/ Language: Русский / Genre:children,

Рассказы

Владислав Крапивин


Крапивин Владислав

Рассказы

Владислав Крапивин

Рассказы

АЛЫЕ ПЕРЬЯ СТРЕЛ АЛЬФА БОЛЬШОЙ МЕДВЕДИЦЫ БЕГСТВО РОГАТЫХ ВИКИНГОВ ВОСЬМАЯ ЗВЕЗДА ГВОЗДИ ДАЛЕКИЕ ГОРНИСТЫ ЗВЕЗДЫ ПОД ДОЖДЕМ КАПИТАНЫ НЕ СМОТРЯТ НАЗАД КОСТЕР КРАСНЫЙ КЛИВЕР МИННОЕ ЗАГРАЖДЕНИЕ НАДПИСЬ НА БРАНДМАУЭРЕ НАСТОЯЩЕЕ ОСТРОВ ПРИВИДЕНИЯ ПАЛОЧКИ ДЛЯ ВАСЬКИНОГО БАРАБАНА ПЕРВЫЙ ШАГ ПИСЬМО СЕВЕРНОЙ КОРОЛЕВЫ ПЛАНШЕТ ПОЧЕМУ ТАКОЕ ИМЯ? ПУТЕШЕСТВЕННИКИ НЕ ПЛАЧУТ РЕЙС "ОРИОНА" РИСК РУКАВИЦЫ САМЫЙ МЛАДШИЙ СИГНАЛ ГОРНИСТА СНЕЖНАЯ ОБСЕРВАТОРИЯ СТРАНА СИНЕЙ ЧАЙКИ ТАБАКЕРКА ИЗ БУХТЫ ПОРТ-ДЖЕКСОН ТРОЕ С БАРАБАНОМ ШТУРМАН КОНОПЛЁВ Я ИДУ ВСТРЕЧАТЬ БРАТА

Владислав Крапивин

ПОЧЕМУ ТАКОЕ ИМЯ?

Рассказы. 1960 - 1963 гг

ПОЧЕМУ ТАКОЕ ИМЯ?

Тоник, Тимка и Римма возвращались с последнего детского киносеанса из клуба судостроителей.

- Далеко до моста, - сказал Тимка. - Айда на берег. Может, кто-нибудь перевезёт.

- Попадёт, если дома узнают, - засомневался Тоник.

Римма презрительно вытянула губы:

- Мне не попадёт.

- Он всегда боится: "Нельзя, не разрешают..." Петька и тот не боится никогда, - проворчал Тимка. - Пойдёшь?

Тоник пошёл. Уж если маленький Петька, сосед Тоника, не боится, то ничего не поделаешь.

Обходя штабеля мокрого леса и перевёрнутые лодки, они выбрались к воде. Было начало лета, река разлилась и кое-где подошла вплотную к домам, подмывала заборы. Коричневая от размытого песка и глины, она несла брёвна и обрывки плотов.

По середине реки двигалась моторка.

- Везёт нам, - сказал Тимка. - Вон Мухин едет. Я его знаю.

- Какой Мухин? Инструктор ДОСААФ? - поинтересовалась Римка.

- Ага. Его брат в нашем классе учится.

Они хором несколько раз позвали Мухина, прежде чем он помахал кепкой и повернул к берегу.

- Как жизнь, рыжие? - приветствовал ребят Мухин. - На ту сторону?

Рыжей была только Римка.

- Сами-то вы красивый? - язвительно спросила она.

- А как же! Поехали.

- Женя, дай маленько порулить, - начал просить Тимка. - Ну, дай, Жень!

- На брёвна не посади нас, - предупредил Мухин.

Тимка заулыбался и стиснул в ладонях рукоятку руля. Всё было хорошо. Через несколько минут Тимка развернул лодку против течения и повёл её вдоль плотов, которые тянулись с правого берега.

- Ставь к волне! - закричал вдруг Мухин.

Отбрасывая крутые гребни, мимо проходил буксирный катер. Тимка растерялся. Он рванул руль, но не в ту сторону. Лодка ударилась носом о плот. Тоник ничего не успел сообразить. Он сидел впереди и сразу вылетел на плот. Скорость была большой, и Тоник проехал поперёк плота, как по громадному ксилофону, пересчитав локтями и коленками каждое брёвнышко.

Мухин обругал Тимку, отобрал руль и крикнул Тонику:

- Стукнулся, пацан? Ну, садись!

- Ладно, мы отсюда доберёмся, - сказала Римка и прыгнула на плот. За ней молча вылез Тимка.

Тоник сидел на брёвнах и всхлипывал. Боль была такая, что он даже не сдерживал слёз.

- Разнюнился, ребёночек, - вдруг разозлился Тимка. - Подумаешь, локоть расцарапал.

- Тебе бы так, - заступилась Римка. - Рулевой "Сено-солома"...

- А он хуже девчонки... То-о-нечка, - противно запел Тимка.

Теперь Тоник всхлипнул от обиды. Кое-как он поднялся и в упор поглядел на Тимку. Когда Тимка начинал дразниться, он становился противным: глаза делались маленькими, белёсые брови уползали на лоб, губы оттопыривались... Так бы и треснул его.

Тоник повернулся, хромая, перешёл на берег, и стал подниматься на обрыв по тропинке, едва заметной среди конопли и бурьяна.

В переулке, у водонапорной колонки он вымыл лицо, а дома поскорей натянул шаровары и рубашку с длинными рукавами, чтобы скрыть ссадины. И всё же мама сразу спросила:

- Что случилось, Тоничек?

- Ничего, - буркнул он.

- Я знаю, - сказал папа, не отрываясь от газеты. - Он подрался с Тимофеем.

Мама покачала головой:

- Не может быть, Тима почти на два года старше. Впрочем... она коротко вздохнула, - без матери растёт мальчик. Присмотра почти никакого...

Тоник раздвинул листья фикуса, сел на подоконник и свесил на улицу ноги. В горле у него снова запершило.

- Тимка никогда не дерётся.

Папа отложил газету и полез в карман за папиросой.

- Так что же произошло?

- А вот то... Придумали такое имя, что на улице не покажешься. То-о-нечка. Как у девчонки.

- Хорошее имя. Ан-тон.

- Чего хорошего?

- А чего плохого? - Папа отложил незажжёную папиросу и задумчиво произнёс: - Это имя не так просто придумано. Тут, дружище, целая история.

- Мне не легче, - сказал Тоник, но всё-таки обернулся и поглядел украдкой сквозь листья: собирается ли папа рассказывать?

Вот эта история.

Тогда папа учился в институте, и звали его не Сергеем Васильевичем, а Сергеем, Серёжей, и даже Серёжкой. После второго курса он вместе с товарищами поехал в Красноярский край убирать хлеб на целине.

Папа, то есть Сергей, жил вместе с десятью товарищами в глинобитной мазанке, одиноко белевшей на пологом склоне. Рядам с мазанкой были построены два крытых соломой навеса. Всё это называлось: "Полевой стан Кара-Сук".

Больше кругом ничего не было. Только степь и горы. На горах по утрам лежали серые косматые облака, а в степи стояли среди колючей травы горячие от солнца каменные идолы и странные синие ромашки. Среди жёлтых полей ярко зеленели квадраты хакасских курганов. В светлом небе кружили коршуны. Их распластанные тени скользили по горным склонам.

По ночам ярко горели звёзды.

Но однажды из-за горы, похожей на двугорбого верблюда, прилетел сырой ветер, и звёзды скрылись за глухими низкими облаками.

В эту ночь Сергей возвращался с соседнего стана. Он ходил туда с поручением бригадира и мог бы там заночевать, но не стал. Утром к ним на ток должны были прийти первые машины с зерном, и Сергей не хотел опаздывать к началу работы.

Он шагал прямиком по степи. Пока совсем не стемнело, Сергей видел знакомые очертания гор и не боялся сбиться с пути. Но сумерки сгущались, и горизонт растаял. А скоро вообще ничего не стало видно, даже свою вытянутую руку. И не было звёзд. Только низко над землёй в маленьком разрыве туч висела едва заметная хвостатая комета. Но Сергей увидел комету впервые и не мог узнать по ней направление.

Потом исчезла и комета. Глухая тёмная ночь навалилась, как тяжёлая чёрная вата. Ветер, который летел с северо-запада, не смог победить эту плотную темноту, ослабел и лёг спать в сухой траве.

Сергей шёл и думал, что заблудиться ночью в степи в сто раз хуже, чем в лесу. В лесу даже на ощупь можно отыскать мох на стволе или наткнуться на муравейник и узнать, где север и юг. А здесь темно и пусто. И тишина. Слышно лишь, как головки каких-то цветов щёлкают по голенищам сапог.

Сергей поднялся на невысокий холм и хотел идти дальше, но вдруг увидел с стороне маленький огонёк. Он горел неподвижно, словно где-то далеко светилось окошко. Сергей повернул на свет. Он думал, что придётся ещё много шагать, но через сотню метров подошёл к низкой глинобитной мазанке. Огонёк был не светом далёкого окошка, а пламенем керосиновой лампочки. Она стояла на плоской крыше мазанки, бросая вокруг жёлтый рассеянный свет.

Дверь была заперта. Сергей постучал в оконце и через несколько секунд услышал топот босых ног. Звякнул крючок и скрипнули старые шарниры. Мальчик лет десяти или одиннадцати, в большом, до колен, ватнике, взглянул снизу вверх на Сергея.

- Заблудились?

- Мне надо на полевой стан Кара-Сук, - сказал Сергей.

- У Княжьего кургана? Это правее, километра три отсюда. А вы не здешний?

- Будь я здешний, разве бы я заблудился? - раздражённо заметил Сергей.

- Случается... - Мальчик переступил с ноги на ногу и неожиданно спросил:

- Есть хотите?

- Хочу.

Мальчик скрылся за скрипучей дверью и сразу вернулся с большим куском хлеба и кружкой молока.

- Там совсем темно, - объяснил он, кивая на дверь. - Лучше здесь поесть.

- Ты, что же, один здесь?

- Не... Я с дедом. У нас отара здесь. Совхозные овцы.

- Значит, пастухи?

- Дед мой пастух, а я так... Я на лето к нему приехал. Из Абакана.

Сергей сел в траву, прислонился спиной к стене хибарки и принялся за еду. Мальчик сел рядом.

- Джек, иди сюда! - негромко крикнул он и свистнул. Откуда-то из темноты появился большой лохматый пёс. Он обнюхал сапоги Сергея, лёг и стал стучать по земле хвостом.

- А зачем у вас лампа на крыше горит? - спросил Сергей, прожёвывая хлеб.

- Да так, на всякий случай. Вдруг заплутает кто... А в степи ни огонька.

- Спасибо, - сказал Сергей, протягивая кружку.

- Может, ещё хотите?

- Не надо...

Сергей не стал объяснять, что сказал спасибо не за еду, а за огонёк, который избавил его от ночных блужданий.

Мальчик позвал Сергея в мазанку, но тот не пошёл. Ночь была тёплой, да и спать не хотелось. Мальчик отнёс кружку и вернулся.

Они долго сидели молча. Лампа бросала вокруг мазанки кольцо рассеянного света, но мальчик и Сергей оставались в тени, под стеной.

- Ты каждую ночь зажигаешь свой маяк? - спросил Сергей.

- Каждую... Только дед сердится, что я керосин зря жгу. Я теперь стал рано-рано вставать, чтобы успеть погасить. Дед проснётся, а лампа уже на лавке...

Мальчик негромко засмеялся, и Сергей тоже улыбнулся.

- Сердитый дед?

- Да нет, он хороший... Он с белогвардейцами воевал, конником был. У него орден Красного Знамени есть.

- А что же он керосин жалеет?

Мальчик не расслышал, и снова наступила тишина.

- Не скучно здесь? - спросил Сергей, чтобы разбить молчание.

- Бывает, что скучно. Это, если дождь. А так интересно, тут горы, балки. В балках ручьи чистые-чистые. И шиповник цветёт... Мальчик нерешительно повернулся к Сергею, но не увидел лица. - А вечером делается тихо-тихо. И нет никого кругом. Спускаешься в долину и думаешь: а вдруг там что-нибудь удивительное... Смотришь, ничего нет. Только месяц над горой. Смешно?

- Нет, - сказал Сергей, и подумал, что ночью почему-то люди гораздо легче открывают свои тайны.

Сергей неожиданно задремал. Когда он проснулся, то увидел, что ночь посветлела. Снова проступили очертания гор, начинался синий рассвет.

Мальчик спал, завернувшись в телогрейку. Он сразу проснулся, как только Сергей поднялся на ноги.

- Эй, внук, - донёсся вдруг из мазанки стариковский голос, лампу задул? А то я сегодня рано встаю.

Мальчик вскочил. Сергей весело рассмеялся и протянул ему руку.

- Мне пора... Спасибо за огонёк, товарищ.

Мальчик смущённо подал маленькую ладонь и покосился на лампу. Она всё ещё горела неподвижным жёлтым огнём.

- Как тебя зовут? - спросил Сергей.

- Антон.

- Ну, будь здоров...

Сергей пришёл на свой стан, когда первые лучи уже пробивались между облаками и каменистой грядой. В это же время подъехал на мохнатой лошадке хакас-почтальон.

Телеграмма есть! - крикнул он. - Кто товарищ Калунов?

- Калинов, - сказал Сергей, и побледнел. - Это я.

Он рванул телеграмму и почитал первый раз быстро и тревожно, второй - медленно и с улыбкой. В телеграмме говорилось, что жена Сергея родила сына. Она спрашивала, какое дать ему имя.

- Дай коня! - закричал Сергей. - Пожалуйста, дай. Съезжу на телеграф!

- Что ты! - воскликнул почтальон. - Не могу. Ответ пиши.

И Сергей торопливо начал писать: "Поздравляю сыном Антоном родная..."

Так появился на свете ещё один Антон.

- А что дальше? - спросил Тоник.

- Всё. Конец.

Тоник, не оборачиваясь, пожал плечами и протянул:

- Ну-у... Я думал, что-нибудь интересное.

- Что поделаешь... - сказал папа.

Тоник молчал. Он приклонил голову к нагретому солнцем косяку и крепко зажмурил глаза. Ему хотелось представить, какая бывает темнота в степи, когда опускается августовская ночь.

И ещё Тонику вдруг стало обидно, что ему никогда не приходилось зажечь огонёк, который бы помог кому-нибудь.

Когда стемнело, он украдкой взял свой фонарик и вышел на улицу. В переулке горела на столбе лампочка и светились окна. За рекой переливалась целая тысяча огней. Красные и зелёные огни горел у причалов, где стояли буксиры, катера и самоходки. Далёкий самолёт пронёс над городом три цветные сигнальные лампочки... У каждого был свой огонёк, и никому, видно, не нужен был фонарик мальчишки.

И вдруг сразу исчезли все огоньки, потому что глаза Тоника закрыли чьи-то маленькие тёплые ладони. Тоник мотнул головой и сердито обернулся. Рядом стояли Римка и маленький Петька, и в руках у Римки был небольшой узелок.

- А мы картошку печь будем, - сказал Петька. Тоник толкнул ногой с обрыва обломок кирпича и слушал, как он, падая, шуршит в бурьяне.

- Ну и пеките, - ответил Тоник.

- Антон-горемыка, - вздохнула Римка. - Ты, что, сильно тогда брякнулся, да?

- Тебе бы так, - сказал Тоник.

Римка покачала узелком.

- Мы на костре будем картошку печь. Из сухой травы огонь разведём.

- Из травы! Там щепки есть на берегу...

- А тебя отпустят? - спросила Римка.

- Маленький я, что ли...

Они уже стали спускаться по тропинке, когда Тоник всё-таки решил спросить:

- А он чего не пошёл?

- Тимка-то? Дома его нет, - объяснил Петька.

- Мы проходили мимо, - сказал Римка, - да у него в окне темно. Может, спит уже.

- Ну и что же, что темно, - пробормотал Тоник. Он подумал, что, наверное, Тимка лежит на кровати и смотрит в синее окно на далёкие заречные огоньки. Всё-таки плохо, если поссоришься, да ещё зря.

- Может, он и дома, - вздохнула Римка. - Вы не помирились, да?

- Мириться ещё... - сказал Тоник. Он остановился, подумал немного и полез наверх.

Скоро все трое были у Тимкиного дома.

- Постучи в окно, - велел Тоник Петьке.

- Ну да, - сказал Петька. - Лезьте сами. Там крапива в палисаднике во какая.

Тогда Тоник вытащил из кармана фонарик. Он включил его и так повернул стекло, что свет падал узким лучом. Тоник направил луч в окошко и стал нажимать кнопку: три вспышки и перерыв, три вспышки и перерыв...

Свет жёлтым кружком ложится на занавеску за стеклом и золотил листья герани на подоконнике.

И вот, наконец, ярко вспыхнуло в ответ Тимкино окно.

АЙСБЕРГИ ПРОПЛЫВАЮТ РЯДОМ

О том, что к ним кто-то приехал, Тоник узнал ещё в коридоре. На вешалке висела рыжая собачья доха в бисеринках растаявшего снега, на полу лежал брезентовый тюк и стоял большой потёртый чемодан.

Тоник всегда радовался гостям. Но сегодня ни гость, ни даже мысль о том, что завтра воскресенье, не улучшили настроения Тоника. Поэтому он равнодушно поздоровался с высоким лысоватым человеком в сером свитере и даже не стал никого спрашивать, кто этот человек, и зачем приехал.

- Отметки, что ли плохие принёс? - поинтересовался папа, когда Тоник нехотя сел к столу и начал царапать вилкой клеёнку.

- Отметки-то хорошие... - вздохнул Тоник и положил вилку.

- А что нехорошее? - сразу встревожилась мама. - Антон, отвечай сию же минуту!

- Да понимаешь... самолётик. Бумажный. Я его на уроке выпустил случайно. А она сразу в дневник записала.

- Кто она? Ах, Галина Викторовна! Так, - деревянным голосом сказала мама. - Ну-ка, покажи дневник.

Тоник медленно слез со стула. Он знал, что оправдываться не стоит.

А дело было так. Пока весь третий "Б" умирал со скуки, слушая, как Лилька Басова объясняет у доски пустяковую задачку, Тоник мастерил из тетрадного листа маленький аэроплан.

Клочки бумаги упали на тетрадную обложку. "Будто льдины в голубой воде, если смотреть на них с самолёта", - подумал Тоник. Летать и смотреть с высоты на льдины ему не приходилось, но это было неважно.

На одном из клочков он поставил несколько чернильных точек: на льдине оказались люди. Они терпели бедствие. С северо-запада и востока на льдину двигались громадные, ослепительно сверкающие голубоватым льдом айсберги. Тоник сделал их из самых больших обрывков бумаги. Он читал недавно об айсбергах, и знал, что шутить с ними опасно. Сейчас они сойдуся, сплющат льдину, и люди погибнут в ледяной воде. Спасти их может только самолёт. Скорей!

Но пилот не рассчитал силы мотора. Самолёт ударился бумажным крылом о чернильницу, взмыл вверх и упал в проходе между парт...

- Да-а, - сказал папа, прочитав запись учительницы. А мама обратилась к гостю:

- Хорош, а? Беда с ним. - Затем она повернулась к сыну. Спроси-ка у Германа Ивановича, пускал ли он на уроках самолёты.

Тоник исподлобья взглянул на приезжего, но тот спрятал лицо за большой кружкой и торопливо глотал горячий чай. "Факт, пускал", решил Тоник, но промолчал.

- Мы ещё с тобой поговорим, предупредила мама, но было ясно, что гроза прошла.

В соседней комнате кто-то стал царапать дверь. Герман Иванович поднялся, и впустил крупного серого щенка. Одно ухо у щенка наполовину висело, другое было острым, как стрелка.

- Барс проснулся. Знакомьтесь.

Тоник тихо чмокнул губами. Щенок подбежал, ухватил Тоника за штанину и весело замотал головой. Он решил, наверно, что так надо знакомиться.

- У него какая порода? - спросил Тоник. - Лайка? А вы с Севера приехали? Я догадался сразу. А вы... видели айсберги?

Герман Иванович серьёзно посмотрел на Тоника.

- Нет, айсберги я не видел, - ответил он. - Очень хотелось увидеть, но до сих пор не приходилось.

Вечером Тоник, Тимка и Петька, сосед Тоника по квартире, сидели в палисаднике перед Тимкиным окном. Тоник рассказывал про Германа Ивановича.

- Весёлый такой. Он с папой в одном институте учился. Биолог-охотовед. Сейчас из экспедиции в Москву возвращается и решил нас навестить.

- Так, на Севере, наверно, полярная ночь, - с завистью сказал Петька.

- Нет, он говорит, что солнце бывает. Только оно низко стоит. Красное и большое. Когда летишь, солнце ниже самолёта.

- А он на самолёте прилетел?

Тимка с сожалением взглянул на Петьку:

- Чему вас учат в первом классе? Пароходы по льду не плавают.

Петька понял, что ляпнул глупость и от досады стал сбивать с веток мелкие сосульки.

- А тебе повезло, Антон, - вспомнил вдруг Тимка. - Если бы не этот ваш знакомый, влетело бы за твой самолёт.

- Тоже уж... Про всякий пустяк в дневнике писать, - сказал Тоник.

- Конечно. Вот у нас Лёнька Кораблёв живого воробья на уроке выпустил, и то ничего. Только из класса выгнали.

- Воробья? - спросил Петька.

- Ну, и Лёньку, конечно. А в дневник не писали.

- Хорошо вам, пятиклассникам, - вздохнул Тоник.

- Ага... Только пришлось Лёньке брать пальто в раздевалке и полчаса по улицам ходить, чтобы завуч не поймал в коридоре. А знаешь, какой мороз был!

- Подумаешь, мороз! Герман Иванович недавно прямо в снегу ночевал. В тайге. У него и спальный мешок есть, большущий. Сверху брезентовый, а внутри меховой.

Петька оставил в покое сосульки и придвинулся ближе. У Тимки заблестели глаза.

- Настоящий?

Тоник презрительно промолчал.

- Поспать бы в нём, а?

- Я и так весь день про это думаю, - соврал Тоник, удивляясь, как такая мысль раньше не пришла ему в голову. Иметь под боком настоящий спальный мешок и не переночевать в нём!

Тимка мечтательно продолжал:

- Мы бы вдвоём в него залезли. Будто ночёвка на льдине... Не разрешат?

- Где там! - Тоник уныло махнул варежкой. - Да тут ещё этот дурацкий дневник...

Тимка наморщил лоб так, что брови уползли под шапку.

- Головы у нас есть?

- Есть.

- Значит, надо думать.

В девять часов Тимка пришёл к Тонику. Он сказал, что отец у него работает во вторую смену, сестра Зинаида ночует у Подруги, а спать одному в пустой квартире ему как-то скучновато.

- Где же тебя устроить? - задумалась мама. - На диване будет спать Герман Иванович. На раскладушке вдвоём с Тоником вы не поместитесь. Может быть, на полу?

- А знаешь, - Тоник с серьёзным видом почесал затылок, - если так сделать: Тимку - на раскладушку, а для меня попросить у Германа Ивановича этот... как его... спальный мешок?

- Ещё новости! - воскликнула мама.

- Да вы не бойтесь, Зоя Петровна, - сказал Герман Иванович и подмигнул Тонику. - Блох в мешке нет.

Мама сделала вид, что совсем не думала про блох и пошла за простынями, чтобы постелить их внутрь мешка.

Ребят поместили в маленькой комнатке, дверь которой выходила прямо на лестницу.

- Пора, - прошептал Тимка, едва был погашен свет и в квартире наступила тишина. - Ну-ка, подвинься.

Печально скрипнула покинутая раскладушка, и Тимка штопором ввинтился в спальный мешок.

- Простыни выкинуть, - заявил он. - В снегу с простынями не ночуют.

Они выкинули простыни и несколько минут прислушивались к тишине. Вдруг в коридоре раздалось осторожное шлёпанье босых ног. Кто-то сказал свистящим шёпотом в замочную скважину:

- Тоник, открой, а?

- Петька. Чего ему надо?

Тоник скользнул к двери и открыл, стараясь не скрипнуть. В полумраке он увидел две маленькие фигурки, завёрнутые в одеяла.

- Вам чего?

- В мешок, - сказал Петька.

- Дубина! Марш домой! - прошептал из мешка Тимка.

- Я тоже хочу в мешок, - хнычущим голосом сказала вторая фигурка. Это был пятилетний Петькин брат Владик, прозванный Кляксой за постоянное нытьё.

- Не влезем же! А Клякса-то ещё зачем?

- Не отстаёт, рёва.

В соседней комнате раздались тяжёлые шаги. Тимка молнией вылетел из мешка на раскладушку.

- Лезьте, черти, - выдохнул Тоник и захлопнул дверь. Они с Петькой ухватили Кляксу и затолкнули его в мешок. Петька тоже укрылся в мешке. Тоник остался стоять посреди комнаты.

Герман Иванович осторожно приоткрыл дверь.

- Хлопцы, пусть Барс у вас переночует. Можно?

- Можно, - сказал Тоник. - А вы уже легли? А я вот... тоже... ложусь.

Теперь в мешке было очень тесно.

- Звали вас? - зашептал Тимка. - Мне Клякса коленкой позвоночник сверлит. А ну, лежи тихо!

Клякса попробовал заныть.

- Заткнись, - сказал Петька так сурово, что Клякса сразу замолчал.

- Ну и достанется нам утром, - вздохнул Тоник.

- Мы рано уйдём. Не заметят, - успокоил Петька.

Минуты три они молчали. Клякса начал мирно посапывать носом. Где-то в углу тихонько скулил во сне Барс.

- Знаете что? - начал Тимка. - Просыпать нам нельзя. Попадёт, если увидят. Давайте дежурить по очереди. Каждый час меняться будем. Вон и часы.

В темноте светился циферблат будильника.

- Здорово, - сказал Петька. - Будто мы в походе.

- Давайте, будто наш пароход налетел на айсберг, и мы высадились на льдину, - предложил Тоник.

- На что налетел? - не понял Петька.

- На айсберг, на ледяную гору. Такие в северных морях плавают.

Тимка не согласился высаживаться на льдину.

- Там еды нет. Лучше на необитаемый остров. На острове хоть белые медведи.

Они поговорили ещё немного, поспорили, водятся ли на Северном полюсе пингвины и бывает ли над южным полюсом северное сияние. Потом договорились, что первым будет дежурить Тимка. Кляксу от дежурства освободили.

У Тоника слипались глаза.

- Спишь? - спросил Тимка.

- Сплю. Чего нам бояться? Полярная ночь кончилась.

- Скоро за нами придёт самолёт.

- Конечно. Но следи за белыми медведями. Возьми мой револьвер.

Через час Тимка локтем растолкал Тоника.

- Твоя очередь. Слышишь?

- Ага... - зевнул Тоник.

Тимка повернул голову и прошептал ему в самое ухо:

- Ты Петьке дай поспать побольше. Всё-таки мы старшие.

- Конечно, - пробормотал Тоник. - Дам...

Он сказал это машинально, а думал о другом. Тоник думал, что тень, которая ложится от него на снег, очень длинная. Так было потому, что солнце стояло совсем низко. Большое, красное, как спелый помидор, оно повисло над кромкой льдов. Снег был залит оранжевым светом. Фиолетовые тени далеко тянулись по нему от ледяных глыб. Льды кончались у чёрных береговых скал.

У самого берега медленно плыли айсберги. Они были громадные, как горы. С одной стороны их освещали красные лучи, с другой, в тени, айсберги были голубые. Они целиком отражались в тихой тёмно-зелёной воде. Потом по снегу скользнула большая тень, и в воздухе стал кружить самолёт. Был он белый, в тонкую синюю клетку. Громко шуршали его бумажные крылья...

Утром, в половине девятого, Герман Иванович пошёл в комнату, чтобы взять из чемодана бритву. Он открыл дверь и замер на пороге. Из его спального мешка торчали четыре головы. Справа виднелся аккуратный Петькин чубчик, за ним тёмный взлохмаченный затылок Тоника, Тимкин белобрысый ёжик и стриженная под машинку круглая голова Кляксы.

А в раскладушке, удобно расположившись на чистой простыне, спал Барс. Он морщил нос и беззвучно рычал. Барсу снились белые медведи.

МИНУТА СОЛНЦА

У забора, где растут большие лопухи и высокий репейник, есть скамейка. Это даже не настоящая скамейка, а старая доска на столбиках из обломков кирпичей. Столбики сложили ребята. А доску они оторвали от забора, чтобы получилась лазейка. Теперь хорошо: и дорога к реке стала короче, и скамейка есть. Можно здесь посидеть и поговорить о разных вещах.

Но сейчас говорить не с кем. Тоник сидит один. Тимка всё ещё купается, а Петька с Кляксой и Римка ушли обедать. Только на самом конце скамейки греется на солнышке тощий кот Аркашка. Он дремлет, но один глаз у кота всё равно приоткрыт. Аркашка и во сне следит этим глазом, нельзя ли поймать бабочку или даже воробья, чтобы сожрать. Серый Аркашка ещё не совсем взрослый кот, но бандит и обжора.

С другого конца двора слышен голос:

- Тоник, иди же, наконец, обедать!

Это мама зовёт его. Но уходить Тонику не хочется. Солнце пригревает голые плечи, маленький ветер трогает волосы, которые уже высохли после купания. Иногда хорошо посидеть просто так, глядя, как качаются листья травы.

- Щас, - говорит Тоник. - Это значит "сейчас".

- Никаких "щас"! Всё остынет. Через минуту чтобы был дома!

Минута - это много или мало? Тоник не раз сидел здесь и знает, что за минуту тень от забора должна переползти с рыжего кирпичного обломка примерно вон до того клочка бумаги в траве. Чтобы ветер не сдвинул бумажку с места, Тоник вытягивает ногу и прижимает клочок пяткой.

Тень движется почти незаметно для глаза. Но зато очень даже заметно для глаза выползает из травяных джунглей чёрный жук с усами. Жук блестящий и круглый. Величиной он с копейку. Жук карабкается, как по канату, по шнурку от тапочки и взбирается на ногу к Тонику. Тоник вздрагивает и хочет сбросить усатого гостя. Только тут же спохватывается, потому что надо воспитывать в себе смелость. А как быть смелым, если пугаешься какого-то жучка?

Тоник решает сидеть и не шевелиться. Жук очень быстро ползёт вверх по ноге. Даже совсем его не чувствуешь, такой он лёгкий. Но хоть лёгкий и маленький он, а всё равно страшновато: вдруг возьмёт, да как цапнет! Но жук не цапает, а мирно продолжает свой путь. Добрался почти до колена. Здесь он останавливается и начинает шевелить усами. "Зачем он полез на такую высоту?" - думает Тоник. Наверно, это очень любопытный жук. А может быть, это даже великий путешественник из Страны насекомых. Он бродил сейчас в незнакомом лесу из гигантских репейников, среди кирпичных скал под лопухами. громадными, как зелёное небо. Когда-нибудь путешественник вернётся домой, и на радостях насекомые устроят бал. Божьи коровки будут водить на широких листьях медленный хоровод, разноцветные бабочки примутся танцевать "Вальс цветов" под оркестр весёлых кузнечиков. А знаменитый жук сядет в кругу усатых родственников и соседей и начнёт рассказ про чужие края, приключения и встречи с чудовищами.

Тоник подумал о чудовищах и покосился на кота. Вовремя вспомнил. Аркашка открыл оба глаза. Полосатый хвост его тихо вздрагивал от охотничьего азарта. Аркашка увидел жука!

Тоник пальцем сбросил "путешественника" в траву, а коту показал язык. Аркашка с досады зажмурил оба глаза. А жук скрылся в траве. Наверное, сидел под лопухами и думал о непонятной силе, которая швырнула его с высокой горы. Будет о чём рассказать друзьям насекомым!..

Край тени, пока Тоник наблюдал за жуком, сполз с кирпичного обломка и почти коснулся бумажного обрывка. Тень делалась всё короче, освобождая место для солнца. И вдруг самый храбрый луч, который дальше других забрался в траву, заблестел на чём-то серебристом.

Тоник не успел даже заинтересоваться, что это там загорелось под солнцем. Он сразу вспомнил, как увидел такой же серебряный блеск в густом лесу.

Это случилось в начале лета. Тоника и ещё многих третьеклассников должны были принимать в пионеры. Сбор дружины решили сделать необычным, провести его в лесу. Кончался май, и вокруг широких полян празднично шумели светлые берёзки.

Тоник рано проснулся в то утро.

Но, как назло, договорился он идти на сбор вместе с Тимкой, и поэтому случилась беда.

Тимка слишком долго собирался. Он сначала чистил ботинки, потом искал фуражку, хотя можно было идти и без неё. Тоник нетерпеливо ёрзал на стуле, а Тимка вытаскивал фуражку из-за шкафа шваброй и говорил:

- Успеем. Ещё даже рано придём.

Он совсем не волновался, этот Тимка, потому что его приняли в пионеры два года назад.

И они опоздали в школу, где перед походом в лес собиралась дружина.

Это была такая беда, с которой справиться невозможно. Ссутулившись, Тоник отвернулся к стене и стал отковыривать ногтем масляную краску.

В непривычной тишине пустого коридора чётко тикали часы. Часам всё равно, если даже у человека громадное несчастье.

- Слёзки на колёсиках. Подумаешь... - сердито сказал Тимка. - А ну, айда бегом! Дорогу-то я знаю.

Тоник помнит огородные плети и рыхлые гряды на окраине, через которые он с Тимкой мчался напрямик. Ещё помнит зелёное поле и дальнюю стену леса. Лес был всё ближе и ближе. И, наконец, обступил их со всех сторон.

Ребята отдыхали и бежали снова. И над вершинами сосен, не отставая от Тоника и Тимки, мчались белые облака.

Но вот за ручьём, у опушки берёзовой рощицы, затерялась последняя тропинка. И пришлось остановиться.

- Подумаешь... - снова сказал Тимка. Но больше ничего не сказал. Тоник отвернулся от него. Было тихо в лесу. Облака неподвижно стояли над деревьями. Солнце насквозь просвечивало молодые листики и блестело у Тоника на ресницах. А потом из-за деревьев ударил в глаза другой, яркий серебряный блеск. Тоник невольно взглянул туда из-под ладони и сразу вскочил.

И облака снова помчались над вершинами деревьев, а потом остановились над широкой поляной. На поляне большим квадратом выстроилась дружина, а в середине этого квадрата стоял горнист Васька Серёгин и готовился протрубить сигнал "слушайте все!" Солнце ослепительно горело на венчике горна...

И сейчас, когда что-то засверкало в зелени серебряным блеском, Тоник вспомнил этот самый хороший день.

Но что же там в траве? Он хочет встать и посмотреть, но тут вырастает и разбегается по всему двору мягкая серая тень. Тоник поднимает голову. Маленькое облако набежало на солнце. У облака тёмная серединка и лохматые, жёлтые от просвечивающих лучей края. Рядом с ним стоят в небе два других облачка, поменьше.

- Облака, облака... - шепчет Тоник, и вдруг сами собой добавляются несколько слов: - Вы лохматые бока...

Почему-то вспоминает сразу же Тоник, как ещё прошлым летом неожиданно у него сложились строчки про голубей, улетающих к солнцу. Он прибавляет их к новым строчкам про облака, и получается не то песенка, не то считалка:

Облака, облака,

Вы лохматые бока,

К солнцу не летите!

Все вы там сгорите...

И облака, испугавшись, уходят от солнца. Серебряный блеск острым лучиком снова покалывает глаза. Тоник вскакивает и раздвигает стебли лебеды.

Там лежит жестяной пропеллер. Знакомый пропеллер-вертолёт, который Тоник недавно вырезал из блестящей консервной банки. Нашёлся!

Но тут будто снова тень ложится на землю. Только это не тень. Солнце светит по-прежнему. Просто убегает от Тоника хорошее настроение. Ведь из-за пропеллера поссорился он с Петькой. Значит, зря поссорился.

Два дня назад Тоник и Петька запускали "вертолёт" с нехитрого сооружения из катушки для ниток и палочки. Дёрнешь за нитку пропеллер срывается с места и с жужжанием летит на другой конец двора. И вот один раз "вертолёт" упал в траву, а недалеко стоял Петькин брат Клякса. Встав на четвереньки, пошарил Клякса в траве, поднялся и сказал:

- Нету.

Тоник с Петькой поискали и тоже не нашли. И показалось Тонику, что глаза у Кляксы блестят как-то подозрительно.

- Клякса, говори сразу! - потребовал он. - Стянул вертолёт?

- Нету, - повторил Клякса.

- Лучше отдай, а то получишь сейчас, - вмешался Петька.

Клякса переступил с ноги на ногу и заморгал:

- Нету же его...

- Не брал он, - уверенно произнёс Петька. - Если он врёт, то не моргает, а просто сопит.

- Он и сейчас сопел, - настаивал Тоник. - Он под рубашку сунул вертолёт. Дай-ка, посмотрю.

Но Петька не дал.

- Думаешь, все жулики, да?

- Я не думаю... А Клякса жулик. Камеру от футбола кто стянул? Он стянул и гвоздём пропорол.

Это была правда, но Петька обиделся за Кляксу. Хоть Клякса и рёва, а всё равно брат.

- Может, ты сам и пропорол, - нахально заявил Петька.

Драки не случилось, потому что Петька почти на два года младше Тоника. Так всегда. Кто бы не ссорился здесь, драк не бывает: силы у всех разные. Тимка больше Тоника, Римка - девчонка и связываться с ней вообще не стоит, хотя сама она бывает не прочь. В общем, как ни поверни, ничего не выйдет. Только иногда Петька треснет Кляксу по затылку, но это их дело, семейное.

Вот и сейчас Петька знал, что драки не будет, и говорил нахальные вещи. Может быть, Тоник и дал бы ему всё-таки один раз, но пришла во двор Римка.

- Вот базар! - вмешалась она. - Ты, Антон, взял бы да вырезал новый пропеллер. Долго тебе, что ли?

Это она правду сказала: недолго. Но уже не хотелось заниматься "вертолётами". Скучно...

Так они с Петькой и разошлись. И теперь не поймёшь толком, в ссоре они или нет. А если говорить честно, то, конечно, в ссоре. Когда вся компания вместе, то вроде бы они и не ругались. А как вдвоём останутся - в разные стороны.

Тоник держит на ладони пропеллер и думает, что надо мириться с Петькой. Подойти к нему и сказать, что "вертолёт" нашёлся... а камеру проткнул всё-таки Клякса. И всё будет в порядке...

- Антон! Долго нам тебя ждать?! - слышен мамин голос. Тоник вздрагивает от неожиданности. Край тени уже переполз через бумажный клочок, и минута, конечно, прошла. Она, оказывается, большая, эта минута. Тоник вон сколько успел за неё! Спас от гибели великого путешественника. Вспомнил про самый хороший день. Сочинил не то считалку, не то песенку про облака. И с Петькой решил помириться...

Раскинув крыльями руки и жужжа, как самолётный мотор, Тоник летит "на заправку". О минуте, проведённой на скамейке, он уже забыл. Впереди сегодня ещё много разных минут: то ясных, как синее небо, то затуманенных тенью набежавшего облака, то радостных, как солнечный блеск сигнальной трубы.

РУБИКОН

- Нытик, - сказал Тимка.

- Трус, - добавил Тоник.

- Ты бы хоть воспитывал его, Петька, - вздохнула Римка. - Ему через год в школу идти, а он только реветь умеет.

- Сами попробуйте. Я вчера воспитывал. Меня за это в угол поставили... Как дошкольника какого-то.

Это воспоминание так расстроило Петьку, что он даже хотел треснуть Кляксу по затылку. Но тот догадался и пересел на край поленницы.

- Воспитаешь такого, - проворчал Тимка. - Всего на свете боится, даже каких-то паршивых гусаков.

Клякса обиженно покосился на ребят, но ничего не сказал. Это была правда. Гусей Клякса боялся даже пуще, чем грозы или пчёл.

Этих зловредных птиц завела соседка, Нелли Прокопьевна. Она недавно вышла на пенсию и решила заняться птицеводством. С тех пор началась для Кляксы совсем скверная жизнь. Гусаки его возненавидели. Неизвестно за что, просто загадка какая-то.

Как только Клякса выходил на крыльцо, гуси вытягивали шеи и хищно шипели. Потом они медленно переходили в наступление. Большой светло-серый гусак шёл в лобовую атаку, а белый, который был поменьше, обходил Кляксу с левого фланга. Конечно, Клякса ревел и пускался в бегство.

Всем опротивело Кляксино нытьё.

- Хватит! - сказала Римка. - Клякса! Ты должен перейти рубикон.

Глаза у Кляксы сделались круглыми, как синие блестящие пуговицы.

- Чего? - спросил он.

- Рубикон, - терпеливо объяснила Римка. - Так говорят. Это значит, перебороть страх.

- Это один царь так сказал, - вмешался Тоник. - Он всё думал и думал, переходить или не переходить реку перед боем. А потом решил перейти, чтоб некуда было отступать.

- Не царь, а римский император, - сказал Тимка. - Юлий Цезарь. Мы это проходили.

Клякса ничего не понял. Вернее, понял только, что он должен сделать что-то особенное. Он засопел и на всякий случай прыгнул с поленницы.

- Ничего он не перейдёт, - махнул рукой Петька. - Я его знаю.

И Клякса вдруг остановился. Он совсем было хотел уйти домой, даже заморгал, но вдруг остановился. И спросил:

- А как переходить?

- Очень просто, - посоветовала Римка. - Выйди на крыльцо и дверь за собой захлопни. Бежать-то некуда будет. Вот ты и дашь этим гусятам как следует.

-Дашь! - уныло возразил Клякса. - Они вперёд дадут.

Почему-то ему захотелось доказать, что гуси не такой уж пустяк, как все думают.

- Вон как за ногу тяпнули. Такой синячище.

- Не ври! Это ты о ступеньку треснулся, - сказал Петька. - Иди сюда. Кому говорят? Будешь переходить рубикон?

Клякса молчал. Тимка полез в карман.

- Если так боишься, вот возьми. Не реви только и не бойся. А то уж надоело...

Он вытащил рогатку. Рогатка была новая, из красной резины, с гладкой чёрной кожанкой.

Клякса медленно подошёл. Все смотрели на него молча. Ждали. И Кляксе первый раз в жизни стало неловко оттого, что на него так глядят. Может быть, это было потому, что смотрели сразу четверо и не дразнились, а только думали, что он самый последний трус. А может быть, потому, что Кляксе было уже почти шесть лет. Когда шесть лет, не очень-то приятно признаваться, что ты трусишь.

Клякса посмотрел на новую рогатку, потом на Петьку.

- Давай, - сказал он и потянулся за Тимкиной рогаткой.

В тот день гусей не выпускали из сарая, и перейти рубикон не удалось.

Ночью Петька проснулся оттого, что кто-то залез к нему на кровать. Он здорово перепугался, а когда увидел Кляксу, то разозлился. Он даже вытянул из-под одеяла руку, чтобы дать Кляксе подзатыльник, но раздумал. Клякса это сообразил и прижался и нему поплотней.

- Петя, а зачем дверь закрывать? - прошептал он. Петька ничего не понял.

- Ну, завтра, - объяснил Клякса. - Когда гуси...

- Тебе ж сказали, - ответил Петька. - Чтоб не сбежал опять.

Клякса молчал. Петька только слышал его дыхание.

- А что такое рубикон? - снова раздался Кляксин шёпот. Но Петька и сам толком не знал.

- Когда отступать нельзя, это и есть рубикон. Ты целься прямо в башку, если гусаки полезут.

Клякса вдруг соскочил и зашлёпал к своей кровати. Петьке стало его почему-то жалко. Он хотел что-нибудь сказать Кляксе, но сразу не смог придумать. А пока думал, заснул...

Утром все собрались в коридоре.

- Ты поближе подпусти, - учил Тимка. - А потом бей в упор. Понял?

В карман рубашки он насыпал Кляксе пригорошню мелких камешков.

Тоник снял защёлку с самозакрывающегося замка, которым обычно не пользовались.

- Не вздумай бежать за калитку, - предупредила Римка. - И дверь закрой.

А Петька ничего не сказал. Только подобрал с пола ещё один камешек и сунул его в Кляксин карман.

Ребята ушли на речку, а Клякса остался в коридоре. Один раз он высунул голову за дверь, но сразу спрятался. Гуси ходили недалеко. Серый увидел Кляксу и гоготнул: "Доберёмся, погоди".

Клякса вынул рогатку, вложил камень и шумно вздохнул. Потом он поддёрнул на плече лямку штанов, как поддёргивают ружейный ремень, отправляясь в опасный поход.

- Раз, два, три, - прошептал Клякса, но не двинулся с места. Как только он представил, что останется один на один с гусаками, в животе у него захолодело. Клякса мотнул головой и ещё раз сосчитал до трёх. И вдруг без всякого счёта выскочил на крыльцо и захлопнул дверь.

Гусаки как по команде взглянули на Кляксу. Они вытянули шеи, опустили к самой земле головы и приоткрыли клювы. Клякса прижался к двери спиной. Он судорожно натянул рогатку и выстрелил. Но камень щёлкнул по земле и пробил лопух. А гуси шли через солнечный двор, заросший подорожниками и пушистыми одуванчиками. Впереди каждого гусака двигалась длинная чёрная тень.

Белый гусь зашёл слева и отрезал путь к калитке. Серый двигался прямо. Его приоткрытый клюв внутри был красным.

- Пошёл! - отчаянно заорал Клякса и выстрелил наугад. А потом бросил рогатку и стал отчаянно дёргать дверь. Дверь, конечно, не открылась. Клякса зажмурился и повис на ручке. Он изо всех сил поджал ноги, чтобы спастись от страшных клювов. Но долго так висеть было нельзя. Руки сорвались, и Клякса шдёпнулся на крыльцо.

И тут он увидел удивительную вещь. Серый гусак лежал на боку. Его шея вытянулась по земле, как обрывок пылесосного шланга. Белый гусь, подняв голову, смотрел на упавшего приятеля.

- Га? - удивлённо спрашивал он.

Клякса поднял рогатку и встал. И тут он понял, что не боится. Даже странно было, что он только что дрожал перед этими птицами. Серый гусь дёрнул красной лапой, медленно поднялся и обалдело открыл клюв.

- Ну? - сказал Клякса. Гусаки понуро побрели прочь. Клякса дал им вслед пару выстрелов и вышел на середину двора.

Он стоял, как укротитель хищников на арене. Расставил ноги, помахивал рогаткой, словно хлыстом. На гусей он даже не смотрел.

И вдруг в калитку рыжим выхрем влетела Римка, а с забора посыпались Петька, Тимка и Тоник.

- Ура! - заорал Петька. - Качать его!

Клякса был непрочь, чтоб его покачали. Но когда Тоник схватил его за руки, а Тимка хотел схватить за ноги, он ни с того ни с сего ойкнул и вырвался.

- Ух ты! - удивился Тимка. - Кожу-то как содрал!

На левой руке, у запястья, кожа у Кляксы была содрана до крови. То ли ссадил её, когда висел на ручке, то ли резиной от рогатки попало. Он и сам не заметил этого.

- Здорово больно, Владик? - спросила Римка.

Клякса мотнул головой.

- Маленько... - И отвернулся к забору. Плечи его вздрогнули, но этого, наверное, никто не заметил. Ведь все привыкли, что если он ревёт, то ревёт открыто, во весь голос.

Римка потянула Кляксу за рукав.

- Айда, я завяжу. А то засоришь.

Клякса коротко вздохнул и пошёл впереди. Он шагал к калитке, у которой топтались гуси. Контуженный гусь что-то сказал здоровому, и оба направились к сараю. По дороге они презрительно загоготали, но в их гусячьих глазах был страх.

- Ну, что? - сказал Петька. - Перешёл он этот самый рубикон?

- Факт, - сказал Тимка. Тогда Клякса остановился. И все тоже остановились. Клякса повернулся и нерешительно поднял лицо.

- А это?

- Что? - удивились все.

- Ну... Это, - он неловко ткнул пальцем в щёку, где оставила дорожку слезинка.

- Это не считается, - решил Тоник. - Правда, ребята? Это же не от страха. Это так...

И Клякса облегчённо улыбнулся, потому что все сказали, что эта случайная слезинка не считается. Теперь его беспокоила только одна мысль. Он покосился на Тимку. Тимка ничего не говорил про рогатку, и Клякса сунул её под рубашку.

ПОДКОВА

Тоник нашел подкову на обочине дороги, в пыльной траве. Подкова была старая, стертая. Блестела на солнце.

- Пригодится,-сказал Тоник.

И она пригодилась.

Вечером Тоник, Петька и Римка пускали подкову по мостовой. Ее нужно было кинуть так же, как кидают по воде плоские камни, чтобы "испечь блины". Тогда подкова со звоном прыгала по булыжникам, и во все стороны из-под нее сыпались ярко-желтые искры.

Пришел Тимка, а с ним Генка Звягин с Пушкинской улицы. Генке тоже дали кинуть подкову. Но он не рассчитал, пустил ее не вдоль переулка, а наискосок. Подкова перелетела через канаву и попала в лопухи у забора.

Генка долго шарил в лопухах, но не мог отыскать подкову. После него искали все по очереди, вырывали лопухи, но тоже не нашли. Генка переминался с ноги на ногу и скреб лохматый затылок. Он понимал, что забрасывать неизвестно куда чужую подкову,- это свинство.

- Ладно,- решил Тимка.- Ну ее, эту железяку. Домой пора.

Тоник не спорил. Уже совсем почти стемнело, и над темными крышами поднялась луна, похожая на розовый воздушный шар. "Спа-ать", - сонно прогудел на реке буксир. "Спать, спать",- тонко откликнулись пристанские паровозы. И ребята пошли спать.

Тоник подбежал к большому тополю. Там у него была сегодня стоянка самоката.

- Скорей! - окликнула его Римка. - Всегда ты возишься со своим драндулетом.

- Номера нет, - растерянно сказал Тоник. - Ребята, пропал номер.

Тимка деловито осмотрел самокат. Нащупал на передней доске дырки от гвоздиков и заключил:

- Видать, сорвали...

Маленький Петька сказал, что, может, номер сам отвалился, потому что гвоздики расшатались.

- Новый сделаешь,- махнул рукой Тимка.

Тоник шел позади всех и тащил за собой гремящий на камнях самокат. Номер, который он потерял, был от настоящей машины. Кроме того, он как будто специально для Тоника был сделан: ТК 11-25. Его можно было прочесть так: Тоник Калинов, одиннадцать лет, двадцать пятая школа. Под этим номером Тоник хотел участвовать в гонках по Береговому спуску, который недавно заасфальтировали. Но теперь туда не стоит показываться. У всех ребят есть на самокатах что-нибудь настоящее: фара от велосипеда, красный фонарик от машины или, например, мотоциклетный сигнал, который не гудит, но все равно настоящий. А у Тоника теперь - только дырки от гвоздиков.

Дома Тоник толкнул самокат без номера в чулан, подошел к кровати и начал стаскивать рубашку.

- Хорош,- сказала мама.- С такими ногами в постель?

Тоник побрел на кухню, налил в таз воды. Вода, конечно, расплескалась, и на полу появилась лужа. Тоник сел на табуретку, рассеянно обмакнул в лужу правую ногу и большим пальцем написал на половице: ТК 11-25. Потом, подперев ладонями голову, стал разглядывать в луже отражение лампочки.

Раскаленная нить в лампочке была похожа на золотую подковку. Тоник вспомнил, что читал в какой-то книжке, будто раньше коням разных богачей ковали подковы из серебра. А вот делал ли кто-нибудь их из золота? Нет, наверное. Золото, наверно, очень мягкое. А может, кто-нибудь и делал золотые подковы. Не для лошадей, а просто так. Говорят, подкова приносит счастье.

Интересно, почему так говорят?

Шлепая босыми ногами, одной сухой и одной мокрой, Тоник подошел к двери и спросил об этом у мамы. Но мама ответила, что никакие подковы не помогут ему, если он немедленно не вытрет лужу и не вымоет ноги.

- Ладно,- сказал Тоник.

И снова задумался.

Он решил попробовать добыть себе счастье. Конечно, сказкам Тоник не верил. Но попробовать-то можно. Ведь и счастья никакого особенного ему не надо. Лишь бы найти номер от самоката.

Тоник прихватил фонарик и незаметно выбрался на улицу. Небо уже совсем потемнело. Луна поднялась выше, стала желтой и плоской. Под ее светом слабо поблескивали тополиные листья.

Тоник подошел к соседскому забору, задвинул ногами прохладные лопухи и включил фонарик. Подкову он увидел сразу. Даже удивительно, что недавно ее не могли найти пять человек.

Утром Тоник прибил подкову к передней доске самоката, где раньше была желтая железная табличка с номером. Получилось неплохо. Будто подкова - что-то вроде аппарата для поисков, который должен сам навести на след.

Потом Тоник отправился искать номер. Он объехал все места, где был накануне, исследовал заросшие травой канавы. Расспрашивал ребят. Но подкова не принесла удачи.

Когда искать уже надоело, Тоник встретил Римку.

- Целый час за тобой охочусь,- не глядя на Тоника, сказала Римка.- Пойдем. Лилька тебе хочет сказать... В общем, что-то важное. Пойдем.

Лилькой звали девчонку, которая жила в угловом доме. Она давно приехала не то к тетке, не то к бабушке в гости. С ребятами Лилька редко играла. Все больше сидела на лавочке у своих ворот и смотрела издалека, как Тимкина и Генкина команды дуются в лапту или гоняют по мостовой деревянного "попа". Может, боялась порвать свой широкий и пестрый, как спортивный парашют, сарафан, а может, еще не привыкла к новой компании.

- Амеба какая-то, а не человек,- говорил Тимка...

- Чего ей надо?- дернул плечом Тоник.- Некогда мне.

Римка хмуро промолчала. Потом тряхнула копной рыжих волос, взяла Тоника за руку и повела, как маленького.

Но Тоник уже не обратил на это внимания. Блестящая догадка озарила его. Конечно, Лилька знает, где потерянный номер!

Думая об этом, Тоник так и шагал: одной рукой тащил за собой самокат, а другую держал в Римкиной ладони.

- Вот,- хмуро сказала Римка.- Он пришел.

Лилька стояла у калитки. Она опустила голову и наматывала на палец длинный стебель облетевшего одуванчика.

- Ну, чего ты,- Тоник нетерпеливо громыхнул самокатом.-Говори, раз звала.

Лилька молчала.

- Ладно,- басовито сказала Римка.- Вообще-то я этого, конечно, не одобряю, но, в общем, это дело ее... Она в тебя влюбилась, вот.

Тонику показалось, что небо раскололось, и самый крупный осколок треснул его по голове.

- А номер?- глупо спросил он. Но было ясно, что номер здесь ни при чем.

- В общем, я пошла,- поспешно заявила Римка.

Растерянность Тоника переходила в возмущение. Кажется, над ним издевались.

- Хорошо,-зловеще процедил он. Круто развернул самокат и хотел помчаться за Римкой. Чтоб сказать ей...

И случайно взглянул на Лильку.

Она все так же стояла у калитки, только стебелек бросила и опустила руки. Маленькая, тонконогая, с мятыми синими ленточками в коротких косах, которые торчат неодинаково: одна вниз, другая в сторону. А на длинных ресницах - росинки.

Тоник не помчался за Римкой.

- Ты это что?- пробормотал он.- Правда?

- Что?- тихо сказала Лилька.

- Ну... это. Что Римка говорит.

Лилька мотнула головой:

- И ничего не правда... Я сказала, что ты... мне нравишься. Просто так.

- Ну вот,- в великой растерянности пролепетал он.- А я что...

Они стояли и молчали, наверное, минут пять. Тоник нагнулся и сердито царапал ногтями колено. Чтобы не смотреть на Лильку.

Потом он спросил:

- Чего это тебе в голову стукнуло?

- Что стукнуло?- откликнулась Лилька.

- Ну... что я... что ты сказала.

Лилька зачем-то потянула за ленточку косу, которая торчала вниз.

- Так... У тебя глаза красивые.

- Ненормальная,-сказал Тоник.

Тут уж он совсем твердо решил уехать, но колесо попало в щель деревянного тротуара. Тоник дергал и не мог вытащить.

- Дай, помогу,- сказала Лилька.

- Не лезь.

Она спросила:

- Ты за меня заступаться будешь?

- А кто тебя трогает? Придумываешь чепуху.

- Ну давай... давай в кино с тобой ходить.

- Мы в кино все вместе ходим,- не глядя на Лильку, сказал Тоник.- Тимка, я, Петька. Римка тоже ходит. И на речку - вместе. А зимой на лыжах катаемся. Знаешь, какие обрывы здесь...

Лилька вздохнула:

- Ты один никуда, значит, не ходишь...

- Хожу,- не без ехидства ответил Тоник.- Вечером за червями для рыбалки пойду.

- А можно мне?

"Ну, привязалась",- подумал Тоник и отрезал:

- Нельзя. Поймают.

Он сказал, что червей надо копать на соседнем огороде, у бабки Веры. Сама бабка старая, но у нее есть два взрослых сына. Они всегда говорят, что мальчишки воруют морковь. Если поймают, разбираться не станут.

Но Лилька не боялась опасностей. Она, оказывается, любила приключения больше всего на свете.

- Как хочешь,- ответил Тоник.- Мне что, жалко, что ли?

Вернувшись в свой двор. Тоник увидел Тимку, Петьку и Римку. Друзья сидели на крыльце и вопросительно смотрели на Тоника.

- Ну, Римка, это я тебе припомню,- мрачно сказал он.

- А я при чем?- заговорила Римка.- Она просила, чтоб ты пришел. Вот. Я и привела.

- Привела,- проворчал Тимка.

- Нет, чтоб с людьми посоветоваться,- сказал маленький Петька.

Римка прищурила желтые глаза и встала.

- Ну чего ко мне привязались? Я, что ли, влюбилась, да? Лилька ведь...

Тоник подскочил, как на горячей сковородке:

- Вовсе она не влюбилась! Не ври!

- Не связывайся ты с девчонками, Антон,- посоветовал Тимка. Петька укрылся за Тимкиной спиной и выразил свое мнение:

- Все они вредные.

- Я и не связываюсь,- вздохнул Тоник.

- Обормоты,- уныло сказала Римка.

Дома Тоник рассеянно бродил из угла в угол. Конечно, он решил никуда не ходить вечером. Только все равно вспоминалась Лилька. Вспоминался белый стебелек-одуванчика, который она наматывала на палец. Синие ленты в маленьких косах, которые торчат неодинаково. Ресницы с росинками...

- Ты чего сегодня скучный?- поинтересовалась мама, когда пришла с работы.

- Я не скучный, я задумчивый.

Он побродил еще немного и спросил:

- Мама, я красивый?

- Что, что?- удивилась мама. Посмотрела на него и вдруг весело сказала:

- Очень. В зеркало взгляни. Ты когда умывался?

Тоник снова принялся шагать из угла в угол: от фикуса до книжного шкафа и обратно. И чего Лилька к нему привязалась? Может, дать ей по шее? Но шея-то у нее, как стебелек одуванчика...

Тоник решил лечь спать пораньше. Только начало смеркаться, он пошел к постели. Хотел откинуть одеяло. Но почему-то не откинул, а полез под кровать. Вытащил оттуда жестянку с крышкой и детскую лопатку, которую они с Тимкой отточили, как саперную. Сунул лопатку за ремень. Вывел из чулана самокат...

В конце переулка, у зеленых ворот. Тоник постоял немного, чтобы собраться с духом. Потом повернул железное скрипучее кольцо и толкнул калитку. Хрипло залаял большой лохматый пес с грустной мордой и с хвостом, похожим на швабру без ручки. Тоник был знаком с этим псом.

- Бомба,- приседая, зашипел он.- Замолчи, балда.

Бомба замолчал и помахал шваброй. Тоник встал на завалинку, дотянулся до высокого окна и постучал три раза, как сказала Лилька. И поскорей отошел к калитке.

Лилька сразу выскочила на крыльцо: Тоник даже не успел сообрадеть, хотелось ему, чтобы Лилька вышла, или нет.

- Идем, если охота,- бросил он.

- Охота,- кивнула Лилька.

Когда они проникли на огород, сумерки уже сгустились. Снова повисла над крышами похожая на розовый шар луна. Стало прохладно. Пахло влажной землей. Белесый туман пластом лежал над грядами.

За маленькой бревенчатой баней у морковной грядки Тоник воткнул в землю лопатку.

- Здесь... А ты присядь. Твой сарафан с луны разглядеть можно..

Лилька послушно присела рядом на корточки.

Лопатка легко врезалась в чернозем. Тоник иногда включал фонарик и выбирал из земли жирных красных червей.

- Помогай,- велел он и подумал, что Лилька ни за что не посмеет взять в руки червяка. Но Лилька посмела. Только она каждый раз вздрагивала и поскорей бросала извивавшуюся добычу в жестянку.

Потом она прошептала Тонику в самое ухо:

- Мы как будто кладоискатели. Правда?

У Тоника защекотало в ухе, и он сперва рассердился, промолчал. Но затем все-таки сказал:

- Правда.

- Я бы одна никогда не пошла сюда,- опять прошептала Лилька.Ты не боишься?

- Еще чего,- сказал Тоник тоже шепотом.- И ты не бойся.

Он покосился на Лильку. Девочка торопливо перебирала пальцами земляные комки и часто вздрагивала. Все-таки ей было страшно.

- Не бойся,- тихо повторил Тоник.- И червяков не трогай. Я сам. Смотри, все руки в земле.

- Ну и пусть.

- Ничего не пусть,- сказал он. Лилькиным рукам не быть в земле.

- Ну как она, чужая морковь? Сладкая?

Этот голос, наверное, был не очень громким. Но показался он оглушительней грозового раската. Тоник от неожиданности опрокинулся навзничь. Высокий человек в сапогах тянул к нему руку. Тоник не видел лица. Видел только эту руку с растопыренными пальцами.

И вдруг вскочила Лилька. Она нырнула под рукой и бросилась бежать по грядам. Тоник не понял, зачем она помчалась через огород, ане к забору. Человек заорал что-то и кинулся за ней. Но Лилька выскочила с огорода на двор, а со двора на улицу. Тоник опомнился. Подхватил свое имущество и махнул через забор.

Когда Тоник проходил мимо тополя, его окликнула Лилька. Она стояла за стволом. Дальше шли вместе.

У Лилькиных ворот они остановились, хотя Тоник и сам не знал, почему.

- Я боялась, что калитка во дворе у них закрыта,- призналась -Лилька.- А он гонится в сапожищах...

- Ты нарочно по грядам побежала?

- Он тебя схватить хотел...

Тоник стал вытаскивать из палисадника спрятанный там самокат.Он дергал его за руль, хотя самокат ни за что и не зацепился. Лилька стояла рядом. Она. наверно, тоже не знала, что сказать, и потому спросила:

- Ты зачем сюда подкову приколотил?

- Так,- сказал Тоник.- Приколотил...

Вдруг он уперся в рулевую доску и одним рывком отодрал подкову.

- Хочешь, отдам?.. Ну, подарю.

- Хочу,- кивнула Лилька.- А зачем?

- Ну, так,- тихо сказал он.- Просто так. Она приносит счастье.

- Правда?

- Это сказка,- вздохнул он.- Но зато можно вот что делать... Иди. на дорогу, дальше, еще дальше! Лови ее, не потеряй! Смотри!

Тоник пустил подкову по мостовой, и она со звоном полетела к Лильке. Брызнули золотые искры.

На следующее утро Тоник проснулся рано. Он встал, осторожно выдвинул ящик комода, вытащил из него все свои штаны: старые и новые, длинные и короткие. Во всех штанах он вывернул карманы. Так удалось собрать семь копеек. После этого Тоник слазил под кухонный стол. Там еще с прошлого месяца лежала трехкопеечная монета. Набрался, целый гривенник. Да еще один гривенник у Тоника был раньше.

В семь часов Тоник прибежал в кинотеатр "Северный", где шла; "Судьба барабанщика". Он купил два билета на первый сеанс.

До начала оставалось чуть больше часа. Тоник вернулся в свой переулок. Было очень хорошее утро. С реки тянул прохладный ветер. Он приносил с берега маленькие "парашюты" одуванчиков и запах сырого. дерева. Солнце стояло уже высоко. Просмоленные лодки, что лежали у заборов, грели под его лучами свои горбатые спины.

Тоник спешил к зеленой калитке. Правда, спешил он, пока был далеко, а когда подошел совсем близко, перестал торопиться. Остановился. Зачем-то вытащил из кармана билеты и осмотрел с двух сторон. Сердце у него колотилось отчаянно. Оно вполне могло пробить грудную клетку, выскочить наружу и взорваться, как граната.

Но сердце не взорвалось. Оно стало колотиться тише, и Тоник вошел во двор. На этот раз Бомба не залаял. Он лениво поднялся, помахал шваброй и снова лег, положив на лапы грустную морду.

Тоник встал на завалинку. Приподнялся на носках. Стукнул по стеклу три раза. Стукнул и отбежал на всякий случай к калитке. Бомба опять помахал шваброй.

Прошла минута, а может быть, пять минут прошло. Никто не показывался. Тоник снова залез на завалинку, снова дотянулся до окна.

- Тебе кого, молодой человек? - услышал он. Лысый дядька с большим животом ив голубых подтяжках стоял на крыльце. Он потягивался и, лениво щурясь, смотрел на Тоника.

- Здравствуйте,- пробормотал Тоник, слетев с завалинки.- Мне Лильку... то есть Лилю.

Человек в голубых подтяжках поднял руки на уровень плеч, несколько раз согнул их и наконец ответил:

- Уехала Лилька. Ночью за ней мамаша приезжала.

- Ага,- сказал Тоник.- Ладно... До свиданья...

За калиткой он сунул руки в карманы и побрел к кинотеатру. В кармане лежали два билета. Один можно было отдать Тимке или Петьке. Но Тонику никому не хотелось отдавать этот билет.

Он шел, опустив голову, и смотрел, как пляшут на тротуаре тени тополиных листьев. Что-то сверкнуло у края тротуара. Тоник остановился. Он увидел подкову. Ту самую. Он узнал ее.

Тоник присел на корточки, положил холодную подкову на ладонь. Но ведь она была простым куском железа и ничего не могла рассказать.

Тоник встал. Он пошел дальше, держа подкову, как оторванную ручку чемодана. Он уже не смотрел на тени тополиных листьев.

У штакетника на углу Пушкинской и Старой Пристанской возвышалась куча металлолома. Этот лом еще три дня назад собрали мальчишки с окрестных улиц, но завод до сих пор не прислал машину.

Тоник вышел на середину мостовой, прищурился и метнул подкову в кучу металлолома.

Подкова звякнула о дырявый таз и затерялась среди железной рухляди, но Тоник все еще смотрел в ту сторону. Из-под таза торчал угол желтой таблички.

Тоник подбежал и выдернул ее. Это был номер ТК 11-25. Значит, кто-то оторвал его от самоката, чтобы прибавить лишние граммы к своей "добыче". А может быть, номер отлетел сам, и его нашли...

Тоник равнодушно сунул железную табличку под мышку и зашагал дальше.

Случилось так, что подкова и вправду помогла отыскать ему номер.

Но счастливым себя Тоник не чувствовал.

КРЫЛЬЯ

На маленьком досаафовском аэродроме мальчишку знали все: планеристы, инструкторы шоферы и хромой сторож дядя Костя.

Первый раз его увидели весной, когда начались пробные полеты. Мальчик стоял недалеко от мотолебедки и смотрел, как длинными крыльями рассекают воздух зеленые "Приморцы". С тех пор он приходил почти каждый день. Сначала его прогоняли: просто так, по привычке, как гоняют любопытных мальчишек, чтобы не мешали серьезному делу. Потом к нему привыкли.

Он помогал курсантам подтаскивать к старту планеры, пристегивать парашюты, расстилать и свертывать белые полотнища посадочных знаков.

Вечером вместе со всеми мальчик сидел у костра. Над аэродромом висело, опрокинувшись, темно-серое, с синим отливом небо. На северо-западе приподнимала сумерки желтая закатная полоса. Крикливые поезда проносились за темной рощей, и от их железного гула вздрагивали одинокие звезды. Курсанты пекли картошку, накопанную на соседнем огороде, инструктор Григорий Юрьевич рассказывал о своей службе в полярной авиации.

А мальчик ни о чем не говорил. Он только слушал и постоянно думал об одном и том же.

Долгое время мальчик на решался попросить, чтобы его взяли в полет. Когда он, наконец, сказал о своем желании, ему, конечно, отказали. В этот день он больше ни о чем не просил. Назавтра он сказал Олегу - одному из наиболее опытных планеристов:

- Даже собаку катаете, а меня нельзя?

Он имел в виду Мирзу, маленького шпица, на счету которого было не меньше десятка полетов.

- За собаку отвечать не придется, - ответил Олег.

Через неделю, сломленный ежедневными просьбами, Олег сказал Григорию Юрьевичу, что хочет прокатить мальчишку. Тот разрешил.

На следующее утро мальчик пришел на аэродром так рано, что даже дядя Костя еще спал. Только через три часа появились планеристы. Еще через полчаса пришел моторист лебедки. Потом вывели из ангара недавно полученный планер. Каждый был занят своим делом и никто не замечал, как вздрагивал голос мальчишки, когда он старался подавить волнение.

- Сначала я полечу один, - сказал Олег, надевая парашют. - А тебя возьму во второй раз.

На другом конце аэродрома загудела лебедка, трос натянулся, и планер взмыл по крутой траектории.

И вдруг кто-то очень спокойно, как показалось мальчику, произнес:

- Не может отцепиться.

Планер был уже над самой лебедкой, но трос все еще удерживал его. Мальчик представил, как в кабине Олег судорожно дергает черный рычажок, чтобы освободиться от троса. На другом конце поля заметалась фигурка машиниста. Он хотел обрубить трос и не мог найти топор. Планер вошел в крутое пике, затем у самой земли сделал штопорный виток и как-то наискось врезался в огородные гряды за аэродромом.

Мальчик стоял с побелевшим лицом, стоял неподвижно и слышал, как отовсюду наваливается тишина, плотная, словно ватное одеяло. И только когда, взревев, промчались мимо него мотоциклы с инструктором и курсантами, он очнулся и побежал. Впервые мальчик почувствовал, какой все-таки огромный этот маленький аэродром. Когда мальчик, задыхаясь, подбежал к упавшему планеру, Олега уже увезли в больницу.

На следующий день мальчик не пришел на аэродром.

Он появился через четыре дня и сказал планеристам:

- Я в больнице был. У Олега ребра сломаны и рука. И сотрясение мозга было. А сейчас ничего...

- Ничего? - усмехнулся Григорий Юрьевич, который тоже был в больнице.

Мальчик потупился. Потом тронул инструктора за рукав.

- Олег долго пролежит, - тихо сказал он. - Можно мне с кем-нибудь полететь? Можно, а?

Григорий Юрьевич долго смотрел на мальчика, слегка наморщив лоб. Потом он сказал:

- Ты здесь крутишься столько времени... Как хоть тебя зовут?

- Антон, - хмуро сказал мальчик.

- Смотри-ка ты... Совсем крылатое имя.

- Почему?

Он тут же понял почему: на краю аэродрома стрекотал мотором другой "Антон" - маленький АН-2.

Григорий Юрьевич взглянул на часы.

- Иди к Мише Крылову,- сказал он.- Пусть он даст тебе свой парашют.

ЗВЕЗДЫ ПАХНУТ ПОЛЫНЬЮ

Два месяца на краю стадиона рабочие монтировали парашютную вышку. К августу она была готова. Пятьдесят метров высоты. Тонкое железное кружево.

Каждый день мальчишки приходили на стадион и ложились вокруг вышки на подсыхающую траву. Горы белых облаков медленно двигались к востоку, и казалось, что вышка падает им навстречу.

Мальчишки лежали, грызли травинки и смотрели на тех, кто прыгал.

Прыгали по-разному. Одни шагали, не раздумывая, с края площадки, другие чуть-чуть задерживались, словно про себя считали до трех. А некоторые по нескольку минут стояли под белым, просвечивающим на солнце куполом и переступали с ноги на ногу. Ветер полоскал шелковый провисший парашют. Человек на площадке вздыхал и смотрел вниз. Внизу лежали зловредные мальчишки. Они орали:

- Эй, ты там! Приклеился?!

Один раз случилось, что какой-то молодой дядька с длинными волосами и в голубом пиджаке так и не решился прыгнуть. Он задом наперед спускался по дрожащим железным ступенькам и говорил:

- У меня сердце...

Мальчишки выли. Инструктор ДОСААФ вернул длинноволосому деньги за билет:

- Пожалуйста... Раз у вас сердце...

Инструкторами были Женька Мухин, знакомый ребятам еще по водной станции, и пожилой хмурый Владимир Андреевич. За густую седину в коротком сердитом ежике прически мальчишки звали его Дедом.

Мухин внизу продавал билеты и объяснял новичкам, как подниматься на вышку и что делать перед прыжком. Дед-на верхней площадке-опутывал человека брезентовыми лямками, пристегивал карабинами парашют и рассказывал, как правильно приземляться.

Но иногда Дед надолго уходил. Тогда Женька ждал, пока из желающих прыгнуть наберется команда в пять человек. Потом вел их наверх и по одному сплавлял на землю. Сам прыгал последним.

А если никого из любителей парашюта не было, Мухин открывал задачник по физике, просил у мальчишек огрызок карандаша и, чертыхаясь, погружался в составление тепловых балансов. Он готовился не то в техникум, не то в училище. Тимка говорил: в авиационное. Когда спросили Женьку, он сказал:

- В школу поварского искусства.

Махнули рукой. Не поймешь, когда он серьезно, а когда так...

Однажды, когда не было Деда, Тимке удалось каким-то образом упросить Мухина, и тот разрешил прыгнуть.

После прыжка Тимка лежал в траве кверху пузом и небрежно объяснял:

- Когда приземляешься, надо ноги поджать и подтянуть стропы. Иначе на спину опрокинет. Ясно? А так все это ерунда. Главное, поджать ноги, чтоб спиной не хряпнуться...

Он, наверное, сто раз повторил, что надо поджать ноги и подтянуться на стропах. Тоник сказал:

- Слышали уж...

- Ну и еще послушай. Небось не треснешь,- буркнул Тимка и обиженно повернулся на живот.

Солнце грело плечи сквозь рубашки. Сонно шелестела трава. Желающих прыгнуть с вышки пока больше не было. Делалось скучно. И, наверное, просто так, чтобы разогнать молчание, Генка Звягин, который лежал рядом, лениво сказал:

- А самому завидно...

- Кому? - не понял Тоник.

- Тебе,-зевнул Генка.

- Чего завидно? - Тоник сел.

- Что Тимоха прыгнул.

- Ха...- сказал Тоник.

Не поворачиваясь, Тимка проворчал:

- Если "ха", прыгнул бы сам.

- Ну и прыгнул бы...

- Прыгни! - оживился Генка. Он приподнялся на локтях. Его серые, широко посаженные глаза смотрели на Тоника с ядовитым прищуром.- Спорим, не прыгнешь!

- Мухин же не пустит.

- А ты спрашивал?

- Все спрашивали. Никого же не пустил.

- А Тимку?

- Сравнил! Он же вон какая оглобля.

- Сам оглобля,- сказал Тимка и зевнул.

Подползли на животах (подниматься-то неохота) маленький Петька Сорокин и еще один Петька, из Тимкиного класса.

- Айда, спросим Женьку,- наседал Генка.- Боишься?

Петькам захотелось знать, кто чего боится.

- Антошка прыгнуть обещал, а теперь трясется. Спорим, не прыгнешь?

- На что спорим?-спросил Тоник и встал.

- Хоть на что... На твой фонарь и на мой ножик.

Генка знал вещам цену: у старого, никудышного на вид фонарика был большой зеркальный отражатель. Свет вырывался как из прожектора. Луч бил метров на сто.

Но и ножик был хороший, охотничий. Рукоятка его кончалась двумя бронзовыми перекладинками с зацепами, чтобы вытаскивать из ружейных стволов застрявшие гильзы. Из-за этих перекладин, когда открывали главное лезвие, нож делался похожим на кинжал.

Мальчишки уже обступили Тоника и Генку. Ждали. Тоник молча раздвинул их плечом и пошел к Женьке.

Мухин сидел в дверях фанерной будки, построенной рядом с вышкой. Он читал. Он не взглянул на Тоника.

- Жень,- сказал Тоник.

- Ну?

- Прыгнуть бы, Жень, а?- сказал Тоник громко, чтобы слышали.

- Не плохо бы.

- Можно?

Тоник этого совсем не ждал. Сейчас? Так сразу? Серебристые сплетения тонкого металла уходили высоко в синюю пустоту. Казалось, вышка тихо звенит от несильного и высокого ветра. Там, наверху, этот звон становится, наверное, тревожным и напряженным...

- Можно? Да?- уже тихо проговорил Тоник.

- Нельзя, - сказал Мухин, не отрываясь от книги. Его смуглое горбоносое лицо было невозмутимым.

- Ну, Женя,- помолчав, начал Тоник.- Ведь никто же не видит. Никого же нет. Ну, Тимка же прыгал.

- Он тяжелый, - сказал Мухин, перелистывая страницу.

И далась ему эта книга! Хоть бы интересная была, а то одни цифры да значки какие-то. Уж захлопнул бы ее скорее и прогнал бы всех от вышки!

Генка, Тимка и оба Петьки молча ждали.

- Жень,- сказал Тоник.

Женька пятерней поправил нависшую на лоб курчавую шевелюру и наконец отложил книгу.

- Вы отвяжетесь, черт возьми?!

Мальчишки не двинулись. Тоник царапал каблуком вытоптанную траву.

- Сколько в тебе весу?

- Сорок почти,- соврал Тоник.

Мухин раздраженно усмехнулся:

- Почти... У парашюта противовес как раз сорок кило. Повиснешь над всем городом и будешь болтаться, как клоун на елке. Не понятно, да?

- Понятно,- вздохнул Тоник.- А если я карманы камнями набью? Или дроби насыплю? А? Она тяжелая...

Женька молча и почти серьезно оглядел щуплого Тоника. Потом поднял книгу и, уже глядя в нее, объяснил:

- Загрузишь карманы - штаны вниз и улетят. А сам повиснешь.

Это было уже издевательство. Тоник повернулся к ребятам и пожал плечами. Мальчишки его поняли. И Тимка, почти забыв обиду, проворчал:

- Айда отсюда...

Там, где Тоник лежал раньше, место было уже занято: пришли какие-то малыши и восторженно галдели, задрав головы.

Тоник молча прошел дальше, к забору, и лег там среди шелестящих высохших стеблей. Он как-то сразу устал после разговора с Мухиным.

У левой щеки его начиналась полянка, заросшая луговой овсяницей. Там среди спелой желтизны рассыпался сухой стрекот кузнечиков. Справа нависали покрытые седоватой пыльцой кусты полыни.

Полынь пахла заречной степью и теплом позднего лета. Тонику нравилось, как она пахнет. Иногда он растирал в пальцах ее листья, и потом ладони долго сохраняли горьковатый и какой-то печальный запах...

Зашуршали шаги, и Тоник увидел над собой Генку Звягина. Генка держал на ладони свой ножик.

- Бери...

- Зачем?

Глядя в сторону, Генка небрежно сказал:

- Выспорил, ну и бери.

- Я же не прыгал,- сказал Тоник.- Ты в уме?

- В уме. Все равно ты бы прыгнул, если бы Мухин пустил...

- Если бы да кабы... Ну тебя... - Тоник отвернулся.

- Слушай,- тихо сказал Генка. Наклонился, сгреб Тоника за рубашку и заставил сесть.- По-твоему, у меня совести нет? Если я нож проспорил, буду его зажимать?

- Ну-ка отцепись.- Тоник встал.- Я к тебе не лезу. И ты не лезь.

Генка стоял напротив. Тонкий, жилистый, будто сплетенный из коричневых веревок. И каждая жилка была в нем натянута. Генка считал себя справедливым человеком и не терпел, когда ему мешали проявить свою справедливость. Он сжал губы, и широкие скулы с редкими-редкими веснушками стали бледными и острыми.

- Значит, не прыгнул бы? Сам признаешься?- тихо спросил Генка.

- Я?!- Тоник оттопырил губу.

- Ну и не брыкайся.

Генка быстро сунул ему ножик в карман рубашки и зашагал в сторону калитки. Прямой, быстрый, легкий. Уверенный, что сделал все как надо...

Беспокойные мысли чаще всего приходят вечером, когда вспоминаются радости и обиды отшумевшего длинного дня.

Сначала появляется просто мысль, такая же, как другие, не печальная, не радостная-воспоминание о чем-то. Но вот она застревает в голове, не укладывается как надо, царапает острыми краями. Словно та железная штука в кармане, которую Тоник сегодня нашел на дороге. Недовольно крутятся с боку на бок другие мысли, ворча на беспокойную соседку. Потом вскакивают и вступают в перепалку. Но беспокойство трудно победить. Оно растет, прогоняет сон, который подкрадывался раньше времени...

Генкин охотничий ножик оттягивал карман рубашки. Маленький, а до чего тяжелый... Тоник со стуком выложил его на подоконник. Сел на стул и стал смотреть в окно. Ведь можно сидеть совсем не двигаясь, даже когда мысли не дают покоя.

Желтый светофор-мигалка через каждые две секунды бросал в сумерки пучки тревожного света. И кто придумал повесить светофор на этом перекрестке? Машины проезжают здесь раз в год!

Вспышки словно толкают мысли Тоника: "Прыгнул бы? Или не прыгнул?.. Прыгнул - не прыгнул... Прыгнул - не прыгнул..." Кажется, что кто-то обрывает у громадной желтой ромашки крылья-лепестки...

А прыгнул бы?!

Все мальчишки поверили, когда он уговаривал Мухина. А если бы Мухин разрешил? Тоник передергивает плечами. Вспоминается высота. Парашют с земли кажется маленьким, как детская панамка... Тоник не боится, что парашют оборвется. Ерунда! Парашюты на вышках не обрываются. Но страшно думать о прыжке.

О первой секунде!

О том коротком времени, когда еще не натянулись стропы. Когда человек падает в пустоте.

Это жутко - падать в пустоте.

Все чаще и чаще, почти каждую ночь, Тонику снится одно и то же: он падает. Летит вниз, летит без конца! Хочется крикнуть, но грудь перехвачена чем-то крепким, как железный обруч.

Мама сказала однажды:

- Это ты растешь...

Лучше бы уж не рос. Маленькому легче. Маленький может сказать: "Боюсь".

А если тебе одиннадцать?..

Свет лампы искрился на зеленой ручке ножика. "Отдам,- решил Тоник. - Завтра отдам Генке. Подумаешь, лезет со своими спорами, когда не просят!"

Сразу стало спокойнее. Вернуть ножик-и дело с концом. А там будет видно.

Только что "будет видно"?

Он, конечно, отдаст ножик. А Генка? Он, наверно, возьмет. Он, может быть, даже ничего не скажет. Криво улыбнется и опустит ножик в карман. А что говорить, когда и так ясно. И они опять будут лежать в траве и смотреть на парашют и на небо. А небо перечеркнуто белыми следами реактивных самолетов. Сами самолеты не видны. Они высоко. Оттуда если прыгать, то затяжным. Затяжным - это не с вышки. Говорят, ветер в ушах ревет, как зверь, а земля, поворачиваясь, летит навстречу, готовая сплющить человека в тонкий листик...

Ладно, ты можешь бояться этого, если тебе все ряпно. Если хочешь стать бухгалтером, шофером, киномехаником, садоводом... Да мало ли кем! Но если...

Тоник лег щекой на подоконник. Звезды были яркими, белыми, холодными. Август не то, что середина лета. Нет еще десяти часов, а уже совсем темно. Опустилась ночь, по-осеннему черная и по-летнему теплая. Пахнет сухим нагретым асфальтом и мокрыми доски ми причалов-с реки. Светофор-мигалка все шлет и шлет в темноту перекрестка желтые волны. И звезды каждый раз съеживаются и тускнеют...

- Ложился бы ты.- Это вошла мама.- Каждый день носишься до темноты, а потом засыпаешь, где попало... Укладывайся, лохматый.

Она подошла сзади и ласково запустила пальцы в его нестриженные волосы. Запрокинув голову, он посмотрел в мамино лицо. Но сейчас не могла помочь и она.

Тоник сказал:

- Не хочется спать.

Он встал.

- Куда еще?- забеспокоилась мама.

- Я быстро.

- Куда это быстро? На ночь глядя!

- Ну, к Тимке. Надо мне там...- пробормотал он, морщась от того, что сейчас приходится врать. И повторил с порога:

- Я быстро!

- Вот погоди, папа узнает...

Он не дослушал.

Теперь Тоник думал только об одном: пусть Женька Мухин будет у себя на месте. Он должен сегодня ночевать в будке. Тоник слышал, как он говорил:

- Дома Наташка ревет, бабка ругается. А здесь тихо, прохладно Долбай себе физику хоть всю ночь.

Может, и вправду долбает?

До стадиона два квартала. В заборе нет одной доски.

Здесь!

Наспех сколоченная фанерная будка светится всеми щелями.

Вышку прятала темнота. Лишь высоко-высоко горела затянутая красной материей звезда. Это не украшение - Тоник знал. Это ЛПР самолетов.

Вобрав рассеянный свет звезды, чуть заметным красноватым пятном плавал там купол парашюта. Женька не снимал его, если ночевал не стадионе и если ночь была безветренной и ясной.

Тоник подошел к будке. Фанерная дверца уехала внутрь, едва он коснулся пальцами,-без скрипа, тихо и неожиданно. Свет ударил по глазам.

Мухин лежал на спине, поверх одеяла, закрывавшего топчан. Он спал. Одна рука опустилась и пальцы уперлись костяшками в земляной пол. На каждом пальце, кроме большого,-синие буквы: Ж-Е-Н-Я. Он был в черной майке-безрукавке. Открытый учебник лежал у него на груди. Грудь поднималась короткими толчками. Развернутые веером страницы вздрагивали, словно крылья больших белых бабочек.

В другом углу, спиной к двери, сидел на чурбане незнакомый светловолосый парень в шелковой тенниске. Он поставил на дощатый столик локти, обхватил руками затылок и замер так над книгой.

Тоник растерялся. Он стоял у порога, не зная теперь, что делать и что говорить.

Парень вдруг отпустил голову и обернулся.

- Что там за привидение? Ты зачем?

Тоник, жмурясь от света, шагнул в будку. Снова посмотрел на Мухина. Шепотом спросил:

- А он... спит?

- А ты не видишь?

Женька неожиданно открыл глаза. Качнул головой, провел по лбу ладонью и снял с груди учебник. Потом уставился на Тоника.

- Ты зачем здесь? Гость из ночи...

- Я думал...- начал Тоник.- Если ты один... Может быть, можно сейчас. Темно ведь и никого нет...

- Прыгнуть?- громко спросил Мухин.

- Да.- Тоник сейчас не волновался. Было уже ясно, что Женька не разрешит. Он смотрел на Тоника долго и молчал. Наверное, подбирал слова, чтобы как следует обругать его за позднее вторжение.

Вдруг Женька легко вскочил.

- Пойдем!

Что-то ухнуло и замерло внутри у Тоника.

Приятель Мухина медленно закрыл книгу.

- Женька,- сказал он тихо и очень серьезно.- Не валяй-ка дурака, дорогой мой.

- Ладно тебе,- ответил Женька. И засвистел кубинский марш.

- Что ладно?- вдруг разозлился парень.- Потом опять будешь...

- Потом не буду, - сказал Женька. - Успокой свои нервы.

- Я успокою. Я расскажу в клубе.

- Ничего ты, Юрочка, не расскажешь. Разве ты способен на cвинство?

- Для твоей же пользы! Это будет свинством?

- Да!- жестко и незнакомо произнес Мухин.- Надо знать, когда проявлять благородство. Сейчас - не надо.

Тоник смотрел на него чуть испуганно и удивленно. Мухин стал какой-то другой. Не похож он был сейчас на знакомого Женьку, ко торый со всеми ребятами на равной ноге.

Или этот свет яркой лампочки так падал на его лицо? Оно былс резким и строгим. Лоб до самых глаз покрывала тень от волос. В этоН тени сердито блестели белки.

- Не волнуйся. Юра,- сказал Женька.

- Дурак,-сказал Юра. И обратился к Тонику:- Слушай, парень. катись домой. Пойми ты...

- Никуда он не покатится. Он пойдет со мной,- перебил Женька, и подтолкнул Тоника к дверям.

После яркого света ночь показалась абсолютно черной. Огни были скрыты забором стадиона. Лишь звезда на вышке да белые высокио звезды неба горели над темной землей.

Тоник понял, что вот сейчас придется прыгать. Очень скоро. Череп минуту. И словно кто-то холодными ладонями сдавил ему ребра. Тоник вздохнул. Вздох получился прерывистый, как при ознобе.

- Сюда.- Мухин подтолкнул его к ступенькам.- Ну, давай. Марш вперед.

Тонкие железные ступеньки вздрогнули под ногами. Они казались легкими и непрочными. Интересно, сколько их? Спросить бы у Женьки Но Тоник не решился.

Они поднимались молча. Казалось, что вышка начинает тихо гудеть в темноте от двойных металлических шагов. Тоник плотно, до боли в пальцах перехватывал холодную полоску перил.

Чем выше, тем реже и прозрачнее становилась темнота. Черная земля уходила вниз, из-за высокого забора поднимались огни города. Их становилось все больше.

Тоник шагал, очень стараясь не думать, что между ним и уже далекой землей - только тонкие пластинки железа... Оставались внизу площадки и повороты. И наконец над головой смутно проступил квадрат люка. В нем горели звезды.

Тоник выбрался на площадку и встал у края люка, не выпуская перил. Красная звезда светила над ним совсем низко, метрах в трех. Она оказалась громадной. Купол парашюта навис багровыми складками.

Мухин, оказывается, сильно отстал. Его шаги раздавались глубоко внизу.

- Женя,- сдавленно позвал Тоник.

- Не шуми ты. Иду,- глухо ответил он из черной дыры люка.

Тоник ждал. Он не смотрел вокруг, потому что было страшно. Лишь краем глаза он видел большую россыпь огней.

Мухин поднялся и несколько секунд стоял молча и неподвижно. Потом нащупал и отстегнул парашютные лямки, которые висели на перилах.

- Иди ко мне... Да отпустись ты, никуда не свалишься. И не дрожи.

- Это я дрожу?- хрипло сказал Тоник и заставил себя расцепить пальцы.

Женька надел на него брезентовые лямки. Застегнул пряжки на груди, на поясе, у ног. Лямки оказались неожиданно тяжелыми. Щелкнули железные карабины - Мухин прицепил парашютные стропы. И сказал:

- Подожди...

Тоник стоял на середине площадки. Пустота охватывала его. Она была всюду: внизу, под тонким настилом, и вокруг. Она ждала. Огни сливались в желтые пятна.

Мухин шагнул к перилам и откинул тонкую железную планку последнее, что отделяло Тоника от пустоты.

Потом Женька не то спросил, не то приказал:

- Ну, пошел...

И Тоник пошел. Надо было идти. У него все застыло внутри, а по коже пробегала электрическая дрожь. Очень хотелось за что-нибудь ухватиться. Крепко-крепко. Он вцепился в лямки: если уж держаться, так за то, что будет падать вместе с ним. Шаг, второй, третий, четвертый. Край совсем близко, а сколько много шагов. Или он едва ступает?

Но вот обрыв.

Больше не сделать даже самого маленького шага. И задерживаться нельзя. Остановишься хоть на секунду - и страх окажется сильнее тебя.

Шагнуть?

Тоник глянул вверх. Звезды мигали. Он стал наклоняться вперед.

Все вперед и вперед.

И вот он перешел границу равновесия. Ноги еще касались площадки, но уже не держали его. Пустота качнулась навстречу. Пошел!

И вдруг сильный рывок бросил его назад, на доски площадки.

Тоник увидел над собой черную фигуру Мухина.

- Нельзя,- сказал Женька.- Пойми, там противовес. Ты не потянешь вниз.

Прежде, чем Тоник встал, Мухин отцепил парашют. И повторил:

- Понимаешь, нельзя...

Тоник понял. Понял, что Женька издевается! Как над беспомощным котенком! Нет, еще хуже!! Зачем? Ведь он уже почти прыгнул! Сейчас, в эту секунду уже все было бы позади!

Тоник рванул с себя лямки. Он знал, что сейчас заплачет громко, взахлеб. Ни за что не сдержаться, потому что в этих слезах не только обида. В них должно было вылиться все напрасное волнение, весь страх, который он сжал перед прыжком.

- Собака! Змея!- сказал он перед тем, как заплакать. Он совсем не боялся Мухина. Он ненавидел его изо всех сил. Уже почти со слезами он выкрикнул:- Жулик! Подлый обманщик!

Мухин поднял руки. Тоник понял - сейчас Женька ударит. Но не закрылся, не шевельнулся. Пусть!

Мухин ладонями сжал плечи Тоника. И сказал негромко:

- Ведь не жалко мне. Но, честное слово, нельзя.

Тоник стих.

- Ведь ты бы прыгнул,- сказал Женька, не отпуская его.

Тоник молчал. Он так и не заплакал, но слезы остановились где-то у самого горла.

- Ты бы все равно прыгнул,- повторил Женька.- Я поймал, когда ты уже падал. Главное-то знать, что не испугался. Верно?

Тоник молчал. Ему стало стыдно за свой отчаянный злой крик. Он пошевелил плечами. Женька послушно убрал руки.

Тоник подошел к перилам. Теперь уже не было страшно. Ведь он знал, что прыжка не будет. Он различил среди беспорядочной россыпи огней прямые линии уличных светильников, цветные вывески магазинов. На востоке огни прорезал широкий темный рукав, по которому тихо двигались светлые точки. Это была река.

- Не переживай, - сказал за спиной Женька. - Ты сможешь, если будет надо.

Тоник пожал плечами.

- Высота пугает, да?- спросил Мухин.

- Да,- тихо сказал Тоник.

- Ничего. Пройдет. Это как боязнь темноты у маленьких. Проходит. Ты боялся темноты?

- Да,- прошептал Тоник.

- Ничего... Не в этом главное.

- А в чем?- спросил Тоник, глядя, как далеко-далеко, на его перекрестке вспыхивает желтая искра светофора.

- Станешь побольше, поймешь, - сказал Женька.

Тоник решил не обижаться. В конце концов, Мухин, может быть, прав.

И Тоник сказал:

- Тебе хорошо. Тебе уже в аэроклубе самолет, наверно, дают...

- Нет уж... - ответил Женька.

Он произнес это очень медленно, с каким-то глубоким вздохом. И Тонику показалось даже, что вместо Мухина подошел и встал в темноте кто-то другой, с большой тоской на душе.

- Нет уж,- повторил Женька своим обычным голосом.- Не возьмут меня. Двигатель барахлит.

- Что? - встревоженно спросил Тоник.

- Ну что...- Он резко взял Тоника за кисть и прижал его ладонь к своей груди. Под майкой то слабо и медленно, то сильно и коротко толкалось Женькино сердце.

Хриплым и злым шепотом Женька сказал:

- Булькает, как дырявый чайник. Аж в горле отдает.

Тоник тихо отнял ладонь.

- Может, еще пройдет, - прошептал он, потому что надо было хоть что-то сказать. Потому что ему показалось, будто он виноват перед Женькой. И стало понятно упорство парня, который не пускал Женьку на вышку.

Женька отвернулся. Он стал смотреть куда-то вниз, навалившись на железную планку.

Тоник подвинулся ближе.

- Может, еще пройдет?- тихо повторил он.

Окруженный кольцом огней, внизу лежал темный стадион. Со стадиона тянул запах теплых листьев полыни.

В черном зените горели белые звезды. Они очень ярко горели. До них отсюда было чуть ближе. И, может быть, поэтому казалось, что и они пахнут земной горьковатой полынью.

Владислав Крапивин

ЗВЕЗДЫ ПОД ДОЖДЕМ

Маленькая повесть

Ребята!

Представьте себе, что с вечернего неба сыплет и сыплет бесконечный дождь. А по улицам идет человек, который может показать вам, где светят сейчас звезды Большой Медведицы, Кассиопеи и любого другого созвездия северного небосвода. Может, несмотря на тучи, затянувшие небо. Кое-кто смеется над ним и говорит, что это никому не нужно. Однако это ничуть не смешно. Просто есть люди, не умеющие мечтать, и есть другие - те, кто любит звезды, и ветер, и весь мир с громадными горами, океанами и тайнами. Очень много таких людей и среди взрослых, и среди ребят.

В этой книге я хочу рассказать вам о мальчишках, умеющих мечтать, и о взрослых, которые эти мечты понимают.

А в т о р

Дождь шел давно.

Отражения фонарей растекались по черному асфальту, как яичные желтки по сковороде.

Деревья, дома, газетные киоски и гипсовые горнисты у входа в маленький сквер привыкли к такой погоде. Они уже вымокли как только могли, и теперь им было все равно. И каждый продолжал заниматься своим делом: деревья качали ветками, заборы держали на себе сырые афиши о приезде Московского цирка, дома хлопали парадными дверями и светили разноцветными окнами, а горнисты держали у губ свои фанфары и готовились затрубить, если что-нибудь случится.

Только газетные киоски ничего не делали. Они уже были закрыты и тоскливо глядели темными стеклами.

А трамваям дождь нравился. Вымытые вагончики так сверкали красными боками, словно их только что выпустили с завода. Они бегали по городу особенно резво, звонили весело-весело и на каждом стыке проводов рассыпали изумрудные влажные искры. Это были даже не искры, а лоскутки зеленого пламени. Они сыпались на мокрые крыши трамваев, на блестящий асфальт и шипели.

К маленькому скверу, который охраняли гипсовые горнисты, подкатил трамвай из трех вагонов. Пассажиров было немного, и кондукторша хвостового вагона дремала, опустив подбородок на грудь. Это была опытная кондукторша и, даже задремав, сохраняла строгий вид. Со стороны казалось, что она просто рассматривает висящую на груди сумку со сверкающим запором и голубыми катушками билетов.

Она проснулась, как только в вагон вошел мальчик.

- Бери-ка билет! Ну, живенько!

Мальчик сунул руку в карман куртки. Потом пошарил в карманах брюк. Он не нашел трех копеек и молча повернулся, чтобы уйти.

- А ну постой...

Кондукторша уже совсем прогнала дремоту. Она глянула вслед мальчику и поняла, что он долго шел под дождем. Волосы его слиплись в длинные пряди, а на шее склеились в тонкую косичку. Капли скатывались по косичке за воротник разбухшей от дождя куртки. В ботинках, конечно, хлюпало.

- А ну постой! - прикрикнула кондукторша. - Гордый какой... Куда едешь-то на ночь глядя?

- До цирка, - сказал мальчик и обернулся. Ему было все равно. Он даже не помнил точно, идет ли этот трамвай до цирка.

Кондукторша, ворча, оторвала билет:

- Возьми. А то пойдет контролер...

Мальчик взял билет мокрыми пальцами. Он не сказал спасибо: наверно, забыл. А может быть, не хотел. Он стоял и, прищурившись, смотрел, как за окном плещется дождь. Мальчик не боялся дождя и в трамвай сел только для того, чтобы дальше уехать от дома.

Куда? Хоть куда. Его гнала обида.

Вагон дернулся и пошел.

Кондукторша снова опустила на грудь подбородок. И снова стало казаться, что она рассматривает сумку с голубыми роликами билетов.

Трамвайные лампочки горели дрожащим светом. Во время дождя лампочки всегда светят слабее. А по мокрым стеклам пролетали разноцветные пятна - от зеленых и красных букв на горящих вывесках магазинов. Это было красиво. Но мальчик совсем не думал о разноцветных пятнах. Он смотрел, все так же прищурившись и опустив уголки губ. И думал совсем о другом.

Потом ему захотелось сесть. Он почувствовал, что устал. Человек быстро устает, если у него обида. Она оттягивает плечи в сто раз сильнее, чем тяжелая намокшая куртка. Куртку, в конце концов, можно снять и выжать. А что делать с обидой?

Мальчик решил ехать. Просто сидеть и просто ехать, пока идет трамвай. А что будет потом, он и сам не знал.

В вагоне было много свободных мест, но мальчик не хотел садиться рядом со взрослыми. Они будут сердито поджимать губы, хмуриться и отодвигаться от промокшего насквозь мальчишки.

На одной из скамеек устроилась у окна девчонка.

Мальчик видел светлые завитки на ее затылке, маленькие косы с растрепанными концами и откинутый серый капюшон, усыпанный темными крапинками дождя.

Мальчик шагнул к скамейке и мельком глянул на девчонку. Она оторвалась от окна, чтобы тоже взглянуть на незваного мокрого соседа. И от неожиданности мальчик чуть не сказал "здравствуй".

Это была знакомая девчонка.

Правда, не очень знакомая. Мальчик ее знал, а она его, наверно, не знала.

Осенью, зимой и весной он встречал ее почти каждый день.

Он учился в двадцать первой школе, а она, видимо, в тридцать второй. И, наверно, тоже в шестом классе. По крайней мере, уроки у них всегда кончались в одно время. Домой мальчик шел по Садовой, а девочка - по Чехова. На Первомайской они попадались навстречу друг другу.

Мальчик сначала не обращал внимания. Обыкновенная девчонка. И запомнил ее он только потому, что у нее была черная меховая шапка, похожая на свернувшуюся кошку. И было немножко смешно смотреть, как большая шапка наползала на лоб, когда девочка спешила. А она почти всегда спешила: ходила быстро, чуть наклонялась вперед и нетерпеливо глядела на подруг. И куда торопилась? Из-под шапки маленькими соломенными кольцами выбивались волосы и перепутывались с длинным черным мехом. В общем, самая обыкновенная девчонка. Мальчик просто привык видеть ее по дороге из школы. Так же, как привык видеть, например, милиционера в стеклянной будке на углу или часы на здании сельхозтехникума. А может быть, и не так... По крайней мере, когда сняли часы, он не чувствовал никакого беспокойства, а когда целую неделю не встречал на Первомайской эту девчонку, шевелилась какая-то тревога. А когда встретил снова, почему-то стало весело. И тогда он разозлился, покраснел и украдкой глянул на Серегу Дерябина, который вышагивал рядом. И решил с тех пор на девчонку ни разу больше не смотреть. Больно ему надо таращить глаза на встречных девчонок!

Но человеческий характер устроен очень глупо. Только что-нибудь решишь - сразу же хочется сделать наоборот.

А однажды в конце марта, когда была уже настоящая весна, вдруг юго-западный тяжелый ветер забил небо серыми облаками, и начал падать липкий снег. Падал и падал, гнул тополя, затягивал черные лужи, цеплялся за провода. Сам просился в ладони, которые ловко лепят скрипучие шарики снежки.

- Полундр-ра! - процедил Серега, когда шли из школы. - Прямо по курсу противник!

Противник в черной шапке шел навстречу. Он, как всегда, торопился и о коварных дерябинских планах не догадывался.

Серега нагнулся за снегом. Нагнулся и мальчик. Взять да и засадить по мохнатой шапке! Тогда узнает... А Дерябин уже щурил левый глаз и отводил назад руку со снежком. Рука у него была точная, глаз тоже точный. И как это получилось? Мальчик вмиг распрямился и, будто случайно, закрыл девчонку.

А потом, повернув к Сереге заляпанное снегом лицо, сказал сквозь зубы:

- Глядеть надо!

Ничего не ответил раздосадованный и смущенный Дерябин. Разве он мог догадаться?..

Пришло лето, и мальчик перестал ее встречать. И забыл. Но сейчас он сразу узнал ее, хотя не было шапки, похожей на лохматую кошку.

Мальчик сел рядом. Он садился осторожно и все-таки зацепил ногой зонт, который лежал на коленях у девочки. Нахмурился, отвернулся и неловко мазнул ее мокрым рукавом по плащу.

- Не бойся, он непромокаемый, - сказала девочка, потому что мальчик суетливо прижал свой локоть и отодвинулся на самый краешек.

- Никто и не боится, - пробормотал он и стал рассматривать пол трамвая.

Пол был покрыт решеткой из тонких реек. К рейкам прилипли намокшие билетики.

- Плохо, когда без зонта, - негромко сказала девочка.

В ее словах не было девчоночьей жалости. Было только скуповатое сочувствие. И мальчик, подумав, ответил:

- Чего ж хорошего...

- А дождь все хлещет.

Это было уже лишнее. Видно, ей просто хотелось поговорить. И, кроме того, дождь не хлестал. Он сыпал частые капли. Мальчик так и сказал:

- Ой, "хлещет"... Не сочиняй.

- Это я сочиняю? - обиделась она. - Ну и пусть. На небе ни облачка, на улице сухо. И ты совсем сухой.

- Тебе хорошо, - сердито усмехнулся мальчик. - В плаще да еще под зонтом. Как под крышей.

- Мне хорошо, - сразу согласилась девочка и почему-то вздохнула. Потом сказала: - Зонтик не мой. Мамин. Она впереди сидит, вон там... А ты почему без зонтика?

- У меня нет зонта, - отчетливо произнес мальчик. - А если бы он был, я сейчас сидел бы дома. В том-то и дело.

Он с удовольствием увидел, что девочка удивилась.

- Без зонта ходишь под дождем, а с зонтом... дома?

- Да, - сказал мальчик. Сжал губы и прищурился. - Что, непонятно?

- Ты вообще каклй-то... - немного обиженно сказала она.

- Какой? - хмуро спросил он и добавил: - Что я, виноват? Раз так получилось...

- Как?

Это слово девочка произнесла очень равнодушно. Будто просто из вежливости. Но мальчик видел, что ей интересно. Он перестал сердито щуриться.

Все-таки это была немного знакомая девчонка и разговаривала с ним, как со знакомым. И однажды он спас ее от прямого попадания снежком. А снежок был крепкий. Правда, она ничего не знала, но это, подумал мальчик, даже лучше. А рассказать про свою неудачу хотелось. Ведь даже самым сильным и гордым людям хочется иногда поделиться с кем-нибудь своей горечью. От этого делается легче.

- Понимаешь... - вздохнул мальчик и пошевелил раскисшим ботинком. Понимаешь, - повторил он уже решительнее, - я сделал открытие.

Он хотел сказать "изобретение", но получилось не так. Слово "открытие" само спрыгнуло с языка. И, может быть, мальчик был прав.

Для него это и в самом деле было открытием. Оно случилось три дня назад. Тогда еще не было дождя, а было яркое солнце. Мальчик стоял на крыше сарая и держал над собой зонт.

- Прыгай! - кричали внизу мальчишки.

Мальчик не прыгал.

- Забоялся, - сказал самый маленький и толстый из приятелей и презрительно оттопырил губу.

Мальчик молчал.

С земли сарай казался очень обыкновенным: старым и невысоким. До нижней кромки пологой крыши всего три метра. Обыкновенным был и мальчик. Невысокий, тонкорукий, с выгоревшими волосами, по которым уже скучали ножницы. Загорелый, как и все мальчишки в августе. В майке, которая выбилась из-под ремня. Конечно, он не очень походил на героя. Но ведь и трусом до сих под, кажется, не был.

А сейчас стоит и не прыгает.

- Забраться да как дать ему! - предложила тощая белобрысая девчонка, одна из тех девчонок, которые всегда вместе с мальчишками участвуют во всех опасных делах. - Тебе говорят! Прыгай давай! Или съезжай на брюхе! А других не задерживай.

Мальчик не отвечал.

В небе двигались облака. Большие, круглые, как желтые аэростаты. И сарай, который казался с земли очень обыкновенным, плыл навстречу облакам, будто поднятый в небо корабль.

А двор напоминал поверхность планеты, увиденную с космической высоты. Островки пыльной травы, пересыпанной седыми шариками одуванчиков, были похожи на зеленый архипелаг, а дождевая вода в бочке у сарая, словно круглое озеро в отвесных берегах, светилось голубой синевой.

Мальчик любил всему на свете давать имена и названия. Они всегда придумывались сразу. Зеркальце воды в бочке он назвал Озером Синего Света, а пятна травы Архипелагом Неизведанных Лесов...

- Да прыгай же! - Это изо всех сил крикнула белобрысая девчонка.

Мальчик наконец спохватился: да, пора.

И поднял зонт.

Черный зонт был похож на купол цирка, уменьшенный в сотни раз. Только под куполом всегда сверкали лампы, а здесь было темно. Лишь одиноко светилось крошечное отверстие. Как прокол иголки. Микроскопическая капля неба горела в нем, словно синяя звезда на темном небосводе.

- Синий Сириус, - шепотом сказал мальчик, и в нем шевелььнулось предчувствие близкой радости.

Он опустил зонт совсем низко, так что волосы на макушке коснулись шуршащего полотна. Теперь мальчик видел только землю, а вместо неба везде была черная материя, насквозь прогретая солнцем и почему-то пахнущая клеем. Лишь в звездном проколе по-прежнему горела яркая синева. Потом в него попало солнце. Звезда вспыхнула ослепительным огнем и рассыпалась на тонкие лучи и радужные кольца.

- Вспышка сверхновой, - прошептал мальчик.

- Ха, он, кажется, шепчет "господи, спаси!" - съязвила внизу тощая девчонка и отвернулась в знак негодования.

- Какой толк, что он знает наизусть звездную карту? - пожал плечами самый старший и рассудительный из мальчишек. - Он не может прыгнуть с высоты трех метров. Видали мы таких космонавтов!

- Что? - спросил с крыши мальчик. Он понял наконец: они решили, что он боится!

Мальчик неторопливо закрыл зонт: его нужно было теперь беречь.

- Я и так могу!

Он прыгнул без всякого зонта-парашюта! Перелетел через поленницу и упал руками и коленями на траву - прямо на самый большой остров Архипелага Неизведанных Лесов...

- Подумаешь... - сказала тощая белобрысая девчонка. Когда нечего сказать, девчонки всегда говорят "подумаешь".

Самый толстый и самый маленький из приятелей закусил свою большую губу.

- Думаешь, другие не могут? - спросил он. И, пыхтя, стал карабкаться по шаткой поленнице на крышу.

Мальчик не ответил. Раскрыл зонт и снова поймал отверстием солнце. На матерчатом небе заиграла звезда. Мальчик подмигнул ей и тихо засмеялся.

Так родилось открытие.

Он не мог все это рассказать девочке. Было бы долго и непонятно. Он только объяснил:

- Я хотел сделать планетарий. Маленький планетарий, складной. Надо на зонт нанести все созвездия. Понимаешь? Раскрыл зонт - и над тобой звезды. Надо только на месте звезд сделать иголкой проколы. И можно будет днем узнавать, где какие звезды, хоть их и не видно. Только нужно заранее высчитать, как установить зонт...

- А ты знаешь все звезды? - удивленно спросила девочка. - И высчитал, да?

- Да. Я проверял ночью.

Ночь пахла травами, речным туманом и остывающим асфальтом тротуаров.

Мальчик сошел с крыльца. Три этажа погасших окон тускло блестели. От нагретых за день стен веяло теплом. Дом был похож на большой пароход, приплывший из жарких стран, и уснувший у знакомого причала. А старый сарай в глубине двора выступал, как большая темная скала.

Мальчик пересек двор и взобрался на сарай.

Сейчас все было на так. Травяные пятна-острова исчезли в темноте. Дождевая вода в бочке совсем не напоминала маленького озера. Она была черной, и в ней неподвижно висели две звезды. Словно кто-то прорыл земной шар насквозь, и сейчас из этого круглого колодца на мальчика смотрели звезды южного неба.

Под майкой у мальчика стучал будильник. Стучал испуганно, как сердце спрятанной за пазуху птицы. Он не понимал, зачем его стащили с уютной тумбочки, сунули между майкой и голым животом и понесли неизвестно куда. Маленький комнатный будильник не догадывался, что ему придется стать астрономическим хронометром.

Мальчик вытащил его и поставил рядом на доски. Оказавшись на свободе, будильник сразу успокоился, застучал деловито и совсем по-домашнему.

Потянуло сыростью. Это проснулся на минуту не сильный, но прохладный ветер. Мальчик поежился, подтянул колени к подбородку и обхватил их руками. Светящиеся стрелки показывали, что до полуночи еще десять минут.

Мальчик стал смотреть в небо.

Оно казалось таким бесконечным, что было страшно дышать.

В черной глубине влажно сияли звезды. Мальчик хорошо знал карту северного неба. Он мог даже по памяти нарисовать ее. Но, конечно, он помнил только главные, яркие звезды, Те, из которых складываются ломкие контуры созвездий. А сейчас, будто стараясь помочь мальчику, небо опрокинуло на него все запасы звездного искристого света.

Чем дольше он смотрел, тем больше звезд проступало в бесконечной черноте. За самыми близкими и горячими светились другие - не такие яркие, но зато их было больше. А за ними мерцала целая россыпь далеких искр. Но это не все. Приглядевшись, мальчик увидел, что небо сплошь усеяно тончайшей звездной пылью. Эта пыль сгущалась в туманную полосу Млечного Пути и светлые островки других галактик.

Мальчик растерялся. Он не мог запомнить столько! Этого не было на карте!

Это нельзя было нарисовать...

Но потом он заставил себя успокоиться. Он подумал, что ему нужны только главные звезды. Вот те, из которых сложены Медведица, Кассиопея, Персей. По крайней мере, для начала... Это благодаря им ночное небо кажется знакомым. Они, как большие деревья, по которым находят дорогу в густом мелколесье; как главные острова, по которым моряки узнают очертания архипелагов.

Он думал так, но продолжал отыскивать глазами все новые и новые искры. В каждой из них светилась, дрожала тайна.

Лениво шевелился ветер, сырой и зябкий. Казалось, что космический холод тяжелыми каплями просачивается в теплый воздух Земли и растворяется в нем влажной свежестью. Мальчик вздрагивал. Но холодное дыхание неба для него было все равно что для морехода ветер, зовущий в дорогу. Резкий трезвон безжалостно распорол тишину. Мальчик вздрогнул и пяткой прижал кнопку звонка. Будильник опрокинулся и обиженно замолчал. Пришла полночь.

Мальчик отыскал в небе Полярную звезду и взглядом провел от нее точную линию на север - до темного горизонта. Потом на юг, на восток и на запад.

Мальчик запоминал.

Конечно, он не был силен в астрономии, но кое-что знал и рассуждал просто. Небо вращается вокруг Полярной звезды и за двадцать четыре часа делает полный оборот. Так кажется с Земли. Значит, за час звезды проходят двадцать четвертую часть круга. И можно определить, где они находятся в любое время дня и ночи, только для начала надо знать, как они стоят в полночь. Теперь мальчик знал и это.

Созвездия были у него в плену.

- Я все проверил и высчитал, - сказал мальчик.

- А дальше? - спросила девочка.

- А дальше... все. Ведь зонта у меня нет.

Зонт был. Тот самый, с которым он хотел прыгать с крыши. Валялся он за шкафом, потому что и отец и мать мальчика в непогоду надевали плащи. И мальчик считал его своим.

Глупо все получилось. Из-за этой сушеной скуки - Вероники Павловны. Все вечера она сидела дома, а сегодня, в такой дождь, заявила, что пойдет к друзьям своего мужа. У нее, видите ли, там дела. Муж оставил у этих друзей какие-то свои бумаги, и она должна их взять. Это важные материалы. Они имеют отношение к его неоконченной диссертации.

- А может быть, завтра, Вероника Павловна? - осторожно спросил отец.

- О, нет, нет! - сказала она.

У нее был маленький подбородок, серые губы и скорбные глаза с нарисованной вокруг синевой. И еще большие цыганские серьги - золоченые полумесяцы. Зачем она, такая интеллигентная особа, таскает в ушах это средневековье, мальчик никак не мог понять.

Он спросил об этом у отца.

- Не твое дело. Нечего хихикать над старшими! - рассердился отец.

Вероника Павловна была женой папиного брата. Брат умер три года назад, а супруга его ежегодно приезжала к ним в гости. Каждый раз она жила в гостях по две недели. Днем она скучала в комнатах одна, а по вечерам заводила разговоры о муже, который так и не написал до конца диссертацию об исследовании каких-то ископаемых рукописей. Не успел. Но все-таки он был кандидатом наук, и Вероника Павловна этим весьма гордилась.

Мама и отец почему-то перед ней робели. Может быть, потому, что они не были кандидатами наук и ничего не понимали в исследовании новгородских грамот, написанных на бересте?

Смешно!

Веронику Павловну считали близкой родственницей, но звали по имени и отчеству. Только мальчик никак ее не звал.

- Почему ты с ней не разговариваешь? - спросил отец.

- О чем?

- Ты вот порассуждай! - пригрозил отец. - Разболтался совсем. Возьмусь я за тебя...

- Ой, - тихонько сказал мальчик.

Такая была у него привычка. Он сам ее не любил. И ребята иногда дразнили: ойкаешь, как девчонка. Но отвыкнуть мальчик не мог. Он по-разному говорил свое "ой": то с насмешкой, то с удивлением, то с равнодушным зевком, то еще как-нибудь. Иногда громко, иногда шепотом. А на этот раз совсем тихонько сказал. И отец не слышал.

А с Вероникой Павловной мальчик все равно не разговаривал. И она не обращала на него внимания.

Но сегодня ей понадобился зонт.

А мальчик сидел у окна и протыкал зонт иголками. Материя была плотной, и после каждого прокола оставалось ровное круглое отверстие. От от толстой иголки - побольше, от тонкой - поменьше. Ведь и звезды на небе разные.

Но не всем интересны звезды.

- Это вандализм, - сухо произнесла Вероника Павловна, - так обращаться со старинными вещами!

Зонт был не старинный, а просто старый. Кроме того, было непонятно, что такое вандализм. Но мать и отец взглянули на мальчика так, словно он уничтожил целый сундук ценностей.

- Вы подумайте... Одна, две, три... Он сделал восемь дыр, - аккуратно подсчитала Вероника Павловна.

Созвездие Большой Медведицы было для нее просто дырами!

- Семь, - сказал мальчик. - Одна была раньше.

- Ты поговори! - вскинулся отец. И поспешно обратился к Веронике Павловне: - У меня есть изоляционная лента. Я сделаю заплатки и подклею изнутри.

Вероника Павловна оскорбленно поджала губы: вдове кандидата наук предлагали зонт с заплатками!

- У наших с Дмитрием детей такой поступок не остался бы безнаказанным.

У нее не было детей.

- Это само собой, - заверил отец.

Качая тусклыми серьгами, Вероника Павловна покинула комнату.

- Только и знаешь, что позорить перед людьми! - с непонятным отчаянием произнесла мать.

- "Перед людьми"... - сказал мальчик.

У него были длинные прямые ресницы. Когда мальчик смотрел без обиды, широко и весело, ресницы торчали вверх. Но когда прищуривался, глаза его словно ощетинивались.

Отец, маленький, сердитый и потому какой-то колючий, неумело застучал кулаком по столу:

- Ты порассуждай! Ты пощурься у меня! Ты как смеешь!

- Тише, - умоляюще сказала мама.

- Если бы вам жалко было зонта, - чувствуя закипающие слезы, сказал мальчик. - а то вам ведь не жалко. Вы для нее стараетесь... Боитесь, что ли?

- Молокосос! - тонким голосом закричал отец. - Щенок! Вон!

Нет, мальчик ничего не крикнул в ответ и не хлопнул дверью. Он тихо вышел на лестницу, лег животом на перила и стал смотреть вниз, в узкий черный пролет. Дом был старый, и на лестнице пахло сырой штукатуркой и керосином. Обида царапала горло, и в глазах становилось горячо. Тогда мальчик медленно спустился и вышел под дождь.

Он ничего не имел против того, чтобы простудиться насмерть. Ну, не совсем насмерть, а так, до воспаления легких. Тогда бы все узнали... Но дождь оказался добрым. Он совсем не хотел губить мальчишку. Принял его под теплые струи и постарался растворить обиду. Обида не растворялась, от нее оставался едкий и мутный осадок. Но мальчик был благодарен дождю. Теперь они оказались вдвоем против тех, кто укрывался под зонтами. Правда, таких прохожих было немного, большинство предпочитало плащи. Но мальчик думал о зонтах и видел только их.

Мальчик долго шел по блестящим от воды улицам и ни разу не спрятался в подъезд или под навес книжного киоска. А потом сел в трамвай, чтобы уехать далеко от дома. Здесь-то он и встретил девочку.

- Зонта у меня нет, - сказал мальчик. - А так все очень просто было бы. Надо нанести звезды на зонт, как на карту северного неба, и все в порядке. Потом только поставишь его как надо, и сразу ясно, где какое созвездие!

Он оживился. Обида немного притихла, и снова начинала звенеть в нем радостная струнка. Ведь можно отобрать зонт, но отобрать открытие нельзя.

- Я объясню, как это надо делать, - говорил мальчик. - Главное, запомнить, где Полярная звезда. Это легко. Надо только знать, где север, а потом...

- Ох, подожди, - перебила девочка. - Я же совсем бестолковая! Ты сначала нарисуй, а потом объясняй. По нарисованному.

- Как... нарисуй?

- На зонте, - просто сказала она. - Вот. - Вынула кусочек мела , который есть в кармане у каждой девчонки, чтожы чертить на асфальте "классы". - не обязательно же иголкой. Можно и мелом звезды отметить. Да? Мне такой зонтик знаешь как пригодится!

И как он сам не догадался? Мелом даже лучше! Ведь проколы ночью не увидишь, а меловые точки можно рассмотреть при самом слабом отблеске света. Значит, и пасмурными ночами он сможет отыскать в небе звезды!

Девочка открыла зонт.

- Ты правда помнишь все созвездия?

Мальчик снисходительно промолчал.

- Рисуй, - сказала она.

Но рисовать не пришлось. Мальчик даже не успел взять мел. Мать девочки нависла над ними, высокая и неумолимая, в коричневом плаще с торчащим капюшоном, как инквизитор - грозный и страшный судья.

- Татьяна! Я так и знала. Тебя ни на минуту нельзя оставить одну! Пошли, мы сейчас выходим. Нужно зайти в гастроном. На мальчика она не взглянула. А девочка взглянула. И, уходя, нарочно громко сказала ему:

- До свиданья.

- До свиданья, - резко ответил мальчик и отвернулся. Ему показалось, что он опять краснеет. А что он такого сделал? Хотел научить девочку узнавать, где какие светят звезды, если их даже не видно на небе...

Мальчик придвинулся к окну. Что-то острое надавило ему бок. Поморщившись, он сунул руку в карман куртки и нащупал кусочек мела.

На конечной остановке, у цирка, мальчик вышел из трамвая. Светлый цирковой купол был похож на громадный серебристый зонт. А под его карнизом сияли длинные, как стеклянные ленты, окна, и в них мелькало что-то цветное, стремительное. Там под защитой серебряного зонта искрилось и звенело пестрое веселье. Наружу выплескивалась музыка, на сразу утихала, будто прибитая к земле тяжелыми каплями. Сильно пахло сырыми досками. Над входом в цирк ощеривали красные пасти громадные фанерные львы дрессировщицы Бугримовой. Львы отсырели и были совсем не страшные, облинялые и грустные, как бродячие коты. Мальчик пожалел их.

Было тоскливо стоять так и прислушиваться к чужому празднику. Мальчик вернулся к остановке и сел на "четверку", идущую от вокзала в Городок Металлургов.

Молодая добродушная кондукторша посмотрела, зевнула и ничего не сказала. Пусть едет человек. Места хватает.

В вагоне было почти пусто. Лишь похрапывал, привалившись к окну, какой-то дядька в надвинутой на глаза кепке да н апередней скамейке сидел капитан.

Это был красивый капитан. Он сидел прямо, положив ногу на ногу. Он сидел прямо, положив ногу на ногу. Когда вагон встряхивало, носок сапога покачивался. и по нему бегало отражение лампочки. Было удивительно, что в такую погоду сапоги капитана оставались сухими и блестящими. Все остальное тоже было блестящим: коричневая портупея, пуговицы, козырек фуражки и даже выбритый подбородок. И звезды на зеленом погоне горели желтыми искрами. Вместе они были похожи на среднюю часть созвездия Ориона.

На коленях у капитана лежал потемневший от сырости плащ, а поверх плаща - зонт. Большой черный зонт с выгнутой ручкой. Мальчик смотрел на зонт и не мог решиться сказать капитану. А что сказать, он знал. Он не мог и не хотел больше один владеть своей удивительной выдумкой. Одному ему она не нужна. Всякое открытие, даже самое крошечное, должно радовать других - это мальчик чувствовал. Но он боялся. что не сможет рассказать, как надо.

- Товарищ капитан... - сказал мальчик. - Разрешите обратиться, товарищ капитан.

Капитан поднял глаза. Если он и удивился, то мальчик этого не заметил. Лицо у капитана было невозмутимым. Наверно, так полагалось.

- Валяй, - разрешил он. - Обращайся.

- Хотите, я нарисую на вашем зонте звезды? - спросил мальчик и коротко вздохнул.

- Что за звезды?

- Как на небе, - сказал мальчик. - Это чтобы определять...

У капитана шевельнулась левая бровь.

- Ты подожди. Непонятно. Ты докладывай по порядку. На каком небе, с какой целью?

- Хорошо, - согласился мальчик. - Я объясню. Вот в чем дело. Если открыть зонт и нарисовать на нем изнутри звезды, точно как на карте неба, то получится маленький планетарий. Это я сам придумал, - не удержался он.

- Зачем? - спросил капитан.

- Ну... я не знаю... Это само придумалось. - Мальчик неловко улыбнулся и шевельнул плечами.

- Я не о том, - пояснил капитан. - Какая задача у твоего планетария? У каждой вещи должна быть задача. - Он говорил негромко, и каждое слово было похоже на сдержанный зевок. И выбритый подбородок почти не шевелился.

- Ну... какая задача. Вот какая. Можно определять днем, где какие звезды. Или ночью, если тучи, тоже можно. Надо только правильно держать зонт над собой... Направить на Полярную звезду, а потом...

- Хорошо. А зачем?

- Зачем на Полярную? Потому что она в небе всегда на одном месте. Она будто ось. Ведь с Земли кажется, что все звезды вращаются вокруг нее.

Неужели капитан не знал про это?

- Не в том дело, - чуть поморщился капитан. - Зачем знать, где какие звезды? Для ориентировки? Это же несерьезно - зонт. Есть более точные методы. Или для другого? Для чего?

Действительно, для чего? Какая польза? Мальчик не знал. Он был рад своему открытию и совсем не думал, какая от него польза. И вообще, что такое польза?.. Знакомые звезды, которым можно подмигнуть как друзьям, - это польза? Или это просто так?

А знать, в какой стороне Персей, Возничий, Лев, Андромеда, знать это, если даже в небе нет ни одной звезды, это нужно кому-нибудь?

Или это никому не нужно?..

- Не знаю... - сказал мальчик и перестал смотреть на капитана. - Я думал... если запустят, например, корабль на Луну или на Марс и будут передавать: сегодня он в таком созвездии, а завтра в другом... а в небе тучи, ничего не видать, тогда зонт открыл, и можно, направил как надо, и сразу видно, где какие созвездия, и можно знать, где летит ракета...

- Лишь бы долетела, - сказал капитан. - А проследят локаторы.

Сонный дядька у окна зашевелился и сдвинул вверх козырек.

- Чего, опять ракету али спутник запустили? М-м?

- Сиди уж! - сонно прикрикнула кондукторша. - Да остановку не проспи.

Трамвай затормозил, и капитан легко поднялся. Высокий, прямой. Набросил на плечи зеленый плащ.

- Не положено разрисовывать зонты, - сказал он и шагнул к выходу. А зонт спрятал под плащом. Наверно, капитанам не положено ходить с зонтами и он взял его не для себя, а вез кому-то другому.

- Не положено, - с усмешкой проговорил мальчик.

Неудача его не испугала. Радость открытия, приглушенная раньше обидой, снова пробивалась в нем, как теплый ключик. Мальчик ждал: вдруг встретится человек, которому нужны будут звезды.

Двое поднялись в вагон и остались на задней площадке, хотя почти все скамейки были пустыми.

Один был молодой и высокий, в коротком светлом плаще. Лицо его словно состояло из больших очков с толстыми стеклами и крутого лба, над которыми копной курчавились темные волосы, пересыпанные дождевыми брызгами. Второй выглядел гораздо старше и обыкновеннее: лицо пожилого и уставшего за день человека, черная сатиновая спецовка, серая кепка. И зонт, который он сунул под мышку.

Если мальчик не хнал чьих-нибудь нестоящих имен, он придумывал свои. Придумывал сразу. Это получалось само собой. Это получалось само собой.

"Шахматист", - подумал мальчик про первого. А второму - так показалось мальчику - очень подходило имя "Мастер".

Они разговаривали. Вернее, говорил Мастер, а Шахматист только слушал вежливо, но, кажется, без особого интереса.

- Я ему как человеку, практически, говорю: "Ты что же это, Архимед разнесчастный, где глаза у тебя, на каком месте? Тут какой допуск разрешается? Ноль-ноль три! А у тебя ноль один." А он мне: "Идите, говорит, и жалуйтесь начальнику цеха. И придираться понапрасну, говорит, я не позволю..."

- Понапрасну, значит? - усмехнулся очкастый.

- Понапрасну, говорит... Ну, тут уж я дипломатию отбросил. "К начальнику, говорю, я не пойду, я и сам для тебя начальник, а чтоб ты это, практически, усвоил, я сейчас возьму вот этот шланг, пополам сложу и тебе пониже поясницы ка-ак..."

Он слегка развернул руку с зонтом, чтобы показать, как собирался проучить зловредного спорщика, но показать не смог: зонт обо что-то ударился, и сзади послышался короткий вдох, вернее, не вдох, а звук, с которым при неожиданной боли втягивают сквозь зубы воздух.

- Виноват!.. - Он сказал это очень торопливо, раньше, чем успел обернуться. А обернувшись, увидел мальчика.

Мальчик прижимал к ушибленному колену ладонь.

Целую секунду лицо Мастера было растерянным и добрым. Потом Мастер нахмурился:

- Ну вот... Вроде, не тесно, мог бы и подальше стать. Зашиб?.. Экий же ты мокрый!

Под сердитостью он хотел скрыть испуг за мальчика и, может быть, смущение от того, что так поспешно бросил свое "виноват". Ведь перед мальчишками не принято извиняться.

- Не тому, кому надо, попало, - излишне весело проговорил Шахматист. Не разглядели, Виктор Семенович.

Мальчик разогнулся.

- Я сам виноват... Стою тут... - сказал он, глядя в лицо Мастеру. И в этом взгляде уже была невысказанная просьба.

- Ладно... Сам...

- Правда сам... - почти жалобно повторил мальчик. - Я задумался.

- Задумчивость в трамвае - свойство натуры глубокой и поэтической, произнес Шахматист уже без улыбки. Наоборот, подчеркнуто серьезно. - А нога заживет... Ну, и как дальше развивались события, Виктор Семенович? Вы остановились на шланге...

- Дяденька, послушайте, - негромко и быстро сказал мальчик, - давайте я вам на зонте нарисую созвездия. Как в планетарии. Развернете зонт и сразу видно, где какое созвездие, если даже на небе тучи. Или днем. Только надо направить ручку зонта на то место в небе, где Полярная звезда, а потом повернуть... - Он говорил теперь все сразу, не дожидаясь вопросов, чувствуя, что надо первыми же словами объяснить свое желание.

Ведь он дарит людям созвездия!

Мальчик нарочно говорил теперь не "звезды", а "созвездия". Это избавляло его от лишних объяснений. Сразу было ясно. что речь идет о небе.

И, боясь, что не дослушают, он торопился, глотая слова, повторял их и снова торопился объяснить все скорее и понятнее.

И вдруг умолк. Он внезапно понял, что сказал все. И его не перебили. Он молчал и растерянно ждал ответа.

- Дела-а, - сказал Мастер. - Ты это сам, что ли, изобрел?

- Ну да... А что? Это легко... Зато будут звезды. - Последние слова мальчик произнес упавшим голосом. Он подумал, что Мастер сейчас тоже спросит: "А зачем?" И, опустив глаза, стал смотреть на его забрызганные тупоносые сапоги.

- Любопытно, - проговорил Шахматист.

Мастер подумал и спросил:

- Это, практически, выходит что-то вроде небесной схемы?

- Ну да, вроде карты! - обрадовался мальчик. - Только лучше. Как походный планетарий. И можно узнать, где какое созвездие в небе, будто увидеть его сквозь тучи...

- Постой, постой. - Мастер сильно потер подбородок желтым от курева пальцем. - Что-то не совсем понятно. Вообще-то понятно, да не совсем... Про Полярную звезду, например. Это как тут разобраться?

Виктор Семенович, я так понимаю, - вмешался Шахматист, и очки его оживленно заблестели. - Оригинально придумано, хотя принцип довольно простой: небесный свод мысленно делится на двадцать четыре части. В сутках, как известно, двадцать четыре часа...

- Это-то известно... - усмехнулся Мастер.

- Значит, продолжал Шахматист, - за это время небо над нами делает полный оборот. Так?

- Так! - радостно откликнулся мальчик. - Я это и хотел...

- Подожди. Значит, и зонт с созвездиями надо поворачивать над головой в зависимости от времени. Только надо заранее рассчитать...

- Я рассчитал, честное слово! - Мальчик теперь с надеждой глядел на оживленного Шахматиста. - Я проверял. И по карте, и по небу.. Все будет правильно. Я же все объясню. И как Подярную звезду находить для начала...

- Нет, это действительно любопытно, - снова сказал Шахматист.

- Да... А не любопытно тебе, что моя Марья Павловна скажет, когда увидит такое дело?

- А, ну что вы, Виктор Семенович! Что она скажет... Ей понравится. - И Шахматист, потеряв на секунду солидность, подмигнул мальчику.

Мастер этого не видел. Он держал перед собой на ладонях зонт, поворачивал его, разглядывал и все еще не решался. Словно этот зонтик был живой и хозяин боялся, что мальчик его обидит.

- Чем рисовать-то будешь?

- Мелом. Не бойтесь, я осторожно.

- Ну, и как ты это планируешь? - спросил Мастер. - Все звезды до единой отмечать?

- Ну что вы! Все разве запомнишь! Я только самые крупные, чтобы отметить созвездия.

- Тогда уж и названия пиши, - вздохнул Мастер. - А то какой прок? Я, кроме Большой Медведицы, отродясь ни одного созвездия не знал. Даже Малую Медведицу... Напишешь?

- Есть написать названия! - весело отчеканил мальчик.

Он уже шарил в намокшем кармане, нащупывая мел.

- Дела-а, - снова протянул Мастер и неожиданно улыбнулся, приоткрыв крупные желтые зубы. - Пойдет Марья Павловна на рынок, заглядится на какого-нибудь там Сириуса и, практически, в лужу носом. Будет история. Ну, ладно, рисуй. Ехать нам далеко. - И он открыл зонт.

Зонт был не черный.

Он казался черным при неярком свете лампочки, свернутый и намокший. А теперь все увидели, что он коричневый, с серыми зубцами.

Разве бывает коричневое небо с серыми зубцами?

Мальчик молча сунул в карман мелок.

- Тьфу ты, будь она неладна! - Мастер стукнул открытым зонтом о затоптанный мокрыми подошвами пол. - Ручки, понимаешь, одинаковые, - объяснил он Шахматисту. - Который раз путаем. Это Клавдии зонт, нашей нормировщицы.

- Жаль, - сказал Шахматист...

Устало дребезжал трамвай. Сонно мигала на площадке желтая лампочка. Дремали в вагоне редкие пассажиры. И только дождь за окнами плескался весело и неутомимо.

Трамвай номер семь шел по от Городка Металлургов к центру. Долгое время никто не входил в вагон, ехали только те, кто сел на первой остановке.

Потом появился малыш. В коротеньком пальтишке, в резиновых сапогах. Широкие голенища хлопали малыша по ногам: сапоги были слишком большие. "Мамкины", - подумал мальчик.

Малыш забрался на переднюю площадку. В одной руке он держал бидон для молока, другой тащил за собою открытый зонт.

Маленький зеленый бидон вел себя спокойно. Только один раз он зацепился дном за ступеньку и недовольно звякнул крышкой, но это было не страшно: крышка держалась на тесемке и нигде никогда не могла потеряться отдельно от своей посудины.

А тяжелый зонт сопротивлялся. Он широко растопырил прутья с натянутым черным полотном и не хотел пролезать в дверь. И разве мог малыш справиться с ним - таким большим и упрямым - одной рукой?

Трамвай тронулся. Малыш вздрогнул от толчка. Потом рассердился и дернул зонт изо всех сил.

- Сломаешь, - сказал мальчик. - Ну что ты делаешь, в самом деле...

Он шагнул на площадку и перехватил ручку зонта.

- Закрыть же надо. - И закрыл. Зонт съежился и стал послушным.

Малыш глянул из-под сломанного козырька старой школьной фуражки, виновато моргнул и объяснил:

- Он туго закрывается.

- "Туго"... Посылают таких козявок на ночь глядя куда-то!.. Зачем едешь? - строго спросил мальчик. Рядом с этим первоклассником, а может быть, даже дошколенком он был сейчас большим и сильным.

- За сметаной, - робко сказал малыш и снова поднял глаза.

Испуганные и широко открытые, они казались в тени козырька очень темными и большими. Малыш не знал: может быть, нельзя ему вечером, да еще под дождем, ездить в дежурный магазин за сметаной, и, может быть, этот большой хмурый мальчишка имеет полное право его допрашивать. Вот возьмет и скажет сейчас: "А ну пойдем, разберемся в милиции!" Или еще что-нибудь страшное скажет...

- Хочешь, я нарисую на твоем зонте ночные звезды? - сказал мальчик.

Он и сам не понимал, зачем это надо. Ведь малыш не знает, как движутся звезды. Но слова сорвались сами по себе, неожиданнно. Наверно, Они сидели на кончике языка и готовы были спрыгнуть при виде любого подходящего зонтика.

Глаза малыша стали еще темнее и шире.

- Ночные звезды? - переспросил малыш и сдвинул коротенькие брови.

- Ну да, звезды, - повторил мальчик и подумал, что сейчас нарисует созвездия малышу. Может быть, хоть здесь повезет.

- Зонт будет как маленькое небо, понимаешь? - объяснил он. - Кругом тучи, а над тобой звезды. Как на настоящем небе. Хочешь?

- Маленькое небо? - чуть нараспев повторил малыш.

- Ну конечно! Давай...

Не надо было спешить. Поспешность испугала малыша.

- Нет! - громко сказал он и прижал зонт к себе. - Не надо. Не трогай!

Две женщины, сидевшие неподалеку, услыхали, наверно, испуганный голос малыша - разом обернулись. Кто обижает ребенка?

- Ты совсем глупый, - устало проговорил мальчик. - Будто я тебя граблю... Я хотел, чтобы у тебя был зонт, каких ни у кого нет. Да ну тебя...

Он ушел с площадки и сел на пустую скамью.

Трамвай дребезжал и катил вдоль темного парка. За окном не было фонарей, и оно казалось непрозрачным. В стекле, как в черном зеркале, мальчик разглядел себя.

А за собой он увидел малыша.

Малыш подошел незаметно. За железным стуком колес не было слышно хлопанья резиновых голенищ. Он подошел и теперь стоял у скамейки, маленький и какой-то виноватый.

- А ты... много звезд нарисуешь?

- Много, - обрадованно сказал мальчик и обернулся. - Садись. Я тебе все объясню.

И малыш сел рядом.

Мальчик открыл зонт, уткнул его острый конец в спинку переднего сиденья, а ручку положил себе на плечо. Теперь перед ним была черная внутренность маленького купола.

- Смотри. - Мальчик ткнул мелом в тугое полотно. - Вот здесь, где палка, в самой середине неба, всегда на одном месте стоит Полярная звезда.

- Всегда? - переспросил малыш и снова сдвинул коротенькие светлые брови.

- Всегда.

- А днем? - хитро улыбнулся малыш.

- И днем. Только при солнце звезд не видать.

Малыш замигал.

- Смотри, - продолжал мальчик. - Вот здесь семь звезд. Будто ковшик. Это Большая Медведица...

- Медведица?

- Да. - Мальчик нетерпеливо поморщился. - Ты что, никогда не слыхал?

Малыш склонил к плечу голову.

- Это звезды? - он показал пальцем на меловые точки.

- Ну... да, - осторожно сказал мальчик.

- Нет. - Малыш энергично замотал головой. - Такие не надо. Нарисуй с лучиками.

- С какими лучиками?

- Вот с такими! - И малыш нарисовал в воздухе пятиконечную звезду. Большие.

Мальчик опустил руку с мелом и отвернулся к окну.

- Такие не бывают.

- Нарисуй, - тихо попросил малыш.

- Большие, все не влезут, - не оборачиваясь, ответил мальчик.

- Ну все равно. Немного влезут.

- Они будут не настоящие.

- Сам обещал... - с трудом проговорил малыш.

Мальчик наконец взглянул на него. Тень козырька теперь не падала на лицо малыша, и в темных влажных глазах плавали отражения трамвайных лампочек.

Словно искорки обиды.

Мальчик вздохнул. Он знал, что такое обида.

- Ладно, - сказал он.

Погромыхивал, дребезжал, звенел полупустой вечерний трамвай. Останавливался и бежал дальше. Входили и выходили пассажиры. А на скамейке, где сидели двое мальчишек - маленький и постарше, - тихо совершалось чудо: черный зонт превращался в сказочное небо.

Мальчик рисовал большие белые звезды: пятиконечные, восьмиконечные, десятиконечные. Они складывались в созвездия, каких не знал ни один астроном. Малыш сидел, приткнувшись к плечу мальчика, и не шевелился. Рот у него был приоткрыт, и нижняя губа повисла маленьким розовым полумесяцем. Не открывая взгляда от звезд, малыш вынул из сапог ноги в коричневых чулках, поставил пятки на скамейку и обнял колени. Так было удобнее. А покинутые сапоги качались, толкали друг друга, И широкие голенища с красной подкладкой были похожи на большие, удивленно открытые рты. Сапоги не могли понять, что там происходит.

На самом краю сиденья нетерпеливо звякал забытый бидон. Вагон потряхивало, и казалось, что кто-то маленький и любопытный прыгает в бидоне, подбивает головой крышку и хочет выглянуть: в чем там дело?

Мальчик рисовал быстро и умело. Сначала это было нелегко: мел плохо приставал к влажному полотну. Но мальчик приспособился. Рисовал контуры, а потом легкими частыми штрихами плотно закрашивал звезду.

- Слушай, - вдруг спохватился он. Только сейчас спохватился. - А дома тебе не влетит?

- Нет! Не влетит.

Глаза малыша сияли. Разве могло влететь за такую красоту!

- А ты можешь еще луну? - радостным шепотом спросил он. - Вот здесь...

- Круглую или месяц?

- Круглую... и месяц. Можно?

- Ну нет, - отрубил мальчик. - Так уж совсем не бывает.

- Ну, тогда круглую.

Мальчик нарисовал большое белое полнолуние, и матерчатое небо стало еще удивительнее.

- И ракету, - попросил малыш.

Ракета получилась похожей на морковь, с пушистым хвостиком ботвы, но малыш был доволен. Он поднял над собой зонт и завертел ручку. Ракета помчалась по краю маленького неба, а звезды и луна закружились в сказочном хороводе...

- Ой! - сказал мальчик. - Эх ты! - и схватил за руку малыша. Небо остановилось. - Ты знаешь, где мы едем? Где твой магазин?

Небо качнулось.

Малыш прыгнул в сапоги. Глаза его были теперь совсем круглые и рот сделался похожим на букву "о".

- Не вздумай реветь, - сказал мальчик.

Ну что с ним было делать, с этим малышом? Нельзя же так - подарить человеку звезды, а потом его бросить.

- Ладно, никуда не денется твоя сметана.

И они поехали назад, отыскали магазин, купили сметану и снова пошли на остановку - ждать трамвая. Ждали долго, стояли под одним зонтом. Капли дождя стали реже и крупнее. Они дробно колотили по зонту.

Лучи фонарей отражались от мокрого асфальта и высвечивали под зонтом колючие белые звезды и луну.

Мальчик сошел с тротуара, чтобы взглянуть, не показалось ли за деревьями огоньки трамвая.

Куда ты? Стой под нашим небом, - обеспокоенно сказал малыш.

А когда уже подходил трамвай, он спохватился:

- Я забыл бросить три копейки!

Он забыл опустить в кассу три копейки и оторвать билет, когда ехал в трамвае. И никто не напомнил - трамвай был без кондуктора.

- Ерунда, - успокоил мальчик. - Сейчас поедешь и бросишь два раза. Это ведь все равно.

- Это ведь все равно, конечно, - повторил малыш.

Мальчик помог ему взобраться на площадку вагона. Помог и пошел с остановки.

Малыш хотел махнуть ему рукой. Но как? В одной руке был зонт, в другой - посудина со сметаной. И он просто смотрел вслед большому доброму мальчишке, который подарил ему такое удивительное небо.

Проводив малыша, мальчик вернулся в магазин. Когда мальчик первый раз уходил отсюда, ему показалось, что у порогаблеснула трехкопеечная монета. Он почему-то постеснялся поднять ее при малыше. А три копейки были нужны: ехать зайцем больше не хотелось, противно. И мальчик вернулся.

Монетки у порога не было. Мальчик хотел выйти на улицу, но там в это время рванул ветер и дождь приударил так, что асфальт будто закипел.

Это было слишком даже для промокшего насквозь мальчишки. Он остановился в тамбуре - в проходе, решил переждать неожиданный дождевой шквал. Прислонился к узкой стенке, чтобы не мешать людям, которые торопливо забегали в магазин, спасаясь от потоков.

Лишь один человек не спешил. Это была довольно грузная тетя в прозрачном плаще с капюшоном. Она вошла, заполнив собой тамбур, и остановилась, шумно дыша. В руке у нее была тугая кошелка, сплетенная из цветных пластмассовых полосок. Они весело блестели в свете тамбурного плафона. Сверху из кошелки торчали, как зеленые фазаньи хвосты, пучки лука.

Спешили мимо люди, задевали эти хвосты, кошелка дернулась, и мокрые перья лука мазнули мальчика по штанам.

Владелица кошелки повернула к мальчику большое набрякшее лицо. У нее были красные, как у гусыни, глазки.

- Это еще зачем? - Она выбросила слова такой скороговоркой, что получилось непонятно: "Эт-ще-зчем?" - Эт-ще-зчем? - повторила она и машинально сжала в круглом кулаке плетеные ручки кошелки. - Чево тут надо? Чево стоишь-то?

- Какое ваше дело? - сказал мальчик.

- Знаем мы вас таких! - задохнулась хозяйка пестрой кошелки. - Стрельцов по чужим карманам!

Злость, захлестнувшая мальчика, была холодной и прозрачной, как снеговая вода. Он не крикнул и не ощетинил глаза.

Он помолчал секунду и отчетливо сказал, глядя прямо в гусиные глаза:

- Слониха. Мешочница.

Сорвался и выскочил из магазина. Он услышал за собой захлебывающийся крик, оборванный хлопком двери. И побежал, не оглядываясь и отчаянно размахивая руками. Бежал он не потому, что боялся, а потому, что в горле закипали слезы. Однако и сейчас дождю удалось успокоить мальчика. А потом дождь и сам успокоился, стал опять несильным и ровным.

Мальчик бежал все тише и наконец остановился на углу улиц Чехова и Павлика Морозова. Здесь была остановка трамвая. Мальчик решил поехать домой. Без билета так без билета. Он знал, что дома беспокоятся и ждут и будет сегодня еще много неприятностей, но думал об этом устало и равнодушно.

Он стоял и ждал.

Проходили разные трамваи: старые, расхлябанные и новые, с автоматическими дверцами и серебристыми звонками. Но нужного номера все не было.

Сыпались, сыпались крупные круглые капли...

И вдруг они перестали сыпаться. Плясали на асфальте, щелкали по листьям, но не падали на мальчика.

Он поднял голову. Два темных зубчатых круга сошлись над ним и закрыли от дождя.

Вот еще! Он хотел уйти из-под зонтов и уже сердито качнулся вперед, но его остановил голос:

- Ты же промок до костей.

Это был голос девушки. И мальчику показалось, что в словах ее скользнула усмешка. Он сунул в сырые карманы кулаки и резко повернулся.

Сзади стояли двое. Это они держали зонты. Мужчина и девушка. Лица их были почти неразличимы. Свет фонаря только чуть касался волос девушки, выбивавшихся из-под косынки. А мужчина весь был в тени. Высокий, в темном костюме, молчаливый.

- Ты же промок до нитки, - повторила девушка.

- В самом деле? - ядовито сказал мальчик. - А я думал, что я абсолютно сухой.

Она усмехнулась.

- Тебе показалось. А на самом деле ты абсолютно мокрый. Как цыпленок, упавший в лужу.

Надо было сразу бросить в ответ что-нибудь едкое и злое. НО мальчика опередил мужчина.

- Леночка, перестань, - сказал он хрипловатым низким голосом.

И мальчик подумал, что у этого человека, наверно, твердое, но немного усталое лицо с резкими прямыми морщинами.

- Перестань, пожалуйста, - сказал мужчина. - Если ты и с кавалерами своими так разговариваешь, я им, честное слово, сочувствую.

- Кавалер! - фыркнула она.

Мальчик медленным, но решительным шагом ушел из-под зонтов.

- Зря ты ходишь под дождем., - сказал ему в спину незнакомец.

- Я не виноват, что идет дождь, - ответил мальчик.

- Пожалуй... Но сейчас ты мокнешь зря. Или кому-нибудь назло?

- А хотя бы! - сказал мальчик.

- Дело хозяйское, - вздохнул мужчина.

- Конечно, - сказал мальчик.

- Папа, не тронь его, - вмешалась девушка. - Он укусит.

Очевидно, у нее был нетерпимый характер.

А трамвай все не показывался...

Промокшая насквозь куртка мальчика стала плотной и блестящей, как клеенка. Дождь часто и звонко щелкал по ней водяной картечью.

- Я долго не был дома и отвык от дождей, - заговорил отец девушки. Возможно, я ошибаюсь, но, по-моему, стоять так и мокнуть - неприятное занятие.

"Долго нет трамвая, - подумал мальчик. - Придется идти домой пешком." И он пошел.

- Подожди, - услышал он все такой же спокойный и глуховатый голос. Возьми зонт. В самом деле. Нам хватит одного. Можешь даже не возвращать.

"Хочет показать, какой он добрый", - подумал мальчик. И сказал:

- Мне не нужен зонт. По крайней мере для того, чтобы прятаться под ним.

Последние слова сами слетели с языка. Но жалеть мальчик не стал. Сказав это, он ждал ответа. Но мужчина и девушка молчали. Может быть, они удивились?

Тогда он спросил в упор:

- Думаете, зонты нужны, только чтобы прятаться под ними от дождя?

- Нет, почему, - сказал мужчина вполне серьезно, - мы так не думаем. С зонтом, например, очень удобно прыгать с крыши... Или выдергивать из него спицы...

- А если ручка выгнутая, можно кого-нибудь цеплять за ноги, - так же серьезно добавила девушка. - Это очень удобно.

И оба засмеялись негромко и как-то очень необидно. Мальчик почувствовал, что необидно. Однако ему хватало и старых обид и неудач.

- Вы смеетесь, - бросил он. - Вам даже не жалко зонта. Для того чтобы меня не мочило, вам не жалко...

- Вот нисколечко, - поддакнула Лена.

- А для другого все равно бы пожалели...

- Чем ты лучше других? - удивился отец девушки.

- Я не о том, - хмуро сказал мальчик. - я о деле другом, а не о человеке... Ну, давайте я вам нарисую звезды! Хотите?

Он совершенно этого не ожидал. Они хотели. Они сразу поняли, в чем дело.

Сначала мальчик решил, что его просто жалеют.

- Вон идет ваш трамвай, - сказал он. Мальчик испытывал судьбу. Он был уверен, что сейчас девушка с отцом поспешат в вагон, где сухо и где светят яркие лампы.

- Не последний... - ответил мужчина.

- Пойдем к киоску, - предложила девушка. - Там светло... А ты правда знаешь все созвездия?

"Девчонка!" - подумал мальчик. Или нет, не подумал, а, кажется, шепотом сказал, потому что ее отец возразил:

- Ну что ты. Она уже почти невеста.

- Папа!

- Ну что "папа"? Я же сказал "почти".

В пустом закрытом киоске сияла яркая лампочка, и сквозь стеклянные стенки глупо таращились на прохожих пластмассовые куклы-голыши.

Здесь мальчик разглядел своих новых знакомых. У мужчины действительно было твердое лицо с резкими морщинами и крупными складками у рта. Немного, чуть-чуть знакомое лицо. А девушка была похожа на их отрядную вожатую Люсю, которая уехала во Владивосток.

Мальчик прислонил зонт к стенке. Девушка и ее отец стали за спиной и держали другой зонтик так, чтобы дождь не падал на мальчика.

Мальчик вынул мел.

Не надо, - остановил его мужчина и протянул складной нож. Мел сотрется. И не видно на просвет. Здесь есть шило, делай проколы...

Наплывали с железным гулом, уходили и стихали в темноте улиц яркие трамваи. Шуршал, звенел, плескался вокруг дождь. И эти звоны и шорохи были веселыми, как неумелая, но радостная песенка.

Мальчи острым шилом, сверкающим, как тонкий луч, прокалывал в черном небе звезды.

Иногда рядом останавливались прохожие, чтобы подивиться на трех сумасшедших, дырявящих почти новый зонт.

Иногда за спиной отец девушки шепотом называл созвездия: - Орион... ага... так... Кассиопея...

- Теперь ты возьмешь этот зонт с собой? - тоже шепотом спросила девушка...

- Да, - сказал мужчина.

Их слова были непонятны, но спрашивать мальчик не решился. Он только сказал, продолжая работать шилом:

- Мел все-таки лучше. А так, видите, зонт дырявый.

- Не беда, - ответил мужчина. - Там, куда я еду, не бывает дождей.

"Наверно, это в пустыне", - решил мальчик. И, чтобы проверить догадку, спросил:

- Это на юге?

- Что верно, то верно. Южнее некуда.

"Там нет дождей, - радостно подумал мальчик. - Значит, он берет зонт только ради моих звезд". И ему стало весело. И вспомнилось все хорошее, что было в этот вечер. Оказывается, было и хорошее: немного знакомая девчонка, смешной малыш в сапогах... И эти двое...

Но тут снова появилась беспокойная мысль.

- Ведь на юге очень темные ночи. Вы же не увидите проколы. Небо не будет сквозь них просвечивать!

- Будет, - ответил мужчина. - Там, куда я собираюсь, будут очень светлые ночи.

"Странно", - подумал мальчик, но дальше спрашивать постеснялся. И не хотелось казаться любопытным при насмешливой, острой на язык Лене.

- Я объясню сейчас, - сказал он, потому что кончил уже свою работу. Все это просто. Надо палку зонта направить на полярную звезду...

- Ладно уж, - тихо сказал отец девушки. - Объяснять не надо. Я и сам разбираюсь в этой механике.

Мальчик смущенно замолчал. Он не поверил и решил, что этот человек просто ничего не понял.

- Это легко, - нерешительно сказал мальчик. - Главное - запомнить, где Полярная звезда...

- Я знаю, - повторил этот странный человек. - Я знаю, малыш. Не в этом дело. Ты, кстати, многого не учел.

- Что не учел? - встревоженно спросил мальчик. Он даже забыл обидеться на "малыша".

- Небо - штука сложная. Видишь ли, положение звезд меняется и в зависимости от времени года, а не только от времени суток. И соотношения у тебя не очень точны. Да и запомнишь ли ты с точностью, где должна быть в небе Полярная звезда?.. Мало знать карту, надо знать небо.

- Значит, все зря... - упавшим голосом сказал мальчик. - Зачем вы тогда...

- Не зря, - ответил незнакомец. - Ты молодец все-таки. И ошибки твои для меня не беда... К тому же там все равно не будет Полярной звезды.

- Где это "там"? - удивленно произнес мальчик.

И человек сказал:

- В Антарктиде.

...Мальчик молчал. Это ведь не просто - сказать что-нибудь, когда встретишь т а к о г о человека. Уплывающего в Антарктиду. На другой край земли. Где другие звезды. Где Южный крест. И люди не могут увидеть полярную звезду.

- Вы... не смеетесь? - прошептал мальчик.

- Нет, - сказал человек, уплывающий в Антарктиду. - Конечно, может быть, это смешно: везти с собой дырявый зонт. Но там... понимаешь. это будет приятно - вдруг развернуть его и увидеть наши северные созвездия. Честное слово. Они все-таки очень похожи на настоящие.

- У тебя точная рука, - заметила девушка.

Мальчик не сразу решился спросить о главном.

- Вы только не сердитесь, - попросил он. - Ладно? Знаете что... Вы можете сказать вашу фамилию?

- Допрос с пристрастием, - чуточку улыбнулся мужчина. - Ну что ж...

И ответил.

- Ой... - прошептал мальчик. И, конечно, в этом "ой" не было теперь ни насмешки, ни обиды. Было только удивление и растерянная улыбка. Мальчик помнил эту фамилию.

Нет, он не знал точно, где и когда ее слышал. И все-таки помнил. В памяти мальчика имя этого человека сливалось с тем, что он очень любил: с книгами о дальних архипелагах, с непонятными и звучными названиями морских ветров, с загадками звезд и Земли. Оно, как слово из полузабытой, но хорошей песни, заставило вспомнить многое. Ведь можно вспомнить и ярко представить даже то, что никогда не видел. Можно, если только очень хочешь, увидеть: серебристые эскадрильи летучих рыб над пологими волнами экватора; туманные ущелья фиордов, где эхо многократно повторяет беспокойные выкрики сирен; и мерцающий сумрак глубин, прорезанный широким лучом батисферы; и заиндевелый такелаж ледоколов и теплоходов, идущих к той земле, где ледяные утесы медленно отделяются от берега и с нарастающим грохотом сползают в зеленый океан...

- Я понимаю... Вы капитан, - тихонько сказал мальчик. Он не хотел говорить громко, словно боялся расплескать радость этой удивительной и немного таинственной встречи. - Вы капитан...

- Ну что ж, - спокойно ответил незнакомец. - Да, пожалуй. В своем деле капитан.

- Вы видели пингвинов? - спросил мальчик и тут же отчаянно смутился: это был совершенно детский вопрос, достойный не шестиклассника, а малыша, которому он рисовал сказочные звезды.

Капитан улыбнулся.

- Я передам им от тебя привет. Они будут довольны. Или вот что: лучше я привезу тебе пару пингвинят. Идет?

Мальчик не обиделся на шутку. Он представил двух смешных пингвиньих детенышей, важно ковыляющих на красных лапах и засмеялся. Засмеялся и Капитан. И девушка...

За квартал от остановки, у темного поворота, забренчал, засветился окнами и рассыпал зеленые обрывки пламени трамвай. Тот самый, пятнадцатый, с зеленым и красным огоньками. Его и ждал Капитан.

"Еще минута, - подумал мальчик. - Ну, может быть, две, если трамвай задержится у светофора".

Трамвай не задержался.

Радость мальчика не погасла. Она стала чуть глуше, с легкой тенью печали. Таким делается свет, когда в комнате на яркую лампу надевают зеленый абажур.

- Вот и все, - глядя на Капитана, шепотом сказал мальчик. Он хотел сказать: "Вот и ваш трамвай", но это было слишком длинно.

- Да, - ответил Капитан, и мальчик почувствовал, что на левом плече куртка на секунду стала тяжелее: Капитан коснулся его плеча ладонью.

- Хочешь, я привезу тебе... ну, скажем, черный камень с того берега? Настоящий антарктический камень. Край там сувенирами не богат.

Это уже не было шуткой.

- Конечно! - звонко сказал мальчик.

- А не забудешь? Я вернусь через полгода.

- Я? - сказал мальчик. - Забуду?!

- Тогда слушай адрес...

- Не надо! - почти испугался мальчик.

Он не хотел так просто узнать адрес. Через полгода он сам найдет Капитана. Так будет лучше. А найти он сумеет. Разве можно не отыскать такого человека?!

Подошел трамвай, и, зашипев, разъехались двери.

- Вот увидите, я найду вас, - торопливо сказал мальчик.

- Я знаю. Спасибо за звезды.

Капитан пропустил вперед девушку и сам поднялся на подножку.

- Слушай, возьми! - вдруг закричала девушка и протянула через плечо отца зонт, который был без созвездий. - Возьми! Мы все равно живем рядом с остановкой.

- Возьми, - кивнул Капитан.

- Зачем? Все равно я уже как мокрый цыпленок. - Мальчик сказал это и вдруг испугался, что девушка подумает, будто он до сих пор не забыл ее насмешку. - Дождь совсем теплый, - объяснил он поскорее. - Пустяки.

Дверь угрожающе зашипела, готовая сдвинуть створки.

- Как тебя зовут? - крикнул Капитан.

- Славка, - сказал мальчик и зашагал домой по блестящему асфальту.

А дождь сыпал на него крупные капли, и каждая капля несла в себе искорку света. Словно оттуда, сверху, они захватили с собой по крошечной звезде, которыми в безоблачную ночь, как пылью, усеяно небо.

Славка шел, смеялся и ловил звездные капли губами.

Владислав Крапивин

Я ИДУ ВСТРЕЧАТЬ БРАТА

Маленькая повесть

Ждите "Магеллан"

1

Кто бывал в Консате, должен помнить узкую и крутую лестницу, вырезанную в береговых скалах. Лестница начинается у площадки с колоннадой и ведет к морю. Внизу ее отделяет от воды только узкая полоска земли. Покрытая ноздреватыми камнями и круглым галечником, она тянется между морем и желтовато-белыми скалами от Долины Юга до самой Северной Косы, где наклонной иглой пронзает небо обелиск памятник погибшим астролетчикам.

Здесь хорошо собирать обточенные волной пестрые камни и охотиться за черными злыми крабами. Ребята из школьного городка, лежащего к югу от Ратальского космодрома, по дороге домой всегда задерживаются на берегу. Набив карманы находками, ценность которых никогда не понимали и не понимают взрослые, они взбегают по высоким ступеням. Старая лестница нравится им больше чем эскалатор, бегущий среди скал в сотне шагов отсюда.

В ту пору я только что закончил отчет о третьей экспедиции в бассейн Амазонки. Теперь целый месяц можно читать обыкновенные книги, по которым я так стосковался за эти дни напряженной работы.

Взяв томик стихов или новеллы Рандина, я уходил на верхнюю площадку Старой лестницы. Место было пустынное. В трещинах каменных плит росла трава. В завитках тяжелых капителей гнездились птицы.

Сначала я все время проводил на площадке один. Потом туда стал приходить высокий смуглый человек в серой куртке странного покроя. В первые дни мы, словно по взаимному уговору, не обращали внимания друг на друга. Но, кроме нас, здесь почти никто не бывал, и мы, постоянно встречаясь, стали в конце концов здороваться. Но никогда не разгодаривали. Я читал книгу, а незнакомца все время, видимо, беспокоила какая-то мысль, и, занятый ею, он не хотел вступать в разговор.

Приходил этот человек всегда вечером. Солнце уже висело над Северной Косой, за которой громоздились белые здания Консаты. Море теряло синеву, и волны отливали серым металлом. На востоке, отражая вечернее солнце, окрашивались в розовый цвет арки старой эстакады. Она стояла на краю Ратальского космодрома, как памятник тех времен, когда планетные лайнеры не были еще приспособлены к вертикальному взлету.

Придя на площадку, незнакомец садился на цоколь колонны и молча сидел, подперев кулаком подбородок.

Он оживлялся только, когда на берегу появлялись школьники. Встав на верхней ступени лестницы, этот человек следил за их игрой и ждал, когда светлоголовый мальчуган в черно-оранжевой полосатой куртке-тигровке заметит его и помчится наверх. Каждый раз он мчался с такой быстротой, что наброшенная на плечи тигровка развевалась, как пестрое знамя.

И хмурый незнакомец менялся на глазах. Он весело встречал мальчика, и, оживленно говоря о своих делах, оба уходили, кивнув мне на прощанье.

Я думал сначала, что это отец и сын. Но однажды мальчик на бегу крикнул кому-то в ответ:

- Я иду встречать брата!

Из разговоров братьев я узнал потом, что старшего зовут Александром.

Это случилось примерно через неделю после того, как я впервые увидел Александра. Он пришел в обычное время и сел у колонны, насвистывая странный и немного резкий мотив. Я читал, но невнимательно, потому что "Песню синей планеты" Валентина Рандина знал почти наизусть. Иногда я бросал поверх книги взгляд на Александра и думал, что лицо его мне знакомо.

Был небольшой ветер. Переворачивая страницы растрепанного томика, я не удержал оторванный лист. Прошелестев по камням, он лег почти у самых ног Александра. Тот поднял его и встал, чтобы отнести мне. Я тоже встал. Мы зстретились на середине площадки.

Я впервые увидел Александра так близко. Он оказался моложе, чем я думал. Морщины над переносицей делали суровым его лицо. Но Александр улыбнулся, и морщины исчезли.

- Книга, наверное, не интересная? - спросил он, протягивая листок.

- Просто очень знакомая.

Мне не хотелось обрывать разговор, и я заметила:

- Твой брат задержался...

- Он должен задержаться. А я забыл...

Мы сели рядом. Александр попросил книгу. Было удивительно, что он не знает новелл Рандина, но я ничего не сказал. Александр открыл книжку и положил на страницы ладонь, чтобы удержать листы. На тыльной стороне ладони я заметил у него белый разветвленный шрам. Александр перехватил мой взгляд.

- Это еще там... У Желтой Розы.

Я сразу все вспомнил.

- На Снежной планете?!- воскликнул я.- Александр Снег...

Необычные передачи, экстренные номера журналов, со страниц которых смотрели Александр Снег и его три товарища,- это было совсем недавно. По всей Земле тогда с удивлением повторяли их имена.

Я видел перед собой человека, вернувшегося на Землю через триста лет после старта. Но это не было удивительным. "Бандерилья" и "Муссон" тоже плавали в космосе более двух веков. И хотя история фотонного фрегата, на котором вернулся Снег, была необычнее, чем у других, я думал не о его истории.

- Александр,- спросил я, чувствуя, что столкнулся со странной загадкой,- ведь триста лет... А мальчику не больше двенадцати. Откуда у тебя брат?

- Я знаю, ты археолог,- сказал Александр после некоторого молчания.- Ты должен чувствовать время лучше, чем другие. И понимать людей... Поможешь мне, если я расскажу все?

- Постараюсь помочь.

- То, о чем я расскажу, знают, кроме меня, только трое. Но они помочь не могут... Очень нужен чей-то совет... Только с чего начать?.. Впрочем, все началось как раз на этой лестнице...

2

Все началось на лестнице.

Нааль впервые после гибели родителей пришел к морю. Море, окаймленное широкой дугой белого города, сверкало синевой и вспыхивало белыми гребешками волн. Оно было ласковым и солнечным, словно никогда в его глубинах не гибли корабли.

Нааль спускался к воде. И чем ближе было море, тем торопливее шагал он по ступеням. И скоро он мчался во всю мочь навстречу громадной синеве, брызжущей солнцем, дышащей влажным и соленым ветром.

На неровном камне у него подвернулась нога. Нааль упал. Он ударился, но не сильно. Прикусив губу и прихрамывая, он стал спускаться дальше. Как и все мальчишки, Нааль верил, что соленая вода - лучшее лекарство от царапин и ссадин. Поэтому, сбросив сандалии, он хотел войти в воду. Но среди камней, то и дело заливаемых легкой волной, Нааль увидел большого черного краба.

Мальчик невольно отскочил. Но одно дело - поддаться секундному страху, а другое - струсить совсем.

Чтобы проверить свею смелость и отомстить крабу за испуг, Нааль решил поймать черного отшельника и забросить его далеко в море. Краб, видимо, почуяв опасность, заспешил и скрылся среди камней.

- Ну, держись!.. - прошептал мальчик.

Увлеченный охотой, он стал отворачивать камень. Плоский камень плюхнулся в воду. Краб, видя, что его нашли, заторопился еще больше. Но Нааль уже не смотрел на него. На мокром гравии он увидел маленькую голубую коробку. Коробка была гладкая и круглая, как обточенный волнами голыш. Неизвестно, откуда вынесло ее к этому берегу.

Мальчик сел на гравий и стал разглядывать находку. Коробка оказалась закупоренной наглухо. Не меньше часа Нааль царапал ее пряжкой своего пояска, прежде чем сорвал крышку. Завернутый в листок старой бумаги, в коробке лежал странный значок; золотая ветка, в листьях которой запутались блестящие звезды. На стебле было выбито короткое слово: "Поиск".

Разглядывая значок, Нааль забыл о бумаге. Он и не вспомнил бы, но ветер бросил смятый листок ему на колени. Мальчик стал читать, с трудом разбирая старинный шрифт. Вдруг лицо его сделалось очень серьезным. В конце листа он нашел слова, неожиданные, как громкий и внезапный звук струны.

Часа через два пришли на берег школьники. Нааль сидел на том же месте. Он уперся локтями в теплый от солнца камень и смотрел, как вырастают у берега белые гребни.

- Мы искали тебя, - сказал старший мальчик. - Не знали, что ты ушел к морю. Зачем ты один сидишь на берегу?

Нааль не слышал. Резче стал ветер, и сильно шумели волны. Вы знаете, как шумят волны? Сначала растет шум набегающего вала. Потом на камни с плеском рушится гребень. Волна, распластавшись, с шипением ползет по берегу. А ее догоняет другая...

3

Среди школьников Долины Юга он не выделялся ничем особенным. Как и все, любил летать на высоких качелях в опасной близости от корявых и сучковатых деревьев, гонять пестрый мяч среди стволов в солнечной роще. Не очень любил учить историю открытия больших планет. Мог многих ребят обогнать в беге, но не очень умело плавал. Охотно вступал в любую игру, но не был никогда в ней первым. Лишь один раз он сделал то, что сможет не каждый.

Упругая ветка росшего на берегу куста сорвала с его рубашки значок. Золотой значок с синими звездами полетел в воду. Было видно в прозрачной воде, как он уходит в глубину. И тогда, не думая ни секунды, Нааль прыгнул с шестиметрового обрыва, чудом не задев нагроможденные внизу острые камни.

Скоро он выбрался на берег и, зажав в ладони значок, свободной рукой стал молча выжимать рубашку.

Никто не знал, откуда у него этот значок и почему он так им дорожит. Никто и не расспрашивал. Ведь у каждого может быть своя тайна. После гибели родителей Нааль словно повзрослел и не всегда отвечал на вопросы сверстников.

Внешне ничего почти не изменилось в его жизни, когда он узнал про свое горе. Нааль и раньше большую часть времени жил в школе. Отец и мать были специалистами по изучению больших глубин и часто уходили в экспедиции. Но теперь мальчик знал, что никогда не вернется батискаф "Олень" и в конце аллеи не появится человек, к которому можно помчаться навстречу, позабыв про все на свете.

Проходили месяцы. Были тихие утренние часы школьных занятий, были дни, полные солнца, шумных игр и веселых дождей. Может, и забылось бы горе. Но однажды волны вынесли неизвестно откуда на берег у Старой лестницы маленькую голубую коробку. Нет, она не была памятью о погибшем батискафе...

Ночью, видя в окне оранжевые отблески Ратальских маяков, Нааль доставал из коробки смятый журнальный лист. Свет был не нужен, каждую строчку мальчик помнил наизусть. Это был очень старый журнал, изданный лет триста назад. Текст, отпечатанный на листе, рассказывал о старте фотонного фрегата "Магеллан".

В учебнике по истории звездных полетов об этом корабле говорилось коротко и сухо: "Магеллан" ушел к одной из желтых звезд с целью отыскать планету, подобную Земле. Видимо, экипаж пользовался неточными сведениями о планете, полученными от гибнущего фрегата "Глобус". "Магеллан" должен был вернуться через сто двенадцать лет. Известий от него не поступало. Очевидно, молодые астролетчики, увлекшиеся легендой и не имеющие опыта, погибли, не достигнув цели."

В учебнике не было даже их имен. Нааль узнал их из найденного листка. Капитана звали Александр Снег.

Нааль слышал от отца, что один из его предков был астронавтом. И тогда, на берегу, прочитав имя "Снег", он почувствовал гордость и обиду. Обиду на учебник за скупые и, наверно, неправильные слова о космонавтах. Мало ли почему мог погибнуть фрегат. И был ли виноват экипаж?

"А если они не нашли ничего у той желтой звезды и полетели дальше? А если они... летят до сих пор?" - подумал Нааль, споря со строчками учебника. Но подумав так, вдруг зажмурился, словно испугался собственной мысли. Он отчетливо увидел длинную и густую аллею школьного парка, а в конце ее -высокого человека в серебристой куртке астронавта, человека, навстречу которому можно побежать, позабыв обо всем на свете.

А если он вернется? Он мог бы еще вернуться. Ведь никто не знает, до какой плотности сжал свое полетное время "Магеллан". Вдруг вернется фрегат? И тогда Нааль встретил бы не предка, не чужого человека из другого столетия. Он встретил бы брата. Потому что в конце журнального листа мальчик прочитал слова, сказанные кем-то экипажу "Магеллана":

"Не забывайте старых имен. Вы вернетесь через много лет. Но внуки ваших друзей встретят вас, как друзья. Внуки ваших братьев станут вашими братьями..."

Нааль понимал, что все это просто фантазия. И все-таки отчетливо представлял, как это может случиться. Будет утро...

Он ясно видел это утро: яркое, уже высоко подйявшсеся солнце и такое синее небо, что на белых зданиях, на белых одеждах, на серебристом корпусе фрегата лежит голубой отблеск. Вспомогательные ракеты только что осторожно опустили корабль на поле космопорта. И он замер, опираясь на черные цилиндры фотонных отражателей, громадный звездный фрегат - сверкающая башня с черным гребнем длиной в полторы сотни метров. Четко выделяются ка гребне старинные светлые буквы названия: "Магеллан". Нааль видит, как маленькие фигурки астролетчиков медленно спускаются по спиральному трапу. Сейчас космонавты ступят на землю и пойдут навстречу людям. Нааль встретит их первым, встанет впереди других. Он сразу спросит, кто из них Александр Снег. А потом... Нет, он не будет говорить много. Сначала просто назовет свое имя. Ведь он тоже Снег...

Нааль не привык скрывать свои радости и печали. Но об этом не сказал никому. Ведь сам йе желая того, он начал мечтать о чуде. А кто же станет верить в чудо? Но иногда по ночам, глядя на отблески маяков космодрома, Нааль доставал мятый листок. Ведь каждый имеет право на свою мечту, если даже она несбыточная.

Чудес не бывает. Но в силу странного совпадения в этом же году Пятая лоцманская станция приняла всколыхнувший всю планету позывной: "Земля... Дайте ответный сигнал. Я иду. Я "Магеллан".

4

Луна еще не вставала, но верхняя часть Энергетического Кольца уже поднялась над холмами крутой неправильной дугой. Его желтоватый рассеянный свет скользнул в окно и широкой полосой лег на ковер.

Нааль выключил наручный приемник. Новых сообщений не было. Но он не мог больше ждать. Мальчик колебался еще секунду, потом вскочил, мгновенно убрал постель и оделся. Бросив на плечо куртку, он подошел к окну. Окно было полуоткрыто. Оно никогда не закрывалось полностью, потому что снаружи, цепляясь крошечными шипами за карниз, пробрался в комнату пунцовый марсианский вьюнок. Тонкий стебель был бы перерезан, если бы стекло задвинули до конца.

За окном искрились в свете Кольца мокрые от недавнего дождя кусты. Они бросали едва заметный зеленоватый отблеск на белые стены и широкие стекла школьных зданий. Над холмами вздрогнул и погас на редких облаках оранжевый луч: вновь сигналил кому-то Ратальский космодром.

Нааль отодвинул стекло и шагнул на протоптанную тропинку.

Ректор школы Алексей Оскар еще не спал. Он читал. Свежий, пахнущий дождем воздух вошел в открывшуюся дверь и шевельнул книжные листы.

В двери стоял мальчик.

- Нааль?

Слегка сбиваясь и торопясь закончить разговор, Нааль впервые рассказал все.

Оскар встал и отвернулся к окну. Вопреки общему мнению, он не считал себя опытным педагогом. Просто была у него способность вовремя находить правильное решение. Но он растерялся сейчас. Что он мог сказать? Попробовать что-то объяснить, отговорить мальчика? Но можно ли отговорить? И будет ли он тогда прав?..

Ректор молчал, а время шло, и молчать дальше было нельзя.

- Слушай, Нааль,- начал ректор, не зная еще, что скажет дальше.- Сейчас... ночь...

- Оскар, отпусти меня на Берег Лета,- тихо сказал мальчик. Это не было даже просьбой. В голосе его послышалась тоска, похожая на ту непобедимую тоску по Земле, которая заставляет космонавтов совершать отчаянные поступки.

Есть вещи, перед которыми обычные понятия и правила бессильны. Что мог сказать Оскар? Только то, что уже ночь и надо бы выехать утром. Но какое это имело значение?

- Я отвезу тебя на станцию, - сказал Оскар.

- Не надо. Лучше я пойду. Один...

Мальчик ушел.

Оскар, подойдя к видеофону, вызвал Берег Лета и, набрав позывной лоцманской станции, отчаянно надавил клавишу срочного вызова. Никто не ответил. Лишь автомат успокоил: "Все благополучно".

Ночная дорога

1

Лучше бы он не ходил этой дорогой!

Думая сократить путь, Нааль решил пройти к станции через холмы. За четверть часа он добрался до перевала. Над круглыми вершинами висела белая Луна в светлом эллипсе Энергетического Кольца. Справа медленно гасли и загорались Ратальские маяки. Слева, отчасти скрытые грядой невысоких холмов, сияли огни Консаты. Они раскинулись широкой дугой, а за ними стояла, слабо мерцая в лунном свете, туманная стена моря.

А вся долина была пересечена черной громадой Ратальского моста - старинной эстакады.

До сих пор Нааль не боялся встречи и ни в чем не сомневался. Слишком неожиданным и чудесным было сообщение о "Магеллане", и радость не оставила места для тревоги.

И тревоги не было до той минуты, пока Нааль не увидел эстакаду. Он не мог бы объяснить, почему появилось сомнение. Наверно, двухсотметровые арки, вставшие на пути, как исполинские ворота, были слишком мрачные и громадные. Они напоминали о непостижимой величине всего, что связано с космосом, о расстояниях, пройденных "Магелланом", о трех столетиях... "Внуки братьев станут вашими братьями!" Но мало ли кто какие слова говорил триста лет назад!..

Черные опоры эстакады стояли, как двойной строй атлантов, и молча спрашивали мальчишку: куда идет он? зачем? что за нелепые мысли у него в голове? Мальчик оглянулся, словно искал поддержку. Но огни Долины Юга скрылись за холмом.

Тогда он замер на миг и вдруг, рванувшись, побежал к эстакаде. Он мчался напрямик по высокой, еще сырой траве. Какое-то колючее растение оцарапало ему ногу. Нааль остановился, яростно вырвал его с корнем и побежал опять. Скорей, скорей, чтобы не догнала непонятная звенящая тревога! Сейчас он пересечет широкую полосу тени и минует черные ворота Ратальского моста...

2

Вагон кольцевого экспресса, идущего через Берег Лета на северную оконечность материка, был пуст. Нааль забрался с ногами в кресло и смотрел, как со скоростью пятисот километров в час пролетает за окнами темнота.

Нааль устал. В другое время он, конечно, заснул бы, но сейчас снова зазвенела, как надоедливая струна, тревога: "А если он ничего не скажет в ответ? Или подумает, что это просто шутка? И до мальчишки ли будет герою космоса, вернувшемуся на Землю через триста лет?"

Мальчик представил вдруг громадное поле космодрома, заполненное тысячами встречающих. Тысячи приветствий, тысячи протянутых для рукопожатия ладоней. А что будет делать там он? Что скажет?

И вдруг появилась мысль, что не надо ночевать в городе, ждать утра и приземления корабля. Надо обо всем сказать Александру сейчас. "Лоцман-5" держит связь с фрегатом. Станция в сорока километрах от Берега Лета. Ехать нужно еще пять минут.

Дождавшись очередного поворота, Нааль вышел на движущийся кольцевой перрон. Прыгая по замедляющим свой бег кругам, Нааль добрался до неподвижного центра и через тоннель вышел за платформы.

Перед ним лежало черное поле. Сзади горели неяркие огни перрона, далеко впереди светился синий шпиль лоцманской станции. Тихо шумел ветер. Этот шум почему-то успокоил мальчика. Раздвигая ногами высокую траву, Нааль побрел прямо на синий шпиль.

Здесь, видимо, тоже недавно прошел дождь. Мокрые листья липли к коленям. Ветер был теплым и влажным.

Скоро Нааль вышел на дорогу и зашагал быстрее. Ветер тоже быстрей полетел навстречу, стараясь сорвать с плеч мальчика легкую куртку.

3

Станция "Лоцман-5" уже давно отказывалась давать подробную информацию. На все запросы коротко отвечал автомат: "Все благополучно". Многие пытались настроиться на волну связи с кораблем, но не удавалось: никто не знал старинной системы передач.

Первое сообщение с приближающегося фотонного фрегата приняла промежуточная станция Юпитера. Но теперь у Земли уже была прямая связь с кораблем. Лоцманы не покидали станцию ни на минуту. Трое дежурили у векторного маяка, четвертый спал здесь же, в кресле. Экипаж корабля уже передал управление Земле. Лоцманы должны были посадить фрегат на Береговой космодром.

Лишь несколько часов назад Сергей Костер установил с фрегатом двустороннюю звуковую связь. Но экипаж пока не передавал никаких сведений, кроме данных о системе автоматов, необходимых для приземления.

Лоцманы вывели корабль на круговую орбиту, и он повис над Землей, превратившись в спутник с суточным обращением. Сергей кончил передачу координат, когда Мигель Нувьос сказал:

- Кто-то второй час сигналит, просит ответить.

- Бессонница у кого-то, - не оборачиваясь, предположил Сергей. Он внимательно следил за вектором, пересекающим на светящейся карте черную точку космодрома.

- Срочный вызов, шесть отчаянных сигналов. Это не просто любопытство.

- Если что-то важное, почему не прямая связь?

- Не знаю...

Через несколько минут Сергей сам услышал гудок срочного вызова. Ни он, ни два других лоцмана, дежуривших у параллельных передатчиков, не могли подойти к видеофону.

- Миша, ответь в конце концов,- попросил Сергей.

Но Мигель уже спал, полулежа в кресле.

Сигнал не повторялся.

Прошло еще полчаса. Автоматы корабля получили последнее задание. Сергей облегченно закрыл глаза. Но все равно плясала в глазах красная россыпь цифр, от усталости ломило веки.

В эту минуту кто-то тронул его за рукав. Лоцман отнял от глаз ладонь. Он увидел мальчика лет двенадцати, светловолосого и загорелого, в незастегнутой полосатой куртке, с золотым значком на светло-зеленой рубашке, со свежими царапинами на ногах.

Мальчик смотрел снизу вверх в лицо Сергея. И, желая, видимо, все объяснить в одну минуту, он сказал несколько слов, смысл которых лоцман понял не сразу.

- О чем ты говоришь? Как ты попал сюда?- спросил Сергей.

А попал сюда он просто.

Подойдя к центральному зданию, Нааль сразу отыскал какую-то дверь и оказался в длинном узком коридоре. Гулко отдавались шаги. Пол, гладкий и блестящий, как стекло, отражал большие плафоны. Нааль шел по коридору, и снова начали стонать тревожные струнки, сливаясь в один ноющий звук. Снова нарастала тревога, и от волнения к горлу подступал комок. Нааль почувствовал, что сердце колотится беспорядочно, как прыгающий по ступеням мяч.

Коридор кончался крутым поворотом. Нааль поднялся по широкой лестнице, замер на секунду с поднятой рукой и, решившись, толкнул матовые, просвечивающие двери.

Он увидел круглый зал с низкими стенами и прозрачным куполом, расчерченным непонятными белыми линиями. Сквозь паутину этих линий смотрели звезды. Пол, выложенный белыми и черными ромбами, слегка поднимался к центру, где была небольшая площадка. Там, у черного конусообразного аппарата, стояли три человека. Недалеко от площадки, в одном Из креселу в беспорядке расставленных по залу, спал четвертый. Люди у аппарата о чем-то говорили. Гулкими, неестественными были их голоса. Нааль разобрал каждое слово, но не понял, о чем они говорят. Видимо, от усталости слегка кружилась голова. Все стало каким-то ненастоящим. Нааль прошел по бело-черным ромбам к центру, поднялся на площадку и взял за руку одного из лоцманов. Человек обернулся, и по удивленному взгляду Нааль понял, что тот не слышал его шагов.

Тогда, чтобы сразу объяснить все, мальчик сказал:

- Я пришел встречать брата...

Все было как во сне. Нааль рассказывал и слышал, словно со стороны, как голос его звенит и теряется в громадном помещении. Он не помнил, долго ли говорил. Наверно, очень недолго. Мерцали лампочки на пультах у круглых стен, и синие змейки на экранах стремительно меняли свой рисунок.

- Скажи, лоцман, он не откажется, ответит?- спросил Нааль, стряхнув на миг оцепенение. Наступила короткая тишина. Потом кто-то произнес фразу, которая из-за своей простоты и обыкновенности никак не вязалась с тем, что происходило.

- Вот ведь какое дело...

Кто-то будил спящего:

- Миша! Мигель! Встань, слушай.

Быстро плясали на экранах молнии, и старший лоцман, которого звали Сергеем, вдруг сказал:

- Ты спишь, мальчик.

Он поднял его на руки и положил в широкое пушистое кресло. Но Наэль не спал. Он смотрел на пляшущие огоньки и слышал гудящие под куполом слова:

- Человек...

- Три столетия.

- Не испугался... А если нет?

- Он спит.

- Нет.

И тот, кто сказал "нет", спросил:

- Как тебя зовут, брат космонавта?

- Нааль.

Он не слышал повторного вопроса, но почувствовал, что лоцманы не поняли, и сказал:

- Натаниаль Снег.

- Снег... - отозвались голоса.

- Странное сочетание...

"Ничего странного, - хотел сказать Нааль. - Так назвали меня в честь Натаниэля Лида, капитана батискафа "Свет"..."

Кто-то шевельнул кресло и произнес:

- Спит.

- Я не сплю,- сказал Нааль и открыл глаза.- Лоцман, ответил "Магеллан"?

Сергей наклонился к нему:

- Ты спи... Они сказали, что встретятся с тобой через неделю. Экипаж решил спуститься на десантной ракете в зону лесов... Видимо, не хотят они шумной встречи. Стосковались по Земле, по ветру, по лесу. Через несколько дней пешком придут к Берегу Лета.

Сон быстро таял.

- А я? А людей... разве не хотят они встретить?

- Ты не волнуйся,- сказал Сергей.- Ведь с тобой обещали встретиться через неделю.

Теперь Нааль увидел, что зал лоцманской станции не так уж велик. Погасли экраны. Небо над прозрачным куполом стало низким и туманным.

- Куда они спустятся?- спросил мальчик.

- Они просили не говорить об этом.

- А мне?

- Полуостров... Белый Мыс.

Нааль встал.

- Спи здесь до утра,- предложил Сергей.- Потом все решим.

- Нет. Я поеду домой.

- Я провожу.

- Нет.

Вот и кончилось все... Была глупая сказка, которой он поверил совсем зря. Триста лет...

Он не дослушал последних слов лоцмана и быстро пошел, потом побежал по черно-белым ромбам зала, по стеклянному полу коридора, по усыпанной гравием тропинке. Снова мальчик оказался в черном поле и пошел к далекому перрону. Шел он медленно. Куда теперь спешить? "Встретимся через неделю..." Если человек хочет встречи, он не станет ждать и часа.

4

Может быть, все так и кончилось бы. Но в сотне шагов от станции Нааль наткнулся на стоянку "пчел". И вдруг шевельнулась мысль, которая сначала показалась просто смешной. Но, пройдя метров десять, мальчик остановился. "Может быть, Александр не мог уже отменить решения о высадке, когда услышал обо всем от лоцмана? Ведь он не один?" - думал Нааль.

Чувствуя, как колотится сердце от вновь появившейся надежды, Нааль нерешительно подошел к аппаратам. Ему не хватало трех месяцев до двенадцати лет - возраста, когда разрешается самостоятельно водить "пчелу". Можно ли ему нарушить запрет?..

Все еще колеблясь, он сел в кабину и опустил защитный колпак. Потом проверил двигатель. Подбадривающе мигнули на доске управления желтые огоньки. Тогда Нааль поднял "пчелу" на горизонтальных винтах и сразу разогнал ее на северо-восток.

Высокая скорость позволит ему за два часа достигнуть Белого Мыса.

Он, наверно, заснул в полете. По крайней мере, полет показался Наалю очень коротким.

Думал он только об одном: "Подойду и скажу, кто я. Теперь все равно..."

Если он встретит равнодушный взгляд, он молча сядет в кабину и, подняв аппарат, уведет его на юго-запад.

Беда случилась, когда "пчела" пересекла тихий, отразивший звезды залив и летела к мысу над черным лесным массивом. Уже начал синеть восток, но в зените небо оставалось темным. Где-то там висел покинутый экипажем "Магеллан".

Нааль напрасно старался увидеть внизу огни или хотя бы темный конус десантной ракеты. Дважды он прошел до оконечности мыса над самыми вершинами деревьев. Потом стал слабеть двигатель. Аккумуляторы оказались израсходованными. Мальчик понял, что взял аппарат, который не был подготовлен к полету. Тогда, чтобы в последний раз осмотреть как можно шире темнеющий внизу лес, Нааль стал подниматься на горизонтальных винтах. Он поднимался до тех пор, пока не заглох двигатель. Винты остановились, и, выпустив крылья, "пчела" заскользила к земле.

Нааль поздно понял ошибку. Внизу тянулся сплошной лес. Приземлиться, планируя на крыльях, было невозможно.

Он почему-то не очень испугался. Глядя на проносящиеся под самыми крыльями деревья, Нааль постарался выровнять полет. Потом увидел перед собой черные вершины и машинально рванул тормоза. Был трескучий удар, несколько резких толчков, затем еще толчок, более мягкий. Туго ударила спинка сиденья, что-то твердое уперлось в плечо. К щеке прильнули какие-то сухие, пахучие стебельки. "Где же ракета?" - подумал мальчик и вытянулся на траве.

Четвертое солнце

1

- Ни лоцманы, ни мальчик не знали, конечно, причины нашего странного решения,- сказал Александр.- Причиной была растерянность. Не простая растерянность, какую может вызвать неожиданное известие, а какая-то беспомощность и страх. Что мы могли ответить?..

Я не стану говорить о полете. Все они проходят одинаково, если не случится катастрофы. Работа, долгий сон в анабиозе... На Земле прошло полвека, а в корабле - около двенадцати лет, когда мы, обогнув по орбите Желтую Розу, подошли наконец к планете.

Мы испытали сначала горечь неудавшегося поиска. Перед нами была ледяная земля. Без жизни, без шума лесов, без плеска волн. Кутаясь в дымку холодного тумана, над ломаной чертой гор висело большое ярко-желтое солнце. Оно, действительно, было похоже на желтую розу. Розовым и желтым светом отливал замерзший океан. В расщелинах скал, в трещинах льда, в тени сумрачных обрывов застоялась густая синева. Лед... Холодный блеск... Тишина...

Единственным, что обрадовало нас, был воздух. Настоящий, почти земной воздух, только холодный, как вода горного ключа. В первый же день мы сбросили шлемы и дышали сквозь стиснутые от холода зубы. Надоел нам химически чистый, пресный воздух корабельных отсеков. По-моему, как раз от него появляется та мучительная тоска по Земле, о которой страшно даже вспоминать! А там, на Снежной планете, мы перестали так остро ощущать эту тоску. Было что-то близкое человеку в этом ледяном, завороженном холодном мире, только поняли мы это не сразу. Покидая фрегат, каждый раз мы видели царство снега, камня и льда...

2

Они видели глубокие ущелья, в которых стоял голубой туман. Плоские' и широкие солнечные лучи из оранжевых превращались в зеленые, когда попадали в ущелье сквозь трещины отвесных стен. Они дробились на сотни изумрудных искр среди изломов льда. А если лучи достигали дна, там вспыхивали букетами фантастических огней сотни ледяных кристаллов.

По ночам за окнами "Магеллана" черной стеной стояло небо с изломанным и контурами синих созвездий. Иногда желтоватым светом начинали мерцать высокие прозрачные облака. Этот свет струился по обледенелым склонам гор, выхватывая из темноты нагромождения скал.

И все-таки не была она мертвой, эта холодная планета. Случалось, что, закрыв оранжевое закатное солнце и стирая со льдов черные уродливые тени, с запада приходили тяжелые тучи. И начинал падать снег. Настоящий снег, как где-нибудь на берегу Карского моря или в районе антарктических городов. Он таял на ладонях, превращаясь в обычную воду. Потом вода становилась теплой.

А однажды в южном полушарии люди нашли долину, где не было снега, не было льда. Там были голые скалы, камни, серебристые от влаги, и гравий на берегу незамерзшего ручья. Среди скал, окруженный сотнями маленьких радуг, гремел сверкающий водопад. Он словно хотел разбудить уснувший в холоде мир.

Недалеко от водопада Кар увидел маленькое чернолистное растеньице, прилепившееся к скале. Кар снял перчатку и хотел потянуть тонкий узловатый стебель. А растение вдруг качнуло черными стрелками листьев и потянулось к руке человека. Кар машинально отдернул руку.

- Оставь, - посоветовал осторожный Ларсен. - Кто его знает...

Но Кар понял по-своему. На лице дрогнула скупая улыбка. Он провел ладонью над черным кустиком, и снова устремились к руке маленькие узкие листья.

- К теплу оно тянется, - негромко сказал Кар. Потом крикнул отставшему биологу: - Таэл! Наконец для тебя настоящая находка!

В тот момент штурман еще не понял всю важность открытия.

Вечером все собрались в кают-компании "Магеллана". Было их пять человек. Белокурый и широкоплечий Кнуд Ларсен, добродушный и рассеянный во всем, что не имело отношения к вычислительным машинам. Два африканца: веселый, маленький биолог Таэл и штурман Тэй Карат, которого называли всегда просто Кар. Пилот и астроном Георгий Рогов, светловолосый, как Ларсен, и смуглый, как африканцы, самый молодой в экипаже. И, наконец, Александр Снег, который был штурманомразведчиком и художником. В последнее время он настолько был занят своими этюдами, что передал управление Кару.

Они собрались, и Кар сказал:

- Странная планета, не правда ли? Ясно одно: не будь оледенения, была бы жизнь. Солнце, то есть Желтая Роза, когданибудь растопит лед, это тоже ясно. Неизвестно лишь, сколько тысячелетий нужно для этого... Растопим лед сами?

Он предложил зажечь над Снежной планетой четыре искусственных солнца по системе академика Воронцова. Это была старая и довольно простая система. Такие атомные солнца зажигались на Земле еще в первые десятилетия после того, как люди, уничтожив оружие, смогли наконец всю ядерную энергию использовать для мирных дел. Как раз тогда и были растоплены льды Гренландии и береговых районов Антарктиды.

- Почему именно четыре? - спросил Георгий.

- Это минимум. Меньше четырех нельзя - не будет уничтожен весь лед и вечная зима снова расползется по всей планете.

Однако на четыре солнца уйдет две трети оставшегося эзана звездного горючего. Значит, не смогут космонавты разогнать до нужной скорости корабль. Они вернутся на Землю не раньше, чем через двести пятьдесят лет. Большую часть полета экипаж вынужден будет провести в анабиозе. Двести пятьдесят лет... Но зато астронавты принесут людям планету, которая станет новым форпостом человечества в космосе. Не будет напрасным далекий поиск.

- Что для этого нужно? - спросил Ларсен.

- Согласие,- Кар оглядел всех.

- Да, - сказал Ларсен.

- Конечно! - воскликнул Таэл.

Георгий молча кивнул.

- Нет!- произнес вдруг Снег и встал.

Прошло несколько секунд удивленного молчания, и Снег заговорил.

Он говорил, как глупо делать из планеты инкубатор. Люди не должны бояться суровых льдов, борьбы с природой незнакомой планеты. Без борьбы жизнь теряет смысл... А вдруг погаснут искусственные солнца прежде, чем сойдет весь лед? Что станет с первыми жителями Снежной планеты, если вдруг нагрянет опять вечная зима? Но пусть даже не погаснут солнца. Пусть сойдут льды. Что тогда увидят люди? Голые горы, равнины без лесов, серую пустыню...

Они слушали, и были мгновения, когда каждый хотел уже согласиться с товарищем. Даже не потому, что слова его казались убедительными. Убеждали горячность и настойчивость. Так спорил Снег всегда, когда чувствовал твердо свою правоту. Ведь с той же горячностью отстаивал он на Земле право полета к "своей звезде".

3

Помнили друзья, как он стоял в большой комнате Дворца Звезд перед бледным сухим человеком и говорил с яростной прямотой:

- Я удивляюсь, как Союз астронавтов мог доверить решение такого вопроса вам одному, человеку, не умеющему верить в легенды!

Человек бледнел все сильней, но его раздражение сказывалось лишь в легкой сбивчивости тихих ответов:

- Каждый юноша, побывав за орбитой Юпитера, считает себд подготовленным к свободному поиску и готов лететь хоть в центр Галактики. Это смешно. Вам кружат голову сказки о планетах Желтой Розы. Желтая Роза - коварная звезда. Заманчиво, конечно. Вечная истина: сказка привлекательна.

- Вы претендуете на звание вечных истин, но забыли одну: в каждой легенде есть зерно правды. Мы верим, что есть планеты...

Ротайс наклонил голову.

- Я позволю себе закончить бесполезный разговор. Не вижу у вас оснований претендовать на экспедицию свободного поиска... К тому же я очень огорчен, и мне трудно говорить. Час назад разбился на гидролете Валентин Янтарь. Он дома сейчас, и я спешу к нему.

Видимо, он не очень спешил, потому что Александр, придя в дом старого астронавта, увидел там только врачей. Он узнал, что Янтарь отказался от операции.

- Летать я больше не смогу, а жизнь... Она была и так долгая,заявил он.

Снег молча прошел в комнату, где лежал астронавт. Янтарь сказал растерявшемуся врачу:

- Прошу вас уйти.

В комнате был полумрак. Не от штор, а от густых зацветающих яблонь, которые закрыли окна. Александр подошел к постели. Янтарь был укрыт до самой шеи белым покрывалом. Поверх покрывала лежала спутанная светлая борода. Кровавая полоса тянулась через морщинистый лоб.

- Никто не поймет меня, кроме вас,- начал Александр,- остальные могут обвинить меня в бесчувственности, одержимости, эгоизме... Но мы можем говорить друг другу правду. Вы летать больше не будете.

- Так...

- Наш экипаж не пускают в поиск, - тихо сказал Александр.Дайте нам ваше право второго полета... И мы полетим.

- На Леду? На мою планету?- Янтарь не пошевелил ни руками, ни головой, только радостно вспыхнули его глаза.- Вы решили?

В этот миг он увидел, наверное, синий мир так и не разгаданной до конца Леды, развалины бирюзовых городов и белые горы, вставшие над фиолетовыми грудами непроходимых лесов, окутанных ядовитым сизым туманом. Но необыкновенное видение исчезло. Снова возникло перед ним строгое и напряженное лицо Александра.

- Нет. Конечно, не на мою,- глухо произнес Янтарь.

- Каждому светит своя звезда, -сказал Снег.

Он сел у постели и коротко рассказал все: про последнее сообщение с "Глобуса" о загадке Желтой Розы, про план свободного поиска, который возник у пяти молодых астролетчиков, про последний разговор с Ротайсом.

- Леда ждет археологов. Мы же разведчики. Мы хотим найти планету, где воздух как на Земле. Людям нужны такие планеты.

Янтарь закрыл глаза.

- Хорошо... Ваше право.

- Он не поверит,- возразил Александр, вспомнив бесстрастное бледное лицо Ротайса.

- Возьми мой значок. В синей раковине, на столе.

В раковине, найденной на Леде, лежал золотой значок с синими звездами и надписью "Поиск".

Александр взглянул на значок, потом на раненого астронавта. Впервые за эти дни ему изменила твердость. Он сжал зубы и опустил протянутую было руку.

- Возьми,- повторил Янтарь.- Ты прав.

- Выбей окно,- попросил он, когда Александр зажал в ладони значок.- Нет, не открывай, а разбей стекло... Оно старое, очень хрупкое... Хорошо,- сказал он, когда зазвенели осколки. Александр выломал за окном большую ветку, и в комнату вошел солнечный луч.

- Счастливого старта! - проговорил Валентин Янтарь, усилием воли стараясь подавить нарастающую в груди боль.- Пусть вернется на Землю каждый из вас!

- Это удается редко.

- Потому и желаю...

У выхода Снег встретил Ротайса и показал на раскрытой ладони значок. Ротайс слегка пожал плечами и наклонил голову. Это означало скрытое возмущение поступком молодого астролетчика и в то же время вынужденное согласие. Никто в Солнечной системе не мог отвергнуть права на второй полет: космонавт, открывший новую планету и вернувшийся на Землю, мог вторично отправиться в любую экспедицию и в любое время, на любом из готовых к старту кораблей. Он мог также уступить это право другому капитану.

В одну секунду Александр вспомнил вдруг лицо Янтаря знаменитого капитана "Поиска", его морщинистый лоб с кровавой полосой и глаза, синие, словно отразившие фантастический мир Леды. "На Леду? На мою планету? Вы решили?" Но старый астронавт понял Александра. А Ротайс?

- Сообщите Восточному космопорту. Мы выбрали "Магеллан".

...Он больше всех сделал для этого полета. А улетать ему было труднее всех. У каждого на Земле оставались родные. Но, кроме родных, у Снега оставалась девушка, у него одного.

Со стороны казалась странной эта молчаливая дружба. Их не часто видели вместе. Они редко говорили друг о друге. О любви их знали только друзья...

За неделю до старта Александр встретил ее в молодом солнечном саду, там, где сейчас Золотой парк Консаты. Ветер рвал листья, и солнце плясало на белом песке аллеи. Девушка молчала.

- Ты же знала: я астронавт, - сказал Снег.

Он умел быть спокойным.

Перед стартом он отдал ей золотой значок.

...Однажды, случайно заглянув в каюткомпанию, Георгий увидел, как Снег достал и поставил перед собой маленький стереоснимок. Он смотрел на него не отрываясь. Молчал.

- Я убрал бы этот снимок навсегда, - сказал Георгий.

Александр взглянул на него не то с насмешкой, не то с удивлением.

- И думаешь, все забудется?

Он закрыл ладонью глаза и несколькими резкими штрихами карандаша с удивительной точностью набросал на листе картона черты девушки.

- Вот так.

Шел восьмой год полета по собственному времени "Магеллана".

4

И вот теперь Александр Снег, больше всех рвавшийся в поиск, отстаивал ледяную планету, словно' ее ждала гибель, а не возрождение.

- Серая пустыня, чахлые кустики! Льда не будет, а что останется? Мертвая земля, мертвые камни.

- Люди сделают все! - возразил Таэл. - Все, что надо, сделают люди.

- Но я не сказал еще одного, - продолжал Снег. - Нельзя отнимать у людей тот мир, который мы здесь нашли, потому что он прекрасен. Разве вы этого не поняли?

Он швырнул на стол свои этюды. Все затихли, снова увидев то, что видели раньше, но забывали, угнетенные царством льда. Были удивительно точно схвачены краски. Черно-оранжевые закаты, голубые ущелья со светящимся туманом, утро, зажигающее золотые искры на изломах льда, желтое небо с нагромождением серых облаков...

Медленно шелестели листы. Наконец Кар сказал:

- Хорошо. Но нельзя же так - холод и смерть ради красоты. Зачем нужны мертвые льды?

- Не мертвые,- покачал головой Александр.- есть в них и своя жизнь. Ветер, ручьи, кусты... Все здесь просыпается понемногу. Но нельзя спешить. Иначе будет пустыня.

- Не будет пустыни. Будет океан, синий и безграничный, как на Земле. На это хватит растопленного льда. Будут греметь водопады. Представь, Александр: тысячи серебристых водопадов среди скал и радужного тумана. Будет и суровая природа, будет и своя красота, но еще будет жизнь. Ведь такую планету мы и искали.

- Будет океан и заросшие лесами острова,- сказал тихо Таэл.

- Откуда леса? Разрастутся черные кустики?

- Люди посадят леса!

- На камне?

- Ты не прав, Саша, - негромко сказал молчавший до сих под Георгий. - Вспомни Антарктиду.

Снег хотел возразить, но вдруг устало сел и проговорил:

- Ладно. Разве я спорю?.

- Ты примешь участие в расчетах?

- В работе - да. Но не в расчетах. Какой из меня математик?

5

Они работали долгое время. Потом вывели на орбиты четыре десантные ракеты, окруженные сетью магнитных регуляторов. Автопилотов на ракетах не было. Кар и Ларсен сами садились в кабины, а потом выбрасывались в спасательных скафандрах. Так они делали дважды. Четыре ракеты со звездным горючим РЭ-202-эзаном стали как бы вершинами трехгранной пирамиды, внутри которой висела Снежная планета.

Никто не вспоминал о споре. Александр работал увлеченно. Он даже сделал расчеты, которые касались одного из искусственных солнц. Свое солнце было у каждого, кроме Кара, который взял на себя общий расчет и управление.

Когда кончился последний день работ, экипаж "Магеллана" собрался в ущелье, где была поставлена станция управления.

- Ну... боги, создающие весну... - излишне серьезно сказал Кар.

- Давай, - шумно выдохнул Таэл.

- Давать?

- Давай.

Дали сигнал.

Три экрана ослепительно вспыхнули. Потом проступили на них горы и нагромождения льда, освещенные двумя или тремя солнцами. Четвертый экран бесстрастно белел непрозрачной поверхностью.

- Мое,- сказал Снег.

Четвертое солнце не зажглось.

Неизвестно, что случилось. Вероятно, была нарушена система магнитных регуляторов. Может быть, достаточно было малейшего толчка, удара метеоритапесчинки, чтобы солнце вспыхнуло через несколько секунд. Но много ли шансов, что в ракету попадет метеорит?

- Что за беда? Останется ледяная шапка, как когда-то в Антарктиде... Черт возьми, а ведь получится даже здорово: снежное плоскогорье имени Снега! - воскликнул простодушный Ларсен.

- Получится великолепно, - сухо сказал Александр.

Все неловко замолчали. Никому, конечно, не могло прийти в голову, что Снег нарочно сделал неправильный расчет. Но нужно же было так случиться, что именно его подстерегла неудача.

- Я поднимусь на ракете и реактивной струей разобью систему регуляторов, - негромко и твердо сказал Снег, когда они вернулись на "Магеллан".

- Ложимся спать,- предложил Кар.

- Ларсен, считай!- крикнул Снег.- Я докажу, что это возможно.

- Лечь спать?

- Разбить сдерживающую систему регуляторов и успеть уйти от вспышки.

Ларсен послушно сел за клавиатуру электронного мозга. Александр диктовал.

- Видите, в принципе это возможно,- произнес он, когда расчет был закончен.

- В принципе...- проговорил Ларсен.- Не валяй дурака, ты сгоришь.

- Пойдем спать, Саша,- сказал Георгий.- Все не так уж плохо.

Но все понимали, что плохо. Очень плохо...

Они истратили две трети эзана. Только через две с половиной сотни лет астронавты вернутся на Землю. Вернутся ни с чем. К тому времени холод снова зажмет Снежную планету в ледяные тиски. Когдато еще снова прилетят сюда люди и зажгут атомные солнца? А ведь все было почти готово. Если бы не случилось ошибки, экипаж "Магеллана"" принес бы на Землю известие о планете, которая пригодна для нормальной жизни. Людям нужны такие планеты - форпосты человечества в бескрайней вселенной, трамплины для новых, все более дальних прыжков.

Ночью их разбудил громкий сигнал вызова. Усиленный приемником голос Александра произнес:

- Я в ракете. Не сердитесь, ребята, надо попробовать.

- Саша,- сказал Георгий,- мы все просим: не надо. Черт с ней, с этой планетой. Вспомни Землю.

- Ничего не случится.

- Ты сгоришь.

- Нет.

- Снег! Я приказываю вернуться! - крикнул Кар.

- Не сердись, Кар... Но все-таки капитан я.

- Ты же сам хотел, чтобы планета осталась подо льдом, - робко сказал Ларсен.

Было слышно, как Александр усмехнулся.

- Это Кар виноват. Он хорошо рассказал об океане... о водопадах, островах. А я художник. Мне захотелось написать это.

Кар тихо выругался.

- Включи видеофон, - попросил Таэл.

Снег включил. Все увидели на экране его лицо. Он насвистывал что-то, склонившись над доской управления. Кажется, был спокоен.

- Будь осторожен,- сказал Георгий.

Снег кивнул, продолжая насвистывать.

- Перед самым возвращением на Землю? Зачем ты это делаешь? - с отчаянием сказал Кар. - А вдруг оно вспыхнет сразу?

- Ты же знаешь... Надо как-то до конца.

Гул двигателя прервал разговор. Изображение качнулось, затем стало видно лицо Александра, искаженное перегрузкой. Потом ускорение исчезло, и скорость стала падать. На большой скорости Александр не мог развернуть ракету и ударить реактивной струей по регуляторам. Все молчали, не видя ничего, кроме напряженного лица Александра. Так было до того мгновения, когда экран залила белая вспышка...

6

- Как же тебе удалось спастись? - спросил я Александра.

Он взглянул исподлобья.

- В том-то и дело... Меня зовут Георгий Рогов. Снег погиб. Ты понимаешь, что мы почувствовали, когда лоцман передал нам о мальчике? На земле отчаянно ждал брата маленький человек. Тебе, может, трудно понять. Но нам, столько лет не видевшим Земли и людей, были хорошо знакомы тоска и ожидание. Особенно тяжело, когда знаешь, что при встрече не увидишь ни одного знакомого лица. Триста лет... Даже имен не разыщешь. И вдруг - брат... Мы понимали мальчика, его тоску по родному человеку. И очень трудно было сказать правду. Невозможно.

Таэл оказался находчивей всех. Он дал станции ответ, позволяющий оттянуть время.

"Это не выход,- сказал Ларсен.- Что мы ответим ему потом?"

"Как зовут мальчика?" - спросил я.

Кар ответил. Затем взглянул на меня как-то странно. Но в тот момент ничего не сказал.

Двигатель десантной ракеты отказал у самой Земли. Мы выбросились в спасательных скафандрах.

Было еще темно. Только начинал пробиваться синий рассвет. Я не помню всего. Пахло сырыми листьями и землей. Таэл стоял, прижавшись темным лицом к белеющему в сумраке стволу березы. Ларсен лег на землю и сказал: "Смотри-ка! Трава..."

Я смотрел на небо. В нем вдруг быстро начала разгораться ярко-желтая заря, а зенит стал часто-синим. И мне показалось, что небо звенит. Я никогда не знал, что оно может звенеть, как миллионы тонких певучих струн. Легкое облако у меня над головой медленно налилось розовым огнем... Я вдруг почувствовал ужас. Мне показалось, что это снова мучительный сон о Земле, который каждому из нас не давал покоя на Снежной планете. Страх этот был как удар тока. Я лег на траву. Зажмурился. Вцепился в корень какого-то куста. Корень был шершавый и мокрый...

Через секунду я разжал пальцы и открыл глаза. Синее небо снова звенело над лесом. И сквозь этот звон я услышал, как Ларсен опять сказал: "Смотри-ка! Листья..."

Потом взошло солнце.

Нааль смотрел на солнце сквозь траву. Он вспомнил все, даже видел краем глаза разбитую "пчелу", но не чувствовал ни волнения, ни запоздалого страха, Все, что случилось ночью, вспомнилось как путаный сон. Мальчик понимал теперь неосуществимость своей мечты.

Когда солнце поднялось настолько, что нижний край его касался головок высоких цветов, растущих на краю лужайки, Нааль встал. Слегка кружилась голова, болело ушибленное плечо. Но ему еще повезло. Амортизаторы бросили его в мягкую траву. Нааль заснул, не попытавшись даже подняться: настолько сильна была усталость.

Мальчик, не торопясь, огляделся. Спешить все равно было некуда. На сотню километров вокруг стоял лес. На ветру трепетали листья. Вдруг кто-то за спиной у мальчика сказал радостно и удивленно:

- Смотрите-ка! Человек!

Нааль обернулся на голос и замер. Он увидел людей в синих комбинезонах, в белом переплетении широких ремней. Чувствуя, как замирает сердце, мальчик крикнул:

- Вы с "Магеллана"!

- Нааль... - сказал смуглый и светловолосый летчик.

- Я заметил его позже других,- сказал Георгий.- И странно: мне показалось, что я знаю этого мальчика. Может быть, вспомнил самого себя, каким был в детстве?.. Он стоял, весь подавшись нам навстречу. Маленький, светлоголовый, в рубашке, порванной на плече, с сухой травинкой, прилипшей к щеке, с ссадиной на колене... Он смотрел мне в лицо. Синие-синие, широко открытые глаза. Кажется, я назвал его по имени.

Кар неожиданно и громко сказал, подтолкнув меня в плечо: "Александр, встречай брата..."

- Может быть, я поступил эгоистично, - продолжал Георгий. - Но в тот момент я совсем забыл, что Нааль мне не брат. Надо понять, что значит встретить на Земле родного человека, когда вовсе этого не ждешь... Но постепенно все чаще стала приходить мысль: имел ли я на это право?

Я не понял Георгия. Тогда он сказал:

- Александр зажег солнце. Последнее, необходимое для уничтожения льдов. Сейчас там океан, острова... Имел ли я право отнять у мальчика такого брата?

- Мертвого?

- Даже мертвого.

- Георгий, - спросил я, - мне трудно судить. Может быть, у Александра были другие причины для риска? Хотел ли он вернуться? Та девушка...

Георгий скупо улыбнулся. Видимо, мой вопрос он счел просто глупым.

- Хотел. Он очень любил Землю. Кто же не хочет вернуться на Землю?

Мы замолчали.

- Он все время насвистывал какую-то старинную песенку,- вдруг сказал Георгий.- Я знаю из нее лишь несколько слов:

Пусть Земля - это только горошина

В непроглядной космической тьме...

На Земле очень много хорошего...

- Если все останется по-старому,- снова заговорил он,- будет, наверно, хуже. Я не только отнял брата у мальчика. Я отнял подвиг у Александра. Ведь никто не знает, как зажглось четвертое солнце.

- Ты отнял и у себя имя. Ведь Георгий Рогов считается погибшим.

- Мое имя не ценность.

- Тогда послушай мой совет. Ты просил его. Пусть все останется, как было. Четвертое солнце не погаснет от этого. Надо думать о Наале.

- О нем я и думаю все время... Но как же Снег?

- Когда-нибудь люди узнают про все... Кстати, ты помнишь лишь три строчки из песенки. Я знаю больше, ведь я историк. Это песня разведчиков Венеры. Вот последний куплет:

Тот, кто будет по нашим следам идти,

Помнит пусть на тропинках кривых:

Нам не надо ни славы, ни памяти,

Если звезды зажжем для живых.

- Но память об Александре, память о подвиге! То, что он сделал - пример для живых. Может быть, и Наалю придется зажигать свое солнце.

Я взглянул на Георгия. Он ждал возражений. Он хотел их слышать, потому что они возвращали ему брата. Я сказал:

- Может быть... Но над какой планетой ему зажигать свое солнце? Научи его быть разэедчиком, на то ты и брат. А солнце он зажжет сам...

Уже давно погас закат. Половина луны, опоясанная с одной стороны дугой Энергетического Кольца, низко висела над водой.

Топот ног по каменным ступеням прервал наш разговор. Впрочем, говорить, больше было не о чем.

Они ушли, кивнув на прощанье. Астронавт крепко держал в руке маленькую ладонь брата.

Передо мной на листе раскрытой тетради лежит золотой значок, история которого осталась неизвестной. Мне отдал его перед нашим стартом Нааль...

Мы, археологи, идем на Леду, на ту планету, тайну которой так и не раскрыл до конца Валентин Янтарь. Мы вернемся не скоро.

Может быть, и меня на Земле через восемьдесят лет встретит среди многих один, незнакомый пока человек - большой или маленький, все равно. И скажет своим друзьям:

- Я иду встречать брата!

Владислав Крапивин

КАПИТАНЫ НЕ СМОТРЯТ НАЗАД

Рассказ

1

Вечер был синим. Казалось, что синий он не от сумерек, а от прозрачного тонкого дыма, который наползал с востока. На высохших болотах горел торф.

Борис и Юрик сидели на чердаке у широкого квадратного окна. Валька вскарабкалась к ним.

- Пустите-ка.

Они молча подвинулись.

- Не приехал? - спросил Юрик. Он и так знал, что спрашивает зря, но было трудно сидеть так и молчать. Он вообще не мог молчать долго.

Валька медленно качнула головой.

- Не...

- Черти его носят! - сказал Юрик Борису.

Борис не ответил.

Воздух был пропитан запахом горящего торфа - не сильным, но едким и каким-то тревожным. Огонь скрытно полз по торфу под тонким слоем почвы. Еще днем путь его можно было проследить лишь по белым змейкам дыма и редким язычкам пламени на стеблях высохшей травы. А сейчас за поселком горели стога. Огонь подбирался к ним снизу, изнутри. Они стояли на равном расстоянии друг от друга и загорались через каждые три минуты. Едва затухал один, как вспыхивал следующий.

Сперва стог начинал светиться чем-то красным и зловещим, будто внутри у него билась живая кровь, потом вырывалось пламя, и желтый костер вырастал до неба.

Валька сидела, завернувшись в большую кофту матери, и не двигалась. Отблески пламени разгорались в ее глазах яркими огоньками.

- Краси-иво! - певуче сказала она.

- Шарики у тебя работают? - хмуро спросил Борис. - Там сено горит, а она "краси-иво"... Нашла чего хорошего.

- Я и не говорю, что хорошо. Просто красиво, - спокойно сказала Валька. - Ничего не понимаешь...

- А так не бывает, чтобы плохое и красивое! - громко вмешался Юрик. Он почувствовал, что можно поспорить. И повторил: - Не бывает!

- Бывает, - тихо сказала Валька.

- Ну и глупо!

Спора не получилось. Но молчать Юрик не хотел. Когда молчишь, сильнее делается тревога.

- Теперь не потушишь. Еще и лес загореться может. Или хлеб на полях.

Борис подумал и произнес:

- Поля за насыпью. Через железную дорогу огонь не пойдет. А за лесом воздушные патрули следят. С парашютами.

- А чего сено не вывозят? - спросил Юрик.

- Не успели, значит. И машины все на уборочной.

Снова запылал стог. Если говорить по-честному, Юрику тоже нравилось смотреть, как они горят, но он ни за что бы не признался в этом, раз Борис недоволен. И со злостью сказал:

- Какой-то дурак окурок бросил, вот и пошло...

- И никакой не окурок, - своим протяжным голосом заговорила Валька. - Это все от метеорита загорелось. Мне рассказывали.

- Кто тебе рассказывал? - огрызнулся Юрик.

- Ну, Алешка рассказывал.

- Слушай ты его больше, - сказал Борис. - Он наговорит... Тоже вот сказал сегодня: "Один часик покатаюсь". Теперь ищи ветра... Ночь уже скоро.

- Слышь, Борь, - вкрадчиво заговорил Юрик, - он ей всякую чепуху насочиняет, а она верит. Тогда тоже какую-то горушку в лесу увидели говорит, что курган. И потащил ее клад искать. А нашли, знаешь, что? Ха...

- Да ну тебя, - сказал Борис.

- А про метеорит все равно правда, - вздохнула Валька. - Вы ничего не знаете, потому что спали, а Алешка не спал и все видел, как звезда упала на болото, видел. А утром уже горело.

- А нам почему не сказал? - спросил Борис.

- Он только ей одной про все говорит, - невесело хихикнул Юрик. - Невесте своей.

- Болтун несчастный! - печально сказала Валька. - Хоть бы полечил язык свой длинный, что ли...

Борис повернулся к ней.

- Может, он этот метеорит искать поехал?

Валька встревоженно заморгала.

- Я не знаю. На велосипеде разве можно туда?

- Туда никак нельзя, - вмешался Юрик. - В торфе такие ямищи выгорают. Бухнешься туда и в горячем пепле задохнешься.

- Брехня! - отрезал Борис.

- Если бы брехня!.. - сказал Юрик тихо и серьезно.

Еще один стог вспыхнул ярким, бездымным пламенем. Свет долетел до чердака и выхватил из темноты ребячьи лица. Толстогубый белобрысый Борис сидел насупившись. Круглое Юркино лицо было уже не насмешливым, а обеспокоенным. Валька смотрела прямо перед собой и грызла кончик тоненькой светлой косы. И вдруг побежала по Валькиной щеке блестящая точка - слезинка.

- Еще чего! - разозлился Борис. - Пореви еще. Ладно, что матери нет, а то бы уже на два голоса...

- А почему ее нет? - спросил Юрик, чтобы хоть что-нибудь сказать.

- Дежурит на станции. Она всегда дежурит по пятницам.

Валька выпустила из зубов косу.

- Сегодня пятница?

- Привет! - сказал Юрик.

- Я знаю, - быстро заговорила Валька, - он на реку уехал. Ой, что бу-удет...

- Что "бу-удет"? Почему на реку? - закипятился Юрик.

Но Борис уже вскочил. И первый спустился по лестнице.

- В какую сторону?- спросил он на ходу.

- Где обрыв. К сухой сосне, - тяжело дыша, сказала Валька. Она еле поспевала за мальчишками.

- Всего-то километра два, - тихо проговорил Борис. - Сто раз можно было съездить.

- Думаешь, потонул? - брякнул Юрик.

- Да помолчи! - крикнул Борис.

Улицу прошли быстро. Потянулся луг. Пересекли шоссе. Асфальт был еще теплый.

Желтые ромашки светились в темной траве. Круг земли, очерченный горизонтом, был уже укрыт сумерками. Небо на юго-востоке тоже стало густо-синим, ночным. Но северо-запад оставался зеленовато-желтым, и на светлом небе рисовалась черная сосна с голыми кривыми сучьями. Там был обрыв над рекой.

- Зачем его туда понесло, Алешку твоего? - сквозь зубы спросил Борис у Вальки.

- Твоего!.. Я, что ли, знаю, зачем... Он "Рахманинова" провожать поехал.

- Кого?

- Ну, теплоход...

Борис плюнул на ходу.

- Хоть бы я что-нибудь понимал.

- У них всякие свои тайны, - забегая вперед, торопливо заговорил Юрик. - Он ей про все рассказывает. А нам ничего.

Валька всхлипнула:

- Я, что ли, виновата?

Разве она была виновата в том, что ей, а не им все рассказывал Алешка?

Прошлым летом было не так.

Он тогда тоже все каникулы прожил у них. Мать Вальки и Бориса была хорошей подругой Алешкиной матери - тети Гали. Она давно звала "свою Галинку" приехать в поселок, где лес и река и совсем как на даче, но Галинка не могла и второе лето подряд присылала вместо себя сына.

В том году они все пошли встречать его - мама, Борис, соседский Юрка. И она, Валька, пошла.

Он вышел из вагона, маленький, тщательно причесанный и чисто умытый на дорогу, в аккуратном сером костюмчике и черном беретике на затылке...

Ну и что же, что она подумала, будто Алешка красивый? Ведь никто этого не знал.

А он через несколько дней превратился в обыкновенного мальчишку. Забросил свою курточку с большими красивыми пуговицами и беретик с блестящим значком, изодрал о футбольный мяч новые желтые сандалии. Волосы отросли и стали растрепанными. Пропылился он и загорел, потому что целые дни носился где-то с мальчишками. И так же, как они, дразнил ее, когда надоедала:

По болоту шла Валюха - Позолоченное брюхо!

Спали они, как и нынче, на чердаке. Втроем - Алешка, Борис и Юрик. Там у них был какой-то штаб. Там они делали себе луки с легкими тростниковыми стрелами. А Вальке не делали. Ну и не надо, она и сама умела. Только ей не хотелось...

А в этом году все получилось иначе. Алешку никто не встречал. Он приехал неожиданно и пришел со станции один. В том же черном берете и сером костюмчике, из которого сильно вырос.

Валька поливала в огороде огурцы.

- Алешка, ой!.. - растерялась она.

Он сказал:

- Что ойкаешь? Пчела, что ли укусила?

- Не... Не укусила, - ответила она и смутилась. - А почему не написал, когда приедешь? Мы бы встретили.

- И так знаю дорогу, - сказал он, стаскивая с плеча лямку маленького рюкзака. Вдруг посмотрел на Вальку и удивился:

- Ты длинная какая стала!

- И ты... - Валька несмело улыбнулась. - Тоже какой-то... как журавель длинноногий.

Она тут же испугалась. И чтобы Алешка не вздумал обидеться, добавила:

- Теперь на Васькином велосипеде с седла до педалей достанешь, наверно.

- Нет, - вздохнул он, - еще не достану. Еще на раме придется ездить.

И они замолчали. Потом Валька сказала,

- Наших-то дома нет. Мама с Василием на работе, а Борис пошел с Юркой на карьер рыбачить.

- У-у... - Алешка сразу как-то потускнел. И Валька опять испугалась. Она не хотела, чтобы ему было скучно.

- Может, отдохнешь? - нерешительно спросила она, потому что знала: с дороги полагается отдыхать.

- Не хочу, - отмахнулся Алешка. - Думаешь, устал? Всего три часа в поезде...

- А пыльный-то какой. Ужас! - сказала она.

- Это я в окне торчал.

- А умыться хочешь? Хочешь, полью?

- Полей.

Валька поливала ему на руки прямо из лейки и думала: сказать или не сказать? Ей было не жалко своей тайны, но Валька боялась, что Алешка будет смеяться.

И все-таки она решилась. Ведь нельзя же, чтобы он с первых минут заскучал здесь.

- А хочешь... Хочешь, покажу чудовище?

- Где? - быстро спросил он.

- А близко. В роще за кладбищем.

- Хочу.

И они побежали, бросив среди гряд тощий Алешкин рюкзачок и зеленую лейку, из которой, булькая, выливалась вода...

Алешка не смеялся. Чудовище оказалось просто обломанным стволом кривой березы, но Алешка не смеялся.

- У-у, - тихо протянул он. И сказал смущенной Вальке: - Это белый дракон.

Выгнутая книзу, расщепленная верхушка ствола походила на страшную голову с ощеренной пастью. Черный сучок-глаз бешено смотрел с высоты.

- А другого глаза нет, - озабоченно сказал Алешка. Скинул сандалии, с трудом вскарабкался по стволу и сел дракону на шею. Потом вытащил перочинный ножик и стал выцарапывать на морде чудовища второй глаз.

- Ой, свалишься, - прошептала Валька.

Он не свалился, но порезал палец.

- Говорила я, - взрослым голосом сказала Валька. - Подожди, найду подорожник.

Сунув палец в рот, Алешка пробормотал:

- Здесь нозыком бесполезно. Нузен топор...

- Сбегаем? - предложила она робко.

- Сбегаем!

Они побежали напрямик, по большой запутанной траве, и Алешка бежал рядом и смеялся, все еще держа палец во рту.

Дома по-прежнему никого не было, и они взяли плотничий топор Василия - младшего брата Валькиной матери. Сделали чудовищу второй хороший глаз, приладили костлявые лапы из сучьев и гриву из прошлогодней травы.

Вечером соседская бабка Анюта, крестясь, рассказывала женщинам, что по дороге на кладбище видела нечистую силу. Валька и Алешка тихо смеялись, а Борис и Юрик ничего не понимали...

И потом они не понимали многого. Юрка однажды сказал хмурому Борису:

- Мамочкиным сынком он стал. Жених...

Ну и пусть! А про теплоход все равно Алешка рассказал ей одной.

Это была его тайна.

Так получилось. Он катался на большом велосипеде Василия, ехал, куда поведет тропинка, и она привела его на обрывистый берег к сухой одинокой сосне. Алешка удивился: почему не спилят на дрова это дерево без единой зеленой иголки?

Из-за дальнего поворота показался теплоход. Он двигался не посередине реки, а к правому берегу, прямо на сосну и на Алешку. Но потом развернулся и пошел вдоль обрыва, поблескивая белыми буквами названия: "Рахманинов".

И Алешка понял: сосна - это знак для капитанов.

- Это чтобы правильно вести судно, - объяснил он потом Вальке. - Чтобы выбирать путь, где река глубже...

Через неделю "Рахманинов" возвращался из рейса. И Алешка снова поехал на берег. И когда теплоход опять уходил на север, Алешка стоял у сосны и смотрел, смотрел...

- А другие пароходы тебе не нравятся? - спросила Валька.

- Я не знаю, - вздохнул он. - Другие какие-то не такие.

- Этот красивый, - сразу согласилась она.

- Он как морской, - тихо сказал Алешка. - Он, говорят, ходит в Обскую губу. А там уже море...

И сегодня Алешка уехал смотреть, как мимо пройдет "Рахманинов". Днем еще уехал.

Валька очень боялась, что они найдут у сосны одинокий велосипед. Но его не было. Не было его и под обрывом, на песке.

- Могли же украсть, - уныло сказал Юрка. - Если Алешка потонул, велик увести могли.

- Городишь сам не знаешь что! - разозлился Борис. - Здесь и не бывает никто почти.

- А может, бывает...

- В чем он уехал? - спросил Борис у Вальки. - Да перестань ты носом хлюпать!

- Я, что ли, знаю... В трусах, в майке.

- Босиком?..

- В сандалетах.

- Ну, вот. Они-то все равно бы остались. Кому они нужны? Там дыры в подошвах - каждая с пятак. Айда домой, может, он приехал. Я ему морду набью, маминому сыночку.

- Тебе бы только бить, - всхлипнула Валька.

Они торопливо зашагали назад.

- Может, правда, приехал? - шепотом сказала Валька.

- Сейчас Василий придет. Надо сказать, что Алешка потерялся, бросил Борис.

- Ничего и говорить не надо, - вздохнул Юрик. - Он сам спросит, где велосипед. Ему же на танцы с Зойкой надо ехать.

- Все ты знаешь, - сердито сказал Борис.

- А чего? Знаю! И Алешка знает. Фигу ему Василий даст еще покататься. Не понимает, что ли, ваш Алешка?

2

Алешка все понимал. Но с самого начала ему просто не везло.

Виноваты были машины.

Они шли и шли нескончаемой цепью. Алешка насчитал пятьдесят четыре и сбился. Мелькали, мелькали зеленые кузова с белой надписью "Уборочная". А за стеклами кабин Алешка видел лица водителей, усталые и равнодушные. Водителям не было дела до Алешки.

Ни один из них не нажмет тормоз!

И надо ждать, ждать, пока не пройдет этот гудящий поток. Лишь тогда можно будет пересечь шоссе и снова помчаться, налегая всей тяжестью на педали. И уже не по тропинке, а напрямик, подминая колесами желтые высокие ромашки. Потому что надо спешить.

А машины, кажется, не спешили. И Алешка уже ненавидел их, тупомордых, тяжелых, гудящих надоедливо и бесконечно. Они закрыли ему путь к берегу! И ползли, ползли по горячему от солнца асфальту. А время летело...

Он опоздал.

Когда хвост автоколонны вытянулся из леса, Алешка сквозь гул моторов услышал гудение теплохода. Вернее, не услышал, а просто почувствовал чуть заметный двойной толчок воздуха. Значит, "Рахманинов" показался из-за желтого глинистого мыса.

И Алешка повернул назад.

Правда, он знал, что мог бы еще успеть и увидеть корму теплохода. Вдали, у нижнего поворота. Но зачем? Капитан все равно не заметит Алешку. Капитаны не смотрят назад. Им нельзя. Впереди опасная дорога: мели, перекаты.

Он опоздал. Значит, все было зря. Зря ездил на станцию, зря просил какого-то недовольного пассажира позвонить в город, на пристань. Сам Алешка звонить не мог: телефонистка знала его по голосу и бросала трубку. Он ей надоел. Пассажир торопился куда-то, но Алешка очень вежливо попросил его узнать, когда отчалит "Рахманинов". И тот дозвонился и узнал. И проворчал, подхватывая чемодан:

- В двенадцать тридцать по-местному. И зачем тебе? Все равно он здесь не останавливается...

Зачем? Будто все на свете можно объяснить!

Он и себе-то не мог объяснить как следует. Просто, когда белый трехпалубный теплоход появлялся из-за мыса, что-то непонятное делалось с Алешкой. Словно "Рахманинов" вез ему какой-то удивительный подарок. Или какую-то тайну...

Теплоход походил мимо. Путь его лежал по синим лентам рек, окаймленных тайгой. А на берегу оставался Алешка, и ему было грустно. Он хотел, чтобы у него было что-то общее с теми, кто водит "Рахманинова" к морю. Чтобы он мог сказать: "Мой корабль". Но пока он мог только приходить на берег и смотреть, как белый теплоход проплывает мимо. И он приходил каждый раз, как на вахту. И смотрел.

Он думал, что, может быть, капитан заметит его - мальчика с велосипедом, всегда стоящего у сухой одинокой сосны.

А зачем надо, чтобы он заметил? Этого Алешка совсем не сумел бы объяснить. Даже Вальке, хотя она все хорошо понимала.

Но, может быть, будущим летом он с отцом поплывет на "Рахманинове" в Самарово - там живет папин товарищ. И Алешка где-нибудь на трапе встретит капитана и скажет:

- Здравствуйте. Вы помните сухую сосну на обрыве у поселка Белые Юрты?

- Да, - ответит капитан, потому что он, конечно, знает все все береговые приметы. - Помню. Ну и что? - И нетерпеливо сведет брови.

- А помните, в прошлом году там всегда стоял велосипедист?

- Да, действительно, - вспомнит капитан. - Это было. А в чем дело?

- Так просто. Ни в чем, - скажет Алешка. - Это был я.

- Вот как? - слегка удивится капитан. - И что ты там делал? Всегда...

И Алешка ответит:

- Ждал вас.

Брови под лаковым козырьком разойдутся, и капитан не станет больше спрашивать. Капитаны понимают с полуслова. Он возьмет Алешку за плечо и поведет на мостик...

А что будет потом, Алешка придумать не мог. Но, наверно, что-то хорошее. Лишь бы капитан действительно заметил его.

И, кажется, это случилось. В прошлый раз.

Алешка поднял руку и нерешительно махнул теплоходу. Произошло удивительное: дрогнул воздух, и басовитый голос сирены трижды прозвучал над водой: та-а... та-а... та-а...

Кому сигналил "Рахманинов"? Раньше он никогда не гудел здесь, честное слово! Зачем ему гудки, если до поворота далеко, а впереди ни суденышка? И вообще никого кругом. Только Алешка на обрыве. Значит, это ему? Может быть, правда ему?

А в следующий раз, если снова махнуть рукой? Ответит?

Но следующего раза не было. Помешали машины.

Домой Алешка не поехал. Не хотелось. Борис и Юрка собираются на старый карьер купаться, а может, рыбачить. Борис у Алешки спросит: "Пойдешь?" Алешка мотнет головой: "Не пойду". "Почему?" Ну, как ему объяснишь? Сказать, что настроения нет? Борис только плюнет в лопухи - настроения еще какие-то! А Юрка ехидно зашепчет: "Ну и пусть сидит дома с невестой своей. Мы и без него... Ага, Борь?" И чего они злятся на Алешку? Будто он что-то плохое им сделал! Будто он должен ходить везде вместе с ними и делать все, что они делают! А если ему интересно что-то другое?

И, проезжая у березовой опушки, он свернул на чуть заметную тропинку. Увидел ее и сразу повернул, даже сам не ожидал этого. По лицу, по плечам, по коленям стеганули мелкие листья. Зазвенели спицы, отбивая и перемалывая тонкие сухие ветки. Лицо залепила невидимая лесная паутина. Отплевываясь, Алешка успел заметить толстого серого паука. Паук раскачивался на обрывке порванной мухоловной сети, сердито шевелил ногами и, наверно, ругался.

Березняк скоро кончился, тропинка пошла под уклон, и велосипед, прыгая по корням, сам выехал на желтую песчаную дорогу.

Если свернуть налево, дорога выведет на тракт. Но чего Алешка не видел на этом тракте? Опять смотреть, как ползут грузовики? Он повернул направо и нажал на педали.

Там, где песок, ехать нелегко, даже если сидишь в седле. А если велосипед большой и надо стоять на педалях и в то же время крутить их, то совсем тяжело. И все же он ехал. Он вспомнил про машины и снова здорово разозлился на них. А когда злишься, то часто не замечаешь трудностей. И, кроме того, было интересно: что там впереди? И дальше, за поворотом?

За поворотом была машина.

Съехав задними колесами в травянистый кювет и наклонившись, на дороге стоял лесовоз. Прицеп его совсем лежал на боку, завалился в яму с рыжими осыпавшимися краями. Наверно, эта машина, которая везла несколько длинных сосновых стволов, задела прицепом о дерево на повороте. Прицеп съехал в яму из-под выкорчеванных пней и потянул грузовик в кювет.

Тяжелые стволы порвали стягивающую нить и грозили совсем развалиться.

Алешка остановился. Он не мог не остановиться, не порадоваться. Он еще слишком сердит был на всех шоферов на свете, и ему казалось справедливым, что хоть один из них прочно засел в яме. Так и надо! Это им не по шоссе ездить!

Из-за кабины вышел водитель. Невысокий, круглолицый, с рыжеватым ежиком волос. И совсем еще молодой. На лице у него было такое выражение, будто он только что получил взбучку от начальства.

Водитель подошел к переднему колесу и с беспомощной злостью ударил ботинком по шине. Это было смешно. Алешка злорадно сказал:

- Теперь не выбраться. Никак.

Шофер оглянулся. Он только сейчас увидел Алешку, но, кажется, не удивился. Лишь спросил:

- А чего скалишься? Весело?

"Скалишься!" Алешка, наоборот, сдерживал смех. Но теперь он сказал:

- Весело, конечно.

- Ну и катись отсюда, если весело, - мрачно произнес парень.

Ничего особенного он, кажется, не сказал, но обида вдруг прихлынула к Алешке, большая и горячая.

- Катись?! - крикнул он удивленному парню. - Куда ни сунешься, везде катись, да? Весь тракт забили - не проскочишь, и отсюда тоже катиться? Ваша, что ли, дорога?

Шофер стоял у колеса, моргал рыжими ресницами и молчал. Алешке стало неловко: раскричался, как капризная девчонка. Только зареветь не хватало. И чтобы как-то оправдать перед перед водителем эту вспышку обиды, Алешка сердито пробормотал:

- И так опоздал из-за этих ваших грузовиков... Ползут и ползут, всю дорогу закрыли. Хоть бы один остановился...

- Не остановятся, - миролюбиво объяснил шофер. - это же колонна. Я и сам на тракт выходил, думал, попрошу кого-нибудь, чтобы выбраться помог. Черта с два! Идут и идут. Торопятся.

Алешка оттопырил губу:

- Торопятся! Как черепахи...

- Да нет, торопятся, - серьезно сказал водитель. - Вот и я торопился. Надо было по тракту ехать, а я... - он сунул руки в карманы и виновато поежился, будто оправдывался перед Алешкой.

"Видно, мало еще водил лесовозы, - подумал Алешка. - Это, наверно, трудно - водить их..."

Шофер, не глядя на Алешку, вдруг тихо попросил:

- Слышь, парень... Одолжи велосипед?

- Что-о?

- Ненадолго. Съезжу только за тягачом.

- Куда? - машинально сказал Алешка. Он совсем не собирался давать велосипед. Даже качнул его для пробы: легко ли тронуть с места, если придется отступить? Но водитель понял его "куда" как согласие. И заговорил, коротко взмахивая веснушчатыми ладонями:

- Близко совсем, там наши работают. Ну не сидеть же мне здесь, там люди ждут, им столбы нужны позарез.

Алешка поглядел на желтые со смолистыми подтеками стволы и понял: "Это столбы".

- Не мой велосипед, - насупившись, сказал он.

Парень как-то сразу сник. И поговорил, будто ища сочувствия:

- И чего меня здесь понесло? Искать будут - в жизни не найдут. Пешком, что ли, топать на ток?

- Куда? - удивился Алешка.

- Да на ток... Полевой стан там, а рядом зерноочистительный ток оборудуют. Не понимаешь, что ли? Движки есть, зернопульты есть, а столбов нету. По земле, что ли, провода тянуть?

Алешка молчал. Он понимал, что по земле провода тянуть нельзя.

- Ты, может, за велосипед боишься, - спросил шофер. - Да не бойся. Я же от машины никуда не денусь. Да на Малом Торфянике меня любой знает. Улица Гоголя, дом три, Феликс Ерохин.

"Феликс!" - усмехнулся про себя Алешка. Людей с таким именем он представлял высокими, сильными и молчаливыми. Вот Дзержинский - это Феликс. А тут что? Маленький, лицо как блин, глаза испуганные боится, наверно, что попадет за аварию.

- Жмот! - вдруг резко сказал Феликс. Нет, глаза не были испуганными. Они стали зелеными и злыми.

Алешка хотел обидеться и не сумел. Не получилось. Он только снова объяснил:

- Если чужой велосипед... Мне к четырем часам домой надо.

- Я бы успел до четырех десять раз обернуться. Туда и обратно всего километров пятнадцать. А сейчас пятнадцать минут третьего. Это же легкая машина, - он показал на велосипед. - У меня такая же была. Соседские пацаны добили.

Алешка молчал.

- Надо сегодня поставить столбы. Завтра на ток зерно повезут.

- Может, кто-нибудь поедет здесь и вытащит, - глядя вниз. сказал Алешка.

- Поедет! Кто сюда сунется? Это я, дурак, полез. Зеркала нет в кабине, смотреть назад нельзя. Дорога такая, что на оглянешься. Вот и зацепил.

"Он все-таки плохой шофер, - подумал Алешка. - Догадался же сунуться с такой махиной на эту дорогу... Но что ему было делать? Назад не то что повернуть, но и посмотреть было нельзя!"

- Сидишь тут, как на другой планете, - с унылой злостью сказал Феликс и опять пнул колесо.

Как на другой планете... Алешка прислушался. На дороге стояла густая, пропитанная смолистым запахом тишина. Медленно качались верхушки сосен. Совсем бесшумно качались. Мохнатые тени тихо ползли по дороге. Где-то совсем далеко журчал мотор автомашины.

Это, конечно, очень плохо - сидеть здесь и ждать случайной помощи. Ждать почти напрасно.

- Ну, дашь? - в упор спросил Феликс.

- А мне сидеть здесь, пока ты... пока вы ездите? - тихо спросил Алешка.

Феликс наморщил маленький лоб, глянул на Алешку быстро и осторожно.

- Слушай, парень. Я бы тебе все объяснил. Если по тропинке вдоль насыпи, то еще ближе будет, чем по дороге. Машину-то оставлять мне тоже неохота. Может, съездишь?

Тропинки вдоль насыпи... Если вы часто ездите в поездах и любите стоять у вагонного окна, то знаете, что: эти узкие тропинки везде бегут вдоль железных дорог. То взлетают на снегозащитный гребень, то спускаются в ложбину, вьются между кустами, тянутся от столба к столбу, обрываются у темных речек и чудом возникают на другой стороне. По ним, как и по рельсам, объехать можно всю страну.

Твердые, будто асфальт, они сами просятся под колесо, и километры летят незаметно...

А все-таки этот Феликс наврал. Стан оказался гораздо дальше, чем он говорил. Алешка насчитал десять километровых столбов, прежде чем увидел в стороне от насыпи длинные навесы и зеленые вагончики. Далеко среди желтого пшеничного поля.

Алешка подкатил к переезду. От шлагбаума разбегались дороги. Одна, пыльная и неширокая, вела к стану.

У горизонта ползли комбайны, похожие на припавших к земле кузнечиков...

Алешка остановил велосипед у крайнего вагончика. Несколько человек стояли рядом и все враз кричали друг на друга. На Алешку даже не глянули. Он этого не ожидал. Он думал, что спросят сразу: "Ты здесь зачем?" Тогда бы он объяснил. А так что делать?

- Здравствуйте, - сказал Алешка кричащим людям.

Они не слышали.

- Мне надо Колыванцева! - громко заявил Алешка.

Никто не обернулся.

Тогда он положил велосипед, шагнул к ним и, собравшись с духом, кого-то потянул за рукав.

На Алешку глянули сердитые, непонимающие глаза:

- Ну?

- Мне надо Колыванцева! - отчаянным голосом повторил Алешка.

- А я при чем? - Вдруг человек посмотрел куда-то через Алешку и крикнул с явным облегчением: - Дмитрий Васильич! Иди! К тебе тут...

Колыванцев был высокий, в пыльных до белизны сапогах, в сером пиджаке и полотняной фуражке, которая когда-то была белой, а теперь стала одного цвета с пиджаком. Худое небритое лицо его показалось Алешке сердитым.

- Что нужно? - спросил Колыванцев и, не дождавшись ответа, повернулся к спорящим: - Хоть орите, хоть нет. Зернопульты я вам вручную, что ли, буду крутить? - И опять нетерпеливо взглянул на Алешку. - Чего тебе?

- Мне Великанова, - пробормотал Алешка.

- Какого еще Великанова? Трое их.

- Миш... Михаила, - сказал Алешка. Феликс говорил ему про какого-то Мишку Великанова.

- Ну, а я-то для чего? Ищи этого Михаила.

- Ну, вы послушайте, - громко и жалобно произнес Алешка. - Ваш Ерохин застрял со столбами и говорит: "Найди Колыванцева, пусть пошлет Великанова, чтоб меня вытащил!"

- Кого вытащил? - хрипло спросил Колыванцев.

- Да Ерохина же! Два километра от тракта, на старой дороге.

Колыванцев отчаянно хлопнул себя по карманам.

- Какой дьявол его туда понес?! Где я тебе возьму Великанова?! Он здесь раз в сутки бывает! Чего чепуху-то молоть!

Алешка отступил на шаг.

- Что вы на меня кричите? - тихо сказал Алешка.

Он еще хотел добавить, что не заставлял Ерохина опрокидывать прицеп, а Великанова - лишь раз в сутки приезжать на полевой стан... Но Колыванцев замолчал, вздохнул и неожиданно спросил:

- Есть хочешь?

Алешка посмотрел в глаза Колыванцеву - припухшие, усталые и немного виноватые. Вытер локтем вспотевший лоб и кивнул. Он и правда хотел есть.

Они прошли через широкую утрамбованную площадку. Словно кто-то расчистил здесь футбольное поле. По краю площадки было вырыто несколько узких глубоких ям. "Для столбов, - понял Алешка. - Может быть, еще успеют поставить сегодня? Интересно, что такое зернопульты?"

- Уморился, пока ехал? - на ходу спросил Колыванцев.

- Да нет, - сказал Алешка и постарался шагать пошире.

- Все же без седла, на ногах. Километров двенадцать накрутил.

- Подумаешь, - сказал Алешка и вспомнил Юркин язвительный шепот. Собирались на рыбалку, и Юрка шептал: "Ну его, Борь, маминого сыночка. Еще заплачет по дороге, что устал..."

Шиш тебе, Юрка!

У дальнего вагончика дымила походная кухня, похожая немного на старинный паровоз.

- Катюша! - позвал Колыванцев.

Маленькая смуглая Катюша выскочила из-за кухни. "Будто прокоптилась здесь у огня", - подумал Алешка, и ему стало почему-то смешно.

- Осталось у тебя что-нибудь? - спросил ее Колыванцев.

Блестя белками глаз, Катюша затрещала:

- Ой, господи, Дмит-Васильич, ковалевцы не приезжали, Мохов не приезжал, студенты тоже. Совсем, что ли, не будут обедать? Куда я буду все это девать?

- Покорми человека. - Дмитрий Васильевич подтолкнул Алешку в спину шершавой ладонью.

Алешка получил полную чашку супа из разваренной картошки с коричневыми крупинками мяса.

Раньше, когда мама водила его к кому-нибудь в гости, он всегда отчаянно смущался за столом. Давился пирогом, захлебывался чаем и от неловкости начинал болтать ногами, что, по утверждению мамы, было уж совсем скверно.

А тут он не стеснялся. Нисколько. Сел прямо на землю, опустил ноги в яму для столба, поставил посудину на колени и взялся за ложку. Но алюминиевое дно обжигало колени. Тогда Алешка отошел к траве, лег на живот, поставил чашку перед собой. Сейчас же из травы попрыгали в суп крошечные зеленые букашки. И сварились. Алешка вздохнул:

- Вот сумасшедшие. - И стал вылавливать их кончиком ложки. Но рыгали все новые, и он махнул рукой.

Суп был горячий, и Алешка глотал, не разбирая вкуса. Краем глаза он увидел, как лихо подкатил тяжелый грузовик. Из кузова сбросили доски и осторожно спустили какой-то мотор.

К водителю подошел Колыванцев. Что-то сказал, и громадная машина послушно попятилась, развернулась и пошла назад, поднимая летучую пыль.

Алешка отнес посуду Катюше.

- Добавку? - спросила она.

Он засмеялся и замотал головой.

- И куда я все это дену? - жалобно глядя на котел, протянула Катюша.

На другом конце тока Алешка разыскал велосипед. Подъехал к Колыванцеву.

- Уже? - рассеянно спросил тот.

- До свидания, - сказал Алешка. - Мне к четырем обязательно надо домой.

- К четырем?

Дмитрий Васильевич вздернул рукав и показал часы. Было три минуты пятого.

Дорога прямая и ровная. Груженый "ЗИЛ" идет мягко. Лишь изредка его тряхнет на случайной кочке. Тогда у велосипеда бренчит звонок и начинает медленно крутиться заднее колесо. Велосипед лежит у кабины, воткнувшись рулем в зерно. Алешка сидит рядом. Сидеть хорошо. Он зарыл в пшеницу ноги. Зерно сухое и прохладное. И поэтому даже солнце кажется не таким жарким. Да и не высоко оно, не так, как в полдень. Ветер бьет навстречу короткими хлесткими волнами. Эти волны пахнут теплой сухой землей, дымом торфа и смолистым воздухом леса.

Так бы ехать и ехать все время.

Но Алешке надо скорее домой. Василий, наверно, пришел уже и спрашивает, где велосипед. Он требует, чтобы к его приходу "машина" всегда была на месте. Поэтому и едет Алешка на грузовике.

Устроил его Колыванцев. Он вышел на дорогу и махнул первой же машине, и та затормозила, подняв перед собой серое пылевое облако. Водитель высунулся из кабины. Это был очень пожилой шофер. И, наверное, он казался еще старше, чем был на самом деле. В морщины набилась пыль, и они стали резкими и темными. Лицо недовольное, даже суровое.

- Закурить есть? - спросил Колыванцев.

Шофер молча протянул ему пачку и щелчком выбил сигарету.

- В Юрты сейчас? - поинтересовался Колыванцев, отыскивая в кармане спички.

- В Юрты.

- Мальца захвати. Ему туда же.

Шофер мельком взглянул на Алешку.

- Я еще в Боровое заскочу. Зерно-то надо ссыпать.

- Ну, заскочишь, а потом в Юрты. Все равно скорее, чем он на педалях пилить будет. Приехал, понимаешь, Ерохина выручать. Устал, пока крутил.

- Я не устал. Просто мне надо быстрее, - объяснил Алешка.

Шофер не обратил внимания. Спросил Колыванцева:

- А с Ерохиным что?

- Сел в песке.

- Вот рыжий балалаечник, - сквозь зубы сказал водитель.

Почему балалаечник, было непонятно.

- Дмитрий Васильевич, а поехали уже его вытаскивать? озабоченно спросил Алешка.

- Поехали уже.

- Великанов?

- Нет, другой.

Колыванцев легко поднял в кузов велосипед и велел Алешке садиться в кабину.

- Можно я в кузове? - Ехать рядом с сердитым водителем Алешке не хотелось.

- Не бойся, не свалится твой драндулет, - сказал шофер.

- Я не боюсь. Просто я хочу в кузове.

- Только без дураков там. Сиди смирно...

И вот Алешка сидит. Смотрит с высоты и видит землю. Земля - это круг, опоясанный дымчатой кромкой лесов. Круг, желтый от спелых колосьев, зеленый от листьев и трав. Он перехлестнут дорогами. По дорогам пылят машины. Вдали по насыпи тянется состав. Ходят в поле красные комбайны. А дальше, за насыпью, стелются над жухлой травой сухого болота седые космы дыма, уползают куда-то к лесу. Прошел над лесом самолет и оставил в небе черные точки. Точки падают, падают и вдруг превращаются в легкие белые пузырьки. Цепочка пузырьков повисает в синем воздухе. Парашютисты. Что это? Тренировка? Или что-то другое?

Круг земли, который виден Алешке, живет беспокойно и тревожно. Все в работе и движении. И Алешка, подхваченный этим движением, тоже мчится куда-то.

Ну и пусть. Даже хорошо, что так вышло. Если сегодня придет на стан лесовоз и поставят столбы, протянут провода и загудят таинственные зернопульты, то, может быть, не зря Алешка опоздал на берег. Ведь в конце концов не в последний рейс ушел "Рахманинов". Вот только Василий... Он может отобрать велосипед навсегда. Он не любит слушать объяснений... Но сегодня же пятница! Может быть, сегодня он придет поздно. Кажется, по пятницам он с друзьями ремонтирует поселковый клуб... В общем, все равно: теперь жалеть поздно.

Удивительная вещь - дорога. Сколько встреч и приключений на ней, если только не смотреть назад, не бояться...

Шофер оставил Алешку на заросшей лопухами деревенской улице. Сказал, что сдаст зерно и заедет сюда на обратном пути. А на пункте Алешке, мол, делать нечего.

Алешка прислонил велосипед к плетню, сооруженному из прутьев и палок. Потом сел в траву. И начал ждать.

Улица была пуста. Только бродили неподалеку серые недружелюбные гуси. Один из них, с шишковатым лбом и красными глазами, иногда отделялся от компании и направлялся к Алешке. Останавливаясь на полдороге, он вытягивал над землей шею и нахально шипел. Потом он успокоился. Успокоился и Алешка. Бросил прут, который на всякий случай выдернул из плетня.

А время шло. Где-то за домами гудели моторы, протарахтел мотоцикл, а здесь было тихо. Никого и ничего, кроме гусей.

Появилась собака,, очень большая, серая и лохматая. Она бежала куда-то по своим делам. Алешка подумал и свистнул. Собака остановилась. У нее была добрая, озабоченная морда. Алешка чмокнул губами. Собака подошла и махнула хвостом, один раз, для приличия. Алешка погладил ей белое пятно на лбу, почесал за ухом. Собака терпеливо перенесла это и вопросительно глянула на него желтыми прозрачными глазами: а что дальше? Что дальше, Алешка и сам не знал. Взгляд собаки стал укоризненным: "Эх ты! А зачем-то звал, отрывал от дела". Она отвернулась и деловитой рысцой потрусила вдоль забора, сразу позабыв про Алешку.

Ему вдруг стало грустно, одному на пустой незнакомой улице.

И шофер куда-то исчез...

Алешка сорвал сухой стебелек, смерил его по длине мизинца, торчком зажал между указательным и средним пальцами. Потом развернул обе ладони, будто книгу. Тень стебелька перескочила шесть пальцев. Неужели шесть часов? Вот тебе и "скорее"!

Это Валька его научила так измерять время. А раз она сказала значит, все правильно. Она никогда не врет ему. Не то что Алешка. Он терпит, терпит, а потом что-нибудь да сочинит. Зачем-то наврал про метеорит, который зажег торф... А может быть, не наврал? Может, правда был метеорит? Они же часто падают в августе...

- Все сидишь?..

Алешка вздрогнул. Это подошел шофер. Подошел незаметно и встал рядом. И смотрит как-то внимательно, будто хочет о чем-то спросить. Он, наверно, не сердитый, а просто очень устал.

- Ну, пойдем, - тихо сказал шофер.

Алешка вскочил и взял велосипед.

- К машине? А где она?

- Там она... Пойдем.

Он пошел вперед, потом замедлил шаги, чтобы Алешка догнал его.

- Вот что... Звать-то тебя как?

- Алеша.

- Вот что, Алексей, - мягко сказал шофер, - тут беда случилась. Человек раненый, надо бы в больницу везти. А машин, кроме моей, нет.

- Да? - пробормотал Алешка. Больше он не знал, что сказать. Ранило какого-то человека. И есть только одна машина.

- А до Юрт далеко? - спросил он.

- Тридцать один. По спидометру.

- У-у... - вырвалось у Алешки.

- То-то и оно, что "у-у".

Они подошли к длинному дому с побеленным каменным фундаментом. У калитки стояли трое. Алешка слышал, как один говорил:

- Я фельдшер, а не хирург. Что вы, честное слово... И рентгена здесь нет.

На скамейке, привалившись к забору, неловко вытянув ногу, сидел четвертый. В синем брезентовом комбинезоне. Рядом лежал кожаный шлем.

- Парашютист? - шепотом спросил Алешка и шофера.

- Да... Из пожарников. Парашют раскрылся не полностью.

- А нога сломана, да?

- Кто ее знает... Вроде нет перелома, фельдшер не обнаружил, а все-таки... Сам видишь.

Парашютист прислонился затылком к доске, молчал и по очереди смотрел на стоявших. Лицо у него было бело-коричневым, с запавшими щеками. Он коротко дышал, приоткрыв рот и сжав зубы.

Человек в кожаной куртке на плечах осторожно сказал парашютисту:

- Вы три километра продержались едва-едва. А до города пятьдесят. Будь у меня коляска - другое дело...

- Но есть же машина! - вмешался еще один, сердито жующий папиросу.

- Есть-то есть, - озабоченно проговорил шофер, и все повернулись к нему.

Тот, который говорил про машину, сунул в карман кулаки, выплюнул окурок и тонко закричал:

- Будешь сопляков возить, а человек пусть мучается?!

Парашютист разжал зубы.

- Ты за меня не плачь... Я могу и здесь отлежаться. Приходилось и не так...

- Я не знаю, - устало и раздраженно сказал фельдшер. - Не знаю, понятно? Может быть, ничего серьезного, а может быть...

- Вот-вот! - снова закричал самый шумный из мужчин. - Все может быть! А мы в детский сад играем!

Пальцы шофера покрепче сжали Алешкино плечо.

- Ты не ори попусту, - медленно произнес шофер. - В Юрты больше не будет машин. А тридцать верст для парня - путь не близкий. И он не просто так катается, он тоже сделал свое дело. А у меня распоряжение Колыванцева.

И, чуть наклонившись к Алешке, он негромко сказал:

- В общем, решай сам.

Алешка растерялся. Он никогда не решал таких вопросов. Чтобы вот так, от одного его слова зависело, куда пойдет, кого повезет громадная, могучая машина. Он вспомнил колонну грузовиков на тракте. Если бы там они были так послушны!.. А люди ждали. И вдруг Алешке стало стыдно, что он думает о всякой ерунде и молчит. Ведь вопрос-то хоть и важный, но совсем простой. Чего же тут думать?

Он так и сказал:

- Чего тут решать...

- А доберешься? - спросил шофер.

- Доберусь. Подумаешь! - сказал Алешка. И вдруг понял, что другого ответа от него и не ждали.

Человек в кожаной куртке вдруг предложил:

- Оставь-ка ты велосипед у меня. И адрес напиши. Завтра забросим на попутной. А сейчас я тебя на мотоцикле.

И все заговорили, что это правильно, что так и надо сделать.

- Я не могу, - сказал Алешка, - он не мой. Обязательно надо сегодня.

- Всыплют тебе дома небось, что поздно приедешь, - вдруг посочувствовал тот, который недавно кричал.

- Просто больше не дадут велосипед, - сказал Алешка.

- Мальчик, подожди. - Это снова заговорил парашютист. Он потянулся к боковому карману. Фельдшер поспешно качнулся к нему, но движением пальцев парашютист остановил его. Медленно оттянул язычок застежки-"молнии" и вытащил плотный помятый конверт.

- Где-нибудь опусти по дороге. Ладно? Ну, спасибо.

- Я опущу на станции, - пообещал Алешка. Прежде, чем сунуть письмо под майку, он украдкой прочитал адрес: "Дмитров, Центральная, 3-а, кв. 19, Кольчугиной Марии В.".

Кто она, Кольчугина Мария В.? Может быть, жена, может быть, мать. Она не узнает про несчастье. Ведь письмо наверняка написано еще перед полетом. Кольчугина Мария Будет думать, что все в порядке. И пусть. Значит, так надо.

Он повернул велосипед и встал на педаль. И сказал всем:

- До свидания.

- Ты помнишь дорогу? - спросил шофер.

- Помню.

Алешка толкнулся ногой. Потом ему захотелось обернуться и сказать парашютисту: "А вы поправляйтесь скорее". Но дорога пошла под уклон, и к тому же блестели на ней битые стекла. Нельзя оглядываться, когда такая дорога...

Алешка засвистел сквозь зубы и нажал на педали. Тридцать один километр. Он никогда не проезжал столько. И он все понимает: что его будут искать, что Василий, не говоря ни слова, молча уведет велосипед в сарай и повесит замок, что Валька будет вздыхать и молча жалеть его, Алешку... Но если так получается! Если вдруг на лесной дороге валится в кювет лесовоз, если горит торф и грозит огнем лесу, а у десантников иногда не совсем раскрываются парашюты...

Дорога была ровной, и велосипед шел легко. И Алешка подумал, что, может быть, не так уж и много тридцать один километр. Он не знал, что усталость иногда приходит неожиданно и сразу. Падает на плечи, как мешок с песком. Не знал, что в темноте любая дорога может показаться незнакомой.

И не знал еще самого обидного: проезжая мимо станции, он забудет опустить в ящик письмо. И почти у самого дома, закусив губу, чтобы не заплакать, он повернет назад тяжелый и непослушный велосипед...

3

Все так и получилось, как он ожидал.

Василий стоял у крыльца, и огонек его сигареты то сердито разгорался, то почти угасал.

Алешка молча прислонил велосипед к палисаднику и направился к воротам. Он шел и смотрел под ноги. Василий выплюнул сигарету. Красный огонек искрами рассыпался по дороге. Василий взялся за руль и сказал в спину Алешке:

- Черта с два ты его еще увидишь.

Алешка не оглянулся.

Во дворе пахло парным молоком и подгоревшей картошкой. И сразу же страшно, до боли в желудке, захотелось есть. Но еще больше, гораздо больше, хотелось просто лечь и вытянуть ноги. И он решил, что сначала немного полежит, а потом спустится и поест.

Алешка медленно подошел к лестнице. Ноги были как деревянные. Они могли бы еще, пожалуй, крутить педали, но ходить словно разучились. И подниматься было трудно, особенно вначале, где не хватало двух перекладин лестницы.

Он поднялся и нырнул в черный квадрат окна.

- Появился мамочкин жених!

Алешка узнал голос Бориса. Но узнал с трудом. Борис никогда не говорил так раньше. Может быть, думал, но не говорил.

- Ты чего? - слабо сказал Алешка. - Ну. пусти. - Он не видел Бориса, но чувствовал в темноте, как тот загородил ему дорогу.

- Чего! Пусти! Где-то шатается, а люди из-за него не спят! Как въеду сейчас!

Борис щелкнул фонариком и качнулся вперед. Алешка быстро вскинул руку. Он не боялся, что Борис ударит. Просто закрылся локтем от слепящего света.

Он простоял так несколько секунд. Было тихо. Даже как-то слишком тихо.

- Алешка, ой... - Это сказала Валька. Тогда он, жмурясь, опустил руку. Широкий луч фонарика уперся ему в локоть.

- Вот это да-а... - потянул Юрка.

- Где это ты? - хмуро спросил Борис.

- Что?

- Ну, это... - Борис двумя пальцами приподнял его локоть. И Алешка увидел длинную ссадину, с запекшейся кровью. К ней прилипли зернышки пшеницы.

- Ты хоть скажи по-людски, где был, проговорил Борис.

- Я скажу... Только полежу, ладно?

Он лег на мохнатый, пахнущий теплой шерстью тулуп и закрыл глаза. И сразу перед глазами поплыла дорога. Она разворачивалась, бесконечная, как кинолента, повторяя дневной Алешкин путь. Он видел дорогу со всеми подробностями, которые память сберегла зачем-то в самом дальнем своем уголке. Видел сосновую ветку в глубокой колее, сверкнувшие звездами песчинки, узорчатые змеи автомобильных следов, пунцовые головки клевера у края тропинки... И все это плыло, плыло, плыло... И начинала кружиться голова. Тогда Алешка резко дернулся и повернулся на бок.

Дорога исчезла.

Чтобы она не появилась опять и не закружила его, Алешка стал думать о другом: об улице, о лесе, о небе. Но картины деревьев, облаков, заборов не удерживались в памяти, расплывались и скользили. А нужно было что-то яркое и неподвижное.

Тогда он подумал: "Сосна".

И увидел ее. Как наяву. Небо на западе было желтым, и река была желтой. Дальний берег отделял ее от неба синей расплывчатой полосой. А сосна была прямая, высокая и черная.

Потом рядом с сосной Алешка представил себя - маленькую темную фигурку с велосипедом. Но тут же вспомнил, что велосипеда нет.

Значит, больше не поедет он на берег. Да и не в том беда, что не поедет. И пешком бы можно. Только все равно велосипед нужен. Иначе как узнает капитан Алешку? Ведь с теплохода не разглядеть человека в лицо. Для капитана Алешка - просто мальчик с велосипедом. Просто маленькая фигурка с поднятой рукой, а рядом - два колеса и треугольная рама.

Два колеса и рама... Кто так говорил? А, это шофер. Тот молодой, который на лесовозе. Феликс. Ну, да, Феликс Ерохин. "Спроси, кого хочешь. Малый Торфяник, на улице Гоголя, дом три..."

Два колеса и рама! Остальное неважно!

- Валька, - тихо позвал он.

- Спать пошла она, - сказал из темноты Борис.

- Зачем она тебе? - заинтересовался Юрка.

- Спросить хотел...

- А чего? Может, мы знаем.

- Да нет.

Конечно, они, наверно, знают, далеко ли до Малого Торфяник. Но ведь Юрка спросит: "А зачем?" И надо будет объяснять. Объяснять одно за другим: про лесовоз, про велосипед, который нужен даже без педалей. И, значит, про теплоход.

А Вальке объяснять не надо. Валька понимает сразу.

- Конечно, - зашептал Борису Юрик. - Я же говорю: у них всегда свои тайны.

- Помолчи уж, - сказал Борис.

"Все равно достану велосипед, - подумал Алешка. - Теперь все равно достану".

Только все-таки было немного обидно, что сегодня он пропустил "Рахманинова".

Капитан скользнет прищуренным взглядом по берегу и не увидит у сосны мальчишку с велосипедом. Может быть, и ему, капитану, станет немножко грустно и беспокойно. Ведь он привык видеть на обрыве маленькую фигурку велосипедиста. Капитан уберет руку с сигнала, раздраженно передвинет в угол рта мундштук и скажет помощнику:

- Не знаю, но как-то не так начинается этот рейс...

Они не посмотрят назад, но друг друга поймут.

- Да, - скажет помощник. - Вроде бы все в порядке, а что-то не так...

Может, и в самом деле это было?

И, утешив себя этой мыслью, Алешка заснул.

Владислав Крапивин

БЕГСТВО РОГАТЫХ ВИКИНГОВ

Повесть из цикла "Мушкетер и фея"

Про викингов рассказал мне Серёжка Волошин, рассудительный и спокойный человек двенадцати лет. Я жил тогда в подмосковном городке, и Серёжка был моим соседом....

* * *

Герои наших историй живут в подмосковном городке. На улице, которая называется Крепостная. Дело в том, что в давние времена, когда по полям шастали орды кочевников, здесь стояла крепость. Небольшая, деревянная, с бревенчатыми восьмиугольными башнями. Потом она сгорела и разрушилась. Остался только земляной вал да овраг, который раньше, говорят, был крепостным рвом. Но скорее всего это просто легенда, потому что овраг далеко от вала. Да ещё название улицы напоминает о старине.

Вал густо порос одуванчиками. В овраге растёт крапива, булькает ручеёк и живут стрекозы и лягушки. На Крепостной улице живут мальчишки.

Конечно, там есть и взрослые, но речь главным образом пойдёт о мальчишках.

Улица широкая, но тихая. Машины по ней не ходят, потому что она упирается в овраг. Дорога заросла, и даже сквозь узкий асфальтовый тротуар пробиваются лопухи. Домики прячутся в палисадниках с сиренью.

Сами понимаете, что такая улица - рай для футбола. И для всяких других игр.

Серёжка возвращался поздно вечером и на кухне, сдержанно кряхтя, начинал заклеивать пластырем ссадины на ногах.

- Ну и побоища у вас! - сказал я однажды. - Каждый раз с отметинами приходишь.

Серёжка, вытянув шею, пытался облизать ссаженный локоть.

- Подумаешь... побоища, - ответил он. - какие это... побоища... Чушь... Вот в прошлом году...

И, лизнув наконец локоть, поведал эту историю.

В конце июня их осталось пятеро. Почти все "овражники" - ребята с этого конца - разъехались кто куда: в лагерь, к бабушкам, на юг, а один даже в тайгу с отцом-геологом.

А из компании Тольки Самохина никто не разъехался. Или сговорились, или случайно так получилось, но их как было, так и осталось шестнадцать, не считая всякой мелкоты.

У пятиклассника Серёжки Волошина и его друзей никогда не было прочного мира с Толькиной компанией. Кто тут виноват, сказать нелегко. Однако все отмечали, что Самохин - человек въедливый и зловредный. Он ко всем придирался и никогда ничего не прощал. Серёжке он, видно, не мог простить, что тот не подчиняется. Не считает его, Тольку, за командира в здешних местах, а сам имеет "армию". Правда, Серёжкина армия была не такая большая и воинственная, но пока она была в сборе, могла постоять за себя. И вдруг неприятность - разъехались!

Те, кто остался, жили в одном дворе. В двухэтажном доме - мальчишки, а в маленьком, в глубине двора, - девчонка Виктория. Или попросту Вика. Одноклассница Сергея.

Викины родители были путешественники. Они не поднимались на снежные вершины, не искали рудные залежи и не раскапывали в песках древние города, они просто ездили. Каждый отпуск они проводили с туристскими группами то на Чёрном море, то в Ленинграде, то на Волге. А воспитывать Вику приглашали папину сестру Нину Валерьевну.

Нина Валерьевна была худая, длинноносая и печальная женщина. То, что она тяжело больна, подразумевалось само собой. Это все знали, когда ещё Виктории на свете не было. А если кто-нибудь спохватывался и пытался узнать о её болезнях подробнее, Нина Валерьевна медленно и выразительно поднимала глаза на невежу. "Как же вам не стыдно? - говорил этот взгляд. - Мучить бедную женщину, жизнь которой висит на паутинке!" И невеже становилось стыдно.

Чтобы окружающие не забывали о её страданиях, Нина Валерьевна постоянно сообщала: "Ах, как у меня болит голова". Фразу эту она произносила регулярно через каждые четыре с половиной минуты.

То, что ей приходилось воспитывать Вику, Нина Валерьевна считала подвигом. Она так и говорила: "Надеюсь, люди когда-нибудь поймут, какой подвиг я совершаю".

Может быть, Викины родители это понимали, но они были далеко. А Вика не понимала.

- Уик-то-о-риа-а! - на иностранный манер голосила по вечерам Нина Валерьевна. - Пора домой! Слышишь?! Все нормальные дети уже спят! Уик... (ах, как у меня болит голова! )... ториа. Не заставляй меня снова принимать валокордин!

- Выходит, я ненормальная! - шептала в каком-нибудь укрытии Вика. - Ну и отлично. Тогда мы ещё погуляем. Ага, мальчики?

Как все нормальные девчонки, Вика гоняла с ребятами футбол, временами дралась, ныряла с полузатопленной баржи и никогда не забывала, что она девочка. Довольно часто Вика появлялась во дворе в модном сарафане или платье и вопросительно поглядывала на ребят. Мальчишки понимали девчоночью слабость и сдержанно хвалили обнову. Платья и сарафаны Виктория кроила из прошлогодних туристских нарядов матери и шила на расхлябанной швейной машинке, которая постоянно ломалась. Чинили машинку братья Дорины.

Братья были близнецы, хотя и ничуть не похожие: Стасик белобрысый, а Борька худой и темноволосый. Жили они душа в душу. И увлечения у Дориных были одинаковые. Больше всего они любили книжки про технику и роботов. Дома у них был механический кот для ловли мышей, звали его Меркурий. Правда, ни одной мыши он не поймал, зато бросался под ноги гостям и хватал их за ботинки железными челюстями...

Ещё в этой компании был первоклассник Джонни. Вернее, даже не первоклассник. В школу он лишь собирался, а пока ходил в "подготовишку" - самую старшую группу детсада. Но ведь те, кто, например, только перешёл в пятый класс, тут же называют себя пятиклассниками, не дожидаясь новой осени. Вот и Джонни не стал ждать.

Имя Джонни было ненастоящее. Вообще-то его звали Женька. Но Женькин язык имел маленькую странность: не умел выговаривать букву "ж". Получалось "дж". Вместо "железо" Женька говорил "джелезо", вместо "жулик" - "джулик". И себя называл Дженькой. Но что за имя Дженька! Вот и переделали в Джонни.

Детсадовскую жизнь и порядки Джонни холодно презирал. Он отлично умел читать и решать примеры с "иксами", знал, как устроены космические ракеты и электропробки, и терпеть не мог всякие хороводы и "гуси-лебеди". Чахлая программа подготовительной группы была не для него.

В группу Джонни являлся в потрепанных техасских штанах с мордастым ковбоем на заднем кармане и выцветшей футболке. "Техасы" подметали бахромой паркет и пылили, как мотоцикл на деревенской улице. Воспитательницу Веру Сергеевну этот костюм доводил до истерики, но Джонни оставался спокоен. Во-первых, Вера Сергеевна была его двоюродной сестрой, во-вторых, он никогда не унижался до споров с начальством. Если жизнь в группе становилась нестерпимой, он просто брал под мышку "Сказки братьев Гримм" и уходил к малышам. Малыши смотрели на Джонни, как новобранцы на прославленного генерала. А их воспитательница на него чуть не молилась: Джонни избавлял её от многих забот.

Ребят из младшей и средней группы Джонни любил. Конечно, они были народ необразованный, но это по малолетству, а не по глупости. И носов они не задирали. А как они слушали сказки!

Малыши верили в Джонни и чуть что бежали к нему. И в тот воскресный день, когда викинги совершили первое преступление, два пятилетних гонца отыскали Джонни.

А Джонни отыскал друзей.

Серёжка, Виктория, Стасик и Борька сидели на верхней перекладине забора, которая называлась "насест". Это было их любимое место. Они сидели и бездельничали. Хмурый Джонни влез на насест и сообщил:

- Самохин опять пиратничает...

- Что? - напружиненно переспросил Сергей.

- Понаделали всякого оружия и на всех лезут. У Митьки Волкова и Павлика Гаврина плотину сломали. Они её в овраге на ручье делали, а они растоптали.

- Шакалы! - искренне сказала Вика. - Нашли на кого нападать!

Серёжка прищурился и медленно произнёс:

- Думают, если Санька уехал, Митьку можно задевать...

Санька был братом пятилетнего Митьки и приятелем Сергея.

- Пошли поговорим с ними, - деловито предложил Борис.

- Их шестнадцать, - сказал Джонни. - И мечи, и щиты, и копья. Вот они скоро здесь проходить будут, увидите.

И правда, через минуту раздался дружный топот и бренчанье. Топала Толькина компания, а бренчали доспехи.

- Укройсь, - велел Сережка. Они прыгнули с забора и прильнули к щелям.

По дороге шло грозное войско.

Необычный был у войска строй. Впереди шел один человек, за ним два - плечом к плечу, потом шеренга из трех, за ней - из четырех. А дальше снова шли три, два и один. Получался остроконечный четырехугольник - ромб.

Каждый воин держал громадный, как цирковая афиша, щит, который закрывал хозяина от щиколоток до плеч. Все щиты смыкались краями и опоясывали строй, как сплошная броня.

Но удивительней всего оказались шлемы. Чего здесь только не было! Ржавые каски, кастрюли с прорезями для глаз, колпаки от автомобильных фар, алюминиевые тазики. И каждый шлем был с рогами! Рога из железных трубок, из проволоки, из жести - припаянные, приклепанные, прикрученные - торчали грозно и вызывающе.

Самохин шел первым. На нем сверкал никелированный чайник. Из носика чайника получился отличный рог. Второй рог - такой же - был припаян с другой стороны. Крышка, видно, тоже была припаяна. Чайник закрывал лицо до подбородка. На блестящем металле чернели прорези для глаз.

Над щитами, над шлемами гордо подымались копья. Мочальные хвосты и пестрые флажки реяли у наконечников.

- Ну и стадо, - сказала Вика.

- Смех смехом, а не подступиться, - возразил Борька. - Даже из рогаток не прошибешь.

В середине строя, за щитами, дробно стучал металлический барабан.

- Понятно, - зло сказал Сережка. - Начитался Самохин про викингов. Есть такая книжка - "Черный ярл". Слыхали, кто такие викинги? Это морские бродяги были вроде пиратов. Давно еще. Они в Скандинавии жили, где сейчас Швеция и Норвегия... В пешем строю они всегда таким ромбом ходили. Закроются с четырех сторон щитами, и не подступишься. И шлемы у них рогатые были, чтобы страх нагонять.

- Ну и страх! Потеха одна! - громко заявила Вика. - Что-то вы побледнели, мальчики. Животы в порядке?

- Уикториа-а! - укоризненно протянул Стасик. - Зачем ты так говоришь? Не заставляй нас принимать валерьянку.

- А ярл - это кто? - спросил Борис.

- Это значит вождь, - объяснил Сережка. - Вроде князя.

- Он негр? - поинтересовался Джонни.

- Почему?

- Ну, раз черный!

- Да это прозвище. Тоже для страха.

- А ярда в чайнике мы тоже боимся? - спросила Вика.

- Мы его вечером поймаем, - решил Сережка. - Когда будет без чайника.

...Тольку Самохина друзья повстречали у входа в летний кинотеатр. Толька хотел попасть на двухсерийный фильм про трех мушкетеров. Он не попал. Его прижали спиной к решетчатой оградке, над которой поднималась трехметровая фанерная афиша. На афише д'Артаньян ловко раскидывал длинной рапирой целый взвод кардинальских гвардейцев, но Тольке от этого было не легче.

- Поговорим? - сказал Сережка.

- Четверо на одного? - сказал Толька.

- А разве много? - язвительно спросила Вика. - Вас-то сколько было, когда плотину у двух малышей раздавили?

- Мы? Раздавили?

- А не давили, да?

- Мы по ней только через ручей прошли! У нас на той стороне тактические занятия были! Мы что, знали, что она сломается?

- Думать надо было, - наставительно сказал Борька.

- Головой, - добавил Стасик.

- А у него не голова, - произнес остроумный Джонни. - У него джестянка с рогами.

- Ты мои рога не тронь, - мрачно сказал предводитель викингов.

- Можно и потрогать, - заметил Сережка.

- Четверо на одного?

- Пятеро!! - взвился уязвленный в самое сердце Джонни. Только сейчас он понял, что Самохин не желает его даже считать. - Вот как вделаю по уху!

- Козявка, - сказал викинг. - Вделай.

Джонни зажмурился и "вделал"...

В общем, Самохин вырвался из окружения помятый и взъерошенный. Наверно, хотелось ему зареветь. Но он не заревел. Он, часто дыша, сказал издали:

- Ну, увидимся еще! Не будет вам жизни теперь ни ночью ни днем.

Друзья озабоченно молчали и не смотрели друг на друга.

- Вот что, люди, - заговорил наконец командир Сережка. - Давайте-ка топать на свою территорию. И поскорее. Полезное это будет дело.

Он оказался прав. Едва укрылись во дворе, как Джонни известил с "насеста":

- Идут!

Все забрались на перекладину.

Противник двигался в боевом порядке. Мерно колыхались копья и звякало железо.

- Красиво идут, черти, - со вздохом сказал Сережка. Наверное, все-таки завидовал, что нет у него такой могучей армии.

- Ну и красота! Понацепляли утильсырье... - откликнулась Вика.

Викинги приближались. Толька шел впереди. Рогатый чайник его вспыхивал на вечернем солнце. Лучи отскакивали от него, как оранжевые стрелы. Справа и позади командира шагал верный адъютант Вовка Песков по прозвищу Пескарь. Впрочем, знающие люди утверждают, что прозвище это надо писать через "и", потому что оно не от фамилии, а от Вовкиной писклявости. Пескарь (или Пискарь) тоже был в чайнике, только не в блестящем, а в эмалированном. Крышки у чайника не было, и в круглом отверстии торчал белобрысый хохол.

Строй викингов остановился, нацелившись острием на забор.

- Ну, чего расселись, как курицы? - глухо спросил Самохин из-под шлема. - Идите, побеседуем.

- Сено к корове не ходит, - сказал Сережка.

- Трусы, - заявил Толька, презрительно глядя сквозь прорези. Это вам не пятеро на одного.

Джонни гордо улыбнулся.

- И не шестнадцать на двух малышей, - сказала Вика.

- Пескарь, давай, - приказал Самохин.

Адъютант вышел из строя и приблизился к забору. Тонким голосом он отрапортовал:

- Объявляем вам всем смертельную войну до полной победы, чтоб не было вам нигде проходу!

- Все? - спросил Сережка.

- Все, - сказал Пескарь и нерешительно оглянулся на ярла.

- Объявил и катись отсюда, - хмуро предложил Сережка.

- Сам катись, - ответил Пескарь, потому что приказа отступать не было.

Джонни деловито плюнул, целясь в неприкрытую макушку викинга, но не попал. Оскорбленный Пескарь поднял копье, чтобы отомстить обидчику. Борька и Стасик ухватили копье за наконечник, дернули к себе. Пескарь не ожидал такого фокуса и выпустил оружие. Дорины тупым концом копья трахнули Пескаря по щиту, и посол викингов шлепнулся на асфальт, раскидав худые, как циркуль, ноги.

Викинги склонили копья и ринулись к забору. Пятеро друзей, как парашютисты, посыпались вниз, во двор.

- Минуточку! - крикнула Вика и метнулась к своему крыльцу. Буквально через несколько секунд она примчалась с ведерком. Вода блестящим языком перехлестнула через забор. Послышались яростные крики, и викинги отступили. Вика снова уселась на шатком заборе.

- Эй вы, мелкий рогатый скот! - радовалась она. - Обезьяны в дырявых мисках! Получили? Мы вас всех переловим по одному, рога пообломаем!

- Уикто-ориа-а! - раздался позади возмущенный вопль. - Что ты говоришь! Сию же минуту ступай домой! Ты сведешь меня в могилу!

- Сведешь тебя... - проворчала Вика и шумно упала с забора. До завтра, мальчики. Сегодня меня весь вечер будут перевоспитывать.

- Держись, - откликнулся Сережка. - Утро вечера мудренее.

Но утро не оказалось мудренее. Оно не принесло ни радостей, ни свежих мыслей, ни особых новостей. Была только одна новость: Джонни оказался именинником. Ему исполнилось семь лет, и он на законных основаниях не пошел в детский сад.

- Уговаривали, - сказал Джонни. - Хотели, чтобы я туда до самой осени таскался. Я сказал, что фиг. Джирно будет.

Не было теперь нужды дразнить своим видом воспитателей. Поэтому Джонни явился к друзьям не в обычном ковбойском костюме, а в октябрятской форме, купленной вчера в магазине "Светлячок".

- Джонни, ты - генерал, - сказала Вика, разглядывая синюю пилотку и голубую рубашку с погончиками. - Тебя, именинника, надо бы за уши потаскать, да я подступиться боюсь.

- Мы ему железного кота подарим, - пообещал Стасик.

Слова о генерале повернули все мысли к военным делам.

- Эти паразиты вчера до ночи маршировали, - сказал Борька.

Сережка вздохнул. Это был вздох полководца без армии. Сережка сказал:

- Набрать бы человек двадцать, поставить бы впереди всех Джонни с барабаном... Дали бы мы этой рогатой банде!

- Может, на них вашего кота напустить? - спросил Джонни у Дориных.

- Мелковат, - сказал Борька.

- А если что-нибудь покрупнее смастерить? - оживилась Вика.

- Пушку? - спросил Борька.

- За пушку влетит, - рассудительно заметил Джонни.

- Броневик бы склепать... - задумчиво произнес Стасик. - И на всем ходу на них: др-р-р-р!

- "Др-р-р!" - передразнил Борька. - На каком ходу? Двигатель где возьмешь?

- А на педалях?

- Много ты наездишь на педалях? - спросил Сережка. - Тебя в этом "броневике" как в мышеловке накроют.

- Мы и так, как в мышеловке, - сказал Стасик. - На улицу не сунешься, чтоб футбол погонять.

- Вот в августе вернутся наши, тогда мы дадим жизни, - мечтательно сказала Вика.

- В августе! - возмутился Джонни. - А сейчас как воевать?

Настроение было неважное, и Вике захотелось поспорить:

- Вам, мальчишкам, только воевать да футбол гонять!

- А что делать? Взаперти сидеть?

- Не обязательно сидеть. Тыщу дел можно придумать, самых интересных!

- Не надо тыщу. Придумай одно, - попросил Сергей.

Ничего не придумывалось, но отступать было нельзя, и с разгона Вика заявила:

- Ну... звено можно организовать! Для шефской работы. Как в зоне пионерского действия. Помогать там кому-нибудь или еще что...

- Бабушкам водичку с колонки носить, - вставил Стасик.

- Ну и что? Рассыплешься?

- Не рассыплемся, - ответил за брата Борька. - Только пока ей воду таскаешь, она будет на рынке земляникой торговать.. Знаю я таких.

- Не все же такие.

- Не все! Есть и другие, которые во двор не пустят. Сунешься, а там кобель здоровенный. Враз штаны оборвет.

Вмешался Сережка и сказал, что затея так себе. Никаких бабушек и стариков, которым помощь нужна, не найдешь. У каждого толпа здоровенных родственников и детей. Это раньше были одинокие старушки, а сейчас...

- Есть одна бабушка, - вдруг сказал Джонни. - Она без никого живет. Ее бабкой Наташей зовут. Да вы же знаете, у нее щенок Родька.

Щенка Родьку знали. Он был веселый и добродушный. А хозяйка...

- Неподходящая бабка, - твердо сказал Сергей. - Ерунду ты выдумал, Джонни. Она ребят просто видеть не может.

- Кричит, что все мы бандиты, - заметила Вика.

- Ну... - нерешительно сказал Джонни. - Мы, наверно, сами виноваты...

- Мы?! - хором возмутились Дорины.

- Ну... то есть, наверно, я... Я в прошлом году нечаянно свой вертолет ей в огород пустил. И полез за ним... И там нечаянно два огурца сорвал...

- А она нечаянно тебе уши надрала, - обрадованно добавил Стасик.

- Нет, не успела. Только я от нее по парникам убегал, по стеклам...

- Понятно, почему она кричит, - задумчиво сказала Вика.

- Я там все ноги изрезал, - огрызнулся Джонни.

- Теперь к ней не сунешься, - сказал Борька.

Сережка молчал. Он обдумывал. И все тоже замолчали, вопросительно глядя на командира.

- А может, попробуем? - спросил Сережка. - Трудно, конечно... А вдруг перевоспитаем бабку? Все-таки польза для человечества.

Решили попробовать.

На разведку пошли Стасик и Борька.

Бабка Наташа жила в угловом домике. Домишко был старый, осевший в землю одним углом. Словно кто-то сверху стукнул его кулаком по краю. Калитка тоже была старая. Она оказалась запертой, но Борька просунул в щель руку и отодвинул засов.

По двору ходили Куры и петух Гарька (полное имя Маргарин). Из фанерного ящика выкатился толстопузый Родька, тявкнул и помчался к разведчикам, виляя хвостиком, похожим на указательный палец. В углу двора из ветхого сарайчика появилась бабка Наташа.

Бабка была еще крепкая. Высокая, худая и сутулая. Она колюче глянула на ребят из-под клочкастых бровей, и Стасик торопливо посмотрел назад: открыта ли калитка.

- Здрасте... - сказал Борька.

- Нету макулатуры! - заговорила бабка голосом, неожиданно чистым и громким. - И железа нету! Ничего нету!

- И не надо, - поспешно сказал Борька. - Мы к вам, бабушка, по другому делу.

- И никаких делов нету! Хулиганство одно, - неприступно отвечала бабка Наташа, зачем-то подбирая с земли хворостину, похожую на гигантский крысиный хвост.

Стасик жалобно сказал:

- Никакого хулиганства. Мы совсем наоборот...

- Ну и шагайте отседова, раз наоборот. И нечего собаку со двора сманивать! Брысь! - Она подняла хворостину, и Родька пушечным ядром влетел в ящик. Стасик и Борька зажмурились, но остались на месте.

- Непонятно вы говорите, - начал Борька, приоткрывая один глаз. - При чем тут хулиганство? Разве можно считать хулиганами всех людей?

- Я про людей и не говорю, - ворчливо ответила бабка. - А вас еще сколько надо палкой учить, пока людями станете.

- Не все же палкой. Можно и по-хорошему, - ввернул Стасик.

- С вами-то?

- С нами, - твердо сказал Борька. - Мы к вам по хорошему делу пришли. Починить что-нибудь, если надо, помочь где-нибудь. У нас пионерское звено для этого создано. Шефская работа.

- И чего это мне помогать... - неуверенно сказала бабка.

- Мало ли чего! - перешел в наступление Борька. - Забор починить или крыльцо... Или вон дверь на сарае! Ну, что за дверь!

- Чихнешь - и отпадет, - сказал Стасик.

Дверь и правда была никудышная. Три кое-как сбитых доски висели на одной петле.

- Мы бы вам такую дверь отгрохали, - мечтательно сказал Стасик.

- "Отгрохали", - опасливо повторила бабка. - Еще стянете чего-нибудь из сарая-то.

Братья Дорины оскорбленно вскинули головы.

- Во-первых, - сказал Борька, - мы не жулики...

- Во-вторых, - сказал Стасик, - было бы что тянуть! Золото, что ли, там спрятано?

- Там у меня коза, - с достоинством ответила бабка Наташа.

Борька вздохнул и устало спросил:

- Бабушка! Ну подумайте, зачем нам коза? В велосипед запрягать?

Бабка смотрела то на ребят, то на дверь. Дорины с обиженным видом ждали. Родька опять вылез из ящика и тявкал на Маргарина.

- А... почем возьмете-то? - поинтересовалась бабка Наташа.

- Да что вы, бабушка! - хором сказали братья.

Дверь делали у себя во дворе. Доски для нее собрали старые, разные, но Борька прошелся по ним фуганком, опилил концы, и они заблестели - одна к одной. Потом их сбили двумя поперечными брусьями. Стасик притащил из своих запасов две тяжелые дверные петли и щеколду. Сережка у себя в чулане оторвал от старого сундука узорную медную ручку. Вика отыскала полбанки оранжевой краски, которой покрывают деревянные полы. Краска осталась от ремонта дома.

Один Джонни бездельничал. В начале работы он треснул молотком по пальцу, и его отправили "на отдых". Сказали, что, во-первых, он именинник, во-вторых, испачкает свою форму, а в-третьих, кто его знает: может быть, в другой раз он стукнет не по своему пальцу, а по чужому. Джонни сидел на Викином крыльце и канючил, что хочет работать.

Потом, когда развернулись главные события, Джонни поэтому и отвоевал себе основную роль. "Хватит заджимать человека, - сказал он. - Тогда не дали работать и сейчас не пускаете?" И его пустили... Но это было после. А пока друзья возились с дверью.

Они унесли готовую дверь в бабкин двор, приладили к сараю и взялись за кисти. Через полчаса дверь снаружи полыхала оранжевым пламенем. Сияла на солнце. Бабка Наташа тоже сияла. Вся ее суровость растаяла, как эскимо на солнцепеке.

- Голубчики, - повторяла она. - Работнички! Я вам конфеточек... - И она заспешила к дому.

- А ну, пошли, ребята, - распорядился Сережка. - А то еще правда начнет конфетки совать.

Они побежали на улицу.

Джонни задержался в калитке. Опустился на колено. Его заторопили.

- Идите! - откликнулся он. - Я догоню! Только сандаль поправлю! Ремешок порвался...

Вся компания, кроме Джонни, устроилась на крыльце у Вики. Вика чинила Борькину рубашку. Борька, сидя на корточках, чистил бензином штаны Стасика. Стасик оглядывался и давал советы. Сережка зачем-то старался укусить свою ладонь.

- У-ик-то-о-ориа-а! - доносилось изредка из дома. - Почему ты не идешь обедать? Я напишу папе и маме!

- Ах, как у меня болит голова, - деревянным голосом сказала Вика.

- Джонни куда-то исчез, - озабоченно заметил Сережка. - А тут еще эта заноза...

- Ты имеешь в виду мою тетю? - спросила Вика.

- Я имею в виду настоящую занозу. В ладони сидит..

- Вот он, Джонни, бежит, - сказал Борька.

Встрепанный Джонни подлетел к друзьям и перевел дух.

- Викинги? - спросил Сергей.

- Братцы, - громким шепотом сказал Джонни. - Липа взбесилась.

Борька приоткрыл рот и вылил на Стасика бензин. Вика воткнула в палец иголку. Сережка лязгнул зубами и проглотил занозу.

Липа взбесилась! Все знали бабкину Липу как пожилую мирную козу. Что случилось?

... Случилось вот что. Хитрый Джонни услыхал от бабки про конфеты и решил не упускать случая. Поэтому и застрял в калитке, а никакой ремешок у него не рвался. Ребята ушли, а Джонни сидел на корточках, теребил у сандалии пряжку и поглядывал на крыльцо.

Появилась бабка Наташа, но без конфет. На Джонни она не взглянула, видно, не заметила. Бабка побрела к сарайчику, полюбовалась дверью, осторожно открыла ее и медовым голосом позвала :

- Иди сюда, голубушка, иди сюда, сладкая...

Появилась "сладкая голубушка" Липа. При свете солнца особенно заметно было, какая она худая и клочкастая. Бабка распутала у нее на рогах веревку.

- Пойдем, матушка, я тебя привяжу, травки пощиплешь.

Липа ничего не имела против. Сонно качая бородой, она побрела за хозяйкой. Но тут нахальный петух Гарька боком начал подбираться к открытой двери. У бабки, видно, были причины, чтобы Гарьку туда не пускать.

- Брысь, нечистая сила! - гаркнула она. Оставила козу и побежала к сараю. Петух развязной походкой удалился в курятник. Бабка Наташа прикрыла дверь и заложила щеколду, приговаривая:

- Сейчас, сейчас, моя Липушка.

Липа лениво оглянулась...

И увидела дверь.

Никто никогда не узнает, что произошло в ее душе. Козья душа потемки. Но Джонни видел, как Липины глаза вспыхнули желтой ненавистью. Липа сразу как-то помолодела.

- Им-ммэх! - энергично сказала она. Широко расставила ноги, подалась назад и, разбежавшись, врезала рогами по оранжевой двери.

- Голубушка! - ахнула бабка.

Липа тяжелой кавалерийской рысью вернулась на прежнее место и склонила рога.

- Ладушка... - позвала бабка Наташа и сделала к ней шаг.

Липа рванулась и смела ее с дороги, как охапку соломы. Сарай слегка закачало от могучего удара.

- Спасите... - нерешительно сказала бабка и, пригибаясь, побежала за угол.

Джонни вскочил и, хлопая расстегнутой сандалией, помчался к друзьям...

Когда ребята ворвались в калитку. Липа готовилась к очередному штурму. Она дышала со свистом, словно внутри у нее работал дырявый насос. Рыла землю передним копытом и качала опущенными рогами. На рогах пламенели следы краски. Глаза у Липы тоже пламенели.

- М-мэу-ау, - хрипло сказала Липа и, наращивая скорость, устремилась к сараю.

Трах!

Дверь крякнула. Внутри сарайчика что-то заскрежетало и ухнуло. С козырька крыши посыпался мусор. В курятнике скандально завопил Гарька. В глубине своего ящика нерешительно вякнул Родька.

- Красавица моя... - плаксиво сказала бабка Наташа, укрываясь за кадкой.

"Красавица" гордо тряхнула бородой, встала на задние ноги, развернулась, как танцовщица, и бегом отправилась на исходную позицию. Там она снова ударила копытом и с ненавистью глянула на дверь.

орька, срывая через голову рубашку, метнулся к взбесившейся козе. Коза метнулась к двери. Они сшиблись на полпути. Падая, Борька набросил рубашку Липе на рога. Клетчатый подол закрыл козью морду. Липа по инерции пробежала почти до сарая и остолбенело замерла.

- Мэ? - нерешительно спросила она.

Подскочила Вика и покрепче укутала рубашкой Липину голову.

Бабка Наташа выбралась из укрытия.

- Это что же? - спросила она со сдержанным упреком. - Значит, так оно и будет с нонешнего дня?

- А мы при чем? - огрызнулся Борька. Он ладонью растирал на голом боку кровоподтеки от Липиных рогов. - Дура бешеная! Больная, что ли?

- "Больная"! - обиделась бабка. - Да сроду она не болела! Вот что! Сымайте-ка вашу дверь, мне коза дороже!

- Ну, и... - со злостью начал Борька, но Сережка одними губами произнес:

- Тихо... - и повернулся к бабке.

- Дверь снять недолго, - покладисто сказал он. - Только как вы без двери будете? Старая-то совсем рассыпалась. Украдут ведь козу, бабушка. Или сбежит.

Бабка открыла рот, чтобы обрушить на Сережку гром и молнии... и не обрушила. Потому что без двери в самом деле как?

- Ироды, - плаксиво сказала она.

- Да вы не расстраивайтесь, бабушка, - убеждал Сережка. - Ну, разволновалась коза немножко. С непривычки. Бывает... А может быть, у козы вашей какая-нибудь испанская порода? Как у быков. Знаете, испанские быки на все такое яркое кидаются.

- Сам ты порода-урода! - опять взвилась бабка. - Значит, так и будет она кидаться?

- Да перекрасим дверь, - спокойно объяснил Сережка. - 0 чем разговор! В зеленый цвет перекрасим. Не будет она кидаться на зелень. Ведь на траву она не кидается.

Бабка подозрительно молчала. Но, подумав, решила, видимо, что нет Липе никакого резона кидаться на зеленую дверь.

- А когда перекрасите?

- Ну, сперва пусть эта краска высохнет... А пока мы Липушку в овраге попасем, - сладко пообещал Сережка. - Раз уж так получилось... Главное, вы не беспокойтесь. Мы ей дверь показывать не будем. Уведем и приведем аккуратненько. Там и травка густая, сочная, не то что здесь...

Когда Липу вывели за калитку, Борька в сердцах саданул ей коленом в худые ребра.

- У, кляча испанская!

- Вот и нашлось дело. А боялись, что заскучаем, - ехидно заметила Вика.

- Зачем связались? - возмущенно спросил Стасик. - Ну и пускай разносит сарай! Мы-то при чем? - И он треснул Липу с другой стороны.

- Не тронь дживотное, - сердито сказал Джонни.

- А в овраге нас викинги живьем возьмут, - заметил Стасик.

- Не возьмут. Мы за поворот уйдем, они туда не полезут в своих доспехах, - объяснил Сережка.

- Звено козопасов, - сказала Вика и вздохнула. - Да еще зеленую краску добывать надо. Предупреждаю: у меня нет.

- Зеленая подождет, - сказал Сережка. - Надо оранжевую. Осталась?

- А зачем?

- Осталась?

- Немножко, - сказала Вика. - А...

- Пока хватит немножко. А вообще... Фанера есть?

- Есть, - откликнулись Дорины.

- В чем дело, Сергей? - строго спросила Виктория.

Сережка зорко глянул по сторонам и шепотом сообщил:

- Есть одна мысль...

... В тот же день Джонни появился в детском саду. Он пришел на площадку независимой походкой вольного человека. Бывшая Джоннина группа хором вздохнула, завидуя его свободе и ослепительной форме. Вера Сергеевна сказала:

- Не понимаю, Воробьев, что тебе здесь нужно.

Джонни ответил непочтительно и отправился к малышам. В тенистом уголке за деревянной горкой Джонни собрал верных людей.

- Вот что, парни, - сказал он. - Есть важное дело.

Малыши часто дышали от внимания и почтительности.

- Кто знает, что такое ремонт?

- Это когда папка мотоцикл чинит, - сказал крошечный, как игрушка, Юрик Молчанов.

- Молодец, - сказал Джонни. - А еще?

- У нас был ремонт холодильника, - сообщил толстый Мишка Панин. - Только это плохой ремонт, потому что холодильник все равно не работает.

Два голоса вместе сказали, что бывает еще ремонт телевизора.

- Правильно, - терпеливо согласился Джонни.

- А у нас дома везде ремонт, - раздался голос у него за спиной. Джонни обернулся, как охотник, услышавший зверя.

- И пол красят?

- Ага, - сказал стриженый малыш Дима.

- Вот! Это самое главное! - торжественно объявил Джонни. - Нам такой ремонт и нужен. Там, где есть оранжевая краска.

- Какая? - спросил Юрик Молчанов.

- О-ран-жевая. Ну, которой полы красят... Ну, вот, как штаны у Димки.

Все с уважением посмотрели на Димкины штаны с вышитым на кармане цыпленком.

- У нас есть такая!

- И у нас! - раздались голоса.

Джонни рассчитал правильно: летом хозяева деревянных домов всегда стараются заняться ремонтом: белят, шпаклюют, крыши чинят. Полы красят. Три Джонниных агента сразу пообещали добыть краску. Остальные сказали, что разведают у соседей.

- Приносите утром, - велел Джонни. - Каждый по консервной банке. И спрячьте там под... Ну, вы знаете где.

- Ага. А зачем? - спросил Мишка Панин.

- Потом скажу. Пока военная тайна. Если проболтаюсь, за язык повесят, - серьезно ответил Джонни. - И вы помалкивайте.

- Есть, - шепотом сказал Мишка.

Утром викинги снова ступили на тропу войны. Пестрые флажки реяли на ветру. Шлемы блестели и грозно брякали. Викинги шли на поиски подвигов и славы.

Но, чтобы совершить подвиг, надо победить врага. А врагов не было.

Местные собаки заранее убирались с дороги и гавкали за крепкими заборами. Кошки смотрели с крыш зелеными глазами и тихо стонали от ненависти. Куры, заслышав мерный тяжелый шаг, разлетались по палисадникам, и даже заносчивый Маргарин поспешил исчезнуть в чужой подворотне.

Сомкнутый четырехугольник воинов прошел уже пол-улицы. Подвигов не предвиделось. Под рогатыми кастрюлями и чайниками начинали шевелиться недовольные мысли. Шаг стал сбивчивым. Кое-кто за спиной предводителя стянул со взмокшей головы шлем и взял его под мышку. Дисциплина падала.

Но зоркие глаза вождя разглядели впереди сине-голубую фигурку.

- Внимание!! - взревел обрадованный ярл. - Впереди вражеский лазутчик!

- Внимание! - тонким голосом поддержал его верный адъютант. Впереди вражеский Джонни по прозвищу Карапуз!

Никогда не было у Джонни такого прозвища! И все это знали. Но Толька на ходу приказал:

- Полк, слушай боевую задачу! Изловить подлого Джонни Карапуза, взять его в заложники и выведать все военные секреты!

- Ура! - рявкнули воодушевленные викинги.

Джонни, однако, не хотел, чтобы его изловили. Он заметил врагов и поднажал, стараясь успеть к своей калитке раньше викингов.

Рогатое войско тоже поднажало.

Джонни был не такой противник, на которого надо идти сомкнутым строем. Викинги сломали ряды и кинулись за добычей наперегонки. Но быстро бежать им не давали щиты и копья.

А Джонни мешало бежать ведерко с краской. Он тащил его из детсада. Малыши постарались, и ведерко было полное. И тяжелое. Оно цеплялось липким боком за ногу, краска плескала через край, и за Джонни по асфальту тянулась рваная оранжевая цепочка. Ну как тут побежишь?

Наверное, поэтому Джонни не успел к калитке. Викинги опередили, и казалось, что спасенья нет.

Но спасенье было. Джонни затормозил и юркнул в проход между заборами.

Это был очень узкий коридор. Если бы Джонни развел руки, он коснулся бы того и другого забора. Проход вел к ручью, который журчал позади огородов. Зимой хозяйки ходили на ручей полоскать белье, а летом здесь никто не ходил, и проход зарос лопухами.

Джонни вошел в лопухи, повернулся и стал ждать.

Надо сказать, что кроме ведра у Джонни были две мочальные кисти, которыми белят стены. Ведерко он поставил перед собой, а кисти взял, как гранаты.

Громыхая щитами и шлемами, полезли в проход викинги. Впереди были Самохин и Пескарь.

- Только суньтесь, коровы, - холодно сказал Джонни. И по самый корень окунул в ведерко кисть.

Это непонятное движение слегка смутило суровых воинов. Они остановились.

- Сдавайся, - неуверенно сказал Пескарь.

Свободной рукой Джонни показал фигу. На этот возмутительный жест викинги ответили нестройными угрозами. Но не двинулись. Краска падала с кисти, и ее тяжелые капли щелкали по лопухам.

- А ну, положи свою мазилку, - устрашающим голосом сказал Самохин.

Джонни дерзко хмыкнул.

- Взять шпиона! - приказал Толька. Склонил копье и двинулся на противника.

Джонни изогнулся и метнул кисть в щит предводителя.

Бамм! Фанера тяжело ухнула, и на ней расцвела оранжевая клякса величиной с кошку. Кисть рикошетом ушла в задние ряды и зацепила еще несколько щитов.

- Я так не играю, у меня рубаха новая, - сказали оттуда.

- Молчать! Не отступать! - крикнул Самохин.

Джонни обмакнул вторую кисть.

- Джить надоело?

Викингам не надоело жить, но надо было спасать свой авторитет. Они опять склонили копья.

Бамм! Вторая кисть разукрасила щит Пескаря и щедро окропила других викингов. Джонни, не теряя секунды, схватил с земли гнилую палку, перешиб о колено и оба конца макнул в краску. Палки полетели вслед за кистями. Викинги яростно взревели. Безоружный Джонни подхватил ведерко и пустился к ручью.

Путаясь в лопухах, цепляясь друг за друга копьями и рогами, грозные покорители северных морей кинулись в погоню. Жажда мести подхлестывала их. Они догоняли беднягу Джонни.

Что делает охотник, когда его настигает разъяренный медведь? Он бросает по очереди зверю одну рукавицу, вторую, потом шапку... Рукавиц у Джонни не было, а новенькую пилотку он не отдал бы даже Змею Горынычу. И Джонни бросил врагам ведерко. Вернее, не бросил, а оставил в лопухах.

Неожиданный трофей на минуту задержал орущих викингов. Джонни оторвался от погони. Он, не снимая сандалий, перешел ручей, погрозил с того берега кулаком и по чужим огородам вернулся к своему забору.

Там его ждали.

- Получилось? - спросил Сережка, бледнея от нетерпения.

- Джелезно, - сказал Джонни. - Сейчас увидите.

Они повисли на заборе.

Викинги выбирались из прохода и смыкали ряды. К забору они подошли уже неприступным ромбом. Их щиты сверкали оранжевыми заплатами всех размеров.

- Вашего Джонни мы все равно поймаем, - сказал Толька, сдвигая на затылок чайник. - Оторвем ноги и приставим к ушам.

- Самохин, ты грабитель, - с достоинством ответил Сережка. - Вы не викинги, а мародеры. Такая банда - на одного первоклассника! Краску отобрали!

- Он ее сам бросил! - возмутился Толька.

- Сам! - хором подтвердили викинги.

- Вы бы не лезли, я бы не бросил! Джулье! - вмешался Джонни.

- До тебя мы еще доберемся, - пообещал Пескарь.

- Отдавайте краску! - потребовала Вика.

- Да? А сметаны не хотите? - язвительно спросил Талька.

А услужливый Пескарь захохотал.

- Ну послушай, Толька, - сказал Сережка с неожиданным миролюбием. - Ну зачем она вам? А нам она правда нужна.

Самохин удивился: противник не ругался, а просил. Но Толька уступать не хотел.

- Сами виноваты, - непреклонно ответил он и нахлобучил чайник. - Зачем ваш Джонни нам щиты заляпал? Думаешь, мы такие ляпаные ходить будем?

- А что будете? - с подозрительным нетерпением спросила Виктория.

Талька мстительно сказал из-под чайника:

- Будем вашей краской наши щиты красить. Чтоб пятен не было. Чтоб одинаковые были. А остаточек вам вернем, так и быть.

- Чтоб вы подавились этим остаточком! - с восторгом в душе воскликнула Вика. И друзья посыпались с забора, чтобы враг не заметил их ликования.

Но они еще не были уверены до конца. Они сидели на Викином крыльце и ждали, и грызла их тревога.

В два часа дня появились в калитке два Джонниных пятилетних разведчика. Джонни, сдерживая нетерпение, пошел навстречу.

- Ну?

- Красят! - отчеканили разведчики.

- Красят, - небрежно сообщил Джонни, возвратившись на крыльцо.

- Джонни, ты великий человек, - проникновенно сказал Сережка.

- Мы подарим тебе Меркурия, - снова пообещал Борька.

Стасик в немом восторге встал на руки. А Вика... Ну что возьмешь с девчонки! На радостях она чмокнула героя в перемазанную краской щеку. Джонни шарахнулся и покраснел...

- Ой! - спохватился Стасик и встал на ноги. - Борька, пора!

- Куда вы? - спросил Сережка.

- Липушку на выпас, - ласково сказал Борька.

- Липушку на тренировочку, - нежно добавил Стасик. - Тренировка - залог победы.

- Вы там не очень, - предупредил Сережка. - А то как снизит удои, да как запрет ее от нас бабка...

- Снизит?! - возмутился Стасик. - У нас режим! Программа! Распорядок. Все по-научному!

В тот же вечер Стасик Дорин бесстрашно явился во двор к Самохиным. В одной руке он держал пакет с пластилиновой печатью, в другой - лыжную палку с белым полотенцем.

- Что надо? - нелюбезно спросил предводитель викингов, появляясь на крыльце. Стасик повыше поднял флаг и протянул пакет. Толька с сожалением поглядел на полотенце. Никакие законы не разрешали отлупить посла. А так хотелось! Он вздохнул, разорвал пакет и вынул бумагу.

"Вызываем на бой!!! Послезавтра. В четверг. В девять часов утра", - прочитал он. Придраться было не к чему: ни одного оскорбительного выражения.

- Будет ответ? - вежливо спросил Стасик.

- Будет, - сказал Самохин. - Послезавтра в девять. Вам понравится.

- Вот и хорошо, - сказал Стасик.

Утро решающей битвы было безоблачным, синим, ослепительным. Не воевать бы, а радоваться. Но суровые покорители северных морей, повелители фиордов, грозные бойцы в рогатых шлемах созданы не для мирной жизни. Их дни проходят в боях... Правда, на этот раз они знали, что больших подвигов совершить не удастся. Велика ли заслуга - обратить в бегство маленький, почти беззащитный отряд! Но проучить непокорного врага следовало, и ровно в девять боевой четырехугольник викингов показался на улице. Заполыхали на солнце оранжевые щиты.

И вот викинги увидели противника.

- Тихо! - сурово сказал Самохин, потому что в рядах началось неприличное, подрывающее дисциплину веселье.

Ну а как было не веселиться? Противник был такой беспомощный, потешный! Пять человек стояли поперек дороги, вооруженные чем попало. У девчонки вместо щита была деревянная крышка от бочки. Джонни Карапуз держал игрушечный автомат, бесполезный в настоящем бою. У Сережки Волошина вообще не видно было оружия. Лишь братья Дорины укрылись за настоящими, как у викингов, щитами. Пятерка эта растянулась в редкую шеренгу, только Борька и Стасик стояли рядом, сдвинув некрашеные щиты.

- Сейчас побегут, - пропищал Пескарь. - Не будет никакого боя.

Но противник не бежал.

- Может быть, они решили геройски погибнуть? - с опаской спросил Пескарь.

- Помолчи, - обрезал предводитель. И, не оглядываясь, приказал: - Пленных заприте до вечера в нашем штабе. А Джонни - сразу ко мне. Я из него сделаю чучело.

...А Сережкин отряд молча ждал врага.

- Не тяни, - прошептал наконец Стасик. - Оставь место для разбега.

- Давай, - попросила Вика.

Викинги надвигались, как рыжий танк.

- Внимание... - сказал Сережка. - Старт!

Братья Дорины раздвинули щиты и убрали руки с Липиных рогов.

Липа глянула вдаль, и ее затрясло, как вентилятор со сломанной лопастью. Еще бы! Раньше она воевала только с одной отвратительно-оранжевой дверью, а сейчас такие двери двигались на нее толпой!

Липа коротко замычала. Вернее, это было не мычанье, а глухой утробный звук, похожий на стон раненого льва. Потом она тяжело встала на дыбы, оттолкнулась задними копытами и ринулась на врага, поднимая над дорогой клочковатые дымки пыли.

- Ха-ррашо идет, - сказал Сережка.

Викинги замедлили шаг. Едва ли они испугались. Скорее, просто удивились. А потом, разглядев, что мчится на них не носорог, не дикий бык и не баллистическая ракета, со смехом опустили щиты и склонили копья.

Ох, как это опасно - недооценивать врага! Что были тонкие копья для разъяренной Липы! Остановить ее удалось бы, пожалуй, только прямым попаданием из пушки.

Раздался сухой треск фанеры и нестройный крик растерявшихся викингов. Строй дрогнул и развалился. Липа исчезла в гуще копий, шлемов и щитов. Она бесновалась в середине толпы рогатых воинов.

В армии викингов стремительно нарастала паника.

- Бешеная! - раздался крик, и это было как сигнал.

Бойцы кинулись в калитки, на заборы и в подворотни, устилая поле брани рогатыми кастрюлями и огненными прямоугольниками щитов. Правда, четыре человека сомкнули ряд и хотели встретить грудью дикого врага, но пустились в бегство, едва Липа обратила на них горящий взгляд.

Не бросил оружие только ярл. Грозный вождь викингов не мог покинуть место битвы, оставив на нем меч и щит. Копье он тоже не хотел оставлять. Закинув щит за плечи и взяв копье под мышку, Самохин крупной рысью помчался к своей калитке. Блестящий шлем слетел с него на дорогу и несколько метров, бренча и прыгая, катился за хозяином. Потом застрял о травянистом кювете.

Если бы Толька догадался повернуть щит крашеной стороной к себе, он легко спасся бы от погони. Но фанерный квадрат прыгал у него на спине, сверкая оранжевой краской, и Липа расценила это как издевательство. Набирая скорость, она пустилась за последним викингом, настигла и атаковала с тыла. Шит рогами она не достала и ударила несколько ниже, но Тольке от этого было не легче.

Получив еще два удара. Толька понял, что не уйдет. Он бросил снаряжение у кривого тополя и с цирковой ловкостью взлетел на толстый сук.

Липа остановилась. Ее клочкастые бока взлетали и на дали от яростного дыхания. Она ударила копытом брошенный щит и с отвращением сказала:

- М-мэ!

Очевидно, она хотела сказать: "М-мэрзость!"

Толька смотрел на нее с тоскливой безнадежностью.

Победители окружили тополь.

- Сидишь? - почти ласково спросила Вика. - Ну и как там? Удобно?

Да ничего, - уклончиво ответил Толька. Он немного пришел в себя. Все-таки сейчас он был не один на один с бешеным зверем.

- Слезай, джаба с рогами, - потребовал Джонни.

- Фиг, - сказал Толька.

- Хуже будет, - предупредил Борька.

- За штаны стянем, - пообещал Стасик.

- Попробуй. Как врежу каблуком по носу.

Сережка молчал. Он считал, что побежденный враг не стоит разговоров. Он гладил Липу и чесал у нее за ухом. Липа хрипела и косилась на щит. Сережка повернул его краской вниз. Потом взглянул на Тольку и спросил у ребят:

- Что с ним делать?

- Дать ему джару, чтоб запомнил, - мрачно сказал Джонни.

- Десять раз по шее, - предложил Стасик.

- Точно, - откликнулся Борька.

- Нельзя, - с сожалением сказал Сережка. - Пленных лупить не полагается.

- А хоть два разика по шее можно пленному? - с надеждой спросил Стасик.

- Я еще не пленный, - подал голос Толька. - Вы меня еще сперва достаньте.

- Очень надо, - сказала Виктория. - Сиди. А мы здесь посидим. Спешить некуда. Кто кого пересидит?

Толька вдруг почувствовал, что сук очень твердый и не такой уж толстый. Он при каждом движении скрипел и потрескивал.

- Драться будете, если спущусь?

- Не будем, - сказал Сережка. - Нужен ты нам такой...

- Хватит с тебя козы, - усмехнулась Вика.

- Уберите ее, - хмуро сказал Толька. - И где нашли такую сатану...

Вика отвела Липу. Толька уцепился за сук, повис и прыгнул в траву.

Несколько секунд все молчали.

- Забирай барахло и топай, - сказал, наконец Сережка.

Толька поднял копье, меч и щит. Вика закрыла Липины глаза ладонями.

- Сколько рогатых не могли с одной козой справиться, - хмыкнул Джонни.

- Еще полезете - четырех боевых козлов выставим, - пообещал Сережка.

Конечно, сгоряча он прихвастнул. Четырех козлов не нашлось бы на всех окрестных улицах. Но Толька ничего не сказал. Волоча снаряжение, он уходил к своему дому.

История викингов кончилась.

Владислав Крапивин

ПАЛОЧКИ ДЛЯ ВАСЬКИНОГО БАРАБАНА

Маленькая повесть

1. Все хотят от него избавиться

Второклассник Васька Снегирев пришел в пионерскую комнату, потоптался на пороге и сказал:

- Значит, не берете, да? Сами в кружок записали, а теперь, значит, выписываете обратно, да?

- Мы предполагали, что за зиму ты подрастешь, - разъяснила умная пятиклассница Галина, та самая, которая вела походный дневник кружка краеведов.

- Я и подрос!

- Подрос Васькин нос до верхушек берез,- тут же сочинил ехидный человек - ворчливый бритоголовый Лех.

Круглые веснушки на Васькином носу съежились, желтые крапинки в серых глазах потускнели. Хотел Васька что-то сказать, но не сказал и опустил голову.

Пришел командир походного звена - десятиклассник Сеня. Поглядел на второклассника Ваську. Стоит Васька на пороге с самодельным рюкзачком за плечами. Веревочные лямки режут худенькие плечи. Васька шевелит плечами, молчит и разглядывает свои потертые тапочки.

- Эх... - сказал Сеня.

Потом Сеня добавил:

- Дома-то тебя все равно не отпустят.

Желтые крапинки снова засветились в Васькиных глазах.

- Папа в командировке, мама у тети в деревне. Ольга экзамены в институт сдает. Она говорит, что рада от меня избавиться.

- Мы тоже, - заметил Лех.

Сеня еще два раза сказал "эх" и еще поглядел на Ваську. Потом велел:

- Лямки смени у рюкзака... Да, и скажи еще, что ты будешь делать в походе?

- Все! - с готовностью пообещал Васька.

- Все - это значит ничего, - строго сказала Галина. - Какая у тебя обязанность?

Васька растерялся. Не было у Васьки обязанности. Откуда она, если его в поход брать не хотели?

Сеня сморщил лоб и пригладил светлый ежик волос. Ежик, конечно, не послушался.

- Эх, - сказал Сеня.- Ладно. Возьми барабан, в походе пригодится.

2. Почему барабанщик маленький

Когда на земле начинались революции, смелые барабанщики шли впереди колонн, штурмующих дворцы и тюрьмы. Брали в барабанщики самых маленьких: в них пули попадали реже, чем в больших.

Так объяснил Сеня. Да Лех и сам это знал. Но он знал и то, что в походе не будет ни пуль, ни атак. И сказал Лех, что незачем делать барабанщиком хлюпика Ваську Снегирева, если есть люди и поопытнее. Например, он сам, Алексей Орлов.

Но опытному человеку Алексею Орлову дали нести большущую зеленую кастрюлю. Она служила походным котлом.

У каждого путешественника был не только рюкзак, но и еще какой-нибудь груз. Командир Сеня взял с собой топор и большую плащ-палатку. Галина несла толстую дневниковую тетрадку и планшет, чтобы снять план местности. Ее подруга Таня надела через плечо пухлую сумку с красным крестом на боку. Знаменитый на всю школу собиратель жуков и бабочек Игорь Васильков прихватил банки-морилки для своей добычи.

У Леха особой специальности не было, он просто считался опытным путешественником. По солнцу, луне и звездам умел узнать, где север и юг. Впрочем, без солнца, луны и звезд тоже умел. Лучше всех строил шалаш. Но самое главное - костер он разжигал с одной спички. Это было Лехиной гордостью.

Однако для всех этих занятий почти никакого груза ему не требовалось. Топор Сеня взял себе. Даже спичек не дал Леху, боялся, что он где-нибудь, чего доброго, лес подожжет. Вместо спичек у Сени была зажигалка.

Ну, а раз у Леха ничего не было, ему и поручили тащить кастрюлю. Надо же ее кому-то нести. Кастрюля тяжелая, к ушкам веревка привязана, чтобы через плечо надевать. Очень интересно.

Лех надулся. Поглядел на Ваську сердито:

- Нашли музыканта. Из-за барабана не видать!

- Несообразительный ты, Лех, - тихо сказала умная Галина. - Все уже давно все понимают, а ты не понимаешь. Кастрюля тяжелая, не тащить же ему кастрюлю. А барабан легкий. И не тяжело, и польза есть.

- Польза!- громко и нахально заявил Лех.- Он и барабанить-то не умеет. Вот увидите.

Васька не утерпел. Тут же закатил такую дробь, что Таня сказала Леху:

- Во! Попробуй-ка ты так.

Этого уж совсем говорить не стоило. Лех разозлился теперь еще больше.

- На кастрюле вашей, что ли, пробовать? Ладно! Все равно ваш барабанщик палочки потеряет.

- Не шуми, Лех,- сказал Сеня.- Что он, совсем маленький? Не понимает, что барабанщикам палочки терять нельзя? Это же его оружие.

- Потеряет. Их ему и засунуть-то некуда. Ремня даже нет. Ха!

Правда, ремешка у Васьки не было. Штанишки на лямках.

- Не потеряю, - заверил Васька. - Честное октябрятское, я не потеряю. Я их в руке нести могу.

Он так стиснул палочки в кулаках, что костяшки сделались белее дерева.

Лех снова хотел сказать что-то ехидное.

- Алексей! - крикнул Сеня. - Ты смотри... Я сказал, что Снегирев - барабанщик? Сказал. Значит, точка. Приказ не обсуждается. Лопнет мое терпение.

Но Лех еще долго обсуждал приказ. Только его уже никто не слушал.

3. Лех и зеленый ящер

У походного звена номер три было важное задание: узнать, откуда вытекает быстрая речушка Ящерка.

Звено шагало по берегу в ту сторону, где синели невысокие лесистые горы. Васька шел впереди. Солнце разбивало ослепительные лучи о зеленую воду Ящерки. Ветер качал траву. Белые зонтики высоких цветов щекотали Васькины колени. Васька прыгал через цветы. Барабан прыгал у него на боку и негромко гудел.

Веселый человек Васька. Чего ему не прыгать, если он первый раз в настоящем походе, если в небе ни одной тучки, а новые широкие лямки рюкзака совсем не режут плеч. Да и в рюкзаке у Васьки только лыжная курточка на случай холодной погоды, зубная щетка, кружка да пачка ванильных сухарей. Других сухарей Васька не достал, а совсем без них тоже нельзя, какое же тогда это будет путешествие?

Васька прыгал, оборачивался, и желтые крапинки в глазах блестели, как солнечные точки.

- Почему речка Ящеркой называется? - спрашивал Васька.

- Этого никто не знает, - объяснила умная Галина.

- А откуда течет, тоже совсем никто не знает?

- Вот это мы и узнаем, - сказала решительная девочка Таня.

- Я знаю! - выпалил Лех. - Все знаю. Она течет... догадайтесь, откуда! Эх, вы... Она из пасти ящера течет. Это такое зеленое чудовище, вроде крокодила.

- На тебя похоже, - подсказала Таня.

Васька обрадованно хихикнул и с разбегу перепрыгнул через целый куст белых соцветий.

- Вроде крокодила, - спокойно продолжал Лех. - Только в сто раз больше. Поэтому и речка так называется. Вот придем, сами увидите.

- Мели, Емеля, - сказала Таня.

Лех молол:

- Поглядит ящер, откроет зубастую пасть. Хап! И привет с Ямала - нету барабанщика с барабаном. Только тюбетейка по течению плывет.

Васька потрогал на макушке тюбетейку, перестал прыгать и слегка задумался.

- Разве что палочками барабанными подавится... - вслух размышлял Лех. - Стоп! А где палочки? Потерял?!

Васька схватился за живот.

- Тут они. Я их под рубашку сунул.

- То-то же! Ты гляди, этот ящер зубастый.

- Их уж давным-давно нет на свете, - заявила Галина.

- Я и сам знаю, что нет, - сказал Васька.

- Они вымерли целые тысячелетия назад.

- Даже миллионолетия назад, - уточнил Игорь. - Сейчас только кости находят.

- Там посмотрим, от кого найдут кости, - пообещал Лех и покосился на Ваську.

Сеня шагал молча. Может, слушал, а может, думал о своих важных делах. Все-таки командир.

- Сень! - окликнула Таня. - Правда, что гигантские ящеры все давным-давно померли?

- Правда, - кивнул Сеня.

- Ты, Лех, всегда против науки споришь, - сказал Игорь.

- То есть, не совсем правда, - спохватился Сеня. - Еще кое-где живут гигантские ящеры. В Африке, в Средней Азии. В газетах писали, что в каком-то озере большущий водяной змей живет. Только его никто не видел.

- В каком озере? - осторожно спросил Васька.

- Да я забыл. Где-то за границей.

- У нас-то, наверно, нет таких... - равнодушным голосом сказал Васька.

- Наверно... А вообще у Игоря спрашивать надо. Он же специалист.

Но синий берет и желтый сачок Игоря мелькали уже далеко среди лиловых кустов иван-чая.

И донеслось оттуда:

- Пресмыкающиеся - не моя специальность!

4. История с рогатым экспонатом

Специальностью Игоря в кружке была энтомология. так называется изучение насекомых. Но сам Игорь этого умного слова не знал, насекомыми он стал заниматься совсем недавно, весной. Тогда, на экскурсии в музее, он увидел большую коллекцию бабочек. И онемел от удивления. Сколько их было! Переливались красками громадные махаоны, чернели бархатные крылья траурниц, мягким лиловым светом горели на темной бронзе кружочки "павлиньего глаза". Россыпью шелковых лоскуточков пестрели под стеклом маленькие мотыльки.

И весь этот легкокрылый народец жил, оказывается, под самым городом: в сосновых лесах, березовых рощах, на лугах, пестреющих ромашками и синими цветами мышиного гороха...

Два чувства прожгли насквозь пятиклассника Игоря Василькова. Так же, как железный раскаленный прут прожигает ручку деревянного меча, чтобы сделать дыру для веревочной петли. Это была страсть коллекционера и жажда научных открытий.

Но знаменитым он стал не потому, что сделал важное открытие. Игоря прославил случай.

В конце апреля, на перемене между географией и немецким Игорь нашел жука. Жук неторопливо шагал вдоль школьного забора, усами раздвигая молодые травинки.

Какой это был красавец! Длинный, в мизинец Игоря. Усы прямо как крабьи клешни. Черная спина блестит под солнцем, словно вороненая сталь.

Игорь цапнул жука за вороненую спину. Замирая от счастья, помчался в химический кабинет. Ребята из 9 "а" готовились к лабораторной работе.

- Т-товарищи, - заикаясь от волнения, обратился Игорь.- Н-нельзя ли эфирчику? Д-для науки.

Стуча каблучками, девятиклассницы с визгом разлетелись по углам. Девятиклассники жука оценили. Таинственными путями эфир был добыт. Его щедро накапали на промокашку. Промокашку и жука сунули в круглую жестянку из-под леденцов, а леденцы разделили поровну.

На немецкий Игорь чуть не опоздал. Когда он ворвался в класс, на его парте сидела толстая тетенька в маленьких очках на кончике носа. Сосед Игоря болел, но тетенька занимала сразу два места. На соседних задних партах тоже сидели солидные дяди и тети, наверно, из гороно или института. Урок должна была давать студентка-практикантка.

Игорь взял в охапку свое имущество - портфель, жестянку книжку "Картины природы", которую читал на географии, и побрел на первую парту, к Ленке Масловой.

Студентка вбежала в класс немедленно после звонка. Она кивнула прической, похожей на извержение вулкана Этны, нарисованное желтыми красками. Бодрая улыбка сияла на ее лице.

- Гутен таг!- жизнерадостным голосом приветствовала она.- Зэтц ойх.

Сели.

- Вэр ист хойте орднэр? - без передыха шпарила практикантка. Игорь толкнул Ленку локтем:

- Ты дежурная.

Ленка встала, не отрывая восторженных глаз от великолепного извержения Этны.

- Их... бин... хойте орднэр...

Рука в позолоченном браслетике часов описала плавную дугу и указала на доску, где были нарисованы несколько чертей разного возраста, худой большеглазый кот и мишень для попадания теннисным шариком.

- Во ист ди ляппэ?

Ленка не знала, где "ляппэ". А Игорь знал. Он видел, как на перемене Павлик Седых выкинул ее в окно. Он старался попасть мокрой "ляппэ" кому-то по затылку, но промазал.

- Разрешите, пожалуйста, я схожу, - вызвался Игорь.

Извержение Этны милостиво качнулось. Игорь выскочил из класса, не успев затолкать в парту свои вещи.

Когда он принес тряпку, студентка, мило улыбаясь, спрашивала Ленку:

- Дас ист ди крайде? - и розовым маникюром пыталась открыть жестянку с мелками.

Игорь подумал, что жестянка-то в точности такая, как у него с жуком.

Больше ничего подумать он не успел.

Раздался звон покатившейся крышки и визг.

Визжала студентка здорово. Не очень громко, но зато мелодично, переходя на све более высокие ноты. В то же время она быстро переступала с ноги на ногу и поднимала растопыренные пальцы к голове. То ли хотела поддержать свой вулкан, то ли уши заткнуть от собственного визга.

Визг длился долго. Кое-кто уже успел прийти в себя, а Павлик Седых даже сказал:

- Во дает!

Только тут увидел Игорь жука. Жук лежал на спине, скорбно сложив лапки на желто-сером брюшке. Игорь бросился к своему сокровищу.

Решительная рука ухватила его за плечо.

- Как это называется?!

- Я еще не знаю, я его недавно нашел, - растерянно пробормотал Игорь, и его ясные голубые глаза встретились с холодными очками полной дамы.

- Вон! - сказала дама.

Чьи-то осторожные пальцы брезгливо взяли жука промокашкой, и он отправился в свой последний полет - через открытую форточку.

Стоило так визжать! Ведь рогатый жук был мертв.

Бедняга! Лучше бы он бродил среди свежих травинок и грелся под апрельским солнцем. Все равно ему не суждено было украсить коллекцию.

И как это безголовая Ленка Маслова ухитрилась перепутать жестянки?

После уроков Игоря и Павлика, который сказал "во дает", водили к директору. Потом Игорь и Павлик водили к директору родителей...

В общем, дальше ничего интересного не было. Интересно другое. На следующий день про случай с жуком знала вся школа. Девятиклассники сказали, что достанут Игорю хоть цистерну эфира. Поэтому Игорь не бросил заниматься насекомыми. Он только все время жалел потерянного жука-рогача и мечтал найти нового.

С этой мечтой он и отправился в поход. Дело в том, что такого жука даже в музее Игорь не видел.

5. Васька и "кукушкин ершик"

Пока Игорю не везло. Жук-рогач не попадался. А может, он в лесу совсем и не водится? Игорь не знал.

Лес толпился у берегов. Острые макушки елок и пышные верхушки берез отражались в воде. Ящерка разбивала отражения на мелкие темно-зеленые кусочки.

Игорь шел, тоскуя о черном рогатом жуке. Заглядывал под каждый кустик. Жука не нашел, а на одном из березовых листков увидел гусеницу. Темно-оранжевую, с длинной черной щетиной.

- Кукушкин ершик!

Все подошли посмотреть на мохнатую находку. Гусеница и правда походила на ершик от ружейного шомпола. Таня спросила:

- А почему кукушкин?

- Так называется. Не я же придумал. Может, ее кукушки любят. Может, вкусная.

Умная Галина поджала губы.

- Ты, Васильков, хоть бы немного теорией занялся. Собираешь, что придется, а толку нет. Даже названий научных не знаешь.

Игорь полюбовался гусеницей, научного названия которой он не знал, и не спеша ответил умной Галине:

- Я сперва накоплю материал, а потом буду си-сте-ма-тизи-ровать.

Это было солидно сказано, и Галина промолчала. О находке она тут же записала в дневник, для научного названия оставила свободное место.

Игорь уже хотел отправить "кукушкиного ершика" в морилку. Но вперед вылез Лех.

- Минуточку, граждане! - Лех подставил гусенице прутик, и она сразу обвилась вокруг него, превратилась в мохнатый шарик. - Проведем проверку нервов. Не хватай, Гарька, ничего с ней не стрясется.

Гусеница завертела оранжевой головкой с черными точками-глазами: что еще с ней хотят делать?

Лех поднял прутик и пошел к Тане. Он мог смело проводить свой опыт: Сеня ушел вперед выбирать место для привала.

Но узнать, боится ли Таня гусениц, Лех не смог. Таня отломила от сухой березы порядочную дубинку, прищурила левый глаз и пообещала:

- Ну, сунься. Сразу носом в чернозем зароешься, как американская ракета со спутником.

Лех, ясное дело, не хотел изображать американскую ракету. Он повернул к Галине. Галина сказала:

- Я ужа запросто вокруг шеи могу узлом завязать. А ты? Можешь? Можешь?

- Лех, давай гусеницу, - велел Игорь. - Замучаешь раньше времени.

- Сейчас, - сказал Лех. - Последний опыт. Только поглядим, как она к барабанщику за шиворот поползет.

Васька остановился. Передернул лопатками.

- Чего ты, Лех, ко мне лезешь? - жалобно сказал Васька, и круглые веснушки снова сморщились у него на носу. - Я же тебе ничего не сделал. Лезешь и лезешь. Большой, да?

Толстые губы Леха растянулись в довольную улыбку. Он двигался медленно и торжественно.

- Ну, чего ты... - опять начал Васька и прижался рюкзачком к березе.

- Хи, - сказал Лех. - А барабанщик-то... нервный. Сейчас она тебя слопает, и привет с Сахалина. Бей тревогу!

- Лех! - не выдержала Таня. - Бессовестный!

Лех стал подносить "кукушкиного ершика" к Васькиному лицу. Васька поднял барабан, как щит. Он съежился. Он понял, что сейчас во весь голос заревет, потому что мохнатое страшилище извивалось на пруте и черными точками смотрело прямо в Васькины зрачки, огромные от ужаса. Черная щелочка рта прорезала голову "ершика". Оранжевые губы , наверное, были мясистые и холодные... Васька зажмурился и открыл рот...

- Алексей! Опять ты к Снегиреву привязался? Честное слово, лопнет мое терпение! - Высокая Сенина фигура показалась из-за березок.

Васька закрыл рот и открыл глаза.

Над "кукушкиным ершиком" захлопнулась морилка.

6. Когда надо барабанить

Очень плохо бывает человеку, если выберут его барабанщиком, а он испугается какой-то маленькой гусеницы.

Васька уже не прыгает. И рюкзачок, где лежит лишь лыжная курточка, да пачка ванильных сухарей, кажется тяжелым. Гора на плечах.

Лех идет впереди и оглядывается. Оглянется и тихонько пальцем пошевелит. Показывает, как "кукушкин ершик" выгибает мохнатое туловище. Смешно ему. А как быть Ваське, если он даже видеть спокойно не может, когда что-нибудь ползет да еще извивается? Пусть тебя хоть генералом выберут, все равно страшно.

Но Леху, кажется, надоело над Васькой смеяться. А Ваське грустить тоже понемногу надоело. Ну, пусть он боится всяких гусениц и червяков. А зато не боится с разбегу перепрыгнуть на другой берег Ящерки. Речка уже узкая стала и мелкая, видно, как на дне стелются тонкие водоросли. Длинные, будто зеленые волосы русалок.

Р-раз! Только барабан загудел от толчка, да рюкзак хлопнул по спине. И под ногами другой бережок. Ну-ка, Лех, попробуй так! Где тебе! Даже длинноногая Таня ойкнула, а Сеня погрозил кулаком.

Из леса бежит среди ромашек чуть заметная тропинка. К самой воде бежит. А у воды что-то блестит. Подкова! Значит, лошади приходили на водопой.

Выхватил Васька из-под рубашки палочки. Тр-рах! Находка!

Сеня вздрогнул даже:

- Ты чего, Снегирев? Барабан продырявишь!

- Подкова!

- Я думал, жук, - почему-то обиделся Игорь.

- Шла корова, потеряла подкову, барабанщик шел, подкову нашел, - сказал Лех.

Галина не стала писать про подкову в дневник.

- Если бы она была хоть старинная...

- Все равно открытие, - доказывал с того берега Васька. - Раз есть подкова, значит, здесь где-то деревня.

Сеня засмеялся.

- Эх, Васька, Васька... Открытие! Про деревню мы и так знаем. Называется Палкино. Вон и крыши видать.

Васька бросил подкову в воду. Сверкнула на солнце и скрылась в зеленых русалочьих волосах. Разбежался Васька и махнул снова на левый берег. А он выше правого. Попал Васька животом на глинистую кромку, а ноги в воде. Животу больно, а все равно весело.

Солнце пляшет на воде и листьях. Трескотня кузнечиков на полянках. Небо перерезал наискось белой чертой быстрый реактивный лайнер. На Москву.

Вылил Васька воду из тапочек. Только собрался догонять ребят, видит - в траве мертвая стрекоза. Синяя, а крылья прозрачные с черными крапинками. Снова взметнул Васька палочки: Тр-рах!

Ну, хочется человеку побарабанить! До сих пор не удавалось. Сперва думал Васька, в походе все под барабан маршировать будут, а ничего не вышло. Сразу разбрелись. Лех идет, ворчит на кастрюлю. Сеня думает о чем-то, девчонки о своих делах говорят. А Игорь за бабочками гоняется... Тр-рах!

- Игорь! Гляди, стрекоза...

Все сбежались на сигнал. Поглядел Сеня на Ваську, попробовал пригладить свой ежик, сказал:

- Эх, Васька... Ну, чего ты, Снегирев, зря гром устраиваешь? Разве за этим барабан у тебя?

- А зачем? - сказал Васька и стал смотреть, как из мокрых тапочек идут пузыри. Шевельнешь ногой - пузырь.

- Для важного дела барабан... Вот если случится большое открытие, и надо позвать всех... или будет тревога...

Васька перестал смотреть на пузыри. Поднял Васька широко открытые глаза.

- Или если настанет очень важный момент, - тихо сказал Сеня, вот тогда ты, пожалуйста, барабань, Васька.

- Ладно,- тоже тихо сказал Васька. - А какой это важный момент?

- Всякий... Знаешь, сказать трудно... Хочешь, я расскажу лучше, что я видел однажды?

Все хотели, не только Васька. И все пошли рядом.

7. Рассказ о важном моменте

Сеня был тогда чуть постарше Васьки и чуть помладше Игоря и Леха. Ему исполнилось одиннадцать лет. Со своим дядей моряком он приехал в Севастополь.

Дом, где жил дядя, стоял недалеко от Исторического бульвара. Над холмом, усеянным белыми домиками, поднималось круглое здание Севастопольской панорамы. Белый камень, серебряный купол, башенка и шпиль с маленьким парусником.

В первый же день Сеня уговорил дядю купить билет.

...Низенький экскурсовод в полотняных брюках и сандалиях на босу ногу что-то громко объяснял. Сеня почти не слушал. Он стоял на круглой площадке с медными, как на капитанском мостике, поручнями.

Громадное полотно окружало склоны Малахова кургана. Склоны были как настоящие: с траншеями и землянками, с перевернутыми зарядными ящиками, брустверами из корзин. С фигурами убитых. А дальше, на полотне (и как это сумели нарисовать такую громадную картину!), английские, французские, русские колонны, синий дым выстрелов, далекие британские фрегаты, мачты затопленных русских кораблей, желтые форты и Севастополь под первым лучом солнца.

Уже не поймешь, что нарисованное, а что настоящее. Все настоящее! Но почему оно застыло и молчит?

- А здесь изображен особенно важный момент... - донесся до Сени голос экскурсовода в сандалиях. Что за момент, он уже не слышал. Ему показалось, словно чье-то волшебство разорвало заколдованную тишину и неподвижность. Сене показалось, что все ожило. Он увидел маленького барабанщика.

Круглые бомбы с треском выбрасывали желто-красные букеты взрывов. Громкое щелканье выстрелов било по ушам. Воздух гудел от криков тысяч людей, содрогался от залпов тяжелых бомбических пушек и мортир. И, как ни странно, слышался сквозь шум боя спокойный голос Нахимова, поднявшегося на оборонительную башню, ворчливый бас хирурга Пирогова, скрип ведер на коромысле сестры милосердия Даши Севастопольской. А маленький барабанщик в зеленом мундире с белой перевязью выбивал спокойную негромкую дробь.

Уже не нужен был сигнал тревоги. Солдаты пехотного полка почти построились в ощетинившуюся длинными штыками колонну.

Не нужен был сигнал атаки. Все и так знают, что начнется она сейчас.

И все-таки барабанщик бил. Он стоял совсем спокойно среди тонкого свиста пуль и шуршания тяжелых ядер. Он чуть расставил ноги и склонил голову, глядя, как ровно пляшут палочки на желтой коже высокого барабана.

И Сеня понял, что это и есть важный момент. Было очень важно, что мальчик-барабанщик оставался очень спокойным и палочки не сбивались с ровного ритма.

Вы слышали когда-нибудь, как в рокот грозного ливня, шум ветра и трескучие раскаты вливается негромкий звон струи, ударившей в пустое ведро? Кто-то выскочил на секунду и сунул его под водосточную трубу. "Тра-та-та-та", - часто бьют капли о металлическое дно. И гроза словно отходит и делается спокойнее.

Так же и ровная дробь маленького барабанщика в грохоте штурма.

- Здесь, товарищи, вы можете рассмотреть... - голос экскурсовода, усиленный микрофоном, ворвался в грохот боя. Вздрогнул Сеня, и кончилось волшебство. Умолкли пушки. Неподвижно повисли синие дымы. Замерли на бегу солдаты.

А мальчик с барабаном стоял так же, как раньше. Чуть расставил ноги и склонил голову в зеленой с красным околышем бескозырке. Только палочки не мелькали в руках. Он отдыхал...

Экскурсия обходила площадку по кругу. И вот уже надо спускаться по лестнице, узкой и крутой, как корабельный трап. Сеня не спустился. он протолкался осторожно и пристроился к другой группе. Вернулся к барабанщику.

Так он делал три раза...

Потом он ушел из панорамы к Четвертому бастиону. Черные корабельные пушки были горячими от солнца. Два загорелых малыша прыгали с бруствера в мелкие желтые цветы. Заберутся и прыгнут... Ветер запутался в выгоревшей траве, и ее сладковатый запах смешался с запахом моря. Струился теплый воздух. В нем колебались белые ряды домиков на крутых склонах за Южной бухтой и темный памятник-танк на Красной горке.

Сеня сел на бруствер.

Он вспомнил барабанщика, сохранившего мужество в очень важный момент. И показалось Сене, что он встретил хорошего друга. Ведь он тоже был из беспокойного племени мальчишек. Он был таким же, как те мальчишки, которые помогали отстаивать Севастополь и в прошлом веке, и позже, когда немецкие снаряды разбивали памятники и дома.

И он подумал, что смог бы тоже...

Но этого Сеня ребятам уже не сказал. Об этом не говорят...

8. Мечты и травинка

Васька лежит на траве. Ноги у Васьки гудят. Ведь прошагали-то ой-ой сколько! Сеня говорит, что девять километров. А Лех говорит, что двенадцать.

Ваську только что отругали за легкомыслие: за то, что не взял с собой одеяло. Васька вместо того, чтобы расстроиться, обрадовался:

- А разве поход с ночевкой будет?

- Горе луковое! - ахнула Таня. - Ты и не знал?

Галина застонала. Лех засвистел сквозь зубы, стал разглядывать совершенно пустое небо и заметил между прочим:

- Я сразу говорил... Свяжись с мелкотой - хлебнешь соленого.

Сеня хотел выругать Ваську покрепче, но не стал. Себя ругать надо: не проверил даже, с чем идет в поход малыш Снегирев.

- Эх... - сказал Сеня. - Пустая голова!

Все думали, что это про Ваську, а он это про себя сказал.

- Можно двоим под одним одеялом, - рассудил Игорь. - Когда знаменитый путешественник Александр Гумбольдт путешествовал по Амазонке, он однажды...

Васька не узнал, что стало со знаменитым путешественником. Усталость как-то сразу налила ноги. Васька лег там, где стоял. Сунул под голову рюкзачок, где уже не было пачки ванильных сухарей.

Сквозь сомкнутые ресницы Васька смотрел на солнце. Оно разбилось на брызги. И вдруг потемнело. Открыл Васька глаза. Солнце спряталось за прозрачное облачко. Просвечивает сквозь него, стало ровное и круглое, без лучей. Похоже на маленький барабан.

Васька трогает локтем барабан, щупает под рубашкой палочки. Тут.

Васька начинает мечтать. Он теперь знает, что нельзя поднимать палочки из-за мертвой стрекозы или блестящей подковы. Вот если случится важное открытие, или нападут на путешественников враги, или встретится на пути такое, что потребует большой смелости и больших сил... Тогда вставай, Васька! И стой крепко, пусть палочки не сбиваются от страха. Барабанщик всегда должен оставаться спокойным. Ведь он подает сигналы. Что будет, если растеряется барабанщик?

Вот опустится ночь, и запляшут на деревьях желтые отблески костра. И все уснут. Кроме Васьки. А он сядет у огня. Будут тихонько трещать в пламени сучья, будет шептаться кругом темный лес. И вдруг... Бей тревогу! Из черных листьев протиснулась к огню страшная зеленая голова. Горят, как зеленые светофоры, глаза, шевелится в зубастой пасти красный раздвоенный язык, извивается чешуйчатая шея. Ящер!

Или, ну его, этого ящера. Все равно таких на свете не бывает.

Лучше пускай будет бой у крепости, где враги держат в плену тех, кто за революцию. Пусть двинутся на приступ штурмовые колонны! Стены и башни опоясаны синим дымом выстрелов. Все равно вперед! Бьет Васькин барабан. Так бьет, что камни рушатся и сыплются со стен развалившиеся зубцы...

Но нет, не бывает так. Сейчас другие войны, и барабанщики не ходят в атаку впереди цепей.

Может быть, полететь на Луну, открыть там лунный город и ударить в барабан, чтобы все космонавты сбежались и помогли Ваське разузнать, какие здесь есть тайны?

Но читал Васька, что на Луне даже выстрелов не услышишь, а не только барабана. Потому что нет там воздуха.

Ладно! Если барабанщик смелый, дело ему найдется.

Будет трудная дорога, будут горы: пропасти и обвалы. И висит над одной страшной пропастью веревочный мост. Остановились путешественники. Даже самые смелые опустили глаза. А надо идти.

И Васька идет.

Натянулись тонкие веревки. Качается мост. Так качается, что кажется Ваське, будто уплывает он куда-то. Плывет, плывет. Но вот и берег. Над самой пропастью, на узком каменном карнизе, встал барабанщик и поднял палочки. Ровно стучат они, эхо рассыпалось в горах веселым горохом. Барабанщик спокоен. Значит, мост надежен. Значит, все будет хорошо, только не надо бояться...

Но что это щекотит Васькин локоть? Васька поднимает ресницы. Мохнатая зеленая гусеница!

Дернул Васька руку, вскочил.

Рядом на перевернутой кастрюле сидел улыбающийся Лех. Крутил в пальцах длинную травинку с пушистым зеленым колоском.

9. Барабанят капли

- Бессовестный ты, Лех, - сказала Таня. Но голос у нее был не сердитый. Ваське даже показалось, что она тихонько смется. Правда, разглядеть Васька не успел. Таня вдруг принялась рыться в своей санитарной сумке. И чего ей там понадобилось?

Сеня снова предупредил Леха, что у него лопнет терпение. Но и у Сени голос звучал несерьезно. Галина что-то черкала в дневнике и на Ваську не смотрела. Губы кусала.

Плохо стало Ваське. Опять смеются. Смешно, конечно, что он травинки испугался.

А может, он и не испугался! Может, вскочил он просто так.

Васька надел барабан. Хмуро сказал:

- Пора уж. А то сидим, сидим... Вечер скоро.

- Ну, раз ты все равно проснулся, значит, можно идти, - согласился Сеня. - Отдохнул?

- Я и не устал.

- Побарабань-ка. Игорь где-то своего жука ищет.

Васька сунул палочки под рубашку.

- Буду я из-за пустяка барабанить... Так позовем.

Хором позвали Игоря.

Пошли.

С запада подкрались серые и сизые облака. Дождь пошел. Сначала маленький, а потом как приударил!

Сеня раскинул под березой плащ-палатку, укрыл всех с головой, залез сам.

Из-под плащ-палатки ничего не видно. Все сбились кучей, не поймешь, где чьи руки, ноги, головы. Зато тепло. Уютно.

Лех послушал, как барабанит по брезенту дождь. Определил:

- Зарядил на неделю.

Ему поверили. Лех - опытный путешественник. Стали думать, что делать. Ничего не придумали и решили пока сидеть просто так. Потом видно будет.

Сначала сидели тихо. Наконец Игорь сказал:

- На меня капает.

- Не размокнешь, - решил Лех.

- На морилки капает... И вообще, если не перестанет, мы плесенью обрастем.

- Плесень - ерундовщина,- грустно сказал Лех.- А вот в сырые места места любят змеи заползать - это да.

- Какие змеи? - забеспокоился Васька.

- Всякие, - охотно сообщил Лех. Протянул назад руку и провел по Васькиной ноге сырой холодной травинкой. - Ядовитые.

Васька ойкнул и дрыгнул ногой. Здорово дрыгнул.

- Скажите вы вашему барабанщику, чтобы тихо сидел!- закричал Лех.- Он мне коленом затылок продолбил.

- Ничего я не продолбил, - стал оправдываться Васька. - Я о его затылок коленную чашечку разбил. Он твердый и колючий какой-то.

- Сам ты колючий! - разозлился Лех. - Чем ты мне под лопатку колешь?

- Это палочки, - виновато сказал Васька. - Ну, ладно. Я их уберу сейчас.

- Хоть бы ты их потерял скорее!.. Расселся тут со своим барабаном.

Лех толкнул ногой барабан, который лежал отдельно. Барабан выкатился из-под плащ-палатки. Подпрыгивая, покатился по траве: поляна шла под уклон.

- В речку свалится, - спокойно сказал Лех.- Беги. А то зачем тебе палочки, если без барабана.

Васька поежился. Дул ветер, и косой дождь порывами хлестал по брезенту.

- Алексей! - гаркнул Сеня. - Марш за барабаном! Домой отправлю! Одного! И с дежурных по костру я тебя снимаю! И вообще... Лопнуло мое терпение... Марш!

Но Васька уже выскочил под дождь.

Он долго не возвращался.

- Простудишься! - крикнула Таня. Она ведь заботилась о здоровье путешественников. И вдруг все услышали, как Васька смеется. Он смеялся и говорил:

- А дождя-то никакого нет. Это ветер березу качает и капли сбрасывает. Они и барабанят. А дождь совсем кончился. Сейчас будет солнце...

10. Лех кричит "помогите"

Знаменитый собиратель жуков и бабочек первым увидел место, откуда вытекает Ящерка. Он погнался за бабочкой "павлиний глаз" и наткнулся на родничок у серого камня, покрытого серыми чешуйками мха. От родничка бежал ручей. Он и был началом Ящерки.

Игорь закричал, чтобы посмотрели на родник. Васька опоздал. Когда он прибежал, все уже стояли у камня. И не пришлось барабанить Ваське. Зачем шум поднимать, когда каждый уже знает об открытии?

Обидно.

Сеня сказал, что задача выполнена. Галина пристала к Игорю, чтобы он описал в дневнике "условия открытия истоков реки Ящерки". Игорь только рукой махнул. Что ему эти истоки! Ведь он не собирал коллекций ручьев и речек.

- Вот если бы жука рогатого найти...

В лес уже пробрались сумерки. С самой середины неба смотрела неяркая звездочка. Перестали шуметь деревья, и громче стал голос родника. Решили, что построят у родника шалаш, переночуют, а утром домой. Сеня велел Леху нарубить еловых лап для шалаша. Лех взял топор, плюнул и пообещал:

- Костер без меня вы все равно не зажжете, хоть лопните на все четыре стороны.

И ушел.

Ответственным за костер Сеня назначил Игоря. Помогать сам взялся. Вытащил зажигалку. Интересная зажигалка, сделана, как пистолетик.

- Мне ее дядя подарил! Из Одессы привез, - сказал Сеня.

- Хорошая, - похвалил Васька.

Сеня надавил курок. Фитилек не загорелся. Игорь поглядел на зажигалку, тоже похвалил:

- Ничего, красивая.

- Мне ее дядя... - сказал Сеня и снова нажал курок. Потом он нажал еще сто или двести раз. Даже искорка не вылетела.

Сеня опустился на камень.

Подошли Таня и Галина.

- Без огня нам костер не зажечь, - сказала умная Галина.

- Спать и без костра можно, - вздохнула Таня. - Но кто согласен есть сырую картошку?

Никто не был согласен.

Игорь старательно шарил по карманам. Наконец вытащил коробок.

- Для жука взял, если попадется. Тут, по-моему, одна спичка застряла.

Спичка нашлась. Сеня взял ее двумя пальчиками, будто она могла загореться раньше времени. А она могла совсем не загореться. Или погаснуть сразу...

- Позвать Леха? - спросил Игорь. Все понимали, что надо позвать Леха. Он костер с одной с одной спички зажжет, сумеет.

Лех вдалеке постукивал топором.

Сеня молчал. Васька понял его. Васька сказал:

- Зажигай сам.

- Дай-ка бумаги, - велел Сеня Галине. - Сучья совсем сырые после дождя. И кто этот дождь выдумал?

Галина протянула два листка, вырвала из тетради.

- От сердца отрываю.

Сеня погладил на голове ежик. Прищурился. Вздохнул. Чиркнул.

Спичка зашипела...

Зажглась!

Вспыхнула бумага. Нехотя загорелась сырая береста. Все опустились на корточки и стали дуть.

И наконец поползли среди сучьев желтые языки огня.

- Уф! - сказал Васька. Выпрямился и потер ладонью закопченный нос.

И тут услышали, как Лех кричит издалека:

- Ой-ой! Рогатина-страхилатина! Помогите!

11. Рогатина-страхилатина

Игорь первый метнулся в чащу. Так рванул, что сачок свистнул в воздухе.

Таня схватила сумку и помчалась следом.

- Мама!- сказала Галина и зажала уши. Второй раз она сказала "мама" уже на бегу.

Васька вытянулся, как струнка, и задрожал. Не испугался Васька. Только почувствовал, будто воздух стал холодным, как в октябре. Стали громадными черные березы и ели, широко-широко раздвинулась поляна, небо поднялось на страшную высоту, и сразу глянули с него десятки новых звезд.

Тревога! Выхватил Васька палочки.

- Стой! - приказал Сеня. - Останься, следи за костром. Пойду, посмотрю.

И широкими шагами двинулся туда, где только что орал Лех.

А тревоги никакой не было. Лех тащил навстречу тяжелый лосиный рог. Большущий, широкий, как лопата. Отдуваясь, Лех похвастался:

- Лось весной сбросил, а я нашел. Видали находочку!

- Нашел, ну и тащи, - рассердилась Таня. - Заорал, будто его волки жрут.

- Тащи! Он застрял.

- Брось тогда, завтра притащим.

- Я тоже застрял.

- Лучше бы ты в городе застрял, - вздохнул Сеня. - Не вынесу я. Васильков! Ты почему бросил костер?

- Ой, - испугался Игорь. - Я забыл. Я думал, Лех рогатого жука нашел. Кричит: "Рогатина"...

- Значит, жук виноват? - сказал Сеня. - Ну-ну...

- Васька где? - забеспокоилась Таня.

- Остался. Караулит костер.

- Эх, вы... - прохрипел застрявший Лех. - Он там один, а вы... Он же первый раз один... Помрет со страха... И никакого костра...

- Пошли. Быстро, - скомандовал Сеня, вытаскивая Леха из развилки двойного березового ствола.

Затрещали ветки. Васька шел навстречу.

- Костер горит?

Васька тихо сказал:

- Горит.

12. Когда барабанщик плачет

Солнце пробило еловую крышу и разбудило командира. Васька лежал рядом, под одним одеялом.

Сеня пошевелил его локтем:

- Просыпайся, барабанщик, бей подъем.

Васька поднялся сразу.

- Ты что невеселый?? Не выспался?

- Выспался, - глядя в землю, сказал Васька. - Я давно не сплю.

Он ушел на другой край поляны и начал барабанить, стоя спиной к шалашу.

Лех вылез на солнце. Медленно стал подкрадываться к Ваське, чтобы пощекотать травинкой ему шею. Вот подскочит барабанщик!

И подкрался. Не слышал Васька.

- Братцы! - завопил Лех. - А палочек-то нет! У него сучочки березовые! Я говорил, потеряет!

Васька быстро обернулся. Бросил в траву два березовых сучка. И вдруг побежал в лесную глубину сквозь путаницу веток...

Его нашли у старой сосны. Он тихо плакал, прижавшись к смолистому стволу. Сеня взял его за плечо. Оно было мокрым от росы.

- Хватит, Васька, - сказал Сеня.

- Ладно, - всхлипнул Васька, но все еще плакал.

- Эх... - прошертпл Сеня. - Беда мне с вами. - И он добавил очень тихо, так, что слышал только Васька: - Перестань. Ты же барабанщик.

Слезы снова прорвались у Васьки.

- Какой... барабанщик... если... без палочек...

Игорь, Таня, Галина, Лех стояли позади. Стояли в двух шагах и не знали, как скверно сейчас их командиру. Наверно, никогда он не научится быть настоящим вожатым, если не умеет даже успокоить плачущего октябренка. И напрасно говорила ему Светка Левакова, та, что ушла со вторым звеном к Чертовым Камням: "Ты родился, чтобы стать вожатым, Сенечка".

Ей хорошо, этой Светке Леваковой: у нее в группе одни семиклассники, не то что этот детский сад...

- Снегирев! - сказал Сеня. - Ты в походе! Ну-ка повернись. Смирно!

Он повернулся. Он стоял прямо, сдвинув вместе вымокшие в росе тапочки и опустив руки. На штанах и рубашке капли смолы и чешуйки коры - прижимался к стволу. На щеке тоже чешуйка - золотистая, как веснушка, только побольше. Слезинки скатываются по щеке и огибают смолистый кусочек коры, не трогают.

- Где же палочки?

- Сго... рели, - всхлипнул Васька.

- Да перестань ты, - вдруг принялась утешать его Таня. - Ну, сгорели. Помирать теперь, что ли? Ты же не нарочно.

Васька поднял влажные глаза.

- Нарочно.

13. Что было вечером

- Все тогда убежали, - прошептал Васька, - а костер совсем перестал гореть.

Он вытер кулаком глаза и поднял лицо.

- Ну, почти совсем... Только дым, а огня нету. Один маленький огонек остался. А ветки не горят, все сырые...

Ветки не хотели гореть. Они только шипели, как рассерженные змеи, и ждали, когда умрет последний желтый язычок огня. И не было больше спичек. И времени, чтобы думать, тоже не было. Васька кинулся животом в мокрую траву и дул, дул так, что в глазах затанцевали зеленые пауки. Пока он дул, огонь держался. Но Васька уже обессилел. Он задохнулся от дыма.

Васька вскочил. Не были слышны голосов! Что там за беда? Что случилось с Лехом? А может... там уж... и живых нет...

Если бы мог Васька разорваться, чтобы и у костра остаться и помчаться туда, на помощь!

Но тут и без разрывания не сберечь огонь. Не отстоять одному костер. Помощь нужна.

Поднял Васька палочки. И увидел, что совсем сжался огонек, погаснет вот-вот.

Ударить он не успел. Отдал палочки огоньку, потому что наступала ночь, а он, Васька, должен был как угодно сохранить костер.

Палочки были сухие. Ведь он их все время держал под рубашкой...

- Вот и все, - кончил Васька печальный рассказ.

Сеня взял его за плечи, и они пошли к шалашу. Васька нес барабан за лямку. Барабан гудел, задевая ветки.

Таня, Галина и Лех шли следом. Сзади брел Игорь, волоча за собой сачок.

- Допрыгался, - сказала ему Галина. - Хорош бы ты был, если бы не Васька.

- Мы-то хоть думали, что с Лехом случилось что-то, - добавила с другого бока Таня. - А ученый наш за жуком помчался, костер бросил.

- Будто первый раз в походе, - ввернула Галина.

Игорь молчал. Потому что был не в первый раз в походе и знал, что дежурному нельзя бросать костер, особенно, если нет больше спичек. Такой в походе закон. Пусть хоть тысячи рогатых жуков ползают вокруг, пусть даже летают рядом тропические бабочки, живущие в лесах Амазонки, где путешествовал Александр Гумбольдт...

Таня догнала Ваську.

- Чего же ты сразу не сказал? - упрекнула она. - Скрывал зачем-то.

- Я хотел...

Он, правда, хотел сказать сразу. Когда пламя охватило палочки и расползлось среди сучьев, он бросился, наконец, следом за всеми на выручку Леху.

Он бехал очень быстро и скоро услышал голоса.

- Он же первый раз один... - говорил Лех. - Он там от страха помрет...

И ничего не сказал Васька. Ведь подумают, что сжег он палочки, потому что испугался.

А он не боялся. Некогда ему было бояться.

И ничего не сказал Васька. Только сказал одно слово:

- Горит.

Это когда Сеня спросил о костре. Ответил Васька и только тут понял, что наделал! Нет у него палочек! Значит, не барабанщик он. Барабанщики не бросают палочки в огонь, это их оружие. И если случится тревога или надо будет дать важный сигнал, что станет делать Васька?..

Когда совсем стемнело, Васька выломал две березовые ветки, оборвал с них листья. Но разве это настоящие палочки? Это все равно, что деревянный наган вместо настоящего пистолета.

Никому не показал он эти два березовых сучка. А когда не признаешься в чем-нибудь сразу, потом в сто раз труднее...

14. Картошка будет в мундире

- Алексей! - сказал Сеня. - Иди-ка сюда.

- Не пойду, - сказал Лех.

- Ну!

- А зачем кулак показывал?

- Иди.

Лех перестал копаться в рюкзаке. Вздохнул. Пошел.

- Свинство это, - тихо проговорил Сеня. - Все из-за тебя. Извинись перед Васькой.

- Буду я еще извиняться... - хмуро сказал Лех. - Новости. Привет с Камчатки... Кастрюлю таскай да еще извиняйся...

Он ушел. Далеко ушел, за деревья.

Васька, сгорбившись, сидел у шалаша.

Сеня вытащил плащ-палатку, начал скручивать в пакет.

- Сеня, - тихо окликнул Васька поднял глаза. - Сеня... Я теперь барабанщик или так просто?

Сеня помолчал. Он мог бы, конечно, ответить сразу, но решил иначе.

- Ладно, - сказал Сеня. - Спросим ребят, быть ли тебе барабанщиком.

Васька посмотрел на ребят. Леха где-то нет. Галина сидит на перевернутой Лехиной кастрюле, что-то пишет в дневнике. Пишет, наверно, как он потерял палочки. Конечно, умная Галина скажет, что незачем второклассника Ваську делать барабанщиком. И Лех скажет, когда придет. А Игорю, наверно, все равно. Вот сидит он на корточках и разжигает костер увеличительным стеклом, которое взял, чтобы рассматривать насекомых. И на Ваську не смотрит. А Таня?

Тане тоже не до Васьки. Она потеряла нож. Все перерыла в шалаше, рюкзаки перетрясла. Ругается:

- Зубами я должна чистить картошку?

- Чисти моим, - предложил Сеня.

- Или моим, - сказал Игорь.

- Вашими ножами только тесто месить! - У меня кухонный.

Она пошла искать Леха. Лех сидел под кустом.

- Рогатина-страхилатина! - гаркнула Таня. - Сейчас ты получишь! Люди картошку ждут, а он ножичком играет. Давай!

Лех не обернулся.

- Не дам, - деловито сказал Лех. - Сваришь в мундире.

Таня подошла ближе, чтобы ухватить упрямого Леха за шиворот. И не ухватила.

С минуту она стояла у него за спиной. И смущенно сказала потом:

- Ладно... Сварю в мундире.

15. Будет много дорог...

Барабанщиков много. Целые миллионы.

Может быть, не стоило рассказывать о барабанщике Ваське. Ведь ничего особенного Васька не сделал. Даже в барабан ударить по-настоящему ему не пришлось ни разу. И если уж быть честным до конца, то мохнатых гусениц Васька боится до сих пор.

О чем же тут говорить?

Но снова звено собирается в поход.

- А Васька? - осторожно спрашивает Таня.

Галина пожимает плечами.

- Что Васька? Надо яснее выражать свои мысли.

- Пустят? - выразил мысль Игорь.

Ваське теперь труднее. Мама приехала из деревни, папа вернулся из командировки. Экзамены у Ольги кончились. За прошлый раз Ваське от Ольги влетело, он ведь не сказал, что уходит с ночевкой.

- Пустят, - ворчит Лех. - Всем гамозом пойдем, потребуем.

- Ну и выражения, - говорит Галина.

...Васька вытаскивает из под кровати рюкзак. Скручивает одеяло. Потом Васька лезет за палочками. Барабан в школе, а скрещенные палочки для барабана висят над Васькиной кроватью, рядом с картой Урала и портретом космонавта Титова. На белом дереве коричневый кружевной узор. Игорь выжег своим увеличительным стеклом. С узором палочки кажутся даже красивее старых, хотя и не такие гладкие. А совсем гладкими сделать барабанные палочки Лех не сумел: ведь у него был только маленький кухонный ножик.

Владислав Крапивин

СИГНАЛ ГОРНИСТА

Рассказ

1

Шёл отряд.

Сухо и рассыпчато стучали два барабана. Знамя хлопало на ветру красное знамя с костром, серпом и молотом.

Раз-два, левой! Топали ноги по травам переулков, по гранитной мостовой Екатерининского спуска, по дощатым шатким мостикам через ручьи и канавы. Кто в стареньких ботинках, кто в самодельных тапочках, а кто и просто босиком. Не привыкать!

Шагал отряд мимо деревянных заборов, мимо церкви на площади, мимо кирпичных лабазов и покосившихся бревенчатых домов.

Гурьбой бежали по обочинам чумазые босые ребятишки, помахал рукой парень в богатырке с голубой кавалерийской звездой. Краснорожий бородатый мироед, придержав у перекрестка подводу, с размаху перекрестился, будто воздух саблей рубил, плюнул и трахнул кулаком по лошадиному крупу. Ну, плюйся, плюйся. Доплюёшься! Теперь тебе не прежние времена.

Шёл отряд, и не уставали барабанщики. Шагали ребята по центральным улицам, по заросшим проулкам окраинной слободы, по лесной дороге, по песчаному берегу озера. День был хороший: облака - будто желтые горы, небо - синее, как море, а озеро - как небо.

У перевернутой самодельной лодки возились двое деревенских пареньков. Услыхали барабанщиков, подняли головы, засмотрелись на знамя, на незнакомых мальчишек в белых рубашках и штанах до колен, с красными платками на шеях, с мотками верёвок и топориками у поясов.

- С городу. Пионеры называются. Батя сказывал, цельный месяц будут в лесу жить.

- А тебе-то чего? Пускай живут, нам не мешают. Ты конопать давай, дело не бросай.

- Я ничо, так. Афанасий Петрович говорит, нехристи они и совести не знают.

- А сам-то он знает? Семь шкур с соседей дерёт.

- Дак я и говорю. Эй, ребята, далеко идёте-то?

- На Гамаюн!

- Хорошее место! В гости приплывём!

- Давайте!

Это Генка крикнул "давайте", Тот, что в третьей шеренге слева. Конечно, не следует кричать в строю, но ведь и не ответить нельзя: нехорошо получится. Да и трудно удержаться, не крикнуть, потому что на душе очень радостно: брызжет солнце, ярко синеет вода, стройно шагают товарищи. Неутомимые барабанщики Петька Бубенчиков и Саня Черноскатов то попеременке, то вместе бьют весёлый походный марш. А за синим лесом, в конце дороги, ждёт мальчишек заваленный гранитными валунами, заросший полуостров с дремучим сказочным названием - Гамаюн.

К лагерю пришли, когда солнце уже садилось за сизый лесистый хребет на том берегу. Зарозовели облака, вода стала золотистой, и мелко поблёскивал слюдяными чешуйками гранит валунов. Среди камней в траве раскидано было отрядное имущество: его дежурные привезли на подводе и на шлюпке. Лежали свёрнутые палатки, стояли корзины с картошкой, вёдра. Поблёскивали штыки на составленных в пирамиду винтовках. А еще одна винтовка - в руках у часового.

Хоть и устали ребята, а отдыхать некогда - ночь на носу.

- За дело, друзья!

Десять человек - ставить палатки, двое - за водой, пятеро - чистить картошку. Остальные - за дровами, за ветками для постелей, костровую площадку готовить и мачту для флага.

И часовой к знамени!

Генка и Саня Черноскатов вместе таскали хворост. Наберут по охапке - и к костру. Саня наконец выдохся:

- Хватит уже. Дров-то на целую неделю нанесли.

А Генка ничуть не устал. Хоть всю ночь работать готов. Жаль, никакого дела не осталось: палатки стоят ровным квадратом, мачта на месте, огонь трещит, в вёдрах булькает картофельная похлёбка. Вот и кончился день, похожий на солнечную карусель. Голубые звёзды проклюнулись в светлом небе. Звенят комары, кусаются помаленьку, но ничего.

- Ребята? Ужинать и спать!

А спать совсем не хочется. Посидеть бы ещё у костра. Или у воды постоять, поглядеть, как мерцают в десяти вёрстах огоньки города. Где-то там, в домике у городского пруда, мамка, Бориска, Лида. Бориска чуть не ревел, просился с отрядом, да нельзя: мал ещё.

- Гена, а ты и не устал вроде.

Генка вздрогнул. Это старший вожатый Юра Боровикин подошёл.

- Нет, Юра, не устал. Я ещё хоть что могу делать.

- А часовым быть?

- Да хоть всю ночь!

- Всю ночь не надо. Я тебе через два часа смену пришлю. А сейчас даже не знал, кого поставить. Все уморились, ты один такой боевой. Винтовку возьми.

- С патронами?

- Ну, а как же! Дело нешуточное.

У Генки под сердцем прошёл холодок. Дело и впрямь серьёзное. Время такое неспокойное, в сёлах народ всякий, оглядка нужна. На прошлой неделе в уполномоченного окружкома комсомола два раза стреляли из обреза, когда ехал через лес на лошади. Но ведь недаром у Генки патроны. Юра высыпал их ему в ладонь - тёплые, тяжёлые, остроконечные.

Генка отвёл в сторону ствол со штыком, оттянул затвор старой трехлинейки, вложил патроны в магазин. Верхний патрон придержал, чтобы тот раньше срока не ускочил в ствол.

- Ну, парень ты надёжный, правила знаешь, - сказал Юра.

- Ага. Сперва: "Стой! Кто идёт?" Потом: "Стой, стрелять буду!" Потом, ежели что, в воздух трахну. Ну, а если уж...

- Всё правильно.

Генка обходил палатки по квадрату. Сосны и кусты тёмным облаком обложили лагерь с трёх сторон, а с четвёртой светилась кое-где меж стволов озёрная вода. Звёзды мигали. И тишина была. Слышно, как ребята дышат в палатках.

Генка прислушивался. Трава под ногами шелестит. А иногда кто-то завозится, зашумит в дальних кустах. Может, ветер проснулся, а может. Генка снял с плеча и взял на руку винтовку. Пять патронов в магазине, будто пять пальцев ладони, сжатой для салюта. Стоит передернуть затвор, и. Пусть сунутся! Генка не вздрогнет, не отступит даже полшага. Потому что он отвечает за лагерь, за товарищей, за знамя.

Но пока всё спокойно. И ветер опять затих. Даже комары угомонились. Тихо, тепло. И сильно пахнут листья и травы. Так же, как в то лето, год назад.

Генке вспомнился июльский вечер...

2

Травы пахли соками, росой и медом. Солнце ушло за березняк на том конце луга. Генка нехотя поднялся с пенька, сунул за пояс книжку, взял с земли кнут. Он устал сегодня, бегая за коровами, и лишь под вечер, когда стадо притомилось, посидел немного с книжкой. А теперь вот пора гнать коров в деревню.

Пасти стадо - непривычное занятие для городского мальчишки. Рогатая скотина не очень-то его слушается. Ну какой пастух из паренька, которому недавно лишь двенадцать стукнуло? Только Генка не жалуется. Быть пастухом лучше, чем батрачить за одни харчи у свихнувшегося от жадности "хозяина" Петра Макарыча Малопудова.

К Малопудову Генку устроил дядя Федор, знакомый отца. Когда отец помер, мамка работать пошла, а дядя Федор её уговаривал:

- Отдай мальчонку в деревню, у меня там свояк есть, крепкий хозяин. Будет Генка под присмотром, делом займётся. Глядишь, к осени мешок муки заработает.

У матери, кроме Генки, маленькие Лидка да Борис. Попробуй прокорми. Время-то тяжёлое. Поглядела мать на Генку, вздохнула, спросила:

- Ты сам-то, Гена, как думаешь?

- А чего. - сказал Генка. - Если мешок муки, то конечно.

Свояк дяди Федора и впрямь был "крепкий хозяин". Проще говоря, кулак. Генка с утра до темноты ни минуты отдыха не знал: чистил конюшню, корм задавал скотине, навоз вывозил. Свиньям завидовал, потому что те могли спать сколько хочется.

А когда, совсем измочаленный. Генка валился на лавку, костистая рука Малопудова вцеплялась в его плечо.

- Подымайся, ты. Табак за тебя Николай-угодник рубить будет?

Ух как ненавидел Генка его заросшее лицо и гусиные глазки!

Глотая слезы, поднимался он и рубил в деревянном корыте сухие листья самосада. Запах его он до сих пор не выносит. Маленькие окна избы казались красными от позднего летнего заката. В одном из окон чернел ненавистный силуэт хозяина. Генка встряхивал сонной головой и зубы стискивал от злости. Но ведь никому не скажешь про свои обиды, помощи ни у кого не попросишь.

Один раз Генка, разозлившись, так трахнул в корыте железной сечкой, что корыто треснуло.

- Это что ж?! - заголосил Петр Макарыч. - Кормишь его, прорву, жрёт, как лошадь, да ещё добро в щепки переводит!

Замахнулся было, да Генка тоже не промах: отскочил к стене, сечку сжал покрепче, стерпеть не захотел.

- Какое это добро! Насквозь уж прорублено.

Малопудов поостыл. Корыто и в самом деле старое. А мальчишку трогать - себе дороже обойдётся. Вон как глазами-то зыркает: чисто волчонок. К тому же и соседи, чтоб им провалиться, всё больше говорят, что заездил парнишку.

И партейный этот, Завьялов, нехорошо на него, на Малопудова, поглядывает.

- На вышку полезай да новое корыто найди, - проворчал Петр Макарыч. - Там, за вениками, лежит. Лампу возьми. Да не запали там чего.

Вышка - это по-деревенски значит чердак. Взял Генка керосиновую лампу с пузатым стеклом, забрался по приставной лестнице в пыльную темноту чердака. Пахло сухой землей и берёзовыми листьями. Веники, подвешенные к стропилам, словно скребучие лапы, хватали за лицо. Генка долго не мог найти корыто. Потом отыскал его в углу за старым сундуком, окованным ржавыми полосками.

Сундук был старинный, могучий. Интересный. Уж не золото ли прячет в нем Петр Макарыч? Генка поднатужился, поднял крышку. Была в сундуке всякая рухлядь: гнилые голенища от сапог, драный шёлковый абажур, мятый самовар без крана. А ещё была книжка - разлохмаченная, без корочек. И на первой странице картинка: мальчишка в широкополой шляпе, верхом на тонконогом коне, перепоясанный патронташами, поднял к губам сигнальную трубу. А издалека мчатся по степи лихие всадники.

Через неделю Семен Завьялов. тот, что из Красной Армии пришёл раненый. Генку окликнул через изгородь и сказал:

- Мы тут с народом порешили, что нечего тебе на Малопудова спину гнуть. Определим тебя в пастухи. Мужиков у нас мало, на это дело с охотой никто не идёт, а тебе в самый раз, если постараешься. Скотины у нас немного, управишься. До осени походишь за стадом, муки заработаешь - и домой. Чего тебе в деревне делать? Ты человек городской, рабочий. А пока у меня поживёшь.

С тех пор и ходит Генка в пастухах. Кнут на плече, а за поясом книжка. Та, что на чердаке нашлась. Чуть свободная минута выпадет. Генка сразу нос в книгу. Написано там о далёкой стране Трансвааль, где народ дрался за свою свободу против англичан. Страна далёкая, африканская, а дела понятные: вся Россия тоже воюет за свободу, против богатеев, таких, как Малопудов. Да и против этих самых англичан тоже, которые до чужого каравая большие охотники. Семён Завьялов с ними воевал, рассказывал.

Генка уже два раза перечитал книжку, где говорилось про мальчишек из Трансвааля, которые с англичанами дрались. И очень ему нравится картинка на первом листе: всадник-трубач.

Вот бы Генке такую трубу!

Он так замечтался, что даже кулак к губам поднёс. Даже показалось, что губы коснулись холодного металла.

Заиграет труба, и послушное стадо соберётся в путь. Станут гарцевать на мустангах - пастухи и охотники дикого Запада. (Генка про них ещё раньше читал в книжках Купера и Майн Рида.) А если кто заденет Генку, целая армия бросится на выручку, сотрясая поля топотом подков.

И вот как наяву видит Генка, будто на звук трубы мчатся от тёмного леса по холмам, лугам и перелескам всадники. Их стремительные силуэты чётко рисуются на вечернем небе. Вытянулись по ветру плащи, головы в широкополых сомбреро склонены к лошадиным гривам.

Всадники спешат к Генке. Помощь и дружба! Месть за обиды!

3

Генка усмехнулся своим воспоминаниям. Поправил на плече винтовочный ремень и зашагал снова.

Всадники и трубачи из дальних стран. Всё это было неплохо, интересно, но Генку они теперь мало волновали. Они были сказкой, а Генка прошлой осенью встретил настоящего трубача.

Это случилось, когда он вернулся домой лз деревни. Вернулся не с пустыми руками. Мешок муки, о котором думалось всю весну и лето, он и в самом деле привёз. Свой, заработанный.

Мать счастливо хлопотала у стола, заводила тесто. Говорила, благодарно поглядывая на Генку:

- Учиться теперь пойдёшь. А то без грамоты куда денешься?

В школу вернуться Генка и сам хотел. Да только. Бориска без ботинок, в отцовских сапогах шлёпает, а они как решето.

У Лидки кофта - дыра на дыре. Да и с едой туго, одним мешком муки жив не будешь.

- Успеется с учёбой-то, - небрежно сказал он матери. - Работать пойду.

Друзья отца обещали устроить его в слесарные мастерские при электромеханической фабрике. Правда, дело затягивалось: уж больно мал парнишка. И пока шли разговоры да уговоры, выпали у Генки свободные дни.

Да лучше бы их не было, этих дней-то. Скука. Пришла на Урал слякотная серая осень, и улицы раскисли от грязи. Не хочется и нос высовывать из дома.

А вот малышу Бориске холод и дождь нипочём. Целыми днями он с приятелями пропадал на улице. Ничем не удержишь, хотя и сапоги дырявые. "Ну и пусть бегает, - думал Генка. - Помощи в доме от него всё равно мало. Только вот ноги не застудил бы".

Однажды Бориска заявился домой с военным котелком, а в котелке до половины - ячневая каша.

- Откуда? - сурово спросил Генка.

- Красноармейцы дали, - сказал Бориска. - И котелок насовсем. Я у них уже два раза бывал. Всегда кормят.

Он блестел глазами и счастливо шмыгал носом. Потом протянул котелок.

- Вы с Лидкой ешьте. Да мамке оставьте. А я сытый.

Не понравилась вся эта история Генке. Но каша была хорошая.

А Борька зачастил к новым знакомым. В трёх кварталах от городского пруда, в длинных каменных казармах, стоял красноармейский пехотный полк. Малыши-то хорошо знали туда дорогу, а Генка ни разу не бывал. Ну, в самом деле, не побежишь же за красноармейской колонной вместе с малыми ребятами, когда полк, щетинясь штыками, проходит по улицам.

Но однажды, когда Бориска пропал чуть ли не на целый день. Генка забеспокоился и пошёл к казармам.

Казармы стояли квадратом, а внутри был вымощенный брусчаткой двор. Во двор надо было пройти через каменную арку. Мимо часового в суконном шлеме с распущенными "ушами". Часовой глянул на Генку и добродушно спросил:

- Ты куда, паренёк? По делу или так?

- Брат у меня там, должно быть. Повадился к вам.

- А-а, Борька-то? Ну иди.

Бориску Генка нашел у подводы, что стояла рядом с конюшней. Бориска "помогал" выпрягать лошадь.

- Болтаешься тут, - хмуро сказал Генка. И неловко обратился к красноармейцам: - Надоел, поди, он вам.

- С чего же он надоел? - возразил усатый высокий красноармеец. Он тут помогает. А ты, значит, брат? Вот и хорошо. Сейчас работу кончим, ужинать пойдём.

Не смог Генка отказаться. Любопытно было поужинать с военными да и есть хотелось.

Ужинали в низкой комнате за длинными столами при керосиновых лампах. Генка сидел между Бориской и усатым красноармейцем, которого звали дядя Алексей. Усы у дяди Алексея были жёлтые, будто медные, пальцы тоже жёлтые - от табака, наверно. А в глазах прыгали жёлтые точки от лампы.

Генка очистил миску, "спасибо" сказал и спросил:

- Может, вам по правде чего помочь надо? А то из Бориски какой помощник. А я всё могу. Пол вымыть или винтовки почистить.

- Ну, винтовки-то мы сами чистим, - сказал дядя Алексей. - Каждый свою. Доверять другому своё оружие устав не дозволяет. А вот если трубу поможешь почистить, спасибо скажу.

И он принёс гнутую сигнальную трубу с узким раструбом. При свете лампы она блестела, как тусклое золото.

У Генки застучало сердце, и он принял трубу на вытянутые руки.

Он скоро научился чистить трубу мазью и шинельной суконкой до горячего блеска. Он выучил на память несколько сигналов: "атака", "отбой", "подъём". С дядей Алексеем они уходили в тупичок за казармы, и трубач-красноармеец негромко наигрывал Генке тревожные мелодии: то быстрые, как атака конницы, то медленные и немного печальные.

Дядя Алексей был трубачом ещё в войну с германцами. А потом воевал с Юденичем, с Колчаком. В одной руке винтовка, в другой солдатский горн. Сколько раз "атаку" трубил - не счесть. А однажды крепко ранило. Отлежался в лазарете, и перевели его в запасной полк.

Слушал Генка рассказы дяди Алексея и забывал понемногу трубача с книжной картинки. Тот трубач то ли был, то ли не был, неизвестно, а настоящий - рядом. Вот он: шлем с малиновой звездой, красные полосы застежек на шинели, винтовка за плечом. И труба настоящая - тяжёлая, блестящая, звонкая. Генке казалось иногда, что от горна перешёл на дядю Алексея жёлтый золотистый налёт. На усы, на руки осела медная пыль, жёлтыми точками засветилась в глазах.

Много раз Генка тайком подносил к губам холодный мундштук. Хотел сыграть. Ничего не получалось, только хрип вылетал. Один раз заметил это дядя Алексей. Ругать Генку не стал, смеяться - тоже. Объяснять начал:

- Ты не просто дуй, а губы держи твёрдо. И язык к губам прижимай, будто клапан. Воздух им выталкивай. "Атака языка" это называется. Попробуй-ка.

Попробовал Генка - маленько получилось.

Потом стало получаться лучше.

Всякие сигналы показывал дядя Алексей, только один никогда не играл. Насвистит его, напоёт тихонько, а на трубе не играет.

- Если этот сигнал затрубить, тут, Генка, такое дело начнётся.

И всё же пришлось.

Как-то сидели Генка и дядя Алексей в казарменной каптёрке. Тихо было, дождик моросил за окном. И вдруг затопали ноги, зашумели голоса. Молоденький красноармеец забежал в каптёрку, покосился на Генку, что-то на ухо шепнул дяде Алексею. Дядя Алексей встал. Генку взял за плечо.

- Беги-ка, братец, домой. Дело серьезное.

Прихватил трубу и вышел.

И тут же донёсся со двора сигнал. Тот самый - прерывистый и неспокойный.

Не успел Генка домой убежать. Да и не хотел. Выскочил на крыльцо и смотрел с тревогой, как строится в длинные шеренги полк. Штыки да шлемы. Могучая сила, как стена. Вот уже и дяди Алексея не видать: затерялся в рядах. Вышли на середину двора командиры.

- По-олк! Нале-е. во! Шагом марш!

И пошли, ухая подмётками по брусчатке, рота за ротой. Исчезали за широкой каменной аркой. И остались только несколько человек во дворе да часовой.

- Куда они? - спросил Генка у часового.

- Банда объявилась. Беляки недорезанные.

Шёл Генка домой, а в ушах у него всё повторялся тревожный сигнал.

Какая же сила в трубе горниста! Заиграл - и встали железным строем тысячи товарищей. Кто их победит, кто сломит?

4

Полк не вернулся в казармы. На его место пришла другая часть. С пушками и оркестром. Мальчишки бегали туда каждый день. Бориска, восторженно хлопая ресницами и путаясь в словах, рассказывал про большие орудия, сверкающие трубы музыкантов и вороную лошадь командира.

Но Генка больше не ходил в казармы. Всё равно дяди Алексея там не было. Да и времени не стало. Устроили Генку всё-таки в слесарные мастерские.

- Слесарем будешь, рабочим человеком, - говорили Генке отцовы друзья.

Рабочим - это хорошо. Только слова словами, а оказалось всё не так. Делу никто не учит, а только слышишь: "Генка, слетай в цех, мастера кликни!.. Генка, отнеси бумаги в контору. Генка, помоги инструменты прибрать!"

Генка не отказывался, но досада его брала: разве при такой жизни ремеслу научишься? Ну, а с другой стороны, жаловаться как-то неудобно. Никто не обижает, а к делу не пристраивают, потому что жалеют: мал ещё.

Наконец взял его в ученики слесарь Козельский, Степан Казимирович. Высокий, узкогрудый, желтолицый. Кашляет всё время. И не поймёшь: сердитый или добрый. Если Генка неправильно держит напильник, Степан Казимирович ничего не скажет, а молча возьмет и вложит в Генкины руки инструмент как надо. Глядишь, через две минуты у Генки опять всё не так получается. Тут бы Степану Казимировичу хоть слегка рассердиться, а он опять подойдёт и давай снова всё молча показывать. Потом рядом постоит, посмотрит, вот и всё. И кажется Генке, что Козельский недоволен. Один раз Генка не выдержал:

- Вы, Степан Казимирович, будто сердитесь всё время и молчите. Лучше бы уж обругали, что ли.

Степан Казимирович хмыкнул в усы, покашлял и тихо сказал:

- Чего же мне на тебя сердиться, хлопец. Ты - старательный. Беда только, что не туда твоё старание идёт. Я понимаю так, что место твоё в школе, а не здесь.

Это он, Степан Казимирович, наверно, привёл однажды в цех круглолицего веснушчатого парня в полинялой гимнастёрке и с командирскои сумкой на плече.

- Здравствуйте, товарищи, - сказал парень и стрельнул весёлыми глазами в Генкину сторону. - Дошли до нас такие слухи, что среди пожилого народа завелось у вас молодое пополнение. Что же вы от нас молодой рабочий класс прячете?

- Вон он, твой молодой класс, - проворчал бородатый слесарь Василий Ефимыч. - Пилку мне поломал, чёртова душа. На две минуты одолжил и конченое дело.

- Ты, Ефимыч, из-за этой пилки мальца запилишь совсем, - сказал Степан Казимирович.

- Не пилку мне жалко, а то, что у нонешних молодых аккуратности ни на грош.

- Как это "аккуратности ни на грош"? - шутливо рассердился парень. - В этом мы разберёмся. А ну, товарищ Гена, айда на крыльцо, поговорим.

На крыльце он сразу посерьезнел.

- В общем, так. Зовут меня Анатолий, фамилия Суровкин. Я из окружкома комсомола. Слыхал про комсомол?

Генка даже обиделся:

- Как не слыхать! Я же не из дикого леса.

- Ну, а чего же ни разу к нам в клуб не зашёл? Это же недалеко, на Пушкинской.

Генка чуть покраснел:

- Да. Все говорят: мал, мал. Надоело. Думал, не пустят. А что, примете в комсомол, если приду?

Толя засмеялся:

- Ты больно скорый. Приходи, посмотрим. Ты кем в жизни быть собираешься?

Генка знал - кем. Хотел он быть боевым трубачом. Но говорить об этом никому не решался. Стеснялся как-то свою мечту открывать. Вздохнул он, поднял на Толю Суровкина глаза и сказал:

- Красным командиром.

Он не обманул. Ведь трубач - тоже командир. Ведь он зовёт в поход и в атаку, он играет тревогу, если грозят враги.

- Ну что же, - сказал Толя. - Это самое правильное дело. Командиры нам как раз и нужны.

Это удивительное и радостное чувство - быть равным среди равных, своим среди своих! Никто здесь не вспоминал, что Генка меньше всех. Он, как и остальные, бежал работать на железнодорожную станцию, когда объявляли субботник, вместе со всеми сидел над стенгазетой "Красный луч" и, так же как остальные, пел боевые комсомольские песни. И только один раз Генке напомнили, что он маленький, да и то не зря. Когда в лесу учились стрелять из винтовок. Юра Боровикин, секретарь окружкома, сказал:

- Приклад прижимай покрепче, да сам пузом к земле прижимайся, а то гляди, отдача сильная, назад уедешь.

Юра Боровикин и Толя Суровкин были друзья. Всегда вместе. И за столом сидели вместе, когда Генку принимали в комсомол. Собрание уже проголосовало, чтобы Генку принять, и бояться вроде было нечего, но Генка всё равно волновался. Вместе с Толей и Юрой был ещё один парень, суровый на вид незнакомый. Его Генка побаивался.

- Это и есть ваш "командир"? - спросил парень.

- Он и есть.

- Маловат вроде.

- Для нового дела в самый раз, - сказал Юра.

- Гена - человек серьёзный, работать умеет, - сказал Толя.

- Кто такие пионеры, знаешь? - спросил незнакомый парень.

Месяца два назад Генка ответил бы, что пионеры - это охотники и путешественники, которые открывали для переселенцев дикий американский Запад. Про это книжка писателя Фенимора Купера есть. Но недаром Генка ходил в комсомольский клуб. Теперь во многом разбирается.

- Пионеры - это юные коммунисты. Есть в Москве такие отряды.

- Есть в Москве. И ещё кое-где есть. А надо, чтобы во всей стране были. Понимаешь?

- Понимаю, - сказал Генка.

- Ну вот. А каждому отряду нужны командиры. Где их взять?

- В Красной Армии?

- Нет, брат. Красноармейские командиры у себя в полках и ротах нужны. А пионерам надо своих, ребячьих. Значит, нам самим их учить надо. Вот и собираем мы сейчас первый пионерский отряд. Командирский. Научатся ребята в нём пионерским делам и будут потом сами командовать отрядами. Ясно?

- Ясно, - сказал Генка.

5

Разные собрались в отряде ребята. Такие же, как Генка и помладше. И постарше были. Незнакомые и знакомые - из тех,, что жили неподалёку. Среди знакомых - тоже разные. Хороший приятель Саня Черноскатов и давний недруг Лёнька Голомштейн. С Лёнькой они, когда поменьше были, дрались чуть не каждый день: не нравилась маленькому Генке Лёнькина длинная шинель и гимназическая фуражка блином. Да и потом Генка, когда постарше стал, косо поглядывал на бывшего гимназистика: буржуй какой-то, на скрипке играть учится.

Ну, а если разобраться, то какой Лёнька буржуй? Отец его чуть ли не подмастерьем работал у ювелира Хризанова. Сына всякими правдами и неправдами в гимназию определил. А на скрипке у них дома все играют это ещё от деда ихнего повелось. Поглядели бывшие враги друг на друга.

- Здравствуй, Гена.

- Здорово, Лёнь.

И засмеялись.

Общее теперь у них дело. У обоих красные галстуки.

Генку выбрали командиром звена: комсомолец и рабочую закалку имеет. Набралось в звене девять человек: Саня Черноскатов, Петька Бубенчиков, Леня Голомштейн, Витёк Панькин, что по соседству с Генкой жил, да еще несколько ребят.

А звеньев в отряде - чуть ли не десяток. Когда выстроились во дворе комсомольского клуба, Генка даже глазам не поверил: "Ух ты, сколько нас!"

А Юра Боровикин, которого назначили вожатым, сказал;

- Нас, товарищи, пока ещё очень мало. Мало, ребята. Посмотрите, сколько ребятишек у нас в городе, сколько на всём Урале. На каждой улице ватага, друзья-приятели. А как они живут, что могут? Ну, в чижа играют да в разбойников. На пруд купаться бегают да из луков по грачам стреляют. А они ведь ребята замечательные. Все они про революцию знают, все за Советскую власть. Есть, конечно, буржуйские да купеческие детки, но про них мы пока не говорим. Про тех речь идёт, у кого отцы на заводах работают, у кого с колчаковцами воевали, нашу республику отстаивали. Разве эти ребята не хотят помочь Советской власти?

- Хотят! - выдохнул строй.

- Хотят, да толком не знают как. Потому что беганьем по улицам да игрушками революции не поможешь. Нужны красные отряды пролетарских ребят. Чтобы вместе со старшими наше боевое дело отстаивали. Ясно?

- Ясно!

- Вы сейчас - один отряд. А потом каждый из вас станет