/ Language: Русский / Genre:det_irony,humor_prose,

Операция Гиппократ

Валерий Смирнов

Действие криминального романа «Операция „Гиппократ“ происходит в наши дни, насыщенные такими событиями прозы жизни, рядом с которыми бледнеют многие даже самые „закрученные“ детективы. Многие, но только не эта очередная книга В. Смирнова, тематически продолжающая его успевший полюбиться читателям „одесский цикл“. Как и предыдущие произведения автора, «Операция „Гиппократ“ написана на том самом языке, который звучал испокон веков на одесских улицах. О чем же повествует книга? Да всё о том же! Мы искренне завидуем читателю, которому предстоит встреча с новым романом одного из самых популярных писателей нашей страны.

Валерий Смирнов

Операция «Гиппократ»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Когда Славка Моргунов пришел до Капона, тот сладострастно облизывал ложку из-под кефира, с ностальгией вспоминая былые годы

— Как дела, Капон? — на всякий случай спросил Славка, поудобнее рассаживаясь в колченогом кресле.

Старик Капон посмотрел на своего гостя, с понтом тот две минуты назад сменил смирительную рубаху на малинового цвета пиджак и спортивные штаны.

— Какие дела, Слава? — внимательно изучил ложку Капон перед тем, как последний раз лизнуть ее. — Или вы не зырите — я выгляжу на миллион. Купонов. Знаете, когда-то у моряков был девиз: погибаю, но не сдаюсь. Так я уже согласен сдаться, хотя бы потому, что не могу купить себе тельняшку. А эти цены… Как хорошо было раньше…

— Или! — ответил Моргунов. — Раньше вы были генералом при погонах и экономке. Только помните, я тогда сказал — Капон, вам еще рано выходить в отставку…

— Подумаешь, генерал… — не поддержал Моргунова Капон, — тогда за меня заботилась родина. Даже когда я перестал быть генерал и стал директор кино… Нет, еще до того. Обо мне, может, родина еще лучше думала, чем за подрастающее поколение. Нет, вы посмотрите, Слава, какие падлы из них выросли… Но тогда всем было хорошо. А что, мне было плохо, если в тюрьме кормили лучше, чем я это имею сегодня? Слушайте, Моргунов, вы не знаете, сегодня в тюрьме кормят регулярно?

Славка стал ожесточенно плевать через левое плечо и стучать по исцарапанному журнальному столику.

Капон пристально посмотрел на него вставным глазом и заметил:

— Только не бейтесь головой об стенку, а то она упадет еще раньше, чем вчера весь дом на Втором Заливном.

— Знаете, Капон, — тихо сказал Моргунов, — думаю, что сегодня в тюрьме не слаще, чем на воле… Но на свете и отоплении вы явно сэкономите.

— Спасибо за хорошие слова, кореш, — подгреб до себя тщательно облизанную ложку Капон и с грустью разглядел ее в упор. — Хоть кто-то за последнее время сказал что-то веселого. Все вокруг так ноют, нет никакой возможности нормально работать. Слава, откуда развелось столько фраеров, которые перехватили наших замашек? Нет, не подумайте, я не сидел сложа руки на пузе, потому что возраст есть возраст, хотя жить еще хочется.

— Да, они прямо-таки захватили нашу производственную нишу, — поддержал старого приятеля Моргунов. — Эти банки… компании… совместные всякие «Трахинвесты»… Раньше, если в Одессе нужно было плюнуть в лучшего афериста, так, кроме вас, не в кого было и прицелиться. А теперь? Пусть хоть весь город плюется, в вас ни разу не попадет, а на остальных слюней не хватит. Или я не прав?

Слушайте сюда, Капон, мы сейчас можем говорить нуднее телевизора, но от этого вряд ли прибавится настроения. Если вы по-прежнему хотите мечтать за попасть на нары с ихними шаровыми калориями, так я вам не компаньон. Только поймите: или мы сейчас должны закрутить такую маму, чтобы выскочить, или… Хотя от такой жизни скорее всего пойдешь на кладбище, чем куда вам мечтается…

— Скажите, Моргунов, — подозрительно спросил Капон, — а чем вы сейчас занимаетесь?

— Сейчас я безработный воин-интернационалист, но на этом еще можно сыграть пару недель… А до того, Капон… Какая жизнь у меня была до того, как я записался в солдаты… Или офицеры… Я был хозяином страхового агентства…

— Так чего вас призвали в армию? — съязвил Капон.

— Я сам в нее пошел, — важно сказал Моргунов. — А что, вы забыли, как хорошо быть генералом? Боже, сколько мы тогда заработали… Знаете, на страховом агентстве я бы заработал куда больше, если бы не эта скотина Шапиро…

— Тот самый вечный жених Шапиро? — расширил единственный глаз Капон. — С кем вы связались, Моргунов?

— А что я мог делать? Я пришел до вас по старой памяти и поцеловал замок двери. Вы же тогда были директором агентства, устраивающего телкам браки с американцами и козлам роботу за границей…

— Нет, тогда я был председатель Совета ветеранов партизанского движения, — уточнил Капон. — До того, как стал рекламным агентом этого… Тьфу, старость. Ну, короче, лекарство от ожирения… Две недели вкалывал, как проклятый, пока на всех клиентов разом не напал понос. И что, эти фраера не похудели на своих унитазах? Гадом буду… Некоторых так выворачивало, о жратве думать боялись…

Капон судорожно сглотнул слюну.

— Знаете, Капон, вы просто прирожденный доктор, — польстил Моргунов, — Я вам больше скажу, вы — лучший врач в городе. Так, как вы, лечить людей от бабок мало кто умеет. А вы облизываете ложку вместо того, чтобы тряхнуть стариной…

— Так вы тоже, Слава, не пальцем деланый. Но, судя на вас, чересчур смахиваете на обворованного командировочного из среднеазиатского региона. На вокзале работаете?

— Если бы, — вздохнул Моргунов. — Я же вам говорил — от фраеров житья нет. Что сейчас людям обворованный командировочный, когда развелось немеряно этих беспризорных мамочек с детями, инвалидов войны… Слушайте, их же с каждым годом всё больше делается… Вы были инвалидом войны?

— Пока еще нет, — осторожно ответил Капон.

— И не надо. Я уже был этим инвалидом. Капон, ничего хорошего, так что…

— Так что, Моргунов, вы связались с Шапиро. Он всю жизнь служил в армии… А что он имеет делать сейчас?

Моргунов скрипнул зубами.

— Лучше потеряйте этого Шапиру из своего лексикона, а то у меня возникнет инсульт. Эта подоночная тварь сегодня наверняка уже служил в Пентагоне, чтоб его посадили на электрический стул…

— Что вы такое несете, Слава? Разве можно желать этого живому человеку, даже если оно Шапиро?

— Ша, — ответил Моргунов, нервно достав окурок «Мальборо» из кармана. — Ему уже всего можно желать. Я организовал страховое агентство, я подобрал этого отставника Шапиру и устроил его генеральным менеджером до самого себе, а он… Капон, если не я, он бы подох, потому что дошел до того, что не закадрил бы даже макаку с зоопарка, а не бабу…

— Вы просто на него злитесь, Слава. Он же был…

— Подумаешь, был… Вы тоже были генерал, и где сегодня ваш золотой запас? Он был… Кем он был, этот гнойник? Засранным подполковником, у которого жена и дочь погибли в автокатастрофе… Да, он клеил на эту залипуху баб и чистил их, словно уже в те годы существовало налоговое… О, Капон, может, нам в инспектора налоговой службы податься?

— Вы бы еще помечтали стать таможенником, Слава. Так что этот малоразвитый Шапиро?

— Этот Шапиро отмотал последний срок и стал похожим на облезлую обезьяну. Тридцать лет он был подполковник, но сейчас бабы перестали клевать на вояк. Им подавай всяких директоров-шмеректоров и прочих дилеров. Так эта скотина, кроме подполковника, ничего не понимала, вдобавок такой возраст… Ему не жениться, а о душе надо думать…

— Но-но, Слава, ша в тональностях, — резко сказал Капон.

— Перестаньте сказать, — отмахнулся Моргунов. — За присутствующих помолчим… Хотя… Хотя, что сравниваете себя с этой засушенной гнидой? Вас просто надо откормить и приодеть. А этот придурок, чтоб он подох сегодня вечером, а еще лучше прямо уже… Я его кормил, Капон. Я купил ему красный пиджак. Он был похож в нем на человекообразное, а не на того существа, которое уже не было способно ни на дурных баб, ни на подполковника… Что подполковник… Этот штопаный гандон даже на прапорщика не тянул. И что я имею в благодарность? Вот этот пиджак. За неделю до того, как я собирался рвать когти вместе с кушем, этот подонок… Боже, если ты есть, грохни его в той Америке… А если тебя нет, пускай Шапиро всё равно подохнет… Капон, у него уже был какой-то гарант. Липовый наверняка, но он выскочил… Вместе с кассой. А теперь под стенами моего агентства лазят лохи с плакатами, а я хожу в спортивных штанах без карманов…

— А что менты?

— Менты говорят: руководство компании вернет вклады. Интересно, что еще могут говорить менты?

— Скажите, Слава, как вы соскочили с такого дела? — подозрительно спросил Капон.

— На что это вы намекаете? — зашипел Слава. — Если бы мы не были столько лет… Нет, Капон, я не имею права на вас обижаться. Другому бы уже так дал в морду, что вставной глаз улетел за такой же челюстью. Что за дешевые мансы, Капон? Или вы меня не знаете? Страховая компания маленькая, не то, что другие, а я был ее спонсор. Директриса там зарплату получала, государство налоги хавало? Вот пусть теперь они между собой разбираются.

— А директриса хоть ничего? — поддел приятеля Капон.

— Для меня дело — впереди паровоза. Или вы… Как вы могли так за меня подумать, Капон? Это чистые деловые отношения. Да она мне по гроб жизни обязана. Кто бы ее директрисой назначил, кроме меня? Вы видели, чтобы кто-то из дворников шел прямо в директора? И вообще, не это уже главное. Главное, чтобы сучий Шапиро, чтоб он так дожил до завтра, как я заработал на этой операции… Его же судить мало. Он ограбил не только меня, пусть он сдохнет за это, а всех вкладчиков нашей компании.

— Что творится в мире, — бросил голодный взгляд на тщательно облизанную ложку Капон. — Воры в законе женятся, блатные обкрадывают нищих стариков… Конец света, по идее, должен последовать за такими увертюрами, а, Моргунов?

— Не берите меня на понт, Капон. Обкрадывают нищих стариков… Я, между прочим, создал свое агентство через год после того, как по телевизору выступил президент Кравчук. Он сказал, чтобы все тащили деньги в сберкассы, потому что рубль перестает ходить по Украине… Ему можно, а мне нельзя? Зачем тогда сражались за независимость? Или в моей страховой компании деньги этих фраеров сохранились намного хуже, чем в их сберегательных кассах? Так что, Капон, кончайте этих глупостев, если вам до сих пор непонятно, кто у кого набирается замашек.

И вообще, воровские традиции — отжившие понятия. Почему министр имеет право работать, а вору в законе этого нельзя? Они же в конце концов граждане одного государства. И оба стараются, кто как умеет. Так что, если вы считаете, я ссучился, когда сделал страховое агентство, так я вам отвечу: вы сильно отстали от жизни. Если Стакан — администратор культурного общества, Рыжий Боцман возглавляет какой-то благотворительный фонд, а Сивка держит аж четыре фирмы, тогда кого считать ворами в законе? Может, тех, кто их выдумывает? И перестаньте смотреть на свою ложку, Капон. От ваших пламенных взглядов на ней вряд ли прибавится сметаны. Вы что, отнесли свои рубли в сберкассу на радость бригады Кравчука? Так скажу вам по секрету — вы ошиблись. Рубль таки ходит по Украине. Один до сорока купонов.

— У меня и с этим купоном напряжение, — откровенно признался Капон.

— Тогда кончайте нервничать за других нищих и давайте наварим. Для отмазки вашей совести могу сказать одно. Не переживайте, мы вряд ли сможем сделать людей чересчур слабыми на кошелек, потому что не в состоянии конкурировать с государством. Так что давайте работать, если вы перестали мечтать за попасть на нары с их трехразовым питанием.

Капон уже не был в силах сопротивляться моргуновскому напору, потому что его вставная челюсть настойчиво напоминала за свои полузабытые функции.

— Слава, — вздохнул Канон, — считайте, вы меня уболтали. Только если вы снова хотите, чтобы я стал генерал…

— Кончайте, Капон. Ну какой из вас генерал? Сегодня из вас генерал смотрится не больше, чем из меня директор страхового агентства. Вы хоть помните, какие морды у генералов? И взгляды у них совсем другие, если даже не иметь ввиду ваш вставной глаз, который тоже излучает дикое желание набить живот хоть чем-то. Нет, Капон, начинать надо с низов…

— Только учтите, Слава, сейчас в ходу другие понты. На предпоследнего защитника Брестской крепости уже мало кто клюнет. Хотя я согласен быть сержант из этой самой крепости, и нехай немцы бьют в меня прямой наводкой гуманитарной помощью.

— Вы просто аферист, Капон, — не сдержался Моргунов, — кончайте эти дешевые мансы…

— Можно подумать, ваши рассказы были задороже…

— Или нет, Капон? Вспомните, вы были генералом. Может, вам тогда чего-то не хватало? Вы же сами попросились в отставку, потому что вам уже некуда было девать деньги. Или я не прав, Капон?

Капон недовольно засопел, но вслух не рискнул высказаться.

— Вот именно. Вы могли быть генералом еще пару лет. Но вам было не много денег. Нет. Вам было мало генеральского звания. И тогда вы решили украсть миллион долларов у КГБ… Ладно, Капон, не дергайтесь руками…

— Знаете, что, Моргунов, — начал пыхтеть Капон, — кто старое помянет… Или вам хочется быть сильно похожим на меня?

— Ни разу. У нас и так на двоих три глаза. Так что не будем вспоминать за старое. Лучше давайте трусить фраеров.

— Так где вы имеете предложить?

— Только заработать. Разве этого мало?

— И что мы будем вытворять?

— Мы должны быть ближе до народа, как того требует родина. И партия… Кстати, Капон, у меня завалялась такая партия гандонов…

— Знаете, Моргунов, такая партия уже была. Зато что она может требовать сегодня?

— Как раз сегодня она может требовать. И не только она. Сейчас развелось столько этих партий. Каждая из них чересчур страдает за народ… Я аж удивляюсь, как это народ до сих пор не вымер от их повышенных забот… Да, так вот что я вам скажу, Капон. Чем похожи люди друг на друга, кроме как местами внешним видом и желанием урвать побольше? Что их всех объединяет?

— Они ходят в трусах… И жрут, — сглотнул слюну Капон.

— Правильно. Но, кроме жрут, они еще родятся и умирают.

— Вы хотите открыть похоронное бюро?

— А почему вы не поинтересовались за роддом, Капон?

— Потому что сейчас люди чаще идут на тот свет, чем появляются на этот.

— Нет, Капон, мы не будем открывать похоронное бюро. Я же говорил: во всех этих делах мы не тянем конкурировать с государством.

— Слава, так что же вы всё-таки имеете сказать?

— Я хочу сказать, что все люди жрут, но не каждому по карману ананасы. И банковская мебель далеко не для их поголовно. Вместе с компьютерами и одеждой из Парижа, которая последний крик моды образца восьмидесятых. Зато все люди болеют. Пускай не всем по карману лекарства. Но тут уже выбора нет. Это не мебель. Один мучается в кровати «Роксана», другой делает то же самое на дешевой раскладушке. Так что каждый человек рыпается без лишних взглядов на портмоне, потому что хочет выжить. Даже если его медленно ведут на тот свет с помощью пенсии. Вы меня понимаете, Капон?

— Я всегда понимал вас, Слава. Особенно теперь. Как будет называться наша фирма?

— Я думаю, вроде «Гиппократ», мне эта кликуха нравится. Мы не станем драть с людей миллионы за просроченные копеечные лекарства, которых на Западе такие завалы… Нет, Капон, мы станем лечить их нетрадиционной медициной. Во всяком случае, постараемся, чтобы людям было легче. Или, по крайней мере, никто не умер. У меня есть такой специалист… Доктор астрологопарапсихологических наук. Двадцать лет провел в одном из монастырей Тибета, действительный член Академии…

— И кто же это? — подозрительно спросил Капон.

— Как кто? — удивился Слава. — Это вы.

— Хорошо. Я согласен быть академик. Это не труднее, чем генерал. Но вы представляете, сколько денег потребует такая афера?

— Очень много, — чистосердечно, как на следствии, признался Моргунов. — Я вижу, Капон, вы хотите спросить, где мы их возьмем? Нам предстоит их заработать — вот что я вам отвечу. Я счастлив, что вы уже хотите быть доктором околовсяческих наук. Но я вам уже говорил — начинать надо с низов. Этим мы сейчас и займемся.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Иные люди чересчур придают значения всяких слов, даже если не сильно их понимают. Но при этом почему-то стараются придать своим мордам такой умный вид, с понтом знают всё на свете еще лучше того, кто им такие слова лепит. Это учли Капон вместе с Моргуновым, когда стали шариться между квартир старого района города, озабоченные за своих сограждан не хуже правительства.

Перед тем, как приступить до работы, Славка лично обследовал улицы, на которых жили фраера, не подозревавшие, что очень скоро до них заявятся те, благодаря кому они имеют шанс зажить еще счастливее. Моргунов бродил по улицам и благодарил судьбу, что контейнеры с мусором вывозят так регулярно, как питался Капон в последнее время. Иногда он сильно радовался возрастающему благосостоянию народа, особенно, когда его зоркий взгляд ловил в контейнерах банановые лушпайки и пустые коробки от всяких «Самсунгов». Моргунов соображал: дома, возле которых недра контейнеров забиты такими фактами материального благополучия, нужно обслуживать в первую очередь.

Завершив разведку, Славка толкнул обручальное кольцо из самоварного золота, скороговоркой рассказывая покупателю-лоху за то, как его, командированного из Сухуми, ограбили знаменитые на весь мир одесские паразиты. На вырученные деньги он отоварился в «Гастрономе» и заскочил до Капона.

Старый аферист уже не мечтал облизывать ложку. Он смотрел на стол, заваленный жратвой, и даже вставной глаз Капона излучал необоримое чувство голода.

— Это не для вас, Капон, — сказал Моргунов, по-быстрому набивая рот. — У работяги должен быть вид, как у того бобика на морозе. Или как у вас, что сейчас почти одно и то же.

— А вы, Слава? — жалобно спросил Капон, мечтая, чтобы Моргунов выскочил из комнаты хотя бы на минуту.

— Так я же сейчас начальник, — ответил Моргунов, глотая добычу. — Вы видели когда-то начальника с голодным видом? Нет, Капон. На морде руководства должна быть написана сытость и глубокое отвращение до всего происходящего. Можете взять кусок хлеба, но на большее не рассчитывайте. Вам нужно смотреть на меня, закалять волю и вживаться в роль. Я для чего достал новые брюки и галстук? Для того, чтобы вы говорили с пациентами при осоловелом виде? Ни разу. Так что добирайте понтов. Тем более, что они натуральные. И не забудьте ключевую фразу.

Ключевую фразу аферист со стажем не забыл, хотя иногда вместо вопля «ГПР!», Капону очень хотелось жалобно сказать:«Подайте, Христа ради», — что гораздо больше соответствовало его внешнему виду и внутреннему состоянию.

Капон звонил в намеченную квартиру и на вопрос «Кто там?» отвечал — «ГПР!». Самое смешное, ему открывали. Даже такие двери, которые могли бы украшать не жилое помещение, а какой-то там форт Нокс. Потому что у порога стоял старик в обшарпанной робе, с набором инструментов и тощий до такой степени, с которой может конкурировать только скелет индийского йога.

А что такое «ГПР»? Если бы Капон знал, так, может быть, и признался. Но он имел представление об этом слове не хуже, чем те, до кого нарывался у гости. А потому терпеливо объяснял всем любопытным: он из «Одесгаза» и заявился для того, чтобы проверить в состоянии ли их АГВ выдержать пониженную подачу топлива, чем непременно порадует руководство зимой, которая уже тоже на пороге.

Люди охотно переставали подозревать Капона в каких-то уголовных намерениях. Они давно привыкли до того, что если руководство гарантирует отсутствие воды, снижение подачи газа, выключение электроэнергии или еще какую-нибудь гадость, так этому нужно верить безоговорочно.

Другое дело, если бы Капон стал разоряться: от руководства можно ждать чего-то путного — так кто бы его пустил до хаты? А так старый рецидивист при разводных ключах попадает даже за бронированные двери и начинает проверять состояние всяких газовых приборов, имея о них такое же представление, как гинеколог за устройство межконтинентальной ракеты.

Первым делом, Капон, кряхтя, доставал из старого портфеля с инструментами полоску бумаги с оттрафареченной надписью «Проверь тягу!» и клеил ее до АГВ, сильно переживая вслух, как у него уже не хватает никаких денег на клей для такой повышенной заботы о безопасности безалаберных людей. Клиентам Капона сразу начинало становиться стыдно, потому что деятель из Одесгаза ненавязчиво объяснял: возможно, своей бумажкой он уже спас их от потенциального взрыва. Или они не слышали, как на Малой Арнаутской грохнуло АГВ, потому что на нем не было полезной поклейки и ни одна уже покойная сволочь из той хаты ни разу не сунула свой шнобель на эту самую тягу?

Тщательно разглаживая бумажку на корпусе агрегата, Капон продолжал пугать летальными исходами до такой степени, что некоторые стали думать: а может, таки да правительство сильно заботится за них? Особенно когда говорит, что не мешало бы отключить газ полностью? Напрасно себе так думали. Потому как Капон уже размышлял, чем бы дальше порадовать хозяев хаты. И если он узревал на кухне неподалеку от газовой плиты какие-то сохнущие шмотки на веревках, так уже был готов прыгать от радости на месте, хотя на пустой желудок это делать затруднительно.

И пускай некоторые несознательные агэвепользователи объясняли служащему «Одесгаза», что у них пожилые родители или маленькие дети, а потому пеленки и прочие ползунки не успевают сушиться, Капон был непреклонен в своем стремлении отвести от людей беду. Вы что, с ума поехали, верещал Капон, газ горит, бебехи висят, а на Большой Арнаутской как раз из-за этого в свое время дом взорвался. Ну взорветесь вы со своими детьми — хрен с вами. Это ваше право, как свободных граждан, — хотите живите, хотите сохните белье. Но при чем здесь остальные жильцы? Или весь дом подал заявку за коллективный полет поближе до неба? Ша, граждане, вверенной мне властью отключаю газ. Прийдете на дисциплинарную комиссию, в аккурат через неделю-другую, заплатите штраф за нарушение правил противопожарной безопасности, а уже потом, может быть, вам разрешат пользоваться газом и создавать новые угрозы для жизни окружающих. Всё, граждане, где мой пломбиратор?

Капон не успевал достать пломбиратор из портфеля вовсе не потому, что его там не было. Между нами говоря, в портфеле Капона было чего хочешь, но только не пломбиратор. А зачем ему такой механизм, если после угрожающего жеста в сторону этого самого портфеля, люди хватали за руки Капона и делали на себе вид, что для них он главнее председателя Верховного Совета и даже начальника ЖЭКа. И вообще, они по-пионерски клянутся: больше этого не будет, честное слово. Все бебехи поснимают, пусть даже дети страдают, но не до такой же степени, когда всё взорвется или, еще хуже, просто отключат газ. Капон делал вид, с понтом не замечает, как в его карманы хорошо себе заметно суются купюры всевозможных стран мира разного достоинства.

Так другой на его месте, погрозив для верности еще раз, тихо бы шел проверять другие хаты. Но Капон вместо этого еще больше пропагандировал о взрывных и других летальных последствиях, пока не раздавался звонок.

Некоторые люди пугались: может, до них приканала очередная ревизия? С «Водоканалтреста» или телефонной станции, чтобы перед тем, как получить пару копеек, рассказать за наводнения и поражение током по телефонному проводу. Но Капон их успокаивал тем, что, тревожно зыркая но дверь вставным глазом, кололся — это, наверняка, новый начальник его участка. И тут же прямым текстом характеризовал своего руководителя: зверь и придурок, который безнаказанно обнаглел до того, что не берет бабки. Зато большей радости от жизни, чем отключить кому-то газ, у него не бывает.

Перед тем, как запустить в хату начальника Моргунова, жильцы судорожно снимали шмотки и резали канаты над газовыми плитами, пользуясь, что старый мастер Капон — приличный человек, уже получивший на лапу.

Моргунов вкатывался на жилплощади при галстуке и пренебрежительном виде до всей окружающей среды. Он грозно отчитывал Капона за то, как мастер слишком долго проверяет хату, а значит, здесь явно что-то не в порядке. Или нет? Или Капон давно не заслужил пенсию, грозил Моргунов, а старик опускал голову с таким виноватым видом, что сердобольные жильцы, если бы не зверь-начальник, тут же добавили бы ему наличмана на карман.

Так этот скотинистый начальник вместо того, чтобы поскорее вывалить за дверь, повоспитывав своего подчиненного, начинал вызверяться на всех остальных, выясняя, где их газовая книжка. Очень многие люди вообще не имели представления об этой самой книжке, но даже те, у кого она была, рано радовались своей предусмотрительности и бережному отношению до документов.

Моргунов, тщательно изучив газовую книжку, рычал: ее нужно было заменить два года и три месяца назад, и тут же командовал Капону, чтобы он доставал свой пломбиратор. Так представляете себе, чего гнал Славка, когда газовой книжки на хате в упор не было? Он нес такое, что некоторые слабонервные уже явственно представляли самих себя примерзших до холодных батарей. Тем более Моргунов, презрительно растягивая губы, гарантировал — скоро ударят морозы. Гидрометцентр уже верещит: холода будут до того сильными, что когда в этой хате отключат газ, то в свое время прописанных здесь будут отбивать ломами от кроватей. После такого обнадеживающего коммюнике Славка спокойно шел к выходу, скомандовав еще раз Капону приступать до трудовой деятельности с помощью пломбиратора. И если Капон за две минуты не сделает вид двух больших разниц между жильцами этой квартиры и «Одесгазом», так его ждет давно заслуженный отдых, а также пенсия, от которой старик еще быстрее протянет ноги, чем некоторые другие в связи со страшными морозами.

Когда дверь за начальником захлопывалась, жильцы тарабанили Капону такое, о чем обычно говорят за людей только на их похоронах. Они несли: отзывчивее Капона природа еще не создавала, а потому он…

Капон, горестно обхватывая голову руками, шептал всякие гамлетовские глупости: как он бы, со всем сердцем, до людей, навстречу их желаниям, но начальник — падло, скотина и где-то даже гнойный пидар, только и ждет выгнать кадрового старика на пенсию. А на пенсии, понятно и без напоминаний руководства, остается только зубы на полку ложить, даже если они не вставные, как у Капона.

Жильцы сочувствовали Капону, но продолжали терендеть за свои проблемы. И, когда их вопли достигали жалобного апогея, Капон, стукнув себя по лбу, вспоминал: у него где-то завалялась одна газовая книжка. Только ради таких хороших людей он оторвет книжку от сердца, нехай в свое время заплатил за нее пять долларов. Капон грустно замолкал и дожидался, пока жильцы не начинали горячо умолять его, клятвенно заверяя: они вернут все расходы и даже приплатят за беспокойство. Больше того, некоторые стремились всучить мастеру стопроцентную предоплату, хотя он за это даже не намекал.

В течение трех дней Капон торговал чистыми газовыми книжками, с понтом обзавелся персональной типографией, попутно снимая бабки за канаты на кухнях и увеличивая свой тариф по поводу безопасности населения после появления на хатах Моргунова.

Но в некоторые квартиры Капона просто не пускали. Так он и не сильно в них рвался, особенно когда по виду хозяев определял — они вполне тянут купить не только АГВ, но и персональный шмат газопровода с небольшим месторождением всяких полезных ископаемых. Несмотря на то, что Капона не пускали дальше порога, особо сармачные жильцы давали ему пару долларов, лишь бы проверяющий из «Одесгаза» побыстрее растворился за дверью вместе с инструментом и не действовал им на нервы своим пролетарским видом.

Когда Моргунов подсчитал, сколько заработано на проверке подготовки города к зиме, он с трудом сделал недовольный вид.

— Слава, а почему именно «Одесгаз»? — любопытствовал Капон, уничтожая пятую банку импортного йогурта. — По-моему, сейчас гораздо выгоднее проверять электричество. Никаких книжек не нужно. Успевай только гарантировать: мы постараемся зимой не отключать ваш дом — и подставляй карман. Или еще легче. Можно просто кинуть намек фраеру прямым текстом: мы не знаем, где и когда будут делать счастливую жизнь при свечах, но, если не взнесешься, так тебе точно вырубят свет.

— Перестаньте ваших дешевых мансов, Капон, — чуть раздраженно сказал Славка, прикуривая «Кэмел». — Мы не можем конкурировать с энергетикой. К тому же сейчас на этом люди таки да зарабатывают. В моем районе почему-то стали резко рваться провода, будто на них напала эпидемия. А потом по хутору, с понтом невзначай, начинает курсировать машина «Одесэнерго» и ребята чинят всё подряд за наличный расчет, не отходя от тротуара.

— Интересно, Слава, с каких пор вы стали бояться конкуренции от фраеров? — сыто ухмыльнулся Капон. — Можно подумать, этот «Одесгаз»… Кстати, а почему именно он?

— Как почему? — удивился Моргунов. — Потому что я живу возле типографии.

— Купили эти книжки за бутылку?

— Я бы мог наварить, Капон, и сказать — да, купил. Но разве между нами когда-то стояли дешевые обманы, вроде бутылки? Понимаете, Капон, они весь брак выкидывают в контейнеры… В прошлом году, помню, перед Новым годом, календари делали, некоторые им почему-то не подходили. Так местным ханыгам они подошли. Алканафты вытянули календари из мусорника и потащили их по магазинам и парикмахерским. Все распродали. За две недели до того, как эти мало чем похожие от забракованных календари появились у магазинах. Вы думаете, типография сильно требовательная только до такого товара? Ха! Вы хоть знаете, сколько газет я имею на шару, благодаря ихнему соседству? Газеты какие хочешь. Ни один человек в городе не в состоянии читать столько прессы, как я, карман у него не резиновый… Ну и газовые книжки, сами понимаете, с того же мусорника.

Капон молча кивал головой и лениво распечатывал очередную банку йогурта, не помышляя лишний раз облизать ложку.

— Кстати, Капон, — продолжил Моргунов. — Нам пора продолжать операцию. Эти копейки так, для начала. Пора собирать команду. Зря вам газеты не по карману.

Моргунов небрежным жестом вытащил из кармана жменю газетных вырезок.

— Вы еще не разучились читать, Капон? Учтите, очень скоро вам предстоит стать доктор психоневрологических или, как там их, наук. Оторвитесь на минуту от вашего занятия и вспомните, какие бывают буквы.

Капон подтащил вырезки до себя и стал зачитывать вслух:

— Опытный преподаватель поможет при подготовке абитуриентов… Так, чего? А… Продаю двух-трех-четырехкомнатные квартиры… Изготовление из собственных материалов… Ну, это уже прямо в дугу… Очаровательная брюнетка, предпочитающая орогенитальные контакты, ищет богатого и щедрого спонсора… Сто способов избавления от атеросклероза с помощью народной медицины… Вот это, кажется, по нашей части.

— Здесь всё по нашей части, Капон, — хохотнул Моргунов. — Знаете, что общего во всем этом халоймысе?

— Не берите на понт, Слава, — бросил Капон, прежде чем дорваться до йогурта. — Здесь столько общего, как между мной и теми, кому я из великодушия не отключил газ. Точно помру ради блага народа.

— Так вот, Капон, — не обратил внимания на рассуждения подельника Моргунов. — Эти объявления объединяет телефонный номер. И знаете, кому он принадлежит? Вашей бывшей экономке Майке Пилипчук, товарищ генерал в отставке. Сами понимаете, Майка торгует квартиры и генитальные контакты вместе со склерозами не от хорошей жизни.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Начальник жилищно-коммунального управления № 25 Ленинского района Спиридонов неласково смотрел вперед себя напротив облезлого рабочего стола. Спиридонова давно сосало под ложечкой, он уже несколько раз доставал из ящика бутылку, но не решался подлечиться, слыша гул за дверью кабинета. Да, совсем озверел народ, подумал управдом, и обнаглел до беспредела. В прежние годы вел себя гораздо тише. И ничего, пять-шесть часов стояли. А теперь, видите ли, разоряются, зачем здесь у меня стульев нет. У, гады! Им в коридоре стулья поставить, как начнут рассиживаться, динамитом не выбьешь. А без стульев еще куда ни шло. Старики нудные, нет, чтоб дома тихо болеть, в поликлинику анализы таскать, прутся сюда и пьют с меня кровь ведрами. Хорошо, что, стоя, больше трех часов не выдерживают.

Спиридонов горько вздохнул, услышав в коридоре, вопль паспортистки Наташи: «А ну, помолчали, граждане! А то, если будете шуметь, больше никого не приму! Вас полно, а нервов у меня уже нет».

Это точно, подумал начальник. Вот Наташке хоть двадцать два, а эти гады-паразиты со своими нудностями из нее уже все соки выдоили. Вчера даже на меня по привычке гаркнула… Правда, потом вроде как извинялась, даже дышала так страстно и пищала, не как обычно. Наверняка симулировала, сучка, понабиралась замашек у этих посетителей. Они тоже в глаза такие ласковые, собаки бешеные, а сами, небось, мне такого желают, чего и я им. Зря табличку «Совещание» на двери повесил, лучше бы куда-то урыл с концами. Теперь сиди и жди, пока Наташка их разгонять не примется.

Спиридонов вздохнул. Ну чего вы претесь сюда, граждане, со своими проблемами? Совсем ничего не понимаете, кончилось время бесплатных развлечений. Я сам этот шифер с трубами последний раз только в рекламном ролике видел. Вместе со своим бывшим сантехником, который в артисты подался. До чего, пьянь болотная, натурально рекламировала водку «Спотыкач», аж я слюни глотал. Он, небось, водкой за счет фирмы какой-то нажирается, а я за свои кровные здесь и выпить не моги. Вдруг какой-то паразит ко мне все-таки пробьется.

Зачем мне здесь сидеть? Сантехника нет, труб нет, дворники разбегаются, а все подвалы уже кончились. Три дня назад последний продал. Эх, знать бы, в какую цену заброшенные подвалы пойдут. А тогда, тьфу, дурак, за ящик водки сто квадратных метров отдавал. Поумнел, но поздно, где теперь новые подвалы искать? Всё ушло, как в песок. Вместе с квартирами. Мои квартиры эти паразиты выкупают, будто они ихние, а не государственные.

Какого такого государственные? Разве в нашем районе это государство или предыдущее хоть один дом построило? Хрен вам, а не дом, дорогие граждане. Зато квартплату драть — это завсегда пожалуйста. И чуть что не то, граждане не к государству бегут, а ко мне. Можно подумать, я хозяин этих всех домов. Дворник не желает за десять баксов в месяц метлой махать, мастер, гад такой, еще хуже. Наладился отопление включать всего за тридцать долларов с дома, не может на мировые цены перейти. И никакого уважения к руководству — откидывает ровно половину, волюнтарист собачий…

Спиридонов рассуждал бы до конца рабочего дня, но в его кабинет влетела Наташка при таком виде, что начальник испугался — вдруг кто из руководства пожаловал? Тогда мастеру точно придется расценки поднимать.

— Николай Николаевич, — успокоила Спиридонова подчиненная. — Тут к вам…

— Занят! — гаркнул управдом, чтобы доказать, кто здесь настоящий хозяин, и осекся.

Следом за Наташкой до кабинета вплыла не роскошная бикса, центровая телка, шикарная шмара, а самая настоящая дама. Такая, которую он полчаса разглядывал на обложке журнала «Космополитен», а потом отгавкивался почему опоздал на совещание по улучшению обслуживания населения, пускай даже всем известно, как погано бегает среди города общественный транспорт.

Дама распространяла запах точно таких духов, которые всунул Спиридонову на 23 февраля один крутой фирмач, арендующий бывший красный уголок. Спиридонов сперва хотел подарить эти духи Наташке, но пожмотился и дождался Восьмого марта, чтобы доказать жене — кроме нее, для мужа других стерв не существует.

Рядом с дамой в безукоризненном черном костюме стоял странный старик, прижимающий к животу руку в кожаной перчатке, намекающей, что это не столько человеческое тело, как зато пластмассовый протез. На голове старика была красная феска. Чуть поодаль у стены расположился мужчина полусреднего возраста в мятом костюме, распространявший по кабинету вполне отечественные запахи.

— Герр Спиридонофф, — обратилась к начальнику дама, тщательно подбирая слова. — Мы есть представители международного общества Красного Креста и благотворительного фонда Желтого Полумесяца.

Дама повела глазом в сторону Наташки.

— У тебя что, работы нет? — спросил подчиненную Спиридонов. — А вы, герры, прошу садитесь, миль пардон. А также вы, товарищ, господин то есть.

Человек в мятом костюме подождал, пока Наташка громыхнула за собой дверью, достал из кармана красную книжицу и представился:

— Депутат горсовета, замначальника здравотдела, председатель подкомиссии по вопросам социальной защиты Мышьяков.

Спиридонов радостно закивал головой, словно молчащие дама и старик решили его усыновить.

Мышьяков сходу убавил ему настроения и раскомандовался в чужом кабинете до такой степени, какую может себе позволить только высокое руководство. Он бережно усадил живописную пару на измызганные стулья и стал рассказывать Спиридонову, какие недостатки прут из его работы. Гул граждан из коридора служил неплохим фоном рассуждений Мышьякова, и он дошел до такого запала, что несколько раз стукнул кулаком по столу перед носом Спиридонова.

Дама в черном спасла управдома от депутатского нагоняя. Она ласково посмотрела на Мышьякова, отвела его карающую десницу в сторону, и тот по-быстрому закрыл рот, успев скороговоркой протарабанить: работа быстро покрывающегося испариной Спиридонова станет предметом тщательного изучения.

В это время старик чего-то брякнул Мышьякову на непонятном языке, и народный избранник прилип до стены, с понтом родился декоративным жэковским украшением.

Пока Мышьяков делал из себя вид статуи, дама рассказала Спиридонову, что общество Красного Креста и Фонд Желтого Полумесяца разыскивают господина Канцельбогенштраузинера, проживающего в данном районе, чтобы одарить его завещанием недавно усопшего у Нидерландах родственника.

Управдом Спиридонов стал потеть еще больше, чем когда его воспитывал Мышьяков. Столько дел, умом тронуться можно. Забыл о таком важном звонке, на международный скандал нарвался. Всё из-за этой сучки Наташки, до того она своими воплями памороки забивает. Орет, тварюка таким благим матом, будто ей не начальник расположение оказывает, а посетители одолевают…

Ишь, приперлись, депутат долбаный, старикашка трухлявый и… Ах, ты, курва противная, на такую и у пьяного не встанет.

Сам виноват. Ведь звонил Василенко из райотдела, предупреждал — придут до тебя люди, какого-то типа ищут. Нет, эти сволочи не виноваты. Всё из-за Василенки-придурка. Ну, правильно, эти иностранцы с депутатом, небось, с области начали. Область звякнула в город, город в район. А району куда работу сваливать? Только на меня.

Человека им найди. Менты сами искать не хотят. На иностранцах при депутате наживешь не больше, чем на тех типах, которых они находят на полях орошения, чтоб вам всем вместе туда провалиться. Хорошо, что выпить не успел, у депутата, небось, нюх, как у моей стервы, и мордой даже они чем-то схожи, тьфу, пакость…

В это время дама в черном, решив, что герр из полуподвала плохо понял ее полуиностранную речь, повторила свою просьбу. Народный депутат продолжал делать вид украшения у стены, старик держался с таким видом, будто человечество обязано молиться на его красную феску.

Спиридонов не знал, где эти самые Нидерланды, и под угрозой физической расправы не повторил бы фамилию разыскиваемого на подвластной ему территории. Тем не менее он горячо заверил всех присутствующих, что лично приложит все силы и отыщет нужного таким хорошим людям этого самого Канцелярского-Зинера, пусть даже он проживает в том самом доме, где куски карниза постоянно сыпятся на головы всем желающим.

Соотечественник Спиридонова отлепился от стены и заявил: если тот приложит все силы, значит, его работа не станет предметом тщательного изучения, и тут же заткнулся под добрым взглядом протезированного в феске. Старик снова что-то повелительно рявкнул, и Мышьяков выскочил в коридор с такой скоростью, словно там шла раздача очередных депутатских мандатов.

Дама улыбалась Спиридонову так чарующе, что тот очень слабо заметил, как в нагрудный карман его пиджака порхнула двадцатидолларовая купюра. Спиридонов нежно посмотрел на прекрасную даму, а потом с тревогой в сторону старика.

— Хозрасчэт! — внятно сказал инвалид при феске. — Йес?

— Яволь! — ответил Спиридонов и добавил, что к завтрашнему вечеру…

Так к завтрашнему вечеру ничего не случилось, потому что поднятые по тревоге дворники, мастера и даже электрик, околачивавшийся в вытрезвителе куда чаще, чем на работе, прочесали весь подведомственный хутор и нашли в нем какого хочешь добра, даже Выхристенкобера, но только не этого самого Канцельбогенштраузинера. Оборзевший электрик нагло допил водку, стоявшую на столе перед седеющим на глазах руководством, а потом заметил: такого золота, как этот самый Канцельбруннер нужно искать не среди здесь, а поближе до еврейского кладбища.

Спиридонов уже дошел до того состояния, когда ему привиделся Мышьяков с вытекающими последствиями. Это мой последний шанс, уболтал сам себя Спиридонов и купил бензин для «аварийки» на собственные трудовые накопления. Через четыре часа Спиридонов слабо напоминал из себя строгого руководителя, потому что скакал от радости гораздо выше могильной плиты с полуистлевшейся надписью «Канцельбогенштраузинер».

Бомжи, которые сделали Спиридонову экскурсию за булку хлеба и полбутылки любимого напитка электрика, клялись здоровьем всех обитателей кладбища: второго Канцельманцеля здесь в упор никогда не наблюдалось.

На следующий день управдом доложил иностранной делегации и народному избраннику Мышьякову: этот самый счастливчик, до которого привалило наследство, разыскан. Я такой, подчеркнул Спиридонов, в любом деле не подведу. Сказали за этого Канцеля — и пожалуйста, раскопал. Или, если нужно, таки да раскопаю, лишь бы команда сверху поступила, желательно в письменном виде.

Мышьяков так ласково посмотрел на Спиридонова, что он невольно съежился, хотя несколько минут назад уже задумывался по поводу еще одной зеленой купюры.

Дама в черном на теле и старик с красным на голове о чем-то переговаривались на иностранном языке, пока у Спиридонова не зашумело в ушах от непривычных акцентов. Полчаса люди беседуют, не размахивая руками, и до сих пор ни один из них муттер не помянул. Пусть они иностранцы, но всё-таки живые люди, а вопрос непростой, по всему видать.

Пока управдом терялся в догадках, как это можно спорить нехай на иностранном языке, но без матери и рукоприкладства, старик что-то таки да сказал чересчур резко. Дама сделала виноватый вид и обратилась до Спиридонова без банкноты в прекрасной руке.

Согласно завещанию нидерландского Канцельбогенштраузинера, если его одесский родственник не будет разыскан или числится среди тех, кому от этой жизни даже лекарств не требуется, так наследство нужно поделить среди других личностей. Тех, кто был друзьями и опорой этого заховавшегося под черной плитой счастливчика.

Когда и таковых не найдется, деньги следует разделить среди наиболее нуждающихся жильцов района, а также имеющих особые льготы, и, на худой конец — малохольных. В это время молчавший до сих пор Мышьяков делает из себя вид рупора и прыгает до стола Спиридонова. Он размахивает руками и горячо мелет: скоро праздники, а народные избранники даже не имеют списка ветеранов данного ЖЭКа, чтобы осчастливить их по старой памяти от имени неувядающей советской власти.

Управдом гарантировал список депутату Мышьякову, а также близких нидерландского наследника вместе со всеми льготниками и убогими, проживающими на подвластной ему территории.

Когда Мышьяков вышел в коридор, прекрасная дама снова одарила Спиридонова чарующей улыбкой и купюрой, за достоинство которой он не мечтал. И пусть герр Спиридонофф не переживает, расходы по розыску дорогих усопшему людей предусмотрены завещанием, а потому замечательный старик снова добавил волшебное слово «Хозрасчэт».

Начальник Спиридонов завязал обращать внимание, что тротуары перестали мести даже раз в неделю. Он мобилизовал все службы на розыски близких и дорогих Канцельбогенштраузинеру людей. Зато через три дня началось такое, что сходу заретушировало в сознании Спиридонова образ народного депутата с его угрозами по оргвыводам и списками ветеранов различного значения.

Выход из положения нашла Наташка. Она предложила: всех прущих на прием знакомых и друзей покойного наследника зачислять в список ветеранов, чтоб они сгорели с этими праздниками и подарками, которые придумывают изнывающие от безделия депутаты. Тем более, среди близких наследника с кладбища ветеранского контингента хватало.

Несмотря на то, что разыскивая покойника при привалившим из-за кордона счастьем, Спиридонов не нашел на своем хуторе никаких концов, так теперь до него косяком пошел клиент, который, как оказалось, уже слабо что помнит в этой жизни, кроме взаимоотношений с рано ушедшим от всех прекрасным человеком Канцельбогенштраузинером.

И нехай прямых родственников у такого богатого жмура в упор не находилось, так уже с вечера в очередь до служебного помещения записывались внучатые племянники со стажем и двоюродная сестра троюродного брата покойного претендента на голландское наследство.

Последняя перекличка очереди состоялась в шесть часов утра. Стоявшие в ней скопом словно вернулись в те незабываемые времена, когда были чуть моложе, а без давки в очереди становилось невозможно не то, что купить кило мяса, но и получить шаровый набор продуктов по низким ценам в связи с юбилеем Октября.

Правда, из списков чуть не вычеркнули свекра сестры деверя тещи покойного со звучной фамилией Пердунович, который объяснил свою отлучку чересчур пошатнувшимся здоровьем.

У всех здоровье, орала очередь, в полном составе надвигаясь на болящего, вот симулянт паршивый, всего одну ночь постоять не может, как чувствовал, до чего хорошего доведет жизнь, и двадцать лет назад обзавелся костылями. Пшел вон, вас здесь не стояло!

Только после того, как Пердунович предъявил справку размером с простыню, зачитанную вслух срочно собранной по такому поводу комиссией из активистов, толпа смягчилось. И больше того, слушая эпикризы, каждый явственно представлял их на собственных организмах. Потому, дойдя до пункта насчет несдержанности в голове и ниже пояса, очередь позволила Пердуновичу костылять внутрь себя. В наказание за отлучку во время третьей переклички его опустили на десять номеров ниже, выдвинув на бывшее место Пердуновича ветерана гражданской войны, как имеющего особые льготы по сравнению с другими счастливчиками, у которых номера их очереди значились на ладони шариковой пастой.

Утром началось такое, о чем не мог догадываться Шекспир со своими антисоветскими рассказами. Если бы этот Уильям посидел рядом со Спиридоновым, он бы самолично разорвал свою дешевую туфту за короля Лира и накатал совсем другое собрание сочинений. Так в кабинете управдома таки да было чего послушать и без этого Шекспира с его устаревшими трагедиями.

О том, каким замечательным гражданином и членом партии был товарищ Канцельбогенштраузинер полчаса вбивала в голову Спиридонова внебрачная дочь покойного, бывшая по совместительству первой пионеркой Одесщины. Она так убедительно рассказывала из себя всякие душещипательные подробности за жизнь и деятельность папаши, изредка поправляя выскакивающую навстречу Спиридонову челюсть, что тот по-быстрому сделал вид — он привык доверять людям, а не документам. А потому, волнуясь и заикаясь, сумел-таки вставить свое слово в монолог пионерки, моментально записав ее в список прямых наследников, в перечень ветеранов, а также до графы убогих.

К концу рабочего дня управдом стал сильно подозревать: он тоже является для покойного не посторонним человеком. Дело дошло до того, что этот самый Канцельбогенштраузинер приснился начальнику в виде бывшего секретаря парткома ЖЭКа Васергиссера, постоянно призывавшего дворников мести вперед к победе коммунизма и эмигрировавшего в государство Израиль при первой же возможности.

На третий день в районе не оказалось ни одного ветерана, который бы не являлся родственником или хорошо знакомым дорогого ему Канцельбогенштраузинера, пусть даже очень многие не могли в связи с повальным возрастным склерозом произнести больше половины его фамилии.

Управдом хорошо себе понял, что свалившееся на покойного наследство — это не слепой фарт. Судьба просто выбрала самого достойного, жившего на земле спиридоновской вотчины. Оказывается, Канцельбогенштраузинер не только спас во время войны трех бывших ворошиловских стрелков, одновременно завалившихся в жэковский офис, но и воевал вместе с ветераном Анисимовым на берлинском направлении. Хотя один гражданин с голодным блеском в глазах утверждал: он вместе с дорогим Канцелем доблестно трудился в тылу на оборонном заводе, Спиридонов записал его в наследники и ветераны без второго слова. Как и заявившегося ординарца покойного, верой правдой, служившего ему в войсках восставшего против сталинизма Власова.

Ближе к вечеру Спиридонов стал постепенно двигаться мозгами. Потому что слабо понимал, как это покойному удавалось в одно и то же время ковать победу в тылу, служить в разведке Первого Украинского фронта, воевать против большевиков на территории временно оккупированной ими Германии, защищать правопорядок в Новосибирске, сражаться с карпатскими агрессорами всех мастей и работать в сигуранце города Констанцы. Когда начальник вспомнил, что при всём этом у нидерландского наследника имелись три боевые подруги и двенадцать жен, потерявших на дорогах лихолетья разные документы, он стал подозревать, что лично был знаком с таким выдающимся засекреченным ракетостроителем, выплатившим интернациональный долг Афганистану в качестве морского пехотинца. Ближе к рассвету Спиридонов проснулся с диким воплем: «Даешь Канцельбогенштраузинера!», а потому напился не так, как привык, а прямо среди ночи.

Заграничная делегация при народном депутате не могла не заметить, как сильно перепарился Спиридонов, вкалывая на благо народа. Управдом действительно аж спал с лица и успел похудеть, потому как многие вместо того, чтобы бегать, куда давно привыкли, с утра пораньше, устраивали такие очереди у его кабинета, с понтом здесь вырос гибрид собеса, районной поликлиники и клуба по интересам.

Пока дама в черном костюме и старик с неподвижной рукой наперевес доводили Спиридонова до последней стадии умопомрачения какой-то кипой бумаг, депутат Мышьяков, получив громадный список ветеранов, убогих и прочих льготников районного масштаба, убежал на экстренное совещание по социальной защите населения.

От имени общества Красного Креста и фонда Желтого Полумесяца иностранцы вынесли господину Спиридонову благодарность, попутно подняв ему настроение тем, что оскорбили человеческое достоинство управдома стодолларовой банкнотой. На прощание старик произнес с турецким акцентом слово «Хозрасчэт», а дама, мешая русские и немецкие слова, заверила Спиридонова — через несколько месяцев они вернутся с наследством, и тогда уже точно жители этого ЖЭКа станут самыми богатыми в городе, благодаря самоотверженной работе герра Спиридонова, которому, согласно воле нидерландского покойника, полагается один процент от его гигантского состояния.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Славка Моргунов долго думал, в какой звонок ему ткнуть пальцем, чтобы побыстрее сделать кого-то счастливым. Возле гигантской двери коммуны было налеплено столько этих самых звонков, что для очередного нашлось бы место исключительно на обугленном потолке парадного.

Согласно жэковского списка, в этой коммуне проживало несколько пациентов Моргунова. Славка сверил паспортные данные своих бумажек с надписями вокруг двери и понял, что нервы, которые он потратил на воспитание Спиридонова, подохли не напрасно.

Моргунов тщательно изучил фамилии жильцов, выбрал наиболее понравившуюся и решительно придавил пуговку звонка с наклеенной над ним бумажкой «Мадам Целкин».

В ответ на звонок дверь открыл небритый мужик с суровым выражением между макушкой и семейными трусами.

Он пристально посмотрел на Моргунова, с понтом решал: сбросить его с лестницы уже или перед этим дать в морду, а потом спросил:

— А ты из какой церкви?

— Причем здесь церковь, товарищ? — строго спросил на всякий случай вспотевший Славка. — Я народный депутат Мышьяков. Проверяю, нет ли каких желаний среди моих избирателей.

Мужик почему-то вытер руки об волосатую грудь, а потом извинился:

— Ну, хоть другой власти дождались. Не церковной… Тут, понимаешь, три раза на день ходят — то баптисты, то евангелисты, а сегодня так вообще чересчур малоразвитые лысые в желтых покрывалах. Так что, товарищ, не обижайся, хотя на одного из них ты чересчур смахиваешь…

— Вы Целкин будете?

— Не, — спокойно ответил мужик. — Я Панкратченко. А Целкин… Это опять сучьи дети… Ейная фамилия Цельник, стебется подрастающее поколение со старухи. Значит, пора этих маленьких сволочей опять поджопниками воспитывать. Ничего святого за душой у бывших пионеров.

— То-то я смотрю, — продемонстрировал мужику свои бумажки Моргунов, — у меня такой фамилии не значится. А Цельник точно есть. Ну так что, дома она или ты меня дальше на площадке держать будешь?

Моргунов за свою жизнь побывал на разных хатах. Но чтобы в одном коридоре насчитать сорок шесть счетчиков — такого он еще не видел.

— Мама Бася, — заорал мужик в пустом стометровом коридоре, и двери мгновенно захлопали с нездешней силой. Коридор моментально заполнил народ. Славке даже показалось, что он находится среди демонстрации за права человека.

— Чего повылазили? — гаркнул Панкратченко. — Засуньтесь взад или забыли — чересчурное любопытство доводит исключительно до кладбища. Верка, я кому сказал? Тебе, сука, давно туда пора!

Мужика, по всему видать, уважали до такой степени, что после его ласковых слов коридор очистился, словно вдоль него палили из гаубиц.

Тем не менее, Панкратченко продолжал пропагандировать в пустоту коридора:

— Верка, сука! Скажи своему выблядку, если не снимет бумажку от звонка, я его вместо нее повешу. Разом с его, как он думает, папочкой, которому на том свете уже два года прогулы пишут!

Мужик доверительно прошептал в ухо Славки:

— Только ты никому не говори, что депутат… А то живым отсюда вряд ли выйдешь. Даже маме Басе.

Панкратченко постучал в одну из дверей, засунул в комнату голову и заорал так, что Славка подпрыгнул на месте:

— Мадам! Тут до вас…

Войдя в комнату, Славка увидел толстую до невозможного старуху, полулежащую на кровати.

— Здравствуйте, товарищ Цельник, — бодро поздоровался Моргунов, — я народный депутат Мышьяков. Праздники скоро, вот мы и решили ко дню Великого Октября сделать подарки ветеранам войны и труда. Не желаете приобрести праздничный набор продуктов с огромной скидкой по такому поводу? Средств, к сожалению, на всех не хватает, самую малость берем.

— А может мне от вашей власти ничего не надо, а? — противным скрипучим голосом ответила старуха. — Вы мне уже столько подарков сделали…

— А как же иначе, товарищ ветеран? — по-своему понял ее Моргунов. — Вы же воевали, страну из руин подымали, кто ж о вас забудет ко дню Победы или Великому Октябрю. Только разве это правильно, когда люди сами ходят за пайками, в очереди давятся? Нет, теперь всё по-другому будет, с доставкой на дом. Так что, товарищ ветеран, вам положен набор, будьте добры… И не иначе. Но если хотите, пусть ваш сын…

— У меня детей нет, — отрезала старуха.

— Как? А этот… Панкратченко. Явно на фамилию папы записан…

Старуха сурово посмотрела на народного избранника и сказала:

— Толька мой сын? Чем иметь такого сына, я бы сделала аборт. У него же в голове столько мозгов, как в моей заднице, хотя мне и вытворяли трепанацию черепа… Вы рассказываете — это мой сын? Это наш позор… Я говорила его маме, царствие ей небесное, чтобы лупила его, когда он начал… Что я вам буду чирикать, молодой человек? Если вам надо всучить мне селедку под телекамерой, считайте, что забота за меня уже состоялась. Скажите, только честно, вам надо именно забота о Цельниках, Панкратченки вас не устраивают?

— Почему вы так считаете, мамаша? — ошарашился Моргунов.

— Потому что оттого, — хмыкнула десятипудовая мадам. — Мне сейчас трудно ходить. Но когда я порхала среди кухни даже при таком весе… Да, тогда здесь явлением были Панкратченки, а не Цельник, как сегодня. Вы видели, сколько счетчиков электричества навешано в коридоре? Так один из них был Панкратченков, зато почти все остальные Цельников и других Абрамовичей… А теперь Цельник, как раньше Панкратченко. Так что, наверное, вы попали по адресу.

— Извините, мамаша, то есть, товарищ ветеран, мне еще много работы, — сухо сказал Моргунов, — но когда вам трудно ходить, так вам принесут подарок прямо сюда. Дадите сто девяносто две тысячи и распишитесь в ведомости.

— Я чувствую, за такие деньги вы хотите одарить меня набором костей, на которых не претендуют собаки, — начала мадам, однако Моргунов поднялся и пресек ненужные базары:

— Напрасно вы не верите в порядочность людей. До свидания, товарищ ветеран.

Мужик в семейных трусах одиноко курил в коридоре.

— Идем, — обратился он до Моргунова, — дверь за тобой замкну. Сейчас столько жулья лазит. Раньше входная дверь всю дорогу открытой была. Даже ночью иногда не закрывали. А теперь… Счетчик как-то и тот слямзили.

— Слушай, ты чего ее мамой называешь? — спросил на прощание Моргунов.

Так ее раньше все так называли. Все пацаны с нашей хаты. У нее своих детей не было, так она на чужих поехала. Муж ее с фронта не вернулся… А так, может, и были бы свои дети, хрен его знает… Тогда голодно было. Видишь, на первом этаже подоконник широкий, где окно фанерой заколочено? Сколько себя помню, столько заколочено. Так на том подоконнике всю дорогу стоял примус, и Бася жарила на нем бычки. Тогда бычка в море было, как грязи… Мы из школы шли, слюни глотали. Так даже те, кто их несильно глотал, мимо размеров мамы Баси не проскакивал. Она всем этих бычков скармливала. Я тебе, депутат, скажу… Если бы не бычки… На них и выросли все пацаны и девчонки с нашей парадной. И все ее сначала в шутку, а потом на полном серьезе мамой называли. Сейчас только я ее так зову, по старой памяти. Все давно разъехались, кто на тех бычках вырос, один я остался… Так что, депутат, если Верка за нее какую-то херню пишет, так я ей башку отобью, нехай третий срок намотаю.

— До свидания, товарищ Панкратченко, — сказал Моргунов.

— Только смотри, депутат, не доводите до грехов своими умными решениями. Чтобы я из товарища в гражданина не превратился. Между нами, старуха таки да мозгами немножко тронутая… Но я тебе так скажу — побольше бы таких тронутых, чем умных, как Верка. А кто бы не тронулся на ее месте, когда всю семью на глазах из пулемета… Да, старуха иногда делает что-то такое… Но это можно простить собственным родителям, почему же не хотят прощать другим старикам? Верка что, не мечтает дожить до старости? И доживет, если выступать не будет.

Мужик в семейных трусах закрыл дверь, а Моргунов долго изучал списки ветеранов, пока не понял: управдом Спиридонов включил в один список весь контингент, без разделений на ветеранов войны, труда и таких, как мадам Цельник.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Через две недели после того, как депутат Мышьяков лично побывал у избирателей, а Капон перестал терроризировать собственную макушку красной феской, в жизни этой парочки при Майке Пилипчук произошли кое-какие изменения по поводу здоровья. Если вы думаете, что капоновской шобле было легко с утра до вечера пересчитывать купоны, так глубоко себе заблуждаетесь. Капон начинал жаловаться, до чего у него перегреваются мозги через три часа этой арифметики, Моргунов чувствовал острую нехватку слюны, которая при пересчете наличмана была ему задороже любого калькулятора. Что касается Майки, разучившейся рассуждать с немецким акцентом, то на плечи этой хрупкой женщины подельники свалили всю остальную сильно физическую работу.

Майка, груженная пересчитанными купонами тяжелее мула, только успевала сливать это золото на «книжке». На третий день после активного Майкиного вмешательства в сферу политики Национального банка базар стал подозревать: в этом мире что-то весьма нагло происходит без его участия и немедленно задул курс «зелени». А как же иначе, когда какая-то клиентка устраивает постоянный сброс карбованца мешками, так, может, и другим пациентам начали выплачивать пенсии и долги по зарплате.

После того, как Майка слила очередной мешок купонов, среди базара упорно зациркулировал слух: сельское хозяйство получило очередной кредит. Что бывает с купоном, когда государство, не надеясь на реальную отдачу, сыпет его в эту прорву, все уже убедились на собственном опыте, за который, как известно, надо платить, даже когда ты этого не хочешь.

Курс бакса для начала прыгнул на двадцать процентов, и такое доброе начинание не осталось незамеченным. Доллары принялись скупать усиленными темпами даже банкиры, которые за отдельную плату всегда держат руку на пульсе экономики, хотя сами себе хорошо понимают, что этого самого пульса у явного кандидата в покойники можно нащупывать с большим трудом.

Когда Майка слила остатки наличмана, ведущие экономисты страны уже гудели за причины нового нашествия инфляции, вешая всем лапшу на уши, отчего оно состоялось.

В очередном витке цен специалисты и нардепы обвиняли кого хотите, только не капоновское шобло. И в самом деле, при чем здесь Майка с ее мешками, когда шахтеры опять бастуют, Туркестан орет, что ему мало платят за газ, учителям не вовремя выплатили зарплату, а планета Сатурн пошла явно нездоровыми пятнами?

В магазинах, срочно закрытых на переучет для поднятия цен, шла привычная работа, и даже подорожавший стакан семечек намекал своим видом — доллар имеет тенденцию всосать завтра в себя гораздо больше карбованцев, чем жрет сегодня. Национал-патриоты снова доказывали, насколько глубоко всех нас вставляет Международный валютный фонд с его вредными кредитами, левые вспоминали, как прежде десятилетиями не менялась цена на колбасу, пусть ее на прилавках никогда не было, правые требовали трибуналов, а центристы не были такими припарками, чтобы обращать внимание на зачуханный карбованец, когда вели все расчеты, словно поголовно состояли в обществе «зеленых», отметая распространенное обвинение в явной голубизне своих лидеров.

Народ загудел, по привычке восхваляя свое руководство придурками, пидарасами и прочими эпитетами, что было явной неправдой, хотя цены и поперли вверх. Ничего себе придурки, которые почему-то всегда становятся богаче, когда остальные делаются беднее. Всем бы быть такими пидарасами, так этот самый Совет Европы быстренько запросился вступить до нас на любых условиях.

Хрен его знает, чем там занимается этот заплывший от жира Совет Европы, но явно затолстевший Капон в это время тоже держал совет на своей хате, решая извечный вопрос нашей интеллигенции «Что делать?». Ну, может, эти всякие чернышевские да сих пор не знают, что делать, как бы ни старалась жизнь их хоть чему-то научить. Так Моргунов с Капоном — это вам не какие-то там революционные и прочие демократы. Их мало харило, что делать, зато больше волновал вопрос — как именно? А вот «как» они умели неплохо, и потому им было забить болт на это пресловутое «что».

Пилипчук, прекратившая даже мысли за торговлю всем, чем промышляют более крутые конкуренты, занимавшиеся Майкиными делами под вывесками своих фирм, внимательно прислушивалась к разговору своих непосредственных руководителей.

— Знаете, Слава, нам нужно не останавливаться на достигнутом прямо уже, — глубокомысленно заметил Капон. — И вкладывать деньги в это… производство.

— Разве я кричу «нет!»? — повел плечами Моргунов. — Только сейчас нужно сработать чуть иначе. Но продолжать оказывать услуги населению. Реальные услуги — вот что я имею вам сказать… Бедные люди, столько дешевых аферистов развелось… Прямо-таки позорят нашу профессию. Я бы их всех стрелял мордами об стенку. Вы представляете: они берут с людей деньги и ничего не дают им взамен. Куда катится общество, Капон?

— Перестаньте этих глупостей, — сощурил единственный глаз генерал в отставке и погладил коленку своей бывшей экономки. — Если вы хотите отмазать мою совесть — так напрасно стараетесь. Я уже в порядке с чувством глубокого удовлетворения потребностей. А когда такое происходит, начинаешь меньше думать за других. Потому что нужно заботиться за себя. Тем более, вы сами говорили, как сменили масть воры в законе.

— Что вы такое гоните? — обиделся Славка. — Разве мы не дали людям напечатанные через три копирки приглашения? Или я не взял взятку у этого управдома, вернув нашей команде затраченные на него средства? Или вы можете сказать… Ага, Капон, вы уже забыли, как глотали слюни перед ветеранской коробкой? Вспомните, вы же сильно хотели запустить руку на «Салями». И что я сказал? Я сказал «Нет, Капон. Это принадлежит народу». Так разве в конце концов народ не получил обещанного?

Народ таки да получил обещанное, хотя всю жизнь верил обещаниям властей, ровно как они того стоили. Спустя три дня после визита Моргунова до своей избирательницы Целкин, в ее жизни произошло событие, которое навсегда засело в голове старухи, пускай она у мадам не чересчур сильная.

Мадам Целкин за долгие годы жизни привыкла до того, что ей всю жизнь что-то обещают. То коммунизм в восьмидесятом году, то отдельную квартиру спустя двадцать лет. Хотя старуха пережила год гарантированного коммунизма, она прекрасно понимала даже больной головой, что к двухтысячному году может получить отдельную квартиру на жилмассиве Таирова. Или на поселке Котовского, где тоже есть кладбище. А тут народный избранник обещал какой-то дешевый подарок за сто девяносто две тысячи до праздника. Так если бы он надурил, неужели мадам Целкин до такого давным-давно не привыкла?

Депутат Мышьяков удивил старуху тем, что сдержал свое слово. Вся коммуна сбежалась смотреть, чего притаскали соседке, и при этом толпа невольно делала рефлексы подопытных павловских собак с его экспериментами по добыче слюней из живых организмов. Посыльный старичок еле пробился сквозь соседей, окруживших коробку, чтобы ветеран Цельник расписалась в ведомости за ее получение.

Когда соседи увидели, как за вонючие сто девяносто две тысячи одаривают убогих, они стали сильно жалеть, что родились без дефективных симптомов на мордах. Даже те, кто и без вмешательства природы вел себя так, словно имел постоянную прописку в дурдоме на Слободке. Так, может быть, эти соседи были таки да малохольные? Потому что за сто девяносто две тысячи такую коробку к празднику ветерану Цельник — это тоже можно ехать мозгами. Порцию яда, а не такой подарок было бы вполне логично ожидать в качестве очередной заботы за пенсионеров.

Но соседям было некогда заниматься логическими размышлениями, чего еще хорошего можно ожидать от жизни; они только думали за содержимое коробки с ее далеко не кабачковой икрой, ананасом, «Салями», бутылкой шампанского, а также какими-то совершенно неизвестными нормальным людям продуктами.

Посыльному Капону не удалось по-быстрому выскочить из коммуны. Каждый из соседей орал, что он тоже имеет заслуги перед страной. Посыльный заикался и бледнел, но решительно отказывался от денег, которые ему хотели навязать за еще сорок пять таких праздничных наборов.

— Вы что, граждане, — орал этим оборзевшим шаровикам Капон, — совсем чересчур ополоумели? Давать мне деньги! Я — человек государственный, маленький по такому поводу. Сказали: отнеси ветерану коробку, отнес. Скажут: отключи ему свет, отключу. И вообще, нельзя быть доверчивым в такое время. Столько жулья развелось! Вон одна женщина прикинулась работницей собеса, втерлась к людям в доверие, взяла у них деньги на дефицитные лекарства — и что? Теперь ее никто найти не может, даже наша доблестная милиция, у которой процент раскрываемости неуклонно ползет кверху.

Коробка на столе мадам Целкин перебивала все доводы Капона, благополучно выскользнувшего за дверь. Через день коммуна делала моргуновской шобле такую рекламу по всему хутору, что этого эффекта вряд ли бы дало Останкино. Слухи о волшебной коробке распространялись энергичнее очередной эпидемии гриппа и по-быстрому доползли даже до тех, кто давным-давно рассматривал на себя, с понтом бесплатного приложения к кровати.

Капон, Моргунов и одетая под учительницу Майка только успевали обходить хаты по списку, любезно предоставленного Спиридоновым, и сверять данные паспортов, непременно выясняя все подробности — от гражданства до прописки. Потом эти доктора от наличных, между прочим, выясняли: способны ли их пациенты заплатить сто девяносто две тысячи за набор продуктов? Потому что в одну из хат привезли подарок, а сто девяносто две тысячи там в упор не оказалось. Практически все опрошенные тут же предъявляли капоновской шобле такую гигантскую сумму, и очень многие просили забрать ее уже, чтобы в руках государственных служащих она оказалась целее, чем по месту прописки. Потому как на эти деньги в последнее время напала прямо-таки эпидемия, и они имеют манеру исчезать неизвестно куда, пусть даже цены на хлеб стабильно растут исключительно для блага народа.

Майка, Моргунов и Капон шли навстречу пожеланиям населения. Они брали у людей деньги, а взамен совали какой-то листок с оттрафареченной плохо разборчивой надписью, который непременно нужно будет отдать тому, кто привезет коробку, доверху набитую всякими вкусностями. Помните, как при золотом товарище Сталине этим добром были завалены все магазины, с грустью вспоминал Капон, и растроганные ветераны словно возвращались в давно забытую молодость, когда «Москвич» стоил десять тысяч старыми, то есть девятьсот рублей, которые уже тоже устарели.

В течение недели были отработаны все адреса. Капон, несмотря на возраст, старался не отставать от более молодых компаньонов, хотя иногда проклинал разыгравшийся радикулит. Это только с виду карбованцы такие легкие. Попробуйте их потаскать на горбу в таком количестве, как Капон, и сходу начнете благодарить Бога, что они небольших размеров, иначе радикулит мог бы разыграться даже у культуриста. Так что говорить за Капона и Моргунова, когда Майка, далеко не этот самый культурист, а дама хрупкого телосложения, но всё равно справлялась с возложенной на нее задачей в виде мешка известно с чем. Именно эти самые мешки и вызывали панику на «книжке» и прочих биржах, а вовсе не шахтеры с их постоянными воплями из-под земли, как утверждали с пеной на губах многие экономисты.

После того, как Пилипчук перековала так называемые наличные в то, что население действительно считает деньгами, Моргунов остался недоволен ее внешним видом, хотя во время совещания разомлевший Капон изредка, по старой памяти, поглаживал коленку своей бывшей экономки.

— Майка, посмотри, на кого ты похожа, — совестил девушку Моргунов. — Когда у меня был носовой платок, он мог показаться театральной занавеской против твоей юбки. Конечно, тебе есть что демонстрировать, но сейчас нужно быть скромнее, а то у Капона может подняться только давление. И скажу тебе прямо: давление Капона нам даром не надо по любому поводу.

— Хорошо, Славчик, — согласилась Майка, закинула нога на ногу и стала повнимательней прислушиваться до слов руководства.

Капон заерзал на месте, а потом переключил свое внимание с Майкиной одежды до банки сметаны.

— Значит так, мадам, — командовал дальше Моргунов. — Вы сейчас не учительница в клифте с мусорника и не путана при такой юбке без одежды под блузкой. Вы теперь получаете деньги на развитие производства. И становитесь деловой женщиной. Гораздо деловее, чем приканала с этих Нидерландов в своем старушечьем наряде, где грудь выпирает на два размера больше. Поэтому одевайтесь, с понтом наше казино заложило само себя, лишь бы рассчитаться с вашим выигрышем. Или я не прав, Капон?

Капон отбросил в сторону совершенно необлизанную ложку и заметил:

— Или, Слава. Только, Маечка, ты сейчас живешь в такой маленькой квартирке… Меньше бывает разве что могила. Но туда мне еще рановато, зачем говорить за тебя? Так что мы идем снимать тебе хату… Кстати, Слава, нам с вами тоже нужно деньги на развитие производства… Я же не могу всю дорогу ходить в феске на голове, а ваш костюм советского инженера, по идее, должен проживать в том контейнере, откуда вы разодели Майку перед тем, как она вскрывала фраеров.

— Не переживайте, Капон, — залыбился Славка. — Костюм уже там. Вместе с рубашкой и галстуком. Но мой малиновый пиджак сейчас ляжет исключительно в масть.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Посредник нетерпеливо переминался с ноги на ногу, словно ему еще что-то очень хотелось, кроме сильно заработать. Майка Пилипчук брезгливо рассматривала вокруг себя в разные стороны, а Капон с бабочкой на горле усиленно делал вид, как он тщательно изучает обстановку хаты своим стеклянным глазом.

Внешний вид Пилипчук сразу дал понять маклеру: эта дама или трудится в каких-то контролирующих органах, или, совсем наоборот, вкалывает в особо денежных структурах, занимающихся перекидкой энергоносителей, что в последнее время стало гораздо выгоднее наркотиков. Майка до того навысказывалась своих претензий, что посредник, сдающий хаты, вспомнил: таких строгих до дела клиентов в его биографии пока не было, а потому стал еще внимательнее выслушивать их нудности. Других, может быть, он давно послал гораздо дальше порога этой хаты, но Майка покорила его своим прекрасным видом и фразой, не раз помогавшей добиваться поставленных задач.

Не только какой-то квартирный маклер, но даже солидные фирмачи не отказали бы такой обаятельной женщине, особенно когда она пропагандирует: плачу в два раза больше, чем ты скажешь. Даже последний придурок, и тот бы догнал своим воспаленным мозгом человек, говорящий такие хорошие слова, уже симпатичнее родной мамы.

Когда посредник, наслушавшийся комплиментов за поганое качество жилищных условий, уже был готов сбросить цену на двадцать процентов, приятный старичок при этой истеричной, но строгой фирмачке заметил: так и быть, они снимают хату сроком на два месяца и сходу заплатил вперед.

— Слушай, Капон, — спросила у старика Майка, когда они вышли на относительно свежий воздух, — зачем мне такая квартира, где можно играть в футбол?

— Маечка, — ласково сказал Капон, щуря настоящий глаз. — Разве ты не заслужила жить при нормальных условий? И чем ты была недовольна? Такая себе неплохая квартирка, в очень полезном доме. Так переживаешь, с понтами тебе действительно придется здесь жить.

В это время Моргунов, разодетый в красный пиджак и кашемировое пальто, висящее на руке, заломился в фирменный магазин при белоснежном шарфе на горле. Славка потребовал у продавца самый крутой радиотелефон и при упоминании за его цену сделал вид: дороговизна товара волнует его не менее остро, чем переход гвинейской компартии на нелегальное положение.

Видя такое дело, продавец шепотом раскололся покупателю: даже самый крутой радиотелефон работает на гигантские расстояния исключительно в рекламных проспектах и чистом поле, но никак не в городе. Так господин покупатель напоминает из себя сливку общества, а вовсе не фермера. Славка выслушал дельное замечание, а потом без второго слова купил этот самый «Панасоник» и попросил побыстрее проверить его на дохлость, оттого как торопится на заседание совета директоров общества с сильно ограниченной за свои дела ответственностью.

Через несколько дней респектабельный вид Моргунова немножко изменился. Славка уже напоминал из себя того самого председателя перед массовым забегом совета директоров на чересчур дальние дистанции сразу после этого, как их общество не имеет желания нести ответственность даже в сильно ограниченной дозе. Теперь Моргунов стал похожий на смесь нефтяного шейха, высокооплачиваемой секретутки, нового русского и бывшего партократа. Вместо шелкового шарфа на шее Моргунова висела золотая цепь такой толщины, с понтом она предназначалась для удержания большого теплохода на мелких глубинах.

Именно этот интересный вид помогал Моргунову оказывать реальные услуги населению, причем по таким тарифам, что люди просто не могли нарадоваться. И правильно делали. Услуги Славки в упор не напоминали тех, которые устроил депутат Мышьяков своим избирателям под видом одной-единственной коробки, нехай в ней среди всего прочего и лежал ананас. Теперь Моргунов брал деньги за реальную помощь населению, одновременно доказывая: антимонопольный комитет имеет все шансы перенимать его трудовые навыки.

Оставшееся в Одессе население давно привыкло до того, что в любое время могло тарабанить своим корешам и родственником всякие глупости по телефону и платить при этом какие-то купоновые копейки. Ну в самом деле, разве жалко каких-то обеспеченных бумагой, на которой их сделали, карбованцев по курсу? Ни разу не жалко, особенно, если можно от нефиг делать звякнуть в какой-то Бостон и при этом удивляться в трубку на своего американского кореша: Мишка, ты чего попух, какие три часа ночи, если у нас совсем наоборот светит солнце? Ладно, в вашей Америке не всё, как у людей, потому протри глаза и слушай меня дальше. Знаешь, что моя Зина купила новую стиральную машину и с каким счетом сыграл наш СКА? Сейчас я тебе, кроме этого, еще много расскажу…

А чего не рассказывать, если по сравнению с казино и другими развлекательными делами это удовольствие стоило мизер? Так какая-то чересчур умная голова задумалось на такую тему. Ну, когда Маня с Пишоновской звонит своей подруге Берте в Нью-Йорк, чтобы доругаться с ней за случай пятилетней давности — это можно понять, если не умом, так другими органами. Но отчего даже бизнесмены переговариваются со всякими Штатами-Германиями в одностороннем порядке? Все звонки идут исключительно с отечественной территории. И о чем творилось в триста второй серии «Санта-Барбары» фирмачи не говорят. Может, бизнесмены таким макаром прут на мировой рынок, а он сюда не звонит в оборотку из-за нехватки на этом базаре мест? Ничего подобного, иначе бы не работали, скрывая доходы и бабки за границей, разные МП и КП. Значит, всё происходит по одной простой причине: звонок отсюда в четыре раза дешевле, чем откуда хочешь. А потому для повышения благосостояния, оплату разговоров подняли до мирового уровня, однако и при этом часть населения не отказалась от затеи базарить по телефону с заграницей по хорошо себе укоренившейся привычке.

Моргунов был вовсе не шлангом, решившим сыграть исключительно на экономическом эффекте в пользу граждан, хотя это тоже было немаловажным фактором его бизнеса за услуги населению. Славка хорошо знал психологию нашего человека, чем пользовался на всю катушку.

Каждый советский человек уже в юности утверждал в своей голове высокие мысли за родину, где ему дышится до того привольно, что иной раз кислорода не хватает. В свою очередь, родина старалась для своих граждан, чтобы они лишний раз не могли вздохнуть, как кому хочется. В результате такой взаимной симпатии миллионы граждан изо дня в день повторяли афоризм, распространенный шире любой ленинской цитаты:«Они делают вид, что мне платят, а я — что им работаю».

Славка Моргунов при своем шикарном виде подходил до граждан, спешивших занимать очередь на телефонной станции, и тусклым голосом объяснял, что он — бизнесмен. Граждане понимали — это чистая правда, оттого как Моргунов своим видом мало напоминал ученых, поликлинических докторов и прочую недобитую в новых исторических условиях интеллигенцию.

Бизнесмен Моргунов нес им в глаза такое признание, что к нему тут же проникались повышенным доверием. Следователи бы застонали от зависти, когда б узнали — не перевелись еще на свете пациенты, чистосердечно колящиеся о грязных делишках без намеков со стороны органов и сокамерников. Моргунов деликатно спрашивал у своих потенциальных клиентов: вы знаете, что разговор с теперь уже вовсе не проклятым капитализмом стоит больше доллара минута? Знаем, отвечали многие граждане, многовато, конечно, зато хранить при себе молчание — еще дороже. Характер может взорваться и психика не выдержать, когда я знаю, что Мокрицкий таки да умер, а Люсик в своем клятом Бруклине не имеет малейшего представления не только за это, но и про то, какое самочувствие у тети Мани с Хацапетовки.

Так главное даже не тетя Маня с покойным Мокрицким, а моргуновское сообщение громким шепотом: мне срочно надо оналичить доллары.

Что такое превращение нала в безнал и наоборот хорошо себе представляют не только взрослые люди, но даже их отпрыски школьного возраста. А потому граждане охотно верили бизнесмену и поголовно шли навстречу его деловому предложению: вы даете мне наличными пятьдесят центов за минуту, а я оплачиваю ваш разговор по безналу в полном объеме. Не верите? Нате вам в руки радиотелефон и нажимайте кнопки, куда вам хочется. К тому же на переговорном пункте может быть очередь и неправильный подсчет минут, понятно, что не в пользу клиента.

Граждане по-быстрому давили в себе остатки беспочвенных подозрений, когда Моргунов скороговоркой добавлял: а главное, мы вместе надурим государство. По большому счету, при таком варианте государство натянуть невозможно. Моргунов просто улучшал этой фразой настроение своих клиентов, потому как для многих людей нет ничего радостнее ответить государству гадостной взаимностью на его замечательную внутреннюю политику.

И когда в телефонной трубке раздавался полусонный голос из какой-то там Хайфы или Мельбурна, граждане, учитывая привалившую пятидесятицентовую шару, действовали на нервы собеседникам с такой продолжительностью, от которой те стали отвыкать после подорожания телефонных переговоров.

Через несколько дней Моргунов расположился в кафе на тротуаре, а его потенциальные клиенты терпеливо ожидали за соседними столиками в порядке живой очереди. Телефонная трубка переходила в другие руки и натарабанившийся до изнеможения клиент искренне благодарил Славку за разговор с шестидесятипроцентной скидкой.

Услугами доброго человека Моргунова стали пользоваться не только трепачи, но и солидные люди из близлежащих офисов. По этому поводу Славка поговорил всего две минуты с хозяином кафе, уже притащившим из дома дополнительную порцию стульев. Хозяин заведения оказался самым настоящим коммерсантом, потому что мгновенно согласился не только обслуживать Моргунова бесплатно, но и к концу рабочего дня откидывал ему двадцать долларов.

Спустя неделю Моргунов, как часто водится в бизнесе, вышел на новую ступень оплаты, сдираемой с хозяина кафе. Славка ненавязчиво намекнул, что зазывалы его уровня в мире еще не было, а потому… Владелец кафе мгновенно согласился, так как клиенты плотно забили собой не только тротуар, но и нутро его заведения. Тем более, кафе перешло на круглосуточный режим работы в связи с расширением качества услуг населению телефонной станцией имени Моргунова. Оказывается, даже ночью находилось желающих сделать очень дешевый звонок, как привыкли телефонировать те, у кого светит солнце, когда на нашем небе полно звезд.

В связи с активной трудовой деятельностью Славка не отучился от манеры спать. Потому во время ночных смен его подменяли Капон или Майка. Когда Майка сидела за столиком с трубкой в руке, количество ночных посетителей почему-то резко увеличивалось к вящей радости не только капоновского шобла, но и хозяина кафе, который на полном серьезе стал задумываться за расширение дела. Он даже шепнул слово в уши ребят, явившихся снимать необлагаемые налоги, хотя Моргунов и Капон со своими связями могли нуждаться в чем хочешь, но только не в охране, именуемой фраерами рэкетом.

А потом на смену воодушевлению пришло разочарование. Хозяин, видевший себя в мечтах владельцем еще двух ресторанов и собаки пекинес, сильно стал переживать, что добрые люди с хорошо залапанной телефонной трубкой исчезли еще внезапнее, чем появились. И по этому поводу его заведение тут же приняло свой обычный полупустой вид с резко упавшими доходами.

Доходы имели шанс упасть не только у него. Но и у хозяина квартиры, которую сняла Майка Пилипчук. Она окончательно поняла, как был прав Капон, уверяя ее, что дом, где они раскололись на жилплощадь, даже очень полезный. Особенно, когда на его первом этаже находится переговорный пункт.

Счет об оплате телефонных переговоров спокойно лег в почтовый ящик абонента. И слава Богу, хозяин квартиры пока не имел возможности его видеть. Потому как его шикарная хата, где при желании можно было играть в футбол, и то не тянула на сумму, выставленную телефонистами.

— Шестьдесят две тысячи долларов, — подбил итоги важнейших международных переговоров Моргунов. — Чистыми, без накладных расходов. Капон, мне кажется, мы бы могли поработать еще недельку. Но вы, как всегда, поспешили соскочить с дела. И чего вам неймется, Капон? Вас жизнь ничему не учит. И потом вы полируете языком ложку. Помню, вы убежали в отставку с генеральской должности, хотя клиент продолжал косяком идти, а теперь…

— Моргунов, — перебил подельника Капон, ласково смотря одним глазом в сторону разодетой в нижнее белье Майки, роющейся в горах фирменных шмуток. — Перестаньте меня воспитывать. Вы бывали на киче?

— Бог миловал, — отшатнулся Моргунов.

— Зато меня шесть раз Бог не помиловал, — криво ухмыльнулся Капон. — Вы знаете, почему? Потому что чувство меры приходит с годами. Этих денег должно хватить до наших планов. Зачем тогда дальше испытывать судьбу? Или я не прав?

Моргунов за что-то задумался и честно признался:

— Я всегда понимал ваш опыт за жизнь, хотя жадность губила исключительно фраеров. Хорошо, Капон, считайте, что вы меня уболтали. Но теперь нам надо собирать вокруг себя команду. И придавать вам декоративный вид академика.

— Этого пока рано, — покачал головой Капон. — Чтобы дело было на мази, мне нужно кое с кем потолковать. У нас же станет, по идее, настоящая фирма, а не кратковременная работа. Это вам не «Одесгаз» с телефонной трубкой. Мы должны уже идти с низов до верхнего уровня. Потому вы не спешите собирать команду, а я займусь более серьезным вопросом.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

С утра пораньше Капон не спеша ковылял по городу, как всегда мечтая сделать жизнь окружающих еще счастливее, чем они заслуживают. При этом старый фармазон с грустью вспоминал за ушедшие годы и невольно хвалил сам себя, гордо расправляя плечи. Да, в наше время только чересчур малоразвитый не может очищать карманы кому хочешь, на всю катушку. Попробовали бы они поработать в условиях предыдущей советской власти…

С такими дельными воспоминаниями Капон полировал тротуар в заданном направлении, пока не уткнулся в офис международного благотворительного фонда имени патера Брауна.

Несмотря на страшную занятость, директор фонда принял одноглазого инвалида Капона, которому тоже хотелось своей пайки международной благотворительности. Капон сидел в шикарном кабинете, попутно изображая из себя самого инвалидистого на свете, находящегося среди ходячих людей исключительно по недоразумению природы, и чуть было не пускал слезу за заботу директора об еще одном страдальце.

Страдалец оккупировал кабинет чуть раньше Капона с его видами на благотворительность и медленно доводил директора до мысли: таким убогим нужно хорошо себе помогать безо всяких напоминаний, лишь бы они не появлялись на свет или, в крайнем случае, в особняке международного благотворительного фонда.

Руководитель этого самого заведения уже пообещал посетителю с видом на кладбище и обратно всё, чего не может Господь Бог. Однако пациенту было этого явно недостаточно. А потому он продолжал наступать на директорские нервы, одновременно доказывая, до чего золотой человек командует заведением. Наверняка будь на месте директора сам международный филантроп патер Браун, ради которого назвали фонд, тот довно бы благословил нудного посетителя по загривку — такой вывод сделал через пару минут Капон.

Тем не менее страдалец продолжал своих речей, способных выбить слезу у каменного мужика, поддерживающего балкон снаружи кабинета.

Капон лишний раз поразился железной выдержке профессионального страдальца за манеру поведения убогих, как в это время директор стал доказывать: его нервы не резиновые до беспредела.

— Хорошо, товарищ, — ровным голосом сказал командир благотворительностью, — мы оплатим обучение вашего внука. Одну минуточку.

Директор вслепую намацал селекторную кнопку и скомандовал:

— Зина, скажи водителю, чтобы отвез товарища Стеблиненко домой на моей машине. Извините, меня еще один посетитель дожидается…

— Спасибо, товарищ директор, — нудным голосом сказал проситель, — пусть он немножко подождет, а то у меня задание от музыкального кружка и студии бальных танцев…

Директор не подавал вида, что он внутренне уже скрипит зубами, а у Капона стали чесаться руки помочь тому, кто положил свою жизнь на алтарь благотворительности.

Капону не пришлось применить полузабытых навыков, оттого как в кабинет вдерся водитель, сумевший в быстрых выражениях уболтать Стеблиненко занять свое временное место в шестисотом «мерседесе».

— Да, гражданин директор, — покачал головой Капон, — вы после каждого рабочего дня месяц в санатории отдыхаете или как?

Директор оттер пот со лба и сказал:

— Это мой долг. Помогать людям, то есть. И вам, если нужно… Только, извиняюсь, чуть позже. Надо сделать пару звонков. Мы же, понимаете, сами зарабатываем на благотворительность, согласно Положению и Уставу.

Директор сново ткнул кнопку, и в кабинет вошла секретарша.

— Зина, вызови ребятишек снизу, — бесцветным голосом сказал директор. — И дай мне возможность нормально поговорить с посетителем. Никаких здравотделов и прочих интернатов. Да, заместителя пригласи тоже. И соедини меня с обществом… Ну, этой артелью инвалидов Абдуллаева.

Зина порхнула из кабинета, и Капон с сочувствием посмотрел на директора, отрывающего куски своего сердца на благотворительные цели.

Хозяин кабинета снял телефонную трубку.

— Абдулла, — поздоровался он более значительным голосом, чем до того выдавал обещания Стеблиненко, — ты когда думаешь за кредит рассчитываться? Что значит два дня? Ах ты… Значит так, погашение у тебя вчерашним днем… Что? А меня волнует? Ты когда просил тебе бабок закачать на покупку сырья, так другой базар был. Короче, Абдулла, у меня благотворительный фонд, а не бесплатная помощь цехам под видом инвалидов, усек? Если бабки завтра не лягут на мой счет, ты сам напираешь на счетчик. Не залупайся, никто на тебя не едет… Это называется бизнес… Нет, во… Неустойка. И мало тебе не покажется, когда ты хочешь иметь меня за фраера. А кого оно харит? Можешь свою пайку из обменных пунктов вытянуть, или пусть тебя общак выручает. Иначе набиваю стрелу и разборы… Тогда тебе счетчик раем проканает… Вот так-то лучше.

— Козел, — охарактеризовал собеседника директор, швырнув трубку на место. — Так что у вас, товарищ… Ой, Капон, посиди молча еще немножко, видишь, кто к нам пришел.

Капон видел это одним глазом даже без директорской подсказки. Посреди кабинета стояли два молодых человека, сильно напоминающих своими габаритами трехстворчатые шкафы отечественного производство.

— Кто к нам пришел? — ласково сказал директор, но шкафы тем не менее стали съеживаться прямо на глазах. — Нет, Капон, ты посмотри, кто к нам пришел, какие люди… Значит так, вы, два придурка в три ряда… Если ко мне еще одна падла просочится без личной команды из отсюдова, так вы у меня вместо того каменного пассажира балкон держать будете. Я зачем вас внизу поставил, чтобы нервы за предел шли, бараны?

— Хозяин, — сказал один из шкафов. — Этот говноед, видать, с вечера где-то заныкался…

— Не иначе, — поддержал его другой.

— Было кино за утро и вечер, — ответил директор, — а вам будет за такие рассказы похоронная симфония. Вы кому полову на уши тянете? Придурки, я забыл за то, что вы еще не знаете. Полюбуйся, Капон, вот она какая наша смена. Куда мы с такими прикатимся? Я в вашем возрасте был гораздо умнее. Ладно, еще раз… Ясно?

— Да, хозяин, — в унисон ответили шкафы.

— Опять, — взревел директор. — Я сделал понт, что ничего не заметил. Я среди вас, малохольных, провел воспитательную работу… Ну, придурки, сколько раз вам говорить — кончайте такое рассказывать здесь. Как надо меня называть?

Один из шкафов пристально рассматривал стенку за спиной директора, зато второй просиял и выпалил:

— Леонид Александрович!

— То-то же, — устало откинулся на спинку кресла директор. — Идите отсюда, и, если еще раз… Вы не в вестибюле бездельничать будете, а отправитесь до команды Гнуса. Долги выколачивать — это как раз по вашей части, долбаки, а не вместе со мной бизнесом заниматься, усекли? Киш, к е… То есть идите работать.

Шкафы дружно растворились за дверью, а вместо них в кабинете оказался сравнительно молодой человек бесцветного вида.

— Значит так, Пряник, ты мой заместитель, — начал руководить им Леонид Александрович. — И тебе, наверное, уже пора что-то думать самому, а не бегать сюда, как на срачку, врубился? Ты что, сам разобраться с банком не можешь? Там же директор из твоей ментовско-комсомольской системы… Значит, всё дорешаешь сам, иначе, бля буду, мне такой зам на хер не надо. И не забудь встретиться с нашими друзьями из… А то доллар пухнет, но пайка им в купонах капает. Катись отсюда, то есть идите работайте, господин Прянишников.

Капон с сочувствием посмотрел на Леонида Александровича.

— Такие вот кадры, — пожаловался ему директор — А что делать, если не с кем работать? Кого не расстреляли, того посадили. Кого не посадили, тот уехал. И вот теперь в этих… Капон, кого суки выбивали? Лучших людей выбивали. А теперь эти гниды позанимали места, и я вынужден работать с такими придурками. Они как чувствовали наше будущее и торопились очистить в нем мест для себя. Ладно… Так чего тебе хочется, Капон? Только учти, я теперь спорю редко. Столько вокруг бизнеса, успевай бабки подбирать. Слышал, ты был долго без дела, Спорщик.

— Да, Боцман. Возраст всё-таки, — пытался оправдаться Капон. — К тому же ты моложе, тебе легче привыкать до того, что фраеров можно вскрывать без опасений сесть в кичу. Не то, что раньше…

— Раньше… — с удовольствием протянул директор благотворительного фонда. — Раньше мы были гораздо моложе… Кстати, ты помнишь за те сережки, Спорщик?

— Или. Чтоб они горели. Тогда мне один мент делал за них вырванные годы.

Директор расхохотался.

— Правильно, а чего б тебе хотелось? Мусора сами губу раскатали на них. Такой был бы подарок от одесских ментов киевскому руководству… Если бы я не проиграл тебе двадцать штук в честном споре.

— Да, двадцать тысяч, — покачал головой Капон. — Те двадцать штук рублей были задороже сегодняшних тридцати тысяч долларов. Но какие сережки, а, Боцман?

— Скажу по секрету, Капон. Как испытанному партнеру. Эти сережки таки да попали в Киев. Более высокому руководству, чем тому, кого ублажали менты. Мы же тоже умеем делать подарки, — скромно заметил директор и со вздохом продолжил: — Какая вещь… Я бы такую с удовольствием приобрел. Но где ее взять, когда сегодня какая-то пятикаратная срань проканывает за исключительную ценность.

Сережки стоили таких воспоминаний, потому что вы хрен увидите нечто подобное в каком-то местном музее или даже в ушах новоявленных мадамов. И выплыли они на свет Божий в те слабозабываемые времена, когда районным судом руководил обком партии, а вовсе не Леонид Александрович.

Капон уже тогда носил не только вставной шнифт на морде, но и кличку Спорщик. Потому что имел манеру забивать пари с подарками природы, наподобие себя, и ни разу не прокатал в честном споре. Если Капон приходил до Витьки Сивки, Боцмана или Стакана, так они безоговорочно забивали с ним лапы. А Капон гнал им примерно так: «Могу замазать на десять штук, что на улице Чижикова в такой-то хате спрятано пару пудов золота у радиаторе». Ребята проверяли эти сведения и лишний раз убеждались: за то, чтобы выиграть у Канона, не может быть речи. А честный спорщик Капон радовался жизни и из-за хронического отсутствия туалетной бумаги повесил в сортире Уголовный кодекс, где такому литературному произведению, между нами говоря, самое место.

Так один раз Капон выиграл у Боцмана двадцать штук уже после того, как наша доблестная милиция взяла одного мерзавца за расхищение социалистического добра в особо крупных размерах. И правильно сделала. Потому что, если не воровать у крупных размерах, что тогда конфисковывать в доход государства, а вернее, его служащих? Пресловутые магазины «Конфискат» только успевали обслуживать из-под полы лучших представителей народа в виде его передового отряда номенклатуры. Причем по ценам, которых из-за чистого символизма в природе не бывает.

В общем, дело обстояло как нельзя ништяк. Одни себе беспокойно молотили бабки, вздрагивая по ночам, пока на них таки не приходила кара за грязные дела. Те самые дела, какими сегодня без шума и пыли занимаются все: от «челноков» до директоров предприятий. Но при этом над их головами уже не висит угроза от литературы, которой Капон нашел достойное место в сортире. Тем более, сейчас трудовых навыков бизнесменов, в былые годы называемых расхитителями социалистической собственности и валютчиками, очень здорово переняли люди, которые тогда стояли на страже морали советского общества и перевоспитывали желающих жить чуть богаче тюрьмами и расстрелами.

В общем, стоило ментам прихватить очередное преступное сообщество, как еще до приговора суда из хат подельников вытягивали всё, что представляет из себя ценность для «Конфиската». И тут же наша замечательная партия вместе с комсомолом, ментами, а также прочими непорочными людьми устанавливали сами себе цены, по которым приобретали уворованное, с понтом по закону, имущество расхитителей. Сами понимаете, после всего этого фигуры адвокатов рассматривались на суде как нудная декорация. Если бы потребовалось, так и бронзовый памятник Пушкину вполне мог намотать срок.

Ага, гражданин Пушкин, карябали клевету «Я помню чудное…»? Молчание — знак согласия. Налицо факт антисоветской агитации и пропаганды. Товарищ адвокат, суд берет в расчет, что памятник уже раскаивается. По этому поводу подсудимый приговаривается не к семи, а всего лишь к пяти годам, естественно, с конфискацией. Так что пускай гражданин Пушкин искупает свою вину, а его постамент, проданный за двенадцать копеек через «Конфискат», украшает дачу секретаря по идеологии. Тем более, что дача уже окружена старинным забором, перетасканным с Фонтана. Нехай теперь постамент Пушкина добавит в ней декору вместе с рыбами, хлещущими водой со ртов на благо народа, как того постоянно требует партия.

Зачем после всего этого говорить за живых людей, которых можно было посадить или расстрелять, чтобы уворованное ими у страны по справедливости и за три копейки досталось ее лучшим сынам прямо из подсобки «Конфиската»?

Слава Богу, сегодня никакого «Конфиската» не требуется вместе с судебной реформой. Это вам не застой, а демократизация. На кой человека заарестовывать, со свидетелями репетировать, дело сшивать, чернуху клеить — на это же месяцы уйдут. Куда демократичнее и быстрее взорвать его к чертовой матери, особенно, когда все вокруг успели выучить лучше таблицы умножения: заказные убийства не раскрываются, даже если известно, к кому переходит дело покойного.

Зато тогда, заказных убийств? Слов таких поганых не было в те годы, за которые вспоминали Капон и Боцман. Просто задержали проклятого расхитителя, который организовал подпольные цеха и заваливал город одеждой. И правильно. Так этому ворюге и надо. На нашем горе решил наживаться, людей одевать. Как же тогда те, кому по должности положено, будут распределять дефицит за наличный расчет?

А на хате этого проклятого расхитителя социалистической собственности было чем поживиться до такой степени, что многие воры рвали на себе волосы: как это менты их успели опередить? И, если внепартийные воры имели манеру делиться с ментами, так о том, чтобы менты поделились с ними, можно было держать карман на всю ширину собственной придурковатости.

Через две недели после ареста проклятый расхититель социалистического добра подцепил какую-то болячку в тюрьме и окочурился, так и не дождавшись справедливого народного суда. И до того тюремная зараза была вредная, что покойника выдали родичам в хорошо себе глухо запаянном гробу, честно предупредив: если кто рискнет вскрыть гроб, так эти смертоносные бациллы в момент придут по его душу.

Кроме прочих цикавых штучек, доставшимся от ворюги в наследство лучшим представителям советской власти, были и сережки. Причем до такой степени интересные, что в Одессе их не сумел оценить ни один ювелир, хотя когда-то наш город славился не только скрипачами и налетчиками, но и самым обширным представительством фирмы Фаберже в Европе.

Ментовское начальство решило от греха подальше отправить эти висячки в Киев под видом экспертизы в подарок. Киев тоже любил щедрые жесты, в сторону Москвы, учитывая, как пылал до прекрасного самый главный мент страны Щелоков. Не хуже своего двоюродного папы Леонида Ильича, с трудом таскавшего на груди пять золотых Геройских звезд. А что у него, кроме этого золота, лежало в загашниках, так этого вряд ли когда-нибудь станет известно. Потому как вся бодяга варилась в те времена, когда наш обком торговал государственными домами, с понтом они кооперативные, и при том не рисковал подцепить такую болячку, которая из-под следствия ведет прямо на кладбище мимо суда.

Вот что значит вовремя делать прививки от ненужных организму микробов, даже под видом каких-то сережек восемнадцатого века.

В тот день, когда Леонид Ильич гундел из телевизора за борьбу с отдельными недостатками, до Боцмана заявляется Спорщик. Капон клацает своей вставной челюстью так же разборчиво, как Брежнев с трибуны съезда за окончательное построение развитого социализма. Боцман понимает: фармазон хочет за что-то поспорить, причем так крупно, что аж волнуется. Зато сам Ледя Боцман, тогда еще Рыжий, не переживает и терпеливо ждет, когда изо рта Спорщика перестанут вылетать слюни и непонятные звуки, а золотой запас в виде челюсти ляжет на свое родное место.

После того, как Капон опрокинул в себя стакан ледяного вина, его вставная челюсть успокоилась, и он почти внятно предложил Боцману пари на двадцать тысяч. И за что спорил этот одноглазый босяк? Он спорил за то, что у одного подполковника милиции эти самые пресловутые сережки будут висеть у семейных трусах от одесского перрона до самого Киева. А чтобы по дороге те брюлики не растворились от чрезмерного подполковничьего напряжения, с ним у вагоне поедут еще два мента, одетые под инженеров перед тринадцатой зарплатой. И Спорщик мажет на двадцать штук, что эти самые сережки будут украшать семейные трусы подполковника, а Боцман отвечает ему: если они таки да зашиты в таком сейфе, то Капон может начинать экономить слюни для подсчета купюр.

Через пару дней Боцман нагло припирается на вокзал и делает из себя страшный вид, с понтом соскучился за этой мамой русских городов — хоть по шпалам маршируй. И лезет у вагон с билетом на кармане, в белой панаме, как у приезжего придурка. Что там было в вагоне, так это покрыто мраком неизвестности. Потому как, хотя бандита Боцмана уже нет на этом свете, а из его сомнительного пепла возродился фирмач Леонид Александрович, но те двое ребят, которые были вместе с ним, тоже живы-здоровы. Более того — один из них продолжает шнырять по Одессе при виде, словно, кроме него, нас некому вывести до очередного светлого будущего. Короче говоря, до Киева доехали подполковничьи трусы у таком замечательном виде, что их можно было штопать исключительно погонами. Потому как Боцман рассудил: произведениям ювелирного искусства место в ушах прекрасной дамы, а не возле ментовских яиц.

Но самое главное же не это. Самое главное, сережки таки да попали в Киев, хотя наши менты сильно обижались, что на их налет пришелся еще чей-то. И нехай они мотали нервы у всего города, как будто эти поганые сережки — последний актив Страны Советов, но Капон таки получил свои двадцать штук в конспиративной обстановке.

С тех пор и Капон, и Боцман старались не видеться, потому что в нашем мире не всё идет гладко, а склероз случается далеко не с теми людьми, на которых ему бы стоило напасть. И лишь теперь, когда времена изменились, нехай даже люди остались прежними, Капон без особого риска приперся в благотворительный фонд к известному филантропу, обвинить которого в какой-то гадости мог только больной на всю голову, мечтающий поскорее вылечиться на полях орошения.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Пока Капон утрясал всякие формальности, Майка Пилипчук не изнывала от безделья, хотя ей надоело по два раза на день менять наряды. Заскочивший буквально на пору часов Моргунов приволок ей гигантскую кипу прессы из своего золотоносного мусорника и повысил Майку в должности.

Теперь Пилипчук была уже не адвокатессой нидерландского пошиба или фирмачкой местного производства, а руководителем куска медицинского центра имени Гиппократа. Кто такой этот самый Гиппократ Майка плохо себе понимала, но тем не менее прониклась ответственностью самостоятельной работы. А Гиппократ — не самое главное, нехай даже Славчик на этом слове так помешался. Основное — результаты совместной трудовой деятельности, постоянно оседающие в гардеробе, холодильнике и под паркетом в прихожей. Тем более, что трудовые навыки роботы с телефоном у Майки уже были.

Моргунов умчался дальше, а Пилипчук, вооружившись фломастером, начала трудолюбиво подчеркивать объявления в газетах. Особое внимание Пилипчук привлекали такие рекламы, которые она сама еще недавно давала.

Ишь, сучки, рассуждала Майка, трудолюбиво вкалывая фломастером, ничего, я вас привлеку к работе на благо общества, ударницы-единоличницы. «Очаровательная леди ищет богатого и щедрого спонсора» — подходит, «Прелестная незакомплексованная девушка сделает реальными ваши самые смелые эротические мечтания за финансовую поддержку» — сойдет. А это чего? «Молодой Скорпион ищет близкого знакомства с состоятельной дамой, позволящей ужалить ее в попу» — пошел вон вместе с бисексуалами, шаровик. Хотя… Подчеркнем. И подумаем.

Пока Майка вкалывала, Капон уже отдыхал. Заявившийся до него Моргунов стал напрягать старика очередными дерзновенными планами.

— Слава, дайте сделать глоток воздуха пожилому человеку, — предмогильным шепотом поведал Спорщик. — Мы завтра подписываем договор и должны хотя бы немножко отдышаться.

— Отдыхать на том свете будем, — успокоил Капона подельник. — Вы уверены, что это был единственный выход? Мы имеем потерять много денег…

— Моргунов, я уже вам говорил: не видите себя, как фраер. Слово Боцмана сильнее любых бумажек при печатях… К тому же, Слава… Если бы мы хотели кинуть фраеров и смыться, так вы, может, были бы и правы. Но это же вам не телефонная станция. Скажу больше. Это даже не афера.

— А что же? — расширил глаза Моргунов.

— Это теперь бизнес, — важно скозал Капон, наблатыкавшийся в разговорах с Боцманом. — С такого дела можно жить до гроба и никуда не рыпаться. Так сейчас поступают многие. Кратковременные куши, вроде «Одесгаза» — для самых ленивых. Или голодных. Но я отъелся, Слава. И вы тоже. А потому вам пора становиться серьезный человек…

— Капон, — не обратил внимание на наглую воспитательную работу Моргунов. — Что вы несете за какой-то договор?

— Слушайте сюда внимательно, Слава. Скажу вам честно — у вас есть мозги под шляпом. Но куда вам до Боцмана… Ой, как он там? Ледя… Ага, Леонид Александрович.

— Капон, кончайте доставать меня фраерскими кликухами. Леонид Александрович — это же надо такое придумать. И после всего вы говорите, что у Боцмана есть голова? Заскок у него есть, его тоже лечить можно…

— Значит так, Моргунов. Или вы меня слушаете внимательно или базара не будет. Боцман, то есть Леонид… чтоб они горели с этими новыми модами… Вы хотели организовать дело, срубить капусту и взять ноги в руки, как всегда? Да?

— А как же иначе? — удивился Моргунов. — Можно подумать, и вы так не думали?

— Мало ли чего я думал? Я до сих пор развиваюсь, как положено живым организмам… Так вот, Слава, Боцман говорит дело. И он прав. Потому мы с вами завтра гуцаем на сходняк… То есть идем подписывать договор.

— Капон, вы просто выводите меня наружу из себя. Что за мансы? Я должен неизвестно чего подписывать, когда всё почти на мази… Ну, если бы у нашей бригады не было золотого запаса, тогда… Не знаю, что вам ударило по мозгам… Вы хоть скажите…

— Так я вам таки да скажу, — изрек Капон, напоминая своим видом президента преуспевающей компании, а не того старика, который недавно облизывал ложку. — Вы тоже не мальчик. Зачем всю жизнь мелькать среди сомнительных дел, когда можно торчать в одном вполне легально, без лишних хипишей от фраеров, тянущих нервы с лягавых? Вы хотите свой Гиппократ? Нате вам Гиппократ. Но не такой, чтоб схватить бабки, дрыснуть с ними в сторону и лежать на дне. А такой, как предложил Боцман.

— Интересно, чем он вам устроил заманухис?

— Полегче, Слава. Вы сами всё поймете. И возьмете команды на себя. Я же вас знаю… Слушайте всеми ушами, чтобы потом ногами дрыгать от радости. Мы становимся этим… подразделением Боцмана… или как там оно? Короче, мы легальная организация при печати, счете в банке, офисе-шмофисе и прочей дребедени. Боцман гарантировал: при правильном поведении дела будем купаться в бабках еще сто двадцать лет. Кстати, Боцман имеет с нас сорок процентов…

— Сорок процентов? Капон, мы же не фраера, мы деловые. Мы отвечаем за свое слово. Но после ваших речей мне уже хочется натянуть Боцмана. Он тащит на себя одеяло так, что я буду сверкать голым задом. И вы тоже. А Майка? Я понимаю, сверкать задом ей удовольствие. Но в определенных условиях. Гораздо не тех, какие придумали вы с Боцманом.

— Слава, вы можете один раз закрыть рот и открыть уши? Я догоняю — это ваша идея, но Боцман превратил ваш туфтовый одноразовый халоймыс в самый настоящий брульянт… Слушайте сюда, Моргунов. И, если после того, что я расскажу, вы встанете на дыбы, как тот осел в седле, так вы просто дол… То есть чересчур отстали от жизни. Вам мало людей с плакатами на улицах? Вы хотите их еще больше расплодить? А Боцман дал воровское слово: козлячие лохи сами будут таскать нам в зубах свою капусту и радоваться. Вы представляете, мы будем дарить людям счастье, и при этом, менты даже не посмотрят в нашу сторону. Так вот. Между нами говоря, я дал сгласие…

— Без моего слова? — взревел Моргунов.

— Вы скажете свое слово. Только дайте додержать речь. По идее, после нее вы меня будете убалтывать поскорее бежать до Боц… Тьфу… Леди Рыжего или… Короче, Слава… Нет, хорошо, что у вас кличка в масть с фраерским именем, не то, что у Боцмана… Значит так. Мы делаем все мансы, за которые говорили. Кроме того, законник уже зашмалил Устав нашего совместного бизнеса. Точно такой, как у других фирм. Очень полезная вещь. Это заметно одним глазом. Мы имеем право не только на медицину. Там есть всё и даже больше. Вы хрен додумаетесь до того, чего мы можем делать. От лечить людей до посылать спутники на космос. Мы имеем шанс лепетутничать пшеницей, фарцевать международным туризмом, толкать недвижимость, чинить железнодорожные вагоны и маклеровать на Северном полюсе. Словом, куда не плюнь — от издания журнала «Вестник с воли» до производства фармазонских товаров фраерского употребления… Слава, нет такого в мире, чего бы мы не имели права. Это вам не дешевый халоймыс, вроде ветеранских подарков… Хотя и на такое мы тоже сможем раскатывать губу официально.

— И за всё это сорок процентов? Не жирно? Мне такой Устав любой голодный за пять минут перепишет, — возбудился Моргунов. — Больше того, я без всяких разрешений и уставов могу шарить в чьих хотите карманах. Правда…

— Вот именно, Слава. Потому весь риск уходит за борт. Боцман дает нам крышу и всё остальное. Вот скажите, Моргунов, вы можете сделать нам лечебный корпус? Нет, не на неделю… На неделю вы умеете. А на всю жизнь? Короче говоря, Боцман будет решать серьезные дела. С такими людьми, до которых у нас ходов нет. Для них наш капитал, набитый в телефонной трубке… Кстати, для нас уже тоже. Потому, если припечет, общак… То есть получим кредиты. На льготных условиях, как работники благотворительности… У нас даже будет бухгалтер. Я сам сказал Боцману — твой бухгалтер, чтоб все шло чинарем. И если кто-то чересчур на нас поедет, так всё порешает тот же Боцман. Ха, сорок процентов! Я б на его месте требовал шестьдесят, а вы, Слава, — так все девяносто. Потому что своей жадностью стали сильно напоминать мне государственную политику.

— Капон, кончайте свои дешевые оскорбления, — решительно сказал Моргунов. — Я не жадный, а бережливый — пусть так. Но сравнивать меня с мелихой… Если еще раз такое скажете, в натуре, так я вам ответного комплимента насыплю. На всю катушку. Неужели нельзя чего-то сказать путного без гадости в сторону партнера? Я всё понял. Давно. И уже согласен.

— Хорошо, — улыбнулся во всю вставную челюсть Капон. — Но… кадровые проблемы лежат на вас. Мы просто эти… Старость, Слава. Как они, Иваны… Бондари…

— Учередители?

— Правильно. Именно учередители. А вот кто будет при самом пиковом случае отвечать своей жопой… Хотя Боцман уверяет, но сами понимаете… Короче, как это называется у фраеров или в вашем страховом агентстве?

— Это называется директор, — с ученым видом ответил Моргунов. — Если вы думаете, что я ни хрена не делал, пока вы бакланили с Боцманом…

— Только отвыкайте от кличек, Слава, — попросил Капон. — Надо говорить культурно. Боцман Александрович… то есть Леонид, мать его туда, сам никак не привыкну.

— Хорошо, что у вас фамилия Капон, — облегченно вздохнул Слава. — При такой фамилии вас и тогда редко кто называл Спорщик. А теперь вы будете даже не Капон.

— Ну, за это мы пообщаемся позже. Так кто у вас директор?

— У нас, Капон. Фамилия директора известна в городе. Это Борщ.

— Так он же малохольный на всю свою голову, — удивился Капон.

— Нам такой и надо. Вы представляете заведение, которым командует пришибленный борец за справедливость? Менты и прочие инспекции станут обходить его десятой дорогой и без боцманских подсказок.

— Намеков, Слава. Или просьб Леонида Александровича.

— Так я и говорю… Или вы имеете против?

— Ну кто же будет против такого золотого решения, Моргунов? Только дефективный на голову, вроде самого Борща.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Василий Петрович Борщ по праву считался малоразвитым среди окружающего его мира, так как имел нохыс родиться в Советском Союзе и радоваться такому счастью. В любой другой стране, за исключением братского социалистического лагеря, он, вполне вероятно, проканал бы за нормального человека. Но Васе выпало огромное счастье родиться среди здесь, а потому, когда он еще не выучился самостоятельно слазить с ясельного горшка, уже твердо знал, как ему несказанно повезло. Еще бы, Советский Союз — лучшая страна в мире, а дети так вообще имеют на земле райскую жизнь. Вася один раз даже сильно заплакал, когда ночью ему приснился самый настоящий тихий ужас, что он живет в этой самой проклятущей Америке среди воняющего до невозможности капитализма.

Мама Борщ как могла успокоила ребенка, а именно — закрыла окно, чтобы Васеньку не тревожил запах загнивающего американского империализма, смердящего через океан до того сильно, что на наших советских улицах чересчур и постоянно воняет.

Зато когда ребенок подрос, он, вопреки жизни, продолжал верить в детсадовские сказки. Василий Петрович искренне жалел иностранный пролетариат, от которого, согласно марксистско-ленинской теории, капиталисты скрывают полезные технологические новшества, тормозящие развитие прогресса.

Сам Борщ в это время уже считался рационализатором и начинал двигаться мозгами среди производства: отчего его полезное изобретение никак не помогает стране в движении до коммунизма? Изобретатель Борщ стал письменно подстегивать руководство, вместо того, чтобы устно пригласить его в соавторы. Он начал нервничать многих людей и искать управы на наши маленькие отдельные недостатки. Руководство понимало, до чего может довести подобное новаторство куда лучше Борща, о потому рационализатор очень скоро получил по морде сокращением штатов, хотя и трепыхался характером поперек Конституции.

Борщ подал в суд, требуя справедливости, как учили фильмы на производственную тематику, штамповавшиеся ежегодно в невероятном количестве. Если бы в Советском Союзе все так работали и изобретали, как в этих кино, мы бы точно перегнали кого хочешь и построили коммунистическое общество закрытого типа с ограниченной ответственностью. Особенно если учесть, как в этих фильмах постоянно побеждали отдельные трудности и закоренелых консерваторов молодые передовики и их невесты-рационализаторши при поддержке по-отечески заботливых партийных органов.

Жизнь доказала Васе: она хоть чем-то, но отличается от искусства. Однако Борщ на свою голову почему-то продолжал верить в кино, а не в окружающую его действительность и бродил среди предприятий, обклеенных по периметру рекламами «Требуются!»

Конечно, каждому заводу или фабрике штабелями требовались слесари, фрезеровщики и прочий пролетариат, а также итээровцы. Но стоило Борщу показать свою трудовую книжку, как кадровики исполняли вид, словно вакантное место было свободно еще вчера, а сегодня с утра пораньше его забил какой-то специалист нужного профиля. Хотя к профилю Борща и его пятой графе не подкопался бы даже второй отдел любого производства, слухи за его способности в промышленном секторе распространились быстрее вирусов.

Ни один директор не согласился бы взять рационализатора, который дома что-то выдумывает, а потом, оборзев до бесконечностей, требует это поскорее внедрить на работе. И пьет из руководства кровь, намекая, вы что, отсталые? Мы такой технологией срежем расход сырья! Так между нами, это не директорат, а Вася был не совсем с мозгами Подумаешь, изобретение скумекать, это почти каждый дурак может. Зато требовать у руководства самолично срезать дефицитные фонды, благодаря рационализации при лучшей в мире соцсистеме производства, мог не просто поц, а чересчур больной на всю голову.

За изобретательские способности Борща катилась такая реклама, что в конце концов он с трудом устроился истопником. Тем не менее, Василий Петрович продолжал доказывать свою явную мозговую отсталость, постоянно выдавливая из себя полезные изобретения.

Больше того, Борщ всю дорогу доказывал, насколько у него чересчур закатились в голове шарики за ролики, так как засыпал инстанции письмами про свои полезные изобретения. И даже пытался судиться ни больше, ни меньше, а с советской властью.

При этом Борщ вслух нес какие-то ленинские цитаты насчет справедливости, чем сильно нарывался на экскурсию в психушку по направлению главных санитарных органов страны. Однажды только чудо спасло борца за соблюдение законности от принудительного лечения. Потому что Василий Петрович попал в свидетели и вел себя так, что даже маловеры в его малохольность и то закачали головами: Вася явно не от мира сего, который строят семьдесят лет на страх остальному человечеству. Припарок на мозги, это видно без очков на носу и намеков со стороны уважаемых по должности людей.

В свидетели бывший рационализатор Борщ угодил, имея твердую репутацию склочника, волюнтариста, местами антисоветчика, но пока еще официально здорового на голову человека. Зато после этого случая Борща уже сравнивали с очередным одесским Яником, который имел манеру влезать по ночам до средних школ и играть в актовых залах на пианино с помощью веника.

Как ведут себя нормальные люди, когда на их глазах автомобиль лупит по одному из нас? Они спокойно обсуждают между собой это событие и определяют виноватого еще раньше суда, нехай даже имеют о правилах дорожного движения такое представление, как и о законах квантовой механики. Однако, стоит на месте происшествия появиться ментам, меряющим сантиметром длину тормозного пути и выясняющих, кто пришел сюда раньше основной толпы, нормальные люди тут же делают на себе нейтральные виды и разбегаются во всю прыть отпущенных природой моторесурсов.

Так то нормальные люди. А что делает Борщ? Он вовсе не спешит угнать в сторону и нагло заявляет ментам: я видел своими шнифтами на морде, на какой цвет пер прохожий через дорогу. Конечно, о таких придурках менты только и мечтают. Он, видите ли, видел. Пострадавший в шоке честно признался: откуда я знаю, на какой свет пилил через дорогу? Шел, как всегда привык. Зато Борщ — впереди паровоза справедливости.

Василий Петрович с чувством до конца выполненного гражданского долга катает ментам объяснение и уходит бороться за справедливость в других местах города. Ну и что, может, у него таки да гражданский долг перевешивает все материальные? Или просто человек мало понимает, в какую историю влип. Зато очень скоро менты начинают помогать ему прийти до мысли: если чем и отличается свидетель от подозреваемого, так только тем, что у него не берут подписку о невыезде.

Василий Петрович стал околачиваться под дверью следователя с повестками в зубах, с понтом ему в этой жизни уже ничего не нужно, как постоянно торчать у коридорах ментовской власти. А потом следователь допрашивает свидетеля Борща, постоянно возбуждая у него мысли: может, я такой же гад, как и водитель, хотя сам за это слабо понимаю?

И правильно мыслит. Из следователя сыпятся всякие вопросы, от которых свидетель начинает ехать мозгами, даже если его фамилия Борщ. Кстати, это ваша настоящая фамилия, любопытствует мент, чересчур на кличку смахивает. Ну, ладно, товарищ, не кипятитесь, лучше нарисуйте еще раз схему, где вас тогда стояло среди улицы. А вы шли в то самое время? А почему вы шли именно по этой улице? А вы всегда идете таким маршрутом или в тот день чего-то решили его изменить? Так, хорошо, товарищ Борщ, подпишите, мы потом вас еще вызовем.

И вызывают еще пару раз до того, как адвокат водителя учит клиента окончательно сделать из ментовского помощника поца на всю голову. При этом адвокат хорошо себе понимает: в своих подозрениях за дееспособность свидетеля он где-то околачивается возле истины. Самолично вызваться помогать ментам… С такими манерами поведения нужно постоянно таскать при себе письменное мнение психиатра при круглой печати.

Водитель начинает возбухать следователю: во время дорожно-транспортного происшествия этого очевидца он поблизости в упор не видел и в связи с демократизацией даже нагловато пытается намекнуть — знаем, как вы насобачились в работе со свидетелями. Следователь, может, и пресек бы такие базары, если б не обстоятельства времени, противоречащие друг другу нормативные документы и многочисленные фильмы из американской жизни, где все при отсутствии адвоката набирают воды в рот.

Адвокат напирает на мента с другой стороны: подайте мне свои подозрительные версии у достойном виде. Где справка, что ваш очевидец не родственник пострадавшего? Есть ли свидетельство, что во время аварии он не был пьяным, которому все лампочки светофора горят одним цветом? И вообще, вменяемый ли ваш свидетель?

И хотя мент отмахивается дурацкими правилами дорожного движения, согласно которым водитель виноват, даже когда кто-то рыбкой летит под колеса авто прямо с тротуара, он вызывает свидетеля еще раз и обязывает его принести справку из дурдома…

Через месяц после этих дел Борщ самостоятельно стал подозревать: может, дурдом и ошибся, утверждая, как у него всё здорово с психикой? Василия Петровича регулярно тягали свидетелем в суд, письменно грозя за неявку и сроком по поводу ложных показаний.

И только когда нервы у борца за справедливость не выдержали окончательно, его навечно потеряли как свидетеля, вывезя из зала суда в интересное заведение больничного типа.

Причем в этот суд он нарывался попасть уже после того, как из опасного собственному здоровью свидетеля превратился в относительно свободного человека. Свободного, но явно со сдвигом в мозгах под кроличьей шапкой, оттого как всё случилось зимой.

Именно зимой в городе произошло стихийное бедствие, которое почти невозможно было предугадать: выпал снег. Дороги и тротуары превратились в сплошной каток, на которых ежедневно ломали руки-ноги все, кому не лень. Так умный человек понимает: кого волнует, что он чимчикует по гололеду с риском для жизни? Никого, кроме него самого. И кто будет сражаться с гололедом? Только тот, кому больше не хер делать. Так разве у слуг народа нет более важных забот, чем обращать внимание на всяких глупостев природы в виде снега и поломанных ног?

Даже не чересчур умный, а относительно нормальный человек может и порадовался бы такому делу. Потому что наши тротуары, благодаря льду, стали ровными. До того, как выпал снег, многие всё равно падали из-за качества асфальта, усиленно намекающего своим видом — только вчера улицы перестали бомбить. Вдобавок, влетев в очередную яму или рытвину на тротуаре в теплое время года, любой желающий, падая мордой вниз, имел сильные шансы смягчить удар. Это ли не конкретная забота о населении при хроническом отсутствии уличного освещения? Ну, упал, так зато лицо не разбито. Если можешь, вставай и иди дальше, смахнув с морды собачье говно. И радуйся: всё-таки здорово, когда дерьмо обильно украшает тротуары почти что ковровыми дорожками. Это, несомненно, повышает безопасность граждан при падении на асфальт с сильными намеками за недавнее ковровое бомбометание.

Зимой такой шары нет. Да, тротуары, благодаря льду, почти ровные. Зато собачье дерьмо, застывая на морозе, не смягчает удары, а совсем наоборот, напоминает из себя окаменелые изваяния малых форм. Борщ грохнулся как раз на такие. Вдобавок сорвавшаяся с трубы сосулька как нельзя вовремя дорбалызнула его по затылку. Ну и что? Ведь шапка удар смягчила, целым остался, а это — главное. Преодолевай трудности; они у нас всю дорогу, как гололед, временные. Тем более, что тут сомневаться не приходится: природа — не власти, она не надурит. Весной всё растает — и лед на тротуаре, и пудовые сосульки, висящие над головой, и собачье дерьмо под ногами.

Наглый Борщ, вместо того, чтобы вести себя, как остальные, стал кипятиться на морозе, доказывая — он больной на голову от природы, хотя, может, и благодаря вмешательству сосульки в его личную жизнь. Ну, хоть бы ноги поломал, мог бы хипишиться, бежать в больницу, чтобы получить дулей в морду от бесплатной медицины. И еще раз убедиться — в этом мире, кроме разных неприятностей, бесплатными бывают лишь чересчур строгие приговоры на суде.

А так легко себе представить: больной, вы говорите у вас ноги сломаны? Вы в этом уверены? Гипс с собой захватили? И рентгена нет? В самом крайнем случае, баксы у вас есть? Так у нас тоже ничего нет. Вон, видите, машина с красным крестом? Купите ей бензин и скажите водителю, чтобы отвез вас в Еврейскую больницу. Там, говорят, вчера полкило гипса было. Чего вы брызгаете слюнями, гражданин, и исходите пеной? У вас же ноги поломаны, а симптомы такие, что с головой не всё ладно. Не орите! У всех ноги! Всем больно! Так, товарищ, или вы идите к… на… или до машины! Ах ты, козел долбаный, тебя не в Еврейскую больницу, а в Слободскую надо. Симулянт хренов! Ножки у него! Вон Маресьев вообще без ног обходился в «Повести о настоящем человеке», на которой мы воспитаны. Так какого сдались ваши нижние лапы после этого подвига? Вот люди пошли: что вытворяют, лишь бы не работать. И другим мешать. Иди отсюда! Как куда? Крепить трудом могущество отчизны можно и в таком состоянии, когда гипса нет. Или, черт с тобой, притащи гипс, где вы только все беретесь на нашу голову? Прутся сюда, а у самих, кроме болезней, ничего нету.

Несмотря на то, что Борщу всё это не грозило, он стал разоряться о каких-то моральных ущербах при фонарях на теле. Вот что значит пересмотр жизненных позиций. Раньше был уверен: так издеваться над простым человеком можно только при проклятом капитализме, а жизнь доказала, где это постоянно случается на самом деле. Зато Борщ на свою голову прочитал в газете, как в штате Невада один клерк подал на свою родину в суд и выиграл дело. Он, видите ли, споткнулся на тротуаре и грохнулся — тоже еще событие из зарубежной жизни. Но этот мистер, оторвав зад от тротуара, не дает интервью по такому поводу, а вовсе бежит в суд.

Буржуазный суд, вместо того, чтобы отправить наглого клерка за решетку на перевоспитание, обращает внимание до адвокатского лепета. Видите ли, в том месте, где мистер спотыкнулся, бугорок на асфальте имеется в пару дюймов, а потому пятьсот тысяч долларов с дорогой родины еле-еле уложатся в понятие морального ущерба, нанесенного мистеру Читояма.

Мало того, что этот нахалюга получает свои деньги, так формулировка процесса звучит до того дерзко и вовсе не антиклеркиально, что поневоле начинаешь подозревать судейских во враждебных родине симпатиях. «Мистер Читояма против Соединенных Штатов Америки»! Чего стоят эти Штаты, когда спокойно продувают процесс и отстегивают бабки собственному клерку? Ни хрена не стоят; пускай даже содержат армию от внешней агрессии, а со своими мистерами справиться не могут.

Зато Василий Петрович Борщ — это вам не какая-то Читояма из оплота мракобесия, служащего исключительно интересам промышленной олигархии. Товарищ Борщ родился в самой лучшей в мире стране. А теперь дружно представим себе фразу на суде: «Товарищ Борщ против Советского Союза». Не получается? Даже под угрозой физической расправы? Хорошо. А формулировку «Господин Борщ против Украины» — это можете себе представить?

Ну, допустим такое, если очень напрячься, через сто лет представить себе можно. Понимая при том: господин Борщ имеет шанс слупить с государства исключительно возмещение судебных издержек из своего кармана. Но этот малоразвитый Борщ начинает вести себя не просто так, с понтом подобная фраза имеет права на жизнь в нашем демократическом государстве, он добивается каких-то прав — вот что самое смешное. Так у него теперь есть право ходить с больной головой среди гололеда с хорошо себе поставленным официальным диагнозом, подтвердившим старые слухи.

После этого бывший изобретатель мог бороться за справедливость безо всяких опасений. У него заделался такой эпикриз, с которым ни одна тюрьма уже не принимает даже для очистки совести. А потому Борщ бескорыстно помогал себе подобным орать всякие глупости за права граждан, потребителей, домохозяек, детей и пенсионеров.

Моргунов прекрасно догонял, что в его схему малохольный Борщ укладывается со своими заскоками на все сто процентов. Непримиримый борец своим видом был хорошо известен в городе, а среди потенциальных пациентов Славки заскачут не только денежные лохи, но и тощие фраера, наезжающие в поисках непонятной никому, кроме Борща, справедливости. Всё будет выходить как нельзя лучше: для двинутого Борща от жизни ничего не нужно, кроме как кому-то помогать, а что станут вытворять в то же время его так называемые подчиненные — уже второе дело. И нужные бумаженции новоявленный директор станет подписывать не глядя. Не потому как в последнее время стал сильно голодный, а оттого, что жизнь его всё-таки чему-то научила, не считая отзывчивости.

Моргунов принял золотое решение. Даже в народные депутаты идут без всяких справок, необходимых каждому водителю. Правильно, вертеть баранкой машины куда ответственней, чем рулить страной. Зачем тогда говорить за какого-то Борща, тоже не отвечающего за свои действия, хотя на него и не распространяется депутатская неприкосновенность. Так Василий Петрович еще лучше любого депутата. Неприкосновенность идет всего на несколько лет. Это сегодня ты депутат, а завтра при большом желании кого-то могут и привлечь, особенно когда ты привык смотреть на всякие уголовные заветы сверху вниз. Зато, в отличие от народных избранников, дурдом обеспечил господину Борщу неприкосновенность на всю оставшуюся жизнь.

Василий Петрович горел от стремления поскорее помогать всем страждущим и убогим под флагом новой медицинско-благотворительной организации, когда Майка Пилипчук доказала: она тоже умеет работать творчески и учиться навыков у старших партнеров.

Майка неторопливо набрала телефонный номер и сладким голоском сказала в трубку:

— Это Скорпион? Здравствуйте… Вас беспокоит состоятельная дама, мечтающая, чтобы вы поскорее ужалили ее в попку…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Капон и Моргунов завершали бумажную волокиту, не забыв обеспечить Майке плавающий пай в своей фирме. Леонид Александрович честно предупредил компаньонов — дел у него выше крыши, которую получило очередное гиппократовское сообщество. Так что, ребята, бросил на прощание Боцман, считайте меня тяжелой артиллерией. А все текущие вопросы будет решать мой зам Пряник. Дергайте его сколько вам хочется, и пусть он только попробует плохо решить ваших проблем.

Проблемы возникли не у Капона с Моргуновым, а у Майки.

— Мальчики, — обратилась она к старшим компаньонам, — мне надо несколько хороших ребят.

Моргунов бросил взгляд в сторону Капона.

— Слава, позвоните сами, — чуть раздраженно сказал старик. — У меня еще столько забот… Я уже молчу за входить в образ, но вы до сих пор не сделали нам заведующего этим… Короче, ваш Борщ — это, конечно… Но нам нужно своего человека в конторе. Который умеет не добиваться справедливостей, а работать. И работать хорошо.

— Капон, мы еще не начали вкалывать, а уже идет торговля за обязанности. Вы же знаете, я сейчас всю дорогу занимаюсь рекламой. Вы хоть догоняете: сегодня без рекламы наши усилия будут стоить ровно ничего. Так что, я дико извиняюсь…

— Хорошо, — согласился Капон. — Я найду человека. Значит, Слава, вы делаете рекламу, всякую презентухис… Только чтобы там никто у фраеров по карманам не шмыргал… Маечка, что ты говоришь?

— Мне надо несколько ребят, — повторила Майка. — И мы получаем рабочую силу.

— А, что, мальчики силой будут заставлять людей приносить нам доходы? — ужаснулся Моргунов. — Майка, ты нарвешься у меня на комплименты…

— Да, Маечка, никакой уголовщины, — поддержал подельника Капон. — Мы теперь работаем почти что честно… Нет, просто-таки честно, потому как станем… Господи, Слава… Во что мы превращаемся? Подумать только, мы будем взносить этой мелихе налоги…

— Но пониженные, — слегка успокоил старика Моргунов. — Потому что мы теперь благотворительность. И вообще, Капон, успокойтесь. Будем башлять, как другие. Разве это деньги? Это слезы…

— Но всё равно, — сверкнул вставным глазом Капон. — Давать им хоть копейку… Анализ мочи с-под моих больных — и то жалко. Кстати, когда надо будет лечить людей?

— Как войдете в образ… — начал Слава, но Майка опять напомнила за свое существование:

— Мальчики, у меня срывается ваше задание.

Моргунов обиженно посмотрел на Майку.

— Или ты не видишь, какой уровень нам приходится решать? На тебе визитную карточку Пряникина, встреться с ним, и всё будет в ажуре.

Моргунов не обманул ожиданий Майки. Господин Пряник сходу проникся поставленной задачей и даже попытался выяснить руками что-то насчет Майкиного телосложения. Пилипчук дала господину Прянику по морде не так, как другие бабы, а как она умеет. Уважение до Майки выросло у Пряника еще раньше, чем фонарь под глазом. Он вызвал к себе изнывающего от безделия Гнуса и обрадовал его новым назначением. С этого дня бригада Гнуса поступала в распоряжение мадам Пилипчук.

Гнус сомнительно посмотрел в сторону Майки, а потом внимательно на морду своего непосредственного руководителя и выдавил из себя: он счастлив оказывать услуги такой очаровательной даме.

Майке пока было гораздо интереснее озадачить не Гнуса, а того, кто родился под созвездием Скорпиона.

— Скорпиончик, — ласково промурлыкала ему Майка, — тебе пора перестать обращать внимание на попки исключительно состоятельных бабушек. Так что кончай эту дискриминацию. Другие девушки тоже хотят своей порции доброты и ласки. Причем не всегда в таком виде, который тебе тоже почему-то нравится.

Скорпион заморгал глазами на морде. Он не понимал, чего от него требуется в этой жизни, кроме жалить в зад всех, кто за это платит.

— Значит так, Скорпиончик, — продолжила Пилипчук. — Ты теперь — состоятельный бизнесмен.Ищешь ласковую подругу за наличный расчет. С твоей стороны.

Скорпион взвился в воздух.

— Майя, ты в своем уме? Как это? Мало того, что я… Нет, я что, не просто должен трахать их бесплатно? Как это? Вдобавок ты предлагаешь еще и платить? При таком подходе к делу у меня может вообще ничего не получиться…

— Скорпион, — в голосе Майки появились железные нотки. — За тридцать долларов ты готов жалить даже супоросую свинью. Так что не строй из себя великого пурица! У него не получится… Получится! Еще как должно получиться.

— Ни за что! — твердо ответил Скорпион.

— А за штуку зелени? — полюбопытствовала Майка.

Скорпион чистосердечно признался:

— За штуку у меня получится даже с гориллой любого пола.

— Вот и хорошо. Слушай меня внимательно. Вот тебе кучка девушек, ищущих богатого спонсора. Раскрути их всех.

— За мою штуку?

— Нет. Это отдельно. В общем, ты должен сделать подробный доклад о них. Если надо, давай подарки за мой счет и даже окажи им внимание…

— Штука сюда не считается! — попробовал торговаться Скорпион.

— Еще как считается, — отрезала Майка. — Или ты думаешь, я плачу бабки за твой путь по газетным вырезкам? Кстати, не вздумай крутить динамо. Выгляни в окошко. Видишь двух мальчиков приятной наружности? Хватай аванс и хорошо врубись: начнешь только думать не то, они тебе устроят место в жизни без дальнейших жалящих заскоков. Но, если я останусь довольна, так и в дальнейшем дам тебе возможность зарабатывать без затрат на газетную рекламу.

Пока Скорпион со своим жалом наперевес оправдывал высокое доверие Майки, а Моргунов осматривал потенциальное здание офиса, Капон тоже не считал тараканов на кухне.

Будущий академик поднялся по крутой старинной лестнице, три раза постучал в двери, сделал паузу и громыхнул кулаком чуть сильнее.

Через пару минут дверь открыла старушка при таком жалобном виде, с понтом она задержалась на этом свете лишь из большого одолжения матери-природы. Увидев перед собой Капона, старушка преобразилась до такой степени, что сразу перестала напоминать своим видом живую мумию с платком на куполе.

— Сколько лет, Капоша, — ласково выдохнула она. — Боже, вот увидела тебя и только сейчас поняла окончательно, как сама изменилась.

Старички сидели в небольшом, модно обставленном кабинете, и Капон удивлялся тому, что здесь бабушка как бы сбросила еще добрых лет двадцать со своих уже несгорбленных плеч.

— Да, Соня, были когда-то и мы рысаками… — почему-то с грустью сказал Капон.

— Это точно. Мне говорили, ты долго лежал на дне, Капоша…

— Соня, только тебе могу признаться — боялся из хаты нос выкинуть, Чернышевского хватал, но фасон додавил. Зато ты, как всегда, при деле?

— Капоша, при деле в наше время? Я вот квартирку через опекунство над собой разыгрываю. Тут еще одна комната при нужном параде… Слушай, как ты меня нашел?

— Через горсправку. Спросил: где мне найти Софью Николаевну Левицкую?

— А Аллу Петровну Рябенко ты не искал? — улыбнулась Соня, наливая коньяк в крохотные рюмочки. — Капоша, как давление?

— Позволяет, Соня. Нет, Аллу Петровну я не искал. И Нюрку Свист, и Марию Гендр… тьфу… я тогда не мог выговорить этого отчества, мадам Лазаренко, она же Роза Шпильберг… Ну, как моя память, старый конь может ходить среди борозды?

— И даже брать на понт, — выпила коньяк старушка. — Ты кому баки заливаешь, Капоша? Он искал Соню Левицкую через справку… Мент бы не отважился вешать мне такую полову на уши…

— Ладно, мадамчик, не кипяти свои нервы. Я понимаю, эта хата записана на Аньку Люкс. Вы же с ней в паре работаете. Как когда-то, пока ты не схлестнулась со мной… Сорок лет. Боже, я плохо себе заметил, как не стало этих лет из жизни. Соня, что же она с нами вытворила, Соня?

Капон рывком опрокинул в себя коньяк. Старушка покачала головой.

— Лучше б на тебя напал склероз, Капон. Ты помнишь, как давал мне слово… Тебя бы на толковище с ним!

— На любом сходняке отмажусь, — поднял руку Капон, — сукой буду, из кичи даже маляву хотел тебе бросить, а потом подумал: зачем такой фее одноглазый урод со вставной челюстью. Если б ты знала, как менты меня трюмили, но я… Никого не сдал, Соня. А ты говоришь — толковище… Люкс что делает?

— Отдыхает пока. Говорит, фраера голодные так на наши дела уцепились, что работать нет никакой возможности. Возраст опять же… Помнишь, как из-за Аньки на ножах дрались? А теперь… Что нам остается — только воспоминания за те времена.

— Соня, — заметил Капон. — Я же знаю, что ты вытворяла в новые времена…

— Перестань, Капоша. Какие дела? Я спокойно беру на пропитание у шести лохов, которые хотят оформить опекунство вместе с хазой. Откидываю Аньке доляну. На что мы еще способны в таком возрасте? Если дождешься моего сегодняшнего опекуна, поймешь, на что только и способны. За три секунды на двадцать лет старше стану, а хотя бы на год моложе — этого не получится и с большим трудом.

Капон нагло ухмыльнулся.

— Соня, мы давно не виделись. И ты забыла, что я… Ну кто тебя знает, как я? Или я поверю, что ты только на это способна? Соня, думаешь мне неизвестно, кто занимался бомбежкой деловых? Ну кто, кроме тебя, способен увести деньги не у лохов, а накалывать приблатненных? И как накалывать, Соня! Уходить вместе с их бабками на глазах всей бригады! Если бы на мне была шляпа, я бы ее уже давно снял.

Соня вместе со своей старой подружкой Аней Люкс действительно сотворила такое, на что не были способны даже менты. Когда бригады наперсточников оккупировали улицы чересчур плотно, менты стали разоряться во все стороны: мы против них можем бороться только штрафами. Это всё равно что ничего не можем. Смотрите, граждане, как они вас дурят: мастырят шарик из поролона и ныкают его между пальцами. И под какой наперсток не тыкайте свои ставки, шарика там в упор нет.

Наперсточники, понятное дело, взвыли. Ах, менты поганые, волчары позорные, чтобы мы за свое слово не ответили?! В чем обвиняете, суки? Мы же честно всех предупреждаем: ловкость рук — и никакого мошенства. А вы, менты, батоны гнусные, бекасы дешевые и прочие эпитеты, нас оскорбляете такими мерзкими подозрениями. Ничего у вас не выйдет! Люди всё равно хотят играть, когда у них нет бабок на роскошное казино.

Наперсточники принялись доказывать свою честность одновременно по всему городу. Вместо крохотных наперстков они стали использовать чуть ли не ведра размерами с помойные баки, шарик из поролона заменил мяч, немножко уступающий по величине футбольному. Ну, что, менты, как теперь этот шарик между пальцами ныкать, если ты не Гулливер? Граждане, начинаем игры доброй воли. Только отгадайте, под каким ведром лежит мяч, и наши бабки уже ваши.

Несмотря на габариты такого подобия рулетки, лохи всё равно попадали на хорошие суммы, потому что главное в этой игре не точный расчет, а элементарное внимание. Бригада разными способами отвлекала взгляд лоха в сторону, пока крупье дергал пародиями на ведра. Больше того, если лох имел хоть малейший шанс на успех, его тут же опережал кто-то из подставных бригады, делая понт: он среди всех такая же посторонняя личность, как остальные фраера.

И вот, представьте себе, наперсточники устраивают очередную дешевую мансу: крупье с понтом отвлекается, и один из его бригады, делающий на себе поголовный вид фраера, поднимает стаканчик. Под ним лежит этот самый мячик. Лох ныряет на туфтовую наживу, ставит бабки, тара поднимается, а мяча под ней уже нет. При этом бригада поднимает рекламный вой за свою честность, потому как такой здоровый мячик между пальцев не заныкаешь, и в рот он тоже не поместится. Игра идет дальше, лохи нерестятся на всю катушку, бабки спокойно себе перемещаются в заданном фраерской глупостью направлении.

И тут неожиданно, после очередной подсказки доброго человека, поднимающего стакан, до катки нарывается старушка. Непонятно, в чем душа держится у этой бабушки в лохмотьях; наперсточникам даже как-то неудобно с ней катать. Некоторые из подставных сердобольно пытаются ее отпихнуть от такого азарта. Но бабанька, зажав в руке ставку, громко бормочет во все стороны: это ее последний шанс в жизни. И при том она охотно отвлекается на привычные действия бригады, пока крупье незаметно меняет стаканчики местами.

Бобанька даже орет вокруг себя: она прожила жизнь и понимает, какие перед ней честные ребята. Умные люди сразу бы врубились: бригада обязана заплатить старухе только за такую рекламу. Но сами наперсточники знают — старуха явно не из их компании, а потому один из мужиков чуть ли не тычет ей в нос пустым стаканом, а потом накрывает им мячик. Дальше старуху отвлекают советами, крупье делает всё, как обычно, и тут начинается самое интересное… Бабка, видать только от сильного склероза, перепутывает стаканчики и ставит на явно пустой. Тем не менее, мячик почему-то оказывается именно под ним.

Бригада начинает рассматривать на крупье, словно он успел оформиться по совместительству на работу в РОВД. Будь на месте трухлявой бабаньки кто-то помоложе и здоровее — тут возможны варианты. Но толпа при виде выигрыша нищей старухи невольно за кого-то радуется, а бригада догоняет: если мгновенно не отдать выигрыш, так вокруг все озвереют до иди знай какой зоопарковской степени.

Крупье исполняет вид радости на лице, отдает свой проигрыш, а бабка, прижимая его к заплатам на груди, радостно орет: теперь ей точно хватит денег на банку краски, чтобы подновить могильную оградку единственного сына. После такого заявления она уходит, совершенно не опасаясь преступных посягательств на свои бабки в виде погони блатных или фраерского налета, а крупье, скрипя сердцем и зубами, хоть как-то использует ситуацию. Видите, граждане, несет он, у нас даже бабушки выкатывают, несмотря на явную ментовскую клевету. Кто еще хочет стать таким богатым, как эта пенсионерка? Делай ставки — и вам тоже будет чем рассчитаться с кладбищем. Только не пихайтесь, я пока никуда не бегу, мне еще есть чего вам продувать.

Через две недели бригады наперсточников, работающие по всему городу, стали сильно опасаться азартной старушки. За то, чтобы выкатать у нее, не могло быть и речи. Старуху отвлекали любыми достойными способами, разве что не били по голове кувалдой, а она всё равно выигрывала. За бабки, что откатала бабанька у наперсточников, она уже могла не только сменить свой наряд сомнительного качества, но и купить завод по производству белил для тех самых оградок. Или место директора кладбища, что не хуже завода. Но вместо этого старуха продолжала разорять наперсточников своим невиданным фартом. Дело дошло до того, что стоило азартной бабушке появиться в зоне работы наперсточников, как раздавался свист шухерного. Бригада пешком разлеталась в разные стороны на четвертой скорости, с понтом с ней не старушка хотела поиграть, а менты устраивали очередную массовую облаву, чтобы через пару часов отпустить крупье на все четыре стороны.

Чересчур фартовая бабонька со своей маниакальной страстью до игры в наперстки стала предметом одного из сходняков. Приблатненные совещались, откуда у пенсионерки появилась такая таска постоянно выкатывать, если образная колода находится в чужих руках? И только когда сделалось известно: против наперсточников выступает мадам Левицкая, все как-то более-менее стало понятно.

Блатные со стажем снисходительно кивали в сторону подрастающей смены; ну что, молодняк, как вам нравится игра с нашим поколением, фуфлогоны? Вам еще расти в мастерстве, чересчур рано себя зихерниками почувствовали. Молодые матюкались, как найдут управу на бабкин фарт вместе с банкой краски за той самой оградкой, на которую она никак не навыигрывает денег. При таких намеках старые воры зверели: ах, вы, гниды, мы вам покажем, ничего святого за душой не осталось. Можно подумать, что у каждого из вас шестьдесят четыре зуба в хавале, раз такое несете. Так за таких речей мы вам их на первый-второй рассчитаем. Мочить других людей из-за дешевых бабок — чем вы лучше фраеров? С Соней Левицкой тягаться вздумали, да против нее даже сталинизма кровавая киксовала. Левицкая скорее будет исповедоваться ментам, чем договариваться с такими дешевками, как вы…

Наперсточники поняли обреченность своего бизнеса и по-быстрому свернули дела. Они стали открывать бары и шопы, а также совместные предприятия, вместо того, чтобы катать мячики среди города.

Соня Левицкая вовсе не была фармазонщицей в таких азартных катках и даже не умела колдовать. Просто в далеком детстве она выучила железное блатное правило: «На каждую хитрую жопу есть хер с винтом». И потому смело, а главное — честно вступала в борьбу с бригадой наперсточников за дополнительные жизненные блага. Причем, приятнее денег для Сони в этом деле было то, что она снимала бабки с ребят, считавших себя самыми хитрожопыми на заданном куске квартала, превращенного в барбут под открытым небом.

Когда у крупье крутился в руках мячик, а несколько человек — на подхвате, так старушка тоже играла не сама по себе. Еще до того, как Левицкая начинала сгорать от азарта, беспечно стреляя шнифтами в разные стороны на призывы подставных, Аня Люкс занимала свое место среди толпы лохов.

Старушка Соня могла себе позволить всякие расслабоны во время катки, потому что Люкс в это время держалась зорче пограничника Карацупы и бдительнее собаки Индуса, вместе взятых. Она следила исключительно за руками крупье куда пристальнее, чем КГБ за всякими отщепенцами по эту сторону кордона. Перед тем, как сделать ставку, Соня Левицкая, охотно отвлекающаяся в разные стороны, бросала беглый взгляд на Аню Люкс. Если напарница моргала левым глазом, Соня ставила на левый от себя стаканчик. Когда Люкс дергалась правым глазом — это на все сто процентов означало, что мячик находится под правым полуведром. Ну, а если Аня вообще не хотела моргать, так Левицкая безошибочно ставила на золотую середину.

Самое смешное, что до сих пор мадам Левицкая иногда жалела своего сильного фарта во время игры с наперсточниками. Она справедливо считала: нужно было порой давать пропуля для затравки и тогда, быть может, шарики до сих пор крутились по всему городу, а менты не лупили себя в грудь, как они доблестно разогнали этих аферистов.

Но наперсточники нашли в жизни новых мест и похоже не сильно жалеют за оставшимся в прошлом бизнесе, сделавшимся прямо-таки классическим прообразом некоторых современных банков и прочих трастов, с которыми не рисковала играть даже мадам Левицкая, в отличие от лохов. Однако, несмотря на возраст, безделье было явно не для характера старушки. Тем более в связи с известными обстоятельствами, при которых жрать всё равно требуется, к активной трудовой деятельности были вынуждены вернуться те, кто завязали по причине преклонного возраста или прорезавшейся совести. Но и в преклонном возрасте всё равно хочется подохнуть вовсе не от голода. А когда зубы целятся на полку по поводу шикарной пенсии, так даже святой может скомандовать своей совести: «Замри и не рыпайся!».

Капон знал — Соня не откажет в его просьбе, потому что никогда не была против крупно заработать.

— Слушай, Сонечка, — сказал разомлевший среди воспоминаний Капон. — Ты не против завязать со своими дешевыми опекунами? И поработать пару часов в день без понтов, а как бы сказать… Короче, это даже не афера, а вполне официальная манса. Будешь получать долю… То есть, зарплату…

— Ты что, Капоша, поехал от старости? — совсем не с прежней лаской посмотрела на него Левицкая. — О чем ты мелешь? Какая такая официально? Вот как это?

Соня ткнула пальцем в сторону телевизора, который всю дорогу работал, хотя Капон и Соня не обращали до него внимания.

В телевизоре сидели два мужика у стола, заваленного продуктами, от каких пенсионеры стали сильно отвыкать после проклятого застоя.

Один из мужиков, смачно чавкая, сказал:

— Хорошее сало!

— Сытые будем, — ответил его собутыльник, наливая водку в стаканы.

— Добрая горилка! — отметил качество продукта дегустатор.

— Пьяные будем! — обрадовался второй.

— А «Украинский дом селенга» вклады принимает! — вроде бы ни к селу, где всё это с понтом происходит, а тем более — городу, брякнул собутыльник.

— Богатые будем! — радостно заорал другой, и на экране вместо его донельзя счастливой морды засветилась надпись: «Украинский Дом Селенга».

— Нет, нам такое не надо! — решительно сказал Капон. — Это совсем для придурков. В семидесятом году мы уже так не работали…

Старушка Соня улыбнулась.

— Капоша, зачем мне твоя афера, когда я со своими не успеваю? Какое твое официальное дело? На хрен оно сдалось? Ты что, попух? Смотри, чему телевизор учит. Ничего не надо делать, кроме как жрать сало и бухать водку — всё равно станешь Рокфеллер. Так после этого зачем говорить за какие-то…

— Слушай, Соня, может, ты меня не так схавала. Короче говоря, на месте стоит только пирамида имени Хеопса, остальные постоянно падают. А наше дело не загремит — это я тебе обещаю. Фраера будут таскать бабки еще быстрее, чем в эти золотые селенги и брульянтовые страховые компании. А главное — потом не станут дергаться: отдайте наши вклады, пускай инфляция их уже почти сожрала. Мне нужен твой опыт, Соня. У тебя есть опыт. Потому ты не куклы станешь вправлять, а сделаешься этим… Короче, кем скажешь — тот будешь. Хоть главный инженер.

— А что за дело? — наконец-то заинтриговалась старушка.

— Пара пустяков. Надо цинковать директора.

— Он, что, мазаный?

— Та нет. Еще лучше. Он больной на голову. Сильно любит бороться за справедливость. Ты только регулируй поток клиентов. С бабками заворачиваешь на нас, а убогих на мозги — прямо в него. Мы же это… благотворительность. Так директор не только все бумажки будет подписывать, но и делать понт за нашу справедливость по всему городу.

— И это всё?

— Ты думаешь этого будет мало? Если, конечно, глаз у тебя прежний. А за твои способности…

В это время раздался звонок.

— О, лошок-опекунчик заявился. Мои способности, Капоша? Кстати, за способности… Я тебе говорю — дай подумать. Потому что сейчас некогда.

— Ну, тогда я свалил, чтобы не мешать, — поднялся Капон.

— Какое мешать? — улыбнулась старуха. — Я под тебя лоха раскручу еще круче.

Соня Левицкая сделалась на двадцать лет старше прямо на единственном глазу Капона.

— Иду, иду! — противным голосом бросила она в сторону двери.

Спорщик вздрогнул. Такой голос не мог принадлежать человеку, который собирался задерживаться на этом свете.

Соня медленно шаркала до двери и еще дольше возилась с замками.

На пороге стоял лох, груженный авоськами. На морде фраера большими буквами было написано единственное желание — скрасить последние дни старушки.

— Как дела, бабушка? — ласково спросил кандидат в опекуны, переступая через порог.

— Как в нашем возрасте, — заскрипела Соня. — Каждый день смерти жду…

— Ну, бабаня, ты это перестань, — чуть грубовато сказал лох, хотя от всей души желал старушке скорее перестать мучаться после оформления всех нужных документов.

— Да, золотце? — снова зашкрябала своим голосом по ушам окружающих мадам Левицкая. — Вот и старичок говорит — выходи за меня замуж…

Лох одарил Капона таким взглядом, словно тот уже убил его родную маму вместе с надеждой на прописку в этой хате.

— Вы подумайте, — с двойным смыслом сказал Капон, старомодно целуя руку потенциальной покойницы и вышел из квартиры.

Соня таки да не теряет хватки, подумал Спорщик, она прямо чистое золото для нашего дела. Если, конечно, согласится. Представляю, как начнет расстегиваться лох после ее прогона за нашу свадьбу.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Капон не ожидал от Славки, что тот еще может чем-то удивить подельника в этой жизни. Тем не менее, после того, как Спорщик заявился но зов Моргунова, он стал подозревать — Славка цинкует старого кореша.

— Слушайте, Капон, — нагло заметил Моргунов, полуобняв какую-то особу неопределенного пола, увлеченно жующую колбасу. — Вы, кажется, нацелились жениться…

— Нет, это Соня понт давила, — брякнул Спорщик, а потом сильно выпучил на Славку вставной глаз. — Вы, что, подслушиваете, где я местами хожу?

— Ни разу, — чистосердечно признался Моргунов. — Я занимался офисом. Вы сделали сиделку нашему директору?

— Почти, — осторожно сказал Капон.

— Так да или нет?

— Через пару дней отвечу. А вы скажите прямо сегодня — где вы взяли за женитьбу?

Моргунов нагло заржал.

— Просто вы уже взрослый мальчик. Вам пора задумываться за семейную жизнь и потомство.

— А в дыню за такие рассказы не желаете? — с угрозой в голосе спросил Капон, одновременно пытаясь понять, кто это так ожесточенно работает челюстями, не обращая внимания на разговор.

— Извините, Капон, — стал серьезным Слава. — Но так дело не пойдет. Вы, что, забыли — у нас не афера, а вполне работа на государственном уровне.

— Ну и что?

— Ни себе чего ну и что? Я вкалываю, как ломовик, забиваю офис с рекламой, а вы пока шлангуете…

— Вы же сами сказали, мне рано принимать из себя вид академика… Кстати, если это не афера, какой к черту Тибетский монастырь?

— Так я и говорю, Капон. Чтобы это была не афера, так вам надо жениться.

— На монастыре?

— Идите в баню. Корочки академика мы и так сделаем, их даже лепить не требуется… Золотые времена… Ну и что? Дальше я начну демонстрировать академика восточной медицины Капона? Кто такому поверит? Тем более с вашей широко известной в узких кругах фамилией. Некоторые менты до сих пор уверены: вы могли народиться только от того Аля Капона, который наводил шорох далеко отсюда.

— И потому я имею жениться?

— Чтобы да, так нет. Вы должны иметь соответствующую фамилию. Без всякой липы. Мы же теперь делаем всё в натуре. У вас есть пару паспортов? Ну и попретесь на фамилию жены вместе с одним из них. А потом примете декоративный вид. Кстати, вот ваша невеста.

Капон пристальнее посмотрел на избранницу своего сердца, по-прежнему не обращающую на разговор никакого внимания.

— Нет, Капон, приглядитесь, какая телочка. Вы просто-таки счастливчик. Я вам уже завидую…

— Так может вы с ней поженитесь? Зависть — плохое чувство.

— Если б я мог. У меня другие задачи. Это вы спустились до нас с тибетских гор. А пока фамилия Капон больше, чем на Чумку не тянет. В общем, фамилия вашей невесты в самую жилу. После бракосочетания вы станете вместо Капон самый настоящий Вонг без фуфеля. Я это сделаю за двести баксов без шума, пыли, очереди и вымотанных нервов. Тогда, при самом пиковом случае, ни одна падла не заорет: «Это не самозванец Вонг, а натуральный Капон! Караул, афера!». Так раз вы станете настоящий Вонг, за какое фармазонство может идти речь?

— А она ко мне приставать не будет? — капитулировал будущий Вонг. — И вообще, вести таких речей при посторонней, пусть даже она станет мне жена. Кстати, сколько дней жена должна действовать на мои нервы?

— Капон, не ловите инфарктов. Она вообще сделается ни при чем. Я всё устрою, вас разведут без второго слова. Вы опять будете холостяк, зато на вас свалится официальное наследство в виде фамилии. И не переживайте за то, что она нас слышит. Ваша невеста знает по-нашему три слова, да и то, если их орать во всё горло.

— Скажите, Слава, где вы нашли это золото? Может, она тут на нелегальном положении? Жрет, с понтами трое суток ныкалась от облавы среди цементного склада.

— Перестаньте своих глупостей. Какие такие нелегалы? Вы бы еще за шпионов вспомнили… Она здесь официально учится в университете, а не батарейками на толчке торгует. Третий курс заканчивает…

— Так чего оно ни бельмеса не петрит в наших рассказах? — спросил Капон.

— Как чего? Она же на факультете романской и германской филологики. Там только иностранные языки учат, а вовсе не наши. Так что готовьтесь до свадьбы, завтра вас в двенадцать запишут, а всё остальное — дело техники за вечнозеленый доллар. Если вы настаиваете на праве первой брачной ночи, то этого я вам гарантировать не могу. Невеста согласна подпустить вас только до своей фамилии. Хотя за пятьсот баксов такая плоскожопая мымра могла бы и не кочевряжиться…

— Я ей дам еще пятьсот, лишь бы не приставала, — зло выдохнул Капон.

— Нет, вы посмотрите на этого супника, — взмахнул руками Моргунов, подвигая невесте Капона банку кабачковой икры. — Он еще выдрючивается. Как Майку щупать, так всегда пожалуйста… Скажите, Капон, а если бы невесту нужно было для нашего общего дела употребить, вы бы тоже рогами в пол упирались?

— Среди других глупостей мне проще мацать Маечку по старой привычке, — признался Капон. — На большее у меня не хватает… Времени, конечно. Вы с ней через переводчика общались?

— Что я, неграмотный? — чуть было не обиделся Слава. — Как каждый порядочный одесский мальчик, я начинал фарцовщиком неподалеку от порта… Так что волей-неволей, но языкам обучен на нужную тему. Короче, Капон, перестаньте греметь своей челюстью от возбуждений. Их вам не грозит. И вообще, пока вы будете бить байдыки перед свадьбой, мне еще надо прикинуть за начальника нашей рекламы. То есть пресс-атташе, или как он там? Всю дорогу забываю эти фраерские названия… Смотрите сюда, Капон, ваша невеста дернулась, слово «атташе» хавает. Вот что значит бакланить на понятном всем жаргоне. Короче говоря, в нашем деле будет на постоянке пассажир, который в прикиде погонит пену лохам через ихнее любимое развлечение — ящик.

— Фраер?

— Или. Какой деловой станет мараться за дешевых должностей среди благотворительности…

— Это вы на меня кидаете намек? — снова попытался обидеться Капон.

— Ни разу. Вы же учередитель, а не говно собачье. Это две большие разницы — учередитель и тот, кто дергается за пайку. Так что, Капон, этот самый Сосисомиди…

— Он тоже ихний студент?

— Нет, он местного производства. А чего вы удивляетесь? Вам можно быть по паспорту Капон, а ему нельзя так, как записано в метрике с рождения? В конце концов, чем мы виноваты, что Боцман… извиняюсь, Леонид Александрович, залепил на свою фирму международную деятельность имени какого-то Брауна? Кстати, этот иностранный Браун, по-моему, шарился в свое время среди нашей Молдаванки… В общем, когда вы не претендуете на венчание и фрак, так завтра начинаете свое восхождение до Тибета, гражданин, пардон, сенсей Вонг. И не обижайтесь, если ваша любимая Майка не успеет побывать на этом бракосочетательном разводе. У нее сейчас валом работы.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Майка Пилипчук не столько вкалывала сама, как занималась трудоустройством неработающих граждан. При этом она не организовывала всяких сомнительных бирж труда, а довольствовалась результатами действий новоявленного дилера Скорпиона.

Честно отработавшее штуку насекомое со своим знаменитым жалом настучало Майке таких подробностей за контингент, ищущий богатых спонсоров на определенные части своих тел, что Пилипчук осталась довольна. Скорпион получил премию и возможность помогать своим жалом всем страждущим, а Майка со спокойной совестью набила стрелу Гнусу.

Получив непыльное задание, Гнус ответил Майке Пилипчук с предельной откровенностью:

— Понимаешь, мадам, я тебе как на духу раскалываюсь… Это очень тяжелая работа. Я же джентельмен.. Воспитание не позволяет. У меня на дам что хочешь подымется, кроме руки.

— Это твои проблемы, — сурово ответила Майка. — Легкой жизни захотел? Неплохо устроился: козлов потрюмить или устроить кому-то экскурсию к полям орошения — и никаких забот. Ты кончай из себя целку корчить. Делай, как задумано.

— Я, мадам, таким только руководить могу. Пойми правильно и не обижайся. Если нужно какого-то гада прижучить или с должника бабки получить — так это робота. Но то, что ты предлагаешь, — чисто садизм. Телки, как ты говоришь, нам ничего не должны. И дорогу они никому не перешли. У меня, между прочим, совесть есть. Как это заставить их работать для блага общества за зарплату, пускай она кажется фраерам потрясной? Это же просто надругательство над личностью хуже фашизма. Мне после такого заснуть станет трудно.

— Короче, ты хочешь соскочить?

— Нет. Я же слово дал. Только просьба будет. Пойми правильно, на работу настрой нужен. Опять же всё непривычно. Ну, сказала бы ты перемочить всех… А так — тяжко. Одновременно совмещать расслабон и работу — этого даже гестапо не выдумывало.

— Не хочешь — не надо, — решительно сказала Майка. — Придется…

— Извини, мадам, — перебил ее Гнус. — Я же тебе говорю, просьба есть. Это дело возьмет на себя Сучок. Я буду за него в ответе. Всё равно Сучок — мой человек. И то, что ты предлагаешь, — для него одна радость. А мне, скажу, как маме, одно расстройство. Не взыщи, мадам, колюсь тебе прямо.

— Знаешь, Гнус, мне это тоже не сильно по вкусу, — призналась Майка. — Но что делать? Мы же теперь вовсе не блатные, а становимся государственными почти что служащими. Значит, все переживания побоку. Сучок твой справится?

— Он с кобелями справляется. Настоящими. Так что поработать с сучками ему одно удовольствие. Между нами, мадам, он свою кликуху из-за них получил. И не столько он Сучок, как сучий папа. Он рад будет такой работе, а мне эти дела — сплошное нервотрепство.

После того, как Гнус озадачил Сучка, тот резко перестал щелкать телевизионными программами и стал чересчур выходить из себя от радости предстоящей работы. Сучок даже где-то в глубине души сделался благодарен Гнусу за предстоящее дело. Потому как в последнее время он стал рассматривать на себя, с понтом на приставку до телевизора.

Сучок не сильно любил торчать перед ящиком, пугающим за события на планете и фильмами из красивой жизни. Но тем не менее он терпеливо дожидался рекламных блоков и судорожно всматривался в телевизор. Стоило только появиться на экране надписи, читаемой вслух монотонным голосом диктора за кадром, как Сучок хватался за ручку чисто с яростью прирожденного графомана.

С тех самых пор, как телевидение стало работать методами, за какие раньше блатные не смели мечтать, Сучок вкалывал усиленными темпами. Прежде его трудовые будни были не столь насыщенными; очень много времени занимала исключительно техническая сторона дела.

А как же иначе? Увести у фраера какую-то ксиву даже из вторика можно за две секунды, имея знаний на три класса общеобразовательной школы. Зато потом сколько нужно набегаться, каких поисков вести, чтобы выйти на того самого лоха и продать ему его же собственные документы. Это же надо быть чуть ли не следователем. Хорошо, если паспорт выбивается, А когда водительские права? В них же прописки нет. Каторга, а не работа.

Зато теперь не жизнь, а лафа. Только успевай фраеров бомбить. Телевизор сам остальное делает, с места рыпаться не надо. Потому стоило Сучку услышать вытекающие из динамика слова за объявления, как он увеличивал звук и хватал карандаш. Среди дурацкой рекламы, дававшей сердцу не больше, чем уму, попадались очень стоящие сообщения.

Сучок старался пропустить мимо ушей всяких глупостей за самые дешевые цены и возбуждался только при рассказах типа: «Вчера в 14.30 из автомобиля на Старопортофранковской улице была утеряна папка с документами на имя такого-то лоха. Просьба нашедшего вернуть за вознаграждение в СКВ. Анонимность гарантируется. Звоните по таким-то телефонам».

Благодаря телеафише, Сучок здорово срезал объем поисковой работы и неустанно старался помогать рассеянным людям находить всякую нужную им печатную продукцию в виде водительских прав, заграничных паспортов и бизнесячих документов. Он даже стал рассматривать на себя, с понтом сделался меценат. Ему таки да было чем гордиться: благодаря Сучковой заботе за склерозное население, телевидение шпарило хорошо оплачиваемую рекламу все возрастающими темпами. Сучок был скромный парень. Другой бы на его месте кинул намек в сторону телебашни: не желаете ли платить мне как рекламному агенту?

Свою кличку Сучок получил не по скромности или потому, как произошел от дерева, а вовсе из-за пристрастия к схваткам и подвигам. Сучок по натуре решился на такое, до чего способен только настоящий мужчина, постоянно испытывающий желание нарваться на опасные приключения, хотя первоначально его кликуха меняла вариации от Сучкина до Суковрезова.

Профессия Сучка была не просто необычной, а местами опасной. Со школьной скамьи Сучок усвоил: в жизни всегда есть место подвигу, а потому косил от армии с таким усердием, с понтом его тянули не в Вооруженные Силы взлелеявшей его отчизны, а в какую-то сомнительную Армию спасения. Отмазавшись от липучего военкомата борщовскими симптомами, Сучок стал доказывать: он кто хочешь, но не трус. И даже местами где-то юный натуралист.

Вооружившись мешком, канатом-удавкой и сучкой собачьего происхождения, Сучок терпеливо, по-партизански торчал в засаде между деревьев парка Шевченко. Его напарник в это время трусливо отсиживался в автомобиле, вооруженный таблетками от давления и инвалидными знаками на лобовом стекле.

Знаки без слов объясняли всем любопытным: это не просто машина, а средство протезирования. Хотя инвалид первой группы, ожидающий Сучка, при большом желании мог перегнать бегуна-разрядника на своих донельзя парализованных ногах без клофелинового допинга.

Обязательным условием успешной операции Сучка были не только мужество, героизм и бесстрашие при куске каната, но и течка примкнувшей до него сучки с хвостом. И, когда люди, выгуливающие в парке своих чересчур породистых младших братьев в ошейниках, давали им относительную свободу гуцать без поводков, кобели моментально устремлялись на приятный запах с подветренной стороны. Несмотря на то, что у кобелей были такие родословные, о которых их хозяева не могли мечтать лично для себя, собаки всё равно вели себя не согласно благородному происхождению, а законам дикой природы.

Стоило кобелю взгромоздиться на четвероногую напарницу Сучка, потеряв всякую бдительность по поводу самозащиты, как тут же из-за дерева вылетал гицель без патента, зато при мешке и канате. Не позволяя собакам окончательно сделать то, что он сам хорошо любил, Сучок засовывал кобеля в мешок всеми доступными способами, а потом гнал до инвалидной машины, сильно напоминая Деда Мороза без бороды и длинного тулупа.

Хозяева породистого донжуана хрипли в воплях среди парка, а машина с их жизненной отрадой хорошо себе убегала из-под запрещающих знаков. Всё остальное было делом той же техники: Сучок спокойно дожидался, когда телевизор начнет разоряться за пропажу любимого тузика определенной породы и готовность выложить СКВ при его находке, а потом пер в свой домашний вольер, из которого при большом желании мог сколотить пару разнокалиберных упряжек для пробега Анадырь — Аляска.

Но север мало интересовал Сучка у любом виде. Ему было гораздо интереснее дарить людям радость и душевный покой, возвращая им случайно обнаруженную пропажу.

Я же вижу, собака породистая, радостно рассказывал хозяевам тузиков Сучок, не переживайте, на последние деньги кормил ее, как положено, парной телятиной. Лохи, бывшие на седьмом небе от счастья, расставались с баксами так легко, что со временем Сучок стал рассказывать о наличии балыка в собачьем рационе. Счастливые хозяева целовали Сучка не менее пылко, чем своих любимцев, и душу самозваного гицеля переполняло не только чувство гордости за хорошо выполненную работу, но и радость при виде такого семейного воссоединения.

Однако со временем Сучок немножко стал опасаться, что примелькается в кругу собаковладельцев. Потому как, где ни потеряется породистая шавка, как правило, нуждающаяся в лечении, так тут же объявляется один и тот же человек, совершенно случайно спасший ее от живодерни. Это что, у него на роду написано быть фартовым на находки исключительно в собачьем виде? Так недолго нарваться и на дурные подозрения. Словом, Сучок вернулся до таинственных пропаж из закрытых автомобилей, сильно жалея, как при этом не может проявить того мужества, на которое был способен при ловле клыкастых эквивалентов свободно конвертируемой валюты.

Хотя телевизор продолжал разоряться за постоянные склерозы лохов по поводу утерянных документов, Сучок, кроме бабок, не получал от работы других моральных удовлетворений. Зато, когда Гнус, имеющий десятину от каждой выловленной на его хуторе псины и пропавшего портмонета, озадачил Сучка, тот не просто воспрял духом, а стал сильно потирать руки от радости предстоящей работы. Он тут же выдернул по телефону обезножевшего напарника, и тот, при своем давлении, по-быстрому поскакал пешкодралом к компаньону.

Напарнику было всё равно, кого станет отлавливать Сучок: кобелей собачьего происхождения или сук в людском обличье, лишь бы капала монета. И то, что рабочее место собаки с течкой в их шобле занял Скорпион со своим жалом, его тоже не смущало. Как бы ни было, трудовые гицельские навыки помогли Сучку в течение одного дня блестяще справиться с заданием Гнуса.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Майка Пилипчук с удовольствием смотрела на цветник, собранный стараниями Скорпиона с помощью надежных помощников. Сам Скорпион скромно сидел в кресле и делал на себе какой хочешь вид, кроме богатого и щедрого спонсора. Пять центровых телок бросали на своего бывшего благодетеля такие взгляды, какие обычно вырываются из зрачков огнеметов.

— Значит так, девочки, — начала тронную речь Майка. — Я пригласила вас…

— Это называется приглашением? — попыталась возмутиться одна из девушек, но Майка прошла чересчур хорошую школу, чтобы позволить широко раскрывать на себя рот.

— Заткнись, проблядь дешевая! — рявкнула Майка. — А то я тебе курс молодого бойца устрою!

Девушка на всякий случай проглотила это обещание на полном серьезе.

— Значит так, девочки, — смягчила тон Майка. — Вы ничего не бойтесь. Мы сейчас находимся вовсе не во дворце с гаремом, а на даче нашего благотворительного заведения для отдыха сотрудников. Я пригласила вас сюда, чтобы предложить работу.

— А если мы не согласимся? — не выдержала одна из куколок.

— Согласитесь, — уверенно сказала Майка, — а куда вам деваться? До трассы пять километров… То есть, извиняюсь, я не то говорю. Девочки, вы просто не знаете, до чего я понимаю ваши чувства…

— Интересно, как это? — снова перебила Майку куколка.

— Запомните на дальнейшее одну вещь. Я за вас отвечаю, и потому вы меня должны слушаться. И не перебивать. Отвечаю сразу на ваши немые взгляды, чтобы не было никаких дурных вопросов. Вы же все скромные девочки. Вы хотите сидеть в своих уютных гнездышках и скрашивать жизнь любому мужику, лишь бы он не был жадным. Скажу честно, меня привлекла только ваша скромность и нераспущенность. Если бы вы были плохими девочками, вы бы не заводили всего одного богатого бойфредика. Даже если он женат. Вы — хорошие девочки. Вы тихо сидите дома, а не бегаете по панели в поисках клиентов, не отстегиваете с заработков ментам, сутенерам, врачам, как те дешевки, которые позволяют себя трахать чуть ли не в подворотнях. Я больше скажу. Вы до того скромные, что даже не мечтаете о работе за границей под видом танцовщиц или официанток в варьете с отдельными номерами. Но и этого мало. Вы такие скромные и стыдливые, что никогда бы не согласились участвовать в конкурсах «Мисс Бюст» или «Лучшая задница». Я вообще до сих пор удивляюсь — может быть, вы все умудрились сохранить целки, а, Скорпиончик?

Девушки перевели внимание с Майки до своего бывшего щедрого друга.

— Так вот, скромность не позволяет вам обнажить исключительно грудь перед публикой. Вы на это никогда не пойдете. И в фотомодели по той же причине… Зато один-единственный друг, который сам заинтересован хранить рот замком, это совсем другое дело. Так что вы будете со мной работать. Мне нужны именно скромные девочки, а не известные бляди. Они бы от счастья визжали, если б я им предложила здесь места.

— У вас публичный дом? — снова не выдержала куколка, широко раскрыв глаза.

— Разве я похожа на бандершу? — усмехнулась Майка. — У нас не публичный дом, а благотворительное заведение. Пора вам, девочки, заниматься общественным и полезным трудом. Вы не переживайте, мы берем всё на себя. Жить будете в хороших условиях, зарплата — не те копейки, что вам спонсоры кидали… Девочки, вы же такие хорошенькие… От одного вашего вида у больных поднимется настроение. Люди начнут лучше себя чувствовать, как при виде цветов. Вы потом станете гордиться тем, как приносите пользу обществу. За очень хорошие бабки.

— А если я не соглашусь? — капризно протянула куколка. — Мне ничего не будет? Учтите, я в милицию могу…

— Конечно, можешь. Я ведь никого силой не заставляю. Это же не наши методы, а спонсоров, которых вы обслуживаете. Кстати, этот скромный домик принадлежит теще одного из тех, к кому ты собиралась обратиться. Девочки, в вашем возрасте нельзя быть сильно наивными. Ты мне веришь? — обратилась Майка к куколке.

— Нет, — решительно отрезала она. — Мне можно отсюда уйти?

— Конечно, — охотно согласилась Майка. — Ты думала, я тебя умолять буду? Да ты сама станешь просить, чтобы я приняла твое заявление на работу.

Остальные девочки напряженно ждали, чем закончится этот диалог.

— Тогда я ухожу, — решительно сказала куколка.

— Ну, зачем же так? — удивилась Майка. — Я ведь сама женщина. У нас с тобой такие ножки… Их беречь нужно. Тебя отвезут домой. Будешь втайне от родственников и друзей спонсора обслуживать. Главное для тебя ведь даже не деньги. А чтоб никто ничего не узнал.

Куколка на всякий случай затормозила у двери.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что уже сказала, — спокойно заметила Пилипчук. — Скорпион, позови водителя, пусть отвезет ее домой.

Майка бросила взгляд в сторону и заметила, что другие приглашенные явно порывались занять свободные места в автомобиле.

— Кстати, девочка, дома тебя уже спонсор ждет. Повезло, будешь сразу двоих бизнесменов иметь.Представляешь, сколько денег и подарков…

Майка прервала фразу, потому что в комнату вошел Сучков со своим знаменитым собачьим канатом. Куколка с отвращением посмотрела на него, остальные девушки на всякий случай заняли прежние места в портере.

— Вот пока один твой спонсор объявился, — поведала Майка.

— Как это?

— Очень просто. Скорпион, сколько ты на нее потратил?

— Триста баксов, — мгновенно продал коммерческую тайну бойфренд всех приглашенных.

— А теперь тебе штуку заплатят. Довольна?

— Я вам не проститутка! — зло выдохнула куколка. — Я…

— Да знаю я, кто ты, — усмехнулась Майка. — Конечно, ты не проститутка. Мне, еще раз говорю, проститутки не нужны. Мне нужны сотрудницы. Скромные, о которых не шелестят в городе. Которые не светятся по кабакам и гостиницам, не гуляют с кем ни попадя. Изображения которых не имеют фотографы и менты в своих досье… Но раз ты не хочешь — продолжай в том же духе. Сейчас тебя отвезут домой, и начнешь оказывать своим спонсорам внимание. Не за триста баксов, а за штуку. Тебе ее заплатят, будь спокойна. А потом можешь обращаться хоть в ООН, хоть в прокуратуру. Не знаю, будет это или нет, но шанс попасть в больницу ты имеешь.

— Может, вы меня просто убьете? — решительно сказала куколка. — Так проще будет.

— Это хорошо, что ты не из пугливых, — одобрила Майка. — Мне как раз такие нужны. Ты говоришь: так будет проще. Да, для тебя — может быть. Но нам этого не надо. Знаешь, несколько дней назад одной девочке сильно не повезло. Она трахалась с кем ни попадя, так один клиент попался — зверь, не приведи Господи… Даже если его кто-то искать начнет, девочке от того не легче… Словом, Сучок тебя отвезет, заодно вторым спонсором станет. У него такие наклонности… Всякие хлыстики-ошейники… А второй — так тот вообще помешался девушкам шишки еловые дарить. Их потом без хирургического вмешательства даже в нашем центре никто не отнимет. И знаешь, что им за это будет? Ровным счетом ничего.

Куколка нагло ухмыльнулась.

— Я не обманываю. Вот твое объявление, паспортные данные, естественно, известны. Легко найти след и понять, что его давала именно ты. Это я будто следователь рассуждаю. Значит «Очаровательная девушка сделает реальными ваши самые смелые эротические мечтания за финансовую поддержку»? Поддержка у тебя будет. Получишь среднегодовую зарплату. Без обмана. Так имеют право ребята за такие деньги на свои эротические фантазии? Имеют. Ты сама об этом пишешь. А фантазии у них — не приведи Боже. Но они платят. И ты думаешь, после этого пройдет статья за изнасилование? Так даже если ментов заставят, глупая моя, они с твоими объявлениями только руками разведут. Особенно, когда Скорпион им о твоих способностях расскажет. Зато в городе будут говорить об этом случае, скромница ты наша. После, конечно, желающих на тебе жениться… Да что я рассказываю, тебе домой уже пора, спонсор нервничает. И Сучок тоже. Кто еще домой хочет?

Желающих, кроме Скорпиона, явно не находилось. Куколка неуверенно посмотрела на молчащего Сучка, вернулась на свое место и тихо сказала:

— Я просто не поняла, что конкретно вы хотите предложить.

— Вот именно, — поддержала ее очаровательная брюнетка, предпочитающая, согласно рекламе, такие же контакты, как в свое время Майка.

— Сучок, пойди погуляй. Ты Скорпиончик — тоже, — бросила Майка и предложила девочкам:

— Давайте кофе пить. За ним обо всем и потолкуем.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

В свое время Максим по кличке Горький отдал дань нашей портовой ночлежке. Спустя много лет он встретился с почитателями своего таланта почти на том же месте. За разделяющие эти события годы Горький стал известным писателем, и на творческую встречу до него устремилось немало любителей литературы со своими опусами в руках и шкурными интересами за пазухами.

Стоило Горькому перестать рассказывать за свои мытарства на чужбине в поисках нужных образов, как до него прорвался молодой банабак Янис Сосисомиди и начал настойчиво одаривать буревестника революции какой-то пухлой папкой.

Не успел Горький поинтересоваться, чего в ней лежит, так Янис без лишних вопросов стал колоться писателю. Банабак, подобно товарищу Горькому, тоже босяковал среди портовых складов и всю жизнь сознательно брал пример с Челкаша и его создателя. Потому вовсе не лепил горбатого, а исключительно себя по подобию товарища Максима. И тоже решил стать писателем, изложив на бумаге подробную автобиографию в виде романа «Моя жизнь», которую товарищ Горький непременно должен прочесть.

Писатель Горький культурно сделал на себе вид: ему таки да больше нечего делать, кроме читать банабаковские мемуары. Но, когда он прикинул на руке вес янисовского романа, краем глаза заметив, как подбираются до него другие почитатели с рукописями, резко поскучнел. И тогда Горький, чтобы поддержать творческий порыв масс, накатал автограф прямо на титульном листе с надписью «Моя жизнь», нечто вроде «Ваше произведение — это что-то, не останавливайтесь на достигнутом, жму руку. Максим Горький».

Если бы писатель представлял, чем имеет закончиться история с его автографом, так, иди знай, он бы лучше прочитал этот роман. Максим Горький слишком хорошо относился до людей, которые не сделали ему ничего плохого, и просто не мог догадываться, до каких последствий доведет многих из них скороспелый автограф.

Вооруженный письменным свидетельством главного пролетарского писателя, Янис Сосисомиди стал устраивать своей рукописью террор, не хуже сталинского. Этим романом, разукрашенным надписью великого писателя, он доводил редакции до повального умопомрачения, а отдельных людей так вообще до больничных коек.

Несмотря на горьковскую оценку, многочисленные вредители от литературы в один голос стонали по поводу «Моя жизнь» и отказывались читать роман дальше третьей страницы, даже если Сосисомиди начинал разоряться: они выступают не столько против него, как враждебно относятся до мнения рабоче-крестьянского классика. Что явно указывает на их скрытую буржуазную сущность и зависть до литературного таланта автора — пролетария. И местами, а то и изо всех сил, быть может, они являются пособниками классовых врагов, кладущих жизнь, лишь бы уничтожить Страну Советов вместе с янисовским романом.

При таких намеках редактора бледнели, жрали валидол, но тем не менее вежливо советовали автору доработать свое произведение. В ответ на такое реакционно-редакционное вредительство Сосисомиди продолжал пугать их подрасстрельными выводами. «Значит, не хотите, чтобы советский народ воспитывался на романе, на великом произведении эпохи, которому дал высокую оценку сам Максим Горький? — подозрительно спрашивал Янис, пытаясь всунуть назад в руки очередному редактору чересчур замацанную папку. — С вами всё ясно, НКВД пока сюда не добрался. Ничего, всему свое время».

Несмотря на устные предисловия до замечательной книги, потеющие от страха редактора отпихивали роман назад автору. В эпоху кровавого террора они явно предпочитали иметь дело с органами, чем печатать такое произведение. И делали это не потому, что стояли на защите интересов читателя и литературы.

Заставить кого-то читать книгу Сосисомиди в типографском виде можно было только по декрету Совнаркома — это редактора хорошо себе понимали. А еще они легко пришли до вывода: если роман «Моя жизнь» не увидит свет, так органы, вполне возможно, и не пошлют их в Сибирь или до стены. Но когда такое замечательное произведение будет опубликовано, так сомневаться в собственной преждевременной кончине лишний раз не придется. Пусть даже имеется индульгенция от канонизированного Горького, кто станет обращать на нее внимание, когда прочитает пару страниц «Моей жизни»?

Редактора оказались правы в своих выводах с возможными летальными исходами. Это подтвердила жизнь на примере литсотрудника Додончо, у которого сердце оказалось неважно подготовленным до постоянных встреч с Сосисомиди, устраивающим в парадном редакции засады с рукописью и горьковским мнением.

Роман «Моя жизнь», между прочим, оказался таки да произведением, влияющим на судьбы людей даже в ненапечатанном виде. Потому что из-за него товарищу Додончо посчастливилось умереть от инфаркта за рабочим столом по собственному усмотрению, а не именем советского народа совсем в другом месте.

Если бы Янис Сосисомиди знал, стольких людей он достал своим так и не опубликованным романом, то банабак в отставке загордился бы еще больше, чем горьковским автографом, как его жизнь не прошла даром. Сын Сосисомиди наотрез отказался идти по папашиным стопам с фамильной реликвией «Моя жизнь». И потому всю почти что нерастраченную ради литературы отцовскую любовь Янис стал тратить на внука, когда у него уже не осталось сил бегать по жизни со своим романом под мышкой.

Старый Сосисомиди завещал внуку не только «Мою жизнь», но и свой литературный талант вместе с кепкой, именем и фамилией. Он ежедневно вбивал в голову маленького Яниса — наша фамилия всё равно зазвучит, и в конце концов ребенок стал не понимать: разве как-то может быть иначе?

Хотя папа Яниса номер два старался не брать в руки книжек по каким-то одному ему известным причинам, мальчик с ранних лет доказывал — он истинный внучок своего дедушки. Однако, когда Янис опублишковал свое первое стихотворение, дедушка уже не мог порадоваться тому, что семейная фамилия в конце концов украсила печатную продукцию.

Продукция была выпущена заводом имени Октябрьской революции, что в общем-то не самое главное. Основное заключалось в появлении фамилии Сосисомиди в напечатанном виде. Не на заборе возле их дома с разнообразными комплиментами в адрес Яниса, а на страницах многотиражки. К тому времени старый Сосисомиди благополучно перебрался с этого света туда, где наверняка разгоняет чертей и ангелов одним видом своего испытанного временем средства под названием «Моя жизнь».

В отличие от дедушки, Янис считал себя не прозаиком, а поэтом и пытался всех в этом убедить. Поднакопивший жизненного опыта перед тем светом автор «Моей жизни» успел поделиться с внуком, как сделать, чтобы от его рифмованной продукции не смог отбиться даже Господь, а не то, что редакторы каких-то заштатных газет. Зачем лишних слов, когда поэт Сосисомиди имел шанс печататься действительно где угодно за пределами этих самых Штатов, пускай на очень ограниченной для литературы территории. До счастья Яниса, он не понимал: литература и его творчество — это две большие разницы.

Янис Сосисомиди, подобно дедушке, полностью посвятил себя творческой жизни, а в свободное от марания бумаги время набирался опыта в рядах инженеров, дворников, сторожей, истопников. Он трудился где попало, лишь бы его не заставляли работать. И не мешали писать стихи. Хотя главным для Сосисомиди был не сам творческий процесс, а его финал. Он был готов писать что угодно, лишь бы это публиковали, пускай и на заборе. У Яниса таки да имелся определенный талант: своими нудностями Сосисомиди мог вымотать нервы у бронзового статуя. И в конце концов его продукция появлялась на страницах газет, переполняя радостью сердце автора, видящего свою фамилию в напечатанном не на машинке способом.

Янис не зря избрал путь до славы, используя советы дедушки, роман которого газеты не могли печатать хотя бы потому, что он был толстым. Зато стихи — совсем другое дело. Они мало того, что короткие, так в неслыханно расплодившихся многотиражных и районных газетах только рады, когда до них приходит шаровая продукция. Такое там положение: пара литсотрудников потеют с утра до вечера над статьями, попутно сочиняя письма трудящихся самим себе, статьи командиров производства и рассуждения за подписями нештатных корреспондентов, которых в редакциях никто никогда в упор не видел. А тут сваливаются, как облегчение, шаровые строки, занимающие свое место в рубрике «Творчество наших читателей» и здорово срезающие объем редакционной работы. Кого волнует качество стихов, если партком понимает в этом деле не хуже, чем во всем остальном производстве? Зато, благодаря янисам, пухнет редакционный портфель вместо голов корреспондентов — чем бы еще заполнить пустоту между постановлением партийного комитета, сообщением о ремонте фермы и прогнозом погоды.

Редакции, в которые, до счастья творческих коллективов, Сосисомиди не мог прийти лично, он бомбил через почту. Каждый шедевр поэта был отпечатан на машинке через десять копирок, и многие газетчики стали задавать вопрос автору: вам не кажется, что эти стихи мы печатали год назад? Чтобы снять с себя такие подозрения, Янис делал от руки приписки даже на восьмом экземпляре произведения «Новые стихи!» и разгонял их по тем направлениям, где работала почта. При этом Янис немножко недоумевал: какого хрена редакциям задавать дурные вопросы? Можно подумать, год назад. А что, в этом году Первое мая отменили?

В таких рассуждениях легко откопать здравый смысл и понять метод работы свихнувшегося на самом себе поэта. Он гнал не просто стихотворения, а непременно привязывал их к какому-то событию, обозначенному в календаре красным цветом, и даже если эти стихи, по мнению редакции, не дотягивали до вершины поэзии аж областного уровня, их все равно печатали. А где, к примеру, еще набраться свежей стихотворной продукции, посвященной Дню железнодорожников, ведомственной многотиражке «Паровозный свисток»?

На железнодорожниках Янис не зацикливался; он давным-давно понял: главным локомотивом его творчества на страницы газет должен стать даже не бронепоезд, а образ вождя. Зато дальше всё пойдет, как по маслу, на качество которого явно повлияли стихи «Мелодия труда», опубликованные в районной газете «Червоне дышло», находящейся за двести километров от ближайшего театра.

Сосисомиди сделал точный вывод и таранил Ильичом все газеты, начиная от «Гудка пастуха» Надднипрянского района и заканчивая такими крутыми изданиями как овидиопольская городская газета «Маяк коммунизма».

От стихов Сосисомиди в редакциях уже стояли на ушах, но попереть против залепленного им образа мало кто рисковал. А когда Сосисомиди лично заявлялся до редакции, так у него были готовы даже взять интервью, лишь бы поэт поскорее потерялся за дверью.

Союз писателей стонал от Сосисомиди не хуже других, но стойко не пускал его в свои ряды, скорее всего, опасаясь сильной конкуренции. Сам поэт не останавливался на достигнутом и продолжал ловить кайф от своих подписей, распечатанных тысячными тиражами. Дело дошло до того, что, на зависть профессиональным поэтам городского пошиба, один стих, посвященный великому Ленину, опубликовали аж в черкасской области, а спустя два дня — в винницкой:

Опять читаю Ленина тома,
Как будто строю новые дома —
Растет порыв светлеющей души.
Опять читаю Ленина в тиши.
В просторном зале, где сидят со мной
Моряк, учитель, токарь, звеньевой,
Художник, электроник, два врача —
Всех освещают мысли Ильича,

(Здесь и далее стихи А.Яни (прим. автора))

накатал Сосисомиди в десяти экземплярах к очередной годовщине вождя и сразу врубился за верность своего метода, разослав эти замечательные стихи в «Моряк», «Учительскую газету», «Токарный станок», «Широкий лан», «Советский художник», «Медицинскую газету», а также в журнал «Советское кино», приписав рядом: стихи написаны автором под влиянием Ленина и кино «Приключения Электроника». Хотя в своем произведении Янис писал слово «электроник» с маленькой буквы, его стих редакция не напечатала, скорее всего, из черной зависти к провинциальному супергению. Тем не менее Сосисомиди понял — им найден верный путь размножения подписи под стихами, а потому между созданием мелких произведений сочинял громадную поэму. Он описывал, как под влиянием Ленина работают представители еще десяти тысяч профессий, имеющие многотиражные рупоры парткомов их предприятий.

Вы думаете, его творчество не печатали? А художники, врачи и особенно токари завыли — не хер нам больше делать, чем читать тома Ильича и подзаряжаться от его мыслей в просторном зале рядом с бездельником Янисом? Ничего подобного, ни разу не завыли. Может, потому у нас такая медицина, если, вместо повышать квалификацию, врачи заняты столь замечательным самообразованием?

Из года в год Сосисомиди повышал уровень творчества и значимость его автора в собственных глазах. Зато при виде Яниса глаза многих журналистов так перли из орбит, что их можно было вставлять на место молотком. Те, до кого поэт вламывался в кабинеты, чувствовали себя не хуже, чем их предшественники во время встреч с дедушкой Сосисомиди. Однако времена и чужие ошибки делают людей мудрее. Редакции понимали: легче печатать Яниса, чем что-то ему доказывать. Но при том намекали за общение по переписке, чем дали поэту еще один козырь.

Сосисомиди догнал — он принадлежит до редкой мужской породы, о которой девушки говорят: ему легче дать, чем объяснить, почему я не хочу. Тем более, что стихоплетство всё чаще заменяло Янису секс в любом виде. А потому он начал тратить на конверты для стихов больше половины зарплаты, чем сделал жену еще недовольнее.

Жена была единственным человеком, которого Янис боялся, в отличие от слабохарактерных газетчиков. Он старался не нарываться на ее характер и еще глубже зарывался в свое творчество.

Со временем люди стали догонять: всю глубину этого творчества может понять исключительно психиатр. И вовсе не потому, что в году уже не оставалось дня, в честь которого Сосисомиди не накатал криков своей души, явно мятущейся по поводу любого события: от прихода весны до рождения тройни у кошки соседа.

Кто же придумал сентябрьские трели?
И для чего нужно в школу стремиться?
Это заботится дедушка Ленин,
Вас приглашая расти и учиться.

Хотя кое-кто понимал: дети учились в школах еще до появления на свете этого заботливого дедушки, отказать Янису в публикации было себе дороже. Воодушевленный Сосисомиди продолжал заменяющие секс упражнения на бумаге и втягивал в это дело редакторов, сношая им мозги рифмованными извращениями. Некоторые журналисты проявляли характер, не разделяли таких взглядов и хотели другой интимной жизни. Поэтому робко отписывались Сосисомиди стандартным советом за учиться у классиков. Однако, Янис, помня жизненные уроки своего настоящего дедушки, а не того, на котором въезжал на газетную полосу, запасся на всякий случай индульгенцией. И тут же довел ее до сведения колхозников через районную газету «Заря Октября».

Мне Луконин сказал,
что перо мое крепче стихий,
Что, пером, обладающий,
стал я подобен магу,
Что могу я писать
семицветные чудо-стихи…

Что, значит могу, когда надо, а особенно — хочется? Редакции заваливались стихами с проникновенными строками: «Но тише! Замирает сердце: Ленин о мире говорит с броневика» — это, понятно, создано ко Дню танкиста; «Я думаю, что может только солнце сравниться с Конституцией моей» — козе ясно, когда надо печатать, ну а творческие удачи, вроде «Пересматривается многое заново — работать ударно, ритмично, планово. Такая теперь у нас привилегия. И в этом Партии нашей стратегия», публиковались в те будние дни, когда Янис не знал о каком-то выходящем из ряда вон событии, вроде пуска станка после капремонта на «Центролите».

Янис, как хороший внук, постарался протащить вслед за собой в творческое бессмертие не только образ вождя, но и родного дедушки, опубликовав юбилейное стихотворение по поводу создания герба Страны Советов.

Был герб царей разбит, как трон,
Заржавел, разломался.
Дед говорил мне: в луже он,
Герб царский тот валялся.

Со временем поэт Сосисомиди врубился за необходимость подъема на следующие высоты. Перед тем, как опустить в ящик порцию конвертов с поэзией, он начал катать сам себе рекламную сопроводиловку, предваряющую свежезалепленные шедевры, посвященные разнообразным событиям на планете. Не успели Карпов и Каспаров ударить по часам в первой севильской партии, как Сосисомиди уже стихотворно откликнулся на шахматную баталию. Очень быстро и, как всегда, почти в рифму. Точно так, как за увиденное по телевизору озеро Лох-Несс, начало очередного партийного съезда, визит Саманты Смит в пионерлагерь «Артек», а также прочих событиях из жизни стахановцев, пограничников и статуи в Трептов-парке.

Янис имел полное право на саморекламу перед стихами. Сосисомиди доказал: он способен на требуемое раньше других поэтов. Редакции еще не дочитали постановление ЦК КПСС о борьбе с пьянством, а Сосисомиди уже засыпал их своими антиалкогольными шедеврами. Если бы алкашей заставили выбирать: или бросайте бухать, или читайте стихи Сосисомиди, они бы поголовно вступили в общество «Трезвость».

Бороться против янисовского стихопотока теперь могли только явные сторонники водки и противники линии партии. Тем более, в сопроводиловках Сосисомиди указывал: «Мне кажется, что многие мои стихи, о чем бы я ни писал, озарены и пронизаны светом Октября, его животворными лучами». Эта продукция иногда находила места на газетных полосах рядом с рифмованным творчеством Сосисомиди, даже когда оно заканчивалось, несколько своеобразно толкуя последствия животворных октябрьских лучей.

Мой стих, хоть я — его умелец,
Болезни рубят, как мечи.
Лежу в больнице пятый месяц:
Меня обследуют врачи.

Хотя литсотрудники прекрасно догоняли: такие строки поэт пишет, что называется, кровью своего сердца, а за Яниса давно шла устная реклама, полностью подтверждаемая творчеством, имя Сосисомиди мелькало среди газетных полос, пускай не так часто, как он мечтал.

Печет он их, что ли, с ужасом думали газетчики, извлекая из пухлых конвертов размерами с кислородные подушки очередные дозы поэзии Сосисомиди. И тут же убеждались, как были недалеки от истины в своих подозрениях, читая откровения Яниса: «Стихотворенья, как котлеты, я жарю на огне души».

Зато в самолично сочиненной сопроводиловке Янис именовал себя вовсе не поваром, а «судном, ищущим в море поэзии правильный курс» и кидал намеки на знак равенства между собой и Маяковским.

Сосисомиди письменно гарантировал всем редакторам подряд: «Я смог бы с Вашей помощью опубликовать 96 стихотворений в газете (столько, подсчитано, напечатал наш лучший поэт-трибун за три с половиной года (1926-1930гг) в „Комсомольской правде“. Потому высылаю вам свои стихи и благодарю за то, что Вы возродите почему-то не очень интенсивно пока развивающийся в практике нашей печати жанр стихотворной передовицы».

Тем не менее 95 из 96 стихов заняли из-за несознательности газетчика место не на полосе, а в самой драгоценной редакционной реликвии. Это была папка с поэзией читателей, которую газетчики открывали и зачитывали вслух, когда им было не хрен делать во время обвала официоза. Или при поганом донельзя настроении. Опусы Сосисомиди пользовались у журналистов не меньшим спросом, чем творчество других поэтов из этого источника веселья, вроде стихов за целебность лиманской грязи: «Мажут всю морду, и зад весь чернеет, мажут то место, чем люди болеют».

Сам Янис не догадывался, что у него есть такие крутые конкуренты. Он продолжал бомбить письмами редакции, по сложившейся привычке именуя себя «судном, ищущим в море поэзии правильный курс».

Индульгенция Луконина перестала устраивать Сосисомиди в тот самый год, когда это судно в море поэзии в городе стали именовать не рифмоплетом, а исключительно Судном. Только с ударением на последнем слоге.

Из всех одесских изданий Судно, с вытекающей из него поэзией, не сумел истерроризировать многотиражку «Одесский портовик», хотя пытался достать ее письмами. Но, в отличие от «Радянського джута» или «Одесского политехника», портовая газета находилась на режимной территории, куда, до счастья редакции, у Сосисомиди не было пропуска. Исключительно по такой причине «Одесский портовик» успешно противостоял агрессии поэта. Если бы Судно сумел проникнуть через проходную, так это издание малодушно бы капитулировало. Но раз такого не случилось, пользуясь защитой бдительного ВОХРа, корреспондент Павлов иногда по телефону говорил Янису вслух то, что думали за его умственные способности и поэзию многие профессионалы пера. Павлов был отважным человеком, хотя бы потому, что, несмотря на страшные телефонные угрозы Сосисомиди, находил его стихам достойное место в корзине для мусора.

У Судна не хватало времени приводить в исполнение свой страшный приговор строптивому корреспонденту. Он не отвлекался на личные амбиции ради развития мировой литературы, а другие издания не всегда отваживались идти поперек желаний Сосисомиди увидеть свою подпись в газете и вдобавок иногда слупить пусть тощий, но всё-таки гонорар. Сосисомиди приносил жене плату за титанические труды, на что она замечала: за такие бабки не купишь даже мозгов в твою малохольную голову. Судно делал правильные выводы и пер прежним курсом, увеличивая объемы строчкогонства, озаренные светом Октября даже майской ночью.

Так в один дурацкий день рухнуло то, что казалось незыблемым. И газеты начали отказывать Сосисомиди в публикациях пускай таких замечательных стихов, которые могли бы проканать при сильном отсутствии партийных постановлений. Но что такое партийное постановление, когда перестройка стала отбрасывать копыта? Тоже еще событие. Зато, получив свежее послание в стихах, все поняли: сегодня бывший инженер Сосисомиди увидел компьютер и тут же разразился за свое открытие. Гомер бы прозрел от зависти, услышав такую поэзию:

Хватит в тачках возить бетон!
Пусть компьютер задает тон!
Чтоб трудовой ускорить процесс,
Хлам на свалку! Даешь прогресс!

На свалку улетали не только хлам, но и прежние представления о жизни. Правда, компьютеры вместо тачек пока не использовали, зато издания переставали печатать поэзию Яниса, посвященную рабочему классу с непременными советами стихотворца: «Времени даром, друг, не теряй — технику новую дерзко внедряй! По халтуре и браку ударь! На старт! Качеству изделий — золотой стандарт!» Представляете, такое почему-то перестали печатать, и больше того, из газет куда-то исчезли даже очерки за рабочий класс. У всех на уме стали директора банков и менеджеры.

К тому же многотиражки предприятий и вузов закрывались, сокращая поле деятельности неутомимого Судна. Зато другие газеты стали плодиться еще чаще, чем разные насекомые в общественном транспорте постсоветского периода. Масс-медиа не обращали внимания на поэтическую бомбардировку соратника Маяковского и внука ученика Горького. Больше того, конверты подорожали до такой степени, что Сосисомиди уже не решался загружать почту в районе села Дальник. Янису не помогали более сильные доводы в пользу собственной гениальности, хотя в сопроводиловках местного пошиба он сравнивал себя уже не с судном, а целым морем. «Море велико оттого, что не брезгует ручейками. Так я отвечаю, когда меня спрашивают, почему я люблю публиковать свои стихи в небольших газетах», — подчеркивал внук автора «Моей жизни».

Тем не менее, гонорарные ручейки, стекающиеся в судновские карманы, пересыхали один за другим. Сосисомиди снова выручил дедовский опыт. Поэт делал жизненные выводы при сильном голоде в желудке из-за хронического отсутствия гонораров и фамилии в газетной полосе. Тем более, жена резко стала гонять Сосисомиди сковородкой по жилплощади, постоянно намекая — теперь на огне души с поэтических доходов можно жарить не столько котлеты, как чересчур расплодившихся на кухне тараканов. Если, конечно, ее благоверный со своими заскоками по части поэзии еще способен на что-то, кроме как доводить окружающий его мир до полной прострации с помощью пишущей машинки.

Янис никогда не помышлял спорить с женой. Это не редактора, начнешь возбухать — тут же выпишет гонорар сковородкой по морде. Сосисомиди упал на четыре кости и давал страшные клятвы именем Конституции: он возьмется за ум в свете повального одурения общества дешевыми ценностями в виде творчества совсем не янисовского производства.

Супруга была не такой припаренной, как ее вторая половина, а потому сходу не поверила клятвам и принялась воспитывать поэта разными словами. Сосисомиди был готов их слушать чуть ли не с радостью на лице. Янис когда-то прочитал: человека можно убить словом, но тем не менее предпочитал, чтобы его словесно грохали наповал, чем пинали ногами без летальных исходов.

— Попробуй только не поумнеть! — гремела жена, наступая на свернувшегося в клубок умельца поэтических передовиц. — Тебя убить легче, чем прокормить, хотя сам напоминаешь мужчину только на фотографии. Сейчас я одна семью не вытяну… Да и раньше на твои стихи кило колбасы можно было…

— Как, — попытался защититься Янис, — а помнишь, я купил тебе коробку конфет?

В ответ за это напоминание жена достала с подвесной полки пыльную коробку и от души врезала ею по голове проявившего непокорность мужа. Хотя коробка из-под конфет была совсем пустой, Сосисомиди тут же заткнулся.

— Я на всю жизнь эти конфеты запомнила! И твои бредни, как их за гонорар купил. А потом от дождя в подворотне спрятался… И сожрал все конфеты, а мне принес эту пустую коробку!

— Не пустую… — попробовал восстановить историческую справедливость поэт, но тут же заткнулся под добрым взглядом жены.

— Ну да, не пустую. Конфеты выел и стал на коробке стихи карябать. Что тут начеркано? «Желание перерастает в злость: хватает шарф и оставляет булку. Когда ты прекратишься, вредный дождь…» Ага, так ты еще и булку лопал вместе с конфетами?

— Нет, дорогая, это у меня образы такие…

— Зато у меня, образина, желание точно в злость переросло. Господи, с кем я живу? Вспомни, что ты вытворял, когда ребенок родился! Все нормальные мужья тащут в роддом деликатесы, а ты? Скачешь под окном козлом с пустыми руками, зато кричишь, чтобы я читала двухдневному ребенку твои стихи и какого-то Тютчева… Значит, так. Или ты берешься за ум, пусть даже с большим трудом, или…

Судно вылетел но улицу, получив на прощание пинок ниже ватерлинии. Он начинал сильно понимать: с поэзией пора завязывать, раз всё равно нет возможности увидеть свою фамилию в напечатанном типографией виде. Тем более, что когда-то за стихи платили, копейки, конечно, но всё-таки. «Поэзию сравню с пошивом платья: и тут, и там тебе за строчку платят», — процитировал сам себя Янис. Да, были времена. Не то, что сейчас, только успевай строчить шедевры.

Теперь действительно многое изменилось. Печатных изданий стало в сто раз больше, но они словно заключили заговор против поэзии судновских пошибов и печатали совершенно иную муть в виде гороскопов и колдуновских предсказаний в прозе.

Несмотря на это, Янис, тщательно разнюхав обстановку на газетной ниве, убедил сам себя: даже Пушкин унижался до прозы и решился попробовать заблистать в новом жанре. Он удивился, когда некоторые газеты стали относиться до новоявленного репортера не так, как он привык, а совсем по-другому.

В те времена, когда в городе было всего четыре большие газеты, судновская шара бы не проканала. В период проклятого застоя в прессе работали настоящие профессионалы, которые не просто проверяли каждую написанную строчку по три раза, но запасались на нее подписями цензора и оправдательными документами, прежде чем она появится в полосе.

Зато теперь демократия позволяет не обращать внимания на всяких глупостей вроде точности фактажа а расплодившиеся до невозможности газеты не столько думают о качестве письма, как воюют за читателя и между собой. Профессионалы старого закала — от журналистов до корректоров — потихоньку разбегались в разные стороны, где платили гораздо больше, и их места занимали те, кто умел писать хотя бы три слова подряд. Даже если до этого новоиспеченные журналисты выплескивали свое умение карябать разных выражений на стенах парадных. Рядом с такими редакционными приобретениями Сосисомиди в собственных глазах мог проканать таки да за классика. Ему позволяли печататься, но ни один из редакторов даже при острой нехватке кадров не решился сделать себе пожизненно беременную голову, забив Судном брешь в штате газеты.

Тем более, что для работы на газеты уже ничего не требовалось, кроме как подбросить им какой-то материал. Даже пускай его настрочил известный городской дурачок. Если раньше над особо сложными статьями вкалывала пара лучших журналистов в течение месяца, так теперь с таким делом за полчаса справлялся любой человек с улицы. Учитывая демократическую творческую обстановку, Сосисомиди перестал обзывать себя поэтом и почувствовал вкус до журналистики. Он быстро врубился: сегодня полезнее всего брать интервью у командиров теневого производства и писать восторженные статьи вовсе не за колхозников и рабочих, а всяких торговых организаций. Даже если они продают исключительно воздух, всегда можешь рассчитывать еще на что-то, кроме гонорара. Тем более, что некоторые редактора и ответственные секретари не любопытствовали: чего там пишет Сосисомиди и ему подобные? Они, не глядя, шворкали материалы в полосу и спокойно занимались своими делами, направленными не столько на руководство газетой, как обеспечение сытой старости. Благодаря такому новаторству, в одном номере газеты могли появляться исключающие друг друга материалы.

Почти каждая из газет, которые забрасывал статьями Янис, называла себя независимой. Однако по ее курсам даже Судно мог приплыть до мысли, у кого на содержании находится то или иное независимое издание. А потому прекрасно разобрался, куда и что надо строчить с мечтой о кассовом окошке.

Янис стал одновременно лупить гонорары с газет, бывших между собой на ножах. В прежние времена этим поведением он бы нарвался на всеобщий приговор к творческой смерти. Но кто сейчас будет обращать внимание на всякие мелочи при поведении заробитчан? Однако Сосисомиди рассчитывал не только на гонорары, но и благосклонность тех, за кого гнал прозаические строки. Янис легко вычислил, куда нужно переключить творчество, чтобы иметь пару копеек сверху редакционного гонорара.

Сосисомиди лишний раз понял верность выбора, когда его шныряния по городу завершились колоссальным успехом. Он вдерся в офис страховой компании и пробился своими нудностями до директрисы. Судно поведал даме, как хотят читатели газеты узнать за благое дело, которое она ведет вместе с гарантированной исключительно морским воздухом выплатой процентов. Сосисомиди еще не знал, в какую из газет он продаст интервью, а уже старательно записывал ответы. В конце беседы директриса одарила журналиста двадцатидолларовой купюрой в виде премии за возможную рекламу. Янис еще раз убедился — он не зря перешел с поэзии на прозу. Сосисомиди уже понимал, как восторженно распишет это страховое общество, не стесняясь в выражениях полного одобрения и восхищения. Однако свой гонорар он отчего-то не рискнул вложить в такую замечательную страховую компанию, чтобы наваривать с него тридцать процентов ежемесячно.

И правильно сделал. Настоящим хозяином этой пирамиды была вовсе не директриса лопнувшей через месяц страховой компании, а Славка Моргунов.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Капон немножко нервничал, репетируя перед зеркалом свое новое лицо. Единственное, что таки да устраивало Спорщика на собственной морде, так это вставной глаз. Борода росла медленно, долго щуриться было трудновато, зато стыла голова, выбритая под ту стрижку, которую Капон уже несколько раз носил по приговору судов.

Сидевший возле журнального столика Моргунов не без удовольствия разглядывал то свои новенькие сапожки, то потуги Капона стать мастером народной медицины. Время от времени Славка кидал дельные советы до подельника, чтобы тот мог еще скорее приступить до исцеления страждущих.

— Капон, я вам говорю: морда должна всю дорогу не дергаться, — руководил репетицией Моргунов. — Вы же имеете видеомагнитофон и кучу фильмов за этих лысых мастеров. И вы думаете, их объединяет идиотизм режиссеров? Ни разу. У них всех морды каменные. Даже когда их лупят самурайскими шпагами. У меня уже зуд начать дело, но я даже не могу приступать из-за этой бороды. Майка наготове, санаторий на мази, бабки заряжены — и только ваша борода стоит у всех поперек дороги.

Капон принял обычный вид и устало опустился в новенькое кресло.

— Какие дела, Слава? Вы что, не знаете, волосы очень быстро имеют расти только на покойниках.

— Не только, Капон. И на лицах восточных национальностей. А вы теперь именно такое, с Тибета, поэтому догоняйте понтов вместе с бородой и самообразовательностью.

— Ага, как же. Думаете это легко? Я никак до вашего халата не привыкну, а вы говорите борода при каменной морде восточной нации.

— Интересно, — скривился Моргунов. — С кем это я разговариваю? Если бы мне выпало счастье слушать всяких нудностей старика Капона, так черт с ним. Но я не вижу среди здесь Капона. Вместо него мне бакланит всяких идиотизмов мастер Вонг. Вы что, забыли за свой паспорт? Настоящий паспорт, а не те липы, на которые богаты ваши нычки. А в новой ксиве без понтов сказано — вы теперь никакой не Капон. Так что кончайте ныть, и ведите себя как доктор астрологопсихологических наук из Академии.

Капон напустил на себя такой вид, будто чересчур перепарился, репетируя умную морду после защиты докторской диссертации.

— Слушайте, Слава, перекратите пылить. Вы же сами сказали: всё будет по натуре. Хорошо, я сейчас таки да Вонг. И согласен быть им до конца, если наше дело не выйдет из масти. Но вы имели упрекать меня липовыми ксивами. Можно подумать… Скажите, какой художник нарисовал мне фуфель за доктора?

— Капон, вы опять нарываетесь, — обиделся Моргунов. — Скажите спасибо, что вы теперь мастер не только медицины, но и мордобойного искусства. Иначе я бы… Как вы могли такое заявить? Чтобы я не ответил за свое слово? Я же вам не эти бизнесмены из комсомола! Я наши законы знаю: кто не ответит за слово — дергается на ноже.

— Так вы же сами гнали волну: времена изменились вместе с нашими законами…

— Законы могут меняться, — на полтона ниже сказал Слава. — Но не до такой степени, чтоб мы лепили между себя горбатых фраеров. Ваш документ за докторство обошелся мне в три штуки. И он таки да настоящий. С него вода не капает, не переживайте. Просто один ленинградский фраер взял и учередил сам себе Академию. Даже я сейчас не повторю ее полное название. Но главное не это, а то, что она существует. И торгует корочки докторов, кандидатов до степени всяких астрологомансов. Настоящие корочки, потому что президент Академии — он же ее основатель. А вы говорите — фуфель. Какой фуфель, если у нас ПТУ тоже скоро заделаются академиями? Так времени ждать нет, пока такое будет. Потому вы доктор заграничный, тем более с Тибета.

— А черный пояс по медицине? — съехидничал Капон.

— У вас, доктор Вонг, склероз забивает памороки, — совсем тихо брякнул Слава. — Черный пояс — это по каратэ… А что вам хотелось? За наши бабки можете цеплять на себя ремни всех цветов радуги. И разве это главное? Главное, чтобы вы чуть наблатыкались среди видика и книжек, которые катают доктора наук из вашей Академии. И реже открывали рот. У вас, на всякий случай, будет переводчик. За это я тоже позаботился. Хороший переводчик. Здоровый бугай, раньше танком в бригаде Боц… зараза… в прежней фирме Леонида Александровича был. Переводчик тоже не главное. Главное, что у нас уже всё есть, даже директор на голову, а бороды не хватает. Меня ваша борода с ума сведет, пока вылезет на всю длину.

— Слава, у меня от этих главных речей скорее вырастет второй глаз, — сказал доктор Капон. — Или вы не видите — я стараюсь, как могу…. О, слушайте, я вычитал, как какие-то гормоны растят бороду у женщин. Может, ради дела на себе испытать?

— Не стоит, — отрубил Моргунов. — Я чересчур дорожу здоровьем подель… делового… или так: делового партнера, вот. Да, я им дорожу, чтобы вы тренировали на себе всякие сомнительные пилюли. Нехай их наши пациенты хавают. В очень замечательной обстановке. Вы бы видели, какой у нас офис и остальные дела — так борода, может, полезла бы из морды на удивление. Причем темпами, за которые нам пока мечтается.

Моргунов говорил чистую правду. Дочернее предприятие международного благотворительного фонда имени патера Брауна «Гиппократ» уже успело заключить договор за аренду с санаторием «Синие зори». Главный врач этого учреждения рассматривал на одного из учредителей Моргунова как на явное спасение от хронической бескормицы.

В прежние годы «Синие зори» были неплохо себе устроены безо всяких субарендных гембелей, круглогодично обслуживая советский пролетариат, измученный болезнями до невозможностей. Профкомы предприятий почти стопроцентно башляли за своих сотрудников, которые ежегодно миллионными толпами оккупировали здравницы от Бреста до Курил с января по декабрь.

Когда Советский Союз распался на свои маленькие подобия, это, в первую очередь, плодотворно сказалось на здоровье трудящихся. Всякие хронические почечники и сердечники, годами бегавшие в профкомы за путевками, тут же вылечились, резко перестали шляться по санаториям за смешные деньги со своими серьезными эпикризами.

Санатории и дома отдыха задышали на ладан даже в разгар золотоносного лета, так что за остальные времена года лучше молчать. Обслуживающий персонал разлетался кто куда может, а наивно верящие в лучшие времена и ждущие близкой пенсии уже готовы были заложить души дьяволу или оборудование в ломбард Минздрава, лишь бы регулярно иметь зарплату, которая годилась исключительно больным от ожирения, согласным ради фигуры посидеть на рационе концлагерника.

Врачи начали получать такую заработную плату, словно сильно мешали новым правителям из старой гвардии строить очередное светлое завтра. Тем не менее, люди в белых халатах, давшие в свое время клятву Гиппократа, продолжали соблюдать свое слово. Тогда им стали выплачивать с трудом называемую зарплату столь регулярно, чтобы самые тупые из докторов поняли, чего от них требуется при чихании государства на здоровье общества.

При этом врачи по инерции разорялись в разные стороны: СОС! Не хватает пилюлек и всего остального, что горами продается в аптеках за хорошие бабки. Как говорят в Одессе, кричите дальше. Однако, от этих воплей лекарств с оборудованием почему-то не прибавилось ни на копейку и даже в рационе больничного питания стала преобладать дуля с маком. Хреновые у нас врачи, не умеют лепить правильные диагнозы, вопят, как им нужны средства для спасения жизни людей. А где набраться этих средств, когда требуется в сжатые сроки обеспечить армию шинелями нового образца?

«Синие зори», заключив договор, с «Гиппократом», тут же получили финансовую поддержку. Моргунов оказался настолько порядочным человеком, что сходу заплатил санаторию до конца года, согласно договору, подготовленному юристом Прянишникова. Главврач от радости взвился до потолка, благословляя тот день, когда «Гиппократ» решил частично оккупировать его отдающую концы лечебницу, где, согласно статистике, на двух работников приходилось четверть отдыхающего и пустая упаковка от адельфана.

Напрасно этот доктор скакал от великой радости. Если бы он знал, какую бумажную западню подмахнул, может, всё равно дергался, но по другому поводу. Государственным предприятиям еще на собственных синяках и шишках приходилось обучаться тем методам работы, за которые Боцман и компания давно забыли. Самыми надежными помощниками в экономии средств наших бизнесменов стали темпы инфляции и постоянный рост цен.

Прошло совсем немного времени, как они порадовали руководство «Синих зорь». Правительство опять пошло на непопулярные меры. Главврач сильно удивился — куда еще дальше? Можно подумать этот деятель не привык или мог припомнить, когда при его жизни правительство шло на популярные меры и чего они вообще из себя представляют. Главврач подсчитал, во что обойдется электричество с отоплением и всем остальным, согласно новых цен, и резко стал дергаться в сторону «Гиппократа».

Моргунов не врубался, чего от него хочет этот чувак при белом халате. Он сделал на себе бешеные глаза и попер буром на хозяина «Синих зорь». Ты что, башкой об дверь треснулся, какая доплата, возбуждал сам себя Моргунов, посмотри в договор, чего там пишется. Бабки на твой счет легли полностью до конца года? Легли или нет? А если легли, то свои претензии высказывай Минфину, а не нашей благотворительности.

Главврач понимал: иногда блатные кидают лохов с помощью своих гнусных приемов. Но он отказывался верить, что его поимела родственная организация с помощью внутренней государственной политики. Себя главврач лохом вряд ли считал, хотя на большее, чем коньяк с пациентов, не шел даже в былые годы.

Доктор поскакал до юриста, но тот только развел руками шире собственных ушей и пожаловался по такому поводу: сейчас обваливаются не только дурацкие цены, но и пуды новых нормативных документов, резко противоречащих друг другу.

Главврач продолжал действовать на нервы благоустраивающему офис и пару корпусов Моргунову своей тягомотиной по поводу дополнительных пары копеек на санаторий. Моргунов орал в ответ: все свои обещания он почти выполнил, осталось придать только хозяйский вид гиппократовским помещениям, согласно одного из пунктов договора. И если жадный командир «Синих зорь» чем-то недоволен, нехай катит прямо в суд, через который будет общаться с моргуновским адвокатом.

Доктор прекрасно понимал, каких результатов дадут судебные разборки, а потому снова слетал до своего юриста. И тот подучил его, как взять «Гиппократ.» за кадык.

На следующий день главврач стал шариться вокруг моргуновской территории с ее спешными причесонами до работы. Доктор держался при таком виде, с понтом тот самый Канцельбогенштраузинер таки да завещал ему свое громадное состояние.

Славка сперва не понял, отчего главврач, еще вчера бегавший за ним с жалкой яростью недокормленной собаки, стал так сыто поглядывать на всё кругом, словно не ходил пешком, а сидел в кабине аэроплана. И когда самолюбование доктора не выдержало напряжения, он выпалил: работайте, ребятки, обустраивайтесь, согласно договору, спасибо вам. Только на будущий год хрен я вам его пролонгирую, а лично мне этот шикарный офис подойдет куда лучше нынешнего обшарпанного кабинета.

В ответ на такие речи Моргунов подобрел до сильной степени, с понтом чересчур заболел, а других докторов, кроме этого, в природе не существует.

После долгих дебатов, переходящих в откровенные матюки, было решено — «Гиппократ» протянет руку помощи коллегам, стонущим в тисках эксплуататорских цен, до которых не додумался даже империализм как высшая стадия капитализма. Для заключения дополнения к имеющемуся договору на следующий день с утра пораньше к главврачу прибудет исполнительный директор фирмы вместе с юристом.

Всю ночь доктор сочинял на бумаге всё новые и новые требования для поставленного на колени «Гиппократа» и приперся на работу с видом Наполеона, ожидающего ключ от очередного города.

Исполнительный директор заявился в кабинет главврача вместе с юристом и терпеливо выслушал его требования, согласно качая головой. Когда главврач «Синих зорь» налил себе воды, чтобы остудить охрипшее от долгих речей горло, а затем перечислить еще сто двадцать условий, исполнительный директор сделал встречное предложение.

— Товарищ доктор, — тихо сказал он, — ваши требования — это да. Имеете на них полное право. В смысле высказать. А теперь слушай сюда. Мы будем давать лично тебе двести баксов в месяц. Это мое слово. Если не хочешь — их получит кто-то другой. Вместо тебя здесь. Не нужно упрямиться, начальник. Мы как раз тоже хирурги по этой части. Очень даже способны заниматься лечением в грязи. Только не на Куяльнике, а на полях орошения. Договор он есть договор. Вот тебе мое слово. Возьми мое слово и положи в свой сейф. Оно честнее всех дел, за которые врут через радио твои хозяева. Мы всегда отвечаем за свое слово.

Доктор начал на всякий случай возбухать всевозможными последствиями такого дешевого запугивания. В ответ на это исполнительный директор покачал головой, кинул две стодолларовые купюры на стол и заметил:

— Кончай базар! С тобой, фраер, Гнус говорит. Ты что, за меня не слышал? В общем, гарантирую — все твои проблемы порешаю. Но личные. На санаторий не подписываюсь. Главный тут не я, а «Гиппократ». На благотворительности ты наживаться не будешь — тоже гарантирую. Здесь не кабак, а людей лечить будут. Не мешай. И больше не смеши меня за прокуратуру. Тебе что, легче станет, когда прокуратура твой труп отроет? Ну, отроет, в лучшем случае, а дальше? А дальше что?

— Что? — повторил за Гнусом главврач.

— Скажи ему, что дальше, — обратился исполнительный директор до своего молчащего юриста.

— Типичное самоубийство, — уверенным голосом сказал он. — Или неопознанный покойник, в течение трех суток его обязаны похоронить.

— Так это же в лучшем случае, — заметил Гнус и чуть ли не ласково спросил врача:

— У тебя дети есть? Нет, за них речь не идет. Мы же не звери какие. Я садизма не люблю. Но ты не бойся, за детей государство позаботится. Представляешь, как оно хорошо за них позаботится? Так что, есть дети?

— Двое, — глухо выдохнул доктор.

— Непорядок, — сурово сказал Гнус. — А мне доложили — только один детенок. Другое дело. На тебе еще стольник. Это в много-много раз больше, чем ты тут имеешь. Бери деньги.

Доктор сунул купюры в карман халата с такой решительностью, словно спасал больного от неминуемой гибели.

— Договорились, — бросил на прощание Гнус. — Если будут проблемы — порешаем. Кстати, захочешь шифер и другие гвозди но ремонт — завтра будут. Ты уже три года свои докладные пишешь… Есть предложение. Санаторий получает помощь, а «Гиппократ» немного расширяется. Зато через неделю в оставшемся на тебе хозяйстве все будет. И материалы, и мастера. Переведешь PCУ по счету три копейки, мы доплатим наличными. Да, еще. Ты, видно, не дурак, хотя имеешь диплом. Так вот, не смеши больше никого рассказами за государственный интерес. Особенно, когда заключаешь договор. Страна за себя без твоей помощи позаботится. А ты о себе думай. И еще одно скажу напоследок. Мы слов на ветер не бросаем. И деньги тоже. Так что не вздумай больше шутить… Я понимаю — тебя всю жизнь дурили. Но это делало государство. Раньше. Теперь всё будет наоборот. Для тебя и детей твоих. За остальных не отвечаю.

— И для меня наступит счастливая жизнь? — сказал на прощание доктор, однако Гнус не уловил горькой иронии в его словах.

— Вот именно, — подтвердил исполнительный директор. — Хотя ты у них работаешь, мы для тебя — главнее. То есть интересы фирмы. Ты вообще скоро догонишь — мы теперь и есть государство.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

После того, как главврач «Синих зорь» наглядно убедился, кто по натуре командует здравоохранением, события стали развиваться со скоростью реформ на бумаге. Ремонт лечебных корпусов санатория несся теми же темпами, как и помещений, арендованных «Гиппократом». В кабинете главврача появился новенький «Панасоник» вместо телевизора «Знамя» двадцатилетней давности, на ремонт которого не хватало профсоюзных средств.

Кабинет главврача уже больше походил на нечто среднее между комнатой для совещаний бывшего горкома и офисом фирмы средней руки. Сучок, пользуясь своими навыками в общении с телевизором, быстро настроил «Панасоник», научил главврача пользоваться пультом управления и изрек, ткнув в экран указательным пальцем:

— Видишь, какие цвета? Клево? Звук тоже нормальный? Теперь зырь сходняк ихнего общака. И убеждайся собственными шнифтами — пока фраера занимаются говорильней, мы делаем!

Главврач повнимательнее прислушался до слов заседающих народных избранников, из года в год заботящихся о благе народа, и неожиданно пришел к выводу: их тревоги по поводу экономического кризиса немножко преувеличены.

— Значит так, доктор, — заметил Сучок. — Твой барак лагерной диагностики перенесешь в задний корпус. Чтобы плесень своими буркалами меньше шарились на других болящих. Так что давай по-быстрому, у меня уже бульдозер копытом бьет. Командовай своими шестыми лепилами, ты же у них хозяин.

Моргунов остался доволен темпами роста медицинской новостройки и бороды доктора Вонга.

— Слушайте, Слава, — сказал Вонг, не меняя каменного выражения на лице. — Кажется, я уже готов. А как наша больница?

— Еще пара недель… Знаете, профессор, я уже хуже того прораба. Но всё ровно… Я так себе понимаю, если бы они нам заплатили за построить коммунизм, так мы бы на раз сделали им такую халтуру. Вы бы видели те синие от горя зори, когда я пришел туда. Это был не санаторий, а куча неприятностей без капитального ремонта. Так я там устроил всё на счастье общества. Спортзал по последнему слову, сауна-шмауна и прочие мансы. Да, Капон, я сам за собой плохо чувствовал, как сумею хорошо делать для блага человека, когда он за это платит.

— Я прямо-таки за вас счастлив, — перестал строить каменную морду доктор наук с шестью ходками за плечами, — только скажите, зачем вы так гнали кино с моей бородой? Борода уже есть, а у вас пока даже нет, где ее показывать. Зато я каждый день скоблю макушку, хотя мне нет сильного понта быть похожим на того Хрущева. Вы такой же трепач, как он.

— Слушайте сюда, доктор Вонг, — почти спокойно сказал Славка, — что за дешевые возбухания? Вы опять лезете в свою тарелку. Забыли, как полировали ложку языком, пускай без бороды на морде при корочках академика? Вы сильно переработались? Я занимаюсь строительством, а он обзывает меня…

— Кто вам виноват? — начал возбуждаться академик с одним глазом. — Вы сами стали нести за коммунистическую стройку. Хрущев мне гарантировал построить коммунизм к восьмидесятому году, а вы — кончить ремонт за две недели. Но прошло уже три. Так чем вы отличаетесь от того Хрущева?

— Я не знаю никакого Хрущева! И между прочим то, что я сделал за пару недель, так хрен бы вам за такие темпы мечталось даже при… И после всего я — швицар? Скажите, товарищ Вонг, чего вы домахались до меня со своим Хрущевым? Он что, ваш родственник? Какие дела, Капон, чем он вас так возбудил?

— Он стырил нашу мечту, — глухо сказал доктор наук. — Господи, как сейчас помню, хотя столько воды протекло. Как вчера было. После его трепотни мы лежали на нарах и мечтали за коммунизм.

— Только не говорите, что вы были диссидент. А то мне смешно. Сейчас любой молохольный, стукач или просто говно тогда обязательно был борец за сегодня. И чем вам сдался этот коммунизм, чтобы блатные поверили фраерскому слову?

— Вы не поймете, Слава, — вздохнул Капон. — Это был такой зоманухис, что мы таки да поверили… Мы хотели коммунизм поскорее. Все, кто тогда чалились на киче. Потому что главное в коммунизме: от каждого по способностям, каждому по потребностей — я это выучил на память до сих пор… Да, помню Гриня Кувалда мечтал рядом возле меня вслух… Комсомол тогда так не мечтал!

— Знал я вашего Кувалду, — сказал Моргунов. — Он, говорите, мечтал? Вот это надо же было так вам вправить, чтобы Гриня мечтал со своими двумя извилинами в мозгах. Знаете, Капон, я думою, ваш Хрущев был аферист выше Пургена или Кукушки. Это же надо — заставить рассуждать Кувалду за то, чего никогда не будет. Хотя бывшие клиенты моей страховой компании… Да, но Кувалда и думает — конечно, высший класс работы… И за что мечтал этот дуболом?

— Как все. За коммунизм. За от каждого по способности, каждому по потребностей. Так Кувалда сам знал: способностей у него — только дать кому-то в голову, вытащить на себе железный шкаф с профсоюзной выручкой, ну, еще чересчур громко храпеть во сне. Это я точно знаю — нары рядом были. Зато потребностей у Кувалды были такие, что при коммунизме остальные бы только успевали на него вкалывать…

— Как сейчас я на вас? — с подковыркой спросил Моргунов.

— Слава, что за дешевые рассказы? — спокойно ответил Капон. — Вы кончайте этих ментовских штучек. Я всё равно буду вас слушать с каменной мордой на лице. Короче, борода уже есть, а сцены пока нет. Мы начали тормозить дело. Моргунов, вы это чувствуете, а потому примахиваетесь не до своей совести, а к партнеру.

— Вы думаете, самое главное — ремонт с бородой? Не смешите меня, Капон. Может, вы считаете, это важнее всего, что уже есть? Нет. Главное — другое.

— Так чего вы так хипишитесь за медленно растущий волос, если есть другое главное?

— Потому что из-за вашей бороды мы не можем до него приступить. Вы сильно отстали от жизни, профессор. Мы же не в «три листа» катать собрались. И то в этой дешевой фармазухе зазывала есть. А у нас? Откуда лохи узнают, куда нести нам лавэ? И как сделать, чтоб они сами его таскали без лишнего шороха? Это же не афера, а по натуре работа… Так вот, доктор. Сегодня без заманухиса мы не продадим даже партию дырявых гандонов… Кстати, они до сих пор у меня лежат. Ну, и хрен с ними. Тем более теперь общественное стало мне выше личного. Короче, раньше это называлось сами знаете как. А теперь — реклама.

Как можно, подумайте своим мозгом, делать рекламу доктору с Тибета, если у него борода не выросла? Зато сегодня — другое дело. Вы правы, Капон. У нас есть всё. Даже согласие мадам Левицкой, не считая санатория, дурака-директора… О, кстати, я нанял жменю профессоров. Надо же, чтобы кто-то по натуре хоть чего-то соображал среди больных. Хорошо, что сейчас этих голодных и безработных докторов развелось, как бродячих собак. Один даже говорит, как умеет лечить от алкоголизма. Вы бы его видели. Так махает деревянным молотком и рычит на всех подряд — со страха можно бросить не только пить, но и жрать…

Хорошо, что вы держите морду на месте, Капон. Потому что главный врач у нас — доктор Вонг, а не это пришибейло с научными терминами. Но пока вам не устроить рекламу, вы стоите не больше, чем он вместе с молотком от алкоголя. Потому сейчас мы должны сделать самый главный удар. Я же не зря назначил нам этого пришмалянного апаше.

— Того самого, за которого вы рассказывали при моей бывшей жене?

— Вот именно.

— А что будет лепить ваш Отсосопуло?

— Сосисомиди. Капон, разве это главное? За наши бабки он будет лепить, что скажем. В общем, делать рекламу. Даже по ящику.

— А вдруг меня кто-то узнает? — не изменил заданного выражения на морде Капон.

— Кто вас скикает при таком виде, профессор? Я вас сам с трудом узнаю. Менты, которые понимали за ваши способности, давно слиняли от дел. Чего переживать? Тем более, вы таки да самый настоящий Вонг, и ваши академические корочки — совсем не фуфель. Осталось только, я дико извиняюсь, залепить из говна пулю… Да, Капон, вы даже не дернулись, значит готовы до своего бенефиса. Но сначала придется немножко пофотографироваться.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Пресс-атташе Сосисомиди смотрел на Моргунова с преданностью терьера, готового вцепиться в любую журналистскую тему по приказу хозяина. Янис когда-то убедился — этот человек достоин ему приказывать. Судно сильно жалел, что страховое агентство, за которое он накатал три восторженные статьи перед тем, как оно лопнуло, перестало принимать вклады у населения.

Несмотря на запоздалые вопли вкладчиков, в агентстве трудились порядочные люди, которые ни разу не обманули журналиста. За каждый вопль, своей души на газетной полосе о страховой моргуновской компании Янис без обмана получал по двадцать баксов.

Но время идет вперед, а вместе с ним не стоят на месте люди, постоянно повышающие свою квалификацию. Моргунов важно намекнул Сосисомиди за его блестящее будущее, и поэт начал возбуждать себя сомнениями: а не гибнет ли в нем прозаический талант рядом со стихотворным, если его зовут к себе такие люди? Янис легко пришел до мысли — он не имеет права губить в себе Божий дар, а потому по-быстрому соглосился на громко звучащую должность и делать всё, что ему скажут. В разговоре Славка небрежно заметил: если Сосисомиди станет трудиться на совесть, а не как другие, так благотворительность тут же поймет, чего не хватает народу для полного счастья, и издаст книгу стихов Яниса.

После такого заявления Судно уже был готов работать почти бесплатно и чуть не взвился до потолка вместе с креслом. До своего счастья, стихоплет не догонял: издать книжку собственной поэзии толщиной с ноготь может любой придурок, лишь бы у него нашлось баксов, этак, двести. До счастья читателей, большинство графоманов не обладали такими гигантскими суммами, подтверждая народную мудрость: «Чому бідний — бо дурний, а чому дурний — бо бідний».

Когда Янис притаскал жене моргуновский аванс, Вера подобрела до сильной степени, налив измученному беготней и творческими поисками мужу тарелку борща, вместо того, чтобы дарбалызнуть его по загривку пустой коробкой из-под конфет.

— Только смотри, — на всякий случай погрозила жена, и ложка чуть было не стала колом в горле загордившегося начальника рекламы «Гиппократа». — Чтобы не как в прошлом году. Тогда тоже сначала приносил деньги, а потом — одни синяки на морде.

При приятных воспоминаниях наваристый борщ с мосалыгой показался Сосисомиди не таким вкусным, как минуту назад. Тем не менее, Янис мужественно опустошил тарелку и, не дожидаясь второго блюда, ускакал на творческую встречу с работниками телевидения.

Год назад пахари голубого экрана, наслышанные за поэтический дар Сосисомиди, вряд ли бы стали встречаться с ним по любому поводу. У них были более серьезные задачи, чем выслушивать бесплатные нудности Яниса, пускай даже местами в рифму, но способные вырвать пучок нервов. Тогда впервые в своей практике телевидение обслуживало предвыборную борьбу, и очень скоро после такого дела журналисты стали жалеть, что это самое мероприятие не проходит хотя бы раз в квартал.

В самом деле, каких-то пять лет назад рассматривать этот мешок выборной тягомотины как торбу чистого золота мог только больной на всю голову Борщ. Зато, когда времена изменились, а декоративные выборы ушли в прошлое, телевидение засучило рукава, чтобы лучше обслужить кандидатов в народные избранники и четче донести их программы повышения благосостояния до ушей избирателей, с которых лапша всю жизнь свисает гирляндами.

Кандидаты в народные депутаты понимали: журналисты — это тоже избиратели, и стали тут же доказывать, как они уже способны на повышение уровня их жизней, не отходя от партийных касс. Партийными кассами дело не ограничивалось. Среди кандидатов в нардепы попадались и независимые депутаты. Но они тоже платили, независимо от своих политических симпатий до спонсоров.

Было бы глупым и бестактным голословно утверждать, как башляли все. Ничего подобного. У некоторых кандидатов в народные депутаты были твердые жизненные убеждения и отсутствие необходимых сумм. Они довольствовались исключительно шаровыми минутами на государственном телевидении вовсе не по причине прирожденной скупердяйности. В конце концов можно понять полуголодного человека, очертя голову прущегося в большую политику без копейки денег на кармане. Может, таки да готов жизнь положить за счастье народа, если в мечтах на депутатский мандат рассчитывает, чтобы на этом самом кармане что-то шевелилось? А где ему еще взять шаровый шанс разбогатеть, ничего не делая, кроме как попасть в депутаты?

Мечтающие поскорее служить избирателям и погрязнуть в коррупции, орали за счастье народа особенно громко. Но без рекламы они не могли рассчитывать на победу: в каждом районе города сходу нашлось пару десятков людей, чьи программы отличались одна от другой исключительно переставленными в них абзацами. Избиратели просто бы лопнули своими мозгами, пытаясь понять, чем отличаются друг от друга их избранники со своими планами поворота на Одессу молочных рек и создания кисельных берегов. Тем более, когда на предвыборных прокламациях с портретами, расклеенными даже на мусорных баках, кандидаты выглядели почти как близнецы, благодаря пририсованным чернилами рожкам и прочим нецензурным деталям, придающим их программам вывода страны из экономического кризиса хоть какой-то реализм.

Вдобавок некоторые кандидаты зачастили на экраны телевизоров чаще «Санты-Барбары». Многие избиратели не понимали, за что телевидение так полюбило именно этого кандидата из десятков остальных? Хрен его знает за что. Может, у этого борца за счастье народа сурло фотогеничное, или он умеет не дрожать перед камерой, говоря при том почти нужные слова без бумажки? Вот его и показывают, в отличие от других, чьих изображений избиратели так и не узнали.

Кампания катилась намеченным курсом, а соперники уже хорошо узнаваемых бойцов за счастье всех и каждого, на голубых экранах так и не появились. Зато самых, по всему видать, толковых кандидатов выбивать из телевизора можно было разве что динамитом. И за что именно их еще сильнее полюбило телевидение, нужно было напряженно догадываться. Зато торчали эти почти уже народные артисты в студиях ровно столько, сколько считали нужным руководители программ. Что-что, а считать хороший руководитель должен уметь.

Окончание выборов мгновенно дало результат улучшения жизни хотя бы части населения, которое ушло в советы разных уровней сражаться за долю других. Некоторым журналистам, принимавшим активное участие в борьбе за счастье народа, тоже пофартило: им перестали бить морды по всему городу. И даже демонстрировать по телевизору последствия бескомпромиссной борьбы прессменов за справедливость вместо фильмов ужасов — до того хорошо разукрасили некоторых из них. Голливудские гримеры и те сказали бы «пас» перед жизненными реальностями такой оценки прессы.

Зачем после всего этого долго намекать, что Сосисомиди со своими проблемами получил на телевидении самый теплый прием. Выборы кончились, всякие «Металлинвесты» лопнули, и даже «Элайс», месяцами не вылазивший из телевизора со своими донельзя счастливыми вкладчиками, тоже куда-то делся. С рекламой вроде «Жене купите пылесос и целовать начнет взасос» сильно не разгонишься, а до следующих выборов пускай куда ближе, чем до повального счастья народа, но всё равно далеко. С ума двинуться мозгами от такой жизни, когда вместо живого и, щедрого кандидата Пупкина надо демонстрировать банку вазелина с Мертвого моря по безналично-купоновой оплате. Скорее бы выборы, когда нежадные на зелень и обещания кандидаты снова не будут вылазить с голубых экранов.

Оказавшись на послевыборной диете, телевидение было вынуждено вести переговоры, лишь бы имелся шанс заработать. Принцип социальной справедливости соблюдался на всю катушку: чем тот же самый Сосисомиди хуже других придурковатых клиентов? Ничем не хуже. В этом можно убедиться, пообщавшись с ним две минуты, пока речь не зайдет об оплате эфирного времени. И, если из Судна полезут деньги вместе с его дерьмовым творчеством, кто же станет противиться за общение с таким на всю голову талантом?

Поздоровавшись с Сосисомиди, руководитель программы «Тупик» Андрианов первым делом выяснил у известного в редакторских кругах поэта — кто мечтает стать спонсором передачи за его творчество? Хотя у Сосисомиди сильно чесались руки пустить часть моргуновских денег на свои шкурные интересы, он испугалсая возможных последствий. Тем самым Янис доказал, что массовые слухи о его дефектности немножко преувеличены. Ничего себе малохольный, когда за те бабки, что уже спрессовались на кармане, он мог рассчитывать на круглосуточную передачу за свое творчество в течение месяца.

Андрианов убедился в щедрости спонсора и всё-таки облегченно вздохнул, узнав, что передачу за необыкновенный поэтический дар Судна ему делать не нужно. Сумма, выделенная на исполнение желания заказчика, помогла не только определенное время поддерживать жизненные силы журналистов, но и приобрести подержанный студийный видеомагнитофон.

Моргунов знал, что делает, когда щедро лупил бабками по голубому экрану. Это вам не газеты с десятью баксами за квадратный сантиметр, тут цены не круче эффекта. Тем не менее, с телевидения Янис погнал именно по газетам, выставляя себя не зачуханным общественным корреспондентом, мечтающим содрать гонорар, а важным клиентом, платящим за рекламу. При такой постановке дела Судно чуть ли не забрасывал копыта на стол ответственных секретарей сверху выставляемых счетов.

В независимой газете «Город у моря» Сосисомиди сказали в лоб: переведенные бабки за рекламу сильно перекрывают площадь газетной полосы, и не желает ли известный поэт получить на сдачу полквадратного метра на последней странице в срочно реанимированной рубрике «На поэтической волне»?

После такого вопроса Судно надулся важнее лауреата премии имени Головко и неожиданно для самого себя отказался. Действительно, на кой ему рисковать местом и мордой за растрату в дешевой волне на полосе, когда Моргунов гарантировал целую книжку? Янис уже возбудил себя до такого запала, что твердо решил: если фамилия Сосисомиди снова появится в периодической печати, так не в каких-то там затруханных «Городах у моря», а, минимум, в журнале «Плейбой».

Через две недели всё было на мази. По расчетам Моргунова заряд рекламы должен был обрушиться на город, подобно стихийному бедствию, в одно время. Так, чтобы не только телевизор, но и газеты всё-таки сумели достать даже того, кто чересчур обеднел для туалетной бумаги. Сосисомиди притаскал кассету на художественный совет «Гиппократа» в виде учредителя Моргунова и достал из кармана ручку для фиксирования ценнейших указаний

Славка врубил видик и сходу ничего не понял. На экране скакал Ван Дамм из разных фильмов, где его регулярно лупили руками, ногами, ломами и прочими тяжелыми предметами все кому ни лень. Ван Дамм чересчур истекал кровью, но поднимался на ноги, чтобы в который раз получить удар, способный опрокинуть навзничь грузовик. Увидев такое дело, гробокопатели бы дружно засучили рукава, но тем не менее непонятно как живой Жан Клод оставался на этом свете, даже если его били по макушке куском трубы толщиной с газопровод Уренгой-Помары-Ужгород.

Моргунов уже хотел было возмутиться от такого насилия при неземной живучести несчастного Ван Дамма, как неожиданно заиграла торжественная музыка и многочисленные уроды дружно прекратили попытки отправить окровавленного Жан Клода в двухметровую виллу под каменным барельефом.

Тяжело дыша, залитый кровью Ван Дамм воодушевленно смотрел перед собой вперед на стенку. Камера немножко развернулась, и оказалось, что на стене висит не огнемет или базука, способные помочь Жан Клоду решить его одинаковые проблемы в разных фильмах, а вовсе портрет. Голос диктора торжественно чеканил: «Он сражался, но проигрывал. У него была сила мышц, но не было силы духа. Эту силу смог дать ему наставник Вонг». Изображение наставника при бороде тут же исчезло вместе со шматом стены, и Ван Дамм стал вытворять с другими людьми то, что они устраивали ему самому до встречи с фотографией Капона. Только, в отличие от набравшегося силы духа Жан Клода, его противники не поднимались на ноги даже тогда, когда Ван Дамм не изо всех сил лупил их ногами по морде, а незатейливо расстреливал в упор из пулемета. Теперь Ван Дамму нет равных, добрал торжественных ноток голос за кадром, он лучший из лучших, крутой среди крутых. Его наставник сенсей Вонг.

— Ну, как? — робко полюбопытствовал Сосисомиди.

Хотя рекламе Моргунову понравилась, Славка сделал на себе такую гримасу, словно Жан Клод под руководством Капона успел треснуть и по его морде. Учредитель «Гиппократа» имел жизненный опыт и твердо знал: стоит один раз похвалить фраера, как тот тут же начинает понимать за себя выше, чем стоит.

— Хреновато, — изрек Моргунов. — Не хватает этого… Один трипперреализм голый. Усек?

Сосисомиди тут же вспотел. Если хозяин и дальше будет недоволен, тогда прощай мечты за сытую жизнь при книжке стихов. Янис ожесточенно закивал головой, заранее соглашаясь с требованиями того, кто за них башляет.

— Вы дальше посмотрите, — скулящим голосом предложил пресс-атташе. — Там как раз то, о чем вы говорили.

Моргунов врубил видик. Теперь Ван Дамм мирно сидел в шпагате на земле, не помышляя дать кому-то в харю. Спиной к камере стоял какой-то седой старичок, сильно напоминая Капона фигурой и одеждой.

— Ты должен больше тренироваться, — говорил старик уже знакомым Моргунову голосом. — И тогда дух силы войдет в твое тело. Это говорю я, сенсей Вонг, последний ученик великого Дуа, хранителя тайны монастыря Чуй.

Ван Дамм успешно занимался общефизическими упражнениями, а чуть измененный голос диктора забубнил; «Высоко в горах Тибета стоял монастырь Чуй, скрываемый облаками. Здесь веками хранили и передавали искусство боя, неизвестное никому. Великий Дуа был последним из монахов, передавший таинственные знания единственному ученику Вонгу.

Ван Дамм умел сражаться, но этого было мало. Он захотел стать лучшим и искал учителя по всему миру. Ван Дамму повезло. Его тренирует сенсей Вонг».

После таких слов натасканный одному Капону известными тибетскими приемами Жан Клод приступил к своим непосредственным обязанностям. Вооруженный силой духа тибетских бойцов, он выколачивал дух из своих противников, а голос за кадром нес с подвываниями: «Теперь он непобедим, в мире нет равных Ван Дамму. Он сражается с полчищами ниндзя, он уничтожает террористов, захвативших самолет, он спасает девушку с кошкой от неминуемой гибели. Он профессионал, он крутой боец, он непревзойденный никем мастер восточных единоборств. Он лучше всех стреляет, водит машину, любит женщин, прыгает с парашютом, бегает наперегонки с пумой, и падает с крыши. Он тренируется в клубе „Лотос“ у сенсея Вонга».

По экрану финалом поплыл набранный компьютером юридический адрес санатория «Синие зори».

— Не годится, — снова остался недовольным требовательный Моргунов. — А твои жлобы сильно хитрые. Хотят за мои бабки на шару рекламу «Пумы» протащить. Не хочу, чтобы Ван Дамм бегал с этой животной в моей рекламе. Пускай «Пума» сама за себя платит. Врубился?

— Конечно, — поддержал хозяина Судно. — Сегодня же…

— Ты хреново работаешь, — подбодрил Яниса Моргунов, и Сосисомиди стал еще резче потеть в прохладной комнате. — Вообще, что за дела? Этот ученик Вонга всю дорогу дерется в неродных нам местах. То в каких-то дурацких джунглях, то на каменной горе. Какие у нас горы, козел? Сенсей Вонг давно с них спустился прямо сюда. Усек? Ты где здесь джунгли видел, у ботаническом саду через подзорную трубу? Давай делай, чтобы мне было красиво, как в жизни.

Янис торопливо стенографировал умные требования Моргунова. Славка впервые в жизни увидел, как кто-то непохожий на следователя записывает его речей и немножко смягчил тон.

— Значит так, Сосис, кончай мудозвонством заниматься. Я за что тебе плачу бабки? Чтобы ты вел себя, с понтом на государственном предприятии? Хрен тебе. Или будешь делать, как надо, или пойдешь к едреней фене с нашей благотворительности грызть деревяшку. Ладно, не бздо в тумане. На первый раз прощаю. Пиши, что мне надо. Надо, чтобы вся эта лабуда была ближе до шнифтов лохов…

— Скажите, — робко перебил Моргунова Янис, — как правильно пишется «шнифт» или «шнивт»?

— Какая тебе разница? — не сознался Моргунов в том, что он хоть чего-то может не знать. — Значит, пиши… Горе, а не начальник рекламы, даже человеческого языка не понимает. Привык там у себя всякие закидоны шмалять, вроде «экслуззив» и прочей пидорасни… Короче, писатель, надо чтобы клиент видел привычную декорацию. Пускай уберут эти джунгли. И горы. У нас, между прочим, море. Я сам видел кино, как тот Ван Дамм раздвоился именно на морском берегу. И там он таких лупок всем выписывает, каких ты уже заслужил. Я что, вместо тебя работать должен? Еще раз — десять процентов срежу…

Пиши… Сенсей Вонг его тренирует скакать на песке… И пару раз пусть он мелькнет своей мордой. А то, врубись, этот Ван Дамм всю дорогу прыгает, а Вонг… Мы что, рекламой Ван Дамма занимаемся? Пускай сенсей Вонг на морском берегу руки до солнца протянет или брякнет что-то дельного. За те бабки, что я вам плачу, могли бы под Ван Дамма загримироваться, чтобы сенсей ему какой-то выверт в дыню сделал… Значит, этот Ван Дамм жрет песок, а рядом спокойный Вонг… В общем, давай море. А то я вас знаю. Вы песок начнете снимать возле дома, что строят рядом с телестудией, а море — в аквариуме. Такой фуфель у меня не проканает. И больше чтоб я тебе слова не сказал, а всё было в ажуре. Понял?

Сосисомиди покорно качнул головой, хотя стал потеть еще больше. Он был согласен даже присутствовать при съемках клипа под водой в колодце, лишь бы не на пляже. У Яниса для этого имелась веская причина.

Моргунов отметил про себя необыкновенное волнение подчиненного и подбодрил его:

— Не дрейфь, пиндос банабаковский, пока тебя никто не бьет. Ну, давай, показывай дальше, какого горбатого вы там налепили среди пленок и газет…

На голубом экране появилось изображение доктора наук Вонга, втыкающего иголки в пациента не первой свежести. За действиями знаменитого лекаря внимательно следила куча людей в белых халатах, сильно смахивающих на родственников бывшей жены Капона…

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Доктор астрологопарапсихологических наук, последний хранитель таинственных секретов монастыря Чуй сенсей Вонг сидел в кресле с каменным выражением на лице и методично поглаживал ягодицы стоящей рядом Майки Пилипчук.

— Маечка, — ровным голосом сказал академик, — ты уже чувствуешь, как с моих пальцев прямо в тебя течет чудодейственная сила?

— Капончик, — недовольно заметила Майка, — я всегда что-то чувствую. Даже сейчас. Но мне это не по вкусу. Раньше ты гладил меня с удовольствием, а теперь — для пользы дела.

— Ой, Маечка, это дело загонит меня в гроб раньше, чем наших клиентов, — устало опустил натруженную руку народный целитель. — Ты имеешь здравый смысл среди своих слов. Конечно, и мне, по идее, было бы гораздо приятнее делать, как раньше, зато теперь я просто-таки обязан постоянно дрессировать свою волю. Это называется автотренинг. На чего не идешь ради бизнеса… Маечка, я старый человек, и уже хочу отдыха, хотя мы не приступили до работы. Меня до потери пульсов измучили эти киносъемки. Тебе хорошо, а надо мной там издевалась последняя собака в длинных трусах, которая светила в морду лампочкой, как на допросе…

— Капончик, не расслабляйся, — гораздо ласковее сказала Майка и положила руку старика на прежнее место, — добирай силы воли. Это, может, сейчас и труднее любого кино, а что делать? Без рекламы сегодня нельзя продать не то что наши чудодейственные возможности, но и интимные услуги вместе с прочими пылесосами.

Капон невольно вздохнул, однако не изменил выражения лица с тощей бородкой. Если бы он знал, через какие испытания придется пройти, так сходу расколол Моргунова на дополнительный процент с дела. Самым легким было сфотографироваться среди цветника, собранного Майкой. Капон даже порывался потренировать на этих девочках свою силу воли, однако Моргунов угнал его на другую съемку.

После кино сенсей Вонг сходу врубился — великий Дуа мог бы потренировать его дух и тело куда лучше. Капон устал выполнять требования какого-то штымпа в черных очках на носу и один раз чуть было не потерял силу своего духа. Однако доктор наук Вонг собрал силу воли, и очки остались на носу командира кино.

Так в том, что Капон перепарился в пляжных съемках, был виноват вовсе не режиссер, а Сосисомиди, чересчур боявшийся съемок на песке в черте города. Он с легким сердцем выделил дополнительную сумму, и рекламный ролик стали снимать на пятидесятом километре за границей города. Если бы не ожесточенные требования Яниса, Ван Дамм вполне бы мог перенимать капоновские приемы в районе пляжа «Дельфин», и тогда кино обошлось бы куда дешевле. Однако самому Сосисомиди душевное спокойствие при целой харе за чужие бабки было куда задороже важнейшего среди искусств.

Несмотря на то, что съемки проходили далеко от городских пляжей. Судно старался пореже выскакивать из машины, возбухая коррективами в действия режиссера. Не надо думать, что у Яниса была прирожденная аллергия на запах моря и цвет песка в черте города, благодаря заботам местной промышленности и канализации. На таких мелочей Сосисомиди обратил бы внимание с большим трудом. У Яниса имелась более веская причина воротить рыло мимо пляжей. Он вообще с некоторых пор предпочитал позабыть за купание в море и ходить с трупным загаром на теле даже в истекающем жарой июле.

Когда Янис еще не трудился в фирме «Гиппократ», а побирался среди города с ручкой наперевес, он вообразил за себя больше, чем может. Сосисомиди по натуре научился в журналистике многому, даже продавать одну и ту же статью в конкурирующие издания и пролазить без приглашения на всякие презентации торговых точек. Судно нажирался на шару, вдобавок наживал пару копеек и был доволен тем, что в разговорах с ним Вера почти перестала обращать внимание на тефлоновую сковородку, висящую на стене кухни.

Эту замечательную сковородку Сосисомиди купил на свой гонорар, слупленный с директрисы страхового агентства. Если бы Вера узнала: ее муж отвалил за кухонную принадлежность целых двадцать баксов, она сходу приголубила бы его таким дорогим подарком. Или растрогалась — кто поймет, что на уме у женщин. Зато на уме у Яниса было одно. Он вовсе не хотел сделать приятное супружнице, как усиленно за это терендел, а преследовал свои чисто шкурные интересы.

У Веры с давних пор была традиционная манера общения со своей второй половиной при помощи разных слов и всего, что попадется под руку. Чаще всего под эту самую руку ей попадалась сковородка — большая и чугунная, с хорошим остатком масла на дне из-за экономии средств. Так Сосисомиди хорошо себе догонял, как полезно готовить пищу на тефлоновой посуде, которая, самое главное для здоровья, в десять раз легче чугунной.

Эта сковородка была фартовой уже потому, что Судно ни разу не получил ей по харе во время кухонных признаний в любви до Веры после традиционных вопросов: когда же ее полудурок начнет по натуре обеспечивать семью?

Янис догонял: хотя новая сковородка висит на стене, чугунную Вера всё равно не выкинула и в любой момент может вернуться до манеры готовить обед и вести себя с помощью привычной для руки тяжелой посуды. Потому Сосисомиди предъявил собственной натуре повышенные обязательства в выколачивании урожая с газетной нивы. Янис старательно убедил сам себя — реклама нужна не только лопающимся страховым компаниям и дорогим магазинам, приобретающим раздельно товар и этикетки для модной французской одежды, пошитой, в лучшем случае, между Шанхаем и Большой Арнаутской.

Сосисомиди решил писать не только, за что он имеет не больше представлений, чем за предназначение компьютера, а еще и за искусство. Искусство — это вам не компьютер, занимающийся перевалкой цемента, тут любой дефективный имеет свое мнение, а главное — не стесняется громогласно его высказывать.

Так то какой-то придурок, искренне считающий «Просто Мария» шедевром всех времен и народов, что тогда говорить за Судно, по инерции рассматривающего себя, как на явную потерю для Нобелевского комитета?

Янис шемонался среди точек, торгующих по ценам ниже мировых чем угодно — от автомобилей до катакомбного воздуха, терял время среди репетиций в театрах, а также ошивался возле киностудии, откуда еще не разбежались люди, наивно верящие в реанимацию отечественного кино.

Сперва Сосисомиди катал короткие «собачки» за новости культуры, дающие хоть какие-то, но гонорары. А потом, оборзев до не вероятностей, приступил до самого настоящего рэкета под видом рецензий.

Судно выпас на улице режиссера Петрова и прилип до него сильнее той маленькой рыбки, которая живет на акуле, подбирая все объедки, что не залезли до ее глотки. Сосисомиди долго и нудно лез в душу за репетиции у театре, хотя режиссер, сильно ускоряя шаг, делал всё возможное, чтобы Янис потерялся по дороге вместе со своими дебильными вопросами. Сосисомиди старался не отставать и рысачил рядом с видом того самого банного листа, который известно до чего постоянно норовит прилипнуть. И, между прочим, напоминал режиссеру: у него скоро премьера, на которую Судно собирается катать рецензию.

Режиссер немного стал притормаживать; он не столько удивился изменению курса Судна из моря поэзии в область критики, как понимал, чего может накарябать этот деятель даже из самых лучших побуждений. За другие побуждения не было и речи: Янис сходу намекнул — он будет стараться изо всех сил, и люди, прочитающие его рецензию, повалят на спектакль Петрова такими толпами, с понтом театр решил перед третьим звонком вернуть всем пострадавшим сгоревшие вклады из разных страховых компаний.

За это Петров, само собой, не должен оставаться равнодушным, а реклама есть реклама, даже если она рецензия. Режиссер задумался над такими словами с видом Гамлета. Возбужденный своей влиятельностью на современный театральный процесс, Сосисомиди продолжал гнать открытым текстом: когда режиссер не поймет, чего от него требует искусство и время, так рецензия может оказаться такой, что эти самые толпы зрителей убегут в другую сторону, с понтом в театре безо всякой очереди можно разжиться исключительно заразными выбрионами. Тем более, сейчас лето, кто тому удивится, если театралы сделают каникулы, а к гастролям в Одессу жарким временем этой самой холеры и прочих дорогих гостей, вроде дизентерии, мы постепенно стали привыкать.

В ответ на заботу Яниса за высокое искусство, режиссер чуть было не придал ему состояние Йорика во время его последней встречи с тем же Гамлетом. Однако вовремя взял себя в руки и заметил Сосисомиди тоном настоящего служителя искусства: если ты, козлиная харя, устроишь подляну, моя благодарность таки да не будет знать границ.

Ну, после такого обещания, другой, может быть, и задумался за последствия. Но только не Янис, для которого истина — важнее всего. И в самом деле, разве Янис виноват, что спектакль, между прочим, имеет огрехи, декорации поганые, костюмы хреновые, освещение тусклое, а настоящая фамилия Петрова вовсе Веренбойм? В общем — говно, а не спектакль, и нужно быть поцом на всю голову, чтобы переть в театр. Об этих и множестве других недостатков Сосисомиди честно рассказал читателям, как, впрочем, повелевает долг всех журналистов, бесстрашно несущих правду народу, несмотря на страшенные угрозы распоясавшейся мафии из будки «Рембыттехники».

Как каждый творческий деятель, Петров тут же начал соображать выводы из критики, чтобы улучшить работу. Для начала режиссер заглянул в метрику о рождении и убедился, что его фамилия таки да Петров. Остальные критические замечания Сосисомиди были не менее достоверны. Режиссер быстро догнал: его последующие спектакли Судно просто обязан смотреть исключительно натянутым на жопу глазом, как и было гарантировано во время личной встречи.

Статья за замаскированного Беренбойма с его донельзя паршивым спектаклем увидела свет на три недели раньше, чем Петров заметил Яниса среди пляжа «Отрада». Режиссер отбросил в сторону творческие сомнения и вместе с завлитом отправился до новоявленного критика, разомлевшего под солнцем.

Режиссер с корешем стали раздавать Судну такие автографы, за которые ему явно не мечталось во время создания рецензии. Янис даже попытался защищаться, но деятели искусства сходу сломили сопротивление Сосисомиди вместе с его переносицей. После очередного режиссерского хука кровь ударила в мозг Яниса до того сильно, что Судно засомневался: вдруг он таки да ошибся в своих выводах за искусство? Потому что так здорово бить может самый настоящий Петров, а не какой-то там переодетый Беренбойм.

Сосисомиди метелили чересчур разнообразно, и многие отдыхающие стали своими визгами выражать повальное любопытство. Некоторые бросали реплики в сторону театральных деятелей, сравнивая их с бандитами и ментами. Одна баба так вообще истерически орала: «За что вы так человека?»

Петров, вместо того, чтобы честно сказать — это не столько человек, как Сосисомиди, начинает гнать пургу под летним солнцем, благодаря врожденному дару артиста и режиссерским курсам повышения квалификации. Вы, может, поехали от жары мозгами, заорал Петров, грозно надвигаясь на притихшую толпу, это что, человек? Это гад, который маленького мальчика волочил в кусты с донельзя грязными целями. Отдыхающие тут же завопили, как слабо накостыляли хорошие люди этому скотине, и одобряли, чтобы лежащий мордой в песок извращенец получил добавки. Однако, театральные деятели посчитали пляжную миссию вполне выполненной, потому что после их слов разновозрастные мамочки налетели на поверженного Судна и внесли свою лепту в дело перевоспитания его дурных склонностей.

Янис уже плохо понимал, как сумел попасть домой после всего этого. Но то, что он находится в родных стенах, Судно сообразил, увидев перед искривленным носом до боли знакомую сковородку.

Сосисомиди попытался рассказать жене, как из любви до искусства он героически сражался с десятью вооруженными хулиганами, однако не тут-то было. Несмотря на опухшую поэтическую харю, супруга не осталась в стороне от почти уже всенародного дела повального перевоспитания Судна и теннисным движением смахнула его с табуретки на пол.

— Кому ты врешь, скотина? — гремела Вера на ползающего в ее ногах благоверного с ярко выраженным ужасом поверх синяков на морде, — небось, с какой-то своей сучкой поссорился. Вся ряха бабскими ногтями изорвана… Ты кому, паскуда, врешь? А я-то думаю, чего он всю жизнь в дом по две копейки в месяц несет, ах, ты…

Вера хорошо поставленным ударом сверху вниз приложила сковородку до шишки на темени Яниса.

Судно попытался по-пластунски прорваться под кухонный столик, чтобы спастись от дальнейшего вмешательства сковороды в супружеские взаимоотношения, однако жена по-быстрому добавила благоверному харчей с помощью ног. Сосисомиди вспомнил за мужское достоинство, встал на четвереньки и прорвался в комнату, прикрывая опухшую морду рукой от дальнейших поползновений сковородки. Янис даже успел щелкнуть замком, прежде чем в изнеможении распластался на полу.

Жена бесновалась перед закрытой дверью, подобно возбухшему до беспредела вулкану. Она гарантировала Янису дальнейшую счастливую жизнь такими словами, что супруг стал задумываться: быть может, баптисты не врут в своих листовках, рассказывая, как здорово всем будет на том свете? Несмотря на их рекламу, Судно твердо решил не нарываться на характер жены и отложить свое путешествие в иной мир по причине атеистического воспитания.

— Верочка, — пищал в ответ на страшные угрозы Сосисомиди, благоразумно не открывая дверь, — Как ты могла такое подумать?

Через полчаса Вера капитулировала и поклялась здоровьем ребенка не брать в руки свой любимый кухонный предмет до полного выяснения обстоятельств измордованности Судна вовсе не в том месте, где он регулярно получал по морде.

Сосисомиди выполз на кухню при пухлой папке с газетными вырезками своего творчества в двадцати пяти экземплярах.

— Верочка, — убедился заплывшим глазом Янис, что в руках супруги нет привычной чугунной принадлежности, — что ты такое говоришь? Как ты могла подумать, что у меня есть другая женщина, любимая? Вот посмотри и убедись сама. Я же свои прозаические произведения подписываю в твою честь. Подумай, Верочка, была бы у меня другая женщина, так я бы ставил в псевдоним в ее честь — Галкин, Лоркин, Машкин или Светкин. А так, сама смотри, я — Веркин. И ничей другой.

— Да кому ты еще нужен, подонок? — смягчилась жена, окончательно поверив мужу. — Давай, крест мой тяжкий, я к шишке что-то тяжелое приложу..

— Только не сковородку, — пискнул Янис, прижимая до груди заветную папку.

Несколько дней Судно отлеживался в постели, строя разнообразные планы мести Петрову. В мечтаниях он легко забрасывал режиссера бутылками с зажигательной смесью и даже расправлялся с ним в кулачном бою. Но, когда на морде Судна затянулись царапины, а от синяков остались одни воспоминания, воображение творческого работника немного поостыло, и он отправился поправить пошатнувшееся здоровье морскими ваннами. Сосисомиди не рискнул объявиться в Отраде, чтобы встретить там Петрова, как о том мечталось, а направился в совсем противоположную сторону Лузановки.

Морская вода сходу добавила сил Янису, настроив его характер на более миролюбивые планы изничтожения режиссера. Сосисомиди даже начал потихоньку кайфовать, представляя, как он продаст свою разгромную статью в журнал «Театральная жизнь». И тогда гнусного Петрова точно попрут с работы в виде принятых мер, а остальные, помня за судьбу режиссера, безоговорочно начнут соглашаться с платными требованиями перед интервью.

Когда кайф Сосисомиди достиг апогея, он быстро спустился с небес на пляжный песок при помощи оглушительной затрещины. Сперва Янис подумал, что чересчур любимое им солнце грохнулось на землю или еще хуже — в Лузановку приперся Петров, но перед тем, как получить очередной удар, понял — он ошибается. Режиссера здесь в упор не наблюдалось, и солнце, подобно Конституции, торчало высоко в небе. Зото два незнакомых мужика лупили Сосисомиди с тем же остервенением, как Петров с завлитом, и рядом с их ударами сковородка в руках супруги проканывала Божьей благодатью.

— Ах ты, парашник гнойный, — орали мужики больше для сведения окружающих, чтобы они не вмешивались в процессы под солнцем, — ты у нас, гнида, цибуху будешь достать, вафлер глистатый. А вы чего, граждане, суетитесь? Эта тварь в Отраде маленького пацаненка в кустах хотела вжучить, а теперь он здесь пасется. В Отраде его уже вычислили и наваляли, так эта тварюга опять за свое. Не масть меняет, а пляжи. Получи по такому поводу, пидар мокрожопый, в торец, а также по мозолястым губам.

Наши люди всегда ведут себя адекватно до ситуации, и при всем желании Сосисомиди не мог бы пожаловаться, что в Лузановке сердобольные мамочки и все желающие лупили его не так страстно, как раньше в Отраде.

С тех пор Судно резко потерял привычку купаться в море. И, даже находясь на съемках клипа в пятидесяти километрах от Лузановки, пресс-атташе лишний раз старался не вылазить из машины. До чести Яниса, он всё-таки в меру способностей изредка путался у режиссера под ногами, высказывая моргуновские требования, и даже начал действовать на нервы сенсею, чересчур утомленному жарой и дальней дорогой.

Капон, сохраняя каменную морду, внутренне бесился, что перед съемкой его лицо немножко пудрили. До чего докатился с этими благотворительными мансами, рассуждал Капон, пидарасят пудрой среди бела дня. В зоне мы над пивнями такого беспредела не позволяли.

Сосисомиди убедился: вокруг, кроме съемочной группы, нет других отдыхающих, и стал более смело влазить до творческого процесса. Он даже нагло вымерял выдержку сенсея Вонга, рассказывая ему всякие глупости за свое видение дальнейшего развития рекламы. Хотя артист, изображающий поверженного Капоном ученика, лежал мордой в песке, Янис ни разу не вспомнил, как он копировал такое поведение на шумных пляжах, и продолжал тревожить уши доктора Вонга всякими глупостями за факты из его прошлого.

Капону сильно хотелось изменить выражение на лице и ударить наглого фраера своим секретным приемом, но чего не сделаешь ради бизнеса. А потому доктор Вонг спокойно вытащил из себя глаз, продемонстрировал его Сосисомиди и вставил на место. Это дело заметил не только Янис, но и режиссер, тут же заоравший оператору, чтобы он завязывал измерять освещение вокруг природы.

Капон при каменной морде наконец-то снизошел до назойливости начальника рекламы.

— Высоко в тибетских горах, — тщательно и медленно подбирал слова до лексикона доктор наук Вонг, — меня тренировал великий Дуа из монастыря Чуй. Однажды с неба раздался гром. Молния ударила меня в глаз. Она прожгла дырку, через которую вошла в голову чудодейственная сила, неподвластная даже Дуа. И разуму смертных. Учитель сказал: теперь ты лучше меня можешь убивать и лечить людей… Фу… В общем, когда, чувырло братское, ты и дальше липнуть будешь, так смотреть на мир одним глазом я тебе не гарантирую, Я тебе, Отсосопуло, ложкой оба шнифта выдавлю, если ты еще раз откроешь свое помойное хавало. Это говорю я, сенсей Вонг. И я знаю, что говорю. Учение великого Дуа и чудодейственная сила живет во мне.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Во время гиппократовской презентации санаторий «Синие зори» с трудом вместил всех желающих похлопать ладошками новым формам благотворительности и накачать животы шаровым шампанским. Увидев на столах «Дом Переньон» при грудах деликатесов, многие журналисты сходу убедились за высокое предназначение «Гиппократа» и его бескорыстное стремление сделать мир вокруг себя лучше, а людей счастливее.

Их рассуждения лишний раз подтвердило присутствие на презентации высоких гостей из разнокалиберных Советов, а также известных артистов, бизнесменов и филантропов.

В самом деле, нехай на эти поминки по плохому лечению трудящихся масс приперся бы какой-то там зачуханный министр, кто бы обратил до него внимание?

Но если в «Синие зори» приехали Стакан, Сивка и другие уважаемые люди — это о чем-то таки да может сказать. Газетные отчеты за новое медицинское общество наполнились такими смелыми комплиментами, с понтом их писал сам Сосисомиди под двенадцать копирок.

Хотя Янис старался реже попадаться на глаз доктору Вонгу, он уболтал сам себя, как в нем, кроме прозаико-поэтического дара, не погиб и гениальный администратор. Судно щедро башлял моргуновским лавэ и при том строил вид, с понтом разбрасывает бабки из собственного кармана. Благодаря тому, что сколько наших людей не дури, а они всё равно растопыривают уши перед рекламной лапшой, в «Синие зори» тонким ручейком потянулся клиент. После демонстрации по ОРТ фильма за Ван Дамма ручеек постепенно стал превращаться в поток средней толщины.

Наивно веря телевизионной программе, в воскресенье вечером десятки тысяч людей, воспитанных на наших гуманистических ценностях, собрались перед голубыми экранами смотреть «Двойной удар». А что делать, если вместо Павки Корчагина им на той же постоянке показывают других фехтовальщиков, драчунов и борцов за мир во всем мире из ранее враждебного лагеря? Так пока ОРТ демонстрировало Ван Дамма, местное телевидение вперлось на их канал и делало то же самое, используя пресловутый «Двойной удар». Только в местном варианте Жан Клод лупил всех подряд не без помощи доктора Вонга.

Люди терпеливо ждали, когда этот сенсей потеряется из телевизора вместе со своим тибетским монастырем и местное телевидение даст возможность смотреть настоящий «Двойной удар». Не тут-то было. На экране, вместо Жан Клода по пояс в трупах, появилась рука с микрофоном. Полчаса какой-то штымп в белом халате сидел напротив руки с микрофоном и пел за «Гиппократ» разные слова, от которых зрители постепенно переходили до стадии повального бешенства. Где «Двойной удар», паразиты, как было гарантировано телевизионной программой? Чтоб вас с вашим лечебным «Гиппократом» в другой раз показывали всем желающим прямо из реанимации.

Как бы то ни было, на следующий день «Гиппократ» был на слуху всего города. Представляете, возбужденно рассказывали друг другу люди, получившие воскресным вечером небывалое удовольствие, они теперь гонят нас в могилу не только зарплатами, но и мотают нервы каким-то «Гиппократом», чтоб он сгорел с телепиратами, возглавляемыми китайским экстремистом Вонгом. Это же самый настоящий ученик бандюги Мао, а не какого-то Дуа, нехай он треснет вместе с ними, правительством и такой жизнью.

Зато, когда телевизор в течение недели бубнил: «Гиппократ» купил эфирное время, чтобы показать любимый народом фильм «Двойной удар» вместо запланированной ранее тягомотины «Депутатский дневник» — это сразу всем понравилось. За «Гиппократ» резко переменили мнение и даже без напряжения смотрели на доктора Вонга, мелькающего в рекламных перебивках «Двойного удара».

Статьи за чудодейственный «Гиппократ» захлестнули страницы газет, и не было дня, чтобы каждый из продолжающих плодиться телеканалов не терендел за агромадные возможности тибетской медицины, даже если кто хочет просто тренироваться в спортклубе «Лотос».

Кроме масс-медиа, в бой за пациента вступила еще более тяжелая артиллерия. Сам Леонид Александрович в беседах небрежно ронял комплименты за качество обслуживания болезней в «Гиппократе», и, учитывая уровень этих рассказов, в «Синие зори» потянулись некоторые крутые бизнесмены и слуги народа по должностям.

Директор «Гиппократа» Василий Петрович Борщ сходу понял — пришло время окончательно сделать людей счастливыми. Этот по натуре больной на голову даже не догадывался, кому в первую очередь обязан таким нахысом. К удовольствию Борща, ему попалась очень толковая секретарша. Не какая-то там молоденькая девка, которых нанимают всякие фирмачи-проходимцы, чтобы потом использовать на них свое служебное положение. Нет, такого Борщу не нужно; воитель за справедливость не потерпел бы и поверхностных намеков за успешное совмещение блядства с работой. А потому его секретарь — солидная женщина в возрасте, не отвлекающая от плодотворного труда к другим глупостям.

Соня Левицкая быстро освоилась на новом месте, благодаря знанию жизни. Она опытным взором вычисляла настоящего клиента, даже если он прятал свою сущность под специально натянутой скромной одеждой, и мгновенно принимала решение. Пока Аня Люкс спокойно раздевала компьютер в покер, Соня Левицкая сортировала посетителей и вела предварительную запись по двум спискам. Нищих, убогих и настоящих больных, вроде своего директора, она направляла непосредственно до Борща, а клиентов, ради которых создавался «Гиппократ», заворачивала в сторону Моргунова.

Директор Борщ с удовольствием выслушивал симптомы своего контингента, которому нужно было не столько порций здоровья, как добиться от кого-то торжества правды или пары копеек. Василий Петрович с радостным видом тащил за собой искателя счастья до персонального «Москвича» и ездил по разным собесам, жэкам, здравотделам и прочим конторам сражаться за справедливое решение проблем граждан.

Переутомленных бизнесменов до «Синих зорь», как правило, заволакивали их жены, сильно пугавшиеся летальных последствий перепарки мужей от каторжной работы, порой длящейся сутками. Жены чересчур хорошо относились до супругов и не мечтали остаться вдовами с такими доходами, от которых хочется поскорее разделить судьбу любимого человека.

Посетителей, источавших денежную ауру вокруг себя, встречал сам Моргунов, разодетый в белый халат, как мясник с Привоза.

— Ваша жена совершенно права, батенька, — ласково говорил Моргунов, — переутомление небывалое… Придется лечь к нам, в отделение интенсивной терапии, дней, этак, на пяток.

— Да вы что, доктор! — кидал глаза на лоб бизнесмен. — Мне в этом месяце еще в Англию нужно успеть, кроме всего прочего. И вообще, целых пять дней… Я уже с трудом не вспомню, когда пять дней кряду…

— Дорогой, — принимала сторону врача жена, — ты действительно трудишься без выходных и отпусков. Но возраст уже не тот. Здоровье нужно поддержать. Даже президенты США ложатся в клиники.

— Так то президенты, — отбивался бизнесмен, — разве у них столько работы, как у меня? Пять дней, подумать только…

— Батенька, — ласково говорил ему Моргунов, — вы ведь в Англию собираетесь. Надолго?

— На полдня, а то и на целый, — признавался фирмач, — мне еще нужно оттуда с подписанным контрактом в Москву, и успеть завизировать его в Чехии. В общем, за всё про всё есть трое суток, я рассчитал, иначе сделка сорвется. Шутка ли, сто пятьдесят тонн… В общем, не это важно. А вы говорите целых пять дней…

— Меньше вряд ли получится, — убеждал кандидата в пациенты Моргунов. — Склероз, батенька, явно прогрессирует. Уже не можете вспомнить, когда пять дней подряд отдыхали. А что дальше будет? Вы посмотрите в зеркало, какие у вас мешки под глазами от переутомления. В эти мешки влезут все сто пятьдесят тонн вашего товара безо всяких накладных и контрактов… Мадам, — Славка тут же переключил внимание до супруги фирмача, — я не могу гарантировать, что он вернется из-за границы домой. Без микроскопа вижу: у нервов больного скоро наступит полная дистрофия.

— Ты в могилу положить себя хочешь? — нежно разорялась жена болящего. — До того извел себя… Ночами не спишь, снотворное горстями употребляешь. А оно всё равно не действует.

— Знаете что? — принимал нейтральный вид Моргунов, если бизнесмен не сдавался и после таких слов, — вы хотя бы анализы пройдите. То есть, пусть вас посмотрит терапевт, сделает мне консилиум. А потом мы сообща примем решение. Согласны?

Фирмач соглашался, лишь бы от него поскорее отвязалась жена с назойливым доктором. Славка, нежно прихватив его за локоток, вел по коридору в отделение интенсивной терапии, где больной попадал в кабинет завотделением Майки Пилипчук. Моргунов мгновенно возвращался на рабочее место, а больной уже не столько думал за свои симптомы и поскорее отсюда смыться, как начинал облизываться на докторшу, убеждавшую его, что клятва Гиппократа — для нее самое главное в жизни.

Майка давала понять: она согласна лечить больного день и ночь всеми последними медицинскими достижениями, лишь бы вернуть ему пошатнувшееся здоровье.

фирмач, уже почти согласный на полное восстановление жизненных сил, с радостным эпикризом на утомленном лице семенил вслед за Майкой, мысленно соглашаясь с ее требованиями и измеряя глазами параметры халата докторши, выступающие в разных направлениях. Пилипчук демонстрировала пациенту отдельную палату с двуспальной койкой, и бизнесмен начинал медленно мечтать не срочно смыться в Англию, а таки да подлечиться. И, когда в палату по очереди вбегали Майкины медсестрички со срочными вопросами, фирмач в очередной раз врубался: его здоровье шатается до такой степени, что рухнуть немедленно в койку — единственный выход сохраниться на этом свете.

Но за лечение по системе бикицер не могло быть и речи. Бизнесмен возвращался в кабинет Моргунова и, взглянув на жену, делал ей одолжение — черт с ней, этой Англией и ста пятьюдесятью тоннами, когда она права и собственное здоровье, может быть, дороже даже государственных интересов. Потому он согласен с требованиями супруги и медицины, готов отложить срочные дела и лечь в отделение интенсивной терапии прямо уже.

Примерно такое говорили не только уставшие от бизнеса люди, но и фирмачи, приучившиеся снимать напряжение с помощью вовсе не тонизирующей «Колы». Таких кандидатов до больных в присутствии жены обследовал рычащий профессор с деревянным молотком, пугая не столько своим видом, как угрожающими медицинскими заключениями. Затем профессор на пару минут уволакивал болящего на рентген, где он обращал внимание на снующих по коридору медсестричек в сильно коротких и декольтированных белых халатах.

Бизнесмен, он на то и деловой человек, чтобы сходу тонко прочувствовать любую обстановку. Даже те, кто, кроме выпить, не имели других желаний по части медперсонала, и то врубались: в «Гиппократе» при курсе лечения от алкоголизма их будут пичкать не так таблетками и деревянным молотком, как поить, сколько влезет, согласно понятиям о платной медицине.

Зато в отремонтированном корпусе «Синих зорь» при привычной обстановке лечение безденежных больных шло исключительно на шару по причине небывалой благотворительности «Гиппократа». Правда, медсестры там попадались чересчур похожие на последствия атомной войны, и обстановка была подходящая больше нашему человеку, чем тем изнеженным спартанцам, но ведь это пара пустяков. Наконец-то появилось в городе место, где некоторых людей лечили без намеков прийти в больницу со всем необходимым, от торбы со жратвой, пилюлями и долларами до капельницы с простынями.

Василий Петрович просто сиял от счастья, когда регулярно включал наконец-то отремонтированный санаторный телевизор «Знамя», и торчал при виде бесплатных пациентов, горячо благодаривших руководимый Борщом «Гиппократ» за то, что они получили дополнительную возможность еще немножко потоптать эту землю.

В кругах серьезных людей, которые предпочитают молотить бабки, вместо того, чтобы пялиться в телевизор, рекламирующий и их товары, пошла устная реклама за чудесные методы лечения в «Гиппократе», где рацион болящего разнообразнее, чем в лучшем ресторане города, и даже телки с Гавайских островов, а также местные фотодевочки проканывают вторым сортом рядом с медперсоналом заведения.

Наверняка нет в мире хвори, которую бы не взялся вылечить «Гиппократ», отказавшийся от хирургических вмешательств в жизнь пациентов. В самом болезненном случае в них втыкивали серебряные иголки под наблюдением знаменитого доктора Вонга, многозначительно молчащего во время курсов лечения. Зато всё остальное было истинным врачеванием народными средствами при помощи разнообразных спиртных напитков, настоянных на целебных зверобоях и прочих петрушках.

Изо дня в день «Гиппократ» наглядно доказывал — еще не родился микроб болезни, которая бы не сказала «пас» при встрече с новейшими медицинскими достижениями. И даже те люди, что оправдывались перед женами не столько сильными переутомлениями, как внезапно свалившейся импотенцией, становились способны до многого, попав в заботливые руки завотделом интенсивной терапии и ее санитарочек.

Капон успевал разрываться между иглоукалываниями и тренировками подрастающего поколения в спортклубе «Лотос». Клиент еще не шел таким косяком, как мечталось целителям из благотворительного общества, однако сенсей Вонг всё равно хранил молчание даже во время демонстрации его знаменитых секретных приемов восточных единоборств.

Сенсей сидел на чуть ли не царском троне в прекрасно отгроханном спортзале, а амбал в белом кимоно с наколкой «Слон» на четырех пальцах демонстрировал всякие приемы. Иногда он подбегал до Капона, изображающего из себя застывшую на монументе мумию, и что-то бормотал сенсею, кланяясь до подножья его трона. Доктор Вонг едва шевелил головой, Слон грохался на четвереньки, прикладывая лоб к полу. А потом по-быстрому вскакивал на ноги и рычал на учеников с удвоенной энергией.

Желающих тренироваться у знаменитого сенсея прибавлялось не такими темпами, как хотелось. В городе развелось немало школ, которыми руководили пусть не выходцы из-под Тибета, но всё равно чернопоясные специалисты, прошедшие курсы у корейских мастеров, или, на крайний случай, чемпионы мира непонятно в каких категориях и где проходивших первенств. Во всяком случае конкуренция была острой, однако не до такой же степени, чтобы за это тарабанить вслух.

Но Сучок, вместо того, чтобы дальше цинковать по городу кобелей с помощью мешка и веревки, стал ошиваться в баре «Нунчаки», принадлежащем спортивному клубу «Кэндо-дзю». Сучок нагло жрал дорогой коньяк и базлал во все стороны: спортивное мастерство этого кенды не канает рядом с искусством доктора Вонга. Больше того, Вонг до того великий мастер, что одним своим донельзя натренированным пальцем может переколотить весь «Кэндо-дзю» в полном составе, от хозяина до уборщицы спортзала.

И вообще — этот клуб дзю не столько хозяин своего хутора, как пыль под ногами сенсея Вонга, потому как тибетский специалист даже не платит налог дешевой, по всему видать, кенде, не то что за охрану, а просто за возможность показывать свои замечательные приемы на их территории всем желающим. В общем, клуб «Лотос» — место для настоящих мужчин, а в «Кендо-дзю» бегает пацанва, мечтающая получать не замечательные бойцовские навыки, а исключительно по мордам от первого встречного.

Сучок разорялся во все стороны до такой степени, что его никто не тронул. Зато во время очередной тренировки в спортзал сенсея Вонга ворвалась группа каких-то явно спортсменов во главе со шкафом, мало уступающим в габаритах Слону. Это был прямо-таки не визит людей в спортивных штанах, а заезд на «Лотос» вагонов, прицепленных до бронепоезда, с явным желанием поскорее загрузиться.

Ученики робко сбились в одну кучу, зато сенсей не пошевелил хоть одним нервом на своем каменном лице. Тут натренированные ученики супербойца Вонга вспомнили многочисленные фильмы с кассет, которыми торговал Слон в качестве обязательного приложения до тренировок, и врубились за жизненное подтверждение художественного кино. На явно нехороших гостей они смотрели уже с нескрываемым любопытством, представляя себе, что из них сделается, когда учитель Вонг слезет со своего трона и снизойдет до самолично поубивать этих гудящих явно какими-то восточными словами нахалов с хорошими мозолями на костяшках пальцев.

Сенсей Вонг не снизошел не то что со своего пьедестала, но даже посмотреть в сторону непрошеных спортсменов. Зато навстречу им попер буром Слон. Затянув пояс на кимоно, Слон подошел в упор до командира этой экскурсии и слегка наклонил голову. Тот ответил взаимной вежливостью и вытянул перед собой ладонь с вытатуированным на запястье словом «Мир». В ответ Слон показал свою визитную карточку, распечатанную таким же способом но четырех пальцах.

Мир кивнул в сторону неподвижно сидящего доктора Вонга, не обращая внимания ни на своих корешей, ни на расправившиеся плечи бойцов «Лотоса». Разновозрастные подопечные Слона с любопытством наблюдали, как крупногабаритный боец рискнул предстать перед самим сенсеем Вонгом и протянуть до него свою руку.

Вместо того, чтобы выдернуть эту наглую лапу из плеча и проломить амбалом стену зала, сенсей Вонг сотворил куда более значительную демонстрацию своей чудодейственной силы. Он ответил слегка презрительной улыбкой, оттянул резинку с пальца правой руки и обножил костяшки своих смертоносных рук. Затем сенсей медленно развел отвороты кимоно в разные стороны, и, хотя до учеников было далековато, они заметили: грудь мастера украшает какая-то татуировка. Скорее всего одна из таких, какие они привыкли видеть в кино про ниндзей, якудзов и прочих триадов азиатского разлива.

Если бы рядом с сенсеем Вонгом стоял начальник рекламы Сосисомиди, он, наверняка, тут же грохнулся с пьедестала, бормоча от восторгов стихи собственного приготовления вроде: «Не для сна рожденный! В стихии только, как горный орел в полете, отдыхает Ленин». Или: «Народом создан новый герб: гордись моя держава! Вот звонкий молот, острый серп, колосья слева, справа». А быть может, и то, и другое, потому что на левой стороне груди сенсея Вонга был наколот профильный портрет самого человечного человека, а на правой — герб Страны Советов. И тогда без своих глупых вопросов Сосисомиди врубился бы: чудодейственную силу сенсей постоянно черпает прямо из святых изображений на груди, засекреченных от остальных каратистов.

Впервые на глазах изумленных учеников сенсей разлепил губы и сказал какое-то слово. Боец прижал руки к груди и поклонился Вонгу, сходу придавшему своей каменной морде черты неземной ленинской доброты, как на любом из бронзовых памятников. Бригаду-дзю вынесло из зала с такой скоростью, словно на их бронепоезд тайком замастырили реактивный двигатель прямо на запасном пути. Еще бы, на кого напоролись! На самого крутого бойца в мире, знаменитого доктора Вонга, против которого даже Брюс Ли был бы слаб, как муха после аборта.

Мир принял верное решение. Он начал понимать за свое место в жизни при обмене верительных грамот со Слоном. Ну, против Слона, что означает для фраеров только габариты владельца, он еще мог попереть. Пускай Миру противостоял тот, чья кличка расшифровывалась очень просто — Смерть Лягавым От Ножа. Но пойти против сенсея Вонга с Лениным на груди при гербе СССР? Это надо быть не просто антисоветчиком, но и явным фраером. Тем более, что профиль вождя Октябрьской революции и означает аббревиатуру — вор, а на ленточках герба вместо названий до сих пор союзных исключительно на груди Капона республик значились инициалы блатных клана сенсея Вонго.

Вдобавок сенсей сказал всего одно слово. Зато какое! Самое настоящее волшебное. Если бы вы знали это слово, так любой местный рэкет по-быстрому убежал в сторону, как это сделал грамотный Мир. Нехай он и носит на себе такую расшифровку — Меня Исправит Расстрел. Однако шесть крохотных крестиков вместо мозолей на руке Вонга говорили за многое. В общем, Мир прекрасно догнал: сенсей Вонг имеет не только Ленина и герб на груди, но и шесть ходок в зону, не говоря уже за волшебное слово. Мир сделал ноги на свежий воздух, потому как даже если просто небрежно посмотреть в сторону столь почетного гражданина, так нечего мечтать за исправления с помощью расстрела при приговоре суда. Замочат без предварительной полировки дерева и прочей канители, не обращая внимания до таких глупостей, как мощное телосложение и знание кендо-дзю.

Хотя телевидение постоянно тарабанило за чудодейственность методов доктора Вонга при лечении безнадежно больных и искалечивании чересчур здоровых, реклама его учеников, присутствовавших при разборке, оказалась куда сильнее. В «Лотос» записывали не всех подряд, как в других клубах, а исключительно предъявляя повышенные требования. При поступлении учитывались все мелочи — от веса будущих терминаторов до места работы их родителей. Плата в «Лотосе» стала в десять раз выше, чем в других заведениях, что еще больше усиливало интерес попасть именно туда.

— Отдыхайте, профессор, — заметил Капону его дружок после того, как Вонг устало откинулся на спинку кресла в своем роскошном кабинете, изукрашенном непонятными хозяину иероглифами и самурайскими мечами, изготовленными артелью с Пересыпи.

— Знаете, Слава, я уже с трудом делаю себе нормальное лицо вместо каменной морды этого Вонга, — откровенно признался Капон. — Скажите, а где Маечка?

— Нет, доктор, — отрицательно покачал головой Моргунов, — теперь вам надо тренировать волю в другом направлении. Да и Майка занята. Она как раз сейчас двух клиентов от импотенции лечит…

— Опять вы взялись за своих штучек, Моргунов, — спокойно зашипел Капон, — как тогда…

— Ни разу. Тогда я делал понт мужа из командировки, а теперь это даром не надо. К тому же Майка только руководит из себя сестричками нашего милосердия.

— А вы этого видели, Слава? — невозмутимо сглотнул слюну сенсей и неожиданно для самого себя лязгнул вставной челюстью.

— Сто раз, — отмахнулся Моргунов, — слушайте, доктор, вы стали расслабляться прямо-таки чересчур.

— А как бы вы хотели? — нервно дернул настоящим глазом ученик великого Дуа. — Я же в конце концов живой человек, хотя и Вонг… Да, потому имею интерес, как делают свою работу мои подельники. Перестаньте этих глупостей, мне просто интересно за методы работы Маечки — и все дела.

— Ничего особенного, Капон. Самая настоящая групповуха. Лохи жалуются, как у них плохо стоит, а Майка просто лечит от этого. Она их сфаловывает на специально оборудованный медицинский кабинет в гаремном духе, там играет музыка…

— Музыка? — удивился доктор Вонг.

— Ну, не та музыка, что вы подумали, а из магнитофона, для полной расслабухи. Майка научными рассказами вдалбливает, как у пациентов не всё плохо, медсестры помогают ей, чтобы больные быстрее стали здоровыми. Знаете, профессор, наша благотворительная медицина самая передовая в мире, без понтов. Еще ни один клиент не требовал вернуть аванс. Только мы так успешно лечим всех желающих от импотенции и другой бессонницы.

— Да? — почему-то жалобно вздохнул Капон. — Зато меня вы чего-то чересчур… В общем, по идее, сильно возбудили. Моргунов, где Маечка, я тоже живая личность, пускай родом с Тибета.

— Нечего использовать служебное положение в личных целях, — брякнул Моргунов. — Забота за нужды страдальцев и прочих сексуальных попрошаек — впереди паровоза… Лодно, Капон, не кукситесь. Майка таки да занята. Но вам сейчас полегчает. Это же тоже моя обязанность за наше производство.

Моргунов скомандовал по радиотелефону:

— Але, а ну, по-быстрому, дежурную медсестру до кабинета сенсея Вонга.

Через несколько минут перед Славкой уже стояла то самая куколка, которая недавно сильно сопротивлялась своей счастливой жизни.

— Слушай, ласточка, ты хорошо работаешь, — обрадовал ее главврач Моргунов. — С утра будешь получать на десять баксов в день больше. А теперь по-быстрому сделай мне радость на лице и голую попку доктору Вонгу для измерения твоего состояния здоровья.

Несколько минут доктор Вонг ощупывал медсестричку, замершую с таким видом, словно она тоже была ученица самого Дуа. Наконец сенсей облегченно вздохнул и придал своему лицу привычное выражение.

— Всё в порядке у тебя, — сделал эпикриз Слава, — подтяни трусы на место и беги до трудовых свершений. Что нужно сказать дяде начальнику?

— Спасибо, — прощебетала куколка и выпорхнула из кабинета.

— Ну, как вам, доктор, моя профсоюзная забота за подельника, то есть коллектив? — залыбился Моргунов.

— Перестаньте сказать, — ответил доктор Вонг со своим привычным изображением каменной морды окружающему миру. — Просто мне надо и таким макаром тренировать свою волю. Этот долбаный Дуа так завещал. В общем, какой расслабон при такой постановке дела? Одна работа на износ между здоровьем драчунов-детишек и больных всякими поясницами.

— Это точно, — заметил Славка. — Пока за полный расслабон не стоит мечтать. Зато других забот я вам гарантирую. Вы же не только великий боец и народный целитель. Вы же еще доктор астрологопсихических, то есть, парапсихологических наук. Пора оправдывать свои высокие награды по научной части и доказать, как вы не зря торчали в питерской академии.

— Я торчал в ростовской академии, — поправил Моргунова доктор наук.

— Капон, было договорено: мы сейчас почти что фраера, ну и думайте соответственно. Я понимаю — трудно, сам мучаюсь, но дело есть дело, даже когда оно называется бизнес Короче, вы забудьте за академию, которая тюрьма. Вы теперь другую закончили и доктор наук.

— Послушайте, Слава. Да, я доктор, но сколько можно использовать меня одного на благо всей науки? Я уже и так чересчур занят здоровьем кого хочешь. И наблатыкался всяких ученых терминов. У вас, кроме меня, некому наводить понт? Да, вы наняли кучу больных на голову. Я промолчу за малохольного Борща и это Отсосопуло — явная находка для дурдома. Но, кроме них, вы же набрались других фраеров, иногда похожих на нормальных. Если я должен еще и астропсихикой заниматься, на хрен все эти ваши хероманты и фрейдерасты?

— Доктор Вонг, не гоните волну круче цунами, — ответил главврач Моргунов. — Вы всё прекрасно понимаете. Что могут медицинские штымпы без вашего благословения? Эти профессора не загонят до нас лохов даже своими деревянными молотками, если не объявить: их консультирует доктор астропсихо — и до хрена еще каких наук Вонг. Но разве это главное?

— А что? — перестал сопротивляться дополнительной нагрузке сенсей Капон.

— Вот что. Я вам прямо скажу: если мы хорошо ударим по астропсихике, тогда вы услышите… Слушайте, профессор, так я уже слышу. Понюхайте вокруг себя носом и наберитесь еще большей твердости. А потому повторите клятву, как другие доктора.

Другим врачам «Гиппократа», взятым для прикрытия работы моргуновскими методами, платили чуть больше, чем их коллегам из больниц города. Зато, в отличие от коллег, они получали зарплату регулярно, а не раз в четыре месяца. Блатные во все времена понимали: главное богатство общества — это его лохи, и, в отличие от государства, заботились за то, чтобы фраера регулярно зарабатывали для их пользы и даже имели возможность плодиться.

Капон понял Моргунова без второго слова. Он деланно потянул носом воздух и настроился сказать заклинание, ради которого создавался «Гиппократ». Клятва Гиппократа звучала чуть-чуть не так, как произносят ее другие после окончания института. Зато она подчеркивала величие пути, избранного моргуновским шоблом, страдающим не хуже других за здоровье общества.

Капон строго посмотрел на непонятные иероглифы среди стены и торжественней, чем любое «Служу!», произнес:

— Слышу денег легкий шелест, это лох пошел на нерест!

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Директор кинотеатра «Южная Пальмира», понял, что судьба просто улыбнулась ему в тридцать два зуба, когда представитель «Гиппократа» арендовал зал на целую неделю.

«Южная Пальмира» была выстроена во времена, когда стоило появиться черно-белой афише за цветной широкоэкранный американский фильм, так возле касс змеилась очередь размером с отросток аппендицита всей планеты. К тому же «Южная Пальмира» стала единственным кинотеатром, находящимся в громадном жилмассиве, напоминавшим своей архитектурой, коммуникациями и прочими заботами властей за сладости американской жизни в районе Гарлема.

Зато в наше интересное до крайностей время заполнить зал кинотеатра можно исключительно с помощью колдовства или еще надежнее — резиновых дубинок. Ну кому захочется тратить деньги на это кино, когда вруби любой канал телевизора — и успевай смотреть с утра до ночи, как мотаются пуды пленок этой самой голливудской продукции. Надо быть последним шизоидом, не надеящимся даже на помощь великого врачевателя Вонга, чтобы переться из дому черт знает куда, если того «Скалолаза» бесплатно демонстрируют по одесскому телевидению за две недели до премьеры фильма в его родной Америке.

Однако, несмотря на такие радости жизни при экономии средств, многим обитателям Гарлема местного значения денег всё равно почему-то не хватало. Не то что на новые дубленки, экскурсии в Японию и дешевую мебель «Император», как постоянно рекламируют в том же телевизоре, но и для поправки здоровья. К тому же надо заделаться просто эксцентричным по натуре миллионером с явными отклонениями, чтобы при хороших бабках жить в этом ройончике, из которого проехать до центра города в общественном транспорте — всё равно, что экономить на массажисте при сильной загрузке портного и психоаналитика.

Многие несознательные жители Гарлема, несмотря на нехватку бумажек под названием деньги, всё равно болели, пускай все лекарства мира создавались явно не для них и по ценам ниже рыночных, хотя таких цен, между нами говоря, в отличие от болезней, в природе просто не бывает.

Это просто нужно иметь счастье в виде наглости заболеть чем-то, когда за пазухой нет пары сот баксов, чтобы купить курс уколов в задницу при простуде, не говоря за более дорогостоящие операции гнилых внутренностей.

И вот такие нахлебники гарлемского пошиба своими личными амбициями в виде каких-то аденом-фибромиом лупят по государственной экономике, которая и так годами дышит, с понтом за минуту до инсульта. Может, прикажете им еще вовремя выплачивать зарплаты, от которых болеть и жить дальше хочется с большим трудом?

И вдруг, когда всякие нездоровые и прочие ветераны труда, вспомнив песню «Жила бы страна родная и нету других забот», уже мечтали за примерку белых тапочек без предварительных мучений, все поголовно получили на шару возможность вылечиться от чего угодно. От дырок в зубах до хронической нехватки витаминов в организмах, от погашения инфекций и облигаций госзайма до уничтожения самых разных осложнений и последствий, уверенно ведущих до одного свежевырытого итога. Это стало возможным исключительно благодаря обществу «Гиппократ».

Благотворительность не знала пределов своего сострадания до ближних. «Гиппократ» арендовал кинотеатр на целую неделю и пригласил всех желающих бесплатно припереться в «Южную Пальмиру» вперемешку со своими болезнями. На многочисленных плакатах гарлемчанам улыбался известный целитель Вонг, гарантировавший повальное здоровье всем и каждому после посещения кинотеатра. Само собой, афишами и газетами добрый Вонг не ограничился. Доктор восточной медицины на какое-то время перестал дрессировать Ван Дамма не только в перебивках остросюжетных фильмов, но и перед замечательными передачами типа трансляции заседания Верховного Совета.

Это вовсе не означало, что сенсей окончательно потерялся из телевизора, подобно другим целителям, у которых уже отчего-то не хватало средств для привлечения новых потоков болящих с башмалой за пазухой. Вместо мордобойца Жан Клода доктор Вонг запросто появлялся на голубых экранах с провидицей Лаки Люкс, дочерью известной белой колдуньи Анны. Провидица Лаки сумела впитать вместе с молоком матери некие таинственные знания, передающиеся посредством генетического кода, а развил их, обогатив одному ему известными врачебными секретами, заслуженный деятель астрологопарапсихологических наук непревзойденный целитель Вонг.

Уже во время первого бенефиса провидицы Лаки возле кинотеатра стало твориться такое, чего не было во время премьеры «Фантомаса» много лет назад. Желающие пробиться в «Южную Пальмиру» вместе со своими болезнями больше походили не на измученных недугами доходяг, а истошно орущие отборные тумены времен монголо-татарского нашествия перед штурмом Козельска. Кинотеатр забили, что называется, до упора; не прорвавшиеся до кресел располагались на полу в проходах и напряженно ждали, когда появится провидица, чтобы сделать кадухис на живот поголовно всем болячкам в этом зале.

Тем, кто не сумел ворваться в вестибюль, благодаря мгновенному заслону бригады Гнуса, терпеливо объясняли в мегафон: волшебное мастерство Лаки Люкс ограничено двухчасовым временем и пространством «Южной Пальмиры». А потому, дорогие инвалиды и симулянты, не хрен толпиться возле кино, создавая нездоровую обстановку в городе. Пожалуйста, завтра на том же месте, в тот же час прорывайтесь вовнутрь, нехай на это уйдут остатки вашего донельзя поганого самочувствия — всё равно Лаки сделает здоровым инвалида любой группы. Даже если эту инвалидность кто-то заработает при штурме «Южной Пальмиры».

Счастливчики, сумевшие пробить себе путь в зал кинотеатра, напряженно ожидали, когда же на сцене появится та, благодаря которой Минздрав уже можно разгонять во все стороны поганой метлой. Вместо Лаки они увидели относительно молодого человека, перебиравшего в руках наподобие четок предмет, сильно смахивающий на собачий ошейник.

Хорошо поставленным голосом этот, по всему видать, тоже работник народной медицины, стал лепить предварительный диагноз поголовно всему залу — от младенцев до тех, кто прорвался в него благодаря костылям, хотя и с целыми ногами. Посланник «Гиппократа» раскрыл глаза присутствующим на то, что до сих пор, несмотря на повальную гласность, скрывают от народа другие медики.

Оказывается, всякие разные почечные колики, раки, солитеры, циррозы, бронхиты, конъюнктивиты, недержания, гонореи и прочие гриппы вызваны одной и той же причиной, а именно — кознями дьявола. Лаки Люкс давно бы победила все болезни на земле, если бы этот самый дьявол решился выйти против нее, как говорится, тет-а-тет. Но властитель ада вовсе не перепарился возле своих котлов с серой, чтобы рискнуть собственным здоровьем, поперев рогами в открытую на знаменитую Лаки Люкс. Пух-перо посыпался бы с этого вредителя и он, вместо того, чтобы регулярно подгаживать людям, сам бы, в лучшем случае, уполз зализывать многочисленные раны.

Однако, этот поганец при хвосте и копыте действует явно не один, а при помощи подчиненных ему антисоциальных элементов — ведьм, вовкулаков, песиголовцев, упырей, черных колдунов и еще ста двадцати наименований нечистой силы, от зомби до оборотней из сберкассы. Так что одновременно противостоять всей этой сволочной мазе Лаки Люкс просто не успевает физически.

Стоит знаменитой провидице выгнать бесенят из телефонных будок, постоянно будоражащих ментов за взрывы в школах, как в это же время какие-то другие твари колдуют по всему городу. Автомобили давят пешеходов из-за того, что они делают рытвины на дорогах, насылают зимой снег, а также засуху, дождь, хроническое отсутствие горюче-смазочных материалов, повышение цен и болезни по всему телу, От поноса в животе до тяжких телесных повреждений кастетами на неосвещенных улицах.

Тем не менее, всему этому невиданному разгулу нечистой силы провидица Лаки противопоставляет силу Господню, природный дар, развитый знаменитым доктором Вонгом и поразительную способность вылечить от самых тяжелых недугов одним своим видом.

Когда желание зрителей поскорее увидеть Лаки, чтобы подарить ей весь букет болезней, собранных в зале, достигло апогея, молодой человек взмахнул ошейником с бубенчиками. По ушам присутствующих ударил колокольный перезвончик из динамика, и самые тугодумистые тут же врубились — на децибелах Лаки явно не собиралась экономить. Некоторым особо нервным показалось, что колокола взрываются прямо у них в ушах. Тем не менее, болящие оставались на местах — черт с ними с барабанными перепонками, чего не лишишься заради здоровья.

И в это время на сцене появилась сама целительница. Зал, состоящий понятно из какого контингента, без лишних слов понимал — такая девушка таки да только спит и провидит, как бы передавить все беды вокруг себя. Знаменитая Лаки разоделась не хуже своих почитателей, по последнему воплю моды для пугал периода застоя. На стройных ногах Лаки была нацеплена привычная обитателям Гарлема модельная обувь — говноступы; причем каждый из ботинок так раскрывал пасть, ощетинившуюся торчащими гвоздями, словно Люкс давно не кормила его ведьмами и болезнями. Наверняка для того, чтобы говноступы не бросились без команды владелицы трюмить нечистую силу, Лаки обмотала их, чем-то сильно смахивающим на колючую проволоку.

Наблюдающие подобное явление народу, сходу прониклись до целительницы уважением, вызванным скромным внешним видом. Недужные окончательно поняли, почему плата за лечение не интересует ценительницу ни под каким соусом. Зачем ей деньги, в самом деле, разбогатеет, новые галоши купит, как тогда быть со скалящимися ботинками? Ну, может, напровидит, так башмаки станут самостоятельно скакать по городу в поисках нечистой силы и впиваться ей гвоздями в зад. А вдруг говноступы без хозяйского пригляда — совсем не в дугу или зады перепутают? Правильно, Лаки; по всему видать, наш человек, хоть и с волшебным даром. Ходи дальше, без новых галош и разгоняй болезни.

А чего Лаки еще делать, кроме гарантированного повального излечения? В конце концов она заявилась в Гарлеме не для демонстрировать свои модельные тапочки, до которых хрен додумается сапожник Версачче. Люкс проронила несколько слов за свою повальную доброту ко всему живому и стала активно размахивать вокруг себя руками.

Внимание, сконцентрируйтесь на образе Лаки, проповедовал через динамик чей-то грубый голос и тут же добавил — чересчур отзывчивая до любого несчастья Люкс передает залу свою энергию, после чего займется зарядкой.

Эта самая зарядка бывает не меньших видов, чем нечистая сила. Скажем, можно размахивать руками не ниже Лаки — и это тоже зарядка. Или заряжать магазин пистолета, куклу для лохов, бабки под бизнес, аккумулятор в машину, да мало ли чего. Так Лаки прямо на сцене стала заряжать чудодейственной силой какие-то листовки, собственные фотографии и прочую печатную продукцию. Эта самая зарядка предназначалась непосредственно каждому зрителю, чтобы в домашних условиях усилить поток положительной энергии, которую Люкс только успевала излучать из себя и поливать всех присутствующих.

Ребята, снующие по залу, едва успевали торговать чудодейственными бумажками с полезными советами, изображениями целительницы и другими замечательными лекарствами подобного рода. Прежде, чем потеряться со сцены, Лаки, демонстрируя небывалую доброту, зарядила персональную вещь одного из зрителей первого ряда. При этом она заметила: его носовой платок, набитый соплями, отныне способен противостоять злым чарам упырей и законодателей.

Напоследок ученица Вонга обратилась к гарлемцам. Лаки успокоила зрителей, что теперь они будут успешно сопротивляться любой напасти. Однако, если злые чары применят свое наивысшее искусство в виде желтухи или язвы желудка, для того, чтобы вылечиться, уже не нужно ни лекарств, ни операций, ни даже народных средств в виде употребления вшей натощак. Достаточно приложить до больного места заряженную фотографию или листовку, как болезнь начнет откидывать копыта. А если фотографию Лаки повесить изнутри входной двери хаты, так в нее не прорвется никакой дьявол, например, под видом участкового на предмет конопли или внезапного отключения горячей воды. Тогда самые жмотистые болящие, зажилившие поганые купоны, сходу стали обменивать их на остатки печатной продукции ассистентов провидицы. Голос из динамика честно предупредил: если болезнь будет прогрессировать, так это почти невероятно. Тем не менее пациенты, заряженные волей Лаки, обязаны помнить: провидицы мало, а болезней — полно, еще больше, чем гнусной нечистой силы. Поэтому для увеличения эффекта нужно притиснуть до себя еще пару заряженных Лаки предметов.

После этих слов у ассистентов Люкс не осталось при себе ни единого куска бумажки, если не считать карбованцев.

В течение недели бесплатная лечебная благотворительность продала такой тираж заколдованных небывалой добротой печатной продукции, какой не снился Сосисомиди в самых дерзких мечтаниях. Провидица Люкс с неменьшим успехом гастролировала в противоположном конце города в течение всего трех дней из-за срочно организованных бенефисов в райцентрах области, куда докатывались телевизионные сигналы.

В это время родительница чуда природы, взлелеянного стараниями и мастерством знаменитого доктора Вонга, тоже не сидела без дела. Белая колдунья Анна перестала катать в покер с компьютером и принимала клиентов, многие из которых были куда богаче, чем весь битком набитый зал гарлемцев.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Белая колдунья Анна обосновалась в небольшом старинном особнячке, стоящем чуть поодаль от основных корпусов санатория «Синие зори». Это было как нельзя кстати; в отличие от своей дочери, белая колдунья делала счастливыми наповал не всех скопом, а трудилась индивидуальными подходами до каждого клиента.

Такие методы добавили немножко хлопот охране, круглосуточно несущей службу по периметру санатория, но на что не пойдешь, когда речь идет за счастье людей. Моргунову пришлось создать небольшую автостоянку перед особнячком колдуньи из-за небывалой скромности тех, кто не хотел демонстрировать себя другим пациентам на стоянке за огромными воротами санатория.

Белая колдунья по-быстрому завоевала популярность в определенных кругах, хотя свою деятельность не афишировала в средствах массовой информации по безналичному рекламному расчету. Но кому надо знали: Анна и без этой пены умеет снимать сглазы, отводить порчи, насылать деньги и многое другое, потому как ее духовный учитель с Тибета довел белую колдунью аж до седьмой степени посвящения. В общем, другие колдуны, которых в последнее время развелось, как секретарей райкомов в былые годы, со своими вторыми-третьими степенями тянут против Анны не больше, чем остепененные докторскими званиями веселые нищие из разных Академий наук.

Принимая очередного страдальца, белая колдунья сразу предупреждала — его запросы высасывают на себя чересчур бешеный отток энергии, и жизненные силы колдуньи идут за предел смертельного риска. После такого заявления клиент догонял своими извилинами, в голове — плата за подобный риск будет куда больше, чем ему первоначально мечталось. Ну и черт с ними, этими бабками, когда все прекрасно понимают: на том свете они вряд ли понадобятся. Ведь белую колдунью беспокоили вовсе не по всяких пустяков посреди ее кабинета, сильно смахивающего на павильон фильма ужасов.

До колдуньи с седьмой степенью за пазухой и волшебными знаниями под колпаком на голове обращались, когда в жизни людей наступала полоса, чернее крепа на крышке гроба. Анна внимательно выслушивала клиента и доверительно сообщала за повальную безнадежность его дальнейшей жизни, которую уже изничтожает всеми доступными средствами некий гнусный черный колдун.

После такого медицинского заключения пациент мгновенно созревал до мысли за завещание. Однако, белая колдунья успокаивала его: она приложит все знания и остатки жизненной энергии, лишь бы отвести беду от клиента. Или по крайней мере, уменьшить влияние черного колдовства. Если после напряженнейшей работы Анны пациент сломает всего-навсего ногу, так уже может скакать на ней от радости, потому как имел все шансы остаться без головы. Но когда с ним вообще ничего не случится или черное колдовство вылезет каким-то элементарным гриппом при разбитой машине, так затраченный агромадный шмат энергии нужно оплатить по двойному тарифу.

Пациенты башляли без второго слова, не допуская мысли надурить колдунью. И правильно рассуждали: если Анна способна противостоять зловредной черной магии, так что она может сотворить с обычным человеком, только подумавшим за не заплатить, как договаривались. Пациенты расстегивались с радостью на лице после сообщения Анны: отныне их взяла под защиту не Конституция или еще надежнее — знаменитая бригада Сивки, а вовсе космическая сила, умноженная на магию.

Со временем белую колдунью стали раздражать некоторые пациенты, не успевавшие записывать за ней, что им нужно соблюдать для продления жизни и сражения с неприятностями. В одной из комнат особнячка установили множительную технику, и два помощника Анны, изгнанные за хроническое отставание из медицинского института, только успевали клепать рецепты от смертельных опасностей или каких-то других пакостей. При этом бывшие студенты понимали белую колдунью без лишних слов, до того прямо через стенки била из нее седьмая степень посвящения.

Анне требовалось всего лишь скомандовать по телефону: «Блокировка квартиры от порчи», — как недоучки тут же влетали в ауру ее действий и мысленно улавливали требования колдуньи посредством подчиненной ей космогонии.

Засекреченные от публики помощники Анны быстро находили среди массовой литературы новейших времен необходимую тему, подгоняли друг до друга строки из переизданий столетней давности и позавчерашней газеты, постоянно бакланя один другому за благодарность ректору, который выгнал их из института до такой жизни.

Когда встревоженный клиент, готовый платить уже за то, что пока дышит воздухом, начинал по второму разу резать своей персоной глаза колдуньи, она напускала на себя утомленный вид и протягивала ему распечатанную на принтере инструкцию. Колдунья Анна честно предупреждала: если после курса лечения пациент лично не уничтожит эту секретнейшую бумагу, как тот лысый Плейшнер, так он не успеет даже выпасть из окна. Клиент берег бумажку тщательнее собственного здоровья вплоть до ее уничтожения, и вытворял всё, что от него требовалось, согласно ценнейшим указаниям белой колдуньи Анны.

Правильно делал. Кто еще способен помочь человеку, если черный колдун напустил порчу на его жилище? Милиция? Центральная прачечная? СБУ? Домоуправление? При этом раскладе можно только сильно надеяться на внимание до твоих нужд исключительно медицинских организаций, а именно — моргов.

Зато Анна не только лупила анализ неприятностей, но и, предварительно растратив кучу энергии, учила, как окончательно нейтрализовать черного колдуна.

Если бы тот колдун прочитал рецепт почти святой Анны, он, без сомнения, наколдовал бы сам себе от злобы какой-то геморрой на ровном месте.

Он же, гад такой, выходит зря хватался за концелярскую кнопку, трясясь над ней вместе с заклинаниями, а потом инкогнито тащил ее в нужный дом и прикладывал примерно в том месте, где шпионы любят всобачивать микрофоны для сбора секретной информации.

Так то шпионы. Разве они способны нанести сильный вред, подобно черному колдуну? Шпионы безобидно собирают информацию, которой потом с нами же и обмениваются. Зато черный колдун, сидя в своем логове, нагло сосредотачивается на образе этой самой кнопки и гонит из себя через пространство разную мерзость прямо в вашу хату.

В семье начинает твориться ужас что. Пошли хронические болезни в виде сорванных сделок, у любовницы пропал аппетит, жена тоже чем-то недовольна, дети на глазах превращаются в каких-то аспидов, требующих повышенных сумм, на кота напали блохи — словом, сплошная черная полоса. И всё потому, что через кнопочную дырку прет до хаты, с понтом через спутниковую антенну, всякая гадость, постоянно излучающая неприятности в энергополе квартиры. Так кто, кроме Анны, способен сделать, чтобы в следующий раз черный колдун мог не насылать порчи, а только втыкать эту кнопку в свой зад, обосравшись от злости и полного бессилия?

Рецепт избавления от черной полосы заключается в блокировке действий зловредной кнопки. Пациенту предстояло выполнить все инструкции, а потом при небывалом счастье на морде бежать до Анны с окончательным расчетом за пазухой. Уничтоженную самым проверенным методом инструкцию клиент запоминал на всю оставшуюся жизнь или, по крайней мере, до очередной напасти: «Вам нужно достать канцелярские иголки с петелькой на конце. Игла держится в рабочей руке. Блокируется только площадь, где вы живете. Итак, вы вошли в свое жилище, закрыли дверь, повернулись к ней лицом. В рабочую руку берете иглу, другой делаете магический знак, локоть к бедру прижимать не надо, направляете знак ладонью вверх, на карниз над дверью. Сосредоточившись, говорите магическую формулу: „Злой дух — под землю, добрый — на землю!“ — и втыкаете иголку в карниз. Вбивать иголку нельзя. Вторую иглу таким же образом втыкаете в дверь на уровне переносицы, плюс-минус 5 см. Третья иголка втыкается в стену слева от двери. Затем, против часовой стрелки, по одной иголке в каждую стену, которая ведет на улицу, к соседям или на лестничную площадку.

Для окон. По одной иголке в каждую планку рамы (все четыре штуки): по одной в каждую неподвижную вертикальную планку окна. Если она пересекается с горизонтальной планкой, игла втыкается только в место пересечения.

Главное, чтобы острие касалось поверхности и игла была направлена параллельно полу. Затем взять цельнометаллические ножницы (прямые, с острыми углами), раскрыть и положить их головкой винта вверх под кровать, остриями в сторону той двери, которую блокировали. При этом произносится то же магическое заклинание.

А сейчас запомните главное: при блокировке на каждую иглу обязательны формула и знак; игла всегда находится в рабочей руке; в многокомнатной квартире стены между комнатами не блокируются; блокирует квартиру любой проживающий старше 16 лет; если игла выпала, поднимите ее, прокалите на огне, а в это же место воткните другую с тем же ритуалом. Металлическим предметом не касаться — только заизолированным или деревянным».

Примерно такие рецепты бывшие студенты-двоечники катали на все случаи бедолажной жизни, доказывая тем самым — они достойны и без дипломов стать докторами, в том числе наук, не хуже Капона.

Однако, в некоторых случаях даже студенты со своими шпаргалками не могли хоть чем-то выручить пациента. И тогда колдунья Анна подымала расценки, врубала жизненную энергию на всю катушку, помогая клиенту без всяких письменных рецептов. Седьмая ступень посвящения выводила все неприятности от их хозяев до орбит планеты Юпитер, и не было случая, чтобы Анна колдовала безрезультатно. Даже когда к ней обращались, на первый взгляд, по дешевым неприятностям, от которых при желании можно избавиться самому. Так не это главное, когда каждому человеку требуется внимание и сочувствие за наличный расчет в свободно конвертируемой валюте.

Одна женщина расплакалась Анне: ее мужик хочет уйти к другой. Белая колдунья, вместо того, чтобы намекнуть — нехай валит боком, судя на те суммы, которыми ты готова рассчитываться, найти ему замену не проблема — начинает напускать свой туман в околокосмическом пространстве. После чего заявляет пациентке: тебе надо перебороть свой страх. А потому шуруй на кладбище, набери земли с могил и рассыпь их ровно в два часа сорок две минуты под дверью разлучницы. Только смотри, часы подведи правильно, ошибешься на минуту — и моя затраченная энергия будет до задницы.

Клиентка, стуча зубами по нескольким поводам, делала всё, как велела колдунья. И через несколько дней убеждалась — колдовство Анны не имеет границ между кладбищем и хатой соперницы. Супник-муж уже валялся в ногах, просил простить и крестился на детей, что к той мымре не подойдет на ракетный выстрел.

А чего до нее походить, если девушка вдруг стала отпихиваться от любовника всеми доступными средствами: от закрытой двери до рукоприкладства. Вот как здорово закодировала эту негодяйку Анна, спасая семейное счастье. На разлучницу внезапно посыпались всякие мелкие неприятности, которые довели ее до правильных выводов. А вы бы рискнули дальше разбивать семьи, когда вас просят не делать этого какие-то чересчур уважаемые ребята, небрежно поигрывающие цепурами от собачьих будок? Разлучница сразу поняла — такие мальчики способны до многого, и если не прислушаться до советов стоящих на страже семейного счастья, так любовник всё равно убежит. Кому в самом деле захочется дальше встречаться с девушкой без зубов во рту и с пластическими операциями, делающими любую фотомодель годной для съемки в главной роли фильма «Баба Яга в тылу у врага»? К тому же при такой постановке дела женатому супнику самому можно нарваться на комплименты, в сравнении с которыми зубы проканывают мелочью.

При большом желании зубы бывают и вставными. При этом они хоть как-то, но будут выполнять природные функции. Зато при неправильном поведении, кроме зубов, можно рассчитывать и на тот протез, за необходимость которого легко догадаться после встречи с хранителями семейных очагов. Пускай этот протез наверняка справится с привычно поставленной задачей, однако удовольствие его обладателю вряд ли принесет.

Воссозданием семейного счастья и разгоном черных колдунов в быту Анна явно не ограничивалась. Она помогала бизнесменам в конкурентной борьбе. Причем делала это исключительно с помощью своей неземной силы и седьмой ступени посвящения, а не взрывами, автоматными очередями, пожарами, пристальным вниманием контролирующих органов и прочими сюрпризами, до которых охочи другие колдуны.

Один бизнесмен долго стонал, как ведут его до могилы проклятые конкуренты, работающие чересчур подлыми методами. Какие-то поганцы за углом от его фирмы открыли свой магазин и начали снимать клиентов недостойными честных коммерсантов манерами. Работают только по безналу, цены низкие, левака нет, крышу имеют, налоги не прячут, словом, не фирмачи, а непонятно что. Наверняка эти паразиты появились на свет с одной-единственной целью: отравить жизнь уважаемому коммерсанту и превратить его в нищего с месячным доходом не выше пяти штук зелени.

И чего только не делалось клиентом в честной конкурентной борьбе? Разборы состоялись, слухи перли во все стороны, какое говно их мастера, а предлагаемая к продаже аппаратура шпарится даже не в польских сараях; менты и налоговая тоже ничего не обнаружили, рэкет развел руками, арендная плата увеличилась. Так другие, может быть, и дрогнули, но эти сволочи упорно не делают правильных выводов. И больше того, дошли до небывалой подлости, сбросили свои и так беспредельные цены еще на десять процентов. Сплошной караул, а не бизнес среди честной конкуренции. Одна надежда на мастерство белой колдуньи, которая посредством магии вобьет немного ума в их дурные головы или отворотит клиента от дверей фирмы, с понтом та торгует не компьютерами и прочими калькуляторами, а бесплатно награждает каждого второго клиента матюками, зуботычинами и венерическими заболеваниями.

Белая колдунья заметила в оборотку: на планету Венеру ее энергия немножко распространяется, но она решительно против киллерства в бизнесе даже под видом бактериологического оружия. Образование такого не позволяет. Тем не менее, пускай клиент пошире раскрывает двери своей лавки и по-быстрому становится в сторону, чтобы покупатели не растоптали его по дороге до прилавка. Магия белой колдуньи не знает пределов, а ее энергия уже струится в заданном направлении из расчета всего один доллар за каждый квадратный сантиметр магазина пациента. Очень скоро его магазин будет пользоваться самым что ни на есть повышенным спросом, даже если станет торговать японскими ксероксами по цене наших оборонительных секретов.

Правда, для этого уйдет какое-то время, добрая жменя нервов и растрата энергии темпами разбазаривания природных ресурсов. Потому дополнительная премия в виде перевода безнала на благотворительность для помощи сиротам и инвалидам бизнесмена тоже не минет.

Заранее согласный и не на такие дешевые условия, клиент, потирая руки от возбуждения, ждал, когда его конкурентам станет еще хуже, чем если бы их просто перестреляли.

На следующий день после того, как у бизнесмена стали активно чесаться ладони, квартал, где торговали его конкуренты, наградили знаком стоянки автомобилей, клиенты, приученные до отоваривания в дешевой фирме, не успевали выйти из машины, как с них уже требовали пятьдесят тысяч в обмен на бумажку за услугу. Какие-то ребята с явно кусками швабр, обмотанными изолентой под ментовские жезлы, только успевали подлетать до машин, тормозящих у тротуаров, и понижать бумажным бартером настроения людей. Некоторые из клиентов недовольно бурчали: налог за воздух и звезды еще не ввели? Тем не менее, они по привычке башляли. Подобных стоянок за деньги плодилось в городе чаще разномастных распоряжений про социальную защиту населения. А наших людей давно приучили расплачиваться за те услуги, которые им никто не оказывает.

Спустя сутки возле фирмы, поставившей себе задачу не работать, а демпинговать по всему району, остановилась такая себе скромненькая машинка, длиной превышающей даже предвыборные марафонские дистанции. Дежурный при палке подошел к водителю с явным уважением на многозначительной морде, но тем не менее настойчиво потребовал пятьдесят тысяч за то, что машина остановилась на данном квартале.

Сборщик дани прекрасно понимал: в таком автомобиле ездит не какая-нибудь шушера, вроде музыкантов, ученых или генералов, а уважаемые люди с солидными кличками. Тем не менее он очень культурно заметил: я бы в жизни вас не потревожил, но стою почти на страже закона, который, как кругом пропагандируют, у нас одинаковый для всех.

В ответ на это беспардонное заявление водитель, прикинутый лучше арабского шейха, стал разоряться из окна лимузина. Как это так, чтобы с него, безработного, живущего на мамину пенсию, драли кругом немыслимые деньги? Он только что был у аптеки Гаевского. Мало того, что рецепт дорогой мамы затянул на две трети ее пенсии, так еще и там содрали пятьдесят тысяч.

Тогда он сходу подсчитал: если парковаться три раза в день, на эти стояночные бумажки уйдут две инженерские зарплаты, не считая налогов на добавочную стоимость. Но ведь он не богатей-инженер, он безработный, а маминой пенсии с трудом хватает, чтобы оплатить газ и квартиру. Где социальная защита малоимущих? Сколько будет продолжаться такой беспредел; скоро не дадут бесплатно пернуть в собственной машине. Я и так заплатил налог за езду на дорогах, и чем больше за это платишь, тем хуже состояние проезжих частей. Так теперь вдобавок эти одуревшие от жадности козлы требуют денег за поставить машину на пару минут? А в рот им не плюнуть за такие дешевые мансы?

В ответ на гвалт водителя дежурный заметил: он не против, чтобы уважаемый автолюбитель плевал во все стороны, однако поставлен здесь для сбора дани вовсе не тем рэкетом, который гоняется за неплательщиками с раскаленными утюгами. Совершенно другим. Вооруженным не утюгами, финками и тротилом, а постановлениями народных избранников. Потому дежурный просто выполняет свой долг под угрозой стать безработным, подобно уважаемому автолюбителю. Так что, извините, дорогой товарищ-господин, придется вам раскошеливаться, хотя бы из сострадания до моих детей. Взамен ваших денег я дам бумажку, чтобы вы, упаси Боже, не подумали, как я пускаю наличман до собственного кармана, обворовывая общественное достояние. В конце концов эти деньги, наверняка, предназначаются для помощи убогим или безработным, вроде вас.

Водитель немного остывал после таких слов и подробно расспрашивал человека с палкой при повязке на рукаве: можно ли еще где-то в этом районе оставить машину не за пятьдесят тысяч, а на шару. Просто материальное положение до того хреновое, что, мамой клянусь, ртом божусь, ни одного купона на кармане нет. Чтоб меня дохлого домой принесли, если при мне найдется хоть один карбованец!

Дежурный по стояночному рэкету врубался — этот водитель и без клятв говорит истинную правду. В самом деле, зачем такому упакованному карбованцы? Если этой валютой набить его портмоне, так оно вряд ли влезет до салона длинномера безработного. А потому дежурный активно размахивал руками, объясняя, куда проехать, чтобы бесплатно оставить машину и бегать пешкодралом в поисках работы хотя бы на полставки.

Безработный внимательно выслушивал за указанный маршрут, сто раз что-то переспрашивал, а потом уезжал на поиски шматов бесплатных территорий у тротуарных краев. Сборщик дани облегченно вздыхал, прекрасно понимая: от такого нервного водителя скорее дождешься пули в голову, чем заплатить, согласно требованиям командиров всенародного счастья.

Очень скоро он начинал вздыхать совсем по другому поводу. Один за другим дежурного осаждали клиенты фирмы, разоряясь во все стороны дурными воплями. Геволт, что творится! Раньше оставляли здесь машины на шару и делали покупки без дурных опасений. Зато теперь, когда по всему кварталу дерут за стоянку пятьдесят тысяч, этой крутой суммой потери не ограничиваются. На хрен нужна такая охрана с деревянными палками, когда из машин потянули важные документы, набитые коммерческими тайнами, водительские удостоверения или, на худой конец, деньги с магнитофонами?

Водители тыкали в морду несчастному дежурному бумажки, которыми он торговал, и несли несусветную дурь насчет погашений ущербов. Так разве мало среди них тех, кто может конкурировать с директором благотворительности Борщом по его заскокам или с начальником рекламы Сосисомиди в части нудностей? Валом. Больше, чем требуется.

Дежурный даже не пытался отбиваться от них своей полосатой палкой, хотя у некоторых водителей пенились губы, как при нормальном поведении буйнопомешанных. Он просто не понимал что такое погашение морально-материальных ущербов, потому как родился и вырос в стране, где таких понятий не существует, в отличие от враждебного мира капитала. И правильно, кого должно волновать, что вас обокрали? Жену должно волновать, детей, даже если они на стороне, а при чем здесь дежурный с палкой? Высказывайте свои вопли друг другу, вот и всё загашение долгов по взаиморасчету нервных клеток.

А если бы не просто документы исчезли, но вместе с машиной? Представляете, как вам повезло. Автомобиль стоит на месте, чего еще требуется? Тем более, страховые агентства заключают договоры, отвечая какими-то условными расценками, когда автомобиль гавкнется при наводнении или землетрясении. Но если он просто пропадет с концами среди шумной улицы, так от этого здесь не страхует даже общество с сильно ограниченной мозговой и прочей ответственностью.

В конце концов, прочитайте, чего написано на бумажке, проданной за пятьдесят тысяч. Там четко сказано: вдруг из вашей машины на нашей стоянке кто-то что-то уворует, нехай даже вместе с ней, администрация согласна нести ответственность за возможность дождя на улице, но только не за то, что среди нее творится. Значит, сохраните квитанции в качестве памяти за всё пропавшее и спешите подавать заявления на телевизор: если кто-то случайно нашел из закрытой машины черный дипломат, так его владелец уже готов отстегнуть вовсе не пятьдесят тысяч.

Подобный рецепт оказался самым действенным. Сучок только успевал записывать телефоны уже бывших клиентов дешевой фирмы, чересчур радуясь двойному навару. Он окончательно понял, что занял в жизни достойное место рядом с людьми, щедро платящими за работу, несущую дополнительные дивиденды.

Но разве самое интересное в том, что Сучок немножко заработал, честно вернув хозяевам автомобилей всё, что в них случайно нашел? Главное, что после этого случая конкурирующая фирма пациента белой колдуньи стала медленно, но уверенно терять клиентов, а слухи за небывалые магические способности Анны распространились по городу с нездешней силой.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Дела «Гиппократа» перли в гору такими темпами, что главврач Моргунов только успевал проводить консилиумы за возрастающие потребности болящего населения и передовые методы его лечения. Тем более Майка Пилипчук стала работать прямо-таки стахановскими темпами, превращая сердечников в легкоатлетов, а все импотенты вылетали из отделения интенсивной терапии готовыми не только к труду и обороне.

Скорее всего исключительно для торжества идеи равноправия Моргунов поддержал требование Майки оказывать срочную медицинскую помощь второй половине человечества, открыв женское отделение. Как и следовало ожидать для кратковременных курсов лечения в него хлынули одинокие состоятельные мадамочки и жены моряков, месяцами нервничающие на берегу в ожидании супругов.

В практике шобла докторов случалось такое: какой-то бизнесмен с супругой одновременно направлялись для оздоровления в разные отделения, и ни один из них не мог бы упрекнуть «Гиппократ», что тот не оказывал пациентам медицинскую помощь на ожидаемом уровне.

Майка постоянно требовала от Моргунова расширения услуг, направленных на укрепление самочувствия людей, потому что мадам Левицкая всю дорогу сообщала: мечтающие дорваться до передовой медицины записываются в очередь с надеждой попасть в палату не раньше, чем через пару месяцев. Моргунов не возражал Майкиному желанию поправлять здоровье большему числу пациентов, одновременно не протестуя за увеличение накладных расходов «Гиппократа», вызванных дополнителым набором медсестер, ночных сиделок и дневных лежалок. Славка даже утвердил заведующим женским отделением кандидата медицинских наук Скорпиона, которому доверял настолько, насколько тот заслуживал.

Скорпиону было откровенно начихать на свое научное звание, потому что в народной медицине главное не теория, а практические достижения. Генеколог-самоучка доказывал такую истину каждым днем своей жизни и буквально горел на работе, отдавая всего себя больным. Для повышения действенности борьбы с болезнями доктор Скорпион скрестил народный метод пчелиных укусов ниже поясницы со своим знаменитым жалом и привлек к медицинскому труду несколько санитаров. Он гордился тем, что создает новые рабочие места еще больше, чем передовыми методами лечения. Таким образом, Скорпион вносил вклад в повышение качества здравоохранения и снижал безработицу среди трудоспособного исключительно в одном направлении населения.

Санитары старались не подвести свое руководство; они вкалывали в поте лица, а также других мест на теле. За свой титанический труд медбратики получали зарплату, не снившуюся никакому передовику любого пока еще незакрытого производства, а также усиленное питание за вредность. Моргунов заботился о здоровье не только пациентов, но и сотрудников, а потому не ограничивался какой-то бутылкой молока, наподобие шары горячих цехов.

Главврач догонял: работяги в тех цехах по сравнению с санитарами не слишком перепариваются, а потому постное молоко для них и так жирно. Другое дело — санитары, которых ежедневно пичкали специально разработанным народной медициной блюдом, состоящим из смеси сваренного в молоке риса, голубиных яиц, тушеного лука, меда, орехов, чеснока, мидий и кропивы. Медперсонал Скорпиона во главе с начальником поддерживал свое здоровье на должной высоте, а затем щедро делился им с болящими. Ребята старались над пациентками от всей души, сердца и прочих жизненно важных органов методами нетрадиционной медицины: от водо — до медолечения.

Бассейн «Синих зорь» был выстроен в рекордно короткие сроки, и это лишний раз говорило за то, что некоторые люди зря ругают падение уровня здравоохранения. У Скорпиона и его команды могло упасть разве что настроение от усиленных объемов работы, но разве они бы позволили, чтобы это сказалось на отношении до страдающих? Вот что значит частная медицина. В другой лечебнице эти медики смотрели бы на пациентов вовсе не с таким явным желанием немедленно облегчить им жизнь, потому как будь на их месте тот же Гиппократ — хрен бы ему не то, что зарплату прибавили, а выплатили ее вовремя. Другое дело здесь: подручные Скорпиона вцепились в работу и больных еще сильнее, чем утопающий за спасательный круг.

Методы их интенсивного лечения постоянно совершенствовались и дошли до того, что Моргунов был вынужден спросить у заведующей отделением Пилипчук:

— Майка, хотя Скорпион рассматривает на себя, с понтом командира, за работу женского отделения в ответе ты. У нас пошли серьезные накладные расходы. Зачем этим скорпионам столько меда? Мы скоро свою пасеку из-за них заведем.

— Славчик, — прикурила сигарету Майка, — разве ты не знаешь: в каждом народном лечебнике бубнится про мед. Все больные за это помнят.

— И потому жрут его бочками? Я понимаю, раз люди платят — мы обязаны, — делился своими соображениями главврач, — но этот мед собирает вокруг нас больше всяких ос, чем пациентов. Меня вчера одна падла укусила…

— Надо сперва думать про людей, а потом за себя, — отрезала Майка. — Ты сам такое всю дорогу бакланил. Мед нужен. Многие больные требуют.

— Так ты же доктор. Скажи им: если мед жрать бочками, кроме аллергии и диабета, другой радости не прибавится.

— Славчик, они его не жрут, — раскололась Майка за методы лечения в своем отделении. — Просто некоторые больные хотят, чтобы их облили медом полностью. А потом санитары медленно слизывают его языками. У дамочек любая болезнь проходит при таких методах.

— Зато у меня болезнь по другому поводу, — не сдержался Моргунов. — Майка, я тебе по натуре говорю, осы жалят, с понтами взбесились. И знаешь что? Я вовсе не использую служебное положение. Это твои бугаи его используют. Мало им усиленного питания, так они еще мед бочками на шару лижут. Значит, так. Как я есть главный доктор, то категорически требую за переменить этот метод, усекла? Слушай, Майка, надо этих баб мазать лиманской грязью. Во-первых, она таки да лечебная, а по-второму, пускай скорпионы ее лижут. Посмотрим, долго их хватит для лечения грязью…

— И осы пропадут, — словно невзначай заметила Пилипчук.

— Осы не главное, — решительно сказал Моргунов. — Главное — здоровье людей. Лиманская грязь будет в дугу, согласно народным и последним достижениям науки. Возьми мое слово и отнеси его Скорпиону. И пускай он только не выполнит указаний. Я ему лично объявлю выговор и завяжу жало узлом.

— Как скажешь, — пожала плечами Майка и погасила сигарету. — У меня есть проблема. Как главного среди обоих отделений. Больные санаторного курса хотят культурного отдыха, а кроме бара и дискотеки, у нас ничего нет. Надо им сделать какие-то развлекательные мансы.

— Это твои проблемы, — сходу отбился главврач Славка, — у меня и так работы выше ноздрей Сабониса. Делай, что хочешь, хоть казино им открывай… Кстати, казино — это положительные эмоции для улучшения здоровья больных. Видишь, как я и такой мелочью тебе помогаю, Майка. Ты же сама должна тянуть из мозгов творческие мысли за помощь страдающим. Давай, вперед и с песней. Мне вкалывать надо.

Вместо того, чтобы выполнить указания старшего по должности, Майка нагло развалилась в кресле и сказала:

— Не бери на понт, Славчик. Работы у него полно. Думаешь, я не знаю, как ты работаешь? Одеяло на себя тянешь…

— Ты отвечаешь за свои слова? — подался вперед Моргунов.

— Сукой буду! — привела веский аргумент Майка.

— Сукой ты уже была, — поддел ее Моргунов. — Потому и катишь на меня бочку. Чтобы я тянул…

— Ну, может, я не так сказала, — примирительно заметила завотделением. — Но служебное положение в личных целях — будет точно.

— Ты опять за ос пену гонишь? — спросил главврач.

— Ну да, ос. Думаешь, я не знаю, чем ты тут работаешь? Дел у него полно! Славчик, не трави мне баланду. Вчера тоже за дела бухтел, а сам закрылся с новенькой сиделкой и давал ей на клык.

— Майка, как ты могла так подумать, чтобы я… Да, я закрылся. Ну и что? Это что, называется тянуть на себя, использовать в личных целях?

— Конечно, — спокойно подтвердила Майка. — Я потому и высказываю тебе критику от имени трудового коллектива, как положено у докторов.

— Это не критика, а поклеп, — возбудился Моргунов. — Потому что я занимался делом. Тебе кажется в личных целях, а на самом деле — для блага больных. Как я могу допустить человека до работы, если не знаю за его способностей? А вдруг пойдут жалобы? Вот мне и приходится делать собеседования, как принято в других конторах перед приемом до трудовых коллективов. И после всего ты говоришь… Смотри, сколько мне сегодня надо успеть.

Моргунов продемонстрировал завотделением Пилипчук лист, изъеденный мелкой машинописью.

— Я не буду рассказывать за всякие хозяйские глупости, — нес Моргунов, — но ты врубись, сколько нам Анька Люкс наколдовала. Кстати, одно из дел может проканать по твоей части. Но разве я перекидываю в тебя своей работой? Нет. А ты в меня бочки катишь, варганку крутишь… Так я же не говорю тебе: одному пассажиру Анька наколдовала его мечту встретить, как тут написано? У, слова паскудные, как они их запоминают? «Нетронутую девочку, которая подарит свою невинность». Да, так вот. Я же не кричу: Майка, если другое колдовство — это, конечно, зато девочки — явно по твоей части. Давай, организуй, чтобы клиент пробил целку, причем с трех до пяти, у него другого времени нет… Я же такое тебе не рассказываю. Анька тоже… Колдует не как нам удобно, а где клиенту хочется. Мало того, я еще должен в этом городе целки искать. Прикинь, чего это стоит. Перо в бок найдешь быстрее, чем эту невинную без суда. А ты бьешь упреками по нерве…

— Успокойся, Славчик, — чуть ли не извиняющимся тоном сказала Майка. — По-моему, ты просто устал.

— До полного счастья мне не хватает лечиться в твоем отделении, — отошел Моргунов. — Помнишь, как хорошо было когда-то? Когда мы были чуть моложе и не работали в официальном положении? Иди, Майка, у меня сейчас стрела набита с начальником рекламы. Этот припарок, чувствую, начнет пить кровь не хуже других. Скорее бы, нет сил, на пенсию.

Пресс-атташе Сосисомиди мгновенно подтвердил худшие опасения главврача «Гиппократа». Заявившись до кабинета Моргунова, Янис вместо того, чтобы спросить у руководства: чего бы мне еще сделать полезного для блага общества и его убогих, стал здорово нарываться на комплименты. Сосисомиди нагло заметил Славке: в «Синих зорях» уже от калек не протолкнуться, телевизор гонит замечательную рекламу, газеты пыхтят за то, что альтернативный «Гиппократ» — единственно верный путь и пример другим, как нужно заботиться за людей. Так на хрена всё это надо, если книжка стихов до сих пор не вышла?

Моргунов стал возбуждаться выше, чем в разговоре с Майкой. Наглый фраер дошел до такого запала, что обвинил Славку в самом страшном для блатного преступлении — он не отвечает за свое слово. Главврач держался изо всех сил, хотя ему очень хотелось налить глаза кровью и врезать Сосисомиди не слабее режиссера Петрова. Однако поведение доктора Славки уже сильно соответствовало его служебному креслу.

Моргунов изобразил на себе вид явного психиатра при анализе серьезного отклонения и медленно потянул к животу ящик стола. Сосисомиди сперва испугался: вдруг главврач даст ему по морде вовсе не привычной сковородкой, а куском мебели, но потом успокоился. Моргунов швырнул перед собой какую-то бумагу и со словами: «Читай, придурок!» хрустнул костяшками пальцев.

Янис не верил своему счастью. Международное благотворительное общество имени патера Брауна в качестве явно гуманитарной помощи стало спонсором известного поэта Сосисомиди и подписало договор за издание его сборника аж в два печатных листа громадным пятисотштучным тиражом. За такую радость Янис уже был готов к тому, чтобы Славка разминал кости явно по поводу его сомнительного поведения и даже прикидывал: может, как-то под нужным углом подставить рыло для удобства руководства?

Моргунову таки да было дешевле дать Судну по корме, чем вести себя соответственно новой должности. Сосисомиди, так и не дождавшись правильной реакции, до которой нарывался нецензурным поведением, повел себя соответствующим образом. Вместо того, чтобы благодарить Моргунова за исполнение мечты всей жизни, Янис стал борзеть еще больше. Так если Славка отвесил бы нахалу всего одну бабку, разве Судно стал нагло ронять из себя, что давным-давно заработал издание собственноручных выдающихся произведений? Никогда. Он бы думал лишь про чтобы его больше не били и кланялся за сильное внимание начальства не только до поэтического дара, но и чересчур опухшего сурла подчиненного.

Раз такого не произошло, Сосисомиди, оборзев до бесконечностей, начал намекать, до чего он перепарился среди рекламных дел. И если ему срочно не оказать помощь, так следующие трудовые свершения станут не столь значительными.

После таких заявлений доктор Моргунов снова немножко взбудоражился, но взял себя в руки и спокойно заметил: какие дела, Сосис, разве я тебе мало плачу? Или ты забыл, как совсем недавно глотал слюни при виде лушпаек с-под апельсин в мусорных баках «Синих зорь»?

Вам бы всё деньгами мерять, вконец офонарел начальник рекламы, мне важнее душевные порывы. Из-за почти круглосуточной гиппократовской работы нет никакой возможности для вдохновений на благо мировой литературы.

Сосисомиди брехал Моргунову не хуже, чем в своих стихах. После того, как Янис завязал мастурбировать рифмами на бумаге, он почувствовал тягу до других крайностей интимной жизни. На свою Веру поэт не мог рассматривать иначе, чем на бесплатное приложение до чугунной сковороды, хотя природа настойчиво стала требовать за себя даже среди насыщенных трудовых будней. Некоторые женщины, до которых пытался приставать Судно, оказывались куда несговорчивее редакторов и посылали его туда, где он давно заслуживал побывать. Тем не менее, Сосисомиди уже не так требовалось выдавливать из себя поэзию, как заняться на практике тем, за что он мечтал в свое время, когда слагал стихи про любовь. Даже если стихотворения посвящались великому Ленину, Партии, Конституции и прочим объектам сексуального поклонения рифмоплета.

Зато сейчас за партию у Яниса не возникало дурных мыслей, а потому Судно открытым текстом заметил Моргунову: нельзя ли ему лично подлечиться интенсивной терапией? Курс профилактики здоровья наверняка поможет Сосисомиди приложить еще больше усилий для работы на благо родины.

Моргунов прекрасно понимал — только дурдом способен на такой подвиг, как окончательное восстановление мозговых функций пресс-атташе, и уже хотел тоже возбудиться, исключительно по поводу задницы Яниса, но передумал. Гнусно ухмыльнувшись, Славка отказался от мысли превратить своему подчиненному морду в жопу, зато с заботой в голосе брякнул: Сосис, ты прав на сто процентов. Тебе таки да надо подлечиться. Я уже звоню завотделением. Мужским? Женским? Хорошо, выбирай любую медсестру и до следующего задания сделай вид, чтобы я тебя искал.

Янис, вместо того, чтобы ускакать козлом навстречу мечте, решил ковать желания, пока хозяин не рычит, как обычно. И, набравшись духа, выпалил из себя: он может трудиться в два раза быстрее, однако этому сильно мешает отсутствие персонального транспорта. И вообще, явная дискриминация творится на фирме — у директора Борща есть «Москвич» при водителе, а более ценный работник Сосисомиди должен бегать пешком вокруг себя и средств массовой информации.

Главврач, улыбнувшись еще гнуснее, заметил: фирма пошла на разор для директора из-за того, что ни один дурдом ни за какие деньги не даст Борщу справки за возможность собственноручно крутить рулем. Но когда Янис еще не попал в поле зрения альтернативной от «Гиппократа» медицины и имеет право водить машину с психической точки зрения, так черт с ним, фирма пойдет на дополнительные расходы. Ты машину водить умеешь? Ничего, научим. Вон медведь в цирке на мотоцикле ездит, а ты не намного его дурнее. Значит, пока главное, какая машина тебе по душе. Давай выбирай.

Сосисомиди не удивлялся, что Моргунов прет танком навстречу всем его желаниям. Судно был за свои способности такого мнения, которое раньше всю дорогу подчеркивал в статьях про собственное творчество. Потому Янис потребовал машину «Чайка». Из других крутых авто он еще знал за «Волгу» и «Победу».

Начальник Судна проникся невиданной добротой до нужд своего ценнейшего сотрудника. «Чайка»? Ты бы еще инвалидку с ручным управлением попросил, хотя именно на такой машине, как кажется медицине, давно заслужил кататься среди города. Значит так, никаких дешевых «Чаек» и прочего задрыпанного старья. Давай выбирай, вот тебе каталог новейших рындванов.

Моргунов добирал настроения, пока фраер тщательно изучал проспект. Наконец Судно ткнул пальцем в один из автомобилей. Это был не какой-то дешевый «Мерседес» или «Порше», а гоночная машина ручной сборки, предназначенная для «Формулы-1». Янис выбрал ее вовсе не потому, что каждый малохольный любит гонять очень быстро, а из-за надписи «Мальборо» на двери. Судно вспомнил, как в свое время девушки буквально вешались на шею ребятам, курившим именно такие сигареты, и потому решил: новая машина как нельзя лучше будет способствовать устремлениям в личной жизни.

Моргунов окончательно догнал, как была неправа Майка, упрекая его в шкурных интересах. В конце концов он — не Сосисомиди, смывшийся подлечиться с мечтой за машину с надписью «Мальборо». Но слово есть слово, и, хотя многие блатные по старой привычке считали: даже страшная клятва, данная лоху, не громче пустого звука, Моргунов повел себя не как рецидивист, а работник нашей медицины. Прежде чем приступить до завалов неотложных дел, Славка срочно попросил Гнуса поскорее научить Яниса водить автомобиль.

В это время истекающий слюной и полузабытыми предчувствиями Янис выбирал, какую из медичек осчастливить своим вниманием. Из всех девушек требовательный Судно отобрал ту, что наиболее соответствовала его давним мечтаниям о поэтической любви при жизнеутверждающем начале партийных постановлений. Сосисомиди остановил свой благосклонный взор на высоченной девице, затянутой в кожу до такой степени, что ее грудь оставалась практически неприкрытой из-за плотного использования дорогого материала на других местах.

Судно не просто хотел подлечиться, а, в первую очередь, доказать самому себе, насколько он крут. Так девушка в коже с металлическими вкраплениями — это не потупившая глазки скромница в белом халатике, стоявшая рядом. Тут возможна не покорность женщины, неспособной устоять против обаяния Сосисомиди, а совсем любовь по-другому. Янис давным-давно явственно представил себе такую сцену: он с яростью льва набрасывается на физически сильную женщину, она отчаянно сопротивляется, но в конце концов, сломленная мощным напором, отдается во власть победителя, доказывая тем самым, до чего он крутой мужик.

В отделении интенсивной терапии дерзкие мечтания Сосисомиди сразу стали воплощаться в жизнь.

В том, что он сделал правильный выбор, Судно лишний раз убедился в палате. Она была оборудована специальными приспособлениями, напоминающими орудия пыток. Сосисомиди аж взмок от возбуждения, разглядывая вокруг себя всякие цепки, кожаные поводки, какое-то подобие средневековой колодки, плети и прочие способы предохранения, ставшие известными нашей медицине сравнительно недавно. Пока Янис раздумывал, с чего бы начать, медсестра решительно взяла на себя любовную инициативу.

Судно не успел гавкнуть, как оказался без штанов, зато при собачьем ошейнике с длинным поводком, хотя Сучка поблизости не наблюдалось. Янис попытался вырваться, но девица оказалась куда сильнее, чем ему мечталось. Вдобавок она так перетянула его по заднице плеткой, что Судно сразу вспомнил за чугунную сковородку Веры с какой-то непонятной нежностью, а потому покорно позволил нацепить на собственное рыло некое подобие кожаного намордника. За такую любовь Сосисомиди даже не смел мечтать. Девица заставляла его вылизывать высоченные каблуки и подошвы своих сапог, целовать бидэ со всех сторон, медленно подводя до высшего кайфа. Он наступил в ту минуту, когда медсестра использовала Судно по прямому назначению в качестве унитаза.

Вырвавшись из отделения интенсивной терапии, Янис больше не помышлял за профилактику здоровья и даже был готов работать за меньшие бабки, лишь бы его никто не заставлял лечиться в «Синих зорях» или в другой поликлинике до конца жизни. У ворот санатория Яниса ждал шикарный джип с хромированными наворотами, и ребята затормозили разбег начальника рекламы. Садись в машину, уважаемый, ласково просили подчиненные Гнуса, будешь учиться ее водить. Судно воспрял духом, проникся до себя местами потерянным уважением и по-быстрому засунул свою исхлестанную жопу в роскошный салон автомобиля.

Сперва Сосисомиди попытался сходу овладеть рулем, однако ребята культурно объяснили: учиться водить там, где ездят другие люди, а тем более есть столбы, нежелательно. Сейчас они приедут на автодром и уважаемый пройдет курс молодого водителя. Ребята проехали вниз парка Шевченко мимо запрещающего знака над головой постового, сделавшего вид, словно никакие центровые машины не пылят там, где нельзя всем остальным.

Автодром представлял из себя довольно широкую площадку, заканчивающуюся лестницей, ведущей до моря. Янис увидел пляж, и его стало мутить еще больше, чем во время любовных утех в отделении интенсивной терапии. Так ребята сходу его успокоили: хороший вестибулярный аппарат нужен летчикам, а не всем водителям подряд.

После этих слов Янис уже был готов взлететь даже без самолета вовсе не по причине снова улучшившегося самочувствия, а при виде своего персонального автомобиля с надписью «Мальборо», как того сам и пожелал. Автомобиль представлял из себя гигантскую сумку «Мечта оккупанта», оборудованную четырьмя колесиками. Бригада Гнуса популярно объяснила кандидату в шофера: первоначально ему нужно выучиться ездить без двигателя внутреннего сгорания, развивая координацию движений. Янис не успел сказать, что он передумал не только насчет курсов автолюбителей, но и потерял мечту за собственный автомобиль, как очутился в сумке.

Длинные ручки «Мечты оккупанта», подобно ремням безопасности, были наброшены на плечи ученика мастеров авто — и прочих дел. Чтобы руки Яниса не свисали без дела по бокам напоминающего «Запорожец» автомобиля, инструктора вождения всунули в них две палки и скомандовали уважаемому начинать движение по прямой. Янис, как и все начинающие водители, не сразу догнал строгих требований своих наставников. Зато, когда Судно укололи ножом в и без того болящий зад, он стал отталкиваться палками от планеты еще быстрее, чем лыжник перед финишем. Бригада Гнуса не собиралась учить Яниса вождению абы как, а потому постоянно помогала ему советами, пинками и специальным автолюбительским прибором шило.

В результате Судно гонял по площадке в сумке с надписью «Мальборо» не тише, чем на обещанной гоночной машине. Он даже не допускал дурной мысли, что Моргунов хоть в чем-то обманул своего подчиненного. Езда на колесах и надпись «Мальборо» были тому явным свидетельством. Судно добирал скорости, сильно напоминая из себя мини-тачанку имени Чапаевской дивизии, пока не вылетел на лестницу.

В отличие от своего подопечного, инструктора спустились вниз не на машине, а пешком. Они бодро заметили неважно выглядывающему из сумки Янису: первый урок прошел в общем-то неплохо. И если Сосисомиди дальше будет возбухать по нервам окружающих, так его начнут обучать не езде при надписи «Мальборо», а вовсе полетам с этой самой лестницы без подручных средств в виде самолета. Ты у меня не хуже Гастеллы залетишь, честно предупредил его один из амбалов, вытряхивая Судно из сумки. Так сильно, что даже завяжешь мечтать за езду на катафалке.

Сосисомиди клялся своим значением в мировой литературе и всеми известными святыми: он больше не будет дрыгаться ни за что, кроме новых трудовых подвигов на благо любимого «Гиппократа».

После таких выводов инструктора заметили: из Яниса пока шофер ни к черту, а потому нехай дует домой пешком для пользы здоровья. Судно неукоснительно выполнил этих слов и даже был согласен на пылкую встречу с Веркиной сковородкой, лишь бы в его жизни не состоялся второй урок вождения автомобиля.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

За час до полуночи работа в «Синих зорях» продолжалась дневными темпами, хотя доктор Вонг, не меняя каменного выражения между вставным и настоящим глазом, заметил: сходняк можно было проводить и в другое время.

— Сенсей Вонг, — заметил ему главврач Моргунов, — какие вам здесь сходняки? Мы проводим летучку среди благотворительного предприятия, а не собрались на воровское толковище. Так что врубитесь, это вам не былые аферные штучки, а работа, за которую вы сами призывали. Вон белая колдунья со своим отродьем… То есть… Лаки, ты по натуре могла бы ходить здесь не так, как во время спектаклей? Не дуйся. Глядя на тебя, язык сам выворачивается в сторону правильных выводов.

Провидица Лаки Люкс посмотрела на Моргунова взглядом, способным выбить из него всех злых духов и пихнула локтем в бок белую колдунью. Анна перестала клевать носом и изобразила вид, как она даже во сне умеет держать жизненную энергию на пульсе событий.

— Я, может быть, выдернул бы вас в другое время, сенсей Вонг, — снова обратился до Капона Моргунов, — но все вместе на этой неделе мы могли собраться только сейчас. Так что не обижайтесь на меня, так положено в серьезных фирмах. Чем круче кодло, тем ее совещания проходят поближе до рассвета. Но мы явно не они, потому что такой роскошной жизни не можем позволить с большим трудом. Через час начинается культурная программа для больных. По этому поводу лично я вряд ли буду давить по подушке, в отмазку от присутствующих.

Майка Пилипчук посмотрела на Моргунова с явным недоверием, однако вовремя промолчала.

— Значит так, медицинские и прочие колдовские гении, — с какими-то дурными интонациями в голосе продолжил Моргунов, — вы сильно перерабатываетесь — это да. Но ответственности за проколы мы имеем не снимать с себя при большом желании. Или я не прав, мадам белая колдунья? Кстати, ваша подружка Соня вообще забила болт на наш сходняк, то есть производственное совещание.

Белая колдунья молчала, скорее всего потому, что умела ловить мыслей на расстоянии. Зато сенсей Вонг тут же заметил:

— У Сони Левицкой характер всегда шел за пределы человеческих нервов.

— Так почему-то эти нервы мотаются у меня одного, — не сдержался Моргунов. — Или зачем она не может отличить фуфло от настоящего говна? Уставать стала, глаз замылился? Наш директор Борщ полчаса воспитывал меня. Представляете себе, Борщ говорил вполне умные вещи… Он скакал с каким-то калеком из Чернобыльской зоны по инстанциям, а потом оказалось, что этот парализованный такой инвалид, как я. Но мадам Левицкая, видно, хочет сделать меня похожим именно на бесплатное приложение до костылей. Она что, документы не могла спросить, на глаз привыкла полагаться? Капон, одолжите ей свой глаз, если вы держите за нее мазу. Этот из чернобыльской зоны мотал срок вовсе не там, до чего примазался. Его вообще в той самой зоне ждут не дождутся, а Борщ с ним по инстанциям гоняет, когда фото этого инвалида с его геройской биографией распечатаны возле каждой мусарни.

Так что, мадам колдунья, скажете своей подруге… Кстати, за вас тоже есть что вспомнить. Вы делаете большую работу, когда выгоняете нечистую силу из квартир или выбиваете всяких полтергейстов с деловых документов в офисах. Но что вы там наколдовали фирме «Кристалл» за два дня до разора? Разве можно было советовать заключать сделку с этими дешевыми бизнесменами из «Голден Стар»? Они же специально примазались названием до известной фирмы и дурят фраеров. Фраеров, а не наших клиентов, усекаете, мадам белая колдунья? Я прямо-таки вами недоволен. Вы же не дешевые рассказчики, вроде совета министров. Нужно было предупредить «Кристалл»: этот дистрибьютор не столько «Голден Стар», как старый Гольдман со своими дореволюционными замашками.

— А что такое? — подала голос белая колдунья. — «Голден Стар» тоже был моим клиентом. И просил немного жизненной энергии для заключения сделки именно с «Кристаллом».

— Мадам, не уподобляйтесь фраерам, — жестко сказал Моргунов. — «Кристалл», между прочим, платил нам бабки.

— Да, — спокойно ответила белая колдунья. — Но «Голден Стар» заплатил больше. И потом, «Кристалл» — такой же аферист, как Гольдман. К нам не может быть претензий. Всё упиралось во время: кто из них раньше надурит другого. Как положено в бизнесе. Гороскопы были составлены с учетом всех возможностей.

— Зато теперь они судятся, — сказал Моргунов. — Требуют друг от друга неустоек и счетчиков, а их бригады утомляют Гнуса тоннами каких-то договоров. Мне пришлось Пряника подключать, с понтом он чердак вашей крыши. Зачем лишний раз светить, под кем мы трудимся, мадам колдунья? Делайте выводов. И скажите вашей дочке, чтоб перестала мозолить мне зрачки своими туфлями. Лаки, ты что, по натуре, спишь в этих дырявых кирзачах?

— Привыкла, — вздохнула Лаки, — кажется, скоро без них в койке не обойтись.

— Ты это за что такое несешь? — подозрительно спросил Моргунов, кинув беглый взгляд в сторону засыпающего Вонга. Сенсей явно пользовался тем, что у него на морде был один глаз и делал вид, с понтом следит за разговором, не закрывая вставного шнифта. Зато Майка Пилипчук откровенно потягивалась своей роскошной грудью над столом для производственных совещаний.

Лаки Люкс с призывом посмотрела на главврача и тихо сказала:

— Меня постоянно зовут на всякие презентации. И другие мероприятия. Стоит туда прийти не в этих ботинках, так они нервничают, будто я не в состоянии отвеять злые чары. Они, наверное, думают, что я родилась с этими говноступами на ногах. Вот и приходится ради здоровья клиентов в них ходить. Можно подумать, мне самой приятно. Вчера перед… Впрочем, неважно. Но, представляешь, я надела эти боты машинально, хотя вечернее платье выбирала очень долго.

— Ты заботишься за здоровье клиентов? — не посочувствовал подчиненной Моргунов. — Сейчас дойдет речь и до этого здоровья. Мы открыли четыре фирменных магазина и две аптеки лечения народной травой. Кстати, именно ваша семейка отвечает за «Секрет красоты». Правильно?

— Верно, — ответила белая колдунья Анна. — Секрет красоты человека заключается в его здоровье.

— А, мадам, так вы еще на меня едете своими рецептами? Как и эта провидица из вашей… пардон, мадам. Но вы прямо-таки доводите меня до белого каления. Я же не врубался, что обязан цинковать таких великих специалистов в области магии и колдовства. Вы хоть знаете, какие замечательные лосьоны, шампуни и кремы торговали в «Секрете красоты»? Я молчу за то, что этот валютный товар уже гниет на свалке, магазин…

— Ремонтируется, — опустила глаза провидица Лаки и стала пристально рассматривать свою клыкастую обувь.

— …ремонтируется вместо давать доходы, — продолжил Моргунов. — Вдобавок нам хорошо пришлось подмазать защитников народного употребления, чтобы они закрыли свои помойницы. Вы представляете, что бы случилось, когда эти деятели заорали в разные стороны: в «Секрете красоты» продают лекарство для собачьих блох под видом шампуня? Колдовки, вы, видно, совсем попухли, понимаю — работы валом, но могли бы нанять, чтоб кто-то прочитал этикеток на этих банках. В конце концов, точно такие продают за квартал от «Секрета красоты» в подвале, где лавка кошачье-собачьих принадлежностей.

— Надо было им товар перекинуть, а не на свалку, — подала голос Майка.

— Ты вообще помолчи, тебя пока никто не дергает, — продолжил летучку доктор Славка на пониженных тонах. — Куда его перекидывать, если такими шампунями собачий подвал завален под потолок? Вдобавок они просрочены. Это просроченный шоколад можно лохам торговать, а не кошачий шампунь… Я еще обществу охраны животных не платил! Знаешь, сколько сейчас собачки стоят? Вон Сучок, наверное, очень скоро начнет с досады свои ошейники грызть… Хорошо, что жизнь фраера дешевле собачьей, а если завтра и за них начнут переживать, как за собак? Вы говорите — перекинуть… Может, ради ваших закупок «Гиппократу» подсобное хозяйство в селе открывать, а, две биксочки с неземными способностями? Конечно, наколдовать или отвести беду от здоровья — это любой поц при желании может. Нужно только правильных слов нахапаться. Зато ваши, с понтом, женские косметические средства — только для коров годятся. Или Майке.

— Что ты сказал? — встрепенулась завотделением интенсивной терапии. — Ты отвечаешь…

— Отвечаю. И вообще — кончай тут блатными замашками употреблять. Это тебе совещание в благотворительности, а не разборы. Знаешь, что эти две великие чародейки прикупили? Ихними лечебными средствами мазать только тех коров, которых твой Скорпион лечит.

— А… — успокоилась Майка, — я думала…

— Ты бы лучше за работу думала… Да, так мне перевели, что написано на красивых банках, которые вы торговали с ценником дезодорант и тонизирующие кремы…

— Они хорошо продавались, — попыталась защититься Люкс-младшая.

Белая колдунья смотрела в сторону спящего Вонга и делала на себе вид, будто попала в кабинет главврача исключительно по недоразумению.

— Правильно, продавались. Пока в магазин не приперлась какая-то грамотейка и не подняла вой, сука такая. Разве от ваших препаратов хоть одна телка прыщами пошла? Ни разу. Но вы? Вы хоть знаете, чем торговали? Ваши тонизирующие кремы и дезодоранты сделаны совсем для других телок. На четырех ногах. Вот как мне перевели прямо с этикеток.

Моргунов начал что-то разыскивать в бумажных залежах на столе, одновременно продолжая руководить совещанием:

— «Секрет красоты»… Для вас секрет, чего продаете… Ага, вот. Берите в руки свои колдовские уши и провидьте меня на всю катушку. «Крем против отеков вымени у телок и коров», «Лечебный препарат для парнокопытных». В общем так, чародейки. Торговля — тоже работа с населением при его шатающемся здоровье. Потому предупреждаю — за торговлю в своих точках вы в ответе, а не те, кто в магазинах зевает. Я понимаю, вы только успеваете делать людям счастье, но ответственность с вас ни хрена не забираю. Так что между колдовством и провидением цинкуйте за «Секретом красоты». Тем более, после ремонта мы его явно перепрофилируем. Чтобы вам жизнь облегчить. Будете чем-то менее вредным торговать. Квартирами, например.

— Например? — спросила белая колдунья, Анна.

— Ты правильно умеешь угадывать, — важно заметил Славка. — Точно квартирами. В городе столько одиноких больных стариков, им никто не помогает. Но мы же благотворительность. Потому уже заключаем договора, чтобы спасать людей. Словом, обеспечиваем их питанием и пилюлями до конца жизни, а они завещают нам свои жилплощади. Я вообще один корпус санатория хочу под пансион устроить. Дом престарелых повышенного комфорта. Чего одиноким старикам в своих жилплощадях до смерти мучаться? Пускай они это тут делают.

— На что это вы кидаете намеки? — открыл настоящий глаз доктор Вонг.

— Не на вас, профессор. С добрым утром, кстати.

— Знаете, Моргунов, то что вы придумали — это бандитство с большой дороги. Я — сам старик…

— Сенсей Вонг, я дико извиняюсь. Мадамы колдуньи могут быть свободны из отсюда на свежий воздух, — скомандовал Моргунов.

Семейная парочка оставила помещение без прощальных слов.

— Значит так, Капон, — жестко сказал Моргунов. — Вы на работе. Я главный врач. Вы не имеете право говорить со мной…

— Слава, вы стали такой быстрый, — ровным голосом сказал сенсей.

— Ну, прямо-таки шустрее сперматозоида, — поддержала Капона Майка.

— Вы, ребята, гиль не поднимайте, — примирительным тоном брякнул главврач. — Я не шустрый, а требовательный. И до себя в первую голову. Просто хотел сказать Капону — мы же учередители и не можем собачиться на глазах не имеющих даже плавающего пая. Майка — свой человек, но эти колдовки-прошмандовки — другой базар. Так что, сенсей, в следующий раз не бомбите моего авторитета. И вообще, какое бандитство? Мы же не бригада Заура, который таки да разбойничал в Москве. Это же надо быть Зауром, чтобы получить в наследство или подарок хату и тут же выкинуть ее хозяина вниз из окна. Так вы меня сравниваете с этим… Кстати, пулю он сглотнул по справедливости… А мы по натуре будем заботиться за стариков.

— Как во время раздачи ветеранских подарков, — поддела Моргунова Майка.

— Значит так, мальчики-девочки, — напустил на себя важный вид Моргунов. — Это я знаю, какой херней вы заняты. Но вы даже не имеете представить, какой высокой благотворительностью я разбрасываюсь по всему городу. Телевизор смотреть надо. Ветеранские подарки, говоришь? А ты знаешь, что мы никого не кидали из них? Можно даже сказать: просто взяли кредит у населения. Так многие делают, правда, не нашим методом. И разве я в прошлом месяце не отоварил всех по жэковскому списку на их бабки вместе с процентами? То есть мы с вами, а не я один. Или вы можете мне заметить, что мы не лечим совсем нищих не просто на шару, но и покупаем им нужные таблетки?

Ты, Майка, не гони на меня пену. Какие больничные условия мы делаем своим нищим — об этом остальные могут только мечтать. Я недавно был полчаса в инфекционной больнице, а потом целый день делал профилактику от этой экскурсии. Там такая грязь, какой вряд ли бывает в природе. Если в ту больницу засунуть дифтерийную бациллу — она тут же сдохнет от других инфекций, холодов и антисанитарии.

У нас просто рай, я вам скажу прямо. Жрать дают, всякие одеяла, подушки, не набитые опилками с мандавошками, и в чайнике на кухне наркомы шприцы не полощут, как там.

Вы хоть знаете, сколько по натуре всяких хирургов-окулистов получили у нас работу? Этот рычащий профессор с деревянным молотком было только начало. Ни хрена вы не знаете. А сколько голодных бежит с ложками до нашей благотворительной столовки по два раза на день? Одного хлеба на сотку зелени… Да что говорить, когда мы детскому дому простыни купили. Даже ваши пациенты, доктор Вонг…

— Они не так мои, как ваши поцыэнти, — не скривил каменной морды Капон.

— Нет, я имею ввиду каратистов, — не обратил внимания на демарш соратника Славка. — Мы берем хорошие бабки с детей тех, кто может платить еще больше и не замечать этого. Кстати, пора повышать цену… Но сейчас я скажу другое: разве рядом с их детями не дрессируются те, кто вообще не платит по причине благотворительности? Если у ребятенка мама и папа не тянут на большее, чем они таки да из себя имеют, так разве мы даже форму клуба не шьем ему на шару? Вот что я скажу — мы убираем детей с влияния улицы и родителей. Мы думаем за будущее. Потому что дети жирных родителей тренируются от не хер делать, а эти… Эти понимают — сенсей Вонг дает им шанс уцепиться за жизнь. И они пойдут не гоп-стопничать среди улиц, а в охрану тех, кто тренируется рядом. Усекли теперь, кто мы есть на самом деле? Нам уже памятники надо ставить.

Майка сентиментально всхлипнула носом.

— Не мокни глазами, принцесса, — весело сказал Моргунов. — За те памятники нам пока рано думать, а на другие не стоит рассчитывать. К тому же, мадам доктор, до вас претензии еще сильнее, чем до семьи колдовок. Вы расслабились от моих правильных речей. Так, между прочим, по вашей милости среди развлечений для болящих мы потеряли двадцать тысяч долларов в один вечер. Я и здесь должен за тебя думать, Майка?

Майка виновато опустила голову. Капон пристально посмотрел на Славку одним глазом и спросил:

— Скажите, Слава, вы не знаете, когда будут вводить гривны?

— А на хрен она надо? — ошарашился Моргунов. — Гривны-шмивны и прочие бубоны. Доллар он и есть доллар.

— Просто вы чересчур наехали на Аньку Люкс, и она не решилась спросить по делу среди нашего рабочего совещания. Анька жаловалась нам с Соней: один козел ее этой гривной достал. Прямо спать не может — когда ее запузырят в дело.

— Я понимаю, Анькина клиентура… Но этот что, чересчур поехавший? Опять Левицкая лопушнулась, его нужно было на Борща заворачивать. Я без лупы в глазу и анализа мочи вижу, какой это редкий пидорас, — сделал медзаключение главврач «Гиппократа».

— Он вовсе не батон, а нумизматик, — важно сказал Капон. — Торгует всякими деньгами, кроме баксов. Просто ему позарез надо той гривны, которую заграничные клиенты ждут уже три года. Обещанного же больше не ждут. Так где же эта гривна?

— Профессор, у вас других дел нет? Вам надо эта гривна, которая будет-таки чистое золото, надежно обеспеченное внешнеэкономическим долгом? Я вам другое скажу, доктор. Вас не гривенники должны тревожить, а переводчик приемов. Этот Слон от спорта одурел, как пингвин в Африке. Мы его вчера вынимали из ментуры. Раньше он ходил с палками на цепке, как они?

— …Нунчаки, — дал точное определение ведущий специалист восточных единоборств.

— Вот именно, — продолжил Моргунов. — И финкой. Так эти ваши нунчаки считаются ментами посередине между кастетом и стволом. И что по таком поводу вытворяет Слон? Он топает на дешевые разборы среди города не с бандитскими нунчаками, а двумя саблями на спине и потом собачится с ментами… Менты правы, Капон. Все идут на разборы с привычными делами, вроде автомата Калашникова. А ваш обтренировавшийся помощник орет: покажите мне Уголовный кодекс, разве там пишется за ношение мечей при народном костюме? И без его гвалтов понятно: кроме кодекса ваш переводчик за существование других книжек вряд ли знает. Но этот штымп уже добазарился до того, как в нем проснулось национальное сознание носить его родной японский костюм, а менты прихариваются и нарушают права со свободой национального меньшинства в виде Слона.

Я понимаю, ваш Слон со своими мозолями на пальцах явно привык передвигаться, как положено животной, на четвереньках. И даже работает в «Гиппократе», где директор Борщ. Но нельзя же делать копии с поведения начальства до такой степени. Чистый подхалимаж получается. Так что, сенсей, разберитесь за недостойное поведение среди своего коллектива после того, как проснетесь. А то ваш настоящий шнифт уже настойчиво требует закрыться на какое-то время.

Стоило Моргунову остаться наедине с Майкой, какон заметил:

— И ты еще добавляешь. Их мне мало. Значит, я тебе помогаю в последний раз. Двадцать тысяч долларов, ты спятила. Хорошо, что потом он в карты сел играть с нашей благотворительностью. Кстати, Майка, твои развлечения для больных вызывают у кое-кого явно нездоровый интерес. Может, мы еще билеты начнем торговать в эти шоу? И вообще, мне местами кажется, в нашем цирке подох клоун, но разве его место освободилось для меня? Что это за мансы — «Литературно-драматические вечера» для развития культуры?

— Режиссер ставит. Настоящий. Раньше на киностудии кино снимал. Больным нравится, — отрезала Майка. — Ты просто не понимаешь в искусстве. Так что не дрейфь, клоуном в цирк тебя не примут.

— Это точно. Я с собачками выступать не умею. Что, Сучок опять за старое взялся?

— Я же тебе еще раз говорю: ты — медицинский хозяйственник. Потому в искусстве сечешь не больше, чем в управлении культурой. Если бы понимал за классику, то благодарность бы выдал. Это тебе не цирк, а драматическая композиция по мотивам рассказа Чехова «Дама с собачкой». Пациенты аж пищат от восторгов, когда мы их развлекаем культурой. И казино у нас интеллектуальное. Как по телевизору. «Где? Что? Почем?», то есть «когда». Это «когда» — самое важное в игре.

— Вот именно. Один раз мимо когда — и двадцать штук зелени уходит в бейт. В общем, последний раз тебе помогаю. Каждый должен отвечать за свою работу. Слушай, Майка, а ты эту рулетку специально затеяла. Скажи, в натуре, обиделась, когда я за твое сучье прошлое вспомнил?

— А чего мне обижаться? — повела плечами Майка. — Мы друг друга хорошо знаем. Но кто сейчас догадается за то, как я торговала собой, а ты… Ой, Славчик, ты же скорпионил на рулетке не хуже распоспедней бляди. Так что мы по квинтам.

— Ладно, Майка. Мало ли кто кем был когда-то. Вон Валет два раза по пять лет чалился, а теперь стал тузом фраеров. Перед рекламой сенсея так за народное счастье стонал, будто его в предвариловке прописывают… Значит так, времени у нас почти нет. Какая из твоих бикс самая голосистая?

— Жанна. Она лечит тех больных, которые любят, чтобы медсестры громко орали при процессе.

— Выдерни ее. Морду Скорпиона оборудовали?

— Как всегда.

— Скажешь ему, если сегодня промажет мимо нужного номера, я его падлючье жало скормлю догу той дамы по чеховским мотивам. Тем более мы ему сейчас допинг устроим. Пошли, Майка.

Славка Моргунов засел в небольшой специально оборудованной комнатке и небрежно следил за телевизионными экранами, ведущими прямой репортаж из интеллектуального казино «Гиппократа». Чуть поодаль от главврача расположилась медсестра Жанна, откровенно зевая на всё происходящее.

Пациенты отделения интенсивной терапии, находящиеся на амбулаторном лечении в дневном стационаре, заполонили зрительские места в бывшем актовом зале санатория «Синие зори», переоборудованном под культурные зрелища. Посреди зала возвышалось подобие ринга при стоявших кругом шести разноцветных прозрачных тумбах с порядковыми номерами.

— Внимание, господа, — Моргунов услышал из динамика голос, явно принадлежащий не Сучку. — Мы начинаем первую и последнюю игру в рулетку. Потом вы сможете продолжить свой культурный отдых за карточными столами. Зато сейчас… Сейчас вам предоставляется шанс проверить свою проницательность и удачу. Пусть фортуна улыбнется вам, господа!

Больные захлопали в ладоши с таким ожесточением, на которое способны чересчур здоровые люди.

Моргунов немного расслабился, заметив краем глаза, как под восхищенный шепот зала на ринг вышла девушка, одежду которой составляли туфельки на высоких каблуках и конский султан над густой вуалью, не позволяющей рассмотреть лицо даже под лучом прожектора.

— Номер первый, — торжественно отчеканил ведущий. — Сладкая Сучка!

— Жанна, — сказал в сторону медсестрички Моргунов. — А ты выступала в этой игре?

— Нет, — решительно ответила Жанна. — Такое не по мне.

— Хорошо, — похвалил подчиненную главврач, — значит, на тебя можно положиться в индивидуальном, скажем так, порядке. Не подведешь? Сегодня всё от тебя зависит. Грамотно сработаешь — премию выдам.

— Спасибо, — сказала Жанна и скромно опустила глаза.

В это время ведущий объявил выход Глубокой Глотки, и Моргунов встрепенулся: неужели Майка немного изменила правила игры в рулетку? Следом за Пылающей Вульвой последней место на ринге заняла Звезда Страсти, и Моргунов мгновенно собрался.

— Итак, господа, игра идет от первого до шестого очка, — взревел ведущий. — Делайте ваши ставки, господа! И пусть удача улыбнется достойному. Напоминаю, максимальная ставка — две тысячи долларов. Извините, господа, но в последнее время казино выплачивает слишком большие выигрыши. Решение об ограничении максимальной ставки принято на совете попечителей благотворительного общества. Почти весь доход от игр нашего казино идет в помощь детям-сиротам, инвалидам труда, ветеранам войн, воинам-интернационалистам…

— Вот это точно, — пробормотал Моргунов.

— …Продолжайте делать ваши ставки, господа. Ровно через три минуты мы начинаем.

— Майка, — скомандовал по коротковолновому передатчику Моргунов, одновременно врубая компьютер, — предупреди, пусть Скорпиона готовят вплоть до моей команды.

Заведующий женским отделением интенсивной терапии появился в зале под оглушительный рев больных. На голову Скорпиона была натянута шлем-маска еще лучше, чем у того Бэтмена. Скорпион взошел на ринг и, сбросив черный плащ, предстал перед публикой во всей своей первозданной красе.

— Ставки еще принимаются, господа, — возвестил крупье. — После предварительной подготовки рычага удачи мы начинаем игру. Прошу тишины, господа.

Горячая волна шепота прокатилась по залу. Перед Скорпионом опустилась на колени девушка в белом халате и начала приводить его жало в состояние повышенной готовности к игре.

— Не торопись, Скорпион, — командовал в микрофон Моргунов, — приступишь только после моей команды.

Заведующий женским отделением интенсивной терапии прекрасно слушал наставления руководства, благодаря тому, что маска надежно скрывала радиомикрофон в ухе.

— Рано, Скорпиоша, — корректировал Моргунов, — только попробуй опять нам пакость сделать… Скорпион, внимательнее, она тебе яйца сейчас откусит… Спокойнее, чувак, но не расслабляйся…

Славка скосил глаз на экран компьютера, по которому пробежали строчки и очень быстро принял правильное решение.

— Скорпион, можешь приступать. Выигрыш должен упасть на пятый номер, — скомандовал Моргунов и передал микрофон Жанне.

Главврач «Гиппократа» тихо скомандовал по микроволновому передатчику:

— Ставь на Пылающую Вульву!

Моргунов откинулся на спинку кожаного кресло с удовлетворением услышал голос крупье:

— Внимание, господа! К игре всё готово. Мы прекращаем принимать ставки. Прошу участниц занять свои места.

Девушки легко взобрались на тумбы и с самым настоящим видом львиц встали на четвереньки.

— Игра началась! — ударил в гонг ведущий. Скорпион двигался от номера к номеру строго по кругу, как часовая стрелка. Рефери игры следил за тем, чтобы стрела рулетки не уделяла ни одному из номеров повышенного внимания. Еще пристальнее судей за действиями стрелки на игровом поле наблюдал Моргунов.

— Жанна, — отрывисто скомандовал Слава. — Следи за экраном. Не перепутай номера.

— Что я, маленькая? — обиженно сказала Жанна.

— Кроме пятерки, все мои.

— Это точно, — пристально смотрел на экран Моргунов. — Всё, гаденыш задышал тяжко, поясница потом покрывается… Давай, Жанна!

Скорпион держался изо всех сил, противясь естественному желанию закончить игру. И, когда он едва не расслабился на Сладкой Сучке, в ушах раздался такой вопль, что рулетка чуть было не упала навзничь от своих прямых, как штык, обязанностей. Скорпион перестал быть готов мгновенно закончить игру и думал лишь за то, чтобы его барабанные перепонки не лопнули. В голове под кожаной маской звенело чересчур сильно, и рычаг удачи интеллектуального казино стал подозревать — может, вопли слышат зрители?

Звуковая пытка прекращалась только тогда, когда рулетка скользила до пятого номера. Моргунов таки да по праву занимал место главврача: мозг рулетки правильно среагировал на муку барабанных перепонок, и Скорпион очень быстро расслабился именно на пятом номере, закончив игру под вопли радости и проклятий азартных больных.

— Игра сделана, господа! — объявил крупье.

Этих слов Моргунов не слышал. Он всё видел своими глазами, а потому быстро поднял руки до собственных ушей и дернул за веревочки.

— Не зря этот тампакс так рекламируют, — весело обратился к Жанне Славка, — люкс, а не затычка, правда, пришлось обрезать на три четверти, зато уши целые. Жанна, а ты могла еще пять минут орать?

Жанна усмехнулась:

— Могла бы и больше. Меня солисткой оперы в свое время прочили.

— Не переживай, деточка, — подбодрил подчиненную Моргунов. — Сейчас этим операм столько платят. В той опере с ихними зарплатами у тебя бы точно не хватило сил так громко выть со сцены. Придется тебя премировать прямо уже, до того я остался всем этим доволен. Ну, как насчет поощрения начальства, Желаемый Минетик?

— Мне это тоже не сильно нравится, — откровенно призналась Жанна, но тем не менее не отказалась сделать всё необходимое для повышения работоспособности Моргунова, направленной на улучшение деятельности «Гиппократа».

— Можно, конечно, сделать тебе премию и по-другому, Жанна. Но ты и так очень даже неплохо работаешь, — тихим голосом замечал Славка. — Вдобавок у тебя остались силы орать, сама говорила. Именно этих воплей мне сейчас не хватает, чтобы точно лечь у яму. Кругом надо всех воспитывать и помогать… Осторожнее, Жанна, ты же не в гостях у стоматолога и должна глубже вникать в указания руководства. Правильные выводы делаешь, молодец… С завтрашнего дня увеличиваю тебе зарплату из дополнительного фонда поощрения особо ценных работников.

Главврач «Гиппократа» остался доволен умелыми действиями медперсонала и выручкой с культурно-массового мероприятия. Часть этих денег была переведена на валютный счет Черноморского пароходства, открытый специально для сына одного из моряков. Ребенку требовалась срочная операция за границей, болезнь была до такого редкой, что пацана вряд ли бы вылечили даже высококлассные врачи «Гиппократа». В таком раскладе на других докторов отечественного производства нечего было даже надеяться. Выручить могла только заграница, где всё не как у людей.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Если кто-то скажет, что за той самой границей, особенно если она чертится по океанской волне, умеют жить, так его сходу надо отправлять на собеседование до директора Борща. Что они умеют, кроме лечить неизвестные нашей науке болезни? Ну разве еще каких-то пару пустяков.

Так наши люди, дорвавшись до той Америки, сходу начали воспитывать местных аборигенов передовым социалистическим методам труда при ихнем недоразвитом капитализме. Или напрасно нам с детства вдалбливали о разных преимуществах социалистического производства, чтобы не поделиться с отсталым на целую эпоху штатовским населением?

А что прикажете делать, если эти тупые американцы сами не могут догадаться за такие элементарные вещи, как разбавлять бензин, менять местами ценники на покупках, подделать кредитную карточку и всё такое прочее? Прямо-таки не страна, а самая настоящая целина для возрождения нашего человека, не виноватого в том, что даже местные гангстеры в его глазах тоже кажутся лохами. Что они умеют, эти гангстеры, кроме контролировать игры, наркотики и проституцию? Ничего больше, разве что отмыть бабки и вложить их в какой-то легальный бизнес. Сумасшедшие на всю голову, и страна их дурацкая. Придумали же такое — стирать деньги, у нас этим последний идиот не занимается. Есть бабки — покупай, чего хочешь, нет бабок — значит дурак, и вкалывай, как те заграничные лохи, которые считают проституцию на нелегальном положении.

Словом, местная блатота в виде каких-то задрыпанных кланов и прочих банд никогда не понимала за передовые методы труда. Или вы не знаете этих гангстерских войн? Они мочили друг друга за такое, что у наших ребят в головах не укладывается до сих пор. Деловые сражались за чтобы лавки торговали их товаром, а не конкурентским. Это же надо до такого додуматься, когда с лавки можно брать деньги не за свой товар, а за то, что она просто стоит на земле и не подлетает до неба со всем содержимым.

В общем, не страна, а прямо-таки какое-то недоразумение с двухсотлетними традициями. Ничего, мысленно успокоили местных фраеров наши эмигранты и прочие несчастные беженцы, мы вам покажем на деле, преимущество советского образа жизни. А заодно и вашим знаменитым мафиозям, которые у нас еле-еле проканали бы за идиотов с их дурацкими методами работ! Раз Америка страна равных возможностей, то мы их и пользуем на всю катушку так, что ваши малоразвитые кланы и дефективные семьи сходу врубятся, мимо каких перспектив они проскочили из-за своих придурей. Деньги они отмывают, бабки за это отбрасывают; сейчас мы вас так причешем и умоем с этими отсталыми манерами. И никаких войн до победного конца с нами вести просто невозможно, нас семьдесят лет Советская власть воспитывала. В этих условиях ваши гангстеры вымерли бы раньше мамонтов. Ваши тюрьмы против наших санаториев не канают, так что попробуйте только потянуть на нас мазу, фраера дешевые.

С кем разбираться будете, с нами? Вам уже в покойники пора от дикого хохота. Усеките, у вас в телефонной будке ручки и книжки лежат, с понтом они никому не надо. А мы из страны, где эту ручку не то что какой-то бомж, доктор философии за пять секунд чмыркнет. Так мы не ученые, мы блатные. Блатные из того мира, где добропорядочные граждане воруют всё, что глаза мозолит — от кирпича со стройки до ракетных плат с серебром. Врубаетесь, гангстеры, до чего тогда мы способны? Идите, козлы, в баню и мойте ваши бабки, которые скоро станут понятно чьи. Нам такие сауны даром не надо.

В том, что приезжим ребятам этих банковских игр пока не требовалось, американцы убедились по-быстрому. Наши есть наши, им не надо дурить голову всякими банкоматами. Вдруг засунешь свою кредитную карточку в этот самый банкомат, а тут — бах! — плановое отключение электроэнергии с непонятным когда включением. Вдобавок в той Америке вода в квартирах круглые сутки плещет, и всё остальное тоже непривычно действует на нервы. Потому бабки лучше держать на кармане. Заходи в магазин и покупай, чего украсть не можешь. Местные уже привыкли: если идут русские — это вам не какие-то паршивые нефтяные короли Востока и другие пассажиры. Русский, получающий пособие, достает из кармана не дешевую карточку-кредитку, а такую жменю зелени, что на продавцов сходу нападает косоглазие. Они по этому поводу скоро вообще русский выучат, так как клиент всегда прав говорить на том наречии, вперемешку с которым он платит бабки: ну ты, фаршмак, я же тебе человеческим языком бакланю — дай мне соболиную накидку, рахит пеженый, что ты лопочешь, андестенд, мать твою… А, мать уже понимаешь, ничего, скоро другое соображать научишься; дефектоз, двух слов связать не может, а мехами торгует. Ты меня не нервничай, я соболячую шкуру хочу, а ты норку всучить норовишь. Ладно, урод, кнацай буркалами за моим пальцем — вон енту, с той вот вешалки… Черт с тобой, придется вынимать свой зад с кресла и самолично топать среди гамазина, ну и обслуживание у тебя, поцадрыло. Хрен чаевых увидишь, иес, мудило долбаное? Ладно, туземец, натяни между ушей озабоченность вместо своей дауновской улыбки. И так вижу — ты полный придурок, канай за мной бикицер, время у нас деньги, а у вас хрен знает что.

Так вот это самое время показало нашим деловым — банки не такая уже дурная вещь. Только их надо грамотно использовать. Ребята стали спокойно открывать счета в банках и продолжать своих покупок теми методами, до которых постепенно приучили американцев.

Заскакивает в роскошный магазин аппаратуры такой себе клиент, и продавцы сходу лыбятся, словно он главнее любого ООН. Сразу видно — русский зашел, весь в коже и золоте. Даже зубы у него такие драгоценные, чего ни один штатник себе не позволяет. Этот не будет торговаться, смотреть на лейбы, достаточно написать на бумажке цену цифрами — и он сходу лезет на карман или раскрывает чемодан с башмалой.

Богатые люди эти русские, не знают, куда деньги девать. И чего им дома не сиделось при таких заработках? Один даже в наш магазин приходил на работу устраиваться, полчаса объяснял хозяину с помощью не только пальцев: за две тысячи долларов в месяц он может исключительно посцать в угол его кабинета. Жаль, что они не договорились, русский научил бы нас деньги зарабатывать, вдобавок через два дня какие-то гангстеры магазин обворовали.

Этому мистеру в коже, сразу видно, работа не нужна. Только русские безработные носят при себе чемоданы денег. Чего изволите, сэр?

Сэр так себе лениво раззевает фиксы и начинает нести на почти английском языке, что хочет прикупить аппаратуры для дома и семьи. Американцы просто шалеют от счастья — русский есть русский, уже на сто тысяч зарядился, а ему видеоаппаратуры и прочих музыкальных центров всё не хватает. Наверняка дом большой, в каждой комнате телевизор требуется. И какие комиссионные! С вас, дорогой сэр, всего-навсего сто семьдесят тысяч долларов.

Сэр спокойно себе достает портмоне размером с небоскреб, роется там, но больше жалких двадцати тысяч не обнаруживает. Врубаетесь, пацаны, лепит им солидный покупатель, сегодня с утра только успеваю расстегиваться. Наличман в нули уходит… О, ребята, у меня же еще чековая книжка есть. Чеком возьмете, я даже писать по-вашему могу, в натуре.

Конечно возьмем, отвечают эти американцы, сильно подозревая, как русские со временем становятся похожими на них, только, экскьюз нас, сэр, но так принято, мы сделаем звонок в ваш банк.

Тут русский, натурально, становится недоволен. Ах, вы, козлы гребаные, клиенту не верите, пойду в другой магазин, ну вас к черту. Сидите на своих магнитолах и сосите лапу. Продавцы сходу поят покупателя всякими напитками, улыбаются и делают вид — такой человек им дороже президента вместе с его кодлой из Белого дома. И верят они всем безоговорочно, но такой у них, чересчур извиняются, порядок. Не потому, что он русский, которые, как известно, самые сладкие клиенты, а оттого, как обязаны, еще миллион раз извините.

Наш человек в конце концов позволяет себя уболтать. Ладно, пацаны, проверяйте. В конце концов вы же не хозяева здесь, а шестерки безответственные, наживайтесь на мне, нахалкеры, звоните хоть своему этому Рейгану. А, у нас с вами уже другой командир? Ну и хрен с ним, тоже еще цаца.

Продавцы радостно бросаются до телефона и получают подтверждение: мистер Вознюк-Ландау таки да клиент нашего банка. Может ли он заплатить почти двести тысяч? Он еще не то может.

Что творится в магазине после этого звонка — рассказать трудно. Радость такая, словно этот Вознюк их всех усыновил. Америкосы грузят фуру, а мистер Ландау уезжает в противоположную сторону. Порядок в этой Америке его устраивает: если заплатил и смылся, так фура доставит товар туда, куда нужно, а не так, как бывает у нас.

Мистеру некогда смотреть, как будут возить его имущество, потому что спешит в банк. У него остается еще тридцать пять минут, чтобы двери в банке закрылись до утра сразу за его счетом.

Хотя американцы и дурные, но рано или поздно стали подозревать — если русские норовят рассчитываться чеком в конце рабочего дня, так уже можно спорить: или завтра с утра пораньше банк обанкротится или сотни тысяч долларов этих покупателей просто исчезнут со счета в неизвестном направлении.

Будь на месте наших ребят те американцы, так они давно спасовали в банковских играх. И сотворили, может, что-то новое. Но что нового умеют придумать эти деятели, если ихние гангстеры и то лохи рядом с нашими продавцами из государственной торговли былых лет? Зачем говорить за сегодня, когда всем очень нравится играть в банки и страховые компании на бывшей родной земле. И когда наши блатные вцепились в эту банковскую идею в той Америке, так они сходу доказали, у кого по натуре надо учиться, а не смотреть в сторону сомнительных мировых валютных фондов. Рецептов они нам дают, как подымать экономику, а сами в этом деле ни в зуб ногой, ни липовым чеком — в морду.

Как надо делать, если американцы стали обнюхивать чеки разных банков при покупках? Надо делать им приятно, пускай не рвут на себе парики с нервами. И перестать снимать деньги со счетов. Если лавочники стали подозрительно относиться до вечерних покупателей, так в банки они верят круглосуточно. По такому поводу, фраера, получите целый банк и звоните в него с утра до вечера. Мы вам сделаем не просто заведение, а организуем службу ответов на телефонное любопытство и нарисуем самые настоящие чековые книжки с прочими бланками. Вперед, ребята, самолет уже арендован. Полетим из этого Нью-Йорка расслабиться в ихнюю Калифорнию, там климат Одессу напоминает. Заодно прикупим всяких роллс-ройсов и бриллиантов, иначе на хрена нам нужен собственный банк, обеспеченный почти такими же активами, как бывший родной карбованец?

В Калифорнии лафа вечнозеленого лета и таких же лохов, для бриллиантов уже мест в роллс-ройсах не хватает, а эти факнутые ювелиры сильно продолжают верить нашим чекам, хотя им приходит самый настоящий конец. Новых чековых книжек вам нарисовать? Ладно, заверните самолет — и на Ривьеру. А вы кто такие? «Новые русские»? Так мы тоже здесь новые, фраера. Чего разъерепенились, на кого цырлы целите? Это им вы господа, а нам — засранцы. Тоже деятели выискались, продали сами себе миллион тонн меди по три рубля, а потом перекинули ее за большие лимоны. Для такой операции три извилины в голове — и то много. Так что, хотя у нас бабок валом, но всё равно делитесь. Нам по фиг, кем вы были раньше — демократы, партократы, кагэбе, меведе сенеге — усекли, козлократы? А, так вы еще на дыбы становиться, фраера хареные, мазу с полиции тянете, стукачи опущенные. Вовка, перекрати, чтобы ты скис, совсем больной в этом курорте сделался. Копы поганые, пиги ихние, сучары ментовские, Вовку подмели. Из-за бабы стормозился, летел бы с нами, все было о"кей. А так нарывается на суд ихних присяжных обормотов, понимающих за жизнь не хуже сумасшедшего одесского Яника, который, кстати, тоже собирается отвалить. Дурак набитый, но всё равно что-то кумекает.

Между нами, Вовка тоже немножко неправ. Среди бела дня на улице с автомата нервничать начал. Это же ему не сенеге, тут культурно мочить принято, не перед входом до офиса полиции. И есть падлы ни разу не боящиеся в свидетели попасть. Вовка, хотя лепит горбатого, как приводил приговор в исполнение расхитителям родины именем советского народа, но кто его выпустит? Приговоры, конечно, многим до сих пор висят, но их наши разборки мало харят. Кому охота снова чалиться, нехай на том Ривьере с его распоследними сволочами-судьями?

Придумали гады Вовку под залог не выпустить. Диктаторы, хуже волосатой Кастры. Мы им пару лимонов зелени предлагали — ни в какую. Зажрались, сволочуги, до того из негров золота навыжимали — страшно сколько. Мало? Так скажите сколько, мы еще наворуем, больше двух лимонов уже не осталось. Цены на поганой Ривьере выше крыши. Вдобавок банк наш ухнул, бриллианты с роллс-ройсами — конечно, да, но в кабаке у них рыжьем расплачиваться не принято. Нелюди, одно слово.

Так нам всё равно их банковские дела по душе пришлись. Рванули до корешей в Германию, пока они там все машины не покрали, чтобы внутренние базары сенеге обеспечить. Бриллианты кинули, счета в ихних банках пооткрывали на такие имена — еле придумали. Потом оказывается, этого даром не надо, потому что фрицы — поцы не хуже наших со граждан-америкосов. Приди в банк, скажи: «Я — Фишман», — верят безоговорочно. Хотя на морде у Фишмана написано Иванов или даже наоборот, так всё равно немецкие лохи счета открывают.

Фишман — чем хорошо? Он и в Африке Фишман. И в Германии, и в Австралии, и в России, и на том Ривьере, чтоб она сгорела вместе с ихними сучьими порядками. В общем, скажи: Фишман! — и всё вери гутен морген. А скажи — Иванов, так сразу догонят — «новый русский», как они это стали со временем понимать. Тут же начнут фрицы делать кругом себя вырванные годы от страшных подозрений. Эти самые русские до того способны! На Курской дуге нам, дойчям, можно сказать, выпал фарт, если сравнить, как они сейчас вытворяют.

В общем, мы тоже не подкачали, погулеванили, отдохнули, фирму организовали — и домой. Так какой на нашем нью-йоркском хуторе самый клевый банк? Первый Национальный? Хорошо, мы по-быстрому из него последний устроим, отбараем вас за Вовку до упора.

А чего нет, если правильно подойти к делу и Биллу, который в этом банке за такие бабки каждый день сидит, говорить смешно. Натуральный американец, одно слово, не понимает, как это у нас за раз в кабаке его двухмесячная зарплата на стол летит. Ничего, научим. Билл, хочешь, чтобы твоя жизнь стала каждый день праздник, на хрен тебе торчать, как все старые американцы, — будь, как мы, новый русский. Мамой отвечаем, русские по натуре среди нас тоже есть. Сейчас научим тебя правильно жить, чтоб хватало на все эти роллс-ройсы, особняки, клевых бикс и даже бутылку.

Ты только врубайся, Билл, и всё будет в ажуре. Мы звякаем в твой отдел международных пересылок и гоним заказ на перевод зелени со счета фирмы… Вот поц, не знает, что такое зелень… Чего ты гонишь, а — другой клерк для верности должен тут же перезвонить клиенту и обменяться с ним цифрами кода? Да, это сложно. А второй сотрудник не хочет стать новым русским? Не хочет, падло — так ему и надо. Мы всё равно этот банк вжучим, дай подумать.

Всё, Билл, не дрейфь, мы же всегда говорили — на нас готовых рецептов не бывает. Значит так: если на первый наш звонок отвечаешь ты, мы тут же вяжем базары. И звоним по второму разу. А ты в это время кашляй или за кофем смотайся, нехай твой несговорчивый трубку берет. Тут мы ему и скажем — переводи, кореш, бабки. На тебе код и не забудьте перезвонить подельникам для подтверждения. Так по вашим инструкциям, которые нельзя нарушать, проверить код обязан ты, Билл. Значит, набирай смело наш номер и не дрейфь, что разговоры всю дорогу пишутся. Мы умеем голоса менять еще лучше, чем ксивы и гражданства.

И что, Билл непонятливым оказался? Ихний банк даже не подозревал, как гонит бабки разных фирм прямо на наши немецкие счета. Так дальше — еще проще пареной репы. Это они в обморок от всего падают, а мы, когда надо, любой безнал в нал смело перекуем на глазах у полиции. Вовке прямо в ривьерскую тюрягу башмалу погнали, аккурат во время местной революции. Зеки хай подняли, запретили им в одной камере две спутниковые антенны держать. Караул, как буржуи нарушают права человека!

Мы — совсем другие, до сих пор на пособии сидим, хотя занимаемся чем хотите, даже такой благотворительностью — свет туши, кидай гранату. Все банки — побоку, теперь главное для людей заботиться, контору держим, благотворительность из налогов вылетает. Это юэсэйцы траханые думают, мы им налоги платим. Пускай дальше так прикидывают, если им делать больше нечего. И вообще, хорошо в этой стране равных возможностей, но нельзя забывать за родную землю. Там жить не такая лафа, но бабки делать — одно удовольствие. Не все, правда, уехали, но на нашу долю лохов должно хватить. Если теперь фраера зеленые этим делом в сенеге хорошо себе занялись, так базара нет, и нам хватит, чтобы не было больно за упущенные возможности. Мы под каким хочешь соусом и на этой мачехе-родине свое оторвем под видом инвестиции в шмат Днепрогэса или еще какой-то полупонятной всем прихватизационной мудистики. И пусть хоть одна гнида попробует пикнуть против нашего американского целеустремленного характера.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Одним прекрасным днем ученики сенсея Вонга чуть было не откинули копыта по поводу небывалой картины. В клуб «Лотос» зашел человек с небрежно накинутым на плечи кашемировым клифтом и борзо наступил лакированной туфлей на тотами. Вместо того, чтобы по-быстрому выкинуть наглого пришельца и его охрану за двери, боевой Слон начал медленно отступать до подножия трона хранителя секретов монастыря Чуй. И вот тут произошло настоящее чудо: сенсей Вонг зашевелился, слегка изменив выражение своего непроницаемого обличья.

Ученики стали понимать — до мастера восточных единоборств приперлось не иначе, как земное воплощение великого Дуа или, на худой конец, президент Международной ассоциации восточных единоборств. В это время Слон по-тигриному рыкнул на притихших бойцов, чтобы они поскорее очистили зал сами от себя.

До счастья учеников, они не видели, как знаменитый сенсей Вонг не просто задергался на своем роскошном сидении, а слетел вниз, с понтом под ним взорвался взрывпакет. Хотя человек, заглянувший до спортзала, был вовсе не президентом всех драк с экзотическими кличками. Он всего лишь руководил международным благотворительным фондом.

Разговор между знаменитым сенсеем и скромным работником благотворительности проходил не в спортзале, а в таком себе автомобильчике, где при большом желании можно было скатать партию в теннис.

— Капон, у нас возникли некоторые проблемы, — небрежно зевнул Боцман и налил себе фужер коньяку.

— Ты имеешь в виду проверку здравоохранением…

— Я ее таки да имею ввиду. Крупным планом. Вместе с прочими инспекциями. То же еще событие. Разве стоит ждать подляны от тех, кто хорошо с нас имеет?

— Может, кто-то из них стал считать, что имеет плохо? — осторожно спросил Капон.

— Вряд ли. Лучше иметь плохие бабки, чем слушать хорошую музыку из деревянного макинтоша. Хотя за плохие бабки базара нет. Сам знаешь, жадные не могут цементировать общество. Мы это делаем.

— Боцман, я уже ничего не хаваю. Может быть, до тебя лично возбух президент?

— Если бы. Тут всё гораздо сложнее. До нас прется бригада Тарана. Теперь они уже мистеры. Хотят урвать здесь свой кусок. Америки и Европы им стало мало. Но это всё понт. Просто наследили они, а теперь желают передышки здесь за хорошие бабки. Но у нас давно всё поделено. Между настоящими патриотами родины, а не теми, кто предал ее ради американского рая. Этим хмырям мало, что они зажилили нашу Аляску. Вот тебе натуральный американский империализм в атаке на наши, и только наши, ценности. И теперь что, не отражать агрессию и делиться с этими изменниками?

— Пулями можно поделиться, — подсказал Боцману Капон.

— Пока за это речи нет, хотя Таран с его кодлой способен на террор. Они до многого талантливые, но мы обязаны сделать спокойствие в городе. И так здесь стали стрелять все, кому ни лень. Мы еле порядок наводим, чтобы фраера не боялись среди вечера ходить до наших заведений и оставлять в них бабки. Думаешь, кому-то, кроме нас, надо, чтобы в городе стало тихо?

— Я похож на малохольного? — в голосе сенсея Вонга прозвучала неприкрытая обида.

— Не нарывайся за рассказ, Капон. Я не Советская власть, с малохольными дел не имею… Слушай сюда. Мы их, конечно, можем передавить. Но других это не остановит. Всем ихним америкам нечего делать рядом с нашими возможностями. Они это тоже понимают. Я купил своему пацану хату, дал двести штук. В ихних райских странах за эти бабки можно взять виллу с бассейном, а не шестикомнатную хавиру. Врубись, Капон, что такое у нас штука зелени? Чепуха на постном масле. А у них эта дешевая штука считается хорошие бабки. Потому они едут сюда, а мне нужна твоя помощь.

— Боцман, перекрати меня смешить. От хохота глаз с морды выскочит. Тебе нужна моя помощь? Можно подумать, ты не имеешь манеры свистнуть, чтоб на этот сигнал откликнулись от начальника райотдела до депутата Верховного Совета. Или дать твоим бойцам в подпору моих пацанов с мечами?

— Я же тебе сказал: за такие дела базара нет. Просто я подумал — Тарана надо кинуть. Как последнего лоха. Чтобы он не дергался ни за что, кроме смыться на свою родину, сидеть по уши в дерьме и бабках, не мечтая делать здесь конкуренцию. Тогда и другим резко не захочется шемоняться на бывшую родину. Это по науке называется превентивная мера.

— Скажи, Боцман, чего ты взял, как мне надо выступать этой презервативной мерой? Я же теперь сенсей, который лечит иголками в задницу.

— Ты знаешь за мои методы работы. Сейчас они не канают. Ладно, Капон, выпей рюмку, и пусть тебе станет приятно. Ты всегда был лучшим в своем деле, а сейчас равной твоей команде в нашем благословенном городе почти нет.

— Почти? — вскинул брови на лоб Капон.

— Ну, скажем так, нет среди фраеров, наводящих понт в кабинетах. Хотя без нашей поддержки они стоят ровно столько, сколько стоят по натуре, пускай важно раздувают щеки. В общем, Тараном будет заниматься моя бригада, это уже решено. Потому как он хочет наехать именно на культуру и благотворительность. Что эти паразиты придумали — пока неясно. Зато понятно, как они будут делать: или собирать бабки на лечение больных Чернобылем или захотят сорвать банк на гуманитарной помощи. Ты должен перекрыть им кислород и сделать из Тарана поца на всю голову. Был бы свой — объяснились культурно. Зато с американцами нам делить нечего. Пускай в своей стране понты наводят, здесь всё давно схвачено.

— Подраздеть их можно без второго слова. Скажи, Боцман, ты сделаешь мне какую-то известную фигуру, чтобы они скорее клюнули?

— Капон, у нас нет проблем в таком деле. Если сильно надо, при большом желании и затратах выдергиваем кого угодно. Хоть бригадира Верховного Совета, который даже не догадается, какого понадобился его визит до Одессы. Но это на случай, если бы надо было всё сделать шито-крыто, а так аферу предстоит засветить. Мы же не фраера; деловые не имеют права подставлять без нужды. Потому обходись своими силами, а я кину тебе маяк, когда точно выясню, на чем можно наколоть Тарана.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Узнав за планы Тарана, Капон сходу проникся до него восхищением. Нехай Боцман считает его изменником родины, но Таран по-прежнему любит родную землю. Иначе зачем ему надо вливать столько бабок в нашу медицину и культуру, у него других дел нет, кроме думать, как продлить эту агонию? Шпокнутый Таран на всю голову — кому очки втереть хочет, самому Капону? Гнал бы свои мемуары на государственном уровне — так поверили бы, а куда деться? Положение у них пиковое, впору не за Соломинку Тверскую хапаться, Таран тоже в масть ляжет. Но старик Капон — это ему не дешевые фраера, так он и поверит: Таран хочет улучшить жизнь вокруг всех людей. Дустом он может вас посыпать, а не бабками, лохи, и только Спорщик не позволит этому нахалюге безнаказанно творить свои заграничные аферы.

Капон это вам не полиция-милиция стран любого зарубежья, хоть ближнего румынского, хоть дальнего сибирского. Он уже готовится до встречи дорогих гостей, и Славка Моргунов через Сучка зарегистрировал фирму под красивым названием «Серебряный век». Чего серебряный, хрен его знает, золотым, по идее, стать должен.

Планы у Тарана тоже золотые. Точно пока не всё известно, но его международная фирма дойче-шмойче, или как там она, уже погнала сюда благотворительный грузовик с подержанными шмутками, а потом какой-то герр с явно ростовской мордой разорялся среди «Новостей», как дальше они будут помогать помирающим людям и культурным объектам согласно проектам. Сколько стоило, чтобы эти новости на наши экраны вылезли — козе ясно. Дороже той гуманитарной помощи вместе с грузовиком.

Так главное не это. Главное — не позволить Тарану швендять на нашем рынке и при том подосрать ему крупнее слона из зоопарка. Хотя слона в нашем зоопарке уже нет. Животная — не люди, которые до всего привыкают. Чуть не подох этот Фунт спонячего изюма от нашей распрекрасной жизни, пришлось его немцам толкнуть, лишь бы выжил. На мясокомбинат его, моих больных подкармливать — было бы лучше. Что мы имеем теперь среди международных товарообменов? Мы им — слона, а они нам — Тарана. Пусть слон Тарана крупнее, но неприятностей от него куда меньше. В общем, нехай за такой распрекрасный обмен идет доплата в ихних дойчемарках или на чего там они еще богаты. Старик Капон не гордый, он даже гульденами примет, хотя Национальный банк за такую валюту, похоже, плохо себе подозревает. Кроме доллара, марки и рубля ничего знать не хочет. Хорошо, марка так марка, мы не банк, даже финскую марку возьмем и выдавим Тарана на всю катушку. Тоже еще, фигура среди здесь, американец говнючий, двадцать лет назад ему на Привозе морду набили. Старик Капон рассуждал бы и дальше, но клаксон автомобиля оторвал его от творческих планов. Сенсей Вонг залез в роскошный «мерседес» и скомандовал своему водителю:

— Только не гоняй быстро, мне надо ехать с важностью.

— Понял, хозяин, — заметил шофер и врубил первую скорость.

Славка Моргунов дожидался Капона в помещении фирмы «Серебряный век».

— Ну, как наша контора? — спросил Моргунов у сенсея Вонга.

Капон, внимательно окинув помещения своим глазом, убедился, что мебель по натуре деревянная, новые кресла не источают запах дермантина, а факсов с компьютерами больше, чем на какой-то товарной бирже, и заметил:

— Изнутрей вполне. Но на улице надо, как у других. Заасфальтируйте шмат тротуара перед входом и… О, знаете, что сделать? Не такие решетки, как у всех, а хромированные. У нас же солидная фирма, на многие века, а не арендованные комнаты в каком-то Доме колхозника.

— Такой понт может навести до нездоровых рассуждений, — не согласился главврач «Гиппократа».

— Моргунов, вы стали прямо-таки неправы. Просто вы не врубились, до чего хорошо сейчас живут у нас люди. Таран этого подозревает, так пусть увидит глазами на морде. «Серебряному веку» уже просто некуда девать деньги. Соня рассказывала, в одной хате ее подружка Анька полчаса лично разгоняла домовых и других заныкавшихся привидений. Так самое главное не то, что за штуку зелени она кого хочешь откуда выкинет, а кот. Представляете, Слава, по хате фраеров ходит эта животная, и главное, не что она не чересчур волосатая, а цепура. Прикидываете, Моргунов, на шее у этой домашней скотины висит цепь с настоящего голдика… Я вам всегда говорил — мы еще слабо работаем среди больного населения.

— Ну, сейчас у нас другие пациенты, международного класса. Так что кончайте, Капон, ваших старческих мемуаров.

— Слава, это не мемуары, а рассуждения за жизнь. Они стоят многого, потому как без таких мансов вряд ли удалось бы хоть одно дело. Люди меняются, а мы должны учитывать — в какую сторону.

— Вы уже стали прямо-таки восточный философ, доктор Вонг. Вам мало быть доктор астролого — и прочих наук. О, у нас скоро еще одна академия откроется. Хотите…

— Мне сейчас не за двигать вперед науку, а за другое надо думать, — поскромничал Капон. — Так что давайте делать дальше, чтобы шобло Тарана осталось довольно своими наблюдениями за выводы при вложении бабок.

Спустя два дня, как среди асфальтных выбоин засверкал островок из черных плит перед входом до офиса «Серебряного века», Капон и Моргунов ушли в профсоюзный отпуск. Обязанности главврача «Гиппократа» взяла на себя Майка Пилипчук.

Сенсей Вонг и Моргунов мгновенно превратились из докторов в самых настоящих строителей и трудолюбиво возводили декорации для спектакля в честь заморских гостей. Такие хлопоты были приятными еще и потому, что предстояло встретить самых настоящих коллег. Выяснилось, шобло Тарана прет на Одессу тоже со строительными идеями в своих головах.

— Слава, — заметил Моргунову Капон, когда в «Серебряном веке» закипел обычный бизнес среди компьютеров и прочей марцифали, — вы только посмотрите, какая здесь обстановка. Если бы я их не нанял, так сам заскакал с радости, до чего здорово куется башмала среди всей этой липы.

Наш друг Таран имеет в Одессе определенные интересы. Этот припарок таки сильно уверен в знании нашей жизни. Видно, перечитался воплей этих ваших отсосопулов — до чего у нас всё продается коррупцией. Так он имеет намерение прикупить немножко недвижимости.

— Это хорошо, — ответил Славка, — мы ему заторгуем свежий воздух под видом виллы на Фонтане или любой другой филармонии. Пускай лезет вперед рылом и убедится — не всё продается. Даже если оно покупается.

— Моргунов, вы имеете расти прямо на моем глазу, потому что сходу попали в цвет. Знаете с чего имеет начать Таран? Он хочет прикупить оперный театр. Боцман Александрович, то есть, ну, не важно… Важно другое — Таран уже щупает почву в этом направлении. И ждет, когда оперный свалится ему в руки.

— Наш театр сам по себе свалится. Скоро как три года стоит в костылях, придуманных моим коллегам Елизаровым, — буркнул главврач Моргунов. — Конечно, было бы лучше, когда оперный упадет не просто так, а Тарану на голову. Сука американская, придумал, будто мы святыми культурными памятниками торгуем. Лучше пускай этот театр по натуре развалится, чем кому-то достаться. Театр — это вам не говно собачье, хотя сейчас сильно напоминает его с виду. Зато он вряд ли продается — вот вам мое опасение. Даже если мы подключим до дела наших пятидесятидолларовых депутатов. Я знаю, что говорю, сам был депутат, когда выдоил того Спиридонова.

— Перестаньте сказать, Моргунов. Вы же теперь доктор, а говорите, с понтом ваш больной директор Борщ. Наши депутаты не продаются! И вообще на хрена их покупать? Мы ихние избиратели, а значит вправе требовать выполнений своих наказов. Иначе точно накажем… Но за это пока речи нет, а Таран хочет театр. Вы говорите театром торговать не будут ни за каких условий? Вы не знаете зачем бы мы были надо, когда согласились с такой откровенной глупостью?

В своих рассуждениях капоновское шобло немножко ошибалось. Однако, это не снижало их профессиональных репутаций — когда имеешь обрывки информации, их трудно сложить в стопроцентную мозаику правильной картины. Таран не собирался закарманивать оперный театр. Нет, бабок бы у него хватило и на такое сооружение, опасаться за то, что его покупательские запросы останутся на уровне депутатских, тоже не приходилось. Если клиент поимел бы желание купить этот театр, так разве Капон с Моргуновым не пошли бы ему навстречу с распростертыми бумажниками?

Подумаешь, оперный, тоже еще событие. Не желает ли дорогой американский гость, кроме него, приобрести памятник Воронцова и музей Партизанской славы в катакомбах. У «Гиппократа» нет проблем толкнуть всё это вместе с урожаем озимых следующего года.

Пока Таран наводил мосты до объятий родного города через кое-каких людей, фирма «Гиппократ» делала всё возможное, чтобы оказать этому мистеру такой горячий прием, какой вряд ли мог бы устроить тот, с кем самоотверженно сражалась Лаки Люкс в ощетинившихся гвоздями ботинках. В аду на сковородке тебе будет прохладнее, соображал Капон, получая всё новую и новую информацию о благотворительных порывах американского филантропа, трепыхавшихся по направлению до Одессы. Нехай только скажет точно, чего ему надо — тут же получит на всю катушку. И загремит слава про великого Тарана по всему миру — за это тоже есть кому позаботиться.

И тут Таран до радости гиппократовцев сам рассказал, чего требуется делать, чтобы осчастливить его на всю оставшуюся жизнь. Оказывается, филантроп решил не купить оперный театр, а бесплатно его отреставрировать. У бизнесмена Тарана полным-полно денег и фирм, среди них есть пару строительных. Их хозяин прямо-таки потерял аппетит синхронно со сном, кому бы еще раздать долларов. Так лучшей пилюлей для здоровья ему станет ремонт дорогого каждому зарубежному одесситу здания. Мистер Таран врубился — еще пару лет такой жизни, и Вена может заорать на весь свет: наш театр таки да лучший в мире, потому что одесский растворился среди бережного отношения в грунтовых водах вместе с признанием ЮНЕСКО.

Зачем ждать завтра возможных венских воплей? Посмотрите на этого архитектурного инвалида в упор и попробуйте по старой привычке вывернуть язык — в мире нет театра, равного оперному. Между прочим, это тоже будет чистой правдой. Если, конечно, итальянцы не возбухнут за свой Колизей.

Только мистеру Тарану некогда ждать, пока театр его бывшей родины станет конкурировать с ихними колизейскими архитектурными изысками в виде строительных материалов. У него прямо-таки сердце чем-то обливается и руки дрожат. Я вам не только подержанный сэконд-хенд подгоню, гарантирует этот мистер, но и зашмаляю такой ремонт почти на шару, что ихний венский оперный шедевр от зависти закроется на переучет своих духовных ценностей.

Узнав за такой спонсорский расклад, Моргунов стал сильно недоволен, хотя Капон сделал ему вывод: какая разница, купит Таран театр или просто его отремонтирует? Задача фирмы «Гиппократ» при изменениях таких вариантов остается незыблемой, в отличие от того осыпающегося здания, за который базаров больше, чем оно уже стоит.

— Не скажите, Капон, — бросил Славка, — лучше бы Таран таки купил у нас оперу. Деньги, конечно, это да, но и дом тогда он бы точно починил. Я вчера крутился возле этого шедевра и сильно переживал, как бы мне на голову не упал кусок всемирно известной архитектуры.

— Моргунов, у вас нет патриотической чувствительности, — ровным голосом сказал сенсей, — продать какому-то гаду нашего национального достояния. Пускай оно лучше развалится, чем достанется Тарану. А вдруг он выдернет из города этот театр и перетащит его до своего Нью-Йорка? Вы думаете, это станет для вас самым большим сюрпризом? Хрен вам на рыло!

— Вы имеете сказать, это не все гадостные новости сегодняшнего дня? — встревожился главврач Славка.

— Просто нам есть пару сюрпризов. Один из них — так себе. Но всё-таки. Таран не будет покупать оперный — это мы знаем. Но он даже не рыпнется его ремонтировать — вот в чем весь понт. Врубаетесь, что задумал этот империалист?

— Ничего нового, — ответил Моргунов. — Так что это не сильный сюрприз, на его месте я бы сделал то же самое. Не надо кидать понтов, доктор. Кто, кроме деловых, может вычислить, чего хочет этот мистер, фраера, что ли? Наш театр — эта такая достопримечательность Одессы, как и хроническое отсутствие нормальной воды. Оперный — визитка города, одно из самых известных зданий на теле Европы. И когда по Европе пойдет шелест — ремонт такого дома доверили фирме Тарана… Боже, Капон, это сколько заказов с частичной предоплатой можно собрать под такую пургу? Знаете, когда Тарану набили морду на базаре, мне его было жалко, но тогда я подумал: мало тебе накостыляли. Ему таки да мало настреляли по жбану. Ну и гад, хочет через наш театр кинуть пол-Европы. Мы прямо-таки стаем на пути этого афериста! Капон, я уже по натуре чувствую себя, как тот народный мститель — панфиловец.

— Это не главный сюрприз, Моргунов, — продолжил сенсей Капон. — Только дайте мне воровское слово: вы станете спокойным, когда я вам что-то скажу. То есть не будете требовать ставить личные цели выше нашего общества.

— Как вы могли так заметить? — натянул обиду на морду Славка.

— Я не слышал слова, — не прореагировал Капон.

— Сукой буду, ртом божусь! — присягнул главврач «Гиппократа».

— В делегации Тарана есть известная вам личность. Подполковник в отставке Шапиро.

После такого сообщения Моргунов несколько минут изображал из себя поведение директора фирмы «Гиппократ» во время добивания справедливости. Чтобы Капон ни в чем не обвинил коллегу, Славка сходу заявил: Таран — впереди паровоза, а уже потом — личные взаимоотношения Моргунова с бывшим сотрудником. Если бы Шапиро услышал, чего собирается сделать с ним Славка, он бы не дрыгнулся со своей Америки и больше того, прорыл бы под ней тоннель в Африку на случай моргуновской агрессии через океан.

Сенсей Вонг немного подождал, пока главврач «Гиппократа» перестанет скакать среди его единственного глаза выше Бубки без палки и бросил:

— В общем так, Слава. Мало того, как этот фуфлогон приедет до нас, так теперь только от вас зависит, чтобы он вернулся из отсюда до родины не вперед ногами, а с радостью на морде. Как все остальные таранята. И не надо сильно переживать. Вы же прекрасно догоняете — мы не просто кинем их. Мы сделаем такое, что от вашего Шапиры и его подельников завоняет из Америки еще сильнее, чем от мертвяков с трехнедельным стажем. Падло буду, если этого не станет, так я отдам взад ваше слово. И лечите тогда Шапиру всеми известными медицине средствами — от раствора цемента в хавале до ванны Шарко из серной кислоты.

— Ну, допустим, вы слышите меня, Капон, я говорю только допустим, этого произойдет. Так потом американцы вперемешку со своей вонью притаранят сюда на разборы.

— Не переживайте, Слава. Они будут думать не за разборы с нами, а поглубже заныкаться среди родной земли. Через недельку-другую после завершения дела, но не раньше. Только между нами, Слава, по ихним дефективным американским законам бригада Тарана наследила на пару пожизненных заключений. И… Вообще, Слава, я вам не втираю: им будет не до нас. Так что давайте пахать. Оборзевшего Тарана не устраивает другой уровень, кроме мэра города. Это добавляет забот.

— А мэр согласен встретиться с Тараном?

— Какая разница? Может, я еще должен ломать свою голову за таких глупых вопросов? Если Таран имеет желание набить стрелу мэру, так он с ним обязательно встретится. Я отвечаю.

В кабинет Моргунова Сосисомиди вошел на полусогнутых стропилах. Янис сильно переживал: вдруг главврач еще не отказался от затеи научить Судно следовать правильным курсом при езде в сумке с надписью «Мальборо»? После первого урока вождения начальник рекламы «Гиппократа» стал вкалывать с удвоенной энергией, не помышляя за отдых, дополнительные вознаграждения и вопросы по поводу пока неизданной поэзии.

— Ты чего припозднился, Отсосопуло? — строго спросил доктор Вонг.

— Да, Сосис, опоздавшим достаются кости, — сделал недовольную морду Моргунов. — Я тебе плачу такие бабки, учу водить машину, девочки опять же… Ты, паскуда, у меня точно кости будешь жрать вместо той полбочки меда, которой я лично наградил тебя, зараза, за работу на фирме.

— Вы его наградили, а он задрал нос, — словно ненароком бросил сенсей.

Сосисомиди, упав на четыре кости, стал бурно заверять руководство — он ни разу не загордился и приложит все силы, чтобы реклама за «Гиппократ» вышла на новую ступень качества. Моргунов и Капон еще немного попугали фраера недовольными выводами, а потом озадачили его ответственным заданием.

— Учти, Сосис, если завалишь рекламу, тебя тоже завалят, — гарантировал Моргунов. — Но когда сделаешь всё грамотно, так я тебе добавлю зарплаты и, может, даже награжу именной саблей с рук самого доктора наук Вонга. Да, тут мне какую-то верстку твоей книжульки притаранили, потом подпишешь свои мансы. А если задание обосрешь — так тебе тем более писать уже нечем будет.

У Яниса сильно чесались руки увидеть свою книжку в напечатанном виде прямо уже, однако он хорошо помнил за урок вождения автомобиля и потому не рисковал нарываться своими просьбами до характера главврача «Гиппократа».

Сосисомиди горячо замолол слова признательности и бросился выполнять ответственное поручение.

— Скажите, Слава, — обратился до главврача Капон. — Этот Отсосопуло вместе с фотографильщиком нас не подведет? Вдруг они роты свои поганые раззявят не до места?

— Сосис будет молчать, как Канцельбогенштраузинер за день до опубликования его завещания, — ухмыльнулся главврач «Гиппократа». — А наше кино — прямо-таки лучше не бывает. Этот деятель фотографии за бабки готов снимать хоть свадьбу, хоть похороны, хоть вашу встречу в верхах с потусторонним миром. Он всю дорогу ходит такой синий, лишний раз открыть рот может в одном случае. Чтобы плеснуть в него еще полстакана какого-то шмурдяка. Вдобавок мы же не оставим наедине Тарана с мэром. Как только Сосис со своим ханыгой сделают работу, так первый заместитель горсовета культурно потеряет их за двери. По натуре, разве Таран не врубится — в присутствии нашей независимой прессы можно обсуждать политическую погоду в комнате, но только не деловые мансы.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Трудовые будни «Гиппократа» не стали менее ударными от того, что Таран решил заняться благотворительностью на чужой территории. Больные по-прежнему осаждали палаты интенсивной терапии. Лаки Люкс только успевала заряжать собственные фотографии, целлофановые кульки, анализы публики и другие лекарства против вредной чертовщины. Белая колдунья Анна с нездешней силой разбрасывалась во все стороны жизненной энергией, неся клиентам повальное счастье, а при виде обшарпанного «Москвича» директора Борща всякие собесы баррикадировали двери. Горе, конечно, но зато по другому поводу чуть легче дышится: нотариусы едва успевают оформлять хаты одиноких стариков, а дом престарелых «Гиппократа» — принимать клиентов. И крысомором их никто не лечит — вот что самое удивительное, хотя фирма торгует квартирами в полный рост.

Кроме всего этого, на макушку Майки свалилось счастье заботиться за требования врачей вовсе не из скорпионовского отделения, больных по натуре и прочие хозяйские дела, от чего ее голова делалась квадратной, а мешки над глазами стали увеличиваться, словно доктор Майка засовывала свои сбережения именно в такие сейфы.

До чести Пилипчук, она не скулила, как стоило ожидать с-под хрупкой женщины. На плечи Майки упало огромное хозяйство: от спортивного клуба до санатория «Синие зори» со всеми вытекающими проблемами, будоражившими докторшу с раннего утра до поздней ночи. Только сейчас Майка стала догадываться, какой, без понтов, объем работы взвалил на себя Моргунов, и удивилась, как это Славка выдерживал сильное напряжение, ни разу не выйдя из себя с помощью хотя бы пистолетных выстрелов?

Скоро Майка поняла: приходит то время, когда эти самые выстрелы не проканают элементарным снятием стресса, и врубилась — нужно подлечиться, как завещал Гиппократ. А потому выписала сама себе сильное лекарство, после которого, как учит народная медицина, любая женщина чувствует себя гораздо лучше. Пилипчук выдернула трех медбратов из женского отделения и потребовала от них доказать, на что способны эти жеребцы. Они обязаны стараться изо всех сил на благо «Гиппократа», нехай даже под видом взятки исполняющей обязанности главврача.

На следующее утро Майка приступила к работе с утроенной энергией без помощи белой колдуньи Анны. Встревоженный Скорпион оторвал ее от жмени важных дел, сильно переживая, как три его лучших сотрудника делают на себе вид парализованных, лишь бы не заниматься своими непосредственными медицинскими обязанностями.

Пока Майка воспитывала Скорпиона клятвами Гиппократа и другими словами, поднимающими докторов на благо страдающих, Капон спокойно сидел в квартирке Сони, не переживая, что это уютное счастье пролетело мимо рук шести кандидатов в опекуны мадам Левицкой, фраера резко перестали здесь бегать, когда вместо сильно смахивающей на пожилую мумию бабаньки им открывал дверь мордоворотистый Сучок. Бывший лучший друг всех собак города замечал опекунам, не успевшим оформить все необходимые для счастья старушки бумаги: он есть единоутробный внук владелицы квартиры.

Опекуны резко скрипели зубами, услышав за такую приятную новость, как появление внука на жилплощади, которую они расценивали в мечтах личной собственностью. Сучок сходу добавлял радости, визжа им в морды: он здесь прописан, а бабушка так вообще вымерла, и по этому трагическому поводу все пошли вон из его хаты. Посетители шатались вниз по лестнице, мысленно желая внуку поскорее добраться до его бабаньки, но при этом даже не пытались оформить опекунство над Сучком.

Кабинет хаты белой колдуньи был нашпигован видеотехникой до такой степени, что сенсею Капону показалось — он находится в специально оборудованной комнате «Синих зорь». Сидящий рядом с Капоном старичок в бабочке полюбопытствовал: что имеет ему сказать Спорщик после просмотра видеокассет?

— Напрасно ждешь комплиментов, Гиря, — ровным голосом заметил сенсей. — Это твоя работа. И если ты думаешь, что в те поганые времена, когда я пасся у троллейбусах, кричал водиле «Спасибо за титанический труд!» перед тем, как слинять — так глубоко ошибаешься. Или думаешь, я сейчас выпаду в осадок от твоих понтов? Тоже еще событие! Жору Помпиду ты делал, по идее, гораздо интереснее.

— Да, — мечтательно протянул Гиря. — Это был такой Помпиду, весь в медалях с ног до головы. Боже ж ты ж мой, они в своем Париже не имели такого Помпиду, а, Капон?

— Да, что было — то сплыло. Вместе с теми бабками, — не изменил каменного выражения под бровями сенсей Вонг. — Давай сюда живьем нашего Эдю.

— Закрой шнифт, Капон, — не попросил, а чуть ли не скомандовал старичок, — и не открывай его до моей команды. Можешь крепче держаться за стул двумя клешнями, иначе имеешь шанс побывать на полу.

— Еще чего, — по губам Капона скользнула презрительная улыбка, но тем не менее он закрыл настоящий глаз, — я при виде первого секретаря горкома в обморок не грохался. И вообще, что за понты, Гиря? Во мне живет дух великого Дуа, который завещал всех посылать к е… к евойному монастырю Чуй, чтоб он пропал вместе с этими кимонятами и астропсихами.

Несмотря на этих речей, великий мастер Вонг открыл свой видевший многое глаз только после команды Гири. Капон не собирался падать с кресла, потому как давно знал за Гиревые способности, но тем не менее он чуть было не изменил выражение лица. Посреди кабинета стоял мэр Одессы, доказывая гостеприимным видом — ему все дела до лампочки при отключенной электроэнергии, лишь бы иметь радость повстречаться с Капоном.

— Чего ты лыбишься? — сходу выдал критическое замечание Капон. — Мэр должен изображать из себя серьезнее больного накануне хирургического свидания. Врубился?

Сидевший рядом Гиря недовольно покачал головой.

— Слушай, Капон, — нагловато обратился до сенсея Вонга мэр. — На тебя напал склероз. Ты чего мне баки втираешь? Я три дня смотрел кассеты с документальными кино. Гурвиц всю дорогу улыбается, даже когда ему говорят гадостные штуки или чистую правду, хрен его разберет. Так что я добрал образа, и качай права в сторону Гири.

— До Гири замечаний бывает с трудом, — отрезал сенсей, — ему всё одно делать из тебя мэра или губернатора…

— Боже ж ты ж мой, шесть часов на грим ушло, — поднял палец Гиря и нервно поправил бабочку.

— Вот именно, — на всякий случай не стал оспаривать заслуг Гири Капон, тем более, что оплата гримера была вовсе не почасовой. — Гире один хрен, он может делать из говна пулю или с меня президента Помпиду, и хрен кто отличит с трех метров копии от оригиналов. Если, конечно, в меня, президента, не палить той самой пулей… Зато ты должен делать из себя мэра. Потому держись гораздо серьезнее, Пурген. Как соответствует твоему костюму.

— Он улыбается! — стоял на своем Пурген.

— Это он народу улыбается, — отрезал Капон. — А чего ему лыбиться на того дешевого Тарана? Кто тебе такой этот Таран? Голый ноль в пустом месте. Ты ему просто делаешь одолжение по просьбе кореша, и не больше этого. Нехай Таран вспотеет, фалуя тебя, но ты до конца должен быть неприступным, строгим и справедливым. И только, когда Таран будет готов расстегнуться за любых условий, тогда ты сделаешь ему вид одолжений… Короче, что я тебе рассказываю, как ты должен раскрутить эту заграничную интервенцию. Слушай сюда… Или принимай моих слов и работай, или иди до Гурвица и улыбайся на пару с ним. Пускай он тебе платит. За такие бабки, Пурген, ты бы мог меньше пердеть своих возражений…

— Хорошо, — неожиданно легко согласился с критиком Вонгом Пурген. — За твои бабки ты таки да прав. Если надо, я могу сделать на морде хоть вид за полчаса до расстрела. Вот так тебе сойдет?

По мышцам лица Пургена прокатилась волна, и он замастырил на себе такое выражение, словно устраивал миру огромное одолжение своим появлением на свет.

— Вот так значительно хорошо, — поддержал действия Пургена доктор Вонг. — Костюмчик тоже один в один. Только, Гиря, теперь у меня вопросы до тебе. Гурвиц в телевизоре гораздо его объемистее. И ростом Пурген на мэра не тянет.

— Всего, Боже ж ты ж мой, десять сантиметров, — заметил Гиря.

— Ты что, их обоих измерял? — полюбопытствовал доктор Вонг.

— Капон, я же не лезу до тебя в душу дурными вопросами, — отрезал гример, нервно поправив бабочку, — если я говорю — десять сантиметров, значит отвечаю за свои речи. А вес мы нагоним. Знаешь, сколько Пурген жрет калорий вместе с салом на ночь? Эти бы калории раздать малоимущим… Боже ж ты ж мой, они бы все распухали прямо-таки на глазах.

— Они и так пухнут, — отмахнулся Капон. — На кой мне твои малоимущие, у меня своей плесени хватает. Моя забота за мэра, а не за других. Допустим, ты разожрешь Пургена до нужной толщины — время пока есть. А как быть с недостающими до мэра сантиметрами? Может, его в растяжку отдать, или ты хочешь, чтобы Пурген швендял в туфлях на платформе толщиной с железнодорожную?

— Если бы я знал, что надо столько жрать, хрен бы согласился на двадцать пять тысяч, — вмешался в разговор Пурген. — Мне ваши калории через уши лезут.

— Ты бы лучше еще подрос вместе с зажиреть, — буркнул Капон. — Врубись, Гиря, Таран, наверняка видел Гурвица хотя бы на фотографии или в телевизоре. Что за времена? Кто раньше видел тех мэров, какие они из себя? Зато сейчас этот Гурвиц торчит в телевизоре не реже самого меня. Правда, я иногда там бываю с Анькой или Жаном. Так мэр тоже никогда не лезет до кино один. Это погано, потому что никто не отгадает какой рост у человека, если вокруг его нет других. Зато мэр прямо-таки нам пакостит своим ростом, не считая комплекции. Зачем за него голосовали? Лучше бы мэром стал Костусев — он меньших размеров. Не то, что Гурвиц.

— Считай, Пурген уже с ним на одном уровне, — неожиданно улыбнулся Гиря. — Что надо, чтобы Пурген стал выше? Надо, чтобы его окружение стало ниже. Если нетрудно, организуй, чтобы все эти телохранители-заместители были меньших ростов.

— Всё я за вас должен делать, — подчеркнул Капон. — Мы с тобой договорились за мэра из Пургена. Ты договор делаешь не до конца, Гиря. Почему меня за мои бабки должно волновать всякие росты-шмосты и прочие мансы с калориями? Представляю себе, что будет дальше. А ну, мэр, прогони мене по-быстрому какую-то речь при нужных интонациях. Гиря, включи шарманку.

Капон внимательно прослушал запись интервью мэра города двухнедельной давности и скомандовал:

— Давай, Пурген!

Доктор Вонг, закрыв настоящий глаз, сосредоточенно слушал речь Пургена за строительство нефтетерминала и прочие грандиозные планы.

— Не годится, — открыл на себе рот Капон, когда Пурген выдохся пропагандировать. — Ты чего терендишь? Лишний раз напоминаешь за свою кличку? Ты мне кончай полову гнать, давай в натуре делай…

— Один в один бакланит, — пришел на помощь Пургену Гиря.

— Ну да, так ты меня и уболтал, халтурщик. Мне надо правда жизни, а не ее бледного халоймыса. Пурген, больше работай над своих речей, пока время не ушло в нули. Ребята, не надо иметь меня за фраера. Когда я два предпоследних раза чалился за Полярной звездой, кантовался там один босяк по третьему разу. Он нам романы рассказывал, этот Йося Бродский. Так до того складно пену гнал… А что вам хотите, между сроками два раза в психушке косил по принудиловке. Потом прямо-таки как Таран, этот Бродский с тремя сроками смылся в Америку. В общем, не это главное. У Пургена акцент как раз между ихним американским Йосем и нашим товарищем Лениным. А мне надо, как у телевизоре.

— Капон, ты таки да платишь бабки, но едешь приэтом хуже набойщика на фраера, — взбеленился Пурген.

— Не гони волну, локша, — спокойно ответил доктор Вонг.

— Капон, я не перебивал тебя, — еще возбужденнее взвизгнул Пурген, — и ты не один здесь каленый!

— Тогда скажи свое слово, — успокоил кандидата в мэры медик Вонг.

Пурген сходу остыл и рассказал на полтона ниже:

— Вот тебе мое слово, Капон. Я уже и так перерабатываю. Когда парашника заставляют хавать гарнир, так хотя бы понятно за что. Но какого я должен пять раз на день жрать это говно — «черная икра» с баландой «ассорти»? Мы договаривались за надувательство хронцев, а не моего живота. Ты, Гиря, тоже на ныкайся с разговора! Кто сфаловался на разожрать меня всякой гадостью, вроде рахит-лукум? Шушукал: или нехай Пурген затолстеет, или пускай настоящий Гурвиц сбросит вес? Конечно, Капону гораздо проще издеваться надо мной за двадцать пять штук, чем брякнуть Гурвицу насчет бесплатно похудеть. В конце концов, что легче: ему похудеть или мне разожраться?

— Боже ж ты… — начал Гиря, но Пурген отчаянно взмахнул рукой.

— Это не всё! Когда я выступал перед публикой, которая всё на три метра под землей видит, они и то мне хлопали. Я, между прочим, Отелло играл на почти настоящей сцене, меня тогда вертухаи еле от поварихи отцепили. В образ заскочил так, что вылезти из него никаких сил не было. Так Отелло был король, а вы мне за какого-то мэра больше, чем за царя, кровь пьете. Ты говоришь, Капон, я понтуюсь, а не работаю. Значит так, за двадцать пять штук я работаю ровно на двадцать пять штук. На акценты вообще не подписывался! Короче, Спорщик, колись еще на пару штук. Да, я обязан зажиреть. Пусть я тресну, но за это отвечу. Но за трекать с акцентом — базара не было.

Больше всего на свете Капону захотелось врезать Пургену так, как это делал Ван Дамм под его руководством. Однако, Спорщик не имел права рисковать операцией, а потому сохранил почти каменное выражение на морде, хотя внутренне кипел сильнее чайника.

— Ты сказал свое слово, Пурген, — выдал доктор Вонг. — Да, за это мы не договаривались. Точно. Только за пару штук не может быть речи, усек? Ты получишь больше!

— Кент фуфла не гонит? — удивился Пурген.

— Или. Только если завалишь образ, я тебя на лыжи не поставлю. А гарантирую перо вместо бабок.

— Не бери на характер, Капон, — бросил Пурген и посмотрел в сторону вжавшегося в кресло Гири.

— Я ни разу не кидаю тебя на оттяжку, — безмятежно сказал сенсей Вонг. — Думаешь, у меня после твоего завала станет чуть светлее будущее? Так что, Пурген, еще пять штук — и делай мне всё красиво.

— Пять штук? — удивился такой щедрости Пурген. — Знаешь, Капон, мне кажется, я местами погорячился. Хотя… Слушай, добавь еще двести баксов, так, если хочешь, я вместо Гурвица пару дней покомандую городом. Или…

— Пурген, кончай мне пудрить мозги, — ответил сенсей Вонг на такое деловое предложение. — И приступай до работы. Ты вообще изменился: стал нудным, как три подвала, тюльку прогоняешь. Если все твои нудности погрузить до парохода, он бы потонул раньше того «Титаника». Ему икра с салом поперек аппетитов стоят! А что бы ты гнал, когда тебе надо было бы не добрать представительности мэра, набивая живот прямо-таки валютой за мой счет? Я себе имею представить, как бы ты взвыл, когда требовалось сделать из себе президента и зашкилетиться до его уровней… В общем, ребята, через день я хочу видеть высокого амбалистого Пургена при нужных интонациях. Кажется, за такие лавэ я могу требовать даже полувозможного. Или я неправ, Пурген?

Пурген молча кивнул головой. В конце концов, хотя он не расколол Капона на дополнительные двести баксов, но прибавка в пять штук тоже на дороге не валяется. За эти бабки он был готов в дальнейшем позволять Спорщику изображать над собой вид Станиславского.

Пока Капон карячился среди весовых категорий современных драматургии, Моргунов тоже решил дать помощь театральному искусству. Он небрежным макаром заскочил во Дворец культуры имени норкома Чичерина и начал изображать среди кабинета директора страшные переживания за искусство.

Сперва директор решил пропускать мимо ушей моргуновские стонания, но, когда главврач «Гиппократа», известного своими благотворительными заскоками, начал молоть что-то за спонсорство, руководитель Дворца культуры тут же растопырил уши в заданном природой направлении. Когда человеку хочется услышать что-то чересчур приятное, он способен уловить самый слабый шепот даже перед неизбежным процессом. Так за шепот нет никакой речи, если Моргунов бухтит, как он готов разориться, чтобы не допустить гибели местного драмкружка. И нечего выпихивать артистов на улицу в угоду каким-то бывшим спекулянтам, именуемых теперь фирмачами. Этим сильно недоволен не только сам Моргунов, но и его хозяин Борщ, который завтра собирается наведаться сюда с вопросом: до каких пор так называемый Дом культуры будет превращаться в рассадник торгово-закупочной заразы?

Стоило директору услышать фамилию Борщ, как он тут же стал бледнеть сильнее постоянных клиентов морга. И мгновенно согласился с Моргуновым за то, что культура не должна погибнуть. Только, извинялся директор, с нас дерут такие цены за свет, воду, отопление и всё прочее, а самодеятельный театр продолжает делать вид, что искусство принадлежит народу без копейки денег. Вот потому сердце директора чуть не встретилось с инфарктом, когда он был вынужден сдать театральное помещение каким-то фирмачам, лишь бы Дом культуры не рухнул в финансовую пропасть.

Доктор Моргунов успокоил директора: теперь театр будет получать спонсорскую помощь от благотворительности, и по поводу неустойки фирмачам тоже волноваться нечего. Пусть только эти спекулянты не проникнутся заботами за нашу драму и прочую музыку, так они сходу будут иметь счастье любоваться исключительно архитектурными изображениями на любом из кладбищ. Потому, как известно, искусство требует жертв среди своих зрителей.

Директор мысленно перебирал все возможные последствия, однако не решался чересчур противоречить Моргунову. Фирмачи, конечно, отбрасывают пайку, но, если завтра таки да заявится Борщ, этих взяток вряд ли хватит для полноценного бесплатного лечения опухшей головы. Тем более, что с фирмачами-арендаторами разберется не Дом культуры, а «Гиппократ». И когда они окажутся несговорчивыми, так главврач похоже знает, что гарантирует. Его начальник Борщ своими речами при выпученных глазах кого хочешь вынудит до того света надежнее молчаливого киллера с пулеметом.

После того, как Моргунов узнал номер счета, куда надо гнать спонсорскую башмалу, и подарил директору пачку зелени, стало ясно: Дому культуры предстоит драматическое возрождение, если даже ставить «Малую землю». Тем более, до кабинета директора спокойно зашел Гнус и небрежно заметил: бизнесмены, варящие башмалу на театральной сцене, уже нашли более подходящее помещение в этом же здании и согласны перебазироваться туда ради любви до святого искусства. Директор пытался заикнуться: на выбранное ими помещение давно претендует бакалейный отдел, созданный при какой-то культурно-профсоюзной структуре, но не решился сильно распространяться на заданную тему. Потому что ради профсоюзной культуры с возможными бакалейными последствиями выпихнул из помещения на улицу шахматно-шашечных кружок.

Правильно сделал. Шахматы — это вам спорт, и только в крайнем случае, культура под названием физическая. Но какая физическая культура устоит перед нуждами директора, обаянием Моргунова и решительностью Гнуса? Какие там шашки; целая структура, возникшая на обломках партийно-комсомольских интересов, против фирмы «Гиппократ» не потянет, потому как ни черта не рубит в спонсорстве на должном уровне.