/ Language: Русский / Genre:prose_rus_classic,

Воскресная Тоска

Василий Шукшин


Шукшин Василий

Воскресная тоска

Василий Шукшин

Воскресная тоска

Моя кровать -- в углу, его -- напротив. Между нами -- стол, на столе -рукопись, толстая и глупая. Моя рукопись. Роман. Только что перечитал последнюю главу и стало грустно: такая тягомотина, что уши вянут.

Теперь лежу и думаю: на каком основании вообще чело-век садится писать? Я, например. Меня же никто не просит.

Протягиваю руку к столу, вынимаю из пачки "беломорину", прикуриваю. Кто-то хорошо придумал -- курить.

... Да, так на каком основании человек бросает все другие дела и садится писать? Почему хочется писать? Почему так сильно -- до боли и беспокойства -- хочется писать? Вспом-нился мой друг Ванька Ермолаев, слесарь. Дожил человек до тридцати лет -- не писал. Потом влюбился (судя по всему, крепко) и стал писать стихи.

-- Кинь спички, -- попросил Серега.

Я положил коробок спичек на стол, на краешек. Серега недовольно крякнул и, не вставая, потянулся за коробком.

-- Муки слова, что ли? -- спросил он.

Я молчу, продолжаю думать. Итак: хочется писать. А что я такое знаю, чего не знают другие, и что дает мне право рассказывать? Я знаю, как бывает в степи ранним летним утром: зеленый тихий рассвет. В низинах легкий, как дыхание, туман. Тихо. Можно лечь лицом в пахучую влаж-ную траву, обнять землю и слушать, как в ее груди глубоко шевелится огромное сердце. Многое понимаешь в такие ми-нуты, и очень хочется жить. Я это знаю.

-- Опять пепел на пол стряхиваешь! -- строго заметил Серега.

Я свесился с кровати и сдул пепел под кровать. Серега сел на своего коня. Иногда мне кажется, что я его ненавижу. Во-первых, он очень длинный. Я этого не понимаю в людях. Во-вторых, он правдивый до тошноты и любит хлопать свои-ми длинными ручищами меня по спине. В-третьих -- это главное, -- он упрям, как напильник. Он полагает, что он очень практичный человек и называет себя не иначе -- реа-листом.

"Мы, реалисты..." -- начинает он всегда и смотрит при этом сверху снисходительно и глупо, и массивная нижняя челюсть его подается вперед. В такие минуты я знаю, что не-навижу его.

-- Отчего такая тоска бывает, романтик? Не знаешь? -- спрашивает Серега безразличным тоном (не очень надеется, что я заговорю с ним). Сейчас он сядет на кровати, перело-мится пополам и будет тупо смотреть в пол. Надо поговорить с ним.

-- Тоска? От глупости в основном. От недоразвитости. -- Очень хочется как-нибудь уязвить этот телеграфный столб. Нисколько он не практичный, и не холодный, и не трезвый. И тоски у него нету. Я все про него знаю.

-- Неправда, -- сказал Серега, садясь на койке и склады-ваясь пополам. -- Я заметил, глупые люди никогда не тоскуют.

-- А тебе что, очень тоскливо?

-- То есть... на белый свет смотреть тошно.

-- Значит, ты -- умница.

Пауза.

-- Двадцать копеек с меня, -- говорит Серега и смотрит на меня серыми правдивыми глазами, в которых ну ни наме-ка на какую-то холодную, расчетливую мудрость. Глаза умные, в них постоянно светится мягкий ровный свет. Мо-жет, и правда, что ему сейчас тоскливо, но зато уж и лелеет он ее, и киснет как-то подчеркнуто. Смотреть на него сейчас неприятно. Он, наверное, напрашивается на спор, и, если в спор этот ввязаться, он будет до посинения доказывать, что искусство, стихи, особенно балет -- все это никому не нужно. Кино -- ничего, кино можно оставить, а всю остальную "бодягу" надо запретить, ибо это сбивает людей с толку, "расхолаживает" их. Коммунизм строят! Рассчитывают вот этим местом (постукивание пальцем по лбу) и строят! Мне не хочется сейчас говорить Сереге, что он придумал свою тоску, не хочется спорить с ним. Хочется думать про степь и про свой роман.

-- Ох и тоска же! -- опять заныл Серега.

-- Перестань, слушай.

-- Что?

-- Ничего. Противно.

-- В твоем романе люди не тоскуют? Нет?

"Не буду спорить. Господи, дай терпения".

-- У тебя, наверно, положительные герои стихами гово-рят. А по утрам все делают физзарядку. Делают зарядку?

"Не буду ругаться. Не буду".

-- Песни, наверно, поют о спутниках, -- продолжает Се-рега, глядя на меня злыми веселыми глазами. -- Я бы за эти песенки, между прочим, четвертовал. Моду взяли! "Назна-чаю я свидание на Луне-е!.." -- передразнил он кого-то. -- Уже свиданье назначил! О! Да ты попади туда! Кто-то голову ломает -- рассчитывает, а он уже там. Кретины!

Я молчу. Между прочим, насчет песенок -- это он верно, пожалуй.

Серега тоже замолчал. Малость, наверно, легче стало. Некоторое время у нас в комнате очень тихо. Я снова настра-иваюсь на степь и на зори.

-- Дай роман-то свой почитать, -- говорит Серега.

-- Пошел ты...

-- Боишься критики?

-- Только не твоей.

-- Я ж читатель.

-- Ты читатель?! Ты робот, а не читатель. Ты хоть одну ху-дожественную книгу дочитал до конца?

-- Это ты зря, -- обиделся Серега. -- Надо писать умнее, тогда и читать будут. А то у вас положительные герои такие уж хорошие, что спиться можно.

-- Почему?

-- Потому что никогда таким хорошим не будешь все равно. -- Серега поднялся и пошел к выходу. -- Пройтись, что ль, малость.

Когда он вышел, я поднялся с койки и подсел к рукопи-си. Один положительный герой делал-таки у меня по утрам зарядку. Перечитал это место, и опять стало грустно. Плохо я пишу.

Не только с физзарядкой плохо -- все плохо. Какие-то бесконечные "шалые ветерки", какие-то жестяные слова про закат, про шелест листьев, про медовый запах с полей... А вчера только пришло на ум красивейшее сравнение, и я его даже записал: "Писать надо так, чтобы слова рвались, как патроны в костре". Какие уж тут к черту патроны! Пуговицы какие-то, а не слова.

В комнату постучали.

-- Да!

В дверь заглянула маленькая опрятная головка. Пара ясных глаз с припухшими со сна веками (еще только десять часов воскресного дня).

-- Сережи... Здравствуйте! Сережи нету?

-- Сережи нету. Он только что вышел куда-то.

-- Извините, пожалуйста.

-- Он придет скоро.

-- Хорошо.

Сейчас у Сережи начнется праздник. Тоску его липовую как ветром сдует. Он любит эту маленькую опрятную голов-ку, любит тихо, упорно и преданно. И не говорит ей об этом. А она какая-то странная: не понимает этого. Сидят часами вместе, делают расчет какого-нибудь узла двигателя внутрен-него сгорания. Сережу седьмой пот прошибает -- волнуется, оглобля такая. Не смотрит на девушку -- ее зовут Лена, -- орет, стучит огромным кулаком по конспекту.

-- Какой здесь кпд?!

Леночка испуганно вздрагивает.

-- Не кричи, Сережа.

-- Как же не кричать?! Как же не кричать, когда тут эле-ментарных вещей не понимают!

-- Сережа, не кричи.

Серега будет талантливый инженер. В минуты отчаяния я завидую ему. К сорока годам это будет сильный, толковый командир производства. У него будет хорошая жена, вот эта самая Леночка с опрятной головкой. Я подозреваю, что она давно все понимает и сама тоже любит Серегу. Ей, такой хо-рошенькой, такой милой и слабенькой, нельзя не любить Се-регу. У них будет все в порядке. У меня же... Меня, кажется, эти "шалые низовые ветерки" в гроб загонят раньше време-ни. Я обязательно проморгаю что-то хорошее в жизни.

Вошел Серега.

-- Прошелся малость.

-- К тебе эта приходила. Просила, чтоб ты зашел к ней.

-- Кто?

-- Лена. Кто!

Серега побагровел от шеи до лба.

-- Зачем зайти?

-- Не знаю.

-- Ладно трепаться. -- Он спокойно (спокойно!) прошел к койке, прилег.

Я тоже спокойно говорю:

-- Как хочешь. -- И склоняюсь к тетради. Меня душит злость. Все-таки нельзя быть таким безнадежным идиотом. Это уже не застенчивость, а болезнь.

-- Дай закурить, -- чуть охрипшим голосом просит Серега.

-- Идиот!

Стало тихо.

-- Вот так же тихо, наверно, стало, когда Иисус сказал своим ученикам: "Братцы, кто-то один из вас меня пре-дал". -- Когда Сереге нечего говорить, он шутит. Как прави-ло, невпопад и некстати. -- Дай закурить все-таки.

-- Дождешься ты, Серега: подвернется какой-нибудь вьюн с гитарой -только и видел свою Леночку. Взвоешь потом.

Серега сел, обхватил себя руками. Долго молчал, глядя в пол.

-- Ты советуешь сходить к ней? -- тихо спросил он.

-- Конечно, Серега! -- Я прямо тронут его беспомощнос-тью. -- Конечно, сходить. На закури и иди.

Серега встал, закурил и стал ходить по комнате.

-- Со стороны всегда легко советовать...

-- Баба! Трус! Ты же пропадешь так, Серега.

-- Ничего.

-- Иди к ней.

-- Сейчас пойду, чего ты привязался! Покурю -- и пойду.

-- Иди прямо с папироской. Женщинам нравится, когда при них курят. Я же знаю... Я писатель как-никак.

-- Не говори со мной, как с дураком. Пусть в твоих рома-нах курят при женщинах. Остряк!

-- Иди к ней, дура! Ведь упустишь девку. Сегодня воскре-сенье... Ничего тут такого нет, если ты зашел к девушке. За-шел и зашел, и все.

-- Значит, она не просила, чтобы я зашел?

-- Просила.

Серега посмотрел на меня подозрительным тоскливым взглядом.

-- Я узнаю зайду.

-- Узнай.

Серега вышел.

Я стал смотреть в окно. Хороший парень Серега. И она тоже хорошая. Она, конечно, не талантливый инженер, но... в конце концов надо же кому-то и помогать талантливым инженерам. Оказалась бы она талантливой женщиной, развяза-ла бы ему язык... Я представляю, как войдет сейчас к ним в комнату Серега. Поздоровается... и ляпнет что-нибудь вроде той шутки с Иисусом. Потом они выйдут на улицу и пойдут в сад. Если бы я описывал эту сцену, я бы, конечно, влепил сюда и "шалый ветерок", и шелест листьев. Ничего же этого нет! Есть, конечно, но не в этом дело. Просто идут по аллей-ке двое: парень и девушка. Парень на редкость длинный и нескладный. Он молчит. Она тоже молчит, потому что он молчит. А он все молчит. Молчит, как проклятый. Молчит, потому что у него отняли его логарифмы, кпд... Молчит, и все.

Потом девушка говорит:

-- Пойдем на речку, Сережа.

-- М-м. -- Значит, да.

Пришли к речке, остановились. И опять молчат. Речечка течет себе по песочечку, пташки разные чирикают... Теп-лынь. В рощице у воды настоялся крепкий тополиный дух. И стоят два счастливейших на земле человека и томятся. Ждут чего-то.

Потом девушка заглянула парню в глаза, в самое сердце, обняла за шею... прильнула...

-- Дай же я поцелую тебя! Терпения никакого нет, жердь ты моя бессловесная.

Меня эта картина начинает волновать. Я хожу по комна-те, засунув руки в карманы, радуюсь. Я вижу, как Серега от счастья ошалело вытаращил глаза, неумело, неловко прижал к себе худенького, теплого родного человека с опрятной го-ловкой и держит -- не верит, что это правда. Радостно за него, за дурака. Эх... пусть простит меня мой любимый ро-ман с "шалыми ветерками", пусть он простит меня! Напишу рассказ про Серегу и про Лену, про двух хороших людей, про их любовь хорошую.

Меня охватывает тупое странное ликование (как мне зна-комо это предательское ликование). Я пишу. Время летит не-заметно. Пишу! Может, завтра буду горько плакать над этими строками, обнаружив их постыдную беспомощность, но се-годня я счастлив не меньше Сереги.

Когда он приходит вечером, я уже дописываю послед-нюю страницу рассказа, где "он", счастливый и усталый, воз-вращается домой.

-- Сережа, я про тебя рассказ написал. Хочешь почитаю?

-- Хм... Давай!

Мне некогда разглядывать Серегу, я не обращаю внима-ния на его настроение. Я ставлю точку в своем рассказе и на-чинаю читать.

Пока я читал, Серега не проронил ни одного слова -- сидел на кровати, опустив голову. Смотрел в пол.

Я дочитал рассказ, отложил тетрадь и стал закуривать. Пальцы мои легонько тряслись. Я ждал, что скажет Серега. Я не смотрел на него. Я внимательно смотрел на коробок спичек. Мне рассказ нравился. Я ждал, что скажет Серега. Я ему верю. А он все молчал. Я посмотрел на него и встре-тился с его веселым задумчивым взглядом.

-- Ничего, -- сказал он.

У меня отлегло от сердца. Я затараторил:

-- Многое не угадал? Вы где были? На речке?

-- Мы нигде не были.

-- Как?

-- Так.

-- Ты был у нее?

-- Нет.

-- О-о! А где ты был?

-- А в планетарий прошелся... -- Серега, чтобы не видеть моего глупого лица, прилег на подушку, закинул руки за го-лову. -- Ничего рассказ, -- еще раз сказал он. -- Только не вздумай ей прочитать его.

-- Сережа, ты почто не пошел к ней?

-- Ну почто, почто!.. Пото... Дай закурить.

-- На! Осел ты, Серега!

Серега закурил, достал из-под подушки журнал "Наука и жизнь" и углубился в чтение -- он читает эти журналы, как хороший детективный роман, как "Шерлока Холмса".