/ Language: Русский / Genre:sf,

Скала Прощания Орден Манускрипта 3

Тэд Уильямс


Уильямс Тэд

Скала прощания (Орден Манускрипта - 3)

Тэд УИЛЬЯМС

ОРДЕН МАНУСКРИПТА - 3

СКАЛА ПРОЩАНИЯ

ЧАСТЬ 1

ДЫХАНИЕ БУРИ

1 КОСТИ ЗЕМЛИ

Часто можно слышать, что из всех стран Светлого Арда лучше всего секреты сохраняются в Эрнистире. Не потому, что сама страна запрятана, как знаменитый Тролльфельс, скрытый ледяной оградой Пустынной равнины, или страна враннов, окруженная коварными болотами. Секреты, скрытые в Эрнистире, упрятаны в сердцах ее жителей или глубоко под землей, под ее солнечными лугами.

Среди всех смертных эрнистирийцы единственные знали и любили ситхи. Они многому научились у них, хотя то, что они узнали, теперь упоминалось лишь в балладах. Они торговали с ситхи, привозя в свои земли, богатые травами, произведения ремесленников, превосходящие мастерством исполнения все, что могли изготовить лучшие кузнецы и ремесленники Наббанайской империи. В обмен эрнистирийцы предлагали своим бессмертным союзникам плоды земли: черный, как ночь, малахит, иленит или светлый опал, сапфиры, киноварь и мягкое блестящее золото - все это, с трудом добытое из тысячи тоннелей Грианспогских гор.

Ситхи теперь совершенно исчезли с лица земли, насколько было известно большинству людей, а многих это вообще не интересовало. Некоторым эрнистирийцам было известно другое. Прошли века с тех пор как светловолосые покинули свой замок Асу'а, оставив последний из Девяти городов, доступных смертным. Большинство смертных совершенно забыли о ситхи и представляли их лишь по искаженным изображениям в старых сказках. Но среди эрнистирийцев, приветливых, но скрытных, были люди, которые смотрели на темные дыры в Грианспогских горах и помнили.

Эолер не слишком любил пещеры. Детство он провел в долинах, на лугах западного Эрнистира при слиянии рек Иннискрик и Куимн. Он правил этой территорией, будучи графом Над Муллаха; потом, на службе короля Лута Уб-Лутина, он объездил все великие города и дворы Светлого Арда, заботясь о нуждах нуждах Эрнистира под небесами разных стран и при свете бесчисленных ламп.

Таким образом, хоть никто не ставил под сомнение его отвагу, а его клятва королю Лугу подразумевала, что он должен последовать за его дочерью Мегвин в самое пекло, если потребуется, ему не нравилось оказаться вместе со своим народом в глубинах Грианспога.

- Да укусит меня Багба! - выругался Эолер. Капля горячей смолы упала на его рукав и сквозь тонкую ткань обожгла руку. Факел вот-вот погаснет. Он на миг задумался о риске остаться без света в незнакомом темном тоннеле глубоко во чреве горы и снова тихо выругался. Если бы он не был таким суетливым болваном, он не забыл бы принести с собой кремни. Эолер не любил подобных ошибок. Несколько таких ошибок - и везению конец.

Загасив тлеющий рукав, он снова занялся изучением разветвлявшегося тоннеля, вглядываясь в землю и безнадежно пытаясь обнаружить хоть какой-то намек, куда идти. Ничего не найдя, он зашипел от негодования.

- Мегвин! - позвал он и услышал, как голос уносится во тьму, отдаваясь эхом в тоннелях... - Моя леди, где вы?

Эхо замерло. Эолер стоял в тишине с угасающим факелом и не знал, что предпринять.

Было неприятно убедиться, что Мегвин знает дорогу в этом подземном лабиринте гораздо лучше, чем он, посему его озабоченность, возможно, неуместна. Конечно, ни медведей, ни других зверей, живущих так глубоко, здесь нет, иначе они бы уже дали знать о себе. Потрепанные остатки жителей Эрнисадарка провели в недрах горы уже две недели, соорудив новый дом для лишенных крова в самом костяке земли. Но здесь следовало бояться не только диких зверей - Эолера не покидало чувство опасности. На вершинах гор видели странных существ, и были случаи таинственных смертей или исчезновений людей задолго до прихода армии Скали из Кальдскрика, явившегося по поручению короля Элиаса для усмирения непокорных эрнистирийцев.

Здесь могли поджидать и другие, гораздо более прозаические опасности: Мегвин могла упасть и сломать ногу или свалиться в подземную реку или озеро. Она могла переоценить свою способность ориентироваться в пещерах, заблудиться в потемках и умереть с голода.

Ничего не оставалось, как идти вперед. Он пройдет немного, но повернет, когда половина его факелов сгорит. Таким образом, прежде чем его настигнет тьма, он окажется в пределах слышимости от пещеры, в которой размещаются изгнанники-эрнистирийцы.

Эолер зажег новый факел остатком старого и использовал дымящиеся головни, чтобы сделать отметку на.стене у развилки руническими знаками, изображающими подпись Над Муллаха. После минутного раздумья он выбрал более широкий из двух ходов и направился вперед.

Этот тоннель, как и только что покинутый им, был частью забоев, которыми была изрыта гора. Здесь тоннель прямо врезался в твердую породу. Вмиг ему представился тот гигантский труд, который, очевидно, потребовался для выполнения работы. Поперечные балки, поддерживающие его, были размером со стволы крупнейших деревьев! Эолер поневоле восхитился тщательной и одновременно героической работой исчезнувших мастеров-предков его и Мегвин, которые пробурили путь через самое тело земли, чтобы вынести на свет прекрасные вещи.

Старый тоннель шел наклонно вниз. Качающийся факел освещал странные неясные значки, выцарапанные на стенах. Тоннели эти были давно покинуты, но в них сохранилась атмосфера ожидания, будто они надеются на чье-то непременное возвращение. Звук шагов Эолера казался громким, как сердцебиение божества, что навело графа Над Муллаха на мысли о Черном Куаме, хозяине темных мест. Этот бог земли вдруг показался вполне реальным и таящимся рядом, здесь, куда солнце не проникало с самого рождения времени.

Замедлив ход, чтобы разглядеть вырезанные рисунки, Эолер внезапно понял, что это неуклюжие изображения охотничьих собак. Он кивнул, разобравшись в этом. Старик Краобан как-то сказал ему, что рудокопы раньше называли Черного Куама Земляной собакой и оставляли ему приношения в самых дальних тоннелях, чтобы он берег их от обвалов или дурного воздуха. Эти рисунки изображали Куама в окружении рун, передающих имена рудокопов - символы, просящие снисхождения бога. Другие приношения умоляли о помощи слуг Куама, глубинных дворров сверхъестественных существ, которые, как предполагалось, оказывают услуги и наводят на богатые жилы.

Эолер взял погасший факел и снова написал свои инициалы под собакой с круглыми глазами.

Господин Куам, подумал он, если вы все еще господствуете в этих тоннелях, выведите Мегвин и наш народ в безопасное место. Нам очень, очень тяжело.

Мегвин. Мысль о ней была тревожной. Неужели она совсем не думает об ответственности, лежащей на ней? Ее отец и брат погибли. Жена покойного короля Инавен немногим старше самой Мегвин и гораздо менее дееспособна. Наследие Лута в руках принцессы - и что же она с ним делает?

Эолер не так уж и возражал против ухода глубже в пещеры: лето не спасло ни от холода, ни от армии Скали, а склоны Грианспогских гор - не то место, где можно пережить то либо другое. Эрнистирийцы, которым удалось выжить в войне, были разбросаны по самым глухим местам Эрнистира и Фростмарша, но значительная часть жителей находилась здесь, вместе с остатками королевского дома. Воистину, это было то место, где королевство могло выстоять или пасть: пора было превратить его в постоянное и защищенное пристанище.

Что вызывало тревогу Эолера, так это стремление Мегвин зарыться глубже в землю, уйти в глубинные недра горы. После того, как перенос лагеря был закончен, Мегвин на целые дни уходила, не говоря им зачем, пропадая часами в отдаленных неизведанных пещерах, возвращаясь к ночи с грязными лицом и руками и со странным выражением в глазах, похожим на безумие, Старик Краобан и другие просили ее не ходить, но Мегвин выпрямлялась и холодно указывала на их неправомочность учинять допрос дочери Лута. Если она понадобится, чтобы вести народ на защиту своего нового очага, или ухаживать за ранеными, или принимать решения в политике, она будет на месте. Остальным временем она может распоряжаться по своему усмотрению.

Заботясь о ее безопасности, Эолер также спросил ее, куда она уходит, и пытался внушить ей, чтобы она не бродила одна в глубинах горы без сопровождающих. Мегвин, нисколько не тронутая, только таинственно сослалась на "помощь богов" и на то, что "тоннели ведут назад к тем дням, коща еще жили мирные", как бы давая понять, что такие слабоумные идиоты, как граф Йад Муллаха, не должны интересоваться тем, что им не дано понять.

Эолеру казалось, что она теряет рассудок. Он боялся за нее, за свои народ и за себя тоже. Граф следил за ее постепенной деградацией. Смерть Лута и предательское убийство ее брата Гвитина что-то надломили в ней, но рана была в том месте, которое было недоступно для Эолера, его участие лишь усугубляло ситуацию. Он не мог смириться с тем, что его попытки помочь ей вызывают у нее досаду, но понимал, что королевская дочь боится жалости больше смерти.

Не в силах смягчить ее боль или собственную боль при виде ее страданий, он мог бы по крайней мере помочь ей выжить. Но как сделать это, если королевская дочь не хочет быть спасенной?

Сегодня Мегвин поднялась до того, как первый проблеск рассвета просочился через щелку в потолке пещеры, взяла факелы и веревки, а также ряд других зловещих предметов и исчезла в тоннелях. Она не вернулась до конца дня. После ужина Эолер, усталый после патрулирования в Цирккольском лесу, отправился за ней. Если он не найдет ее в ближайшее время, он вернется и снарядит поисковую партию.

Больше получаса он шел по петляющим тоннелям вниз, помечая свой путь на стенах и следя за быстро сгорающим факелом. Он уже прошел то место, откуда, как он убеждал себя, запас факелов позволил бы вернуться. Ему не хотелось сдаваться, но если он не повернет обратно, то заблудившихся окажется двое. Какой толк будет от этого?

Он, наконец, остановился в грубо вытесанном зале, из которого в разные стороны вели черные дыры коридоров. Он выругался, поняв, что настало время перестать себя обманывать. Мегвин может быть где угодно: он мог даже пройти мимо нее. Он возвратится и будет встречен насмешками, потому что принцесса уже вернулась живая и невредимая с час назад. Эолер мрачно улыбнулся и завязал хвостом растрепавшиеся черные волосы. Лучше стерпеть немного шуток, чем...

Тоненький голосок зашептал в каменном зале призрак мелодии, слабый, как стершиеся воспоминания.

Крепче Друкхи обнял ее.

Лес и пустыня слышали, как он стонал.

И там, где два сердца бились,

Только одно сжалось от горя.

Сердце Эолера забилось сильнее. Он вышел на середину зала, сложил руки у рта.

- Мегвин! - крикнул он. - Где вы, моя леди? Мегвин!

Стены глухо вторили крику, но ответного голоса не раздалось.

- Мегвин, это Эолер! - позвал он еще раз. Он снова подождал, когда смолкнет хор кричащих голосов. На этот раз молчание нарушил еще один едва различимый отрывок песни:

...Алая кровь на белой щеке.

Растрепались волосы Ненайсу,

Черные волосы на зеленой траве.

Покрутив головой, он, наконец, определил, что громче всего пение звучит у выхода слева. Он просунул голову в отверстие и удивленно вскрикнул, чуть не провалившись в темноту. Ухватившись за стены, он удержался, затем наклонился, чтобы поднять факел. В этот момент пламя зашипело и погасло. Его рука попала в воду у ручки факела, а дальше была пустота. Перед его глазами танцевало последнее, что он увидел перед тем, как погас факел: грубо начерченный, но различимый рисунок на черной пустоте. Он стоял на верху грубой каменной лестницы, которая падала вниз, в круто спускавшийся тоннель: бесконечный ряд ступеней, ведущий, кажется, к центру земли.

Черная тьма. Он оказался пойманным в абсолютной тьме. Эолер почувствовал сжимающий горло приступ страха, но подавил его. Он слышал голос Мегвин, он был почти уверен в этом. Конечно, это так! Кто еще может петь старую эрнистирийскую песню в глубинах мироздания?

Тихий детский страх чего-то, таящегося в темноте и вызывающего жертву знакомыми голосами, зашевелился в нем. Да что же он за мужчина в конце концов?!

Он коснулся стен. Они бьши сырыми. Ступенька перед ним, когда он встал на колени; чтобы ощупать ее, оказалась провалившейся посередине: на ней была вода. На некотором расстоянии от нее была еще ступенька. Дальше он ногой нащупал еще одну.

- Мегвин! - позвал он снова, но больше никто не пел. Осторожно ступая, держась руками за стены с обеих сторон, Эолер стал спускаться по грубым ступеням. Последняя вспышка света и выхваченная ею картина исчезли из глаз. Он напряг зрение, но ничего не увидел. Звон капель, стекающих по стенам, был единственным звуком, кроме звука его собственных шаркающих шагов.

После того, как он осторожно преодолел множество ступеней, лестница кончилась. Насколько он мог понять на ощупь, поверхность под ногами была ровной. Эолер сделал несколько осторожных шагов вперед, снова проклиная себя за то, что не захватил кремни. Кто мог предвидеть, что этот короткий поиск принцессы превратится в борьбу за жизнь? И где же та, что пела, будь то Мегвин или какой-нибудь менее дружелюбный обитатель пещер?

Тоннель казался ровным. Он стал осторожно продвигаться вперед, следуя всем поворотам, держась одной рукой за стену, а другой ощупывая темноту перед собой. После нескольких шагов тоннель снова повернул. С огромным облегчением он почувствовал, что что-то может различать: слабое свечение озаряло внутренность тоннеля, свечение стало ярче у нового поворота впереди.

За утлом он окунулся в поток света, лившийся из отверстия в стене. Каменный коридор уходил дальше, заворачивая направо, а потом ничего не было видно. Всё внимание Эолера сосредоточилось на дыре в стене. Сердце его тревожно забилось, он опустился на колени и, заглянув в отверстие, моментально вскочил, так что стукнулся головой о каменный свод. Через мгновение он спустил ноги в отверстие и соскользнул с пола тоннеля прямо в дыру, приземлился на полусогнутые ноги, чтобы не упасть, затем медленно выпрямился.

Он оказался в обширной пещере, ребристый потолок которой, украшенный свисающими каменными зубцами, казалось, колеблется в неровном свете двух мигающих масляных светильников. В конце пещеры была огромная дверь в два человеческих роста, укрепленная вровень с поверхностью скалы - так точно пригнанная, как будто она вросла в скалу, а ее мощные петли казались вделанными прямо в стену пещеры. Прислонившись к этой двери, среди мотков веревки и инструментов сидела...

- Мегвин! - воскликнул он и бросился к ней, спотыкаясь о неровности пола. Голова принцессы покоилась неподвижно на коленях. - Мегвин, вы...

Она подняла голову при его приближении. Что-то в ее глазах заставило его резко остановиться.

- Принцесса?..

- Я заснула, - она медленно провела рукой по своим рыжим кудрям. - Спала и видела сон... - Мегвин замолчала и посмотрела на него. Лицо ее было черно от грязи; глаза странно сияли.

- Кто... - начала она, потом снова потрясла головой. - Эолер! Мне снился очень странный сон..., Ты меня звал...

Он подскочил к ней и присел на корточки рядом. Казалось, с ней ничего не произошло. Он быстро ощупал ее голову, чтобы выяснить, не упала ли она.

- Что ты делаешь? - спросила она без особого удивления. - И что ты делаешь здесь?

Он отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо.

- Это я должен вам задать этот вопрос, моя леди. Что вы здесь делаете? Ваши люди страшно встревожены.

Она лениво усмехнулась.

- Я знала, что найду, - сказала она. - Я это знала.

- О чем вы говорите? - спросил рассерженный Эолер. - Пошли. Нам пора возвращаться. Благодарение богам, что у вас есть лампы, а то мы бы оказались в этой ловушке навсегда!

- Так ты явился без факела? Глупый Эолер! Я с собой уйму всего притащила, потому что до верхних пещер так далеко. - Она указала на свои разбросанные инструменты. - У меня, кажется, есть хлеб. Хочешь есть?

Эолер сел на пятки, сбитый с толку. Значит, так ведут себя люди, безнадежно сошедшие с ума? Принцесса казалась вполне довольной здесь, в дыре глубоко под землей. Что с ней произошло?

- Я снова спрашиваю вас, - сказал он как можно спокойнее. - Что вы здесь делаете?

Мегвин рассмеялась.

- Исследую. По крайней мере сначала исследовала. Это ведь наша единственная надежда. Уйти поглубже. Мы все время должны уходить в глубину, а то наши враги настигнут нас.

Эолер даже зашипел от возмущения.

- Мы уже и так подчинились вашей воле, принцесса. Люди ушли в пещеры, как вы велели. А теперь они не знают, куда подевалась дочь короля.

- Но я же знала, что найду это, - проговорила она, не слушая Эолера. Она понизила голос до шепота. - Боги не оставили нас, - сказала она, оглядываясь, как будто боялась, что их подслушивают, - ибо они обратились ко мне во сне. Они не оставили нас. - Она указала на огромную дверь. - И наши старые союзники ситхи... Ведь именно это нам и нужно, правда, Эолер? Союзники? - Глаза ее горели. - Я об этом думала, так что голова раскалывалась. Я знаю, что права! Эрнистиру в это жуткое время нужна помощь, а разве можем мы найти лучших союзников, чем ситхи, которые и раньше выступали за нас? Все думают, что мирные исчезли с лица земли, но это не так! Я уверена, что они просто ушли в глубину.

- Ну, это невыносимо! - воскликнул Эолер, беря ее под руку. - Это безумие, леди, и душа моя разрывается, видя это. Пошли, пойдемте обратно.

Мегвин вырвала руку, и глаза ее засверкали гневом.

- Это ты несешь бред, граф! Пойти обратно?! Я не знаю сколько часов провозилась, перерубая засов. Я должна была немного поспать по окончании работы, но я добилась своего! Я это сделала и пройду за эту дверь! И не говори мне о возвращении!

Эолер поднял голову, чтобы проверить достоверность ее слов. Засов толщиной в человеческую руку был перерублен. Молоток и зазубренная стамеска лежали рядом.

- Что это за дверь? - спросил он подозрительно. - Это, конечно, часть старых забоев.

- Я же тебе сказала, - ответила она холодно. - Это дверь в прошлое, дверь, ведущая к мирным, к ситхи. - Пока она смотрела на него, взгляд ее как-то смягчился и потеплел. Иное чувство вырвалось наружу, затуманив ее лицо смятением и тоской. Граф Над Муллаха ощутил глубокий беспомощный укол отчаяния. - О Эолер, - взмолилась она, - разве ты не видишь? Мы можем быть в безопасности! Идем! Помоги мне! Пожалуйста, Эолер! Я понимаю, ты принимаешь меня за безумную, за дурочку, за бесцветную дурнушку, но ты любил моего отца! Пожалуйста, помоги мне отворить дверь!

Эолер не мог смотреть ей в лицо. Он отвернулся, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. Несчастная девушка! Что же мучило ее так сильно? Смерть отца и брата? Утрата королевства? Трагично, все это трагично, но другие, испытавшие подобное, не впадают в такие жалкие иллюзии. Когда-то ситхи действительно существовали, они была так же реальны, как дождь и камень. Но прошло пять столетий с тех пор, как последние слухи о честном народе доходили до Эрнистира. И сама мысль, что боги ведут Мегвин к этим давно исчезнувшим созданиям, для Эолера, пусть даже и почитавшего все неведомое, была явным свидетельством ее помешательства.

Он вытер лицо рукавом. Каменная дверь была испещрена замысловатыми символами и тщательно вырезанными изображениями лиц и фигур, изрядно стершимися под воздействием капающей воды. Они несомненно являлись творениями необычайно тонкими, превосходящими самые выдающиеся работы эрнистирийских рудокопов. Что могло находиться здесь раньше? Какой-то древний храм? Служил ли он для каких-нибудь странных ритуалов, проводимых для Черного Куама, вдали от других богов, разбросанных по всей поверхности земли?

Эолер набрал в грудь воздуха, полный сомнения в правильности принимаемого решения.

- Я больше не хочу слышать, как вы возводите на себя напраслину, принцесса, но и не хотел бы силой заставлять вас вернуться. Если я помогу вам отворить эту дверь, - медленно проговорил он, избегая смотреть ей в лицо, исполнившееся надежды, - возвратитесь ли вы со мной после этого?

- О да, все, что угодно! - Она была похожа на ребенка в своем нетерпенье. - Ты сам будешь решать, потому что увидев место, где все еще обитают ситхи, ты не захочешь вернуться в закопченную пещеру. Да!

- Ну ладно. Я полагаюсь на ваше слово, Мегвин, - он поднялся и, ухватившись за ручку двери, сильно дернул на себя. Она не поддалась.

- Эолер, - тихо произнесла Мегвин.

Он снова потянул, сильнее, пока не почувствовал, как до предела напряглись жилы на шее, но дверь не поддавалась.

- Граф Эолер, - сказала Мегвин.

Он снова без толку дернул дверь и повернулся к ней.

- Что?

Она указала на дверь пальцем с обломанным ногтем.

- Я перерубила болт, но кусочки там еще застряли. Нам, наверно, нужно их вынуть.

- Это неважно... - начал он, потом посмотрел внимательнее. Часть разрубленного засова провалилась в петлю и не давала открыть дверь. Эолер присвистнул и вытолкнул мешавшие куски. Они со звоном упали на мокрый камень.

На этот раз, когда Эолер дернул дверь, петли протестующе заскрипели. Мегвин подошла и ухватилась за ручку рядом с графом, добавив свою силу к его. Петли заскрипели сильнее. Продолжая тянуть дверь, он наблюдал за мускулами ее рук. Она была сильной, эта молодая женщина, но она и не принадлежала к тому типу женщин, уделом которых была слабость физическая или душевная. Только с ним ее острый язык терял внезапно свою язвительность.

Напрягшись, он набрал побольше воздуха и уловил запах Мегвин. Несмотря на то, что она была потной и грязной, совсем не похожей на раздушенных придворных дам Наббана, от нее исходил аромат чего-то дикого, теплого и живого, который был необычайно приятен. Эолер тряхнул головой, пытаясь отогнать подобные мысли, и удвоил усилия, наблюдая за решительным лицом Мегвин, когда петли завизжали под напором. Дверь начала постепенно отворяться: на палец, потом еще на несколько, потом на ладонь, все время громко протестуя. Когда она отошла на локоть, открыв перед ними черное пространство, они прислонились к тяжелым балкам, чтобы передохнуть.

Мегвин наклонилась за лампой и проникла в образовавшееся отверстие, пока Эолер пытался отдышаться.

- Принцесса! - окликнул он ее, затем протиснулся следом. - Подождите! Здесь может быть ядовитый воздух! - Но произнося эти слова, он уже ощутил, что воздух вполне хорош, может быть, лишь немного тяжеловат. - Просто... - начал он, но остановился прямо позади нее. Лампа, которую она держала, освещала широкое пространство.

- Я тебе говорила! - голос ее был исполнен одновременно почтения и удовлетворения. - Вот где живут наши друзья!

- Бриниох Небесный! - пробормотал потрясенный Эолер.

Огромный город простирался перед ними, протянувшись вдоль широкого каньона. Они стояли на его краю, и их взору предстали многочисленные здания, как бы высеченные из самой сердцевины горы, как будто город был единым, необъятным по размеру куском живого камня. Каждое окно, каждая дверь были высечены прямо в твердой породе, каждая башня - из колонны цельного камня, и колонны эти достигали свода пещеры далеко вверху. Но несмотря на огромные размеры, город казался очень тесным, как на миниатюре, вызывающей обман зрения. Со ступеней широкой лестницы, на верху которой они стояли, им казалось, что стоит протянуть руку - и коснешься крыш, похожих на купола.

- Это город мирных... - сказала Мегвин счастливым голосом.

Это был город ситхи, подумал Эолер, а затем его бессмертные жители решили провести оставшиеся годы на освещенной солнцем поверхности земли. Ибо раскинувшиеся перед ними сооружения из искусно вытесанного темного камня были пусты, так, по крайней мере, казалось. Потрясенный открытием такого потаенного места, граф поймал себя на мысли, что он хотел бы, чтобы город оказался и на самом деле покинутым.

В тесной келье было холодно. Герцог Изгримнур жалобно шмыгнул носом и потер руки.

Лучше бы Мать Церковь использовала часть этих чертовых подношений на обогрев своего главного здания, подумал он. Гобелены и золотые канделябры все это превосходно, но как заставишь восхищаться ими того, кто до смерти замерз?

Он долго пробыл в общем зале накануне, сидя тихонько перед огромным камином и слушая рассказы других странствующих монахов, большинство из которых прибыло в Санкеллан Эйдонитис по какому-нибудь делу в ликторскую канцелярию. Когда его дружелюбно расспрашивали, Изгримнур отвечал редко и неохотно, зная, что здесь, среди, так сказать, своей братии, велика опасность быть узнанным.

Сейчас, прислушиваясь к звону Клавеанского колокола, зовущего к заутрене, он почувствовал сильное желание вернуться к общий зал. Это был риск, конечно, но как иначе узнать новости, которых он так жаждал?

Если б только этот чертов граф Страве говорил без обиняков! Зачем тащить меня через весь Анзис Пелиппе, чтобы сообщить, что Мириамель в Санкеллане? Откуда ему это известно? И почему он рассказал об этом мне, хотя я для него просто некто, расспрашивавший о двух монахах, старом и молодом?

Изгримнур на мгновение представил себе возможность, что Страве знает, кто он такой, или еще хуже, что граф специально послал его на тщетные поиски, а Мириамели даже близко нет около дворца Ликтора. Но в таком случае зачем правителю Пир-руина говорить с ним лично? Они сидели вдвоем, граф и переодетый монахом Изгримнур, потягивая вино в личной гостиной графа. Неужели Страве догадался, кто он? И какая ему выгода от того, что Изгримнур отправится в Санкеллан Эйдонитис?

У Изгримнура разболелась голова, пока он пытался разгадать игру графа Страве. Но у него не было иного выбора, кроме как принять слова графа за чистую монету. Он оказался в настоящем тупике, пытаясь обнаружить следы принцессы и Кадраха на запутанных улочках величайшего города Пирруина. И вот он здесь, странствующий нищий монах, принимающий милость от Матери Церкви и надеющийся, что Страве сказал ему правду.

Он потопал ногами. Подошвы его сапог были стерты, и холод каменного пола проникал к самым его ногам. Глупо прятаться в этой келье: это не поможет в его поисках. Ему надо выбраться отсюда и смешаться с толпами, кишащими в коридорах Санкеллана. Кроме того, когда он слишком долго пребывает в одиночестве, лица Гутрун и детей являются ему, наполняя сердце отчаянием и бессильной яростью. Он вспоминал свое ликование, когда Изорн вернулся из плена, распирающую душу гордость и радость оттого, что страх остался позади. Доживет ли он до подобного воссоединения? Даст Бог, доживет. Это было его самой заветной мечтой, но настолько хрупкой, что лишнее прикосновение к ней могло ее разрушить.

Но так или иначе, а рыцарь одной мечтой жить не может - даже такой старый рыцарь, как герцог, лучшие дни которого уже позади. Был еще долг. Теперь, после падения Наглимунда, когда его люди рассеяны Бог весть где, единственным его долгом был долг перед Мириамелью и принцем Джошуа, который послал его за нею. Да он и счастлив был иметь такое, поручение.

Изгримнур стоял в вестибюле, поглаживая подбородок. Хвала Узирису, он не так сильно зарос. Сегодня утром он не смог заставить себя побриться: вода в тазике почти замерзла, и даже после нескольких недель пути в обличье монаха он не мог заставить себя каждый день скрести лицо острым лезвием. Он ни разу не брился с самой юности. И сейчас ему не хватало бороды так, как если бы это была рука или нога.

Герцог пытался решить, в какой стороне находится общий зал с пылающим камином, когда почувствовал руку на своем плече. Он резко повернулся и увидел себя в окружении трех монахов. Тот, что коснулся его, был улыбающимся стариком с заячьей губой.

- Не тебя ли я видел вчера в зале, брат мой? - спросил он. Он тщательно выговаривал слова на вестерлинге, но с сильным наббанайским акцентом. - Ты ведь с севера, не так ли? Пойдем, раздели с нами утреннюю трапезу. Ты голоден?

Изгримнур слегка пожал плечами и кивнул.

- Хорошо, - старик похлопал его по руке. - Я брат Септес. А это Роваллес и Нейлин, двое других из нашего ордена. - Он указал на монахов помоложе. Позавтракаешь с нами?

- Спасибо. - Изгримнур неуверенно улыбнулся, подумав, не существует ли какого-нибудь специального монашеского этикета, известного лишь посвященным. Да благословит вас Господь, - прибавил он на всякий случай.

- И тебя, - промолвил Септес, берясь за мощную руку Изгримнура своими тонкими пальцами и ведя его по коридору. Двое других монахов следовали позади, тихо переговариваясь.

- Ты уже видел Часовню Элисии? - спросил старик.

Изгримнур отрицательно покачал головой:

- Я приехал только вчера ночью.

- Она прекрасна. Прекрасна; Наше аббатство у озера Мирм на востоке, но я стараюсь каждый год приезжать сюда и каждый раз привожу с собой молодежь, чтобы показать великолепие, которое Господь создал для нас здесь.

Изгримнур набожно кивнул. Некоторое время они прошли в молчании, их группа слилась с другими монахами и священниками, заполнявшими коридор из боковых проходов; толпы сливались, как косяки рыбы, которую несет течением, на пути в трапезную.

Эта массовая миграция замедлилась у широких дверей трапезной. Когда Изгримнур и его новые товарищи присоединились к сбитой толпе, они оказались плотно зажатыми. Септес задал герцогу какой-то вопрос. Изгримнур не расслышал его из-за гула голосов, поэтому старик приподнялся на носки и сказал ему прямо в ухо.

- Я спрашиваю, как дела на севере? - почти прокричал он. - Мы наслушались жутких историй: голод, волки, смертоносная пурга.

Изгримнур кивнул и нахмурился.

- Дела обстоят очень плохо, - отозвался он. Пока он говорил, его и других застрявших в дверях вытолкнуло, как пробку из бутылки, в трапезную, где потолочные балки сотрясались от гула голосов.

- Я считал, что существует обычай хранить молчание за едой! - прокричал Изгримнур. Молодые спутники Септеса, как и герцог, во все глаза смотрели на десятки столов, расставленных от стены до стены широкого зала. Они насчитали не меньше дюжины рядов, и за каждым столом горбились спины людей в рясах, а их тонзуры представляли бесконечный узор розовых пятен, похожих на ногти сторукого великана. Было впечатление, что каждый занят громким разговором с соседями, причем некоторые махали в воздухе ложками с целью привлечь внимание. Звук был подобен океанскому прибою.

Септес рассмеялся, но смех его был поглощен общим ревом. Он снова приподнялся на цыпочки.

- В нашем аббатстве и во многих других тихо, как и в ваших риммерских монастырях, конечно. Но в Санкеллане Эйдонитисе собираются люди, занятые богоугодными делами, - им приходится говорить и слушать, как торговцам.

- Спекулируют душами? - горько усмехнулся Изгримнур, но старик не расслышал его.

- Если хочется тишины, спустись вниз, в архив. Там священнослужители безмолвны, как могила, и шепот кажется грохотом грома. Идемте! Мы можем получить хлеб и суп вон там, у той Двери, а затем ты расскажешь мне, что творится на севере, ладно?

Изгримнур пытался не смотреть, как ест старик, который все время проливал суп из-за своей заячьей губы, и вскоре по его сутане спереди тек целый ручеек.

- Прости, - сказал старик наконец, шепелявя, потому что ему было трудно жевать из-за нехватки зубов. - Я не спросил, как тебя зовут. Как твое имя?

- Изборн, - назвался герцог именем отца, которое было достаточно распространенным.

- А-а, Изборн. Ну а я Септес. Но я уже, кажется, назвался, да? Расскажи же, что происходит на севере. Это еще одна причина, по которой я приезжаю в Наббан, - мы мало получаем известий в своем Озерном крае.

Изгримнур рассказал ему кое-что из того, что случилось к северу от Фростмарша, об убийственных бурях и злых временах. Подавив собственную горечь, он поведал о том, как Скали из Кальдскрика захватил власть в Элвритсхолле, и о последовавших за этим опустошении и массовых убийствах.

- Нам рассказывали, что герцог Изгримнур предал Верховного короля, сказал Септес, промокая остатки супа в миске последней корочкой хлеба. Путники рассказывают, якобы Элиас обнаружил, что герцог вместе с братом короля Джошуа намеревался захватить престол.

- Это ложь! - гневно воскликнул Изгримнур, хлопнув ладонью по столу, чуть не опрокинув миску Нейлина. Со всех сторон к ним повернулись головы.

Септес поднял бровь.

- Прости нас, - молвил он, - мы просто говорим о слухах, которые до нас дошли. Может, мы коснулись болезненной темы. Изгримнур, возможно, покровительствует вашему ордену?

- Герцог Изгримнур - честный человек, - сказал герцог, кляня себя за несдержанность. - Я не могу слушать, как на него клевещут.

- Конечно, - сказал Септес как можно спокойнее, но его все равно было едва слышно за шумом. - Но мы слышали и другие рассказы о севере, пострашнее этого, да? Роваллес, расскажи ему, что тебе поведал тот путник.

Молодой монах начал говорить, но поперхнулся и закашлялся. Нейлин, второй послушник, хлопал его по спине, пока тот не отдышался, и продолжал хлопать, видимо, возбужденный своим первым визитом в Наббан.

- Человек, который мы встречали, коща идти сюда, - начал Роваллес, когда Нейлина усмирили, - он из Хевеншира или откуда-то из Эркинланда. - Молодой человек не так хорошо говорил на вестерлинге, как Септес, ему приходилось делать паузы, чтобы подобрать слова. - Он говорит, когда Элиас осада не может убрать Джошуа, Верховный король берет белые демоны из земли, и они волшебно всех убить в замок. Он клянется, что видит это сам.

Септес, промокавший перед своей сутаны, пока Роваллес рассказывал, теперь наклонился вперед.

- Ты, Изборн, как и я, знаешь, насколько люди полны предрассудков, да? Если бы только один человек рассказывал эту историю, я назвал бы его сумасшедшим - и все. Но многие здесь шепчут, в Санкеллане, многие, кто говорит, что Элиас спутался с демонами и злыми духами. - Он коснулся руки Изгримнура своими скрюченными пальцами. Герцог подавил желание отпрянуть. - Ты наверняка слышал об осаде, хоть ты и говоришь, что уехал до ее окончания. Есть ли правда в этих рассказах?

Изгримнур пристально посмотрел на монаха, пытаясь разгадать, не кроется ли за этим вопросом нечто большее. Наконец он вздохнул. Перед ним просто старик с рассеченной губой, и ничего более. Времена действительно страшные, и Септес действительно хочет выяснить правдоподобность слухов у человека, побывавшего в центре событий.

- Я слышал немногим больше вашего, - сказал он, - но могу вам сообщить, что злые силы и вправду вырвались наружу - те, о которых добрые люди предпочли бы не знать, но это, черт побери, не отгоняет их. - Бровь Септеса снова дрогнула от подобных выражений Изгримнура, но он не перебивал. А Изгримнур, распаляясь, продолжал: - Возникает противостояние, и те, что кажутся посимпатичнее, - на самом деле подлее. Больше я сказать не могу. Не спешите верить всему услышанному, но и не торопитесь кричать: "Предрассудки"... - Он остановился, осознав, что ступает на опасную почву. Он мало что мог добавить к сказанному, не привлекая внимая как источник подтверждения сплетен, которые явно носились по Санкеллану Эйдонитису. Он не мог позволить себе стать центром внимания, пока не выяснит, что принцесса Мириамель действительно здесь.

Отрывочные сведения, сообщенные им, казалось, удовлетворили Септеса. Старик откинулся, все еще лениво царапая пятно от супа на сутане.

- А-а, - кивнул он. Его голос едва перекрыл разговор за столом. - Увы, мы так много наслушались страшных историй, что готовы принять рассказанное тобою всерьез, да? Очень серьезно. - Он подал знал ближайшему послушнику помочь ему подняться. - Спасибо, что разделил с нами трапезу, Изборн, - сказал он. - Да хранит тебя Господь. Надеюсь, что мы сможем еще поговорить сегодня в общем зале. Сколько ты здесь еще пробудешь?

- Пока не знаю, - ответил Изгримнур. - Я вас тоже благодарю.

Старик и оба его компаньона исчезли в толпе расходящихся монахов, оставив Изгримнура размышлять. Через минуту он бросил это занятие и встал из-за стола.

Здесь не слышно собственных мыслей. Он мрачно покачал головой, проталкиваясь к выходу. Его мощная фигура помогла ему продвигаться быстро, и вскоре он оказался в главном вестибюле. Ну вот, я разболтался здесь и ни на шаг не продвинулся в поисках бедняжки Мириамели, подумал он горестно. Да и как мне ее найти? Просто спросить кого-нибудь, не здесь ли пропавшая дочь короля Элиаса? Да еще сказать, что она путешествует в обличье юноши? Это еще почище будет. Может, просто поспрашивать, не прибыл ли сюда за последнее время какой-нибудь юный монашек?

Он горестно фыркнул, наблюдая поток одетых в рясы людей, текущий мимо него.

Элисия, Матерь Божия, как я хотел бы, чтобы Эолер был здесь со мной! Этот чертов эрнистириец любит подобные дела. Он бы ее тут же ловко выследил своими хитрыми путями. Я-то что здесь делаю?

Проходящие мимо монахи обтекали мощную фигуру монаха-северянина, который явно впал в какой-то религиозный транс. Но вдруг, неожиданно для себя самого, он рассмеялся своей безнадежной глупости. Изгримнур ревел и стонал от хохота, пока по его щекам, розовым от неумелого бритья, не потекли слезы.

Грозовая погода окутала болота одеялом, влажным и давяще жарким. Тиамак чувствовал этот штормовой позыв: от его колючего дыхания зашевелились волосы на руках. Чего бы он только ни дал, чтобы гроза, наконец, разразилась, и выпал прохладный дождь! Мысли о каплях дождя, падающих на лицо и сгибающих мангровые деревья в роще, казались волшебным сном.

Тиамак со вздохом вытащил из воды свой шест, положил его поперек плоскодонки и потянулся, пытаясь расслабить мышцы спины. Он толкал лодку уже три дня и пережил две почти, бессонных ночи, полных тревоги: что ему делать? Если поехать в Кванитупул и остаться там, будет ли это предательством по отношению к соплеменникам? Смогут ли они когда-нибудь понять его долг по отношению к сухоземцам, по крайней мере, по отношению к некоторым из них?

Конечно, им этого не понять. Тиамак нахмурился и наклонился к кожаной фляге с водой: он сделал большой глоток, но прежде чем проглотить, с наслаждением задержал воду во рту. Его всегда считали странным. Если он не поедет в Наббан просить за свой народ герцога Бенигариса, он окажется просто странным предателем. И с ним будет покончено, по крайней мере в глазах старейшин.

Он снял платок с головы и макнул его в воду за бортом, затем снова положил на голову. Благословенно прохладная вода закапала на лицо и шею. Яркие длиннохвостые птицы усаживались на ветки над головой и на мгновение прекращали щебет, когда отдаленный грохот прокатывался над болотом. Сердце Тиамака забилось сильнее.

О Ты, Всегда Ступающий по Пескам! Пусть быстрее придет гроза!

Его лодка замедлила ход, когда он перестал работать шестом. Теперь корму начало постепенно выносить на середину течения, разворачивая его лицом к берегу, вернее к тому, что было бы берегом, если бы эта река текла между берегов. Здесь, во Вранне, это означало лишь купы мангров, чьи корни задерживали немного песка, которого едва хватало для роста и процветания деревьев. Тиамак смиренно вздохнул и снова опустил шест в воду, выпрямил лодку и протолкнул ее через плотные заросли лилий, которые хватались за днище, подобно пальцам утопающих. До Кванитупула плыть еще несколько дней, и то, если буря, которую он призывал, не повлечет за собой больших ветров, способных вырвать деревья с корнями и превратить эту часть Вранна в непроходимую ловушку из корней, стволов и сломанных веток.

О Ты, Всегда Ступающий по Пескам, пусть гроза будет освежающей, поправил он свою молитву, но не сильной!

На сердце у него было невыносимо тяжело. Как выбрать между этих двух ужасных возможностей? Он может добраться до Кванитупула, прежде чем решит, остаться ли там в соответствии с указанием Моргенса, или отправляться в Наббан, как того требуют Старый Могахиб и другие. Он постарался утешиться этой мыслью, но в то же время усомнился, не подобно ли это тому, как позволяют загаситься ране вместо того, чтобы, сжав зубы, вычистить ее и дать ей зажить?

Тиамак подумал о своей матери, которая провела всю жизнь на коленях перед очагом, размалывая зерно, работая с предрассветного часа до того времени, когда ночью наступала пора вползать в гамак. Он не питал особого уважения к старейшинам поселка, но им вдруг овладел страх, что дух матери может наблюдать за ним. Она никогда бы не поняла, как ее сын может пренебречь своим народом ради чужеземцев. Она бы хотела, чтобы он отправился в Наббан. "Сначала послужи своему собственному народу, потом выполни дело личной чести", - вот что сказала бы его мать.

Мысли о ней все прояснили. Он прежде всего вранн: ничто не в силах изменить этого. Он должен ехать в Наббан. Моргенс, этот добрый старик, понял бы его мотивы. Потом, выполнив обязательства перед своим народом, он вернется в Кванитупул, как его просят сухопутные друзья.

Это решение сняло часть груза с его души. Он решил, что может даже остановиться и попробовать поймать какую-нибудь дичь на обед. Он нагнулся и подергал леску, которая тянулась за лодкой. Она показалась легкой: притянув ее поближе, он обнаружил, что наживка опять съедена, но пообедавший за его счет не подумал задержаться, чтобы выразить благодарность. Хоть крючок оставил, и то хорошо. Металлические крючки были чрезвычайно дороги: он заплатил за этот целым днем работы в качестве переводчика на рынке в Кванитупуле. В следующем месяце он обнаружил там же на рынке пергамент с именем Ниссеса и снова расплатился заработком за целый день. Две дорогие покупки. Рыболовный крючок оказался действительно намного меньше, чем те, которые ему удавалось вырезать из кости и которые обычно ломались при первом же усилии. Пергамент Ниссеса он похлопал по непромокаемому пакету, - бесценное сокровище, если он не ошибается насчет его происхождения. Неплохой результат двухдневной работы на рынке.

Тиамак втянул леску, аккуратно смотав, и направил лодку к зарослям мангров. Он осторожно орудовал шестом, подождав, когда мангровые корни уступят место короткой полоске топкой грязи, заросшей качающимся тростником. Подведя лодку как можно ближе к краю стремнины, он вытащил из-за пояса нож, вонзил его в мокрую почву и вытащил на поверхность подходящую наживку. Наживив крючок, он снова забросил его в воду, чтобы леска тянулась за лодочной кормой. Когда он снова попал в середину потока, в отдалении прогремел гром. Он показался более далеким, чем предыдущий раскат. Тиамак грустно качнул головой. Гроза явно не спешила.

Уже к вечеру он выплыл из нависающей над водой гущи мангровых зарослей и снова оказался на ярком солнце. Здесь стремнина была шире и глубже. Море тростника тянулось до самого горизонта, совершенно неподвижное в гнетущей духоте. Небо было серым от грозовых туч, но солнце ярко светило из-за них, и на сердце у Тиамака стало легче. Взлетел ибис, медленно хлопая белыми крыльями, уселся на тростинку невдалеке. К югу, через мили топей и болот, можно было различить темную полоску Наскадских гор. К западу, невидимое за бесконечными зарослями тростинка и мангров, лежало море.

Тиамак рассеянно работал шестом, на время увлеченный мыслью об изменении, которое он должен будет внести в свою важную научную работу - пересмотр труда под названием "Совранские лекарства целителей Вранна". Он внезапно понял, что сама форма камыша может иметь отношение к его использованию луговыми тритингами для приготовления любовного напит - ка, и уже обдумывал сноску, в которой предполагал деликатно предложить наличие этой взаимосвязи, когда вдруг ощутил за спиной какую-то вибрацию. Он удивленно обернулся и увидел, что леска натянута, как струна лютни.

Сначала ему показалось, что она зацепилась за корягу, потому что напряжение передалось даже корме лодки, но наклонившись, он различил что-то серебристо-серое, всплывшее на миг на поверхность и снова нырнувшее под воду. Рыба! Длиной с его руку от кисти до плеча! Он испустил восторженный вопль и стал тянуть леску. Ему показалось, что это серебряное чудо выпрыгнуло из воды. На долю секунды один бледный блестящий плавник сверкнул над водой, но затем исчез под лодкой, крепко натянув леску. Рыба была сильная. Ему вдруг представилось, что леска лопается и его двухдневный обед уплывает, и Тиамак похолодел от ужаса. Он слегка отпустил леску. Он даст рыбе израсходовать силы, а потом не торопясь подтянет ее. Тем временем он станет присматривать сухое местечко для костра. Рыбу можно будет завернуть в листья, и, конечно, где-нибудь поблизости растет подходящая приправа... Он мысленно даже вкусил заманчивого блюда. Жара, медлящая гроза, его предательство по отношению к Моргенсу (как он все еще рассматривал свое решение) - все отошло на задний план перед манящей перспективой вкусной еды. Он снова потрогал леску, радуясь ее постоянному сильному натяжению. Ведь он уже несколько недель не пробовал свежей рыбы.

Его сладостные мечты прервал всплеск. Он поднял голову и увидел рябь на поверхности воды вдоль береговой линии, на расстоянии двух брошенных камней. Он также уловил нечто другое: над поверхностью вздымались какие-то бугры, подобные крошечным островам. Они плавно двигались в направлении его лодки.

Крокодил! Сердце Тиамака дрогнуло. Под угрозой прекрасный обед! Он сильно потянул за леску, но рыба была все еще под днищем и яростно сопротивлялась. Леска обжигала ему руки, когда он безуспешно пытался вытащить рыбу на поверхность. Крокодил казался просто темным пятном под самой поверхностью воды. Мощный хвост рябил тихую воду, зубчатая спина на миг всплыла и тут же погрузилась, нырнув за его, Тиимака, добычей!

Времени на размышление не было, совсем не было. Его обед, его рыболовный крючок, его леска - все будет потеряно, если он промедлит. Тиамак почувствовал, как слепая ярость зародилась в его пустом желудке, в висках застучало. Его мать, будь она жива, вряд ли узнала бы в этот момент своего застенчивого неуклюжего сына. Если бы она увидела, что он сотворил вслед за этим, она проковыляла бы в храм Той, Что Произвела Человеческое Дитя, и упала бы там в обморок.

Тиамак обмотал веревку, привязанную к рукоятке ножа, вокруг запястья и бросился в воду с кормы. Бессвязно бормоча, он едва успел набрать воздуха и закрыть рот, когда зеленая мутная вода сомкнулась над его головой.

Загребая руками, чтобы удержаться на месте, он открыл глаза. Солнечные лучи проникали сквозь воду, проходя через взмученный ил, как сквозь облака. Он бросил взгляд вверх на четырехугольник днища и увидел там сверкающее тело рыбы. Несмотря на дикую панику и бешеные удары сердца, он испытал определенную гордость при виде ее размеров. Даже его отец Титумак должен был бы признать, что добыча прекрасна!

Пока он плыл вперед, серебристое тело сделало рывок вдоль дна лодки и исчезло из виду за дальним бортом, поднявшись выше. Леска у деревянного киля сильно натянулась. Вранн попытался ухватить ее, но она так плотно прижалась к лодке, что ему было не просунуть пальцы. Он слегка кашлянул от страха, послав наверх пузырьки воздуха. Быстрее, быстрее! Он должен торопиться. Крокодил в любой миг может оказаться здесь!

Удары сердца отдавались у него в ушах барабанным боем. Соскальзывающие пальцы никак не могли ухватить леску. Рыба оставалась вне поля зрения и вне досягаемости, как будто твердо решив заставить его разделить ее страдания. От паники Тиамак стал неуклюжим. Наконец он сдался и оттолкнулся от днища лодки, брыкаясь, чтобы вынырнуть. Рыбина пропала. Нужно спасаться самому.

Слишком поздно! Темная тень проскользнула мимо и изогнулась, то попадая в тень лодки, то выходя из нее. Крокодил не был самым большим из виденных Тиамаком, не он несомненно был самым большим, под которым он когда-либо оказывался. Его белое пузо проплыло над ним, а хвост показался просто сужающейся полосой, движение которой ощущалось через воду.

Воздух давил на легкие, стремясь вырваться наружу и наполнить мутную воду пузырьками. Он бил ногами и поворачивался. Глаза были готовы выскочить из орбит, они узрели тело крокодила, подобное затупленной стреле, которая направлялась к нему. Челюсти разомкнулись. Было видно красноватое небо и несметное количество зубов. Тиамак извернулся, занеся руку, и проследил за ужасающе медленным движением ножа, вспарывающего водяную стену. Рептилия толкнула его в ребра, сдирая кожу своим шершавым боком, когда он уворачивался от чудовища. Его нож слегка вонзился в бок, проскреб по бронированной коже, прежде чем отскочить. Черно-коричневое облако потянулось за крокодилом, когда он проплыл вперед, чтобы снова обогнуть лодку.

Легкие Тиамака, казалось, стали слишком велики для его груди, и давили на ребра так, что перед глазами поплыли черные круги. Отчего от такой дурак? Он совершенно не хотел такой смерти: утонуть и быть съеденным!

Пытаясь выбраться на поверхность, он вдруг ощутил, как что-то стиснуло его ногу, в следующий миг его потащило вниз. Нож выпал, а руки и свободная нога бешено взбивали воду, в то время как его тащило вниз, в темноту на дне реки. Лица старейшин племени, Могахиба, Роахога и других, замаячили перед его слабеющим зрением, выражение их было исполнено отвращения к его идиотскому поступку.

На его запястье все еще была петля от веревки с ножом. Пока его тянуло в темную глубину, он отчаянно пытался нащупать рукоятку. Наконец, его рука обвилась вокруг нее, и собрав все силы, он наклонился в сторону этой тянущей его на дно силы, нащупал твердые жесткие челюсти, сжимающие его ногу. Прижав одну руку к голове чудовища так плотно, что ощутил под пальцами кривые зубы, он прислонил лезвие к кожаному веку и нажал на него. Голова дернулась у него под рукой, крокодил в конвульсиях сжал челюсти сильнее, отчего залп обжигающей боли взвился по его ноге до самого сердца. Еще гроздь драгоценных пузырьков вырвалась изо рта Тиамака. Он воткнул лезвие изо всех сил, а в голове его роились черные пятна лиц и бессмысленные слова. Он вращал рукоятку ножа в полуагонии; и крокодил разжал челюсти. Отчаянным усилием Тиамак оттянул верхнюю челюсть, как раз настолько, чтобы вытянуть ногу, прежде чем они снова сомкнутся. Вода смешалась с кровью. Тиамак не чувствовал ничего ниже колена и выше него тоже: лишь обжигающую боль готовых лопнуть легких. Где-то под ним, не дне реки, извивался крокодил, все сужая круги. Тиамак пытался подтянуться к солнцу, которое еще осталось в его памяти, хотя и чувствовал, как гаснет в нем искра жизни.

Он преодолел несколько слоев темноты и прорвался к свету. Дневное светило было на месте, камыш недвижим. Он вдохнул горячий воздух болот, который стоил сейчас целой жизни, распахнул ему все свое тело, потом чуть снова не погрузился с головой, когда воздух ворвался в легкие, как река, прорвавшая плотину и заливающая обожженную солнцем долину. Свет переливался всеми цветами радуги перед его глазами, пока он не понял, что постиг какой-то величайший секрет. Через миг, увидев, как его лодка покачивается на взбаламученной воде невдалеке, он утратил это чувство открытия. Он ощутил, как снова в нем поднимается одуряющая чернота: вдоль позвоночника, прямо в череп. Он стал пробиваться к лодке, тело его на удивление не ощущало боли, как будто по реке плыла одна голова. Он добрался до борта и приник к нему, собираясь с силами и глубоко дыша. Одним усилием воли он подтянулся и перебросил себя в спасительную лодку, поцарапав щеку о борт и отнесясь к этому с полным безразличием. Темнота настигла его, наконец. Он поддался ей, не сопротивляясь более.

Он проснулся, когда небо было кроваво-красным. Горячий ветер несся над болотами. В голове его тоже было ощущение палящего неба, потому что весь он горел, как раскаленный горшок, вынутый прямо из печи. Негнущимися, как деревяшки, пальцами он нащупал свои запасные штаны на дне лодки и крепко обмотал их вокруг красных остатков голени, стараясь не думать о кровоточащих бороздах, бегущих от колена к пятке. Пытаясь не впасть в забытье, которое снова настигало его, он рассеянно подумал о том, сможет ли снова ходить, потом подтянулся к краю лодки и потянул за леску, все еще свисавшую с борта и уходившую в зеленую глубь. Собрав остатки сил, он сумел втащить в лодку серебряную рыбу, бросив ее, извивающуюся, на дно рядом с собой. Глаза ее, как и рот, были открыты, как будто она хотела задать смерти какой-то вопрос.

Он перекатился на спину, устремив взгляд на фиолетовое небо. Оттуда, сверху, послышался раскатистый гром. Внезапно капли дождя заплясали по его горячей коже. Тиамак улыбнулся и снова впал в забытье.

Изгримнур поднялся со скамьи, направился к камину и встал спиной к огню. Ему хотелось напитаться теплом, прежде чем он вернется в эту чертову келью, в которой так мерзнет зад.

Он прислушивался к приглушенному звуку беседы, который заполнял общий зал, дивясь разнообразию языков и наречий. Санкеллан Эйдонитис как бы представлял собой мир в миниатюре даже в большей степени, чем Хейхолт. Однако каким бы разноязыким ни был этот говор, Изгримнур ни на шаг не приблизился к разрешению своей проблемы.

Герцог с утра до вечера бродил по бесконечным залам, приглядываясь к окружающим, пытаясь обнаружить пару монахов или хоть что-нибудь, что бы вывело его на них. Поиски его были безуспешны: Мать Церковь лишний раз напомнила ему о своем могуществе. Он был так разочарован невозможностью выяснить, здесь ли Мириамель, что к концу дня покинул Санкеллан Эйдонитис.

Он поужинал в таверне по пути с горы Санкеллан, потом прогулялся по Аллее фонтанов, где он не был уже много лет. Они с Гутрун любовались фонтанами незадолго до женитьбы, когда совершали свое предсвадебное паломничество в соответствии с традицией семьи Изгримнура. Игра сверкающих струй и непрерывная музыка воды наполнили его своеобразной сладкой печалью. Хотя его тоска по жене и тревога за нее были велики, впервые за последнее время он смог подумать о ней без всепоглощающей боли. Она должна быть в безопасности, и Изорн тоже. Он просто должен в это верить - что еще оставалось ему? Остальные члены его семьи - второй сын и две дочери - находились в надежных руках тана Тоннруда в Скогги. Порой, когда все становится ненадежным, человеку приходится уповать на милость Господа.

После прогулки Изгримнур вернулся в Санкеллан, умиротворенный и готовый снова приняться за выполнение своего задания. Его товарищи по утренней трапезе появились ненадолго, но ушли, сославшись на то, что они придерживаются "деревенских привычек". Герцог долго Сидел, прислушиваясь к разговорам, но без толку.

Большая часть пересудов касалась того, санкционирует ли Ликтор Ранессин восшествие на герцогский престол Бенигариса. Не то чтобы сказанное Ранессином заставило Бенигариса поднять зад с трона, но благородный дом Бенидривинов и Мать Церковь давно пришли к негласному договору касательно управления Наббаном. Многие беспокоились, что Ликтор может принять какое-то необдуманное, поспешное решение, например, осудит Бенигариса, основываясь на слухах о предательстве им собственного отца или о том, что он не защитил его как следует в битве при Наглимунде, но большинство священнослужителей Наббана, питомцев Санкеллана, быстро заверили своих иностранных собратьев, что Ранессин - человек честный и дипломатичный. Они уверяли, что Ликтор непременно поступит как надо.

Герцог Изгримнур помахал подолом рясы, пытаясь нагнать под нее теплого воздуха. Если б только порядочность и дипломатический талант Ликтора были способны разрешить проблемы каждого человека...

Ну конечно же! Вот оно, решение! Черт бы побрал мою тупость! Как это я не сообразил раньше! Изгримнур хлопнул широкой ладонью по ляжке, довольно ухмыльнувшись. Я поговорю с Ликтором. Что бы он ни подумал, я могу доверить ему свою тайну. Я уверен, что и Мириамель так же поступила. Если кто и способен найти ее здесь, так это его святейшество.

Приняв решение, герцог сразу почувствовал себя лучше. Он повернулся к огню и потер, согревая, руки, а затем направился прочь из общего зала.

Небольшая группа людей у дверей привлекла его внимание. Несколько монахов стояли в проходе, а другие - снаружи на балконе, пропуская внутрь струю ледяного воздуха. Многие из находившихся в зале выражали протест, другие, отчаявшись, просто перебрались ближе к огню. Изгримнур направился ближе, засунув руки в просторные рукава, и заглянул через плечо заднего монаха.

- Что там происходит? - спросил он. Ему было видно человек двадцать копошащихся внизу во дворе. Половина из них была верхом. Во всем этом не было ничего необычного: фигуры двигались спокойно и неторопливо; пешие, очевидно, стражи из Санкеллана, приветствовали вновь прибывших.

- Это советник Верховного короля, - сказал стоявший перед ним монах. - Это Прейратс. Он уже бывал здесь разок - я имею в виду в Санкеллане Эйдонитисе. Говорят, он не дурак.

Изгримнур сжал зубы, чуть не вскрикнув от злости и удивления. Он почувствовал, как его захлестывает горячая волна ярости, и привстал на цыпочки. Внизу действительно было видна крошечная безволосая головка, подпрыгивающая над алым одеянием, которое казалось оранжевым в свете факелов. Герцог поймал себя на мысли о том, как ему подобраться достаточно близко, чтобы вонзить нож в этого гнусного предателя. О Господи, как бы он этого хотел!

Но какой бы от этого был толк, кроме удовлетворения, что Прейратса не будет больше на земле? Так я не найду Мириамели, и мне ни за что не удастся заняться ее поисками после этого. Не говоря уже о том, что Прейратс, возможно, и не умрет - у него может оказаться какой-нибудь волшебный щит.

Нет, это не годится. Но если бы ему удалось пробраться к Ликтору, уж он бы смог ему порассказать об этом красном попе и дьявольских штучках, которыми он управляет Верховным королем. Но что делает Прейратс именно здесь?

Йзгримнур поплелся в постель, а в голове его роились мысли о несостоявшемся покушении.

Прейратс снизу, с расстояния в двадцать локтей, как бы учуял, что кто-то поминает его имя, и взглянул наверх, на балкон общего зала. Зрители, отделенные от неги расстоянием и темнотой, не могли рассмотреть усмешки, исказившей его изможденное лицо, но почувствовали поток леденящего воздуха, который пронесся над Санкелланом Эйдонитисом, раздувая плащи стражников. Покрывшись мурашками, монахи поспешили с балкона в зал и, плотно закрыв за собой дверь, направились к камину.

2 ПОЛЕТ ПТИЦЫ

Саймон и его друзья, оставив соплеменников Бинабика, двинулись верхом к юго-востоку вдоль подножия Тролльфельса, не удаляясь от основания горы, как трусливые дети, которым не хочется заходить поглубже в воду, у берега. Справа от них простиралась белая Пустынная равнина.

В середине серого дня, когда они вели лошадей по узкой каменной насыпи, которая обеспечивала сомнительный переход через впадающие в Озеро голубой глины потоки, над ними пролетел косяк журавлей, курлыкающих так громко, что сотрясалось небо. Птицы развернулись прямо над головами путешественников, хлопая крыльями, затем выровняли строй и полетели к югу.

- До подобного путешествия они имели необходимость еще три месяца проводить в ожидании, - заметил Бинабик встревоженно. - Все это неладно, совсем неладно. Весна и лето остаются побежденные.

- Сейчас кажется не намного холодней, чем когда мы были па пути к Урмсхейму, - отозвался Саймон.

- Тогда была поздняя весна, - проворчал Слудиг, с трудом удерживаясь на скользких камнях. - А сейчас середина лета.

Саймон задумался.

- Ох, - только и выговорил он.

На противоположном берегу они остановились, чтобы разделить между собой провизию, которой снабдили их кануки. Тускло мерцало далекое солнце. Саймон подумал о том, где он окажется, когда наступит следующее лето, - если оно вообще когда-нибудь наступит, это лето.

- А может Король Бурь сделать так, что все время будет зима? - спросил он.

Бинабик пожал плечами.

- Не имею такого знания. Он с очень большим успехом удерживал ее в протяжении ювена и тьягара. Нет необходимости в думанье, Саймон. Твои мысли не сделают задачу очень легче. Король Бурь или будет одерживать битву, или нет. Что есть, то есть, и мы не имеем сил к изменению.

Саймон неловко взгромоздился на лошадь. Он завидовал сноровке Слудига.

- Я не говорил, что хочу воспрепятствовать этому, - сказал он раздраженно. - Меня просто интересуют его намерения.

- Если б имел это знание, - вздохнул Бинабик, - я бы не говорил страшные проклятия, что являюсь столь очень ужасным учеником своего очень великого учителя. - Он посвистел Кантаке.

Они снова сделали привал в этот день, пока, еще не совсем угас дневной свет, чтобы набрать валежника для костра и дать возможность Слудигу поучить Саймона. Риммер нашел под снегом длинный сук, разломил его пополам и обмотал тряпками один конец каждой половины, чтобы легче было держать.

- А нельзя драться настоящими мечами? - спросил Саймон. - Я же не буду сражаться деревяшками.

Слудиг скептически поднял бровь.

- Да? Ты готов скользить и спотыкаться на мокрой земле, сражаясь с опытным бойцом настоящими клинками? Может, хочешь сразиться этим черным мечом, который тебе и от земли-то не оторвать чаще всего? - он кивнул в сторону Торна. - Я знаю, что в пути ты мерзнешь и скучаешь, Саймон, но неужели настолько, что захотел умереть?

Саймон пристально посмотрел на него.

- Я не такой уж неуклюжий - ты сам мне говорил. И Хейстен меня кое-чему научил.

- За две недели-то? - взгляд Слудига стал еще ироничнее. - Ты смел, Саймон, и везуч тоже, чего нельзя не учитывать, но я хочу, чтобы ты стал искусным бойцом. Может быть, тебе предстоит встретиться уже не с диким гюном, а с человеком, закованным в броню. Ну, бери свой новый меч и нанеси мне удар.

Он ногой подкинул сук к Саймону и поднял свое оружие. Саймон медленно закружился, держа перед собой сук. Риммер был прав: покрытая снегом земля коварна. Прежде чем даже замахнуться на учителя, он потерял опору и опрокинулся назад. И остался сидеть, сердито нахмурившись.

- Не смущайся, - сказал Слудиг, шагнув вперед и приставив конец своей дубины к груди Саймона. - Когда падаешь, а люди спотыкаются во время стычки, непременно держи клинок перед собой, а то можешь уже не подняться для ее продолжения.

Осознавая смысл сказанного, Саймон заворчал и отвел палку риммера, прежде чем встать на колени. Потом он поднялся и возобновил свое вращание, напоминавшее движения краба.

- Зачем ты это делаешь? - спросил Слудиг. - Почему не наносишь мне удар?

- Потому что ты быстрее меня.

- Хорошо. Правильно, - заканчивая реплику, Слудиг выбросил вперед свою дубину и нанес сильный удар под ребра Саймону. - Но все время нужно сохранять равновесие. Я тебя застиг в тот момент, когда одна нога была перед другой.

Он замахнулся еще раз, но Саймон на этот раз сумел увернуться и произвести выпад, который Слудиг отбил вниз.

- Вот ты уже кое-чему научился, воин Саймон! - воскликнул Бинабик. Он сидел у разгорающегося огня, почесывая шею Кантаки и наблюдая за игрой дубинок. Неизвестно, то ли от ласки, то ли от того, что ей приятно было смотреть как колотят Саймона, волчица испытывала явное удовольствие: язык ее свисал из раскрытой в улыбке пасти, а хвост трепетал от наслаждения.

Саймон и риммер работали около часа. Саймон не нанес ни единого удара, попавшего в цель, но получил их немало. Когда он наконец плюхнулся на плоский камень подле костра, он был непрочь глотнуть раз-другой канканга из фляги Бинабика. Он бы сделал и третий глоток, но Бинабик отобрал флягу.

- Я бы не оказал тебе дружеской услуги, если бы дал напиться, Саймон, твердо сказал тролль.

- Это просто потому, что у меня ребра болят.

- Ты молод, и это быстро пройдет, - ответил Бинабик. - Я имею определенную ответственность за тебя.

Саймон сделал гримасу, но не стал спорить. Приятно, когда о тебе заботятся, решил он, даже когда форма заботы тебе не слишком нравится.

Еще два дня езды по холодной погоде вдоль отрогов Тролльфельса и два вечера упражнений, которые Саймон про себя называл "поркой судомоя", не добавили радости в картину мира, какой она ему виделась. Много раз за время обучения, когда он сидел на мокрой земле и ощущал, как еще одна часть тела заявляет о себе криком боли, он порывался сказать Слудигу, что уже расхотел заниматься, но каждый раз воспоминание о бледном лице Хейстена, завернутого в просторный плащ, заставляло его вскочить на ноги и продолжать бой. Стражник хотел, чтобы Саймон овладел этим искусством и мог защитить себя и других. Хейстен не сумел до конца объяснить своих чувств - он не привык к многословным рассуждениям - но часто повторял, что "когда сильный задирает слабого - это неправильно".

Саймон думал о Фенгбальде, союзнике Элиаса, о том, как он возглавил закованных в доспехи людей и сжег часть своего собственного графства, не стесняясь убивать своею собственной рукой только за то, что гильдия ткачей отказалась выполнить его волю. Саймону стало тошно, когда он вспомнил, как восхищался Фенгбальдом и его прекрасными доспехами. Бандиты - вот подходящее название для графа Фальшира"й ему подобных. И для Прейратса тоже, хотя красный священник был бандитом похитрее и пострашнее. Саймон догадывался, что Прейратс не испытывает наслаждения, разделываясь с теми, кто выступает против него, как герцог Фенгбальд и ему подобные, он скорее пользуется своей силой с какой-то бездумной жестокостью, не замечая никаких препятствий между собою и своей целью. Но одно другого стоило, - и то и другое было бандитизмом.

Часто одного воспоминания о безволосом попе было достаточно, чтобы Саймон вскочил и начал яростно размахивать мечом. Слудиг отступал, сосредоточенно прищурившись, пока ему не удавалось усмирить ярость ученика и вернуть его к уроку.

Мысль о Прейратсе напоминала Саймону, зачем он должен научиться драться: конечно, искусное владение клинком не способно помочь в борьбе с алхимиком, но оно даст ему возможность продержаться, пока он снова не доберется до Прейратса. У этого священника достаточно грехов, за которые ему предстоит ответить, но Саймону хватало смерти доктора Моргенса и его. собственного изгнания, чтобы вновь и вновь скрещивать деревянные мечи со Слудигом в снегах Пустынной равнины.

Вскоре после рассвета на четвертый день пути от Озера голубой глины. Саймон проснулся, дрожа от холода под хлипким прикрытием набросанных сверху ветвей, под которым проводила ночь четверка. Кантака, согревавшая ему ноги, ушла к Бинабику. Потеря меховой (редки была достаточной причиной, чтобы окунуть Саймона в хрустальное утро. Зубы его стучали от холода, пока он выбирал из волос хвойные иголки.

Слудига не было видно, а Бинабик сидел у остатков вчерашнего костра и смотрел на восточный край неба, как бы обдумывая появление солнца. Саймон проследил за его взглядом, но не увидел ничего, кроме бледного светила, которое крадучись появлялось изтза дальних вершин Тролльфельса.

Кантака у ног тролля подняла голову, когда Саймон со скрипом приблизился к ним по снегу, и снова положила ее на лапы.

- Бинабик! Ты не заболел? - спросил Саймон.

Казалось, тролль сначала не услышал его, потом он медленно повернулся, легкая улыбка играла на его лице.

- Доброе утро тебе, друг Саймон, - промолвил он. - Я вполне здоров.

- А-а. Я просто... Ты так пристально смотрел.

- Смотри, - Бинабик протянул вперед руку по направлению к востоку.

Саймон повернулся, чтобы снова взглянуть туда, прикрыв рукой глаза от солнечных лучей.

-Я ничего не вижу.

- Посмотри очень получше. Посмотри на последнюю вершину справа. Вон там, он указал на ледяной склон, накрытый тенью от встающего за ним солнца.

Саймон вглядывался некоторое время, не желая признаться в неудаче. Почти отчаявшись, он вдруг различил что-то: темные линии на стеклянной поверхности горы, похожие на грани драгоценного камня. Он прищурился, пытаясь разглядеть детали.

- Ты об этих тенях? - спросил он наконец. Бинабик восторженно кивнул. Ну? И что это такое?

- Это больше, чем просто тени, - тихо проговорил Бинабик. - То, что ты видишь, это башни утраченного города Тумет'ай...

- Башни внутри горы? А что это за Тумет'ай?

Бинабик притворно нахмурился:

- Саймон, ты с неоднократностью слышал это название. Каких же учеников брал доктор Моргенс? Ты разве не помнишь, как мы с Джирики говаривали об "Уа'киза Тумет'ай ней-Рианис"?

- Вроде бы, - сказал Саймон смущенно. - Но что это?

- Песня о падении города Тумет'ай, одного из девяти городов ситхи. Эта было рассказывание о том, как покидывали Тумет'ай. Тени, которые ты видишь, это его башни, стоящие среди льда уже многие тысячи лет.

- Правда? - Саймон вглядывался в темные вертикальные полосы под молочно-белым покровом льда. Он безуспешно пытался увидеть в них башни. Почему его покинули? - спросил он.

Бинабик провел рукой по шерсти Кантаки.

- Имеется ряд причин, Саймон. Если пожелаешь, я расскажу тебе об этом очень позже, когда будем ехать. Это будет помогать ускорить время.

- Зачем вообще они построили город на ледяной горе? - спросил Саймон. Это глупо.

Бинабик сердито взглянул на него:

- Ты имеешь беседу, Саймон, с тем, кто родился в горах - это ты, есть вероятность, способен помнить. Мужчина имеет необходимость обдумать слова, прежде чем произнести их.

- Извини, - Саймон попытался подавить усмешку. - Я не знал, что троллям и вправду нравится жить там, где они живут.

- Саймон, - строго сказал Бинабик, - я думаю, тебе очень лучше пойти подготовить лошадей.

- Ну, Бинабик, - сказал наконец Саймон, - что это за девять городов?

Они ехали уже час, наконец оторвавшись от горы и погрузившись в белое море Пустынной равнины, следуя тому, что Бинабик назвал Старой туметайской дорогой - широким трактом, который когда-то связывал обледеневший город с его братьями на юге. Теперь дороги почти не было видно, лишь несколько больших камней все еще стояли по обеим сторонам пути, и порой можно было наткнуться на кусок, мощеный булыжником, сохранившийся под снегом.

Саймон задал этот вопрос совсем не из желания узнать еще немного из истории: его голова и без того была так забита странными именами и названиями, что в нее уже не помещались мысли, - но безотрадное пространство вокруг, бесконечные снега, редкие купы деревьев вызвали в нем желание послушать рассказ.

Бинабик, ехавший немного впереди, что-то шепнул Кантаке. Выпуская из пасти клубы пара, волчица приостановила свой размашистый бег и позволила Саймону поравняться с ней. Кобыла Саймона испугалась и отскочила. Кантака мирно затрусила рядом, а Саймон похлопал лошадь по шее, тихонько ободряя ее ласковыми словами. Несколько шагов она прошла, нервно крутя головой, а затем продолжала путь, лишь изредка тревожно фыркая. Волчица, со своей стороны, не обращала на лошадь никакого внимания, нагнув голову и принюхиваясь к снегу.

- Молодец, Домой, молодец, - Саймон погладил лошадь но плечу и почувствовал, как под рукой движутся ее мощные мускулы. Он дал ей имя, и она теперь подчиняется ему. Его наполнила тихая радость. Она теперь его собственная.

Бинабик улыбнулся, заметив гордость на лице Саймона.

- Ты проявляешь уважение к ней. Это хорошо, - заметил он. - Слишком часто люди видят в стремлении услужить неполноценность или слабость. - Он усмехнулся. - Те, кто так думает, должны выбирать скакуна вроде Кантаки, которая может их при желании съесть. Тогда они испытают почтительность и смирение. - Он почесал загривок Кантаки. Волчица на миг замедлила бег, чтобы показать, как она ценит внимание, потом снова пустилась бежать по снегу.

Слудиг, ехавший прямо перед ними, обернулся.

- Ха! Ты будешь еще и наездником, не только бойцом, а? Наш Снежная Прядь станет самым храбрым кухонным мальчиком в мире!

Саймон смущенно нахмурился и почувствовал, как кожа напряглась возле шрама на щеке.

- Меня не так зовут.

Слудига рассмешило его смущение:

- А что плохого в имени Саймон Снежная Прядь? Это же настоящее имя, честно заслуженное.

- Если тебе это оказывает тебе неприятность, друг Саймон, - сказал Бинабик, - мы будем именовать тебя иначе. Но Слуциг имеет справедливость: ты получал такое имя за заслуги, его давал тебе Джирики - принц царствующего дома ситхи. Ситхи имеют больше проницательности, чем смертные, по крайней мере иногда. Имя, которое они давали, нельзя отбрасывать с небрежностью, как и прочие их подарки. Имеешь в памяти, как ругал Белую стрелу над рекой ситхи?

Саймону не нужно было напрягать память. Тот момент, когдаон свалился в Эльфевент, несмотря на последовавшие странные приключения, оставался черным пятном в его памяти. Это случилось конечно из-за его идиотской гордыни оборотной стороны его мечтательного характера. Он пытался продемонстрировать Мириамели, как легко он воспринимает дары ситхи. Даже мысль о его тогдашней глупости была болезненна. Каким он был ослом! Как он может рассчитывать на симпатию Мириамели после этого?

- Я помню, - вот все, что он сказал, но радость исчезла. Каждый может ездить верхом, даже мечтатель-простак. Зачем раздуваться от гордости просто из-за того, что можешь удержать уже и без того закаленную в боях кобылу? - Ты собирался рассказать о девяти городах, Бинабик, - сказал он без энтузиазма.

Тролль поднял бровь, уловив печальную нотку в голосе Саймона, но не стал заострять на этом внимания, а остановил Кантаку.

- Обернитесь на минутку, - сказал тролль, обращаясь к Саймону и Слудигу.

Солнце вырвалось из объятий гор. Его скользящие лучи теперь озаряли самый восточный склон, зажигая пламенем его ледяную щеку и погружая в глубокую тень расщелины. Заключенные в лед башни, которые были лишь темными штрихами на рассвете, теперь горели теплым красноватым светом, как будто кровь бежала по холодным горным артериям.

- Смотрите очень лучше, - сказал Бинабик. - Есть возможность, что никто из нас больше не увидит этого зрелища. Тумет'ай был местом высшей магии, -как и все великие города ситхи. Ничего подобного свет уже не будет видеть никогда. Тролль глубоко вздохнул, а потом неожиданно, к изумлению товарищей, запел:

Те 'энней мезу и 'иру,

Икудо Саю'ра,

О дошш хе 'хуру.

Тумет'ай! Зи ту асу'на!

Шемис'айу, нун'ай темуйя...

Голос Бинабика раздавался в безветренном утреннем воздухе, исчезая без эха.

- Это начинание песни о падении Тумет'айя, - сказал он торжественно. Очень старая песня. Я имею в памяти только несколько строф. Вот что означивает та, которую я спел:

Башни ало-серебристые,

Возглашающие приход утренней звезды,

Вы погрузились в холодные тени.

Тумет'ай! Зал рассвета!

О тебе, о первом, мы скорбим,

Тебя последним мы забудем...

Тролль покачал головой:

- Так затруднительно передавать словами тонкое искусство ситхи, особенно не на свойственном мне языке. Но я питаю надежду, что вы дадите мне прощение. - Он грустно улыбнулся. - Во всяком случае, очень большая часть песен ситхи говаривают об утратах и долгой памяти. Как могут подобные мне, живущие столь кратко, заставлять звучать их слова?

Саймон не отрываясь смотрел на почти невидимые башни - тающие В плену льда смутные штрихи.

- Куда подевались ситхи, жившие здесь? - спросил он. Печальные слова из песни Бинабика отдавались в его мозгу: "Вы погрузились в холодные тени". Он чувствовал, как эти тени сжимаются вокруг его сердца, как ледяные обручи. "Вы погрузились в холодные тени". Он почувствовал, как стучит в жилах кровь там, где на лицо ему брызнула драконья кровь.

- Туда, куда всегда уходят ситхи, - ответил тролль. - Прочь. В менее заметные места. Они умирают, или погружаются в тень, или живут, но их становится очень меньше. - Он остановился, потупил глаза, пытаясь подобрать подходящие слова. - Они принесли много прекрасного в этот мир, которым восхищались. И много говорилось, что мир стал менее красивым с уменьшением их числа. Я не знаю, так ли это. - Он запустил руки в густую шерсть Кантаки и послал ее вперед, прочь от гор.

- Я бы хотел, чтобы ты запоминал это место, Саймон... но не скорбь. Этот мир обладает еще многим прекрасным.

Слудиг осенил себя знаком древа поверх плаща.

- Я не в силах разделить твою любовь к этим волшебным местам, тролль. - Он схватил поводья, умерив бег своей лошади. - Добрый Господь наш Узирис пришел освободить нас от язычества. Не случайно эти языческие дьяволы, которые угрожают нашему миру, приходятся родней ситхи, по которым ты убиваешься.

Саймон разозлился:

- Это глупо, Слудиг. А как же Джирики? Он, по-твоему, тоже демон?

Риммер повернулся к нему, в его светлой бороде сверкнула невеселая улыбка:

- Нет, малыш, но он не волшебный товарищ и защитник, как ты о нем думаешь. Джирики старше и глубже, чем мы способны понять. Как и большинство подобного в мире, он более опасен, чем дано знать смертным. Господь знал, что делал, когда помог человечеству прогнать ситхи с этой земли. Джирики был справедлив, но они и мы никогда не сможем жить вместе. Мы слишком разные.

Саймон сдержался и не взорвался гневом, а просто перевел взгляд на снежный путь перед собой. Иногда ему Слудиг совсем не нравился.

Так они ехали некоторое время в тишине, нарушаемой лишь шумным дыханием и стуком конских копыт. Потом Бинабик заговорил снова.

- Ты имеешь везение в редкостях, Саймон, - сказал он.

- Ты имеешь в виду, что за мной гнались демоны? - проворчал Саймон. - Или что я видел, как убивают моих друзей?

- Не надо, - тролль успокаивающе поднял свою маленькую руку. - Я не это именовываю везением. Конечно, наш путь был полон ужасностей. Нет, я говаривал о том, что ты видывал целых три издевяти великих городов. Очень немногие смертные могут со справедливостью гордиться этим.

- Какие это три?

- Тумет'ай - ты видел весь остаток, потому что другое погребено во льду. Тролль растопырил пальцы, подсчитыная. - Да'ай Чикиза в Альдхортском лесу, где в меня попадали стрелой. И Асу'а, остов которого лежит в основе Хейхолта, где ты рождался.

- Ситхи соорудили там Башню Зеленого ангела, и она все еще цела, - сказал Саймон, вспоминая ее бледный силуэт, как белый палец, устремленный в небо. - Я все время по ней лазал. - Он на миг задумался. - А насчет этого места Энки... Энки?

-Энки э-Шаосай?- - подсказал Бинабик.

- Да. Энки э-Шаосай был одним из великих городов?

- Да, и его развалины тоже будут иметь встречу с нами, потому что в недалекости от него стоит Скала прощания. - Он наклонился пониже, так как Кантака взяла небольшое препятствие.

- Я уже его видел: Джирики показывал мне его в зеркале, - сказал Саймон. Он был очень красивый - золотой и зеленый. Джирики назвал его Летним городом.

Бинабик улыбнулся.

-Тогда ты видел четыре, Очень немногие из мудрейших могут хвастаться этим, даже когда проживают долгую жизнь.

Саймон обдумал это. Кто бы мог подумать, что уроки истории доктора Моргенса окажутся такими важными? Старые города и старые рассказы стали частью самой его жизни. Странно, как будущее тесно связано с прошлым, так что и то и другое проходит через настоящее, как огромное колесо...

Колесо! Тень колеса...

Образ из сновидения возник перед ним: большой черный круг, безжалостно толкающие вниз, - огромное колесо, давящее все перед собою. Каким-то образом прошедшее вторгается прямо в настоящее, отбрасывая длинную тень на то, чему предстоит произойти...

Что-то вертелось в его мозгу, но никак не давалось, какая-то потусторонняя тень, которую он чувствовал, но не узнавал. Это как-то было связано с его сновидениями, с Прошлым и Будущим...

- Думаю, мне нужно больше узнать, Бинабик, - промолвил он наконец. - Но нужно столько всего понять. Мне этого никогда не запомнить. А остальные города? - Его на миг отвлекло движение в небе прямо перед ним: россыпь черных движущихся силуэтов, похожих на гонимые ветром листья. Он прищурился, но рассмотрел, что это всего лишь стая птиц высоко в небе.

- О прошлом нужно знать, Саймон, - сказал маленький человек, - но мудрого отличает знание того, что имеет великую важность. Однако я имею предположение, что названия девяти городов не главное, очень лучше знать, что они собой представляли. Когда-то их именования знали колыбельные дети. Асу'а, Да'ай Чикиза, Энки э-Шаосай и Тумет'ай тебе известны. Джина-Т'сеней погребен на дне южных морей. Руины Кементари находятся где-то на острове Варинстен - месте рождения твоего короля Престера Джона, но никто на протяжении долгих лет их не видел. Так же давно не видели Мезуту'а и Хикехикайо. Последний, Наккига, сейчас у меня на уме. Ты его тоже видел или как бы видел...

- Как это?

- Наккига давно был городом норнов под сенью Пика Бурь, прежде чем они укрылись в самой ледяной горе. Когда ты странствовал на Дороге снов с Джулой и со мной, ты его видывал, но, конечно, не останавливался вниманием на его рассыпавшихся остатках, затмеваемых величием горы. Видишь, таким образом, ты посетил и Наккигу.

Саймон передернулся, вспомнив вид бесконечных залов внутри Пика Бурь, белых как у привидений лиц и горящих в их глубине глаз.

- Ближе я бы ни за что не хотел быть, - сказал он и, прищурившись, взглянул в небо. Птицы все еще лениво кружили в высоте. - Это вороны? спросил он Бинабика, указывая на них. - Они уже давно кружат у нас над головой.

Тролль взглянул наверх.

- Да, с несомненностью, очень крупные к тому же. - Он коварно улыбнулся. С вероятностью они питают ожидание, что мы будем сваливаться на землю совсем мертвые и окажем им помощь с питанием. Жалко, что они будут разочаровываться, верно?

Саймон пробормотал:

- Может, они знают, как я голоден, и думают, что я долго не протяну?

Бинабик серьезно покачал головой.

- Я лишился головы! Пренесчастный Саймон ничего не имел во рту с тех пор, как имел в нем завтрак - Камни Чукку! Очень бедный: это случалось целый час назад! Питаю страх, что твой конец приближается, - покончив с этой порцией сарказма, он начал рыться в рюкзаке, одной рукой опираясь на спину Кантаки. Может, найдется для тебя сушеная рыбка.

- Спасибо, - сказал Саймон, пытаясь казаться обрадованным: в конце концов лучше какая-то еда, чем никакой.

Пока Бинабик занимался усиленными поисками, Саймон снова взглянул на небо: стая птиц все еще безмолвно вилась над ними, и ветер трепал их, как старое тряпье под мрачными облаками.

Ворон важно разгуливал по подоконнику, нахохлившись от холода. Другие его сородичи, наглые и ожиревшие от питания при виселицах, сипло каркали, сидя на голых ветках под окном. Никаких других звуков не доносилось с пустынного двора.

Роясь в блестящих перьях, ворон не сводил с людей желтого глаза, поэтому, когда кубок полетел в него, как камень из рогатки, он успел с резким криком вспорхнуть с подоконника и присоединиться к собратьям на голой верхушке дерева. Помятый кубок сделал неровный круг на каменном полу, прежде чем остановиться. Тонкая струйка пара поднялась от темной жидкости, пролившейся под окном.

- Ненавижу их глаза, - сказал король Элиас. Он потянулся за новым кубком, но на этот раз использовал его по назначению. - Эти мерзкие шпионящие глазки. - Он вытер губы. - Думаю, они шпионят за мной.

- Шпионят, ваше величество? - сказал Гутвульф медленно. Ему не хотелось вызвать очередную гневную бурю Элиаса. - Зачем птицам шпионить?

Верховный король уставился на него зелеными глазами, затем на бледном лице его появилась усмешка.

- Ох, Гутвульф, как ты невинен и неиспорчен! - он жестко хмыкнул. Придвинь-ка это кресло. Приятно снова поговорить с честным человеком.

Граф Утаньята выполнил волю своего господина, пододвинув стул как можно ближе к пожелтевшей громаде драконьего трона. Он старался не смотреть на меч в черных ножнах, висевший на боку у Верховного короля.

- Не знаю, что ты имеешь в виду под невинностью, Элиас, - промолвил.он, в душе проклиная неестественность, которая ему самому слышалась в собственном голосе. - Господу известно, что мы с тобой оба когда-то неплохо потрудились на поприще греха. Однако если ты имеешь в виду неспособность к предательству в отношении моего повелителя и друга, тогда я с радостью принимаю это определение. - Он надеялся, что слова его прозвучали увереннее, чем были его подлинные чувства. Самое слово "предательство" заставляло его сердце биться быстрее в эти дни, и гниющий плод, свисавший с виселицы в отдалении, был лишь одной из причин.

Элиас, видимо, не почувствовал опасений Гутвульфа.

- Нет, дружище, нет. Я вкладываю в это слово самый добрый смысл, - он еще глотнул темной жидкости. - В наши дни я доверяю лишь немногим. У меня тысяча тысяч врагов. - Лицо короля приняло скорбное выражение, которое лишь подчеркнуло его бледность и выделило морщины тревоги и напряжения. - Прейратс уехал в Наббан, как тебе известно, - сказал он, наконец. - Ты можешь говорить свободно.

В Гутвульфе вдруг шевельнулась надежда:

- Вы подозреваете Прейратса в предательстве, сир?

Надежду быстро погасили:

- Нет, Гутвульф, ты меня не понял. Я просто знаю, что ты чувствуешь себя неловко в его присутствии. И это неудивительно: я тоже когда-то ощущал неловкость в его обществе. Но теперь я другой человек. Совсем другой, - король странно засмеялся, потом поднял голос до крика. - Хенгфиск! Принеси мне еще и поживей, черт побери!

Новый королевский виночерпий появился из соседней комнаты с кувшином в розовых руках. Гутвульф мрачно следил за ним. Он не сомневался, что этот пучеглазый брат Хенгфиск был шпионом Прейратса, но что-то еще было с ним неладно. На лице монаха как бы навечно запечатлелась идиотская ухмылка, как будто его распирает изнутри какая-то превосходная шутка, которой он не может поделиться. Граф Утаньята попытался раз заговорить с ним в вестибюле, но Хенгфиск только уставился на него молча, причем ухмылка, казалось, разорвет лицо пополам. Любого другого слугу-, кроме этого виночерпия, Гутвульф ударил бы за подобную наглость, но он не знал, что в это время способно вызвать гнев Элиаса. К тому же этот полоумный монах имел странный вид, как будто у него кожа какая-то сырая: было впечатление, что верхний ее слой обгорел и облупился. Гутвульфу совсем не хотелось к нему прикасаться.

Когда Хенгфиск наливал темную жидкость в кубок короля, несколько горячих капель попали на руки монаха, но он даже не поморщился. Через минуту он удалился, все еще с идиотской ухмылкой на лице. Гутвульфа чуть не передернуло. С ума сойти! До чего дошло королевство...

Элиас не обратил внимания на то, что происходило в комнате, потому что взор его был устремлен за окно.

- У Прейратса действительно есть... секреты, - медленно проговорил он, наконец, как будто тщательно взвешивая каждое слово.

Граф заставил себя прислушаться.

- Но от меня у него секретов нет, - продолжал король, - понимает он это или нет. Он думает, я не знаю, что мой брат Джошуа выжил после падения Наглимунда. - Он поднял руку, остановив удивленное восклицание Гутвульфа. Еще один секрет, который не секрет для меня: он хочет разделаться с тобой.

- Со мной? - Гутвульф страшно удивился. - Прейратс собирается меня убить? - поднимавшийся в груди гнев вдруг обрел сердцевину страха.

Король улыбнулся, причем губы приподнялись над зубами, как у загнанной в угол собаки.

- Не знаю, собирается ли он убить тебя, но он хочет убрать тебя с дороги. Прейратс считает, что я слишком полагаюсь на тебя, а он хочет, чтобы я отдавал все свое внимание ему, - он рассмеялся смехом, похожим на лай.

- Но, но... Элиас... - Гутвульф был застигнут врасплох. - Что же ты предпримешь?

- Я? - Взгляд короля был обезоруживающе спокоен. - Я ничего не стану делать. И никто ничего не станет делать.

- Что?!

Элиас откинулся на троне, так что на мгновение лицо его исчезло в тени, отбрасываемой черепом дракона.

- Ты можешь, конечно, защищаться, - сказал он весело. - Я просто хочу сказать, что не могу позволить тебе убить Прейратса, даже если бы ты смог это сделать, в чем я сильно сомневаюсь. Откровенно говоря, он сейчас для меня важнее, чем ты.

Слова короля повисли в воздухе, причем казались таким реальным свидетельством безумия, что Гутвульфу на миг почудилось: все это сон. Но время шло, а холодная комната не приняла никакой иной формы, и он вынудил себя снова заговорить:

- Не понимаю.

- Да тебе и ни к чему. Пока, во всяком случае, - Элиас наклонился вперед, глаза его казались яркими лампами, полыхающими за тонким зеленым стеклом. Когда-нибудь ты поймешь, Гутвульф. Я надеюсь, ты доживешь до того, чтобы все понять. Сейчас, однако, я не могу тебе позволить помешать Прейратсу, поэтому, если ты захочешь покинуть замок, я это пойму. Ты у меня единственный оставшийся друг. Мне важна твоя жизнь.

Графу Утаньята захотелось рассмеяться, услышав такое странное заявление, но его не покидало нездоровое чувство ирреальности происходящего.

- Но не так важна, как жизнь Прейратса?

Рука короля взметнулась, как жалящая змея, и опустилась на рукав Гутвульфа.

- Не дури! - сказал он резко. - Прейратс ничто! Важно то, в чем он мне помогает. Я говорил тебе, что надвигаются важные события! Но сначала будет период, когда все будет... меняться.

Гутвульф смотрел на лихорадочно горящее лицо короля и почувствовал, как что-то в нем умирает.

- Я уже ощутил некоторые изменения, Элиас, - сказал он мрачно. - Я видел некоторые из них.

Его старый друг взглянул на него и странно улыбнулся:

- А-а, ты имеешь в виду замок. Да, прямо здесь происходят некоторые изменения. Но ты все равно еще не понимаешь. Гутвульф не был обучен терпению. Он еле сдерживал гнев:

- Помоги мне понять. Скажи мне, что ты делаешь! Король покачал головой.

- Ты не сможешь в этом разобраться, пока, во всяком случае. - Он снова откинулся назад, лицо его вновь погрузилось в тень. И возникло впечатление, что клыкастая голова с черными глазницами - его собственная. Последовало затянувшееся молчание. Гутвульф прислушивался к глухим голосам воронов во дворе.

- Подойди, старый друг, - проговорил, наконец, Элиас медленным размеренным голосом. Когда Гутвульф взглянул на него, король наполовину достал из ножен свой меч с двойной рукояткой. Металл тускло блеснул. Он был черным и ползуче-серым, как пятнистое брюхо какой-то доисторической рептилии. Вороны мгновенно смолкли. - Подойди, - повторил король.

Граф Утаньята не мог оторвать глаз от меча. Остальная часть комнаты погрузилась в серую призрачную мглу: сам меч, казалось, светился, не отражая света, и делал воздух вокруг тяжелым, как камень.

- Ты меня сейчас убьешь, Элиас? - Гутвульф чувствовал, как тяжелеют его слова, каждое из них произносилось с трудом. - Ты освободишь Прейратся от этой необходимости?

- Потрогай этот меч, Гутвульф, - сказал Элиас. Глаза его сверкали все ярче, по мере того как сгущалась тьма в комнате. - Протяни руку и прикоснись к этому мечу, и ты все поймёшь.

- Нет, - слабо запротестовал Гутвульф, с ужасом наблюдая, как рука, помимо его воли, тянется вперед. - Я не хочу трогать эту проклятую штуку... - Рука его зависла прямо над жутким едва мерцающим клинком.

- Проклятая штука? - Элиас засмеялся, и голос его показался далеким. Он взял руку своего друга нежно, как любовник. - Ты не угадаешь, как его называют. Знаешь его имя?

Гутвульф следил за тем, как его пальцы прижимаются к щербатой поверхности меча. Мертвенный холод бесчисленными ледяными иглами пронзил его плоть. Сразу вслед за холодом возникла горящая тьма. Голос Элиаса угасал в отдалении.

- ..Джингизу его зовут... - прокричал король. - Имя ему - Скорбь...

И посреди ужасного тумана, который окутал его сердце, через морозное покрывало, которое накрыло его глаза, а потом проникло в них, в уши и в рот, Гутвульф улавливал торжествующую песнь меча. Она пробиралась прямо в него, сначала тихонько, а затем все усиливаясь, - страшная мощная музыка, сперва созвучная его ритмам, а потом поглотившая их, такая, что заглушила его слабые и безыскусные нотки, а потом поглотила всю песню его души, влив ее в свою торжествующую мелодию. Скорбь пела в нем, заполняя его целиком. Он слушал, как она кричит его голосом, как будто он сам стал этим мечом или меч стал самим Гутвульфом. Скорбь ожила и искала чего-то. Гутвульф тоже искал: он был полностью поглощен этой чуждой мелодией. Они с клинком слились воедино.

Скорбь потянулась к своим братьям.

Она их нашла.

Два сверкающих силуэта были там, где он.не. мог до них дотянуться. Гутвульф жаждал быть с ними, слить с их мелодией свою, чтобы вместе они создали еще более величественную музыку. Он жаждал, охваченный бескровным, лишенным тепла желанием, так пытается звонить треснутый колокол, так тянется к настоящему северу магнит. Они втроем были похожи, он и эти двое, и три песни, не похожие на что-либо слышанное ранее, но каждая из них неполная без двух других. Он тянулся к своим собратьям, стремясь коснуться их, но они были слишком далеки. Между ними была бездна, разделявшая их. Как он ни старался, ему не удавалось приблизить их, он не мог слиться с ними.

Наконец это хрупкое равновесие рухнуло, и он полетел в бесконечную пустоту, он летел, летел, летел...

Постепенно он приходил в себя - Гутвульф, человек, рожденный женщиной, но все же пролетевший через тьму. Ему было жутко.

Время неслось. Он чувствовал, как могильные черви едят его плоть, чувствовал, как разлагается под темной землей, превращается в мельчайшие частицы, которые жаждут закричать, но не имеют голоса; в то же самое время, как быстрый ветер, он летит, смеясь, мимо звезд в бесконечное пространство между жизнью и смертью. На минуту сама дверь Тайны распахнулась, и темная фигура стала в дверях, кивая ему...

Еще долго после того, как Элиас вернул меч в ножны, Гутвульф лежал, задыхаясь, на ступенях перед драконьим троном, глаза его жгли слезы, а пальцы беспомощно сжимались.

- Ну, понял теперь? - спросил король, сияя от удовольствия, как будто он только что угостил друга редким прекрасным вином. - Ты понял, почему мне нельзя проигрывать?

Граф Утаньята медленно поднялся на ноги, одежда его была запачкана и забрызгана. Он без слова отвернулся от своего вельможного господина и, спотыкаясь, направился через Тронный зал, толкнул дверь и вышел в вестибюль, не оглянувшись.

- Понял теперь? - прокричал Элиас ему вслед. Три вороны опустились на подоконник. Они держались вместе, в их желтых тазах было напряжение.

- Гутвульф! - Элиас уже не кричал, но голос его отдавался в тихой комнате, как звон колокола. - Вернись, дружище!

- Посмотри, Бинабик! - закричал Саймон. - Что делают эти птицы?

Тролль проследил за пальцем Саймона. Вороны, как сумасшедшие, носились над ними, делая в небе широкие круги.

- С вероятностью, они питают какую-то тревогу, - Бинабик пожал плечами. Я не имею очень хорошего знания их обычаев...

- Нет, они что-то ищут, - сказал Саймон взволнованно. - Они что-то ищут! Я знаю! Только взгляни на них!

- В действительности они делают окружности над нами, - Бинабику пришлось напрячь голос, потому что вороны начали перекликаться, и их резкие крики, как лезвиями, резали воздух.

Слудиг тоже остановил лошадь и смотрел вверх на странное Зрелище. Он прищурился.

- Если это не какая-то дьявольщина, - сказа он, - то я не эйдонит. Ворон считался главной птицей князя тьмы в старые времена... - Он замолк, заметив что-то новое. - Вон! - закричал он, указывая рукой, - они же охотятся на какую-то другую птицу.

Теперь и Саймон это увидел: серый силуэт меньшего размера метался среди черных, бешено кидаясь из стороны в сторону. При каждом повороте маленькая птичка натыкалась на крупную; она уже устала, Саймон это ясно видел. Ее петли стали еще более неровными, ей едва удавалось увернуться.

- Это воробей! - воскликнул Саймон. - Такие были у Моргенса! Они его убьют!

Пока он говорил, вороны почуяли, что их добыча теряет силы. Вращающаяся труба сжалась, и карканье стало победоносным. И как раз когда охота почти закончилась, воробей обнаружил просвет и вырвался из черного кольца, устремив свой судорожный полет в направлении купы сосен неподалеку. Вороны с пронзительными криками бросились за ним.

- Я предполагаю, что нет случайности в том, что эта птица здесь, проговорил Бинабик, развинчивая посох и вытряхивая дротики. - И вороны тоже, они с терпеливостью ждали именно нашего явления. - Он ухватил Кантаку за загривок. - Чок, Кантака! - крикнул он. - Умму чок!

Волчица поскакала, взметывая снег широкими лапами. Слудиг пришпорил свою лошадь, и она понеслась следом. Саймон, тихо ругаясь, на мгновение задержался, распутывая поводья. К тому моменту, когда он разобрался в них. Домой сама решила последовать за конем Слудига. Саймон приник к ее шее, и они поскакали по неровной заснеженной долине. Снег, летящий из-под копыт, обжигал ему глаза.

Вороны кружили над рощей, как рой черных пчел. Бинабик, скакавший впереди, исчез среди тесно растущих стволов. Слудиг проскакал следом, держа в руке копье. Саймон успел удивиться, как риммер собирается убивать птиц тяжелым копьем, и над ним тоже сомкнулись кроны деревьев. Он замедлил бег лошади, нагнулся, чтобы не удариться о нижнюю ветку, но не успея увернуться от снежного кома, упавшего ему за шиворот и потекшего ручейком по спине.

Бинабик стоял возле Кантаки в центре рощи, приложив ко рту трубочку с дротиком. Щеки его округлились, он дунул, и через миг большой черный сверток пролетел вниз через ветви, захлопал Крыльями, делая круги на снегу, и замер.

- Вот! - сказал Бинабик, указывая на него. Слудиг потыкал в ветвях копьем, а Кантака нервно тявкнула.

Черное крыло махнуло у самого лица Саймона. Ворон стукнулся о затылок Слудига, когти его безуспешно пытались уцепиться за металлический шлем. Еще один спланировал сверху, пронзительно крича и кружа вокруг риммера, который тыкал вверх своим копьем.

И почему я без шлема? с досадой подумал Саймон, подняв руку к глазам, вдруг ставшим уязвимыми.

Рощица оглашалась рассерженными птичьими голосами. Кантака передними лапами уперлась в дерево и вертела головой, уже схватив одну из птиц.

Что-то маленькое и пушистое, как крошечный снежок, упало сверху с дерева. Бинабик бросился на колени к ногам риммера и взял комочек в руки.

- Он у меня! - закричал он. - Мы имеем должность выходить на открытое пространство. Соса, Кантака!

Он взобрался на спину волчицы, а руку спрятал под куртку. Ему пришлось пригнуться, чтобы увернуться от нападения ворона. Копье Слудига просвистело как раз в том месте, гае только что была его голова, пронзив птицу насквозь и обратив ее в пук черных перьев. Через мгновение волчица вынесла Бинабика из-под деревьев. Саймон и Слудиг поспешили за ним.

Несмотря на громкие крики птиц позади, открытое пространство показалось Саймону необычайно тихим. Он оглянулся назад. Недружелюбные желтые глаза были устремлены на них с верхних веток деревьев, но вороны не последовали за ними.

- Птица жива? - спросил Саймон.

- Отъедем подальше, - сказал Бинабик. - И будем посмотреть, что это может означивать.

Когда они остановились, тролль вынул руку из-за пазухи и медленно раскрыл ладонь, как будто не был уверен в том, что в ней увидит. Птичка, лежавшая в ней, была мертва или почти мертва. Она неподвижно лежала на боку, рваные раны на ее тельце кровоточили. Вокруг ее лапки был обернут кусочек пергамента.

- Я предполагал подобное, - сказал Бинабик, оглянувшись через плечо. Темные силуэты дюжины воронов расположились на ближайшем дереве, подобно сгорбившимся инквизиторам. - Я имею опасения, что мы опаздывали больше, чем дозволено.

Он расправил мизинцем пергамент, который жевали или рвали, пока от него не остался лишь кусочек.

- Только часть, - с грустью сказал Бинабик.

Саймон взглянул на крошечные руны, испещрявшие ободранную полоску.

- Мы могли бы вернуться к деревьям и поискать остальное, - высказал он идею, хотя и сам не верил в нее.

Тролль отрицательно покачал головой.

- У меня есть уверенность, что остальное проскочило в глотку ворона, как мог бы и этот кусочек, и сам посланец, если бы мы опоздали еще. - Он сощурился. - Несколько слов поддаются разборчивости. Вне сомнительности, это предназначалось нам. Видите? - Он указал на крошечную загогулинку. - Круг и перо Ордена Манускрипта. Это послание от носителя свитка.

- От кого? - спросил Саймон.

- Имей терпеливость, друг Саймон. Может быть, мы получим это знание из остатков послания. - Он как мог расправил полоску. - Можно прочитывать только два кусочка, - сказал он. - Вот тут сказано: "...тесь ложных посланцев". А вот: "Поторопитесь. Буря рас..." Потом подпись в виде знака Ордена.

- Ложный посланец, - выдохнул Саймон, чувствуя, как подкрадывается страх. - Это же сон, который я видел в доме Джулой. Моргенс велел мне опасаться ложного посланца. - Он попытался отогнать от себя воспоминание об этом сне, где доктор был обгорелым трупом.

- "Берегитесь ложных посланцев", очевидно так нужно это понимать. - сказал Бинабик, кивая. - "Поторопитесь. Буря рас..." - распространяется, думаю.

Леденящий страх, который Саймон подавлял в себе в течение нескольких дней, начал снова наползать на него.

- Ложный посланец, - повторил он беспомощно. - Что это может означать? Кто это написал, Бинабик?

Тролль покачал головой. Он спрятал кусочек пергамента в свой дорожный мешок, а потом встал на колени и вырыл ямку в снегу. - Писал носитель свитка, а их осталось немного в наше время. Это может быть Ярнауга, если он еще живой. Еще есть Диниван в Наббане. - Он положил серенькую птичку в ямку и нежно прикрыл ее.

- Диниван? - переспросил Саймон.

- Он помощник Ликтора Ранессина, главы вашей Матери Церкви, очень хороший человек.

Слудиг, до этого стоявший молча, вдруг заговорил:

- Ликтор принадлежит к вашему языческому кружку, с троллями и прочими?

Бинабик слегка улыбнулся.

- Не Ликтор, а отец Диниван, его помощник, и это не "языческий кружок", а группа хранильцев важных знаний - как раз для таких времен, как наше, - он нахмурился. - Я в размышлении, кто имел возможность написать нам это послание, вернее, мне, потому что птица прилетала в благодарность искусству моего наставника. Если не один из упомянутых мною двоих, то я не знаю, потому что Моргенс и мой наставник Укекук умерщвлены. Больше никаких носителей свитка я не знаю, если только не выбрали новых.

- А не может это быть Джулой? - спросил Саймон.

Бинабик на миг задумался, потом отрицательно покачал головой:

- Она одна из мудрейших среди мудрых, но никогда не бывала настоящим носителем свитка, и я не думаю, что она воспользовалась бы подписью Ордена вместо своей собственной. - Он снова взобрался на спину Кантаки. - Мы по пути будем обдумывать это предупреждение. Многие посланцы приводили нас сюда, и очень многие другие будут иметь с нами встречу в длинные дни и недели. Которые из них будут оказываться ложными? Это трудная загадка.

- Сморите! Вороны летят! - крикнул Слудиг. Саймон и Бинабик обернулись и увидели, что птицы взвились над верхушками деревьев, как дым" покружились в сером небе и отправились на северо-запад, а их надменные голоса долго разносились окрест.

- Они выполнили свое задание, - заметил Бинабик. - Теперь они, с вероятностью, летят обратно к Пику Бурь.

Леденящий страх Саймона усилился.

- То есть, ты полагаешь... что Король Бурь послал их за нами?

- У меня нет сомнения, что их посылали, чтобы они не дали нам увидеть письмо, - сказал Бинабик и наклонился за своим посохом.

Саймон обернулся, чтобы проследить за полетом исчезающих воронов. Он почти ожидал увидеть на северном горизонте надвигающуюся на мир фигуру с горящим красным взглядом в черной безликой голове.

- Эти грозовые облака на горизонте кажутся очень темными, - сказал он. Гораздо темнее, чем были до этого.

- Парень прав, - нахмурился Слудиг. - Собирается сильный буран.

Бинабик вздохнул. Его круглое лицо потемнело.

- Мы все имеем понимание последней части послания. Буря ширится, и не только в прямом смысле. Нам предстоит долгий путь по открытой незащищенной местности. Мы имеем должность поторопиться изо всех сил.

Кантака поскакала вперед. Саймон и Слудиг пришпорили своих коней. Как будто по чьей-то подсказке Саймон снова оглянулся, хотя и так знал, что увидит.

Вороны - теперь уже просто черные точки на горизонте - таяли, погружаясь в накатывающийся вал черной бури.

3 КЛАН ЖЕРЕБЦА

После почти месяца пути по необъятному древнему лесу принц и его спутники наконец вышли на равнины. Они пробрались через последние ряды деревьев и увидели перед собой долину - неровную поверхность травяного ковра, покрытого утренним туманом, плавно переходящего в серую линию горизонта.

Отец Стренгьярд ускорил шаг, чтобы поравняться с Джулой.

Колдунья целеустремленно шагала по ровной земле, и мокрые

стебли сгибались при ее приближении.

- Валада Джулой, - сказал запыхавшийся Стренгьярд, - Моргенс написал замечательную книгу! Замечательную! Валада Джулой, вы вот это место прочли? Он попытался перевернуть страницы, споткнулся о кочку и чуть не упал. - Мне кажется, здесь есть что-то крайне важное. Какие же глупости я говорю - здесь много важного! Замечательная книга!

Джулой положила руку на плечо Лилит, удерживая девочку. Та остановилась и, не поднимая глаз, напряженно вглядывалась в туман.

- Стренгьярд, с вами что-нибудь приключится, - строго сказала Джулой. Она вопросительно взглянула на него. - Ну?

- Ох, Боже мой! - сказал архивариус. Он смущенно потрогал повязку на глазу, чуть не растеряв кипу бумаг, которые прижимал к груди. - Я не хотел вас задерживать. Я могу читать и не отставать от вас тем не менее.

- Я повторяю: с вами так что-нибудь случится. Читайте.

Прежде чем Стренгьярд успел начать, их прервали.

- Хвала Господу! - вскричал Изорн. Они с Деорнотом вскарабкались на холм. - Мы вышли из этого проклятого леса и наконец-то перед нами равнина! - Эта пара осторожно опустила на землю носилки, которые они тащили, на время с облегчением избавившись от тяжелого Сангфугола.

Лютнист быстро поправлялся. Благодаря вмешательству Джулой опасность смертельного исхода от заражения крови миновала; однако идти несколько часов подряд он еще не мог.

Колдунья обернулась.

- Можете сколько угодно возносить хвалы Господу, но как бы нам не пожалеть об утрате укрытия, которое давали эти деревья.

Остальные тоже вышли из леса. Принц Джошуа помогал Та-узеру, который впал в какое-то полузабытье и не разговаривал; глаза его закатились, как будто он рассматривал некий рай, скрытый в небесах за завесой тумана. Воршева и герцогиня Гутрун шли следом.

- Уже много лет не видел я Тритинги, - промолвил Джошуа. - Даже эту более обжитую часть. Я почти забыл, как они красивы. - Он на мгновение задумчиво прикрыл глаза, потом снова раскрыл их, чтобы взглянуть на неясный горизонт впереди. - Это не похоже ни на какую другую часть Светлого Арда - некоторые называют эти места Божьим столом.

- Это действительно Божий стол, мой принц, - промолвил Сангфугол со слабой улыбкой. - А мы - игральные кости на нем. Да простит меня Эвдон, мне положено петь о Джеке Мундвуде и его лихих разбойниках, а не повторять их блужданий по лесам. - Он поднялся. - Как приятно выбраться из этого орудия пытки, в котором качает и трясет, и тихо посидеть. Не беспокойтесь, трава меня вполне устроит. Я больше боюсь за больную ногу, чем простуды.

- Вот она, благодарность! - сказал Изорн, улыбнувшись. - Ну я тебе покажу, что такое настоящая тряска, лютнист.

- Ладно, - сказал Джошуа. - Отдохнем. Никто не должен далеко отходить, а если отойдете дальше, чем на бросок камня, берите кого-нибудь с собой.

- Итак, мы выбрались из леса, - вздохнул Деорнот с облегчением. - Если бы только это видел Айнскалдир! - Он подумал о могиле на одной из тихих полян простой холмик, помеченный лишь шлемом и древом, вырезанным Стренгьярдом из деревяшки. Даже искусство Джулой не смогло спасти риммерсмана: он умер от жестоких ран. Теперь яростный воин Айнскалдир будет вечно покоиться там, где царит вечный покой. - Он был настоящий боец, этот сукин сын, благослови его Бог, - Деорнот покачал головой. - Никогда не сдавался, но мне кажется, он не верил, что мы когда-нибудь выберемся.

- Мы бы и не выбрались, если бы не он, - заметил Изорн. - Еще одна пометка в списке.

- В списке?

- В списке наших долгов врагам: Скали, Элиасу и другим. - Лицо Изорна помрачнело. - Мы должны им кровавую месть. Когда-нибудь им придется расплатиться за содеянное. И когда это свершится, Айнскалдир будет смотреть с небес и радоваться.

Деорнот не нашелся, что сказать. Если Айнскалдир сможет наблюдать битвы с небес, он и вправду будет смеяться Несмотря на всю его набожность, жаль, что Айнскалдир пропустил старые языческие дни Риммергарда и будет вынужден провести вечность в более тихих кущах эйдонитского рая.

Пока все располагались на отдых, Воршева шепнула что-то герцогине Гутрун, а затем прошла вниз с небольшого холма на сырой луг. Она двигалась, как во сне, глаза ее были устремлены в пустоту, а путь ее по росистой траве бесцелен и неровен.

- Воршева, - позвал Джошуа голосом, более строгим, чем обычно, - не уходи одна. Туман густой, и мы скоро потеряем тебя из виду.

- Ей придется уйти очень далеко, чтобы нас не было слышно, принц Джошуа, сказала герцогиня, поддерживая под локоть Таузера.

- Возможно, - сказал Джошуа, - но я бы предпочел, чтобы мы не бродили в тумане и не объявляли криками о своем присутствии всем слушающим ушам. Не может быть, чтобы вы так быстро забыли о тех, кто нас сопровождал от Наглимунда.

Гутрун огорченно покачала головой, соглашаясь с ним. Воршева, которая, казалось, не слышала спора, превратилась уже в неясный силуэт, исчезающий в тумане, как привидение.

- Чертово упрямство, - проговорил Джошуа, мрачно глядя ей вслед.

- Я с ней пойду, - предложила Джулой и повернулась к Гутрун. - Не отпускайте от себя ребенка, прошу вас, - она подтолкнула Лилит в сторону герцогини и зашагала за быстро удаляющейся Воршевой.

Джошуа посмотрел ей вслед и горько рассмеялся.

- Если я так управляюсь с королевством из девяти или десяти человек, обратился он к Деорноту, - тогда мой брат может спокойно сидеть на драконьем троне. Моего отца люди умоляли дать им поручения.

Даже королева? усомнился Деорнот, но не сказал этого вслух. Он проследил за тем, как темный силуэт Джулой поравнялся с призрачной Воршевой. Если имеешь дело с гордой и упрямой женщиной, лучше не судить о своем успехе у нее по степени ее послушания.

- Пожалуйста, мой лорд, - сказал он вместо этого, - не говорите плохо о себе. Вы устали, голодны и замерзли. Давайте я разложу костер.

- Нет, Деорнот. - Джошуа потер запястье, как будто оно болело. - Мы так долго здесь не пробудем. - Он обернулся к опушке леса и к теням, которые его обрамляли. - Мы должны продвинуться дальше, прежде чем заняться чем-нибудь, кроме отдыха. Мы должны остановиться там, гае будет полная видимость со всех сторон. В таком случае, даже если мы будем на виду, все, что подкрадется к нам, тоже будет заметно.

- Правильное решение, - заметил Сангфугол со своего места. - Мы и вправду представляем собой веселенькую группу пилигримов.

- Пилигримы на пути через ад не очень-то могут позволить себе веселье, промолвил Джошуа. Он немного отошел, чтобы постоять одному и подумать.

- Тогда почему ты ему не скажешь? - в голосе Джулой слышалось раздражение, но ее желтые как у ястреба глаза не выражали особых эмоций. - В конце концов, Воршева, ты же не девочка, а женщина. Почему ты так себя ведешь?

Глаза Воршевы были влажны:

- Я не знаю. Не могу его понять.

Джулой покачала головой:

- Я ни одного из вас не понимаю. Я недолго прожила с людьми, но думаю, это все из-за вашей дурацкой нерешительности: "Хочу того, не хочу этого..." Животные куда разумнее, мне кажется. Они делают то, что должны, и не сердятся на то, чего не могут изменить, - колдунья положила свою заскорузлую руку на руку Воршевы. - Зачем так беспокоиться о том, что неважно? Принц Джошуа явно любит тебя. Почему не сказать ему правду?

Ее собеседница вздохнула:

- Он считает меня глупой дикаркой. От этого он холоден со мной. Если я ему скажу, будет только хуже... Прости. - Она сердито вытерла лицо потрепанным рукавом. - Это потому что я снова увидела Фелувельт, так мой народ называет эти места:

луга, на которые падает тень. Это навеяло массу воспоминаний, и мне стало так грустно...

- Валада Джулой! - раздался голос отца Стренгьярда, бестелесный в тумане, но очень близкий. - Вы здесь? Валада Джулой?

Некоторое нетерпение показалось на строгом лице Джулой.

- Здесь, Стренгьярд. Что-нибудь случилось?

Они увидели архивариуса - из тумана возникла долговязая фигура, размахивающая руками.

- Нет, нет, я просто хотел... - он запнулся, заметив заплаканное лицо Воршевы. - О, простите, пожалуйста. Как я неловок... Ухожу... - Он повернулся, чтобы снова исчезнуть в тумане.

- Не уходите! - как ни странно, эти слова произнесла Воршева. - Не оставляйте нас, отец. Побудьте с нами.

Стренгьярд взглянул на нее, затем на Джулой.

- Я не хочу мешать. Я, видите ли, просто наткнулся на кое-что в книге Моргенса. - Повязка на глазу сползла, тонкая прядь рыжих волос завилась от влажного воздуха, и священник походил на вспугнутого дятла. Казалось, он готов убежать, но колдунья успокаивающе подняла руку.

- Пройдитесь с нами, Стренгьярд, как предлагает Воршева. - Священник обеспокоенно посмотрел на нее. - Пойдемте. По пути поговорим.

Стренгьярд все еще держал несшитые листы книги Моргенса. Пройдя молча несколько шагов, он снова начал их перебирать.

- Боюсь, я потерял этот раздел, - сказал он, шелестя пергаментом. - Я подумал, что это может быть важно... Там насчет магии... насчет Искусства, как называет ее Моргенс. Меня потрясло, как много он знал... я никогда бы не подумал... - Торжествующая улыбка озарила его лицо. - Вот оно. - Он прищурился. - Как он находил слова...

Они еще несколько шагов прошли в молчании.

- Читайте же наконец, - не выдержала Джулой.

- ..По сути дела, предметы, потребные для Искусства, подпадают под две широкие категории, - начал священник, - те, что ценны сами по себе, и те, ценность которых в их происхождении. В противоположность общепринятому предрассудку, целебная трава, собранная на кладбище, ценна не потому, что найдена в этом месте, а скорее сама по себе. А так как кладбище может оказаться единственным местом, где она произрастает, эта связь закрепляется, и впоследствии ее невозможно разорвать.

Другая категория ценных предметов обычно представляет собой "сделанные" предметы, и их достоинство в том, как их сотворили и из чего. Ситхи, в течение долгого времени обладавшие секретами мастерства, скрытыми от смертных, произвели многое, сотворение чего само по себе может быть рассмотрено как Искусство, хотя сами ситхи это бы так не назвали. Таким образом, достоинство этих предметов в способе их создания. Знаменитые стрелы Вандиомейо могут служить примером: вырезанная из обычного дерева и украшенная перьями обычных птиц, каждая из них является ценным талисманом.

Другие предметы приобретают ценность за счет материала, из которого они сделаны. Великие Мечи, на которые ссылается в своей последней книге Ниссес, могут служить примерами. Все они получили свои достоинства от материалов, из которых сотворены, хотя изготовление каждого из них потребовало огромного мастерства. Миннеяр, меч короля Фингила, сделан из железного киля его ладьи, железо это было доставлено в Светлый Ард риммерскцми пиратами с Потерянного запада. Торн, которым последнее время владел сир Камарис, благороднейший рыцарь при дворе Престера Джона, был выкован из мерцающих металлов упавшей звезды, - как и железо Миннеяра, из чуждого Светлому Арду материала. А Скорбь, - тот самый меч, как утверждает Ниссес, которым ситхи Инелуки убил своего отца короля-эрла, из ситхского волшебного дерева и железа - из двух материалов, которые на протяжении долгого времени считались взаимоотталкивающими и несоединимыми. Таким образом, подобные предметы получают силу в первую очередь от внеземного происхождения вещества, из которого сделаны. Существуют предания, однако, что в изготовление всех трех мечей вложены могущественные Чары Творения, так что сила Великих Мечей может лежать не только в их материале, но и в их сотворении.

Ти-туно, охотничий рог, сработанный в знаменитом Мезуту'а из зуба дракона Идохеби, - , еще один пример того, как иногда предмет, обладающий волшебной силой, может быть таковым за счет мастерства исполнения и материала...

Стренгьярд прервал чтение.

- Ну и дальше тут о других вещах. Это все, конечно, очень увлекательно каким великим ученым был этот человек! - но я просто подумал, что этот раздел про мечи может представлять особый интерес.

Джулой медленно кивнула:

- Несомненно. Мне очень интересно все, что касается этих трех мечей, на которые мы возлагаем столько надежд. Моргенс обосновывает их ценность. Возможно, они действительно окажутся полезными в борьбе с Инелуки. Очень хорошо, что вы это обнаружили, Стренгьярд.

Розовые щеки священника побагровели.

- Вы очень, очень добры.

Воршева прислушалась.

- Я слышу остальных.

- Ты взяла себя в руки, Воршева?

- Я не такая дура, как вам кажется, - ответила та.

Колдунья рассмеялась:

- Я не считаю тебя особенной уж дурой. Я считаю большинство людей глупцами, да я и себя таковой считаю, потому что, как видишь, оказалась без крова и брожу по пастбищам, как заблудшая телка. Иногда очевидная глупость является единственным достойным ответом на серьезные проблемы.

- Гмм, - промычал озадаченный Стренгьярд. - Гмм.

Потрепанный отряд продолжал путь в затянутые туманом луга, направляясь к югу, к реке Имстрек, которая петляла по всей шири Верхних Тритингов. Они разбили лагерь на открытом месте, дрожа на пропитанном дождем холодном ветру и тесно сгрудившись вокруг небольшого костра. Джулой сварила суп из трав и кореньев. Он был сытным и согрел желудок, но Деорнот сожалел, что нет чего-нибудь более плотного.

- Позвольте мне завтра забраться подальше на промысел, мои лорд, - умолял он Джошуа, когда они видели у костра. Все остальные, кроме Джулой, завернулись на ночь в свои плащи и плотно прижались друг к друг, как котята. Колдунья отправилась побродить. - Я знаю, что найду одного-двух зайцев, а в зарослях можно найти куропаток даже в такое холодное лето. Мы уже несколько дней без мяса!

Джошуа позволил себе лишь холодную усмешку:

- Хотелось бы мне разрешить тебе это, мой верный друг, но мне нужно иметь поблизости и твои сильные руки, и твою хорошую голову. Эти люди еле передвигают ноги - те, что еще способны идти. Нет, парочка зайцев была бы превосходна на обед, но я вынужден удержать тебя. Кроме того, валада Джулой уверяет меня, что можно прожить без мяса целые годы.

Деорнот поморщился:

- Но кто на это согласится? - Он внимательно посмотрел на принца. Стройная фигура Джошуа стала еще тоньше; под кожей свободно угадывались кости. Все остатки жира, которые у принца когда-то были, исчезли. С высоким лбом, блеклыми глазами и взглядом, устремленным в бесконечность и не замечающим мирской суеты вокруг, он напоминал статую какого-то древнего философа-монаха.

Огонь шипел, пытаясь поглотить мокрые поленья.

- Тогда еще один вопрос, мой лорд, - мягко сказал Деорнот. - Мы настолько уверены в этой Скале прощания, чтобы тащить туда больных и немощных людей через Тритинги? Я не говорю дурно о Джулой, у которой несомненно добрая душа, но это так далеко! Эркинланд всего в нескольких лигах к западу. Мы непременно найдем преданное сердце в одном из городков Хасу Вейла, и даже если они слишком напуганы вашим братом, чтобы дать нам убежище, мы могли бы найти там пищу, и питье, и одежду потеплее для наших раненых.

Джошуа вздохнул и потер глаза.

- Возможно, Деорнот, возможно. Поверь, мне тоже приходила в голову эта мысль. - Он вытянул вперед длинные ноги, толкнув крайние угли в костер каблуками сапог. - Но мы не смеем рисковать, и у нас нет времени. Каждый час, что мы проводим на открытой местности, означает, что мы даем лишний шанс патрулю Элиаса засечь нас, или, хуже того, захватить нас врасплох. Нет, единственное место, куда, кажется, мы можем идти, - Скала прощания. Джулой, поэтому чем быстрее мы доберемся туда, тем лучше. Эркинланд для нас потерян, по крайней мере на ближайшее время, а может быть и навсегда.

Принц покачал головой и снова погрузился в задумчивость. Деорнот вздохнул и занялся костром.

Они достигли берегов Имстрека утром третьего дня пути по равнине. Широкая река слабо светилась под серыми небесами, она казалась неясной полоской серебра, пробегающей, подобно сновидению, через темные сырые луга. Голос воды был так же глух, как ее мерцание: он напоминал бормотание отдаленных голосов.

Люди Джошуа были рады отдохнуть немного на ее берегах, наслаждаясь звуком и видом первой текущей воды с момента выхода из глубин Альдхортского леса. Когда Гутрун и Воршева высказали намерение пройти вниз по течению, чтобы искупаться вдали от людских глаз, Джошуа не замедлил возразить, но Джулой вызвалась сопровождать их, и он неохотно согласился. Было трудно придумать ситуацию, где бы колдунья была беспомощна.

- У меня такое чувство, как будто я не покидала этих мест, - сказала Воршева, болтая ногами в воде. Они выбрали песчаный берег, где группа березок посреди реки сделала ее разлив шире и скрыла их от взоров спутников. Беззаботным был ее голос, но не выражение лица.

- Как будто я снова маленькая девочка, - она нахмурилась, брызгая воду на свои поцарапанные нога. - Ой, какая вода холодная!

Герцогиня Гутрун расстегнула ворот платья. Она стояла в воде поглубже, река обтекала ее полные щиколотки, а она плескала воду на шею и терла лицо.

- Не так уж и страшно, - засмеялась она. - Река Гратуваск, которая протекает мимо нашего дома в Элвритсхолле - вот в ней действительно холодная вода! И каждую весну девушки нашего города ходят на нее купаться, и я ходила, когда была молодой. - Она выпрямилась и уставилась в пустоту. - Мужчины должны все утро сидеть дома под страхом побоев, чтобы дать возможность девушкам плескаться в Гратуваске. А вода холодная! Река-то рождается из снегов, северных гор! Вы не знаете, что такое настоящий визг, если не слышали, как визжит сотня девиц, прыгающих в холодную реку аврильским утром! - Она снова рассмеялась. - Знаете, рассказывают что один молодой человек рещил увидеть гратувасских девушек - это очень известная притча в Риммергарде, возможно, вы ее слышали... - она остановилась, вода вытекала струйкой из ее сложенных ладоней, - Воршева? Ты заболела?

Уроженка тритингов согнулась, лицо ее побелело, как молоко.

- Просто боль, - сказала она, выпрямляясь. - Скоро пройдет. Вот, уже лучше. Ну, рассказывай.

Гутрун посмотрела на нее с подозрением. Прежде чем герцогиня успела что-нибудь сказать со своего места на берегу, заговорила Джулой. Она расчесывала волосы Лилит гребнем, сделанным из рыбьих костей.

- Рассказ придется отложить, - тон колдуньи был резок. - Вон - мы не одни.

Воршева и герцогиня повернулись вслед за пальцем Джулой. За поворотом реки, на расстоянии трех или четырех фардонгов к югу на небольшом холме был виден всадник. Он был слишком далеко, чтобы можно было различить его лицо, но не было сомнения, что он смотрит в их сторону. Все женщины воззрились на него, даже Лилит со своими широко открытыми глазами. После нескольких безмолвных мгновении, когда сердца, казалось, остановились, одинокая; фигура повернула лошадь, поехала вниз с холма и вскоре исчезла из вида.

- Как... как ужасно! - проговорила герцогиня, ухватившись за ворот платья мокрой рукой. - Кто это? Эти кошмарные норны?

- Не могу сказать, - хрипло ответила Джулой. - Но нам следует вернуться, чтобы рассказать о нем остальным, если Джошуа его не заметил. Нас должен тревожить теперь любой незнакомец, будь то друг или враг.

Воршеву передернуло. Лицо ее все еще было бледно. - В этих лугах нет дружелюбных незнакомцев, - сказала она.

Вести, принесенные женщинами, подтвердили для Джошуа необходимость двигаться вперед без промедления. Разочарованные спутники взвалили на плечи пожитки и снова двинулись в путь, следуя за Имстреком, который бежал на восток вдоль теперь уже далекого леса - тонкой темной полоски на туманной северном горизонте.

Больше весь этот день они никого не видели.

- Это, кажется, плодородная земля, - заметил Деорнот, когда они подыскивали место для ночлега. - Не странно ли, что никого, кроме того одинокого всадника, мы не видели?

- Хватит и одного, - Джошуа был мрачен.

- Нашим людям здесь никогда не нравилось - слишком близко к Старому лесу, - сказала Воршева и поежилась. - Под деревьями бродят духи умерших.

Джошуа вздохнул:

- Еще год назад я бы над этим посмеялся. А теперь я видел не только их, но и кое-что похуже. Господи, спаси и помилуй! Во что превратился этот мир!

Джулой подняла голову от постели, которую она устраивала для маленькой Лилит.

- Мир всегда был таким, принц Джошуа, - промолвила она. - Только в такие тревожные времена все видится яснее. Огни городов затмевают многое, что видно только в лунном свете.

Деорнот проснулся глубокой ночью. Сердце его бешено колотилось. Ему приснился сон: король Элиас превратился в какое-то тонконогое существо с цепкими когтями и красными глазами, прилипшее к спине Джошуа. Джошуа его не видел и, казалось, даже не подозревал о присутствии брата. Во сне Деорнот пытался ему об этом сказать, но Джошуа не слушал, а шел, улыбаясь, по улицам Эрчестера. Жуткое существо Элиас сидело на его спине, как уродливое дитя. Каждый раз, когда Джошуа наклонялся, чтобы погладить по головке ребенка или дать монетку нищему, Элиас протягивал руку, чтобы превратить добро в зло: то отбирал монетку, то царапал грязными когтями лицо ребенка. Скоро за Джошуа шла разъяренная толпа, требуя наказать его, но принц шел вперед в блаженном неведении, хотя Деорнот кричал и указывал на злобное создание за его спиной.

Лежа без сна среди ночных лугов, Деорнот потряс головой, чтобы освободиться от липкого чувства тревоги. Увиденное во сне лицо Элиаса, морщинистое и злобное, не выходило из головы. Он сел и огляделся. Все слали, кроме валады Джулой, которая не то дремала, не то размышляла над угасающим костром.

Он откинулся назад и попытался заснуть, но не мог, боясь, что сон повторится. Наконец, терзаясь собственной слабостью, он встал и тихонько отряхнув свои плащ, подошел к огню и сел рядом с Джулои.

Колдунья не подняла головы при его приближении. Лицо ее было озарено пламенем костра, глаза не мигая смотрели на догорающие угольки, как будто ничего другого не существовало. Губы ее двигались, но она не произносила ни слова. Деорнот почувствовал, как мурашки поползли у него по спине. Что она делает? Разбудить ее?

Губы Джулои продолжали двигаться. Голос ее поднялся до шепота.

- Амерасу, где ты? Твои дух неясен... а я слаба... - Рука Деорнота остановилась у рукава колдуньи. - ..Если ты когда-нибудь поделишься, пусть это будет сейчас... - Голос, Джулои шелестел, как ветер. - О, прошу тебя... Слеза с красноватым отблеском сбежала по ее обветренной щеке.

Ее отчаянный шепот прогнал Деорнота на его исходную постель. Он долго не засыпал, глядя вверх на бело-голубые звезды.

Его снова разбудили перед рассветом - на этот раз Джошуа. Принц потряс его :за плечо, затем приложил; свою правую искалеченную руку к губам в знак молчания. Рыцарь всмотрелся и увидел на западе сгусток темноты, темнее окружающей ночи, движущийся вдоль реки. Приглушенный звук копыт доносился до них над травой. Сердце Деорнота сильно забилось. Он нащупал на земле свой меч и успокоился, лишь почувствовав его под рукой. Джошуа крадучись двинулся дальше, чтобы поднять остальных.

- Где колдунья? - прошептал он, но Джошуа не расслышал, поэтому он пополз к Стренгьярду. Как все пожилые люди, тот спал неглубоко и моментально проснулся.

- Тихо, - прошептал рыцарь. - Всадники.

- Кто? - спросил Стренгьярд. Деорнот покачал головой. Приближающиеся всадники, все еще подобные теням, бесшумно разделились на несколько групп, захватив лагерь в кольцо. Деорнот невольно восхитился их мастерством бесшумной езды, проклиная отсутствие луков и стрел у отряда. Глупо сражаться мечами против всадников, если это люди. Он смог подсчитать их - приблизительно две дюжины нападавших, хотя в этих потемках легко было и ошибиться.

Деорнот поднялся, и несколько других фигур вокруг сделали то же. Джошуа, стоявший рядом, вытащил из ножен Найдл. Неожиданный звук металла, трущегося о кожу, прозвучал, как крик. Всадники осадили коней, и на миг снова воцарилось молчание. Если бы кто-то проходил совсем рядом, он и не заподозрил бы, что здесь есть хоть одна живая душа, не говоря о двух готовых к бою отрядах.

Голос нарушил тишину.

- Непрошенные гости! Вы идете по земле клана Мердон! Бросайте оружие.

Кремень ударил по стали, потом позади передних фигур вспыхнул факел, отбросив длинные тени на лагерь. Всадники в плащах с капюшонами окружили отряд Джошуа кольцом копий.

- Сложите оружие! - снова крикнул голос на вестерлинге с сильным акцентом. - Вы пленники пограничной стражи. При сопротивлении вы будете убиты. Зажглись еще факелы. Ночь вдруг наполнилась вооруженными тенями.

- Милостивый Эвдон! - вскричала герцогиня Гутрун где-то рядом. - Святая Элисия, что же теперь?

Огромная тень метнулась к ней - Изорн спешил утешить мать.

- Не двигаться, - рявкнул бестелесный голос. Через миг один из всадников вывел лошадь вперед, его опущенное копье блеснуло в свете факела. - Я слышу женщин, - сказал всадник. - Не делайте глупостей, и их пощадят. Мы не звери.

- А остальных? - спросил Джошуа, шагнув в круг света. - У нас здесь много раненых и больных. Что вы с нами сделаете?

Всадник нагнулся, чтобы взглянуть на Джошуа, на миг открыв лицо под капюшоном. У него были грубые черты, лохматая заплетенная в косички борода, шрамы на щеках. Толстые браслеты звякнули на запястьях. Деорнот почувствовал, как спало его напряжение. По крайней мере, их враги - люди.

Всадник плюнул на траву.

- Вы пленники. Вы не задаете вопросов. Марч-тан будет решать. - Он обернулся к своим товарищам. - Озберн! Кюнрет! Соберите их и пошли! - Он развернул лошадь, чтобы проследить, как Джошуа, Деорнота и других загоняют в круг света.

- Ваш марч-тан будет недоволен, если вы будете плохо с нами обращаться, сказал Джошуа.

Предводитель засмеялся:

- Он будет еще менее доволен, если вы не прибудете к повозкам к восходу. Он повернулся к остальным всадникам. - Все?

- Все, Хотвиг. Шесть мужчин, две женщины, один ребенок. Только один не может идти, - он указал на Сангфугола концом копья.

- Посади его на лошадь, можно поперек седла - неважно. Нам нужно двигаться быстро.

Когда их согнали в кучу, Деорнот подобрался поближе к Джошуа.

- Могло быть и хуже, - прошептал он принцу. - Нас могли поймать норны вместо тритингов.

Принц не ответил. Деорнот, коснувшись его руки, почувствовал, что мышцы напряжены, как обручи на бочках.

- Что случилось, принц Джошуа? Тритинги на стороне Элиаса? Бог мой!

Один из всадников посмотрел вниз с ухмылкой, лишенной веселья и лишь приоткрывшей зубастый рот.

- Молчать, жители каменной страны, - рявкнул он. - Берегите дыхание для дороги.

Джошуа повернул встревоженное лицо к Деорноту.

- Ты что, его не слышал? - прошептал принц. - Ты не слышал его?

Деорнот забеспокоился

- Что?

- Шестеро мужчин, две женщины и ребенок, - прошипел Джошуа, оглядываясь по сторонам. - Две женщины! Где Воршева?

Всадник хлопнул его по плечу древком копья, и принц погрузился в исполненное отчаяния молчание. Они с трудом тащились между наездниками, а в небе начинал разгораться рассвет.

Лежа на твердой постели в темной служебной комнате, Рейчел Дракон воображала, что слышит скрип виселиц, который перекрывает шум ветра на бастионах. Еще девять трупов и среди них труп канцлера Хельфсена, раскачиваются сегодня над Нирулагскими воротами, беспомощно танцуя под яростную музыку ветра.

Совсем рядом кто-то плачет.

- Сарра? Ты? - прошипела Рейчел. - Сарра?

Стоны бури стихли.

- Д-да, хозяйка, - донесся заглушенный ответ.

- Благословенная Риаппа, о чем ты-то рыдаешь? Ты разбудишь остальных! Кроме Сарры и Рейчел, в комнате спали еще только три служанки, но все пять кроватей были сдвинуты вместе для тепла, потому что комната была большой и холодной.

Сарра попыталась успокоиться, но когда она ответила, в голосе все еще слышалось всхлипывание.

- Я... я боюсь, госпожа Рейчел.

- Чего, Глупая, ветра? - Рейчел села на постели, плотно кутаясь в тонкое одеяло. - На улице, похоже, буря, но ты что, раньше ветра не слышала? - Свет горящего факела проник под дверь и позволил рассмотреть бледное лицо Сарры.

- Это... моя бабка говаривала... - служанка нехорошо закашляла. - Бабка говаривала, что в такие ночи... мертвые духи бродят. Что... что можно голоса в ветре различать.

Рейчел обрадовалась, что темнота скрывает ее собственную тревожную дрожь. Если и должна прийти та ночь, так она именно такой и будет. Ветер метался, как раненый зверь, с самого заката, выл в трубах Хейхолта, настойчиво скребся в окна и двери ветвистыми когтями.

Она придала твердость голосу:

- Мертвые не шатаются по моему замку, глупая девчонка. А теперь спи, пока не накликала дурных снов на остальных. - Рейчел снова опустилась на свою лежанку, пытаясь найти положение, удобное для натруженной спины. - Спи, Сарра, - сказала она. - Ветер тебе ничего не сделает, а работы завтра будет полно. Бог знает, как успеть хотя бы подобрать разбросанное ветром.

- Прости, - бледное лицо опустилось.

Через несколько минут, когда кончились всхлипывания, все снова стало тихо. Рейчея по-прежнему смотрела наверх, в темноту, и слушала неумолчные ночные голоса.

Возможно, она и заснула - трудно сказать в таких потемках, - но Рейчел знала, что уже некоторое время прислушивается к какому-то звуку, помимо песни ветра. Звук был похож на сухой скрежет птичьих когтей на черепичной крыше: тихое, осторожное царапанье.

Что-то творилось за дверью.

Может быть, раньше она и спала, но в этот момент она несомненно бодрствовала. Повернувшись на бок, она увидела тень, скользнувшую вдоль полоски света под дверью. Царапанье стало явственнее, и к нему прибавился звук плача.

- Сарра? - прошептала Рейчел, полагая, что звук разбудил служанку, но ответа не было. Прислушиваясь, напряженно вглядываясь в темноту, она была уверена, что этот странный тонкий звук исходит из вестибюля - оттуда, где неизвестный стоит за ее запертой дверью.

- Прошу, - шептал кто-то оттуда, - прошу вас...

Кровь бросилась ей в голову, и Рейчел села, потом спустила босые ноги на холодный каменный пол. Это снится ей, что ли? Ей казалось, что она полностью проснулась, но звук был подобен голосу мальчика, похож на...

Царапанье стало нетерпеливым, в нем появилось ощущение страха: что бы это ни было, оно должно испытывать страх, чтобы так скрестись... Блуждающий дух, бездомно скитающийся, одинокий и заброшенный в эту бурную ночь в поисках своей давно потерянной постели?

Рейчел ближе подкралась к двери, беззвучная, как снег. Сердце ее отчаянно билось. Ветер в бастионах смолк. Она была одна в темноте, наедине с дыханием спящей прислуги и царапаньем того, что находилось за дверью.

- Прошу вас, - снова произнес голос слабо, тихо. - Мне страшно...

Она осенила себя знаком древа, потом ухватилась за засов и отодвинула его. Хоть момент выбора был уже позади, Рейчел медлила, приоткрывая дверь: она боялась того, что ей предстояло увидеть.

Одиночный факел в конце коридора обрисовал неясную фигуру: клок волос, тощие, как у чучела, конечности. Лицо, повернутое к ней, с глазами, сверкнувшими белками, было черным, как будто обгоревшим.

- Помогите, - сказала фигура, с трудом шагнув через порог в ее объятия.

- Саймон! - воскликнула Рейчел, и как это ни нелепо, сердце ее переполнила радость. Он вернулся, через огонь, через смерть...

- Са... Саймон? - промолвил юноша, глаза его ввалились от измождения и боли. - Саймон умер. Он... он умер... в огне. Прейратс убил его...

Он обмяк в ее объятиях. Голова ее кружилась, она втащила его в комнату, опустив на пол, задвинула засов и пошла поискать свечу. Ветер насмешливо завывал, и если ему подпевали другие голоса, ни один из них Рейчел не узнала.

- Это Джеремия, мальчик свечника, - сказала Сарра изумленно, когда Рейчея смыла с его лица запекшуюся кровь. При свете свечи лицо Джеремии с глубоко запавшими глазами и исцарапанными щеками, казалось морщинистым лицом старика.

- Он был таким круглощеким, - заметила Рейчел. Ее мозг бурлил от сказанного парнем, но нельзя делать все сразу. Что бы сказали эти бестолковые девицы, если бы она дала волю своим чувствам? - Что с ним случилось? Он тощий как жердь, - проворчала она.

Служанки столпились вокруг, накинув поверх ночных рубашек одеяла. Джил, уже не такая пышнотелая, как: раньше, из-за того количества работы, которое ложилось на плечи каждой теперь, с уходом части прислуги, уставилась на бесчувственного юношу.

- Мне кажется, кто-то говорил, что Джеремия сбежал, - она нахмурилась. Зачем он вернулся?

- Не дури! - сказала Рейчел, пытаясь осторожно стянуть с него потрепанную рубашку. - Если бы он сбежал, как бы он мог вернуться в Хейхолт посреди ночи? По небу?

- Тогда скажи нам, где он был? - спросила одна из девушек. Только шоком, испытанным главной горничной при появлении Джеремии, можно объяснить, что она стерпела всю эту наглость.

- Помогите мне перевернуть его, - сказала она, выпрастывая рубашку. - Мы положим его на... Ох! Элисия, Матерь Божия! - она потрясение умолкла. Сарра, стоявшая рядом, разрыдалась.

Спина юноши была покрыта глубокими кровавыми рубцами.

- Меня... меня тошнит! - пробормотала Джил и отскочила в сторону.

- Не дури, - повторила Рейчел, вновь обретая твердость духа. - Принесу мне остальную воду. Здесь одной мокрой тряпкой не обойдешься. И сними простыню с постели, на которой спала Эфсеба, разорви ее на повязки. Муки Риаппы, неужели все делать самой?

На раны ушла целая простыня и часть другой; ноги парня были обожжены.

Джеремия проснулся как раз перед рассветом. Сначала он обвел комнату невидящим взглядом; но через какое-то время, казалось, пришел в сознание. Сарра, на простодушном лице которой легко читались печаль и жалость, подала ему немного воды.

- Где я? - спросил он наконец.

- Ты в комнате прислуги, парень, - сказала Рейчел. - Это тебе следовало бы знать. Ну, рассказывай, в какие передряги ты попал?

Он тупо посмотрел на нее.

- Ты Рейчел Дракон, - решил он, наконец. Несмотря на усталость и пережитый испуг, а также неурочный час, служанки с трудом сдержали улыбки. Рейчел, как ни странно, совершенно не рассердилась.

- Я Рейчел, - подтвердила она. - Ну, рассказывай, где был. Мы слышали, что ты сбежал.

- Ты приняла меня за Саймона, - сказал Джеремия удивленно. - Он был моим другом, но он ведь умер. А я тоже умер?

- Ты не умер. Что с тобой произошло? - Рейчел наклонилась, чтобы отвести прядь волос, упавшую ему на глаза; ее рука задержалась на его щеке. - Ты в безопасности. Расскажи нам.

Он как будто погрузился в сон, но через мгновение снова открыл глаза. Когда он заговорил, голос его звучал яснее, чем раньше.

- Я попытался убежать, - сказал он, - когда королевские солдаты избили моего хозяина Якоба и выволокли его за ворота. Я попутался сбежать в ту ночь, но стражники, поймали меняли отдали. Инчу.

Рейчел нахмурилась:

- Этому животному!

Глаза Джеремии расширились.

- Он хуже любого животного. Он дьявол. Он сказал, что я стану его учеником, у этих печей... в его кузнице. Он там считает себя королем... - Лицо юноши вдруг скривилось, он разразился потоком слез. - Он говорит, что он... что теперь он доктор Инч. Он меня бил... Он измывался надо мной.

Рейчел наклонилась, чтобы вытереть его слезы, а девушки осеняли себя знаком древа.

Рыдания юноши стали тише.

- Там внизу так страшно... страшнее быть не может.

- Ты что-то сказал, парень, , - напомнила Рейчел. - Что-то о королевском советнике. О Саймоне. Повтори, что ты сказал.

Юноша широко раскрыл полные слез глаза.

- Прейратс убил его. Саймона и Моргенса. Он, пришел туда с солдатами. Моргенс сражался с ним, но покои его сгорели до тла, вместе с доктором и Саймоном.

- А откуда ты это знаешь? - сказала она с некоторой резкостью. - Тебе-то откуда это может быть известно?

- Прейратс сам это сказал! Он навещает Инча. Иногда он просто хвастает, как, например, убийством Моргенса. Иногда он помогает Инчу... мучить людей, Джеремии было трудно говорить. - Иногда... иногда поп... забирает людей с собой. Они не в-в-возвращаются. - Он задыхался. - И там... там еще другое происходит, там, внизу. Другое... Ужасное. О Господи, пожалуйста, не отсылайте меня назад! - Он обеими руками схватил руку Рейчел. - Прошу вас, спрячьте меня!

Рейчел пыталась скрыть, как она потрясена. Она сознательно отгоняла от себя все мысли о Саймоне и эти новые откровения до тех пор, пока не сможет обдумать их в уединении. Но несмотря на умение владеть собой, Рейчел почувствовала, как по ней пробегает волна ненависти, такой, какой она в жизни своей не испытывала.

- Мы им тебя не отдадим, - сказала она. Ее уверенный тон не допускал никаких противоречий, и было ясно, что любому, рискнувшемупойти против ее воли, придется плохо. - Мы... мы... - Она на миг растерянно остановилась: что они смогут сделать? Они не могут надолго спрятать юношу здесь, в

комнатах для прислуги, раз он удрал из королевской кузницы

под Хейхолтом.

- Что там было еще? - спросила Джил. Ее карие кошачьи глаза смотрели недоуменно.

- Помолчи-ка! - сказала Рейчел резко, но Джеремия уже начал отвечать.

- Я н-не знаю, - промолвил он. - Там есть... тени, которые двигаются. Просто тени, без людей. И вещи - вдруг есть и вдруг их нет. И голоса... - Его передернуло, а глаза его устремились в темноту в углу комнаты. - Голоса, которые плачут и поют и... и... - Глаза его снова наполнились слезами.

- Хватит, - сказала Рейчел строго, недовольная собой за то, что позволила юноше говорить так много. Ее подопечные обменивались взглядами, встревоженные, как испуганные овцы.

Элисия! подумала она. Мне не хватает, чтобы этими рассказами отпугнули от замка последних моих девиц.

- Слишком много слов, - сказала она вслух. - Парню надо отдохнуть. Он так умаялся и намучился, что уже заговаривается. Пусть поспит.

Джеремия слабо покачал головой:

- Нет, я говорю правду, - сказал он. - Не отдавайте меня им!

- Не отдадим, - сказала Рейчел. - Если нам не удастся тебя спрятать, мы подумаем, как тебя спровадить из Хейхолта. Сможешь отправиться к своим, где бы они ни были. Мы тебя убережем от этого одноглазого дьявола Инча.

- ..И Прейратса, - полусонно пробормотал Джеремия, которым снова овладевала дремота. - Он... разговаривает... с голосами...

Через мгновение юноша уже спал. Страх, казалось, уже не так сильно искажал его изможденное лицо. Рейчел смотрела на него и чувствовала, как сердце ее в груди превращается в камень. этот чертов поп Прейратс! Этот убийца! Какую еще чуму он хочет навлечь на их дом, какой еще нечистью наполнить ее любимый Хейхолт?

А что он сотворил с ее Саймоном?

Она обернулась, чтобы строго взглянуть на своих испуганных подопечных.

- Теперь вам лучше поспать, сколько удастся, - проворчала она. - Немножко волнения совсем не означает, что с восходом солнца полы не нужно будет мыть.

Когда они забрались в постели, она задула свечу и легла, чтобы домыслить свои нерадостные мысли. А ветер снаружи искал пути, чтобы пробраться внутрь.

Утреннее солнце поднялось над серым одеялом облаков. Оно пролило рассеянный свет на колышущиеся луга Верхних Тритингов, но не смогло поднять сырость с безграничных просторов прерий и вересковых зарослей. Деорнот промок до пояса и устал от ходьбы.

Тритинги не остановились, чтобы перекусить, а просто на ходу пожевали сушеного мяса и фруктов из седельных сумок. Пленникам никакой еды не предложили, им был разрешен краткий отдых в середине утреннего пути, во время которого Деорнот и Джошуа тихо расспросили остальных о Воршеве. Никто не видел, как она ушла, хотя Джулой сказала, что разбудила Воршеву при первых звуках подъезжающего патруля.

- Она родилась в этих местах, - напомнила колдунья принцу. - Я бы о ней не слишком беспокоилась. - Однако ее собственное лицо при этом носило все признаки тревоги.

Хотвиг и его команда подняли отряд Джошуа после слишком короткого отдыха, и поход возобновился. С северо-запада подул ветер, сначала легко, а потом сильнее, так что ленточки на седлах тритингов трепыхались, как вымпелы на турнире, а высокие травы сгибались почти до земли. Пленники тащились вперед, дрожа в своей промокшей одежде.

Вскоре они увидели признаки жилья: маленькие стада, пасущиеся на холмах под наблюдением верховых. Когда солнце поднялось ближе к зениту, стада, мимо которых они проходили, стали многочисленнее и встречались чаще. Наконец, путники последовали за извивами одного из притоков Имстрека через огромное скопище животных. Огромное стадо, казалось, простирается от горизонта до горизонта и состоит в основном из обычных коров. Но они обнаружили, что в нем также встречаются лохматые бизоны и быки с длинными витыми рогами, которые поднимали головы, чтобы бросить затуманенный взгляд на проходящих мимо пленников, и продолжали солидно жевать.

- Заметно, что народ здесь не придерживается рекомендаций Джулой насчет потребления овощей, - заметил Деорнот. - Здесь на копытах мяса хватит на весь Светлый Ард. - Он с надеждой взглянул на своего принца, но улыбка Джошуа была усталой.

- Много больного скота, - заметила Гутрун. Во время частого отсутствия мужа она твердой рукой правила хозяйством Элвритсхолла и по праву считала себя знатоком домашних животных. - Посмотрите, для такого стада здесь и телят мало.

Один из наездников, прислушивавшихся к разговору, презрительно фыркнул, показывая отношение к мнению пленников. Другой всадник, однако, кивнул и сказал:

- Плохой год. Многие коровы гибнут при отеле. Другие едят, но жира не набирают. - Борода тритинга затрепыхалась на ветру. - Плохой год, - повторил он.

Тут и там посреди огромного стада стояли повозки, окруженные заборами из наскоро вбитых кольев. Деревянные повозки с огромными высокими колесами сильно отличались друг от друга. Некоторые были высотой в два-три человеческих роста - прямо дома на колесах, с деревянными крышами и окнами со ставнями, - другие выглядели как кровати, поставленные на колеса, а над ними высилось нечто вроде шатра из ткани, трепетавшей и хлопавшей на сильном ветру. Дети играли за оградами или бегали среди двигающегося дружелюбного скота. В некоторых загонах паслись лошади, и не просто тяжеловозы или упряжные кони, но стройные, с буйными гривами, легкие и сильные на ногу, что было видно издалека.

- Ах, Боже, было бы у нас хоть несколько таких, - сказал с тоской Деорнот. - Но нам нечего предложить в обмен, а я так устал плестись пешком.

Джошуа взглянул на него с оттенком горького юмора:

- Нам повезет, если мы уйдем отсюда живыми, Деорнот, а ты надеешься обзавестись боевыми конями. Я бы лучше согласился на твой оптимизм, чем на их коней.

По мере того как пленники и их надсмотрщики продолжали путь к югу, отдаленные повозочные лагери стали гроздьями соединяться, как грибы после обильного дождя. Группы всадников въезжали и выезжали из этих поселений. Сопровождавшие пленников перекликались с некоторыми из них. Вскоре повозки стали располагаться так близко друг к другу, что пленники, казалось, идут через город без дорог.

Наконец, они достигли большого форта, ограда которого была украшена узорами из блестящего металла и полированного дерева. Все эти украшения гремели на ветру. Большинство всадников откололось от отряда, но Хотвиг и шесть-семь других провели группу Джошуа через двухстворчатые ворота. Внутри форта было несколько отдельных загородок. В одной из них располагались десятка два хороших лошадей, в другой - полдюжины толстых лоснящихся телок. В отдаленной загородке стоял огромный жеребец, в его косматую гриву были вплетены красные и золотые ленты. Эта громадина не двинулась и не подняла опущенной головы, когда они шли мимо: жеребец чувствовал себя монархом, который привык, чтобы на него глазели, но не привык разглядывать других. Люди, сопровождавшие Джошуа и его отряд, почтительно подняли руки к глазам, когда подошли ближе.

- Это талисман их клана, - заметила Джулой, ни к кому в частности не обращаясь.

В конце ограждения возвышалась огромная повозка на широких колесах с толстыми спицами. Знамя с изображением коня развевалось над крышей. Перед ней стояли двое: крупный мужчина и девушка. Девушка заплетала длинную бороду мужчины в две толстых косицы, спускавшиеся ему на грудь. Несмотря на возраст, - а он казался человеком, прожившим не менее шестидесяти лет, - его черные волосы лишь слегка тронула седина, а фигура его выглядела сильной и мускулистой. В руках, унизанных кольцами и браслетами, он держал чашу.

Всадники спешились. Хотвиг подошел и остановился перед ним.

- Мы захватили нескольких нарушителей границы, которые бродили по Фелувельту без твоего разрешения, марч-тан: шесть мужчин, две женщины и ребенок.

Марч-тан оглядел пленников с головы до ног. Лицо его расплылось в широкой кривозубой улыбке.

- Принц Джошуа Безрукий, - произнес он без тени удивления в голосе. - Ну, теперь, кота рухнул твой каменный дом, ты пришел жить под открытым небом, как подобает человеку? - Он сделал большой глоток из чаши, осушив ее до дна, передал ее девушке, которую жестом отослал прочь.

- Фиколмий, так ты теперь марч-тан, - сказал Джошуа таким тоном, как будто это его слегка позабавило.

- Когда пришло Время Избрания, из всех предводителей лишь Блегмунт мог мне противостоять. Я разбил его голову, как яйцо, - Фиколмий рассмеялся, поглаживая себя по свежезаплетенной бороде и насупив брови, как рассерженный бык. - Где моя дочь?

- Если эта девушка, что была здесь, - твоя дочь, то ты только что отослал ее, - сказал Джошуа.

Фиколмий сердито сжал кулак, потом снова рассмеялся.

- Глупые уловки, Джошуа. Ты знаешь, о ком я. Где она?

- Я скажу тебе правду, - признался Джошуа. - Я не знаю, где Воршева.

Марч-тан задумчиво оглядел его.

- Так, - произнес он, наконец. - Ты не так высоко стоишь теперь в этом мире, а, житель каменной страны? Ты вторгся в вольные Тритинги да еще украл у меня дочь. Может быть, ты мне больше понравишься, если отсечь тебе и вторую руку. Я об этом подумаю. - Он поднял свою волосатую лапу и небрежно махнул Хотвигу. - Помести их пока в один из бычьих загонов, пока я не решу, кого из них зарезать, а кого оставить.

- Милостивый Эйдон, сохрани нас! - пробормотал Стренгьярд.

Марч-тан хмыкнул, отбросив прядь волос с глаз.

- И дай эти городским крысам одно-два одеяла и еды, Хотвиг, а то ночью воздух погубит и их, и мое развлечение.

Пока Джошуа и других уводили копьеносцы, Фиколмий крикнул, чтобы девушка принесла ему еще вина.

4 ОГНЕННАЯ КОРОНА

Что это сон, Саймон знал даже во сне. Начался он довольно обычно: он лежал на просторном хейхолтском сеновале, зарывшись в щекочущее сено, а внизу кузнец Рубен по прозвищу Медведь и Шем-конюх тихонько разговаривали. Рубен, чьи мощные плечи блестели от пота, звонко стучал по раскаленной конской подкове.

Неожиданно сон как-то странно изменился: голоса Рубена и Шема исказились. Саймон прекрасно слышал теперь все, о чем они говорят, но молот кузнеца стучал по подкове беззвучно.

- . Но я сделал все, что тебе нужно, - внезапно произнес Шем странным скрипучим голосом. - Я привел к тебе короля Элиаса.

- Ты слишком много на себя берешь, - ответил Рубен. Его голос не был похож ни на один, слышанный Саймоном ранее: холодный и далекий, как ветер на высоком горном перевале. - Ты не можешь знать, что нам нужно... что Ему нужно. - У кузнеца не только с голосом было что-то не в порядке: он весь был какой-то чужой - как черное бездонное озеро, скрытое под тонкой корочкой льда. Как мог Рубен казаться таким исчадием ада - добрый Рубен с его неторопливой речью?

Морщинистое лицо Шема озарилось радостной улыбкой, но слова его звучали натянуто:

- Мне все равно. Я сделаю все, чего Он хочет. И взамен-то мне немного и надо.

- Ты просишь гораздо больше, чем любой другой смертный, - ответил Рубен. Мало того, что ты являешься к Красной Руке, так у тебя еще достает наглости просить об услугах. - Он был холоден и безразличен, как кладбищенский прах. Ты даже не соображаешь, чего хочешь. Ты ребенок, поп, и хватаешь блестящие вещи просто потому, что они кажутся красивыми, но можно ведь порезаться о зазубренные края и истечь кровью.

- Мне наплевать, - повторил Шем с маниакальной настойчивостью. - Мне наплевать. Научи меня Словам Перемены. Темный мне должен... он обязан...

Рубен запрокинул голрву и дико захохотав. Вокруг его головы появилось какое-то подобие огненной короны.

- Обязан? - с усилием выдохнул он. Его веселье было ужасным. - Наш господин? Тебе? - Он снова захохотал, и вдруг кожа кузнеца начала покрываться волдырями. Маленькие выхлопы дыма выбрасывались в воздух из горящей плоти Рубена, под которой показалось пламя, пульсирующее красным светом, как угли, когда на них дует, ветер. - Ты доживешь до Его окончательного триумфа. Это награда больше, чем может ожидать любой смертный!

- Прошу тебя! - по мере того как Рубен горел, Шем становился все меньше, превращаясь в подобие серого сморщенного обгоревшего пергамента. Его крошечная ручка взмахнула и обломилась. - Пожалуйста, бессмертный, пожалуйста! - Голос его был странно легок, исполненный какого-то лукавства. - Я больше ничего просить не стану, больше не буду говорить о Темном. Прости смертного дурака. Научи меня Слову!

Там, где до этого стоял Рубен, осталось лишь живое пламя.

- Ладно, поп. Может, не так уж и страшно дать тебе эту опасную, но последнюю игрушку. Всеобщий Бог скоро вернет себе этот мир, а посему ты не сможешь сделать ничего, чего нельзя было бв переделать. Ладно. Я научу тебя Слову, но боль будет велика. За каждую Перемену нужно платить. - В неземном голосе вновь забулькал смех. - Ты станешь вопить...

- Мне плевать! - воскликнул Шем, и его испепеленная фигура унеслась во тьму, так же как и тенеподобные кузня и сеновал. - Мне плевать! Мне нужно знать!.. - И наконец даже тлеющий сгусток, который был Рубеном, превратился в яркую точку на черном фоне, в звездочку...

Саймон проснулся, задыхаясь, как будто он тонул, сердце его колотилось, В небе действительно горела одинокая звезда, заглядывая в дыру их ночного пристанища, как бело-голубой глаз. Он судорожно глотнул воздух.

Бинабик приподнял голову от лохматой шеи Кантаки. Тролль был в, полусне, но пытался проснуться.

- Что-нибудь случалось, Саймон? - спросил он. - Ты имел сновидение, которое тебя испугало?

Саймон потряс головой. Прилив страха постепенно отступал, но он был уверен, что это была не просто ночная фантазия. Ему показалось, что где-то рядом действительно происходил этот разговор - разговор, который его спящее сознание вплело в канву сна: явление, которое он испытывал неоднократно. Пугало то, что поблизости не было никаких разговоров: Слудиг храпел, а Бинабик только что проснулся.

- Ничего, - произнес Саймон, стараясь говорить спокойно. Он пробрался к выходу из-под навеса, не забывая о полученных накануне во время тренировки синяках, и высунул голову, чтобы оглядеться. У звезды, увиденной им, оказалась обширная компания: россыпь крошечных белых огоньков по всему ночному небу. Ветер унес облака; ночь была ясной и холодной; и нескончаемое однообразие Пустынной равнины расстилалось с обеих сторон. Ни одной живой души не было видно под ликом луны, как бы вырезанным из слоновой кости.

Так это и вправду был лишь сон, - сон о том, как старый конюх Шем разговаривал квакающим голосом Прейратса, и Рубен Медведь - неслыханным на земле дотоле потусторонним голосом.

- Саймон? - спросил Бинабик сонно. - Ты?..

Саймону было страшно, но нужно быть мужчиной и не бросаться на грудь друга каждый раз, когда во сне привидится дурное.

- Ничего, - дрожа, он прополз к своему плащу. - Все в порядке.

Но все было так явственно. Ветки их убогого шалаша скрипели под напором ветра. Так явственно, как будто они разговаривали прямо у меня в голове...

Приняв к сведению принесенное серебристым воробьем послание, они каждый день скакали от первого луча света до последнего, пытаясь опередить надвигающуюся бурю. Тренировочные бои Саймона со Слудигом происходили при свете костра, так что у него теперь не было ни единой свободной минутки с момента подъема до того мига, когда он, как подрубленный, валился на постель в конце дня. Дни в этой непрерывной скачке проходили однообразно: бесконечные белые поля, темные купы искривленных деревьев с путаницей ветвей, отупляющий натиск ветра. Саймон радовался своей густеющей бороде: без нее, не раз думал он, беспощадный ветер просто сдул бы с него лицо, обнажив голые кости.

Лицо земли, казалось, ветер уже стер, не оставив ничего заметного или выдающегося. Если бы не расширяющаяся полоска леса на горизонте, можно было бы подумать, что каждое утро застает их на том же месте, с которого они начинали накануне. С тоской вспоминая свою теплую постель в Хейхолте, Саймон решил, что даже если Король Бурь переселится в замок и его приспешников будет столько же, сколько снежинок, он все равно сможет преспокойно жить в помещении, отведенном для прислуги. Ему отчаянно хотелось домой. Он дошел до того состояния, когда согласился бы принять постель в аду, если бы дьявол одолжил ему подушку.

По мере того как они продвигались вперед день за днем, буря позади нарастала черным столбом, грозно надвигавшимся с северо-запада. Объятия огромных туч смыкались, как ветви небесного дерева, а между ними сверкали молнии.

- Она не так быстро движется, - заметил Саймон, когда они ели свою скудную дневную порцию. В голосе его было больше тревоги, чем ему хотелось обнаружить.

Бинабик кивнул:

- Она нарастает, но распространяется медленно. Мы имеем необходимость питать радость по этому поводу. - Он был непривычно подавлен. - Чем с большей медлительностью она движется, тем дольше мы будем оставаться вне ее воздействия, потому что, я предполагаю, когда она надвинется, она принесет с собой тьму, которая не рассеется, как при обычной буре.

- Что ты имеешь в виду? - теперь дрожь в голосе Саймона была явной.

- Это не очень простая буря с дождем и снегом, - сказал Бинабик осторожно. - Имею предположение, что она имеет должность распространять страх везде, куда она приходит. Она зарождается на Пике Бурь, И выглядит совершенно неестественно. - Он извиняющимся жестом воздел руки вверх. - Она распространяется, но, как ты заметил, не слишком быстро.

- Я ничего в таких вещах не понимаю, - заметил Слудиг, - но должен признаться, что я счастлив, что мы скоро выберемся из этой равнины. Я бы не хотел, чтобы буря застигла меня на ровной местности, а эта буря-обещает быть страшенной. - Он повернулся к югу и прищурился. - Через два дня мы доберемся до Альдхорта. Там хоть какое-то убежище.

Бинабик вздохнул:

- Питаю надежду, что в твоих словах имеется справедливость, но боюсь, что нахождение убежища от этой бури представляет собой великую трудность. Во всяком случае, вряд ли нам смогут оказать помощь деревья или крыши.

- Ты говоришь о мечах?

Маленький человек пожал плечами:

- Имеет вероятность. Если мы будем одерживать поиски всех трех, мы, может быть, получим возможность удерживать силу на расстоянии копья или даже совсем отталкивать ее. Но предварительно мы имеем должность следовать повелению Джулой. Иначе сможем только питать тревогу к тому, что мы не имеем сил понять - а в этом великая глупость. - Он выдавил из себя улыбку. - Когда зубов не осталось, говорим мы, кануки, учись есть растертую пищу.

На следующее утро, седьмое утро на равнине, погода была премерзкой. Хотя буря на севере все еще выглядела лишь чернильным пятном на горизонте, свинцово-серые тучи собрались над головой, края их были разорваны в грязные черные клочья поднявшимся ветром. К середине дня, когда солнце полностью исчезло из виду за этой мрачной пеленой, начал сыпать снег.

- Кошмар! - закричал Саймон, щуря глаза. Несмотря на толстые кожаные рукавицы, руки быстро немели. - Дороги не видно! Может, остановимся и соорудим укрытие?

Бинабик, маленькая заснеженная тень на спине Кантаки, обернулся и крикнул ему:

- Если проедем немного дальше, будет перекресток!

- Перекресток? - крикнул Слудиг. - В этой глухомани?

- Подъезжайте поближе, - прокричал Бинабик. - Я буду давать объяснения.

Саймон и риммер подъехали к бегущей волчице. Бинабик поднес руку ко рту, но все равно ревущий ветер грозил унести его слова прочь.

- Недалеко отсюда, я полагаю. Старая Туметайская дорога встречается с Белой дорогой, которая протягивается вдоль северной окраины леса. Имеет вероятность, что там местополагается убежище, во всяком случае, деревья имеют должность быть гуще, так как там очень ближе к лесу. Давайте еще проедем вперед, и если там ничего такого не обнаружим, все равно разобьем лагерь.

- Главное - поспеть до темноты, тролль, - прокричал Слудиг. - Ты, конечно, умен, но и твоего ума может не хватить, чтобы в темноте, да еще в такую пургу, устроить приличный лагерь. Пережив все это безумие, которое довелось увидеть, я не хочу умереть в снегу, как заблудившаяся корова.

Саймон ничего не сказал, сберегая силы для полного осознания своего жалкого положения. Эйдон, до чего же холодно! Неужели снегу никогда не будет конца?

Так они ехали, окруженные ледяной мглой. Кобыла Саймона не могла бежать достаточно быстро из-за снежных сугробов, которые постоянно возникали на пути. Он низко наклонялся, приникая к ее гриве, чтобы спрятаться от ветра. Мир казался таким же бесформенным и белым, как внутренность мешка с мукой, и таким же непригодным для жилья.

Солнца было совсем не видно, но постепенное угасание и без того слабого дневного освещения давало основания предположить, что день подходит к концу. Однако, не похоже было, что Бинабик собирается остановиться. Когда они проехали мимо очередной малопривлекательной группы вечнозеленых растений, Саймон не выдержал.

- Я окоченел, Бинабик! - сердито закричал он, перекрывая ветер. - И уже темнеет! Мы проехали мимо еще одной рощи, а ты все не останавливаешься. И так уже почти ночь! Клянусь окровавленным древом Господним, что дальше я не поеду!

- Саймон... - начал Бинабик, стараясь придать своему голосу успокоительные нотки и в то же время крича изо всех сил.

- Вон что-то на дороге! - хрипло прокричал Слудиг. - Клянусь, что-то впереди! Это тролль!

Бинабик прищурился.

- Никакой надобности, - закричал он возмущенно. - Ни один канук не имеет столько мало ума, чтобы уходить в такую погоду на такую дальность!

Саймон вглядывался в бурлящую тьму перед собой.

- Я ничего не вижу.

- И я тоже, - Бинабик стряхнул снег с подкладки капюшона.

- Я что-то видел, - прорычал Слудиг. - Может, я и ослеп от снега, но разум я не потерял.

- Скорее всего, зверь, - сказал тролль. - Или, если мы лишились везения, какой-нибудь разведчик землекопов. Может, и действительно пора разжигать костер и готовить ночлег, как ты предложил, Саймон. Вон деревья там впереди. Вон, на холме.

Спутники выбрали самое защищенное место. Саймон и Слудиг переплетали стволы ветками, чтобы загородить ночлег от ветра, а Бинабик с помощью своего желтого огненного порошка поджег сырые поленья и начал кипятить воду для супа. Погода была так беспросветна и холодна, что после порции жиденького супа они все завернулись в свои плащи и лежали, дрожа. Вой ветра был слишком силен, чтобы разговаривать, и несмотря на близость друзей, Саймон оказался наедине со своими печальными мыслями, пока его не сморил сон.

Саймон проснулся от горячего дыхания Кантаки на лице. Волчица выла и толкала его своей огромной головой так, что он перекатился на другой бок. Он сел, моргая в слабых лучах утреннего солнца, которое проникало в рощицу. У заграждения намело снежные сугробы, которые образовали белую стену, так что дым от костра, разожженного Бинабиком, почти вертикально поднимался вверх.

- Доброе утро, друг Саймон, - сказал Бинабик. - Мы пережили буран.

Саймон нежно оттолкнул голову Кантаки, упершуюся ему в бок. Она разочарованно вздохнула и отошла. На морде у нее было что-то красное.

- Она все утро имеет большую охоту, - рассмеялся Бинабик. - Предполагаю, много замерзших белок и птиц, да еще те, что свалились с деревьев, обеспечивали ей неплохой завтрак.

- Где Слудиг?

- Он занимается с лошадьми. - Бинабик поковырял костер. - Я убедил его отвести их вниз на равнину, чтобы они не ходили здесь по моему завтраку или по твоему лицу. - Он поднял плошку. - Это последственный бульон. Сушеное мясо подходит к завершению, и я имею предложение, чтобы ты наслаждался его вкусом. Нам предстоят редкие трапезы, если мы имеем желание полагаться на свою собственную охоту.

Саймон не без содрогания обтер лицо прироршней снега.

- А разве мы не скоро доберемся до леса?

Бинабик снова терпеливо протянул ему плошку.

- С порядочной скоростью, но мы будем проезжать вдоль него, а не через него. Это более окружающий путь, он имеет экономичность - мы не будем иметь необходимость прорубливать себе дорогу. К тому же в такое морозное лето множественность зверей видит сны в гнездах и норах. Поэтому, если ты через мгновение не возьмешь из моих рук этот суп, я буду сам его выпивать. Я, как и ты, не имею желания голодать, к тому же я очень благоразумнее.

- Извини. Спасибо. - Саймон нагнулся над плошкой, наслаждаясь ароматом горячей еды.

- Имеешь полную возможность вымывать миску после окончания питания. Тролль шмыгнул носом. - Хорошая порция супа - роскошество в таком путешествии.

Саймон улыбнулся:

- Ты говоришь, как Рейчел Дракон.

- Я никогда не имел встреч с Драконом Рейчел, - сказал Бинабик, поднимаясь и отряхивая снег со штанов, - но если она занималась тобой, то, должно быть, эта особа обладает очень большой терпеливостью и бесконечной добротой.

Саймон поперхнулся.

Они достигли перекрестка перед полуднем. Место соединения двух дорог было обозначено только тонкой каменной стрелой, установленной вертикально на промерзшей земле. Серо-зеленый мох, устойчивый к морозу, мрачно цеплялся за нее.

- Старая туметайская дорога проходит через лес, - Бинабик указал на едва различимый след дороги, которая вилась через ельник. - Я предполагаю, что ее использование затруднительно в благодарность лесной растительности. Нам очень лучше использовать Белую дорогу. Есть возможность, нам будут встречаться покинутые поселения, где вероятно найти питание.

Белая дорога оказалась не намного более новой, чем та, что вела от древнего города Тумет'ая. На ней встречались, однако, некоторые признаки недавнего пребывания людей - сломанный и заржавевший обод колеса, повисший на ветке, куда его определенно забросил разгневанный возница; заточенная колесная спица, которую, очевидно, использовали для укрепления палатки, полузасыпанный снегом круг из обожженных камней.

- Кто живет в этих местах? - поинтересовался Саймон. - Откуда здесь вообще дорога?

- Раньше к востоку от монастыря святого Скенди было несколько маленьких поселков, - сказал Слудиг. - Помнишь Скенди - засыпанное снегом местечко, мимо которого мы шли к Драконьей горе? Там были какие-то селения: Совебек, Гринсаби и другие, насколько я помню. Думаю, лет сто назад или около того люди этой дорогой объезжали лес, когда ехали из Тритингов, так что здесь было и несколько таверн, возможно.

- Еще раньше, более столетия назад, - подтвердил Бинабик, - по этим местам проезживало очень много народа. Мы, кануки, то есть некоторые из нас, отправлялись далеко на юг летом, иногда до окраин земель низоземцев. Да и сами ситхи путешествовали повсюду. Только в последние печальные дни эти земли перестали слышать голоса.

- Они кажутся совершенно пустыми сейчас, - заметил Саймон. - Такое впечатление, что здесь вообще никто не может жить.

Они следовали этой извилистой дорогой весь недолгий день. Деревья здесь, на окраине леса, росли гуще, местами так тесно стоя по обочинам дороги, что, казалось, путешественники, сами того не желая, уже въехали в Альдхортский лес. Наконец они достигли очередного верстового столба, который одиноко торчал у дороги, не обозначая ни видимого перекрестка, ни иной дорожной приметы, Сдудир спешился, чтобы рассмотреть его поближе.

- На нем руны, но стершиеся. - Он отколупнул часть промерзшего мха. - Мне кажется, здесь говорится, что недалеко Гринсаби. - Он поднял голову, улыбаясь в заиндевелую бороду. - Может, хоть увидим крышу, даже если и ничего другого. Это было бы приятной переменой. - Он вернулся к лошади гораздо более пружинистой походкой и ловко вскочил в седло. Саймон тоже взбодрился. Даже покинутый город был гораздо предпочтительнее неуютной пустыни.

Ему на ум пришли слова песни Бинабика. "Вы погрузились в холодные тени..." На миг он ощутил полное одиночество. Может быть. город и не совсем покинут. Может быть, там найдется таверна с очагом и едой...

Пока Саймона терзала тоска по достижениям цивилизации, солнце совсем скрылось за лесом. Поднялся ветер, и ранние северные сумерки опустились на них.

Небо было все еще довольно светлым, но снежный ландшафт уже стал серо-голубым, насыщаясь тенями, как тряпка чернилами. Саймон и его товарищи совсем было остановились, чтобы разбить лагерь и уже громко обсуждали эту возможность, когда перед ними возникли первые окраинные строения Гринсаби.

Как будто специально чтобы разрушить даже скромные надежды Слудига, крыши этих заброшенных строений провалились под тяжестью снега. Загоны и сады были также давно заброшены, снега в них было по колено. Саймон видел так много опустевших поселений во время своих скитаний по северу, что трудно было поверить, что Фростмарш и Белая пустыня были когда-то заселены, что люди вели здесь такую же жизнь, как в зеленых долинах Эркинланда. Он так истосковался по собственному дому, по знакомым местам и привычной погоде! Неужели зима уже расползлась по всей земле?

Они проехали дальше. Вскоре по обе стороны дороги, которую Бинабик назвал Белой, покинутые дома Гринсаби стали более многочисленными. Некоторые из них до сих пор хранили следы бывших обитателей: заржавленный топор со сгнившим топорищем, воткнутый в колоду перед дверью в занесенное снегом жилище; торчащая из сугроба метла, как флаг или хвост замороженного зверя; но в основном здания выглядели пустыми и жалкими, как черепа.

- Где мы остановимся? - крикнул Слудиг. - Боюсь, нам не удастся найти крышу, как бы мы ни старались.

- В этом случае будем предпринимать поиски хороших стен, - ответил Бинабик. Он хотел что-то еще добавить, но Саймон дернул его за рукав.

- Смотри! Это и вправду тролль. Слудиг был прав! - Саймон указал на обочину, где низенькая фигурка стояла совершенно неподвижно, если не считать развевающегося на ветру плаща. Последние, лучи солнца отыскали просвет в лесной чаше, чтобы выделить фигур этого незнакомца.

- Сам смотри, - сказал Бинабик ворчливо, с подозрением вглядываясь в незнакомца.

Фигурка у дороги была очень мала, на ней был тонкий плащ с капюшоном. Голая голубоватая кожа виднелась там, где штанины не доходили до голенищ сапог.

- Это маленький мальчик, - исправив таким образом свою ошибку, Саймон направил Домой к краю дороги. Оба его товарища последовали за ним. - Он, наверно, до смерти замерз.

Когда они подъехали к нему, мальчик поднял голову, снег оседал на его темных бровях и ресницах. Сначала он пристально смотрел на приближающуюся троицу, потом повернулся и бросился бежать.

- Стой! - крикнул Саймон. - Мы тебе ничего не сделаем!

- Халад, кюнде! - закричал Слудиг. Убегающая фигурка остановилась и обернулась, уставившись на них. Слудиг подъехал поближе, спешился и медленно пошел вперед. - Вьер соммен марровен, кюнде, - сказал он, протягивая руку. Мальчик подрзрительно смотрел на него, но не сделал новой попытки бежать. Ребенку, казалось, не больше семи-восьми лет, он был очень худ, насколько можно было рассмотреть его под одеждой. В руках у него было полно желудей.

- Мне холодно, - сказал мальчик на приличном вестерлинге.

Слудиг удивился, но улыбнулся и закивал головой, .

- Тогда пошли, парень. - Он острожно взял желуди и ссыпал их в карман плаща, потом взял покорного ребенка на руки. - Тогда все в порядке. Мы тебе поможем. - Риммерсман посадил темноволосого, незнакомца перед собой на лошадь, обернув свой плащ вокруг него, так что головамальчика, казалось, растет из потолстевшего живота Слудига. - Теперь мы можем найти место для, лагеря, тролль?

Бинабик кивнул.

- С несомненностыо.

Он послал Кантаку вперед. Мальчик смотрел на волчицу широко раскрытыми, но не испуганными глазами. Слудиг и Саймон пустились следом за ней. Снес быстро заполнил углубление на месте, где стоял мальчик.

Пока они ехали по безлюдному городку, Слудиг достал бурдюк с кадкангом и дал новичку отхлебнуть глоток. Мальчик закашлялся, но никак иначе не выказал удивления горьким канукским напитком. Саймон решил, что он старше, чем показался сначала: в его движениях была какая-то уверенность, которая делала его меньше похожим на ребенка. Возможно, детский вид придавали ему большие глаза и хрупкое телосложение.

- Как тебя зовут, парнишка? - спросил Слудиг.

Мальчик спокойно оглядел его.

- Врен, - ответил он наконец, причем произнес свое имя как-то странно переливчато. Он дернул за бурдюк, но Слудиг покачал головой и убрал его в седельную сумку.

- Как? - спросил озадаченный Саймон.

- Мне кажется, он сказал "Врен", - ответил Бинабик. - Это хиркское имя, и, я думаю, он из хирков.

- Посмотри на его черные волосы, - сказал Слудиг. - И на цвет кожи. Он хирка, или я не риммерсман. Но что он делает здесь один среди снегов?

Хирки, Саймон знал это, бродячее племя. Они хорошо управляются с лошадьми и ловки в играх, в которых проигрывают другие. Он часто видел их в Центральном ряду в Эрчестере.

- Разве хирки живут здесь, в Белой пустыне?

Слудиг нахмурился:

- Ничего подобного раньше не слышал, но, с другой стороны, я такого насмотрелся за последнее время, чему никогда бы не поверил в Элвритсхолле. Я думал, они живут в основном в больших городах или в лугах с тритингами.

Бинабик поднял руку и похлопал паренька маленькой рукой.

- И меня обучали так, хотя многие из них проживают за пределами равнины, в пустынных степях на востоке.

После того как они проехали еще немного, Слудиг снова спешился, чтобы поискать следы обитаемого жилья. Он вернулся, качая головой, и обратился к Врену. Карие глаза ребенка не мигая смотрели на него.

- Где ты живешь? - спросил риммероман.

- Со Схоуди, - последовал ответ.

- Это далеко? - спросил Бмнабик. Мальчик пожал плечами. - Где твои родители? - Жест повторился.

Тролль обернулся к товарищам.

- Схоуди - имя его матери. Или, с вероятностью, так именовывают какой-то городок околоТринсаби. Вполне возможно также, что он потерял себя от кочевого табора, хотя эти дороги, я имею уверенность, даже в лучшие времена использовались мало. Как мог он жить долго в суровых условиях такой зимы, как эта?.. - Он пожал плечами, очень похоже на жест мальчика.

- Он останется с нами? - спросил Саймон. Слудиг раздраженно фыркнул, но ничего не сказал. Саймон сердито обернулся к риммерсману. - Мы же не можем бросить его здесь умирать!

Бинабик успокаивающе помахал рукой.

- Нет, не питай страха. Так или иначе, я предполагаю, здесь живет не только один Врен.

Слудиг согласился:

- Тролль прав. Здесь кто-то должен жить. Все равно, брать с собой ребенка нелепо.

- Это же самое очень недавно говорили о Саймоне, - тихо заметил Бинабик. Но я согласен с твоим первым утверждением. Мы имеем должность отыскивать его дом.

- Он может пока ехать со мной, - сказал Саймон. Риммерсман сделал недовольную гримасу, но передал ему несопротивляющегося ребенка. Саймон обернул его плащом, как это делал Слудиг.

- Спи, Врен, - прошептал он. Ветер выл в разрушенных домах. - Ты теперь у друзей. Мы отвезем тебя домой.

Мальчик пристально взглянул на него, серьезный, как служка при торжественной церковной церемонии. Маленькая рука выскользнула из-под одежды, чтобы похлопать Домой по спине. Врен прислонился к нему своим тощим телом, и Саймон взял вожжи в одну руку, чтобы другой поддерживать мальчика. Он показался себе очень старым и ответственным.

Стану ли я когда-нибудь отцом? думал он, пока они скакали в сгущающейся мгле. Будут ли у меня сыновья? Дочери?

У всех людей, кажется, отцы погибли: отец Бинабика - в снежном обвале, у принца Джошуа - от старости, у помощника свечника Джеремии, насколько помнил Саймон, отца унесла чахотка; отца Мириамели можно считать все равно что погибшим. Он подумал о собственном отце, утонувшем еще до его рождения. Неужели это удел всех отцов, как у кошек и собак: сотворить детей и исчезнуть?

- Слудиг? - окликнул он. - У тебя есть отец?

Риммерсман обернулся, на лице его проступило раздражение.

- Что ты имеешь в виду, парень?

- Я имею в виду, жив ли он.

- Насколько мне известно. - Риммерсман фыркнул. - Мне до него и дела нет. Мне наплевать на старого хрыча, будь он хоть в аду. - Он снова повернулся к заснеженной дороге.

Я буду не таким отцом, решил Саймон, крепче прижимая к себе ребенка. Врен зашевелился под его плащом. Я останусь со своим сыном. У нас будет дом, и я никуда не уеду.

Но кто будет матерью? Ряд смутных образов, случайных, как снежинки, мелькнул перед мысленным взором: Мириамель, недоступная на балконе своей башни в Хейхолте, служанка Эфсеба, сердитая старая Рейчел и леди Воршева с ее недружелюбным взглядом.

А где будет у него дом? Он оглядел беспредельную белую пустыню вокруг и приближающийся призрачный Альдхортский лес. Как можно надеяться на постоянное жилье в этом безумном мире? Обещать это ребенку было бы ложью. Дом? Найти бы ночлег, защищенный от ветра!

От его горького смеха Врен заерзал; Саймон плотнее запахнул плащ.

Приблизившись к восточной окраине Гринсаби, они так и не встретили ни одной живой души. Не заметили они и следов недавнего пребывания людей. Они еще раз расспросили Врена, но не смогли выудить ничего, кроме имени Схоуди.

- Схоуди твой отец? - спросил Саймон.

- Это женское имя, - заявил Слудиг, - риммерское.

Саймон сделал новую попытку:

- Схоуди твоя мать?

Мальчик покачал головой.

- Я живу со Схоуди, - сказал он, причем произношение было таким четким, несмотря на акцент, что Саймон снова усомнился, правильно ли они определили его возраст.

Было еще несколько одиноких заброшенных поселений, разбросанных среди холмов вдоль Белой дороги, но они встречались все реже. Опустилась ночь, заполнив просветы между деревьями чернильными тенями. Спутники были в пути уже слишком долго и давно пропустили время еды, по мнению Саймона. Темень сделала их поиски бессмысленными. Бинабик как раз начал разжигать сосновую ветку, чтобы использовать ее как факел, когда Саймон увидел свет огонька в лесу, в стороне от дороги.

- Посмотрите! - закричал он. - Мне кажется, там костер! - Отдаленные заснеженные деревья, казалось, отражали красноватый отблеск.

- Дом Схоуци! Дом Схоуди! - закричал мальчик, подпрыгивая так, что Саймону пришлось приструнить его. - Она будет рада!

Путники на миг замерли, глядя на мигающий огонек.

- Поедем осторожно, - промолвил Слудиг, сжимая рукоятку своего канукского копья. - Это очень странное место для жилья. У нас нет оснований считать его дружеским.

У Саймона пробежали Мурашки по коже от слов Слудига. Если бы можно было положиться на Торн и носить его у пояса! Он ощупал свой костяной нож и несколько успокоился.

- Я поеду вперед, - сказал Бинабик. - Я очень меньше, и Кантака очень тише двигается. Мы будем ехать и смотреть. - Он что-то тихо сказал, и волчица соскользнула с дороги в густую тень, причем хвост ее показался струйкой дыма.

Прошло несколько минут. Саймон и Сдудиг, не переговариваясь, медленно продвигались по заснеженной дороге. Не отрывая глаз от теплого отсвета, трепетавшего на вершинах деревьев, Саймон погрузился в неглубокую дремоту, из которой его внезапно вывело появление тролля. Кантака широко улыбалась, красный язык свешивался из пасти.

- Имею предположение, что это старое аббатство, - сказал Бинабик, лица которого почти не было видно из глубины капюшона. - Во дворе горит костер, и вокруг него усадились несколько человек, но они похожи на детей. Я не увидел никаких признаков лошадей и никакой засады.

Они тихонько проехали вперед до вершины невысокого холма. Костер, окруженный маленькими пляшущими тенями, горел перед ними на дне огражденной деревьями поляны. За ним высились стены аббатства, сложенные из красного камня, покрытого потрескавшейся штукатуркой. Это было старое здание, сильно пострадавшее от времени и непогоды: длинная крыша в нескольких местах провалилась, дыры были похожи на раскрытые рты, обращенные к звездам. Некоторые деревья просунули свои ветви прямо в маленькие окна, как бы спасаясь от холода.

Пока они молча смотрели на все это, Врен тихонько выскользнул из рук Саймона и соскочил с лошади, покатившись в снег. Он поднялся, отряхнулся по-собачьи, а потом полетел к костру. Некоторые из сидевших возле костра фигурок обернулись и радостно закричали. Врен постоял среди них, возбужденно размахивая руками, потом толкнул переднюю дверь здания и исчез в темном помещении.

Когда прошло некоторое время и никто не появился, Саймон вопросительно взглянул на Бинабика и Слудига.

- Это, кажется, действительно его дом.

- Мы что, поедем своим путем? - спросил Саймон, надеясь на отрицательный ответ своих спутников. Слудиг посмотрел на него и раздраженно фыркнул.

- Было бы глупо упустить возможность провести ночь в тепле, - сказал риммерсман ворчливо. - Нам все равно пора устраиваться на ночлег. Но ни слова о том, кто мы и что делаем. Мы солдаты, сбежавшие из гарнизона в Скопи, - если кто спросит.

Бинабик улыбнулся:

- Я одобряю ход твоих рассуждений, но не думаю, что меня можно принять за риммерсманского воина. Пошли, взглянем на дом Врена.

Они поскакали вниз с холма. Маленькие фигурки, может быть, полдюжины числом, возобновили свои танцы и игры, но при приближении верховых остановились и замолчали. Это были одетые в лохмотья дети, как и предположил Бинабик.

Все глаза обратились на прибывших. Саймон почувствовал, как его подвергают доскональному осмотру. Дети разного возраста - от трех-четырех лет до восьми или немного старше. Среди них была девочка с такими же как у Врена черными волосами и глазами, но было там двое или трое светловолосых, не иначе как риммеррв, У всех были настороженные широко раскрытые глаза. Когда Саймон и его друзья спешились, все головы повернулись к ним одновременно. Не было сказано ни слова.

- Привет, - сказал Саймон. Самый ближний к нему мальчик пристально смотрел на него, по лицу малыша скользили отблески огня. - Твоя мать здесь? - мальчик продолжал молча смотреть.

- Ребенок, которого мы привезли, вошел внутрь, - заметил Слудиг. Конечно, взрослые там. - Он перехватил рукоятку копья, и полдюжины пар глаз осторожно проследили за его движением., Риммерсман направился с копьем к двери аббатства, которая захлопнулась за Вреном, и прислонил его, к облупившейся штукатурке.

Он многозначительно оглядел молчаливую публику.

- Никто не смеет это трогать, понятно? - сказал он. - Гиял эс, кюнден! Он похлопал по своему мечу в ножнах и постучал в дверь. Саймон оглянулся на Торн - закутанный в кожи сверток на одной из вьючных лошадей. Он подумал, не внести ли его с собой, но решил, что это вызовет нежелательное внимание. Все же сомнение не ушло. Столько жертв принесено, чтобы добыть этот черный меч, и ставить его привязанными седлу, как старую метлу...

- Бинабик, - проговорил он тихонько. - Как ты думаешь...

Тролль покачал головой.

- Не стоит беспокоиться, я имею уверенность, - прошептал тролль. - Во всяком случае, если бы эти дети захотели его взять, у них не будет в достаточности сил, чтобы его унести.

Тяжелая дверь распахнулась. Маленький Врен стоял на пороге.

- Входите, люди. Схоуди говорит, входите.

Бинабик соскочил с Кантаки. Она потянула носом воздух и ускакала в том направлении, откуда они приехали. Дети у костра с большим интересом проследили за ее исчезновением.

- Пусть поохотится, - сказал Бинабик. - Она не любит бывать в человеческих жилищах. Пойдем, Саймон, нам предложили гостеприимство. - Он прошел мимо Слудига за Вреном внутрь дома.

Огонь, не меньший, чем костер снаружи, горел и потрескивал в камине, отбрасывая дикие пляшущие тени на затянутую паутиной штукатурку. Первым впечатлением Саймона от этого помещения было ощущение, что это звериная нора. Огромные кучи одежды и соломы, а также более странные предметы были беспорядочно навалены повсюду.

- Добро пожаловать, незнакомцы, - произнес кто-то. - Я Схоуди. У вас есть еда? Дети очень голодны.

Она сидела на стуле у огня, окруженная детьми младше тех, что были во дворе. Некоторые из них взбирались ей на колени, другие сидели у ног. Первой мыслью Саймона было, что она сама ребенок, хоть и большой; но, приглядевшись, он понял, что она его возраста или даже старше. Белесые волосы, бесцветные, как нить шелкопряда, обрамляли круглое лицо, которое могло бы быть чрезвычайно хорошеньким, несмотря на отдельные недостатки, если бы она не была такой толстой. Ее бледно-голубые глаза жадно смотрели на вновь прибывших.

Слудиг, не привыкший к такой тесноте, огляделся с подозрением.

- Еда? У нас ее мало, госпожа. - он на миг задумался. - Но.мы можем с вами поделиться.

Она небрежно махнула рукой. Ее пухлая рука чуть не столкнула с колен спящего младенца.

- Неважно, мы как-то обходимся. - Она говорила на вестерлинге с сильным риммерским акцентом. - Садитесь и расскажите мне о новостях в мире. - Она нахмурилась, скривив красные губы. - Где-то должно быть пиво. Вы, мужчины, любите пиво, не так ли? Врен, найди пиво. И где желуди, за которыми я тебя посылала?

Слудиг вдруг встрепенулся.

- Ой! - он смущенно достал из кармана плаща желуди Врена.

- Хорошо, - сказала Схоуди. - А теперь пиво.

- Сейчас, Схоуди, - Врен заторопился по проходу, уставленному табуретками, и исчез в потемках.

- Если я имею позволение на такое спрашивание, то как вы можете здесь проживать? - поинтересовался Бинабик. - Это очень изолированное место.

Схоуди его жадно рассматривала. Брови ее изумленно взлетели.

- Я думала, что ты ребенок. - В голосе ее было разочарование.-А ты просто маленький человечек.

- Канук, моя леди. - Бинабик изобразил поклон. - То, что ваш народ именовывает тролль.

- Тролль! - Она в восторге захлопала в ладоши. На этот раз один из младенцев скатился таки с ее обширных колен на одеяло, свернутое у ее ног. Малыш не пробудился, а другой моментально вскарабкался на освободившееся место. - Так замечательно! У нас никогда раньше не бывали тролли? - Она повернулась и крикнула в темноту: - Врен! Где пиво для этих людей?

- Откудавсе эти дети? - -поинтересовался Саймон. - Они все ваши?

На ее лице появилось настороженное выражение.

- Да. Теперь мои. Родителям они не нужны, поэтому они живут у Схоуди.

- Да, но... - Саймон был обескуражен. - Ну, это очень благородно с вашей стороны, но как вы их кормите? Вы сказали, что они очень голодны.

- Да, я знаю, что поступаю хорошо, но я так была воспитана, - сказала Схоуди, уже улыбаясь. - Господь наш Узирис сказал, чтобы я их призрела.

- Да, - пробормотал Слудиг. - Это так.

Врен вернулся, с трудом удерживаясь руках кувшин пива и несколько треснутых глиняных кружек. Эта пирамида опасно покачивалась, но ему помогли поставить все на стол и налить путешественникам пива. Ветер снаружи усилился, и огонь в камине заметался.

- Хороший у вас огонь, - заметил Слудиг, отирая пену с усов. - После вчерашней бури было, наверно, трудно найти сухие дрова.

- О, Врен наколол мне дров еще весной. - Она протянула пухлую руку и погладила мальчика по головке. - Он у меня и за мясника, и за повара. Хороший мальчик, мой Врен.

- И никто белее старший не проживает здесь? - спросил Бинабик. - Я не хотел бы получать обвинения в непочтительности, но вы, я предполагаю, слишком молоды, чтобы выращивать этих детей без оказывания помощи.

Схоуди внимательно посмотрела на него, прежде чем ответить.

- Я вам уже сказала, что их матери и отцы ушли. Здесь нет никого, кроме нас. Но мы прекрасно обходимся, правда, Врен?

- Да, Схоуди, - веки мальчика отяжелели, он привалился к ее ноге, наслаждаясь теплом.

- Итак, - сказала она, вы говорите, что у вас есть какая-то еда. Почему бы вам ее не достать, чтобы поделиться с нами? Мы сможем здесь приготовить поесть. Проснись, Врен, ленивый мальчишка! - Она легонько похлопала его по голове. - Просыпайся! Пора готовить ужин!

- Не будите его. - Саймону стало жалко черноголового мальчонку. - Мы сами позаботимся о еде.

- Ерунда, - сказала Схоуди. Она снова легонько тряхнула сопротивляющегося Врена. - Он страшно любит готовить ужин. Вы сходите за тем, что у вас есть. Вы ведь переночуете, правда? Потом, нужно же поставить лошадей в конюшню. Мне кажется, конюшня за углом здания. Врен, вставай же, ленивец! Где конюшня?

Лес плотно прилегал к задней стене аббатства, где находились конюшни. Старые деревья, припорошенные снегом, мрачно раскачивались, пока Саймон и его товарищи стелили свежую солому в стойло и заполняли корыто снегом, чтобы попоить лошадей. БЫЛО впечатление, что конюшни иногда использовались по назначению: в скобах торчали остатки обгоревших факелов, а разрушающиеся стены были кое-как залатаны, но было трудно угадать, когда последний раз ею пользовались.

- Нам все вещи взять в дом? - спросил Саймон.

- Предполагаю, да, - ответил Бинабик, ослабляя подпругу на одной из вьючных лошадей. - Не думаю, что имеют желание украдывать что-нибудь, кроме еды, но кто знает, куда и что может исчезнуть.

От разгоряченных лошадей резко пахло потом. Саймон протер сильные бока Домой.

- Вам не кажется странным, что здесь никто не живет, кроме детей?

Слудиг коротко рассмеялся.

- Эта молодая женщина постарше тебя, Снежная Прядь, и объем у нее приличный к тому же. Женщины в ее возрасте часто имеют собственных детей.

Саймон покраснел, но Бинабик опередил его раздраженный ответ.

- Мне кажется, - сказал тролль, - что Саймон говаривает с необыкновенной разумностью. Здесь много странного, и, не будет вреда в повторном спрашивании хозяйки.

Саймон обернул Торн своим плащом, прежде чем нести его по снегу в аббатство. Изменчивый меч в этот момент был совершенно легким. Он, казалось, пульсировал, но Саймон не был уверен, что это ощущение не исходит просто от его дрожащих рук. Саймон поместил Торн у очага, гае они собирались спать, и накрыл его сверху седельными сумками, словно пытаясь обездвижить спящего зверя, который, проснувшись, способен набедокурить.

Ужин был странным сочетанием непривычной еды и необычной беседы. Кроме остатков сушеного мяса и фруктов, которыми снабдили их путешественники, Схоуди и ее малолетние подопечные выставили на стол миски с горькими желудями и кислыми ягодами. При обследовании кладовых Врену удалось обнаружить заплесневелый, но съедобный монастырский сыр и несколько кувшинов мускусного риммергардского пива. Из всего этого удалось устроить ужин, которого хватило на всех, хотя и понемногу. Детей оказалось не меньше дюжины.

Бинабику не удалось улучить минутки для расспросов во время еды. Те из подопечных Схоуди, кто по возрасту мог покидать пределы аббатства, рассказывали разные небылицы о своих похождениях в тот день, - о приключениях столь невероятных, что вымысел был очевиден. Одна маленькая девочка рассказала о полете на верхушку сосны, чтобы добыть волшебное перо сороки. Один из мальчишек постарше рассказал, что нашел сундук с золотом великана в лесной пещере. Врен, когда пришел его черед, поведал о преследованиях ледяного демона со сверкающими глазами, от ледяных объятий которого его спасли Саймон и его товарищи, разгромившие это чудовище мечами на мелкие льдинки.

Схоуди по одному сажала к себе на колени младших во время еды и выслушивала все эти россказни как зачарованная. Она награждала тех, кто доставил ей наибольшее удовольствие, лишним куском со стола. Получивший был в восторге, и Саймон подозревал, что съедобная награда и была самым главным стимулом этих небылиц.

В лице Схоуди было что-то интригующее Саймона. Несмотря на ее пышнотелость, какое-то изящество проглядывало в ее девических чертах, блеск глаз и улыбка зачаровывали Саймона. Порой, когда она от души смеялась какой-нибудь из детских выдумок иди поворачивалась так, что огонь бросал игривые блики на ее льняные волосы, она казалась настоящей красавицей; но были моменты, когда она жадно выхватывала у кого-то из малышей пригоршню ягод и запихивала в свой большой рот или когда с раскрытым от восторга ртом слушала чей-нибудь рассказ и была похожа на слабоумную, - тоща он находил ее просто отталкивающей.

Она ловила на себе пристальный взгляд Саймона и ее ответные взгляды несколько пугали его и заставляли краснеть. У Схоуди, несмотря на полноту, было какое-то голодное выражение, приличествующее больше нищему, ждущему подачки.

- Итак, - сказала она, когда Врен закончил свою невероятную историю, - вы, оказывается, еще смелее, чем я думала. - Она одарила Саймона широкой улыбкой. - Мы сможем спать спокойно сегодня, зная, что мы под одной крышей. Вы же не думаете, что у ледяного демона есть братья?

- Мне это не кажется вероятным, - сказал Бинабик с мягкой улыбкой. - Не нужно питать страха перед демоном, когда мы с вами в вашем доме. А мы, в свою очередь, приносим вам благодарность за кров и тепло.

- О нет, - сказала Схоуди, устремив на них свои большие глаза, - это я должна вам быть благодарна. У нас почти не бывает гостей. Врен, помоги освободить место для ночлега нашим гостям. Врен, ты меня слышишь?

Врен пристально смотрел на Саймона. Взгляд его темных глаз был загадочным.

- Вы сказывали о гостях, моя леди, - начал Бинабик, - и я имею смелость задавать вопрос, который очень давно не дает мне успокоения. Каким образом вы с этими детьми оказались в таком безлюдном месте?

- Начались бури. Кто-то сбежал. Нам некуда было податься. - Ее оживленный ответ плохо скрывал тот факт, что вопрос ей не по вкусу. - Мы все оказались никому не нужны: ни дети, ни Схоуди. - По мере этих рассуждений ее голос теплел. - Теперь малышам пора спать. Пойдемте все. Помогите мне встать! Несколько питомцев бросились к ней, чтобы помочь поднять ее полное тело из кресла. Когда она направилась прочь из комнаты, причем парочка спящих малышей висела на ней, как летучие мыши, она крикнула: - Врен проводит вас. Не забудь свечу, когда пойдешь, Врен. - И она исчезла во тьме.

Саймон очнулся от тревожного сна посреди ночи, охваченный непонятной паникой, в красноватой беззвездной темноте. Снаружи доносилась тоненькая ниточка звука, которая вплеталась в канаву приглушенной песни ветра. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что они спят у камина в аббатстве, согреваясь тлеющими угольками и укрытые от стихии крышей и полуразрушенными стенами. Звуком был одинокий вой Кантаки, который доносился издалека. Страх Саймона несколько утих, но не прошел.

Это мне приснилось вчера: Шем, Рубен и голоса? Было ли это просто безумной фантазией или было так на самом деле, как мне показалось... или как мне послышалось?

С самого дня бегства из Хейхолта он перестал чувствовать себя хозяином собственной судьбы. Та Ночь камней, когда ему каким-то образом удалось против воли уловить отталкивающие мысли Прейратса и стать свидителем ритуала вручения Элиасу жуткого дара - меча Скорбь - заставила его задуматься, является ли он хозяином собственного рассудка. Его сновидения стали такими явственными, что вышли за рамки обычного ночного блуждания разума. Сон в доме Джулой, в котором похожий на труп Моргенс предостерег его от ложного посланника, и Повторяющиеся видения огромного всесокрушающего колеса и белого дерева-башни среди звезд, все эти видения казались слишком навязчивыми, слишком уж яркими, чтобы объяснить их просто хрупким сном. И еще: накануне ночью он слышал, как Прейратс разговаривает с каким-то неземным созданием, так ясно, как будто подслушивал у замочной скважины. Все это совсем не похоже на те сновидения, которые посещали его до этого ужасного года.

Когда Бинабик и Джулой повели его по Дороге снов, видения, пришедшие к нему тогда, были очень похожи на его сны, но еще более необузданные и сильные. Возможно, каким-то образом из-за того, что Прейратс восседает наверху или еще почему-то, в нем приоткрылась дверца, которая иногда выводит его на Дорогу снов. Это все похоже на безумие, но чего ждать от мира, в котором все перевернулось вверх ногами? Наверное, сны важны: когда он просыпается, такое чувство, будто ускользнуло что-то важное, но, к своему ужасу, он не имел представления о том, что они могут означать.

Жалобный вой Кантаки снова послышался сквозь завывание бури за стенами аббатства. Саймон удивился, что тролль не поднимается, чтобы успокоить своего скакуна, но храп Слудига и Бинабика звучал по-прежнему. Саймон приподнялся, решив впустить ее, потому что в ее голосе были одиночество и бесприютность и на улице было холодно, но вдруг почувствовал, как сковано его тело и он просто не может встать. Он пытался, но безуспешно. Его тело не слушалось, оно было как деревянное.

Вдруг невыносимо захотелось спать. Он пытался побороть сонливость, но она неудержимо тянула его вниз: отдаленный вой Кантаки затихал и ускользал назад в непознаваемое...

Когда он снова пробудился, последние угольки догорали, и аббатство погрузилось в полный мрак. Холодная рука касалась его лица. Он задохнулся от ужаса, - воздух не проникал в легкие. Тело было налито свинцом, оно не в силах было двинуться.

- Хорошенький, - шептала Схоуди. Она казалась более темной тенью на фоне окружающего мрака, ее присутствие скорее можно было почувствовать, чем увидеть: нечто обширное и высокое нависло над ним. Она погладила его щеку. Борода только начала расти. Ты хорошенький. Я тебя оставлю.

Саймон беспомощно пытался увернуться от ее прикосновения.

- Ты ведь им тоже не нужен, правда? - сказала Схоуди, сюсюкая с ним, как с младенцем. - Я это чувствую. Схоуди знает. Ты брошенный. Я это чувствую по тебе. Но я послала за тобой Врена не поэтому.

Она устроилась рядом с ним в темноте, сложившись, как палатка, из которой вытащили распорки.

- Схоуди знает, что у тебя есть. Я слышала, как это поет у меня в ушах, видела во сне. Госпоже в серебряной маске это нужно. Ее Красноглазому господину тоже. Им нужен меч, черный меч, и когда я его им отдам, они будут ко мне благосклонны. Они полюбят Схоуди и наградят ее подарками. - Она ухватила пучок волос Саймона полными пухлыми пальцами и резко дернула. Боль показалась какой-то далекой. Как бы в вознаграждение она нежно пробежала рукой по голове и лицу юноши.

- Хорошенький, - повторила она. - Дружок для меня и как раз моего возраста. Вот я и дождалась. Я сниму эти сны, которые тебя все время беспокоят. Я все сны прогоню. Я это умею, знаешь? - Она еще больше понизила голос, и Саймон впервые осознал, что затрудненное дыхание двух его спящих друзей прекратилось. Он подумал, не затаились ли они в потемках, желая прийти ему на помощь. Если так, то он молит их не медлить. Сердце его казалось настолько же лишенным биения, как его налитое свинцом тело, но страх пронзил его и бился в нем, скрытый как пульс.

- Они меня выгнали из Хетстеда, - бормотала Схоуди. - Моя собственная семья с соседями. Говорили, что я ведьма, что я налагаю проклятия на людей. Выгнали меня. - Она начала отвратительно всхлипывать. Когда она снова заговорила, слова ее были неясны из-за слез. - Я им п-п-показала. Когда отец заснул пьяный, я заколола мать его ножом, и вложила нож ему в руку. Он убил себя. - Ее смех был горек, но лишен раскаяния. - Я всегда умела видеть то, чего не видели другие, и думать о том, о чем другие не смели. Потом, когда долгая зима пришла и не уходит, я смогла делать многое. Сейчас я могу делать то, чего другие не могут. - Голос ее звучал победоносно. - Я становлюсь все сильнее. Сильнее и сильнее. Когда я вручу госпоже в серебряной маске и Красноглазому господину тот меч, что снился мне, то я стану, как они. Тоща мы с детьми заставим всех сожалеть...

Пока она говорила, ее холодная рука как бы невзначай скользнула в вырез его рубашки и поглаживала его по груди, как ласкают собачку. Ветер утих, и в ужасающей тишине, которая за этим последовала, он вдруг осознал, что его друзей забрали. Никого не было в этой темной комнате, только Схоуди и Саймон.

- Но тебя я оставлю, - проговорила она. - Тебя я оставлю для себя.

5 В БОЖЬЕЙ ОБИТЕЛИ

Отец Диниван копался в своей еде, как бы пытаясь обнаружить среди оливковых косточек и хлебных крошек в чаше какое-то послание, способное помочь ему. По всему столу были расставлены яркие свечи. Голос Прейратса был громким и резким, как медный гонг.

- ..Видите ли, ваше святейшество, все, чего хочет король Элиас, - это принятие вами того факта, что Мать Церковь может заниматься духовной жизнью людей, но она не имеет права вмешиваться в то, как их законный монарх распоряжается их телесной оболочкой. - Безволосый поп улыбнулся, необычайно довольный собой. Сердце Динивана упало, когда он увидел, что Ликтор скучно улыбается в ответ. Конечно, Ранессину известно, что Элиас таким образом практически провозглашает, что Божественный пастырь на земле имеет меньше прав на власть, чем земной монарх. Почему он сидит и молчит?

Ликтор неторопливо кивал. Он посмотрел через стол на Прейратса, потом бросил мимолетный взгляд на герцога Бени-гариса, нового повелителя Наббана, который несколько нервничал под изучающим взглядом Ликтора и поспешно утирал жир с подбородка расшитым рукавом. Этот пир накануне праздника Лафмансы обычно считается официальной религиозной церемонией. Диниван знал, что хотя Бенигариса посадил на герцогский престол повелитель Прейратса Элиас, в этот момент герцогу хотелось бы побольше церемонии и поменьше конфронтации.

- Верховный король и его посланник Прейратс желают всего наилучшего Матери Церкви, святейшество, - сказал Бенигарис хрипло, не в силах выдержать взгляда Ранессина, как будто он видел в нем осуждение содеянного им - убийства отца, о котором ходили слухи. - Нам следует прислушиваться к тому, что говорит Прейратс. - Он снова обратился к еде, находя более приятной общение с ней.

- Мы обдумываем все, предлагаемое Прейратсом, - мягко ответил Ликтор. За столом снова наступило молчание. Толстый Веллигис и другие члены канцелярии снова обратились к своим тарелкам, явно довольные, что противостояние, которого так долго опасались, кажется, преодолено.

Диниван обратил взгляд к остаткам своего ужина. Молодой священнослужитель, прислуживавший ему, наполнил его кубок водой: казалось разумным в эту ночь избегать употребления вина, - и протянул руку за тарелкой, но Диниван жестом удержал его. Нужно было иметь под рукой что-то, на чем можно сосредоточить внимание, чтобы не смотреть на источающего яд Прейратса, который не скрывал своего огромного удовольствия от того, что растревожил церковных иерархов.

Рассеянно катая по столу хлебные крошки, Диниван поражался тому, как неотделимо в этом мире великое от обыденного. Этот ультиматум короля Элиаса и ответ Ликтора когда-нибудь будут рассматриваться как событие необычайной важности, подобное акту Ларексиса Третьего, Ликтора Матери Церкви, который объявил императора Сулиса еретиком и отступником и отправил этого достойнейшего человека в ссылку. Но даже во время того памятного события, размышлял Диниван, наверное, нашлись священники, которые потирали носы, или устремляли взоры в потолок, или молча стенали по поводу боли в суставах - так же, как Диниван сейчас копается в остатках ужина, а герцог Бенигарис рыгает и ослабляет ремень на поясе. Да, такими люди и останутся навсегда: смесью обезьян и ангелов, их животная натура будет противиться рамкам, налагаемым цивилизацией, вне зависимости от того. устремлены ли их помыслы в рай или в ад. Это вообще-то забавно... во всяком случае должно быть забавным.

Когда эскритор Веллигис попытался начать более спокойную застольную беседу, Диниван вдруг почувствовал странную дрожь в пальцах: стол слегка подрагивал под его руками. Землетрясение, - было его первой мыслью, но оливковые косточки на тарелке начали постепенно сходиться вместе, образуя перед его удивленными глазами руны. Он, потрясенный, поднял голову, но, казалось, никто больше за банкетным столом не заметил ничего необычного. Веллигис продолжал бубнить, его толстое лицо лоснилось, остальные гости с притворным интересом прислушивались к нему.

Остатки пищи на тарелке, сползаясь, как насекомые, сложились в два слова насмешки: Свинья со свитком. Ему стало не по себе, он поднял взгляд и встретился с черными акульими глазами Преиратса. На лице алхимика читался нескрываемый восторг. Один из его белых пальцев размахивал над столом, как будто писал что-то в воздухе. Потом он вдруг заработал всеми своими щупальцами одновременно, и все крошки и косточки на тарелке Динивана рассыпались как бы оттого, что рассеялись силы, их соединившие.

Рука Динивана невольно потянулась к цепи под сутаной, на которой висел тайный свиток; улыбка Преиратса исполнилась. почти детского удовольствия. Диниван почувствовал, как тает его привычный оптимизм под действием несомненной уверенности красного священника. Он вдруг осознал, какой тонкой и непрочной тростинкой является его собственная жизнь.

- ..Я предполагаю, что они не представляют настоящей опасности, продолжал болтать Веллигис, - но это ужасный удар по достоинству Матери Церкви. То, что эти варвары устраивают самосожжения на общественных площадях это ужасный удар, как бы вызов церкви! Это какое-то заразительное безумие, говорят, разносимое вредным воздухом. Я теперь не выхожу без платка, прикрывающего нос и рот.

- Но возможно, огненные танцоры и не сумасшедшие, - сказал Прейратс как бы между прочим. - Возможно, их видения более... реальны... чем вам хотелось бы думать.

- То есть... то есть... - забрызгал слюной Веллигис, но Прейратс не обращал на него внимания, его бесстыдно пустой взгляд, был все еще устремлен на Динивана.

Он не боится теперь зайти слишком далеко, подумал Диниван. Осознание этого показалось ему невыносимым. Его уже ничто не связывает. Его ужасное любопытство перешло в безграничный и ненасытный голод.

Не с этого ли началось крушение мира? Когда Диниван и его товарищи по Ордену Манускрипта вовлекли Прейратса в свои тайные совещания, они открыли юному священнику свои сердца и сокровенные архивы, оценив отточенную остроту ума Преиратса задолго до того, как стала заметна гниль в сердцевине его натуры. Они изгнали его из своей среды позже, но уже слишком поздно, кажется. Да, слишком, слишком поздно. Как и Диниван, этот поп сидел за столами сильных мира сего, но красная звезда Прейратса сейчас всходила, а путь Динивана казался темным и неясным.

Может ли он сделать что-нибудь еще? Он отправил послания к двум из еще оставшихся в живых носителям свитка - Ярнауге и ученику Укекука, но пока-не получил ответа. Он также разослал предложения или указания другим разделяющим их убеждения, таким как лесная жительница Джулой и маленький Тиамак из болотистого Бранна. Он доставил в Санкеллан принцессу Мириамель и заставил ее все рассказать Ликтору. Он позаботился обо всех деревьях так, как того пожелал бы Моргенс: теперь ему лишь оставалось ждать и смотреть, какие это даст плоды.

Уклонившись от бередящего душу взгляда Прейратса, Диниван обвел глазами столовую Ликтора, пытаясь рассмотреть все детали. Если эта ночь должна стать знаменательной, то ему следует запомнить как можно больше. Возможно, в будущем, более светлом, чем ему дано сейчас представить, стариком, стоя за плечом молодого художника, он станет вносить поправки: "Нет, это было совсем не так! Я там был..." Он улыбнулся, на миг забыв свои тревоги. Какая счастливая участь - пережить события этих темных дней, жить, не имея более трудной проблемы, чем досаждать какому-то бедному художнику, работающему по заказу!.

Миг задумчивости закончился для него с внезапным появлением в дверях, ведущих в кухню, знакомого лица. Что делает здесь Кадрах? Он пробыл в Санкеллане Эвдонитисе не более недели, что может делать он в личных покоях Ликтора? Только шпионить за гостями на ужине. Это что, из любопытства, или Кадрах... Падреик... чувствует зов прежних привязанностей? Противоречивых привязанностей?

Не успели эти мысли пронестись в голове Динивана, как лицо монаха скрылось в тени и потом совсем исчезло из виду. Через мгновение слуга с широким подносом в руках прошел через дверь, и стало ясно, что Кадраха нет в проходе.

И как бы в противовес смятению Динивана Ликтор вдруг поднялся со своего высокого стула во главе стала. Доброе лицо Ранессина было сумрачно; тени, отбрасываемые ярким пламенем свечей, сделали его каким-то древним и обремененным заботами.

Одним движением руки он заставил замолчать болтливого Веллигиса.

- Мы подумали, - проговорил Ликтор медленно. Голова его с белоснежными волосами казалась далекой, как вершина горы, покрытая снегом. - Мир, каким ты его описываешь, Прейратс, кажется разумным. В этом есть определенная логика. Мы слышали подобные рассуждения от герцога Бенигариса и его посланника Аспитиса, который здесь часто бывает.

- Графа Аспитиса, - резко сказал Бенигарис, его грубое лицо покраснело. Он выпил порядочно дикторского вина. - Граф, - продолжал он бесцеремонно. Король Элиас возвел его в графский титул по моей просьбе. Как дружеский жест по отношению к Наббану.

Тонкие черты Ранессина исказила гримаса почти нескрываемого отвращения:

- Мы знаем, что вы с Верховным королем близки, Бенигарис, и мы знаем, что ты сам правишь Наббаном. Но сейчас ты за нашим столом в Доме Божием, за моим столом, и мы требуем, чтобы ты хранил молчание, пока не кончит говорить высший настоятель Церкви Господней.

Динивана потряс разгневанный тон Ликтора - Ранесеин обычно был мягчайшим из людей, - но его приободрила такая неожиданная мощь. Усы Бенигариса сердито дрогнули, и он потянулся за бокалом с неуклюжестью смущенного ребенка.

Голубые глаза Ранессина были уже направлены на Прейратса. Он продолжая в высокопарной манере, к которой редко прибегал:

- Как мы уже заметили, мир, который проповедуете ты, король Элиас и Бенигарис, можно в какой-то мере считать разумным. Это мир, в котором алхимики и монархи решают судьбу не только плоти человеческой, но и души и где прислужники короля поощряют заблудшие души к самосожжению во славу ложных идолов, если это служит их целям. Мир, где неопределенность невидимого Бога заменяется определенностью черного горящего духа, сжигающего духа, который обитает на этой земле - в сердце ледяной горы.

Безволосые брови Прейратса взметнулись вверх при этих словах: Диниван испытал момент холодной радости. Хорошо! Значит это существо еще способно удивляться.

- Выслушайте меня! - голос Ранессина набрал силу, так что на миг показалось, что не только эта комната погрузилась в молчание, но вместе с ней весь мир, как будто в этот миг освещенный свечами стол находится в самом центре Творения. - Этот мир - ваш мир, который вы проповедуете своими хитрыми словами, - это не мир Матери Церкви. Мы давно знаем о темном ангеле, который витает над землей, чья холодная рука тянется ко всем сердцам Светлого Арда, чтобы посеять в них смятение, но наш враг - сам архидьявол, непримиримый враг света Божьего. Будь вашим союзником действительно наш враг на протяжении тысячелетий или просто еще один приспешник царства тьмы. Мать Церковь всегда выступала против них и им подобных, и всегда будет на этом стоять.

Казалось, все в комнате затаили дыхание на нескончаемый миг.

-Ты не понимаешь, что говоришь, старик, - голос Прейратса был похож на шипение серы. - Ты ослабел, и ум твой помутился...

Как это ни позорно, ни один из представителей церковной канцелярии не поднял голос протеста или несогласия. Они смотрели огромными глазами на Ранессина, когда он наклонился над столом и спокойно выдержал злой взгляд попа. Свет, казалось, померк во всем банкетном зале, оставив освещенными лишь две фигуры: алую и белую, а тени их все вытягивались и вытягивались...

- Ложь, ненависть и алчность, - сказал Ликтор негромко, - это знакомые, стародавние враги. Неважно, под чьим знаменем они маршируют.

Он распрямился, стройная бледная тень, и воздел руку. Динивана снова охватила горячая неуемная любовь, которая заставляла его и раньше склонять в почтении голову перед тайной святой цели, которая заставляет его связывать свою жизнь со служением этому скромному и замечательному Человеку и Церкви, вополощенной в нем.

Спокойно и величественно Ранесеин осенил пространство перед собой знаком древа. Динивану почудилось, что стол снова задрожал под его рукой; на этот раз он не поверил, что это дело рук алхимика.

- Ты раскрыл двери, которые навсегда должны были оставаться запертыми, Прейратс, - возгласил Ликтор. - В своей гордыне и глупости ты и Верховный король принесли тяжкое зло в мир, который и без того стонал под бременем страдания. Наша церковь - моя церковь - будет бороться с вами за каждую душу, пока не настанет Судный день.Я отрешаю тебя от церкви и короля Элиаса вместе с тобой, а также каждого, кто последует за вами по пути мрака и заблуждения, отлучаю от лона церкви. - Руки его дважды опустились. - Дуос Оненподенсис. Феата Ворум Ликсеран. Дуос Оненподенсис. Феата Ворум Ликсеран.

Ни удара грома, ни трубного гласа не последовало за гулкими словами Ликтора, только отдаленный звук Клавеанского колокола, бьющего час. Прейратс медленно встал, лицо его было белым как мел, рот кривился в дрожащей гримасе.

- Ты сделал ужасную ошибку, - просипел он. - Ты глупый старик, а твоя великая Мать Церковь - детская игрушка, сделанная из пергамента и клея. - Его трясло от сдерживаемого гнева. - Мы скоро поднесем к ней факел. Вой будет оглушительным, когда она загорится. Ты сильно ошибся.

Он повернулся и зашагал из комнаты, звонко стуча каблуками, а одежда его развевалась, как пламя. Во всей сцене ухода красного священника Динивану почудился последний всепожирающий огонь, оставляющий за собой лишь обгоревшие страницы истории.

Мириамель пришивала деревянную пуговицу к плащу, когда кто-то постучал в дверь. Встревоженная, она вскочила с постели и босиком протопала к двери, чтобы узнать, кто это.

- Откройте дверь, прин... Малакиас. Пожалуйста, откройте.

Она отодвинула засов. В слабо освещенном вестибюле стоял Кадрах, лицо его блестело от пота. Он протиснулся мимо нее в крохотную келью и локтем так толкнул дверь, что Мириамель обдало ветром, а дверь чуть не ударила ее по носу.

- Ты что, с ума сошел? - возмутилась она. - Ты не имеешь права так врываться!

- Прошу вас, принцесса...

- Убирайся! Сию же минуту!

- Моя леди! - К ее удивлению. Кадрах упал на колени. Его лицо, обычно красноватое, было совершенно бледно. - Мы должны бежать из Санкеллана Эйдонитиса. Этой же ночью.

Она уставилась на него.

- Ты таки действительно сошел с ума. - Ее тон. был царствен: - О чем ты говоришь? Ты что-нибудь украл, что ли? Не знаю, следует ли мне защищать тебя и дальше, и я уж, конечно, не стану тебя выручать из...

Он прервал ее на полуслове.

- Нет. Я ничего такого не сделал, по крайней мере сегодня, и опасность грозит не столько мне, сколько вам. Но опасность эта необычайно велика. Мы должны бежать немедленно!

На несколько мгновений Мириамель растерялась. Кадрах действительно выглядел страшно испуганным, с ним произошла разительная перемена, без следа исчезло обычное неопределенное выражение лица.

Он снова заговорил:

- Прошу вас, моя леди. Я знаю, что не был слишком надежным спутником, но ведь я делал и что-то хорошее. Пожалуйста, доверьтесь мне на этот раз. Вы находитесь в страшной опасности!

- Чего я должна опасаться?

- Здесь Прейратс.

Она почувствовала, как по ней прошла волна облегчения. Яростные мольбы Кадраха все-таки напугали ее.

- Идиот. Мне это известно. Я вчера разговаривала с Ликтором. Мне все известно о Прейратсе.

Грузный монах поднялся с колен. Лицо его было исполнено решимости:

- Это одно из ваших глупейших заявлений, принцесса. Вы знаете о нем крайне мало и должны этому радоваться. Радоваться!

Он протянул руку и схватил ее под локоть.

- Перестань! Как ты смеешь?! - Она попыталась дать ему пощечину, но Кадрах уклонился от удара, не отпустив ее локтя. Он был на редкость силен.

- Мощи св. Муирфата! - прошипел он. - Не дури, Мириамель! - Он наклонился к ней, впившись ей в глаза своим взглядом. От него, заметила она мимоходом, как ни странно, не пахло вином. - Если я вынужден обращаться с тобой как с ребенком, ладно, - прорычал монах. Он толкнул ее так, что она опрокинулась на постель, и встал над ней, рассерженный, но почтительный. - Ликтор провозгласил, что отлучает Прейратса и твоего отца. Ты понимаешь, что это означает?

- Да, - почти закричала она. - И я рада!

- Но Прейратс не рад, и случится нечто ужасное. Случится скоро. И вас здесь быть не должно, когда это произойдет.

-Ужасное? Что ты имеешь в виду? Прейратс в Санкеллане один. Он прибыл лишь с полудюжиной стражников моего отца. Что он может сделать?

- И вы говорите, что все о нем знаете? - Кадрах в отчаянии покачал головой, потом отвернулся и стал запихивать разбросанные вещи Мириамели в ее дорожную сумку. - Я, например, - заявил он, - не хочу видеть ничего из того, что он способен натворить.

Она ошеломленно наблюдала за ним несколько мгновений. Кто этот человек, похожий на Кадраха, что кричит, и приказывает, и хватает ее за локоть, как речной разбойник?

- Я никуда не пойду, не переговорив с отцом Диниваном, - заявила она наконец. Голос ее, однако, утратил прежнюю резкость.

- Великолепно, - сказал Кадрах. - Что угодно. Только приготовьтесь к отъезду. Думаю, Диниван согласится со мной, если только нам удастся его найти.

Она неохотно начала помогать ему.

- Скажи мне только одно, - спросила она. - Ты клянешься, что мы в опасности? И что это не результат того, что ты натворил?

Кадрах замер. Впервые с того момента, как он вошел, на его лице появилась прежняя полуулыбка, но на этот раз она исказила его лицо горестной гримасой.

- Мы все совершили что-то, о чем сожалеем, Мириамель. Я совершил такие ошибки, которые заставили Великого Господа рыдать на его высоком троне. - Он потряс головой от необходимости тратить дорогое время на разговоры. - Но эта опасность реальна и близка, и ни один из нас ничего не в состоянии сделать, чтобы ее уменьшить. Поэтому - бежим. Трусы всегда выживают.

Взглянув в его лицо, Мириамель вдруг расхотела узнать причину, которая заставляла его так себя ненавидеть. Ее пробрала дрожь, она отвернулась и нагнулась за сапогами.

Санкеллан Эйдонитис казался непривычно пустынным даже для этого позднего вечернего часа. Небольшие группы священников собрались в разных гостиных. Одни сидели и сплетничали тихими голосами; другие сновали по коридорам с зажженными свечами с разного рода поручениями. Кроме этих немногих, в коридорах никого не было. Факелы неровно горели в стенных нишах, как будто их постоянно тревожил ветерок;

Мириамель и Кадрах находились в безлюдной верхней галерее, которая вела от комнат для приезжих священнослужителей кадминистративным и официальным помещениям Дома Божьего, когда монах вдруг втянул Мириамепь в нишу темного окна.

- Опустите свечу и посмотрите, - сказал он тихонько.

Она воткнула подсвечник в щель между двумя плитами и наклонилась вперед.

- На что смотреть?

- Там, внизу. Видите всех этих людей с факелами? - Он пытался показать ей что-то сквозь узкую рамку окна. Мириамель смогла увидеть в нижнем дворе минимум двадцать человек в доспехах и плащах, с копьями на плечах.

- Да, - проговорила она медленно. Солдаты, казалось, были заняты лишь тем, что грели руки у костров. - Ну?

- Это солдаты внутренней гвардии герцога Бенигариса, - мрачно промолвил Кадрах. - Здесь ожидается что-то тревожное, именно здесь.

- Но я знаю, что солдатам не разрешено носить оружия в пределах Санкеллана Эйдонитиса. - Острия копий блестели в свете факелов, как языки пламени.

- Ха, герцог Бенигарис собственной персоной здесь в гостях, он присутствовал на дикторском банкете.

- Почему он не вернулся в Санкеллан Магистревис? - Она отошла от окна, из которого дуло. - Это ведь недалеко.

- Прекрасный вопрос, - ответил Кадрах с кислой улыбкой на полузатененном лице. - И правда, почему?

Герцог Изгримнур потрогал острое лезвие Квалнира большим пальцем И удовлетворенно кивнул; Он убрал оселок и баночку со смазкой в сумку. Было что-то успокаивающее в затачивании меча. Жаль, что приходится оставлять его. Он вздохнул и, снова завернув его в тряпки, сунул под матрас.

Не годится идти на аудиенцию с ликтором, имея при себе меч, размышлял он, как бы это ни облегчало самочувствия. Его гвардейцам это не пришлось бы по вкусу, я полагаю.

Не то чтобы Изгримнур шел прямо к Ликтору. Вряд ли незнакомого монаха допустят до личной спальни пастыря Матери Церкви, но покои Динивана были возле нее. У секретаря Ликтора не было никакой охраны. К тому же Диниван был знаком с герцогом и уважал его. Когда священник поймет, кто к нему пришел в этот поздний час, он выслушает внимательно все, что герцог собирается ему поведать.

Тем не менее Изгримнур ощутил нервные спазмы в желудке, точно так же, как перед битвой. Именно поэтому он и вынимал свой клинок: Квалнир обнажался не более двух раз с того момента, как герцог покинул Наглимунд, и уж, разумеется, не успел затупить свою драгоценную сталь. Но затачивание клинка давало занятие его хозяину и скрашивало ожидание. Что-то неладное витает в воздухе сегодня вечером, какое-то тревожное ожидание, подобное испытанному Изгримнуром на берегах Клоду перед битвой за Озерный край.

Даже королю Джону, закаленному в битвах ястребу, и тому было не по себе в ту ночь, ибо он знал, что десять тысяч тритингов поджидают где-то в темноте за сторожевыми кострами, и знал также, что жители равнин не привержены порядку начинать битву в рассветный час и вообще не знают цивилизованных путей ведения войны.

Престер Джон в ту ночь присел к костру рядом со своим риммерским другом Изгримнуром, который на тот момент еще не унаследовал отцовского герцогства, чтобы выпить кувшин вина и побеседовать. Пока они разговаривали, король достал кремень и замшу для полировки знаменитого Сверкающего Гвоздя. Они провели ночь в рассказах, сначала несколько напряженных и полных пауз, когда они прислушивались к незнакомым шумам, потом уже разговоры велись смелее, а ближе к рассвету они поняли, что тритинги не готовят ночных атак.

Джон поведал Изгримнуру о своей, юности, прошедшей на Варинстене, который он описывал как остров отсталых, исполненных предрассудков земледельцев, и о своих ранних выездах на материк Светлого Арда. Изгримнура захватили эти неожиданно приоткрывшиеся картины юности короля: Престеру Джону было уже почти пятьдесят, когда они сидели у костра на берегу озера Клоду, и молодому риммерсману всегда казалось, что он был королем с незапамятных времен. Но когда он спросил о его легендарной победе над красным червем Шуракаи, Джон отмахнулся от этого вопроса как от надоедливой мухи. Так же неохотно он обсуждал вопрос о том, как ему достался Сверкающий Гвоздь, сославшись на то, что эти истории уже слишком затерты и надоели.

Теперь, сорок лет спустя, в монашеской келье в Санкеллане Эйдонитисе Изгримнур вспомнил все это и улыбнулся. Никогда, ни до, ни после, герцог не видел даже подобия страха в своем господине, только когда он нервно точил свой меч. Это был страх перед битвой.

Герцог фыркнул. Теперь добрый старик уже два года в могиле, а его друг Изгримнур сидит в непонятной тоске, когда нужно делать дела на благо королевства, оставленного Джоном.

Если Богу будет угодно, Диниван станет моим союзником. Он умный человек. Он привлечет Ликтора Ранессина на мою сторону, и мы найдем Мириамель.

Он натянул пониже капюшон, открыл дверь, впустив луч света из коридора, и снова пересек комнату, чтобы задуть свечу: негоже оставлять ее, она может упасть на соломенный матрац и спалить весь дом.

Кадрах все больше нервничал. Они ждут в кабинете Динивана уже достаточно долго; высоко наверху Клавеанский колокол пробил одиннадцатый час.

- Он не вернется. Принцесса, а я не знаю, где его личные покои. Нам нужно идти.

Мириамель подглядывала в большую приемную Ликтора сквозь штору на задней стене кабинета.

- Насколько я знаю Динивана, его личные покои должны быть рядом с тем местом, где он работает, - сказала она. Обеспокоенный тон монаха заставил ее ощутить свое превосходство. - Он вернется сюда. Он оставил гореть все свечи. И почему ты так встревожен?

Кадрах поднял голову от бумаг Динивана, которые он мимоходом просматривал.

- Я был на банкете сегодня. Я видел лицо Прейратса. Это не тот человек, который привык к поражениям.

- Откуда ты это знаешь? И что ты делая на банкете?

- То что нужно. Держал глаза открытыми.

Мириамель опустила портьеру.

- Ты исполнен скрытых талантов, не так ли? Где ты научился открывать дверь без ключа, как ты это сделал сегодня?

Кадрах был уязвлен.

- Вы же сказали, что хотите видеть его, моя леди. Вы настояли на приходе сюда. Я подумал, что нам лучше подождать внутри, чем болтаться снаружи в ожидании, когда пройдут мимо дикторские гвардейцы или кто-нибудь из попов полюбопытствует, что мы делает в этой части Санкеллана.

- Взломщик, шпион, похититель - необычные таланты для монаха.

- Насмехайтесь сколько хотите, принцесса, - он казался пристыженным. - Я не выбирал своей судьбы, вернее, мой выбор оказался нехорош. Но воздержитесь от своих насмешек, пока мы не выбрались отсюда и не оказались в безопасности.

Она опустилась в кресло Динивана и потерла озябшие руки, при этом взгляд ее уперся в монаха.

- Откуда ты родом. Кадрах?

Он отрицательно покачал головой.

- Я не хочу говорить о подобных вещах. Меня все больше берет сомнение, что Диниван вернется. Нам нужно идти.

Кадрах выглянул в коридор, и быстро вновь закрыл дверь. Несмотря на холод. Волосы его вокруг тонзуры прилипли мокрыми прядями.

- Моя леди, умоляю вас ради спасения вашей собственной жизни, заклинаю вас уйти немедленно. Приближается полночь, и опасность нарастает с каждой минутой. Просто... поверьте мне, - голос его звучал совершенно отчаянно. - Мы больше не можем медлить...

- Ты заблуждаешься, - Мириамели нравилось, что она снова становится хозяйкой положения. Она водрузила свою обутую в сапог ногу на заваленный книгами стол Динивана. - Я могу ждать хоть всю ночь, если пожелаю. - Ей хотелось пригвоздить Кадраха строгим взглядом, но он нервно шагал по комнате позади нее. - И мы не станем спасаться бегством среди ночи, как последние идиоты, не переговорив с Диниваном. Я доверяю ему гораздо больше, чем тебе.

- Так оно и должно быть, я полагаю, - вздохнул Кадрах. Он наспех осенил себя знаком древа, затем поднял один из толстых томов и с размаху стукнул им принцессу по голове. Она без чувств рухнула на ковер. Чертыхаясь, он нагнулся, чтобы поднять ее, но приостановился, услышав в коридоре голоса.

- Тебе действительно пора уходить, - сказал Ликтор сонно. Он полулежал в постели, держа на коленях открытую книгу. - Я немного почитаю. А тебе самому нужно отдохнуть, Диниван. День выдался тяжелым для всех.

Его секретарь перестал изучать роспись на стенных панелях.

- Хорошо, но не читайте слишком долго, ваше святейшество.

- Не буду. Мои глаза быстро утомляются от слабого света свечей.

Диниван на мгновение задержал взгляд на этом старом человеке, затем, поддавшись мгновенному порыву, опустился на колени и взял его правую руку, поцеловал иленитовое кольцо на пальце. - Да благословит вас Господь, святейшество.

Ранессин посмотрел на него обеспокоенно, но с любовью.

- Ты действительно переутомился, друг мой. Ты странно ведешь себя.

Диниван поднялся:

- Вы только что отлучили Верховного короля, святейшество. День от этого стал необычным, не правда ли?

Ликтор остановил его движением руки.

- Это ведь ничего не изменит. Король и Прейратс будут все равно действовать по-своему. А люди будут ждать, что произойдет. Элиас не первый правитель, которого отвергает Мать Церковь.

- Тогда зачем было это делать? Зачем было восстанавливать их против себя?

Ранессин устремил на него проницательный взгляд.

- Ты так говоришь, как будто отлучение не было твоей сокровенной мечтой. Ты-то лучше кого-либо другого знаешь, почему: мы не смеем молчать, когда зло поднимает голову, независимо от того, можем мы что-нибудь изменить иди нет. Он закрыл книгу, лежавшую перед ним. - Я, пожалуй, слишком устал, чтобы читать. Скажи мне правду, Диниван. Есть ли малейшая надежда?

Священник удивленно посмотрел на него.

- Почему вы мне задаете этот вопрос, святейшество?

- Я знаю, сын мой, что есть многое, чем ты не хочешь расстраивать старого человека. Я также знаю, что для твоей скрытности есть веские причины. Но скажи мне, опираясь на твое личное разумение: есть ли у нас надежда?

- Надежда есть всегда, ваше святейшество. Вц сами меня этому учили.

- А-а. - Улыбка Ранессина выглядела удовлетворенной. Он устроился поудобнее на подушках.

Диниван обратился к юному послушнику, который спал в ногах дикторской постели:

- Не забудь как следует задвинуть за мной засов. - Юноша, который было уже задремал, кивнул. - И никого сегодня ночью не впускай в покои господина.

- Нет, отец, конечно.

- Ладно, - Диниван шагнул к тяжелой двери. - Спокойной ночи, святейшество. Да пребудет с вами Господь.

- И с тобой, - сказал Ранессин, укладываясь. Как только Диниван вышел, служка прошлепал к двери, чтобы запереть ее.

Коридор был освещен еще более скудно, чем покои Ликтора. Диниван беспокойно щурился, пока не рассмотрел, что четверо гвардейцев стоят навытяжку у слабо освещенной стены, шпаги их торчат из ножен, а в руках пики. Он облегченно вздохнул, потом направился к ним по длинному коридору с высоким сводчатым потолком. Может быть, попросить еще две пары на подмогу? Он не устанет беспокоиться о безопасности Ликтора, пока Прейратс не вернется в Хейхолт, а предатель Бенигарис - в свой герцогский дворец.

Он тер таза, приближаясь к гвардейцам. Он действительно ощущал крайнюю усталость, как будто его выжали и повесили сушиться. Он просто на минутку зайдет в свой кабинет за нужными вещами и отправится спать. Всего через несколько часов начнутся утренние службы...

- Послушайте, капитан, - обратился он к тому, у которого на шлеме белело капитанское перо, - думаю, будет лучше, если вы позовете... позовете... - Он замолчал, вглядываясь в фигуру перед собой. Глаза гвардейца светились, как точки, в глубине шлема, но они были устремлены на кого-то за Диниваном, как и глаза остальных. - Капитан? - Он прикоснулся к руке, негнущейся, каменной. Именем Узириса Эйдона, - пробормотал он, - что здесь произошло?

- Они не видят и не слышат тебя.

Голос был знакомо скрипуч. Диниван резко обернулся и увидел красный отблеск в конце коридора.

- Дьявол! Что ты натворил?

- Они спят, - рассмеялся Прейратс. - Утром они ничего не смогут вспомнить. Как негодяи проберутся, чтобы убить Ликтора, останется тайной. Может быть, некоторые, вроде огненных танцоров, сочтут это своего рода... черным чудом.

Ядовитый страх пополз вверх из живота Динивана, смешиваясь с его гневом. :

- Ты не причинишь вреда Ликтору.

- Кто мне помешает? Ты? - смех Прейратса наполнился горечью. - Попробуй, букашка. Можешь вопить - никто здесь ничего не услышит, пока я не уйду.

- Тогда я тебя остановлю. - Диниван вынул из-под сутаны древо, которое висело у него на шее.

- Ой, Диниван, ты упустил свое призвание. - Алхимик ступил вперед, свет факела дугой окружил его безволосый череп. - Вместо того, чтобы быть секретарем Ликтора, тебе следовало стать шутом при Господе. Ты ведь не в силах меня остановить. Тебе недоступна та мудрость, которой владею я, и та сила, которая дана мне.

Диниван не сдвинулся с места, глядя, как приближается Прейратс: шаги гулко отдавались в каменном коридоре.

- Если продажа бессмертной души по дешевке - мудрость, я рад, что у меня ее нет. - Несмотря на растущий страх, он старался сохранить твердость в голосе.

Рот Прейратса был растянут в ухмылке, подобно рту рептилии:

- Это твоя ошибка, твоя и тех трусливых дурней, которые называются носителями свитка. Орден Манускрипта! Сообщество сплетников, которое объединяет хнычущих, жонглирующих словами неудавшихся ученых. А ты, Диниван, хуже всех. Ты продал собственную душ за предрассудки и пустые похвалы. Вместо того чтобы раскрыть глаза на тайну бесконечности, ты похоронил себя среди церковников с мозолистыми коленями, которые только и знают, что прикладывают уста к перстням.

Ярость наполнила Динивана, вмиг поглотив волну страха.

- Остановись! - закричал он, подняв перед собой древо. Древо светилось и начало дымиться. - Ты не сделаешь дальше ни шага, слуга злых сил, если прежде не убьешь меня.

Глаза Прейратса расширились в притворном удивлении.

- А-а. Так у маленького попа есть зубки?! Ну, тогда давай играть в твою игру... и я тебе покажу свои зубы. - Он воздел руки над головой. Алое одеяние алхимика раздувалось, как от сильного ветра. Пламя факелов заметалось и погасло.

- И знай... - прошипел Прейратс в темноте. - Я владею теперь Словом Перемены. Я сам себе господин!

Древо в руках Динивана разгорелось еще ярче, но Прейратс оставался в тени. Голос алхимика усилился, произнося заклинания на языке, самый звук которого вызывал боль в ушах Динивана и узлом сдавливал горло.

- Именем Всевышнего... - воскликнул Динйван, но заклинания Прейратса достигли победоносногопика и, казалось, сами вырывали слова молитвы, прежде чем он успевал их произнести. Диниван задыхался. - Именем... - Голос его смолк. В сумраке перед ним алхимик перерождался в какой-то невыносимой агонии и издавал звуки, подобные пародии на человеческую речь, хрипящие и задыхающиеся.

Там, где незадолго перед тем стоял Прейратс, теперь была мутная, неузнаваемая тень, которая извивалась, колебалась, завязывалась узлом и все росла, росла до тех пор, пока не затмила даже свет звезд и не погрузила вестибюль в непроницаемую мглу. Чьи-то массивные легкие сипели, как кузнечные мехи. Мертвенный древний холод окутал коридор невидимым инеем.

Динйван бросился вперед с возгласом отчаянной ярости, пытаясь поразить бестелесное своим святым древом, но вместо этого оказался пойманным и подвешенным в воздухе чем-то массивным и в то же время ужасающе неуловимым. Они боролись, затерянные в ледяной мгле. Диниван задыхался, чувствуя, как нечто пробирается в самые его скованные ужасом масли, копошится в самой его голове своими горящими пальцами, пытаясь вскрыть его мозг, как запертую шкатулку. Он боролся изо всех сил, пытаясь удержать образ Святого Эйдона в мельтешащих мыслях; ему показалось, что нечто, держащее его, издало звук боли.

Но впечатление, что тень становится более плотной, было обманчиво. Ее хватка стала жестче, она казалась жутким кулаком из желе и свинца. Кислое холодное дыханье обдавало его щеку, как кошмарный поцелуй.

- Именем Господа... и Ордена... - простонал Диниван. Животные звуки и ужасное затрудненное дыхание начали угасать. Ангелы, излучающие до боли яркий свет, наполнили его голову, они исполняли танец в честь наступающей тьмы и оглушили его своей неслышной песней.

Кадрах вытащил обмякшее тело Мириамели в вестибюль, в панике вознося обеты разным святым, богам и демонам. Единственным источником света были звезды, чье голубоватое сияние лилось из окон высоко над головой, но трудно было не заметить лежащего в нескольких шагах посреди коридора тела священника, похожего на брошенную марионетку. Было так же невозможно не услышать жутких криков и воплей, доносившихся из комнаты Ликтора в конце коридора, где разбитые в щепки толстые деревянные двери валялись на полу.

Шум внезапно прекратился, завершившись длинным воплем отчаяния, который, наконец, перешел в булькающее шипение. Лицо Кадраха перекосила гримаса ужаса. Он нагнулся, подхватил принцессу, взвалив ее на плечо, потом нагнулся за тюком с пожитками. Он выпрямился и с трудом заковылял прочь от обломков в конце коридора, пытаясь удержаться на ногах.

За углом проход расширялся, но и там факелы были погашены. Он подумал, что может рассмотреть призрачные фигуры стражей в доспехах, но они стояли неподвижно, как музейные экспонаты. Неторопливый отзвук шагов послышался позади него в сводчатом коридоре. Кадрах заспешил вперед, проклиная скользкие плиты.

Коридор повернул еще раз, уперся в обширный вестибюль, но, поспешив пройти арку, Кадрах ударился, плечом обо что-то твердое, как стена из алмаза, хотя он не видел перед собой ничего, кроме воздушного пространства. Оглушенный, он споткнулся и отлетел назад. Мириамель соскользнула с его плеча на твердый пол.

Стук каблуков приближался. Кадрах, в панике протянув руку вперед, наткнулся на противоестественное препятствие, невидимое, но неподдающееся. Прозрачнее кристалла, оно даивало возможность в мельчайших деталях рассмотреть все освещенное факелами пространство за собой.

- Прошу тебя, пусть она им не достанется, - бормотал монах, отчаянно царапая ногтями, пытаясь обнаружить хоть какую-то зацепку впрепятствии.-Умоляю!

Его усилия были тщетны. Стена не имела стыков.

Кадрах встал на колени перед дверным проемом, голова его склонялась все ниже на грудь по мере приближения шагов. Неподвижного монаха можно было принять за осужденного у плахи. Внезапно он поднял голову.

- Постой! - прошипел он. - Думай, бездарь, думай! - Он потряс головой и сделал глубокий вздох, затем приложил ладонь к препятствию и произнес одно-единственное тихое слово. Струя холодного воздуха обдала его, пробежала по гобеленам вестибюля. Препятствие исчезло.

Он протащил Мириамель через дверной проем, проволок ее по полу в одну из ниш большого вестибюля. Они исчезли из поля зрения, как раз когда фигура Прейратса в красном одеянии появилась в дверях, недавно перекрытых невидимым препятствием. Неясные звуки тревоги начали просачиваться в вестибюль.

Поп в красном помедлил, обнаружив исчезновение своего барьера, тем не менее он сделал какой-то жест в ту сторону, откуда пришел, как бы убирая возможные оставшиеся следы своей темной работы.

Пораженный неожиданно пришедшей ему в голову мыслью, Прейратс вдруг задержался в проходе и оглядел зал. Он снова поднял руку, двигая пальцами. Один из факелов заискрился и выбросил язык пламени, который лизнул гобелены на стене. Старинная ткань вспыхнула, огонь взметнулся ввысь к потолочным балкам и быстро распространился по всему залу. В предыдущем зале также разгорелся пожар.

Алхимик ухмыльнулся.

- Следует отдавать должное предзнаменованиям, - проговорил он, ни к кому не обращаясь, и покинул зал, довольно похохатывая. Повсюду в Санкеллане Эйдонитисе поднялся гомон испуганных людей, пребывающих в смятении.

Герцог Изгримнур поздравил себя с тем, что позаботился о свече. В вестибюле было темно, как в печной трубе. Где же стража? Почему не горят факелы?

В чем бы ни было дело, Санкеллан вокруг него пробуждался. Он слышал, как кто-то рядом громко возвещал об убийстве, отчего его сердце учащенно забилось; за этим криком последовали другие, более отдаленные. На минуту он заколебался, не вернуться ли ему назад, в свою крошечную келью, но затем решил, что эта суета лишь на руку ему. Какой бы ни была действительная причина, а он сомневался, что могло произойти убийство, это могло означать, что ему удастся найти секретаря Ликтора без необходимости отвечать на лишние вопросы со стороны ликторских гвардейцев.

Свеча в деревянном подсвечнике отбрасывала тень Изгримнура на стены огромного вестибюля. По мере приближения тревожных звуков он ломал голову над тем, как лучше выбраться из зала. Он выбрал арку, которая казалась наиболее подходящей.

Пройдя немного после второго поворота коридора, он очутился в широкой галерее. Одетая в сутану фигура была простерта на полу посреди сброшенных портьер на глазах у нескольких вооруженных гвардейцев.

- Статуи они, что ли? недоумевал он. Но, черт побери, статуи так никогда не выглядят. Вот тот, например, наклонился, как будто шепчет тому, другому. Он вгляделся в невидящие глаза, светившиеся в шлемах и почувствовал мурашки на теле. - Сохрани нас, Эйдон. Черное колдовство, вот что эта такое.

К своему отчаянию, он узнал тело, простертое на полу, как только перевернул его. Лицо Динивана имело голубоватый оттенок даже в теплом свете свечи. Тонкие кровавые полоски тянулись по щекам от ушей и выглядели, как кровавые слезы. Тело его казалось мешком, набитым ломаными сучьями.

- Элисия, Матерь Божия, что здесь произошло? - простонал герцог вслух.

Веки Динивана затрепетали и открылись, испугав Изгримнура настолько, что он чуть не уронил голову священника назад на плиты. Взгляд Динивана поблуждал несколько мгновения, прежде чем остановиться на нем. Может быть, из-за свечи, которую держал Изгримнур, показалось, что в глазах священника вспыхивает какая-то искра. Так или иначе, Изгримнур осознал, что эта искра не продержится долго.

- Ликтор... - выдохнул Диниван, - посмотри... что... с Ликтором.

- Диниван, это я, - сказал он. - Герцог Изфимнур. Я ищу Мириамель.

- Ликтор, - повторил упрямо священник, его окровавленные губы попытались произнести слово. Изгримнур выпрямился.

- Ладно, - он беспомощно огляделся в поисках чего-нибудь, что можно было бы подложить под раненую голову священника, но ничего не смог найти. Он опустил Динивана, потом поднялся и прошел в конец коридора. Комнату Ликтора можно было определить без колебаний: дверь была превращена в обломки, и даже мрамор вокруг дверной рамы выглядел обожженным и разбитым. Еще меньше сомнении вызывала судьба Ликтора Ранессина: Изгримнуру достаточно было раз оглядеть разгромленную комнату. Он повернулся и поспешно покинул страшную сцену. Кровь была размазана по стенам как будто огромной кистью. Изувеченные тела главы Матери Церкви и его молодого прислужника были неузнаваемы: над ними измывались всевозможными способами. Даже закаленное в боях сердце старого воина содрогнулось при виде такого обилия пролитой крови.

Когда герцог вернулся, в отдаленных арках мелькало пламя, но он заставил себя пока не обращать на это внимания. Еще будет время подумать о спасении. Он поднял холодеющую руку Динивана.

- Ликтор мертв. Можете ли вы помочь мне найти принцессу Мириамель?

Священник судорожно задышал. Свет угасал в его глазах.

- Она... здесь, - промолвил он с трудом. - Зовется Малахиас. Спроси у смотрителя. - Он задыхался. - Увези ее в... Кванитупул... в "Чашу Пелиппы". Там будет... Тиамак.

Глаза Изгримнура наполнились слезами. Этот человек держится за жизнь одним лишь усилием воли - его физические силы исчерпаны.

- Я разыщу ее, - заверил он. - Я ее сберегу.

Диниван вдруг узнал его.

- Передай Джошуа, - с трудом выговорил он. - Я боюсь... ложных посланцев.

- Что это значит? - спросил Изгримнур, но Диниван не ответил: рука его шевелилась на груди, подобно умирающему пауку, безнадежно пытаясь расстегнуть ворот. Изгримнур осторожно вытащил святое древо из-под его сутаны и положил его ему на грудь, но священник слабо качнул головой, еще раз попытавшись просунуть руку за пазуху. Изфимнур вытащил золотой свиток и гусиное перо, висящие на цепочке. Застежка открылась, и цепь крошечной блестящей змейкой скользнула с шеи Динивана.

- Отдай... Тиамаку, - просипел Диниван. Изгримнуру с трудом удалось расслышать его за гулом приближающихся голосов и треском пламени в соседнем коридоре. Герцог опустил ее в карман своего монашеского одеяния, затем поднял голову, встревоженный неожиданным движением рядом. Один из неподвижных стражников, освещенный судорожным светом пожара, качнулся на месте. Через мгновение он с шумом повалился, шлем его покатился по плитам. Воин застонал.

Когда Изгримнур снова взглянул на Динивана, свет уже угас в его глазах.

6 ЛИШЕННЫЕ КРОВА

В аббатстве царила полная темень, а тишину нарушало только прерывистое дыхание Саймона. Потом Схоуди заговорила снова. Теперь ее голос не бьы сладостным шепотом.

- Встань.

Какая-то сила потянула его, давление ее было нежным, как паутина, но крепким, как железо. Мышцы его сжимались помимо воли, но он сопротивлялся. Некоторое время назад он прилагал усилия, чтобы встать, сейчас он изо всех сил пытался остаться лежать.

- Зачем ты противишься мне, - надулась Схоуди. Ее холодная рука, коснувшись его груди, скользнула ниже, к животу. Он вздрогнул и потерял власть над своим телом, когда воля девушки взяла его в тиски. Неодолимая, но неощутимая сила подняла его на ноги. Он качался в темноте, не в силах обрести равновесие. - Мы отдадим им меч, - ворковала Схоуди, - черный меч - о! мы получим такие прелестные подарки...

- Где... мои... друзья? - хрипло спросил Саймон.

- Молчи, дурачок. Выйди во двор.

Он, беспомощно спотыкаясь, пересек комнату, больно ударяясь о невидимые предметы, качаясь, как неумело управляемая марионетка.

- Вот, - сказала Схоуди.

Дверь распахнулась, петли заскрипели, комната наполнилась мрачным красноватым светом. Она остановилась в дверях, светлые волосы развевал ветер.

- Иди сюда, Саймон. Смотри, какая ночь! Бурная ночь!

Костер во дворе полыхал. Маяк пламени почти достигал покатой крыши и отбрасывал Красные отблески на потрескавшиеся стены аббатства. Дети Схоуди, и маленькие, и постарше, кидали в костер самые разные и странные предметы: ломаные стулья и другую разбитую мебель. Сухостой, добытый из леса, горел с непрерывным шипением. По-видимому, в костер бросали все, что попадалось под руку: камни, кости, битую посуду и осколки цветного стекла из витражей аббатства. Освещенные пляшущим пламенем глаза детей вспыхивали желтым светом, как у лисиц.

Неверным шагом Саймон сошел в заснеженный двор, Схоуди шла следом. Тоскливый вой пронзил ночную тишину, звук отчаянного одиночества. Медленно, как разнежившаяся на солнце черепаха, Саймон повернул голову к зеленоглазой тени, сидящей на вершине холма за поляной. Луч надежды осенил Саймона, когда она подняла морду и снова завыла.

- Кантака! - крикнул он. Имя это прозвучало странно в его непослушных губах. Волчица не подошла ближе. Она снова задрала морду и завыла. Страх и отчаяние слышались в этом звуке так явственно, как будто она говорила по-человечьи.

- Мерзкое животное, - заметила Схоуди брезгливо. - Поедательница детей, воющая на луну. Она не подойдет к дому Схоуди. Она не разрушит моих чар. Колдунья уставилась на зеленые глаза, и вой Кантаки превратился в повизгивание боли. Через мгновение волчица повернулась и исчезла за холмом. Саймон в душе произнес проклятие и снова изо всех сил попытался освободиться, но по-прежнему остался беспомощным, как котенок, которого держат за шкирку. Только голова, казалось, принадлежала ему, а каждое движение чужого тела было болезненным и трудным. Он медленно обернулся, ища глазами Бинабика и Слудига, и замер, глаза его расширились.

Две скрюченные фигуры, одна маленькая, другая большая, лежали на заснеженной земле у облупленной стены. Слезы замерзли жгучими льдинками на щеках Саймона, но какая-то сила потянула его голову назад, повернула ее и заставила против воли сделать еще один шаг к костру.

- Стой, - сказала Схоуди. Ее широкая белая ночная рубашка развевалась на ветру, ноги были босы. - Я не хочу, чтобы ты подходил слишком близко. Ты можешь обгореть, и это тебя испортит. Стань вон там. - Полной рукой она показала на место в двух шагах, и Саймон, ощущая себя продолжением ее руки, прошел по талому снегу на место, указанное ею.

- Врен! - крикнула, Схоуди. Казалось, ее охватила какая-то безумная радость. - Где веревка? И где ты сам?

Темноволосый парнишка возник в дверях аббатства.

- Я здесь, Схоуди.

- Свяжи его хорошенькие ручки;

Врен рванулся вперед, скользя по обледенелой земле. Он ухватил вялые руки Саймона, оттянув их назад и ловко связал веревкой.

- Зачем ты это делаешь, Врен? - спросил пораженный Саймон. - Мы были добры к тебе.

Хирка ничего не ответил и потуже затянул узлы. Покончив с этим, он положил маленькие руки на плечи Саймона и толкнул его туда, где уже лежали, скорчившись, Слудиг и Бинабик.

Как и у Саймона, руки у них были связаны за спиной. Глаза Бинабика поймали взгляд Саймона, белки их блеснули в отсветах костра. Слудиг дышал, но был без чувств, струйка слюны застыла у него на бороде.

- Друг Саймон, - просипел тролль, но эти слова тяжело дались ему. Маленький человечек набрал воздуха, как бы пытаясь сказать что-то еще, но снова погрузился в молчание.

На другом конце двора Схоуди наклонилась, чтобы очертить круг в тающем снегу, рассыпая струйкой красноватый порошок. Затем она начала царапать знаки на размокшей земле, высунув язык, как старательная ученица. Врен стоял на некотором расстоянии, переводя глаза с нее на Саймона и обратно, причем лицо его не выражало никаких чувств, кроме чисто животного внимания к происходящему.

Перестав подбрасывать в костер, дети столпились у стены аббатства. Одна из малышек уселась на землю в своем тонком одеянии и тихо заплакала, мальчик постарше небрежно погладил ее по головке, как бы успокаивая. Они все неотрывно следили за действиями Схоуди. Ветер раздул костер в дрожащий огненный столб, который окрасил их серьезные мордашки в пунцовый цвет.

- Ну, где Гонза? - спросила Схоуди, плотнее закутываясь в ночную рубашку и выпрямляясь. - Гонза!

- Я приведу ее, Схоуди, - сказал Врен. Он исчез в тени за углом аббатства на несколько мгновений и вернулся с черноволосой девочкой-хиркой, на год или два старше его. Между ними покачивалась тяжелая корзина, задевавшая за все неровности почвы, пока они не опустили ее у пухлых ног Схоуди. Оба затем побежали к остальным детям, сгрудившимся у стены. Вернувшись к ним, Врен стал впереди группы, вытащил из-за пояса нож и начал нервно кромсать им оставшийся кусок веревки. Саймон чувствовал напряжение, исходившее от мальчугана на другом конце двора, но причина этого оставалась неясной для его вялого сознания.

Схоуди нагнулась к корзине и вынула череп, нижняя челюсть которого держалась всего на нескольких полосках высохшей кожи, так что безглазое лицо, казалось, разинуло рот в изумлении. Корзина, как теперь стало понятно Саймону, была доверху наполнена черепами. Ему вдруг стало понятно, куда попевались родители всех этих детей. Его занемевшее тело непроизвольно дернулось, но он отметил это лишь краешком сознания, как будто это произошло с кем-то другим, далеким. Врен ковырял блестящим лезвием конец веревки, лицо его было нахмурено. Саймон вспомнил: среди прочих обязанностей Врена Схоуди упомянула и то, что он был для нее и мясником, и поваром. Сердце его упало.

Схоуди подняла перед собой череп, ее странно миловидное лицо было полностью поглощено созерцанием, как у ученого, внимательно изучающего таблицу сложных математических формул. Она раскачивалась из стороны в сторону, как лодка в бурном море, ночная рубашка раздувалась и хлопала, подобно парусу. Она запела высоким детским голосом.

В дыре, в дыре, в земляной кожуре,

Мокроносый крот тихо песню поет

О холодных камнях, о грязи и костях.

Он тихонько поет всю ночь напролет,

Пока роет ход

В глубину, к червям, к пустым черепам.

Там жуки живут и яички кладут,

Их черные ножки землю скребут.

А вокруг сама распростерлась тьма,

Капюшоном черным скрыла она

Их позор, их песни, их имена

Имена мертвецов, опустевших шатров,

Пустые ветры пустых голов.

Молодая трава на старых камнях,

Бурьян и грязь на забытых полях.

Все, что знали они, скрылось в вечной тени,

Они стонут во сне в сырой глубине:

Груз потерь былыхвсе давит на них,

И несется вой под сорной травой.

Ни господ, ни слуг, лишь бесплотный дух,

Безымянный, бесславный, бессонный прах

Те, кто был виноват, те, кто был неправ.

Они рвутся вернуться, вернуться назад,

Кто к своей беде, кто к своей стране,

Кто к работе, кто к дочери, кто к жене,

Хоть один бы миг, хоть один бы взгляд,

В этот мир, в этот бред, в этот ад - назад!

В дыре, в норе, во влажной земле

Только миг пройдет, все навек сгниет...

Песня Схоуди казалась нескончаемой: она шла кругами, как воронка в омуте. Саймон чувствовал, как она затягивает его своим настойчивым ритмом, пока звезды, и пламя, и блестящие детские глаза не слились воедино в полоски света, а сердце не провалилось куда-то в темноту. Мозг. его утратил связь с его скованным телом или с действиями окружающих. Какие-то бессмысленные звуки забивали его мысли. Какие-то размытые тени шевелились на заснеженном дворе, незначительные, как муравьи.

Вот одна из теней взяла в руку бледный круглый предмет и швырнула в костер, бросив вслед горсть какого-то порошка. Струя алого дыма взметнулась в небо, заслонив от Саймона все остальное. Когда дым рассеялся, огонь горел так же ярко, как раньше, но ему показалось, что темень вокруг стала гуще. Красные отблески на зданиях стали плотнее, как умирающий закат над погибающим миром. Ветер улегся, но холод стал заметнее. Хотя Саймон и не владел своим телом, он все же чувствовал, как сильный мороз пробирается в самые его кости.

- Приди ко мне, госпожа Серебряная Маска! - воскликнула самая большая из фигур. - Говори со мной, господин Красноглазый! Я хочу совершить с вами выгодную сделку! У меня для вас есть нечто, и оно вам очень понравится!

Ветра не было, но пламя костра стало колебаться из стороны в сторону, раздуваясь и вздрагивая, как какое-то громадное животное, упрятанное в мешок. Холод усилился. Звезды померкли. Неясно очерченный рот, и две пустые черные глазницы обозначались в пламени.

- У меня для вас подарок! - радостно воскликнула крупная фигура. Саймон в своем полусознании вспомнил ее имя - Схоуди. Некоторые дети заплакали, но звук этот был приглушен, несмотря на царившую тишину.

Лицо в огне исказилось. Низкий рокочущий рык вырвался из разверстого черного рта, медленный и глубокий, как рокот рвущихся горных корней. Если в этом звуке и было слова, они были неразличимы. Через миг черты расплылись и исчезли.

- Постой! - закричала Схоуди. - Почему ты уходишь? - Она диким взглядом обвела все вокруг, размахивая толстыми руками. Выражение восторга исчезло. Меч! - закричала он толпе ребятишек. - Перестаньте реветь, глупые! Где меч, Врен?

- В доме, Схоуди, - сказал мальчуган. Он держал на руках одного из малышей. Несмотря на потерю ориентации в происходящем, а может быть благодаря ей, Саймон заметил под рваной курткой голые и тощие руки Врена.

- Тогда тащи его сюда, дурень! - завопила она, подпрыгивая от злости. Лицо ее было трудно различить за языками пламени. - Тащи!

Врен быстро поднялся, причем малыш соскользнул с его колен на землю, и его вопли слились с общей какофонией. Врен поспешил в дом, а Схоуди снова повернулась к мечущемуся пламени.

- Вернись, вернись! - призывала она исчезающее видение. - У меня подарок для моего господина и моей госпожи.

Но хватка Схоуди, видимо, стала ослабевать. Саймон почувствовал, что начинает возвращаться в собственное тело. Странное это было чувство, как будто надеваешь плащ из мягко щекочущих перьев.

Врен показался в дверях. Лицо его было бледным и серьезным.

- Слишком тяжелый, - объявил он. - Гонза, Энде и вы, остальные, идите сюда!

- Идите и помогите!

Несколько детишек прокрались к нему по снегу, оглядываясь на ревущий костер и размахивающую руками покровительницу. Они, подобно робеющим гусятам, прошли за Вреном в темное помещение аббатства.

Схоуди снова обернулась, щеки ее пылали, розовы губы дрожали.

- Врен! Тащи меч, ленивое животное! Быстрее!

Он обернулся в дверях.

- Тяжело, Схоуди! Он как камень!

Схоуди вдруг перевела свои безумный взгляд на Саймона.

- Это ведь твой меч? - Лицо в пламени исчезло, но звезды все еще едва теплились на ночном небе, а костер все еще трепыхался и плясал в безветрии. Ты же знаешь, как его сдвинуть с места? - Взгляд ее был почти невыносим.

Саймон ничего не ответил. Он употребил все свои силы на то, чтобы не начать, подобно пьяному, бормотать, поверяя свои мысли под действием этого неотразимого взгляда.

- Я должна отдать его им, - прошипела она. - Они его повсюду ищут, я знаю! Мои сны сказали мне это. Мой господин и моя госпожа дадут мне за это... власть. - Она рассмеялась девическим смехом, который напугал его больше, чем любой из эпизодов этой ночи. - Ой, миленький Саймон, - захихикала она, - что за бурная ночь! Пойди принеси мне твой черный меч. - Она обернулась к двери и крикнула: - Врен! Развяжи ему руки!

Врен высунул голову наружу, взгляд его был полон ярости:

- Нет! Он плохой! Он сбежит! Он тебе навредит!

Лицо Схоуди застыло неприятной маской:

- Делай, что тебе говорят, Врен. Развяжи его.

Мальчик двинулся вперед, разъяренный, в глазах его стояли слезы. Он грубо дернул Саймона за руки, всунул нож между веревок и, тяжело дыша, перепилил их. Когда руки Саймона освободились, хирка повернулся и заспешил в аббатство.

Саймон стоял, потирая руки и размышлял, не сбежать ли ему. Схоуди стояла к нему спиной и обращалась с мольбой к пламени. Он украдкой взглянул на Бинабика и Слудига. Риммерсман все еще лежал без движения, но тролль пытался освободиться от пут.

- Возьми... возьми меч и побеги, друг Саймон! - прошептал Бинабик. - Мы как-нибудь будем спасаться.

Тишину прорезал голос Схоуди.

- Меч!

Саймон почувствовал, что беспомощно отворачивается от друга, не в силах сопротивляться. Он зашагал к аббатству, как бы подгоняемый невидимой рукой.

Внутри дети сгрудились в потемках у камина, все еще безрезультатно дергая за рукоятку меча. Врен зло взглянул на Саймона, когда тот вошел, но уступил ему дорогу. Саймон встал на колени перед мечом, укутанным в тряпки и шкуры, развернул его какими-то бесчувственными руками.

Когда он ухватился за рукоятку, красный отблеск костра, проникший в дверной проем, прочертил красную полосу по черному клинку. Торн дрогнул под его пальцами так, как никогда до этого, как будто от голода или предвкушения. Впервые Саймон почувствовал в Торне что-то невыразимо чуждое и отвратительное, но не в состоянии был ни бросить его, ни убежать. Он поднял меч. Клинок не казался таким нестерпимо тяжелым, как иногда, но все же у Саймона было ощущение, что он вытащил что-то тяжелое из ила на дне пруда.

Какая-то сила потянула его к двери. Даже не видя его, Схоуди управляла им, как соломенной куклой. Он позволил вытащить себя во двор, под красный свет костра.

- Подойди, Саймон, - проговорила она, раскинув руки, как любящая мать. Пойди сюда и встань рядом, в круге.

- У него меч! - завопил Врен в дверях. - Он тебе навредит!

Схоуди самонадеянно усмехнулась.

- Нет. Схоуди сильная. Кроме того, он мой новый любимчик. Я ему нравлюсь, правда? - Она протянула руку к Саймону.

Торн наполнялся какой-то жуткой, медленной, вялой жизнью.

- Не разорви круг, - сказала она беспечно, как бы играя, схватила его повыше локтя и притянула к себе, помогая ему перешагнуть черту, нанесенную красноватой пылью. - Теперь они смогут рассмотреть меч!

Она победно сияла. Ее теплая розовая ладонь легла на его руку поверх рукоятки Торна, а другая обвилась вокруг шеи, когда она притянула его к своей обширной груди и животу. От жара костра он плавился, как воск. Прижавшееся к нему тело вызывало в нем ощущение, что он задыхается, как в ночном кошмаре. Он был на полголовы выше ее, но сил сопротивляться у него было не больше, чем у младенца. Что за колдунья эта девушка?

Схоуди начала пронзительно выкрикивать что-то на риммерпакке. Черты лица снова стали возникать в костре. Сквозь слезы, вызванные светом костра, Саймон рассмотрел, как распахивается и захлопывается акулий колеблющийся рот. Он почувствовал, как на них надвигается страшное и холодное присутствие, которое ищет, ищет, вынюхивая их с терпением хищника.

Раздался громоподобный глас. На этот раз Саймону удалось разобрать слова незнакомые слова, от звука которых у него разболелись зубы.

Схоуди задохнулась от восторга.

- Это один из высочайших подданных Красноглазого Господина, как я и надеялась! Посмотрите, сир, посмотрите! Вот подарок, которого вы так хотели! Она заставила Саймона поднять Торн, а потом устремила жадный взгляд на призрак в костре, который снова заговорил. Ее победоносная улыбка скривилась. - Он меня не понимает, - прошептала она прямо в шею Саймона, как бы утверждая их давнюю близость. - Не может найти верной дороги. Я этого боялась. Моих чар не хватает. Схоуди должна прибегнуть к тому, чего не хотела. - Она обернулась. Врен! Нам нужна кровь! Сходи за миской и принеси мне крови долговязого.

Саймон попытался закричать, но не смог. Жар от костра развевал тонкие волосы Схоуди как струйки дыма. Глаза ее были плоскими и нечеловеческими, как глиняные плошки.

- Крови, Врен!

Тот стал над Слудигом, держа в одной руке глиняную миску, в другой - нож, огромный в его маленькой руке. Он прислонил клинок к шее риммерсмана, потом обернулся к Схоуди, не обращая внимания на извивающегося на земле Бинабика.

- Правильно - у длинного! - крикнула Схоуди. - Я хочу оставить маленького! Быстрее, Врен, глупый бельчонок! Мне же нужна кровь для костра! Посланец сейчас уйдет!

Врен занес нож.

- Неси аккуратно? - крикнула Схоуди. - Не пролей ни капли внутрь круга. Ты знаешь, как подземные малыши сбегаются при заклинаниях, как они голодны.

Хирка вдруг обернулся и направился к Схоуди и Саймону, причем на лице его играли гнев и страх.

- Нет! - закричал он. На мгновение в Саймоне шевельнулась надежда: он подумал, что мальчуган ударит Схоуди. - Нет! - снова выкрикнул он, размахивая ножом. Слезы струились по его щекам. - Зачем они тебе? Зачем тебе он? - Он замахнулся ножом в сторону Саймона. - Он слишком стар, Схоуди! Он плохой! Он не такой, как я!

- Что ты делаешь, Врен? - Глаза Схоуди тревожно сузились, когда парень впрыгнул в круг. Клинок взметнулся, блеснув красным. Мышцы Саймона напряглись, он попытался уклониться от удара, но его держала железная рука. Пот застлал ему глаза.

- Не может быть, чтобы он тебе нравился! - кричал Врен.

Саймон сипло охнул и сумел увернуться как раз настолько, чтобы уберечься от удара в грудь и подставить лезвию спину, так что нож процарапал одежду и оставил на теле полоску серебристой боли. В костре что-то взревело по-бычьи, потом на Саймона навалилась тьма, затмив поблекшие звезды.

Эолер оставил ее на минуту и сходил за второй лампой. Ожидая возвращения графа, Мегвин счастливым взором осматривала каменный город в котловане внизу. С ее плеч свалился огромный груз. Вот город ситхи, давних союзников Эрнистира. Она все-таки нашла его! На какое-то время она усомнилась в его существовании, сочла себя сумасшедшей, как Эолер и другие думали о ней. Но нет, вот он перед ней.

Сначала он вставал в ее снах как что-то непонятное, в тревожных снах, которые были и без того мрачными, полными хаоса и страданий тех, с кем она была разлучена навеки. Позже в них стали просачиваться какие-то иные образы. В этих новых сновидениях был прекрасный город, украшенный знаменами, - город цветов и чарующей музыки, укрытый от войн и кровопролития. Но эти видения, появлявшиеся в последние. мгновения перед пробуждением, хоть были и гораздо приятнее ночных кошмаров, не успокаивали ее. Скорее наоборот, своим богатством и экзотическими чудесами они возбуждали в Мегвин тревогу за ее и без того взбудораженный мозг. Вскоре во время блуждания по Грианспогским тоннелям она начала слышать шепот, исходящий из недр земных, напевные голоса, не похожие ни на что ранее слышанное.

Мысль о древнем городе росла и развивалась, пока не стала важнее всего происходящего под солнцем. Солнце казалось ей теперь пособником зла: дневное светило стало маяком несчастья, по сигналу которого в Эрнистир прибывали враги, чтобы найти и уничтожить ее народ. Спасение можно было найти только на глубине, там, где лежат корни земли, где до сих пор живут герои и боги прежних дней, куда не Может добраться жестокая зима.

Сейчас, стоя над этим фантастическим городом, ее городом, она испытала истинное удовлетворение. Впервые с того момента, как ее отец Лут ушел на войну со Скали Острым Носом, она ощутила состояние покоя. По правде говоря, каменные башни и купола, разбросанные по каньону, не слишком напоминали тот насыщенный летним воздухом город, который являлся ей во сне, но не оставалось сомнения, что все это сработано нечеловеческими руками и стоит на том месте, куда нога эрнистирийца не ступала с незапамятных времен. Если это не место обитания бессмертных ситхи, то что это? Конечно, это их город: это до смешного очевидно.

- Мегвин! - позвал Эолер, проскальзывая в полуоткрытую дверь. - Где вы? Тревога в его голосе вызвала легкую улыбку на ее лице, но она спрятала ее от него.

- Разумеется, здесь, граф. Там, где вы велели мне оставаться.

Он подошел и остановился рядом, глядя вниз.

- Всемогущие боги, - Произнес он, качая головой, - это действительно чудо.

Мегвин снова улыбнулась:

- А что еще можно ожидать от подобного места? Пойдем вниз и посмотрим, кто здесь живет. Ведь мы пребываем в страшной нужде.

Эолер внимательно посмотрел на нее.

- Принцесса, я сильно сомневаюсь, что кто-нибудь здесь живет. Ведь нет никакого движения. И кроме наших ламп, нет другого света.

- Почему ты считаешь, что мирные не могут видеть в темноте? - спросила она. удивляясь глупости мужчин вообще и таких умных, как граф, в частности. Сердце ее так сильно колотилось, что она с трудом сдерживала счастливый смех. Спасение! От этой мысли захватывало дух. Как может что-то или кто-то причинить им вред, когда их укроют древние покровители эрнистирийцев?

- Хорошо, моя леди, - промолвил Эолер. - Мы спустимся немного, если эта лестница нас выдержит. Но ваши люди тревожатся о вас. И я тоже волновался совсем недавно. Мы должны быстрее вернуться. Мы всегда сможем снова прийти сюда, взяв с собой побольше народа.

- Непременно, - она махнула рукой, чтобы показать, как мало все это ее волнует. Конечно, они придут сюда со всеми. Здесь они смогут поселиться навсегда, недосягаемые для Скали и Элиаса, и всех этих кровожадных безумцев.

Эолер подхватил ее под локоть, ведя со смехотворной осторожностью. Она-то чувствовала в себе желание просто проскакать вниз по грубо вытесанным ступеням. Что с ними там может случиться?

Они спускались, как две падающие звезды в огромную пропасть, а огонь их ламп отбрасывал блики на бледные каменные крыши внизу. Шаги их гулко отдавались в огромном котловане и отскакивали от невидимого потолка, чтобы повториться в неисчислимых колебаниях и возвратиться к ним россыпью звуков, похожих на взмахи бархатных крыльев миллиона летучих мышей.

Несмотря на свою, казалось бы, полную завершенность, город выглядел как-то схематично. Его взаимосвязанные здания были облицованы каменными плитами тысячи разных оттенков от белого, как первый снег, до желто-коричневых, песочных или серых, как голубиное перо или пепел. Круглые окна смотрели на них, как слепые глаза. Полированный камень мостовых напоминал след проползшей улитки.

Они спустились наполовину, когда Эолер вдруг резко остановился, крепко сжав руку Мегвин. В свете лампы лицо его казалось почти прозрачным: она внезапно вообразила, что в состоянии прочесть все его мысли.

- Мы зашли достаточно далеко, моя леди, - сказал он. - Ваши люди станут нас искать.

- Мои люди? - спросила она, освобождая руку. - Разве они не ваши тоже? Или вы теперь ставите себя над жалкими обитателями пещер?

- Я не то имел в виду, Мегвин, и вы знаете это, - возразил он резко.

Мне чудится боль в твоем взгляде, Эолер, подумала она. Тебе настолько в тягость, значит, быть прикованным к безумной? Как я могла быть такой глупой, чтобы влюбиться в тебя, когда могу надеяться не больше, чем на вежливое снисхождение в ответ?

Вслух она произнесла:

- Вы вольны уйти, когда захотите, граф. Вы во мне сомневались. Теперь, возможно, вы боитесь встречи с теми, чье существование только что отрицали. Что до меня, то я не пойду никуда, кроме этого города внизу.

Красивое лицо Эолера выражало отчаяние. Когда он бессознательно запачкал подбородок, проведя по нему рукой, измазанной копотью лампы, Мегвин невольно подумала о том, как же должна выглядеть она сама. Долгие часы скитаний и поисков, раскопок и попыток сломать засов на огромной двери остались в ее голове как смутный сон. Сколько времени провела она здесь, на глубине? Она рассматривала свои заскорузлые от грязи руки с откровенным ужасом: наверное, она и вправду похожа на сумасшедшую. Она с отвращением отбросила эту мысль. Разве в такой час это может иметь значение?

- Я не могу позволить вам заблудиться здесь, моя леди, - сказал наконец Эолер.

- Тогда пойдем со мной или заставьте меня силой идти в этот ваш мерзкий лагерь, благородный граф, - ей самой не понравилось то, что она сказала, но сказанного не воротишь.

Эолер не выразил того гнева, которого она ожидала: вместо этого на лице его появилось выражение покорности. Боль, замеченная ею ранее, не исчезла, но, казалось, ушла глубже и пронизала все его черты.

- Вы мне дали обещание, Мегвин. Прежде чем я открыл дверь, вы сказали, что готовы положиться на моё решение. Я не ожидал, что вы способны нарушить клятву. Я знаю, что ваш отец никогда этого не делал.

Мегвин отпрянула, уязвленная.

- Не упрекай меня отцом!

Эолер покачал головой.

- Тем не менее, вы мне обещали.

Мегвин пристально взглянула на него. Что-то в его сосредоточенном умном лице захватило ее настолько, что она не поспешила вниз по лестнице, как перед этим собиралась. Внутренний голос посмеивался над ее глупостью, но она выдержала его взгляд.

- Вы лишь частично правы, граф Эолер, - медленно проговорила она. - Вы же не смогли сами открыть ее - я вам помогла.

Он пристально посмотрел на нее.

- Ну и?

- Тогда - компромисс. Я знаю, что вы меня считаете упрямой и даже хуже того, но мне все равно нужна ваша дружба, Эолер. Вы всегда были преданы нашей фамилии, роду моего отца.

- Сделка, Мегвин? - спросил он без выражения.

- Если вы согласитесь спуститься со мной по лестнице до того места, где мы сможем ступить на плиты мостовой, я поверну и пойду назад с вами, если вы этого хотите. Обещаю.

Усталая улыбка коснулась губ Эолера.

- Вы обещаете, не так ли?

- Клянусь стадами Багбы, - она коснулась груди грязной рукой.

- Здесь было бы уместнее упомянуть Черного Куама, - он обреченно вздохнул. Его длинные черные волосы, уже не скрепленные тесьмой, рассыпались по плечам. - Ладно. Меня не очень привлекает мысль тащить вас силой вверх по лестнице.

- Вы бы и не справились, - заметила довольная Мегвин. - Я очень сильная. Давайте пойдем быстрее. Как вы заметили, люди ждут нас.

Они спускались в молчании. Мегвин была поглощена мыслью о безопасности, которая их ждет под сенью гор, а Эолер был занят своими невысказанными мыслями. Они смотрели на ступеньки, боясь оступиться, несмотря на их ширину. Лестница была щербатой, с трещинами, как будто земля пошевелилась в своем беспокойном сне, но обработка камня была все же выполнена превосходно. Свет ламп выявлял сложный рисунок, который спускался на ступени и снова взбирался на стену, тонкий, как листики молодого папоротника или кромки перышек колибри. Мегвин не могла удержаться, чтобы не обернуться к Эолеру с удовлетворенной улыбкой.

- Видите? - Она подняла лампу к стене. - Разве смертные способны на такое?

- Я вижу, госпожа, - отвечал он сдержанно. - Но подобной стены с другой стороны лестницы нет. - Он указал на обрыв в каньон под ними. Несмотря на пройденное ими расстояние, высота была достаточной, чтобы упав, разбиться насмерть. - Прошу вас, не нужно рассматривать рисунок так пристально, а то упадете в обрыв.

Мегвин сделала реверанс.

- Я буду осторожна, граф.

Огромная лестница внизу раскрывалась веером, развернувшись на дне каньона. Когда они отступили от стены, свет их ламп стал как бы слабее, его было недостаточно, чтобы рассеять глубокий и всепоглощающий мрак. Строения, которые сверху казались им резными игрушками, теперь нависали над ними, как фантастическое нагромождение темных куполов и закругленных башен, уходящих вверх, в темноту, подобно сталагмитам. Мосты живого камня пролегали от стен котлована к башням, обвивая их, подобно лентам. Благодаря тому, что все части города соединялись каменными перемычками, он казался похожим на единый дышащий организм, а не на произведение каменотесного искусства, но совершенно явно был пуст.

- Ситхи давно ушли, госпожа, даже если и жили здесь когда-нибудь, - Эолер говорил серьезно, но Мегвин показалось, что в его голосе прозвучала нотка удовлетворения. - Пора возвращаться.

Мегвин взглянула на него с негодованием. Неужели у этого человека совершенно отсутствует любопытство?

- Тогда что это такое? - спросила она, указывая на слабое свечение почти в центре погруженного во тьму города. - Если это не свет лампы, я - дочь риммеров.

Граф воззрился на свет.

- Похоже на то, - промолвил он осторожно. - Но это может быть и что-нибудь другое. Свет, проникающий сверху.

- Я очень долго пробыла в тоннелях, - сказала Мегвин. - Наверху давно уже вечер. - Она повернулась и коснулась его рукой. - Пожалуйста, Эолер, пойдем! Не будьте таким старым занудой! Ну как можно уйти, не узнав?

Граф Над Муллаха нахмурился, но она видела, что в нем борются и другие чувства. Было совершенно ясно, что его распирает любопытство. Именно-эта прозрачность его натуры так привлекала ее. Как мог он быть послом ко всем дворам Светлого Арда и в то же время порой быть таким легко читаемым, словно дитя?

- Ну пожалуйста, - взмолилась она.

Прежде чем ответить, он проверил масло в лампах.

- Хорошо. Но только для того, чтобы облегчить ваши страдания. Я не сомневаюсь, что вы обнаружили место, когда-то принадлежавшее ситхи или странному народу, который владел мастерством, нам недоступным, но который давно исчез. Они не могут облегчить нашей судьбы.

- Как вам угодно, граф. Поспешим же!

Она потащила его за собой в город.

Несмотря на ее уверенный тон, камни мостовой выглядели действительно давно нехоженными. Под ногами у них клубилась пыль. После того как они прошли некоторое расстояние, Мегвин почувствовала, что ее энтузиазм угасает, а мысли становятся грустными, потому что свет ламп превращает выступающие башни и связующие их мостики просто в гротескные рельефы. Они снова напомнили ей кости, как будто они шли через обглоданную временем грудную клетку какого-то немыслимого зверя. Следуя петляющими улицами через заброшенный город, она испытала такое чувство, как будто ее проглотили. Впервые полная погруженность в эти глубины, толща камня меж нею и солнцем показались ей гнетущими.

Они прошли мимо множества пустых дыр в фасадах домов, которые когда-то плотно закрывались дверьми. Мегвин воображала, как на нее глазеют из окон и затемненных проемов: глаза не злобные, но грустные, глаза, глядящие на преступающих эту границу скорее с сожалением, нежели с гневом.

Окруженная этими достойными руинами, дочь Лута почувствовала на себе весь груз ответственности за то, чем не стал ее народ, чем ему никогда не суждено стать. Им было дано бесконечное пространство купающихся в солнечных лучах полей, но племена эрнистиринцев позволили загнать себя в горные пещеры. Даже боги покинули их. Эти ситхи, по крайней мере, увековечили себя в великолепно вытесанном камне. Народ Мегвин строил из дерева, и даже кости эрнистирийских воинов, которые сейчас выбеливает дождь и солнце наверху, со временем бесследно исчезнут. И никаких следов не останется от ее народа.

Если только кто-нибудь их не спасет. Но, конечно, этого не может сделать никто, кроме ситхи. А гае они? Куда они исчезли? Неужели и вправду умерли? Она была так уверена, что они ушли в глубины земли, но, может быть, они скрываются в другом месте.

Она украдкой взглянула на Эолера. Граф молча шагал около нее, разглядывая великолепные башни города, как цирккольский фермер, впервые приехавший в Эрнисадарк. Разглядывая его тонкий нос, растрепанный хвост черных волос, она вдруг ощутила прилив прежней любви, вырвавшийся из тайников, где, как казалось Мегвин, была заперта навеки, любви, такой же мучительной и несомненной, как печаль. Память Мегвин возвратила ее к их первой встрече.

Она была тогда всего лишь девочкой, но высокой, как взрослая женщина, вспомнила она с неудовольствием. Она стояла за стулом своего отца в большом зале Таига, когда новый граф Над Муллаха прибыл для принесения присяги на верность. Эолер казался в тот день таким молодым, стройным и быстроглазым, как лисица, в нем угадывались и волнение, и распиравшая его гордость. Казался молодым? Он был молодым: ему было едва ли больше двадцати двух, он искрился внутренним весельем и нетерпением молодости. Он поймал взгляд Мегвин, которая с любопытством выглядывала из-за высокой спинки отцовского стула. Она покраснела, как малина. Эолер тогда улыбнулся, сверкнув своими белыми маленькими, острыми зубами, и показалось, что он легонько откусил кусочек ее сердца.

Для него это ничего не значило конечно. Мегвин знала это. Она была лишь девчонкой, хотя уже тогда была обречена превратиться в неуклюжую старую деву, хоть и королевскую дочь, которая все свое внимание отдавала свиньям, лошадям и птичкам со сломанными крыльями, которая вечно задевала и роняла со столов разные побрякушки, потому что так и не научилась вести себя изящно, как подобает настоящей леди. Нет, он ничего не имел в виду, улыбаясь большеглазой девчонке, не давая себе отчета в том, что этой простодушнойулыбкой он навеки взял в плен ее сердце...

Размышления ее прервались, так как выбранная ими дорога оборвалась перед широкой приземистой башней, поверхность которой была изукрашена каменными лозами и почти прозрачными резными цветами. Широкий дверной проем зиял перед ними, как беззубый рот. Эолер с подозрением взглянул на темный вход, прежде чем ступил вперед и заглянул внутрь.

Внутренность башни показалась необычайно просторной, несмотря на мрак, царивший в ней. Лестница, замусоренная обломками, вилась вверх вдоль одной из стен, другая спускалась вниз с противоположной стороны, обогнув округлую стену. Когда они убрали лампу, стал заметен неясный свет, льющийся как раз из того места, где вторая лестница исчезала из виду, переходя в коридор.

Мегвин набрала в грудь воздуха. Как ни странно, она совсем не ощущала страха, находясь в таком невероятном месте.

- Мы повернем назад, как только вы скажете.

- Эта лестница слишком опасна, - ответил Эолер. - Нам следует сейчас же повернуть назад.

Он колебался, разрываемый любопытством и чувством ответственности. Бесспорно там есть свет, в этом нижнем коридоре. Мегвин молча устремила туда пристальный взгляд. Граф вздохнул:

- Мы просто немного пройдем по другой дороге.

Они пошли по тропе, ведущей вниз, пока не оказались в широком коридоре с низким потолком. Стены и потолок были опутаны каменными зарослями лоз, трав и цветов: то есть всем, что могло произрастать далеко вверху под открытым небом и солнцем. Переплетающиеся стебли и лианы обрамляли стены, мимо которых они проходили, создавая бесконечные каменные гобелены. Несмотря на необъятность украшенного ими пространства, ни один рисунок не повторялся; сами резные изображения были составлены из многих разновидностей каменной породы, почти безграничного разнообразия оттенков и структуры, но они не производили впечатления мозаичности, как выложенный плитками пол. Казалось, что сам камень вырос таким, как нужно, подобно живой изгороди, которую умелый садовник подстригает и направляет так, чтобы придать ей форму какого-то животного или птицы.

- Боги Земли и Неба! - выдохнула Мегвин.

- Мы должны возвращаться, Мегвин, - в голосе Эолера не было большой убедительности. Здесь, на глубине, время казалось почти неподвижным.

Они прошли дальше, в молчании рассматривая фантастическую резьбу. Наконец, к свету ламп добавилось рассеянное свечение из глубины коридора. Мегвин и граф вышли из туннеля в зал, чей потолок снова ушел высоко в сводчатую мглу.

Они стояли на широкой площадке, выложенной плитами, над огромной плоской чашей из камня.

Ее дно шириной в три броска камня, было обнесено скамьями из бледного крошащегося сланца, что давало основание думать, что этот котлован использовался ранее для богослужения или представлений. Пространство в центре котлована излучало туманный белый свет, как свет заболевшего солнца.

- Куам и Бриниох! - тихо выругался Эолер. В голосе его прозвучала тревога. - Это что такое?

Огромный граненый кристалл стоял на алтаре темного гранита посередине площади, мерцая, как свеча перед покойником. Камень его был молочно-бел, с гладкими поверхностями, но острыми гранями, как у куска кварца. Его странный мягкий свет постепенно разгорался, затем угасал, затем снова разгорался, так что древние скамьи, стоявшие ближе всего, казалось, то появлялись, то исчезали с каждым его колебанием.

Подойдя ближе к этому странному предмету, они окунулись в его бледное свечение, и сам прохладный воздух вокруг стал как-то теплее. У Мегвин захватило дух от необычайного великолепия этого творения. Они с Эолером стояли, глядя на это снежное сияние, наблюдая, как тонкие световые оттенки сменяют друг друга в глубине камня: от оранжевого и кораллового до нежно-зеленого, переливаясь, как ртуть.

- Как красиво, - промолвила она наконец.

- Да.

Они помедлили, завороженные. Наконец, с очевидной неохотой граф Над Муллаха отвернулся.

- Но больше здесь ничего нет, госпожа, ничего.

Не успела Мегвин ответить, как вдруг белый камень вспыхнул. Он наполнился светом и выплеснул его, как будто на их глазах родилась небесная звезда. Ослепительный свет заполнил весь котлован. Мегвин попыталась не потерять ориентации в море этого устрашающего сияния. Она протянула руку к графу Над Муллаха. В этом ярким свете лицо его казалось стертым, так что черты стали почти неразличимы. Та часть его фигуры, что не была освещена сиянием, исчезла вообще - он казался получеловеком.

- Что происходит?! - прокричала она. - Камень загорелся?

- Госпожа! - Эолер схватил ее, пытаясь оттащить от источника этого сияния. - С вами ничего не случилось?

- Дети Руяна!

Мегвин отшатнулась испуганно, невольно ступив в объятия Эолера, готового защитить ее. Камень заговорил женским голосом, голосом, который окружил их так, как будто множество ртов произносили слова со всех сторон.

- Почему вы не отвечаете мне? Я уже третий раз взываю к вам. Силы мои на исходе! Я больше уже не смогу обратиться к вам!

Слова звучали на неизвестном Мегвин языке, но были почему-то ей понятны. Может быть, это то самое безумие, которого она так боится? Но Эолер тоже зажал уши руками, ему тоже невмоготу слушать этот неземной голос.

- Люди Руяна! Умоляю вас, забудьте нашу прежнюю вражду, все прошлые обиды! Нам грозит общий страшный враг!

Голос говорил как бы с большим усилием. В нем слышались усталость и скорбь, но была также и невероятная сила, такая, что у Мегвин мурашки поползли по коже. Она поднесла растопыренные пальцы к глазам и прищурилась, чтобы заглянуть в самую сердцевину сияния, но ничего не смогла различить. Свет, который бил прямо в глаза, казалось, толкал ее, как ветер, напирал на нее. Может быть, в этом ослепительном сиянии кто-то стоит? Или это сам столб произносит слова? Она почувствовала в себе огромное сострадание к тому, что или кто? - так отчаянно взывает, хоть и подавляла в себе безумную мысль о говорящем камне.

- Кто ты? - прокричала Мегвин. - Почему ты в камне? Выйди из моих ушей!

- Как? Кто-то наконец отзывается? Хвала Саду! - Неожиданная надежда вспыхнула в голосе, на миг сменив усталость. - О те, что были когда-то родными, черное зло надвигается на нашу землю! Я жажду ответов на свои вопросы.. ответов, которые могут спасти нас всех!

- Госпожа!

Мегвин, наконец, поняла, что Эолер крепко держит ее за талию.

- Мне ничего не будет! - сказала она ему, придвигаясь немного ближе к кристаллу и пытаясь вырваться из его сильных рук. - Какие вопросы? прокричала она. - Мы эрнистирийцы. Я дочь короля Лута Уб-Лутина! А кто ты? Ты в этом камне? Ты в этом городе?

Свет в камне стал слабеть и начал мигать. Перед тем как голос снова заговорил, было молчание. Он был менее разборчив, чем раньше.

- Ты тинукедайя? Я плохо слышу тебя, - сказала женщина. - Уже слишком поздно! Тебя почти не видно. Если ты все еще слышишь меня и готова помочь в борьбе с общим врагом, приходи к нам в Джао Э-Тинукаи. Кто-то из вас должен знать, где это. - Голос все угасал, пока не превратился в шепот, щекочущий уши Мегвин. Камень снова слабо и неровно светился. - Многие ищут три Великих меча. Послушай же! Это может быть нашим спасением, иначе - гибель всего. - Камень пульсировал. - Это все, что мне смогла сообщить Волшебная Роща, то, что пропел мне каждый листок... - Отчаяние переполняло замирающий голос. - Мне не удалось... Я не справилась. Праматерь не справилась... Я вижу только, Как надвигается тьма...

Тихие слова, наконец, смолкли. Говорящий столп на глазах у Мегвин угас до слабого бледного света.

- Я не смогла помочь ей, Эолер, - ощущение опустошенности охватило ее. Мы ничего не сделали для нее. А она была так печальна.

- Госпожа, - сказал Эолер мягко, - мы сами нуждаемся в помощи.

Мегвин отошла от него, сдерживая злые слезы. Разве он не почувствовал доброты этой женщины, ее печали? У Мегвин было такое впечатление, как будто она увидела, как прекрасная птица бьется в силках совсем рядом с ней.

Повернувшись к Эолеру, она вдруг увидела, как позади него в темноте движутся искры. Она поморгала, но это не было видением ее ослепленных глаз. Череда неясных огней двигалась в их сторону, пробираясь по проходам затененной площадки.

Эолер проследил за ее напряженным взглядом,

- Щит Мурага! - вскричал он. - Я знал, что нельзя доверять этому месту! Он протянул руку к эфесу. - Встань за мной, Мегвин!

- Прятаться от своих спасителей? - Она проскользнула под его рукой навстречу приближающимся огонькам. - Это наконец-то ситхи!

Огоньки, белые и розовые, закачались, как светлячки, когда она шагнула вперед.

- Мирные! - воскликнула она. - Ваши старые союзники нуждаются в вашей помощи!

Слова, произнесенные шепотом из темноты, не могли выйти из гортани смертного. Мегвин переполнило бурное возбуждение, когда она убедилась, что сны не обманули ее. Этот новый голос говорил на древнем эрнистирийском наречии, которое уже веками не употреблялось. Как ни странно, в этом голосе слышался непонятный страх.

- Ваши союзники давно стали костями и прахом, как и большинство нашего народа. Что это за существа, которые не страшатся Шарда?

Говоривший и его спутники выступили вперед, в круг света. Мегвин, которая считала, что ко всему готова, показалось, что сердце горы закачалось у нее под ногами. Она ухватилась за руку Эолера, сжимавшую эфес. Эолер тоже присвистнул от удивления.

Прежде всего необычными были их глаза - большие круглые глаза без белков. Мигая от света ламп, вновь прибывшие казались испуганными ночными обитателями леса. Ростом с человека, они отличались болезненной худобой. Длинными паучьими пальцами они сжимали прутья из какого-то прозрачного драгоценного камня. Легкие белесые волосы висели по обе стороны костлявых лиц с тонкими чертами. Но одежда их была груба: шкуры и пыльная кожа, вытянутая на локтях и коленях.

Эолер выхватил из ножен меч, розовым светом сверкнувший в свете таинственных мерцающих жезлов.

- Не подходите! Кто вы?

Существо, стоявшее ближе всех, отступило на шаг, потом выпрямилось, на его узком лице читалось удивление.

- Но ведь это вы здесь незваные гости. Вы, дети Эрна, как мы и подозревали. Смертные.

Он повернулся к своим спутникам и заговорил с ними на языке, похожем на невнятную песню. Они серьезно покивали, затем все четыре пары таз-блюдец снова уставились на Мегвин и Эолера.

- Мы поговорили и согласились, чтобы вы сначала назвали свои имена.

Дивясь тому, чем обернулся ее сон, Мегвин оперлась о руку Эолера и заговорила:

- Мы... мы... Я Мегвин, дочь короля Лута. Это Эолер, граф Над Муллаха.

Головы странных существ запрыгали на тонких шеях; они мелодично посовещались снова. Мегвин и граф обменялись взглядами, полными ошеломленного неверия в происходящее, затем снова повернулись к пришельцам, когда тот, который заговорил с ними, издал какой-то звук.

- Вы говорите достойно. Значит, вы у себя там из знатных, правда? Обещайте, что не причините нам зла. Грустно, но мы давно не имели дел с детьми Эрна и совсем не осведомлены об их делах. Мы испугались, когда вы заговорили с Шардом.

Эолер нервно сглотнул.

- Кто вы и что это за место?

Предводитель пристально посмотрел на него. Свет ламп отражался в его огромных глазах.

- Джисфидри зовут меня. Мои спутники Шовенне, Имайан и Исарда, моя добрая жена. - Они по очереди склоняли головы, когда назывались их имена. - Этот город зовется Мезуту'а.

Мегвин не могла оторвать глаз от Джисфидри и его друзей, но ее не покидала новая мысль. Они, конечно, необычны, но не те, кого она ожидала...

- Не может быть, чтобы вы были ситхи, - сказала она. - Где они? Вы их слуги?

Незнакомцы посмотрели на нее с тревогой, затем отступили на несколько шагов и быстро обменялись певучими словами. Через несколько мгновений Джисфидри повернулся и заговорил несколько более резко, чем перед этим.

- Когда-то мы служили другим, но это было много веков назад. Это они послали вас за нами? Мы не вернемся. - Несмотря на резкий тон, в его вихляющейся на тонкой шее голове и огромных печальных глазах было что-то необычайно трогательное. - Что вам сказал Шард?

Эолер непонимающе покачал головой.

- Простите нашу невольную грубость, но раньше мы не видели никого, похожего на вас. Нас не посылали за вами. Мы даже не подозревали о вашем существовании.

- Шард? Вы имеете в виду камень? - спросила Мегвин. - Он нам поведал о многом. Я постараюсь запомнить все. Но кто же вы, если не ситхи?

Джисфдри не ответил, но медленно поднял свой кристалл, вытянув вперед свою длинную тощую ручку, пока розовый свет жезла не оказался вровень в лицом 'Мегвин. Тепла от него не исходило.

- Судя по вашему виду, дети Эрна не особенно изменились с того времени как мы, горный народ тинукедайя, были с ними знакомы, - заметил он печально. - Как же вы нас так быстро забыли? Неужели ушло уже столько поколений смертных? Не так уж много вращении Земли назад ваши северные соплеменники, бородатые, хорошо были с нами знакомы. - Его узкое лицо приняло какое-то отстраненное выражение. - Северяне называли нас двернингами и приносили нам дары, чтобы мы для них делали разные поделки.

Эолер выступил вперед.

- Значит, вы те, кого наши предки называли домгайнами? Но мы полагали вас просто легендой, или, по крайней мере, давно исчезнувшими. Таким образом, вы... дворры?

Джисфидри слегка нахмурился.

- Легенда? Вы ведь потомки Эрна, не так ли? Кто, по вашему мнению, научил ваших предков горному делу в давние времена? Мы. Что до названий - какое это имеет значение? Дворры для одних смертных, дверинги или домгайны - для других. - Он помахал в воздухе своими длинными пальцами, медленно, грустно. - Это всего лишь слова. Мы тинукедайя, мы вышли из Сада и никогда не сможем вернуться туда.

Эолер вогнал меч в ножны, так что тот звякнул, и звук этот эхом отдался по всей пещере.

- Вы искали мирных, принцесса, а. то, что нашли, еще более странно. Город в сердцевине горы! Дворры из старинных легенд! Видимо, мир внизу такой же безумный, как мир наверху.

Мегвин была потрясена не менее Эсшера, но ей нечего было сказать. Когда она смотрела на дворров, в груди ее нарастала печаль: черное облако, на миг приподнявшееся, снова накатило на ее мозг.

- Но вы не ситхи, - сказала она наконец упавшим голосом. - Их здесь нет. Они нам не помогут.

Спутники Джисфидри подошли поближе и образовали полукруг перед Мегвин и Эолером. С беспокойством следя за этой парой, они были готовы бежать в любую минуту.

- Если вы пришли сюда в поисках зидайя, или тех, кого вы называете ситхи, - осторожно сказал Джисфидри, - тоща это для нас представляет огромный интерес, так как мы здесь обосновались, чтобы от них укрыться. - Он медленно кивнул. - Давным-давно мы отказались подчиняться их воле, их высокомерной несправедливости, и бежали от них. Мы думали, что они о нас забыли, но это не так. Теперь, когда мы так малочисленны и так измучены, они хотят нас снова поймать. - Огонек загорелся в глазах Джисфидри. - Они даже зовут нас через Шард, через Свидетеля, который столько лет молчал. Они издеваются над нами, разыгрывая свои шутки, пытаясь заманить нас к себе.

- Вы скрываетесь от ситхи? - спросил сбитый с толку Эолер. - Но почему?

- Когда-то мы и вправду служили им, сын Эрна. Мы бежали. Теперь они пытаются зазвать нас обратно. Они заманивают нас мечами, потому что знают, с каким удовольствием мы занимаемся их изготовлением, а Великие Мечи - наша гордость. Они спрашивают нас о смертных, о которых мы никогда не слыхали, да и что нам теперь до смертных? Вы первые, кого мы видим за долгие годы.

Граф Над Муллаха подождал продолжения, но когда убедился, что его не последует, спросил:

- Смертные? Подобные нам? Какие имена смертных они вам называли?

- Женщина зидайя - Первая Праматерь, как ее называют, несколько раз говорила о... - дворр кратко посовещался с товарищами, - об одноруком Джошуа.

- Однорукий... Боги земли и воды! Это Джошуа Безрукий, да? - Эолер уставился на него, потрясенный. О небеса, с ума сойти! Он тяжело плюхнулся на одну из полуразрушенных скамей. Мегвин опустилась рядом с ним. Мысли ее и так бешено крутились от усталости и разочарования, и у нее не было сил удивляться, но когда она, наконец, отвернулась от огромных струящих тихий свет глаз обескураженных дворров, чтобы взглянуть на Эолера, она увидела лицо человека, которого в собственном доме поразила молния.

Саймон очнулся от полета через темное пространство и воющие ветры. Вой продолжался, но по мере отступления темноты перед глазами его загорался красный огонь.

- Врен, бестолочь этакая! - вопил кто-то поблизости. - Кровь в круге!

Попытавшись вздохнуть, он почувствовал, что на него навалилась какая-то тяжесть, так что легким не хватает воздуха. Он на миг подумал, не рухнула ли на него крыша. Пожар? Красный огонь полыхал перед ним. В Хейхолте пожар?

Теперь он уже мог рассмотреть огромную фигуру в трепещущем на ветру белом одеянии. Она казалась ростом с деревья и уходила далеко в небо. Потребовалось время, чтобы понять: он лежит на обледенелой земле, а Схоуди стоит над ним и кричит на кого-то. Сколько времени?..

Мальчишка Врен корчился на земле в нескольких шагах, держась за горло, его глаза на темном лице готовы были вывалиться из орбит. Никто к нему не подходил, никто его не трогал, но он дико брыкал ногами, пятки его выбивали дробь на замерзшей земле. Где-то поблизости скорбно выла Кантака.

- Ты плохой! - визжала Схоуди, и лицо ее стало розово-лиловым от злости. Плохой Врен! Пролил кровь! Они сейчас сюда соберутся! Противный! - Она задыхалась и кричала: - Наказание! - Мальчишка извивался, как раздавленная змея.

Позади Схоуди в середине пламени за происходящим наблюдало неясно очерченное лицо, рот которого двигался в гримасе смеха. Через мгновение бездонные черные глаза остановились на Саймоне: внезапное прикосновение их взгляда показалось ледяным языком, прижатым к его лицу. Он попытался закричать, но на спину его давил непомерный груз.

- Мошка, - прошептал голос прямо в его голове, тяжелый. и темный, как жидкая грязь. Это был голос; не раз слышанный во сне - голос красных глаз и накаленной тьмы. - Мы с тобой встречаемся в самых странных местах... а у тебя еще этот меч к тому же. Мы сообщим о тебе нашему господину. Его это заинтересует. - Наступило молчание; существо в костре вдруг стало расти, глаза его были холодными черными дырами, ведущими в самую глубь ада. - Да посмотри же на себя, дитя человеческое, - мурлыкал голос, - том истекаешь кровью.

Саймон вытащил руку из-под собственного тела, удивляясь, что она подчиняется его воле. Когда он освободил ее от рукояти Торна, он увидел, что дрожащие пальцы действительно обагрены кровью.

- Наказаны! - визжала Схоуди, ее детский голос срывался. - Все будут наказаны! Мы должны были вручить дары госпоже и господину!

Волчица снова завыла, теперь ближе.

Врен обмяк, уткнувшись лицом в грязь у ног Схоуди. Саймон рассеянно посмотрел на землю, и она вдруг стала пухнуть, заслонив от него бледное скорченное тело мальчугана. Через мгновение еще одно вздутие появилось рядом, мелко подрагивая. Полуоттаявшая земля раздвигалась с хрустящим чавкающим звуком. Тощая темная рука с длинными ногтями на пальцах вытянулась из потревоженной земли прямо к мерцающим звездам, пальцы раскрылись, как лепестки черного цветка. Еще одна рука змеей выползла наружу, за ней последовала голова размером с яблоко, с бесцветными глазами. Морщинистое лицо раскололось в ухмылке, обнажившей тонкие, как иголки, зубы и вздыбившей редкие черные усы.

Саймон заерзал, пытаясь закричать. Дюжина пузырей вспучила землю во дворе, потом еще дюжина. В мгновение ока землекопы поползли из-под нее, подобно могильным червям из разлагающегося трупа.

- Буккены! - завопила испуганная Схоуди. - Буккены! Врен, безумец, я говорила тебе, чтоб ты не проливал кровь в магическом кругу! - Она замахала своими полными руками на землекопов, которые кишели среди визжащих детей, как стая крыс. - Я его наказала! - кричала она, указывая на неподвижного ребенка. - Уходите! - Она обернулась к огню. - Пусть они уйдут, сир! Прогоните их!

Пламя трепыхалось на холодном ветру, но лицо лишь наблюдало за происходящим.

- Помоги, Саймон! - голос Бинабика был хриплым от ужаса. - Помоги нам! Мы же связаны!

Саймон с трудом перекатился на спину, пытаясь подтянуть колени. Спина его все еще была стянута неподвижным узлом, как будто его лягнула лошадь. Воздух перед его глазами казался наполненным снежинками.

- Бинабик! - простонал он. Волна визжащих черных теней отделилась от основной кучи и рванулась от детей к тому месту у стены, где лежали Слудиг и Бинабик.

- Стойте! Я вас! - Схоуди прижала руки к ушам, чтобы не слышать жалобных криков детей. Маленькая ножка, бледная, как ножка гриба, на миг мелькнула в куче землекопов, потом снова исчезла. - Стойте!

Земля вдруг взорвалась вокруг нее, струи желеподобной грязи обдали ее белую рубашку. Вихрь паучьих лап обвил широкие лодыжки девушки, затем рой землекопов вскарабкался по ее ногам, как по стволам деревьев. Рубашка ее вздулась, все больше тварей забиралось под нее, и наконец ткань лопнула, как переполненный мешок, обнажив копошащуюся массу глаз и когтистых скрюченных лап, почти совершенно закрыв мясистое тело. Рот Схоуди распахнулся в крике, и немедленно извивающаяся рука проскользнула в него, исчезнув почти по плечо. Белесые глаза девушки выпучились.

Саймону удалось полуприсесть, когда серая тень метнулась мимо него, врезавшись в кипящий клубок, в который превратилась Схоуди, опрокинув ее на землю. Мяукающие крики землекопов стали пронзительнее. Они визжали в ужасе, когда Кантака перекусывала горла и крушила черепа, в радостном возбуждении подбрасывая в воздух маленькие тела. Через мгновение она уже неслась к куче тварей, которые набросились на Бинабика и Слудига.

Костер разгорелся, выбрасывая пламя на огромную высоту. Призрачный образ в нем рассмеялся. Саймон почувствовал, как это леденящее кровь веселье всасывает его, выпивая из него жизнь.

- Это ведь забавно, мошка, не так ли? Почему бы тебе не подойти поближе, и мы вместе понаблюдаем, а?

Саймон пытался не обращать внимания на притяжение, исходящее от этого голоса, от неотвязной силы его слов. Он отчаянно старался подняться и отойти от костра и от того, что в нем таилось. Он оперся на Торн, как на костыль, хоть рукоятка и скользила под его окровавленной ладонью. Рваная рана, нанесенная ему Вреном отдавалась холодной болью, немотой в спине.

Создание, вызванное Схоуди, не давало покоя, голос его звучал в голове, он играл с Саймоном, как жестокий ребенок играет с пойманным насекомым.

- Мошка, куда ты? Иди сюда. Господин хочет встречи с тобой...

Стоило необычайных усилий двигаться в противоположном направлении; казалось, жизнь уходит из него, как песок из пальцев. Визг землекопов и радостный смачный рык Кантаки звучали в его ушах лишь как отдаленный гул.

В течение нескольких мгновений он даже не ощущал, что за его ноги цепляются когти; когда же, наконец, он опустил глаза и встретился с глазами буккена, ему почудилось, что он смотрит в какой-то иной мир, ужасный, но прочно изолированный от его собственного. Только когда когти начали раздирать ткань штанов и царапать кожу, его зачарованное состояние прошло. С криком омерзения он размозжил сморщенную морду кулаком. Другие начали карабкаться по его ногам. Он сбрасывал их, рыча от отвращения, но они были многочисленны, как термиты.

Торн дрогнул в его руке. Не задумываясь, Саймон поднял его и ринулся с черным клинком в кишащую массу. Он почувствовал, как меч запел какую-то песню без слов. Вдруг став необычайно легким, Торн рубил головы и конечности, как траву. Каждый замах вызывал в спине Саймона нестерпимую боль, но в то же время он ощущал безумный подъем. И уже после того, как все землекопы вокруг него были убиты или обратились в бегство, он продолжал крушить эту путаницу тел.

- О, да ты свирепая мошка, а? Иди к нам, - голос проникал в его голову, как в открытую рану, и он корчился от отвращения. - Сегодня у нас великая ночь! Бурная ночь!

- Саймон! - Сквозь волну переполнявшей его ненависти до него долетел приглушенный крик Бинабика. - Саймон! Развязывай же нас!

- Ты же знаешь, что мы победим, мошка. В этот самый момент далеко на юге один из ваших сильнейших союзников падает... отчаивается... умирает...

Саймон отвернулся, спотыкаясь, направился к троллю. Кантака, по уши измазанная кровью, держала на расстоянии прыгающую, визжащую шеренгу землекопов. Саймон снова поднял Торн и начал прокладывать себе путь сквозь массу мерзких тварей, кромсая их, пока, наконец, не освободил себе проход. Голос в голове его ворковал почти без слов. Воздух над двором, освещенный пламенем костра, подрагивал перед глазами.

Он наклонился, чтобы развязать тролля, и на него накатила такая волна дурноты, что он едва не свалился на землю. Бинабик перетер веревку о лезвие Торна, и куски ее разлетелись. Он минутку потирал руки, чтобы восстановить кровообращение, потом обернулся к Слудига. Подергав за конец веревки, он обратился к Саймону.

- Пожалуйста, дай твой меч, чтобы разрезать вот здесь, - начал он. - Камни Чукку, Саймон, ты же весь в крови!

- Кровь отворит тебе двери, дитя человеческое. Приди к нам!

Саймон попытался заговорить с Бинабиком, но не смог. Вместо этого он протянул Торн вперед, неуклюже кольнув острием спину риммерсмана. Слудиг, медленно приходя в себя, застонал.

- Пока он видел сны, они ударяли его камнем по голове, - печально произнес Бинабик. - Из-за его величины, с вероятностью. Меня они просто связали. - Он перетер веревку Слудига лезвием Торна, и она упала на заснеженную землю. - Нам следует поспешить к лошадям. У тебя в достаточности сил? - обратился тролль к Саймону.

Тот кивнул. Голова его казалась слишком тяжелой, а гул в ней создавал ощущение противной пустоты. Второй раз за эту ночь у него возникло ощущение, что он выплывает из собственного тела, но на этот раз он испугался, что не будет возврата.

Он заставил себя стоять, пока Бинабик принуждал одурманенного риммерсмана подняться на нога.

- Хозяин ждет тебя в Зале колодца...

- Нам остается только добежать до конюшни. - Бииабик старался перекричать злобное рычание волчицы. Она оттеснила шеренги землекопов, так что между ними и друзьями Бинабика оставался проход. - Кантака побежит впереди, и нам удастся туда добраться, только если мы не будем замедлять ход или останавливаться.

Саймона качнуло.

- Принеси сумки, - сказал он. - Они в аббатстве.

Маленький человек недоверчиво посмотрел на него.

- Это глупо!

- Нет, - Саймон с трудом качнул головой. - Я не поеду... без... Белой стрелы. Она... Они... это не... получат. - Он взглянул на копошащуюся массу землекопов на месте, где стояла Схоуди.

- Ты окажешься перед Живой Арфой, ты услышишь ее сладкий голос...

- Саймон, - начал Бинабик, затем сделал рукой короткий жест, принятый у кануков против безумия. - Ты еле стоишь, - проворчал он. - Я схожу.

Прежде чем Саймон успел ответить, тролль исчез в темном проеме двери аббатства. Прошли долгие мгновения, прежде чем он вернулся, таща за собой сумки.

- Мы будем вешать большинство на Слудига, - сказал он, с опаской рассматривая поджидающих землекопов. - Он слишком оглушен, чтобы вступать в борьбу, поэтому он будет нашим вьючным бараном.

- Приди!

Пока тролль грузил сумки на одурманенного риммерсмана, Саймон взглянул на круг бесцветных, вытаращенных глаз. В ожидании поживы землекопы щелкали языками и щебетали тихонько, как бы разговаривая между собой. На многих были обрывки какой-то грубой одежды, некоторые держали ножи с зазубренными лезвиями, зажатые в цепкие кулачки. Они смотрели на него, покачиваясь, как заросли черных маков.

- Теперь ты готов, Саймон? - прошептал Бинабик. Саймон кивнул, поднимая перед собой Торн. Клинок, который до этого был легким, как перышко, вдруг стал тяжелым, как камень. Он едва держал его перед собой.

- Нихут, Кантака! - крикнул тролль. Волчица рванулась вперед, широко раскрыв пасть. Землекопы завизжали в ужасе, когда Кантака буквально пропахивала борозду между их извивающихся конечностей и лязгающих челюстей. Саймон продвигался следом"с трудом размахивая Торном направо и налево.

- Приди! Под Наккигой тебя ждут бесконечные холодные чертоги. Лишенные Света с нетерпением ждут твоего прихода. Приди к нам!

Время, казалось, замерло. Мир сузился до тоннеля, полного красного света и белых глаз. Боль в спине пульсировала все сильнее, созвучно биению сердца, а поле его зрения то сужалось, то расширялось, пока он, спотыкаясь, брел вперед. Рев голосов, непрерывный, как гул моря, окатывал его. Голоса шли извне и изнутри. Он размахивал мечом, ощущал его удары, стряхивал его и снова крушил. Твари тянулись к нему со всех сторон, некоторые цеплялись за него и рвали кожу.

Тоннель вдруг сузился до полной темноты, затем открылся на какие-то мгновения. Слудиг, все время бормотавший что-то, но слишком тихо, чтобы можно было разобрать, помог ему взобраться на спину Домой и вставил Торн в петли у седла. Их окружали каменные стены, но как только Саймон ударил пятками по ребрам лошади, как они исчезли, и он помчался под пологом ветвей, над которыми проносилось ночное небо.

- Самое время, дитя человеческое! Двери раскрыты магией крови! Приди, отпразднуй вместе с нами!

- Нет! - услышал Саймон собственный крик. - Оставьте меня в покое!

Он пришпорил лошадь и влетел в лес. Бинабик и Слудиг, еще не успевшие вскочить в седла, что-то кричали ему вслед, но их зов был заглушен шумом в его собственной голове.

- Двери раскрыты! Приди к нам!

Звезды обращались к нему, уговаривая его заснуть, обещая, что при пробуждении он будет далеко от... глаз в костре... от... Схоуди... от... когтистых лап... от... он будет далеко от...

- Двери раскрыты. Приди!

Он без оглядки мчался через заснеженный лес, пытаясь обогнать этот жуткий голос. Ветки цеплялись за лицо. Прошло время, возможно, несколько часов, а он все скакал вперед. Домой, казалось, разделяла это его неистовое стремление. Ее копыта взметали облака снежной пыли, когда она проносилась сквозь ночную мглу. Саймон был один, друзья остались далеко позади, но это страшное видение, которое явилось ему в огне, все еще страстно взывало к нему.

- Приди, дитя человеческое! Приди, опаленный драконом! В эту бурную ночь мы ожидаем тебя под ледяной горой...

Эти слова роились в его голове огненными пчелами. Он корчился в седле, бил самого себя по ушам и лицу, пытаясь отогнать этот голос. Пока он так ерзал на спине своей кобылы, перед ним внезапно возникло что-то темное, темнее ночи. На миг сердце его остановилось, но это было лишь дерево. Дерево!

Его стремительная скачка была слишком быстрой, чтобы обогнуть препятствие. Его ударило гигантской рукой, и он вылетел из седла, пролетев через пустоту. Он падал. Звезды меркли.

Черная ночь опустилась над ним и накрыла все.

7 МЕЛКАЯ СТАВКА

День угас. Опустошенное ветром небо над лугами нависало лиловым тентом. Появились первые звезды. Деорнот, завернувшись в грубое одеяло, чтобы спастись от ночной прохлады, смотрел на бледные светящиеся точки и думал, что Бог, кажется, отвернулся от них.

Отряд Джошуа сжался кучкой в бычьем загоне, который представлял собой узкое сооружение из деревянных кольев, глубоко вбитых в землю и переплетенных веревками. Несмотря на кажущуюся непрочность, - в загородке были даже дыры, в которые Деорнот мог просунуть руку по плечо, стены были такими же крепкими, как отштукатуренная каменная кладка.

Пока он оглядывал товарищей по несчастью, взгляд его остановился на Джулой. Колдунья держала на руках Лилит, тихонько напевая ей что-то на ушко. Они обе смотрели на темнеющее небо.

- Ну не безумие ли это: спастись от норнов и землекопов и оказаться здесь? - Деорнот не мог скрыть тоски. - Джулой, тебе известны заклинания и чародейство, неужели ты не можешь совладать с нашими тюремщиками: усыпить их, например, или превратиться во взбесившегося зверя и напасть на них?

- Деорнот, - произнес Джошуа укоризненно, но лесная колдунья не нуждалась в защите.

- Ты мало смыслишь в Искусстве, сир Деорнот, - резко сказала Джулой. Прежде всего, то, что ты называешь магией, имеет свою цену. Если бы ее было так просто использовать, чтобы победить дюжину вооруженных людей, армии повелителей были бы переполнены наемными волшебниками. Во-вторых, пока нам никто не причинил зла. Я не Прейратс, и не собираюсь тратить свою силу на кукольные представления для скучающих и любопытных. Мои мысли заняты гораздо более сильным врагом, гораздо более опасным, чем кто бы то ни было из здешних.

Ее как будто рассердила необходимость такого длинного ответа - Джулой вообще была немногословна. Она замолчала и снова обратила свой взор за ограду.

Разозлившись на самого себя, Деорнот стряхнул с плеч одеяло и встал. Неужели до этого дошло? Какой же он рыцарь, если способен упрекать старую женщину за то, что она не может избавить его от опасности? Он передернулся от отвращения к самому себе, в беспомощной злобе сжимая и разжимая кулаки. что можно сделать? Осталась ли в ком-нибудь из этих оборвышей хоть какая-то сила?

Изорн утешает свою мать. Герцогиня Гутрун, потрясавшая их своей отвагой и выдержкой во всех их ужасных испытаниях, кажется, исчерпала свои душевные силы. Таузер впал в безумие: он лежит на земле, устремив взгляд в пустоту, его сжатые губы дрожат, а отец Стренгьярд пытается влить ему в рот немного воды. Деорнот почувствовал, как новая волна отчаяния накатила на него, и направился к грязному бревну, на котором сидел принц Джошуа, задумчиво подперев рукой подбородок. На запястье принца все еще был наручник, надетый на него во время заточения в темнице короля Элиаса. Тонкое лицо его окрашивали глубокие тени, но белки глаз сверкнули, когда он посмотрел на Деорнота, тяжело плюхнувшегося на бревно. Оба они долго молчали. Вокруг них было слышно мычание скота и крики и топот наездников, которые пригнали стада на ночь.

- Увы, мой друг, - промолвил, наконец, принц. - Я говорил, что игра проиграна, не так ли?

- Мы сделали все, что могли, ваше высочество. Никто бы не сделал больше вас.

- Кому-то это удалось. - На миг Джошуа снова обрел свой суховатый юмор. Он сейчас сидит на своем костлявом троне в Хейхолте, ест и пьет перед пылающим камином, а мы сидим в загоне для скота.

- Он заключил подлую сделку, принц. Король еще пожалеет о своем выборе.

- Но, боюсь, нас не будет при последней расплате, - вздохнул Джошуа. Пожалуй, мне больше всех жаль тебя. Ты был преданнейшим рыцарем. Жаль, что тебе не достался господин, более достойный твоей преданности...

- Прошу вас, ваше высочество, - в его теперешнем настроении подобные слова причиняли ему настоящую боль. - Я никому, кроме вас, не хотел бы служить здесь на земле.

Джошуа взглянул на него краем глаза, но не ответил. Группа всадников проскакала мимо, и колья задрожали от ударов их копыт.

- Мы далеки от царствия небесного, Деорнот, - произнес принц, - и в то же время всего на расстоянии нескольких вздохов от него. - Лицо его скрывала темнота. - Меня мало страшит смерть. Но на душу мою давят несбывшиеся мечты.

- Джошуа, - начал Деорнот, но рука принца остановила его.

- Не говори ничего. Это простая истина. Я был обречен на катастрофу с самого своего рождения. Моя мать умерла, произведя меняла свет, а лучший друг моего отца Камарис умер вслед за ней. Жена моего брата умерла, когда была на моем попечении. Ее единственное дитя сбежало из-под моей опеки, чтобы оказаться одному Эйдону известно где. Наглимунд, крепость, построенная, чтобы выдержать годы осады, пала при моем правлении за несколько недель, что повлекло гибель бесчисленных невинных.

- Я не могу этого слушать, мой принц. Вы собираетесь взвалить себе на плечи все предательство в мире? Вы сделали все, что могли.

- Ты так думаешь? - спросил Джошуа серьезно, как будто обсуждая какой-то теологический постулат с братьями-узирийцами. - Я в этом не уверен. Если существует предопределение, то, возможно, я всего лишь плохая нить в божественном гобелене. Но некоторые считают, что человек выбирает сам, даже плохое.

- Глупости.

- Возможно. Но нет сомнения в том, что злой рок висит надо всем, что я когда-либо предпринял. Ха! Как, должно быть, смеялись ангелы и черти, когда я клялся, что отниму драконий трон! Мне ли сделать это, с моей-то армией из женщин, шутов и священников! - Принц горько рассмеялся.

Деорнот почувствовал, как в нем снова зреет гаев, но на этот раз его причиной был принц. У него перехватило дыхание. Он никогда не ожидал от себя ничего подобного.

- Мой принц, - сказал он, стиснув зубы, - вы стали глупцом, полным глупцом. "Женщины, шуты и священники"? Армия конных рыцарей вряд ли могла бы сделать больше, чем ваши женщины и шуты, и уж точно не могла бы быть отважнее! - Трясясь от ярости, он поднялся и направился прочь через грязный загон. Звезды, казалось, запрыгали в небе.

Рука крепко ухватила его за плечо, развернув с удивительной силой. Джошуа стоял перед ним, удерживая его на расстоянии вытянутой руки. Подавшись вперед, он стал похож на хищную птицу, готовую к нападению.

- Что я тебе такого сделал, Деорнот, что ты позволяешь себе так говорить со мной? - голос принца звенел от напряжения.

В любой другой момент Деорнот пал бы на колени, устыдившись собственной непочтительности. А сейчас он укротил дрожь своих, мускулов и набрал в грудь воздуха, прежде чем ответить.

- Я могу любить вас, Джошуа, и ненавидеть то, что вы говорите.

Принц пристально смотрел на него, но выражение лица было трудно разобрать в ночной темноте.

-Я плохо говорил о наших спутниках. Я был неправ в этом. Но я ничего дурного не сказал о тебе, сир Деорнот...

- Элисия, Матерь Божия, Джошуа! - Деорнот почти разрыдался. - Мне наплевать на себя! Что касается остальных, я знаю, что это было лишь неосторожным замечанием, сделанным в минуту усталости. Я знаю, что вы так не думаете. Но самой главной жертвой ваших терзаний вы сами и являетесь. Вот в чем ваша глупость!

Джошуа напрягся.

- Что?

Деорнот воздел руки к небу, исполненный головокружительного безумия, которое обычно нападает в день празднования Середины лета, когда все носят маски и говорят чистую правду. Но здесь, в этом коровьем загоне, нет никаких масок.

- Вы для себя больший враг, чем Элиасу когда-нибудь удастся стать, воскликнул он, больше уже не думая о том, кто его слышит. - Ваша вина, ваш грех, ваши невыполненные обязанности! Если бы Узириса Эйдона снова распинали на древе, вы бы сумели и за это взять вину на себя! Мне все равно, кто возводит обвинения, я больше не хочу слушать поклеп на достойного человека!

Джошуа онемел от удивления. Ужасное молчание было нарушено скрипом калитки. Полдюжины людей вошли в загон во главе с Хотвигом, который поймал их на берегах Имстрека. Он прошагал вперед, оглядывая темный загон.

- Джошуа? Иди сюда.

- Чего ты хочешь? - спросил принц спокойно.

- Марч-тан тебя зовет. Сейчас.

Двое из людей Хотвига выступили вперед, опустив острия копий Деорнот попробовал уловить взгляд Джошуа, но принц отвернулся и медленно зашагал между двумя тритингами. Хотвиг закрылза собой высокую калитку. Деревянный засов бьш тотчас задвинут.

- Вы не думаете, Деорнот, что они что-нибудь с ним сделают, а? - спросил Стренгьярд. - Они же не станут причинять неприятности принцу, правда?

Деорнот опустился прямо в мокрую грязь под ногами, слезы струились по его лицу.

В повозке Фиколмия пахло жиром, дымом и промасленной кожей. Марч-тан поднял голову от куска мяса и кивнул Хотвигу на дверь, потом снова вернулся к своей трапезе, предоставив Джошуа стоять и ждать. Они были не одни. Человек, стоявший около Фиколмия, бьш на полголовы выше Джошуа и несколько менее мощный, чем Фиколмий. Чисто выбритое лицо с длинными усами было покрыто шрамами, слишком четкими, чтобы быть случайными. Он смотрел на принца с нескрываемым презрением; рука, увешанная браслетами, лежала на эфесе его длинной сабли.

Джошуа на миг задержал взгляд его узких глаз, а затем позволил себе перевести свой на огромное количество конской упряжи и седел, развешенных по стенам и потолку повозки. Их серебряные украшения сверкали в свете жаровни.

- Ты открыл для себя кое-какие прелести комфорта, Фиколмий, - сказал Джошуа, рассматривая циновки и вышитые подушки, разбросанные на дощатом полу.

Марч-тан поднял голову, плюнул в жаровню.

- Фа! Я сплю под звездами, как и прежде. Но мне нужно место подальше от людских ушей. - Он снова принялся за мясо. - Я не житель каменных палат, которому нужна раковина, как мягкотелой улитке. - Кость полетела в жаровню.

- И я уже давненько не спал среди стен или в постелях, как видишь, Фиколмий. Ты меня позвал сюда, чтобы обвинить в мягкотелости? Если так, то считай, дело сделано, и позволь мне вернуться к своим. Или ты привел меня сюда, чтобы убить? Этот твой приятель вполне сойдет за палача.

Фиколмий бросил в огонь остаток обглоданной кости и широко усмехнулся, глаза его были красны, как у вепря.

- Так ты его не знаешь? А он тебя знает, не так ли, Утварт?

-Я его знаю, - ответил глухой голос.

Марч-тан теперь наклонился вперед, внимательно вглядываясь в принца.

- Клянусь четвероногими, - рассмеялся он, - у принца Джошуа больше седых волос, чем у старика Фиколмия! Жизнь в ваших каменных домах старит человека быстро.

Джошуа тонко улыбнулся.

- У меня была тяжелая весна.

- Именно так! Именно так! - вскричал обрадованно Фиколмий. Он поднял чашу и поднес ее к губам.

- Чего ты хочешь от меня, Фиколмий?

- Это не я, Джошуа, хоть ты и согрешил против меня. Это вон Утварт. - Он кивнул на стоявшего позади него соплеменника, который бросал на Джошуа злобные взгляды. - Кстати - о возрасте. Утварт всего на несколько лет моложе тебя, но он не носит подобающей мужчине бороды. Знаешь, почему?

Утварт крепче ухватился за эфес своего кривого меча:

- У меня нет жены.

Джошуа молча переводил взгляд с одного на другого.

- Ты же умный человек, принц Джошуа, - неторопливо произнес Фиколмий, снова отхлебнув. - Проблема тебе ясна. Невесту Утварта украли. Он поклялся не жениться, покуда не умрет тот, кто ее украл.

- Умрет, - вторил Утварт.

Губа Джошуа дрогнула.

- Я не крал ничьей невесты. Воршева пришла ко мне после того, как я покинул ваш лагерь. Она попросила меня увезти ее.

Фиколмий так хлопнул чашей по столу, что темное пиво плеснулось в жаровню, от чего та удивленно зашипела.

- Проклятье! Неужели у твоего отца не было ни одного младенца мужского пола?! Какой настоящий мужчина прячется за бабью юбку или позволяет ей самоуправство? За нее уже был назначен выкуп! Все было решено!

- Но Воршева не была согласна.

Марч-тан поднялся с табурета, глядя на Джошуа, как на ядовитую змею. Руки его, унизанные браслетами, дрожали.

- Вы же там, в каменной стране, - вредители. Когда-нибудь мужчины свободных тритингов придут и сбросят вас в море и сожгут ваши мерзкие дома всеочищающим огнем.

Джошуа взглянул на него невозмутимо.

- Тритинги уже как-то пытались это сделать. Ведь именно так мы и встретились, ты и я. Или ты предпочитаешь не вспоминать о союзе с нами против твоего собственного народа?

Фиколмий снова плюнул, на этот раз не потрудившись попасть в жаровню.

- Это дало мне возможность укрепить свою власть. Сегодня я - бесспорный повелитель Верхних Тритингов. - Он с вызовом взглянул на Джошуа. Кроме того, договор был заключен с твоим отцом. Для жителя каменной страны он был могуч. Ты лишь жалкое его подобие.

Лицо Джошуа было бесстрастно.

- Я устал от разговоров. Убей меня, если хочешь, но не утомляй пустыми речами.

Фиколмий подскочил к нему. Его мощный кулак врезался сбоку в голову Джошуа, так что тот упал на колени.

- Гордые слова, червяк! Я бы тебя убил собственными руками! - Марч-тан стоял над Джошуа, его мощная грудь яростно вздымалась. - Где моя дочь?

- Не знаю.

Фиколмий ухватил Джошуа за потрепанную рубашку и вздернул его на ноги. Наблюдая все это, Утварт мерно покачивался, глаза его были полузакрыты.

- И тебе вообще на это наплевать, так? Клянусь Громовержцем, мне снилось, как я тебя отколошматил, мне это снилось! Расскажи мне о моей Воршеве, похититель детей. Ты хоть женился на ней, по крайней мере?

На виске у Джошуа появилась кровоточащая ссадина. Он пристально взглянул на Фиколмия.

- Мы не хотели...

Еще один удар сотряс голову принца. Кровь потекла из его верхней губы и носа.

- Как ты смеялся над стариком Фиколмием, сидя в своем каменном доме, а? прошипел марч-тан. - Украл его дочь и превратил ее в шлюху, и платить за нее не пришлось - ни одного коня не дал. Славно ты посмеялся, а? - Он снова хлестнул принца по лицу, бусины крови брызнули в стороны. - Ты думал, можешь срезать мои камешки и сбежать. - Марч-тан нанес новый удар, но хотя кровь снова брызнула из носа Джошуа, этот удар, нанесенный со своеобразной лаской дикаря, был мягче. - Ты умен, безрукий. Умен. Но и Фиколмий не жеребенок.

- Воршева... не... шлюха.

Фиколмий прижал его к двери повозки. Принц опустил руку, не желая защищаться, хотя его ударили еще дважды.

- Ты украл то, что принадлежало мне, - рявкнул Фиколмий, так плотно придвинув свое лицо к лицу Джошуа, что его заплетенная борода терлась об окровавленную рубашку принца. - Как же ты ее тогда назовешь? Ты для чего же ее использовал?

Измазанное кровью лицо Джошуа, несмотря на побои, было до этого исполнено ужасающего спокойствия. Теперь оно исказилось, исполнившись печали.

- Я... плохо... с ней обращался.

Утварт шагнул вперед, вытягивая меч из своих разукрашенных ножен.

- Дай мне убить его, - выдохнул он. - Со смаком.

Фиколмий поднял голову, глаза его были свирепо прищурены. Пот струился по его лицу, когда он переводил глаза с Утварта на Джошуа, затем занес свой мощный кулак над головой принца.

- Дай мне, - молил Утварт.

Марч-тан трижды ударил кулаком в стену. Упряжь со звяканьем закачалась на стенах.

- Хотвиг! - заорал он.

Дверь повозки отворилась. Вошел Хотвиг, толкая перед собой какую-то тоненькую фигуру. Оба остановились в дверях.

- Ты слышала все! - взревел Фиколмий. - Ты предала свой клан и меня... ради этого! - Он толкнул Джошуа в плечо. Тот качнулся к стене и соскользнул на пол.

Воршева разрыдалась. Рука Хотвига удержала ее, когда она попыталась, нагнувшись, коснуться принца. Джошуа медленно поднял голову, глядя на нее непонимающе, глаза его начинали заплывать.

- Ты жива, - было все, что он сказал.

Она попыталась вырваться от своего стражника, но он крепко схватил ее, несмотря, на острые ногти, впившиеся ему в руку, и откидывая голову, когда она пыталась добраться до глаз.

- Стражники поймали ее на дальних пастбищах, - проворчал Фиколмий. Он слегка шлепнул ее, сердясь на ее сопротивление. - Угомонись, шкодливая сука! Тебя следовало утопить при рождении. Ты еще хуже матери, а та была самой строптивой из всех известных мне коров. Что ты тратишь свои слезы на это дерьмо? - Он толкнул Джошуа ногой.

Сосредоточенное выражение вернулось в лицо принца. Он с бесстрастным интересом на миг посмотрел на марч-тана, затем повернулся к Воршеве.

- Я рад, что с тобой ничего не случилось.

- Ничего не случилось! - Воршева резко рассмеялась. - Я люблю человека, которому не нужна. А человек, которому я нужна, смотрит на меня как на строптивую кобылу и бьет меня, если я пытаюсь подняться с колен. - Она вырывалась от Хотвига, повернувшись к Утварту, который опустил саблю. - О, я помню тебя, Утварт! С чего бы я убегала, если бы не пыталась избавиться от тебя, растлитель детей! Ты, который любишь свои шрамы больше, чем способен любить женщину. Да я бы лучше умерла, чем стала твоей невестой!

Мрачный Утварт не сказал ни слова, зато Фиколмий фыркнул, находя в этом забавное развлечение.

- Клянусь четвероногими, я уже было забыл о зазубренном ноже вместо языка у тебя во рту, дочка. Может, Джошуа даже обрадовался ударам кулака для разнообразия, а? Что касается тебя, можешь себя убить сразу после окончания свадебной скачки, если хочешь. Мне-то главное - получить выкуп и восстановить честь Клана Жеребца.

- Для этого есть способы получше, чем избивать беззащитных пленников, произнес новый голос.

Все головы, даже Джошуа, что далось ему с огромным трудом, повернулись. В дверях стояла Джулой: руки ее касались притолоки, плащ колыхался на ветру.

- Они вырвались из бычьего загона! - вскричал разъяренный Фиколмий. - Ни шагу, женщина! Хотвиг, седлай и притащи обратно всех остальных. Кто-то за это жестоко поплатится!

Джулой ступила внутрь повозки, которая вдруг стала тесной. Чертыхаясь, Хотвиг протиснулся мимо нее и исчез в темноте. Колдунья спокойно закрыла за ним дверь.

- Он найдет их всех в загоне, - произнесла она. - Только я могу входить и выходить, когда захочу.

Утварт поднял свой широкий клинок и поднес к ее горлу.

Желтые, прикрытые веками глаза Джулой взглянули в его, и верзила тритинг отступил на шаг, тряся саблей, как будто ему пригрозили.

Фиколмнй осмотрел ее с ног До головы, озадаченный и изрядно разозленный.

- Что тебе нужно, старуха?

Освободившись от хватки Хотвига, Воршева опустилась на колени и пробралась мимо отца к Джошуа, чтобы приложить к его ранам свой потрепанный плащ. Принц нежно взял ееза руку, которую тут же отвел от лица, слушая, что скажет Джулой.

- Я сказала, что ухожу и прихожу, когда мне заблагорассудится. Сейчас я хочу быть здесь.

- Ты в моей повозке, старуха, - марч-тан утер волосатой рукой пот со лба.

- Ты собирался удержать Джулой в плену, Фиколмий. Это глупо. Однако я пришла дать тебе совет в надежде, что ума у тебя все-таки больше, чем ты до сих пор показал.

Было впечатление, что он борется с желанием снова пустить в ход кулаки. Видя эту борьбу, его напряженный взгляд, Джулой кивнула и мрачно усмехнулась.

- Ты наслышан обо мне.

- Я слышал а дьяволице с твоим именем, которая таится в лесу и крадет человеческие души, - проворчал Фиколмий. Утварт встал позади него, сжав рот в тонкую линию, но глаза его были широко раскрыты и блуждали, как бы в поисках окон и дверей.

- Ты слышал много ложных слухов, я не сомневаюсь, - сказала Джулой, - но доля правды в них есть, как бы ее ни искажали. А истина в том что меня лучше не иметь среди своих врагов, Фиколмий. - Она моргнула, как сова при виде чего-то маленького и беспомощного. - Я плохой враг.

Марч-тан дернул себя за бороду.

- Я не боюсь тебя, женщина, но без дела не шучу с чертями. Ты мне ни к чему. Уходи и не лезь не в свои дела.

- Ну и дурак ты, предводитель табуна! - Джулой воздела руки вверх, плащ ее стал похож на черное крыло. Дверь за ней распахнулась, в повозку ворвался ветер, погасив лампы и погрузив все во тьму. Лишь пламя в жаровне излучало алый свет, подобно раскрытой двери в ад. Кто-то испуганно выругался, едва слышно за стоном ворвавшейся стихии.

- Я тебя предупредила, - воскликнула Джулой. - Я хожу, где хочу!

Дверь снова захлопнулась, хотя колдунья не тронулась с места. Ветер умолк. Она наклонилась вперед, так что ее желтые глаза отразили колеблющееся пламя.

- То, что происходит с этими людьми, касается меня и тебя тоже, хотя ты слишком невежествен, чтобы знать это. Наш враг - твой враг, и он могущественнее, чем тебе дано представить, Фиколмий. Явившись, он пронесется над твоими лугами, как степной пожар.

- Ха! - усмехнулся марч-тан, но тревога не исчезла из его голоса. - Нечего здесь мне проповедовать. Я знаю все про вашего врага, короля Элиаса. Он такой же человек, как этот Джошуа. Тритинги его не боятся.

Прежде чем Джулой успела ответить, раздался стук в дверь, которая распахнулась, пропустив Хотвига с его пикой и озадаченным выражением на лице. Он был еще молод, несмотря на бороду. С нескрываемым отвращением он смотрел на колдунью, когда обратился к предводителю.

- Пленные все в бычьем загоне. Никто из стражников не видел, как эта вышла. Калитка заперта, дыр в заборе нет. Фиколмий что-то прорычал и махнул рукой.

- Знаю, . - на какой-то миг он задержал задумчивый взгляд на Джулой, потом медленно улыбнулся. - Подойди, - приказал он Хотвигу и что-то прошептал ему на ухо.

- Будет сделано, - сказал Хотвиг, бросив тревожный взгляд на Джулой, прежде чем выйти.

- Так, - сказал Фиколмий, в широкой улыбке обнажив почти все свои кривые зубы. - Ты считаешь, что я должен отпустить этого пса на волю. - Он ткнул в сторону Джошуа ногой, чем вызвал гневный взгляд дочери. - А что, если не отпущу? - спросил он весело.

Джулой прищурилась.

- Я сказала, что из меня получится плохой враг.

Фиколмий хохотнул.

- А что ты мне сделаешь, если я уже велел своим людям убить всех пленников еще до следующей стражи, если я лично не приду и не отменю приказ? - От удовольствия он похлопал себя по животу. - Я не сомневаюсь, что ты знаешь колдовство, которое мне может повредить, но сейчас наши клинки у горла друг друга, так или не так? - В дальнем углу повозки послышалось рычанье Утварта, которого, видимо, возбудила такая возможность.

- О вожак табуна, да будет мир сохранен от тебе подобных, - произнесла Джулой с отвращением. - Я надеялась убедить тебя помочь нам, что было бы тебе на пользу не меньше, чем нам. - Она покачала Головой. - Но теперь, когда, как ты заметил, мы обнажили клинки, кто знает, удастся ли их спрятать без большого кровопролития?

- Я не боюсь твоих угроз, - прорычал Фиколмий.

Джулой пристально взглянула на него, потом на Джошуа, который все еще сидел на полу, наблюдая происходящее с удивительным спокойствием. Потом она перевела взгляд на Утварта. Верзила отчаянно сморщился, чувствуя себя крайне неловко под ее изучающим взглядом.

- Мне кажется, я все-таки могу оказать тебе одну услугу марч-тан Фиколмий.

- Мы не...

- Молчать! - рявкнула Джулой. Марч-тан смолк, сжав кулаки, покрасневшие глаза его были готовы выскочить из орбит. - Ты чуть было не нарушил собственных законов, - промолвила она. - Законов Верхних Тритингов. Я помогу тебе избежать этого.

- Ты несешь бред, дьяволица! - бушевал он; - Я предводитель кланов.

- Совет кланов не признает марч-тана, который нарушает их древние законы, - ответила она. - Я это знаю. Я знаю многое.

Фиколмий с размаху запустил чашу со стола в стену повозки, и она разлетелась на куски.

- Какой закон? Скажи мне, какой закон, или я придушу тебя, хоть ты меня испепели!

- Закон о выкупе и обручении, - указала Джулой на Джошуа. - Ты готов убить человека, который является ее нареченным. Если другой, - она повела рукой в сторону Утварта, - хочет жениться на ней, он должен за нее сражаться. Разве это не так, тан?

Фиколмий улыбнулся, лицо его расплылось в широкой кислой усмешке, похожей не пятно.

- Ты сама себя перехитрила, влезая , не в свои дела. Они не обручены. Джошуа это сам признал. Я никакого закона не нарушу, убив его. А Утварт готов выплатить калым.

Джулой пристально посмотрела на него.

- Они не женаты, и Джошуа не просил ее руки. Это так. Но ты забываешь собственные обычаи, Фикопмий из Клана Жеребца. Есть и другие формы обручения.

Он плюнул.

- Никаких, кроме отцовства... - он замолчал, наморщив лоб от неожиданной мысли. - Ребенок?

Джулой ничего не сказала.

Воршева не подняла лица, которое было скрыто ее темными волосами, но рука, до этого ласкавшая окровавленную щеку Принца, замерла, как заяц под змеиным взглядом.

- Это правда, - вымолвила она, наконец.

Лицо Джошуа выражало целый сонм эмоций, в которых было трудно разобраться, тем более сейчас, когда оно было покрыто синяками и ссадинами.

- Ты... И давно ты это знаешь?.. Ничего не говорила...

- Я знала это еще до падения Наглимунда, - призналась Воршева. - Я боялась тебе сказать.

Джошуа смотрел, как слезы оставляют на ее запыленном лице новые дорожки. Он поднял руку и на миг прикоснулся к ее плечу, потом снова уронил ее на колени. Он перевел взгляд с Воршевы на Джулой. Колдунья задержала его взгляд; они обменялись какой-то мыслью.

- Клянусь четвероногими, - прорычал, наконец, озадаченный Фиколмий. Значит, обручение из-за ребенка, так? В случае если это его ребенок, то есть.

- Это его ребенок, свинья! - яростно воскликнула Воршева. - И ничьим другим он быть не может!

Утварт выступил вперед, звякнув пряжками на сапогах. Он вонзил острие своего кривого меча в пол.

- Тогда - вызов, - произнес он. - Бьемся насмерть. - Он взглянул на Джулой, и выражение его лица стало настороженным. - Воршева, дочь марч-тана награда за победу. - Повернувшись к принцу, он вытащил свой меч из доски. Кривой клинок выдернулся легко, как перышко. - Вызываю. Я вызываю.

Глаза Джошуа были жесткими, когда он произнес сквозь разбитые губы:

- Господь слышит.

Деорнот смотрел на распухшее лицо принца.

- Утром?! - воскликнул он так громко, что привлек внимание одного из стражников. Тритинги, укутанные в толстые плащи, спасавшие от ночной прохлады, совсем не рады были караулить продуваемый бычий загон. - Почему бы им просто не убить вас, и дело с концом?

-Дается возможность, - сказал Джошуа, и сильно закашлялся.

- Какая возможность? - горестно спросил Деорнот. - То, что однорукий человек, избитый накануне в кровь, может утром подняться и победить гиганта? Милостивый Эйдон, если б только попался мне в руки этот змей Фиколмий!

Единственным ответом Джошуа был лишь кровавый плевок в грязь.

- Принц прав, - заметила Джулой. - Это шанс. Что-то лучше, чем ничего.

Колдунья вернулась в загон, чтобы ухаживать за принцем. Стражники поспешно уступили ей дорогу: по лагерю уже шептались о ее способностях. Дочь Фиколмия не пришла с ней: ее заперли в отцовской повозке, где она пропивала слезы гнева и печали.

- Но у тебя же было преимущество, - сказал Деорнот колдунье. - Почему ты не нанесла удара тогда же? Почему ты допустила, чтобы он прислал стражу?

Желтые глаза Джулой сверкнули в свете факела.

- У меня не было никакого преимущества. Я однажды уже сказала тебе, рыцарь Деорнот, что я не знаю военной магии. Я выбралась из этого ограждения - да, но остальное было сплошным блефом. А теперь, если ты перестанешь обсуждать то, что недоступно твоему пониманию, я смогу применить свои настоящие способности в деле. - Она переключила свое внимание на принца.

Как ей удалось выбраться из ограждения? Деорнот все не мог этого понять. Минуту назад она бродила у дальнего конца ограды, и вот ее уже как не бывало.

Он потряс головой в недоумении. Но спорить бесполезно. Он тронул Джошуа за плечо.

- Если я чем-нибудь могу помочь, мой принц, только скажите. - Он упал на колени, потом быстро глянул на колдунью. - Я приношу извинения за свои необдуманные слова, валада Джулой.

Она что-то буркнула в ответ. Деорнот встал и удалился.

Остальная изнуренная компания сидела у другого костра. Тритинги, в которых все же было немного сострадания, дали им хвороста и прутьев. Они не были лишены милосердия, но они не были и глупы: подобное топливо могло дать тепло, хоть и скудное, но не могло быть использовано как оружие, как, например, горящая головня. Мысль об оружии навела его на размышления, пока он сидел между Сангфуголом и отцом Стренгьярдом.

- Так подло это не должно закончиться, - сказал он. - Вы слышали, что случилось с Джошуа?

Стренгьярд заломил тонкие руки.

- Они необразованные варвары, эти жители степей. Мать Элисия, я знаю, что все люди равны перед Господом, но это зверство! То есть, я хочу сказать, что даже невежество не может служить оправданием такого... - он рассерженно замолчал.

Сангфугол приподнялся, поморщившись от боли в ноге. Каждый, кто знал его раньше, был бы поражен: лютнист, который всегда был необычайно тщательно ухожен и щеголеват порой до смешного, теперь выглядел оборванным, грязным и запущенным бродягой. - Если Джошуа погибнет? - спросил он тихо. - Он мой господин и я люблю его, наверное, но если он умрет, - что же будет с нами?

- Если нам повезет, мы останемся на положении рабов, - сказал Деорнот, слушая собственные слова, как будто произносимые чужими устами. Он ощущал полную опустошенность. Как могло все дойти до этого? Год назад мир был упорядочен, прочен. - Если же нам не повезет... - продолжил он, но не закончил мысли, да это и не нужно было.

- Хуже всего придется женщинам, - прошептал Сангфугол, оглядываясь на герцогиню Гутрун, которая держала на коленях спящую Лилит. - Эти люди грубияны, не ведающие Бога. Вы видели, какие шрамы они себе наносят?

- Изорн, - неожиданно позвал Деорнот. - Подойди, пожалуйста.

Сын герцога Изгримнура перебрался к нему.

- Мне кажется, - сказал Деорнот, - нам следует как-то подготовиться к завтрашней битве Джошуа.

Стренгьярд встревоженно поднял голову.

- Но нас так мало... полдюжины среди тысяч.

Изорн кивнул. Легкая усмешка промелькнула на его широком лице.

- По крайней мере, мы сможем выбрать, как умереть. Я им не отдам свою мать. - Улыбка исчезла. - Клянусь Узирисом, я сам убью ее.

Сангфугол посмотрел на них, как бы ожидая свидетельств того, что они пошутили.

- Но у нас нет оружия! - зашептал он настойчиво. - Вы с ума сошли? Может быть, мы сможем остаться в живых, если ничего не будем предпринимать, но если мы взбунтуемся, то уж точно умрем.

Деорнот покачал головой.

- Нет, лютнист, если мы не станем бороться, то мы еще меньше останемся людьми, чем если нас убьют или не убьют. Мы будем хуже собак, которые, по крайней мере, разрывают медвежье брюхо, когда он их убивает. - Он переводил взгляд с одного лица на другое. - Сангфугол, - сказал он, наконец, - нам нужно составить план. Почему бы тебе не спеть, чтобы кто-нибудь их этих пастухов не вздумал побродить вокруг нас и послушать, о чем мы говорим?

- Как это спеть?

- Спой какую-нибудь длинную, нудную песню о достоинствах тех, кто сдается без боя. Если она кончится, а мы все еще разговариваем, затяни ее снова.

Лютнист был всерьез обеспокоен.

- Но я не знаю такой песни.

- Тогда сочини, певчая птичка, - рассмеялся Изорн. - Мы так долго были лишены музыки! А если нам завтра умирать, так хоть сегодня поживем.

- Тогда, пожалуйста, включите в свой план, - заявил Сангфугол, - что я предпочитаю вообще не умирать. - Он слегка выпрямился и начал напевать, пытаясь подобрать слова. - Мне страшно, - вымолвил он наконец.

- Нам тоже, - ответил Деорнот. - Пой.

Фиколмий явился в бычий загон вскоре после того, как луч рассвета коснулся серого неба. Марч-тан Высоких Тритингов был одет в расшитый шерстяной плащ, на шее его висела цепь с золотым жеребцом, а руки унизали тяжелые металлические браслеты. Он, казалось, был в приподнятом настроении.

- Пришел день расплаты, - засмеялся он, плюнув на землю. - Ты в форме, Джошуа Безрукий?

- Я бывал и в лучшей форме, - объявил Джошуа, натягивая сапоги. - Мой меч у тебя?

Фиколмий махнул рукой. Хотвиг выступил вперед, неся Найдл в ножнах. Молодой тритинг с любопытством наблюдал за тем, как Джошуа обвязывается поясом, ловко управляясь одной рукой. Когда пояс был застегнут, Джошуа вытащил Найдл, держа клинок повыше, чтобы рассмотреть его в утреннем свете. Хотвиг почтительно отступил.

- Мне нужен точильный камень, - попросил Джошуа. - Клинок затупился.

Марч-тан усмехнулся и достал свой набор, прикрепленный кремню.

- Поточи его, житель каменной страны, поточи. Нам нужно первосортное зрелище, такое, как ваши городские турниры. Но это будет не совсем то, что ваши игрища в замках, а?

Джошуа передернул плечами, размазывая масло тонким слоем вдоль режущей поверхности Найдла.

- Мне все это никогда не было особенно интересно.

Фиколмий прищурился:

- А ты действительно в неплохой форме после урока, преподанного мною вчера. На тебя набросила какие-то чары эта ведьма, что ли? Это было бы нечестно.

Джошуа снова пожал плечами, показывая, как мало его заботят понятия Фиколмия о чести, но Джулой выступила вперед:

- Никакого колдовства и никаких чар не будет.

Фиколмий на миг устремил на нее недоверчивый взгляд, затем обернулся к Джошуа.

- Прекрасно. Мои люди приведут тебя, когда ты будешь готов. Я рад, что ты встал. Тем лучше будет предстоящая битва.

Марч-тан направился прочь из загона, сопровождаемый тремя стражниками.

Деорнот, наблюдавший за всем разговором, тихонько выругался. Он знал, какого усилия стоило принцу его напускное равнодушие. Они с Изорном помогли Джошуа встать на ноги всего за час до первого рассветного луча. Даже после целебного напитка, лишенного волшебных свойств, которым напоила его Джулой, принцу трудно было одеваться самому.

Побои Фиколмия отняли слишком много сил у и без того истощенного тела. Деорнот даже втайне сомневался в том, что Джошуа удастся устоять, на ногах после нескольких взмахов мечом.

Отец Стренгьярд подошел к принцу.

- Ваше высочество, ужели действительно нет никакого иного пути? Я знаю, что тритинги - варвары, но Господь никакое из своих творений не презирает. Он вложил искру сострадания в каждую душу. Возможно...

- Этого хотят не тритинги, - мягко обратился Джошуа к одноглазому священнику, - а Фиколмий. У него давняя ненависть ко мне и всему моему роду, такая, в которой он никогда до конца не признается даже самому себе.

- Но я всегда полагал, что Клан Жеребца сражался на стороне вашего отца в Тритингских войнах, - заметил Изорн. - С чего бы ему вас ненавидеть?

- Потому что он с помощью моего отца стал вождем Высоких Тритингов. Он не в состоянии простить того, что именно жители каменной страны, как Он нас называет, дали ему ту власть, которой его собственный народ ему не дал. Потом сбежала его дочь, и я взял ее с собой, на чем он потерял калым. Для нашего друга марч-тана это ужасное бесчестье. Нет, не найдется слов ни у священника, ни у друга, чтобы заставить Фиколмия забыть.

Джошуа бросил последний взгляд на острие Найдла и вложил его в ножны. Он осмотрел собравшихся вокруг людей.

- Выше головы! - принц казался на удивление довольным, глаза его сияли. Смерть - не враг. Господь уготовил место для всех нас, я уверен. - Он направился к калитке в ограде. Стражники открыли ее и образовали ощетинившийся копьями эскорт вокруг Джошуа, который направился через городок, состоявший из повозок.

Быстрый прохладный ветер проносился над степями, как бы невидимой рукой поглаживая траву в лугах, бренча на струнах палаточных растяжек. Низкие холмы были усеяны пасущимся скотом. Десятки чумазых ребятишек, до того игравших среди повозок, бросили беготню и направились за Джошуа и его необычной свитой к загону марч-тана.

Деорнот рассматривал лица ребятишек и их родителей, .когда они проходили мимо, чтобы влиться во все растущую процессию. Там, где он ожидал найти ненависть или жажду крови, он видел лишь нетерпеливое ожидание - такое же, какое он видел еще ребенком на лицах своих братьев и сестер, когда мимо их поместья проезжали гвардейцы Верховного короля или повозки уличного торговца. Эти люди просто надеялись увидеть какое-то волнующее зрелище. К несчастыо, зрелище закончится чьей-то смертью, скорее всего смертью его любимого принца.

Золотые ленты развевались на столбах загона Фиколмия, как будто в праздник. Марч-тан сидел на табурете перед дверью своей повозки. Еще несколько разукрашенных тритингов, - других предводителей кланов, догадался Деорнот, сидели на земле рядом с ним. Несколько женщин разного возраста стояли поблизости, одной из них была Воршева. Дочь марч-тана уже не была одета в остатки своего придворного платья, на ней был традиционный костюм - шерстяное платье с капюшоном, перехваченное широким поясом, украшенным цветными каменьями, поверх капюшона повязка с узлом на затылке. В отличие от других женщин, повязки которых были темного цвета, лента Воршевы была белой, это несомненно указывало, по мнению Деорнота, что она невеста на продажу.

Когдга Джошуа и его Сопровождающие вступили в ворота, взгляды принца и Воршевы встретились. Джошуа неторопливо осенил себя знаком древа, поцеловал руку и затем поднес ее к груди. Воршева отвернулась, по-видимому, чтобы скрыть слезы.

Фиколмий встал и начал говорить, обращаясь к собравшейся толпе, переходя с вестерлинга на грубое наречие тритингов. Его слушали и сидевшие на земле высокопоставленные лица, и простой народ, стоявший за забором. Пока марч-тан громогласно ораторствовал, Деорнот пробрался мимо полудюжины копьеносцев, окружавших Джошуа, и придвинулся вплотную к принцу.

- Ваше высочество, - произнес он, и принц вздрогнул, как будто пробудившись ото сна.

- А, это ты.

- Я хотел просить вашего прощения, мой принц, прежде чем... прежде чем что-либо произойдет. Вы самый добрый господин, которого дано иметь человеку. Я не имел никакого права говорить то, что сказал вчера.

Джошуа грустно улыбнулся.

- Ты имел полное право. Жаль только, что у меня не было времени обдумать сказанное тобой. Я действительно слишком ушел в себя последнее время. Твой поступок был поступком друга, который мне на это указал.

Деорнот припал на колено, приложив руку Джошуа к губам.

- Да благословит вас Господь, Джошуа, - пробормотал он быстро, - и не слишком быстро кончайте с этим громилой.

Принц задумчиво смотрел, как Деорнот поднимается с колен.

- Возможно, мне придется поспешить. Боюсь, мне не хватит сил затягивать поединок. Если только я увижу малейшую возможность, я ею воспользуюсь.

Деорнот попытался снова заговорить, но комок стал в горле, он сжал руку Джошуа и удалился.

Нестройный хор восклицаний прокатился по толпе, когда Утварт перелез через ограду загона и стал перед Фиколмием. Противник принца сбросил свою кожаную безрукавку и обнажил могучий торс, до блеска натертый маслами. Деорнот нахмурился: Утварт сможет двигаться быстро, а жир не даст ему остыть.

Кривой меч тритинга был заткнут прямо за его широкий пояс, а длинные волосы стянуты крепким узлом на затылке. На каждой руке Утварта было по браслету, несколько серег болталось у щеки. Он раскрасил свои шрамы красной и черной краской, став похожим на демона.

Он вытянул меч из-за пояса и поднял его над головой, вызвав этим еще один залп восторженных возгласов.

- Давай, Безрукий, - прогудел он, - Утварт ждет.

Отец Стренгьярд вслух молился, когда Джошуа вышел вперед. Деорнот почувствовал, что слова священника, вместо того, чтобы успокоить его, действуют ему на нервы настолько, что ему пришлось отойти. Поразмыслив минутку, он выбрал место около забора, сбоку от одного из стражников. Он поднял голову и поймал пристальный взгляд Изорна. Деорнот сделал почти неуловимое движение подбородком. Изорн тоже придвинулся к стене, пока не оказался всего в нескольких ярдах от Деорнота.

Джошуа оставил свой плащ герцогине Гутрун, которая держала его, обнимая руками как ребенка. Около нее стояла Лилит, крепко ухватившись грязной ручонкой за потрепанную юбку герцогини. Джулой стояла невдалеке, ее желтые глаза были скрыты капюшоном.

Когда Деорнот оглядывал группу своих товарищей и встречался с ними глазами, они тут же отводили их в сторону, как бы боясь слишком длительного контакта. Сангфугол начал тихонько напевать.

- Итак, сын Престера Джона, ты предстаешь перед народом тритингов не так величественно, как некогда, - Фиколмий усмехнулся. Его соплеменники рассмеялись и зашептались.

- Это касается только моей собственности, - спокойно парировал Джошуа. Вообще-то говоря, Фиколмий, я хотел бы предложить пари между нами, тобой и мной.

Марч-тан рассмеялся, удивленный:

- Смелые слова, Джошуа, гордые слова, которые пристали человеку, знающему, что скоро умрет. - Фиколмий осмотрел его, прицениваясь. - Какое же пари?

Принц хлопнул по ножнам.

- Я даю в заклад вот это и мою здоровую левую руку.

- Ладно, так как это все равно твоя единственная рука, - сказал Фиколмий с насмешкой. Его соплеменники взревели.

- Как бы то ни было, если Утварт победит меня, ему достанется Воршева, а тебе - калым, не так ли?

- Тринадцать коней, - подтвердил марч-тан самодовольно. - Ну и что?

- Просто вот что. Воршева и так моя. Мы обручены. Если я выживу, я ничего не выиграю сверх этого, - глаза его встретились с глазами Воршевы на другом конце загона поверх голов зрителей, потом обратились на ее отца. Выражение их было холодным.

- Ты получишь жизнь! - Фиколмий брызгал слюной. - Да вообще - глупо договариваться о чем-то. Тебе не выжить.

Нетерпеливо дожидавшийся Утварт позволил себе улыбнуться при этих словах своего тана.

- Вот поэтому-то я и хочу заключить с тобой пари, - сказал Джошуа. - Между тобой, Фиколмий, и мной - между двумя мужчинами. - Некоторые из членов клана фыркнула при этом: Фиколмий сердито посмотрел вокруг, и они замолкли.

- Говори.

- Это будет недорогое пари, Фиколмий, - такое, которое сильные мужчины у нас в городах заключают не моргнув глазом. Вели я выиграю, ты даешь мне такую же цену, какую ты просишь у Утварта. - Джошуа улыбнулся. - Я заберу тринадцать коней у тебя.

В голосе Фиколмия послушался призвук ярости.

- Да почему это я. вообще должен идти на пари с тобой? Пари стоит заключать тогда, когда обе стороны чем-то рискуют. А что может быть у тебя такого, что бы мне понадобилось? - Его лицо стало хитрым. - И что у тебя есть такого, что я не смог бы просто отобрать у твоих людей, когда ты умрешь?

- Честь.

Фиколмий удивленно откинулся назад. Шепот вокруг усилился.

- Клянусь четвероногими, что это значит?! Мне наплевать на твою хилую честь жителя каменной страны!

- А-а, - молвил Джошуа с улыбкой, - а как же твоя собственная?

Принц неожиданно обернулся к толпе тритингов, которые повисли на ограде огромного загона. Тихий говор пронесся по их рядам.

- Вы пришли посмотреть, как меня убьют, - народ загоготал. Ком грязи полетел в принца, немного не долетев до него, покатился мимо предводителей, которые сердито воззрились на собравшихся. - Я предлагаю вашему марч-тану пари. Я клянусь, что Эйдон, бог живущих в каменной стране, спасет меня и, что я побью Утварта.

- Ну это мы еще посмотрим! - взревел кто-то в толпе на вестерлинге с сильным акцентом. Раздался смех. Фиколмий встал и направился к Джошуа, как будто с намерением заставить его замолчать, но оглядев кричащую публику, передумал. Вместо того он скрестил на груди руки и мрачно уставился на принца.

- Что ты ставишь, человечек? - закричал один из зрителей в передних рядах.

- Все, что мне осталось: свою честь и честь своих людей. - Джошуа вытащил из ножен Найдл и поднял его над головой. Рукав его сполз, и ржавый наручник Элиаса, который все еще держался на его левом запястье, сверкнул в слабом утреннем свете, как кровавый обруч. - Я сын Престера Джона, Верховного короля, которого вы хорошо помните. Фиколмий знал его лучше вас всех.

Толпа забормотала. Марч-тан недовольно проворчал что-то по поводу всего этого представления.

- Вот что я предлагаю, - прокричал Джошуа. - Если Утварт меня победит это докажет, что Бог наш Узирис слаб и что Фиколмий прав, когда утверждает, что-он сильнее жителей каменной страны. Вы будете знать, что Жеребец марч-тана сильнее Дракона и Древа рода Джона, который является самым сильным среди всех городских уделов Светлого Арда.

Раздался хор громких голосов. Джошуа спокойно оглядел толпу.

- Что ставит Фиколмий? - выкрикнул кто-то наконец.

Утварт, стоявший всего в нескольких шагах, грозно смотрел на Джошуа, совершенно очевидно разозленный тем, что у него украли внимание толпы и одновременно столь же очевидно неуверенный в том, не увеличит ли предлагаемое пари его славу, когда он расправится с этим калекой из каменной страны.

- Столько же коней, сколько он получил бы за Воршеву. И мои люди и я освобождаемся и можем беспрепятственно уехать, - сказал Джошуа. - Не так много, если на кон поставлена честь принца Эркинланда.

- Бездомного принца! - выкрикнул кто-то язвительно, но другие голоса заглушили крикуна, вынудив Фиколмия принять пари, указав ему, что он был бы дураком, позволив этому пришельцу из страны камней обставить себя. Марч-тан с искаженным от плохо скрываемого гнева лицом позволил требованиям толпы излиться на него обильным дождем. Казалось, он готов ухватить Джошуа за горло и тут же удушить его собственноручно.

- Так. Дело сделано, - рявкнул он, наконец; подняв руку в знак согласия. Зрители приветственно закричали.

- Именем Степного Громовержца, вы его слышали. Пари заключено. Мои-кони против его пустых слов. Ну так пусть вся эта глупость, наконец, скорей закончится. - Предвкушение удовольствия у него поубавилось. Он наклонился так, чтобы только Джошуа мог его слышать. - Когда ты будешь убит, я своими собственными руками прикончу твоих детей и женщин. Не торопясь. Никто не смеет делать меня посмешищем перед моим кланом и увести моих коней. - Фиколмий повернулся и пошел к своему табурету, хмурясь на шутки своих стражей.

Когда Джошуа отстегнул и отбросил свой пояс с ножнами, Утварт выступил вперед, его мускулистые руки блестели, когда он поднял свой тяжелый клинок.

- Ты все болтаешь и болтаешь, человечек, - съязвил он. - Слишком много говоришь.

Через мгновение он в три прыжка преодолел расстояние между ними, меч его описал широкую дугу. Найдя взлетел, сверкнув, и с глухим звоном отбил удар, но прежде, чем Джошуа успел поднять свой тонкий клинок для собственного удара, Утварт успел развернуться и начать новый мощный замах двумя руками. Джошуа снова удалось увернуться от нападения Утварта, но на этот раз удар кривого меча был настолько силен, что Найдл чуть не вылетел из руки принца. Он сделал несколько неверных шагов назад по мокрому дерну, прежде чем ему удалось восстановить равновесие. Утварт свирепо ухмыльнулся и начал кружить, заставляя принца быстро поворачиваться, чтобы подставлять тритингу левое плечо. Утварт сделал ложный выпад, а потом послал клинок вперед. Каблук сапога Джошуа поскользнулся на истоптанной скотом земле, и он припал на одно колено. Принц сумел отвести удар Утварта, но когда верзила освобождал свой клинок, тот оставил полоску крови на предплечье Джошуа.

Принц осторожно поднялся. Утварт осклабился и продолжил вращение. Красная струйка стекала с тыльной стороны ладони Джошуа. Принц вытер ее о штанину, потом быстро поднял руку, так как Утварт предпринял еще один выпад. Скоро кровь снова заструилась по руке Джошуа на рукоять меча.

Деорнот понял, как ему казалось, это странное дело с пари: Джошуа надеялся разозлить Фиколмия и Утварта с целью заставить их совершить какую-нибудь ошибку, но идея принца совершенно очевидно не сработала. Марч-тан действительно был вне себя, но Джошуа дрался не с Фиколмием, а Утварт не так легко терял голову, как, вероятно, надеялся принц. Напротив, тритинг показывал высокое бойцовское мастерство, не полагаясь просто на свою превосходящую силу и рост, он изнурял Джошуа тяжелыми ударами и отскакивал тут же, не давая принцу нанести ответный удар.

Наблюдая этот односторонний бой, Деорнот чувствовал, что сердце его становится тяжелым, как камень. Глупо было предполагать, что может быть иначе. Джошуа - умелый боец, но ему трудно было бы сражаться с таким, как Утварт, даже в лучшие времена. А сегодня, избитый и не отдохнувший, принц слаб как новичок. Это всего лишь вопрос времени...

Деорнот обернулся к Изорну. Молодой риммерсман мрачно покачал головой: он тоже понимал, что Джошуа сражается в защите, лишь отдаляя по мере сил неизбежное. Пора?

Отец Стренгъярд возносил молитвы, которые звучали контрапунктом к вопящей толпе. Стражники вокруг них смотрели на бой жадно, широко открытыми глазами, не особенно крепко сжимая копья. Деорнот поднял руку. Подожди...

Кровь сочилась из двух ран: ссадины на левом запястье и широкой рваной раны на ноге. Принц вытер пот с лица, оставив яркий алый мазок, как бы не желая уступить Утварту в раскраске.

Джошуа, спотыкаясь, Сделал шаг назад, неловко пригнувшись под очередным выпадом Утварта, затем собрался и сделал выброс вперед. Его бросок оказался безобидным: он не достал до намасленного живота Утварта. Тритинг, до того сражавшийся молча, хрипло расхохотался и снова рубанул. Джошуа пресек удар и в свою очередь сделал выпад. Глаза Утварта расширились, и на миг загон наполнился звуками ударов стали о сталь. Большая часть зрителей вскочила на ноги и завопила. Стройный Найдл и длинная сабля Утварта завертелись в сложном танце сверкающего серебра, сами себе аккомпанируя.

Рот тритинга был растянут гримасой дикого веселья, но лицо Джошуа было серым, как пепел, а его серые глаза горели огнем последнего усилия. Два из мощных замахов тритинга были со звоном отбиты, потом быстрый бросок Джошуа оставил ярко-красную полосу на ребрах противника. Некоторые из зрителей в толпе закричали и захлопали, видя, что битва еще не окончена, но Утварт зло сузил глаза и рванулся вперед, нанося удары, как кузнец по наковальне. Пошатываясь, Джошуа вынужден был отступить, прикрываясь Найдлом, и этот узкий клинок был его единственным щитом. Слабая попытка принца контратаковать была небрежно отбита, затем один из разящих замахов Утварта застал принца врасплох и удар пришелся ему по голове.

Джошуа неловко попятился, ни в силах управлять движением своих ног и упал на колени. Кровь полилась из раны прямо над ухом: Он поднял Найдл над головой, как бы пытаясь предотвратить новые удары, но Глаза его застилало, и клинок закачался ивовой веткой.

Шум толпы перешел в рев. Фиколмий вскочил на ноги, бороду его раздувал резкий ветер; он поднял вверх сжатые кулаки, подобно разгневанному божеству, призывающему громы небесные. Утварт медленно приблизился к Джошуа, все еще удивительно осторожно, будто ожидая какого-то трюка от этого жителя каменной страны, но принц был так явно побеждён: пытаясь подняться с колен, он опирался на культю правой руки, которая скользила в грязи.

Совсем иной шум вдруг возник на противоположном конце загона. Внимание толпы неохотно переключилось на его источник. Около места, где стояли пленники, было какое-то движение, копья колебались, как трава под ветром. За удивленным женским криком последовал мужской вскрик боли. Через мгновение какие-то две фигуры отделились от этой свалки. Деорнот держал одного из стражников, причем локоть его приходился против горла последнего. Вторая рука рыцаря прижимала копье стражника острием к его животу.

- Вели остальным своим всадникам отступить, иначе эти двое умрут.

Деорнот ткнул своего пленника в живот. Тот прорычал что-то, но не вскрикнул. Кровавое пятно появилось на его рубашке.

Фиколмий выступил вперед, полыхая гневом, его заплетенная борода дрожала.

- Вы с ума посходили? Вы сумасшедшие, что ли? Клянусь четвероногими, я вас всех раздавлю.

- Тогда умрут и твои соплеменники. Мы не любим хладнокровного убийства, но мы не будем стоять в стороне, когда убивают нашего принца, после того как ты его избил так, что он не в силах сражаться.

Толпа встревоженно загудела, но Фиколмий, исполненный гнева, не обратил на это внимания. Он поднял руку, украшенную браслетами, чтобы призвать своих воинов, но тут раздался голос.

- Нет! - это был Джошуа, который с трудом пытался подняться на ноги. Отпусти их, Деорнот.

Рыцарь в изумлении глядел на него.

- Но, ваше высочество...

- Отпусти их, - он попытался отдышаться. - Я сам буду вести свой бой. Если любишь меня, отпусти их... - Джошуа отер кровь со лба.

Деорнот обернулся к Изорну и Сангфуголу, которые удерживали копья еще троих стражников. Они тоже смотрели на него удивленно.

- Отпустите их, - сказал он наконец. - Принц велит нам отпустить их.

Изорн и Сангфугол опустили копья, дав возможность тритингам отойти. Те поспешно отступили, убираясь подальше от копий, и только вспомнив свою изначальную роль надсмотрщиков, остановились, сердито бормоча себе под нос. Изорн не обращал на них внимания. Возле него дрожал как осиновый лист Сангфугол. Джулой, которая не шевельнулась во время всех этих перипетий, снова перевела свои желтые глаза на Джошуа.

- Давай, Утварт, - сказал принц с усилием, причем слабая улыбка его казалась белой полосой на красной маске. - Забудь о них. Мы еще не кончили.

Фиколмий, который стоял рядом и, казалось, жевал что-то своим раскрытым ртом, как лошадь жует мундштук, собрался было что-то сказать, но так и не успел.

Утварт бросился вперед, яростно нанося удары. Короткий перерыв не вернул Джошуа сил: он сделал несколько нетвердых шагов назад под напором тритинга, с величайшим трудом отбивая натиск кривого меча. Наконец, скользящий удар задел его грудь, а в последующей атаке меч Утварта плашмя опустился на локоть Джошуа, выбив Найдл из его руки. Принц заковылял к нему, но когда его пальцы сомкнулись на окровавленной рукоятке, ноги его подкосились и он распластался на взрытом дерне.

Увидев свое преимущество, Утварт ринулся вперед. Джошуа смог поднять меч и отвести удар вниз, но его неуклюжая поза, пока он поднимался, позволила Утварту захватить принца мускулистой рукой и притянуть его к лезвию кривого меча. Джошуа поднял колено и правую руку, чтобы удержать противника на расстоянии, затем сумел поднять другую руку, удерживая своим клинком гарду Утварта, но более сильный тритинг медленно отжимал свои клинок кверху, оттесняя Найдл и направляя серповидный клинок к горлу Джошуа. Губы принца растянулись в гримасе полного изнурения, и жилы вздулись узлами на его худощавой руке. Последним усилием ему удалось на миг задержать движение клинка. Так эти двое стояли грудь на грудь. Уловив, что силы принца на исходе, Утварт усилил хватку и улыбнулся, притянув Джошуа ближе, как будто выполняя какое-то медленное ритуальное движение. Несмотря на то, что мускулы принца напрягались последним усилиями воли, длинное лезвие кривого меча неумолимо скользило вверх и наконец любовно прижалось к его горлу.

Толпа замерла. Где-то в небе прокричал журавль, и снова над полем застыла тишина.

- Вот теперь, - восторженно прервал свое долгое молчание тритинг, - Утварт убьет тебя.

Джошуа вдруг перестал сопротивляться и бросился вперед в объятия своего врага, откинув голову вбок. Лезвие скользнуло по его шее, глубоко вспоров кожу, но в ту же долю секунды принц всадил колено в пах противника. Утварт взрычал от неожиданной боли.

Джошуа зацепил ногой лодыжку тритинга и толкнул его. Утварт потерял равновесие и опрокинулся. Джошуа полетел вниз вместе с ним, а клинок тритинга едва не задел его плечо. Когда Утварт грохнулся на землю, со свистом выдохнув, Найдл освободился. Через мгновение его острие скользнуло под подбородком тритинга, и принц вогнал его вверх, прямо сквозь челюсть - в мозг.

Джошуа выкатился из судорожных объятий Утварта и с трудом поднялся на ноги. Алые капли падали с него на траву. Мгновение он стоял, ноги его дрожали руки повисли вяло и беспомощно. Он смотрел на распростертое перед ним тело.

- Верзила, - с трудом выговорил он, - это... ты... говоришь чересчур много. - Глаза его закатились, и принц рухнул поперек тела тритинга. Так они лежали вместе, кровь их смешалась, а степь вокруг, казалось, вымерла. Потом послышались первые крики.

ЧАСТЬ 2

ЧЕРНАЯ ТЕНЬ

1 УТРАЧЕННЫЙ САД

После долгого пребывания в безмолвной бархатной пустоте Саймона постепенно охватывало сумеречное состояние между сном и пробуждением. Создание возвращалось к нему в темноте, но и на грани сна он понял, что снова неведомый голос перебивает его мысли, как в кошмарную ночь бегства из дома Схоуди. Какая-то дверь в его внутренний мир отворилась и, похоже, войти туда может все что угодно.

Но этот незваный гость не был тем, что мучил его из пламени костра, не был голосом приспешника Короля Бурь. Новый голос был так же непохож на тот ужасный, как живые отличны от мертвых. Новый голос не насмехался и не угрожал - более того, он, казалось, вообще не был обращен к Саймону.

Это был женский голос, музыкальный, но сильный, сияющий в беспросветных сновидениях Саймона, как путеводная звезда. Хотя слова были печальны, он приносил юноше непонятное успокоение. Саймон сознавал, что вернуться в реальный мир - дело одного мгновения, но голос так захватил его, что он не желал пробуждения. Вспоминая мудрое прекрасное лицо, виденное им в зеркале Джирики, он довольствовался тем, что задержался на пороге сна и слушал, ибо это был тот же самый голос, та же самая женщина. Каким-то образом случилось так, что когда дверь внутри него приоткрылась, первой вошла через нее эта женщина из зеркала. Саймон был ей за это безмерно благодарен. Он помнил кое-что из того, что обещал ему Красная Рука, и даже в убежище, предоставленном сном, он ощутил, как мороз сжимает его сердце.

- Любимый Хакатри, прекрасный сын мой, - говорил этот голос, - я так скучаю по тебе! Я знаю, что ты за пределами слышимости и не в состоянии ответить, но я не могу не обращаться к тебе, как будто ты здесь передо мной. Несчетное число раз мой народ исполнял Танец Года с тех пор, как ты ушел на запад. Сердца остывают, и сам мир становится все холоднее.

Саймон знал, что хотя голос и звучит в его сновидении, слова эти предназначены не ему. Он ощущал себя мальчишкой-нищим, который украдкой подсматривает за жизнью богатой семьи через щелку в стене. Но точно так же, как у богатой семьи могут быть горести, недоступные пониманию нищего, несчастья, вызванные не голодом, или холодом, или болезнью, - так и этот голос, несмотря на всю свою величавость, казался исполненным тихого отчаяния и боли.

- Иногда кажется, всего лишь несколько раз луна изменила лицо свое с того времени, как две семьи покинули Венига Досай'э - землю, где мы родились, на том берегу Великого моря. Ах, Хакатри, видел бы ты наши ладьи, когда они скользили над свирепыми волнами! Ладьи из серебряного дерева, с парусами из ярких тканей, были бесстрашны и прекрасны, как летучие рыбы. Я была тогда ребенком и сидела на носу, окруженная облаком искрящейся, сверкающей морской пены! Потом, когда наши корабли коснулись этой земли, мы плакали: мы избежали тени небытия и завоевали себе право на свободу.

Однако стало ясно, Хакатри, что нам не удалось совсем избежать тени: мы просто сменили одну на другую, и новая тень разрасталась внутри нас.

Конечно, прошло много времени, прежде чем мы это осознали. Новая тень росла медленно - сначала в наших сердцах, затем в глазах и руках, и теперь зло, что она несет, становится гораздо страшнее, чем кто бы то ни было мог предположить. Она простирается над землей, которую мы любили, в которую мы стремились, как в объятия любимых, как сын рвется в объятия матери...

Наша новая земля так же омрачена тенью, как и прежняя, Хакатри, и в этом наша вина. А теперь твой брат, которого погубила эта тень, сам стал еще более страшным мраком. Он набросил темную пелену на все, что ему было когда-то дорого.

О, клянусь Утраченным Садом, тяжело терять сыновей!

Что-то еще искало его внимания, но Саймон мог лишь беспомощно лежать, не имея желания или возможности проснуться. Казалось, что где-то, за пределами этого сновидения, которое не было сновидением, его окликают по имени. Разве у него есть друзья или семья, которые его ищут? Это не имеет значения. Он не мог оборвать связь с голосом женщины: ее невыносимая грусть вонзалась в его душу, и казалось жестоким оставить ее наедине с ее тоской. Наконец, голоса, еле слышно звавшие его, исчезли.

Он по-прежнему ощущал присутствие женщины. Было впечатление, что она плачет. Саймон не знал ее и не мог догадаться, к кому обращены ее слова, но он заплакал вместе с ней.

Гутвульф ощущал смятение и раздражение. Он чистил свой щит, пытаясь вслушиваться в то, что говорил ему управляющий замком, который только что прибыл из имения Гутвульфа в Утаньяте. Ни то, ни другое дело Гутвульфу как следует не давалось.

Граф сплюнул сок цитрила на циновку.

- Повтори-ка снова, что-то я не уловил никакого смысла в твоем отчете.

Управляющий, пузатый человек с глазами хорька, с усилием подавил вздох усталости - Гутвульф не принадлежал к тем господам, которые мирятся с недостатком терпения, - и снова принялся за объяснения.

- Дело вот в чем, мой лорд: ваши владения в Утаньяте практически пусты. В Вульфхолте осталось лишь несколько слуг. Почти все крестьяне разбежались. Нет людей, чтобы собрать овес или ячмень, а урожай больше двух недель не продержится.

- Мои люди разбежались? - Гутвульф рассеянно уставился на вепря и серебряные копья, сверкающие на черном фоне щита. Наконечники копий выполнены из перламутра. Он так любил когда-то этот герб - так, как можно любить лишь собственное дитя. - Как смеют они уходить? Кто, как не я, кормил этих Паршивых бездельников все эти годы? Ну, найми других для сбора урожая, но тех, что сбежали, обратно не бери. Никогда.

На это управляющий позволил себе легчайший возглас отчаяния.

- Мой лорд, граф Гутвульф, боюсь, что вы меня не расслышали. В Утаньяте не осталось в достаточном количестве свободных людей, которых можно было бы нанять. У баронов - ваших вассалов - свои проблемы и нет лишних работников. По всему Эркинланду урожай зерна гибнет из-за того, что некому работать. Армия Скали из Кальдскрика из-за реки прошлась по всем приграничным городам около Утаньята, и, возможно, вскоре перейдет реку, когда опустошит страну Лута.

- Лут умер, говорят, - медленно произнес Гутвульф. У Лута в Таиге он бывал. Кровь взыграла в его жилах в тот раз, И он оскорбил короля перед его придворными. Это было всего лишь несколько месяцев назад. Отчего же сейчас он чувствует себя так мерзко, как-то совсем не по-мужски? - С чего все эти негодяи бегут из дома?

Управляющий бросил на господина странный взгляд, как будто Гутвульф вдруг спросил его, где право, где лево.

- Отчего? Из-за войн и грабежей на границе, из-за хаоса во Фростмарше. И, конечно, из-за Белых лисиц.

- Белые лисицы?

- Вы, конечно, знаете о Белых лисах, мой лорд, - управляющий уже не скрывал своего скептицизма. - Несомненно, так как они пришли на помощь армии, которой вы командовали при Наглимунде.

Гутвульф поднял голову, задумчиво теребя свою верхнюю губу.

- Ты имеешь в виду норнов?

- Да, господин. Белые лисицы - так называет их простой народ из-за их мертвецкой бледности и лисьих глаз. - Он подавил дрожь. - Белые лисы.

- Ну и что про них? - спросил граф. - Какое они имеют отношение к моему урожаю, да сотрясет Эйдон твою душу?

- Но они же движутся на юг, граф Гутвульф, - управляющий удивился. - Они покинули свое гнездышко в Наглимундских развалинах. Люди, которым приходится ночевать под открытым небом, видели, как они носятся в потемках по холмам, подобно привидениям. Они передвигаются ночью группами и все время на юг - к Хейхолту. - Он тревожно оглянулся, как будто только что поняв, что он сказал. - Пробираются сюда.

После ухода управляющего Гутвульф долго сидел за графином вина. Он взялся было за шлем, чтобы надраить и его, посмотрел на клыки слоновой кости, украшавшие его, и отложил, так и не почистив. Душа не лежала к этому делу, хотя король ожидал, что через несколько дней он возглавит его гвардию в походе, а доспехи как следует не чистились с самой осады Наглимунда. Вообще со времени осады все пошло наперекосяк: у него такое чувство, что по замку бродят привидения, а в его сны вторгается этот проклятый серый меч и два его собрата; он просто боится ложиться спать, боится заснуть... Он отставил вино и загляделся на мигающую свечу. Потом ощутил некоторый подъем настроения: по крайней мере это все ему не чудится. Нескончаемые ночные шуми, неприкаянные тени в залах и во дворах, бесследно исчезающие полуночные посетители Элиаса все это и многое другое заставило графа Утаньята усомниться в своем здравом уме. Когда король заставил его дотронуться до этого чертова меча, Гутвульф стал определенно считать, что благодаря колдовству или иным путем, но в нем появилась трещина, через которую в него проникает безумие, чтобы его уничтожить. Но, оказывается, это не причуда и не игра воображения, что и подтвердил управляющий. Норны собираются в Хейхолте. Идут Белые лисы.

Гутвульф достал из чехла нож и послал кувыркающееся лезвие в дверь напротив. Оно задрожало, застряв в тяжелой дубовой доске. Граф прошаркал к двери, вытащил его, снова метнул и тут же вытащил ловким движением руки. Ветер свистел в деревьях за окном. Гутвульф осклабился. Нож снова вонзился в дерево.

Саймон лежал, как бы подвешенный между сном и несном, а голос у него в голове все говорил,

- ..Видишь ли, Хакатри, самый тихий из моих сыновей, может быть, с этого и начались все наши беды. Я упомянула две семьи, как будто только они и выжили из Венига Досай'э, но ведь нас перевезли через Великое море ладьи тинукедайя. Ни мы, зидайя, ни хикедайя не дожили бы до вступления на эту землю, если бы не Руян-мореход и его народ. Но, к нашему стыду, мы обращались здесь с Детьми Океана так же плохо, как мы обращались с ними в землях Сада за океаном. Когда большая часть людей Руяна, наконец, отбыла, отправившись в эти новые земли, я думаю, в это время и начала расти тень. О Хакатри, насколько мы были безумны, если принесли былую несправедливость в это новое место, то зло, которое должно было умереть там, на нашем родном Крайнем Востоке...

Клоунская маска плясала перед лицом Тиамака, сверкая в свете костра, покрытая странными перьями и рогами. На миг он почувствовал замешательство. Почему Праздник ветра настая так рано? Ведь до ежегодного празднества в честь Того, Кто Гнет Деревья, остаюсь месяцы! Но вот перед ним один из клоунов кланяется и пляшет, а чем объяснить тяжелую головную боль, как не выпитым накануне в избытке тростниковым пивом - вернейшим признаком наступления праздника?

Ветряной клоун издал звякающий звук, потянув за что-то из руки Тиамака. Что он делает, этот клоун? Потом вспомнил: ему нужна монетка. Конечно, каждый ведь должен иметь бусинки или монетки для Того, Кто Гнет Деревья. Клоуны собирали эти блестящие трофеи в глиняные кувшины, чтобы трясти их, поднимая к небу. Подобные трещотки и создавали основную музыку праздника - их шум привлекал благосклонное внимание Того, Кто Гнет Деревья, и бог не давал разгуляться вредным ветрам и наводнениям.

Тиамак знал, что следует отдать клоуну его монетку. Разве не для этого он ее припас? Но то, как настойчиво ощупывал его этот клоун, вызвало неприязнь Тиамака. Маска подмигивала и ухмылялась. Тиамак, пытаясь побороть чувство недоверия, крепче сжал в руке монетку. Что же происходит?..

Его зрение внезапно прояснилось, и глаза расширились от ужаса. Подпрыгивающая клоунская маска оказалась чешуйчатой головой ганта, прямо над ним свисающего с лианы, болтающейся над рекой. Гант тихонько трогал его своими паучьими пальцами, терпеливо пытаясь выковырять нож из потной от сна ладони.

Человек вскрикнул от отвращения и откинулся назад - к корме лодки. Гант заскрежетал и защелкал ротовыми щупальцами, помахивая лапой, покрытой роговой оболочкой, как бы пытаясь уверить его, что все это было просто ошибкой. Вмиг Тиамак ухватился за шест и замахнулся вдоль борта, чтобы сбить ганта, пока тот не улизнул вверх по лиане. Раздался звук удара о панцирь, и гант полетел через лодку, поджав лапы, как обгоревший паук. Раздался лишь тихий всплеск, когда он плюхнулся в зеленую воду.

Тиамака передернуло от отвращения, пока он ждал его появления над водой. Над его головой раздался целый хор цокающих звуков. Он быстро взглянул наверх и увидел полдюжины гантов, каждый размером с большую обезьяну, которые уставились на него с безопасного расстояния - с верхних веток. Их черные, ничего не выражающие глаза блестели; Тиамак нисколько не сомневался, что если бы они знали, что он не может стоять, они бы тотчас же набросились на него, хотя обычно ганты не набрасываются на взрослых людей, даже раненых. Как бы странно это ни было, он мог лишь надеяться, что они не поймут, как он на самом деле слаб или какие раны скрывает его кровавая повязка.

- Вот так-то, мерзкие жуки! - закричал он, воинственно размахивая шестом и ножом. Морщась от боли, он только молился, чтобы не упасть от истощения сил; он был уверен, что в этом случае ему уже не удастся очнуться. - Спускайтесь, и я проучу вас, как вашего приятеля!

Ганты злобно цокали в ответ, но делали вид, что можно не торопиться: если он им сегодня не достанется, какие-нибудь другие ганты непременно доберутся до него. Их жесткие панцири, местами покрытые лишайником, скрежетали, когда они карабкались вверх по ветвям. Не поддаваясь накатившему на него приступу дрожи, Тиамак медленно направил плоскодонку на середину стремнины, подальше от нависающих ветвей.

Утреннее солнце не поднялось и до середины неба, когда он видел его последний раз, а сейчас оно, к его ужасу, оказалось уже далеко за полуденной отметкой. Очевидно, он заснул сидя, несмотря на ранний час. Лихорадка сильно изнурила его. И хотя ему стало немного легче, по крайне мере, на данный момент, он был все еще страшно слаб, а раненая нога, казалось, горела огнем.

Внезапный хохот Тиамака прозвучал хрипло и неприятно. Подумать только, пару дней назад он строил грандиозные планы насчет того, куда ему отправляться, кому из великих мира сего, жаждущих его услуг, посчастливится заполучить его, а кому придется потерпеть! Он вспомнил, что решил отправиться в Наббан, как о том просили старейшины его племени, и что Кванитупулу придется пока подождать - решение, которое стоило ему многих часов тревожных размышлений. Теперь его тщательный выбор был изменен самым непредвиденным образом. Ему повезет, если вообще удастся добраться до Кванитупула живым, а долгое Путешествие до Наббана вообще немыслимо. Он потерял много крови, его терзала рана: ни одна из трав, которые могли бы помочь, не росла в этой части Вранна. К тому же, словно для того, чтобы сделать его еще несчастнее, стая гантов увидела в нем добычу, которую скоро можно будет растерзать!

Сердце учащенно билось, серая пелена слабости обволакивала тело. Он протянул свою тонкую руку за борт и брызнул в лицо прохладной водой. Эта мерзкая тварь действительно прикасалась к нему, хитрая, как карманный воришка: она пыталась выбить нож из его руки, чтобы стая могла наброситься на него, безоружного... Можно ли думать, что ганты всего лишь животные? Некоторые из его соплеменников утверждали, что они всего лишь жуки или крабы-переростки. Хотя они были очень похожи на крабов, Тиамак уловил затаенный интеллект в их беспощадных черных агатовых глазах. Ганты могут быть творениями Тех, Что Напускают Тьму, а не Той, Что Произвела Человеческое Дитя, но от этого они на становятся глупее.

Он поспешно осмотрел содержимое лодки, чтобы убедиться, что ганты ничего не похитили до того, как он пришел в себя. Несколько предметов одежды, врученный ему старейшинами Призывный жезл, немногочисленная кухонная утварь, рогатка, свиток Ниссеса в промасленном мешочке - все его жалкие пожитки были разбросаны на дне лодки. Все, казалось, было на месте.

Тут же лежали остатки рыбы, с поимки которой и начались его беды. Видимо, на протяжении последних двух дней, когда он ощущал то лихорадку, то приступы безумия, он, очевидно, съел большую часть ее, если только птицы не склевали все до костей, пока он спал. Тиамак пытался восстановить в памяти, как он провел это время, но все, что он смог вспомнить, была бесконечная работа шестом, в то время как небо и вода изливали на него свою глазурь, как стекает она с плохо обожженного глиняного горшка. Помнил ли он, что необходимо разжигать костер и кипятить болотную воду, прежде чем промывать ею раны? У него было смутное воспоминание, что он пытался поджечь трут, который лежит в глиняном горшке, но удалось ли разжечь костер, не помнил.

Это отчаянное напряжение памяти вызвало головокружение. Что толку беспокоиться по поводу того, что сделано или не сделано, сказал он себе. Конечно, он все еще болен; его единственный шанс на спасение - добраться до Кванитупула, прежде чем снова начнется приступ лихорадки. С сожалением покачав головой, он выбросил рыбий скелет за борт - размеры его еще раз подтвердили, что рыбина была превосходной, - потом натянул рубашку, так как его снова затрясло. Он откинулся на корму и потянулся за шляпой, которую сплел из пальмовых ветвей в первые дни путешествия. Он натянул ее поглубже, пытаясь уберечься от беспощадных дневных лучей, еще раз обмыл глаза и стал работать шестом, с усилием удерживая лодку на стремнине. Каждое движение причиняло ему боль.

Лихорадка все-таки возвратилась в какой-то момент ночью. Когда Тиамаку удалось вырваться из ее тисков, он обнаружил, что ложа его лениво кружит в болотной заводи. Состояние ноги, хотя она распухла и невыносимо болела, не показалось ему намного хуже. Если ему повезет добраться до Кванитупула в ближайшее время, он, возможно, и не лишится ее.

Стряхнув с себя последние путы сна, он вознес еще одну молитву Тому, Который Всегда Ступает по Песку, чье существование, несмотря на постоянный скептицизм Тиамака, теперь, после злоключения с крокодилом, показалось гораздо более вероятным. Было ли ослабление неверия вызвано лихорадкой, от которой мутится разум, или возрождением истинной веры, вызванным близостью смерти, Тиамаку было все равно. Он и не стал вдаваться глубоко в анализ своих чувств. Если не боги, то кто поможет ему в этой предательской болотине, а его собственная решимость ослабевает с каждым часом. Перед лицом этой простейшей альтернативы Тиамак обратился к молитве.

Он выбрался, наконец, из заводи и добрался до места, где сходились различные водные пути. Трудно было сказать, как ему вообще это удалось. Он мог ориентироваться только по звездам, особенно ему помогли Луна и Выдра с ее сверкающими лапами: они указали ему направление на Кванитупул и к морю.

До самого рассвета он без остановки работал шестом, а утомленная голова и израненное тело потребовали отдыха. Стараясь не заснуть, он еще немного проплыл по течению, отталкиваясь шестом от топкого берега, пока не обнаружил большого камня, который выковырял, чтобы привязать к леске вместо якоря. Он хотел обезопасить себя от гантов и другой нежелательной компании и как следует выспаться, в чем так остро нуждался.

Теперь, когда ему удалось наверстать потерянное время, Тиамак не отставал от намеченного графика. Часть следующего дня у него пропала из-за приступа лихорадки. Эго был, по его подсчетам, восьмой или девятый день пути. И все же он немного продвинулся за вечер. После того, как солнце погрузилось в далекие западные болота, Тиамак в удовольствием отметил, что количество насекомых-кровососов значительно убавилось; это, а также необычайно приятное голубоватое свечение сумерек оказались такой желанной переменой по сравнению с раскаленным дневным воздухом, что он устроил себе пир, съев довольно неаппетитное на вид речное яблоко, которое нашел висящим на ветке. Обычно в эту пору речные яблоки не встречались на деревьях: те плоды, что не успели склевать птицы, осыпались, и их уносило течением. Подпрыгивая на воде поплавками, они оседали на какой-нибудь запруде или кочке между корней деревьев. Поэтому Тиамак воспринял находку яблока как добрую примету. Он отложил его, вознеся благодарение небесным благодетелям. Лакомство, отложенное впрок, станет еще более вкусным, когда он решится его съесть.

.Сверху речное яблоко показалось кислым, но бледная мякоть в середине была необычайно сладкой. Тиамак, который в течение многих дней питался только водяными жуками и съедобными травами и листьями, пришел в такой восторг от вкуса этого фрукта, что чуть не потерял сознания. Большую часть яблока он отложил на потом.

О Кванитупуле можно было бы сказать, что он занимает северный берег верхнего выступа залива Ферракоса, если бы в этом месте был настоящий берег: Кванитупул лежал на самой северной окраине Вранна, но все же большая часть его территории приходилась на болота.

То, что когда-то было небольшим торговым селением, состоящим из нескольких десятков деревянных домов и свайных хижин, разрослось, когда торговцы из Наббана, Пирруина и с Южных островов открыли ряд ценностей, которые поступали туда из недоступных глубин Вранна, недоступных никому, разумеется, кроме самих враннов. Перья экзотических птиц для дамских туалетов, сушеная глина для красителей, фармацевтические порошки и минералы несравненной редкости и силы воздействия - из-за всего этого и многого другого базары Кванитупула кишели купцами и торговцами Со всего побережья. Однако здесь практически не было земли. Приходилось вбивать колья в топкий берег, нагружать лодки с плоскими днищами растертыми в порошок камнями и гипсом и затапливать их вдоль берегов болотистых водных путей. На этих укрепленных площадках и возникли многочисленные строения и переходы.

По мере роста Кванитупула наббанайцы и пирруинцы поселились здесь радом с враннами в богатых кварталах, пока город не разросся на многие лиги, пересеченный каналами и соединенный подвесными мостами. Он рос как водный гиацинт, заполняя собой все выходы из болотистой местности. Он вознесся в своем жалком величии над заливом Ферракоса так же, как его старший и более крупный собрат Анзис Пелиппе - над Эметгинским заливом на центральном побережье Светлого Арда.

Все еще оглушенный лихорадкой, Тиамак обнаружил, что его лодку вынесло наконец из безлюдных болот в запруженную водную артерию Кванитупула. Сперва в зеленых водных просторах неподалеку показались лишь несколько других плоскодонок. Почти все лодки управлялись враннами, на многих из них были традиционные украшения из перьев, надетые в честь их первого визита в самое великолепное из всех болотных селений.

По мере продвижения к Кванитупулу в каналах становилось все более тесно. Суда, не только такие крошечные, как лодка Тиамака, но и корабли разного типа и размера - от украшенных искусной резьбой и навесами баркасов богатых купцов до огромных парусников, груженных зерном, и барж, груженных камнем, скользили по воде. Величественные как киты суда заставляли более мелкие лодки разбегаться в стороны, иначе им грозил риск быть опрокинутыми.

Вид Кванитупула обычно доставлял Тиамаку удовольствие, хотя, в отличие от своих соплеменников, он повидал Анзис Пелиппе и другие портовые города Пирруина, в сравнении с которыми Кванитупул был лишь убогим подобием города. Но сейчас на него снова накатила лихорадка. Плеск воды и крики жителей этих мест казались далеким шумом, а водные пути, по которым он не раз путешествовал, казались ему совершенно незнакомыми.

Он не мог вспомнить название гостиницы, в которой ему было указано остановиться. В письме, доставка которого стоила жизни Чернильному Пятнышку, одному из отважных голубей Тиамака, отец Диниван велел ему... велел ему...

Ты совершенно необходим. Да, эту часть он помнил. Лихорадка не давала сосредоточиться. Отправляйся в Кванитупул, писал Диниван, остановись в таверне, о которой мы говорили, и жди моих дополнительных указаний. Что еще сообщал священник? От тебя, возможно, зависит больше, чем жизнь.

Но о какой таверне идет речь? Тиамака испугало яркое пятно, возникшее перед его затуманенным взором. Он вовремя поднял голову, чтобы избежать столкновения с большим судном, на носу которого были нарисованы два огромных глаза. Владелец судна прыгал на корме, потрясая кулаком в сторону Тиамака, когда тот проплывал мимо. Рот этого человека двигался, но в ушах Тиамака стоял какой-то гул, и он он слышал слов, пытаясь выгрести в сторону и не попасть в сильное кормовое течение. Какая же таверна?

"Чаша Пелиппы"! Это название вдруг осенило его, как будто гром ударил с ясного неба. Он не понял, что прокричал его вслух, но вокруг стоял такой шум, что его неосторожный поступок ничего не значил.

"Чаша Пелиппы" - таверна, упомянутая Диниваном в одном из писем.

Она принадлежала бывшей монахине ордена Св. Пелиппы. Тиамак не мог вспомнить ее имени, но помнил, что она все еще не прочь порассуждать на темы теологии и философии. Моргенс останавливался там, когда посещал Вранн, потому что ему нравилась владелица и ее свободомыслие.

По мере возвращения к нему этих воспоминаний Тиамак почувствовал некоторый подъем духа. Возможно, Диниван тоже будет в этой гостинице! Или, и того лучше, сам Моргенс остановился там, и тогда станет понятным, почему все послания Тиамака к нему в Хейхолт оставались без ответа. Как бы то ни было, с помощью этих имен носителей свитка в качестве гарантии он может рассчитывать на постель и на сочувствие в "Чаше Пелиппы"!

Все еще не оправившись от лихорадки, но уже воспрянув духом, Тиамак снова согнул свою ноющую спину над шестом. Его хрупкая лодчонка заскользила по грязным зеленым водам.

Странное присутствие в голове Саймона снова дало о себе знать. Чары женского голоса Не отпускали его, удерживая в своем нежном плену, окутывая колдовством, в котором не было ни единой щели или шва. Он был окружен непроницаемой мглой, как бывает перед самым погружением в сон, но мысли его были такими же будоражащими и живыми, как у человека, который лишь притворяется спящим, в то время как его враги строят козни против него на другом конце комнаты. Он не просыпался, но и не поргужался в забытье. Он вслушивался в голос, который вызывал образы, исполненные красоты и ужаса.

- И хотя ты удалился, Хакатри, - в смерть или на Крайний Запад, я не знаю куда, - я все же скажу тебе это; ибо никто не знает, как проходит время на Дороге снов или где блуждают мысли, сброшенные на чешую Великого Червя или на других Свидетелей. Может случиться так, что где-то... или когда-то... ты услышишь эти слова и узнаешь о своей семье и о своем народе.

К тому же мне просто необходимо поговорить с тобой, возлюбленный сын мой, хотя тебя давно уже нет рядом.

Ты знаешь, что твой брат винил себя за твою страшную рану. Когда ты отправился на Запад, чтобы найти исцеление сердечной тоске, он остался холодным и неудовлетворенным.

Я не стану рассказывать тебе о том, какому разорению была подвергнута наша земля этими мореходами - смертными, пришедшими из-за моря. Кое-какие предзнаменования их прихода были тебе известны еще до ухода. Некоторые думают, что именно риммеры нанесли нам самый страшный удар, потому что они низвергли Асу'а - наш величайший дом, а тех из нас, что выжили, изгнали. Некоторые говорят, что нашими главными врагами были риммеры, многие, однако, полагают, что самая страшная рана была нанесена, когда твой брат Инелуки поднял руку на Ий'Унигато, твоего отца и моего мужа, и поразил его в Большом зале Асу'а.

Найдутся и такие, что скажут: первая тень появилась из глубины времен в Венига Досай'э - в Утраченном Саде, и мы принесли ее с собой в сердцах наших. Они станут утверждать также, что те, кто рожден здесь, в этой новой земле, как и ты, сын мой, приходят в мир с душой, уже пораженной этой тенью. Таким образом, считают они, невинности в мире не было с того самого времени, когда мир был молод.

Много вопросов связано с тенями, Хакатри. При первом взгляде все кажется, простым: есть нечто, заслоняющее свет. Но то, что затенено с одной стороны, может, если посмотреть с другой стороны, дать сверкающее отражение. То, что скрыто тенью сегодня, завтра может погибнуть в ярком солнечном свете, и мир понесет утрату с его исчезновением. Не все, живущее в тени, плохо, сын мой...

"Чаша Пелиппы"... "Чаша Пелиппы"...

Тиамаку было трудно сосредоточиться. Он рассеянно повторил это название еще несколько раз, тут же забыв, что оно значит, потом понял, что видит перед собой вывеску с изображением золотой чаши. Он недоуменно смотрел на нее некоторое время, пытаясь сообразить, как он здесь оказался, потом начал искать место, где бы привязать лодку.

Вывеска находилась над дверью большого, но ничего особенного собой не представляющего сарая в той части заводи, где располагались складские помещения. Казалось, что это шаткое строение провалилось между двумя более крупными зданиями, подобно пьянчуге, которого поддерживают двое приятелей. Целая армада лодок - маленьких и среднего размера - покачивалась на воде перед ним. Все они были привязаны к пристани или к столбам, на которых стояло это примечательное строение и его неряшливые собратья. Таверна была на редкость тихой, как будто и гости и хозяева ее заснули.

Сильный приступ лихорадки и крайняя усталость полностью истощили силы Тиамака. Он в отчаянии смотрел на перекрученную веревочную лестницу, свисавшую с площадки. Пытаясь зацепить ее шестом, он не смог дотянуться даже до последней ступеньки. Он подумывал о том, чтобы прыгнуть до нее, но даже затуманенным сознанием понимал, что если ты настолько ослаб, что не в состоянии плыть, глупо прыгать в маленькой лодке. Убедившись, наконец, в безвыходности положения, он хрипло крикнул.

Если это любимый приют Моргенса, подумал он несколько позже, то доктор чересчур терпим к нерасторопности обслуживающего персонала. Он возобновил свои блеющие крики, поражаясь страдальческому звучанию своего голоса в этом всеми забытом месте. Наконец седовласая голова показалась в дверях наверху и долго оставалась там, рассматривая Тиамака, как будто он был интересной, но неразрешимой загадкой. Наконец владелец головы покинул безопасное укрытие и выступил вперед. Это был старый житель Наббана или Пирруина, высокий, хорошо сложенный, но выражение его розового лица напоминало выражение лица ребенка. Он остановился и присел на корточки у Причала, разглядывая Тиамака с приятной улыбкой.

- Лестницу, - Тиамак помахал своим шестом. - Я не могу достать до лестницы.

Старик добродушно посмотрел на Тиамака и на лестницу, затем как бы всерьез обдумал проблему. В конце концов он кивнул, улыбнувшись еще шире. Тиамак, несмотря на крайнюю усталость и боль в ноге, улыбнулся в ответ на улыбку этого странного человека. Этот милый обмен улыбками продолжался еще некоторое время, после чего человек вдруг поднялся и исчез в дверях.

Тиамак в отчаянии завыл, но старик через несколько мгновений снова появился, держа в руках лодочный крюк, которым он распутал Лестницу. Она полностью развернулась, так что конец ее оказался в зеленой воде. После недолгого и нечеткого размышления Тиамак взял из лодки несколько вещей и начал карабкаться вверх. Ему пришлось дважды остановиться во время короткого подъема. Его нога, побывавшая в пасти крокодила, нестерпимо горела.

К тому моменту, когда он достиг верхней ступени, голова его кружилась, как никогда до этого. Старик исчез, но когда Тиамак доковылял до двери и открыл ее, он снова его увидел в углу внутреннего двора, где тот сидел на груде одеял, которые, видимо, служили ему постелью. Вокруг него были мотки веревки и различные инструменты. Большую часть двора занимали две перевернутые вверх дном лодки. Одна была сильно разбита, как будто ударилась об острую скалу, вторая наполовину покрашена.

Когда Тиамак пробрался между банками с белой краской, которой был заставлен проход, старик еще раз глупо улыбнулся ему, потом откинулся на одеяла, как бы готовясь заснуть.

Дверь в конце двора вела непосредственно в таверну. На нижнем этаже был только довольно безвкусно украшенный общий зал с несколькими табуретами и столами. Пирруинка с кислой физиономией стоя переливала пиво из одного жбана в другой.

-Что нужно? - спросила она.

Тиамак помедлил в дверях.

- Вы... - он наконец-то вспомнил имя бывшей монахини, - Ксорастра?

Женщина изобразила на лице гримасу.

- Умерла три года назад. Была моей теткой. Сумасшедшая была. А ты кто? Ты с болот, да? Мы здесь ни бусин, ни перьев в счет оплаты не берем.

- Мне нужно где-то остановиться. У меня повреждена нога. Я друг отца Динивана и доктора Моргенса.

- Никогда о них не слышала. Святая Элисия, но ты действительно прилично говоришь по-пирруински для дикаря, а? У нас и комнат-то нет. Можешь спать там во дворе со стариком Чеалио. Он слаб умом, но безвреден. Шесть цинтий за ночь, девять, если будешь есть. - Она отвернулась, махнув рукой в сторону двора.

Когда она кончила говорить, трое детей высыпались с лестницы, стегая друг друга прутьями, смеясь и визжа. Они чуть не сбили Тиамака с ног, пронесясь мимо него во двор.

- Мне нужно помочь с ногой, - Тиамак покачнулся, на него снова накатилась дурнота. - Вот. - Он сунул руку в кошелек на поясе и вытащил два золотых императора, которые копил несколько лет. Он их привез как раз на крайний случай, подобный этому. Да и что толку в деньгах, если умрешь? - Вот, пожалуйста, у меня есть золото.

Племянница Ксорастры обернулась. Глаза ее полезли на лоб.

- Риаппа и ее грозные пираты! - выругалась она. - Только взгляните на это!

- Прошу вас, госпожа, я вам еще могу таких принести. - Он не мог, но так было больше гарантии, что эта женщина поможет ему, зная, что у него есть еще золото. - Позовите цирюльника или целителя, чтобы осмотрел мою ногу, а также дайте мне еды и ночлег.

Рот ее, все еще разинутый от удивления при виде блестящих золотых монет, раскрылся еще шире, когда Тиамак рухнул к ее ногам, потеряв сознание.

- ..Хотя не все, что таится в тени, плохо, Хакатри, все же многое из того, что прячется в темноте, таким образом старается скрыть свое зло от глаз.

Саймон начал теряться в этом странном сне, он уже думал, что этот терпеливый страдальческий голос обращается прямо к нему. Он жалел, что так долго отсутствовал, увеличивая страдания этой высокой, но истерзанной души.