/ Language: Русский / Genre:prose_rus_classic,

Светлые Души

Василий Шукшин


Шукшин Василий

Светлые души

Василий Шукшин

Светлые души

Михайло Беспалов полторы недели не был дома: возили зерно из далеких глубинок.

Приехал в субботу, когда солнце уже садилось. На машине. Долго выруливал в узкие ворота, сотрясая застоявшийся теплый воздух гулом мотора.

Въехал, заглушил мотор, открыл капот и залез под него.

Из избы вышла жена Михайлы, Анна, молодая круглолицая баба. Постояла на крыльце, посмотрела на мужа и обиженно заметила:

- Ты б хоть поздороваться зашел.

- Здорово, Нюся! - приветливо сказал Михайло и пошевелил ногами в знак того, что он все понимает, но очень сейчас занят.

Анна ушла в избу, громко хлопнув дверью.

Михайло пришел через полчаса.

Анна сидела в переднем углу, скрестив руки на высокой груди. Смотрела в окно. На стук двери не повела бровью.

- Ты чего? - спросил Михайло.

- Ничего.

- Вроде сердишься?

- Ну что ты! Разве можно на трудящий народ сердиться? - с неумелой насмешкой и горечью возразила Анна.

Михайло неловко потоптался на месте. Сел на скамейку у печки, стал разуваться. Анна глянула на него и всплеснула руками:

- Мамочка родимая! Грязный-то!..

- Пыль, - объяснил Михайло, засовывая портянки в сапоги.

Анна подошла к нему, разняла на лбу спутанные волосы, потрогала ладошкой небритые щеки мужа и жадно прильнула горячими губами к его потрескавшимся, солоновато-жестким, пропахшим табаком и бензином губам.

- Прямо места живого не найдешь, Господи ты мой! - жарко шептала она, близко разглядывая его лицо.

Михайло прижимал к груди податливое мягкое тело и счастливо гудел:

- Замараю ж я тебя всю, дуреха такая!..

- Ну и марай... марай, не думай! Побольше бы так марал!

- Соскучилась небось?

- Соскучишься! Уедет на целый месяц...

- Где же на месяц? Эх ты... акварель!

- Пусти, пойду баню посмотрю. Готовься. Белье вон на ящике. - Она ушла.

Михайло, ступая до горяча натруженными ногами по прохладным доскам вымытого пола, прошел в сени, долго копался в углу среди старых замков, железяк, мотков проволоки: что-то искал. Потом вышел на крыльцо, крикнул жене:

- Ань! Ты случайно не видела карбюратор?

- Какой карбюратор?

- Ну такой... с трубочками!

- Не видела я никаких карбюраторов! Началось там опять...

Михайло потер ладонью щеку, посмотрел на машину, ушел в избу. Поискал еще под печкой, заглянул под кровать... Карбюратора нигде не было.

Пришла Анна.

- Собрался?

- Тут, понимаешь... штука одна потерялась, - сокрушенно заговорил Михайло. - Куда она, окаянная?

- Господи! - Анна поджала малиновые губы. На глазах ее заблестели светлые капельки слез. - Ни стыда ни совести у человека! Побудь ты хозяином в доме! Приедет раз в год и то никак не может расстаться со своими штуками...

Михайло поспешно подошел к жене.

- Чего сделать, Нюся?

- Сядь со мной. - Анна смахнула слезы.

Сели.

- У Василисы Калугиной есть полупальто плюшевое... хоро-о-шенькое! Видел, наверно, она в нем по воскресеньям на базар ездит!

Михайло на всякий случай сказал:

- Ага! Такое, знаешь... - Михайло хотел показать, какое пальто у Василисы, но скорее показал, как сама Василиса ходит: вихляясь без меры. Ему очень хотелось угодить жене.

- Вот. Она это полупальто продает. Просит четыре сотни.

- Так... - Михайло не знал, много это или мало.

- Так вот я думаю: купить бы его? А тебе на пальто соберем ближе к зиме. Шибко оно тянется мне, Миша. Я давеча примерила - как влитое сидит!

Михайло тронул ладонью свою выпуклую грудь.

- Взять это полупальто. Чего тут думать?

- Погоди ты! Разлысил лоб... Денег-то нету. А я вот что придумала: давай продадим одну овечку! А себе ягненка возьмем...

- Правильно! - воскликнул Михайло.

- Что правильно?

- Продать овечку

- Тебе хоть все продать! - Анна даже поморщилась.

Михайло растерянно заморгал добрыми глазами.

- Сама же говорит, елки зеленые!

- Так я говорю, а ты пожалей. А то я - продать, и ты - продать. Ну и распродадим так все на свете!

Михайло открыто залюбовался женой.

- Какая ты у меня... головастая!

Анна покраснела от похвалы.

- Разглядел только...

Из бани возвращались поздно. Уже стемнело.

Михайло по дороге отстал. Анна с крыльца услышала, как скрипнула дверца кабины.

- Миша!

- Аиньки! Сейчас, Нюся, воду из радиатора спущу.

- Замараешь белье-то!

Михайло в ответ зазвякал гаечным ключом.

- Миша!

- Одну минуту, Нюся.

- Я говорю, замараешь белье-то!

- Я же не прижимаюсь к ней.

Анна скинула с пробоя дверную цепочку и осталась ждать мужа на крыльце.

Михайло, мелькая во тьме кальсонами, походил около машины, вздохнул, положил ключ на крыло, направился к избе.

- Ну сделал?

- Надо бы карбюратор посмотреть. Стрелять что-то начала.

- Ты ее не целуешь случайно? Ведь за мной в женихах так не ухаживал, как за ней, черт ее надавал, проклятую! - рассердилась Анна.

- Ну вот... При чем она здесь?

- При том. Жизни никакой нету.

В избе было чисто, тепло. На шестке весело гудел самовар.

Михайло прилег на кровать; Анна собирала на стол ужин.

Неслышно ходила по избе, носила бесконечные туески, кринки и рассказывала последние новости:

- ... Он уж было закрывать собрался магазин свой. А тот - то ли поджидал специально - тут и был! "Здрасти, - говорит, - я ревизор..."

- Хэх! Ну? - Михайло слушал.

- Ну тот туда-сюда - заегозил. Тыр-пыр - семь дыр, а выскочить некуда. Да. Хворым прикинулся...

- А ревизор что?

- А ревизор свое гнет: "Давайте делать ревизию". Опытный попался.

- Тэк. Влопался, голубчик?

- Всю ночь сидели. А утром нашего Ганю прямо из магазина да в КПЗ.

- Сколько дали?

- Еще не судили. Во вторник суд будет. А за ними давно уж народ замечал. Зоечка-то его последнее время в день по два раза переодевалась. Не знала, какое платье надеть. Как на пропасть! А сейчас ноет ходит: "Может, ошибка еще". Ошибка! Ганя ошибется!

Михайло задумался о чем-то.

За окнами стало светло: взошла луна. Где-то за деревней голосила поздняя гармонь.

- Садись, Миша.

Михайло задавил в пальцах окурок, скрипнул кроватью.

- У нас одеяло какое-нибудь старое есть? - спросил он.

- Зачем?

- А в кузов постелить. Зерна много сыплется.

- Что они, не могут вам брезенты выдать?

- Их пока жареный петух не клюнет - не хватятся. Все обещают.

- Завтра найдем чего-нибудь.

Ужинали не торопясь, долго.

Анна слазила в подпол, нацедила ковшик медовухи - для пробы.

- Ну-ка, оцени.

Михайло одним духом осушил ковш, отер губы и только после этого выдохнул:

- Ох... хороша-а!

- К празднику совсем дойдет. Ешь теперь. Прямо с лица весь опал. Ты шибко уж дурной, Миша, до работы. Нельзя так. Другие, посмотришь, гладкие приедут, как боровья... сытые - загляденье! А на тебя смотреть страшно.

- Ничего-о, - гудел Михайло. - Как у вас тут?

- Рожь сортируем. Пылища!.. Бери вон блинцы со сметанкой. Из новой пшеницы. Хлеба-то нынче сколько, Миша! Прямо страсть берет. Куда уж его столько!

- Нужно. Весь СССР прокормить - это... одна шестая часть.

- Ешь, ешь! Люблю смотреть, как ты ешь. Иной раз аж слезы наворачиваются почему-то.

Михайло раскраснелся, глаза заискрились веселой лаской. Смотрел на жену, как будто хотел сказать ей что-то очень нежное. Но, видно, не находил нужного слова.

Спать легли совсем поздно.

В окна лился негреющий серебристый свет. На полу, в светлом квадрате, шевелилось темное кружево теней.

Гармонь ушла на покой. Теперь только далеко в степи ровно, на одной ноте, гудел одинокий трактор.

- Ночь-то! - восторженно прошептал Михайло.

Анна, уже полусонная, пошевелилась.

- А?

- Ночь, говорю...

- Хорошая.

- Сказка просто!

- Перед рассветом под окном пташка какая-то распевает, - невнятно проговорила Анна, забираясь под руку мужа. - До того красиво...

- Соловей?

- Какие же сейчас соловьи!

- Да, верно...

Замолчали. Анна, крутившая весь день тяжелую веялку, скоро уснула.

Михайло полежал еще немного, потом осторожно высвободил свою руку, вылез из-под одеяла и на цыпочках вышел из избы.

Когда через полчаса Анна хватилась мужа и выглянула в окно, она увидела его у машины. На крыле ослепительно блестели под луной его белые кальсоны. Михайло продувал карбюратор.

Анна негромко окликнула его.

Михайло вздрогнул, сложил на крыло детали и мелкой рысью побежал в избу. Молчком залез под одеяло и притих.

Анна, устраиваясь около его бока, выговаривала ему:

- На одну ночь приедет и то норовит убежать! Я ее подожгу когда-нибудь, твою машину. Она дождется у меня!

Михайло ласково похлопал жену по плечу - успокаивал. Когда обида малость прошла, он повернулся к ней и стал рассказывать шепотом:

- Там что, оказывается: ма-аленький клочочек ваты попал в жиклер. А он же, знаешь, жиклер... там иголка не пролезет.

- Ну теперь-то все хоть?

- Конечно.

- Бензином опять несет! Ох... Господи!..

Михайло хохотнул, но тут же замолчал.

Долго лежали молча. Анна опять стала дышать глубоко и ровно.

Михайло осторожно кашлянул, послушал дыхание жены и начал вытаскивать руку

- Ты опять? - спросила Анна.

- Я попить хочу.

- В сенцах в кувшине - квас. Потом закрой его.

Михайло долго возился среди тазов, кадочек, нашел наконец кувшин, опустился на колени и, приложившись, долго пил холодный, с кислинкой квас.

- Хо-ох! Елки зеленые! Тебе надо?

- Нет, не хочу.

Михайло шумно вытер губы, распахнул дверь сеней...

Стояла удивительная ночь - огромная, светлая, тихая... По небу кое-где плыли легкие, насквозь пронизанные лунным светом облачка.

Вдыхая всей грудью вольный, настоянный на запахе полыни воздух, Михайло сказал негромко:

- Ты гляди, что делается!.. Ночь-то!..