/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary,love_contemporary,

ByeBye Baby!..

Виктория Платова

…Между ними нет ничего общего. Они могли встретиться раньше или встретиться позже, при других обстоятельствах. Они могли встретиться и тут же позабыть о встрече, посчитать ее ничего не значащим фактом. Они могли не встретиться вообще. Последний вариант – самый предпочтительный, ведь тогда бы им удалось избежать смерти. Но в этом случае они ни за что бы не узнали, что такое настоящая любовь. Цепь случайностей, которая приводит их к друг к другу, – и есть главная закономерность жизни. Ни один поступок не остается незамеченным высшими силами, и ничто не остается безнаказанным – ни добро, ни зло. Об этом нужно помнить всегда, ведь люди влияют на других людей, как солнце влияет на движение планет. А каждый человек и есть – маленькое солнце…

Платова В. Bye-bye, baby!.. Астрель, ACT М. 2007 978-5-17-043172-4, 978-5-271-17270-0

Виктория Платова

Bye-bye, baby!..

От автора

…Эта книга задумывалась, как сборник рассказов. Потом один из рассказов по непонятным причинам разросся, и получилась повесть, и подзаголовок изменился тоже. Теперь он выглядел как «Рассказы и маленькая повесть». А потом, когда была поставлена последняя точка, я вдруг подумала: эти рассказы не могут существовать отдельно друг от друга. То есть, могут конечно, но… Мир в них окажется неполным, необъемным, а история – недосказанной. Так иногда бывает: маленький, ничего не значащий эпизод с нашим участием, подталкивает и направляет судьбы других людей. Точно такие же, ничего не значащие эпизоды есть и в жизни этих других. И, возможно, со временем, слово, невзначай брошенное ими, или поступок, которому они не придали значения, кардинально изменит и нашу судьбу. Через цепочку других поступков и слов. Опосредованно. Или напрямую. Таков уж наш мир: все в нем взаимосвязано, и всем правит рок, и то, что кажется нам случайностью, на самом деле – закономерность.

Об этом книга.

И еще – о любви, как и любая другая книга. В основном – о любви. Всегда единственной, всегда счастливой и всегда несчастной, потому что другой любовь быть не может. Так думала я, когда писала ее. И был еще зимний звонок от моего старого вгиковского друга, с которым мы долгие годы мечтали снять свое собственное зашибись-кино. Он, этот мой друг, абсолютно киношный, абсолютно востребованный, лучший в своей профессии человек, все время забывал, что я давно не сценаристка и просто писать мне нравится гораздо больше, чем писать сценарии. «У тебя есть чего-нибудь классное, что можно снять?» – спросил он. «Сценариев, как обычно, нет, как насчет рассказов? Почитай, может понравится, сгодится как материал».

Я не успела передать ему эти рассказы. Зимой его не стало, он умер внезапно и страшно несправедливо. А, значит, наша старая юношеская мечта о зашибись-кино никогда не воплотится в жизнь. Да и сложись все по-другому, она бы все равно не воплотилась – есть такие мечты, которые так и остаются мечтами. Жаль только, что он не прочел эту книгу, – просто так, без дальнего прицела. Кое-что в ней ему обязательно бы понравилось, я знаю это точно. Те места, где речь идет о любви. Абсолютно разной любви, настигшей разных героев и в разное время, и всех их соединившей.

Такие дела…

Bye-bye, baby!..

***

…Для того чтобы петь под дождем, много мозгов не требуется, это мое глубокое убеждение.

Есть еще несколько занятий, которые также необременительны для умственной деятельности: изучение итальянского по биркам на белье, снятие макияжа, субботний шопинг, набойка каблуков, прослушивание саундтрека к «Kill Bill», секс с водопроводчиком. Мастурбация в душе требует гораздо большего воображения, чем секс с водопроводчиком, и этой твари она не по зубам.

Ей не по зубам:

– автомобили с механической коробкой передач,

– воздушные змеи,

– кроссворды с фрагментами (кто помнит о том, что они когда-то существовали?),

– уход за карликовой сосной,

– приготовление кофе по-турецки,

– фильм «Селина и Жюли совсем заврались».

Ей не по зубам и многие другие вещи, большинство вещей, но это не утешает меня. Не может утешить. Я никогда не видела ее, я даже не знаю, как ее зовут, но хорошо знаю, как она пахнет.

«Ангел» Тьерри Мюглера.

Этот запах преследует меня, слишком вызывающий, слишком самоуверенный, слишком тяжелый для двадцатилетней. Именно так -

ей двадцать.

А мне сорок. Я выгляжу на тридцать, но это никого не может обмануть, мне – не двадцать. «Двадцать» – ключевое слово. Все остальное не имеет значения: мой бизнес, оставшийся от бывшего мужа (гламурный журнал и модельное агентство при нем), счет в банке, три языка, сертификат по дайвингу, поездки в Африку на сафари, поездки в Милан на показы, горнолыжное снаряжение по цене «Боинга», лифчики по цене автопогрузчика, коллекция вин, коллекция примитивной латиноамериканской скульптуры, а неделю назад я обнаружила крошечное пигментное пятно. Между большим и указательным пальцами на левой руке, – ничего удивительного, мне уже сорок. И Влад больше не любит меня.

Вряд ли он страстно любил меня, когда мне было тридцать семь, но тогда он, по крайней мере, не изменял. В тридцать семь я выглядела на те же тридцать, без всяких усилий, без всяких подтяжек, две пачки сигарет в день, крепость утреннего кофе зашкаливает, крепость вечернего виски зашкаливает, крепость ночного флирта зашкаливает, я встретила Влада себе на беду.

Ровно три года назад.

Со дня годовщины прошла неделя. По иронии судьбы, она выпала на тот самый день, когда я обнаружила пигментное пятно, – и впервые за три года Влад забыл поздравить меня. Эта среда стала роковой, до этой среды я еще на что-то надеялась, связь с двадцатилетней мерзавкой не может быть серьезной, убеждала я себя, ей просто нечего противопоставить моим лифчикам по цене автопогрузчика, да и носит ли она лифчики? В двадцать можно обойтись и без них. И без коллекции вин, и без сертификата по дайвингу, в двадцать тебя любят просто потому, что тебе двадцать. Других причин нет.

Все дело во взгляде, говорит Шамарина. Шамарина – моя школьная и единственная подруга. Расползшаяся до пятьдесят шестого размера Шамарина, мать двоих детей и клиническая неудачница. Шамарина работает бухгалтером в маленьком турагентстве, не прогорающем только потому, что их VIP-клиентом являюсь я с моими мальчиками из журнала и моими девочками из агентства, это – единственное, что я могу сделать для Шамариной. За последние десять лет она не взяла у меня ни копейки – нив долг, ни просто так, это ее принцип. «Давай не будем омрачать нашу дружбу товарно-денежными отношениями», – говорит Шамарина; «я беру взятки только борзыми щенками», – говорит Шамарина. Щенка породы мастино, вот что мне удалось-таки втюхать Шамариной за последние десять лет. Впрочем, теперь это уже не щенок, теперь это лошадь Пржевальского, говорит Шамарина. Лошадь откликается на имя Тришка и очень удивилась бы, что при рождении ей было дано другое имя с двумя приставками «фон»; имя, не умещающееся и в трех строках ее собачьего паспорта. Тришка и Тришка – ив этом вся Шамарина. Еще у нее имеются два кота, Кузька и Васька, так же зовут ее детей.

Все дело во взгляде, говорит Шамарина, у двадцатилетних взгляд двадцатилетних. Наивный, дерзкий, горящий, мерцающий, жадный, ищущий приключений, ищущий, чего бы пожрать, ищущий любви, ищущий одиночества (и любовь, и одиночество – благо, когда тебе двадцать), «а не курнуть ли нам травы» – легко читается в этом взгляде, «а не угнать ли нам тачку?», «а не пошли бы вы на хрен, мэм?».

Взгляд двадцатилетних нельзя сымитировать, говорит Шамарина. Даже когда тебе двадцать пять.

Мне – сорок.

И Влад больше не любит меня.

Ты должна была быть к этому готова, говорит Шамарина. Каждый, кто рискнул завести себе любовника на тринадцать лет моложе, должен быть готов к этому.

Я оказалась не готова.

Не то чтобы я совсем уж исключала такую возможность, нет. Тем более что я все еще выгляжу на тридцать, а Влад на свои проклятые двадцать семь, так что разница сократилась до трех лет, которые мы знаем друг друга. Я бросила курить – на второй день после знакомства с Владом, на четвертый – записалась в фитнес-клуб, еще через две недели купила абонемент в плавательный бассейн. Я встретила свою любовь во всеоружии, холодном, огнестрельном, тактическом, стратегическом, в гонке вооружений равных мне нет.

Он не мог устоять. И он не устоял.

Провинциальный мальчик с неправильным прикусом и роскошным телом жиголо, брюнетистый подлец, мужчины такого типа не обещают женщинам ничего, кроме страданий, говорит Шамарина. Я влюбилась в него сразу, я готова была страдать.

А он… Он и не пытался выглядеть влюбленным. Он просто переспал со мной – на второй день после знакомства. На четвертый – перенес ко мне свои вещи, умещающиеся в небольшой спортивной сумке (я даже не пыталась узнать, где он жил до этого). Еще через две недели он сменил спортивную сумку на спортивный автомобиль, и я сделала его заместителем главного редактора.

Нужно отдать должное Владу: сам он не требовал ничего. Ни спортивного автомобиля, ни должности. И не стал впадать в лицемерное негодование, когда получил их, – уже за одно это я была ему благодарна. Он не был глупым. Недостаточно умным, чтобы сделать карьеру самому, без чьей-либо поддержки, – да. Но не глупым. Он был естественным, его естественность – вот что сражало наповал, вот что было его стратегическими оружием. Он был заботлив, но без навязчивости, нежен, но без приторности, он обладал редким для мужчины качеством: быть рядом именно тогда, когда ты нужен, не раньше и не позже, а в тот самый момент. И потом… он оказался фантастическим любовником. Что-то подобное я предположила сразу, как только увидела его. Впрочем, «увидела» – не совсем точное слово. Я влюбилась в звук его голоса, еще не видя. Все, что он спросил у секретарши, – примет ли его директор агентства. Дверь в кабинет была приоткрыта, – в этот момент все и началось. В лицо мне подул морской бриз, и горячий ветер пустыни, и холодный ветер предгорий, и множество других ветров с нежными именами, их никогда не запоминаешь, но всегда хочешь ощутить их дыхание.

Снова и снова.

Тогда-то я и почувствовала себя живой. Восхитительно живой, с песком, набившимся в туфли, с солью, набившейся в кожу, со свежесодранным коленом, с царапиной на запястье, с леденцом во рту, с музыкальной шкатулкой в сердце. Все, о чем я мечтала в детстве, сосредотачивалось на этой музыкальной шкатулке, и вот теперь, спустя столько лет, я ее получила.

Если бы не секретарша, я переспала бы с ним сразу, я занялась бы с ним любовью прямо в кабинете, на столе, на полу, – если бы не секретарша…

Секретаршу я уволила на следующий же день.

Я распустила бы и все агентство, и журнал в придачу – чтобы не искушать судьбу, – я гильотинировала бы всех красоток, чтобы устранить малейшее препятствие на пути к Владу, но крайних мер не потребовалось. Моделью он не стал. И не потому, что не хотел стать. Первое же портфолио, которое мы состряпали для Влада с Женькой, нашим ведущим фотографом, получилось провальным. Любивший себя в искусстве Женька расстроился настолько, что запил горькую и на три дня вылетел из графика. Я застала его в ирландском пабе с бутылкой русской водки, Женька почти рыдал и клялся, что дело не в нем, и не в объективах, и не в фильтрах, и не в свете, с этим все в порядке, с этим все tres bien, – все дело в мясе. «Мясом» Женька называл модели, которых приходилось снимать, все эти смутные объекты желания с ключицами и щиколотками, не существующими в природе, с губами богинь, с глазами фарфоровых кошек; все дело в мясе, сказал мне Женька.

Все дело в мясе, а мясо – с гнильцой. Тут и Жиль Бенсимон почувствовал бы себя профнепригодным (модный фотограф Жиль Бенсимон был fashion-идолом Женьки), на снимках Влад не выглядел уродом, его роскошное тело было при нем, но черт возьми! – смотрелось оно совершенно непристойно. Это не была непристойность порнографии, это была… это была непристойность смерти. Непонятно, откуда шло это ощущение, но от него невозможно было избавиться, как будто по тебе ползали не самые приятные насекомые, как будто тебе в ноздри забивалась земля, как будто из веку тебя пробивались корешки, бледные, немощные, как будто во рту у тебя стоял привкус болотной воды.

Женьку я уволила через неделю после секретарши и постаралась забыть о нем. И о снимках, которые он сделал. И – забыла. Влада не любит камера, пусть так. Но его люблю я – и этого достаточно. За три года жизни вместе он ни разу не заставил меня пожалеть ни о чем, за три года меня обдували самые разные ветра, и все они были прекрасны, и царапина на запястье так и оставалась царапиной, и леденец у меня во рту не таял, и музыкальная шкатулка играла, играла, играла… И мы все еще оставались любовниками, мы так и не выбрались из первой фазы отношений, когда желание застает тебя в самых неподходящих местах, и ты совершенно не в силах ему сопротивляться. Чилл-ауты в клубах, заднее сиденье машины, лифты, последние ряды в кинотеатрах, тамбуры в поездах, туалеты в самолетах – мы перепробовали все, были и совершенно экзотические места типа музейного зала мастеров раннего Северного Возрождения, и совсем уж экзотические ситуации, когда мы с Владом однажды прервали переговоры, отправились в комнату для совещаний и сделали это там.

Три долгих года я была счастлива.

И вот теперь все рухнуло.

Из-за двадцатилетней твари, которая увела моего Влада. Последнюю неделю я развлекаю себя тем, что придумываю ей все новые и новые эпитеты: мерзавка, липучка, дрянь, дешевка, девочка на шекель, пионовый фонарь, дурная кровь, глубокая глотка, давай-сделаем-это-по-быстрому-сучка, рикша из Шанхая, графиня из Гонконга, сирена Миссисипи, новобрачная была в черном, бей первым, Фредди, прощай, моя наложница; имеются в наличии и другие эпитеты – непечатные.

Фильм недели: «Господи, что я сделала, чтобы заслужить это?» (арт-хаус).

Композиция недели: «You don't know how much you can suffer» (кул джаз).

Книга недели: «Замки гнева» (постмодернистская срань).

Сок из свежевыжатых апельсинов, зубные щетки, дверные ручки, тостер, ершик для унитаза, шесть из семи латиноамериканских скульптур, кофейные зерна, эпилятор, беговая дорожка, антицеллюлитный массажер – все в доме пропитано чертовым «Ангелом» Тьерри Мюглера. Я готова поклясться, что и сперма Влада пахнет «Ангелом», и это он, Влад, принес запах в дом. Протащил, протиснул, приволок, утвердил, водрузил, в жизни моей мне не было так плохо.

Меня тошнит от этого запаха, прущего изо всех щелей.

И ничто не может его перешибить.

Сюрреализм ситуации заключается в том, что несколько лет назад, еще до появления Влада, точно такого же «Ангела» я подарила Шамариной на День взятия Бастилии, я хорошо помню светло-голубой флакон в форме звезды (так изображают звезды дети и слепые) – с двумя вытянутыми лучами. Шамарина посчитала запах слишком претенциозным для своего пятьдесят шестого размера и отдала духи сыну Ваське, с условием, что он подарит их своей подруге Дашке, которая нравилась Шамариной. Васька же сбагрил духи второй своей подруге, Симке, которую Шамарина на дух не выносила.

На этом следы «Ангела» затерялись во времени, и я и представить себе не могла, что когда-нибудь он снова всплывет.

Посещение парфюмерного, куда я, проклиная себя, зашла, чтобы еще раз увидеть врага в лицо, облегчения не принесло. Ангелы (все в тех же флаконах) стояли на полке между «Magie noire» и чем-то совсем уж цветочно-бессмысленным, кажется – «Diorissimo». Они стояли на полке, падшие, с вероломно сложенными крыльями, и имя им было – легион.

Двоих из легиона я приобрела, чтобы тут же размозжить им головы у стены соседнего дома: стеклянные осколки брызнули во все стороны, и мне на секунду стало легче. И я уже подумывала о том, чтобы отправиться за следующей партией, когда позвонила Шамарина. Я всегда ценила ее за честность, она была честна и сейчас.

– Только что видела твоего, – сообщила мне Шамарина. – В мексиканской забегаловке на Фонтанке.

– И что?

– Он там не один. С девушкой.

– И что?

– Тебе в подробностях? – Безжалостный тон Шамариной не предвещал ничего хорошего.

– Валяй подробности.

– Ей не старше двадцати. Симпатяга. Еще подробности?

– Валяй.

– Они целовались. Еще подробности?

Еще. – Я должна была остановить Шамарину именно в этом пикантном месте или чуть раньше, но не сделала этого, я с каким-то сатанинским остервенением решила двинуться навстречу собственной гибели.

– Они целовались взасос. И он кормил ее с рук. И вообще, они чуть столик не опрокинули… Ну, ты же знаешь, как это бывает.

О да, я знала, как это бывает. Я знала это очень хорошо. Я знала, что такое летать, что такое парить – над тайским супом с креветками, кус-кусом, курицей в соусе терияки, паэльей и сыром манчехо; я знала, что такое «кормить из рук», от этого «кормить» сердце мое выпускало ростки, они отпочковывались и превращались в такие же сердца, только маленькие. И маленькие сердца бились, стонали и подрагивали в каждом уголке моего тела, они забирались в горло и совершали головокружительный спуск в пах, они звенели, они вскрывали музыкальную шкатулку моего большого сердца острыми перочинными ножами, и я все, все прощала им ради упоительных секунд, минут, дней, недель, лет.

Теперь же я была не намерена прощать – никому и ничего, а «целоваться взасос»… Об этом лучше не думать.

– Ну, ты как там? – запоздало забеспокоилась Шамарина.

– Я в порядке.

– Слава богу! Я ведь предупреждала, душа моя: тот, кто решил завести себе любовника на тринадцать лет моложе, должен быть готов ко всему.

– Я в курсе. – Неужели это мой голос? Пустой, как сгнивший орех, бесцветный, как лак, которым пользовалась моя секретарша. Хорошо, что я ее уволила…

– Ты все-таки как?

– Я же сказала – в порядке.

– Ну и забей. Я ведь предупреждала, душа моя: мужчины такого типа не обещают женщинам ничего, кроме страданий.

– Иди в жопу, – вяло посоветовала я.

– Ты, действительно, в порядке, – обрадовалась Шамарина. – Я просто решила: лучше бы тебе узнать об этом от меня, чем от кого-нибудь другого. Предупрежден – значит вооружен. А вообще, подобных мудаков нужно отсекать хирургическим путем, я всегда так делала. Р-раз – и готово.

Хирург из Шамариной оказался никакой. Хреновый хирург. Одним ударом она отсекла мне голову, выпотрошила грудную клетку, и все мои маленькие сердца грохнулись оземь. И задохнулись, как рыбы без воды. И музыкальная шкатулка грохнулась, за три года я так и не поняла, что она там наигрывала. Теперь же в ее осколках я обнаружила мелодию «You don't know how much you can suffer».

«Ты даже не знаешь, как сильно ты можешь страдать». Соло на саксофоне – Жан Моркс. Аллилуйя!..

До того как Шамарина позвонила мне, наличие маленькой твари с привкусом «Ангела» относилось к разряду субъективных факторов, его можно было списать на мою мнительность, предменструальный синдром или последствия ломовой работы в журнале и агентстве. Сейчас я лицом к лицу столкнулась с объективной реальностью. Сломанная музыкальная шкатулка по совместительству оказалась ящиком Пандоры, и демоны, так долго в ней скрывавшиеся, вырвались на волю.

– Ты на машине? – Оказывается, Шамарина и не думала отключаться.

– Что?

– Я спрашиваю – ты на машине?

– На оленях… А что?

– Я в том смысле… Ты могла бы подскочить в этот чертов кабак. Накрыла бы их тепленькими.

– Нуда, нуда… А что ты там делала?

– Не поняла?

Что делала ты в этом чертовом кабаке? – Я была близка к тому, чтобы возненавидеть несчастную Шамарину, а заодно ее детей, ее котов и ее лошадь Пржевальского.

– Как что? Я зашла туда пожрать. Что еще можно делать в кабаке?

– Ты права. Что еще можно делать в кабаке… Только жрать.

– Такты поедешь туда?

– Не знаю. Да… не думаю… Нет.

– Мне приехать? – Все-таки Шамарина была настоящей подругой.

– Не знаю. Да… не думаю… Нет.

– Определись, душа моя.

– Слушай… У меня хренова туча дел. Я позвоню, когда освобожусь.

Я не стала слушать дальнейший сострадательный лепет Шамариной. Я отключилась. То есть – отключилась полностью, в прямом смысле слова, ничего, кроме могильного холода; ничего, кроме червей, хозяйничающих в моей пустой диафрагме; ничего, кроме бамбуковых кольев, пригвоздивших мое тело к мокрой глине.

Сырость. Темнота. Смерть.

Спустя какое-то время я обнаружила себя стоящей в пробке на Фонтанке. До кабака, о котором говорила Шамарина, было рукой подать, и при желании, даже несмотря на пробку, я могла бы оказаться там минут через десять, в худшем случае – пятнадцать. Я могла бы ворваться в гнусный вертеп, сочащийся острыми соусами, босса-новой и флюидами моего парня, моего бойфренда, моего Большого Брата; флюидами, поток которых направлен совсем не на меня. Я могла бы это сделать, но… представить все последующее не составило большого труда: разъяренная фурия, прочно застрявшая в возрастном промежутке от тридцати до пятидесяти, ловит с поличным своего молодого любовника. Далее – со всеми остановками – нелицеприятное выяснение отношений с привлечением божьей матери и иных матерей, столовых приборов, посуды, а также гитары и маракасов, с боем вырванных у квартета псевдобразильцев, исполняющих «Девушку из Ипонемы» in live в сорока трех вариантах.

Театр кабуки. Шоу «Звезды Сан-Ремо в Кремле». Твою мать.

Нет, такой радости я не доставлю. Ни официантам, ни литографиям Сапаты, развешанным по стенам, ни квартету псевдобразильцев, которые обслуживают кабак. Ни самому Владу.

Его автомобиль я заметила сразу, на стоянке у кабака. Кой черт его, это была моя – моя! – тачка. У Влада не было ничего своего, кроме спортивной сумки, его и самого не было, это я создала его. Вылепила и вытесала. Вымыла и высушила. Заставила думать не только головкой члена. Сволочь. Сволочь. Сволочь.

Но ярость, охватившая меня, улетучилась так же внезапно, как и возникла.

Я просто не в состоянии ненавидеть Влада.

Я могу ненавидеть все, что угодно: раннюю зиму, позднюю весну, изюм, туфли на шпильках, индийские благовония, молочную пенку, междометия «йоу» и «бла-бла-бла», привычку Шамариной ковыряться спичками в ушах, пекинесов, Джулию Роберте, стойкое идиоматическое выражение «твоя бритая киска впирает меня не по-детски», герл-бэнд «Atomic Kids», проколотые пупки, шотландскую волынку, перфомансы и инсталляции (свят, свят, свят!), но ненавидеть Влада я не могу.

Только бы он не увидел меня.

Только бы они не увидели меня.

Только бы я не увидела их.

Выходящих из кабака, держащихся за руки, молодых, прекрасных, целующих друг друга взасос… Лучше об этом не думать.

Я не увидела их. Я благополучно проехала мимо.

Я не увидела их, но увидела множество других, молодых и прекрасных. Город казался переполненным совсем юными людьми, оккупированным ими; выбросившим белый флаг и сдавшимся на милость победителя. Я и не подозревала, что в Питере такое количество молодняка. Разодетого в куртки самой немыслимой расцветки, потягивающего пиво из самых немыслимых банок, украшенного ногами самой немыслимой длины. Их африканские косички стягивали мне горло, их татуировки жгли мне тело, их джинсы и банданы расстреливали меня в упор, только молодость имеет право на существование, говорит Шамарина.

И она права.

Ничего нового в этом шамаринском откровении нет, редакционная политика моего журнала исповедует те же принципы – и будь они прокляты, эти канареечные дольче-габбановские принципы. Трижды прокляты, с сегодняшнего дня, с сегодняшней минуты.

Ты не должна ненавидеть молодость только потому, что она пахнет духами «Ангел», говорила я себе.

Ты не должна ненавидеть молодость только потому, что твой любимый человек предпочел двадцатилетнюю, говорила я себе.

Все это было похоже на мантры, на заклинания шамана, на аутотренинг, цена которому три копейки. Мантры облегчения не приносили. Внутри меня зрела боль, и я никак не могла приспособиться к ней. Малейший поворот головы, едва заметный взмах рук – все приносило страдание, нужно перетерпеть, сжать зубы и перетерпеть, не ты первая – не ты последняя, боль не может продолжаться вечно, когда-нибудь да отпустит, и ты снова сможешь дышать, ходить, улыбаться; напрасные стенания – мозг мой разъедала опухоль, но еще оставалась призрачная надежда, что Влад спасет меня. Нужно только поговорить с ним, и он спасет меня. Остались же в нем какие-то чувства, не могли не остаться, пусть их будет немного, на самом донышке:

этого хватит. На ампулу, на дозу, на обезболивающий укол. Я почти физически ощущала, как в вену втыкается игла, наполненная остатками чувств Влада, и по телу разливается блаженный покой, и боль уходит, уходит…

– Ты еще любишь меня? – спросила я на следующее утро после годовщины, с которой он так меня и не поздравил.

– О чем ты? – Влад казался застигнутым врасплох.

– Ты еще любишь меня?

– Люблю, конечно. – С той же интонацией он мог сказать все, что угодно: «закрой дверь», к примеру, или «говенная была киношка». Но он сказал – «люблю, конечно».

– У тебя кто-то появился, милый?

– С чего ты взяла? Не говори глупостей.

– Мы не спим уже почти месяц.

Влад ухмыльнулся. Не улыбнулся – именно ухмыльнулся, его верхняя губа по-волчьи вздернулась, и из-под нее на секунду блеснула полоска зубов, беспощадных, ослепительно белых. Все-таки прикусу Влада неправильный.

– Что-то такое я слышал о повышенном либидо сорокалетних женщин.

– Не смей говорить мне о моем возрасте! – взорвалась я. – Слышишь, не смей!!!..

– Ну что ты, – испугался Влад. – Успокойся. Просто неудачная шутка… Прости. Последние два месяца были трудными, этот проект с джаз-клубом… Ты же знаешь, детка…

– Не смей называть меня деткой!

Детка. Когда-то это умиляло меня, заставляло совершать глупости; пару лет назад, вдохновленная его «деткой», я свистнула в лиссабонском отеле «Marques De Pombal» два бокала и полотенце. «Детка», вот как, вот оно что. Лучше бы он ударил меня наотмашь.

– Ну что с тобой?

– Я не детка, милый. Я сорокалетняя баба.

– При чем здесь «сорокалетняя баба»?

– При том, что ты завел себе девку. Шлюху.

– Глупости.

– Значит, это не так? Значит, у тебя никого нет, кроме меня?

Спасение было совсем близко. Стоит Владу сказать одно слово, одно-единственное слово, и все станет на свои места, все вернется на круги своя, и я снова буду парить над городом, в небе, заполненном воздушными змеями и сыром манчехо, и любить Влада в лифтах, на подоконниках и на смятых простынях, и во рту у меня снова появится леденец, разве что вкус его изменится – с яблочного на клубничный. Давай, спаси меня, мальчик мой!..

– Значит, у тебя никого нет, кроме меня?

– Никого… – Влад помедлил лишь секунду, и эта секунда стала решающей.

Я поняла: он лжет. Лгут его янтарные глаза, его тяжелый подбородок, лгут его вибрирующие ноздри, каждая щетинка, каждая пора его лица лжет. Спустя полчаса он солгал еще раз – когда трахнул меня. Еще никогда секс с ним не был так отвратителен. С тем же успехом он мог трахать резиновую куклу или одну из латиноамериканских скульптур, стоящих в доме, с тем же успехом он мог забивать гвозди, колоть лед в шейкере, с тем же успехом он мог менять колесо в машине, которую я ему подарила. Но даже не это было самым страшным, даже не это.

Стоило только взмокнуть его плечам, его подшерстку, как чертов «Ангел» так и попер из него, а в зрачках отразился силуэт женщины. И этой женщиной была не я. К тому же он никак не мог кончить и после унизительной двадцатиминутной возни наконец сдался.

– Ты не в лучшей форме. Придется переходить на трехскоростной вибратор. – Еще никогда я не любила Влада так сильно.

– Прости… Что-то со мной не то в последнее время…

– Да.

– Был тяжелый год. Мы оба устали… дорогая.

– Ничего.

Вот я и перестала сопротивляться, вот я и успокоилась под могильной плитой своей бывшей и единственной любви.

– Ничего, милый… Скоро Рождество, можно будет поехать куда-нибудь, отвлечься от всего…

– Видишь ли… – Влад замялся, засопел и принялся судорожно натягивать на себя рубаху, как будто его обнаженное тело стыдилось моего, такого же обнаженного. – Видишь ли… Я должен съездить домой.

– Я думала, что твой дом здесь, – помертвевшим голосом произнесла я.

– Да, но… Домой – значит к родным, на историческую, так сказать, родину. Я три года там не был.

Я ничего не знала о прошлой жизни Влада, а он никогда ничего не рассказывал. Я даже не была уверена, есть ли у него родители; к тому же представить, что этот юный полубог появился на свет обычным путем, было несколько затруднительно. Куда естественнее предположить, что он возник из головы змеи, из полуразрушенного термитника, из раковины, из матадорского плаща.

– Забывать родных – последнее дело. Поезжай, милый. И кстати, хочешь, я поеду с тобой?..

Я сказала это скорее просто так, чем преследуя какую-то цель, но лицо Влада исказилось, застыло, а по виску поползла предательская капля пота. Я любила и каплю, в ней – крошечной, дрожащей – был сосредоточен весь мой мир, вся моя жизнь зависела от нее.

– Не думаю, что это хорошая идея. – Он осторожно стряхнул каплю, и весь мой мир тоже рухнул в пропасть. Следом за ней.

Отчего же? Ты меня стыдишься? Я – твоя постыдная тайна? Ездить с сорокалетней бабой в Амстердам и Лиссабон – можно, а на историческую родину нельзя? Что там растет? Крыжовник?

– Ну при чем здесь крыжовник? При чем здесь сорок лет? Ты и не выглядишь на сорок…

– Прелестный комплимент.

– Давай не будем ссориться, дорогая.

– Я не ссорюсь. Я в бешенстве, – вполне искренне сказала я.

– Не стоит так нервничать. Я и уеду ненадолго, дней на десять максимум. Там проблемы, – туманно намекнул Влад. – И вообще… Мне нужно подумать. Побыть одному некоторое время… Разобраться в себе…

Пока же он разобрался только со мной. Жестко и жестоко, как раз в стиле юных длинноруких полубогов, единственная страсть которых – уличный баскетбол. Кроме того, из своего полуразрушенного термитника Влад выполз не один, у него были хитиновые спутники, и теперь, бессонными ночами, они пожирали мою плоть, роились в голове, да и поездка Влада на историческую родину… Она оказалась фикцией.

Я узнала об этом случайно, пару дней спустя, когда в редакционном коридоре меня остановил Тимур, занимающий в журнале инфернальную должность эксперта по музыкальным стилям. «Влад забыл у меня в кабинете папку» (легкое поигрывание желваками на скулах), «не думаю, что это безотлагательно» (легкое пощипывание подбородка), «вы не могли бы передать ему, босс?» (легкая улыбка). Легкая улыбка означала только одно: «Все мы знаем, что вы спите с этим чесночным плейбоем напропалую, босс, но когда вы делаете это, не мешало бы еще и закрывать дверь на ключ». Совсем недавно, в прошлой счастливой жизни, мы несколько раз попадали в щекотливые ситуации с незапертой дверью, – теперь воспоминание о них лишь усилило боль.

Папку я взяла, тем более что Влад ждал меня внизу, у лифта (мы вместе собирались пообедать), и нас разделяло всего тринадцать этажей. Между двенадцатым и одиннадцатым я расстегнула молнию на папке. Между одиннадцатым и десятым – бегло просмотрела заголовок статьи о клубе «Гравицапа», а между девятым и восьмым я увидела это.

Две путевки в Теберду, на горнолыжный курорт NN. Этот курорт был хорошо знаком мне, в наш самый первый год мы уже отдыхали там с Владом: я могла выбрать любой другой курорт, в Австрии, во Франции, но повезла его в Теберду. Я ездила туда много лет кряду, со спутниками и без, скалы Теберды были живописнее любых Альп, ледники потрясали воображение, не слишком обустроенные трассы захватывали дух и повышали уровень адреналина в крови до критической отметки. Это была фантастическая поездка: вывихнутая стопа у Влада, сломанный сноуборд у меня, в хлам зацелованные губы у обоих, что могло быть чудеснее? Только – отправиться туда с девкой. Со шлюхой, липучкой, дешевкой, дрянью.

Верх цинизма.

Разнести в щепы кабину лифта, раскроить череп Владу – это было бы достойным и вполне понятным выплеском эмоций, но ничего такого я не сделала. Напротив, выйдя – улыбнулась ему самой лучезарной из своих улыбок:

– Я так соскучилась по тебе, милый…

– Мы же виделись пятнадцать минут назад, – недоуменно пожал плечами Влад.

Влад, Влад, еще месяц назад ты сказал бы мне совсем другое!..

Надо бы перестать обедать вместе, если он больше не любит меня. Надо бы перестать спать в одной постели, если он больше не любит меня. Надо бы перестать жить, если он больше не любит меня.

Перестать жить.

Отличная мысль. Просто отличная.

– …Ты все-таки решил уехать? – спросила я, когда мы заказали кофе.

–Да.

– На историческую родину?

– Да.

Кто бы мог подумать, что исторической родиной беспородного, шелудивого пса Влада окажется благословенное орлиное гнездо в Карачаево-Черкессии!..

– Имя-то у нее есть?

– Конечно, – промямлил он с неохотой. – Выдропужск. Город Выдропужск.

Выдропужск, с ума сойти! Крыжовника там точно завались.

– Поеду туда на Рождество.

«Это карачаевский Выдропужск или кабардинский?» – едва не сорвалось у меня с языка.

– Может быть, все-таки возьмешь меня с собой?

– Нет, – отрезал Влад. Так перерезают пуповину, так перерезают веревку, и тело самоубийцы с глухим стуком падает на землю.

– Впрочем, у меня масса работы на Рождество. И я тоже должна буду уехать.

– Куда? – Влад даже не потрудился, чтобы придать своему голосу хоть каплю заинтересованности.

– В Москву, – сказала я первое, что пришло в голову. – Пара фестивалей, пара громких премьер, все это надо освещать. И потом – у меня съемки. Пригласили на передачу.

– А-а…

– Ты не спросил – какую.

– Извини. Задумался.

– Арт-проект для канала «Культура», – соврала я.

– Поздравляю.

– Спасибо.

Влад не удивился, что я сообщила ему о невесть откуда взявшихся съемках в самый последний момент, он не удивился и тому, что я не зову его с собой; у Влада просто не было сил удивляться. Все его силы ушли на девку, шлюху, дешевку, дрянь, на обслуживание ее ненасытных двадцатилетних губ, на составление каталогов ее родинок, на прокладку навигационного курса по ее телу.

…Все последующие дни ушли на то, чтобы сочинить план. Поначалу я занялась им, чтобы хоть как-то отвлечься от боли, угнездившейся в организме. Отвлечься не удалось, потому и план получился несколько сюрреалистическим, зыбким, державшимся на честном слове. Я бродила по нему, путаясь в складках пейзажа, то и дело натыкаясь на нестыковки и неувязки; найти отправную точку – вот что было важно. И я ее нашла.

Эрик.

Эрик был владельцем микроскопического джазового клуба в Амстердаме, наполовину марокканцем, наполовину французом. Я познакомилась с ним задолго до Влада, секс у нас не получился вовсе, – может быть, именно поэтому мы стали довольно близкими друзьями. Эрик обожал тайскую кухню (впрочем, он обожал все кухни, кроме голландской), Дюка Эллингтона и русскую ненормативную лексику. «Йоб твойу мат, фью-ю-ю» – именно к этому сводились довольно прихотливые Эриковы взаимоотношения с миром. В его клубе и шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на романтичного гея, жизнерадостных фриков, толерантных любителей марихуаны, порноактрис и трансвеститов, которых хотелось пристрелить. Всех до единого. Кроме того, Эрик вечно подкармливал бездомных подростков-арабов и престарелых, затерявшихся во времени хиппи. Договориться с Эриком не составило особого труда, на телефонный разговор с ним ушло минут двадцать, не больше.

Аза пять дней до Рождества и за три дня до вступления в силу горнолыжных тебердинских путевок я выложила перед Владом билет на самолет до Амстердама и внушительную пачку евро.

– Завтра ты летишь в Амстердам, – тоном, не терпящим возражений, сказала я.

– Это невозможно. – Влад скуксился.

– Ты что, уже взял билеты в этот свой… Китеж-град?

– Выдропужск… Нет, но… Как раз завтра собирался.

– Думаю, твоя историческая родина не провалится в тартарары, если ты посетишь ее чуть позже. Жили же они без тебя столько лет. Так что несколько дней погоды не сделают.

– И чем мне заняться в Амстердаме? – Конфликт со мной вовсе не улыбался Владу. Он хотел решить все полюбовно, сукин сын.

– Джазовый фестиваль. – Я строго придерживалась легенды. – Эрик встретит тебя в аэропорту. Потусуешься несколько дней, соберешь материал на статью – и свободен.

– Это невозможно.

– Я ведь не только твоя любовница, Влад. – Слово «любовница» далось мне с трудом, я едва пропихнула его сквозь зубы. – Я еще и твой босс. Это работа, милый, ничего личного.

– Почему бы не полететь Тимуру? Думаю, он бы не отказался смотаться в Амстердам на пару дней.

Никто бы не отказался смотаться в Амстердам, ты и сам бы не отказался всего лишь какой-то сраный месяц назад. Влад, Влад, неужели ты думаешь, что я поверю, что полумифический Выдропужск, сто выдропужсков, тысяча, стоят одного Амстердама? Просто смех. Не надо парить, как говорит Шамарина.

– Тимур бы не отказался. Но у него нет открытой шенгенской визы. У него нет, а у тебя – есть.

– У тебя тоже есть.

– И у меня есть, ты прав. Но послезавтра я еду в Москву. У меня съемки-,-™ забыл?

Все, все еще можно было исправить. Скажи Влад: «А почему бы нам не полететь в Амстердам вместе, детка?», или «А почему бы нам не поехать в Москву вместе, детка?», или «Зачем же нам разлучаться на Рождество, детка?» – скажи он это, и я упала бы его к ногам, растворилась бы в его волосах, затихла бы у него на груди. Но Влад не сказал ничего, кроме: «О'кей. Я полечу».

– Тебе плохо? – добавил он, помолчав. – Что-то болит?

Мне было не просто плохо. Я загибалась.

– Все в порядке. Так… Предчувствие раннего климакса. Не обращай внимания. Надо выспаться. Пожалуй, приму сегодня снотворное.

Снотворное. Еще одна деталь пейзажа после битвы, еще один пункт в плане. Я демонстративно выпила на ночь таблетку нитразепама, здоровый сон должен наступить через сорок пять минут и продлиться шесть-восемь часов. Пока я лежала в постели с постмодернистской сранью «Замки гнева» в руках, Влад нарезал круги по дому, время от времени заглядывая в спальню.

– Полежи со мной, – попросила я. – Мне станет легче.

– Конечно.

Теперь, когда Влад прилег рядом, ощущение склепа, в который превратилось мое тело, стало полным. Влад был скован, холоден, неподвижен, но по-другому вести себя в склепе нельзя. Не плясать же там джигу, в самом деле.

Ты меня не обманешь, сукин сын. Ты меня не проведешь.

Закрыв глаза, я размышляла о том, что предпримет Влад, когда я засну: позвонит своей девке или наберется наглости и вообще уйдет из дома.

Он позвонил.

В два часа ночи, когда я начала рубиться без всякого снотворного, Влад выскользнул из спальни. Выждав контрольные несколько минут, я отправилась следом.

Дверь в ванную была приоткрыта, все краны включены. И в шум воды вплетался его приглушенный голос: «…говорю же тебе, бэби, я узнал об этом только сегодня вечером… командировка, обыкновенная командировка… ну и что, что Амстердам?., ну откуда же я знаю, что у нее в голове?., нет, не получится… самолет утром… вдруг ей придет в голову устроить провожания… не ори на меня… ничего не отменяется, бэби… езжай туда сама… а я подъеду чуть позже… обещаю тебе… поскучаешь пару деньков, зато потом… все… я не могу долго говорить… она может проснуться… я буду на связи, бэби… да… и я… и я…»

Бэби.

Вот как Влад называет свою девку – «Бэби».

Она.

Вот как Влад называет теперь меня – «она».

«И я… и я…» И я люблю тебя до умопомрачения. И я умираю без тебя… И я хочу ловить с тобой рыбу, болтать ногами в прохладной воде, есть виноград, пить текилу, глазеть на прохожих, мокнуть под дождем, стрелять сигареты, кататься на колесе обозрения, читать правила поведения пассажиров в метро, стричься, пускать мыльные пузыри, собирать марки, кормить пингвинов пломбиром, быть с тобой, пока смерть не разлучит нас… Будь ты проклят, сукин сын. Будь ты проклят!

«Откуда же я знаю, что у нее в голове…» О, Влад, ты еще не знаешь, что у меня в голове!..

***

…Жегалыч встречал меня в маленьком поселке у подножия гор. Отсюда до горнолыжного курорта NN было сорок минут езды.

Витя Жегалов, или попросту Жегалыч, числился старым корешем моего бывшего мужа. Лет десять назад он, коренной петербуржец, осел в Карачаево-Черкессии и, кажется, даже женился. Чем занимается Жегалыч на самом деле, я не знала и не хотела знать, нам и без этого хватало тем для разговоров. За то время, что мы не виделись, Жегалыч заметно округлился и погрузнел, у него появилось брюшко, которое он (не слишком удачно) пытался задрапировать лыжной курткой.

– Привет, – буднично сказал Жегалыч и чмокнул меня в щеку: так, как будто мы расстались неделю назад и всю эту неделю ежедневно созванивались. – Хреново выглядишь.

– Хреново, – согласилась я.

– Болеешь?

– Смертельно.

– Что, правда?

– Правда. Я смертельно больна, Витюша.

Жегалыч дернул себя за нос и поскреб подбородок. Он поверил мне, сразу и безоговорочно.

– Беда, – только и смог выговорить он. – А у меня двойня родилась. Пацаны.

– Поздравляю, – сказала я без всякого выражения.

– Вот черт… Или дети для тебя больная тема?

– Для меня больше нет тем – ни больных, ни запретных. Ты… Ты все достал?

– Сделал, как просила.

Жегалыч никогда не задавал лишних вопросов, он вообще не задавал вопросов, за это я и любила его.

– Значится так. Номер для тебя заказан. И держи ключи от машины, она в твоем распоряжении. – Жегалыч пнул ногой по колесу устрашающего вида джипа. Не слишком нового, но добротного. – Присядем?..

Мы забрались в салон и несколько минут сидели молча.

– А остальное, Витюша?

– В бардачке.

– Господи ты боже мой… Как же тебе все удается?

– Что?

– Сплошная нелегальщина. Сплошной криминал.

– Ну дык… – Жегалыч усмехнулся и подмигнул мне левым глазом. – Это же Кавказ. И связи старого разведчика.

– Ты же в отставке!

– Бывших разведчиков не бывает, – выдал Жегалыч очаровательную банальность. – Слушай… А может, наплюешь на эту гребаную турбазу? Поедем ко мне… Я тебя с женой познакомлю, с пацанами моими… Водки треснем, поговорим по душам…Ты мне про Питер расскажешь, закрылись там рюмочные или нет. Русскому человеку на Кавказе смерть, русскому человеку всегда русского человека не хватает.

– Русскому человеку не хватает мозгов, – не согласилась я с Жегалычем. – И адекватного восприятия действительности. От Бориса ничего не слышно?

Борисом звали моего бывшего мужа. Я не вспоминала о нем тысячу лет, а теперь вот вспомнила.

– Последний раз видели в Париже, под мостом Аустерлиц, в обществе клошаров. Исполнял по просьбе японских туристов «В парке Чаир распускаются розы». А капелла.

– Да ладно тебе! – Жегалыч все-таки заставил меня улыбнуться. – Я серьезно.

– А если серьезно… Зачем тебе Бориска? У тебя молодой любовник…

– У меня больше нет любовника. Ни молодого, ни старого. Никакого.

– Эх… – Жегалыч наклонился и приобнял меня. – Люблю я русских женщин…

– Как будто нерусские по-другому устроены.

– А вот и представь себе, что по-другому… У меня ведь было много женщин, самых разных…

Сейчас Жегалыч начнет паять мне, как его ублажали дамочки из племени тутси, японские гейши, сальвадорские партизанки и как завкафедрой славистики Калифорнийского университета делала ему минет.

– Что, и вьетнамки были?

– А то… – Жегалыч раздул ноздри. – Как не быть? Были. Массаж ступней они делают потрясающе.

– Верю на слово.

– А Бориска где-то в Латинской Америке. Ты же знаешь, он всегда был авантюристом.

– Склонным к бродяжничеству авантюристом, заметь.

– Точно. Это ведь только я у печки сидеть люблю… Слушай… У меня есть его электронный адрес. Хочешь дам?

– Нет. Не нужно.

– А анекдот хочешь? Свежатинка. Смешной до жути. Чукча во время ловли нерпы отморозил себе жопу…

– Анекдот тоже не хочу. Тем более что я его знаю…

…Я остановила машину у первого же поворота. И открыла бардачок. Умница Жегалыч не подвел меня: в бардачке лежал плотный непрозрачный пакет, перетянутый шелковым шнуром: крест-накрест. Шнур был завязан на бантик, и этот бантик вызвал у меня умиление. Если внутри окажется еще и открытка «Желаю счастья» (белые хризантемы на красном фоне), я нисколько не удивлюсь.

Кажется, я рассмеялась. А потом вытащила из рюкзака диск «Night Light Jazz» и сунула его в магнитолу.

Вот так. Хорошо.

«My funny Valentine» Бена Вебстера. Пусть будет «My funny Valentine», не век же слушать «You don't know how much you can suffer». А «Мой забавный Валентин» подойдет. Он будет в жилу. Будет в струю.

Мой собственный забавный Валентин парился сейчас в Амстердаме, в обществе фриков и порноактрис, слушал деликатный европейский саксофон и сентенции говоруна Эрика на тему «йоб твойу мат». И он даже не знал, как сильно я люблю его. Как невыносимо, как болезненно, до содранных ногтей люблю. Последний раз я видела эти горы, этот снег его глазами, в этих ущельях еще можно было услышать эхо его поцелуев. Если прислушаться.

Но прислушиваться я не стала, я дернула за конец шнура.

В пакете лежал промасленный сверток, а в свертке – пистолет. Тускло блестевший «Макаров», восемь патронов в обойме, звездочка на рукояти. Стоило мне только взять пистолет в руки, как боль, все последние недели не отпускавшая меня ни на минуту, притихла, струсила, сжалась до размеров горошины. И сконцентрировалась в правом виске.

Искушение было так велико, что я на секунду прикрыла глаза. Почему бы И нет? Почему бы не покончить все разом? Прямо сейчас. Поднести дуло к виску и выпустить пулю прямо в очаг боли. Трасса здесь довольно оживленная, так что найдут меня быстро. Тело отправят в Питер первым же грузовым рейсом, мальчики из журнала и девочки из агентства встретят его, а затем и проводят: в последний путь. Впрочем, на многочисленность похоронного десанта я не рассчитывала, да и плевать мне было на всех. Кроме одного человека. И я вовсе не была уверена, что он не предпочтет поездку сюда стылому участию в моих похоронах. А если и останется, чтобы отдать мне последний долг, рядом с ним будет его девка. Шлюха, липучка, дешевка, дрянь.

Его бэби.

Нет, мой забавный Валентин. Такого счастья ты от меня не дождешься.

…За последние несколько лет курорт NN сильно изменился. Я добралась до него уже в сумерках, так что подлинный масштаб изменений мне предстояло оценить лишь наутро. Но кое-что было заметно и сейчас: новая парковка, забитая самыми разными машинами: от джипов до малолитражек; два новых крыла, пристроенных к старому корпусу, небольшой ресторанчик на месте бывшего пункта выдачи горнолыжного инвентаря. Ресторанчик назывался «X-files». И судя по всему, был главным центром вечернего досуга.

Зарегистрировавшись и получив ключи, я отправилась в номер.

По странному, почти мистическому стечению обстоятельств, это оказался тот самый номер, который мы снимали с Владом три года назад.

Я посчитала это знаком. Пока еще была в состоянии хоть что-то считать, хоть о чем-то думать, хоть что-то чувствовать. Воспоминания навалились на меня, едва я переступила порог, сбили с ног, лишили сил. Тот же силуэт сосны в окне, та же линия горных вершин. Безумная мысль заставила меня вздрогнуть: сейчас откроется дверь ванной, и в комнату войдет Влад, вытирая полотенцем мокрые волосы. Голый (он любил ходить по номеру голым), прекрасный, как античная статуя, до краев наполненный юностью и желанием.

– Влад, – тихонько позвала я. – Влад!.. Скажи мне… Скажи мне хоть что-нибудь…

Ответа не последовало.

Около часа я пролежала на кровати, глядя в потолок сухими, невидящими глазами. Тело мое ныло, все кости казались переломанными, все внутренности сбились в один бесформенный ком; куском мяса – вот чем я была. Куском бесполезного мяса, куском дерьма.

Если бы я действительно решила покончить с собой – я бы сделала это именно сейчас. Но я не сделала. Такого счастья ты от меня не дождешься, мой забавный Валентин. Мой смешной, потешный, забавный Валентин.

Через час я заставила себя подняться и принять душ. Мысль о бэби вела меня под уздцы, тащила на коротком поводке, подталкивала в спину. Если мои расчеты верны (а они не могут быть неверными), то бэби уже приехала сюда. Или приедет в самое ближайшее время. Значит, есть вероятность увидеть ее сегодня в «X-files», не будет же она сычом торчать в номере. Или в крайнем случае – завтра. Либо в холле, либо у подъемника, либо на одной из трасс. Меня совершенно не беспокоило то, что я никогда не видела ее раньше.

Я узнаю ее.

В конце концов, ее… о, господи, дай мне силы это пережить!., ее любил Влад, а я чувствовала Влада как никто. И потом – духи. Чертов «Ангел». Но если и это не сработает, если и это… Дня через три-четыре сюда приедет он сам. И тогда я точно узнаю ее. Она, бэби, будет рядом с ним. И тогда в их безоблачном горнолыжном (порнолыжном, твою мать, порнолыжном!) ландшафте нарисуюсь я. Я явлюсь им как бог из машины, с пистолетом «Макаров» в руке. Можно только представить, как вытянутся их физиономии, как затрясутся их поджилки, как они наложат в штаны; кусок дерьма – не я. Куски дерьма – они. Собственно, вот для чего мне был нужен пистолет, вот зачем. Посмотреть на сладкую парочку сквозь его дуло, а дальше…

Я понятия не имела, что будет дальше. Что будет, то и будет. Пробьемся касками, как говорит Шамарина.

А сейчас я отправлюсь в «X-files».

***

…Я сразу узнала ее.

Хотя она вовсе не была похожа на бэби. Мое усталое, измотанное арьергардными боями за Влада воображение рисовало платиновую блондинку модельной внешности, со стертым среднестатистическом лицом карманной Клаудии Шиффер, с самовлюбленными ключицами и мозгом пересмешника. Бэби должна была обожать трахаться под Кении G, жрать шоколад под «Пет Шоп Бойз» и грустить о быстротечности времени под Дженнифер Лопес. Бэби должна была повсюду искать зеркала, подкрашивать губы, даже заходя в сортир, и задалбывать окружающих тем, какой волнительный писатель Паоло Коэльо. Бэби должна была быть женственна до состояния студенистости, но при этом мастерски превращать в желе своего любовника, как только он отказывал ей в какой-нибудь девичьей прихоти. И хотя платиновые блондинки модельной внешности бывают совершенно разными, я хотела видеть бэби именно такой.

Полной, абсолютной, восхитительной дурой, чтобы сказать (если не Владу, то хотя бы себе самой): и на эту кретинку ты меня променял?..

Я сразу узнала ее, я сразу узнала этот запах, он доминировал над всем: над карликовыми побегами «Хьюго Босс», над чахлым подлеском «Мабуссен», над поваленными стволами «Органзы», над песчаной почвой «Самарканда».

«X-files» был переполнен: множество молодых и не очень лиц, покрытых мимолетным зимним загаром, множество компаний. Бэби же сидела за столиком в углу у окна, в абсолютном одиночестве. Именно из этого угла и тащило «Ангелом». За те десять минут, что я наблюдала за ней, к бэби подкатилось не меньше четырех типов. Очевидно, с подогретой алкогольными парами жаждой познакомиться. Но всех четверых бэби каким-то образом спровадила.

Что ж, я буду пятой.

Прихватив в баре кофе и рюмку коньяка, я направилась в вонючий ангельский угол.

– Вы позволите? – спросила я, остановившись у столика. И чуть было не добавила «бэби», но вовремя спохватилась. – Вы позволите присесть?

– При условии, что вы не будете ко мне приставать, – лениво процедила бэби.

Однако!..

– Не буду.

– Тогда прошу.

Ей, действительно, было двадцать. Никак не больше, ни на день. И она была не блондинкой, а самой натуральной брюнеткой. Короткая, почти экстремальная, мальчишеская стрижка венчалась концептуальной буддистской косичкой, а в правом ухе болталась сережка в виде креста. Туда же, в правое ухо, был воткнут наушник от плейера. Сам плейер лежал на столе в компании зажигалки «Zippo», стакана с молочным коктейлем, рюмки водки и двух пачек «Мальборо». Из пепельницы уже торчало штук десять окурков: бэби выкуривала сигареты до самого фильтра. Так в двадцать лет курила я сама.

По «X-files» свободно перемещались массы сизого дыма, в нем было шумно и тепло, но не настолько, чтобы сидеть здесь в майке. А бэби сидела в майке. Уж не для того ли, чтобы каждый желающий мог по достоинству оценить ее воинственно торчащую грудь, ее провокационно выпирающие соски? Уж не для того ли, чтобы каждый желающий мог полюбоваться ее шикарными татуировками: растительный орнамент на правом предплечье и кельтский узор, опоясывающий левое. Шею бэби стягивало с полдюжины дешевых бус, которые можно купить в любом магазинчике, торгующем псевдоэтнической лабудой. И еще… еще бандана на запястье.

Бандана добила меня окончательно.

Некоторое время я рассматривала бэби, я жадно пожирала ее глазами, нисколько не стыдясь своей жадности.

– Что-то не так? – поинтересовалась наконец бэби. – У меня что, сопля из носа торчит?

– Нет. – Я смутилась. – Все в порядке. Сопля не торчит.

– О'кей.

Слово «о'кей» я ненавидела ничуть не меньше, чем междометия «йоу» и «бла-бла-бла», но слетевшее с губ бэби, оно почему-то не вызвало у меня протеста.

А самым странным оказалось то, что бэби вообще не вызвала у меня протеста.

Ее нельзя было назвать ни красивой, ни даже хорошенькой, но… Она была ослепительна.

Ослепительна. Именно так. Высокий упрямый лоб, резко очерченные скулы, широкие, почти мужские брови и глаза цвета гречишного меда. Глаза были особенно хороши. Глаза и губы по-детски пухлые, смугло-розовые. Даже крохотная болячка в правом уголке нисколько их не портила.

– Что вы слушаете? – спросила я.

– А-а… Одних мощных людей.

– Что именно? – Я проявила завидную настойчивость, я была готова на все – лишь бы бэби не сорвалась с крючка.

«Раммштайн», «Гуано Эйпс», хор балканских цыган, на худой конец – Земфира со товарищи, какая разница, что слушает бэби?

Но ее ответ меня поразил:

– Джазовые ребята. «Сингерсанлимитед».

«Singers Unlimited»! Я обожала «Сингерсанлимитед»,

я заслушала до дыр три их диска, их изощренный и прозрачный джазовый вокал заставлял мое сердце биться быстрее, а ноздри трепетать. Я почти не расставалась с ними, пока не появился Влад. А когда он появился – я рассталась не только с ними, я рассталась со всем. Без всяких сожалений.

«Singers Unlimited», надо же!.. Встретив Влада, бэби и не подумала от них отказаться, наверняка она не отказалась и от всего остального, что было в ее двадцатилетней жизни. В этом и заключалась вся разница. Вся пропасть между нами.

– «О, Джинджи…» – напела я бэби начало песни па почти безукоризненном английском.

И бэби впервые взглянула на меня со жгучей заинтересованностью.

– Круто! Впервые вижу в России человека, который знает «Сингерсанлимитед». – Она широко улыбнулась, и на щеках у нее проснулись и сладко зевнули ямочки. – А еще что-нибудь можете?

Я тут же выдала кусок из «Прелюдии к поцелую».

– Вы меня убили, – констатировала бэби.

– Я случайно. Это была шальная пуля.

– Вы мне нравитесь, – вынесла вердикт бэби. – Вы клевая телка.

– Польщена.

– Меня зовут Александра. Можно – Сашка. Можно – Шурик. Как хотите, я на всё откликаюсь. А вас?

– Елена, – я на секунду задержала дыхание, – Елена Викторовна.

– Ну, – бэби дернула себя за мочку уха, – какая же вы Викторовна, не смешите! Я буду звать вас…

– …только не Ленком. Когда меня называют Ленок, я покрываюсь прыщами.

– Как насчет Алены?

– Терпимо. Но Лена все-таки лучше.

– О'кей. Лена так Лена. Курите? – Бэби королевским жестом пододвинула ко мне пачку «Мальборо».

– Нет. Бросила.

Гречишный мед ее глаз подернулся тонкой корочкой сочувствия:

– Почему?

– Как почему?.. Бросила, и все. Две пачки в день – это было чересчур.

– Да нет. Две пачки – это нормально.

– Кому как… И потом – возраст… Цветлица. Хрипы в легких…

– Вот фигня. – Сочувственная корочка стала ощутимо толще. – У вас обалденный цветлица… А с тех пор, как бросили, – не тянуло снова закурить?

– Тянуло. Еще как!

– Никогда не поздно отказаться от вредной привычки воздержания от табака. Вам ведь нравилось курить?

– Очень. – В этом я не признавалась даже Владу.

– Видите! – тут же уличила меня бэби. – В жизни не так уж много удовольствий, чтобы вот так, за здорово живешь, отказаться хотя бы от одного из них.

Интересно, почему такая простая и ясная мысль до сих пор не приходила мне в голову?

– Вы правы, Александра. То есть… Сашка.

– Ну так что?

Бэби ловким движением выбила сигарету из пачки. Она искушала меня, провоцировала, даже кончик ее концептуальной буддистской косички раздвоился, как язык у змеи. И я сдалась. Я взяла сигарету из пальцев бэби. Жестких и нежных одновременно, засиженных дешевыми серебряными кольцами, – таких, какими и положено быть пальцам двадцатилетних.

Бэби щелкнула зажигалкой, я прикурила и сделала первую глубокую затяжку.

– Ну как? – поинтересовалась она.

– Божественно! – Я выпустила колечко из дыма. Потом – еще одно.

– Супер! – Гречишный мед потек следом за колечками. – Вы и вправду потрясающая.

Потрясающей была она. И дело оказалась не только в ее двадцати годах, а в той ауре, которая витала вокруг нее, которая мгновенно выделяла бэби из любой толпы. Мы не просидели за одним столиком и получаса, а я уже узнала, что это такое: скорбное амплуа подруги главной героини. У меня никогда не было комплексов насчет собственной внешности, и завести знакомство не составило бы особого труда и сейчас, если бы… Если бы не бэби: все смотрели только на нее и обращались только к ней. Ну почему, почему Владу не попалась платиновая блондинка, тогда бы у меня сохранился крошечный шанс. Но против витальной, обладающей животным магнетизмом юной провокаторши шансов у меня не было.

– Интересный запах, – сказала я, докурив первую сигарету до фильтра и слегка опьянев от ворвавшегося в мой дистиллированный организм никотина.

– Что вы имеете в виду?

– Ваши духи.

– А-а… – Бэби прижала к губам кончик носа, а потом обнюхала банда ну на запястье. – Это «Ангел».

– Вам идет.

– Вы полагаете? Вообще-то я не очень люблю духи. Точнее, стараюсь ими не пользоваться. Духи – это такое лукавство… Это все равно что шубу летом таскать только потому, что у тебя хреновая фигура. Человек должен быть естественным, а в духах нет ни капли естественности. Сплошной обман. Сплошное надувательство.

От столь продолжительной программной речи мне стало не по себе.

– Тогда зачем вы ими пользуетесь?

– Это подарок моего парня. «Ангел» на моей коже – его слабость. А к слабостям своих парней я отношусь с пониманием.

– Ваш парень… Он приехал с вами? – осторожно подбирая слова, спросила я.

– Влад? Нет. Стала бы я сидеть в этом гадюшнике, если бы он приехал со мной!.. Но он тоже здесь появится. Дня через три. В самый последний момент у него образовалась срочная командировка…

– На Рождество?

Он работает в журнале… Знаете, такие тупые глянцевые псалтири, которые учат тебя, как жить… Что слушать, что носить и как сделать твоему парню эротический, массаж, чтобы он отъехал до Владивостока. Мертвечина. Туфта. Срань господня. Вот он там и числится падальщиком. А сейчас полетел выклевывать что-то в Амстердаме. Вы были в Амстердаме?

Я неопределенно покачала головой, предоставив самой бэби решать, была ли я в Амстердаме или нет. И пока бэби решала, я – уже сама – подкурила себе вторую сигарету. Вот и все. Никаких сомнений. Это она. He-шлюха, нелипучка, не-дешевка, не-дрянь. Не-девка.

Бэби.

– Амстердам – попсовый город, – сказала бэби. – И всегда такой, каким ты хочешь его видеть. Я не очень-то люблю его…

– Как духи?

– По-другому. Вот Париж, к примеру, – шлюха фригидная и расчетливая. А Амстердам – шлюха, дающая всем бесплатно. Только из любви к чистому искусству.

– Шлюха со знанием приемов эротического массажа?

– Именно. – Бэби откинулась на стуле, с шиком затянулась и выпустила сразу три кольца.

– А вы и в Париже наследили?

– J'ai passe une tres bonne soiree, – на вполне сносном французском произнесла она.

«Было очень мило». Паршивка!..

Sans aucun doute1. – Мой французский был не в пример лучше французского бэби. Мой французский был безупречен.

– Ой! – Бэби дернула серьгу в ухе.

– Ай! – Я почти зеркально повторила ее движение, с той лишь разницей, что в ухе у меня скромно приютился бриллиант по цене в полторы тысячи долларов.

– Потрясающе. – Бэби в очередной раз ослепила меня ямочками на щеках. – Вы тонкая штучка.

– Девушка на миллион баксов.

– Именно.

Бэби не покоробили ни «девушка», ни «миллион». У меня нет шансов. Никаких.

– И вы здесь одна?

– Одна!

– Почему? – Простота вопросов бэби граничила с откровенным бесстыдством.

– А почему я должна быть не одна?

– Такие места не рассчитаны на одиночество. Разве что вы решили оторваться. Подснять себе кого-нибудь.

– Я похожа на человека, который нуждается в том, чтобы кого-то подснять?

Бэби принялась изучать меня: пытливо, сосредоточенно, закусив от напряжения нижнюю губу. С таким выражением лица изучают старинные манускрипты, годовые кольца на деревьях, анатомическое строение морского конька.

– Нет, пожалуй, нет. Вы похожи на человека, который нуждается в том, чтобы кого-то любить. Без памяти.

Разбитая музыкальная шкатулка в моей груди издала прощальный звон: последняя пружина ее механизма лопнула.

– Я и любила… И люблю. Без памяти. Только это ему больше не нужно. Он встретил другую.

– Ну и мудак! – Бэби так грохнула кулаком по столу, что рюмка с недопитой водкой подпрыгнула и опрокинулась.

– Я тоже так думала…

– А теперь?

– Теперь нет. Он просто встретил другую. Полюбил заново. А новая любовь никогда не платит по старым векселям.

Стоило мне только сказать это… Стоило мне только произнести, как случилось уж совершенно невероятное: бэби перегнулась через столик и поцеловала меня в щеку.

– Если я скажу тебе «забей», – она перешла на «ты» совершенно естественно, – ты все равно меня не услышишь. Так?

– Да.

– Значит, должен быть еще какой-нибудь выход.

– Какой?

– Анаша! – Бэби снова качнулась на стуле и рассмеялась беззаботным бесстрашным смехом. – Я привезла с собой шикарную таджикскую дурь. Айда ко мне в номер курить!..

***

…Ее номер был полностью идентичен моему. Стой лишь разницей, что в окне не было никакой сосны. Одни лишь горы. На полу перед дверью валялся потертый кожаный рюкзак (бэби даже не удосужилась распаковать вещи), а на столе стоял ноутбук. Старенький ноутбук, напомнивший мне мой собственный – пятилетней, а то и семилетней давности. «Compaq» или что-то вроде того.

– Садись, ложись, делай что хочешь, – жестом гостеприимной хозяйки бэби развела руками.

Я нацелилась было на кровать, но неожиданно меня обдала арктическим холодом мысль: пройдет каких-нибудь вшивых три дня, приедет Влад и они начнут заниматься любовью. На этой самой кровати. И Влад будет запускать руки под майку бэби, и расстегивать пуговицы на ее мешковатых джинсах, и касаться ртом ее татуировок, и трогать языком крест в ее ухе, и покусывать зубами ее торчащие победительные соски, и… и… Подойти ближе к сплетенным телам Влада и бэби я не решилась. И как подкошенная рухнула на пол у кровати.

Бэби посмотрела на меня с одобрением.

– Вот и я обожаю сидеть на полу… Сейчас забьем косячок, и нам захорошеет.

Она устроилась неподалеку от меня, вытащила из внешнего кармана рюкзака пачку «Беломора», а из внутреннего пакет с анашой и с поразительной ловкостью забила косяк, послюнив напоследок его кончик.

– Не много у тебя вещей, – заметила я.

– Я просто мобильный человек. К тому же вещи меня утомляют. У меня с ними сложные отношения. И вообще… Если честно, я бы хотела родиться во Французской Полинезии и всю жизнь проходить голой.

– Завидная мечта. И легко выполнимая. – Ревность снова полоснула ножом мне по глазам. – С такой-то фигурой.

– Ну, тебе тоже грех жаловаться. – «Беломорина» вспыхнула красным огоньком и затрещала: это бэби сделала первую затяжку. – Ты, кстати, откуда?

– Я? Из Питера.

– Круто! Бывает же такое!.. Я тоже из Питера. Нет, ну надо же! Земеля земелю всегда поддержит, а? Права я?

– В каком смысле поддержит?

– Ну… Вот ты на лыжах катаешься?

– Катаюсь.

– А я нет.

– Правда, что ли? – изумилась я.

– Истинная. – Для убедительности бэби прикусила ноготь большого пальца. – Я на них даже не стою. Научишь меня?

– Не знаю… Лучше бы тебе обратиться к инструкторам. Их здесь как грязи.

– Держи! – «Беломорина» перекочевала в мои руки. – Я не хочу, чтобы инструкторы. Я хочу, чтобы ты. Не переживай, я способная. С парашютом уже прыгала, с аквалангом спускалась, теперь остались горные лыжи.

– Ну, много чего осталось… Гонки на собачьих упряжках, например. Полет на воздушном шаре… Вокруг света за восемьдесят дней.

– Все впереди.

Бэби придвинулась ко мне близко, слишком близко. Ее глаза плыли надо мной грозовым облаком, ее губы покачивались надо мной, как лодки, ее подбородок опрокинулся, как чаша, полная молока.

– Все впереди, слышишь? У нас вся жизнь впереди. Целая огромная жизнь.

***

…Я проснулась от глухого стука в окно.

Стекло было залеплено точками снега, и пока я соображала, что бы это могло быть, в него ударил очередной снежок. После чего последовал пронзительный короткий свист.

Бэби.

Бэби сидела на сосне прямо напротив окна моего номера, оседлав толстую ветку. Высота была приличная, сосновый ствол – абсолютно гладким, как ей удалось забраться сюда, оставалось загадкой. Она могла бы постучать в двери номера, но предпочла разбудить меня таким экстравагантным способом. Она была бэби, и это все объясняло.

– Сума сошла! – крикнула я, открывая окно. – Зачем ты залезла туда, сумасшедшая?

– Чтобы сказать, что день сегодня будет офигительным! И еще, что ты обещала научить меня кататься на лыжах.

– Разве?

– Стопудово. Жду тебя в холле через двадцать минут.

– Через сорок.

– Через полчаса, – отрезала бэби и, совершив головокружительный кульбит, спрыгнула на землю.

Я даже не успела испугаться за нее.

Пока я мылась в душе, натиралась кремом от солнца и натягивала на себя комбинезон, меня не оставляли мысли о прошедшей ночи.

Ночи с бэби.

Я провела ночь с девушкой, которая отбила у меня Влада, и теперь могла с уверенностью сказать: такой ночи у меня еще не было. Никогда в жизни.

И анаша здесь ни при чем.

Рот у бэби не закрывался, но это не напрягало меня. Погружение в ее двадцатилетний мир прошло легко и безболезненно, – и он оказался фантастическим, похожим на латиноамериканский роман, китайскую притчу и триллер одновременно. Бэби жонглировала самыми разными городами (Нью-Йорк, Лондон и Барселона в их число не попали, за что я была несказанно благодарна ей), вытаскивала из заднего кармана джинсов самые удивительные пейзажи, вынимала из-за щеки самые потрясающие человеческие типы. Ее Амстердам был совсем не похож на мой собственный Амстердам, то же случилось и с Парижем, и с Салониками, мы пили разную на вкус граппу и ракию, в моих венецианских каналах не было ничего, кроме тины и отходов, в ее же – цвели папоротники и плыли завернутые в папиросную бумагу локоны влюбленных. От бэби я впервые услышала о кошках с девятью хвостами и о гангстерах, которые играют в го. Я была почти уверена, что большинство рассказов бэби – плод ее фантазии, не больше. Но плод этот был прекрасен, он благоухал.

– Слушай, тебе нужно книги писать, – сказала наконец я, полностью обессиленная ее историями.

– Уже.

– Что уже?

– Уже пишу. – Бэби кивнула в сторону ноутбука. – Она там.

– Книга?

– Роман.

– Дашь почитать?

– Дам. Когда-нибудь.

– О'кей. – «О'кей» – неужели мои губы произнесли это?

Я почти не помнила, как вернулась к себе, а вернувшись, упала на колени посередине номера и разрыдалась. Боль, на время отступившая, ударила по мне с новой силой. У меня нет никаких шансов. Никаких. Влад больше никогда не будет со мной. От таких, как бэби, не уходят. За такими, как бэби, следуют всю жизнь. Непонятно только, что она нашла во Владе. Конечно, бэби бросит его, не пройдет и трех месяцев. Но вернется ли он ко мне? А если и вернется, то все равно будет искать ее в каждом дне. Чтобы ловить с ней рыбу, болтать ногами в прохладной воде, есть виноград, пить текилу, глазеть на прохожих, мокнуть под дождем, стрелять сигареты, кататься на колесе обозрения, читать правила поведения пассажиров в метро, стричься, пускать мыльные пузыри, собирать марки, кормить пингвинов пломбиром. И мечтать быть с ней, пока смерть не разлучит души.

Бэби ждала меня в холле, сидя в кресле со сложенными по-турецки ногами. Тут же крутилось несколько молодых людей, которые сразу отпали, как только она помахала мне рукой.

– Потрясно выглядишь, – сказала бэби. – А прикид у тебя просто чумовой. Костюмчик на все сто.

– Обыкновенный костюмчик.

– Да ладно тебе… ну что, двинули?

– План такой, – я подтянула молнию на плохоньком комбинезоне бэби, – сначала мы подберем тебе лыжи.

– А потом ты научишь меня кататься?

– Если ты будешь хорошо себя вести.

– Я буду хорошо себя вести. Я буду паинькой. Обещаю.

…Она оказалась потрясающей ученицей. Я предполагала что-то подобное, недействительность превзошла все мои ожидания. А может, все дело было в бесстрашии бэби? Она бесстрашно смеялась, запрокинув голову, бесстрашно рассказывала о гангстерах, играющих в го, и вот теперь бесстрашно соскользнула с пологого склона для приготовишек. Трудно было поверить в то, что бэби делает это в первый раз.

– Корпус вперед! – крикнула я ей.

– Я помню, помню!..

После нескольких десятков удачных спусков бэби подъехала ко мне: глаза ее нестерпимо сверкали, рот то и дело растягивался в блаженной улыбке, а на щеках играл румянец.

– Ну как? – спросила она.

– Неплохо, совсем неплохо. Тебе нравится?

– Я просто в ауте. Даст ист фантастише!

– Даст ист абер прима! – расхохоталась я.

– Ты и немецкий знаешь?

– Этвас. Немного.

– Слушай… А может, мы поищем какое-нибудь другое место? – Бэби оперлась на палки и умоляюще посмотрела на меня.

– А это тебе чем не нравится?

– Народу много. Флажков. Детей каких-то дурацких…

– Ты сама ребенок. Дурацкий, – мне внезапно захотелось погладить бэби по голове.

– Давай двинем туда, где посерьезнее, а?

– Не стоит. Пока не стоит. Не думай, что все будет так легко и просто. Кое-какие навыки должны закрепиться до автоматизма, к тому же повороты у тебя хромают.

– Здесь они не закрепятся. – Бэби снова потеребила крест у себя в ухе. – Здесь мне уже скучно. Так я могла бы и где-нибудь в Парголово покататься.

– Не говори глупостей, – тоном учительницы младших классов изрекла я.

– Ну, пожалуйста…

– Не канючь. И марш наверх!..

В конце дня я сдалась, и мы отправились на трассу для мастеров. Я хорошо знала ее по своему прошлому приезду, бэби же видела ее в первый раз. Для начала я устроила пару показательных спусков, потом наступила ее очередь.

– Все помнишь? – Я нагнулась и проверила крепления.

– Все. Группироваться, не выбрасывать палки… Да все будет в порядке. Не переживай.

Губы бэби были плотно сжаты, а в глазах появился сосредоточенный потусторонний блеск, свойственный лишь лыжным экстремалам.

– Тогда с Богом. Давай!..

Бэби родилась горнолыжницей. Впрочем, с тем же успехом она могла родиться парашютисткой, альпинисткой, байкером, ловцом жемчуга. Она родилась бэби, и это все объясняло.

Это объясняло ее полет, маленький ангел был создан для снегов, ущелий, почти вертикальных, отвесных склонов. Я даже залюбовалась ею. Влад никогда ко мне не вернется. Никогда. Ни-ко-гда. Оттолкнувшись палками, я следом за ангелом сорвалась вниз.

– Черт возьми, – сказала она, когда я остановилась, обдав ее ледяными брызгами с ног до головы. – Ты чертовски хорошо смотришься. Ты вообще чертовски хороша.

– Ты тоже.

– Как насчет вечера?

– Опять анаша?

– Ну почему… Сначала водка в «Х-files», а анаша потом. Заметано?

– Заметано. – Я дернула бэби за буддистскую концептуальную косичку.

– А есть здесь еще что-нибудь?

– В каком смысле?

– Ну какие-нибудь другие места… Где нет людей.

– В каком смысле?

– Где можно еще покататься. И чтобы никого не было…

– Горы большие. – Я неопределенно пожала плечами. – Наверное, кое-что и может отыскаться.

– А давай поищем! Нет, правда! Разве тебе не хочется, чтобы не стояло глупых вешек и чтобы никто не путался под ногами? Чтобы только ты и снег.

– Хочется, – я прикрыла глаза, – хочется.

…Вечер и ночь с бэби оказались такими же феерическими, как и предыдущие, а раннее утро в одиночестве – таким же кошмарным. Вечер и ночь были посвящены ее многочисленным друзьям, кого только не прибивало к лазурному берегу маленькой чертовки! Индейцы чероки, эмигрировавшие в Трансильванию, тибетские монахи, один философ-структуралист и два гомосексуалиста, группа стеклодувов из города Гусь-Хрустальный, морячок, с которым бэби целовалась в тамбуре скорого поезда «Адлер– Питер», шпагоглотательница, крупный европейский писатель («он меня облапал на одном банкете, только т-сс!»),диджеи и виджеи, французский шансонье средней руки, и только о Владе…

Бэби почти не говорила о Владе.

От нее я узнала о том, что члены индусов пахнут имбирем, а члены арабов – рахат-лукумом, и о том, что один ее парень жить не мог без насадок и колечек («ты не представляешь, как было больно, когда он в меня входил со всеми этими причиндалами!»), Влад же оставался за кадром.

Странно.

– А что твой нынешний парень? Влад, кажется…

– А что Влад? – Бэби, похоже, была недовольна вопросом.

– Ты с ним… счастлива? Ты его любишь?

Люблю, наверное… – Она задумалась. – Да какое это имеет значение? Он веселый, прикольный, и вообще… красавчик. Не такой, конечно, как тот морячок, с которым мы целовались в тамбуре, но все равно…

Она не любила его. Она совсем его не любила.

Это открытие потрясло меня.

С ним я ушла к себе в номер, где меня ожидала притаившаяся во всех углах боль: теперь она выползла наружу, покинула мое тело, но легче мне не стало, скорее наоборот. Просто жить с болью оказалось не так ужасно, как постоянно ждать, когда же она накинется на тебя из-за угла. Да черт с ней, с болью! – бэби не любила Влада. А я любила его, я жить без него не могла, полный тупик. И у меня не осталось ни времени, ни сил, ни желания, чтобы попытаться выбраться из него. Теперь, когда я познакомилась с бэби, идея с пистолетом выглядела дурацкой, смехотворной, лишенной смысла. А я еще втянула в нее Жегалыча, взрослого и серьезного человека. Я и сама была взрослым и серьезным человеком, владелицей журнала и модельного агентства, о-о, да засунь ты это себе в жопу, твою мать!.. Я медленно сходила с ума. Свернувшись клубком на кровати, я сходила с ума. И мне ничего не оставалось, кроме как ждать, когда забрезжит утро и наступит новый день, в котором будет бэби, которая не любит Влада, которого я люблю я.

Но утро все не наступало и не наступало, а когда наступило, то застало меня далеко от турбазы. В полной экипировке.

…Я хорошо помнила этот склон. Для того чтобы до него добраться, мне потребовался почти час. Три года назад на ближних подступах к нему стояла табличка: «ОПАСНО! СПУСК ЗАПРЕЩЕН!», стояла она и сейчас. А может, это была другая табличка, но слова остались теми же. Я с трудом вытащила табличку из снега и бросила к двум соснам, растущим поодаль. Четверть дела была сделана, теперь оставалось исследовать склон.

Это был хитрый, вероломный склон, заканчивавшийся глубоким ущельем. Сверху ущелье не просматривалось вовсе: передо мной лежала ослепительно белая снежная целина,

«Пусть будет как будет», – сказала я себе. Пробьемся касками, как говорит Шамарина.

Лучшим выходом для меня было свалиться в пропасть. Но я не свалилась (сказалось-таки славное горнолыжное прошлое), а, сделав крутой вираж, замерла метрах в пяти от обрыва. Теперь ущелье, заваленное камнями и обломками скал, было видно как на ладони. От его близости у меня закружилась голова и перехватило дыхание, к горлу подступила тошнота, но тут же прошла.

Вот так. Хорошо. Теперь можно возвращаться.

…Я долго стучалась в двери ее номера, прежде чем она открыла.

– Дрыхнешь? – весело спросила я.

Даже чересчур весело. С тех пор как я вернулась на базу, меня не покидало это взвинченное, граничащее с истерией веселье.

– А который час? – Бэби потянулась и тут же виновато захлопала ресницами.

– Одиннадцать.

– Я проспала, что ли? Знаешь, со мной такое иногда бывает… Могу не спать сутками, а потом хлоп – и вырубилась.

Сонная бэби была очаровательна: всклокоченные волосы, слегка припухшие веки, беззащитный рот и полоска от подушки на щеке. От сонной бэби пахло молоком и гречишным медом.

И совсем не пахло «Ангелом».

– Пока ты дрыхла, я нашла потрясающее место.

– Какое место?

– Да проснись же ты, ребенок! Место, где мы сегодня можем покататься. Ни одной физиономии, шикарный снег, тебе понравится.

– Я сейчас, – загорелась бэби. – Три минуты, и я буду готова.

– Можешь не спешить. Умойся хотя бы!

– Умываться буду вечером.

Бэби сбросила халат на пол (в этом жесте не было ничего вызывающего, ничего показного, ей и вправду не мешало бы родиться во Французской Полинезии), переступила через него и направилась в ванную. От ее матового, совершенного двадцатилетнего тела исходило странное сияние, бедный Влад, бедная я, бедные мы оба.

– Что там у нас с погодой? – крикнула бэби из ванной.

– Отличный день. Природа шепчет: займи, но выпей!

– Класс! Просто класс!..

В три минуты она не уложилась.

– Слушай, ключ от номера куда-то запропастился. – Бэби зачем-то попинала рюкзак и заглянула под кровать. – Никак не могу его найти.

– Да боге ним, с ключом. Разберемся, когда вернешься. А сейчас просто захлопни дверь. Теряем время, малыш!..

Весь тот час, что мы добирались до склона с ущельем, я думала только об одном: пусть хоть что-то остановит нас. Пусть мы встретим какого-нибудь инструктора или спасателя, и они завернут нас на полдороге. Пусть гребаная табличка опять окажется установленной, пусть случится чудо.

Остановиться сама я была уже не в состоянии.

Чуда не случилось, и вот уже несколько минут бэби в полном молчании изучала пейзаж.

– Ну как? – спросила я.

– Долбануться можно! У тебя просто нюх на красоты!

– Рада, что тебе понравилось. Предложение такое: сначала съеду я, еще раз опробую трассу, а ты уже потом, за мной. Идет?

– Идет. – Она пристально посмотрела на меня. – А ведь сегодня Рождество, правда?

– Все может быть.

– А давай встречать Рождество!

– Прямо сейчас?

– Нет, почему… Придем сюда ночью, а в двенадцать откроем шампанское.

– И покурим анашу?

– Если ты захочешь. Все будет так, как ты захочешь. Вообще, мне здесь очень хорошо.

– Мне тоже. – Бедный Влад, бедная я, бедные мы оба. – Ладно, я поехала. До встречи внизу, ребенок.

– Эй… – бэби окликнула меня в тот самый момент, когда я уже готова была оттолкнуться палками, – эй, послушай… Я… Я ведь сказала тебе не всю правду о себе!

– Я тоже. Я тоже сказала о себе не всю правду!..

На этот раз я остановилась гораздо ближе к обрыву,

чем в предыдущий. Всего-то метра два, не больше. Я еще могла все отменить, достаточно было помахать перед собой скрещенными руками или подать бэби какой-нибудь другой знак. Зачем я делаю это?., ведь бэби не виновата, что Влад полюбил ее и бросил меня, а он не мог не полюбить ее, все любят бэби, все без ума от бэби, чертова боль в виске, все хотят находиться в обществе бэби, а смогла бы я долго находиться в обществе фриков, трансвеститов и порноактрис?.. Эрик в нем как рыба в воде, а я бы удавилась, глупо было оставлять журнал на Тимура, следующий номер выйдет провальным, как пить дать, мертвечина, туфта, срань господня, неужели и вправду Амстердам похож на шлюху? Влад, Влад, что же ты со мной сделал, Влад?..

Все кончено. Все. Все.

Я махнула бэби рукой.

И время остановилось. Прошла целая вечность, прежде чем она преодолела треть склона, еще спустя вечность – достигла середины, солнце несколько раз уходило и возвращалось на небосклон, начался и закончился парад планет, постарели и умерли сосны, а она все летела и летела, едва касаясь снега, обдавая звезды и туманности серебристыми ледяными брызгами. Меня вдруг пронзила безумная мысль: а что, если она и вправду взлетит? Ей подчиняется все, так почему не подчиниться силе тяготения?

Она и взлетела, но лишь на секунду, ничего общего не имеющую с вечностью. И камнем рухнула вниз, в ущелье.

Все кончено. Все. Все.

Бай-бай, бэби.

***

…Вот уже несколько часов я сидела с ее ноутбуком, глядя перед собой невидящими глазами. Достать его не составило особого труда, ведь ключ от номера бэби забрала я. Войти и выйти, взять компьютер со стола, ничего сложного. Выходя, я задела ее рюкзак, споткнулась и едва не упала, бэби, бэби, когда же ты научишься аккуратности?..

Никогда. Ни-ко-гда.

Только бы на компьютере не стоял пароль!

Никакого пароля у бэби не было. А после заставки «Windows» появилась картинка на рабочем столе: бело-рыжий щенок в колпаке с бубенчиками. Я сжала ладонями виски: сентиментальный убийца, вот кто я такая. Вместе с гибелью бэби исчезла и боль, и ничего не появилось взамен. Теперь я была абсолютно, тотально мертва.

Несколько простеньких программ и два вордовских документа. Один – с лаконично-безликим названием «роман», другой – чуть позатейливее: «Дневник Шурика». То, что я роюсь в чужих вещах, не смущало меня: после произошедшего меня уже ничто не может смутить. Я подвела стрелку к роману и два раза кликнула на ярлык.

Бэби была потрясающе, чертовски талантлива – я поняла это сразу, бегло просмотрев две первые страницы. Потом настал черед третьей, четвертой, пятой. Полуночные рассказы бэби – вот из чего состоял роман, похожий на путешествие, из которого никто не возвращается; некоторые из них я узнавала сразу, некоторые – еще неизвестные мне – заставляли сжиматься сердце, они были плотными, плотскими, живыми. Такими же, какой я знала бэби. И такими, какой я не знала ее, не успела узнать, – нежными, трепетными, полными рассеянной грусти. Но не прочитав и трети, я закрыла документ. Я бы и не смогла прочесть его весь, когда-нибудь потом, но не сейчас, о'кей?..

Последняя запись в «Дневнике Шурика», если судить по дате (а бэби аккуратно проставляла даты), относилась к сегодняшней ночи.

«…Она похожа на тот камешек, который я нашла в Бухаре и который иногда люблю засовывать в рот – тот, на котором отпечаталась стрекоза. Сардик сказал мне, что это никакая не стрекоза, что это какое-то другое насекомое, но это точно стрекоза. Она похожа на тот камешек. Человек, который любил ее, ушел, а след от него остался. Навсегда.

…Сегодня она учила меня кататься на лыжах. Потрясающее ощущение полета, я прожила на свете двадцать никчемных лет и даже не знала, что можно испытывать что-то подобное… Когда я смотрю, просто смотрю на нее, у меня тоже возникает ощущение полета…»

Читать это было невыносимо, и я поднялась вверх по документу.

«…Мы с Никитой распили в подворотне бутылку коньяка, которую он привез из Марселя. Конечно, можно было завалиться к нему или поехать ко мне, но распить шикарный коньяк в зассанной питерской подворотне – разве это не кайф? Разве это не мечта кирасира? Никита наплел, что какая-то француженка обучила его технике настоящего французского поцелуя, какая лажа! Точно так же я целовалась в десять лет с Федькой из Сестрорецка. Никиту – в отстой! Пусть сидит в своем Купчино и изучает жизнь и творчество Ларисы Рубальской. Ха-ха!»

«…Сардик говорит, что я люблю все придумывать и всех мистифицировать. И что это доведет меня до цугундера. Дурачок! Это доведет меня до Нобелевской премии по литературе. О как! Сказала как отрезала!..»

«…Я наконец-то проехалась на «Харлее»! О-о! Просто праздник какой-то, День противовоздушных войск и артиллерии. Будни: пришлось переспать с другом владельца «Харлея». Лучше бы я переспала с самим владельцем, но он голубой…»

Никаких упоминаний о Владе, никаких.

Ни на что не надеясь, я набрала имя Влада в «правке».

«Владеть», «завладели», «владельца», «Владивосток», «Владикавказ», «Владимир Владимирович», ага, вот оно!..

«…Приехала злобная Маруська и заставила меня плясать танец белочек. Она, видите ли, поссорилась со своим драгоценным Владом. Журналюгой из какого-то сортирного боевого листка. Я его видела пару раз, что-то среднее между Томом Крузом и опоссумом. Маруська говорит, что у них страстный роман (как можно трахаться с опоссумом, а тем более с Томом Крузом?) и вообще все идет к свадьбе, но сегодня журналюга подложил ей свинью. Они должны были ехать в горы, но в самый последний момент журналюга устроил себе командировку (и не в какой-нибудь Торжок, а в Амстердам!) и оставил Маруську с путевками на руках: ты, мол, езжай сама, а я подъеду. Юморист! Маруська рвет и мечет, порывалась порвать и путевки, но я ее отговорила. Теперь ни в какие горы она не едет, в гробу она видела эти горы, будет сидеть и ждать своего журналюгу в Питере, чтобы выцарапать ему глаза. Зато в горы теперь еду я, йоу!!! И прямо на Рождество!!! Маруська отдала мне одну путевку, добрая женщина. И духи в придачу, их ей тоже журналюга подарил. Двойного счастья, как и двойного виски, много не бывает!.. Но пасаран, товарищи, тамбуля нэжэ!!! (Сальваторе Адамо. Цитата)…»

Я ведь сказала тебе не всю правду о себе.

Господи, бэби… Это была не ты… Не ты… Но зачем? Зачем?

«Селина и Жюли совсем заврались».

Селина и Жюли. Совсем заврались. Совсем.

***

…Я мертва. Абсолютно. Тотально. Я мертвее, чем бэби.

Хотя домой я лечу обычным рейсом, грузового самолета мне не понадобилось. Теперь мне мало что понадобится. Я знаю это точно. Разве что ноутбук бэби.

Ноутбук бэби – единственное, что у меня есть.

Дома меня встречает Влад. Что-то среднее между Томом Крузом и опоссумом. Он никуда не уехал. Впрочем, мне все равно, уехал он или нет.

– Ты начала курить? – спрашивает Влад.

Я не совсем понимаю его вопрос. Я бросаю на стол две пачки «Мальборо».

– Ты начала курить?

– Да. Я начала курить.

– Как твои съемки? Господи, о чем он?..

– Какие съемки?

– У тебя же должны были быть съемки в Москве. Как они?

– А-а… Отлично. А ты не уехал в свой Выдропужск?

– Мне нужно поговорить с тобой, детка. Серьезно.

Господи, о чем он?..

– Я наврал тебе про Выдропужск. Я должен был лететь совсем в другое место. И с другим человеком. Не важно… Знаешь, просто замечательно, что ты отправила меня в Амстердам. Просто замечательно. Мне нужно было уехать. Чтобы понять, как сильно я тебя люблю.

Господи, о чем он?..

– Просто временное помутнение. Знаешь, у мужиков это иногда бывает. Игра гормонов и все такое. Да фигня все это… Ты переживала, я видел… Ты ведь простишь меня? Мне нужна только ты… Только ты…

Я мертва. Абсолютно. Тотально. Я мертвее, чем бэби.

Даже пистолет, приставленный к виску, не сделал бы меня более мертвой. Тем более что его пришлось оставить. В бардачке джипа. С огнестрельным оружием в самолет не пускают. Наверное, в этом есть свой резон.

Когда-то в прошлой жизни у меня был леденец во рту. Теперь от леденца и следа не осталось. Возможно, со временем там появится камешек с отпечатком стрекозы.

Как ты думаешь, бэби?..

Домино

***

…Никто и никогда не узнает, что я без ума от Jay-Jay Johanson.

Даже он сам.

А как было бы сногсшибательно признаться в любви к творчеству худосочного, крашенного в безальтернативный рыжий шведского фрика в одном из своих интервью глянцевым журналам! Объявить трип-хоп самым выдающимся музыкальным направлением десятилетия и закончить пассаж не лишенной кокетства репликой: всех мужчин, с которыми у меня возникают отношения, я так и называю – Джей-Джей.

Возможно, фраза не выглядит слишком уж отточенной, но каждую ночь (прежде чем заснуть) я работаю над ее содержанием, изменяя порядок слов, переставляя предлоги и добиваясь мажорного звучания окончаний. То, что ни одному из глянцевых журналов и в голову не придет взять подобное интервью, меня не останавливает.

Да что там глянец! – я не представляю интереса ми для журнала «Катера и яхты», ни для альманаха «Машиностроение», ни для информационного листка «Муниципальный вестник», единственный способ быть причастной к подобного рода изданиям – это устроиться курьером на комбинат офсетной печати «Иван Федоров»… Я не представляю интереса ни для кого, включая большинство потенциальных Джей-Джеев. А те, кто все-таки обратил на меня внимание, в конечном итоге оказываются альфонсами. Или бывшими зэками, отсидевшими за разбой. Или никчемными безработными поэтами, косящими под Бродского. Или охотниками за несуществующим наследством. Или хорошо законспирированными бытовыми алкоголиками.

Ничего другого мне, как правило, не попадалось.

Это – закон, который в своей непреложности может поспорить с законом Бойля-Мариотта, его смысл так и остался для меня тайной за семью печатями.

Никто и никогда не узнает, что я без ума от Jay-Jay, который явно не зэк и не альфонс. А еще я просто млею от темно-вишневой ликерной бумаги для самокруток (они радуют меня, некурящую, одним лишь фактом своего наличия в продаже), от жареных осьминогов (их жарят в странах, до которых мне не добраться по определению) и от джинсовых комбинезонов как универсальной формы одежды (джинсовые комбинезоны мне категорически противопоказаны – так утверждают моя драгоценная мамочка, моя подружка Милка по прозвищу Милли-Ванилли и женщина из «Ленэнерго», раз в месяц снимающая показания с моего счетчика, – ее вкусу я почему-то доверяю больше всего).

Никто и никогда – в этих двух словах и заключается рефрен моей унылой жизни за двадцать пять. Виниловый взломщик Джей-Джей переступил бы через этот рефрен не поморщившись.

Не то чтобы мои дела обстояли так уж плачевно, так уж из рук вон.

Совсем нет.

Я никогда не страдала от угревой сыпи, герпеса, или хронического гастрита, или хронического отсутствия денежных средств. Квартирный вопрос тоже не висел надо мной дамокловым мечом и не прожирал печень: с девятнадцати лет я живу совершенно самостоятельно, в шикарной академической двушке, в пяти минутах ходьбы от метро «Петроградская». Двушка досталась мне в наследство от бабки, матери отца. О существовании обоих я узнала только после их смерти, а до того была абсолютно уверена, что родная мамочка (мусик, мамулёк) произвела меня на свет при деятельном участии городского байка спермы. Что совсем неудивительно, учитывая патологическую ненависть мусика к мужчинам. Вопреки этой ненависти (а может – благодаря ей) она выходила замуж раз восемь, и каждый последующий муж оказывался много хуже предыдущего, а именно сволочью, мошенником и проходимцем. Сволочи, мошенники и проходимцы сменяли друг друга с завидным постоянством. И с тем же постоянством благородно оставляли мусику квартиры, машины, драгоценности и счета в банке.

Это – тоже закон, который в своей непреложности может поспорить с законом всемирного тяготения. Между прочим, куда более фундаментального, чем какой-то там периферийный законишко Бойля-Мариотта.

Как бы то ни было, в свои пятьдесят шесть мой мусик по-прежнему клянет мужиков оптом и в розницу, спускает бешеные суммы на пластические операции и игровые автоматы и ежедневно выступает сразу в трех едва ли не взаимоисключающих ипостасях: добропорядочного рантье, харизматичной стервы и городской сумасшедшей.

Две из трех оставленных проходимцами квартир мусик сдает за бешеные деньги эстонскому консульству и торговому представительству Сингапура. И я подозреваю, что не проявись в свое время тени покойного отца и бабки, мне пришлось бы снимать дешевый тараканий угол в районе Сенной площади. Мусик ни за что не поделилась бы со мной своими квартирными благами, она твердо убеждена, что:

а)

дети должны проживать отдельно от родителей, в идеале – в разных городах, а лучше – странах;

б)

детям строго возбраняется навешивать на родителей свои проблемы, прежде всего – материальные; Последний пункт (в) касается исключительно нас с мусиком и выглядит следующим образом: я не расплачусь с ней по гроб жизни уже потому, что она в муках произвела меня на свет, хотя двадцать раз могла сделать аборт.

Да-да, именно так она и говорит, рассеянно глядя на меня: а ведь я могла бы сделать аборт, лапуля.

Это никак не связано с бессодержательностью и пустотой моей жизни, более того: если бы все сложилось иначе, если бы я вдруг стала успешной и преуспевающей, стала зви-и-издой( не важно – шоу-бизнеса ли, спорта, кино или экономики и финансов) – это вызвало бы у мусика лишь ярость и ненависть.

Мусик терпеть не может конкурентов.

В ближнем круге – тем более.

Круг дальний – пусть его, ничего с ними не поделаешь, со всеми этими не в меру расплодившимися королевами елизаветами, принцессами дианами, княжнами грейс и, прости господи, матерями терезами; с выскочками-актрисульками а.джоли и р.уизерспун; с кафешантанными певичками мадоннами и дженниферлопес; со смехотворными супер-трупермодельками, их имен и на дыбе не припомнить. И ничего с ними не поделаешь, ни с живыми, ни с мертвыми, и счастье еще, что держат они другую, далекую от мусика поляну.

Или малину.

А в своем малиннике мусик всегда будет намба ван. И всегда будет называть Дженнифер Лопес Дженнифер Жопес. Не иначе.

А совсем недавно она переключилась с престарелых мошенников на не менее подлючий молодняк и первым делом увела бойфренда у меня. Бойфренд был так себе, как обычно, – подающий надежды поэт, автор никому не известного поэтического сборника «Одержимость любовью», изданного головокружительным тиражом в 100 экземпляров за счет средств автора.

Я узнала о двойной измене в мусикином любимом «Кофе-Хаузе» на Австрийской площади, где она заседала едва ли не круглосуточно. Изрядно накачанная алкоголем мусик заказала нам по коктейлю и, не мудрствуя лукаво, сразу же приступила к переговорам:

– Как поживает Ларик, лапуля? – спросила она.

Ларик, а точнее Илларион, – именно так звали моего бойфренда, вполне себе поэтическое имя. Мусик никогда не запоминала имен моих приятелей и уж тем более никогда не интересовалась, как они поживают. Удивительно. Особенно в свете того, что я (вроде бы) их даже не знакомила.

Или – знакомила?..

– Думаю, что неплохо, – осторожно ответила я.

– Думаешь или правда неплохо?

– Я его не видела с пятницы.

С пятницы, а сегодня понедельник. Ларик и раньше пропадал на несколько дней кряду, ездил в ближние пригороды за поэтическим вдохновением – и меня это не особенно беспокоило. Не обеспокоило и сейчас.

– Он тебе звонил?

– Нет.

– И ты считаешь это нормальными отношениями между двумя влюбленными людьми?

– А что, собственно, такого произошло?

Мусик вела себя странно, очень странно, не начать ли мне волноваться?..

– Произошло. – Прежде чем я взволновалась, мусик хохотнула, закатила глаза и двумя глотками осушила бокал со слабоалкогольным содержимым.

– Что же?

– Ладно, не будем тянуть кота за яйца, – решительно заявила она.

– Не будем, – согласилась я.

– Я взяла его в аренду.

– Кого? Кота?

– О, господи! Какого еще кота, лапуля? Я взяла в аренду Ларика.

– В смысле? – Я все еще не могла взять в толк, какую мысль хочет донести до меня мусик.

– Смысл общепринятый.

– Что ты называешь общепринятым смыслом?

– Инь и ян, – авторитетно заключила мамочка. – Мужское-женское, как декларировал твой обожаемый режиссер Трюффо.

– Во-первых, это декларировал не мой обожаемый режиссер Трюффо, а мой обожаемый режиссер Годар…

– Один черт!

– А во-вторых… – перебила я мусика и тут же заткнулась. Только теперь до меня дошла суть произошедшего: колченогий пегас Ларик был уведен из моего академического стойла. И кем уведен – собственной maman, буржуазкой, стервой и городской сумасшедшей по совместительству!

Очевидно, мое молчание затянулось. Затянулось на столько, что мусику пришлось пощелкать пальцами у меня перед носом.

– Так что там во-вторых? – с деланным интересом спросила она.

– Во-вторых, ты отпетая сука. Нет… Это – в-третьих.

– А во-вторых? – продолжала настаивать мусик, пропустив «суку» мимо ушей.

– Во-вторых… Инь и ян в сумме дают хрень. Ты всегда об этом говорила, вспомни!

– Вот именно, лапуля, вот именно! – тут же согласилась мусик. – Зачем тебе все эти мучения с Лариком, подумай? Хрень случится рано или поздно, он тебя бросит, и ты будешь страдать, а я не могу позволить, чтобы моя лапуля страдала. Нет уж! Сей тяжкий крест понесу я. Если ты, конечно, не возражаешь.

– Отпетая лживая сука…

Неизвестно, чего в моем голосе было больше – обиды, ненависти или восхищения. Наверное, все-таки восхищения. И мусик, обычно четко улавливающая подобные нюансы, приободрилась и заказала очередную порцию коктейля.

– Тебе не стыдно? – поинтересовалась я у мусика минут через десять после объявления приговора.

– Ни капельки, – на этот раз совершенно честно ответила она.

– И давно вы… снюхались?

– Какое-то время. Моя лапуля на меня не дуется?

Самым странным было то, что я действительно не дулась, напротив – испытывала чувство облегчения. Отношения с Лариком пребывали в некоторой стагнации, еще месяц-два – и они стали бы тяготить меня, так что мусик, по здравому размышлению, очень вовремя вырвала из моих рук уже изрядно поблекшее и потрепанное в лобовых столкновениях знамя страсти.

– Твоя лапуля на тебя не дуется, – успокоила я ее. И подумав пару секунд, добавила: – Он храпит.

– Я в курсе.

– И чавкает.

– Я в курсе.

– И любит чеснок.

– Я в курсе.

– Ты, я смотрю, хорошо его изучила, – присвистнула я.

– Еще бы! Такие вещи я просекаю моментально.

– Если он будет просить у тебя деньги на издание своих опусов…

– Не дам ему ни цента, – заверила мусик. – Я, может, и сумасшедшая климактеричка, но уж не дура точно.

Последнее предупреждение оказалось совершенно излишним: все эти годы мусик тратилась исключительно на себя, и не было ни одной предпосылки к тому, чтобы ситуация коренным образом изменилась.

Мусик всегда останется сама собой, и никакой климакс этого не поколеблет.

– Вот и чудно, – подвела я черту под разговором. – Пусть Ларик заедет ко мне и заберет свои вещи.

– Он боится показаться тебе на глаза. Я сама заберу.

Как хочешь. Вернее, как хотите, – не удержалась от шпильки я. – Вы ведь теперь just married2. Сливайтесь в пароксизме, дети мои. Совет да любовь.

– Ты все-таки злюка, лапуля моя. – В голосе мусика послышалась легкая укоризна. – И конченая эгоистка. Вместо того чтобы порадоваться за мать, обретшую счастье на склоне дней, отпускаешь колкости. Это мелко.

Доводить ситуацию до абсурда и делать его единственно приемлемой формой существования – в этом была вся мусик.

Намба ван в нашем районном лягушатнике.

– Еще коктейль? – спросила она.

– Спасибо, мне хватило.

– Ну, не кисни! Вдох-выдох, вдох-выдох, лапуля! Вспомни, чему я тебя учила!.. Давай-ка вместе…

«Инь и ян, а в сумме – хрень», – синхронно продекламировали мы, после чего в унисон потрясли головами, стукнулись ладонями и рассмеялись. Обе – с видимым облегчением.

– Что ты собираешься делать? – поинтересовалась мусик, как только с ритуальными жестами было покончено.

– А что я должна делать?

– Страдать по поводу разрыва с любимым человеком.

Под «любимым человеком» мусик, очевидно, имела в виду Иллариона, которого сама же и отбила; абсурд продолжался и набирал нешуточные обороты.

– А нужно?

– Ты меня удивляешь, лапуля! Конечно, нужно, это облагораживает, улучшает цвет лица и очищает застоявшуюся кровь…

…а также вентилирует легкие и нормализует стул, мысленно добавила я; мусик все же отпетая сука, никаких сомнений.

– Хорошо, я согласна пострадать какое-то время.

– Но недолго, – мягко посоветовала Отпетая Сука.

– Пары недель хватит?

– Неделю от силы. Большего этот прохвост не стоит.

– Неделя? Хорошо.

– Что-то ты легко согласилась. – Мусик сразу же нахохлилась и посмотрела на меня с подозрением. – Даже странно. Ну-ка, признавайся, лапуля: сбагрила мне откровенное дерьмо? На тебе, боже, что мне негоже?

Не поддаваться абсурду, ни в коем случае не поддаваться!

– Перестань нести чушь. – Я, как это бывало всегда, все-таки позволила абсурду овладеть собой. – Ларик – чудный человек. Тебе повезло.

– Но он храпит, – склочно заметила мусик.

– Только когда лежит на спине. Не давай ему лежать на спине.

– И чавкает.

– Не давай ему есть.

– И любит чеснок.

– Скупи все чесночные приправы в ближайших магазинах и слей их в унитаз.

– Умаешься сливать!

– Зато он молод, – прибегла я к последнему – убийственному – аргументу. – Молод и хорош собой. Разве не такого человека ты искала?

– А ты хитрая, лапуля! – Мусик откинулась на стуле и постучала по столу кончиками пальцев. – Ладно, будем считать, что ты меня уговорила. И бог с ним, с Лариком. Поговорим о тебе. Что-то мы давно не говорили о тебе. Все еще кукуешь в своем филькином журналишке?

«Филькин журналишко», или, если быть совсем точным, «ГОРОД И НОЧЬ» – именно так звучало название в оригинале, в переводе с мусикиного птичьего языка на общеупотребительный русский. Я уволилась из «Города…» три года назад, не проработав в нем и месяца, и с тех пор поменяла множество изданий, но мусик упорно приписывала меня именно к филькиному журналишке.

Ничего с этим не поделаешь. Лучше не сопротивляться.

– Все еще кукую, – вяло сказала я. – Как иначе?..

– Так я и думала! И Марат, стало быть, никуда не делся? – Вот он, вопрос, неизменно следующий за вопросом о филькином журналишке.

– Его зовут не Марат. Пора бы запомнить.

– И Анвар, стало быть, никуда не делся? – тут же поправилась мусик.

– Не Анвар. Его зовут не Марат и не Анвар. Тимур. Ти-мур.

– А я что сказала?..

Глупо было сердиться на рассеянно-высокомерную амнезию мусика и глупо было сердиться на себя, которая до сих пор помнила, что Его зовут Тимур.

Ти-мур.

Темноволосый и золотоглазый, похожий на всех богов одновременно; это ему предназначалась главная роль в культовом фильме «Мертвец», и главная роль в культовом фильме «Небо над Берлином», и все до единой роли в культовом фильме «Более странно, чем рай».

Тимур и сам по себе более странно, чем рай.

Кто изобрел порох, охотничий рожок и путешествия автостопом? – Тимур.

Кто создал Организацию Объединенных Наций и группу «Битлз»? – Тимур.

Кто начинал все мировые войны и бросал их на полпути, так и не закончив? – Тимур.

Кто придумал называть день днем, ночь – ночью, а любовь – любовью? – Тимур, Тимур, Тимур.

Для справки: я ни разу не видела фильм «Более странно, чем рай».

При всех своих заслугах перед человечеством Тимур так и остался весьма демократичным и непритязательным божеством; ничем другим его работу в самом обыкновенном, хотя и не лишенном гламурно-андеграудного блеска журнале я объяснить не могу.

Тем более что он даже не первое лицо, в лучшем случае – третье.

Первые лица (а точнее – рыла) никогда особо не интересовали меня, Тимур – дело другое. Теперь и не вспомнить, были ли при нем в момент нашей встречи порох и охотничий рожок, но все остальные подробности не сотрутся в моей памяти никогда.

Он заглянул в кабинет лишь мельком, снизошел, как и положено божеству, и его темные волосы заструились по дверной панели, тотчас превратив ее в алтарь. В пристань, у которой швартуются корабли, вернувшиеся из не указанных ни в одной карте стран. Все дело в волосах, именно так! Тимур был обладателем самых шикарных в мире волос. Или самых шикарных в России волос. Или самых шикарных в Питере, или – в этом здании, в этой комнате, на этом этаже. Географические уточнения не так уж важны в свете последующих событий, а именно: я была сражена шикарными волосами Тимура наповал. И вовсе не потому, что они были густыми, длинными, блестящими (хотя они были и густыми, и длинными, и блестящими). Волосы Тимура обладали чудесным свойством преображать реальность. Во всяком случае – мою реальность.

– Привет, – сказал Тимур. – Босс на месте?

Очевидно, он имел в виду Первое Лицо, секретаршей которого я числилась со вчерашнего дня. Первое Лицо отобрало меня из целого сонма кандидатов благодаря протекции какой-то эстонской или сингапурской сошки (сказались-таки квартирно-дипломатические связи мусика). Первая встреча с Первым Лицом повергла меня в уныние и укрепила в и без того очевидной мысли: все услуги, которые оказывает мне мусик, проходят по ведомству медвежьих. Да и как можно было думать иначе, если Первое Лицо оказалось улучшенной, усовершенствованной и модернизированной копией самого мусика, а проще говоря – харизматичной стервой с легкой примесью добропорядочного рантье. Она была лет на двадцать моложе моей беспутной мамочки, и не в пример зубастее, о да! – зубастая, по-другому не скажешь. Такие до гробовой доски будут держаться питбульей хваткой за свои условные тридцать пять-тридцать шесть, за своих мелкотравчатых любовников, единственное достоинство которых – бодрящий юный член; за свой мелкотравчатый бизнес, «ГОРОД И НОЧЬ», как же!.. Стоило Первому Лицу открыть рот (распахнуть пасть), как я сразу же поняла: название журнала придумано лично ею, свято верящей, что ГОРОД и НОЧЬ и есть она. И еще множество вещей в этом мире – тоже она. От укладки Первого Лица веяло Биариццем, от макияжа срамно тащило ленивым миланским шопингом, а в безмятежной глади наманикюренных ногтей отражались Вена, Зальцбург и Куршевель, нужное подчеркнуть. Раздавленная столь глянцевым, полиграфически безупречным зрелищем, я пыталась отыскать в Первом Лице хоть один изъян, хоть одну червоточинку, хоть одну – пусть крошечную – щель, за которую завалилось что-то человеческое, – тщетно.

Первое Лицо тоже изучало меня, правда – совсем не так долго: в моей более чем скромной персоне не было никакой загадки, а единственная интрига заключалась в эстонской (сингапурской) протекции, и как только мне удалось ею заручиться?..

– Круг обязанностей вам ясен, милочка? – спросило у меня Первое Лицо. – Так сказать, фронт работ?

– Более-менее, – кротко ответила я.

– Что ж, испытательный срок – неделя. Попробуем рискнуть.

– Попробуем. – Едва произнеся это, я сразу же поняла, что впереди меня ожидает полная жопа.

Полная, наманикюренная и хорошо уложенная жопа. Жопа-фитнес. Жопа – кислород-коктейль. И лучше бы сразу отказаться от сомнительной работы и сомнительной должности и поискать что-нибудь другое, не такое пафосное, не такое, мать его, куршевельское.

Именно об этом я и раздумывала, когда дверь распахнулась и на временно отведенном мне фланге фронта работ показалось божество.

– Привет! Босс на месте?..

– Нет.

Волосы. Шикарные волосы.

Густые, длинные, блестящие. Преображающие реальность.

– Вы – ее новая секретарша?

– Что-то вроде. – Мой голос тут же поплыл по легким волнам шикарных волос.

– Замечательно!

– Вы полагаете? – Я совсем не разделяла оптимизма божества; единственное, чего бы мне хотелось, – качаться и качаться на волнах.

– Я – Тимур. Музыкальные стили и направления. Фестивали, конкурсы, концерты. Мариинка, Ледовый, оупен-эйры и джаз-клубы – тоже я.

– Элина… – Мой послужной список был много короче и состоял всего лишь из одного пункта. Его я и озвучила: – Врожденная грамотность.

Божество хмыкнуло, показав совсем неагрессивные снежно-белые зубы и подергав себя за сложносочиненную монгольскую бородку:

– Врожденная грамотность, ха! Забавно. Куришь?

– Курю.

– Пошли покурим.

– Легко.

Теоретически я знала, что такое сигарета и как она выглядит в анфас и профиль. Сигареты штабелируются в пачки, по двадцать в каждой, могут быть с ментолом, могут быть с фильтром и без; сами фильтры тоже отличаются друг от друга по цвету и варьируются от грязно-желтого до сомнительно-белого. Взять подобную отраву в рот – да не в жизнь! Гран мерси мусику, лет десять назад притаранившему в мой академический дом три рентгеновских снимка легких курильщика с двадцатилетним стажем. «Босх отдыхает», – резюмировала мусик явление триптиха и тотчас же разнесла его части по дому: первая отправилась в туалет как в наиболее популярное место паломничества; две другие оккупировали кухню и ванную комнату. Не прожив с никотиновым триптихом и суток, я с содроганием выбросила его на помойку, но увиденного было достаточно, чтобы отказаться от идеи затянуться на досуге навсегда. Теперь, вперившись взглядом в шикарные волосы божества по имени Тимур, я с тоской поняла, что «навсегда» в отношении сигарет закончилось. И наступает совсем иное «навсегда», гораздо более пугающее, чем легкие курильщика с двадцатилетним стажем, чем Босх, оба Брейгеля и кошмарный Отто Дикс в придачу.

Для справки: я ни разу не видела работ Отто Дикса в оригинале.

Курилка располагалась в дальнем конце коридора, рядом с выходом на черную лестницу. Выход был заколочен намертво, а висящий на нем пожарный щит с бутафорским багром и истлевшим от времени брезентовым шлангом лишь подтверждал наличие новой реальности: ты попалась, лапуля, отсюда не выбраться, обратной дороги нет.

Обратной дороги нет. Отныне, куда бы ни лежал мой путь, я буду вечно натыкаться на силки, сработанные из шикарных волос, в природе нет крепче материала, чем этот; сопротивление бесполезно, ты попалась, попалась!..

– Не угостишь меня сигаретой?

– Конечно, – улыбнулся новоявленный птицелов. – У меня, правда, совсем не дамские. «Кэмел».

– Подойдет.

– Без фильтра.

– Подойдет.

Под каким углом необходимо сунуть сигарету в пасть, чтобы не выглядеть посмешищем в глазах божества и когда пробьет час первой затяжки – до того, как божество поднесет огонь, или после? И достаточно ли будет одних губ, чтобы удержать все это хозяйство, или же придется прибегнуть к помощи зубов?.. Даже перед своим первым минетом я так не волновалась. А потом (как и в случае с первым минетом) решила положиться на интуицию.

– Очень эротично, – задумчиво сказал Тимур, после минутного наблюдения за моими манипуляциями с зажженной сигаретой.

– Что именно?

– Ты куришь очень эротично. С та-аким подтекстом…

– Никакого подтекста, – оборвала я божество, не на шутку струхнув.

Предстать перед ним в образе дешевой шлюхи – только этого не хватало! Напрасно я взяла за образец опыт первого минета, можно было ограничиться опытом первого знакомства с зубочисткой или опытом первого знакомства с чупа-чупсом.

– Значит, тебя зовут Элина. – Тимур пропустил мое замечание мимо ушей. – А сокращенно как? Эля? Лина?

Собственное имя не устраивало меня ни в каком виде, оно шло мне как корове седло; любительница трехгрошовой экзотики мусик и здесь умудрилась подгадить: Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, такое и в страшном сне не приснится! а ведь ничто не мешало ей по-простецки назвать новорожденную Таней, или Леной, или Наташей с одомашненным производным Тусик, мусик – Тусик, ну разве не прелесть?..

– Элина и есть сокращенный вариант.

– Страшно представить, как выглядит полный.

– Еще страшнее, чем ты думаешь, – заверила Тимура я.

– Я буду звать тебя Ёлкой, если не возражаешь.

Возражать, как и в случае с мусиком, не имело никакого смысла, разница заключалась лишь в том, что божество имело гораздо большую (почти неисчерпаемую) квоту на безаппеляционность. И все же я решилась спросить:

– А почему именно Ёлка?

– По-моему, это красиво. Навевает мысль о празднике. Навевает мысль о Рождестве.

Лично у меня чертова ёлка не ассоциировалась ни с чем иным, кроме ржавого остова, коротающего март за балконной дверью, опять же – благодаря мусику: это мусик отравила мое детство складированием оставшихся от сладких зимних утех мертвецов-деревьев. В иные времена их набиралось по пять-шесть, и все они были похожи друг на друга – одинаково голые, одинаково скрюченные. Зрелище – хуже не придумаешь, неужели и я в глазах божества выгляжу столь же непрезентабельно?

Да нет же, нет! – у него наверняка совсем другой опыт, связанный с зимними утехами.

Совсем.

– …Хорошо. Ёлка так Ёлка. Я согласна. Но при условии, что я буду единственной Ёлкой. Вдруг ты называешь так всех женщин. Почем я знаю?

– Ты будешь единственной! – с жаром заверил меня Тимур. – Ты и без того – единственная.

Он шутит или?.. Какой смысл он вкладывает в слово «единственная», неужели он чувствует то же, что чувствую я? Все из-за сигареты, первой в жизни: меня слегка подташнивает, окружающий пейзаж распадается на отдельные, никак не связанные между собой детали, – и все они медленно тонут в волнах его волос. Его волосы – вот что доминирует. Его волосы украшены обрывками постеров (фестивали, конкурсы, концерты), монтажными срезками из фильмов Грегга Араки (редкостная мочеполовая туфта в стиле home-видео, я и десяти минут не продержалась); его волосы украшены устрицами, креветками и садовыми улитками, в них вплетены тонкостенные пробники с самыми модными в этом сезоне ароматами – и это уже не море волос, как было вначале, -

целый океан.

Чтобы выжить, чтобы не захлебнуться, не набрать излишка прядей в отравленные сигаретой легкие, нужно немедленно приступить к строительству ковчега. Того самого, где каждой твари по паре, вот только дуриопахнущего халтурщика и хламодела Грегга Араки я в него не возьму. Ни за что.

Губы божества похожи на цветы.

Такие цветы произрастают в странах, до которых мне не добраться по определению, на худой конец – в «Самой полной энциклопедии растений», перевод с английского. Губы, похожие на цветы, – довольно избитое сравнение, существующее в любой реальности. В моей реальности дело усугубляется стеблями, па которых покачиваются чертовы губы: они сработаны из волос – как и силки, как и все остальное, в природе нет крепче материала, и никакого другого материала тоже не существует. Божество по имени Тимур протягивает их мне:

– …Ты единственная. Единственная женщина в штате. Кроме босса, естественно. Даже уборщицей у нас числится мужик.

Вот и всё объяснение. А я-то что себе возомнила?..

– Ну, положим, я пока не в штате. Принята с недельным испытательным сроком. Ваш босс – женоненавнстница?

– Не только это, ха! Она еще и самая настоящая сучка, немецкая овчарка, дьяволица. Удачливая амбициозная стерва, страдающая приступами бешенства матки. Ее любимое блюдо – мальчики, провинциальные и не очень; побольше мальчиков, вагоны и цистерны мальчиков, танкеры и товарняки. Она жрет их сырыми, без перца и соли. Жрет и выплевывает. Не брезгует никем, трахалась даже с нашей уборщицей, а он, между прочим, таджик-нелегал.

Таджик-нелегал добил меня окончательно.

Мне не хватило бы и сорока реинкарнаций, чтобы заслужить такую зубодробительную, такую волнующую кровь характеристику. Бедная Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля, на твоем полустанке никогда не остановится ни один вагон, ни одна цистерна, ни один товарняк; они даже не замедлят ход, и максимум, что ты можешь себе позволить, – махать газовым шарфом, пока они не скроются из виду. Так думала я и так, должно быть, думал Тимур. Я совершенно не интересовала его, я не годилась и для скоропалительного, ни к чему не обязывающего редакционного флирта, это было видно невооруженным взглядом, тогда зачем он предложил мне пойти покурить? Зачем сказал, что мои несмелые затяжки так эротичны?..

Затем, что он влюблен в немецкую овчарку и дьяволицу. Безответно.

Иначе он ни за что бы так не распалился, не стал бы лить помои на свою начальницу первому встречному, хотя бы из чувства субординации и самосохранения. Безответная любовь – другое дело, только она заставляет людей генерировать глупости, совершать глупости и нисколько не заботиться о последствиях, к которым глупости рано или поздно приведут.

– …Немецкая овчарка? Занятно.

– И я еще слабо выразился. И возможно, ошибся в определении породы…

– Афганская сторожевая?

– Может быть.

– Русская сторожевая?

– Может быть.

– Волкодав?

– Не исключено.

– Все это впечатляет, – процедила я. – Сколько лет знаю свою тетку, а с этой… м-м… кинологической стороной ее натуры не сталкивалась.

– Значит, босс – твоя тетка? – Не то чтобы это известие повергло Тимура в шок, но он заметно посерел и почти слился по цвету с брезентовым шлангом на пожарном щите.

– Ага. Говорят, что мы похожи.

Несколько секунд божество скользило глазами по моему липу (до сих пор так пристально на меня не смотрел ни один мужчина), потом глаза спустились ниже, прямо в объятия пиджака сомнительной фирмы и блузки сомнительного качества. Единственное, что еще может спасти мой имидж, – итальянские модельные туфли на запредельном каблуке, подарок мусика. Внеплановый подарок, нужно сказать. Он был вручен лапуле со скрежетом зубовным: если бы ноги мусика не опухали по весне, она ни за что не рассталась бы с этим произведением обувного искусства.

– Ни хрена не похожи, – вынесло вердикт божество, проигнорировав туфли.

– Не важно. Но я обязательно ей передам столь лестные высказывания подчиненных. Думаю, она порадуется.

– Еще бы не порадуется. Будет счастлива без меры.

Произнеся эту фразу, Тимур надолго замолчал. Я тоже молчала, сосредоточившись на том, как бы не свалиться в обморок и не исторгнуть из организма все свои эротические затяжки, приправленные гарниром из скромного академического завтрака: рогалик, подгоревший тост и два яйца всмятку. Больше всего мне хотелось, чтобы божество испарилось, исчезло, убралось куда подальше вместе с шикарными волосами и несбыточными трамвайными мечтаниями о русской сторожевой. Ведь если сейчас я облажаюсь, то и на моих собственных, возникших на пустом месте, мечтаниях о божестве придется поставить жирный крест. Ее вырвало на ведущего сотрудника журнала – хорошо же начинается моя карьера в попсовом издании «Город и ночь», нечего сказать!..

Но Тимур и не думал отлипать от меня, напротив – принялся запихивать в мое штормящее нутро новые и совершенно бесполезные сведения о концепции журнала и о том, чту бы ему хотелось изменить в этой гребаной концепции, и в оформлении, и в подаче материала, и в штатном расписании заодно. Дальний умысел божества был ясен до неприличия: реабилитироваться в глазах нежданной родственницы хозяйки, а заодно показать себя болеющим за дело специалистом.

– Вообще-то я пошутила. Никакая я не племянница… – Саморазоблачение выглядело такой же нелепостью, как и предыдущее самозванство. Но иного способа остановить поток сознания Тимура я не видела.

– Не племянница? – тут же осекся он.

– И даже не седьмая вода на киселе.

– Тогда… Погоди, я сам угадаю. Ты – сестра ее любовника.

– Вообще-то я была единственным ребенком в семье.

Двоюродная сестра ее любовника. – Воображение музыкального обозревателя «Города и ночи» не отличалось особым разнообразием.

Тоже вряд ли. Девушка с улицы – так будет точнее. Тимур наконец заткнулся и посмотрел на меня с видимым облегчением. И позволил себе улыбку – о, что это была за улыбка!.. Я бы смирилась и с сексистски-шовинистическим оскалом («все бабы дуры»), и с мимолетной тенью профессионального превосходства («все секретутки – безмозглые твари»), – но как мириться со сверкающим, ослепительным, в тридцать два зуба, проявлением жалости?

– Долготы здесь не продержишься. Она тебя выпрет, вот увидишь. Предыдущих дамочек хватало максимум на две недели. После чего их уносили через черный ход. С самооценкой, упавшей до нуля.

– Через этот черный ход? – Я постучала костяшками пальцев по заколоченной двери.

– С чувством юмора у тебя напряг, – после минутного молчания констатировал Тимур.

– Зато все в порядке с чувством врожденной грамотности, – подняла указательный палец я.

– Не думаю, что этого будет достаточно.

– Посмотрим.

Внутри меня уже зрела ярость, постепенно вытеснявшая тошноту. К чему пристегнуть нежданные откровения Тимура?.. Мое воображение было куда более богатым, чем его собственное, оно тут же начало рисовать самые неприглядные картины из жизни собачьего приюта «Городи ночь». Бал здесь правит немецкая овчарка, она же устраивает бои на потеху местной (исключительно мужского рода) публике. Организовывать букмекерские конторы и делать ставки – бессмысленно: немецкая овчарка выигрывает всегда. Вопрос лишь в том, как долго может продержаться залетный шпиц, залетный тойтерьер, залетный пуделек карманного формата.

Если верить старожилам – не больше двух недель.

Остается лишь правильно истолковать понятие «самооценка, упавшая до ноля».

…Редакционная действительность оказалась еще более отвратительной, чем виделось мне в воображении, Тимур не соврал. И это при том, что мужской костяк журнала не внушал ничего, кроме симпатии: да-да, они были милягами, эти проводники по джунглям большого города, клубные и книжные обозреватели, спецы по ресторанному и кинематографическому меню, псевдо-экстремалы, псевдо-путешественники, постмодернисты, невинные адепты «Live Jornal», платных порносайтов и Чака Паланика. Они были милягами – все как один, включая уборщицу с овеянным неприметным шиком именем Гаро.

– Это тот самый таджик-нелегал? – спросила я как-то у Тимура.

– Это – совсем другой человек, но тоже нелегал. Держись от него подальше. А лучше – вообще не заговаривай.

Я вовсе не собиралась приближаться к всегда услужливому, всегда улыбчивому тихушнику Гаро, но на всякий случай спросила:

– Близкие контакты с ним опасны для жизни?

– Что-то вроде того, – ответил Тимур, как мне показалось – довольно уклончиво.

– На него положила глаз немецкая овчарка?

– Это было бы полбеды. Он сам на кого хочешь глаз положит, а глаз у него… – Тимур приблизил ко мне свои шикарные волосы и зашептал: – Глазу него нехороший. Даже овчарка его избегает.

Овчарка, поджимающая хвост при виде совершенно безобидного нелегального мигранта, – это было ново.

– Что же она его не уволит?

– Боится. Уволишь его – а назавтра тебе на голову кирпич свалится. Такие случаи уже были.

– С кирпичом?

– Образно говоря…

Вот как. И у всесильной овчарки есть слабые места. Не отмеченные на карте, где безраздельно властвуют Вена, Зальцбург и Куршевель. Я торжествовала, я дала себе слово тотчас же как следует раззнакомиться с Гаро, имеющим странную, не подчиняющуюся никакой логике власть над редакцией попсового журнала «Город и ночь».

– И это еще не все, – продолжил Тимур. – В его присутствии вся работающая оргтехника выходит из строя, а в компьютерах пропадают файлы и папки. Неделю назад наш фотограф Евгений попросил его не шастать в лаборатории в рабочее время…

– И?

– И загремел в больницу с почечной коликой. На следующий же день.

– Совпадение, – неуверенно сказала я.

– Хочешь знать, что произошло с театральным критиком, который обратился к Гаро с почти аналогичной просьбой не выгребать мусор из его корзины? – Голос Тимура понизился до загробного шелеста.

– Не имею ни малейшего желания. – Мне почему-то расхотелось не то чтобы знакомиться с демонической уборщицей, а даже просто попадаться ей на глаза.

Тем более что вновь открывшееся знание, а лучше сказать – редакционный миф о нелегале-оборотне не прибавил мне никаких преимуществ в молчаливом противостоянии с Первым Лицом. А оно было полно решимости сжить меня со свету, отравить существование, добиться того, чтобы меня вынесли через черный ход с самооценкой, упавшей до ноля.

И зачем только с подобными установками вообще заводить себе секретаршу?

Чтобы жить вечно.

Доказывая всем (мужчинам – по умолчанию), что право на безраздельное господство над миром имеет только она – победительная, хорошо упакованная куршевельская стерва. И никакой возраст, никакие жизненные обстоятельства этого не поколеблют.

Для начала Первое Лицо положило мне на стол список дресс-кодов на все случаи редакционной жизни: их я должна была придерживаться, дабы эстетические чувства овчарки находились в равновесии. В списке значилось около десяти слабо поддающихся расшифровке позиций. От всех этих «А5», «Cocktail Attire», «Black Tie», «White Tie – Ultra-Formal»… голова моя пошла кругом, апофеозом же стал последний пункт.

«ВВ» значилось в нем.

«ВВ» было безжалостно отчеркнуто начальственным ногтем, что автоматически делало его руководством к действию. Тимур, к которому я обратилась за консультацией, робко предположил, что «ВВ» может являться аббревиатурой группы «Вопли Видоплясова». Или группы «Бэк-стрит Бойз». Или – инициалами Барни Бигарда, кларнетиста.

ProBaBly3.

Хотя не исключено, что речь идет о Belle du Berry, феерической солистке феерического приджазованного коллектива «Paris Combo», в России он пока не гастролировал и на лицензионных дисках выпускался ограниченным тиражом.

«Внутренние войска», – выдвинул догадку простодушный Джамка, спортивный обозреватель.

«Брижит Бардо», – выдвинул догадку продвинутый Семен, кино– и телепросветитель.

«Benzyliumbenzoicum», – выдвинул догадку ответственный за рубрику «Здоровье и красота» Андрей Андреич по кличке «доктор Франкенштейн».

Последний вариант пронзил мое сердце навылет, – особенно если учесть, что за впечатляющей, почти классической латынью скрывался беизилбензоат, средство по борьбе с чесоточными клещами.

Но что на самом деле имел в виду острый, как бритва, начальственный ноготь?

Что я должна выглядеть как чернокожий Барни? Владеть аккордеоном и сводить с ума тоскливых яппи подобно Belle? Стеречь подступы к главному кабинету редакции со рвением лагерного вертухая? Соорудить на голове конский хвоста la Брижит Бардо?.. Чесоточные клещи однозначной трактовке не поддавались и потому были особенно оскорбительны.

В конечном итоге я решила спустить все дело на тормозах и наплевала на листок.

– Вы не слишком-то исполнительны, – высказалось Первое Лицо где-то дня через два.

– Я просто не совсем поняла, что означает ВВ…

– Почему же тогда не уточнили?

Шла бы ты… мысленно послала я Первое Лицо, вперившись в мочку ее уха (там сверкал бриллиант, заполучить который можно было разве что продав палестинцам нехилую партию стрелкового оружия), шла бы ты, сука, немецкая овчарка, дьяволица!.. Злость была совершенно напрасной, неконструктивной, как выразилась бы мусик, – тем более, что за ней ясно вырисовалось осознание того, что немецкая овчарка уж точно может позволить себе отправиться куда угодно. В любую точку мира и в любое время. Без унизительных прикидок, всегда сопутствовавших мне: Египет или остаться на зиму без новых сапог? Турция или навсегда позабыть о кухонном комбайне?

Нет вещи более желанной и менее функциональной, чем кухонный комбайн.

Первое Лицо скроило подобие гримасы, как если бы увидело чесоточного клеща в складках платья от Армани, ВВ означает Business Best, милочка.

Милочка. Хорошо, что не лапуля.

Для справки: Business Best – самый строгий и дорогой деловой костюм: серый, синий или бежевый, белая блузка, прозрачные чулки телесного цвета, туфли – соответственно черного. Либо – особый шик – цвета костюма.

Ха, как сказал бы Тимур! Чтобы соответствовать этим требованиям, мне придется отказаться не только от Египта и Турции, но и от рогаликов и яиц всмятку, и от пищи вообще, а в перспективе – пришпилить мусика, хотя не факт, что вся ее недвижимость, драгоценности и счета в банке перейдут ко мне по наследству. Конечно, можно обойтись без смертоубийства и обратиться к мусику напрямую, со смиренной просьбой о вспомоществовании, но… Я точно знала, что из этого ничего не выйдет, см. пункт б) хартии о взаимоотношениях детей и родителей.

– А на вашем месте мне бы и в голову не пришло взгромоздиться на такие каблуки, – продолжило словесную экзекуцию Первое Лицо.

– Почему же?

– Потому что вы в редакции журнала, а не на панели. Впредь будьте любезны…

Впредь я должна быть любезна появляться в редакции на гораздо более удобоваримых каблуках. Что-то около 3– 5 сантиметров, что соответствует дресс-коду «ВВ», но не имеет никакого отношения к моей весьма скромной (Маноло Бланик впал бы в уныние) коллекции. Она состоит из двух пар разбитых кроссовок, пары болгарских мокасин, вьетнамок времен культурной революции, псевдозамшевых ботфортов времен падения берлинской стены и войлочных полусапог «прощай, молодость». Я приобрела их в стоковом магазинчике у Сытного рынка – в надежде, что когда-нибудь буду выгуливать в них собаку породы доберман.

Доберман – вот чего не хватало мне для полного счастья.

Доберман послужил бы шикарным дополнением к академической двушке, он придал бы лапуле чувство уверенности в себе – а его, как известно, никаким чувством врожденной грамотности не заменишь. Впрочем, спустя неделю пребывания на посту секретарши Первого Лица я уже глубоко сомневалась в своей врожденной грамотности. И начала делать ошибки в расстановке запятых, и даже была не в состоянии набрать слово «презентация», не сверившись с электронным словарем.

И это при том, что с «презентацией» (наряду с «party», «премьерным показом» и «хочешь узнать всё о ночном Петербурге?») я встречалась по сто раз на дню, выуживая намеки и прямые ссылки на них из вороха проспектов, приглашений, официальных писем и флайеров (доставлены с курьером) и из полуофициальных писем, неофициальных писем и спама (присланы по электронной почте). На сортировку этой лабуды и составления отчетов по ней, на сочинение глубокомысленных пресс-релизов и ответов на дурацкие звонки уходила львиная часть времени.

А времени на покурить с Тимуром почти не оставалось, что угнетало меня больше всего.

Этот парень вполне релевантен по саунду, – вскользь упоминает Тимур о каком-то неведомом мне альтернативщике; этот парень гонит псевдофолк – еще об одном; эти – помешаны на монотонном психоделическом попе с элементами краут-рока и синкопами в стиле П. Дж. Харви, и еще что-то об анонимной, но в то же время рьяной акустике. После столь мудреных высказываний я начинаю чувствовать себя вечной вдовой Jay-Jay Johanson, отбросившего коньки где-то на заре палеолита.

А все потому, что Тимур мягко намекнул мне: трип-хоп – вчерашний день, не позорься, Ёлка.

«Елка» и «пошли, покурим» – самое понятное, самое человечное из всего набора, которым потчует меня Тимур, и хотя он ни разу дружески не целовал меня при встрече подобно остальным сотрудникам, я все еще надеюсь, что у нас рано или поздно возникнет роман.

Или он пригласит меня на кофе после работы, как это трижды делал Джамка и дважды – Семен. Очень взрослый Андрей Андреич Франкенштейн тоже отметился, а когда я отказала ему – принес бумажку с адресом сайта «Реальные знакомства в Норвегии»: я ему очень симпатична, объяснил Андрей Андреич, и он волнуется о моей судьбе, а хотите, я устрою вам годовой абонемент в фитнес-клуб, Ёлка?..

Устрой мне Тимура, мысленно сказала я, устрой мне Тимура – и будешь шафером на нашей свадьбе. Посаженным отцом, посаженной матерью, кем там еще?

Кем угодно.

Неотвязные, горячечные мысли о Тимуре заставляют меня делать глупости: я часами простаиваю перед витриной салона свадебных платьев, подбирая подходящее; я не пропускаю тренировок по выкуриванию двух сигарет кряду, а в будущем собираюсь довести их число до пяти; я до одури слушаю группу «Electrelane» и группу «Friends of Dean Martinez», они вполне релевантны по саунду, но лично у меня ничего, кроме изжоги, головной боли и приступов тошноты, не вызывают. Не исключено, что тошнота все же связана с курением, – как бы там ни было, я согласна пострадать.

Чтобы Тимур задержал на мне взгляд чуть дольше, чем на брезентовом шланге и бутафорском багре. Чтобы он позвал меня на самый завалящий open air, на фестиваль джазовых импровизаций (вход по приглашениям) или на концерт Земфиры в Ледовом. На Барни Бигарда и Belle du Berry, стоит ли ожидать их приезда в Россию в обозримом будущем?

Не стоит, поясняет мне Тимур, тем более что Барни Бигард давно умер.

Никакого оупен эйра мне не обломится – это ясно, как божий день.

Муки мои настолько непереносимы, что и холодное презрение Первого Лица не в состоянии их усугубить. А в самый разгар любовной трагедии планетарного масштаба я получаю черную метку:

– С завтрашнего дня можете не утруждать себя посещением редакции, – заявляет мне Первое Лицо.

– Что так? Журнал сворачивает свою деятельность?

– Свою деятельность сворачиваете вы, моя дорогая.

«Моя дорогая» звучит, несомненно, не так погано, как «милочка», за месяц работы я эволюционировала, но сути дела это не меняет.

– Я уволена?

– Да. Вы не справились с работой и разочаровали меня. Как секретарь вы безнадежны.

Ну да. Безнадежна. Немецкая овчарка, ненавидящая (опять же – по умолчанию) всех остальных, ныне здравствующих сучек детородного возраста, не так уж неправа. Я проворонила выставку культового летописца моды Сесила Битона, я положила под сукно несколько нужных овчарке приглашений и проигнорировала с десяток важных звонков, не говоря уже о дресс-коде «ВВ». За мной также числятся грешки поменьше, связанные с презентациями, party и премьерными показами, на которые овчарка так и не попала.

Так тебе и надо.

Так тебе а надо, стерва, мстительно думаю я, но вслух произношу лишь кроткое:

– Вы не могли бы написать мне рекомендательное письмо?

– Если я напишу вам рекомендательное письмо, то вас не примут даже уборщицей на скотобойню.

Уборщица на скотобойне. Об этом стоит подумать.

Уборщица на скотобойне, способная поддержать на должном уровне беседу об анонимной, но в то же время рьяной акустике, – такой человеческий тип наверняка заинтересовал бы Тимура, встреться мы где-нибудь на нейтральной территории. В стылом кафе, где за столиками все сидят по одному. На платформе метро. В трамвайном вагоне, приспособленном для мечтаний о любви, ездит ли Тимур в трамваях? Доподлинно это неизвестно: мы ни разу не выходили из редакции вместе, у Тимура чутье на подобные вещи. Он сливается заранее, я ни разу не обнаруживала его в конце рабочего дня, сколько ни пыталась.

Я больше не увижу его.

Не обнаружу. Нигде. Кроме курилки редакции журнала «Город и ночь», расположенной в конце коридора. Но с завтрашнего дня у меня не будет повода наведываться туда. Я уволена, уволена! Чертова овчарка, чертов дресс-код, чертов Сесил Битон, а может, все дело совсем не в Сесиле Битоне? А в том парне?

В нем не было ничего особенного, ничего выдающегося: обыкновенный смазливый недоумок, из тех недоумков, которые от скуки и скудости мозгов становятся стриптизерами, фотомоделями, мальчиками по вызову и охранниками в супермаркетах. Его куцые, загеленные волосенки не шли ни в какое сравнение с роскошной шевелюрой Тимура, и при этом он совсем не выглядел скромником. Напротив, человеком, который пришел сюда взять то, что ему причитается по праву.

– Мне нужен директор агентства, – сказал он, нарисовавшись прямо перед моим столом.

– Агентства?..

Я не сразу сообразила, какое агентство он имеет в виду. Должно быть, речь шла о модельном агентстве, о чем же еще? Куда податься таким смазливым и скудоумным? – только в агентство, только на подиум. Тимур как-то проболтался мне, что овчарка содержит еще и агентство, питомник для таких вот никчемных человеческих типажей.

– Вообще-то здесь не агентство. Здесь находится редакция журнала… – начала было я, но тут же заткнулась.

В дверях своего кабинета стояло Первое Лицо. Стояло и неотрывно пялилось на парня. Парень тоже воззрился на него. Мизансцена была та еще, а через долю секунды на физиономиях обоих возникло вполне определенное выражение.

Как бы нам перепихнуться да позабористей – легко прочитывалось во взглядах. Подобные, сконцентрированные до последней возможности взгляды я видела лишь в кино (преимущественно французском) и даже представить не могла, что столкнусь с ними в жизни. И вот, пожалуйста, -

столкнулась.

Надо бы побыстрее слинять отсюда, помнится, подумала я, слинять куда-нибудь подальше: в курилку, в Финляндию, в ближайший ларек, где торгуют шавермой, но курилка все-таки предпочтительнее. Я бы и отправилась в курилку, если бы не знала, что Тимура там нет. Точно нет. Потому и осталась за своим столом – совершенно зря, как оказалось впоследствии.

Ведь им хотелось перепихнуться, прямо здесь, не сходи с места, в крайнем случае – едва захлопнув за собой дверь кабинета, а стены здесь тонкие, и к тому же я проявила свою обычную несообразительность. Нерасторопность, полное непонимание ситуации. Итог неутешителен:

я уволена и больше не увижу свое божество.

И Сесил Битон здесь ни при чем.

***

Я и правда больше не видела Тимура.

Все три года, прошедшие после Города. После Ночи.

Поначалу боль от потери того, кто никогда мне не принадлежал, была достаточно сильной. Поначалу я даже не могла спать, потом – могла, но часто просыпалась: от недостатка воздуха, от свинцовой тяжести в груди, да и собственный рот казался мне забитым волосами божества. Со временем боль прошла, осталось лишь стойкая идиосинкразия на свадебные платья самых разных фасонов, на альтернативную и не очень музыку, а уборщицей на скотобойню я так и не устроилась.

Впрочем, во всем этом были и положительные моменты: воссоединение с темно-вишневой ликерной бумагой для самокруток, например. Теперь я могла запросто купить ее, а заодно и мелко нарезанный табак на выбор: ванильный, шоколадный или original без отдушек. Теперь я сама, без помощи машинки, крутила такие безупречные, лишенные малейшего изъяна сигареты, что впору было организовывать мастер-класс. И плевать мне было на мусикины страшилки, в которых я загибалась от рака легких.

– Не мешало бы тебе составить завещание, лапуля, – не раз говорила она во время наших посиделок в кафе на Австрийской. – С твоими темпами курения ты и до ближайших олимпийских игр не доживешь.

– Летних или зимних?.. – уточняла я. – И на чье имя мне его составлять?

– На мое, лапуля, на мое. Или есть еще кандидаты?

– Кандидатов нет, но и тебе не стоит раскатывать губу. – В этом месте я обычно осеняла мусика клубами ароматического дыма. – Квартиру ты не получишь. Отдам ее муниципалитету.

– И это ты говоришь мне после того, как я родила тебя в муках? Неблагодарное чудовище, – вздыхала мусик. И отправлялась к стойке за очередной порцией слабоалкогольного коктейля.

Насчет кандидатов я слегка подвирала: кандидаты были всегда. Они болтались где-то на линии горизонта, и я в любую минуту могла приблизиться к ним, выбрать подходящего и ввести его под своды академической двушки. Именно это я и проделывала время от времени: приближалась к их флотилии с закрытыми глазами, хватала первого попавшегося и волокла на буксире в тихую петроградскую заводь. Прекрасно осознавая, что в конечном итоге кандидат окажется альфонсом, бывшим зэком или безработным поэтом-неудачником.

Ничего общего с Jay-Jay Johanson.

Не говоря уже о божестве.

Все мои квелые романы и романчики длились не дольше месяца-двух, после чего я с легким сердцем отправляла кандидата в отставку и сосредотачивалась на работе в очередном издании. Корректор, младший редактор, технический секретарь, не обремененный проблемой дресс-кода, и снова корректор – этапами большого пути это не назовешь. Зато никаких хлопот, никаких треволнений, никакой упавшей до ноля самооценки, а чувство врожденной грамотности всегда позволит мне держаться на плаву. Правда, однажды мне предложили должность корреспондента с перспективой роста. И я всерьез раздумывала над этим предложением, но только до тех пор, пока не узнала, что в офисе потенциального работодателя (микроскопической газетенки «TV + Glamour») отсутствует выделенная линия Интернета.

Назвать себя интернет-зависимой означало бы сильно покривить душой.

Особой зависимости не существует и никогда не существовало, но мне просто необходимо знать, что в любое время я могу получить доступ на сайт «Rеальные знакомства в Норвегии». В момент, когда тоска по утрате божества была особенно невыносимой, я вспомнила о наводке д-ра Франкенштейна и ринулась в виртуальные фьорды. Не с целью найти потенциального спутника жизни, вовсе нет. С моим счастьем мне все равно достанутся норвежские эквиваленты альфонсов, зэков и поэтов-неудачников.

Нет, особой цели не было. Я делала это ради развлечения.

Просто так.

Спорадическое забрасывание невода в Интернет даром не прошло. К концу первого года я уже вовсю переписывалась с Сигурдом из Кристиансунна и Эдвардом из Кристиансанна. Затем к ним прибавились Петер-Андреас и Бьернстьерне-Мартиниус (оба из Осло). Были еще Нурдаль и Сольнес, преуспевающие бизнесмены 32-х и 33-х, как они утверждали, лет. Причем Нурдаль, нимало не смущаясь, прислал мне фотографию молодого Марлона Брандо, выдав ее за собственную. А Сольнес отделался снимком Брэда Питта.

Они меня за дуру, что ли, держат?

В качестве ответного жеста я выслала им обоим наскоро состряпанное портфолио Одри Хепберн. К портфолио прилагалось письмо, начинавшееся словами: «Дорогой Марлон/Брэд! Отправляю тебе несколько своих фоток, в том числе – в купальнике, как ты и просил. Я, конечно, не красавица…»

После этого Нурдаль и Сольнес навсегда растворились в просторах сети, но что делать с оставшимися? Они тоже присылали мне карточки, и теперь я вовсе не была уверена, что на них изображены именно Сигурд, или Эдвард, или, мать его, Бьернстьерне-Мартиниус. И потом, все мои норвежцы были подозрительно молоды, подозрительно богаты, подозрительно хороши собой – и зачем только при наличии столь внушительных достоинств шастать по Интернету в поисках родственной души? Тем более – русской?..

Старые хрычи, думала я, старые норвежские хрычи, порносектанты, секс-туристы со стажем, сластолюбцы-маркшейдеры, извращенцы-горнорабочие, похотливые флотские отставники. Относительно честным оказался лишь Петер-Андреас. Он написал, что ему 56 и что он арендует маленькую квартирку на окраине Осло, собирает марки, раньше работал па буровых, а теперь вышел на пенсию; что ему всегда нравилась русская культура, и русская музыка, и в особенности – композитор Бедржих Сметана. И что он был бы несказанно рад, если бы молодая стройная russian girl до тридцати скрасила его досуг. А со временем (чем черт не шутит) стала бы его женой.

Сиделкой, тут же решила я, сиделкой, милый мой, при тебе – пятидесятишестилетнем. Или, может, все-таки – шестидесятипятилетнем? случайно спутать цифры, поменять их местами – эка невидаль, с кем не бывает, а Бедржих Сметана вовсе не русский композитор, а чешский.

Так-то.

Петеру-Андреасу я послала фотографию бывшего американского госсекретаря Мадлен Олбрайт с уже традиционной припиской «я, конечно, не красавица…», после чего наше интернет-общение увяло само собой.

А потом появился Джей-Джей.

Именно так: Jay-Jay! Я не поверила глазам, когда увидела это имя в конце небольшого послания. В отличие от остальных (англоязычных) посланий, Jay-Jay писал на русском. Со множеством странных, но трогательных речевых оборотов, со множеством ошибок, которые почему-то не хотелось править.

Именно так: мое врожденное чувство грамотности молчало как убитое.

Jay-Jay не требовал от меня фотографий в купальнике и без оного, он вообще не требовал фотографий и не слишком-то интересовался моей внешностью и моим возрастом. «Мне показалось что вы печальны и вы грустите». – написал он после того, как мы обменялись первыми электронными сообщениями. Написал не сразу, а едва ли не через неделю: «наверное сейчас выдумаете что большинство кафе заполнено столиками за которыми все сидят по одному но это не совсем правда».

Столики в кафе.

Кое-какие мои мыслишки, и правда, относились к столикам в кафе, но, помнится, никогда так и не были озвучены. И вот теперь какой-то норвежец…

Просто сумасшествие какое-то.

Jay-Jay очень быстро перестал быть «каким-то норвежцем». Он стал другом – неблизким, но желанным. Как-то само собой получилось, что я рассказала ему о себе. Все или почти все. Мои письма становились все длиннее, теперь они смахивали на вполне законченные рассказы, а я – на литературного новичка, который жаждет одобрения своих опусов. И Jay-Jay не скупился на похвалу, хотя писал вдвое реже и вчетверо короче, чем я сама. Избранные места из нашей многомесячной переписки выглядели примерно так:

Я: у вас прекрасный русский, Джей-Джей…

Jay-Jay: совсем не такой прекрасный но мне хотелось бы овладеть им в совершенстве. Совершенство – вот чего я всегда пытаюсь добиться.

Я: вы, наверное, как-то связаны с литературой? Вы переводчик?

Jay-Jay: нет мне просто нравятся языки. Много новых языков. Я уже изучил три европейских и один африканский. Йоруба – так он называется и он прекрасен. Теперь наступило время русского и я намерен проникнуть в самые его глубины. Вы ведь поможете мне почувствовать его?

Я: как странно… почему вы решили, что я подхожу для этой цели?

Jay-Jay: ваша визитка на сайте. Она такая безупречная. Каждая буква на месте, ни убавить ни прибавить – так ведь говорят русские? Я специально сверялся со словарями – вы не допустили ни одной ошибки…

Я: просто у меня хорошо развито чувство врожденной грамотности. Не знаю, как это объяснить, но когда я вижу неправильно написанное слово, я просто заболеваю. Озноб, головная боль и все такое.

Jay-Jay: это чудесное чувство. Лучшее чувство на свете. Я потрясен. Потрясен.

«Озноб, головная боль и все такое» – я, конечно преувеличивала. Но и Jay-Jay преувеличивал тоже. Свою зависимость от языков, во всяком случае. Откровенная и неприкрытая, она временами казалась мне проявлением некой плохо изученной специалистами и почти не встречающейся душевной болезни. Но думать о том, что милый Jay-Jay испытывает какие-то трудности с разболтавшейся психикой, мне вовсе не хотелось. Тем более что во всем остальном – что не касалось языка или языков – он был абсолютно адекватен. Точен. Тонок. Нежен. Он был смешным и забавным, если нужно. Он мог дать совет. Мог утешить. Порой мне казалась, что, несмотря на разницу в ментальности, он понимает меня, как никто.

Определенно, мне повезло.

Друг по переписке из прекрасного далека – разве не об этом мечтает каждая романтически настроенная девушка? Разве не об этом мечтала я сама?.. Примерно через год не слишком интенсивного, но полного мелких радостей общения в сети выяснилось, что Jay-Jay работает корректором в крошечном издательстве, выпускающем литературу non-fiction. Нудные многостраничные справочники, научные статьи с массой плохо запоминающихся терминов, технические энциклопедии – бедняжка Jay-Jay, и как только он справляется со всем этим? Наверное, хорошо.

Во всяком случае, ему ничего не хотелось менять в своей жизни. Так же, как и мне. Перспективы карьерного роста его не интересовали. Так же, как и меня. Он просто со вкусом втягивал воздух в легкие – где-то там, в своей испещренной фьордами Норвегии. Он лакомился самыми разными языками, пробовал их, срывая с упругих веток. Также, как и…

Нет-нет, совсем не как я.

Тут-то и начинались разночтения. Я совсем не была похожа на Jay-Jay, если вынести за скобки славное корректорское настоящее. Иностранные языки интересовали меня мало – в то время как Jay-Jay был от них просто без ума. Jay-Jay за три версты обходил вопрос о взаимоотношениях полов, в то время как меня этот вопрос волновал чрезвычайно.

И потом…

Jay-Jay даже не пытался флиртовать. И не пытался заинтересовать собой в качестве мужчины, корректора, любителя ковбойских шляп, похитителя велосипедов, изобретателя запонок, – и что он только делает на сайте знакомств?

Изучает русский в виртуальной компании russian girl.

К концу второго года я настолько осмелела, что к общелингвистическим и общекультурным вопросам, к вопросам географии и топонимики стала подмешивать личные. В разумных пропорциях, конечно.

Я: вас и правда зовут Джей-Джей?

Jay-Jay: да. Это мое настоящее имя. Спросите у снега за окном и он вам это подтвердит.

Я: вы живете один?

Jay-Jay: совершенно один но мне нравятся кошки. Издали как и все остальное.

Я: вы любите путешествовать?

Jay-Jay: я люблю кошек. Но путешествовать наверное тоже прекрасно.

Я: а африканский язык йоруба? Вы изучили его, не побывав в Африке?

Jay-Jay: вы не поняли моя дорогая. Язык и есть путешествие. Самое лучшее путешествие на свете.

«Самое лучшее на свете» и «прекрасно» были любимыми выражениями Jay-Jay. Хотя и не часто встречающимися, что повышало их ценность. В игре «вопрос-ответ» пальма первенства принадлежала мне, так как сам Jay-Jay вопросов почти не задавал. Естественно, если дело не касалось языка. Тут за ним было не угнаться. «…Я нашел одно русское слово которое показалось мне прекрасным. Удивительным и мелодичным как если бы слушать орган под каменными сводами в пустой церкви. Это слово – «мягкошанкерный». Вы не могли бы уточнить его значение для меня моя дорогая?..»

На поиск ответа я убила две недели, с самого начала подозревая, что конструкция слова «мягкошанкерный» отдает чем-то венерическим. Так оно и оказалось: мягкий шанкр нашелся в одной из медицинских энциклопедий и был (ужас!) венерической болезнью, вызываемой (ужас-ужас-ужас!) стрептобациллой. Написать об этом Jay-Jay означало бы навсегда отвратить его от каменных сводов, органной музыки, а, главное, – от церкви. Взять на себя такую ответственность я не могла. И потом: «мягкошанкерный» – это все же не совсем мягкий шанкр. А за два года я хорошо изучила Jay-Jay – ту сторону его натуры, которую можно назвать лингвистической.

Неточности он мне не простит.

Спасение пришло в виде замызганной книжонки «По ту сторону закона: история лагерной фени». Я обнаружила ее на стихийном блошином рынке, в двух кварталах от дома.

– Все по пятере, – доверительно сообщил мне ее владелец, черноземный ханыга с лицом химика Менделеева. – Дешевле только в морг попасть. А еще есть книга «Теория и практика русского секса». Тебе поможет.

– Мне уже ничто не поможет, – сказала я. И подумав, добавила: – А что, русский секс как-то отличается от любого другого? Нерусского?

– А то! – Реинкарнация Менделеева издала короткий смешок. – Посмотри на меня и сразу все поймешь.

После недолгих колебаний я взяла и «Секс» – на тот случай, если Jay-Jay вдруг обнаружит еще что-нибудь, не менее удивительное и мелодичное в контексте паха, фрикций и оралыю-генитальных контактов.

«История лагерной фени» наконец-то раскрыла мне глаза на этимологию дурацкого слова. Бывший зэк, который женится и берет фамилию жены, дабы скрыться от надзирающих органов и получить незапятнанный паспорт – вот что означало «мягкошанкерный», русский язык и вправду богат. Непредсказуем. Прекрасен, как говорит Jay-Jay.

Я отправила ему подробнейшее письмо и получила на него самый короткий за всю историю нашего общения ответ:

«WOW!»

Я: может быть, прислать вам словари русского арго, Джей-Джей?

Jay-Jay: вы лучше любого словаря моя дорогая. Вы и есть словарь. Самый прекрасный на свете.

Можно ли считать это началом запоздалого флирта и не пора ли попросить у Jay-Jay фотографию, где он наконец-то предстал бы передо мной мужчиной, корректором, любителем ковбойских шляп, похитителем велосипедов, изобретателем запонок?..

Не-а.

После двухлетнего знакомства такая просьба выглядела откровенной пошлостью, вариацией на тему паха и фрикций, и я решила пойти другим путем.

Я: почему бы вам не приехать в Россию, Джей-Джей? Не приехать в Петербург?

Jay-Jay: Меня просит об этом Элина? Элина наверняка загрустит в моей компании. Меня просит об этом блаженная Августа? В ее компании я и сам загрущу.

Меня просит об этом Магдалена блистательная и своенравная как река в Колумбии? Что если ее воды сомкнутся над моей головой? Меня просит об этом Флоранс? Цветочек Флоранс?

Сукин сын.

Он и раньше присылал пространные комментарии к моему едва ли не династическому имени, и я уже тысячу раз пожалела, что когда-то, в порыве откровенности, озвучила громоздкую запись в паспорте. Но не Ёлкой же было называться в самом деле!.. Ёлка всецело принадлежала Городу и Ночи, а Элина любила путешествия без цели на пригородных поездах. А блаженная Августа обожала кормить чаек на взморье. А блистательная и своенравная Магдалена была не дура накачаться пивом. А Флоранс, цветочек Флоранс!.. Сколько раз ее хватали за руку в тот момент, когда она пыталась вынести из супермаркета упаковку стирального порошка! – и только личное обаяние спасало ее от неприятностей с законом. В придумывании историй для всех четырех моих имен Jay-Jay был неутомим.

Но на вопрос о Питере он так и не ответил.

Сукин сын!..

Совсем не сукин, решила я после довольно долгих размышлений. Он, наверное, очень некрасив, бедняжка Jay-Jay. Он, наверное, совсем необаятелен, – не то что цветочек Флоранс! Он, наверное, страдает простатитом, безуспешно борется с аденомой, лезет на стенку от полового бессилия. Он, наверное, каждое утро рассматривает в зеркало свое лицо: побитое оспой, изуродованное шрамами, обезображенное родимым пятном. А может быть, он – калека, навсегда прикованный к инвалидному креслу?.. Такой вариант показался мне самым благородным, а потому – максимально приближенным к реальности. Однажды я даже проснулась посреди ночи с мыслью о Jay-Jay. Именно о Jay-Jay, а никак не о Тимуре. Я поняла это сразу, поскольку ничто не мешало ровному дыханию, и свинцовой тяжести в груди тоже не наблюдалось, и рот был совершенно свободен от привкуса шикарных волос. Бедняжка Jay-Jay, вот он сидит в своей маленькой норвежской комнатке, в своем норвежском инвалидном кресле, перед экраном монитора, в окружении множества словарей. Сидит – чо совсем не смотрит на экран, совсем не смотрит в словари.

Он смотрит в окно.

А там, за окном, идет снег (единственный, кто может подтвердить, что Jay-Jay действительно – Джей-Джей). И идут влюбленные, веселые и беспечные, – пара за парой. И расхаживают кошки, которых он любит. Издали. «Издали, как и все остальное» – это были слова самого Jay-Jay. Я не придавала им значения, а они – много глубже, чем все другие слова. Они все объясняют. И снег, и влюбленных, и кошек, к которым не приблизиться. За которыми можно наблюдать лишь издали.

Видение было таким ярким, что я едва не расплакалась.

И едва подавила в себе желание броситься к компьютеру и тут же настрочить письмо Jay-Jay. Письмо о том, какой он милый, и как я привязалась к нему за два года, и что лучшего друга не сыскать, и что я хотела бы видеть его. Не издали.

Впрочем, письма я так и не написала.

Слишком экспрессивное, слишком слезоточивое, оно могло бы отпугнуть Jay-Jay. Вдруг Jay-Jay решит, что я каким-то образом проникла в тайну его великого сидения? Вдруг, сосредоточившись на эмоциях, я пропущу крохотную запятую или не поставлю тире в нужном месте – Jay-Jay (та сторона его натуры, которую можно назвать лингвистической) мне этого не простит. Конечно, он не упрекнет меня, он и вовсе не заметит пропущенной запятой. Он – нет, а его лингвистическая, зарытая глубоко в подсознании ипостась – да. И когда это произойдет, я перестану быть прекрасной. Самой лучшей на свете.

Такая перспектива нисколько меня не устраивала.

Хотя в конечном итоге письмо все же было отправлено. Ровно через неделю после той ночи, и прилагательное «милый» в нем тоже имелось. Только относилось оно не к Jay-Jay, а к Ларику, начало романа с которым я тогда переживала.

Я: он поэт. Очень хороший. Он очень милый человек и очень хороший поэт.

Jay-Jay: я нисколько в этом не сомневаюсь моя дорогая.

Я: сборник его стихов называется «Одержимость любовью».

Jay-Jay: прекрасное название. Просто прекрасное. А слово «одержимость» наверное лучшее на свете. Во всяком случае оно принадлежит к тем немногим словам которыми полностью исчерпывается человеческая натура.

В том, что я написала Jay-Jay о Ларике, не было ничего удивительного: с кем еще делиться подобными вещами, как не с другом по переписке из прекрасного далека? Ларик был далеко не последним в списке, до него отметилось еще несколько из моих вялотекущих бойфрендов Jay-Jay традиционно называл их «прекрасными»). И лишь о Тимуре…

Лишь о Тимуре, который никогда не был бойфрендом Элины-Августы-Магдалены-Флоранс, лапули, я не сказала ни слова.

Неизвестно почему.

Еще как известно!.. Забыть божество, навсегда выкинуть его из головы – разве не этим я пыталась заняться на протяжении всех трех лет? Разве не поэтому в моей жизни появлялись все новые и новые приятели? Они могли бы составить несколько команд по пляжному волейболу – при желании. И у божества, одиноко стоявшего на другой стороне поля, не было бы никаких шансов взять хотя бы одну подачу, выиграть хотя бы один сет. Пусть они насуют божеству, заставят его побегать, попотеть, ощутить собственную ничтожность – вот чего мне хотелось!

Но ничего подобного не происходило, команды по пляжному волейболу то и дело снимались с соревнований, уходили в небытие, а божество, хоть и несколько потускневшее, оставалось.

Жаль, то Jay-Jay не играет в пляжный волейбол.

И жаль, что мусик постоянно муссирует тему Тимура. Мусик муссирует – ну разве не прелесть?.. Определенно вкус к слову у меня имеется, тут Jay-Jay прав на все сто.

… – О чем ты только думаешь?

Мы все еще сидим в кафе, и мусик делает очередную попытку вывести меня из лабиринта воспоминаний.

– Так. Ни о чем.

– Ты думаешь о своем Анваре…

– Тимуре.

– Тимуре… Это у тебя на физиономии написано. Ты – страшная распутница, лапуля.

Распутница. Кто бы говорил!

– Ты несправедлива, мама. Ты рассуждаешь так, как будто это не ты увела у меня парня, а я.

– Кажется, мы обсудили эту тему полчаса назад. – Мусик недовольно поджимает губы. – Я не увела твоего парня – я спасла его…

Полчаса назад (если память мне не изменяет) она утверждала как раз обратное; она утверждала, что спасла именно меня. Но спорить с мусиком бесполезно.

Я и не спорю.

– …я спасла его от распутницы, – продолжает наседать мусик. – Потому что жить с одним человеком и при этом постоянно думать о другом – самое настоящее распутство. К тому же Ларик сказал мне, что ты еще с кем-то переписываешься по Интернету. Ищешь себе женишка. Хочешь покинуть родину, которая тебя вскормила.

– Ничего я не ищу. Ничего я не хочу покинуть. У Ларика больное воображение.

– Конечно, больное. – Мусик тут же соглашается. – Он же поэт. А я так люблю поэтов. Когда-то меня даже знакомили с поэтом Григорьевым. Тот еще был алкаш, но я его перепила.

Не совсем ясно, чьим современником был поэт Григорьев – Пушкина, Блока или ледокола «Красин», но я на всякий случай даю мусику дельный совет:

– Только не говори об этом Ларику, не выдавай свой истинный возраст.

– А ты думаешь – я его скрываю? Совсем не скрываю, и Ларик в курсе, и в свои пятьдесят шесть я моложе, чем ты. Я – не зануда, как некоторые.

Под «некоторыми» подразумеваюсь я, кто же еще?

– Я сделала все, что от меня зависело, и даже больше. – Мусик никак не хочет уняться. – Я дала тебе целых четыре имени, каждое из которых замечательно само по себе. И ты могла бы прожить четыре самых разных жизни, но ты не хочешь прожить и одной. Посмотри на себя, лапуля! Ты же скучная! Ты даже не пьешь.

– Зато курю.

– Без шика! Ты куришь без шика! Без куража! Без тайны! И, наверное, только потому, что этот твой Анвар…

– Тимур…

– Тимур… Как-то раз позвал тебя подымить в конце коридора. Что, права я?

Мне нечего возразить мусику. Если бы за блеклость, невыразительность и вечную неуверенность в себе давали сроки – я наверняка схлопотала бы пожизненное заключение. Лишь один человек думает по-другому – Jay-Jay. Но он знает только одну – лингвистическую – сторону моей натуры.

– А те парни, которых ты нарыла в Интернете…

– Это не совсем парни.

– Старые пидоры! – удовлетворенно констатирует мусик. – Так я и знала! Там пасутся только старые пидоры, извращенцы и те немногие, кто пережил Перл-Харбор. Ищут себе русскую дуру-сиделку!.. Но, может, это даже и к лучшему…

– К лучшему?

– Уедешь к какому-нибудь прощелыге, из которого сыплется песок, – и будет тебе счастье. Только не забудь переписать на меня свою квартиру…

Я готова отступить от принципов и рассказать мусику о милом Jay-Jay, причем в моем рассказе он будет самым настоящим красавчиком, похожим на полузабытого американского певца Пола Анку.

Для справки: я не видела фотографий Пола Анки, но голосу него божественный. Самый лучший на свете.

Впрочем, отступать от принципов не приходится: как раз в тот момент, когда я готова расколоться по поводу Jay-Jay, звонит мобильник.

Мой мобильник.

Это не Ларик(исходя из сегодняшней ситуации, Ларик позвонил бы мусику), и не коллеги по работе, и не моя подружка Милли-Ванилли, одолжившая штуку баксов (все мои сбережения) и исчезнувшая с ними на полгода. И не мой пред-предыдущий воздыхатель Никита, сгинувший в ночи с антикварной вазой периода императора Александра Третьего, которая стояла в прихожей. На дисплее всплыла угрожающая надпись «номер закрыт». Не люблю я таких сюрпризов. И никаких не люблю, а телефон все продолжает и продолжает трезвонить. Кто бы это мог быть?

Что, если Jay-Jay?!

У меня всегда так: самое невероятное предположение почему-то кажется мне единственно возможным. Это – Jay-Jay. Все мои придумки насчет его инвалидности оказались несостоятельными, он совсем не калека, он – умный, хорошо накачанный парень, способный заговаривать зубы снегу и кошкам; он – шпион, двойной или тройной агент, а его корректорская деятельность – всего лишь прикрытие. Да-а… Шпион – это было бы круто. Круче только Пол Анка.

– Телефон, – подсказывает мусик.

– Слышу.

– Ты ответишь или нет?

Вздохнув, я жму на кнопку и подношу мобильник к уху.

– Привет!..

Это не Jay-Jay, но кто такой Jay-Jay? Инфернальный сетевой персонаж, зануда хуже меня, если разобраться. Лингвистический вампир. Синтаксический кровосос. Фонетический зомби. Людоед, питающийся тушками стойких идиоматических выражений…

Голос в трубке – несравненно более прекрасный, чем даже голос Пола Анки, – принадлежит Тимуру.

Я не слышала его три года, но сразу узнала. Да и как можно его не узнать, если по телу тотчас же начинают скакать мурашки, и рот снова кажется забитым шикарными волосами, и в груди поселяется свинцовая тяжесть, и воздух…

Мне явно недостает воздуха.

– ПриветЁлкаЭтоТимурИзЖурпалаГородиНочьЕслиТыЕщёПомнишь, -

скороговоркой произносит Тимур. Пауз между словами нет, они наползают друг на друга, сплетаются друг с другом гибкими, усеянными колючками стеблями; разглядеть за этой живой изгородью самого Тимура не представляется возможным. Каким он стал за три года, что я пыталась забыть о нем? Прибавил еще несколько сантиметров в росте, и поменял конфигурацию сложносочиненной монгольской бородки, и занял место Первого Лица, и привез на гастроли в Россию португальскую певицу Маризу, и ведет переговоры с феерическим приджазованным коллективом «Paris Combo». А может, он уже получил должность посла по чрезвычайным поручениям на Ямайке? Не исключено. Единственное, что наверняка осталось неизменным, – длина его шикарных волос.

– Ёлка? -

от живой изгороди и следа не осталось: всего один стебель, но венчается он коробочкой самого что ни на есть опасного насекомоядного растения (то ли росянки, то ли венериной мухоловки) – оттого и выглядит угрожающе.

Тимур сожрет меня и не поморщится.

– Ёлка?

– Да. – Сложив никчемные крылышки и бесполезные лапки, я соскальзываю внутрь, прямо в логово венериной мухоловки.

– Вспомнила?

– С трудом, – выдавливаю я, стараясь не смотреть на отчаянно жестикулирующего мусика. Смысл ее телодвижений можно свести к ежесекундно повторяющемуся вопросу: «Кто это? кто это? кто это?»

– Да ладно, – весело обижается Тимур на другом конце провода. – Правда, что ли, с трудом?

– Почти.

– А я о тебе не забывал.

«Не забывал». Какое вранье! Липкое, парализующее: составом, замешанным на этом вранье, смазаны ловчие органы венериной мухоловки. Бедные мои крылышки, бедные мои лапки!..

– Как ты поживаешь, Ёлка?

– Спасибо. Все в порядке.

– А я по тебе скучал.

Еще одно вранье. Гораздо более вероломное, чем первое.

«Отпусти меня, лапуля, больно же», – шипит мусик, я ухватилась за ее запястье и даже не заметила этого, ну надо же!..

– Я по тебе скучал.

– Все три года? – спрашиваю я.

– А что, прошло три года?

– Представь себе.

Железы венериной мухоловки начинают работать в усиленном режиме, задействовав чуть больше ферментов и органических кислот, чем это необходимо.

– Я хочу тебя видеть, Ёлка.

– С чего бы это?

– Понятия не имею. С утра проснулся и подумал: чего-то недостает. Вернее – кого-то. Вернее – тебя. Как насчет встретиться?

Не соглашаться, ни в коем случае не соглашаться!..

– Когда?

– Когда? – Тимур даже опомниться мне не дает. – Как можно быстрее.

– Ну, я не знаю…

– Через час тебя устроит?

Еще чего – «через час»! Самым правильным было бы:

а) выдержать мхатовскую паузу и, сославшись на занятость, перенести встречу на пятницу следующей недели;

б) выдержать мхатовскую паузу и, сославшись на занятость, вообще отказаться от встречи;

в) выдержать мхатовскую паузу, после чего объявить божеству, что сегодня вечером я улетаю с мужем на Мальдивы. И что мысль о встрече с ним меня не греет. Нисколечко;

г) без всяких там пауз послать божество в жопу и торжественно нажать на кнопку «сброс».

Но из всех четырех крутящихся в голове вариантов я, как обычно, выбираю пятый:

– Через час не получится, Тимур. Давай через полтора.

– Хм-м, – шумно выдыхает венерина мухоловка, не ожидавшая от меня столь скорой и, главное, – положительной! – реакции. – Через полтора, отлично! А где?

– Не знаю. Давай возле метро «Петроградская».

– «Петроградская». Заметано. Только обязательно меня дождись, слышишь!

– Я дождусь, дождусь. А… как ты узнал мой телефон?

Божество отключается, не удосужившись ответить на вопрос и оставив меня наедине со скачущими галопом, аллюром и иноходью мыслями.

– Как я выгляжу? -

это – первые слова, с которыми я обращаюсь к мусику.

– Честно?

– Валяй честно.

– Как обычно неважно. Просто отвратительно. – Мусик начинает загибать пальцы. – Голову не мешало бы помыть, морду не мешало бы подкрасить. Но для начала – выщипать брови, выдавить прыщ на подбородке и сделать масочку из глины. Помнишь, я тебе дарила несколько упаковок «Дары Мертвого моря»?

Мусик никогда не дарила мне ничего подобного.

– Что-то не припомню, – вполне искренне заявляю я.

– Куда же они делись?

– Понятия не имею.

– Странно. Очень странно.

Ничего странного. Мусик, блюдущая свои шкурно-косметические интересы, ни в жизнь ни с кем не поделится средствами, которые могут улучшить фактуру и подправить обветшалый фасад. Лишь однажды она решилась на широкий жест, презентовав мне, пятнадцатилетней, тушь для век. Тушь под названием «Ленинградская. Цена 40 коп.» была самой настоящей окаменелостью, выцепленной па том же блошином рынке, где я впоследствии приобрела «Лагерную феню» и «Русский секс».

– У тебя свидание? – запоздало интересуется мусик.

– Что-то вроде того. – Я сама не верю в то, что говорю.

– Марат.

– Марат. – Тратить силы па борьбу с мусиком бессмысленно. – Марат или Анвар, кто же еще!

– И это при том, что тело Ларика еще но остыло. И посмей мне сказать после этого, что ты не распутница…

Я больше не слушаю мусика. Бросив на стол деньги за выпитый кофе и послав maman воздушный поцелуй, я срываюсь с места. От полутора часов остался час двадцать пять, на кардинальную смену внешности рассчитывать не приходится, но вымыть голову я все-таки успею.

***

Тимур запаздывал.

Не настолько, чтобы начать волноваться и обзывать себя последней дурой, но все же… Полчаса – это было слишком. Даже для божества. Тем более что голову я так и не вымыла: по закону подлости водоснабжение в доме отключили до 20.00 в связи с, мать его, прорывом теплоцентрали. Впрочем, я недолго предавалась отчаянию, совсем напротив: в решающие минуты жизни мой не слишком поворотливый мозг работал как часы. Нет воды – и черт с ней, я прибегну к ухищрению времен детского оздоровительного лагеря, куда легкомысленная мусик сплавляла меня каждое лето. Суть его сводилась к обильному посыпанию головы мукой. Пара-тройка пригоршней – и волосы стали отдаленно напоминать вымытые. Во всяком случае, они больше не свисали сосульками, а вполне художественно ниспадали на плечи и выглядели богато. После манипуляций с головой я приступила к макияжу, чуть более акцентированному, чем предполагал случай. Потом настала очередь белья (я обновила доселе ненадеванный комплект, который сама же себе и подарила на прошлое Рождество), – «il ne faut jurer de rien»4, как сказал бы носитель языка йоруба, получивший видна жительство во Франции. Если Тимур будет так же напорист, как и во время телефонного разговора, мы вполне можем дойти и до белья.

Когда с выбором трусов и лифчика было покончено, я принялась лихорадочно перебирать гардероб. Костюм – слишком строго, платье для посещения сольников Эдиты Пьехи – слишком пафосно, кожаный комплект для посещения сборных концертов в честь тысячелетия русского рока – слишком экстравагантно, лучше всего остановиться на самой обыкновенной водолазке и нейтральных джинсах. Послать Тимуру сигнал: я ничего не жду от этой встречи. Ее хотела не я, а ты.

Да. Джинсы и водолазка подходят для этой ситуации больше всего. А излишки помады, теней для век и румян придется удалить.

…Едва подойдя к метро, я вдруг вспомнила о прыще на подбородке – том самом, о котором говорила мусик. Как я могла пропустить чертов прыщ? Что за помутнение на меня нашло?! И как он выглядит?

Как мягкий шанкр, вертелось у меня в голове.

Наверняка он был самым безобидным, едва различимым или вообще микроскопическим, заметным лишь мстительному и ревнивому взгляду мусика. Но через полчаса бесплодных топтаний у «Петроградской» прыщ вырос до масштабов национальной катастрофы. Прибиться к какому-нибудь магазинчику, где есть зеркала, и попытаться в полевых условиях избавиться от него – именно это я и собиралась сделать, когда услыхала полный ликования голос:

– Ёлка!..

Тимур предстал передо мной не просто божеством, а deus ex machina5: он махал рукой из старенькой пятнистой иномарки, притормозившей в двух шагах от меня.

– Здесь нельзя останавливаться, – скороговоркой произнес он, распахивая переднюю пассажирскую дверцу. – Запрыгивай быстрее, и двинем в спокойное место.

Стоя на обжигающем январском ветру, я промерзла как цуцик и была полна решимости вломить божеству по самые помидоры. Я даже заготовила приличествующую случаю фразу: «Благодари Бога, что я не Belle du Berry, скотина, а то бы тебе пришлось заплатить неустойку!»

Как и следовало ожидать, фраза оказалась невостребованной.

Она тотчас же испарилась из моей головы, прихватив с собой все остальные фразы, а заодно и мысли, а заодно – и критическое отношение к действительности.

Я – в машине Тимура.

Впервые. И – возможно – надолго. И – возможно – навсегда.

Неказистая с виду, теперь она казалась мне верхом совершенства. Помесью «Ягуара», «Бентли», спортивного «Мерседеса» и… Чего там еще? Ага – уменьшенной копией космического челнока. В салоне благоухали орхидеи (орхидеи, а не какие-нибудь венерины мухоловки!), и звучал еще не испорченный последующими аранжировками и интерпретациями композитор Вагнер; а может, это был не Вагнер, а португальская певица Мариза?..

– Прекрасно выглядишь, – сказал Тимур, не скосив и глаза в мою сторону.

– Ты тоже, – начала я и тут же осеклась.

Тимур постригся. Кардинально. И сбрил свою фантастическую бородку.

Обнаружив вместо каштанового водопада снулое болотце околомодельной стрижки, я слегка приуныла. Тимур больше не выглядел божеством, а выглядел… Лариком. Или – что было еще хуже – лиходеем Никитой, умыкнувшим у меня антикварную вазу. Чтобы избавиться от наваждения, мне пришлось даже потрясти головой. Не сильно. Иначе остатки муки упали бы на ворот дубленки и Тимур принял бы их за перхоть.

Ну вот. Меня все еще волнует, как я выгляжу в глазах Тимура.

Уже хорошо.

А волосы имеют тенденцию отрастать.

– Как ты жила все это время? – спросил Тимур.

Умирала без тебя, могла сказать я, если бы… Если бы он не постригся.

– Нормально. Я жила нормально.

– Ты похорошела.

– Да ладно тебе заливать. – Прыщ на подбородке по-прежнему не давал мне покоя.

– Нет, правда. Я думал о тебе.

– И что же ты думал?

– Что ты – потрясающая девушка.

– Похожая на Belle du Berry?

– Да нет. Ты лучше. Много лучше.

Мне пришлось приложить некоторое усилие, чтобы пропустить это замечание мимо ушей.

– Как обстоят дела в журнале?

– Нормально.

– А Первое Лицо?

– Первое Лицо по-прежнему Первое. Да черт с ним, с журналом… Ты-то как?

– Ты уже спрашивал.

– А ты что сказала? – Только теперь я заметила, что Тимур нервничает.

Нет, правда: он нервничал! Шикарные волосы, затейливая бородка – они были всего лишь прикрытием. Укрытием. Норкой, в которой Тимур всегда мог спрятаться – от всего, ото всех. Они были его собственной венериной мухоловкой. И как только я раньше этого не замечала? Да ладно: я и не могла заметить. А теперь, пожалуйста: Тимур как на ладони.

Он нервничает.

Он испуган.

– А ты что сказала?..

– Я сказала, что живу хорошо.

– А доктор Франкенштейн не очень. Что он имеет в виду? Кажется, я поняла: доктор Франкенштейн, Андрей Андреич, большой специалист по вопросам общего укрепления организма. В свое время он слил мне адрес сайта «Rеальные знакомства в Норвегии» и уже потому заслуживает, чтобы я проявила хоть какое-то участие.

– Что же случилось с доктором Франкенштейном?

– Помешался, – коротко отвечает Тимур.

– А выглядел на редкость здоровым человеком.

– На здоровье и помешался. Выпустил брошюрку о борьбе с холестериновыми бляшками. Знаешь, как называется?

– «Майн кампф»? – не совсем удачно острю я.

– Ха! Почти!

Тимурово ха! звучит так же, как звучало три года назад, но теперь оно меня не убеждает.

– А еще он как подорванный составляет таблицы и перечни продуктов, которые не приводят к ожирению.

– Очень мило. Ты вызвал меня, чтобы рассказать о докторе Франкенштейне?

– Нет.

Он нервничает. Он испуган.

– Куда мы едем? – спрашиваю я после двухминутного напряженного молчания.

– Э-э… Просто едем.

Не постригись Тимур, мне было бы совершенно наплевать, куда мы едем. Более того, я (по ходу пьесы) могла и сама вообразить гипотетический маршрут:

– мы едем к морю,

– мы едем в горы,

– мы движемся в сторону парома, который отвезет нас в немецкий Киль, а из Киля можно отправиться в Амстердам курить траву (я не курю траву) и – дальше на юг, в Малагу или Барселону, на единственный континентальный концерт группы «Friends of Dean Martinez».

To, что в моем загранпаспорте нет ни одной приличествующей случаю визы, воображению не помеха, но скорее всего мы едем на пикник.

Точно – на пикник.

Вот и большая плетеная коробка на заднем сиденье вопиет о пикнике.

– Как ты узнал мой телефон?

– Это было не сложно. У меня полно друзей среди сотовых операторов. Я просто сообщил им твои паспортные данные…

– А как ты узнал мои паспортные данные?

– Глупый вопрос.

Действительно, глупый, учитывая, что конфиденциальной информацией такого рода торгуют едва ли не в общественных туалетах. Мне и самой втюхали диск с телефонной базой данных городского УВД – не далее как неделю назад, в подземном переходе у метро. Выходит, Тимур знает о термоядерном словосочетании Элина-Августа-Магдалена-Флоранс и… всегда знал. И за последние три года даже не почесался, чтобы разыскать меня. А теперь, когда ему приспичило…

Кстати, почему ему приспичило вызвать Элину-Августу-Магдалену-Флоранс из толщи времени? Что такого произошло?

Ничего. Кроме того, что он испуган и страшно нервничает.

И еще: руки Тимура, лежащие на руле, изорваны в хлам.

Это не преувеличение – они именно изорваны. Испещрены длинными, глубокими, идущими параллельно друг другу царапинами. Некоторые из царапин подернуты коричневой корочкой, а некоторые выглядят очень свежо. Так же свежо, как его недавнее признание: «Я по тебе скучал».

И Тимур еще думает, что я поверю ему? Наивный человек.

– Что произошло?

– Ничего особенного.

– Кто это тебя так? – Я осторожно указываю Тимуру на царапины.

– Никто.

– Производственная травма?

– Типа того. Не обращай внимания, Ёлка.

– Постараюсь.

– Ты занята?

– В каком смысле?

Тон, которым экс-божество задало вполне невинный вопрос, предполагает нечто большее, чем просто «что ты делаешь сегодня вечером?». В нем есть подтекст, и есть определенное чувство, и легкая ревность тоже присутствует. «Ты занята?» проходит по ведомству «Можешь ли ты назвать свое сердце несвободным?», рано я успокоилась насчет венериной мухоловки.

– Если это то, что мы оба имеем в виду, то нет. Не занята.

– Значит, ты свободна? – выдыхает Тимур.

– Да.

– Ив ближайшее время никуда не собираешься?

– Собираюсь. С тобой на пикник. Ты ведь решил пригласить меня на пикник?

Трактовать иначе большую плетеную корзину на заднем сиденье невозможно.

– Пикник? – Тимур делает попытку широко улыбнуться. – Это замечательная идея. Но сейчас вроде как слишком прохладно для пикника. Январь все-таки.

Давненько я не выглядела такой восхитительно круглой дурой. Такой идиоткой.

– Ладно, не пугайся. Я пошутила.

– Да нет же! Это отличная идея. Правда! Я тоже об этом думал…

Слава богу, мы остановились. И не где-нибудь, а в непосредственной близости от моего дома. Откуда он узнал?.. Ах да… распечатки баз данных в общественных туалетах и собутыльники(-цы) из числа операторов сотовой связи.

– Мне нужна помощь, Ёлка. И только ты можешь меня спасти.

Наконец-то он повернулся ко мне и я увидела его лицо. Не часть, как все то время, что мы ехали, а полностью. Без купюр. Левая щека Тимура была исполосована такими же царапинами, какие я видела на его руках, но смотрелись они еще более удручающе.

– Стремно, да? – Тимур хохотнул.

– Да уж. Ничего хорошего.

– У меня проблемы…

– Я вижу.

– Вернее, одна проблема.

– С девушкой?

Как же я раньше не сообразила? Следы на щеке вполне могут сойти за следы от бурного выяснения отношений с девушкой. Темпераментной девушкой, у которой нет проблем с релевантным саундом и которая делает маникюр не в домашних условиях, а в солидной, хоть и излишне милитаризованной маникюрной студии «К ногтю!» (вспомнить бы, где я видела эту вывеску). Так-то, Тимур, так-то, брателло! Это тебе не Элина-Августа-Магдалена-Флоранс с ее анемичными лапками.

– С девушкой? Почему с девушкой? – Тимур удивляется так, как будто я сморозила глупость. – С котом.

– Каким еще котом?

– Обыкновенным. Ну, не совсем обыкновенным… Не важно. Мне нужно пристроить кота.

– Кота? – Мне кажется, что я ослышалась.

Тимуру так не кажется.

– Ну да. Совершенно замечательный зверь. Я бы тебя не побеспокоил, если бы положение не было безвыходным. Мне просто необходимо уехать. Это срочная командировка, вопрос жизни и смерти, вопрос моего статуса, а из-за кота… Из-за него я даже с места сдвинуться не могу.

– И ты не нашел никого другого…

– Не нашел. Искал, но не нашел.

– Значит, я была последней в списке?

– Ну… почему последней? Ты совсем не последняя… Ласт, бат нот лист6, ха!.. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь…

– Знаю. Раньше не знала, а теперь знаю… Значит, ты разыскал меня только из-за дурацкого кота, которого некуда пристроить?

– Это не совсем так. Совсем не так…

Тимур – не божество. И даже не экс-божество. И даже не венерина мухоловка. Тимур – скотина, жалкое ничтожество, я полностью на стороне того, кто исполосовал его физиономию. А я еще нацепила на себя эротическое бельишко и сожалела, что у меня не было времени проштудировать недоделанный опус «Теория и практика русского секса», – ну не кретинка ли?.. Единственное, чего мне хочется, – выбраться из его таратайки и навсегда позабыть о его существовании. У меня это получится. Теперь – получится. Поскорее убраться – вот чего я жажду. Вернуться домой, смыть косметику и прильнуть к монитору, по ту сторону которого меня ждет добрый друг Jay-Jay.

Двери таратайки не открываются.

Он заблокировал их, вот гад!..

– Выпусти меня! – цежу я сквозь зубы.

– Ну чего ты взбеленилась? – Тимур вдруг вцепляется мне в плечо израненной рукой. – Не уходи, слышишь!..

Объяснить все последующее с точки зрения здравого смысла не представляется возможным: я дергаю дверцу как безумная, еще более безумный Тимур держится за меня мертвой хваткой. Борьба происходит в полной тишине, изредка нарушаемой сопением и неопределенными междометиями с обеих сторон.

– Прошу тебя, прошу, прошу… – это Тимур.

– Пусти меня, пусти, пусти… – это я.

Нервозное состояние экс-божества передается и мне.

В душной (несмотря на холод снаружи) атмосфере салона то и дело проскакивают электрические разряды, из каждого угла веет опасностью, еще секунда – и на меня навалится приступ клаустрофобии.

А ведь я никогда не страдала клаустрофобией.

Странно.

– Да и пошла ты к черту! – Тимур неожиданно отталкивает меня, и я ударяюсь головой о стекло.

– Чудно. Замечательная получилась встреча.

– Дверь открыта. Иди. Прости, что побеспокоил.

– Бог простит, – ставлю финальную точку я и…

…и в этот момент с заднего сиденья от плетеной корзины, которую я ошибочно приняла за приглашение к путешествию, раздается вкрадчивое:

– Мау-у-у…

Я могла бы поклясться, что «мау-у-у» выведено ультразвуком, если бы не знала, что человеческое ухо не воспринимает ультразвук. Но я знаю это, как и множество других, главным образом бесполезных и абсолютно неприменимых на практике вещей. Я даже знаю, что такое инициирующие взрывчатые вещества.

Для справки: ИВВ – легко детонирующие от незначительного теплового или механического воздействия взрывчатые вещества.

То, что в корзине находятся ИВВ, совсем не факт, но что-то подсказывает мне: сиди спокойно и не рыпайся. Не гони волну. Я и не собираюсь ничего предпринимать: «мау-у-у» связало меня по рукам и ногам, оно произвело на меня тот же эффект, какой произвели волосы божества трехлетней давности. Тот же – если не больший.

Определенно – больший.

– Что это? – шепотом спросила я у Тимура.

– Что?

– Вот это…

– Мау-у-у… – снова раздалось с заднего сиденья.

Теперь звук был не только повелевающим, но и жалостливым одновременно, похожим на плач брошенного ребенка.

– Кот, – выдохнул Тимур. – Он там.

– Где?..

Это была вовсе не корзина, как показалось мне вначале, – скорее, маленький плетеный домик, по форме напоминающий эскимосское иглу. Вход в иглу был забран решеткой, отдаленно похожей на тюремную. Стоило мне перегнуться через сиденье и, проявив чудеса ловкости, приблизить лицо к решетке, как на меня уставились два глаза миндалевидной формы.

Существующие отдельно от всего и исполненные невыразимой печали. И некоего внутреннего знания, недоступного простым смертным. В тот самый момент я вдруг вспомнила о Jay-Jay. Вспомнила и сразу же забыла.

– Ты держишь кота в клетке?

– Не сходи сума, – отмахнулся Тимур. – Какая же это клетка? Это самая обыкновенная переноска. Они в любом магазине для животных продаются. Очень удобная вещь.

– Да уж, удобная…

Глаза за решеткой мигнули, а из темноты снова донеслось призывное «мау-у-у».

Кажется, Тимур еще что-то говорил мне – насчет удобств и специализированных лавчонок для животных, но стоило ли прислушиваться к его лепету?.. Ведомая странным, никогда доселе не испытанным чувством острого сострадания, я протянула руку к решетке и почти вырвала торчащий сбоку деревянный клинышек задвижки.

– Выходи, малыш!..

У меня не было никаких мыслей по поводу кота. По поводу внешности кота. Одних печальных миндалевидных глаз было достаточно…

Достаточно? Вот уж нисколько!

Существо, выбравшееся из тьмы, несомненно, было самым необычным представителем семейства кошачьих. Самым необычным и самым пленительным. Во-первых, потому, что на нем не было ни шерстинки. Оно оказалось голым! Абсолютно голым, причем кожа отливала нежно-абрикосовым цветом, а на боках просматривалось несколько круглых темно-серых пятен. Подрагивая тонким, таким же серым, как и пятна, хвостом, кот взобрался мне на руку (я почти не почувствовала его тяжести), пробежался по плечам и юркнул под дубленку.

И свернулся калачиком у меня на груди, выставив вперед переднюю лапу, а лучше сказать – маленькую ручку с неправдоподобно длинными, почти детскими пальчиками.

Я была сражена наповал. Я почувствовала себя глупой крашеной блондинкой – из тех блондинок, что тайно вертят хулахуп, мечтают застрять в лифте с начальником и с надрывом оперируют уменьшительно-ласкательными суффиксами; что, если Тимур передумает и не отдаст мне это счастье, эту радость – хотя бы на время?..

Пережить расставание с детскими пальчиками будет трудно.

– Как его зовут? – изнемогая от умиления, просюсюкала я.

– Я знаю его как Домино.

– Что значит – «знаю как»?

– То и значит. – Тимур не стал вдаваться в подробности. – Возможно, у него есть другое имя. И даже наверняка… Так мы договорились?

Кот повел сразу обоими, совершенно уникальными по размеру ушами и тихонько заурчал. Запел песенку, как мне показалось – что-то из репертуара Пола Анки.

– Договорились?.. – наседал Тимур.

Если бы мой язык (тотчас же ставший языком крашеной блондинки) произнес «нет», я бы вырвала его без сожаления!

– Договорились.

– Ты чудо, Ёлка!..

Вот теперь Тимур не врал. Скажи он «Ёлка, любимая», или «выходи за меня замуж, Елка!», или «поехали на Кипр, Ёлка!» – ив этом случае я бы ему поверила. Тимур выглядел абсолютно счастливым, как если бы ему предложил раздавить «малька» сам Мик Джаггер. И царапины на его лице разгладились, побледнели и смотрелись теперь не так вызывающе.

А всё я.

Одно-единственное произнесенное мной слово возвысило меня даже над Миком Джаггером, не говоря уже о сошка помельче – типа португальской певицы Маризы или надоевшей до смерти Belle du Berry.

– Так ты его берешь, да? – Тимур все еще не мог поверить, что его проблема разрешилась в столь рекордные сроки.

– Беру, беру. А что это за порода?

– Сфинкс… э-э… какой-то там. Переноску тоже возьми. На всякий случай. А внизу стоит пакет с его плошками и горшком.

– А чем его кормить?

– Да чем хочешь. Он всеядный. Ну… – Тимур испытующе посмотрел на меня.

– Что – «ну»?

Если бы царапины на его лице были предоставлены сами себе, то они, без всякого зазрения совести, сложились бы в надпись «Я тебя больше не задерживаю!».

Латиницей.

– Ты не проводишь меня? – Я сделала вид, что латиница мне незнакома. – Не хочешь подняться, посмотреть, в каких условиях будет содержаться твой питомец?

– Я бы с удовольствием поднялся… Но у меня встреча через десять минут. О-о, почти опаздываю… – Вранье выглядело неубедительно, и чтобы хоть немного скрасить эффект от него, Тимуру пришлось приложить губы к моей щеке.

Довольно мокрые и противные, между прочим. Неужели он думает, что это телодвижение сразит меня наповал?

– Ну ладно, – я демонстративно стерла несуществующий след от Иудиного поцелуя, – не хочешь зайти в гости, тогда хотя бы помоги донести эту гребаную переноску до квартиры. Не будь уродом.

Цигель, цигель, – взмолилось экс-божество и похлопало по несуществующим часам на запястье: точь-в-точь, как герой бессмертной кинокомедии.

– Как есть урод, – бросила я в пространство, а кот у меня под дубленкой мяукнул в унисон.

– Вот и я тоже от тебя без ума. Целую в губы, красотка!..

…Спустя минуту я уже стояла у края тротуара с переноской в одной руке и с довольно объемным пакетом в другой. Пакетные ручки держались на честном слове: хороша же я буду, если они порвутся и содержимое мешка шлепнется в малоаппетитную грязную жижу, оставшуюся от вчерашнего снегопада!.. И как все это собирать и что делать, если коту взбредет в голову вырваться?

Но кот и не думал вырываться: он сидел смирнехонько и даже не выпускал когтей.

Погладив кота по голове, я меланхолично посмотрела вслед шарабану экс-божества: он удалялся от нас с опасной для жизни скоростью, и это больше всего напоминало бегство. По всем законам жанра я должна была испытывать сейчас обиду, досаду и бессильную ярость. И презрение к себе, попавшейся на дешевую уловку, на ржавый крючок прошлого, хотя и не окончательно забытого чувства. Меня цинично использовали, поставили раком, как выразилась бы прямодушная мусик; и счастье еще, что рядом нет Jay-Jay, иначе смысл выражения поставить раком мне пришлось бы объяснять довольно долго. Счастье, что рядом нет Jay-Jay, и жаль, что его нет. Уж он-то не отказался бы помочь мне перенести пожитки странного кота со странным именем Домино.

Jay-Jay – душка, не то что этот урод Тимур.

«Урод» была лишь фигура речи, не больше. Договорившись быть честной с собой, я наскоро провела ревизию пыльного архива, где хранились папки с кодовым именем «Тимур».

«Люблю» – весь материал изъят, возможно – уничтожен.

«Ненавижу» – весь материал изъят, возможно – уничтожен.

«Думаю о его шикарных волосах» – весь материал изъят, возможно – уничтожен.

«Стараюсь не думать о его шикарных волосах» – весь материал изъят, возможно – уничтожен.

Та же восхитительная пустота обнаружилась и во всех остальных папках, а заодно – и файлах. Музыкальные пристрастия Тимура, гастрономические пристрастия Тимура, его увлеченность немецкой овчаркой и дьяволицей, марка его любимых сигарет -

все было стерто.

Стерто! Вот так новость, вот так-так!

Стерто – и никакой обиды, досады и бессильной ярости. Да и само имя «Тимур» в одно мгновение превратилось для меня в бессмысленный набор букв, за которым не стояло ни истории, ни человека. Даже зубной щетки при нем не оказалось. Тогда что такое «Тимур»? Тимуром называют ленточку на бескозырке? Может быть. Тимуром называют разновидность бактерий? Может быть. Тимуром называют ветер, дующий с океана у побережья Сомали? Может быть. А в переводе на французский «Тимур» звучит как «Belle du Berry»!

Может быть, может быть, может быть.

В архиве царят тлен и запустение, он зарос сорняками; мне бы хотелось, очень хотелось, чтобы это была не просто сорная трава, а (как минимум) – колония венериных мухоловок, – но нет. При ближайшем рассмотрении сорняки оказываются такими же безликими, как имя «Тимур».

Я бы стояла так еще долго – посреди надвигающихся сумерек и январской слякоти, если бы не призывное «мау-у-у!». Кот требовал внимания и требовал тепла.

– Уже идем, малыш… И кстати, если тебя интересует – я теперь свободна. Совершенно свободна!

– Мау-мау! – сказал кот.

Он уже знал это, как знал многое другое. Единственное, что оставалось в заброшенном архиве моей страсти – тени на стенах. Кошачью голову – вот что они мне напомнили.

– Признавайся, твоих лап дело? – в шутку сказала я и снова погладила кота между ушами.

– Мау-мау. Мау-у-у…

Если бы кот заговорил – человеческим голосом, пусть даже на языке йоруба, – я бы нисколько не удивилась, такое у меня было настроение. Так я была полна ожидания чего-то не совсем обычного, но, несомненно, чудесного и радостного. «Все изменится, все будет совсем по-другому, совсем, – стучало у меня в висках, когда я поднималась, нет – взлетала – на свой пятый этаж. – Все будет по-другому, и я буду совсем иной. Держись, Ёлка, начинаются чудеса!..»

***

…Чудеса начались сразу.

Еще в прихожей, когда я полностью расстегнула дубленку и спустила кота с рук.

Кот по-хозяйски прошелся по паркету, потерся о мои ноги, потом снова отошел, присел в уголке и сделал первую лужу. Не слишком большую и почему-то совсем не вонючую, хотя я неоднократно слышала страшилки о жуткой вони, которую издает кошачья моча. Страшилки эти могли поспорить по накалу с самым изощренным фильмом ужасов. Но сейчас я чувствовала себя, скорее, героиней романтической комедии и потому отреагировала на произошедшее довольно благодушно.

– Ты неправ, Домино, – сказала я.

– May, – в своей обычной манере ответил кот и, как мне показалось, скроил недовольную физиономию.

Имя – вот в чем дело.

«Я знаю его как Домино», – произнес некто по имени Тимур. Домино – не самое лучшее имя для кота, слишком длинное, слишком неповоротливое, кот по имени Домино – все равно что девушка по имени Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, мы с Домино очутились в одной лодке, на одной галере, на одной галерке в театре собственной жизни, проходящей мимо; мы с Домино – друзья по несчастью, мы с Домино – сообщники.

– Мне тоже не слишком повезло с именем, милый. Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, если ты еще не в курсе. – Я присела перед котом на корточки. – Каково?

– May. – Кот осторожно положил переднюю лапу мне на колено, что, должно быть, означало крайнюю степень сочувствия.

И сморщил и без того морщинистую морду.

Сердиться на него – такого потешного, такого уморительного – было невозможно. Тем более из-за какой-то сраной лужи, пропади она пропадом!

– Вообще-то можешь звать меня Ёлкой… А я? Как буду звать тебя я?

Домино.

До-ми-но.

Можно звать его До. Можно звать его Ми. И тогда получится совсем как во французском романе, полюбить который мне мешает неопределенность финала. Романная жизнь вертелась вокруг двух девушек – До и Ми, гипотетических кузин, но применить эти знания к коту означало бы назвать его кузеном. Кузен До: если следовать этим путем, то заберешься в страшные зооморфические дебри.

Нет, «кузен До» явно не подходит, какой он кузен?

Третья девушка из романа умерла так скоропостижно, что ей было посвящено всего лишь несколько строк. При этом «но» осталось, к чему бы присобачить «но»?

Ага, доктор Но, и это уже не французский роман, а английский, и к тому же – экранизированный. Одна из историй о Джеймсе Бонде, в которой доктор Но – отрицательный персонаж. А относительно кота – это еще дальше от действительности, чем кузины До и Ми.

Нежно-абрикосовый кот – такой потешный, такой уморительный – никак не может быть отрицательным персонажем. Совсем напротив, он призван дарить радость и счастье, а также всем своим существованием намекать окружающим, что жизнь прекрасная штука.

Я мучалась проблемой кошачьего имени все то время, что затирала лужу, мыла руки, распаковывала пакете горшком, плошками и остатками корма, неприлично дешевого. И все то время, что готовила ужин – для себя и для кота. Ужин должен быть торжественным, решила я, хотя раньше по поводу вселения в квартиру новых обитателей никогда особенно не озабочивалась. Ничего удивительного, то были мужики, а это -

кот.

Потешный. Уморительный. Нежно-абрикосовый. Большеухий. Инопланетный.

Кулинарный таланту меня если и имелся, то спал беспробудным (чтобы не сказать– летаргическим) сном. Яичница, пельмени и жареная картошка – дальше этих изысков я никогда не продвигалась, перебиваясь в основном сыроедением. Но теперь, в присутствии прелестного существа, меня как будто подменили: нисколько не напрягаясь, я соорудила салат из говяжьего языка и салат из тунца (все нужные ингредиенты волшебным образом обнаружились в холодильнике). Я художественно нарезала колбасу и остатки сыра, я даже сварила глинтвейн, потому что распивать водку из недопитой Лариком бутылки было просто нелепо. Неприлично.

Некошерно.

Когда приготовления к ужину были закончены, я постелила свежую скатерть (!), вытащила высокохудожественные салфетки, оставшиеся от встречи православного Рождества (!!), и зажгла ровно две таких же высокохудожественных свечи (!!!).

Кота не нужно было приглашать, он и сам сообразил, что к чему. И легко вспрыгнув на стол, пристроился возле пустой тарелки. Кот на столе – это было неправильно. Негигиенично. Некошерно. Но в случае с этим котом никакие правила больше не действовали. И вряд ли будут действовать впредь.

– Твое здоровье, – бросила я коту и пригубила глинтвейн из глиняной кружки.

Кот отсалютовал мне поднятой лапой.

Он аккуратно выбрал тунца из салата с тунцом. И аккуратно выбрал говяжий язык из салата с говяжьим языком. Затем потянулся к очищенному банану, всем своим видом показывая: «Это как раз то, чего мне не хватает. Не могла бы ты измельчить сей дивный плод до нужной консистенции?»

Я повиновалась.

– Собираешься вить из меня веревки, малыш?

– May, – ответил кот, и я уже знала, что это означает: «Еще как собираюсь, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля! Приступаю к этому процессу немедленно».

Выпитый глинтвейн сделал меня не в меру философичной и снова вернул к мыслям о кошачьей кличке. После того как отпали две кузины и примкнувший к ним доктор Но, пространство для маневра резко сузилось. Я могла бы звать кота Доней или Миней, но это шло вразрез с его инопланетной сущностью и напоминало мне моих простаков-любовников из подворотни (всех до единого, включая Ларика). Перебрав в уме известных поэтов, писателей, художников-импрессионистов, художников-сюрреалистов, художников японской живописной школы укие-э, великих полководцев, великих самураев и великих негодяев, представителей итальянского неореализма, немецкого экспрессионизма и членов ганзейской гильдии суконщиков, я снова и снова возвращалась к исходному.

Домино.

До-ми-но.

«Я знаю его как Домино», – выразился кто-то незнакомый мне. Не так уж был неправ, этот кто-то. Будучи котом, «Домино» раздражает, но ничего точнее придумать невозможно.

– Я сдаюсь. Оставайся Домино.

Все это время кот пребывал в некотором отдалении от меня. Теперь же, услышав имя, он отвлекся от ошметков тунца, осторожно переступил через тарелки, обогнул горящие свечи и приблизился.

И лизнул меня в щеку.

А потом прыгнул на колени.

Разве не этого я подсознательно ждала все это время, с тех пор как узнала, что «домино» – это не только игра, изобретенная то ли в Италии, то ли в Китае?..

Этого, именно этого!

Я нравлюсь хвостатому, нравлюсь яйценосному – двух мнений быть не может! Что еще мне известно о кошачьих повадках, перечень которых следует за страшилками о плохо выветриваемом запахе мочи? Что коты не приживаются на новом месте, болезненно переносят новых людей, а на людей вообще им ровным счетом наплевать.

Домино играючи опрокинул все мои представления о котах: он нисколько не потерялся на новом месте, не забился под диван, он демонстрировал дружелюбие и готовность к общению, и еще… Он был теплым. Горячим. Температура его тельца намного превосходила температуру моего; точнее мог бы определить термометр, но не стану же я совать коту термометр, в самом деле!

После ужина на кухне мы с котом плавно перетекли в большую комнату, которую я во времена особого душевного подъема пафосно именовала «кабинет». Начинка кабинета состояла из порядком обветшавшего набора мягкой мебели, псевдоперсидского ковра, двух книжных, слегка попорченных жучком-древоточцем шкафов, этажерки и письменного стола. Вся эта рухлядь досталось мне вкупе с квартирой, от никогда не виданных отца и бабки. Выбросить ее я так и не решилась, зато, как могла, облагородила, внеся в этот – почти викторианский – уголок свежую хайтековскую струю. Мой личный вклад состоял из:

– компьютера, принтера и сканера,

– музыкального центра,

– пледа «Виды Патагонии», купленного на железнодорожной станции Кикерино,

– постера к малоизвестному авангардистскому фильму Йоко Оно «Ягодицы».

Я всегда относилась к кабинетной обстановке с пониманием и даже временами умилялась ей, но теперь, в нежно-абрикосовом цвете, в сиянии, идущем от кота, она показалась мне жалкой.

– Да уж, не хоромы, – сказала я Домино. – А ты на что рассчитывал?..

Ни на что он не рассчитывал, кроме как снова усесться мне на колени и замурлыкать.

Стараясь не тревожить его, я включила компьютер и спустя минуту выбралась на просторы Интернета:

– Сфинкс… какой-то там? Сейчас посмотрим, что ты за фрукт.

Материала по сфинксам было завались: домашние страницы, сайты и целые порталы. Мне понадобилось не так уж много времени, чтобы составить представление о трех разновидностях сфинксов: канадском, донском и петербургском, именующимся питерболдом. Судя по внешним характеристикам, Домино был канадцем.

Но не совсем типичным канадцем: во-первых, из-за редко встречающихся у канадцев пятен правильной формы (окрас «арлекин»). Даже пара пятен считается большим достижением, а у Домино их было целых семь – шесть с правого бока и одно с левого. И во-вторых – цвет. Не серый, не бежевый, не розоватый, что считается нормой, а абрикосовый.

Определенно, Домино был эксклюзивным котом! Единственным в своем роде. Цена сфинксов колебалась от 600 до 1200 у.е. в зависимости от сезона и родословной – и сколько в таком случае может стоить Домино?

Домино бесценен.

Мне достался бесценный кот, и к тому же – чистюля, не скандалист и умница, да нет же…

Это не твой кот.

Тебе поручили лишь присмотреть за ним. На время, которое ограничивается… Вот черт, я понятия не имела о том, как долго Домино будет жить у меня. Ленточка от бескозырки с претенциозным названием «Тимур» никак не оговорила срок. Кажется, речь шла о какой-то срочной командировке. Командировка может продлиться неделю, а может – две, а может съежиться до нескольких дней. А иногда… Иногда происходят такие ситуации, что человек не возвращается вовсе. Ну, например, если в городе, куда он уехал, вдруг обнаруживается его старая любовь. Или – новая любовь. Или он попадает под трамвай. Или самолет, на котором он летел, терпит катастрофу. У тех, кто падаете высоты десять тысяч метров, шансов выжить немного.

Я не должна быть кровожадной, тем более что остальные пассажиры, экипаж, стюарды и стюардессы здесь ни при чем.

Но лучше бы ленточке от бескозырки не возвращаться.

Я произнесла это вслух?

Кажется, да. И Домино тут же откликнулся своим тихим вкрадчивым «мау». Он перевернулся на другой бок (тот, на котором было шесть пятен) и уткнулся мордой в мой согнутый локоть. Я хочу, чтобы он остался здесь, со мной.

Я произнесла это вслух?

Кажется, нет.

Но это ничего не меняло. И не проясняло сути моей внезапно вспыхнувшей и совершенно иррациональной любви к животному, которого я знала не больше трех часов. А ведь до этой встречи мне и в голову не приходило обзавестись живностью (ленивые мечты о прогулках с гипотетическим доберманом – не в счет).

Что происходит?

Пребывая в полнейшем смятении, я машинально залезла в почтовый ящик, не проверявшийся несколько дней. В нем болталось одинокое письмо от Jay-Jay, смысл которого сводился к я много думал в последний месяц и решил что вам нужно приехать в Норвегию моя дорогая.

Вот оно!

Jay-Jay позвал меня к себе. Впервые за два года нашего виртуального знакомства! Он мог сделать это годом раньше, или месяцем раньше, или неделю назад – и я наверняка обрадовалась бы этой маленькой филологической победе. Во всяком случае, получила бы моральное удовлетворение. Но теперь, когда у меня на руках оказался чудесный кот, ничего кроме легкой досады по поводу несвоевременности Jay-Jay я не испытывала. Да и само приглашение выглядело несколько расплывчатым. «Нужно…», «приехать…» – не более чем пожелание, без разъяснения механизма приезда. Давно забытые искатели приключений Петер-Андреас и Бьернстьерне-Мартиниус действовали куда конкретнее, они оперировали датами, потрясали визами и медицинскими страховками, они выражали готовность приехать сами, если я по каким-то причинам не смогу вырваться из Питера. С другой стороны, ничего подозрительного в письме Jay-Jay не было: возможно, он просто хочет получить мое принципиальное согласие, а уже потом…

Согласия не будет.

Нужно только облечь временный отказ в удобоваримую форму, чтобы не обидеть Jay-Jay. А лучше послать ему встречное письмо, смысл которого сводился бы к я много думала и решила, что будет просто замечательно, если не я приеду в Норвегию, а вы приедете в Россию, Джей-Джей.

Да, это хорошая мысль! На ней я и остановлюсь.

Я уже начала писать «встречное письмо», когда Домино странно оживился. Взволновался. Он привстал, положив передние лапы на край стола, перед клавиатурой. И не мигая уставился на монитор.

– Интересуешься? – спросила я у кота.

Уже привычного «мау» не последовало. Кот молчал.

– Это мой друг по переписке, – объяснила я хвостатому. – Пенфренд. Довольно давний. Он живет в Норвегии. Он очень милый человек, и мне он нравится. Тебе бы он тоже понравился. Наверняка. Давай пригласим его в гости! Ты не против?

Неизвестно, что делали в этот момент передние лапы Домино, но задние, которые я до сих знала со стороны мягких подушечек, вдруг выпустили когти. Неожиданно острые.

– Ты чем-то недоволен? Тебе не нравится идея пригласить в гости моего норвежского друга?..

Вздохнув, я принялась за сочинительство письма. Что бы ни думал о нем (и о том, кому оно адресовано) своенравный кот. Ровно через пять минут оно было готово, и я нажала кнопку «отправить».

Черта с два! Письмо не отправлялось, а на экране возникла надпись «соединение прервано. Установить соединение?»

Последующий час был убит на бесплодные попытки прорваться в сеть – безрезультатно: впервые за несколько лет мой Интернет капитально закозлил и перестал подавать признаки жизни. Напрасно я связывалась с телефонной компанией, напрасно орала в трубку на операторов: с линией все было в порядке.

А Интернет все равно не запускался.

Пошлю письмо с работы, решила я, утомленная борьбой с техникой. И выключила компьютер.

Домино уже давно перестал проявлять интерес и к компьютеру, и к моим коленям. Он переместился на хлипкую этажерку и теперь сидел на ней, повернувшись ко мне морщинистой задницей.

– Эй, – позвала я кота. – Ты что, обиделся?

Кот не отзывался.

– Ладно. Можешь делать что хочешь, а я отправляюсь спать.

…Время, предшествующее сну, было лучшим временем суток. Так всегда казалось мне, далекой от мысли взять и поменять свою устоявшуюся дневную жизнь на безалаберную ночную. Клубы, которые я время от времени посещала со своими парнями, казались мне чересчур шумными; на то, чтобы колбаситься в них всю ночь, у меня просто не хватало ни сил, ни темперамента. К тому же я явно проигрывала клубящимся девицам, и дело было далеко не во внешности, далеко не в прикиде. В этих девицах было нечто такое, что напрочь отсутствовало у меня -

кураж, магнетизм, изюминка.

Во всем виновата мусик. Намба ван в нашем лягушатнике. На нашей опушке. Это ее могучая, эксцентричная и не в меру эгоистическая крона способствовала тому, что я, подобно жалкому кустарнику, подобно мху и папоротникам, всегда прозябала в тени: мусик скрывала от меня солнце, да-да! И семейная норма по куражу, магнетизму и изюминкам досталась именно ей.

А на моих игральных костях всегда выпадало лишь «врожд. грамотность», что само по себе было проигрышной комбинацией. Врожденную грамотность в огнях эр-эн-бишной или кислотной вечеринки не разглядишь. И со дна бокала для коктейля не выловишь. Единственный приличный человек из всех моих любовников (владелец небольшого агентства автоперевозок «ГАЗЕЛЬкин» И.И. Комашко, тридцати пяти лет) как-то раз пришел в ночной клуб со мной, а ушел – совсем с другой девушкой.

После этого он сменил номера всех своих сотовых – очевидно, боялся, что я буду преследовать автопредприятие «ГАЗЕЛЬкин» своей любовью, бедняжка.

Фортель с номерами был совершенно напрасным – я и не собиралась домогаться его, я и так знала, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет, всяк сверчок знай свой шесток.

На шестке с надписью «Элина-Августа-Магдалена-Флоранс» компактно располагались десяток модных и пара-тройка просто хороших книг. Глянцевые журналы с абсолютно неприменимыми к жизни советами «Как заставить мужчину отправиться с вами под венец». Несколько фотоальбомов, их приятно рассматривать в тишине. Диски с умиротворяющим джазом. Диски с умиротворяющим блюзом. Диски с операми «Князь Игорь» и «Чио-Чио-Сан». За «Чио-Чио-Сан» еще оставались пустоты, в которых мог уместиться телевизор, но телевизор я не смотрю из принципа.

Вот и теперь я просочилась в неохваченную юмористами, спецкорами, сериалами и позапрошлогодними блок-бастерами спальню, сменила домашний халат на ночную рубашку из хлопка (не самую модную, но теплую, как раз для января), включила ночник и юркнула под одеяло. На повестке дня стоял Анри Картье-Брессон, великий фотограф и мастер репортажной съемки. Альбом избранных фотографий «Мир Анри Картье-Брессона» я заказала по Интернету месяц назад, он был доставлен мне вчера, так что сегодняшний вечер по праву принадлежал знакомству с мэтром.

Валенсия. Мадрид. Футуристические пейзажи Барселоны. Места, до которых мне не добраться по определению, но вряд ли в жизни они выглядят так же прекрасно, как на черно-белых фотографиях Анри. Так что и жалеть тут особо не о чем.

Рассматривание альбома так увлекло меня, что я не заметила появления Домино. Кот совершил дерзкий маневр по освоению пространства кровати и, только исходив ее вдоль и поперек, устроился у меня под мышкой.

– Нравится? – спросила я у кота, имея в виду фотографии monsieur Анри.

Он на секунду зажмурил глаза и тут же снова открыл их: фотографии ему нравились, особенно одна – мадридская. Кот даже положил на нее переднюю лапу, не давая мне перелистнуть страницу. На мой непросвещенный взгляд, ничего сверхвыдающегося в фотографии не было: так, часть улицы и забор вдоль нее, куски рекламных щитов по краям и остов здания на заднем плане. По улице шел мужчина, взятый объективом слишком далеко, чтобы разглядеть подробности. На мужчине была актуальная для 1933 (а именно этим годом датировался снимок) шляпа – светлая, с темным кантом, темный же костюм и трость. Что еще было актуально в 1933 году? Приталенные жакеты, сужающиеся книзу юбки, сумочка-конверт, модельные шляпки, Гитлер.

О Гитлере думать не хотелось, и я переключилась на созерцание рекламного стенда в левой части снимка.

«Concepcion Jeronima.13» – вот и вся надпись на рекламе.

Concepcion – значение слова слишком расплывчато, но испаноязычный мир вообще грешит подобной смысловой расплывчатостью; переводить приглашения из испанского консульства на то или иное культурное мероприятие (эти приглашения преследуют меня, в каком бы издании я ни работала) – удовольствие из категории сомнительных. Jeronima.13 вселяет чуть больше оптимизма. Jeronima.13 больше похоже на адрес – гостиницы или пансиона. В пользу этой версии говорит рисованная группа товарищей, стоящих на таком же рисованном крыльце, как раз над надписью. Я явственно вижу семь или восемь силуэтов, три ближних ко мне снова принадлежат мужчинам. Затем следуют две женщины, остальных поглотило несовершенство объектива; побыстрее избавиться от бессмысленного сканирования фотографии – вот чего мне хочется.

Но Домино все еще придерживает лапой страницу.

А когда я пытаюсь применить силу – он выпускает когти, больно впивающиеся мне в руку. Вывод, который напрашивается сам собой: мне досталась тварь с ярко выраженными художественными предпочтениями.

– Предлагаю соломоново решение. – Я повела себя как заправский дипломат. – Чтобы никому не было обидно. Ты хочешь остаться на этой странице, так?

Кот утвердительно мяукнул.

– А мне она порядком надоела. Я бы хотела двинуться дальше. Но поскольку ты с этим не согласен…

Кот мяукнул снова.

– …то просмотр на сегодня считаю законченным. Вернемся к альбому завтра. Или… Или когда ты пожелаешь.

Высказанное мной полностью удовлетворило Домино. Он задышал мне в подмышку, демонстрируя полное небрежение к фотографии, страницу с которой я тотчас же захлопнула. Все правильно – самое время прикинуться пай-девочкой и закрыть глазки в ожидании; что, если горячее тельце Домино навеет новые, яркие образы моим (обычно не слишком изобретательным) снам?

В предвкушении чуда я и не заметила, как заснула.

…До этой ночи (первой в обществе канадского сфинкса) мне никогда не снились кошмары. Отсутствие кошмаров можно было считать вполне приемлемой платой за общую невыразительность и осторожность моих политкорректных снов. В них я никогда не летала, и не находила несметных сокровищ, и не занималась сексом с тушканчиками, и не целовалась с покойным президентом Франции Франсуа Миттераном. И уж тем более не целовалась с ныне здравствующим секс-символом Голливуда Орландо Блумом. Во сне я не соблазняла и не бывала соблазненной, не закатывала трупы в псевдоперсидский ковер из кабинета, не пила ледяную водку в обществе агента 007: все мои сны носили приземленный, чтобы не сказать – прикладной характер. В них царило вечное и такое обыденное для питерских широт межсезонье, дома и улицы воспроизводились с фотографической точностью, то же можно было сказать о людях. Никаких незнакомых лиц, никаких нестандартных ситуаций – ничего, с чем бы я не сталкивалась в повседневности. Во сне я решала те же проблемы, что и наяву: как выкроить из зарплаты деньги на поездку в Анталью; как заманить к себе сантехника, чтобы он починил вечно текущий кран в ванной; как заставить мусика не помыкать мной и не бежать по первому ее зову питье ней бессмысленные слабоалкогольные коктейли в бессмысленном кафе.

В эту ночь все оказалось по-другому и,

строго говоря, приснившееся мне было не вполне кошмаром.

Да и можно ли назвать кошмаром стоящие в ряд костяшки домино? Изготовившиеся к падению костяшки – они вот-вот осуществят свои главный принцип, который так и называется: принцип домино. Стоит сдвинуть с места одну – и эта одна опрокинет все последующие, красота и быстротечность события завораживает. Я не боюсь костяшек и не боюсь того, что должно произойти; единственное, что кажется странным – размер костей.

Они слишком крупные.

Они вытянулись в человеческий рост. В рост моих любовников, так будет вернее. А все мои любовники были выше меня как минимум на полголовы. Нуда, на пол головы – мой обычный любовный стандарт, я как будто подбирала бойфрендов, следуя именно ему.

Костяшки домино так же неприемлемы в качестве сексуальных партнеров, как и тушканчики.

К тому же они – теплые.

Горячие. Их поверхность кажется бархатной на ощупь. Такой же бархатной, как персик. Или – как кожа Домино, канадского сфинкса. Соотношение очков на лицевой стороне каждого из камней не меняется:

6– 1.1 -6.

Меня так и подмывает привести в исполнение принцип домино.

Некоторое время я борюсь с собой, прохаживаясь вдоль строя, уходящего едва ли не за горизонт (ничего другого, кроме реликтового леса из костяшек, в округе нет, но реальность сна вполне это допускает). Я иду без всякой цели, фланирую, как тот мужчина с фотографии тридцать третьего года; я облачена в тот же или почти тот костюм, и даже шляпа на мне такая же, но во сне она лихо сбита на затылок.

Отсутствует только трость.

Давай, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля! давай, сделай это!..

Я возвращаюсь к началу строя, к началу леса, к началу пути, и с замиранием сердца толкаю самую первую костяшку домино.

Принцип срабатывает. Не сразу, но срабатывает.

Кость заваливается, быть может – слишком медленно, слишком лениво (реальность сна это допускает), следом за ней опрокидывается еще одна, и еще: темп падения все убыстряется, подобно тому, как набирает ход скорый поезд. В своем сне я еще успеваю подумать о том, что сравнение с поездом вполне уместно. И еще о том, что поезд приближается, а я как на грех застряла на путях, еще секунда – и бешено вращающиеся колеса превратят мое тело в кровавое месиво.

Беги и не оглядывайся, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля!..

Мне сразу же удается набрать приличный темп. Наверное, я могла бы бежать даже быстрее, если бы не курила, – но и этой скорости достаточно. Теперь мы движемся параллельно: я и поезд, составленный из падающих доминошных костей. Краем глаза я вижу какие-то неясные, неизвестно кому принадлежащие тени. Смазанные силуэты людей, которые живут в пансионе на улице «Соnсерcion Jeronima.13». Ленточки от бескозырок. Венерины мухоловки. И еще что-то, столь же неаппетитное и наполняющее душу безотчетным страхом.

Мне нужно остановиться, перестать нестись.

Но если я остановлюсь, то снова окажусь на путях и поезд-домино обязательно меня раздавит. И поэтому я бегу, бегу, бегу – к горизонту, где еще возвышаются несколько десятков 6 – 1.1 – 6.

Все заканчивается также внезапно, как и началось.

Принцип домино заманил меня в ловушку, у края горизонта разверзлась пропасть; туда летят последние кости домино. Туда же срываюсь и я.

Элины-Августы-Магдалены-Флоранс больше нет?

Реальность сна это допускает.

Но я не сплю. Я лежу с закрытыми глазами в собственной постели и вяло думаю о том, что мне приснился кошмар. Впервые в жизни. И еще о том, что во рту у меня стоит великая сушь и надо бы спустить ноги с кровати и (по-хорошему) пойти на кухню, глотнуть воды из чайника. Давно пора это сделать, чего я боюсь?

Что сон продолжается.

Что, спустив ноги с кровати, я не обнаружу пола, а обнаружу пустоту, и снова буду вынуждена падать вниз. Сбившаяся простыня под рукой, подушка в изголовье – э-э, нет, меня не обманешь, реальность сна может прикинуться и подушкой.

– …Мау-у…

Домино, мальчик мой!

Он произнес свое «мау» с видимым беспокойством, он действительно волновался обо мне, а может, чего-то требовал?

Я наконец-то открыла глаза и вздохнула с облегчением: шторы «павлиний глаз» на окне, тумбочка с правой стороны кровати и лампа на ней, сложенные стопкой книги. Я – дома, я – не сплю, кошмар (если это был кошмар) кончился.

– Приснится же такое, – виноватым голосом сказала я Домино. – Я кричала во сне, малыш? Я тебя испугала?

Кот сидел в метре от моего лица, на краю кровати, и разглядывал меня в упор. На какую-то секунду мне стало не по себе от его пристального, почти человеческого взгляда.

Будильник показывал половину восьмого.

Все равно пора вставать, работу еще никто не отменял.

Пошарив ногами по полу, я не обнаружила тапок, зато обнаружила лежащий на полу альбом «Мир Анри Картье-Брессона». Ничего удивительного, я сама оставила его там вчера вечером. Вот только… Вчера он был закрыт, захлопнут, я хорошо помню звук, с которым сомкнулись страницы. Вчера он был закрыт, а сегодня – предстал передо мной в открытом виде. Как раз на странице с той самой фотографией, которая так понравилась Домино.

Той, да не той.

Едва до меня дошло, что фотография не та, я подхватила альбом и впилась в снимок глазами. «Найди десять отличий, найди десять отличий», – вертелось у меня в мозгу. Отличий было не десять, много меньше, но они полностью изменили смысл фотографии. Нет, забор остался, как остался остов здания на заднем плане. С рекламными щитами все тоже было в порядке, во всяком случае – с правым. А до левого я не добралась, уставившись в самую середину фотографии – туда, где еще вчера был мужчина с тростью.

Вместо мужчины на снимке красовался Домино. Он шел в том же направлении, что и исчезнувший гуляка; фланировал, держа свой тонкий крысиный хвост параллельно тротуару. Домино был взят объективом слишком далеко, чтобы рассмотреть его в мельчайших подробностях, но шесть пятен на боку… Их ни с чем не спутаешь.

Ошеломленная, я перевела взгляд на подпись под снимком. Со вчерашнего дня она не претерпела никаких изменений:

MADRID. 1933.

В 1933 году канадских сфинксов – в отличие от сумочки-конверта и Гитлера – в природе еще не существовало. Они были выведены много позже, в шестидесятых, тогда каким образом коту удалось попасть на снимок?..

– Что за фигня? – задала я риторический вопрос, прекрасно зная, как будет выглядеть ответ:

«Мау-у!»

Скорее всего – это какое-то наваждение, остаточные явления ночного кошмара. На секунду успокоив себя подобным образом, я крепко зажмурилась и крепко ущипнула себя за руку. И снова открыла глаза: кот со снимка никуда не исчез, разве что хвост его слегка опустился.

И еще – второй рекламный щит.

Вчера он был заполнен людьми, стоящими на крыльце. Теперь вместо семи (или восьми) силуэтов я видела лишь лицо, максимально укрупненное. Лицо принадлежало молодому человеку, и его можно было назвать даже красивым, если бы не ощущение опасности, от него исходящее.

Лицо было незнакомо мне, я никогда не видела этого юношу прежде. Даже мельком, даже вскользь, в вагоне метро, в магазине, в химчистке, в редакциях изданий, где я когда-либо работала. Иначе я обязательно вспомнила бы его черты -

такие лица не забываются.

«Jeroglifista» – было выведено под подбородком молодого человека. «Jeroglifista» вместо вчерашнего «Concepcion Jeronima. 13».

Я рывком захлопнула альбом – если бы из него вдруг полезли ядовитые змеи, вряд ли я сделала бы это быстрее. Так же быстро я запихнула «Мир Анри Картье-Брессона» под кровать и повернулась к коту:

– Не делай из меня идиотку, дружок. Не делай из меня сумасшедшую. Еще никому это не удавалось, включая мусика. Не удастся и тебе.

Домино тотчас откликнулся: он прыгнул ко мне на колени и заурчал.

– Ладно, ладно, я не сержусь. А ласкаться будем вечером, сейчас нет времени, извини. Сейчас мне надо собираться на работу.

Ничего особенного не произошло, уговаривала я себя, мало ли что со сна не померещится! Не стоит поддаваться панике. С головой у тебя не было никаких проблем, лапуля, – никогда. Не стоит забывать об этом. А о Мадриде-33 – забудь!..

Так, интуитивно применяя все известные мне нейролингвистические техники и методы успокоения, я покинула спальню. Какие еще сюрпризы в исполнении Домино меня ожидают?

Куча дерьма в кошачьем горшке, вот какие.

Куча дерьма разом успокоила меня: она ясно дала понять, что (при всех прочих) Домино является самым обыкновенным котом и никакие кошачьи порывы ему не чужды. Вещи в кабинете стояли на местах, на окнах смирнехонько висели занавески, на хрустальную вазу никто не покусился, на компьютерную мышь – тоже; все было как всегда.

– Умник! Хороший кот! – похвалила я Домино и направилась в ванную принять душ.

Тут-то меня и ждала неприятность.

Началось с того, что, вымывшись, нанеся на лицо вполне целомудренный макияж и приступив к волосам, я обнаружила, что они не расчесываются. И что моя любимая массажная щетка вязнет в них, как французы в смоленских болотах в позапрошлую Отечественную войну. Такого не случалось никогда! Если правда, что волосы – суть отражение характера, то мой был мягким, покладистым, шелковым. Последние десять лет я носила одну и ту же прическу, «no logo»7 – называла ее моя подружка Милли-Ванилли. Смысл прически заключался в свободно отрастающих прядях, которые оставалось только аккуратно подравнивать ножницами на концах. Длина волос не менялась со времен дефолта и составляла пол-аршина, или восемь вершков, или 35 сантиметров.

Целых тридцать пять сантиметров струящихся волос – мне было чем гордиться!

И вот теперь я не могу элементарно расчесать все это богатство!..

На то, чтобы установить причину, много времени не потребовалось: голова оказалась забитой жевательной резинкой, то тут, то там всплывали все новые и новые очаги поражения. Конечно, во всем была виновата-я-сама-и-моя дурацкая привычка клеить использованную жвачку куда придется, но чтобы пристраивать комки в постели… на подушке… До такого я бы никогда не додумалась.

Домино! Вот кто напакостил. Вот кто испаскудил мне волосы!

Я вооружилась вантузом и выглянула из ванной:

– Малы-ышик! Иди сюда, мой котик! Иди, сладенький!..

Чертов кот не показывался, и мои догадки переросли в уверенность.

– Иди сюда, зараза!..

Ха! Глупо было предполагать, что, не клюнув на «сладенького», Домино клюнет на «заразу». А с волосами нужно что-то решать, причем срочно. Головные уборы я терпеть не могу ни в каком виде и не ношу их даже в крещенские морозы, но можно напялить на себя кепку, оставшуюся от Ларика. Можно обмотаться палестинским платком, доставшимся мне от сирийца Зияуддина. Зияуддин жаждал взять меня в жены, чтобы без помех натурализоваться в России и выписать сюда всех своих многочисленных родственников из мухафазы Халеб. Я раскусила его на второй же день, хотя выгнала только через месяц.

В палестинском платке, обмотанным вокруг головы, меня легко примут за террористку.

Да-а, фетровая шляпа с фотографии «MADRID. 1933» совсем не помешала бы, только где ее искать, эту шляпу?

И где искать наглеца Домино?

Озабоченная сразу несколькими свалившимися на меня проблемами, я распахнула дверцы платяного шкафа: кажется, от прошлогодней поездки в Турцию у меня еще сохранилось парэо (омары, рыбы и морские звезды). А сложенное вдвое, оно вполне сойдет за платок.

Парэо обнаружилось на пятой минуте поиска. А на шестой…

Лучше бы я этого не видела! Мой любимый буклированный костюмчик, в котором я ходила (и сегодня собиралась пойти) на работу, был безнадежно испорчен. На юбке не осталось живого места от зацепок, из пиджака самым бессовестным образом торчали нитки: десятки вырванных с мясом ниток, сотни! Только кошачьи когти могли сотворить подобное, только они.

Еще крепче прижав вантуз к груди, я разразилась потоком нецензурной грузчицкой брани: Jay-Jay потратил бы десятилетия, чтобы найти норвежский аналог каждому из употребленных мной выражений. Не забыть бы отправить письмо Jay-Jay, вдруг совершенно спокойно подумала я. И еще более спокойно:

гори она огнем, эта работа.

Гори она огнем, никуда я не пойду. Снова и снова вычитывать бесконечное множество текстов, сочиненных на скорую руку. Переставлять местами слова, чтобы фраза не выглядела совсем уж по-дурацки. Доводить до ума колченогие реплики. Навешивать кавычки на прямую речь. Втыкать запятые в непаханую целину причастных оборотов…

Никуда я не пойду. Надоело.

Работа корректора – совсем не то, что мне нужно. А… что мне нужно?

Избавиться от жвачки, во-первых. Примерно наказать Домино – во-вторых. Но надо признать, что с вантузом я погорячилась. Бить животное прессованной резиной по башке – не комильфо, и я не буду применять к коту физические меры воздействия. Я лишь слегка его пожурю.

– Ты поступил плохо, малыш! Подумай о своем поведении, а я ухожу. Приду к обеду или чуть позже. Не скучай без меня. Слушай джаз. Слушай блюз. Книжки читай. Поговорим после.

…На улице сияло солнце.

И несмотря на разгар января, пахло ранней весной.

Все машины, встретившиеся мне на пути, были добросовестно надраены. Все витрины – чисто вымыты. Все люди – улыбались. А так же куда-то исчезли бомжи, бродячие собаки и срамные надписи на стенах. Вместо буклированного костюма на мне были джинсы и свитер, вместо сапог на каблуках – ботинки. А вместо постылой работы я шла к своей подружке Милке.

С недавних пор Милли-Ванилли работала мастером в салоне красоты «Мистраль». Он находился неподалеку от Большого проспекта и слыл чрезвычайно пафосным и дорогим заведением. Принимали в «Мистрале» исключительно по записи, и запись эта растягивалась на недели, а то и месяцы. Столь же длинной была вереница иномарок у входа в «Мистраль», причем цена любой иномарки шкалила за сотню тысяч долларов. До сих пор мне ни разу не приходило в голову переступить порог салона; не то что раньше, когда Милка подвизалась в самой обыкновенной парикмахерской. Такой чудной и патриархальной, что в ней можно было сделать укладку, а заодно и ванночку для огрубевшей кожи рук, не рискуя пробить серьезную брешь в бюджете.

Я увидела Милли-Ванилли еще с улицы, за побегами молодого бамбука, которыми был украшен подоконник заведения. Она с видом заправского скульптора колдовала над головой какой-то блондинистой фри. Фря напомнила мне Первое Лицо из «Города и ночи» – во всяком случае, у нее была такая же надменная, такая же брезгливая физиономия. Сразу было видно, что Милку фря не ставит и в грош, тыкает ее носом, как щенка, в каждый, по мнению фри, неправильно состриженный волос. Понаблюдав несколько минут за беззвучной перепалкой Милли и ее клиентки, я подошла к окну и постучала в него. Раз, другой, потом – с перерывом – еще два раза.

Наконец-то Милка заметила меня. Она провела рукой по шее, что должно было означать крайнюю степень занятости. Плевать мне было на Милкину занятость – я продолжала с совершенно не свойственным мне напором ломиться в окно. И Милли-Ванилли сдалась. Выбросила вперед пятерню. «Выйду через пять минут», – почти дословно перевела я, кивнула Милке головой и переместилась ко входу, украшенному кадками с двумя искусственными, задубевшими на холоде кипарисами.

Милка появилась даже раньше – через четыре минуты. Все это время я изучала припаркованные к салону иномарки. Их было пять: два джипа – «Лэнд Крузер» и «Лексус», ярко-красная горбатая «тэ-тэшка», невразумительная «Шевроле-Авео» и сигароподобный неповоротливый «Мерседес».

До сегодняшнего утра машины меня совершенно не волновали. Я неумела водить машину: одна случайная посадка за руль едва не закончилась посадкой в тюрягу, после того как я снесла детские качели и едва не задавила метнувшегося под колеса дворника (а могла и задавить). Я не грезила о правах категории «В», и не замедляла шагу вывески «Автошкола», и даже при ярком солнечном свете не смогла бы отличить «Хонду» от «Жигулей» последней модели. Но теперь (непонятно откуда) в моей разнесчастной, забитой жвачкой голове всплывали все эти названия, накрепко припаянные к совершенно конкретным абрисам тачек.

«Лексус» -

«Лексус» нравился мне больше всего. Его силуэт был мужественным и элегантным одновременно, его колеса внушали уверенность в завтрашнем дне. Я вдруг на секунду представила себя за рулем этого красавца: рассекающей трассу, несущейся по автобану, – и сердце мое застучало часто-часто, в горле пересохло, а ладони вспотели до неприличия. Почему я не могу позволить себе такую машину? Почему, почему?..

– …Эй! – рявкнула Милка у меня над ухом. – Какого черта?!

– Привет. – Я наконец-то отвлеклась от «Лексуса» и уставилась на подругу, пытаясь сообразить, зачем она понадобилась мне так срочно.

– Я же работаю. Неужели нельзя было просто позвонить?!..

– Я пыталась позвонить. – Я сказала Милке чистую правду. – И два месяца назад, и месяц. Но твой телефон до сих пор временно заблокирован.

– Точно. – Милка шмыгнула носом. – Меня доставал один гад, и я сменила симку. Забыла тебе об этом сказать. Теперь вот говорю.

– Мне нужна твоя помощь.

Милка зашмыгала носом в два раза чаще, чем раньше.

– Я помню про долг, Эля… – Милли-Ванилли называла меня Элей с незапамятных времен, оставшись совершенно глухой к новообразованию «Ёлка». – Я верну в самое ближайшее время, честно. Ты знаешь, сколько я заплатила, чтобы втиснуться в «Мистраль»? Чтобы только получить это место? Три куска зеленых! Теперь вот отрабатываю… Но я верну, не волнуйся, пожалуйста. Давай встретимся на днях. Кофе выпьем, поболтаем… Ты все еще с Никитой?

После давно отвалившегося (с антикварной лампой в когтях) Никиты был не только Ларик, но и Зияуддин, Милка решительно отстала от жизни, решительно.

– Не с Никитой, но это не имеет принципиального значения. И черт с ними, с деньгами, – выказала недюжинную широту души я. – Отдашь, когда сможешь.

– Правда?! – Милка тотчас воспрянула духом и с жаром поцеловала меня в щеку.

– Мне нужна помощь другого рода. Срочная стрижка. Кардинальная.

– Решила сменить имидж?

– Что-то вроде того. – Я приподняла волосы, демонстрируя Милли налипшие на них куски жвачки.

– Лихо. Я приеду к тебе… В выходные. Идет?

– Ты не поняла. Мне нужно постричься сегодня. Сейчас.

– Завтра вечером, – все еще пыталась торговаться Милка.

– Сейчас.

– Я не могу. У меня клиентка. Редкостная сволочь, между прочим. Мозгоебка. Кровососище.

– Немецкая овчарка? Дьяволица? – Мне ли не знать этот человеческий тип!..

– Ага! Точно! Она еще часа четыре просидит, а то и пять. Ненавижу ее.

– Тогда почему с ней работаешь?

– Из-за чаевых, из-за чего еще?.. А после нее еще одна соска подвалит. Ну ни минуточки свободной, Эльчик! Завтра вечером, после работы, а?

Я на секунду задумалась.

– Какая у нее машина?

– У кого? – удивилась Милка.

– У кровососища.

Только бы не «Лексус»! Только бы не он!..

– Кажется, «аудюха». «ТТ». Вон та, красная.

– Кажется или точно?

– Точно, точно. Она неделю назад перья по этому поводу распускала. Что, мол-де, муженек подарил ей «ТТ» на годовщину свадьбы. Знаешь, сколько она стоит?

– И знать не хочу. Ладно, возвращайся к своему кровососищу, я не задержусь…

– Что это ты задумала? – Милка с недоверием посмотрела на меня, ожидая подвоха.

– Ничего криминального. Не боись.

…Сказав, что не задумала «ничего криминального», я явно погорячилась. От моего спонтанного замысла криминальщиной несло за версту, и если я попадусь… Тысячью долларов или даже тремя, внесенными Милкой за членство в напомаженном, покрытом искусственным загаром клубе «Мистраль», мне не отделаться.

«ТТ» стояла чуть на отшибе, слегка в стороне от остального стада иномарок. Мне хватило нескольких минут, чтобы оценить всю выгоду этого месторасположения. «ТТ» не просматривалась из окна, за которым сидело кровососище. Ее было видно разве что с крыльца «Мистраля», а как раз над ним висел циклопический глаз видеокамеры. Препятствие, непреодолимое на первый взгляд. Но стоило мне присмотреться внимательнее и вычертить гипотетическую прямую от камеры до автомобиля, как оказалось, что обзор ее глазку наглухо перекрывают пластмассовые ветви кипариса.

И на фига, спрашивается, тут дерево? И на фига, спрашивается, тут камера?

Странное нервное возбуждение, овладевшее мной несколько минут назад, только усилилось. В жизни я не совершила ни одного противоправного поступка. Я переходила улицу исключительно на зеленый свет, вовремя вносила плату за коммунальные услуги, уступала место пенсионерам в вагоне метро, а однажды найденный мной кошелек был вручен первому встречному милиционеру нераскрытым. Чувство врожденной грамотности диктовало мне линию поведения и вне синтаксиса с пунктуацией: я всегда поступала грамотно, согласуясь с правилами. Теперь же с легким и даже трепещущим сердцем собираюсь окунуться в уголовно наказуемое деяние. Что со мной происходит, черт возьми?..

Потом. Ты подумаешь об этом потом, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, л а пул я!..

Порыскав по округе, я довольно быстро отыскала обломок кирпича. И сунув его под дубленку, прогулочным шагом приблизилась К машине. Солнце по-прежнему сияло, народу на улице было негусто, и спешил он по своим делам, не обращая на меня никакого внимания; со стороны проезжей части меня защищал корпус «ТТ», а с противоположной – невысокий кирпичный забор (именно у его основания я обнаружила обломок). Удостоверившись, что за мной никто не следит, я с силой провела заостренной частью кирпича по передней пассажирской дверце автомобиля. Царапина получилась отменная! Следом возникли еще три царапины, но тачка почему-то не издала ни звука. А на таких тачках должна стоять сверхчувствительная сигнализация! – неужели муженек кровососища сэкономил на защите? Слегка разочаровавшись в любви как средстве выколачивания благ, я ударила кирпичом по фаре. Что было дури. Осколки толстого стекла брызнули в разные стороны, и «ТТ» наконец-то взревела. Сначала – хорошо поставленным оперным басом, затем – оперным баритоном; затем опера кончилась, и начался безголосый, срывающийся на фальцет российский шоу-бизнес.

Шоу-бизнес я дослушивала уже с крыльца «Мистраля», скрестив руки на груди и ожидая дальнейшего развития событий. Кровососище выскочило через минуту: на его плечи была наброшена шубейка из песца, а голову покрывало темно-синее клеенчатое полотно. На то, чтобы обнаружить повреждения, оценить их необратимость, упасть в обморок и очнуться от него, у мочалки в песце уйдет добрых четверть часа. Следующая четверть будет потрачена на стенания, посыл проклятий в стратосферу, вызов мужа, дорожного комиссара, гаишников и представителей фирмы-страховщика. После этого мочалка вернется в «Мистраль» (куда же еще ей деваться!), – но вряд ли ей будет дело до усовершенствования и без того почти безупречной внешности.

– …Я непривередлива, ты в курсе? – сказала я опешившей Милке, плюхнувшись в кресло, еще теплое от накачанного в фитнес-центре зада кровососища. – Просто состриги все волосы. Можно под корень. Больше двадцати минут это не займет.

– Ты с ума сошла… У меня…

– Знаю, что у тебя клиентка. Но по-моему, она занята своей машиной.

– Что значит – «занята машиной»?

– Там вроде какая-то неприятность произошла. Вроде как фару ей разбили. Ужас. Кош-шмар!

Милли-Ванилли затряслась мелкой дрожью, нагнулась к моему уху и прошипела:

– Если это ты…

– Господь с тобой, золотая рыбка, – таким же свистящим шепотом ответила я. – Ты же меня сто лет знаешь. Разве я способна на такое?

– Нет, – после секундного раздумья ответила Милка. – Ты на такое не способна. Кто угодно, только не ты!..

– Вот видишь! Стриги.

Никогда еще я не разговаривала с Милкой в таком тоне. Такой тон позволяла себе разве что она сама, изредка помыкавшая мной не хуже мусика. И давая ей в долг проклятую штуку, я (в глубине души) не слишком-то надеялась на ее скорое возвращение. То есть баксы в любом случае будут возвращены – но, возможно, лишь тогда, когда их покупательная способность упадет до уровня покупательной способности гондурасской лемпиры.

Для справки: курс ЦБ РФ на завтра составляет 26 рублей 41 копейку за $ 1, что на 3 копейки ниже сегодняшнего курса и на 7 – ниже вчерашнего. И это еще не предел.

Разве не Милка брала ключи от моей квартиры, чтобы встречаться там с каким-то залетным молдаванином, потому что у нее дома целомудренная мама и малолетний брат? Милка. А потом были залетный хохол и залетный 93

грузин (Милка, в отличие от меня, специализировалась по ближнему зарубежью). И я снова торчала на улице или сычом сидела в кино, недоумевая, – почему все Милкины романы случаются исключительно паскудной питерской зимой, а не в разгар романтических белых ночей. Потом ближнее зарубежье кончилась и наступила эра аборигена Вадика – подающего надежды юриста. Разговоры о грядущей свадьбе с Вадиком периодически всплывали на протяжении нескольких лет. И не исключено, что за полгода, которые мы не виделись, в Милкиной жизни произошли кардинальные изменения.

Милли-Ванилли интересует меня исключительно в контексте стрижки. На все остальное мне наплевать. Удивительное открытие сегодняшнего дня. Надеюсь – не последнее.

– Вадик подарил мне кольцо, – сообщила Милка, старательно состригая жвачку с волос.

– Обалдеть, – без всякого выражения произнесла я.

– А послезавтра мы уезжаем в Кюминкоски.

Исходя из скупости Вадика, финскую дыру Кюминкоски можно смело приравнивать к приснопамятным Мальдивам: они таки поженятся, рано или поздно, прогресс в отношениях налицо.

– Кюминкоски? – Я цепляю на лицо самую искреннюю улыбку. – Умереть не встать. А ты еще собиралась отложить стрижку на выходные.

Уличенная Милка заработала ножницами вдвое быстрее. А я, глядя на себя в зеркало, руководила процессом: виски убрать к чертовой матери (пейсы мне ни к чему), и к той же матери выстричь макушку, а затылок вообще должен просвечивать, ты не находишь?.. Пока мы – совместными усилиями – избавлялись от жвачки, в салон ворвалось кровососище. Собрав вокруг себя импровизированный митинг, оно поведало о том, что город населен отморозками, хулиганьем и распоясавшейся гопотой и что и на гопоту найдется управа, сейчас приедет ее муж, а он не последний человек в Питере, – и ужо им, ужо!..

В этом месте пламенной речи мочалки я не выдержала и громко зааплодировала. А Милка больно ткнула меня кулаком в бок.

– Помолчи, пожалуйста! – взмолилась она.

– Да ладно тебе. Ты закончила?

– Почти… Но ты же понимаешь, приличную стрижку за такое время не сделаешь. Ее и за три часа не сделаешь… Вот, блин, порнография какая-то получилась!

– А мне нравится.

Мне действительно нравилось собственное отражение в зеркале. И почему раньше я не носила таких коротких, таких энергичных, открывающих лицо стрижек? Оказывается, у меня совершенно замечательная, почти идеальная форма черепа, и почти идеальные скулы, и дерзкие губы, и дерзкий взгляд! Девушка с такими скулами и с таким черепом не может позволить, чтобы ею манипулировали. Она сама может манипулировать кем угодно.

– Вроде все… – сказала Милка. – Я там тебе оставила кое-что…

– Что?

Привет из вчерашнего дня. Из прошлой жизни, где я числилась вечным корректором. Этот привет имел вид супертонкой косицы, которую Милка сплела с удивительным проворством. Косица (длиной в классические 35 сантиметров) произрастала прямиком из выстриженного затылка. Назвать ее ноу-хау парикмахерского искусства не поворачивался язык, но выглядела она довольно мило.

И даже концептуально.

Откинувшись в кресле, я навертела косицу на палец и поднесла ее кончик к губам: в нос ударил тонкий, но хорошо ощутимый запах сушеного винограда.

А попросту говоря – изюма.

– Надо же, как прическа меняет человека! – запоздало восхитилась Милка.

– Ты здесь ни при чем, – отрезала я.

Моя обычно бойкая подруга открыла было рот, чтобы возразить. И тотчас закрыла его, не произнеся ни слова: очевидно, в новой мне появилось нечто такое, что делало любые возражения бессмысленными. Или того хуже – опасными.

– У тебя изменения в жизни? – наконец спросила Милка с максимально возможным почтением.

– Большие. У меня появился друг.

Я имела в виду вовсе не Jay-Jay. Домино – вот кто был моим другом. Стоило только вспомнить о нем – таком потешном, таком уморительном, с лапами, похожими на детские ручки, – и я сразу поняла, что смертельно соскучилась. И потом – кто, как не Домино, косвенно виновен в моем неожиданном преображении?

Резкое и удивительно яркое январское солнце тоже сотворил он.

Для того, чтобы я увидела себя не в приглушенных пастельных тонах, не за серой пеленой так часто встречающегося небрежения к корректорам, а следовательно, и ко мне. Аномальная яркость солнца была призвана осветить все мои неоспоримые достоинства.

Кураж и магнетизм.

А почти концептуальная косичка пахнет изюмом и без всякого солнца.

– Спасибо, – сказала я Милке, хлопнув ладонями по подлокотникам кресла. – Ты очень меня выручила.

– Я верну тебе деньги. В самое ближайшее время…

– Не стоит. Потратьте их в Кюминкоски. Ни в чем себе не отказывайте и считайте это мои подарком к вашей свадьбе.

Кюминкоски! Место – жопее не придумаешь. Чтобы спустить там тысячу баксов, понадобится целая вечность!.. И кстати, не пора ли мне облачиться в джинсовый комбинезон?

***

…Зря я так повелась на «Лексус».

При ближайшем рассмотрении он оказался с изъяном.

Не слишком большим и абсолютно не бросающимся в глаза: краска на правом крыле «Лексуса» была неродной. Она ничем не отличалась от собственного колера тачки, и обнаружить легкую погрешность в топе могла бы разве что серьезная экспертиза, но я-то точно знала:

краска неродная!

Эта незначительная деталь напрочь убила ценность «Лексуса» в моих глазах. Более того, я почувствовала себя уязвленной, как если бы мне в постель подложили очередного прощелыгу. Вместо не дававшего мне проходу теннисного гения Роже Федерера.

Да и черт с ним, с этим «Лексусом» – и номерной знак у него довольно сомнительный с апокалиптической точки зрения: «Х666УЕ», на мой век хватит других «Лексусов».

Что значит – «других»? Непонятно.

Так, размышляя о внезапно вспыхнувшей страсти к дорогим иномаркам, я завернула в ближайшее интернет-кафе: несмотря на стриженые виски, стесанный затылок и концептуальную косичку длиной в 35 сантиметров, я все еще помнила о пенфренде из Норвегии и о том, что должна ответить на его письмо. Как и следовало ожидать, никаких проблем с коннектом не возникло. Благополучно войдя в свой почтовый ящик, я еще раз перечитала послание от Jay-Jay. А пассаж вам нужно приехать в Норвегию моя дорогая так и вовсе трижды.

Текст ответного письма был лаконичен, и в нем уже я приглашала Jay-Jay в Санкт-Петербург, самый чудесный город на свете, мекку туризма и мекку андеграунда, мировую столицу фонарей, разводных мостов и кошек.

Кошки – мимо кошек Jay-Jay не пройдет, особенно теперь, когда у меня появился маленький пятнистый дружок. Как только душка-норвежец откликнется, я тотчас же напишу ему про Домино; причем Домино будет представлен не как кот, с которым я познакомилась недавно, а как кот, с которым меня связывает давняя и прочная дружба. Возможно, я даже отправлю фотографию кота, что (несомненно) произведет на Jay-Jay гораздо большее впечатление, чем если бы это была моя собственная фотография.

С чего это ты так решила, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля? – вдруг подумала я, – ты не потешная и не уморительная, но в тебе есть нечто такое… нечто… словом – ты любого уложишь на лопатки!

Ух ты!..

Я подмигнула парню за соседним компьютером, который (забыв о проплаченном интернет-времени) неотрывно пялился на меня последние минут десять. И широко улыбнулась. Я могла бы и рассмеяться, и подмигнуть сразу обоими глазами, а не одним, – но тогда бы он точно подсел ко мне в надежде завязать знакомство.

Новое знакомство – этого я хотела сейчас меньше всего, хотя парень и был симпатичным. Похожим на добропорядочного И.И. Комашко, владельца автотранспортного предприятия «ГАЗЕЛЬкин»: когда-то именно он доверил мне место за рулем, и та поездка едва не закончилась трагедией с участием дворника. Послав письмо Jay-Jay, я еще какое-то время шаталась по сети -

загадочное слово «jeroglifista» – вот что меня интересовало.

Как я и предполагала, слово оказалось испанским. Оно нашлось в одном из сетевых словарей и в переводе означало «составитель ребусов». Это нисколько не приблизило меня к разгадке появления Домино на мадридской фотографии, наоборот – даже отдалило.

Не собираюсь я об этом думать! Не хочу и не буду.

Иногда лучший способ решить проблему (ребус) – попросту забыть о ее существовании.

Сайты официальных дилеров крупных автомобильных концернов куда предпочтительнее, чем какой-то там «jeroglifista». Неизвестно почему, но я все набирала и набирала в поисковиках и «Лексус», и «Тойоту», и «Ламборджини», и «Астон-Мартин». Покончив с дилерами, я переключилась на собственно характеристики автомобилей, самое пристальное внимание уделяя фотографиям. Образы тачек – они впирали меня так сильно, как впирают малолетних фанаток снимки их недоделанных поп-кумиров в плавках от Кельвина Кляйна. Какие там «Rеальные знакомства в Норвегии», какие там знакомства вообще, включая самую густонаселенную рубрику «трах без обязательств»! Образы тачек – ничего сексуальнее я в жизни не видела!..

За Интернет пришлось доплачивать. Сначала за час, потом – еще за полчаса.

Я бы просидела и дольше, если бы не мысль о Домино. И если бы не внезапный ответ Jay-Jay. Раньше он никогда не отличался особой оперативностью, писем от пего приходилось ждать по нескольку дней, а то и недель, а однажды он где-то завис на целых три месяца. А еще раз – на полтора. Что там вообще происходит с беднягой Jay-Jay?..

Приехать в Россию прекрасная идея моя дорогая. Но боюсь на сегодняшний день ее осуществление невозможно. Гораздо лучше было бы выбрать конечным пунктом Норвегию. Есть несколько вариантов добраться сюда. Самый лучший – паромом. Из Санкт-Петербурга ходит паром до Осло. Почему бы вам не воспользоваться его услугами?..

И все остальное в том же духе – вплоть до расписания рейсов.

Единственный недостаток (и парома, и рейсов) был в том, что присутствие самого Jay-Jay сводилось к минимуму. В письме не было сказано ни слова о том, что он возьмет на себя материальную сторону вопроса (как это обычно делают порносектанты или потенциальные женишки из забугорья), что он будет встречать меня с букетом ирисов на таможне, что он закажет столик в ресторане. Мне предлагалось самой провернуть всю операцию. Предлагалось не в лоб, а опосредованно, между строк. И вообще, как он мыслит мой приезд? Вот я схожу с трапа – и?.. Набираю номер его телефона (которого не знаю), беру такси и отправляюсь к нему домой?

Я не знаю и адреса Jay-Jay.

То, что мне доподлинно известно: у него есть ящик для электронных писем. Маленькая квартирка. Словари, много словарей. Окно, в котором вечно идет снег. И сидят кошки. Все это он видит лишь издали. Так что версия о норвежском инвалидном кресле, похеренная мной не далее как несколько дней назад, все же имеет право на существование. Бедняжка просто не хочет расстраивать меня заранее. Боится отпугнуть.

Милый-милый Jay-Jay!

Милый, несмотря на текст письма. В нем не было ничего настораживающего, но общее впечатление… Мне показалось, что Jay-Jay раздражен тем, что я внезапно заартачилась. Решила забить болт на прекрасную Норвегию. Он раздражен и разочарован, он в ярости. И пусть эта ярость хорошо воспитана и хорошо замаскирована – от этого она не перестает быть яростью.

Нужно послать Jay-Jay фотографию кота – тогда он все поймет.

Сегодня же вечером я щелкну Домино и отправлю фотки в Норвегию.

Я почти успокоилась и покинула интернет-кафе, походу дела отшив увязавшегося за мной new-И.И. Комашко. Необидно, весело и очень элегантно, шесть очков в корзину положительной кармы, как говорила героиня одного немецкого фильма.

Для справки: «Тариф на лунный свет», Германия, 2001 год. Реж. Ральф Хюттнер. В гл. ролях: Грушенька Стивене, Тим Бергманн, Ясмин Табатабаи.

…Январское солнце по-прежнему бесчинствовало.

Я шла по Петроградке, легкая и невесомая; в моей – почти лысой – голове гулял ветер, сердце учащенно билось, а карманы дубленки казались набитыми изюмом. Кстати, о дубленке: дубленку давно пора менять. Ее рукава залоснились, мех на воротнике стоит колом, пуговицы вечно отрываются, она слишком тяжелая, и цвет какой-то сомнительный, то ли песочный, то ли горчичный; о том, чтобы сесть в такой хламиде в «Лексус» или «Ламборгини», и думать нечего!..

Разве я собираюсь садиться в «Лексус» и уж тем более – в «Ламборджини»?

Вроде нет.

Да и кто меня туда пригласит?

Отсутствие lamborgini-перспектив не помешало мне зарулить в удачно подвернувшийся подвальчик с громким названием «Путамайо». В «Путамайо» торговали этническим текстилем, этнической фланелью и не менее этнической кожей. Непальская куртка, сшитая из развеселых красно-сине-желто-белых лоскутов с нанесенными на них солнцами, лунами, рыбами, птицами, плодами, – ничто так не соответствовало моменту, как эта чудесная вещь.

Прекрасная вещь.

Самая лучшая вещь на свете.

Я без сожаления рассталась с тремя тысячами рублей (именно столько стоила куртка), а от дубленки избавилась на помойке в ближайшем дворе. Мусик получила бы разрыв сердца от такого расточительства, мне же было хорошо, как никогда. Не мешало бы еще подумать об обновке для голыша Домино.

Спустя двадцать минут была куплена и обновка: крошечная вязаная кофточка с шестью пуговицами, застегивающимися на спине. Кофточка была отрекомендована мне продавщицей магазина «Тридцать восемь попугаев» как «душегрейка для сфинкса», не волнуйтесь, девушка, вашему котику подойдет. Душегрейка потянула еще на пятьсот целковых, но для Домино я не пожалела бы и более крупной суммы.

…Он ждал меня.

Он принялся завывать и неистовствовать под дверью, едва лишь я вставила ключ в замок. И успокоился только тогда, когда я взяла его на руки. Горячий, как печка, урчащий, поющий песенку, – разве можно было удержаться от поцелуя? Я чмокнула Домино в нос, в короткие ломаные усы, в изборожденное морщинами пространство между ушами, а затем в такую же морщинистую, нежно-абрикосовую шею: иначе как негигиеничными такие обжиманцы не назовешь – но сколько удовольствия я получила! Сколько радости!

– Ты скучал, малыш? – спросила я у кота.

Домино заурчал еще сильнее.

– Я скучала! солнце на улице – просто обалдеть, а еще я постриглась и купила куртку, как тебе мой новый образ? одобрямс?.. а здорово было бы проехаться на какой-нибудь крутой тачке с ветерком, тебе нравятся крутые тачки, зверюга?., а еще у меня для тебя подарок, чтобы ты не мерз долгими зимними вечерами. И если ты вел себя осмотрительно и не взорвал квартиру направленным взрывом – получишь его немедленно…

Домино и не думал вести себя осмотрительно.

Я поняла это, едва заглянув в комнаты. Дверцы платяного шкафа были распахнуты настежь, а большинство вещей вывалено на пол. Холодея, я присела на корточки перед грудой тряпок и принялась разбирать их:

ярко-красная шифоновая блузка – изорвана в клочья,

белая блузка из шелка – изорвана в клочья,

лимонная батистовая блузка с жабо – изорвана в клочья,

зимняя твидовая юбка – испачкана дерьмом,

набивной жакет из Сингапура, купленный в рассрочку у мусика прошлым летом, – безнадежно испорчен кошачьими когтями.

А газовые шарфики, которыми я любила повязывать шею, отправляясь на работу, – на их судьбе можно было смело ставить крест!

Ярость и бессильная злость захлестнули меня – но лишь на мгновение, после чего сознание прояснилось, как прояснились причины вчерашнего бегства типа по имени… по имени… Тимур. Что, если ему не терпелось избавиться от кота? Вот он и ссудил его мне. И умчался в неизвестном направлении. А обратной связи не существует.

«Номер закрыт».

Вряд ли в гардеробе Тимура присутствовали блузки из батиста и шифона, но… Есть масса других способов достать хозяина. Метить территорию, например. Гадить в обувь. Впиваться зубами в незащищенные части тела. Драть кожаную мебель, если таковая имеется. Пачкать обои. Превращать в осколки саксонский фарфор.

Хорошо, что у меня нет фарфора. Однако его с успехом заменил сингапурский жакет, который жалко до слез.

По идее, злость к выходкам кота должна была накрыть меня с головой. Но минутная вспышка прошла и больше не вернулась. Более того, я почувствовала странное успокоение – особенно когда Домино вошел в комнату, остановился в двух метрах от меня и замер, склонив голову набок. После чего произнес сакраментальное «мау-у-у!».

– Ну, и что ты тут отчебучил? – вполне миролюбиво спросила я.

Домино на секунду прикрыл свои миндалевидные глаза и снова распахнул их.

– И как прикажешь это пон