью и слышишь: «буль-буль-уррррр». Для тебя это просто бурчание желудка, но кто знает, что за сложные химические процессы протекают в тебе в это самое время. Ведь поистине чудесно, замечательно и…

– Ты восстал из мертвых? – наконец обрел дар речи казначей.

– Об этом я никого не просил, – раздраженно ответил покойный Ветром Сдумс, глядя на тарелки и размышляя, как, черт побери, это все может усваиваться и превращаться в Ветром Сдумсов. – Я вернулся только потому, что больше идти было некуда. Неужели я выгляжу так, словно очень рад вас всех видеть?

– Но… но… – запинаясь, проговорил аркканцлер. – А как же… ну… тот мрачный парень с черепом и косой…

– Мы разминулись, – коротко ответил Ветром Сдумс, разглядывая блюда на столе. – Знаешь, это неумирание так выводит из себя…

Над его головой волшебники обменивались отчаянными сигналами. Сдумс свирепо посмотрел на них.

– Не думайте, что я не вижу, как вы там машете руками, – сказал Сдумс.

И сам удивился правдивости своих слов. Глаза, которые последние шестьдесят лет видели окружающий мир сквозь какую-то бледную, мутную пелену, стали работать как превосходный оптический прибор.

Умы волшебников Незримого Университета занимали две группы мыслей. Большая часть волшебников думала: «Это просто ужасно, неужели это действительно старина Сдумс, а ведь он был таким милым старикашкой. И как мы теперь избавимся от него? Как бы нам от него избавиться?»

Тогда как мысли, которые обрабатывал сверкающий огнями и жужжащий пульт управления Ветром Сдумса, заключались в следующем: «Все верно. Жизнь после смерти есть. И она ничем не отличается от жизни до смерти. Это все мое клятое „везение“…»

– Ну, – сказал он. – И что вы теперь будете делать?

Прошло пять минут. С полдюжины старших волшебников бежали вслед за шагавшим по коридору аркканцлером. Мантия аркканцлера грозно развевалась. Разговор проистекал примерно следующим образом:

– Это явно Сдумс! Он даже говорит так же!

– Да нет, не Сдумс это. Старик Сдумс был значительно старше!

– Старше? Он же мертв, куда уж старше?!

– Он сказал, что хочет вернуться в старую спальню, и я не понимаю, почему я должен уступать ее…

– Ты видел его глаза? Как буравчики!

– Да? Что? Что ты имеешь в виду? Буравчики? По-моему, в кулинарии на Цепной есть такие пирожные, кстати, очень вкусно…

– Я имею в виду, они пронзают тебя насквозь! …У меня чудесный вид из окна на сад, я перенес все вещи, это несправедливо…

– Когда-нибудь такое случалось?

– Ну, был старина Сосс…

– Верно, но он же по-настоящему не умирал. Просто вымазал зеленой краской лицо, а потом откинул крышку гроба да как заорет: «Сюрприз, сюрприз!…»

– Кто-кто, а зомби в Университет еще не наведывались.

– А он – зомби?

– Думаю, да…

– Значит, он будет стучать в барабаны и круглую ночь плясать?

– А что, зомби именно этим и занимаются?

– Кто? Старина Сдумс? Нет, это не в его натуре. При жизни он терпеть не мог всякие пляски…

– Знаете, что я скажу? Никогда не доверяйте богам вуду. Нельзя верить богу, который все время улыбается и носит цилиндр. Лично я придерживаюсь в жизни именно этого принципа.

– Да будь я проклят, если уступлю свою спальню какому-то зомби. И это после стольких лет ожидания…

– Да? Забавные у тебя принципы.

Сдумс неторопливо разбирался в собственной голове. Довольно странно. Сейчас он был мертв, или не жив, или как там еще, а ум функционировал лучше некуда. При жизни такого не случалось. Контролировать тело тоже становилось все легче. Об органах дыхания можно было не волноваться, селезенка каким-то образом заработала, органы чувств слышали, видели, обоняли и так далее. Правда, некоторую загадку по-прежнему представляли органы пищеварения. Он посмотрел на свое отражение в серебряном блюде.

Выглядел Сдумс все таким же мертвым. Бледное лицо, красные мешки под глазами. Мертвое тело. Работающее, но тем не менее мертвое. Это разве честно? Где справедливость? Где достойное вознаграждение за искреннюю веру в реинкарнацию на протяжении долгих ста тридцати лет? Возвращаешься к жизни трупом – вот она, награда?

Неудивительно, что мертвецов по большей части считают довольно злобными тварями. О да, должно было случиться нечто чудесное. Если рассматривать отдаленное будущее, конечно. Если же рассматривать ближайшие или среднеудаленные перспективы, то должно было произойти нечто абсолютно ужасное. Примерно такая же разница существует между наблюдением за прекрасной новой звездой, появившейся на зимнем небе, и нахождением рядом со сверхновой. Между рассматриванием капелек утренней росы на тончайших нитях паутины и попаданием в эту сеть в виде мухи.

При нормальном течении событий это бы не произошло еще много-много тысяч лет. Но сейчас оно должно было произойти. И начаться все должно было в давно заброшенном, покрытом пылью шкафу, спрятанном в полуразрушенном подвале. А подвал тот находился в Тенях – в наиболее старом, самом опасном квартале Анк-Морпорка.

Плюх.

Звук был мягким, словно первая капля дождя упала на вековой слой пыли.

– Может, пустить по его гробу черную кошку?

– У него же нет гроба! – взвыл казначей, чьи отношения с рассудком не отличались крепостью уз.

– Хорошо, значит, купим ему хороший, новый гроб, а затем заставим кошку пройти по нему.

– Нет, нет, это глупо, надо заставить его перейти через бегущую воду.

– Что?

– Бегущая вода. Мертвецы ее на дух не переносят.

Собравшиеся в кабинете аркканцлера волшебники с глубоким интересом изучили это предложение.

– Ты уверен? – спросил декан.

– Хорошо известный факт, – небрежно ответил профессор современного руносложения.

– Интересное предположение… – с сомнением в голосе произнес декан.

– С ней ему ни за что не справиться!

– А где мы возьмем бегающую воду?

– Не бегающую. Бегущую. Проточную. Река там, озеро, – быстро объяснил профессор современного руносложения. – Мы должны заставить его пройти по проточной воде. Мертвые этого не умеют.

– Я тоже не умею ходить по воде, – сказал декан.

– И он тоже! И он мертвец! Кругом мертвецы! – завопил казначей, слегка утративший связь с реальностью.

– Не дразни его. Видишь, человеку плохо. – Профессор успокаивающе похлопал трясущегося казначея по спине.

– Но я и в самом деле не умею ходить по воде, – стоял на своем декан. – Я тут же утону.

– Я не имел в виду, что нужно ходить прямо по воде. Мертвецы не могут пересечь речку или ручей даже по мосту.

– А он один такой? – осведомился профессор. – Или у нас начнется эпидемия?

Аркканцлер забарабанил пальцами по столу.

– Это крайне негигиенично, когда мертвые везде болтаются… – заметил он.

Все замолчали. Такая мысль никому не приходила в голову, но Наверн Чудакулли был именно тем человеком, кто мог до этого додуматься.

Наверн Чудакулли был либо лучшим, либо худшим – в зависимости от вашей точки зрения – аркканцлером Незримого Университета за последние сто лет. Прежде всего, его было много. Не то чтобы он был исключительно крупным мужчиной, просто Чудакулли обладал какой-то странной способностью заполнять все свободное пространство. За Ужином он напивался и начинал во всю глотку горланить какие-то никому не известные песни, но это было нормальное, достойное волшебника поведение. Зато потом он закрывался в своей комнате и всю ночь бросал дротики, а в пять часов утра отправлялся стрелять уток. Он кричал на людей. Он постоянно всех поддразнивал. К тому же он практически никогда не носил надлежащие аркканцлеру одеяния. Чудакулли уговорил грозную госпожу Герпес, управляющую хозяйственной частью Университета, сшить ему мешковатый костюм безвкусных сине-красных тонов и дважды в день на глазах у изумленных волшебников упрямо бегал в нем вокруг зданий Университета, крепко подвязав остроконечную шляпу шнурком. Бегал и что-то весело кричал своим коллегам. Наверн Чудакулли относился к тому типу жизнерадостных людей, которые искренне и свято верят: то, чем он занимается, должно нравиться всем без исключения, просто они этого еще не пробовали.

– В один прекрасный день он возьмет да откинется, – переговаривались волшебники, наблюдая, как аркканцлер раскалывает на реке Анк первый ледок, дабы совершить утреннее омовение. – Все эти полезные для здоровья упражнения добром не заканчиваются.

По Университету ходили всякие сплетни. Мол, аркканцлер продержался целых два раунда в кулачной схватке с Детритом – огромным, как скала, троллем, подрабатывающим в «Залатанном Барабане» вышибалой. Потом аркканцлер вступил в поединок по армрестлингу с библиотекарем, и хотя не победил, рука у него осталась целой и невредимой. А еще аркканцлер хотел собрать университетскую футбольную команду и выступить с ней в городском турнире в День Всех Пустых.

А вообще говоря, Чудакулли удерживал свой пост по двум причинам. Во-первых, он никогда, абсолютно никогда не менял свою точку зрения. А во-вторых, каждую высказанную ему мысль он обдумывал по нескольку минут – очень важная для руководителя черта, так как любая идея, на которой человек настаивает больше двух минут, скорее всего, не лишена важности и здравого смысла, тогда как идея, от которой человек отказывается всего лишь через минуту, вряд ли заслуживает того, чтобы тратить на нее драгоценное время.

Подводя итог, можно сказать: Наверна Чудакулли было гораздо больше, чем способно вместить отдельно взятое человеческое тело.

Плюх. Плюх. Одна полка шкафа в темном подвале уже заполнилась доверху.

Ну а Ветром Сдумса было ровно столько, сколько могло поместиться в одном теле. И он осторожно вел это тело по коридорам.

«Никак не ожидал, что со мной может случиться такое, – думал он. – Чем я это заслужил? Наверняка где-то произошла ошибка».

Он ощутил дуновение прохладного ветерка на лице и понял, что очутился на улице. Впереди высились ворота Университета – закрытые и запертые на замок.

Ветром Сдумс вдруг почувствовал острый приступ клаустрофобии. Он столько лет ждал Смерть, но когда заветный миг был так близок, оказался вдруг запертым в этом… в этом мавзолее, полном полоумных стариков, с которыми он будет вынужден провести всю свою жизнь после смерти. Итак, во-первых, следовало поскорее убраться отсюда и найти достойный конец, а потом уже…

– Вечер добрый, господин Сдумс.

Он медленно обернулся и увидел крошечную фигурку гнома Модо, университетского садовника, который сидел и курил свою трубку.

– А, привет, Модо.

– Слышал, вы померли, господин Сдумс.

– Э-э, да, было такое, было.

– Но, вижу, вы прекрасно с этим справились.

Сдумс кивнул и угрюмо посмотрел на окружающие его стены. На закате университетские ворота всегда запирались, и после захода солнца студенты и преподаватели вынуждены были лазать через стены. Он очень сомневался, что ему это удастся.

Сдумс медленно сжал и разжал кулаки. Ладненько…

– Слушай, Модо, а других ворот рядом нет?

– Никак нет, господин Сдумс.

– А как насчет того, чтобы сделать запасные ворота? Никто над этим не думал?

– Прошу прощения, господин Сдумс?

Послышался звук разбиваемых камней, и в стене возникла дыра, смутно напоминающая по форме фигуру Ветром Сдумса. В дыру просунулась рука Сдумса и подняла упавшую с головы шляпу.

Модо снова раскурил трубку. «И чего только не повидаешь на этой работе!» – с восторгом подумал гном.

В грязном переулке, скрытом от глаз прохожих, некто по имени Редж Башмак, уже принадлежащий к рядам мертвых, воровато оглянулся по сторонам, достал из кармана кисть, банку с краской и вывел на стене следующий лозунг:

УМЕРЕТЬ – ДА! УЙТИ – НЕТ!

И убежал. Ну, или с большой скоростью уковылял.

Аркканцлер распахнул окно в ночь. – Слушайте, – велел он волшебникам.

Волшебники прислушались.

Лаяла собака. Засвистел вор, и с соседней крыши раздался ответ. Где-то далеко ссорилась супружеская пара, причем так, что люди, живущие на соседних улицах, открыли окна, чтобы послушать и записать особо понравившиеся выражения. Но то были лишь сольные темы, выделяющиеся на фоне вечного гудения города. Двигаясь к рассвету, Анк-Морпорк мирно урчал, этакое огромное живое существо – но это, как вы понимаете, не более чем метафора.

– Ну и что? – осведомился главный философ[3]. – Ничего особенного не слышу. С философской точки зрения данный звуковой фон является естественным явлением каждого города.

– Именно это я и хотел сказать. В Анк-Морпорке люди умирают каждый день. Если бы они стали возвращаться, как бедняга Сдумс, неужели мы бы этого не услышали? Весь город встал бы на уши. Это, конечно, его нормальное состояние, но, в общем, что-то мы бы услышали.

– В Анк-Морпорке вечно ошиваются всякие умертвия или зомби, – с сомнением в голосе заметил декан. – Это если не говорить о вампирах, банши и всех прочих.

– Да, но они – нормальные существа. Конечно, они тоже мертвы, но это естественный ход событий, – возразил аркканцлер. – А кроме того, они умеют себя вести. С самого рождения их соответствующим образом воспитывают.

– Очень философская мысль. Родиться, чтобы жить мертвецом… – заметил главный философ.

– Я имею в виду традиции, – отрезал аркканцлер. – Неподалеку от деревушки, где я рос, жила семья вполне уважаемых вампиров. Причем жила она там уже много веков.

– Да, но они ведь пьют кровь, – не сдавался главный философ. – За что их уважать?

– Я где-то читал, что на самом деле в настоящей человеческой крови они совсем не нуждаются, – вставил декан, которому не терпелось помочь. – Им нужно только то, что содержится в крови. Гемогоблин, так, кажется, это называется.

Остальные волшебники недоуменно уставились на него.

– Я лишь пересказываю то, что читал, – пожал плечами декан. – Так и было написано. Гемогоблин. Что-то там насчет содержания железа в крови.

– Честно говоря, в своей крови никаких железных гоблинов я не находил, – твердо заявил главный философ.

– По крайней мере, лучше уж вампиры, чем зомби, – продолжал декан. – Они по своему развитию стоят куда выше. По крайней мере, не шаркают ногами.

– Знаете, – непринужденно сказал профессор современного руносложения, – а ведь людей можно превращать в зомби искусственным путем. Даже волшебства не требуется. Нужно лишь взять печень какой-то там редкой рыбы и найти редкий корешок. Одна чайная ложка зелья, заснул, проснулся – и ты уже зомби.

– И о какой же рыбе идет речь? – язвительно поинтересовался главный философ.

– Откуда мне-то знать?

– А откуда знают другие? – парировал главный философ. – Представьте себе такую картинку, просыпается кто-нибудь утром и говорит: «Эй, какая классная идея меня посетила! Можно превращать людей в зомби, а все, что для этого нужно, – это печень редкой рыбы и огрызок некоего корешка. Главное теперь – найти правильное сочетание. Видите очередь у моей хижины? Вот сколько желающих. Ну, за работу. Номер девяносто четыре, печень рыбы-полосатки и маньячный корень… не работает. Номер девяносто пять, печень рыбы-шаробум и корешок дум-дум… нет, тоже не работает. Номер девяносто шесть…»

– Ты что несешь? – спросил аркканцлер.

– Я просто хотел отметить маловероятность…

– Заткнись, а? – беззлобно приказал аркканцлер. – Мне кажется… лично мне кажется, что смерть – это явление непреходящее, все согласны? Смерть должен случаться. В этом и заключается смысл жизни. Сначала ты живешь, затем – умираешь. Смерть не может перестать случаться.

– Но Сдумса Смерть почему-то проигнорировал, – напомнил декан.

– Да, смерть – есть, – не обращая на него внимания, продолжал Чудакулли. – Все когда-нибудь умирают. Даже овощи.

– Сомневаюсь, чтобы Смерть когда-нибудь наведывался к картофелине, – неуверенно произнес декан.

– Смерть посещает всех, – твердо заявил аркканцлер.

Волшебники с умным видом закивали.

– Знаете, – чуть погодя высказался главный философ. – Я когда-то читал, что каждый атом в наших телах меняется каждые семь лет. Новые атомы присоединяются, старые отваливаются. Это происходит постоянно. Правда здорово?

Главный философ умел поспособствовать разговору – так густая патока помогает шестеренкам крутиться.

– Да? – помимо собственной воли заинтересовался Чудакулли. – А что происходит со старыми атомами?

– Понятия не имею. Наверное, порхают где-то, пока не присоединятся к кому-нибудь еще.

Аркканцлер выглядел оскорбленным:

– Что? К волшебникам они тоже присоединяются?

– Конечно. К любому человеку. Это и есть чудо мироздания.

– Да? А по-моему, это просто плохая гигиена, – заявил аркканцлер. – И что, ничего не изменишь?

– Вряд ли, – с сомнением произнес главный философ. – Не думаю, что стоит изменять порядки мироздания.

– Но это означает, что все мы, все вещи вокруг не являются целыми, они состоят из чего-то еще, – заметил Чудакулли.

– Да, это и есть самое удивительное.

– Просто ужасно. Отвратительно, – твердо возразил Чудакулли. – Тем не менее я хотел сказать… О чем я хотел сказать? – Он замолчал, пытаясь вспомнить ход беседы. – Да, нельзя отменить смерть, вот что я хотел сказать. Смерть не может умереть. Это тоже самое, что просить скорпиона ужалить самого себя.

– Кстати говоря, – вмешался главный философ, у которого на все был готовый ответ. – Скорпиона можно-таки заставить…

– Заткнись, – велел аркканцлер.

– Но мы ведь не можем допустить, чтобы по городу шлялся воскресший из мертвых волшебник! – воскликнул декан. – Кто знает, что придет ему в голову? Мы должны… обязаны остановить его. Для его же блага.

– Это правильно, – кивнул Чудакулли. – Для его же блага. И особых трудностей я здесь не вижу. Существуют сотни способов справиться со всякими там умертвиями.

– Чеснок, – решительно произнес главный философ. – Мертвецы не переносят чеснок.

– И я их понимаю, – сказал декан. – Сам это дерьмо терпеть не могу.

– Мертвец! И он тоже! Мы все мертвы! – мигом завопил казначей, тыкая в декана пальцем.

Никто не обратил на казначея ни малейшего внимания.

– Кроме того, есть определенные святыни, – продолжал главный философ. – Обычный умертвий, только взглянув на них, тут же обращается в прах. Кроме того, воскресшие мертвецы не выносят солнечного света. В крайнем случае можно попробовать похоронить его на перекрестке. Это никогда не подводило. А еще в мертвецов, заведших привычку шататься среди живых, вбивают кол, чтобы они больше не поднимались.

– На всякий случай стоит смазать этот кол чесноком, – добавил казначей.

– М-м, да, верно. Это не помешает, – неохотно согласился главный философ.

– А вот хороший кусок мяса никогда не следует натирать чесноком, – заметил декан. – Достаточно немного масла и специй.

– Красный перец тоже хорош, – радостно присоединился к беседе профессор современного руносложения.

– Заткнитесь, а? – велел аркканцлер.

Плюх.

Петли шкафа наконец не выдержали, и содержимое вывалилось на пол.

Сержант Колон из Городской Стражи Анк-Морпорка нес ответственное дежурство. Он охранял Бронзовый мост, связывающий Анк и Морпорк. Охранял, чтобы мост не украли. Когда речь шла о предотвращении преступления, сержант Колон предпочитал мыслить масштабно.

Некоторые граждане Анк-Морпорка считают, что настоящий городской страж, охраняющий и защищающий закон, должен прежде всего патрулировать улицы и переулки, работать с информаторами, преследовать преступников и тому подобное.

Однако сержант Колон не был сторонником подобного рода мнений. Наоборот, в ответ на подобные слова он поспешил бы заявить, что пробовать снизить уровень преступности в Анк-Морпорке – это все равно что пытаться понизить уровень содержания соли в морской воде. Любой страж закона, попытавшийся выступить против анк-морпоркской преступности, рисковал нарваться на следующую реакцию со стороны окружающих: «Эй, послушайте-ка, а этот труп, который валяется в канаве, – это же старина сержант Колон!» Нет, идущий в ногу со временем, предприимчивый и умный страж порядка должен действовать вовсе не столь прямолинейно. Он должен на шаг опережать преступника. Вот если кто-нибудь вдруг надумает украсть Медный мост, сержант Колон немедля схватит вора на месте преступления.

Кроме того, место дежурства было тихим, защищенным от ветра, здесь можно было спокойно покурить, и никакого рода неприятности сюда не заглядывали.

Упершись локтями в парапет, сержант Колон неспешно размышлял о Жизни.

Из тумана появилась фигура. Сержант Колон заметил на ее голове знакомую остроконечную шляпу волшебника.

– Добрый вечер, офицер, – проскрипел волшебник.

– Доброе утро, ваша честь.

– Слушай, ты мне не пособишь забраться на этот парапет?

Сержант Колон замешкался. Но вновь прибывший и в самом деле был волшебником. Отказывая в помощи волшебнику, тоже можно нарваться на серьезные неприятности.

– Проверяешь новый способ волшебства, ваша честь? – дружелюбно осведомился сержант, помогая щуплому, но неожиданно тяжелому старичку залезть на крошащиеся камни.

– Нет.

Ветром Сдумс шагнул с моста. Внизу что-то хищно чавкнуло[4].

Сержант Колон уставился на медленно смыкающуюся поверхность реки Анк.

Ох уж эти волшебники. Вечно что-нибудь придумают.

На реку, он смотрел долго. Спустя минут пятнадцать отходы и прочая мерзость, болтающиеся у основания одной из опор моста, расступились и возле скользких, исчезающих в реке серых ступеней появилась остроконечная шляпа.

Сержант Колон услышал, как волшебник медленно ковыляет по ступеням и шепотом ругается.

Промокший насквозь Ветром Сдумс поднялся на мост.

– Тебе стоило бы переодеться, – подсказал сержант Колон. – Замерзнешь до смерти, если будешь торчать на ветру в таком виде.

– Ха!

– И на твоем месте я бы хорошенько прогрелся у жарко пылающего камина.

– Ха!

Сержант Колон не спускал глаз с Ветром Сдумса. У ног волшебника медленно образовывалась лужа.

– Испытываешь какую-нибудь новую подводную магию, ваша честь?

– Не совсем так, офицер.

– Да, мне тоже всегда было интересно, как оно там, под водой, – ободряюще продолжал сержант Колон. – О эти таинственные, невероятные существа, населяющие подводные глубины… Моя мама как-то рассказывала мне сказку о маленьком мальчике, который превратился в русалку, вернее в русала, о всех его чудесных приключениях…

Под грозным взглядом Ветром Сдумса он вдруг лишился дара речи.

– Там скучно, – сказал Сдумс, повернулся и шагнул в туман. – Очень, очень скучно. Ты даже представить себе не можешь, как там неинтересно.

Сержант Колон опять остался один. Дрожащей рукой он поднес спичку к новой сигарете и торопливо зашагал к штабу Городской Стражи.

– Это лицо… – бормотал он. – И глаза… прям как эти пирожные… ну, что в кулинарии на Цепной…

– Сержант!

Колон замер, потом посмотрел вниз. С уровня земли на него смотрело чье-то лицо. Придя в себя, он узнал пронырливую мордочку своего старого знакомого Себя-Режу-Без-Ножа Достабля – ходячего и разговаривающего доказательства того, что человечество произошло от грызунов. С.Р.Б.Н. Достабль любил называть себя авантюристом от торговли, но другие склонялись к мнению, что Достабль – просто мелкий жулик, чьи схемы зарабатывания денег всегда обладают небольшим, но жизненно важным недостатком: чаще всего он пытается продать то, что ему не принадлежит, то, что не работает, и даже то, чего никогда не существовало. Знаменитое золото фей бесследно испаряется с первыми же лучами солнца, но по сравнению с некоторыми товарами Достабля эта крайне эфемерная субстанция все равно что железобетонная плита.

Сейчас Достабль стоял на нижней ступени одной из лестниц, ведущих в бесчисленные подвалы Анк-Морпорка.

– Привет, Себя-Режу.

– Слушай, Фред, ты не спустишься сюда на минутку? Нужна помощь законопорядка.

– Проблемы? Достабль почесал нос.

– Фред, вот ты можешь сказать… Э-э… Когда тебе что-то дают – это преступление? Ну, дают без твоего ведома.

– А тебе что, кто-то что-то дал? Себя-Режу-Без-Ножа кивнул.

– Понимаешь, тут такая ситуация… Тебе известно, что я храню здесь кое-какой товар?

– Да.

– Ну так вот, значит, спускаюсь я, чтобы сделать переучет, а тут… – Он беспомощно развел руками. – Ты лучше сам посмотри…

Он открыл дверь в подвал.

В темноте что-то упало. Плюх.

Вытянув перед собой руки, Ветром Сдумс бесцельно брел по кварталу под названием Тени. Его кисти расслабленно покачивались. Он и сам не знал, почему так идет, просто такое положение рук казалось ему правильным.

Может, спрыгнуть с крыши? Нет, не сработает. Ходить и так трудно, а переломанные ноги только осложнят ситуацию. Яд? Тоже нет, заработаешь лишь жуткую боль в желудке. Петля? Болтаться в ней еще скучнее, чем сидеть на дне реки.

Он вышел в шумный двор, где сходились несколько переулков. Крысы, завидев его, порскнули по щелям. Завизжала и прыгнула на крышу кошка.

Сделав еще несколько шагов, Сдумс остановился и попытался было разобраться, как он здесь очутился, зачем он здесь очутился и что будет дальше, – как вдруг почувствовал, что в позвоночник ему уткнулось острие ножа.

– Ну, дед, – раздался за его спиной чей-то голос. – Кошелек или жизнь?

Губы Ветром Сдумса растянулись в дьявольской ухмылке.

– Слышь, старик, я ведь не шучу, – сказал голос.

– Ты из Гильдии Воров? – не оборачиваясь, поинтересовался Сдумс.

– Нет, мы… свободные художники. Давай-ка посмотрим, какого цвета у тебя денежки.

– А у меня их нет, – ответил Сдумс и повернулся.

Грабителей было трое.

– Ты погляди на его глаза! – воскликнул один.

Сдумс вскинул руки над головой.

– У-у-у-у-у-у-у-у-у! – провыл он. Грабители попятились. К сожалению, их отступление было быстро прервано надежной каменной стеной, к которой они в страхе приникли.

– О-о-о-о-О-О-О-О-о-о-о-о-по-о-о-ошли-и-иво-о-о-он-о-о-о-О-О-О-о-о-о! – завопил Сдумс, для большей убедительности закатив глаза.

Он еще не понял, что перекрывает их единственный путь к спасению.

Обезумевшие от ужаса горе-грабители пронырнули под его руками, но один из них успел-таки всадить нож прямо в куриную грудь Сдумса. Нож вошел по самую рукоять.

Сдумс опустил глаза.

– Эй! – заорал он. – Это же моя лучшая мантия. И я хотел, чтобы меня в ней похоронили. Вы знаете, как трудно штопать шелк? Идите, сами посмотрите, ведь на самом видном месте…

Он прислушался. Было тихо, только издалека доносился стремительно удаляющийся топот. Ветром Сдумс вытащил нож. – А могли бы и убить, – пробормотал он, отбрасывая нож в сторону.

Очутившись в подвале, сержант Колон поднял один из предметов, кучами валявшихся на полу.

– Их здесь тысячи, – произнес за его спиной Достабль. – И я хочу знать, кто их сюда притащил[5].

Сержант Колон покрутил в руках странную вещицу.

– Никогда не видел ничего подобного. – Он потряс штуковину и улыбнулся. – А красиво, правда?

– Дверь была заперта, – пояснил Достабль. – А с Гильдией Воров я расплатился.

Колон снова потряс предмет:

– Красиво.

– Фред?

Колон не отрываясь смотрел, как в маленьком стеклянном шаре кружатся и падают крошечные снежинки.

– Да?

– Что мне делать?

– Не знаю. Думаю, Себя-Режу, это все теперь принадлежит тебе. Хотя даже представить себе не могу, и кому это понадобилось избавляться от такой красоты…

Он повернулся к двери. Достабль загородил ему дорогу.

– С тебя двенадцать пенсов, – сказал он.

– Что?

– Ты кое-что положил себе в карман, Фред. Колон достал шарик.

– Да перестань! – принялся возражать он. – Ты же их нашел! Они не стоили тебе ни пенса!

– Да, но хранение… упаковка… обработка…

– Два пенса.

– Десять.

– Три.

– Семь пенсов. Честно тебе говорю, я себя без ножа режу.

– По рукам, – неохотно согласился сержант и еще раз потряс шар. – Здорово, правда?

– Стоят каждого пенса, – подтвердил Достабль, радостно потирая руки. – Будут улетать, как горячие пирожки.

Он принялся складывать шарики в коробку. Выйдя из подвала, Достабль закрыл и тщательно запер дверь.

В темноте что-то упало. Плюх.

В Анк-Морпорке всегда существовала традиция радушно принимать существ всех рас, цветов и форм. Конечно, если у этих существ были деньги и обратный билет.

В знаменитом издании Гильдии Купцов и Торговцев, а именно «Дабро нажаловаться в Анк-Морпоркъ, горад тысичи сюпризов», говорится, что вы как гость «палучите Радужный Прием в бисчисленных пастоялых дварах и гастиницах Древниго Города, многие ис каторых специлизируются на гатовке пищи по рицептам из далекаго прошлаго. Буть вы Чиловек, Троль, Гном, Гоблин или ище кто, Анк-Морпоркъ с радастью паднимет свой праздничный кубок и васкликнит: „Ты – Наш Гость, Парень! А значит, ты угащаешь!“».

Ветром Сдумс не знал, какие места особо популярны среди воскресших мертвецов и прочих умертвий. Единственное, что он знал наверняка, – если эти существа способны посещать некие забегаловки с целью приятного времяпрепровождения, то в Анк-Морпорке такие заведения обязательно найдутся. Пошатывающиеся ноги уносили его все глубже в Тени. Правда, теперь ноги шатались не по причине старческой немощности.

Более века Ветром Сдумс прожил за стенами Незримого Университета. С точки зрения оставшихся за спиной лет он прожил очень долго, но с точки зрения накопленного опыта ему только-только исполнилось тринадцать. Он видел, слышал и обонял то, чего никогда не видел, не слышал и не обонял прежде.

Тени были самой древней частью города. Если бы возможно было создать рельефную карту греховности, порока и всеобщей аморальности, подобную карте гравитационных полей вокруг какой-нибудь черной дыры, то Тени стали бы там центральным объектом изображения, а остальной Анк-Морпорк расположился бы по краям. На самом деле Тени поразительно походили на упомянутое выше астрономическое явление: они обладали крайне мощной силой притяжения, не испускали света и действительно могли стать воротами в другой мир. В тот самый, что ждет нас после этого.

Тени были городом внутри города.

На улицах было многолюдно. Закутанные фигуры крались по своим таинственным делам. Из ведущих куда-то вниз лестничных проемов доносилась странная музыка. А также острые, волнующие запахи.

Сдумс брел мимо гоблинских кулинарий, мимо гномьих баров, в которых кто-то громко пел, а кто-то шумно дрался – эти два занятия гномы обычно совмещают. Ему постоянно встречались тролли, которые двигались сквозь толпу, как… как большие люди двигаются среди маленьких. Но здесь тролли были совсем другими. Раньше Сдумс видел троллей только в более приличных районах города[6]. Там тролли двигались с подчеркнутой осторожностью, чтобы случайно не забить кого-нибудь до смерти и не съесть. Но в Тенях они ничего не боялись и ходили с гордо поднятыми головами – макушка даже чуть выступала над плечами.

Ветром Сдумс передвигался по улицам подобно случайно прыгающему теннисному шарику. Сунулся было в какой-то бар, но взрыв музыки вкупе с клубами дыма тут же отбросил его назад; заметил на едва заметной дверце заманчивую надпись, обещавшую полный набор необычных и запретных наслаждений, и потянулся туда. Если говорить о наслаждениях, то за свою жизнь Ветром Сдумс не испытал даже тех, что были вполне обычны и везде разрешены. Он даже не вполне понимал, в чем эти наслаждения заключаются. Некоторые рисунки рядом с освещенной розовым светом, зазывно приоткрытой дверцей несильно просветили его, скорее наоборот – добавили всепоглощающего желания узнать о наслаждениях побольше.

В радостном изумлении Сдумс глазел по сторонам. Вот это место! И всего-то в десяти минутах ходьбы от Университета! Ну, или в пятнадцати, если ноги тебя плохо слушаются. А он даже не подозревал о существовании чего-то подобного! Все эти люди! Весь этот шум! О, вся эта жизнь!

Несколько раз Сдумса толкали самые разные типы самой разной наружности. Парочка даже попыталась заговорить, но, быстро захлопнув рты, поспешила отбыть восвояси. «Ну и глаза… – думали они, унося ноги. – Настоящие буравчики!»

Но потом чей-то голос из полумрака окликнул:

– Эй, парень! Хочешь приятно провести время?

– О да! – возбужденно воскликнул Ветром Сдумс. – Да, да!

Он быстро обернулся.

– Вот черт! – И чьи-то торопливые шаги, удаляющиеся по переулку.

Лицо Сдумса вытянулось.

Да, очевидно, жизнь – это привилегия живых. Видимо, его возвращение в собственное тело было ошибкой. А он-то обрадовался… Старый дурак.

Сдумс повернулся и поспешил обратно в Университет. Сердце его уже не билось, Сдумс решил, что не стоит больше с ним возиться.

Сдумс неторопливо ковылял через площадь к Главному залу Университета. Аркканцлер должен знать, что делать…

– Вон он!

– Да, да, это он!

– Лови его!

Поток мыслей Сдумса прервался. Он оглядел пять красных, встревоженных лиц. Лица были ему знакомы.

– О, привет, декан, – грустно сказал он. – А это кто, главный философ? А, и аркканцлер здесь, очень кстати…

– За руку, за руку хватай!

– Только не смотри в глаза!

– Хватай другую руку!

– Слушай, Сдумс, это для твоей же пользы!

– Никакой это не Сдумс! Это создание Ночи!

– Я тебя уверяю…

– Ноги держите?

– Хватай его за ногу!

– А теперь за другую ногу!

– За все схватили? – взревел аркканцлер. Волшебники кивнули.

Наверн Чудакулли запустил руки в обширные складки мантии.

– Ну, демон в человеческом облике, – прорычал он, – что ты скажешь об этом? Ага!

Сдумс покосился на маленький белый предмет, который аркканцлер с победоносным видом сунул ему под нос.

– Э-э… – несколько робко произнес он. – Я бы сказал… да… гм-м… да, запах весьма характерный, не правда ли, да… совершенно определенно. Чеснокус обыкновенус. Обычный домашний чеснок. Я угадал?

Волшебники изумленно уставились на него. Потом посмотрели на маленький белый зубок. Потом – снова на Сдумса.

– Ну что, я прав? – Он попытался улыбнуться.

– Э, – выразился аркканцлер. – Да. Ты абсолютно прав. – Он огляделся, подыскивая подходящие ситуации слова. – Молодец.

– Спасибо, что заботитесь обо мне, – кивнул Сдумс. – Я действительно признателен вам за это.

Он сделал шаг вперед. С равным успехом волшебники могли пытаться удержать ледник.

– Кажется, мне надо прилечь, – промолвил Сдумс. – День был такой утомительный.

Он вошел в здание и проковылял по коридору к своей комнате. Кто-то уже перенес сюда свои вещи, но Сдумс поступил с ними просто – сгреб все в охапку и выбросил за дверь.

А потом упал на кровать.

Сон? Он устал, но не это главное. Сон означает утрату контроля, а Сдумс еще не был уверен, что все его внутренние органы нормально функционируют. Кроме того, если углубляться в суть вопроса, должен ли он вообще спать? В конце концов, он ведь умер. Смерть – это тот же сон, только более крепкий. Говорят, что, умирая, человек все равно что засыпает, но Сдумс должен быть крайне осторожным, иначе что-нибудь непременно загниет и отвалится. Кстати, а что происходит, когда ты спишь? Видеть сны… кто-то что-то говорил насчет снов. Мол, таким образом человек приводит в порядок свои воспоминания. Но как именно это делается?

Сдумс уставился на потолок.

– Никогда не думал, что быть мертвым настолько утомительно, – громко сказал он.

Спустя какое-то время его внимание привлек едва слышный, но крайне настойчивый скрип. Сдумс повернул голову.

Над камином, прикрепленный к специальному кронштейну на стене, висел декоративный подсвечник. Сдумс так привык к нему, что последние пятьдесят лет даже не замечал. Но сейчас подсвечник отвинчивался. Медленно вращался, поскрипывая при каждом повороте. Сделав полдюжины оборотов, подсвечник с грохотом свалился на пол.

На Плоском мире необъяснимые явления не так уж и редки[7]. Просто обычно в них куда больше смысла. Или они более интересные.

Больше ничего не двигалось. Сдумс расслабился и вернулся к наведению порядка в своих воспоминаниях. Оказывается, он столько всего забыл…

В коридоре послышался чей-то шепоток, и через мгновение дверь распахнулась.

– За ноги хватайте! За ноги!

– Руки, руки держите! Сдумс попытался сесть.

– Всем привет, – спокойно сказал он. – Ну и в чем дело?

Стоявший у него в ногах аркканцлер покопался в мешке, достал оттуда большой, тяжелый предмет и высоко поднял его.

– Ага! – победоносно возопил он. Сдумс посмотрел на предмет.

– Что ага? – уточнил он.

– Ага! – снова заорал аркканцлер, но уже менее убедительно.

– Узнаю, узнаю, – махнул рукой Сдумс. – Это символический двуручный топор. Предмет культа Слепого Ио.

Взгляд аркканцлера был лишен всякого смысла.

– Э-э, верно, – наконец сказал он и бросил топор через плечо, едва не лишив декана левого уха.

Потом он снова принялся копаться в мешке.

– Ага!

– Гм-м… Достаточно неплохо сохранившийся экземпляр Таинственного Зуба Бога-Крокодила Оффлера, – сообщил Сдумс.

– Ага!

– А это… Сейчас, сейчас, погоди-ка… Ну да, набор священных Летящих Уток Ордпора Хамовитого. Слушай, а мне начинает нравиться!

– Ага.

– А это, это… нет, нет, только не подсказывайте, не подсказывайте… священный многочлен знаменитого культа Сути!

– Ага?

– По-моему, это трехглавая рыба из очудноземской религии трехглавых рыб, – сказал Сдумс.

– Глупостями всякими занимаемся! – рявкнул аркканцлер, отбрасывая рыбу в сторону.

Волшебники приуныли. Религиозные святыни тоже подвели. Во всяком случае, на воскресших мертвецов они не действовали.

– Вы уж извините, что я причиняю вам такие неудобства… – попытался сгладить ситуацию Сдумс.

Лицо аркканцлера вдруг озарилось.

– Солнечный свет! – воскликнул он. – Вот верное средство!

– Отодвиньте штору!

– Берись за другую штору!

– Раз, два, три… рванули!

Сдумс заморгал от хлынувшего в комнату света. Волшебники затаили дыхание.

– М-да, – сказал наконец Сдумс. – Это тоже не сработало.

Все опять приуныли.

– Ну хоть что-нибудь ты чувствуешь? – с надеждой спросил Чудакулли.

– Может, призрачное ощущение, что ты вот-вот обратишься в прах и тебя унесет ветром? – попытался подсказать главный философ.

– Если я слишком долго нахожусь на солнце, у меня облезает нос, – сообщил Сдумс. – Уж не знаю, поможет ли это. – Он выдавил робкую улыбку.

Волшебники переглянулись и пожали плечами.

– Так, все выметайтесь, – приказал аркканцлер.

Волшебники бросились прочь из комнаты. Чудакулли последовал за ними. В дверях он остановился и погрозил Сдумсу пальцем:

– Попомни мои слова, Сдумс, не доведет тебя до добра это твое упрямство, ох не доведет…

И аркканцлер вышел, громко хлопнув дверью. Через несколько секунд четыре винта, крепившие дверную ручку, сами собой отвинтились, немного покружились под потолком и с тихим звоном упали на пол.

Сдумс немного поразмыслил над этим.

Воспоминания. Их было много. Сто тридцать лет воспоминаний. Когда Сдумс был жив, он не мог вспомнить и сотой части того, что знал, но теперь, когда он умер, все вдруг вернулось. Его мозг, не отягощенный ничем, кроме одной-единственной серебряной ниточки мыслей, разложил по полочкам все, что он когда-либо читал, видел или слышал. Все это было в его голове, все хранилось в памяти, на своем месте. Никто не забыт, ничто не забыто.

Три необъяснимых явления за один день. Четыре, если считать тот факт, что Сдумс вернулся в свое тело. Попробуй, объясни происшедшее. А объяснения необходимы.

Впрочем, это уже не его проблема. У него теперь нет никаких проблем, ведь проблемы – удел живых.

Волшебники столпились у двери в комнату Сдумса.

– Все приготовили? – спросил Чудакулли.

– Почему бы не поручить все это прислуге? – пробормотал главный философ. – Почему этим должны заниматься мы, старшие волшебники?

– Потому, что я хочу сделать все правильно и с достоинством, – отрезал аркканцлер. – Если уж хоронить волшебника на перекрестке и вбивать в него кол, то это должны сделать сами волшебники. В конце концов, мы – его друзья.

– Кстати, а что это такое? – спросил декан, вертя в руках какой-то инструмент.

– Это называется лопатой, – ответил главный философ. – Я видел, как садовники ею пользуются. Острый конец следует воткнуть в землю, а дальше дело техники.

Чудакулли заглянул в замочную скважину.

– Лежит. – Аркканцлер поднялся, отряхнул пыль с коленей и взялся за дверную ручку. – Итак, по моей команде. Раз… два…

За новым зданием факультета высокоэнергетической магии горел небольшой костер, и садовник Модо как раз вез туда обрезанные с кустов ветки, когда в небе на довольно большой скорости вдруг пронеслись с полдюжины старших волшебников. Между волшебниками болтался Ветром Сдумс.

Модо услышал, как Сдумс спросил:

– Аркканцлер, а ты уверен, что это сработает?

– Мы поступаем так в твоих же интересах.

– Не сомневаюсь, но…

– Скоро ты опять станешь старым, добрым Сдумсом, – пообещал казначей.

– В том-то все и дело, – прошипел декан. – Он уже однажды стал таким, и теперь у нас проблемы.

– В том-то все и дело, – послушно повторил казначей. – Старым, добрым Сдумсом ты больше не станешь.

Волшебники скрылись за углом.

Модо взялся за ручки тачки и задумчиво покатил ее туда, где обычно сжигал всякий мусор. Туда же он обычно свозил компост, лиственный перегной, и там же стоял небольшой сарай, в котором Модо прятался от дождя.

Раньше Модо был помощником садовника во дворце патриция, но эта работа куда интересней. Здесь и с интересными людьми познакомишься, и жизнь увидишь.

Анк-Морпорк являет собой типичный пример уличного сообщества. На улицах этого города всегда происходит что-то интересное. В данный момент возница, управляющий повозкой с фруктами, держал декана за шиворот мантии в шести дюймах над землей и грозился выбить ему лицо через затылок.

– Вот смотри, сюда смотри! – орал кучер. – Что это? Правильно, персики. А тебе известно, что случается с персиками, если они долго лежат? Они могут помяться. И кое-чьи бока сейчас тоже могут помяться.

– Вообще-то, я волшебник, если ты не заметил, – отвечал декан, болтая ногами в остроносых туфлях. – И если бы не законы, которые говорят, что магию я могу использовать исключительно в целях самообороны, тебе бы грозили крупные неприятности.

– Кстати, а что вы там затеяли? – спросил возница, немного опуская декана, чтобы посмотреть, что происходит за его спиной.

– Вот именно, – кивнул мужчина, который тщетно пытался утихомирить лошадей, тащивших повозку с досками. – Что у вас там? Между прочим, оплата у меня почасовая.

– Эй вы, впереди, давайте двигайтесь! Возница развернулся и громко заорал в сторону выстроившихся в длинную очередь повозок:

– А при чем тут я? Двигаюсь как могу. Это вы им скажите. Какие-то чокнутые волшебники разрыли здесь всю улицу!

Из ямы появилось заляпанное грязью лицо аркканцлера.

– Ради всего святого, декан, – взмолился он. – Я же просил тебя все урегулировать.

– Да, да, я как раз просил этого господина поехать другой дорогой, – прохрипел декан, чувствуя, что вот-вот задохнется.

Возница, сидевший на повозке с фруктами, развернул декана так, чтобы тот увидел забитые повозками улицы.

– Ты когда-нибудь пробовал сладить с полусотней повозок одновременно? – осведомился он. – Это не так просто. А в частности потому, что никто не может сдвинуться с места, поскольку вы, парни, что-то здесь творите, так что все повозки уперлись друг в друга и ни с места, я понятно объяснил? Декан попытался умиротворяюще кивнуть. Он и сам уже стал сомневаться в мудрости решения выкопать яму на пересечении улицы Мелких Богов и Брод-авеню – двух самых оживленных улиц Анк-Морпорка. Раньше это казалось очень умным ходом. Даже самый упорный умертвий не сможет выбраться из-под настолько оживленного уличного движения. Проблема состояла в том, что никто не подумал, к каким последствиям может привести яма, выкопанная на пересечении двух главных улиц, да еще в самый час пик.

– Так, так, что здесь такое?

Толпа любопытствующих мигом расступилась, пропуская коренастую фигуру сержанта Колона. Сержанта Колона не могла остановить ни одна толпа на свете, перед его внушительным животом почтительно расступалось все живое. Широкое красное лицо стражника довольно расплылось, когда он увидел зарывшихся по пояс в землю волшебников.

– И кто это у нас здесь окопался?! – воскликнул он. – Банда международных похитителей перекрестков?

Сержант Колон был вне себя от радости. Его долгосрочная стратегия борьбы с преступностью наконец-то начала приносить плоды!

Аркканцлер высыпал лопату анк-морпоркского суглинка прямо на сержантские сапоги.

– Не валяй дурака, – рявкнул он. – Это крайне важно.

– Конечно. Все так говорят. – После того как мыслительный процесс набрал скорость, сержанта Колона было уже не остановить. Он уверенно следовал согласно выбранному маршруту. – Могу поспорить, в таких диких странах, как Клатч, хорошие деньги дают за столь престижный перекресток, как этот. Клиентов, наверное, хоть отбавляй, а?

У Чудакулли от удивления отвисла челюсть.

– Ты что несешь, офицер? – раздраженно рявкнул он и указал на свою остроконечную шляпу. – Ты не слышал меня? Мы – волшебники. И это дело касается только волшебников. Так что будь любезен, займись лучше регулировкой движения…

– …На эти персики и глядеть-то нельзя, от одного взгляда мнутся… – произнес жалобный голос за спиной сержанта Колона.

– Мы уже полчаса торчим здесь из-за этих идиотов, – пожаловался погонщик скота, чьи бычки, заскучав, отправились погулять по соседним улицам. – Я хочу, чтобы их арестовали.

До сержанта вдруг дошло, что он по собственной глупости влез в самый центр очень крупной разборки. Толпа бушевала, да и волшебники были не в лучшем расположении духа. И сейчас внимание всех присутствующих сосредоточилось на сержанте Колоне.

– И что вы здесь делаете? – спросил он едва слышно.

– Хороним нашего коллегу, а ты что думал? – ответил Чудакулли.

Взгляд Колона скользнул на открытый гроб, стоявший у обочины. Ветром Сдумс помахал ему рукой.

– Но он… он ведь живой… – пробормотал сержант, наморщив лоб и пытаясь разобраться в ситуации.

– Внешность может быть обманчивой, – глубокомысленно заявил аркканцлер.

– Он только что помахал мне рукой, – в отчаянии попытался возразить сержант.

– Ну и что?

– Ну, это ненормально…

– Все в порядке, сержант, – вмешался в разговор Сдумс.

Сержант Колон приблизился к гробу.

– Это случаем не ты прыгал вчера в реку? – спросил он, едва шевеля губами.

– Да, и ты мне очень тогда пособил.

– А потом ты вроде как выбросился обратно, – вспомнил сержант.

– Боюсь, что так.

– Но ты ведь просидел под водой боги знают сколько времени.

– Понимаешь, было темно, и я не сразу нашел ступени.

Сержант Колон поразмыслил над ответом. Определенная логика в нем присутствовала.

– В таком случае, полагаю, ты действительно мертв. Только мертвый способен провести в Анке столько времени.

– Именно так, – согласился Сдумс.

– Только никак не возьму в толк, почему ты все еще машешь руками и разговариваешь…

Из ямы показалась голова главного философа.

– Понимаешь, сержант, – попытался объяснить он, – известны случаи, когда мертвые тела двигались и производили шум. Это все из-за непроизвольных сокращений мышц.

– Наш философ, несомненно, прав, – подтвердил Ветром Сдумс. – Я тоже где-то читал об этом.

– О. – Сержант Колон окинул взглядом толпу. – Ну ладно, – несколько неуверенно произнес он. – Тогда, полагаю… все в порядке.

– Вот и прекрасненько. Мы уже закончили, – кивнул аркканцлер, выбираясь из ямы. – На мой взгляд, достаточно глубоко. Ну что, Сдумс, пора собираться вниз.

– Я и в самом деле искренне тронут, – сказал Сдумс, устраиваясь в гробу.

Гроб, кстати, был весьма неплохой, из покойницкой на улице Вязов. Аркканцлер позволил мертвецу самому выбрать последнее пристанище.

Чудакулли взял в руку киянку. Сдумс снова сел.

– Я причинил вам столько беспокойств…

– Это верно, – согласился Чудакулли, оглянувшись на волшебников. – У кого кол?

Все посмотрели на казначея. Казначей выглядел совершенно несчастным. Он порылся в мешке.

– Честно говоря, ни одного нормального кола я не нашел, – признался он наконец.

Аркканцлер прикрыл глаза ладонью.

– Хорошо, – тихо произнес он. – Знаешь, почему-то я не удивлен. Совсем не удивлен. И что ты притащил взамен?

– Я взял у садовника полено… – негромко ответил казначей.

– Это все от нервов, – поспешил заметить декан.

– Полено… – повторил аркканцлер. Его самообладанием можно было гнуть подковы. – Хорошо.

Казначей протянул ему кривую колобаху.

– Все в порядке, – попытался упокоить всех Сдумс.

– Сильно сомневаюсь, что смогу вбить это… Разве что дам им тебе по голове…

– Мне все равно, уверяю тебя, – заверил его Сдумс.

– Правда?

– Все дело в принципе, – указал Сдумс. – Если ты дашь мне поленом по голове, а сам будешь думать, что вбил в мою грудь кол, этого, вероятно, будет достаточно.

– Ты очень порядочный мертвец, – с уважением промолвил Чудакулли. – Не всякий способен похвастаться такой силой духа.

– Тем более что дух давным-давно мертв, – высказался главный философ.

Чудакулли свирепо взглянул на него и театральным жестом легонько стукнул Сдумса поленом.

– Прими же этот кол!

– Благодарю, – сказал Сдумс.

– А теперь давайте закроем его крышкой и пойдем обедать, – предложил Чудакулли. – Не волнуйся, Сдумс. Это должно сработать. Сегодня – последний день твоей жизни после смерти.

Сдумс лежал в темноте и слушал, как по крышке стучит молоток. Потом послышался глухой удар, и в адрес декана, который толком гроб удержать не может, понеслись приглушенные проклятия. Стук комков земли по крышке гроба становился все более тихим и отдаленным.

Спустя некоторое время еще более отдаленный грохот колес возвестил о том, что торговая жизнь города восстановилась. Сдумс даже различал приглушенные голоса.

Он постучал в крышку гроба.

– Эй! – крикнул он. – А потише нельзя? Здесь люди умереть пытаются.

Голоса смолкли, раздались торопливые удаляющиеся шаги. Какое-то время Сдумс просто лежал. Неизвестно сколько, но долго. Потом Сдумс попытался остановить работу органов, но тут же ощутил некое неудобство. Умереть никак не получалось. Неужели это так трудно? Похоже, все остальные справляются без всякой практики.

А потом у него зачесалась нога. Сдумс попытался дотянуться до нее и почесать, но наткнулся пальцами на какой-то предмет неправильной формы. Это оказалась коробка спичек. Откуда в гробу спички? Быть может, кто-то решил, что ему захочется выкурить в тишине сигару, чтобы убить время?

С некоторым трудом ему удалось стащить один башмак и поднять его вверх, так чтобы можно было дотянуться рукой. Ага, а теперь чиркнем спичкой о подметку и…

Серный свет озарил его тесный, вытянутый мир. К крышке был прикреплен крошечный листок картона. Что-то написано…

Он прочитал его. Потом прочитал еще раз.

Спичка погасла.

Он зажег вторую, чтобы убедиться, что все прочитанное – это не обман зрения.

Даже на третий раз сообщение не стало выглядеть менее странным:

Ты мертв? Подавлен?

Хочешь начать все заново?

Тогда почему бы тебе не посетить

КЛУБ «НАЧНИ ЗАНОВО»!

Улица Вязов, 668, каждый четверг, 24.00

ВАШЕ ТЕЛО, НАШЕ ДЕЛО!

Вторая спичка тоже погасла, вместе с ней испарился остававшийся кислород.

Сдумс остался лежать в темноте, размышляя над следующим шагом и постукивая пальцами по полену.

Интересно, чья это затея?

И внезапно окружающую темноту яркой вспышкой пронзила мысль: чужих проблем не бывает! Ведь когда ты решаешь, что весь мир отвернулся от тебя, именно тогда в полной мере проявляется его необычность. Сдумс из собственного опыта знал, что живые люди не замечают и половины того, что происходит вокруг, поскольку слишком заняты тем, чтобы быть живыми. А всю сцену видит только тот, кто смотрит со стороны.

Живые люди не видят ничего необычного и чудесного, поскольку их жизнь исполнена скучных, земных вещей. Но необычное – оно существует! Существуют самоотвинчивающиеся винты и записки, подброшенные в гроб.

Сдумс твердо решил разобраться в происходящем. А потом… потом если Смерть не придет к нему, он сам отправится к Смерти. В конце концов, есть же у него права. Да. Он возглавит величайшие за все времена поиски пропавшего человека.

Человека?

В темноте Сдумс усмехнулся.

Пропал – Смерть. Нашедшему… И так далее.

Сегодня – первый день его жизни после смерти.

И весь Анк-Морпорк лежит у его ног. Ну, метафорически. Дело за малым – выбраться наверх.

Он нащупал карточку, оторвал ее от крышки и зажал в зубах. Ветром Сдумс пошире расставил ноги, уперся в дальний конец гроба, завел руки за голову и надавил.

Сырой суглинок Анк-Морпорка немного подался. Сдумс сделал паузу, чтобы по привычке перевести дыхание, но понял, что в этом нет никакой необходимости. Он снова надавил. Дерево за головой хрустнуло.

Сдумс разорвал сосновую древесину, словно бумагу, и в руках у него остался кусок доски, который был бы совершенно бесполезен для обычного человека. Но не для зомби.

Перевернувшись на живот, разрывая землю импровизированной лопатой и отбрасывая ее назад, под ноги, Ветром Сдумс двигался к новой жизни после смерти.

Представьте себе равнину, периодически бугрящуюся невысокими холмами.

На октариновых лугах, что раскинулись под нависшими вершинами Овцепикских гор, стоит позднее лето, и преобладающие цвета – янтарный и золотистый. Солнце обжигает землю. Кузнечики трещат так, будто их поджаривают. Даже воздуху слишком жарко, чтобы двигаться. На памяти здешних обитателей это самое жаркое лето, которое когда-либо бывало, а память в здешних местах – долгая…

Представьте себе фигуру на лошади, уныло бредущей по пыльной дороге, что протянулась между полями пшеницы, обещающими дать небывало богатый урожай.

Представьте ограду из пропеченных солнцем мертвых досок. К ним прикреплена записка. Буквы на солнце выгорели, но надпись еще можно прочесть.

Представьте тень, упавшую на записку. Вы почти слышите, как фигура на лошади читает написанное там.

От дороги ответвляется тропинка, ведущая к небольшой группке обесцвеченных строений.

Представьте себе шаркающие шаги.

Представьте открытую дверь.

Представьте прохладную, темную комнату, вы видите ее через открытую дверь. Для жилья эта комната не предназначена. Обитающие здесь люди большую часть времени проводят на улице, просто иногда они вынуждены входить в дом, чтобы переждать темное время суток. В этой комнате хранят конские сбруи, здесь держат собак и вывешивают на просушку рабочую одежду. У дверей стоит пивная бочка. Пол вымощен каменными плитами, в потолочные балки ввинчены крюки для бекона. Стоит вычищенный скребком стол, за которым могут разместиться тридцать голодных мужчин.

Но мужчин нет. И собак нет. И пива нет. Бекона тоже нет.

За стуком в дверь последовала тишина, потом раздалось шлепанье тапочек по каменным плитам. Наконец на пороге показалась тощая старушка, чье лицо цветом и текстурой напоминало грецкий орех.

– Да? – спросила она.

– ЗДЕСЬ ГОВОРИТСЯ, ЧТО ВАМ НУЖЕН РАБОТНИК.

– Правда? Эта записка висит еще с прошлой зимы.

– В САМОМ ДЕЛЕ? ЗНАЧИТ, РАБОТНИК ВАМ НЕ НУЖЕН?

Морщинистое лицо смерило его оценивающим взглядом.

– Предупреждаю, больше шести пенсов в неделю я платить не могу, – сказало лицо.

Несколько мгновений высокая фигура, заслоняющая солнечный свет, обдумывала это предложение.

– СОГЛАСЕН, – наконец ответил незнакомец.

– Даже не знаю, и с чего бы тебе начать. Вот уж как три года нет у меня постоянного помощника. Так, нанимаю ленивых бездельников из деревни, когда нужда припрет…

– НЕУЖЕЛИ?

– Значит, ты согласен?

– У МЕНЯ ЕСТЬ ЛОШАДЬ.

Старушка выглянула из-за незнакомца. Во дворе стоял самый величественный конь, которого она когда-либо видела. Старушка прищурилась.

– Эта лошадь твоя?

– ДА.

– И серебро на ее сбруе тоже?

– ДА.

– И ты согласен работать за шесть пенсов в неделю?

– ДА.

Старушка поджала губы. Она перевела взгляд с незнакомца на лошадь, потом – на обветшавшую ферму. И наконец приняла решение. Очевидно, посчитала, что тому, у кого лошадей и в помине нет, конокрада можно не бояться.

– Будешь спать в амбаре, понятно?

– СПАТЬ? ДА. КОНЕЧНО. ДА, МНЕ НУЖНО БУДЕТ СПАТЬ.

– В дом пустить не могу. Это будет выглядеть неприлично.

– УВЕРЯЮ, АМБАР МЕНЯ ВПОЛНЕ УСТРОИТ.

– Но есть можешь в доме.

– БЛАГОДАРЮ.

– Меня зовут госпожа Флитворт.

– ДА.

Старушка явно чего-то ждала.

– А у тебя есть имя? – подсказала она.

– РАЗУМЕЕТСЯ. У МЕНЯ ДОЛЖНО БЫТЬ ИМЯ.

Она снова выжидающе замолчала.

– Ну и? – наконец не выдержала старушка.

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

– И как же тебя зовут?

Незнакомец некоторое время смотрел на нее, а потом судорожно заозирался.

– Ну же, – подтолкнула его госпожа Флитворт. – Людей без имени на работу лучше не брать. Правильно, господин… господин?…

Фигура посмотрела вверх.

– ГОСПОДИН НЕБО?

– Что же это за имя такое? Ни разу не слыхала, чтоб так кого звали.

– ТОГДА ГОСПОДИН… ДВЕР?

Старушка удовлетворенно кивнула:

– Вот это возможно. Пусть будет Двер. Когда-то я знавала одного парня, так его Дверником звали. Если есть Дверник, почему бы не быть Дверу? – Старушка улыбнулась. – Итак, господин Двер… Ну а имя у тебя какое? Только не говори, что его у тебя тоже нет. Ты можешь быть Биллом, Томом, Брюсом – все имена хороши.

– ДА.

– Что?

– ХОРОШИЕ ИМЕНА.

– Ну а твое какое?

– Э… ПЕРВОЕ.

– Так ты Билл?

– ДА?

Госпожа Флитворт закатила глаза:

– Ну хорошо, хорошо. Значит так, Билл Небо…

– ДВЕР.

– Да, прости. Итак, Билл Двер…

– ЗОВИТЕ МЕНЯ ПРОСТО БИЛЛ.

– А ты можешь звать меня госпожой Флитворт. Ты обедать будешь?

– ОБЕДАТЬ? А. ВЕЧЕРНИЙ ПРИЕМ ПИЩИ. ДА.

– Судя по твоему виду, ты до смерти проголодался. Ну, еще не совсем до смерти, но Он уже рядом.

Она прищурившись посмотрела на незнакомца. Происходило что-то странное. Весь облик этого Билла Двера был каким-то… незапоминающимся. Да и голос тоже. Вот он, Билл Двер, стоит перед ней, и вроде он что-то там говорил – но как звучал его голос? А ведь он точно говорил…

– В здешней округе много таких, кто старается не вспоминать то имя, что было дано ему при рождении, – пояснила старушка. – Но лично я всегда говорю так: не суй свой нос в чужую жизнь, и тебе легче жить будет. Надеюсь, от работы ты не отлыниваешь, господин Билл Двер? Нужно еще вывезти сено с верхних лугов, а потом, глядишь, урожай поспеет. Отдыхать будет некогда. С косой управляться умеешь?

Билл Двер серьезно задумался.

– ЧТО-ЧТО, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, – наконец промолвил он, – А ЭТО Я ТОЧНО УМЕЮ.

Себя-Режу-Без-Ножа Достабль тоже считал, что совать нос в чужую жизнь не стоит. Особенно он не любил, когда лишние вопросы задавали лично ему, особенно если эти вопросы содержали фразы типа: «А товар, который вы продаете, точно ваш?»

Впрочем, сейчас никто не кричал, что он, мол, торгует тем, что ему не принадлежит, и такая ситуация вполне его устраивала. В то утро он продал более тысячи маленьких шаров и даже был вынужден нанять тролля – для обработки товара, сыплющегося из неведомого источника в подвале.

Шарики людям нравились. Принцип действия игрушки был до смешного прост, им легко овладевал любой средний житель Анк-Морпорка. Несколько неудачных попыток не в счет. Когда шарик встряхивали, в наполняющей его жидкости поднималось облако снежинок, которые потом медленно оседали на крошечные макеты всевозможных достопримечательностей Анк-Морпорка. В некоторых шарах такой достопримечательностью являлся Университет, в других – Башня Искусства, Медный мост или дворец патриция. Мастерство исполнения было удивительным.

Но вскоре шарики закончились. «Какая досада», – подумал Достабль. Впрочем, жаловаться было не на что, поскольку с технической точки зрения шарики ему не принадлежали, а являлись его собственностью только морально. Конечно, жаловаться он мог, но только про себя, не имея в виду какого-то конкретного человека. А может, все к лучшему, если хорошенько поразмыслить… Складывай повыше, продавай подешевле – известный принцип. Сплавляй товар как можно быстрее, чтобы потом с видом оскорбленной невинности развести руками и спросить: «Кто? Я?»

Хотя шарики были красивыми. Даже странная корявая надпись их не особо портила. Буквы этой надписи выглядели так, словно их рисовал человек, который впервые в жизни увидел алфавит и попытался кое-что оттуда скопировать. На дне каждого шарика под замысловатым макетом покрытого снежинками здания было написано:

ПАДАРОК ИС АНК-МОРПОРКА

Аркканцлер Незримого Университета Наверн Чудакулли слыл заядлым приправщиком[8]. При каждом приеме пищи перед ним на стол ставили специальный судок. Данный прибор включал в себя: соль, три сорта перца, четыре сорта горчицы, четыре сорта уксуса, пятнадцать различных сортов чатни и его любимую приправу – соус Ухты-Ухты, представляющий собой смесь маринованных огурчиков, каперсов, горчицы, плодов манго, инжира, тертого койхрена, эссенции анчоусов, еловой смолы и, что особенно важно, серы и селитры для повышения крепости. Чудакулли унаследовал сей рецепт от своего дяди, который однажды вечером, обильно поужинав и запив все это пинтой соуса Ухты-Ухты, поел печенья из древесного угля, дабы немножко успокоить желудок, закурил трубку и – исчез при таинственных обстоятельствах. Правда, в начале следующего лета на крыше обнаружили его ботинки.

Сегодня на обед подавали холодную баранину, которая отлично шла под соус Ухты-Ухты (например, известно, что в день смерти старшего Чудакулли она прошла не менее трех миль).

Наверн повязал салфетку, потер ладони и потянулся к судку. Судок скользнул прочь. Аркканцлер попытался придвинуть его, но прибор отодвинулся еще дальше.

– Ладно, ребята, кончайте, – сказал он устало. – Вы же знаете правила, за столом никакого волшебства. Ну, кто здесь решил поиграть в придурков?

Другие старшие волшебники недоуменно уставились на Чудакулли.

– Я… я… я не думаю, что мы можем в них играть, – отозвался казначей, который в очередной раз опасно балансировал на самом краешке здравого рассудка. – По… по… по-моему, мы потеряли фишки…

Он огляделся по сторонам, глупо хихикнул и вернулся к своей баранине, которую до этого сосредоточенно пилил ложкой. В последнее время ножи от казначея предпочитали прятать.

Судок взмыл в воздух и принялся неторопливо вращаться. А потом взял и взорвался.

Залитые экзотическими соусами волшебники глупо таращились друг на друга.

– Это все соус виноват, точно вам говорю, – выдвинул предположение декан. – Мне еще вчера показалось, какой-то он подозрительный. Видать, дозрел.

Что-то упало ему на голову, потом плюхнулось в тарелку. Это был черный железный винт длиной в несколько дюймов.

Второй винт вызвал легкое сотрясение мозга у казначея.

Не успело пройти и пары секунд, как третий винт воткнулся в стол рядом с рукой аркканцлера.

Волшебники задрали головы.

По вечерам Главный зал освещался одной огромной люстрой, хотя это определение, часто вызывающее ассоциации с мерцающим хрусталем, вряд ли подходило к громоздкой, черной, залитой воском хреновине, зависшей над головами угрожающим превышением кредита в банке. Люстра была рассчитана на тысячу свечей и располагалась строго над столом старших волшебников.

Еще один винт со звоном упал на пол возле камина.

Аркканцлер откашлялся.

– Бежим? – предложил он.

Люстра рухнула. Куски стола и осколки посуды брызнули во все стороны. Опасные для жизни куски воска размером с человеческую голову со свистом вылетели в окна. Одна свечка, покинувшая люстру с аномально высокой скоростью, воткнулась в пол, уйдя в каменные плиты на несколько дюймов.

Аркканцлер выбрался из-под обломков кресла.

– Казначей! – завопил он. Из камина извлекли казначея.

– Слушаю, аркканцлер, – дрожащим голосом произнес тот.

– Что это значит?

Шляпа Чудакулли висела в воздухе.

Это была обычная остроконечная шляпа волшебника, правда приспособленная к стилю жизни аркканцлера. В ее мятые поля были воткнуты рыболовные блесны. За ленту был засунут миниатюрный арбалет – на тот случай, если аркканцлеру вдруг захочется пострелять во время пробежки. А еще Наверн Чудакулли опытным путем определил, что острый конец его шляпы по размерам своим точь-в-точь соответствует небольшой бутылочке Крайне Старого и Весьма Своеобразного Бренди Бентинка. Одним словом, аркканцлер был очень привязан к своей шляпе.

Зато она больше не была привязана к своему хозяину. Шляпа неторопливо летала по комнате и издавала тихое, но отчетливое бульканье. Аркканцлер вскочил на ноги.

– Вот сволочь! – завопил он. – Это пойло стоит девять долларов за бутылку!

Он подпрыгнул, пытаясь схватить шляпу, промахнулся, повторил попытку – и завис в воздухе в нескольких футах над полом.

Казначей неуверенно поднял дрожащую руку.

– Что-то тараканы совсем обнаглели, – сказал он.

– Или меня поставят на пол, – зловеще произнес Чудакулли, – или я очень, очень разозлюсь!

Он рухнул на каменные плиты как раз в тот момент, когда распахнулись огромные двери. В зал влетел один из университетских привратников. За привратником ввалился отряд дворцовой стражи патриция. Командир отряда смерил аркканцлера взглядом, который ясно показывал, что для него, человека военного, «гражданский» значит примерно то же, что и «насекомое определенного рода».

– Ты здесь главный? – спросил он. Аркканцлер привел в порядок мантию и попытался пригладить бороду:

– Да, я – аркканцлер этого Университета.

Командир с любопытством оглядел зал. В дальнем конце сбились в кучу студенты. Стены вплоть до самого потолка были заляпаны всевозможными яствами. Обломки мебели валялись вокруг упавшей люстры, словно деревья в эпицентре падения метеорита.

А потом он заговорил – с явным неудовольствием человека, который был вынужден прервать свое образование в возрасте девяти лет, но который слышал много интересных историй:

– Позволили себе немного пошалить? Побросаться хлебными корками, да?

– Могу я узнать причину этого вторжения? – холодно поинтересовался Чудакулли.

Командир стражи оперся на копье.

– Дело в том, – сказал он, – что патриций забаррикадировался в своей спальне. Принадлежащая ему мебель носится по всему принадлежащему патрицию дворцу, а повара наотрез отказываются заходить в кухню из-за абсолютно взбесившейся посуды.

Волшебники всячески старались не смотреть на наконечник копья, который потихоньку начал отвинчиваться от древка.

– Тем не менее, – продолжал командир, не замечая тихих металлических звуков, – патриций мужественно призвал меня через замочную скважину и сказал: «Дуглас, а почему бы тебе не сбегать в Университет и не попросить самого главного там зайти ко мне, если он, конечно, не занят?» Впрочем, я могу вернуться и доложить, что вы тут решили немного пошалить, а потому отвлечься не можете и…

Наконечник почти отвинтился.

– Эй, вы меня вообще слушаете? – с подозрением спросил командир.

– Гм-м, что? – Аркканцлер с трудом оторвал взгляд от вращающегося куска металла. – О, мой ДРУГ, уверяю тебя, никакого отношения к тому, что происходит, мы не…

– Аргх!

– Прошу прощения?

– Мне на ногу упал наконечник!

– Правда? – невинно переспросил Чудакулли.

– Слушайте, вы, фокусники придурошные, вы идете или нет? – завопил командир, прыгая на одной ноге. – Мой босс недоволен. Очень, очень недоволен.

Огромное бесформенное облако Жизни надвигалось на Плоский мир – так вода угрожающе накатывается на плотину с закрытыми шлюзами. После того как Смерть перестал забирать жизненную силу, ей было некуда больше податься. То тут, то там Жизнь проявлялась странными явлениями полтергейста, подобными вспышкам молнии перед страшной грозой.

Все существующее жаждет жизни. Жизненный цикл – это двигатель, который приводит в движение великие насосы эволюции. Все стремятся забраться на это дерево как можно выше, цепляются когтями, хватаются щупальцами, ползут от ветки до ветки, пока не достигнут самой макушки. Что, в принципе, не стоит таких усилий.

Все существующее жаждет жить. Даже то, что нельзя назвать живым, – оно тоже жаждет. Существа, которым присуще нечто вроде поджизни, метафорической жизни или полужизни. И сейчас внезапное потепление пробудило к жизни неестественные и экзотические цветы…

Маленькие шарики, которыми торговал Достабль, – все-таки в них что-то было. Возьмешь их, потрясешь и любуешься, как кружатся крошечные сверкающие снежинки. А потом ты приносишь их домой, кладешь на каминную полку…

И начисто забываешь о них.

Отношения между Университетом и патрицием – абсолютным правителем Анк-Морпорка и во многом великодушным диктатором – были сложными и таинственными.

Волшебники считали, что, будучи служителями высшей истины, они не должны подчиняться светским законам города. А патриций говорил, что так-то оно так, но они, черт побери, должны платить налоги, как и все прочие городские жители.

Тогда волшебники намекали, что как последователи света мудрости они совсем не обязаны хранить верность смертному человеку. А патриций заявлял, что это тоже правильно, но они обязаны платить городской налог двести долларов с головы в год, причем платить его ежеквартально.

В ответ волшебники указывали, что Университет стоит на волшебной земле и, соответственно, обложению налогами не подлежит, а кроме того, невозможно обложить налогами знания. Но патриций утверждал, что это очень даже возможно. И налог составляет двести долларов с головы. Ну а если проблема в голове, ее можно легко устранить простым усекновением.

Волшебники говорили, что во всем цивилизованном мире с волшебников не берут налогов. Патриций же уверял, что цивилизованность – это понятие относительное, и даже самого цивилизованного человека можно разозлить.

Волшебники напоминали, что они все-таки волшебники, а потому им положены льготы.

Патриций отвечал, что, если бы не эти самые льготы, он бы с ними не разговаривал. Просто потому, что они бы уже не могли говорить.

Волшебники вспоминали, что когда-то давным-давно, кажется в век Стрекозы, был такой правитель, который пытался диктовать Университету, как нужно себя вести. Патриций может прийти и посмотреть на него, если хочет. Патриций сказал, что так и поступит. Рано или поздно он заглянет полюбоваться на диковинку. Причем его солдатам тоже будет интересно посмотреть.

В конце концов стороны пришли к соглашению, что волшебники, конечно, не должны платить налоги, но будут тем не менее делать пожертвования в городскую казну в размере, скажем, двести долларов с головы – все на сугубо добровольной основе, без обид, ты – мне, я – тебе, деньги будут использованы исключительно в мирных и экологически приемлемых целях.

Это динамичное противостояние двух могущественных блоков делало Анк-Морпорк невероятно интересным, возбуждающим и чертовски опасным для жизни местом[9].

Старшие волшебники нечасто бродили по так красочно расписанным в «Дабро пажаловаться в Анк-Морпоркъ» оживленным центральным улицам и уединенным переулкам города. Но даже волшебники поняли, что происходит нечто странное. Не то чтобы булыжники никогда не летали по воздуху – просто обычно их кто-то бросал. В нормальных условиях камни сами собой в воздух не взмывают.

Распахнулась дверь, и на улицу вышел костюм, сопровождаемый парой пританцовывающих сзади ботинок; в нескольких дюймах над пустым воротником парила шляпа. За костюмом бежал тощий мужчина, пытавшийся прикрыть второпях схваченной фланелькой то, что, как правило, надежно спрятано в штанах.

– А ну назад! – орал он вслед скрывающемуся за углом костюму. – Я еще должен за тебя семь долларов!

На улицу вылетела вторая пара штанов и поспешила за костюмом и его хозяином.

Волшебники сбились в кучу, напоминавшую испуганное животное с пятью остроконечными головами и десятью ногами. Заговорить первым никто не решался.

– Это просто поразительно! – сказал наконец аркканцлер.

– Гм-м? – откликнулся декан, подразумевая, что лично он частенько наблюдает куда более поразительные явления и повышенное внимание аркканцлера к самостоятельно бегающей одежде – поведение, недостойное настоящего волшебника.

– Я не о том. Немногие портные добавляют к семидолларовому костюму лишнюю пару штанов.

– О, – поразился декан.

– Если он промчится мимо еще раз, попытайся поставить ему подножку, чтобы я успел рассмотреть ярлычок.

Из верхнего окна появилась простыня и, хлопая краями, взвилась над крышами.

– Знаете, – нарочито спокойным, безучастным тоном произнес профессор современного руносложения. – По-моему, магией здесь и не пахнет. Я не чувствую никакого волшебства.

Главный философ копался в бездонных карманах своей мантии. Оттуда доносились лязг, подозрительные шорохи, а иногда чей-то хрип. Наконец волшебник выудил темно-синий стеклянный кубик с циферблатом на одной из граней.

– И ты носишь это в кармане? – удивился декан. – Такой ценный прибор?

– А что это? – спросил Чудакулли.

– Невероятно Чувствительный Волшебно-Измерительный Прибор, – пояснил декан. – Измеряет плотность магического поля. Чудометр.

Главный философ с гордостью поднял кубик и нажал кнопку на боковой грани.

Стрелка на циферблате вздрогнула, но тут же опять замерла.

– Видите? – спросил главный философ. – Обычный естественный фон, не представляющий для людей никакой опасности.

– Говори громче, – попросил аркканцлер. – Из-за шума тебя почти не слышно.

Из всех домов, что шли по обеим сторонам улицы, доносились грохот и панические вопли.

Госпожа Эвадна Торт была медиумом. Некоторые, конечно, сомневались в ее способностях, но главное – она сама в них верила. Работа была непыльной. Не слишком много покойников в Анк-Морпорке изъявляли желание поболтать с живыми родственниками. Мертвые души Анк-Морпорка старались придерживаться следующего девиза: «Как можно больше измерений между вами и нами». Параллельно с выполнением обязанностей медиума госпожа Торт занималась пошивом одежды и подрабатывала в церквах. В церквах ее хорошо знали. Дело в том, что госпожа Торт страстно увлекалась религией.

Эвадна Торт была настоящим мастером своего медиумского дела, а потому никогда не прибегала к всяким дешевым штучкам типа волшебных бусинок, колышущихся занавесей и ладана. Ладан она вообще терпеть не могла, но даже не в этом дело. А дело все в том, что хороший фокусник способен поразить вас с помощью простого коробка спичек и обычной колоды карт – «господа, вы все можете проверить и убедиться: это самая что ни на есть обычная колода…» Ему в отличие от менее ловких фокусников не нужны складывающиеся-раскладывающиеся столики и крайне сложные по своей конструкции цилиндры. О нет, в таком реквизите госпожа Торт не нуждалась. Даже хрустальный шар фабричного производства был приобретен только ради клиентов. Будущее госпожа Торт легко определяла по миске с кашей. Или по сковороде с жареным беконом[10]. Всю свою жизнь она общалась с миром духов, хотя в данном случае «общалась» – не совсем точное определение. Госпожа Торт не относилась к тем людям, которые «общаются» или «вежливо просят». Скорее, она пинком ноги распахивала дверь в мир духов и требовала встречи с директором.

Голоса она услышала, когда готовила завтрак себе и корм для Людмиллы.

Кто-то что-то тихо говорил. И не где-то там на улице или в доме, нет. Услышанные ею голоса обычное ухо воспринять не в силах. Они раздавались прямо в голове госпожи Торт.

– …Что ты делаешь… где я… перестань толкаться…

Потом голоса стихли.

В соседней комнате раздался странный скрежет. Госпожа Торт отвлеклась от вареного яйца и раздвинула занавеску из бусинок. Из-под обычной холстины, которой был накрыт ее хрустальный шар, – шелковыми платками с рунами пользуются всякие обманщики, но только не госпожа Торт, – доносились подозрительные шорохи.

Вернувшись на кухню, Эвадна выбрала сковороду потяжелее. Пару раз взмахнула ею, привыкая к весу, и тихонько подкралась к закрытому холстиной кристаллу.

Подняв сковороду, так чтобы сразу прихлопнуть мерзкую тварь, госпожа Торт откинула холстину.

Шар медленно вращался на подставке.

Некоторое время Эвадна наблюдала за ним, затем задернула шторы, тяжело опустилась в кресло и глубоко вздохнула.

– Ну, здесь есть кто-нибудь? – устало поинтересовалась она.

Потолок рухнул прямо ей на голову. Через несколько минут отчаянной борьбы госпоже Торт удалось выплюнуть изо рта куски мела.

– Людмилла!

Хлопнула дверь, ведущая на задний двор, из коридора донеслись мягкие шаги. Появившееся существо, если судить по формам, было молодой, достаточно привлекательной женщиной в простом платье. Но одновременно оно страдало от чрезмерной волосатости, справиться с которой не смогли бы все женские бритвенные станки в мире. К тому же в этом сезоне явно были в моде длинные зубы и когти. По идее, существо должно было зарычать, но, вопреки всем ожиданиям, голос его оказался довольно приятным и определенно человеческим.

– Мама?

– Фдесь я…

Грозная Людмилла без особых усилий подняла и отбросила в сторону огромную балку.

– Что случилось? Забыла включить свое предвидение?

– Отключила его, чтобы поговорить с пекарем, а потом… Боги, ну и перепугалась же я.

– Налить тебе чашку чая?

– Не ерунди, каждый раз, когда приближается твое Время, ты мне колотишь всю посуду.

– У меня уже получается контролировать свою силу.

– Умница девочка, но лучше я сама, спасибо. Поднявшись, госпожа Торт отряхнула передник от мела.

– Они как заорут! – сказала она. – Причем все одновременно!

Университетский садовник Модо как раз пропалывал клумбу роз, когда древняя, покрытая бархатными цветами лужайка вдруг вспучилась и родила на свет неубиваемого Ветром Сдумса. Старый волшебник поднял голову и прищурился. Свет явно резал ему глаза.

– Это ты, Модо?

– Именно так, господин Сдумс, – ответил гном. – Помочь выбраться?

– Думаю, сам справлюсь, спасибо.

– Если надо, у меня в сарае есть лопата.

– Нет, все в порядке. – Сдумс выпутался из шипастых стеблей и стряхнул землю с остатков мантии. – Прошу прощения за лужайку, – сказал он, поглядев на дыру в земле.

– Все в порядке, господин Сдумс.

– И много нужно времени, чтобы создать такую прекрасную лужайку?

– Лет пятьсот, наверное.

– Вот проклятье. Ты уж извини, я пытался попасть в подвалы, но, видно, сбился с курса.

– Не стоит волноваться, господин Сдумс, – весело успокоил его гном. – Все растет с такой бешеной скоростью. Я зарою яму, посажу семена, а пятьсот лет пролетят быстро, вот увидите.

– М-да, судя по всему, увижу… – уныло согласился Сдумс и огляделся. – Аркканцлер здесь?

– Вроде бы все ушли во дворец патриция.

– Тогда, пожалуй, я приму ванну и сменю одежду. Не хочу никому мешать.

– Я слышал, вы не только умерли, но вас уже и похоронили, – крикнул садовник, когда Сдумс заковылял прочь.

– Все верно.

– Значит, правильно говорят: хорошего человека в земле не удержишь…

Сдумс обернулся:

– Кстати, а где находится улица Вязов? Модо почесал за ухом:

– Уж не та ли это улочка, что отходит от улицы Паточной Шахты?

– Да, да, теперь я и сам вспомнил.

Модо снова занялся прополкой.

Круговорот Сдумса в природе не сильно беспокоил гнома. В конце концов, деревья зимой тоже выглядят мертвыми, а весной они оживают. Высохшие старые семена попадают в землю, и появляются свежие побеги. Природа не знает, кто такой Смерть. Взять, к примеру, компост…

Модо верил в компост с той же страстностью, с какой некоторые люди верят в богов. Его компостные кучи бродили, вспучивались и тускло светились в темноте – возможно, из-за таинственных и, вероятно, запрещенных добавок, вносимых самим Модо, хотя доказано это не было, поскольку никто не собирался копаться в этом дерьме, чтобы выяснить, из чего именно оно состоит.

Мертвая материя – и одновременно живая. Ведь из нее появляются розы. Главный философ сказал как-то, что розы Модо вырастают такими большими, поскольку само мироздание прикладывает к этому свою руку, это, мол, и называется чудом мироздания. Но лично Модо считал, что здесь опять-таки дело в компосте. Никто не любит сидеть по уши в дерьме, а цветы – тем более, вот и растут.

Сегодня компостные кучи ждало угощение. Сорняки уродились на славу. Он никогда не видел, чтобы растения росли так быстро и пышно. «А все благодаря компосту», – с удовлетворением подумал Модо.

Во дворце, когда волшебники наконец добрались туда, царил полный беспорядок. Под потолком порхали обломки мебели. Столовые приборы стайкой серебристых пескарей скользнули мимо аркканцлера и скрылись за углом. Создавалось впечатление, что дворец оказался во власти избирательно действующего и упорядоченно мыслящего урагана.

К тому времени во дворце собралось много народа. Одна группа, стоящая в сторонке, была одета почти точь-в-точь как волшебники – разницу мог заметить только тренированный глаз.

– Жрецы? – воскликнул декан. – Здесь? Нас опередили!

Группа волшебников и группа жрецов начали занимать позиции поудобнее. В воздухе ощутимо запахло магией.

– Да что они могут, эти жрецы? – презрительно фыркнул главный философ.

Метафорическая температура разом упала.

Мимо, извиваясь, пролетел ковер.

Аркканцлер скрестил взгляды со старшим жрецом Слепого Ио. Этот тучный человек, выступающий в качестве старшего жреца самого старшего бога в беспорядочном божественном пантеоне Плоского мира, считался главной религиозной фигурой Анк-Морпорка.

– Легковерные глупцы, – пробормотал главный философ.

– Безбожные халтурщики! – выкрикнул маленький прислужник, выглядывавший из-за огромной туши старшего жреца.

– Доверчивые идиоты!

– Атеистические подонки!

– Раболепные безумцы!

– Инфантильные колдуны!

– Кровожадные жрецы!

– Назойливые фокусники!

Чудакулли вопросительно поднял бровь. Старший жрец едва заметно кивнул. Они оставили своих подчиненных осыпать друг друга проклятиями и незаметно удалились в относительно тихую часть зала. Там, за статуей одного из предшественников патриция, они смогли спокойно побеседовать.

– Ну, – усмехнулся Чудакулли, – как обстоят дела в богодокучливом бизнесе?

– Стараемся изо всех наших скромных сил. А как продвигается сование носа в тайны, которые человеку понимать не дано?

– Достаточно неплохо, достаточно неплохо. – Чудакулли снял шляпу и запустил в нее руку. – Могу я предложить капельку горячительного?

– Алкоголь есть искушение духа. Сигарету не желаешь? Насколько я знаю, вы, волшебники, позволяете себе эту слабость.

– Только не я. Если б ты знал, что это дерьмо делает с легкими…

Чудакулли открутил кончик шляпы и налил туда солидную порцию бренди.

– Ну, что творится?

– В одном из храмов алтарь взлетел в воздух, а потом грохнулся прямо на нас.

– А у нас люстра сама отвинтилась. Мир трещит по швам, развинчивается и левитирует. А когда я шел сюда, мимо меня пробежал костюм. С двумя парами штанов. И это всего за семь долларов!

– Гм-м. Ты ярлык не разглядел?

– Все вокруг как-то странно пульсирует. Ты заметил, как все пульсирует?

– Мы думали, это ваших рук дело.

– Нет, магия здесь ни при чем. Ну а боги как? Они, конечно, всегда чем-то недовольны, но, может, вы их наконец достали?

– Да нет вроде.

Волшебники и жрецы начали сходиться борода к бороде.

Старший жрец придвинулся чуть ближе.

– Думаю, с небольшим искушением духа я справлюсь, – намекнул он. – Последний раз я так чувствовал себя, когда к моей пастве присоединилась госпожа Торт.

– Госпожа Торт? Какая госпожа Торт?

– Ну, понимаешь… Вот у вас есть эти, отвратительные Твари из Подземельных Измерений – если не ошибаюсь, так их зовут? И они составляют неизбежный риск вашей небогоугодной профессии.

– Точно.

– Вот. А у нас есть некто по имени госпожа Торт.

Чудакулли вопросительно посмотрел на него.

– Даже не спрашивай, – сказал жрец, поеживаясь. – Скажи спасибо, что тебе никогда не придется встретиться с ней.

Чудакулли молча протянул ему бренди.

– Строго между нами, – шепнул жрец, – у тебя есть какие-нибудь мысли относительно происходящего? Стражники пытаются вызволить его светлость. Он наверняка потребует ответа, а я даже не знаю, в чем состоит вопрос.

– Это не магия и не боги, – задумался Чудакулли. – М-м, могу я попросить назад этот сосуд искушений? Спасибо. Значит, не магия и не боги. Честно говоря, с вариантами у нас плоховато.

– Может, это какой-нибудь неизвестный вид магии?

– Если так, мы о нем не знаем.

– Достаточно откровенно.

– А ты уверен, что это не боги? Ну, решили чуточку поразвлечься, побезбожничать на стороне… – предположил Чудакулли, хватаясь за последнюю соломинку. – Очередные интриги, заговоры… Снова принялись валять дурака с золотыми яблоками?

– На божественном фронте все спокойно, – ответил старший жрец. Его глаза остекленели, словно он читал некий текст внутри головы. – Богиня туфель Гиперопия считает, что Сандельфон, покровитель коридоров, является давно пропавшим близнецом Грюня, бога незрелых фруктов. Но кто подложил козла в постель Бога-Крокодила Оффлера? Заключит ли Оффлер союз с Секом Семируким? А тем временем Шутник-Хоки взялся за старое…

– Все, все, достаточно, – прервал Чудакулли. – Честно говоря, меня эти ваши божественные интриги никогда не интересовали.

За их спинами декан пытался помешать профессору современного руносложения превратить жреца Бога-Крокодила Оффлера в комплект дорожных чемоданов. Из казначеева носа ручьем хлестала кровь – последствия меткого удара кадилом.

– Пожалуй, нам стоит выступить единым фронтом, – сказал Чудакулли. – А ты как считаешь?

– Согласен, – произнес старший жрец.

– На том и договоримся. Но это только временная мера.

Мимо них, извиваясь, как змея, пролетел небольшой коврик. Старший жрец вернул аркканцлеру бутылку с бренди.

– Кстати, мама жаловалась, ты совсем не пишешь.

– Да… – Другие волшебники были бы поражены тем раскаянием, что проступило на лице аркканцлера. – Я был занят. Ну, знаешь, как бывает…

– Просила напомнить, что ждет нас обоих на обед в День Всех Пустых.

– Ладно, ладно, я все помню, – мрачно пробормотал Чудакулли. – Жду не дождусь этого дня.

Он повернулся к свалке:

– Эй, ребята, заканчивайте там!

– Братия мои! Воздержитесь же! – заорал старший жрец.

Главный философ отпустил голову жреца культа Хинки. Пара викариев перестала пинать казначея. Все, смущенно покашливая, принялись поправлять одежду и искать свои головные уборы.

– Так-то лучше, – кивнул Чудакулли. – Подводя итоги, скажу, что его высокопреосвященство старший жрец и я решили…

Декан сердито уставился на невысокого, плюгавенького епископа.

– Он меня лягнул! Ты лягнул меня!

– О! Уверяю, сын мой, я этого не делал.

– Делал, делал, – прошипел декан. – Сбоку, чтобы они не видели.

– …Мы решили, – повторил Чудакулли, поедая взглядом декана, – искать решение текущих проблем в духе братства и доброжелательности, это и тебя касается, главный философ!

– Извини, не сдержался. Он меня толкнул!

– Увы мне! Да прощены будут грехи твои! – смиренно ответствовал архидиакон Трума.

Где-то наверху раздался треск. По лестнице кубарем скатился шезлонг и, выбив двери зала, унесся вглубь дворца.

– Полагаю, стражники все еще пытаются освободить патриция, – заметил старший жрец. – Вероятно, двери его секретных проходов тоже заперлись.

– Думаешь? А я считал, этот изворотливый тип сможет выбраться из любой ловушки, – пожал плечами Чудакулли.

– Наверное, он все-таки попался, – сказал старший жрец. – Нет на свете совершенства.

– Почти нет, – раздался чей-то голос позади них.

Тон Чудакулли практически не изменился, просто в него добавилось чуточку сиропа.

Фигура, казалось, появилась прямо из стены. Она выглядела вполне человеческой – но только в общих своих чертах. Чудакулли, к примеру, считал, что тощий бледный патриций в своей вечно пыльной черной одежде скорее напоминает фламинго. Черного фламинго с глазами, как два серых камешка.

– А, лорд Витинари! – воскликнул он. – Очень рад, что вы целы и невредимы.

– Жду вас, господа, в Продолговатом кабинете, – промолвил патриций.

За его спиной бесшумно скользнула в сторону стенная панель.

– Кажется, – неуверенно произнес старший жрец, – несколько стражников наверху пытаются кого-то освободить…

Патриций небрежно махнул рукой:

– Не будем им мешать. Во-первых, им ведь нужно чем-то заниматься, а во-вторых, так они чувствуют свою полезность. В противном случае стояли бы весь день со свирепым видом и пытались совладать с мочевыми пузырями. Прошу сюда.

Главы Гильдий Анк-Морпорка прибывали по одному и парами. Постепенно комната заполнилась людьми. Патриций с мрачным видом сидел за столом, поедая взглядом горы бумаг и краем уха прислушиваясь к ругани.

– Это не мы, – сразу заявил глава алхимиков.

– Вокруг вас вечно что-нибудь взлетает на воздух, – возразил аркканцлер.

– Да, но то виноваты непредвиденные экзотермические реакции, – пояснил алхимик.

– У некоторых растворов есть свойство взрываться, – перевел заместитель главы алхимиков, продолжая смотреть в пол.

– Всякое случается. – Глава Гильдии Алхимиков сердито посмотрел на своего заместителя. – Но все всегда падает вниз. Стулья и столы не порхают вокруг, как бабочки, и винты не откручиваются. Думаете, нам сейчас легко? У меня в цехе царит полный бардак! Все носится и кружится! Буквально перед моим уходом вдребезги разлетелся очень большой и дорогой перегонный куб!

– Наверное, перегнать кого-то пытался, – произнес чей-то гнусный голосок.

Толпа раздвинулась, пропуская вперед генерального секретаря и Главную Задницу Гильдии Шутовских Дел и Баламутства. Человечек в шутовском колпаке съежился и прыгнул в сторону, впрочем, он всегда так реагировал, когда на него обращали внимание, – особенность ремесла. А вообще, генеральный секретарь Гильдии Шутовских Дел выглядел как человек, лицо которого слишком часто служило мишенью для заварных тортов, штаны которого слишком часто заливали краской и нервная система которого обещала навсегда отказать после следующего же неожиданного шороха. Главы других Гильдий старались вести себя тактично по отношению к нему – так, как правило, обращаются с людьми, балансирующими на карнизе очень высокого здания.

– Джеффри, ты что-то сказал? – ласково переспросил Чудакулли.

Старший шут судорожно сглотнул.

– Понимаете, – промямлил он. – Ну, куб-то перегонный, вот он и пытался кого-то там перегнать – и перегнал ведь, коли разбился. Ну, его ведь не успели подхватить… Это каламбур, что-то вроде остроумного ответа, понимаете? Игра слов, правда, не слишком удачная, да?

Некоторое время аркканцлер внимательно вглядывался в похожие на жидкие яйца глаза.

– А, каламбур, – произнес он наконец. – Конечно. Хо-хо-хо. – Он махнул рукой остальным.

– Хо-хо-хо, – сказал старший жрец.

– Хо-хо-хо, – повторил за ним глава Гильдии Наемных Убийц.

– Хо-хо-хо, – отозвался эхом старший алхимик. – А что самое смешное, это был дорогой перегонный куб.

– Итак, – сказал патриций, когда заботливые люди увели старшего шута прочь, – вы все заявляете, что ответственность за последние события лежит на ком-то другом?

Он многозначительно посмотрел на аркканцлера. Аркканцлер собрался было ответить, но тут его внимание привлекло какое-то движение на столе патриция. Это был маленький макет дворца в стеклянном шаре, а рядом лежал нож для бумаг. Лезвие ножа медленно изгибалось.

– Итак? – повторил патриций.

– Это не мы, – глухим голосом ответил Чудакулли.

Патриций проследил за его взглядом. Нож по своей форме уже напоминал туго натянутый лук. Патриций оглядел оробевшую толпу и нашел там капитана Докси из дневного отделения Городской Стражи.

– Ты можешь что-нибудь сделать?

– Э-э, с чем, сир? С ножом? Э… Ну, в принципе, его можно арестовать за непочтительное сгибание в присутствии…

Лорд Витинари в отчаянии развел руками:

– Итак! Это не волшебство! Это не боги! Это не люди! Но что это тогда?! Кто все это остановит? И к кому мне обратиться?

Через полчаса маленький шар исчез. Однако никто этого не заметил. Этого никто не замечает.

Зато госпожа Торт знала, к кому прежде всего следует обратиться.

– Ты здесь, Один-Человек-Ведро? – спросила она.

И пригнулась – так, на всякий случай.

– где ты пропала? Один-Человек-Ведро не может шевелиться здесь! – просочился из ниоткуда раздраженный пронзительный голос.

Госпожа Торт прикусила губу. Такой прямой ответ означал, что ее проводник в мире духов крайне обеспокоен. Если его ничто не беспокоило, он обычно минут пять трепался о любимых бизонах и не менее любимой огненной воде. Кроме того, он всегда вставлял в разговор «да» и «хау».

– Что ты имеешь в виду?

– катастрофа произошла или еще что-нибудь? да? стремительная десятисекундная чума?

– Да нет, вроде ничего подобного не было.

– ты понимаешь, здесь все так давит… что-то как схватит и не отпускает, не отпускает…

– Что ты имеешь в виду?

– заткнитесьзаткнитесьзаткнитесь, Один-Человек-Ведро разговаривает с дамой! тише, не шумите! ах так! это ты Одному-Человеку-Ведру говоришь!…

Госпожа Торт ощутила другие голоса, пытающиеся заглушить ее проводника.

– значит, Один-Человек-Ведро – безбожный язычник! а ты знаешь, что тебе отвечает этот безбожный язычник! да! хау, Один-Человек-Ведро здесь сто лет! и Один-Человек-Ведро не будет слушать всяких едва остывших! да, да, именно так, ты…

Голос постепенно затих. Госпожа Торт стиснула зубы. Голос вернулся.

– неужели! да ну! друг, быть может, ты был крут при жизни, но сейчас ты есть всего лишь дырявая простыня! да! а, и тебе тоже Один-Человек-Ведро не нравится…

– Мам, он снова затеял драку, – сказала Людмилла, свернувшаяся клубком у кухонной плиты. – Он всегда называет кого-нибудь другом, прежде чем пустить в ход кулаки.

Госпожа Торт вздохнула.

– Судя по всему, он собирается драться с целой толпой, – заметила Людмилла.

– Ладно, ладно… Принеси мне вазу, только подешевле.

Многие полагают, но наверняка не знает никто, что у каждого есть сопутствующая духовная форма, которая после кончины существует некоторое время в продуваемом насквозь промежутке между мирами живых и мертвых. Это очень важный факт.

– Нет, не эту. Эта ваза принадлежала твоей бабушке.

Сей промежуток призрачного выживания длится не слишком долго, ибо сознанием не поддерживается, но все зависит от того, что вы задумали…

– Ага, эта подойдет. Мне никогда не нравился ее узор.

Госпожа Торт взяла из лап дочери оранжевую вазу с рисунком из розовых пионов.

– Эй, Один-Человек-Ведро, ты еще здесь? – спросила она.

– хау, Один-Человек-Ведро заставит тебя пожалеть о том, что ты умер, о скулящий…

– Лови.

Она бросила вазу на печь. Ваза разбилась.

Спустя мгновение с Другой Стороны донесся странный звук. Как раз такой, как если бы один мятежный дух ударил другого призраком вазы.

– вот так! – возопил Один-Человек-Ведро. – если хочешь, получишь еще, понял! да!

Торты, мама и ее волосатая дочка, кивнули друг другу.

Вскоре опять послышался звенящий от удовлетворения голос Одного-Человека-Ведра.

– небольшая размолвка по поводу старшинства, – пояснил дух. – не разделили личное пространство, здесь много-много проблем, госпожа Торт, настоящий зал ожидания…

Послышались пронзительные бесплотные крики:

– вы не могли бы передать господину…

– скажите ей, что мешок с монетами лежит на полочке в дымоходе…

– Агнес не имела права на серебро после того, что она сказала о нашей Молли…

– у меня не было времени покормить кошку, может, кто-нибудь…

– заткнитесьзаткнитесь – это снова завопил Один-Человек-Ведро. – вы ничего не понимаете, да! да! и это говорят духи? покормить кошку! «Я здесь очень счастлив и жду, когда ты ко мне присоединишься», – вот чего от вас ждут, а вы…

– послушайте, если сюда еще кто-нибудь явится, мы будем стоять друг у друга на головах…

– не в этом дело, не в этом, слушайте Одного-Человека-Ведро. Нужно знать, что говорить, когда становишься духом. хау! Госпожа Торт?

– Да?

– вы должны рассказать людям о том, что здесь творится.

Госпожа Торт кивнула.

– А теперь все убирайтесь, – сказала она. – У меня от вас голова разболелась.

Хрустальный шар замер.

– Здорово! – воскликнула Людмилла.

– Жрецам ни словечка не скажу, – твердо заявила госпожа Торт.

Не то чтобы госпожа Торт не была религиозной женщиной, скорее наоборот, как уже упоминалось, она была крайне религиозной особой. Не было в городе храма, церкви, мечети или груды камней, которые бы не посетила госпожа Торт. А потому ее боялись больше, чем грядущего Просвещения, и один вид ее пышных телес на пороге мог прервать на полуслове молитву любого жреца.

Мертвые. Причина была в них. Все религии придерживаются твердых взглядов на общение с мертвыми. Взгляды госпожи Торт были также невероятно тверды. Жрецы считали такое общение грехом, а госпожа Торт – простой вежливостью. И обычно это приводило к жарким церковным спорам, в результате которых госпожа Торт делилась со старшими жрецами тем, что она называла «частичкой своего разумения». По всему городу было разбросано уже столько таких «частичек», что все удивлялись – и как это госпожа Торт совсем не лишилась своего разума. Самое странное, эти «частички» нисколько не оскудевали, наоборот, сил у госпожи Торт только прибавлялось, и каждый раз в спор она вступала все с большим пылом.

К тому же существовала проблема Людмиллы, причем достаточно сложная. Покойный господин Торт, да-упокоится-душа-его-с-миром, ни разу даже мусор в полнолуние не выкинул, не говоря уж о том, чтобы превращаться в кого-нибудь, поэтому госпожу Торт терзали смутные подозрения, что в Людмилле проявились черты далеких предков, живших в горах, или что она в детстве подцепила какую-нибудь заразную генетическую болезнь. Мать госпожи Торт как-то осторожно заметила, что двоюродный дядя Эразмус иногда ел под столом, и эти слова запали Эвадне в душу. Как бы то ни было, каждые три недели из четырех Людмилла была воспитанной, скромной девушкой, а все оставшееся время месяца – примерной, умной, мохнатой волчицей.

Но жрецы[11] не всегда придерживались ее точки зрения на Людмиллу. И всякий раз начинали общаться за нее со своими богами, что легко выводило из себя госпожу Торт. А поскольку к этому времени госпожа Торт уже заканчивала ту благотворительную работу, которую выполняла, как то: составление букетов, удаление пыли с алтаря, уборка в храме, чистка жертвенного камня, почетное восхваление рудиментарной девственности, ремонт подушечек для коленопреклонения, – уход ее из храма сопровождался полным разгромом оного.

Госпожа Торт застегнула пальто.

– Ничего не получится, – сказала Людмилла.

– Попробую поговорить с волшебниками. Им-то обязательно нужно знать, – сказала госпожа Торт, дрожа от болезненного самомнения и тем самым походя на маленький разгневанный футбольный мяч.

– Конечно, но ты ведь сама утверждала, что волшебники никого не слушают.

– И тем не менее попробовать стоит. Кстати, а почему ты не в своей комнате?

– Мама! Ты же знаешь, как я ее ненавижу. Нет никакой необходимости…

– Осторожность не помешает. Вдруг тебе вздумается погоняться за соседскими цыплятами? Что скажут соседи?

– За курами я никогда не гонялась, – устало ответила Людмилла.

– Или побегать с лаем за телегами.

– Мама, лают собаки.

– Будь послушной девочкой, вернись в свою комнату и займись шитьем.

– Но чем мне держать иголку? Лапами?

– Ты можешь хотя бы попробовать. Ради своей матери.

– Хорошо, мама.

– И не подходи к окну. Не нужно лишний раз раздражать людей.

– Да, мама. А ты не забудь включить свое Предвидение. Сама знаешь, обычное зрение у тебя уже не то.

Госпожа Торт проследила, чтобы дочь поднялась наверх. Затем заперла входную дверь и направилась в Незримый Университет, в прибежище, как она слышала, всякой глупости и суеверий. Любой человек, наблюдающий за продвижением госпожи Торт по улицам, не может не заметить некоторые странные детали. Несмотря на ее неверную походку, никто ни разу на нее не наткнулся. Специально госпожу Торт никто не избегал, просто ее не было там, где оказывались люди. Один раз она вдруг замерла на мгновение и шагнула в узкий переулок. Через секунду на то место, где она только что стояла, рухнула огромная бочка, сорвавшаяся с разгружавшейся у таверны телеги. Госпожа Торт вышла из переулка, перешагнула через обломки и, что-то едва слышно ворча, направилась дальше.

Ворчанию госпожа Торт уделяла много времени. Ее губы постоянно пребывали в движении, как будто она все время пыталась извлечь застрявшее между зубов зернышко.

Наконец госпожа Торт приблизилась к высоким университетским воротам, рядом с которыми и остановилась, будто прислушиваясь к внутреннему голосу. После чего отошла в сторонку и принялась терпеливо ждать.

Билл Двер лежал в темноте сеновала и тоже ждал. Снизу доносились лошадиные звуки Бинки – движение копыт, чавканье.

Билл Двер. Теперь у него есть имя. Конечно, у него всегда было имя, но означало оно то, чем он занимался, а не кем был. Билл Двер. Просто и солидно. Уильям Двер, эсквайр. Билли Дв… нет, только не Билли.

Билл Двер зарылся в сено, залез в карман и достал золотой жизнеизмеритель. Песка в верхней части заметно убавилось. Кроме того, появились «сны». Он знал, что это такое, потому что люди уделяли им достаточно много времени. Они ложились, и наступал сон. По-видимому, он служил какой-то цели. Билл Двер с интересом ждал, когда же он наступит, чтобы подвергнуть это странное состояние подробнейшему анализу.

Ночь парила над миром, настигаемая хладнокровно приближающимся новым днем.

В курятнике на другом конце двора началось шевеление.

– Ку-ка… э.

Билл Двер таращился на крышу амбара.

– Ку-ка-ре… э.

В щели сочился серый свет.

Надо же, а всего несколько минут назад сквозь них проникал красный свет заката!

Шесть часов просто испарились.

Билл быстро достал жизнеизмеритель. Уровень, несомненно, понизился. Пока он ждал наступления сна, кто-то украл часть… часть его жизни. А он этого даже не заметил…

– Ку-ку… ку-ка… э.

Он спустился с сеновала и вышел в легкий предрассветный туман.

Билл заглянул в курятник. Старшие куры с любопытством воззрились на раннего гостя. Древний и несколько смущенный петушок бросил на него сердитый взгляд и пожал плечами. Со стороны дома раздался звон. У двери висел старый обруч от бочки, и госпожа Флитворт отчаянно молотила по нему черпаком.

Он решил узнать, в чем дело.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, ЗАЧЕМ ВЫ ТАК ШУМИТЕ?

Она быстро повернулась, не успев опустить черпак.

– О боги, ты, наверное, ходишь тихо, как кошка.

– А БОГИ ТУТ ПРИ ЧЕМ?

– Я хотела сказать, что совсем тебя не слышала.

Она отошла чуть назад и осмотрела его с головы до ног.

– В тебе есть что-то непонятное, Билл Двер, – сказала она. – Но вот что именно – никак не возьму в толк.

Семифутовый скелет стоически перенес это исследование. Ему было нечего сказать старушке.

– Что пожелаешь на завтрак? – спросила госпожа Флитворт. – Правда, твой ответ не имеет значения, все равно будет каша.

А немногим позже подумала: «Очевидно, он ее уже съел, потому что миска пуста. Только почему я не помню, как он это сделал?»

Потом произошел инцидент с косой. Билл Двер уставился на нее так, будто видел впервые в жизни. Госпожа Флитворт показала ему лезвие и ручки. Он вежливо выслушал и внимательно все осмотрел.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, А КАК ВЫ ЕЕ ТОЧИТЕ?

– Клянусь, она достаточно острая.

– НО МОЖНО ЕЕ ЕЩЕ НАТОЧИТЬ?

– Нельзя. Острая значит острая. Острее не бывает.

Он взмахнул косой и разочарованно присвистнул.

А потом то, как он косил…

Сенокос находился высоко на холме, за фермой, над полем пшеницы. Некоторое время госпожа Флитворт следила за своим работником.

Такого метода косьбы она еще никогда не видела. Даже не подозревала, что он может быть технически осуществимым.

– Очень неплохо, – сказала она спустя некоторое время. – У тебя хороший замах и все остальное.

– БЛАГОДАРЮ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– Но почему по одной травинке?

Билл Двер воззрился на ровные травяные ряды.

– А СУЩЕСТВУЕТ ДРУГОЙ СПОСОБ?

– Ну, одним движением можно срезать много стеблей.

– НЕТ. НЕТ. ПО ОДНОЙ ТРАВИНКЕ. ОДНО ДВИЖЕНИЕ – ОДИН СТЕБЕЛЬ.

– Так ты много не накосишь.

– НЕ ВОЛНУЙТЕСЬ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, СКОШУ ВСЕ ДО ПОСЛЕДНЕЙ ТРАВИНКИ.

– Да?

– МОЖЕТЕ МНЕ ВЕРИТЬ.

Госпожа Флитворт вернулась в дом, оставив Билла на поле. Встав у окна кухни, она стала наблюдать за движущейся по склону холма черной фигурой.

Интересно, что он натворил? У него определенно есть Прошлое. Видимо, он – из тех Таинственных Мужчин. Возможно, совершил ограбление и теперь скрывается.

Он уже скосил целый ряд. Травинку за травинкой. Работал он почему-то быстрее, чем кто-либо…

Госпожа Флитворт читала только «Альманах фермера и каталог семян». Его хватало почти на целый год чтения в уборной – если, конечно, в семье никто не болел. Помимо мирной информации, касающейся фаз луны и сроков сева, в «Альманахе» смаковались подробности случавшихся с человечеством стихийных бедствий, а также детали громких массовых убийств и отвратительных ограблений. К примеру: «5 июня, год Имправизированного Дурностая. В этат день, 150 лет назат, в Щеботане выпал Дождь из Гуляша. Адна жертва». Или: «14 челавек пагибли от руки Чума, знаменитого Метателя Сельди».

Особенно важным было то, что все эти события происходили далеко – чему, возможно, немало способствовали боги. Рядом же обычно случались только кражи кур – ну, иногда объявлялся случайный тролль. Конечно, в горах жили грабители и бандиты, но они хорошо уживались с населением и способствовали развитию местной экономики. И все равно, с человеком под боком чувствуешь себя увереннее… Хорошо, что у нее появился работник.

Темная фигура на холме заканчивала второй ряд. Свежескошенная трава укладывалась ровными полосками.

– Я ЗАКОНЧИЛ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– Тогда покорми свинью. Ее зовут Нэнси.

– НЭНСИ, – повторил Билл, катая слово во рту, словно ощупывая его языком со всех сторон.

– В честь моей матери.

– ТОГДА, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, Я ПОЙДУ ПОКОРМЛЮ СВИНЬЮ НЭНСИ.

Госпоже Флитворт показалось, что прошло всего несколько секунд.

– Я ЗАКОНЧИЛ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ. Она с подозрением посмотрела на него. Затем медленно и тщательно вытерла руки тряпкой, вышла во двор и направилась к свинарнику.

Нэнси по глазные яблоки зарылась в помои.

Госпожа Флитворт задумалась, что именно следует сказать, и наконец произнесла:

– Отлично, просто отлично, ты и в самом деле работаешь… быстро.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, А ПОЧЕМУ ПЕТУХ КРИЧИТ НЕПРАВИЛЬНО?

– Кто? Сирил? У него очень плохая память. Смешно, правда? Никак не может запомнить, что надо кричать. А так жаль…

Билл Двер нашел в старой кузнице кусочек мела, отрыл в мусоре картонку и некоторое время что-то старательно выводил на ней. Потом он прикрепил картонку перед курятником и показал на нее Сирилу.

– ЧИТАЙ.

Сирил близоруко прищурился, всматриваясь в надпись «Ку-ка-ре-ку», выполненную жирным готическим шрифтом. Где то в крошечном курином мозгу зародилась отчетливая и жуткая мысль, что он просто обязан научиться читать. И чем быстрее, тем лучше.

Билл Двер сидел на сене и думал о прожитом дне. С его точки зрения, день был доверху наполнен событиями. Он выкосил траву, покормил животных и застеклил окно. В амбаре нашел висящий на крючке старый комбинезон. Эту одежду Билл Двер посчитал более уместной, чем сотканный из абсолютной тьмы плащ, а потому переоделся. Госпожа Флитворт подарила ему широкополую соломенную шляпу.

Затем он предпринял полумильную прогулку до города. В городе не было ни единой лошади. Если она и была там когда-нибудь, ее давно уже съели. Жители, как ему показалось, зарабатывали на жизнь тем, что воровали друг у друга с веревок выстиранное белье.

Зато там была городская площадь. Выглядела она крайне глупо, поскольку представляла собой перекресток размером немногим больше обычного, рядом с которым высилась часовая башня. Неподалеку находилась таверна, куда Билл Двер не преминул заглянуть.

Когда замешательство, вызванное перенастройкой сознания посетителей, немного улеглось, люди проявили к Биллу сдержанное гостеприимство. В подобных захолустных городках новости распространялись намного быстрее, чем в самых больших мегаполисах.

– Ты, наверно, новый работник госпожи Флитворт, – сказал тавернщик. – Господин Двер, как я слышал.

– ЗОВИТЕ МЕНЯ БИЛЛОМ.

– А? Когда-то это была ухоженная старая ферма. Но давно, очень давно. Мы и не думали, что старуха выживет.

– Ага, – согласилась пара стариков у камина.

– А.

– Новичок в этих местах? – спросил тавернщик.

Внезапно наступившая тишина походила на черную дыру.

– НЕ СОВСЕМ.

– Бывал здесь раньше?

– ТОЛЬКО ПРОЕЗДОМ.

– Говорят, госпожа Флитворт совсем чокнулась, – произнесла одна из фигур, выбравшая своим насестом скамью у закопченной стены.

– Но язык, как нож, – сказал другой сгорбленный пьяница.

– Да, на язык она остра, но все равно чокнутая.

– А еще говорят, в гостиной у нее сплошь сундуки с сокровищами.

– То, что она крайне скупа, я точно знаю.

– Вот вам еще одно доказательство. Богатые всегда отличаются скупостью.

– Ну хорошо. Остра на язык и богата, но все равно чокнутая.

– Нельзя быть чокнутой и богатой. Богатые могут быть только чудаковатыми.

В таверну вернулась тишина и нависла над стойкой. Билл Двер отчаянно пытался придумать, что сказать. Болтливостью он никогда не отличался. И не имел возможности развить эту дурную привычку.

Что именно в таком случае говорят люди? А, вспомнил.

– ВСЕХ УГОЩАЮ, – объявил он.

Потом его научили игре на столе с отверстиями по краям и сетками под ними. Шары были мастерски выточены из дерева, они должны были отскакивать друг от друга и падать в отверстия. Игра называлась «билл-ярд». Он так и не понял, при чем тут какой-то там Билл, – наверное, так звали ее создателя, – но играл хорошо. На самом деле он играл идеально. Иначе он просто не умел. Однако, услышав удивленные возгласы, он изменил манеру игры и провел серию точно рассчитанных, ювелирных промахов. Затем его научили бросать дротики, и тут он тоже добился успеха. Но вскоре Билл Двер заметил, что чем чаще он допускает ошибки, тем больше нравится людям. Поэтому он стал кидать маленькие оперенные стрелки так, чтобы ни одна из них не попадала к цели ближе чем на фут. Он специально попал в шляпку гвоздя и в лампу, чтобы дротик срикошетил и упал кому-то в пиво. Какой-то старик так расхохотался, что его пришлось вынести на свежий воздух.

Его стали звать добрым, старым Биллом.

Никто никогда не называл его так.

Какой странный вечер.

Правда, один неприятный момент все же случился. Посреди вечеринки он вдруг услышал чей-то писклявый голос:

– Да это же шкилет…

Билл повернулся и увидел ребенка в ночной рубашке. Тот сидел на стойке и смотрел прямо на него – без страха, но с каким-то зачарованным ужасом.

Хозяин таверны, которого звали Лифтоном, как успел узнать Билл, нервно рассмеялся и извинился:

– Ну и фантазия у этих ребятишек. И чего только не наболтают, правда? Возвращайся в постель, Сэл, но прежде извинись перед господином Двером.

– Это самый настоящий шкилет, только в одежде, – упорствовала девочка. – А почему еда из него не вываливается?

Он почти запаниковал. Присущие ему сила и власть начали испаряться. Обычно люди не могли его видеть, он занимал в их сознании мертвую зону, а свое сознание человек старается заполнять только тем, с чем он хочет постоянно встречаться, другое же он в глаза не видит. Однако неспособность взрослых видеть его не является надежной защитой от таких вот настойчивых заявлений, и Билл отчетливо ощутил смущение собравшихся вокруг людей. Но тут, как раз вовремя, из задней комнаты появилась мать и увела девочку. Послышались капризные жалобы: «…настоящий шкилет, да, с костями…», – которые скоро стихли.

Все это время старинные часы над камином продолжали тикать, отрезая от его жизни секунду за секундой. А совсем недавно их было так много…

В дверь амбара, что располагался прямо под сеновалом, тихонько постучались. Потом раздался скрип ржавых петель.

– Эй, Билл, ты там в приличном виде? – донесся из темноты голос госпожи Флитворт.

Несколько мгновений Билл Двер анализировал вопрос, чтобы понять его смысл.

– ДА? – рискнул ответить он.

– Я принесла тебе горячего молока.

– ДА?

– Спускайся быстрее, иначе остынет.

Билл Двер осторожно спустился по деревянной лестнице. Госпожа Флитворт держала в руке фонарь, на ее плечи была накинута шаль.

– Я добавила туда корицу. Мой Ральф обожал корицу, – вздохнула она.

Билл Двер задумался. Конечно, он знал о том, что разные человеческие блюда имеют разный вкус. Но вкусовые оттенки были для него понятием умозрительным. Все равно что погода – для висящего на орбите астронавта. Да, он видит облака, может предсказать грозу или благоприятную погоду, но с реальными ощущениями это не имеет ничего общего.

– БЛАГОДАРЮ, – сказал он. Госпожа Флитворт огляделась.

– А ты неплохо здесь устроился, – весело заметила она.

– ДА. Она закуталась в шаль.

– Пожалуй, я вернусь в дом. Кружку можешь вернуть утром.

Она поспешила в ночь.

Билл Двер взял кружку с собой на сеновал. Поставил ее на балку, сел рядом и долго смотрел на нее, пока молоко совсем не остыло и пока не догорела свеча.

Спустя какое-то время его стало беспокоить некое назойливое шуршание. Тогда он достал жизнеизмеритель и закопал его в сено на другом конце сеновала.

Это не помогло.

Ветром Сдумс, щурясь, вглядывался в номера домов – только ради этой улицы погибли сотни Считающих Сосен – и вдруг понял, что вглядываться нет никакой необходимости. Он щурился чисто по привычке, как будто по-прежнему страдал близорукостью. На поиски дома номер 668 ушло какое-то время, потому что табличка с номером была прибита на втором этаже, сразу над ателье портного. В конце переулка он увидел деревянную дверь. На облупившейся краске висел листок бумаги, содержание которого выглядело вполне оптимистичным:

«Заходите! Находите же!! Клуб „НАЧНИ ЗАНОВО“. Ты Мертв – но это только НАЧАЛО!!!»

За дверью оказалась лестница, на которой воняло краской и дохлыми мухами. Ступени скрипели еще громче, чем колени Сдумса. На стенах кто-то намалевал громкие лозунги. Слог был достаточно экзотическим, но общий тон – вполне знакомым: «Привидения всех стран объединяйтесь! Вам Нечего терять, кроме своих Цепей» и «Всем Мертвым – равные права. Долой витализм!!!»

Лестница заканчивалась площадкой, на которую выходила единственная дверь. Кто-то когда-то повесил там масляную лампу, но ее, похоже, вот уже тысячу лет как не зажигали. Древний паук, видимо питавшийся остатками масла, враждебно воззрился на Сдумса из своего логова.

Сдумс еще раз взглянул на карточку, перевел дыхание после долгого подъема – старая привычка – и постучал.

Разгневанный аркканцлер возвращался в Университет, остальные волшебники едва поспевали за ним.

– И он еще спрашивает, к кому ему обратиться?! Мы, волшебники, уже не в счет!

– Но ведь мы сами не знаем, что здесь происходит, – попытался возразить декан.

– Значит, узнаем! – прорычал Чудакулли. – Не знаю, кого позовет он, но точно знаю, кого позову я.

Он вдруг остановился. Остальные волшебники едва не налетели на него.

– О нет, – простонал главный философ, – только не это…

– Почему нет? – возразил Чудакулли. – Не вижу никаких поводов для волнения. Как раз вчера читал об этом. И нужно-то три щепки да…

– Четыре кубика мышиной крови, – мрачно закончил главный философ. – И даже этого не надо. Можно взять две щепки и одно яйцо. Правда, свежее.

– Почему?

– Ну, я как-то брал мышиную кровь. Мышь была не в восторге.

– Нет, я имею в виду яйцо.

– А яйцу, я думаю, будет все равно.

– В любом случае, – срочно вмешался декан, предотвращая вспышку аркканцлера, – это крайне опасно. Мне всегда казалось, что он только делает вид, будто октограмма его держит. Терпеть не могу, когда он смотрит на тебя и словно что-то прикидывает.

– Ага, – согласился главный философ. – Это самая крайняя мера. Мы ведь и сами можем справиться. Справлялись же… С драконами, чудищами всякими. С крысами. Помните прошлогодних крыс? Казалось, они были повсюду. Но лорд Витинари нас не послушал, нет. Заплатил тысячу золотых этому бойкому мерзавцу в желто-красных рейтузах.

– А ведь у него получилось, – заметил профессор современного руносложения.

– Конечно получилось, – воскликнул декан. – В Щеботане и Сто Лате тоже получилось. И в Псевдополисе получилось бы, если бы его не узнали. Господин Изумительный Морис и Его Дрессированные Грызуны! Наглый плут!

– Вы тему разговора не меняйте, – сказал Чудакулли. – Я и так все решил. Мы проведем Обряд АшкЭнте.

– И вызовем Смерть, – простонал декан. – О боги.

– Смерть – нормальный парень, – успокоил Чудакулли. – Настоящий профессионал. Всегда делает свою работу. Быстро и чисто. Играет по правилам, никаких проблем. И кто-кто, а он точно знает, что тут происходит.

– О боги… – снова простонал декан.

Они подошли к воротам. Госпожа Торт шагнула вперед, загораживая аркканцлеру дорогу. Чудакулли удивленно поднял брови. Аркканцлер был не из тех людей, кто получает удовольствие, обращаясь с женщинами бесцеремонно и грубо. Другими словами, он обращался бесцеремонно и грубо абсолютно со всеми, независимо от пола и возраста, соблюдая таким образом равенство.

Ну а если бы следующий разговор не происходил между человеком, который слышит, что будет сказано, за несколько секунд до того, как это будет сказано, и человеком, который вообще никого никогда не слушает, общий ход событий мог бы быть совсем другим. Или мы ошибаемся, и все было бы так, как потом и случилось.

Госпожа Торт начала разговор с ответа.

– И вовсе я не ваша милая! – отрезала она.

– И кто же вы такая, моя милая? – спросил аркканцлер.

– Разве так разговаривают с почтенными дамами? – фыркнула госпожа Торт.

– Нашла на что обижаться, – заметил Чудакулли.

– Неужели, а я и не заметила!

– Мадам, почему вы отвечаете прежде, чем я задам вопрос?

– Что?

– Что вы имеете в виду?

– Это что вы имеете в виду?

– Что?

Разговор зашел в глухой тупик. Аркканцлер и госпожа Торт мерили друг друга сердитыми взглядами. А потом до госпожи Торт наконец дошло.

– Это все мое преждевременное предчувствие, – пояснила она, засунула палец в ухо и с хлюпаньем покрутила там. – Теперь все в порядке. Итак, причина…

Но Чудакулли уже решил, что с него достаточно.

– Казначей, – сказал он. – Дай этой женщине пенни, и пусть проваливает, понятно?

– Что?! – вопросила мгновенно разъярившаяся сверх меры госпожа Торт.

– С каждым днем их все прибывает… – пожаловался Чудакулли декану и зашагал прочь.

– Это все давления и стрессы, связанные с жизнью в крупном городе, – сказал главный философ. – Я где-то читал об этом. Люди частенько не выдерживают.

Они прошли сквозь ворота к одной из больших дверей, и декан захлопнул ее прямо перед носом госпожи Торт.

– А вдруг он не появится? – поинтересовался главный философ, пока они пересекали двор. – На прощальной вечеринке бедняги Сдумса он ведь так и не появился.

– На Обряд придет, – заверил его Чудакулли. – Это тебе не простое приглашение с пометкой «просьба ответить».

– А я люблю вечеринки, – сказал казначей.

– Слушай, казначей, заткнись, а?

Где-то в глубине Теней, в самой испещренной переулками части города, прятался грязный и кривой переулок. Что-то маленькое и блестящее закатилось туда и исчезло в темноте. Спустя некоторое время из переулка донеслись едва слышные металлические звуки.

Температура в кабинете аркканцлера была близкой к нулю.

– А может, он занят? – дрожащим голосом выдвинул предположение казначей.

– Заткнись, – хором ответили волшебники. Что-то определенно происходило. Пол внутри начерченной мелом октограммы побелел от инея.

– Такого еще никогда не было, – заметил главный философ.

– Все мы делаем не так! – воскликнул декан. – Нужно было расставить свечи, котелки, надо, чтобы в тиглях что-нибудь булькало, чтобы летала блестящая пыль, клубился цветной дым…

– Для Обряда ничего этого не нужно, – отрезал Чудакулли.

– Для Обряда – нет, а мне – нужно, – пробурчал декан. – Проводить Обряд АшкЭнте без нужных атрибутов то же самое, что принимать ванну, сняв с себя всю одежду.

– А я именно так всегда и поступаю, – удивился Чудакулли.

– Хм! Каждому, конечно, свое, но некоторым из нас кажется, что каких-то стандартов все же стоит придерживаться.

– Слушайте, а вдруг он в отпуске? – высказал очередную догадку казначей.

– Ага, – насмешливо произнес декан. – Где-нибудь на пляже греется. Пара напитков со льдом, а на голове кепка с надписью «Эй, красотка, поцелуй-ка меня».

– Кончайте, – прошипел главный философ. – Что-то проявляется.

Над октограммой возникли смутные очертания фигуры в плаще с капюшоном. Фигура непрерывно колыхалась, как будто на нее смотрели сквозь раскаленный воздух.

– Это он, – сказал декан.

– А по-моему, нет, – возразил профессор современного руносложения. – Это просто серая мантия. Внутри нее никого…

Он замолчал.

Фигура медленно повернулась. Мантия казалась чем-то заполненной, подразумевая присутствие внутри ее владельца, но в то же время производила впечатление пустоты, словно была не более чем формой для того, что вообще не имело таковой. Ну а капюшон… Капюшон был пуст.

Некоторое время пустота смотрела на волшебников, после чего повернулась к аркканцлеру.

– Кто ты? – сказала пустота.

Чудакулли судорожно сглотнул:

– Э-э. Наверн Чудакулли. Аркканцлер.

Капюшон кивнул. Декан сунул палец в ухо и с хлюпаньем повертел там. На самом деле мантия ничего не говорила. Голоса слышно не было. Все обстояло так, словно вы вдруг вспоминали то, что не было сказано, – и никак не могли понять, почему вы это вспомнили.

– Значит, ты в этом мире – высшее существо? – сказал капюшон.

– Ну… понимаешь ли… ну да, первый среди равных и все такое прочее… да, – промямлил Чудакулли.

– Мы принесли хорошие новости, – сказали ему.

– Хорошие новости? Хорошие новости? – Чудакулли съежился под безглазым взглядом. – А, это хорошо! Хорошие новости – это хорошо.

– Смерть ушел в отставку, – сказали ему.

– Прошу прощения?

– Смерть ушел в отставку, – сказали ему.

– А? Вот это… новости, – неуверенно произнес Чудакулли. – Гм-м… Но как? То есть… как?

– И мы приносим извинения за проявившиеся в последнее время отклонения, – сказали ему.

– Отклонения? – переспросил совершенно озадаченный аркканцлер. – Не уверен, что они были… Ну, то есть, конечно, этот парень всегда бродил где-то рядом, но большую часть времени мы его и не…

– Он стал пренебрегать своими обязанностями, – сказали ему.

– Правда? Это… Это… Это абсолютно недопустимо, – согласился аркканцлер.

– Должно быть, совершил ряд ужасных ошибок, – сказали ему.

– Ну, я… то есть… я полагаю, что мы… я, конечно, не уверен… что, таких ужасных?

– Но сейчас бремя снято, – сказали ему. – Можете возрадоваться. Такого больше не случится. Будет непродолжительный переходный период, пока подходящий кандидат себя не проявит, после чего возобновится обычное обслуживание. Тем временем мы приносим искренние извинения за неизбежные неудобства, вызванные избыточным присутствием жизни.

Фигура заколыхалась и начала исчезать. Аркканцлер в отчаянии замахал руками.

– Эй, ты куда? – воскликнул он. – Нельзя же просто так взять и уйти. Я приказываю тебе остаться! Какое обслуживание? Что это все значит? Кто ты такой?

Капюшон снова повернулся к нему и сказал:

– Мы – ничто.

– Этого недостаточно. Как тебя зовут?

– Мы – забвение. Фигура исчезла.

Воцарилась подавленная тишина. Иней внутри октограммы начал исчезать.

– Ого, – высказался наконец казначей.

– Непродолжительный переходный период? – уточнил декан. – Это и есть то, что сейчас происходит?

Пол задрожал.

– Ого, – снова высказался казначей.

– Это вовсе не объясняет того, почему наша мебель сошла с ума, – сказал главный философ.

– Погодите, погодите, – перебил Чудакулли. – Если люди, приблизившись к концу своих жизней, оставляют кроме всего прочего свои тела, а Смерть не забирает их…

– Значит, они стоят в очереди, – догадался декан.

– И идти им некуда.

– Не только люди, – добавил главный философ. – Там, наверное, такая очередь выстроилась… Умирают не только люди.

– И эти духи наполняют мир жизненной силой, – кивнул Чудакулли.

Все волшебники говорили монотонными, равнодушными голосами. Сейчас их мысли опережали разговор, неизбежно летя к далекому, ужасному по своей сути выводу.

– Болтаются там и ничего не делают, – поддакнул профессор современного руносложения.

– Призраки.

– Полтергейсты.

– О боги!

– Погодите, – произнес казначей, который наконец понял, о чем идет речь. – А почему это должно нас волновать? С чего нам бояться каких-то там мертвецов? Это ведь нормальные люди, просто они стали мертвыми. Самые обычные люди. Как мы с вами.

Волшебники поразмышляли над этой гипотезой. Потом переглянулись. А потом заорали, все разом.

О «подходящем кандидате» никто даже не вспомнил.

Вера является одной из самых могущественных сил во всей множественной вселенной. Сдвинуть горы ей, конечно, не под силу, но она может создать людей, наделенных такими возможностями. Однако у людей сложилось неправильное представление о вере. Они считают, что вера работает задом наперед, то есть последовательность такая: сначала – объект, потом – вера. На самом деле все было наоборот.

Вера является основой всего, из нее создается все остальное, так гончар лепит свои чудесные творения из обычной глины. Например, именно вера породила богов. Их явно слепили сами верующие – и лишним тому доказательством являются краткие биографии тех, кто умудрился войти в божественный пантеон. Личности с подобными биографиями никак не могут быть божественного происхождения. Если присмотреться, то окажется, что боги в основном поступают именно так, как поступил бы на их месте самый обыкновенный человек. Особенно, когда дело касается нимф, золотых дождей и жестокой кары, обрушиваемой на головы врагов.

Вера создала и многое другое. Она создала Смерть. Здесь речь идет не о техническом термине, означающем состояние, вызванное продолжительным отсутствием жизни, а о Смерти как личности. Смерть эволюционировал одновременно с жизнью. Как только живое существо смутно осознало концепцию внезапного перехода в категорию неживых, на свет родился Смерть. Он был Смертью задолго до того, как люди начали подозревать о его присутствии, они лишь придали ему форму, вручили косу и облачили в плащ с капюшоном, хотя на самом деле этой личности уже стукнуло миллион лет от роду.

А сейчас Смерть исчез. Но вера продолжала трудиться. Ведь вера основывается на верованиях. Таким образом, когда старый объект веры бесследно пропал, на его место пришли новые объекты. Объекты эти были маленькими и пока особым могуществом не отличались. То были смерти отдельных видов. Ранее они объединялись в одной личности, но теперь у них появилась индивидуальность.

В ручье плавал покрытый черной чешуей Смерть Мух-Однодневок. В лесах, невидимый, порожденный стуком топора, странствовал Смерть Деревьев.

Над пустыней, в полудюйме над землей, парил темный пустой панцирь, принадлежащий Смерти Черепах.

Однако создание Смерти Человечества еще не было завершено. Иногда людские верования приобретают крайне необычные, причудливые формы.

Это похоже на разницу между костюмами – готовым и сшитым на заказ.

Металлические звуки в переулке смолкли. Воцарилась тишина. Особая, зловещая. Такая тишина наступает тогда, когда рядом притаилось нечто, пытающееся не издавать ни звука. И наконец, раздалось странное бренчание. Постепенно оно удалялось, пока не исчезло совсем.

– Друг, не стой в дверях. Ты загораживаешь проход. Входи, входи, не бойся.

Сдумс часто заморгал, привыкая к полумраку.

Потом, когда глаза привыкли, он различил стоявшие полукругом стулья, являвшиеся практически единственной мебелью в этой пустой и пыльной комнате. Все стулья были заняты. В центре – если таковой имеется у полукруга – стоял маленький стол, за которым совсем недавно кто-то сидел. Но сейчас те, кто там сидел, надвигались на Сдумса – распахнув объятия и широко улыбаясь.

– Ничего не говори, мы сами догадаемся, – говорили они. – Ты – зомби, да?

– Э-э, – неуверенно произнес Ветром Сдумс, которому еще никогда не доводилось видеть столько людей с мертвенно-бледной кожей. И в такой одежде, которую, судя по всему, выстирали вместе с бритвенными лезвиями и которая воняла так, словно в ней не только кто-то умер, но и продолжал по-прежнему ходить.

А еще на всех присутствующих были значки с надписью «Хочешь Жить После Смерти? Спроси Меня Как».

– Точно не знаю, – признался он. – Полагаю, что-то вроде того. Меня похоронили, а потом я нашел эту карточку.

Он заслонился визиткой, как щитом.

– Конечно, конечно, – произнесла одна из фигур.

«Сейчас он захочет пожать мне руку, – подумал Сдумс. – Главное, не слишком трясти, не то его рука так и останется в моей. О боги, неужели я стану таким же?»

– А перед этим я умер, – несколько замявшись, вымолвил он.

– И тебе до смерти надоело, что тебя этим постоянно шпыняют, – сказала фигура с зеленовато-серой кожей.

Сдумс очень осторожно пожал его руку.

– Ну, не совсем до смерти…

– Меня зовут Башмак. Редж Башмак.

– Сдумс. Ветром Сдумс, – представился Сдумс. – Э-э…

– Да, всегда одно и то же, – с горечью в голосе заметил Редж Башмак. – Стоит только умереть, всем на тебя наплевать, верно? Как будто ты подцепил страшную болезнь. Но ведь все мы умираем.

– Раньше я тоже так считал, – ответил Сдумс. – Э-э, я…

– Да, да, знаю, как это бывает. Стоит сказать, что ты мертвый, и все начинают вести себя так, словно увидели призрак.

Сдумс понял, что разговаривать с господином Башмаком так же бессмысленно, как и с аркканцлером. Что бы ты ни говорил, тебя все равно не слушали. Правда, Наверну Чудакулли было просто наплевать, тогда как Редж Башмак восполнял твои реплики где-то внутри своей головы.

– Точно, – сдался Сдумс.

– Честно говоря, мы уже заканчивали, – сообщил господин Башмак. – Я сейчас представлю тебя присутствующим. Слушайте все, это, э-э…

– Сдумс. Ветром Сдумс, – подсказал Сдумс.

– Брат Сдумс, – кивнул господин Башмак. – Давайте же поприветствуем его!

– Привет! – нестройно прокричали все.

Внимание Сдумса привлек крупный и достаточно волосатый молодой человек, который сочувственно закатил свои желтые глаза.

– Это брат Артур Подмигинс…

– Граф Упырито, – поправил резкий женский голос.

– И сестра Дорин, ну, то есть графиня Упырито, конечно…

– Очаровательно, это есть очаровательно, – ответил женский голос, и невысокая пухлая женщина, сидящая рядом с невысоким пухлым графом, протянула Сдумсу унизанную кольцами руку.

Сам граф несколько встревожено улыбнулся Сдумсу. Плащ был явно велик ему на несколько размеров.

– Это брат Шлеппель…

Следующий стул никто не занимал, но откуда-то из-под него, из темноты, донеслось:

– Добрый вечер.

– Брат Волкофф.

Мускулистый волосатый молодой человек с длинными клыками и остроконечными ушами : крепко пожал Сдумсу руку.

– Сестра Друлль, брат Жадюк и брат Банши.

Сдумс пожал совершенно разные по виду руки. Брат Банши протянул ему клочок желтоватой бумаги. На нем было написано одно-единственное слово: «оооИиииОоооИиииОоооИИИии».

– Прошу извинить, но сегодня больше никого нет, – сказал господин Башмак. – Я делаю все, что могу, но, боюсь, некоторые люди еще просто не готовы…

– Э-э… Имеются в виду мертвые? – уточнил Сдумс, глядя на записку.

– Я бы назвал это апатией, – горько произнес господин Башмак. – Как движение может набрать силу, если человек предпочитает лежать и ничего не делать?

Волкофф, стоящий за спиной Башмака, принялся подавать Сдумсу отчаянные знаки, говорящие, что «нет, нет, только не трогайте эту тему». Но Сдумс все же не удержался.

– Какое-такое движение? – спросил он.

– За права мертвых, конечно, – сразу ответил господин Башмак. – Я дам тебе листовку.

– Но ведь у мертвых нет никаких прав… – недоуменно произнес Сдумс.

Волкофф страдальчески прикрыл глаза рукой.

– Даешь равные права всем мертвым Плоского мира, – сказал он с абсолютно ничего не выражающим лицом, за что был удостоен свирепого взгляда со стороны господина Башмака.

– Апатия, – повторил господин Башмак. – Всегда одно и то же. Стараешься для людей, стараешься, а они тебя игнорируют. Когда ты мертв, каждый может сказать о тебе все, что угодно. Более того, тебя лишают всей твоей собственности, А еще…

– Но я думал, что все люди, когда умирают, ну… они просто умирают, – пожал плечами Сдумс.

– Во всем виновата лень. Обычная лень, – твердо заявил господин Башмак. – Просто никто не хочет приложить хоть чуточку усилий.

Сдумсу еще не приходилось видеть настолько подавленного человека. Редж Башмак как будто даже ростом меньше стал, согнувшись под грузом проблем всех мертвецов Плоского мира.

– И давно вы есть среди нас, господин Сдумс? – быстренько встряла Дорин, воспользовавшись паузой.

– Совсем недавно, – тут же ответил Сдумс, обрадованный переменой темы. – Должен сказать, что представлял себе все это несколько иначе.

– Ничего, привыкнешь, – мрачно заметил Артур Подмигинс, он же граф Упырито. – Все привыкают. Это так же просто, как свалиться с отвесной скалы. Мы все здесь мертвые.

Волкофф закашлялся.

– За исключением Волкоффа, – добавил Артур.

– Я, так сказать, почетный член этого общества, – сказал Волкофф.

– Он – вервольф, – объяснил Артур.

Сдумс кивнул:

– Я догадался. Почему-то мне сразу показалось, что он похож на вервольфа.

– Превращаюсь каждое полнолуние, – усмехнулся Волкофф. – Как по часам.

– Начинаешь выть, обрастать волосами и все такое прочее? – поинтересовался Сдумс.

Все дружно покачали головами.

– Не совсем, – ответил Волкофф. – Скорее, прекращаю выть и начинаю облезать. Так противно…

– Но я думал, что вервольф – это тот, кто…

– Проблема Волкоффа есть в том, – вмешалась в разговор Дорин, – что он есть принадлежать другая половина, это понятно?

– С технической точки зрения я – волк, – пояснил Волкофф. – Забавная ситуация, верно? Каждое полнолуние я превращаюсь в человека. А все остальное время я самый обычный волк.

– О боги… – покачал головой Сдумс. – Крайне сложная ситуация.

– Самое сложное – это штаны, – сказал Волкофф.

– Э… почему?

– Понимаешь ли, у людей-вервольфов здесь нет никаких проблем. Они просто не снимают одежду. Конечно, она иногда рвется, зато всегда под рукой. Тогда как у меня могут возникнуть большие неприятности в связи с недостатком одежды, ведь, взглянув на полную луну, я буквально через минуту превращаюсь в человека. Поэтому мне всегда приходится держать где-нибудь неподалеку пару штанов. Господин Башмак…

– Редж, просто Редж…

– …Любезно разрешил мне хранить кое-какую одежду у себя на работе.

– Я работаю в морге на улице Вязов, – встрял господин Башмак. – И не стыжусь сознаваться в этом. Я сознательно иду на такие жертвы, ведь таким образом могу спасти кого-нибудь из наших.

– Спасти? – удивился Сдумс.

– Это я прикрепляю карточки к крышкам гробов, – пояснил господин Башмак. – Так, на всякий случай. Вдруг сработает.

– И часто срабатывало? – спросил Сдумс и оглядел комнату.

Его вопрос намекал на то, что комната была достаточно большой, а в ней находились всего восемь человек, вернее девять, если учитывать голос из-под стула, предположительно тоже принадлежавший человеку.

Дорин и Артур переглянулись.

– С Артуром есть сработать, – пожала плечами Дорин.

– Прошу прощения, – сказал Сдумс, – но я не могу не поинтересоваться… вы случаем не вампиры?

– Именно так, – кивнул Артур. – К сожалению.

– Ха! Ты не сметь так говорить, – надменно произнесла Дорин. – Ты должен возгордиться своим знатным происхождением.

– Гордиться? – переспросил Артур.

– Вас летучая мышь укусила или кто другой? – поспешил сменить тему Сдумс, которому совсем не хотелось становиться причиной семейной ссоры.

– Нет. Адвокат, – ответил Артур. – Я получил письмо. С восковой печатью и прочей ерундой, все как положено. «Ля-ля-ля… четвероюродный дядя… ля-ля-ля… единственный оставшийся в живых родственник… ля-ля-ля… позвольте нам первыми выразить сердечные… ля-ля-ля». Минуту назад я был Артуром Подмигинсом, многообещающим оптовым торговцем фруктами и овощами, и вдруг стал Артуром, графом Упырито, владельцем пятидесяти акров отвесных скал, с которых даже козлы падают, замка, который покинули даже тараканы, и сердечного приглашения бургомистра, который просил заглянуть как-нибудь, чтобы обсудить трехсотлетнюю задолженность по налогам.

– Ненавижу адвокатов, – произнес голос из-под стула, прозвучавший как-то глухо и печально.

Сдумс постарался держать ноги поближе к собственному стулу.

– Это быть очень хороший замок, – грустно промолвила Дорин.

– Груда покрытых плесенью камней, – возразил Артур.

– Такой чудесный вид…

– Ага, сквозь все без исключения стены, – отрезал Артур. – Я должен был сразу догадаться о подвохе, вообще не стоило туда ехать. В общем, я поспешил убраться оттуда как можно быстрее. Ладно, четыре дня в самый разгар сезона было потеряно, но что об этом горевать? В общем, я решил забыть обо всем случившемся… А потом вдруг проснулся в темноте, в каком-то ящике. Нащупал спички, зажег и увидел перед носом записку со словами…

– «Вставай Живыми Заклейменный», – перебил его господин Башмак. – То был один из моих первых вариантов.

– Я не есть виновата в том, что ты сыграть в гроб, – холодно произнесла Дорин. – Один, два, три дня проходить, а ты все не шевелиться и не шевелиться…

– Жрецы, мягко говоря, были в шоке… – сказал Артур.

– Ха! Жрецы! – воскликнул господин Башмак. – Всегда одно и то же. Постоянно твердят о жизни после смерти, а попробуй воскресни – радости на их лицах ты не увидишь!

– Жрецов я тоже не люблю, – сказал голос из-под стула.

Сдумс задумался, слышит ли этот голос еще кто-нибудь, кроме него.

– Никогда не забуду выражение рожи его преподобия Благолепса, – мрачно произнес Артур. – Тридцать лет ходил в тот храм, пользовался уважением в обществе. А сейчас при одной только мысли о том, чтобы войти в это религиозное учреждение, у меня болит нога.

– Все есть правильно. Вряд ли стоит говорить то, что ты тогда сказать, когда откинуть крышку гроба, – строго указала Дорин. – Он есть священнослужитель. Они не должны знать такие дурные слова.

– А мне тот храм нравился, – с тоской произнес Артур. – Было чем заняться по средам.

– А вы вампиресса, госпожа Под… прошу прощения… графиня Упырито? – вежливо спросил Сдумс.

Графиня улыбнулась:

– Представляйте себе, да.

– По мужу, – хмуро пояснил Артур.

– А это возможно? – поинтересовался Сдумс. – Я всегда думал, что надо укусить.

Из-под стула раздалось гнусное хихиканье.

– Честно говоря, не понимаю, почему я должен вдруг кусать ту, рядом с которой провел тридцать лет супружеской жизни, – сказал граф.

– Каждая женщина есть всегда делить с мужем его увлечения, – важно ответила Дорин. – Это то, что делать брак интересным.

– Кому нужен интересный брак? Лично я никогда не говорил, что мне нужен интересный брак. В этом беда всех современных людей. Они считают, что супружеская жизнь может быть интересной. К тому же увлечения здесь ни при чем, – простонал Артур. – Вампирство не такое уж веселое занятие, вопреки распространенному мнению. На улицу днем не выйдешь, чеснок есть нельзя, а бриться теперь – сущая каторга…

– Почему? Ведь, по-моему… – начал было Сдумс.

– Здесь все дело в зеркалах. Я в них не отражаюсь, – перебил его Артур. – Думал, хоть превращение в летучую мышь будет интересным, но местные совы – такие сволочи. Ну а что касается… ну, ты понимаешь… кровь там и так далее… – Артур внезапно замолчал.

– Артур всегда трудно ладить с людьми, – пояснила Дорин.

– Но самое плохое – постоянно приходится носить фрак, – продолжил Артур, искоса взглянув на Дорин. – Хотя я считаю, что особой необходимости в нем нет.

– То есть поддержание традиций, – твердо заявила Дорин, которая, очевидно, решила дополнить фрак Артура нарядом, который она посчитала уместным для вампирессы, а именно: черное облегающее платье, длинные черные волосы, зачесанные назад, и мертвенно-бледный грим на лице.

Правда, от природы графиня была маленькой, пухлой, с курчавыми волосами и здоровым цветом лица. И природа брала свое.

– Лежал бы себе в гробу и лежал… – с тоской пробормотал Артур.

– О нет! – вмешался в разговор господин Башмак. – Это слишком простой выход. Движению нужны такие люди, как вы, Артур. Мы должны подать людям пример. Помните наш девиз?

– Который из них, Редж? – устало произнес Волкофф. – У нас их так много.

– «Мы мертвы, но дух наш живет!» – напомнил Редж.

– Понимаешь, на самом деле намерения у него самые добрые, – пояснил Волкофф, когда встреча закончилась.

Он и Сдумс шли сквозь серый свет рассвета. Чета Упырито ушла раньше, чтобы успеть домой до восхода солнца, а господин Башмак сказал, что ему еще нужно произнести речь на митинге, и срочно отбыл в неизвестном направлении.

– Он постоянно ходит на кладбище за Храмом Мелких Богов и начинает там орать, – объяснял Волкофф. – Называет это подъемом самосознания, но, как мне кажется, сам в этом сомневается.

– А кто был под стулом? – спросил Сдумс.

– Шлеппель, – ответил Волкофф. – Нам кажется, он относится к страшилам.

– А страшилы тоже умертвия?

– Он не говорит.

– И вы никогда его не видели? Я всегда считал, что страшилы прячутся под чем-нибудь или за чем-нибудь, чтобы потом выпрыгнуть оттуда на ничего не подозревающего человека.

– Прятаться он умеет. Но вот с выпрыгиванием у него не очень. Нам он не показывался.

Сдумс обдумал услышанное. Страшила, страдающий боязнью открытых пространств… М-да, полный набор.

– Странно все это, – рассеяно заметил он.

– Мы ходим в клуб только для того, чтобы доставить Реджу удовольствие, – пояснил Волкофф. – Дорин говорит, что, если мы перестанем там появляться, у него не выдержит сердце. Но знаешь, что самое плохое?

– Ну?

– Иногда он приносит гитару и заставляет нас петь песни типа «Улицы Анк-Морпорка» и «Мы все преодолеем»[12]. Это просто ужасно.

– Что, петь не умеет? – спросил Сдумс.

– Петь? Пение здесь ни при чем. Ты когда-нибудь видел зомби, пытающегося играть на гитаре? Особенно стыдно помогать ему искать отвалившиеся пальцы. – Волкофф вздохнул. – Кстати, сестра Друлль – кладбищенская воровка. Если будет предлагать пирожки с мясом, лучше откажись.

Сдумс с трудом вспомнил стеснительную старушку в бесформенном сером платье.

– О боги, неужели ты хочешь сказать, что она делает их из человеческого мяса?

– Что? Нет. Она просто очень плохо готовит.

– О.

– А брат Банши, возможно, является единственным в мире привидением-плакальщиком с дефектом речи, поэтому, вместо того чтобы сидеть на крышах и кричать о том, когда люди должны умереть, он пишет им записки и подсовывает под двери…

Сдумс вспомнил вытянутое печальное лицо:

– Он и мне дал одну записку.

– Мы стараемся его приободрить. Он очень застенчивый.

Внезапно Волкофф схватил Сдумса и прижал его к стене:

– Тихо!

– Что?

Уши Волкоффа задергались, ноздри раздулись. Дав Сдумсу знак оставаться на месте, вервольф бесшумно скользнул по переулку до его пересечения с другим, еще более узким и грязным. Здесь он на мгновение остановился, потом протянул волосатую лапу за угол.

Раздался визг. В лапе Волкоффа извивался человек. Заросшие волосами мышцы под разодранной рубашкой Волкоффа напряглись, и он поднял человека на уровень клыков.

– Ты там притаился, чтобы напасть на нас? – осведомился Волкофф.

– Кто? Я?

– Я тебя унюхал, – спокойно сказал Волкофф.

– Да я никогда…

Волкофф вздохнул:

– Вот волки такими подлостями никогда не занимаются.

Человек дернулся, попробовав освободиться. Бесполезно.

– Да что ты говоришь?

– Мы сражаемся мордой к морде, клык к клыку, коготь к когтю, – продолжал Волкофф. – Волки не прячутся за камнями, чтобы схватить за горло зазевавшегося барсука. Это не в их привычках.

– Может, отпустишь меня?

– А может, я вырву тебе глотку?

Человек посмотрел прямо в желтые глаза и прикинул свои шансы победить семифутового верзилу с такими зубищами…

– У меня есть какой-нибудь выбор?

– Мой друг, – Волкофф указал на Сдумса, – зомби.

– Честно говоря, о зомби я мало что знаю. Слышал только, что нужно сожрать какую-то там рыбу и корешок…

– …Но ведь тебе известно, что зомби делают с людьми?

Человек попытался кивнуть, несмотря на то что лапа Волкоффа крепко сжимала его горло.

– Да-гх-х-х… – удалось выдавить ему.

– Сейчас мой друг внимательно на тебя посмотрит, и если еще хоть раз он тебя увидит…

– То понятия не будет иметь, что ему делать, – едва слышно произнес Сдумс.

– …Тебе крышка. Верно, Сдумс?

– А? О да, конечно. Как прыгну, – мрачно ответствовал Сдумс. – А теперь беги и веди себя хорошо. Договорились?

– Да-гх-х-х, – прохрипел потенциальный грабитель, а сам подумал: «О боги, его глаза! Как буравчики!»

Волкофф отпустил человечка. Тот упал на булыжники, бросил на Сдумса последний испуганный взгляд и кинулся наутек.

– Кстати, – сказал Сдумс, – а что именно зомби делают с людьми? Думаю, на всякий случай мне лучше это знать.

– Разрывают их на куски, точно бумагу, – объяснил Волкофф.

– О? Правда?

Некоторое время они шли в тишине. «Почему я? – думал Сдумс. – В этом городе каждый день умирают сотни людей. Однако у них никаких проблем не возникает. Они просто закрывают глаза и просыпаются кем-то еще или где-нибудь там на небесах. Ну, или в какой-нибудь преисподней. Или пируют с богами, что не так уж заманчиво. Боги по-своему неплохие ребята, но приличному человеку с этой шайкой лучше не связываться. Дзен-буддисты, к примеру, полагают, что после смерти ты становишься хозяином всех сокровищ мира. Некоторые клатчские религии утверждают, что, умерев, ты попадаешь в чудесный сад, полный юных девушек, – и такое обещает религия!…»

«Интересно, – невольно подумал Сдумс, – может ли мертвец подать заявление о перемене гражданства?»

И как раз в этот момент его лицо встретилось с булыжниками мостовой.

Обычно это выражение служит поэтическим описанием того, как человек взял и приложился мордой о мостовую. Но в данном случае булыжники сами встретились с лицом Сдумса, потому что они взмывали вверх, бесшумно описывали дугу над переулком и камнем падали вниз.

Сдумс и Волкофф растерянно уставились на взбесившуюся улицу.

– Нечасто такое увидишь, – сказал наконец вервольф. – Что-что, а летающих камней мне видеть не приходилось.

– Ага. Взлетают в воздух, как птицы, и камнем падают вниз, – добавил Сдумс и осторожно потрогал один булыжник носком башмака.

Камень сделал вид, что он и сила тяжести – лучшие друзья и ничего необычного не случалось.

– Ты ведь волшебник…

– Был волшебником, – поправил его Сдумс.

– Был волшебником. Что такое здесь творится?

– По всем признакам, это самое настоящее необъяснимое явление, – авторитетно заявил Сдумс. – И это не единственный случай. А причины? Понятия не имею.

Он еще раз пнул булыжник. Камень сохранял невозмутимый вид.

– Ну, мне пора, – сказал Волкофф.

– Кстати, каково быть вервольфом?

Волкофф пожал плечами:

– Одиноко.

– Гм?

– Никак не подстроиться. Когда я – волк, то все время вспоминаю, как хорошо быть человеком, и наоборот. Иногда, становясь волком, я убегаю в горы… когда месяц висит на небе, когда образовался наст на снегу, когда горы кажутся тебе бесконечными… Другие волки, ну, они, конечно, тоже чувствуют это, но я в отличие от них еще и понимаю. Чувствовать и понимать одновременно… Никто, кроме меня, не знает, что это такое. На всем белом свете никто даже понятия не имеет. И это так мучительно – осознавать, что ты один…

Сдумс почувствовал, что балансирует на краю ямы, полной сожаления. Он никогда не знал, что следует говорить в такие минуты.

Волкофф вдруг повеселел:

– Кстати… а каково быть зомби?

– Нормально. Не так уж плохо. Волкофф кивнул.

– Еще увидимся, – сказал он и зашагал прочь.

Улицы начинали заполняться людьми по мере того как происходила неофициальная передача города ночным населением Анк-Морпорка дневному. Сдумса старались обходить стороной. Никому не хотелось столкнуться лицом к лицу с зомби.

Он добрел до ворот Университета, которые уже были открыты, и проковылял в свою спальню. Кстати, потребуются деньги. На переезд и всякое такое. Но за долгие годы жизни Сдумс скопил приличное состояние. Но вот оставил ли он завещание? Последние лет десять или около того он был несколько не в себе. Какое-то завещание наверняка есть. Но достаточно ли он выжил из ума, чтобы завещать все свое состояние самому себе? Оставалось надеяться, что так оно и было. Оспорить завещание крайне трудно, и об успешных исходах таких дел он ни разу не слышал…

Сдумс поднял половицу у изножья кровати и достал мешок с монетами. Вроде бы он откладывал их на старость… Здесь же хранился его дневник. Этот дневник был рассчитан на пять лет, но многие годы Сдумс не делал ничего, что стоило бы запечатлеть на бумаге, – или к вечеру он уже не помнил, что именно делал днем. Поэтому записи в дневнике были крайне нерегулярными и в основном касались фаз луны и всевозможных праздников. К некоторым страницам прилипли старые леденцы.

Но кроме дневника и денег под половицей было еще что-то. Он пошарил в пыльной нише и нащупал пару гладких шаров. Достал – и озадаченно уставился на свою находку. Встряхнул шары, породив миниатюрные снежные бури. Изучил надпись и сделал вывод, что это, скорее всего, не буквы, а рисунок букв, причем довольно приблизительный. Сдумс еще пошарил в нише и выудил оттуда третий предмет – чуть погнутое металлическое колесико. Одно маленькое металлическое колесико. Рядом с которым лежал еще один шар, только расколотый.

Сдумс в недоумении рассматривал свои находки. Конечно, последние тридцать лет о здравом уме и твердой памяти даже речи быть не могло, иногда он надевал исподнее поверх одежды и пускал слюни… но чтобы коллекционировать сувениры? И маленькие колесики?

За спиной кто-то тактично кашлянул.

Сдумс смел загадочные предметы обратно в тайник и обернулся. Комната была пуста, но за открытой дверью кто-то явно прятался.

– Да? – окликнул он.

– Господин Сдумс, это всего лишь я… – ответил громкий, низкий и вместе с тем крайне застенчивый голос.

Сдумс наморщил лоб, пытаясь вспомнить, где же он слышал это голос.

– Шлеппель? – неуверенно предположил он.

– Точно.

– Страшила?

– Точно.

– За моей дверью?

– Точно.

– Но почему?

– Это хорошая дверь, очень надежная. Сдумс подошел и осторожно закрыл дверь. За ней не оказалось ничего, кроме старой штукатурки. Правда, ему померещилось, что он почувствовал легкое движение воздуха.

– Я уже под кроватью, господин Сдумс, – раздался из-под кровати голос Шлеппеля. – Вы не против?

– Да нет, что ты… Но, по-моему, вы, страшилы, обычно прячетесь во всяких шкафах. Во всяком случае, так обстояли дела, когда я был еще маленьким.

– Если б вы знали, господин Сдумс, как трудно найти хороший, надежный шкаф.

Сдумс вздохнул:

– Ну ладно. Можешь сидеть под кроватью. Нижняя ее часть – в твоем полном распоряжении. Чувствуй себя как дома и так далее.

– Если вы не возражаете, господин Сдумс, я бы предпочел прятаться за дверью.

– Как тебе угодно.

– Не могли бы вы закрыть глаза? Сдумс послушно закрыл глаза.

И снова почувствовал движение воздуха.

– Можете смотреть, господин Сдумс. Сдумс открыл глаза.

– Вот это да, – раздался голос Шлеппеля. – У вас тут даже крюк для пальто есть.

Бронзовые набалдашники на спинках кровати вдруг начали откручиваться. По полу пробежала дрожь.

– Шлеппель, ты случаем не знаешь, что происходит?

– Это все от жизненных сил, господин Сдумс.

– Значит, тебе кое-что известно?

– О, да. Ух-ты, здесь есть замок, дверная ручка и бронзовая накладка, здорово как…

– Каких-таких жизненных сил? – перебил его Сдумс.

– …И петли, такие хорошие, с подъемом, у меня еще никогда не было двери с…

– Шлеппель!

– Ну, жизненные силы, господин Сдумс, понимаете?… Это такие силы, которые есть во всех живых существах. Я думал, волшебникам известно об этом.

Ветром Сдумс открыл было рот, чтобы изречь что-то вроде: «Ну разумеется, нам об этом известно», а потом попытаться хитростью выведать, что имел в виду страшила. Но вдруг вспомнил, что теперь уже можно не притворяться. Конечно, будь он живым… но когда ты мертв, особо не поважничаешь. В гробу ты выглядишь очень важно, но это все трупное окоченение.

– Никогда не слышал ни о чем подобном, – признался он. – И при чем здесь жизненные силы?

– Вот этого я не знаю. Вообще-то, сейчас не сезон. Понятия не имею, откуда они взялись.

Пол снова задрожал. Половицы, которые прикрывали скромные сбережения Сдумса, заскрипели и дали ростки.

– Что значит «не сезон»? – спросил Сдумс.

– Обычно жизненные силы проявляются весной, – ответил голос из-за двери. – Они-то и выталкивают из земли нарциссы и все такое прочее.

– Ничего себе… – зачарованно произнес Сдумс.

– А я думал, что волшебники знают все и обо всем.

Сдумс посмотрел на свою шляпу. Похороны и рытье туннелей не прошли для нее даром – впрочем, после почти ста лет беспрерывной носки ее вряд ли можно было принять за эталон шляпы от кутюр.

– Учиться никогда не поздно, – наконец сказал он.

Наступил очередной рассвет. Петушок Сирил заерзал на насесте. В полумраке светились написанные мелом слова. Петушок сосредоточился. Сделал глубокий вдох.

– Ху-ка-ле-ху!

Теперь, когда проблема памяти благополучно разрешилась, оставалось только разобраться с дислексией.

Высоко в горах дул сильный ветер, нестерпимо палило низко висящее солнце. Билл Двер шагал взад-вперед вдоль рядов сраженной травы, словно челнок по зеленой ткани.

Он не помнил, чувствовал ли когда-нибудь ветер и солнечное тепло. Наверняка он их чувствовал. Чувствовал, но не переживал. В грудь тебе бьет ветер, сверху жарит солнце… Так переживается ход Времени. Время подхватывает и уносит тебя вслед за собой.

В дверь амбара робко постучали.

– ДА?

– Эй, Билл Двер, спустись-ка сюда.

В темноте он нащупал ступеньки, осторожно спустился и открыл дверь.

Госпожа Флитворт загораживала ладонью огонек свечи.

– Гм, – выразилась она.

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

– Если хочешь, можешь зайти в дом. На вечерок. На ночь, конечно, тебе придется вернуться в амбар. Просто… У меня там в камине горит огонь, так все уютно, а ты здесь мерзнешь в одиночестве…

Билл Двер никогда не отличался способностью читать по лицам. Раньше ему это было не нужно. Поэтому сейчас он таращился на робкую, встревоженно-умоляющую улыбку госпожи Флитворт, как павиан пялится на Розеттский камень, пытаясь разобрать смысл написанного там.

– БЛАГОДАРЮ, – наконец изрек он. Госпожа Флитворт зашаркала прочь.

Когда Билл вошел в дом, на кухне ее не было, и он двинулся по узкому коридору, ориентируясь на шорохи и скрипы. Госпожа Флитворт стояла на карачках и судорожно пыталась развести в камине огонь. Билл тихонько постучал по открытой двери, и она смущенно подняла глаза.

– Не хотела тратить спичку для себя одной, – неуверенно пояснила она. – Присаживайся. Я заварю чай.

Сложившись пополам, Билл втиснулся в одно из узких кресел рядом с камином и оглядел комнату.

Комната была не совсем обычной. Каковы бы ни были ее функции, проживание в их число явно не входило. Центром всей активности на ферме являлась пристроенная к дому кухня, тогда как эта комната больше всего напоминала мавзолей.

Вопреки общепринятому мнению, Билл Двер не был знаком с похоронным убранством помещений. Смерть обычно не наступает во всяких там гробницах – за исключением редких несчастных случаев. На свежем воздухе, на дне реки, наполовину в пасти акулы, в огромном количестве спален – сколько угодно, а в гробницах – нет.

Он занимался отделением зерен души от плевел бренного тела. И этот процесс завершался задолго до каких-либо обрядов, представляющих собой, если смотреть в суть, почтительную форму удаления ненужных отходов.

Но эта комната выглядела точно гробница царей. Царей, которые попытались забрать с собой абсолютно все.

Билл Двер сидел, положив ладони на колени, и внимательно осматривал комнату.

Во-первых, всякие безделушки. Совершенно немыслимое количество заварочных чайников. Фарфоровые собачки с выпученными глазами. Подставки для тортов странного вида. Разнообразные статуи и цветастые тарелки с надписями типа «Падарок из Щеботана, Долгой Жызни и Счастья». Все плоские поверхности были чем-то заняты, причем в расположении тарелочек и фигурок соблюдались принципы полной демократии. Так, весьма ценный старинный серебряный подсвечник соседствовал с расписной фарфоровой собакой с костью в пасти и выражением абсолютного идиотизма на морде.

Стены были завешаны картинами. Преобладающим цветом был грязный, и почти на всех полотнах изображался унылый скот, стоящий на затянутом туманом болоте.

Все эти украшения буквально погребли под собой мебель – что, впрочем, не было такой уж большой потерей. За исключением двух стульев, стонавших под бременем огромных кип разнообразных салфеточек, меблировку комнаты вряд ли можно было использовать в каких-либо практических целях. Повсюду призрачно маячили хлипкие столики. Пол устилали лоскутные половики. Кому-то явно нравилось делать лоскутные половики. И запах… Он довлел, безраздельно властвовал, царственно витал…

То был запах долгих, унылых дней.

На буфете, сплошь закутанном в кружевные салфеточки, стояли три сундука: в центре – большой, по сторонам его – сундучки поменьше. «Вероятно, те самые пресловутые сокровища», – подумал Билл.

И тут он услышал тиканье.

На стене висели часы. Кому-то когда-то пришла в голову идея сделать часы в виде совы. Маятник качался, и глаза совы смотрели то туда, то сюда. Это, видимо, показалось очень смешным создателю часов, явно страдавшему от недостатка развлечений. Спустя некоторое время ваши глаза начинали бегать в унисон с совиными.

Госпожа Флитворт на некоторое время вышла и вернулась в комнату с полным подносом в руках. Тут же началось алхимическое действо – быстрыми движениями госпожа Флитворт заваривала чай, намазывала маслом ячменные булочки, раскладывала печенье, не забыла даже аккуратно повесить щипцы на сахарницу…

Наконец все было сделано, и госпожа Флитворт опустилась в кресло рядом с Биллом.

– Ну… правда красиво? – тихонько произнесла она. Голос ее звучал чуть хрипло, словно последние двадцать минут она провела в состоянии сна.

– ДА, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– Нечасто случаются события, ради которых стоит открыть гостиную.

– НЕЧАСТО.

– Особенно с тех пор, как я потеряла отца… На мгновение Билл Двер подумал, что она потеряла покойного господина Флитворта в гостиной. Возможно, он заблудился среди безделушек, не туда повернул. Но потом Билл вспомнил, как забавно люди иногда выражают свои мысли.

– А.

– Он так любил сидеть именно на этом кресле и читать альманах.

Билл Двер напряг память.

– ЭТО ТАКОЙ ВЫСОКИЙ? С УСАМИ? НА ЛЕВОЙ РУКЕ НЕ ХВАТАЕТ КОНЧИКА МИЗИНЦА?

Госпожа Флитворт не отрываясь смотрела на него поверх чашки.

– Ты его знал?

– КАЖЕТСЯ, ВСТРЕЧАЛСЯ ОДИН РАЗ.

– Он никогда про тебя не рассказывал, – удивилась госпожа Флитворт. – По крайней мере, не упоминал твоего имени. Я бы запомнила.

– ВРЯД ЛИ ОН СТАЛ БЫ ГОВОРИТЬ ОБО МНЕ, – медленно произнес Билл Двер.

– Не волнуйся, – успокоила госпожа Флитворт. – Я все знаю. Папа тоже подрабатывал контрабандой. Ферма маленькая. Нормальной жизнью это трудно было назвать. Но, как он всегда говорил, человек должен заниматься тем, что он умеет. Полагаю, ты занимался чем-то подобным. Я некоторое время наблюдала за тобой. Вот и пришла к такому выводу.

Билл Двер глубоко задумался.

– Я БЫЛ ПО ЧАСТИ ПЕРЕПРАВКИ, – сказал он наконец.

– Так я и думала. А у тебя есть семья, Билл?

– ДОЧЬ.

– Очень мило.

– НО, БОЮСЬ, Я ПОТЕРЯЛ С НЕЙ СВЯЗЬ.

– Какая жалость! – воскликнула госпожа Флитворт, как ему показалось, вполне искренне. – Раньше мы здесь жили совсем неплохо. Когда был жив мой молодой человек, конечно.

– У ВАС БЫЛ СЫН? – спросил Билл, не понявший последней фразы.

Ее взгляд стал строгим.

– Поосторожнее, Билл. Ты видишь у меня на пальце обручальное кольцо? Мы здесь очень серьезно относимся к подобным вещам.

– ПРОШУ МЕНЯ ИЗВИНИТЬ.

– Его звали Руфусом, и он был контрабандистом, как и папа. Хотя, следует признать, менее удачливым. Он часто приносил мне заморские подарки, украшения и все такое. А еще мы ходили танцевать. У него были хорошие икры, насколько я помню. Мне нравятся красивые ноги у мужчин.

Некоторое время она смотрела на огонь.

– А однажды… однажды он не вернулся. Прямо накануне нашей свадьбы. Папа не уставал повторять, что не стоит бродить по горам, когда вот-вот холода должны нагрянуть, но я знаю, он должен был пойти, потому что хотел сделать мне хороший подарок. А еще он хотел заработать много-много денег и произвести впечатление на папу, потому что папа был против…

Она схватила кочергу и нанесла полену более жестокий удар, чем оно того заслуживало.

– Люди болтали, что он убежал в Фарфири или Анк-Морпорк. Или еще куда-то, но я-то знаю, он не мог так поступить со мной.

Ее взгляд буквально пригвоздил Билла к стулу.

– А ты как думаешь, Билл Двер? – резко спросила она.

Он почувствовал некоторую гордость от того, что смог определить вопрос в вопросе.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, В ГОРАХ ЗИМОЙ ОЧЕНЬ ОПАСНО.

Ему послышался облегченный вздох.

– Вот и я так всегда говорила. И знаешь, что еще, Билл Двер? Знаешь, что я подумала?

– НЕТ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– Как я уже говорила, это случилось накануне нашей свадьбы. Потом вернулась одна из его вьючных лошадей, а потом люди нашли лавину… и знаешь, что я подумала? Какая глупость, подумала я тогда. Это настолько тупо, что отчасти даже смешно. Да, да, именно так я и подумала. Ужасно, правда? Позднее я изменила свое мнение, но сначала жутко разозлилась на весь этот мир. Все случилось словно в какой-то книжке. А жизнь – это не книжка, здесь все по-другому…

– ЛИЧНО Я НИКОГДА НЕ ЛЮБИЛ КНИЖКИ С ПЛОХИМ КОНЦОМ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

Но она его не слушала.

– А еще я подумала, что, наверное, согласно сценарию, я должна теперь потерять разум и до конца жизни проходить в подвенечном платье. Вот чего от меня ждали. Ха! Как бы не так! Я засунула подвенечное платье в мешок для тряпок, после чего мы созвали всех на свадебное угощение. Глупо было бы выбрасывать столько всяких вкусностей…

Она снова набросилась на горящие поленья. Когда она подняла глаза, ее взгляд горел с мощностью в несколько мегаватт.

– Всегда отдавай себе отчет, что реально, а что – нет. Это самое главное. Во всяком случае, я так считаю.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ?

– Да?

– ВЫ НЕ БУДЕТЕ ПРОТИВ, ЕСЛИ Я ОСТАНОВЛЮ ЧАСЫ?

Она посмотрела на сову с бегающими глазками.

– Зачем?

– БОЮСЬ, ОНИ ДЕЙСТВУЮТ МНЕ НА НЕРВЫ.

– Они слишком громко тикают?

Билл Двер хотел сказать, что их тик-таки отзываются в нем, словно по бронзовой колонне колотят стальной дубиной, но передумал.

– ПРОСТО ОНИ МЕНЯ РАЗДРАЖАЮТ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, – сказал он.

– Ну, останавливай, коли желаешь. Я завожу их только ради компании.

Билл Двер с благодарностью поднялся, осторожно пробрался сквозь завалы безделушек и схватил рукой маятник в виде сосновой шишки. Деревянная сова уставилась на него, и тиканье прекратилось. Хотя он, конечно, понимал, что ход Времени тем не менее не остановился. И как люди это выносят? Они пускают Время в свои дома словно какого-то старого приятеля.

Он устало опустился на стул.

Госпожа Флитворт принялась с бешеной скоростью работать вязальными спицами. В камине трещало пламя.

Билл Двер откинулся на спинку стула и уставился в потолок.

– Твоей лошади здесь хорошо?

– ПРОСТИТЕ?

– Твоя лошадь. Кажется, ей нравится пастись на лугу, – подсказала госпожа Флитворт.

– О ДА.

– Бегает так, словно впервые увидела траву.

– ЕЙ НРАВИТСЯ ТРАВА.

– Судя по твоему виду, ты любишь животных.

Следующие два часа он сидел молча, вцепившись руками в подлокотники, пока госпожа Флитворт не объявила, что отправляется спать. Тогда он вернулся в свой амбар и заснул.

Билл Двер не почувствовал, как оно пришло. Когда он открыл глаза, серая фигура уже парила во тьме амбара. Каким-то образом ей удалось завладеть золотым жизнеизмерителем.

– Билл Двер, – сказало оно, – произошла ошибка.

Стекло разбилось. Мелкие золотистые секунды на мгновение повисли в воздухе, после чего тихонько осели на землю.

– Возвращайся, – сказала фигура. – Тебя ждет работа. Произошла ошибка.

Фигура исчезла.

Билл Двер кивнул. Ошибка. Ну конечно. Любой дурак понял бы, что здесь вкралась какая-то ошибка. Лично он с самого начала знал, что это – ошибка. Он отбросил комбинезон в угол и взял плащ, сотканный из абсолютной тьмы.

Что ж, неплохое приключение. Впрочем, не из тех, которые хотелось бы пережить снова. Он чувствовал себя так, словно с его плеч сняли огромный груз.

Неужели вот что это такое – быть живым? Неужели быть живым – это постоянно чувствовать, что тебя влечет в беспросветную тьму? Как люди могут жить с этим? Но ведь живут – и даже находят какую-то радость в своем существовании, хотя здесь приемлемо только отчаяние. Поразительно. Чувствовать себя ничтожным живым существом, зажатым между двумя высоченными утесами темноты… Это ведь невыносимо. Как? Как они выносят эту жизнь?

Очевидно, это врожденное.

Смерть оседлал лошадь, выехал из амбара и направился к холмам. Внизу, словно море, колыхалось поле пшеницы. Госпоже Флитворт придется подыскать себе другого помощника на уборку урожая. Странно. Он испытывал какое-то чувство. Сожаление? Неужели сожаление? Но это чувствовал Билл Двер, а Билл Двер уже… умер. Он и не жил никогда. Он стал самим собой, вернулся туда, где нет места чувствам и эмоциям.

Сожаление здесь неуместно.

А потом он оказался в своем кабинете, и это было странно, потому что он не помнил, как сюда попал. Только что был на коне и вдруг оказался в кабинете, среди счетных книг, жизнеизмерителей и странных приборов. Кабинет показался ему просторнее, чем прежде. Он едва мог различить стены. Это все Билл Двер. Ну конечно, уж ему-то кабинет должен казаться просто огромным. Вероятно, какая-то частица Билла еще оставалась. Нужно срочно чем-нибудь заняться. Уйти с головой в работу.

На столе уже стояли несколько жизнеизмерителей. Он не помнил, как они здесь оказались, но это не имело значения, главное – работа…

Он взял ближний жизнеизмеритель и прочитал имя.

– Ху-ка-ле-ху!

Госпожа Флитворт села в своей кровати. На грани сна она услышала другой звук, который, вероятно, и разбудил петушка. Ей удалось зажечь свечу спичкой, потом она нащупала под кроватью рукоятку абордажной сабли – этой саблей покойный господин Флитворт частенько пользовался во время деловых поездок через горы. Она быстро спустилась по скрипучим ступеням и вышла в предрассветный холод. У двери амбара госпожа Флитворт чуть замешкалась, потом приоткрыла ее ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь.

– Эй, Билл Двер?

Зашуршало сено, потом воцарилась напряженная тишина.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ?

– Ты меня звал? Мне совершенно ясно послышалось, как кто-то выкрикнул мое имя.

Сено снова зашуршало, и над краем сеновала появилась голова Билла Двера.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ?

– Да. А ты кого ждал? С тобой все в порядке?

– Э… ДА. Я ТАК ПОЛАГАЮ.

– Ты уверен? Ты разбудил Сирила.

– ДА. ДА. ЭТО ПРОСТО… Я ДУМАЛ, ЧТО…

Она задула свечу. Было уже достаточно светло.

– Ну, если ты уверен… Я уже проснулась, так что пойду сварю кашу.

Билл Двер полежал на сене, пока не удостоверился в том, что ноги вполне способны его нести, затем спустился с сеновала и заковылял к дому.

Вскоре перед ним оказалась тарелка с политой сливками кашей. Все это время он молчал. Но сдерживаться и дальше было выше его сил. Он понятия не имел, как правильно сформулировать вопрос, но он просто обязан был узнать ответ.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ?

– Да?

– А ЧТО ЭТО ТАКОЕ… НУ, НОЧЬЮ… НУ, БЫВАЕТ, ПО НОЧАМ МЫ ЧТО-ТО ВИДИМ, НО ЭТО НЕ ВЗАПРАВДУ, А ТАК, ПОНАРОШКУ…

Она замерла с кастрюлей в одной руке и половником – в другой.

– Ты имеешь в виду сны?

– АХ ЭТО И ЕСТЬ СНЫ?

– Неужели тебе никогда ничего не снилось? Я думала, сны всем снятся.

– И В НИХ ГОВОРИТСЯ О ТОМ, ЧТО ПРОИЗОЙДЕТ В БУДУЩЕМ?

– Это называется предчувствием, но я никогда в такие штуки не верила. Уж не хочешь ли ты сказать, что никогда не видел снов?

– ЧТО ВЫ. КОНЕЧНО ВИДЕЛ.

– Билл, что тебя тревожит?

– Я ВДРУГ УЗНАЛ, ЧТО МЫ УМРЕМ.

Она задумчиво посмотрела на него.

– Что ж, как и все, – наконец промолвила она. – Так вот что тебе приснилось… Ничего страшного, с каждым бывает. На твоем месте я не стала бы беспокоиться. Главное – заниматься своим делом и не вешать нос. Вот что я всегда говорю в таких случаях.

– НО НАМ НАСТАНЕТ КОНЕЦ!

– Не знаю, не знаю. Полагаю, все зависит от того, какую жизнь ты прожил.

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

– Ты веришь в богов?

– ВЫ ХОТИТЕ СКАЗАТЬ, ЧТО ПОСЛЕ СМЕРТИ С ВАМИ ПРОИЗОЙДЕТ ТО, ВО ЧТО ВЫ ВЕРИТЕ?

– Было бы совсем неплохо, – улыбнулась она.

– НО ВЫ ПОНИМАЕТЕ, Я-ТО ПРЕКРАСНО ЗНАЮ, ВО ЧТО Я ВЕРЮ НА САМОМ ДЕЛЕ. И ВЕРЮ Я… В НИЧТО.

– Какой-то ты мрачный сегодня. Доешь-ка лучше кашу. Тебе не повредит. Говорят, очень полезно для костей.

Билл Двер посмотрел в тарелку.

– А ДОБАВКИ МОЖНО?

Все утро Билл Двер колол дрова. Это было приятно монотонным занятием.

Нужно устать. Да, это очень важно. Он спал уже не в первый раз, просто раньше он настолько уставал, что никогда не видел снов. Топор мерно поднимался и падал на поленья, словно отсчитывал секунды.

– О нет! О часах лучше не думать!

Когда он вошел на кухню, на плите у госпожи Флитворт стояли несколько кастрюль.

– ПАХНЕТ ВКУСНО, – сказал Билл и потянулся к одной из подпрыгивающих крышек.

Госпожа Флитворт резко обернулась.

– Не трогай! Это для крыс.

– РАЗВЕ КРЫСЫ НЕ МОГУТ САМИ ПРОКОРМИТЬ СЕБЯ?

– Конечно могут. Поэтому перед уборкой урожая я решила их немного подкормить. Хорошая порция к каждой норе, и крыс как не бывало.

Билл Двер не сразу сообразил, в чем тут дело, но потом словно два огромных камня столкнулись в его голове.

– ТАК ЭТО ЯД?

– Экстракт цианота, добавленный в овсяную кашу. Ни разу не подводил.

– И ОНИ УМИРАЮТ?

– Мгновенно. Падают на спину лапками вверх. Мы же перекусим хлебом с сыром, – добавила она. – А вечером я приготовлю курицу. Кстати о курицах… Идем-ка.

Она взяла с полки топор и вышла во двор. Петушок Сирил с подозрением посмотрел на нее с кучи навоза. Его гарем жирных и престарелых кур, копавшихся в пыли, мгновенно устремился к госпоже Флитворт, смешно перебирая ногами. Она быстро наклонилась и схватила одну из птиц.

Курица, глупо моргая, поглядела на Билла Двера.

– Ты курицу ощипывать умеешь? – спросила госпожа Флитворт.

Билл переводил взгляд с одной птицы на другую.

– НО МЫ ЖЕ ИХ КОРМИМ, – сказал он несколько беспомощно.

– Правильно, а потом они кормят нас. Эта не несет яйца уже несколько месяцев. Таков куриный мир. Господин Флитворт сворачивал им шеи, но я так и не смогла этому научиться. А от топора крови больше, к тому же они еще какое-то время бегают, но умирают сразу и сами об этом знают.

Билл Двер поразмыслил о вариантах. Один блестящий глаз курицы смотрел прямо на него. Куры намного глупее людей и не обладают сложными умственными фильтрами, которые мешают видеть то, что есть на самом деле. Эта курица прекрасно понимала, кто сейчас стоит перед нею.

Он вгляделся в маленькую, простую куриную жизнь и увидел, как утекают ее последние секунды.

Он никогда никого не убивал. Он забирал жизнь, но только после того, как она заканчивалась. Это все равно что воровать и брать то, что ты нашел на улице, примерно такая же разница.

– ТОПОР НЕ ПОТРЕБУЕТСЯ, – устало промолвил он. – ДАЙТЕ МНЕ КУРИЦУ.

Он на мгновение отвернулся, потом передал обмякшее тельце госпоже Флитворт.

– Молодец, – похвалила его госпожа Флитворт и направилась на кухню.

Билл Двер почувствовал осуждающий взгляд Сирила.

Он разжал ладонь. Над ней парил крошечный солнечный зайчик.

Билл нежно подул на него, и свет исчез. После полдника они разложили крысиный яд. Он чувствовал себя убийцей.

Крыс умерло много. Под амбаром, в одной из темных нор, прорытых некогда давно ушедшими предками грызунов, появилось нечто. Казалось, оно долго не могло сообразить, какую форму следует принять. Сначала стало куском сыра весьма подозрительного вида. Это, как оказалось, не сработало. Потом превратилось в подобие маленького голодного терьера. Эта версия была тоже отвергнута. На мгновение появился капкан со стальными челюстями – совершенно неприемлемый вариант. Нечто пораскинуло умом в поисках свежих идей – и решение неожиданно обнаружилось совсем рядом. Это была скорее не форма, а воспоминание о ней. Нечто решило попробовать ее, и, несмотря на внешнюю непригодность к предстоящей работе, форма в некотором глубинном смысле оказалась единственно возможной. Нечто принялось за работу.

Вечером мужчины занимались на лужайке стрельбой из лука. Билл Двер предусмотрительно завоевал репутацию самого худшего лучника за всю историю данного вида спорта; никому и в голову не пришло, что, если рассуждать логически, для того, чтобы простреливать шляпы стоящих за твоей спиной зрителей, требуется значительно более высокое мастерство, чем для того, чтобы тупо попасть в достаточно большие мишени с расстояния всего пятьдесят ярдов.

Просто удивительно, сколько друзей можно завоевать своей неумелостью, если развить ее так, чтобы она казалась смешной. Ему даже было позволено сесть вместе со старейшинами на одну скамейку.

Из трубы находившейся по соседству кузницы вылетали и спиралями взметались в сумеречный воздух яркие искры. Из-за закрытых дверей доносились свирепые удары молота. «Интересно, почему двери этой кузницы всегда закрыты?» – подумал Билл Двер. Большинство кузнецов работали при открытых дверях, поэтому их кузницы становились неофициальным местом встреч. Но этого представителя данной профессии интересовала только работа.

– Привет, шкилет. Он резко повернулся.

Ребенок смотрел на него самым проницательным взглядом из всех, которыми на него когда-либо смотрели.

– Ты ведь шкилет, правда? – спросила девочка. – Это я по твоим костям определила.

– ОШИБАЕШЬСЯ, МАЛЫШКА.

– Точно, точно. Люди, умерев, превращаются в шкилеты. И они не должны бродить повсюду.

– ХА. ХА. ХА. КАКОЙ МИЛЫЙ РЕБЕНОК.

– А почему тогда ты бродишь?

Билл Двер посмотрел на стариков. Они, казалось, с головой ушли в представление.

– ЗНАЕШЬ, ЧТО, – прошептал он в отчаянии. – ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ УЙДЕШЬ, Я ДАМ ТЕБЕ ПОЛПЕННИ.

– А у меня есть маска шкилета. Я ее надеваю, когда наступает Ночь Всех Пустых, – весело сообщила девочка. – Она сделана из бумаги. И нам дают конфеты.

Тут Билл Двер совершил ошибку, которую в подобных ситуациях совершали миллионы людей. Он обратился к здравому смыслу.

– ПОСЛУШАЙ, – сказал он. – ЕСЛИ БЫ Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЫЛ СКЕЛЕТОМ, ЭТИ УВАЖАЕМЫЕ ГОСПОДА ОБЯЗАТЕЛЬНО БЫ ЭТО ЗАМЕТИЛИ.

Она внимательно оглядела сидящих на другом конце скамейки стариков.

– Они и сами почти шкилеты. Замечать еще одного им не хочется.

– ДОЛЖЕН ПРИЗНАТЬ, ЧТО В ЧЕМ-ТО ТЫ ПРАВА, – сдался он.

– А почему ты не разваливаешься на кусочки?

– САМ НЕ ЗНАЮ. НЕ РАЗВАЛИВАЮСЬ, И ВСЕ.

– Я видела много шкилетов. Птиц и других животных. Они всегда разваливаются.

– ВОЗМОЖНО, ПОТОМУ, ЧТО ПРИ ЖИЗНИ ОНИ БЫЛИ НЕ ТАКИМИ. А Я ТАКОЙ, КАКОЙ ЕСТЬ.

– А в аптеке в Шамбли, там еще всякие таблетки продаются, на крючке висит шкилет, и все его кости связаны проволочками, – сообщила девочка таким тоном, словно делилась информацией, полученной в результате кропотливых исследований.

– У МЕНЯ, КАК ВИДИШЬ, ПРОВОЛОЧЕК НЕТ.

– А есть разница между мертвыми шкилетами и живыми?

– ДА.

– Значив, там висит мертвый шкилет?

– ДА.

– Который был у кого-то внутри?

– ДА.

– Ого.

Девочка какое-то время смотрела на далекий горизонт, а потом вдруг сказала:

– А у меня новые чулки.

– ДА?

– Можешь посмотреть, если хочешь.

Она показала ему сомнительной чистоты ногу.

– НУ И НУ. НИЧЕГО СЕБЕ. НОВЫЕ ЧУЛКИ.

– Мама связала их из овцы.

– ПОДУМАТЬ ТОЛЬКО.

Горизонт подвергся очередному осмотру.

– А ты знаешь… ты знаешь… сегодня пятница.

– ДА.

– И я нашла ложку.

Билл Двер вдруг понял, что невольно боится каждой новой фразы. Каждой теме девочка уделяла не более трех секунд. Раньше он с такими людьми не встречался.

– Ты работаешь у госпожи Флитворт?

– ДА.

– Мой папа говорит, что там ты будешь как сыр в масле кататься.

Билл Двер растерялся. Он не знал, что сказать в ответ, поскольку не понял смысла. Люди часто произносили подобную бессмыслицу, которая на самом деле несла в себе скрытый смысл – на смысл этот намекал либо тон голоса, либо выражение глаз. Но не в случае с девочкой.

– Папа говорит, у нее есть сундуки, и там хранятся сокровища.

– ПРАВДА?

– А у меня есть два пенса.

– СИЛЫ НЕБЕСНЫЕ.

– Сэл!

Они оба посмотрели на появившуюся на крыльце госпожу Лифтон.

– Пора спать, и перестань приставать к господину Дверу.

– Я ВАС УВЕРЯЮ, ОНА СОВЕРШЕННО НЕ…

– Все, говори спокойной ночи и пошли спать.

– А как шкилеты ложатся спать? Они ведь не могут закрыть глаза, потому что…

Девочку утащили. До него донеслись отрывки приглушенного спора:

– Нельзя называть так господина Двера, просто он… он… просто он очень худой, вот и все.

– Мам, все нормально. Он не мертвый, он живой шкилет.

В голосе госпожи Лифтон проскальзывали знакомые нотки тревоги – так звучат голоса тех людей, которые боятся поверить собственным глазам.

– Наверное, он долго болел.

– А мне кажется, он таким всегда был. Домой Билл Двер возвращался в задумчивости. В кухне горел свет, но он прошел прямо в амбар, поднялся по лестнице на сеновал и лег.

Он мог избежать снов, но не воспоминаний.

Он лежал и смотрел в темноту.

Через какое-то время, услышав топот маленьких ножек, он повернулся на звук.

Бледные, похожие на крыс призраки стремительно пронеслись вдоль стропильной балки и канули в никуда. Только топоток и остался.

А за призраками шла какая-то… фигура.

Ростом дюймов шесть, в черном плаще. В костлявой лапе она сжимала маленькую косу. Из темноты капюшона торчали нос цвета слоновой кости и щетинистые серые усы.

Билл Двер протянул руку и схватил фигуру. Та ничуть не сопротивлялась, наоборот, выпрямилась на его ладони и взглянула так, как смотрит профессионал на профессионала.

– СТАЛО БЫТЬ, ТЫ… – сказал Билл Двер. Смерть Крыс кивнул.

– ПИСК, – утвердительно ответил он.

– Я ПОМНЮ, – произнес Билл Двер. – КОГДА-ТО ТЫ БЫЛ ЧАСТЬЮ МЕНЯ.

Смерть Крыс снова пискнул. Билл Двер пошарил в карманах комбинезона. С полдника там должен был остаться бутерброд…

– ПОЛАГАЮ, ТЫ СПОСОБЕН УМЕРТВИТЬ КУСОЧЕК СЫРА?

Смерть Крыс благосклонно принял подарок.

Билл Двер вспомнил, как когда-то нанес визит старику, который провел почти всю жизнь в камере за какое-то преступление. Узник, чтобы не было так скучно, приручил птиц. Они гадили на его постель, ели его пищу, а он все молча терпел и загадочно улыбался, когда они влетали и вылетали через зарешеченное окно. Тогда Смерть немало подивился его поведению.

– НЕ БУДУ ТЕБЯ ЗАДЕРЖИВАТЬ, – сказал он. – У ТЕБЯ, НАВЕРНОЕ, КУЧА ДЕЛ, НУЖНО СТОЛЬКИХ КРЫС НАВЕСТИТЬ. УЖ Я-ТО ЗНАЮ, КАК ОНО БЫВАЕТ…

Но сейчас он понял того старика. Билл поставил фигуру обратно на балку и лег на сено.

– ЗАХОДИ, КОГДА БУДЕШЬ ПРОБЕГАТЬ МИМО. Билл Двер снова уставился в темноту.

Сон… Прячется где-то рядом. Чтобы неожиданно выпрыгнуть и застать жертву врасплох. Он мужественно боролся со сном. Его разбудил громкий вопль госпожи Флитворт. Билл аж подскочил. К вящему его облегчению, крик все длился и длился.

С треском распахнулась дверь амбара.

– Билл! Спускайся скорее. Он сбросил ноги на лестницу.

– ЧТО СЛУЧИЛОСЬ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ?

– Что-то горит!

Они выбежали через двор на дорогу. Небо над поселком ярко алело.

– Скорей!

– НО ЭТО ВЕДЬ НЕ У НАС.

– Он коснется всех! По соломе пламя распространяется как сумасшедшее.

Они добежали до слабого подобия городской площади. Таверна уже вовсю полыхала, и соломенная крыша стремилась к звездам миллионами искр.

– Почему все стоят? – прорычала госпожа Флитворт. – Есть ведь насос, ведра, все прочее… Почему люди не думают головой?

Рядом с ними началась какая-то потасовка. Двое завсегдатаев бара пытались удержать господина Лифтона, который рвался обратно в дом. Он что-то отчаянно кричал.

– Девочка еще там, – сказала госпожа Флитворт. – Я правильно его поняла?

– ДА. Пламя закрыло все верхние окна.

– Но ведь должен быть какой-то выход, – огляделась по сторонам госпожа Флитворт. – Может, где-то есть лестница…

– НАМ НЕ СЛЕДУЕТ ЭТО ДЕЛАТЬ.

– Что? Но мы должны. Должны попробовать. Там же живые люди!

– ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ, – возразил Билл Двер. – ВМЕШАТЕЛЬСТВО В СУДЬБУ ОТДЕЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА МОЖЕТ УНИЧТОЖИТЬ ВЕСЬ МИР.

Госпожа Флитворт посмотрела на него так, словно он рехнулся.

– Это еще что за чепуха?

– Я ХОТЕЛ СКАЗАТЬ, ЧТО КАЖДЫЙ УМИРАЕТ В СВОЕ, НАЗНАЧЕННОЕ ВРЕМЯ.

Некоторое время она молча смотрела на него, а потом размахнулась и влепила ему звонкую пощечину. Лицо Билла оказалось более твердым, чем ожидалось. Госпожа Флитворт вскрикнула и сунула пальцы в рот.

– Ты покинешь мою ферму сегодня же, Билл Двер, – мрачно проворчала она. – Понятно?

Она развернулась и побежала к насосу.

Кто-то догадался принести багры, чтобы стащить с крыши горящую солому. Госпожа Флитворт организовала людей, они подняли лестницу к окну спальни, но пока один из мужчин лез туда, накрывшись влажным одеялом, концы лестницы тоже загорелись.

Билл Двер смотрел на огонь.

Он достал из кармана золотой жизнеизмеритель. Пламя окрасило стекло в красный цвет. Билл убрал измеритель обратно в карман.

Часть крыши провалилась в дом.

– ПИСК.

Билл Двер посмотрел под ноги. Крошечная фигурка в мантии прошагала между его ног прямо в охваченный пламенем дверной проем.

Кто-то что-то кричал о каких-то бочках с бренди.

Билл Двер снова достал из кармана жизнеизмеритель. Шорох песка заглушал рев пламени. Будущее перетекало в прошлое, причем прошлого было гораздо больше будущего, но только сейчас он заметил, что кроме этого… было еще и настоящее!

Он осторожно опустил измеритель в карман.

Смерть знал, что вмешательство в судьбу отдельного человека может уничтожить весь мир. Он знал об этом. Это знание было неотъемлемой его частью.

Но для Билла Двера оно ровным счетом ничего не значило.

– БУДЬ Я ПРОКЛЯТ, – сказал он. И шагнул в огонь.

– Библиотекарь, это я! – орал Сдумс в замочную скважину. – Я, Ветром Сдумс!

Он снова забарабанил в дверь.

– Почему же он не отвечает?

– Не знаю, – ответил голос за его спиной.

– Шлеппель?

– Да, господин Сдумс.

– А почему ты за моей спиной?

– Должен же я за чем-нибудь быть, господин Сдумс. Страшилы всегда за чем-нибудь прячутся.

– Библиотекарь! – снова заорал Сдумс и принялся барабанить в дверь.

– У-ук.

– Почему ты меня не впускаешь?

– У-ук.

– Мне нужно кое-что посмотреть.

– У-ук у-ук!

– Ну да, конечно. Ну и что с того?

– У-ук!

– Но это нечестно!

– Что он говорит, господин Сдумс?

– Не хочет меня впускать, потому что я мертвый!

– Обычная история. Именно об этом постоянно твердит Редж Башмак.

– А еще кто-нибудь разбирается в вопросах жизненной силы?

– Ну, остается госпожа Торт. Правда, она несколько странноватая.

– А кто такая госпожа Торт? – Но потом до него дошел смысл последней фразы. – Странная? И это говоришь ты, страшила?

– Вы никогда не слышали о госпоже Торт?

– Никогда.

– Полагаю, ее не слишком интересует магия… В любом случае, господин Башмак говорит, что мы просто обязаны серьезно с ней побеседовать. А еще он говорит, что она эксплуатирует мертвых.

– Каким образом?

– Она медиум.

– Правда? Хорошо, пойдем поговорим с ней. Кстати… Шлеппель?

– Да?

– Несколько жутковато все время чувствовать твое присутствие за спиной.

– На открытом пространстве я очень нервничаю, господин Сдумс.

– А не мог бы ты притаиться за чем-нибудь другим?

– Что вы предлагаете, господин Сдумс? Сдумс немного подумал.

– А вдруг получится? – тихо произнес он наконец. – Если, конечно, я найду отвертку.

Садовник Модо стоял на коленях и обрабатывал георгины, когда услышал за спиной ритмичный скрип и глухие удары, как будто кто-то пытался двигать тяжелый предмет.

Он обернулся.

– Добрый вечер, господин Сдумс. Вы все еще мертвый, как я погляжу.

– Добрый вечер, Модо. У тебя очень красиво все получается.

– Кто-то двигает за вами дверь, господин Сдумс.

– Да, я в курсе.

Дверь осторожно пробиралась по дорожке. Поравнявшись с Модо, она немного повернулась, словно человек, переносивший ее, постарался спрятаться за нею от садовника.

– Ну, знаешь, как говорится… У нас всегда должен быть запасной выход, – пояснил Сдумс.

Он неловко замолчал. Что-то было не так. Он не понимал, что именно, но ощущал возникшую неправильность, как чувствуют фальшивую ноту в сыгранном оркестре. Сдумс решил осмотреться.

– Во что это ты складываешь сорняки, Модо? – спросил он наконец.

Модо бросил взгляд на стоявший рядом с ним предмет:

– Хороша, верно? Нашел рядом с компостной кучей. Моя тачка сломалась, и тут я нашел это…

– Никогда не видел ничего подобного, – перебил его Сдумс. – И кому пришло в голову делать из проволоки такую большую корзинку? Да и колесики слишком маленькие…

– А катается неплохо, – пожал плечами Модо. – Удивительнее всего то, что кто-то ведь ее выбросил! И кому в голову могла прийти мысль выбросить такую полезную штуковину, а, господин Сдумс?

Сдумс смотрел на тележку и никак не мог избавиться от ощущения, что тележка тоже смотрит на него.

– Может, она сама сюда приехала? – услышал он вдруг собственный голос.

– А и правда, господин Сдумс! Наверное, ей захотелось покоя, вот она и прикатилась! И все-таки вы невероятный…

– Смотрю на себя и сам удивляюсь, – печально произнес Сдумс.

Он вышел за ворота. Дверь, поскрипывая и постукивая, следовала за ним по пятам.

«Если бы всего месяц назад мне кто-нибудь сказал, – думал Сдумс, – что через несколько дней после того, как меня уложили в гроб, я буду идти по дороге в сопровождении прячущегося за дверью застенчивого страшилы, я бы рассмеялся такому человеку в лицо».

Нет, рассмеялся бы – это вряд ли. Скорее бы проквакал что-нибудь вроде: «А? Что? Громче говорите!» – и все равно бы ничего не понял.

Рядом раздался лай. На Сдумса смотрел пес. Очень крупный. Единственной причиной, по которой его можно было назвать псом, а не волком, был всем известный факт: волки в городах не живут.

Пес подмигнул. Ну точно, ведь полнолуние уже прошло…

– Волкофф? – спросил Сдумс. Пес кивнул.

– Говорить можешь? Пес покачал головой.

– Чем будешь заниматься? Волкофф пожал плечами.

– Хочешь пойти со мной?

Волкофф снова пожал плечами, словно говоря: «А почему бы и нет? Все равно делать больше нечего».

«Если бы всего месяц назад кто-нибудь сказал мне, – подумал Сдумс, – что через несколько дней после того, как меня уложили в гроб, я буду идти по дороге в сопровождении прячущегося за дверью застенчивого страшилы и вервольфа наоборот… возможно, я бы рассмеялся такому человеку в лицо. Правда, шутку пришлось бы повторить несколько раз. И орать при этом».

Смерть Крыс собрал своих последних клиентов, большинство из которых жили в соломенной крыше, и повел их туда, куда обычно уходят все добропорядочные крысы.

И он очень удивился, встретив посреди пожара некую дымящуюся фигуру, которая пробиралась сквозь раскаленные дебри обваливающихся балок и разваливающихся половиц. Подойдя к пылающим ступеням лестницы, фигура достала что-то из дымящихся лохмотьев, которые совсем недавно были одеждой, и зажала этот предмет в зубах.

Дальнейшего развития событий Смерть Крыс ждать не стал. Хотя ему не было и дня от роду, он обладал опытом всех крыс на Плоском мире и чувствовал себя Смертью – поэтому он, возможно, понимал, что глухие звуки, сотрясавшие весь дом, издавало не что иное, как закипающее в бочках бренди.

Отличительная черта всякого бренди состоит в том, что кипит оно очень и очень недолго.

Огненный шар разбросал обломки постоялого двора в радиусе полумили. Ослепительно белые языки пламени вырвались из дыр, которые недавно были окнами и дверями. Над головами людей просвистели стропила. Некоторые воткнулись в крыши соседних домов, порождая новые пожары.

Остался только нестерпимый жар, от которого слезились глаза.

А потом внутри жара появились маленькие темные пятнышки. Они начали двигаться, соединились вместе и создали высокую фигуру, которая шагала вперед, что-то держа перед собой.

Фигура прошла сквозь замершую в изумлении толпу и направилась по холодной темной дороге к ферме. Люди потянулись следом за ней, словно хвост некоей черной кометы.

Билл Двер поднялся в комнату госпожи Флитворт и положил девочку на кровать.

– ОНА ГОВОРИЛА, ЧТО ГДЕ-ТО РЯДОМ ЕСТЬ АПТЕКА.

Госпожа Флитворт с трудом пробилась сквозь толпу.

– В Шамбли есть аптека, – сообщила она. – А неподалеку от тракта, что ведет в Ланкр, живет ведьма.

– НИКАКИХ ВЕДЬМ. НИКАКОГО ВОЛШЕБСТВА. ПОШЛИТЕ ЗА АПТЕКАРЕМ. А ОСТАЛЬНЫЕ ПУСТЬ УХОДЯТ.

Это не было просьбой. Это не было приказом. Это было просто неопровержимым утверждением.

Госпожа Флитворт немедленно принялась размахивать тонкими ручками:

– Все, все, уходите! Все кончилось! Кыш! Вон из моей спальни! Убирайтесь!

– Но как ему это удалось? – крикнул кто-то из толпы. – Никто не смог бы выбраться оттуда живым! Все видели, как дом взлетел на воздух!

Билл Двер медленно обернулся.

– МЫ СПРЯТАЛИСЬ, – сказал он. – В ПОДВАЛЕ.

– Вот видите! Все поняли? – крикнула госпожа Флитворт. – В подвале. Все логично.

– Но в таверне не было… – начал было какой-то скептик и тут же осекся, почувствовав на себе взгляд Билла Двера.

– Ну конечно. В подвале, – поспешил закончить он. – Да. Разумеется. Мудро.

– Очень мудро, – подтвердила госпожа Флитворт. – А теперь выметайтесь.

И она снова принялась выгонять всех в ночь. Вскоре хлопнула дверь. Он не слышал, как госпожа Флитворт поднялась по лестнице с тазом холодной воды и куском фланели. Старушка тоже могла ходить бесшумно, когда хотела.

Она вошла и закрыла за собой дверь.

– Родители захотят увидеться с ней. Мать в обмороке, а Большой Генри с мельницы послал отца в нокаут, когда тот пытался вбежать в горящий дом, но скоро они будут здесь.

Она наклонилась и вытерла девочке лоб фланелькой.

– Где она была?

– ПРЯТАЛАСЬ В БУФЕТЕ.

– От огня?

Билл Двер пожал плечами.

– Просто невероятно. И как у тебя получилось найти ее в этом дыме и пламени?

– ДАВАЙТЕ НАЗОВЕМ ЭТО ВЕЗЕНИЕМ.

– Она совсем не пострадала.

Билл Двер предпочел не заметить вопросительные нотки, прозвучавшие в ее голосе:

– ЗА АПТЕКАРЕМ ПОСЛАЛИ?

– Да.

– ОН НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН ЗАБИРАТЬ.

– Что ты имеешь в виду?

– КОГДА ОН ПРИДЕТ, ОСТАВАЙТЕСЬ ЗДЕСЬ. И ЧТОБЫ ИЗ ЭТОЙ КОМНАТЫ НИЧЕГО НЕ ВЫНОСИЛИ.

– Вот глупость. Зачем аптекарю что-то уносить отсюда? И что он захочет унести?

– ЭТО ОЧЕНЬ ВАЖНО. А ТЕПЕРЬ Я ВЫНУЖДЕН ОСТАВИТЬ ВАС.

– Ты куда?

– В АМБАР. ОЧЕНЬ МНОГО ДЕЛ, А ВРЕМЕНИ ПОЧТИ НЕ ОСТАЛОСЬ.

Госпожа Флитворт посмотрела на крошечную фигурку, лежавшую на кровати. Происходящее было выше ее понимания, и ей оставалось только смириться.

– Она словно спит, – беспомощно произнесла госпожа Флитворт. – Что с ней такое?

Билл Двер остановился на верхней ступеньке:

– ОНА ЖИВЕТ ЗА СЧЕТ ОДОЛЖЕННОГО ВРЕМЕНИ.

Сразу за амбаром стояла старая кузница, которой вот уже много лет никто не пользовался. Но сейчас из нее вырывался желто-красный, пульсирующий, словно сердце, свет.

А еще оттуда доносились равномерные удары. При каждом ударе пламя вспыхивало синим.

Госпожа Флитворт бочком скользнула в приоткрытую дверь. Если бы она была человеком, серьезно относившимся к клятвам, то могла бы поклясться, что в этом треске пламени и грохоте молота ее было совсем-совсем не слышно. Однако Билл Двер вдруг быстро пригнулся и, повернувшись, встретил ее приближение острым изогнутым лезвием.

– Это же я! Я!

Он расслабился – или, по крайней мере, перешел на другой уровень напряженности.

– Что ты тут делаешь?

Он посмотрел на лезвие в руках так, будто видел его впервые в жизни.

– Я ПОДУМАЛ, ЧТО НУЖНО НАТОЧИТЬ ЭТУ КОСУ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

– В час ночи?

Он тупо смотрел на лезвие.

– НОЧЬЮ ОНА ТАКАЯ ЖЕ ТУПАЯ, КАК И ДНЕМ, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

Он бросил косу на наковальню.

– НО КАК БЫ Я ЕЕ НИ ТОЧИЛ, ОСТРЕЕ ОНА НЕ СТАНОВИТСЯ.

– Кажется, ты слегка перегрелся, – покачала головой она, беря его за руку. – Кроме того, по-моему, она уже достаточно острая и…

Тут госпожа Флитворт замолчала. Ее пальцы скользнули по кости его руки. Она было отдернула руку, но потом снова сжала пальцы.

Билл Двер задрожал.

Госпожа Флитворт не знала, что такое сомнения. За свои семьдесят пять лет она сталкивалась с разнообразными войнами, голодом, бесчисленными болезнями животных, парочкой эпидемий и тысячью мелких ежедневных трагедий. Унылый скелет даже рядом не стоял с десяткой Самых Худших Событий, которые довелось ей пережить.

– Значит, вот ты кто… – сказала она.

– ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ…

– Я всегда знала, что когда-нибудь ты обязательно придешь.

– ПО-МОЕМУ, МНЕ СТОИТ…

– Всю жизнь я ждала принца на роскошном белом жеребце. – Госпожа Флитворт невесело усмехнулась. – Вот он и прибыл. Смешно, правда?

Билл Двер сел на наковальню.

– Приходил аптекарь, – сообщила она. – Сказал, что ничем не может помочь. Девочка в полном порядке. Просто никак не удается ее разбудить. А еще мы еле-еле разжали ее пальчики. Она сжимала их так крепко…

– Я ЖЕ ВЕЛЕЛ НИЧЕГО У НЕЕ НЕ БРАТЬ!

– Да не беспокойся ты! Мы ничего и не взяли.

– ХОРОШО.

– А что это такое?

– МОЕ ВРЕМЯ.

– Что-что?

– МОЕ ВРЕМЯ. ВРЕМЯ МОЕЙ ЖИЗНИ.

– А с виду – обыкновенные песочные часы для варки яиц, только очень дорогие.

Билл Двер выглядел удивленным.

– НУ, ЧЕМ-ТО ОНИ ПОХОЖИ. Я ОТДАЛ ЕЙ ЧАСТЬ СВОЕГО ВРЕМЕНИ.

– У тебя есть время?

– У ВСЯКОГО ЖИВОГО СУЩЕСТВА ЕСТЬ СВОЕ ВРЕМЯ. А КОГДА ОНО ЗАКАНЧИВАЕТСЯ, СУЩЕСТВО УМИРАЕТ. КОГДА МОЕ ВРЕМЯ ЗАКОНЧИТСЯ, ОНА УМРЕТ. И Я ТОЖЕ УМРУ. ТОЛЬКО РАНЬШЕ. ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ.

– Не может быть…

– МОЖЕТ. ЭТО ТРУДНО ОБЪЯСНИТЬ.

– Ну-ка, подвинься.

– ЧТО?

– Я сказала, подвинься. Сесть хочу.

Билл Двер переместился на край наковальни, и госпожа Флитворт села рядом.

– Итак, ты умрешь, – констатировала она.

– ДА.

– Но умирать ты не хочешь.

– НЕ ХОЧУ.

– Почему?

Он посмотрел на нее как на сумасшедшую.

– ПОТОМУ, ЧТО Я ПЕРЕСТАНУ СУЩЕСТВОВАТЬ. МЕНЯ ЖДЕТ НИЧТО.

– Значит, умершие попадают в ничто?

– НЕ СОВСЕМ. ЗДЕСЬ ЕСТЬ КОЕ-КАКАЯ РАЗНИЦА. У ВАС ВСЕ ЛУЧШЕ ОРГАНИЗОВАНО.

Некоторое время они сидели и молча смотрели на угасающие угли в горне.

– Зачем же ты тогда точил косу?

– Я ПОДУМАЛ, ЧТО… СМОГУ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ…

– А были примеры? Ну, в твоей практике. Тебе кто-нибудь сопротивлялся? И побеждал?

– ПОБЕЖДАТЬ – ТАКОГО НЕ БЫВАЛО. ХОТЯ ИНОГДА ЛЮДИ БРОСАЛИ МНЕ ВЫЗОВ. ПРЕДЛАГАЛИ СЫГРАТЬ. НА ИХ ЖИЗНЬ, РАЗУМЕЕТСЯ.

– И что, никому не удавалось выиграть?

– НИКОМУ.

– Погоди, – вдруг вспомнила госпожа Флитворт. – Если ты – это ты, кто тогда придет за тобой?

– СМЕРТЬ. ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ МНЕ ПОД ДВЕРЬ ПОДСУНУЛИ ВОТ ЭТО.

Смерть разжал пальцы и показал ей замызганный клочок бумаги. Госпожа Флитворт вгляделась в написанное. Почерк был просто отвратительный. «ОоооИиииОоооИиииОоооИИИии» – было написано там.

– ЭТО ОТ БАНШИ. ЕДВА РАЗОБРАЛ ПОЧЕРК.

Госпожа Флитворт посмотрела на него, склонив голову.

– Но… поправь, если я не права, но…

– НОВЫЙ СМЕРТЬ.

Билл Двер взял косу.

– ОН БУДЕТ УЖАСЕН.

Лезвие изогнулось в его руках. По кромке пробежали синеватые огоньки.

– И Я БУДУ ЕГО ПЕРВЫМ КЛИЕНТОМ.

Госпожа Флитворт заворожено глядела на огоньки:

– И насколько ужасен он будет?

– НАСТОЛЬКО, НАСКОЛЬКО ХВАТИТ ВАШЕГО ВООБРАЖЕНИЯ.

– О.

– ДА, ОН БУДЕТ ИМЕННО ТАКИМ.

Лезвие опять выгнулось.

– Он придет и за малюткой тоже?

– ДА.

– Честно говоря, Билл Двер, я тебе ничем не обязана. Вряд ли в мире найдется такой человек, который тебе чем-то обязан.

– ВОЗМОЖНО, ВЫ ПРАВЫ.

– Правда, жизнь тоже не идеальная штука. К ней у людей тоже есть претензии. Если честно рассудить.

– НА ЭТО МНЕ НЕЧЕГО СКАЗАТЬ.

Госпожа Флитворт бросила на него оценивающий взгляд.

– В углу стоит неплохой точильный камень, – сказала она.

– Я ИМ ПОЛЬЗОВАЛСЯ.

– А в буфете лежит хороший оселок.

– ИМ Я ТОЖЕ ВОСПОЛЬЗОВАЛСЯ.

Лезвие качнулось. Ей даже показалось, что она услышала, как тихонько взвыл рассекаемый воздух.

– И этого все равно недостаточно? Билл Двер вздохнул:

– СКОРЕЕ ВСЕГО, Я ПЫТАЮСЬ ДОБИТЬСЯ НЕВОЗМОЖНОГО.

– Перестань сейчас же. Сдаться проще всего, – упрекнула госпожа Флитворт. – Там, где жизнь… что?

– ТАМ, ГДЕ ЖИЗНЬ – ЧТО?

– Там надежда.

– ПРАВДА?

– Именно так.

Билл Двер провел по лезвию костяным пальцем:

– НАДЕЖДА?

– Никогда не сталкивался?

Билл покачал головой. Он испытал многое, но это было нечто новенькое.

– А МОЖЕТ, ПОПРОБОВАТЬ ЛЕЗВИЕМ О ЛЕЗВИЕ?

Прошел час.

Госпожа Флитворт копалась в своем мешке с тряпками.

– Ну, что дальше?

– ЧТО МЫ УЖЕ ПОПРОБОВАЛИ?

– Сейчас посмотрю… Мешковину, миткаль, лен… А как насчет атласа? У меня есть кусочек.

Билл Двер взял ткань и нежно провел ей по кромке.

Госпожа Флитворт добралась до дна мешка и вытянула кусочек белой ткани.

– ЧТО ЭТО?

– Шелк, – нежно промолвила она. – Нежнейший белый шелк. Настоящий, ни разу не использованный.

Она откинулась на спинку кресла и уставилась на ткань.

Чуть выждав, он осторожно вытащил лоскуток из ее пальцев.

– СПАСИБО.

– Итак? – сказала она, словно очнувшись. – Это подойдет?

Когда он повернул лезвие, оно издало звонкое «вум-м-м-м». Огонь в горне едва теплился, но лезвие блестело так, что слепило глаза.

– Надо же, мы его шелком заточили, – покачала головой госпожа Флитворт. – Никто ведь не поверит.

– ОНО ВСЕ ЕЩЕ ТУПОЕ.

Билл Двер осмотрел темную кузницу и вдруг бросился в один из углов.

– Что там?

– ПАУТИНА.

Раздался протяжный тонкий писк, словно кто-то пытал муравьев.

– Ну и как?

– ВСЕ РАВНО ТУПОЕ.

Билл Двер вышел из кузницы, госпожа Флитворт зашаркала за ним. Он остановился в центре двора и поднял лезвие навстречу едва заметному предрассветному ветерку.

Лезвие запело.

– Ради всего святого, чего ты добиваешься? Неужели лезвие может быть острее, чем сейчас?

– МОЖЕТ.

В курятнике проснулся петушок Сирил и уставился сонными глазами на преследующие его буквы. Он их от всей души ненавидел. Но делать нечего. Сирил глубоко вздохнул.

– Хру-ка-ли-ку!

Билл Двер обвел взглядом далекий горизонт, потом оценивающе посмотрел на низкий холм за домом.

Резко сорвавшись с места, он со всех своих костяных ног бросился к холму.

Свет нового дня неторопливо заливал Диск. Свет Плоского мира был старым, медленным и тяжелым; он никуда не спешил. Иногда на пути света вставала какая-нибудь долина, замедляя его продвижение, или горный хребет сдерживал его, как плотина, пока он не переливался через верх и не стекал по дальнему склону.

Свет преодолевал моря, накатывался волнами на берег и бежал по равнинам, подгоняемый кнутом солнца.

На легендарном скрытом континенте Хххх, рядом с Краем мира, существовала затерянная колония волшебников, которые украшали свои шляпы пробками и питались исключительно креветками. Пока струившийся из космоса свет был еще свежим и необузданным, они занимались серфингом на бурлящей границе ночи и дня.

И вот, если бы одного из них рассвет унес на тысячи миль вглубь Диска, он, возможно, заметил бы худую фигуру, взбиравшуюся рано утром по склону низкого холма.

Фигура достигла вершины, буквально на мгновение опередив свет, вздохнула и, чуть присев, развернулась.

В поднятых руках она держала длинное лезвие.

Свет ударил в него… расщепился… и заскользил дальше.

Впрочем, волшебник не обратил бы на это особого внимания, так как все его мысли занимала бы другая проблема: долгая дорога домой длиной в пять тысяч миль.

Госпожа Флитворт тяжело дышала. Мимо нее струился новый день. Билл Двер стоял совершенно неподвижно, только лезвие двигалось в его руках, когда он подставлял его под лучи света под нужным углом.

Наконец результат удовлетворил его.

Билл развернулся и рубанул лезвием воздух.

Госпожа Флитворт покачала головой. – Разве светом можно что-нибудь заточить? – хмыкнула она.

И растерянно замолчала. Он снова взмахнул лезвием. – Вот ЭТО да!

Во дворе петушок Сирил вытянул лысую шею, готовясь предпринять очередную попытку. Билл Двер ухмыльнулся и взмахнул лезвием в сторону звука.

– Ку ку ря кх-х.

Билл Двер опустил лезвие.

– ВОТ ТЕПЕРЬ ОНО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ОСТРОЕ.

Ухмылка исчезла с его лица – по крайней мере отчасти, насколько это было возможно.

Госпожа Флитворт повернулась, проследив направление его взгляда, и увидела легкую дымку, стелющуюся над пшеничным полем.

Дымка была похожа на серую мантию, совершенно пустую, но сохранившую форму владельца, словно висевшую на веревке одежду раздул ветерок.

Несколько секунд дымка колыхалась над полем, потом исчезла.

– Я тоже видела ее, – сказала госпожа Флитворт.

– ЭТО БЫЛА НЕ ОНА, А ОНИ.

– Они? Кто именно?

– ОНИ, – Билл Двер небрежно взмахнул рукой, – НЕЧТО ВРОДЕ СЛУГ. НАБЛЮДАТЕЛЕЙ. РЕВИЗОРОВ. ИНСПЕКТОРОВ.

Госпожа Флитворт подозрительно прищурилась.

– Инспекторов? – переспросила она. – Ты имеешь в виду типа налоговых?

– МОЖНО И ТАК СКАЗАТЬ.

Лицо госпожи Флитворт озарилось улыбкой.

– Почему ты раньше ничего не сказал?

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

– Мой отец заставил меня поклясться, что я никогда не буду помогать налоговикам. Он говорил, что при одной мысли о них его тошнит. Еще он говорил, что есть смерть и есть налоги, только налоги гораздо хуже, потому что смерть случается один раз в жизни, а налоги – каждый год. Нам приходилось даже выходить из комнаты, когда он говорил о налоговиках. Мерзкие твари. Вечно суют повсюду свой нос, вечно выспрашивают, у кого что спрятано под поленницами или за потайными дверцами в подвале, хотя их это совершенно не касается.

Она презрительно фыркнула.

Билл Двер был поражен. В устах госпожи Флитворт слово «налоговик» звучало точь-в-точь как «гад», хотя было на целых четыре слога больше.

– Ты должен был сразу сказать мне, кто тебя преследует, – упрекнула госпожа Флитворт. – В здешних местах налоговики популярностью не пользуются. Когда еще мой отец был жив, к ногам особенно назойливых налоговиков привязывали камень потяжелее и бросали их в пруд.

– НО, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ, ГЛУБИНА ПРУДА ВСЕГО НЕСКОЛЬКО ДЮЙМОВ.

– Да. Было очень смешно наблюдать, как они об этом узнавали. Нет, все-таки ты должен был сразу мне открыться. А то местные сначала даже решили, что ты тоже из этих.

– НЕТ. К НАЛОГАМ Я НЕ ИМЕЮ НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ.

– Ну и ну, я и подумать не могла, что Там, Наверху, тоже есть налоговики.

– ЕСТЬ. НЕКОТОРЫМ ОБРАЗОМ. Она подошла чуть ближе.

– И когда они явятся?

– СЕГОДНЯ НОЧЬЮ. ТОЧНЕЕ СКАЗАТЬ НЕ МОГУ. ДВА ЧЕЛОВЕКА ЖИВУТ ЗА СЧЕТ ОДНОГО ВРЕМЕНИ. ЭТО МОЖЕТ РАСШАТАТЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ.

– А я и не знала, что люди способны отдавать друг другу часть жизни.

– ТАКОЕ ПОСТОЯННО СЛУЧАЕТСЯ.

– Сегодня? Ты уверен?

– ДА.

– И это лезвие поможет тебе?

– НЕ ЗНАЮ. ОДИН ШАНС НА МИЛЛИОН.

– О. – Она, казалось, задумалась над чем-то. – Значит, днем ты абсолютно свободен?

– ДА. А ЧТО?

– Тогда ты можешь заняться уборкой урожая.

– ЧТО?

– Это займет тебя. Поможет отвлечься. Кроме того, я плачу тебе шесть пенсов в неделю, а шесть пенсов – это шесть пенсов.

Дом госпожи Торт тоже находился на улице Вязов. Сдумс постучал в дверь. Через некоторое время он услышал глухой голос:

– Там есть кто-нибудь?

– Если да, то стукните один раз, – усмехнулся Шлеппель.

Сдумс приоткрыл щель почтового ящика.

– Прошу прощения. Госпожа Торт? Дверь открылась.

Сдумс несколько иначе представлял себе госпожу Торт. Она была крупной женщиной, но никак не толстой. Просто она была создана в несколько более крупном, чем нормальный, масштабе. Подобные люди обычно ходят чуть пригнувшись и с извиняющимся выражением на лицах – на тот случай, если непреднамеренно нависнут над кем-то. У нее были прекрасные волосы. Они венчали ее голову и спадали на спину подобно мантии. Немного заостренные уши ничуточки ее не портили, правда зубы, белые и красивые, блестели несколько угрожающе. Сдумс был поражен, насколько быстро его мозг зомби сделал правильный вывод, и опустил глаза.

Волкофф застыл на месте – от потрясения он даже забыл приветливо помахивать хвостом.

– Вы – госпожа Торт? Честно говоря, я ожидал… – сказал наконец Сдумс.

– Вам, наверное, нужна моя мама, – сказала высокая девушка. – Мам! К тебе пришел какой-то господин.

Далекое ворчание внезапно стало близким, и из-за дочери, словно маленькая луна из тени планеты, появилась госпожа Торт.

– Что угодно? – спросила она.

Сдумс отошел на шаг. В отличие от дочери госпожа Торт была очень невысокой и вдобавок почти идеально круглой. Опять-таки в отличие от дочери, поза которой свидетельствовала о том, что она старается выглядеть как можно меньше, госпожа Торт стремилась подавить собеседника своими размерами. В этом ей немало способствовала шляпа, которую, как он узнал чуть позже, госпожа Торт носила постоянно и с преданностью волшебника. Шляпа была огромной и черной, утыканной самыми разнообразными предметами, как то птичьими крыльями, восковыми вишенками и шляпными булавками. Госпожа Торт парила под шляпой, как корзина под воздушным шаром. Многие, для удобства ведения беседы, обращались напрямую к шляпе, а не к ее владелице.

– Госпожа Торт? – зачарованно проговорил Сдумс.

– Да здесь я, внизу, – раздался укоризненный голос.

Сдумс опустил взгляд.

– Точно, – сказала госпожа Торт.

– Я обращаюсь к госпоже Торт? – спросил Сдумс.

– Да, да, это я и без тебя знаю.

– Меня зовут Ветром Сдумс.

– Это я тоже знаю.

– Понимаете, я – волшебник…

– Хорошо, только не забудь вытереть ноги.

– Вы позволите войти?

Ветром Сдумс замолчал. Переключив несколько тумблеров на пульте управления мозгом, он проиграл последние несколько фраз заново и улыбнулся.

– Она самая, – кивнула госпожа Торт.

– Вы случайно не ясновидица?

– Обычно секунд на десять, господин Сдумс. Сдумс замолчал.

– Ты должен задать вопрос, – быстро произнесла госпожа Торт. – Да, я предвижу вопросы и отвечаю на них раньше. Но с этим лучше не экспериментировать. Когда я не слышу вопрос, который уже предвидела, у меня разыгрывается жуткая мигрень.

– Госпожа Торт, вы способны заглядывать в будущее? И на сколько?

Она кивнула.

– Вот и ладненько, – сказала она, явно успокоившись, и провела его из коридора в крошечную гостиную. – Страшила тоже может войти, если оставит дверь на улице и спрячется в подвале. Не люблю, когда по дому шастают страшилы.

– Я уже и забыл, когда последний раз был в настоящем подвале! – радостно воскликнул Шлеппель.

– У меня там и пауки есть, – пообещала госпожа Торт.

– Ух ты!

– А ты не откажешься от чашки чая, – повернулась госпожа Торт к Сдумсу.

Кто-нибудь другой сказал бы: «Полагаю, вы не откажетесь от чашки чая?» или «Не хотите ли чашку чая?» Но госпожа Торт ни на секунду не сомневалась в своих словах.

– Да, конечно, – кивнул Сдумс. – От чашечки не откажусь.

– Ц-ц-ц, молодой человек, – покачала головой госпожа Торт. – А вот это крайне вредно для зубов.

Сдумс сначала нахмурился, но потом понял, о чем речь.

– И два кусочка сахара, пожалуйста, – сказал он.

– Спасибо.

– У вас просто чудесный дом, госпожа Торт. Мозг Сдумса работал во всю мощь. Привычка госпожи Торт отвечать на вопрос, когда он еще даже не сформировался в твоей голове, могла выбить из колеи и более активный разум.

– Он умер десять лет назад, – сказала она.

– Э-э… – попытался остановиться Сдумс, но вопрос уже был на подходе к гортани. – Надеюсь, господин Торт в добром здравии?

– Все в порядке, я иногда разговариваю с ним.

– Весьма сожалею.

– Хорошо, как будет угодно.

– Госпожа Торт, видите ли, меня это несколько сбивает с толку… Не могли бы вы… выключить… свое предвидение?…

Она кивнула.

– Прошу прощения, иногда по привычке забываю отключать его. Обычно-то я общаюсь только с Людмиллой и Одним-Человеком-Ведром. Это дух, – пояснила она. – Нет, нет, я просто догадалась, что ты об этом спросишь.

– Да, я слышал, что у медиумов есть духовные проводники, – кивнул Сдумс.

– Он не совсем проводник, скорее дух-разнорабочий, – пожала плечами госпожа Торт. – Терпеть не могу всякие карты, чашки и крутящиеся столики. Это не по мне. А эктоплазма… фу, гадость какая! От нее потом ковры ни в жизнь не отчистишь, даже уксусом. И тащить в дом эту пакость? Нет уж, увольте!

– Подумать только… – вежливо выразился Сдумс.

– И никаких завывающих призраков. Не выношу воя. А эта мышиная возня со сверхъестественным? Сверхъестественное значит неестественное. А я приличная женщина.

– Гм, – осторожно произнес Сдумс. – Но ведь всегда найдутся люди, которые могут полагать, что быть медиумом – это немного… сверхъестественно, ну, вы меня понимаете?…

– Что? Что? В мертвых нет ничего сверхъестественного. Чушь все это, слухи всякие распускают… Каждый из нас рано или поздно умрет.

– Надеюсь, вы правы, госпожа Торт.

– Итак, господин Сдумс, что тебе понадобилось? Придется все рассказать, ведь свое предвидение я выключила.

– Я пытаюсь понять, что происходит, госпожа Торт.

Откуда-то из-под ног донесся глухой удар, а за ним – счастливый крик Шлеппеля.

– Ого! Здесь и крысы есть!

– Ну да, я хотела поговорить с вами, с волшебниками, – чопорно произнесла госпожа Торт. – Но никто даже слушать меня не стал. Я, конечно, знала, что так оно и будет, но все равно должна была попробовать – иначе откуда бы я это знала?

– И с кем вы общались?

– С таким здоровым, в красном платье и с усами, будто он проглотил кота.

– С аркканцлером, – уверенно сказал Сдумс.

– А еще там был совсем огромный и толстый тип, ходит, как утка.

– Правда? Это был декан.

– Меня называли «милашкой», – фыркнула госпожа Торт. – А потом посоветовали проваливать. Не пойму, и с чего это я должна помогать всяким волшебникам, которые называют меня «милашкой» только потому, что я пытаюсь помочь?

– Боюсь, волшебники редко кого слушают, – признался Сдумс. – Лично я почти сто тридцать лет никого не слушал.

– Почему?

– Наверное, чтобы не слышать то, что сам нес. Но, госпожа Торт, что такое происходит? Мне вы можете сказать. Если я и волшебник, то уже мертвый.

– Ну…

– Шлеппель говорит, все это из-за какой-то жизненной силы.

– Видишь ли, жизненные силы накапливаются…

– И что это значит?

– Их стало больше, чем нужно. Как будто, – она рассеянно взмахнула руками, – что-то неодинаковое лежит на чашках весов…

– Нарушение равновесия?

Госпожа Торт, выглядевшая так, словно читала какой-то находящийся далеко текст, кивнула.

– Да, что-то вроде того… Понимаешь, иногда такое случается, и появляются призраки – жизнь уже оставила тело, но никуда не пришла… Зимой это случается реже, потому что жизненные силы утекают и возвращаются только весной… Кое-кто умеет накапливать жизненную силу…

– А еще эта сила может накапливаться в определенных местах, – продолжала госпожа Торт.

– Но почему она накапливается? – спросил Сдумс.

– Это очень похоже на грозу. Перед грозой в воздухе словно что-то сгущается. Примерно то же самое происходит и сейчас.

– Да, но почему?

– Как говорит Один-Человек-Ведро, почему-то все живое перестало умирать.

– Что?

– Глупо, правда? По его словам, жизни продолжают заканчиваться, все как и раньше, только потом никто никуда не уходит. Остается болтаться по округе.

– Что? Как призраки?

– Нет, не совсем. Скорее… как лужи. Если сложить вместе много луж, то получится море. Кроме того, призраки имеют чисто человеческое происхождение. Та же капуста не способна породить призрака.

Ветром Сдумс откинулся на спинку кресла. Он представил себе огромное море, которое питается миллионами притоков, представляющих собой закончившиеся жизни недолговечных существ. Давление повышается, жизненная сила начинает выходить из берегов. И заливать все вокруг.

– Как вы думаете, смогу я поговорить с Человеком… – начал было он, но вдруг замолчал.

Внезапно вскочив на ноги, Сдумс склонился над каминной доской госпожи Торт.

– Госпожа Торт, вот эта штука давно у вас? – спросил он, взяв в руку знакомый стеклянный предмет.

– Эта? Только вчера купила. Красивый, правда?

Сдумс потряс шарик. Он был почти таким же, как и те, что лежали под половицей. Снежинки вихрем взлетели вверх и медленно осели на миниатюрную копию Незримого Университета.

Этот шарик… Что-то он напоминает. Ну, здание внутри, само собой, похоже на Университет. Но сама форма предмета почему-то вызывала ассоциации с…

…С завтраком?

– Почему же? Почему? – вполголоса спросил он. – Эти проклятые штуковины валяются сейчас буквально повсюду…

Волшебники бежали по коридору.

– А как именно расправляются с призраками?

– Откуда мне-то знать? Раньше такого вопроса не возникало!

– Я где-то читал, что духа можно… загнать, если я не ошибаюсь.

– Загнать? Куда загнать? Мы что, должны будем гоняться за ними по всему Университету?

– Нет, аркканцлер, так называется процедура по избавлению от всяких зловредных духов и призраков. А потом, когда ты их загонишь, они бесследно пропадают. И за ними не нужно никуда бегать.

– Слава богам. Нам только не хватало носиться по университетским коридорам за какими-то там призраками. Что о нас подумают люди?

Раздался леденящий душу вопль. Он эхом отразился от темных колонн и арок и внезапно стих.

Аркканцлер резко остановился. Волшебники, не успев затормозить, налетели на него.

– Похоже на леденящий душу вопль, – констатировал он и завернул за угол. – За мной!

Загремело что-то металлическое, а потом раздался целый букет ругательств.

Что-то маленькое, с красно-желтыми полосками на теле, сочащимися ядом крошечными клыками и тремя парами крыльев вылетело из-за угла и, завывая, как миниатюрная дисковая пила, пролетело над головой декана.

– Кто-нибудь знает, что это было? – слабым голосом произнес казначей. Существо покружилось над волшебниками и скрылось в темноте под крышей. – Но аркканцлеру стоило бы держать себя в руках. Какой пример он подает?

– Пошли посмотрим, что там с ним случилось, – предложил декан.

– А стоит? – усомнился главный философ. Они заглянули за угол. Аркканцлер сидел на полу и растирал лодыжку.

– Какой идиот оставил здесь это?

– Оставил что? – не понял декан.

– Эту проволочную хреновину на колесах! – рявкнул аркканцлер.

Тут же рядом с ним материализовалось крошечное, похожее на паука лиловое существо и юркнуло в щель. Волшебники тварь не заметили.

– Какую проволочную хреновину на колесиках? – хором переспросили они.

Чудакулли огляделся.

– Готов поклясться… – начал было он, но тут раздался очередной леденящий душу вопль.

Чудакулли поднялся на ноги.

– Вперед, ребята! – заорал он и героически захромал вперед.

– Почему мы должны мчаться на леденящий душу вопль? – пробормотал главный философ. – Это противоречит здравому смыслу.

Они семенили по галерее в сторону двора.

В центре старинной лужайки сидело, прижавшись к земле, что-то темное и круглое. Из него с шумом вырывались тонкие струйки пара.

– А это что такое?

– Кто додумался вывалить компост прямо на лужайку?

– Модо очень расстроится. Декан присмотрелся:

– Э-э… По-моему, это именно его ноги торчат из-под кучи…

Хищно глопглопая, куча повернулась к волшебникам.

А потом сдвинулась с места.

– Отлично, – произнес Чудакулли, потирая руки. – Ну, ребята, у кого есть готовое заклинание?

Волшебники смущенно захлопали по карманам.

– Тогда я отвлеку ее внимание, а казначей и декан попробуют вытащить Модо, – предложил Чудакулли.

– О боги, – едва слышно произнес декан.

– И как же ты отвлечешь внимание компостной кучи? – осведомился главный философ. – Сильно сомневаюсь, что у нее вообще есть это самое внимание.

Чудакулли снял шляпу и осторожно шагнул вперед.

– Груда дерьма! – заорал он.

Главный философ застонал и прикрыл ладонью глаза.

Чудакулли помахал перед кучей своей шляпой.

– Разлагающиеся отходы!

– Жалкие зеленоватые отбросы? – попытался подсказать профессор современного руносложения.

– Именно, – похвалил его аркканцлер. – Попробуй разозлить эту сволочь.

За его спиной материализовалась еще одна разновидность похожего на осу существа и с жужжанием умчалась прочь.

Куча бросилась на шляпу.

– Вот дерьмо! – рявкнул Чудакулли.

– Э-э, шустрая какая… – пробормотал потрясенный профессор современного руносложения.

Декан и казначей подкрались к куче и выдернули за ноги несчастного Модо.

– Она проела его одежду! – воскликнул декан.

– Но сам он в порядке?

– Еще дышит, – пожал плечами казначей.

– Надеюсь, ему повезло, и его чувство обоняния вовремя упало в обморок, – добавил декан.

Куча сцапала шляпу Чудакулли. Раздалось громкое «глоп». Самый кончик шляпы бесследно исчез.

– Эй, там еще оставалось полбутылки! – взревел Чудакулли.

Главный философ схватил его за руку.

– Аркканцлер, пора отступать!

Куча крутнулась и поползла к казначею. Волшебники начали пятиться.

– Она ведь не может быть разумной? – уточнил казначей.

– Она просто медленно бродит вокруг и жрет все подряд, – ответил декан.

– Если надеть остроконечную шляпу, сойдет за профессора Университета, – хмыкнул аркканцлер.

Куча приближалась.

– Не так уж медленно она движется, – заметил декан.

Все посмотрели на аркканцлера.

– Бежим! – решил тот.

Несмотря на тучность, старшие волшебники с вполне приличной скоростью промчались по галерее, отталкивая друг друга, влетели в дверь, захлопнули ее и, тяжело дыша, привалились к ней спинами. Прошло совсем немного времени, и что-то мокрое глухо ударилось в дверь.

– Она пришла за нами, – сказал казначей. Декан посмотрел под ноги.

– Кажется, она проходит через дверь, аркканцлер, – едва слышно пробормотал декан.

– Что ты несешь? Мы же ее держим!

– Я не имею в виду через, а скорее под… Аркканцлер принюхался.

– Что горит?

– Твои башмаки, аркканцлер. Чудакулли опустил взгляд. Из-под двери вытекала зеленовато-желтая лужа. Обугливалось дерево, шипели каменные плиты, и кожаным подошвам его башмаков явно грозила скорая гибель. Он буквально чувствовал, как становится ниже ростом.

Аркканцлер развязал шнурки и перепрыгнул на сухую плитку.

– Казначей!

– Да, аркканцлер?

– Отдай мне ботинки!

– Что?

– Черт подери, я приказываю тебе отдать мне свои ботинки!

На этот раз над головой Чудакулли возникло какое-то длинное существо с тремя глазами и четырьмя парами крыльев, по две спереди и сзади. Тварь шлепнулась прямо на аркканцлерову шляпу.

– Но…

– Я – твой аркканцлер!

– Да, но…

– Петли уже не выдерживают, – сообщил профессор современного руносложения.

Чудакулли в отчаянии огляделся.

– Перегруппируемся в Главном зале, – приказал он. – А сейчас… произведем стратегическое отступление на заранее подготовленные позиции.

– А кто их подготовил? – удивился декан.

– Сами подготовим, когда отступим, – сжав зубы, процедил аркканцлер. – Казначей! Ботинки! Живо!

Они достигли Главного зала как раз вовремя – дверь, которую они держали, наполовину развалилась, наполовину растворилась. Двери Главного зала были намного прочней. Скоро засовы и задвижки с лязгом встали на место.

– Освободите столы и сложите у двери, – отдал команду Чудакулли.

– Но она проест дерево, – указал декан. Усаженный на стул гном Модо вдруг застонал и открыл глаза.

– Ну-ка, отвечай! – рявкнул Чудакулли. – Как можно убить компостную кучу?

– Думаю, что никак, господин Чудакулли, – пожал плечами садовник.

– А как насчет огня? – спросил декан. – Я бы мог сотворить небольшую шаровую молнию.

– Не сработает, куча слишком сырая, – возразил Чудакулли.

– Она уже рядом! Жрет нашу дверь! Она жрет нашу две-ерь! – пропел профессор современного руносложения.

Волшебники отошли вглубь зала.

– Надеюсь, она не переест дерево, – с искренней тревогой в голосе произнес потрясенный Модо. – В них словно дьявол вселяется, прошу прощения за мой клатчский, если переложить угля. Слишком перегреваются.

– Знаешь, Модо, сейчас самое время выслушать лекцию о динамике производства компоста, – поблагодарил декан.

Однако в гномьем языке слово «ирония» отсутствует.

– Правда? Ну что ж. Гм… Хорошо сбалансированные материалы, тщательно переложенные слоями, в соответствии с…

– Абзац дверям, – сказал профессор современного руносложения, подбегая к остальным волшебникам.

Куча мебели двинулась в их сторону. Аркканцлер растерянно оглядел залу. Потом его взгляд привлекла знакомая огромная бутыль на одной из полок.

– Углерод, – задумчиво промолвил он, – это ведь то же самое, что и древесный уголь, верно?

– Откуда мне знать? Я же не алхимик, – фыркнул декан.

Из груды мебели показалась компостная куча. От нее валил пар.

Аркканцлер с тоской смотрел на бутылку с соусом Ухты-Ухты. Потом открыл ее и втянул носом аромат.

– Знаете, университетские повара так и не научились его делать, – пожаловался он. – А посылка из дома придет только через несколько недель…

Он метнул бутыль в наступающую кучу, и она исчезла в бурлящей массе.

– Очень полезна жгучая крапива, – твердил Модо за его спиной. – Она содержит много железа. Что же касается окопника, его никогда не бывает слишком много, ведь с точки зрения минералов он незаменим. А еще я добавляю туда дикий бурелистник, он…

Волшебники выглянули из-за перевернутого стола.

Куча остановилась.

– Мне кажется, или она растет? – спросил главный философ.

– Какой-то у нее довольный вид… – заметил декан.

– О боги, ну и вонь… – сказал казначей.

– Почти полная бутылка соуса, – печально произнес аркканцлер. – Я совсем недавно открыл ее.

– Знаете, и все-таки природа – это нечто чудесное, – промолвил главный философ. – И не надо так смотреть на меня. Это не более чем замечание.

– А ведь были времена, когда… – начал было Чудакулли, и тут компостная куча взорвалась.

Не было никакого треска или грохота. Это была самая сырая, самая жирная кончина за всю историю смертей от метеоризма. Темно-красное пламя, окаймленное черным дымом, взметнулось к потолку. Ошметки кучи разлетелись по всему залу и заляпали все стены.

Волшебники выглянули из-за обстрелянной чаинками баррикады.

На голову декана шлепнулась капустная кочерыжка.

Он посмотрел на маленькое пузырящееся пятно, оставшееся на каменных плитах.

Его лицо растянулось в счастливой улыбке.

– Вот это да! – сказал он.

Постепенно начали распрямляться остальные волшебники. Отток адреналина уже начал оказывать свое чарующее действие. Все заулыбались и стали похлопывать друг друга по спинам.

– Ну как, понравился наш соус?! – взревел аркканцлер.

– К барьеру, вонючий мусор!

– Ну что, умеем мы надрать задницу, или умеем мы надрать задницу? – задыхаясь от счастья, выпалил декан.

– Во второй раз ты пропустил «не». К тому же я не уверен, что у компостной кучи вообще есть… – начал было главный философ, но тут волна всеобщего возбуждения накрыла его с головой.

– Теперь эта куча сотни раз подумает, прежде чем связываться с волшебниками. – Декана уже понесло. – О да, мы – самые хитрые, мы – самые крутые…

– Модо говорит, что всего было четыре кучи, – сказал казначей.

Все замолчали.

– Может быть, стоит взять посохи? – предложил декан.

Аркканцлер тронул носком башмака кусок взорвавшейся кучи.

– Мертвое оживает, – пробормотал он. – Мне это совсем не нравится. Что дальше? Статуи начнут разгуливать?

Волшебники посмотрели на статуи покойных аркканцлеров, стоявшие вдоль стен Главного зала. Однако здесь все статуи не поместились, поэтому в коридорах Университета их тоже хватало. Университет существовал многие тысячи лет, а аркканцлер, как правило, больше одиннадцати месяцев на своем посту не задерживался, так что статуй было предостаточно.

– Знаешь, лучше бы ты этого не говорил, – упрекнул профессор современного руносложения.

– Это всего лишь предположение, – возразил Чудакулли. – Пошли, посмотрим на оставшиеся кучи.

– Да! – взревел декан, охваченный приступом необузданной, нехарактерной для волшебника крутости. – Мы – крутые! Да! А мы крутые?

Аркканцлер удивленно поднял брови и посмотрел на других волшебников:

– Мы что, крутые!

– Э-э… Лично я себя чувствую крутым, но в меру, в меру… – ответил профессор современного руносложения.

– А я определенно очень крут, – похвастался казначей и добавил: – Это потому, что у меня нет башмаков. Попробуйте справиться с такой кучей без башмаков!

– Как все, так и я, – выразил свое мнение главный философ. – Скажут быть крутым, буду крутым.

Аркканцлер повернулся к декану.

– Похоже, – сказал он, – что мы все здесь крутые.

– Йо! – воскликнул декан.

– Йо что? – не понял Чудакулли.

– В этом случае не «йо что», а просто «йо», – пояснил из-за спины главный философ. – Это есть обычное уличное приветствие, а также утвердительная частица с компанейскими воинствующими оттенками и мужественно-солидарным подсмыслом. Очень распространена в Тенях.

– Что? Это что-то типа «вот здорово»?

– Ну, отчасти… – несколько неохотно подтвердил главный философ.

Чудакулли был приятно удивлен. Охота в Анк-Морпорке была совсем никакая. Он не подозревал, что можно так отлично проводить время в собственном Университете.

– Правильно! – воскликнул он. – Пойдем уроем эти кучи!

– Йо!

– Йо!

– Йо!

– Йо-йо!

Чудакулли вздохнул.

– Казначей!

– Да, аркканцлер?

– Ты хоть попытайся понять, ладно?

Над горами скапливались облака. Билл Двер ходил взад-вперед по полю, размахивая самой обычной крестьянской косой. Ту, что так долго точил, он на время спрятал в амбаре, чтобы случайно ветер не затупил. За Биллом шли нанятые госпожой Флитворт работники, которые вязали и укладывали снопы. Билл Двер уже понял, что больше одного работника на полный рабочий день госпожа Флитворт никогда не нанимает. Остальных она набирала по мере надобности, чтобы сэкономить пенсы.

– Никогда не видел, чтобы пшеницу убирали косой, – сказал один из помощников. – Это ведь всегда серпом делают.

Они прервались на обед и расположились у забора.

Раньше имен и лиц Билл Двер не запоминал – только если это касалось его прямой работы. Взять, к примеру, пшеницу, что росла по склону холма и состояла из отдельных колосьев. Каждый колос мог обладать множеством занятных индивидуальных особенностей, которые отличали его от других колосьев. Ну а с точки зрения жнеца, все колосья были… просто колосьями.

Однако теперь Билл стал замечать небольшие различия.

С ним работали Уильям Шпинат, Болтун Колесо и Герцог Задник. Насколько мог судить Билл Двер, все они были стариками, об этом явно говорили их обветренные морщинистые лица. В деревушке встречалась и молодежь, но в определенном возрасте, минуя промежуточную стадию, все парни и девушки вдруг превращались в стариков и старух. А потом такими старыми они были долго-долго. Госпожа Флитворт сказала как-то, что для того, чтобы наконец организовать здесь кладбище, пришлось сначала кинуть жребий. Того, кому не повезло, стукнули по голове лопатой и похоронили.

Уильям Шпинат во время работы всегда пел и частенько переходил на какой-то носовой вой, который, видимо, означал, что песня народная. Болтун Колесо постоянно молчал, потому-то, как утверждал Шпинат, его и прозвали Болтуном. Эту логику Билл Двер так и не смог постичь, хотя другим она казалась очевидной. А Герцога так назвали его родители, придерживавшиеся присущих простолюдинам несколько упрощенных взглядов на классовую структуру общества. Его братьями были Сквайр, Граф и Король.

Сейчас все работники сидели рядышком с забором и всячески старались оттянуть момент возобновления работы. Время от времени раздавались булькающие звуки.

– Неплохое было лето, – сказал Шпинат. – И погода неплохая для уборки урожая.

– Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, – заметил Герцог. – Вчера вечером я видел, как паук плел задом наперед паутину. Верная примета. Страшная буря будет.

– Никогда не мог понять, и откуда пауки-то об этом знают.

Болтун Колесо протянул Биллу Дверу большой глиняный кувшин, в котором что-то плескалось.

– ЧТО ЭТО?

– Яблочный сок, – пояснил Шпинат, и все засмеялись.

– А, – кивнул Билл Двер. – КРЕПКИЕ СПИРТНЫЕ НАПИТКИ ДАЮТ РАДИ ШУТКИ НИЧЕГО НЕ ПОДОЗРЕВАЮЩЕМУ НОВИЧКУ, ЧТОБЫ ПОВЕСЕЛИТЬСЯ, КОГДА ОН ОПЬЯНЕЕТ ПО СОБСТВЕННОЙ НЕВНИМАТЕЛЬНОСТИ.

– Да ни в жизнь! – воскликнул Шпинат. Билл Двер щедро глотнул из кувшина.

– А еще ласточки низко летают, – продолжал Герцог. – И куропатки ушли в леса. К тому же вокруг много больших улиток. И…

– Убей меня, не понимаю, как эти твари научились разбираться в метеорологии, – пожал плечами Затычка. – Быть может, это ты повсюду ходишь и говоришь им: «Слышь, ребята, сильная буря надвигается. Господин Паук, давай-ка, изобрази что-нибудь этакое».

Билл Двер сделал еще глоток.

– А КАК ЗОВУТ МЕСТНОГО КУЗНЕЦА? Затычка кивнул.

– Ты о Неде Кексе? Что-нибудь понадобилось у него? Учти, сейчас он шибко занят – урожай и всякое такое.

– ДА, У МЕНЯ ЕСТЬ ДЛЯ НЕГО КОЕ-КАКАЯ РАБОТА.

Билл Двер встал и направился к воротам.

– Билл?

Он остановился.

– ЧТО?

– Бренди, может, оставишь?

В кузнице было темно и душно, но у Билла Двера было хорошее зрение.

В замысловатой груде металла что-то ерзало. Это «что-то» оказалось нижней частью мужчины. Верхняя половина, периодически издавая ворчание, находилась внутри некоей странной машины.

Когда Билл Двер подошел ближе, из машины появилась рука.

– Так. Дай-ка мне крутовик на пять-восемь. Билл огляделся. Огромное количество самых разных инструментов валялось по всей кузнице.

– Быстрей, быстрей, – донесся голос из машины.

Билл Двер схватил наугад какой-то металлический предмет и сунул его в протянутую руку. Предмет скрылся внутри. Сначала что-то звякнуло, потом послышалось ворчание.

– Я же сказал крутовик, а не…

Раздался металлический звук, как будто что-то с чего-то сорвалось.

– Мой палец, – завопил кузнец, – палец, смотри, что ты наделал, я…

Донеслось гулкое «бумм».

– А-а-а! Это же моя голова. Вот видишь, это все ты виноват! Пружина храповика снова соскочила с цапфы, ты понял?

– НЕТ. ПРОШУ МЕНЯ ИЗВИНИТЬ.

Молчание.

– Это ты, молодой Эгберт?

– НЕТ, ЭТО Я, СТАРЫЙ, ДОБРЫЙ БИЛЛ ДВЕР.

Раздалась серия глухих и не очень ударов, верхняя часть человека постепенно начала выбираться из машины, и вскоре Билл Двер увидел перед собой молодого мужчину с черными курчавыми волосами, черным лицом, в черной рубашке и черном фартуке. Тот вытер лицо тряпкой, оставив ярко розовый след, и прищурился.

– Ты кто?

– СТАРИНА БИЛЛ ДВЕР. РАБОТАЮ У ГОСПОЖИ ФЛИТВОРТ.

– Ах да, тот парень, что сиганул в горящий дом? Герой последних дней. Слышал, слышал. Давай пять.

Он протянул черную руку. Билл Двер непонимающе уставился на него:

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ. НО Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ТАКОЕ КРУТОВИК НА ПЯТЬ-ВОСЕМЬ.

– Да я имел в виду лапу давай.

Билл Двер немного помедлил, после чего прикоснулся своими костяными пальцами к ладони кузнеца. Испачканные маслом веки на пару мгновений застыли, пока мозг правил окружающую реальность. Потом кузнец улыбнулся:

– Я – Кекс. Ну, что скажешь?

– ХОРОШЕЕ ИМЯ.

– Я имел в виду машину. Оригинальная, да?

Билл Двер с вежливым непониманием осмотрел аппарат. На первый взгляд машина походила на портативную ветряную мельницу, на которую напало гигантское насекомое. Со второго взгляда вам уже начинало казаться, что перед вами пыточная камера инквизиции, которая устала от трудов и решила прогуляться по окрестностям и подышать свежим воздухом. Таинственного вида рычаги торчали из нее под разными углами. Внутри виднелись загадочные ремни и длинные пружины. Вся конструкция располагалась на огромных металлических колесах с шипами.

– Конечно, цельное впечатление сложится, только когда она заработает, – пояснил Кекс. – Пока же, чтобы сдвинуть ее с места, требуется лошадь. Но это только пока. Я тут кое-что придумал и вскоре устраню этот недостаток, – добавил он мечтательно.

– ЭТО КАКОЕ-ТО УСТРОЙСТВО?

Кекс выглядел несколько оскорбленным:

– Я предпочитаю термин «машина». Она революционизирует методы ведения сельского хозяйства и затащит-таки отчаянно упирающееся человечество в век Летучей Мыши. Моя семья владеет этой кузницей уже триста лет, но Нед Кекс не собирается провести остаток жизни, приколачивая изогнутые куски металла к копытам лошадей, о нет, в этом я могу тебя заверить…

Билл Двер безучастно посмотрел на него, потом наклонился и заглянул под машину. С дюжину серпов были прикреплены болтами к большому, расположенному горизонтально колесу. Замысловатые соединения посредством шкивов приводили в действие систему вращающихся рычагов.

Он испытывал какое-то странное и неприязненное чувство к стоявшей перед ним машине, но вопрос все же задал.

– Ее сердцем является кулачковый вал, – пояснил польщенный вниманием Кекс. – Мощность передается по шкиву вот сюда, и кулачки приводят в движение качающиеся рычаги – вот эти вот. Расчесывающая заслонка, которой управляет возвратно-поступательный механизм, опускается, как только захватный затвор падает вот в этот паз, и одновременно начинают кружиться два бронзовых шара, а оперенные пластины удаляют солому, когда зерно под действием силы тяжести падает через бороздчатый шнек в бункер. Все просто.

– А ЧТО ТАКОЕ КРУТОВИК НА ПЯТЬ-ВОСЕМЬ?

– Кстати, спасибо, что напомнил. – Кекс взял из груды мусора на полу небольшой предмет и прикрепил его к выступающей части машины. – Очень важная часть. Останавливает эллиптический эксцентрик, когда тот скользит по валу, дабы он не входил в зацепление с фланцем, что может привести, как ты можешь догадаться, к катастрофическим последствиям.

Кекс отошел от машины и вытер руки ветошью, сделав их еще более замасленными.

– Я называю это Комбинированно-Уборочной Машиной.

Билл Двер вдруг почувствовал себя очень старым. Он действительно был очень старым, просто никогда раньше не ощущал это так сильно. Где-то в глубине души он и без подсказки кузнеца знал, для чего предназначается Комбинированно-Уборочная Машина.

– О.

– Испытания состоятся сегодня днем на большом поле старика Пидберри. Но могу сразу сказать, моя машина – это нечто. Сейчас, Билл Двер, ты смотришь на то, что нас ждет в будущем.

– ДА.

Билл Двер погладил рукой раму.

– А КАК НАСЧЕТ САМОГО УРОЖАЯ?

– Гм? Не понял.

– ЧТО ОН ПОДУМАЕТ? Кекс наморщил нос.

– Подумает? Ничего он не подумает. Пшеница есть пшеница.

– А ШЕСТЬ ПЕНСОВ – ЭТО ШЕСТЬ ПЕНСОВ.

– Именно так. – Кекс замялся. – Кстати, что тебе нужно?

Высокая фигура провела пальцем по покрытому маслом механизму.

– Эй?

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ? АХ, ДА. Я ХОТЕЛ БЫ ПОПРОСИТЬ ТЕБЯ ОБ ОДНОЙ УСЛУГЕ…

Он вышел из кузницы и почти сразу же вернулся с каким-то предметом, завернутым в шелк. Крайне осторожно он развернул косу. Для косы Билл сделал новую рукоять, причем не прямую, какой пользуются в горах, а тяжелую, с двойным изгибом, какую применяют крестьяне на равнинах.

– Хочешь ее перековать? Заменить крепление или лезвие?

Билл Двер покачал головой:

– Я ХОЧУ УНИЧТОЖИТЬ ЕЕ. УБИТЬ.

– Уничтожить?

– ДА. ОКОНЧАТЕЛЬНО. ПОЛНОСТЬЮ УНИЧТОЖИТЬ, ЧТОБЫ ОНА БЫЛА АБСОЛЮТНО МЕРТВА.

– А хорошая коса… – задумчиво проговорил Кекс. – Жаль такую портить. И лезвие смотри какое…

– НЕ ТРОНЬ!

Кекс сунул палец в рот.

– Интересно, – покачал головой он. – Готов поклясться, что даже не коснулся лезвия. Рука была в нескольких дюймах. Очень острая коса.

Он взмахнул косой.

– Должен сказать, она чрезвычайно острая.

Он замолчал, сунул мизинец в ухо и покрутил там.

– Ты уверен, что хочешь именно этого? Билл Двер кивнул.

Кекс пожал плечами:

– Ну, я могу расплавить ее, а рукоятку сожгу.

– Отлично.

– Ладно, в конце концов, это твоя коса. И в чем-то ты прав. Это уже устаревшая технология. Прошлый век.

– К СОЖАЛЕНИЮ, ТЫ МОЖЕШЬ ОКАЗАТЬСЯ ПРАВ.

Кекс ткнул грязным пальцем в Комбинированно-Уборочную Машину. Билл Двер знал, что перед ним всего-навсего неодушевленная куча металла, которая не может самоуверенно таращиться. И тем не менее машина нагло рассматривала его. С этаким усталым металлическим презрением, даже жалостью.

– Можешь попробовать уговорить госпожу Флитворт купить такую штуку. На всю ферму хватит. Я словно наяву вижу, как ты управляешь машиной, твои волосы треплет ветер, ремни хрустят, рычаги качаются…

– НЕТ.

– Перестань, старушка Флитворт может себе это позволить. Говорят, у нее сундуки доверху набиты старыми монетами.

– НЕТ!

– Э-э…

Кекс замялся. Последнее «НЕТ» таило в себе угрозу – так трещит тонкий лед на глубокой реке, как бы сообщая: сделай еще шажочек, и ты, Нед Кекс, сильно пожалеешь о своем опрометчивом поступке.

– Что ж, тебе лучше знать, что вам нужно, а что нет, – пробормотал кузнец.

– ДА.

– Вот и ладненько… Кстати, эта возня с косой будет стоит тебе, э-э, один фартинг, – выпалил Кекс. – Понимаешь, уйдет куча угля, а эти жадюги гномы постоянно поднимают цены…

– ВОТ, ДЕРЖИ. ТОЛЬКО ЭТО ДОЛЖНО БЫТЬ СДЕЛАНО СЕГОДНЯ ЖЕ.

Кекс спорить не стал. Спор мог привести к тому, что Билл Двер задержится в кузнице еще на какое-то время, а ему почему-то хотелось, чтобы он побыстрее ушел.

– Хорошо, чудесно.

– ТЫ ПОНЯЛ?

– Конечно, конечно.

– ВСЕГО ДОБРОГО, – мрачно произнес Билл Двер и вышел.

Кекс закрыл за ним дверь и прислонился к ней. Вот так. Правду о нем говорят, приятный человек, ничего не скажешь, но почему-то через пару минут общения с ним складывается впечатление, что кто-то прошел по твоей могиле, тогда как она еще даже не была вырыта.

Он пересек заляпанную маслом кузницу, набрал в чайник воды и поставил его на край горна. Взял было гаечный ключ, чтобы кое-что подделать в Комбинированно-Уборочной Машине, но потом вдруг заметил у стены косу.

На цыпочках он подкрался к ней – и понял, что ведет себя исключительно глупо. Коса ведь не живая, и ушей у нее нет. Просто она выглядела такой острой…

Нед Кекс занес над головой гаечный ключ. Какое-то странное чувство вины овладело им. Этот Билл Двер… очень уж необычные слова он использовал, говоря о простом инструменте. Но это не его, кузнеца, дело – ему поручили работу.

Кекс резко опустил гаечный ключ.

Никакого сопротивления он не почувствовал. Более того, он готов был поклясться, что до лезвия косы гаечный ключ не дотронулся. И тем не менее, инструмент развалился на ровные половинки так, словно был сделан из хлебного мякиша.

Кузнец почесал затылок. За свою жизнь он перевидал множество острых штуковин, но настолько… Коса, стоящая перед ним, являлась квинтэссенцией самой остроты, абсолютной остротой, которая простиралась за последние атомы металла…

– Будь я проклят.

А потом он вспомнил о своей машине. Все это глупость, суеверия, подумал он. Человек, способный справиться с крутовиком на пять-восемь, не должен поддаваться на всякого рода фокусы. К механизмам нужно относиться проще. Они либо работают, либо не работают. И ничего загадочного в их работе нет.

Он с гордостью посмотрел на Комбинированно-Уборочную Машину. Пока что в нее нужно впрягать лошадь. И это несколько портит впечатление. Лошади представляют собой вчерашний день, тогда как день завтрашний принадлежит Комбинированно-Уборочным Машинам и их потомкам, которые сделают мир лучше, удобнее. Сейчас главная задача – исключить из уравнения лошадь. Он ставил внутрь часовой механизм, но тому явно не хватало мощности. Может, стоит попробовать…

За его спиной из закипевшего чайника выплеснулась вода и залила огонь.

Кекс ринулся в клубы пара. Вот каждый раз такое. Стоит задуматься над чем-нибудь серьезным, и какая-нибудь бессмыслица тут же тебя отвлечет.

Госпожа Торт задернула шторы.

– А кто такой этот Один-Человек-Ведро? Она зажгла пару свечей и села.

– Он принадлежит к одному из языческих очудноземских племен, – коротко пояснила она.

– Довольно странное имя – Один-Человек-Ведро.

– Это короткая версия, – мрачно заметила госпожа Торт. – Теперь нам нужно взяться за руки. – Она оценивающе посмотрела на Сдумса. – Нужен еще кто-то.

– Можно позвать Шлеппеля, – предложил Сдумс.

– Чтобы какой-то страшила торчал под моим столом, заглядывая мне под юбку? Ну уж нет! Людмилла!

Через мгновение занавеска из бус раздвинулась, и в комнату вошла девушка, открывшая Сдумсу дверь.

– Да, мама?

– Садись, девочка моя. Ты нам нужна для сеанса.

– Да, мама.

Девушка улыбнулась Сдумсу.

– Это – Людмилла, – представила ее госпожа Торт.

– Очень приятно, – кивнул Сдумс и был награжден широкой и сияющей улыбкой человека, давным-давно научившегося скрывать свои истинные чувства.

– Мы уже знакомы, – сказал Сдумс.

С полнолуния прошло чуть меньше дня, подумал он. А почти все признаки уже исчезли. Почти. Ну и ну…

– Она – позор на мою седую голову, – сказала госпожа Торт.

– Мама, не отвлекайся, – беззлобно заметила Людмилла.

– Возьмитесь за руки, – велела госпожа Торт. Они сидели в полутьме. Потом Сдумс почувствовал, как госпожа Торт убрала свою руку.

– Я забыла поставить стакан, – сообщила она.

– По-моему, госпожа Торт, вы не пользуетесь крутящимися столиками, планшетками для спиритических сеансов и всем прочим… – начал было Сдумс.

Со стороны буфета раздалось позвякивание, госпожа Торт поставила на стол полный стакан и села.

– А я этим и не пользуюсь, – пожала плечами она.

Снова воцарилась тишина, и Сдумс нервно откашлялся.

– Один-Человек-Ведро, мы знаем, что ты здесь, – проговорила наконец госпожа Торт.

Стакан зашевелился, в нем заплескалась янтарная жидкость.

– приветствия тебе из края счастливой охоты, о бледнолицая, – раздался дрожащий бестелесный голос.

– Кончай, – оборвала его госпожа Торт. – Все знают, что ты валялся пьяным посреди улицы Патоки, когда тебя переехала телега.

– в том нет моей вины. да разве Один-Человек-Ведро был виноват в том, что его прадедушка переезжал сюда! по праву рождения Один-Человек-Ведро должен пасть от лапы горного льва, его должен затоптать гигантский мамонт, бедный Один-Человек-Ведро, его лишили права на смерть.

– Слушай, Один-Человек-Ведро, господин Сдумс хочет задать тебе какие-то вопросы, – перебила излияния госпожа Торт.

– она здесь счастлива и ждет, когда ты к ней присоединишься, – быстро сообщил Один-Человек Ведро.

– Кто ждет? – не понял Сдумс.

Такая реакция, казалось, несколько озадачила Одного-Человека-Ведро. Прежде эта реплика ни в каких объяснениях не нуждалась.

– а кто тебе нужен! – осторожно спросил он. – и можно Одному-Человеку-Ведру выпить наконец!

– Пока нет, Один-Человек-Ведро.

– Одному-Человеку-Ведру очень нужно. да здесь так тесно.

– Что? – спросил Сдумс. – Тесно от духов?

– их сотни, две, три, много. Сдумс был разочарован.

– Всего лишь сотни? Мне лично кажется, это еще немного.

– Не все люди, умерев, становятся духами, – пояснила госпожа Торт. – Чтобы стать духом или призраком, нужно иметь какое-то очень серьезное незавершенное дело. Или хотеть отомстить кому-нибудь. Или быть пешкой в какой-нибудь очередной космической игре, затеянной богами.

– или сильно-сильно страдать от жажды, – добавил Один-Человек-Ведро.

– Ты выслушаешь его или нет?! – рассерженно осведомилась госпожа Торт.

– Один-Человек-Ведро крайне расстроен, ему обещали хорошо, моря из вина, а здесь ничего нет. его мучит жажда, о бедный Один-Человек-Ведро…

– Что происходит с жизненной силой, когда жизнь заканчивается? – спросил Сдумс. – Это именно из-за нее все беды?

– Рассказывай, – велела госпожа Торт, заметив, что Один-Человек-Ведро замешкался с ответом.

– о каких бедах идет речь!

– Все отвинчивается. Одежда бегает сама по себе. Все кажется более живым, чем прежде. И так далее.

– это! то малозначимые пустяки, жизненная сила стремится утечь при первой же возможности, не стоит тот повод считать беспокойством. да.

Сдумс положил руку на стакан.

– А о чем тогда стоит побеспокоиться? – вкрадчиво осведомился он. – Может, нам стоит обратить внимание на кое-какие стеклянные шарики?

– Одному-Человеку-Ведру что-то не хочется говорить.

– Мам, прикажи ему.

Это был голос Людмиллы, низкий, но почему-то очень приятный. Волкофф не спускал с нее глаз. Сдумс улыбнулся. Это было одним из преимуществ мертвых. Ты замечаешь вещи, которые живые просто-напросто игнорируют.

В голосе Одного-Человека-Ведра вдруг проскользнуло раздражение:

– но как он поступит, если Один-Человек-Ведро все ему скажет! Одного-Человека-Ведро будет поджидать куча неприятностей. Хау.

– Ну, ты можешь просто подтвердить мою догадку, если она вдруг окажется правильной… Тогда тебе не придется ничего рассказывать, – предложил Сдумс.

– да… есть возможность.

– Стало быть, договоримся так. Если ответ «да», ты стукнешь два раза, и один раз – если «нет». Все, как в старые добрые времена.

– о. хорошо.

– Продолжайте, господин Сдумс, – кивнула Людмилла.

Этот голос гладил, как нежная девичья ручка. Сдумс откашлялся.

– Я предполагаю, – начал он, – что это своего рода яйца. Сначала мне показалось странным, что при виде этих штук я вдруг подумал… подумал о завтраке. Но потом мне в голову пришла мысль о яйцах, и…

Один удар.

– Ну, что ж, возможно, эта мысль и в самом деле была глупой.

– прошу прощения, «да» – это один стук или два?

– Два! – рявкнула медиум.

СТУК. СТУК.

– А, – облегченно вздохнул Сдумс. – А потом из них выводятся такие штуки на колесах?

– два раза, если «да»!

– Да!

СТУК. СТУК.

– Я так и думал! Так и думал! Один такой шарик оказался под полом, и из него пыталось что-то вылупиться, но ему не хватило места! Тогда-то я и догадался! – радостно завопил Сдумс.

Но потом вдруг нахмурился.

– Кстати, а что именно должно было вылупиться?

Наверн Чудакулли вбежал в свой кабинет и схватил с каминной полки лежащий там посох. Облизав палец, аркканцлер осторожно коснулся набалдашника. Возникла крохотная искорка, и в комнате запахло жирной посудой.

Аркканцлер шагнул было обратно к двери, но потом медленно обернулся. Его мозг наконец проанализировал разбросанные по кабинету вещи и отметил некую странность.

– А это здесь откуда взялось? – громко вопросил он.

Он дотронулся концом посоха до тележки, и та, позвякивая, отъехала в сторону.

Точь-в-точь тележка, на которой служанки возят швабры, чистое белье и все прочее, что обычно возят служанки… Чудакулли подумал, что надо бы пообщаться с университетской домоправительницей, и почти сразу же забыл об этом.

– Чертовы проволочные штуки на колесах! Так и лезут повсюду… – пробормотал он.

При слове «чертовы» в воздухе появилось что-то, напоминающее трупную муху с зубами, как у кота, только вставными. Оно покружилось, осматривая обстановку, и вылетело следом за невнимательным аркканцлером.

Слова волшебников обладают магической силой, особенно слова ругательные. И они постоянно ищут случая воплотить собственную магию в жизнь. Сейчас, когда жизненная сила кристаллизовалась в воздухе, им было нетрудно воплотиться.

Старшие волшебники собрались в Главном зале. Даже главный философ ощущал некое возбуждение. Использовать магию против коллег-волшебников считалось дурным тоном, а использовать ее против обычных граждан считалось просто неспортивным. Но застаиваться тоже вредно.

Аркканцлер оглядел волшебников.

– Декан, почему у тебя все лицо в полоску?

– Камуфляж, аркканцлер.

– Камуфляж, значит?

– Йо, аркканцлер.

– Хорошо, главное, чтобы тебе это доставляло удовольствие.

Тщательно маскируясь, они поползли к небольшому участку, который считался законной территорией Модо. По крайней мере, большинство из волшебников поползли. Приговаривая под нос: «Пошел! Пошел! Пошел!», декан совершил несколько прыжков с поворотом, потом припал к стене и тихонько перевел дыхание.

Каково же было его разочарование, когда он увидел, что остальные кучи компоста лежат там, где их сложил Модо. Тащившийся позади волшебников Модо был дважды едва не сбит с ног скачущим деканом.

– Они просто притаились, – с подозрением изрек декан. – Предлагаю уничтожить эти проклятые…

– Просто они еще не сопрели, – предположил Модо. – Та куча была самой старой.

– То есть ты хочешь сказать, что нам не с кем будет сражаться? – спросил аркканцлер.

Земля под ногами вдруг вздрогнула, и со стороны галереи донеслось легкое позвякивание. Чудакулли нахмурился:

– Кто-то расставляет повсюду эти проволочные тележки. Одну я даже нашел в своем кабинете.

– Ха, – хмыкнул главный философ. – Что кабинет, одна очутилась прямо в моей спальне. Открываю шкаф – и вижу, стоит.

– В шкафу? И зачем ты ее туда засунул?

– Я ничего не засовывал, говорю точно. Вероятно, студенты. Это их шуточки. Однажды мне в постель подложили щетку.

– Об одну тележку я даже споткнулся. Но глазом не успел моргнуть, как она исчезла. Наверное, кто-то укатил ее, – поделился Чудакулли.

Позвякивание приближалось.

– Ну ладно, господин Так Называемый Дорогой Мой Умник, – Чудакулли многозначительно похлопал набалдашником посоха по ладони.

Волшебники прижались к стене. Призрачный перевозчик тележек был совсем рядом.

– городов, – сказал Один-Человек-Ведро. – так думает Один-Человек-Ведро, это яйца городов.

– Ага, мой юный шу… да будь я, черт побери, проклят.

– Шутки шутишь? – нахмурилась госпожа Торт. – Города не бывают живыми. Знаю, знаю, многие утверждают обратное, но это же не по-настоящему, а в переносном смысле.

Ветром Сдумс повертел один из шариков.

– Он откладывает их тысячами, – покачал головой он. – Но выживают не все, иначе нас бы уже завалило городами…

– Ты хочешь сказать, что из этих маленьких шариков вылупляются огромные города? – уточнила Людмилла.

– не сразу, сначала подвижная стадия.

– То есть появляются колеса, – пояснил Сдумс.

– это есть верно, как поглядит Один-Человек-Ведро, тебе уже все известно.

– Это только так кажется, – уверил Ветром Сдумс. – На самом деле я еще ничего не понимаю. А что следует за подвижной стадией?

– не знаю. Сдумс встал.

– Пришло время все выяснить, – решительно сказал он.

Он взглянул на Людмиллу и Волкоффа. Да. А почему бы и нет? Если ты хоть кому-нибудь сумеешь помочь, можешь считать, что жизнь твоя – или что бы там ни было – прожита не зря.

Сдумс резко ссутулился и подпустил в голос старческой хрипоты:

– Вот только ноги меня уже почти не держат, м-да, вот… Буду весьма признателен, если кто-нибудь мне поможет. Юная госпожа, не проводите ли вы меня до Университета?

– Людмилла почти не выходит из дома. У нее некоторые проблемы со здоровьем, – поспешила заметить госпожа Торт.

– Я абсолютно нормально себя чувствую, – возразила Людмилла. – Мама, ты же знаешь, что с полнолуния прошел почти целый день и…

– Людмилла!

– Но это в самом деле так.

– Беззащитным девушкам нельзя ходить по улицам в одиночку, это небезопасно.

– Но чудесный пес господина Сдумса прогонит даже самых опасных преступников.

Волкофф, словно по сигналу, гавкнул и поднялся на задние лапки. Госпожа Торт критически осмотрела его.

– Очень послушное животное, как я вижу, – вынуждена была заметить она.

– Вот и договорились, – хлопнула в ладоши Людмилла. – Пойду возьму шаль.

Волкофф перевернулся на спину, и Сдумс слегка толкнул его ногой.

– Веди себя хорошо, – посоветовал он. Раздалось многозначительное покашливание Одного-Человека-Ведра.

– Хорошо, хорошо, – махнула рукой госпожа Торт.

Она достала из ящика спички, рассеянно чиркнула одной об ноготь и бросила в стакан с виски. Вспыхнуло голубое пламя, и двойная порция чистого виски переместилась в мир духов.

Когда Ветром Сдумс выходил из дома, ему показалось, что вслед ему летит какая-то песня, исполняемая призрачным голосом.

Тележка остановилась и стала покачиваться из стороны в сторону, словно рассматривая волшебников. Потом вдруг повернулась и быстро покатила прочь.

– Взять! – взревел аркканцлер.

Он направил на тележку посох, и огненный шар превратил небольшой участок каменных плит во что-то желтое и булькающее. Улепетывающая тележка угрожающе накренилась, но сумела сохранить равновесие и помчалась дальше, поскрипывая одним колесом.

– Она из Подземельных Измерений! – воскликнул декан. – Громи корзинку!

– Не глупи, – аркканцлер остановил его, положив руку на плечо. – У Подземельных Тварей куда больше щупальцев и всяких отвратительных штук. Кроме того, по ним никак не скажешь, что они созданы искусственно.

Их внимание отвлекла вторая тележка, которая беззаботно катилась по боковой дорожке. Увидев или каким-то другим образом почувствовав присутствие волшебников, она остановилась и крайне убедительно прикинулась тележкой, которую кто-то забыл.

Казначей незаметно подкрался к ней.

– Ты нас не обманешь, – сказал он. – Мы знаем, что ты умеешь передвигаться.

– Мы тебя видели, – добавил декан. Тележка по-прежнему делала вид, что говорят о ком-то другом.

– С чего мы взяли, что она разумна? – заметил профессор современного руносложения. – Где, скажите на милость, у нее мозг?

– А кто говорит, что она разумна? – спросил аркканцлер. – Она просто ездит. Для этого мозгов не требуется. Креветки тоже двигаются.

Он провел рукой по раме.

– На самом деле креветки очень умные создания… – начал было главный философ.

– Заткнись, – велел Чудакулли. – Гм-м. А она точно кем-то сделана, а?

– Ну, она ведь из проволоки, – сказал главный философ. – А проволоку надо изготовить. Кроме того, под ней мы можем наблюдать колеса. Науке неизвестен факт существования живых существ, у которых бы имелись колеса.

– Просто, если к ней присмотреться, то кажется, будто она…

– …Единое целое, – закончил мысль профессор современного руносложения. Он с кряхтением присел, чтобы получше рассмотреть тележку. – А и правда, стыков нигде не видно. Как будто она такой выросла, но это же просто смешно.

– Возможно. Но разве в Овцепикских горах не живет кукушка, которая делает часы, чтобы потом устроить там гнездо?

– Но это часть птичьего ритуала ухаживания, – возразил профессор современного руносложения. – Кроме того, такие часы всегда врут.

Тележка стрелой метнулась в брешь, появившуюся было в обороне волшебников, и ей почти удалось удрать, но на ее пути встал казначей, который, отважно заорав, свалился прямо в корзинку. Однако тележка не остановилась, а с грохотом покатилась дальше к воротам.

Декан поднял посох. Аркканцлер остановил его:

– Мы можем попасть в казначея.

– Ну хотя бы одну шаровую молнию! Совсем маленькую!

– Очень заманчиво, но нет. Вперед, за ней!

– Йо!

– Как тебе будет угодно.

Волшебники ринулись в погоню. Позади, никем не замеченная, с громким жужжанием летела целая стая ругательств аркканцлера. А Ветром Сдумс тем временем уже подходил к библиотеке.

Библиотекарь Незримого Университета поспешил на всех четырех лапах к содрогающейся от громоподобных ударов двери.

– Я знаю, что ты здесь, – раздался голос Ветром Сдумса. – Ты должен впустить нас. Это жизненно необходимо.

– У-ук.

– Ах, не откроешь?

– У-ук!

– Что ж, у меня нет другого выхода… Древние камни медленно сдвинулись в сторону. Посыпалась штукатурка. Часть стены обрушилась, и в дыре, напоминающей по форме Ветром Сдумса, появился Ветром Сдумс собственной персоной, задыхаясь и кашляя от пыли.

– Лично я был против таких мер, – сказал он. – Никак не могу отделаться от чувства, что угождаю общепринятым суевериям.

Библиотекарь взлетел в воздух и приземлился ему на плечи. К вящему удивлению орангутана, это не возымело никакого действия. Обычно трехсотфунтовый орангутан существенно замедляет ваше продвижение вперед, но Ветром Сдумс нес его на себе, словно какой-то меховой воротник.

– Скорее всего, нам потребуется древняя история, – предположил Сдумс. – Слушай, тебе не сложно будет перестать откручивать мне голову?

Библиотекарь в отчаянии огляделся. Откручивание головы действовало всегда.

Вдруг его ноздри раздулись.