/ / Language: Русский / Genre:det_crime / Series: Триста лет спустя

Расплата. Цена дружбы

Ярослав Зуев

Очередной эпизод замечательной бандитской саги о трех рэкетирах, приключения Атасова, Протасова, Армейца и Бандуры продолжаются. Финансовая афера, затеянная Протасовым, в финальной фазе. Охмуренная им банкирша, нынешняя свекровь бывшей жены, плывет прямо в руки вместе с многомиллионным кредитом, возвращать который у Протасова – и в мыслях нет. Правда, вряд ли деньги достанутся ему – Протасов под колпаком у Украинского, полковник сам остро нуждается в деньгах. За тем, как над головой Протасова собираются тучи, издали наблюдает Андрей Бандура. Он кое в чем осведомлен, навел мосты с Милой Кларчук, которой и невдомек, кто он на самом деле. Андрей не спешит предупреждать приятеля об опасности. Кристина исчезла без следа, ее незадачливого мужа Вась-Вася держат заложником в УБЭП, это явно неспроста, а Протасов что-то знает, но молчит. У каждого поступка своя цена, дружба стоит дорого. Андрей пускается в опасную авантюру, но криминальная война, ведущаяся олигархом Поришайло за металлургический комбинат имени Ильича, вносит коррективы в его планы. Приятели вынуждены бежать за город, где старое зло только ждет того, чтобы его разбудили новым злом.

Расплата. Цена дружбы К.:А.С.К. 2007 978-966-539-521-1

Ярослав Зуев

Расплата. Цена дружбы

Винсенту и Федору

Глава 1

ВОЙНА

Нина Григорьевна Шарова увидела свет в городе на Неве, 6-го марта, пятьдесят четыре года назад. На календаре значился 1940-й, почитаемый китайцами годом Дракона. Название он оправдал сполна, выдавшись тревожным, кровопролитным и тяжелым. Впрочем, а каким еще быть второму году Мировой войны?

Весь предыдущий, 39-й, мир трясло, будто больного в лихорадке. Погромыхивало то тут, то там, в воздухе явственно ощущался привкус стремительно надвигающейся большой грозы. Японцы бесчинствовали в Китае. Итальянцы захватили Абиссинию, а фюрер Адольф Гитлер, успевший проглотить Австрию с Чехословакией так легко, будто те были сосисками из пивной, угрожал растерянной Европе.

Впрочем, от Дальнего Востока Гитлер был все-таки далеко. Будущая мама Нины, Соня Журавлева, проживала в общежитии Хабаровского медучилища № 2, готовясь вот-вот сделаться дипломированной медицинской сестрой. Она как раз сдавала выпускные экзамены, когда на Дальнем Востоке полыхнуло. Разразился конфликт с японцами на пограничной реке Халхин-Гол. Соню, в составе отдельного медсанбата, перебросили в район боев. Впрочем, нет худа без добра, потому как жизнь в любых условиях пробивает себе дорогу. Просто кому-то везет, а кому-то нет, что ни коим образом не меняет общей картины. Тысячи людей расстались на Халхин-Голе с головами, Соня же встретила суженого. Тридцатилетний капитан ВВС Григорий Шаров командовал эскадрильей новейших истребителей «Чайка», приданных войскам комкора Жукова. Он был старше Сони на десять лет, впрочем, по тем временам, такая разница никого не смущала. Военные котировались нарасхват. В общем, Халхин-Гол свел будущих родителей Нины с той великолепной легкостью, с какой Провидение манипулирует человеческими судьбами. Там они полюбили друг друга, там же, в стоге сена неподалеку от полевого аэродрома, зачали будущую Нину. Тут, на Дальнем Востоке, они отпраздновали офицерскую свадьбу так, как умеют только летчики. Свидетелями выступали боевой товарищ жениха Женя Романов (ему через неделю предстояло погибнуть, врезавшись в склон сопки Нурен-Обо) и единственная подружка невесты Надежда. Надю тоже ждала смерть, только под Сталинградом в январе сорок второго. Роль посаженого отца невесты играл командир авиаполка майор Бухвостов. У Ивана Терентьевича впереди была Золотая Звезда Героя за тридцать два сбитых гитлеровских самолета, проигранный воздушный бой над Ставрополем, плен и расстрел в нацистском концлагере. Впрочем, никто не знает своей судьбы, и, очевидно, это большое благо.

Ожесточенные сражения длились до середины сентября. За их гулом как-то незаметно промелькнуло начало второй мировой войны в Европе. Первого сентября фашисты напали на Польшу, а еще через пару дней Англия и Франция объявили рейху войну. Не успело отзвучать эхо над окопами Квантунской армии, как Красная армия на Западе ударила полякам в спину. Польша перестала существовать.

В первых числах октября Шаров убыл к новому месту службы, в Ленинградский военный округ. Они поселились в просторной комнате многолюдной коммуналки в самом сердце Питера, окнами на Аничков мост. Дом был старинным, а соседи приятными.

Мужа Соня видела редко, Шаров неделями пропадал на службе. Назревало «нападение» «белофиннов», и Советский Союз готовился к «обороне», дел у комэска было по горло.

Где-то на пятом месяце беременности Соню стал одолевать токсикоз. Ее беспрестанно мутило. Приступы были столь острыми, что Соне казалось, будто она скоро умрет.

В середине осени СССР «освободил» страны Балтии. А тридцатого ноября «белофинны» таки напали. Капитан Шаров отправился в служебную командировку задолго до вероломного «нападения». Вестей от него не поступало.

После тяжелейших боев на Карельском полуострове Красная Армия все же вышла к линии Маннергейма. Потери были чудовищными. Газеты о них, конечно, не сообщали. Слухи же циркулировали вовсю, вопреки не дремлющему НКВД, хватавшему болтунов для последующей отправки в концлагеря.

В феврале войска Северо-Западного фронта начали самоубийственный штурм глубоко эшелонированной обороны финнов, и финские пулеметчики, говорят, сходили с ума от устроенной ими же кровавой бойни. И, все же линия обороны была прорвана, финны откатились к Выборгу.

Ничего этого Соня Шарова, по счастью, не знала. Она мучилась неизвестностью, ложась в первый ленинградский роддом, но неизвестность была привлекательней реалий. Через пять дней Соня родила девочку.

В Питере было пасмурно в то утро. Стояла отвратительно промозглая погода, какой старожилов, впрочем, не удивишь. С низкого свинцового неба падал снег напополам с дождем, заставляя редких прохожих задирать воротники пальто и плащей. Пронизывающий ветер нес с залива холодную водяную взвесь, хлестал по унылым камням мостовой и серым громадинам зданий. В роддоме же на Большом проспекте было тепло и сухо. В те времена на отоплении больниц никому и в ум бы не пришло экономить. Батареи работали на всю катушку.

– Почему он молчит? – свой голос доносился со стороны и казался чужим. Во время родов Соня охрипла. – Почему он молчит?

– Кто это, он? – старшая медсестра приняла младенца и встряхнула с невозмутимостью, свойственной медикам и палачам. Нахлебавшийся околоплодных вод ребенок разразился громкими протестующими воплями. – Кто это, он? Девочка у тебя. На вот, посмотри.

– А горластая-то какая. – Добавила акушерка. Соня без сил откинулась в кресле и опустила веки, увенчанные длинными красивыми ресницами. Тело усеяли бисеринки пота, грудь тяжело вздымалась. Будущую Нину ополоснули под краном, отчего она развопилась еще громче. Соню перетащили на каталку, положив на живот грелку со льдом.

В конце недели капитулировала Финляндия. А еще через пару дней роженицу с малышкой выписали. К огромной радости Сони, стоило ей выглянуть за порог, как прямо под крыльцом остановилась черная «Эмка».[1] Шаров на ходу выскочил навстречу жене. В длинной офицерской шинели, с большущим букетом роз он смотрелся если не прекрасным принцем из сказки, то уж, по крайней мере, героем мелодрамы с благополучным концом. Соня прижалась к мужу, всхлипывая. Он целовал ее волосы.

Вот… – сказала Соня, и заплакала. Слезы были от счастья. Уже в машине, утершись платочком, она заметила на его петлицах майорские шпалы вместо кубарей.[2]

– Тебя?…

– После, – улыбнулся Шаров, держа Нину трепетно и одновременно неловко. В точности, как большинство молодых отцов.

* * *

Нинка росла крикливой, как мальчишка, хорошо набирала вес и, на счастье родителей не болела.

В апреле сорокового гитлеровцы оккупировали Данию и Норвегию, в мае Бельгию и Голландию. Государства старой Европы валились перед победоносной свастикой, как опереточные декорации на хорошем ветру. Немецкие надводные рейдеры и волчьи стаи адмирала Деница орудовали в Атлантике так успешно, что грозили Британии потерей торгового флота.

После падения Бенилюкса немцы ударили через Арденны, и Франция рухнула в одночасье. В середине июня Париж пал к ногам победителей, а неделей позже фюрер принял ключи от Франции в том самом железнодорожном вагоне, в каком тридцать три года назад был подписан протокол о капитуляции Германии.

Пока в небе Британии разворачивалась ожесточенная «битва за Англию», Советский Союз прихватил Бесарабию и Буковину.

Поздней осенью Нина, сжимая мамин палец, сделала первые неуверенные шаги. Соня прослезилась в умилении. Голову Нинки мягкий, как у птенчика, пушок. Она научилась внятно говорить «мама» и «папа». Прочие слова пока поддавались расшифровке с трудом.

Шаров фактически перешел на казарменное положение, заглядывая домой, как солнце в юрту эскимоса, и у Сони, далекой в этот период от политики, начало складываться впечатление, что жизнь все больше напоминает пружину, сворачиваемую какой-то злой и неодолимой силой.

Новый 1941-й год она встречала с дочуркой. Григория срочно вызвали в часть. В девять она уложила маленькую Нинку в кроватку. Малышка обыкновенно засыпала под Лермонтова: «По синим волнам океана, лишь месяц сверкнет в небесах, корабль одинокий несется, несется на всех парусах». Когда дочка затихла, Соня всплакнула немного, глядя на елочные шарики, переливающиеся в отблесках гирлянды, купленной Шаровым по случаю в военторге. Елку они наряжали вместе. Праздновать довелось порознь.

Соня слышала, как за стеной веселятся соседи. Ее, правда, приглашали к столу, но она вежливо отказалась: Спасибо огромное, но Нинка моя немножко температурит. Я лучше с ней посижу.

* * *

В первых числах марта Шаров получил назначение на Украину, и выехал к новому месту службы. Авиаполк базировался западнее Луцка, совсем недалеко от границы. Аэродром представлял из себя обыкновенное грунтовое поле, под дождем превращавшееся в болото. Жили солдаты и командиры во времянках. Соня с Ниной пробыли в Ленинграде еще около месяца, пока Шаров обустраивался и принимал дела.

В апреле война разгорелась в Африке. Чуть позже Гитлер напал на Югославию, а в мае германский дредноут «Бисмарк» задал перцу британцам, метким огнем поразив линейный крейсер «Худд». А на следующие сутки и сам отправился на дно после жестокого неравного боя.

В общем, война бушевала, все ближе подбираясь к границам СССР. Это, если от лукавого говорить, потому что череда кровавых конфликтов, в какие беспрестанно ввязывался Союз, мало чем отличалась от войны. В отечественном кинематографе принято изображать предшествовавшие двадцать второму июня дни чуть ли не сплошным праздником, где под детский смех кружатся в вальсе влюбленные парочки. На самом деле, это не совсем так. К лету экономика перешла на работу в режиме военного времени, заводы штамповали оружие, которое никто не собирался перековывать на орала. За опоздание на службу полагался срок, широко использовался детский труд, а армия начала мобилизацию. В общем, когда меч наточен и вынут из ножен, пора кого-то рубить.

Соня и Нинка поселились в военном городке, кое-как обустроенном на скорую руку. Шаров снова дневал и ночевал на аэродроме. В часть прибыло пополнение летчиков, примечательное тем, что пилоты поголовно были сержантами. Соня поинтересовалась у Шарова, к чему бы это, но тот только руками замахал.

– А… – и выругался, помянув нехорошую женщину.

Нина, между тем, научилась ловко передвигаться на своих двоих, и у Сони прибавилось хлопот. На секунду отвлечешься, и дочка уже Бог весть где. Ох, и шустрая. Глаз да глаз.

Соня договорилась покупать парное молоко в деревне и, конечно, брала в походы Нинку. Обеим нравилось бывать на природе. К чему торчать под домом, слушая кудахтанье командирских жен, напоминающих бестолковых клуш, когда на дворе июнь. Дни погожие, вокруг поля колосятся, до горизонта. От реки свежестью веет. Кузнечики стрекочут, лягушки на мелководье квакают, стрекозы над зарослями барражируют. Постелишь прихваченный из дому плед, устроишься в тенечке, воздух сеном пропах. И цветами полевыми.

Впрочем, походы на природу недолго оставались незамеченными. Как-то, по возвращении в городок, Соню окликнула жена политрука. Комиссаршу в гарнизоне побаивались, как тройку НКВД.[3] И, было за что.

– Куда это ты, милочка, шастаешь?

– А что?

– Что значит что?! – глазки комиссаршы превратились в амбразуры. – Кто разрешил по окрестностям бегать? В городке места мало? Чтобы больше никаких походов. Ишь, расскакалась. Шныряет туда сюда! – Комиссарша заковыляла прочь, не удосужившись выслушать жалкий лепет про то, что она, Соня, де, комсомолка, активистка, и Ворошиловский стрелок. Такие Родину не предают. Это другие предают, которые нехорошие.

Под бараком обескураженную Соню поджидала соседка по квартире, жена капитана Головлева.

– Не связывайся с ней, – шепотом посоветовала капитанша. – В прошлом году начштаба полка забрали. Сама понимаешь, куда…

Соне не требовалось объяснять. Она была советским человеком.

– Ну, вот, – продолжала соседка, воровато оглянувшись по сторонам, – а его жене с двумя детишками, как членам семьи врага народа предписание: в двадцать четыре часа, чтоб из части вон. А куда деваться? С двумя спиногрызами и без ломаного гроша в кармане.

Соня затаила дыхание.

– Днем, ясно, никто и пикнуть не посмел, а ночью бабы собрались, сходили к ней, колхозом. Вещички раскупили. Ей, все одно, ни к чему. А деньжата пригодятся. В дорогу собрали. По-человечески. А эта лахудра, – капитанская жена исподтишка кивнула в спину медленно удалявшейся комиссарши, – баб выследила, по фамилиям переписала, и стукнула, куда положено.

Соня легко представила последствия. Ее отца, работавшего с Серго Орджоникидзе,[4] арестовали в тридцать седьмом, и их с мамой спасло только то, что он давно бросил семью, увлекшись молоденькой секретаршей. Вскоре мама умерла от лейкемии, и чаша, какую заставляло хлебнуть НКВД, проехала мимо чудесным образом.

* * *

В ночь на двадцать второе Шаров вечером вернулся домой, пообещав, что воскресенье непременно проведет с семьей.

– На природу выберемся, – сказал майор, целуя Соню в висок, – с утра. А сегодня… – он взял ее за ягодицу.

– Я тебе воды нагрела… искупаешься.

Около четырех утра Шаров приподнялся в полумраке на локте. Голова спросонья казалась чугунной.

– Соня, – позвал Шаров хрипло, – ты слышишь?

Жена, пробормотав нечто невразумительное, перевернулась на другой бок. Зевнув, Шаров сбросил одеяло и, шлепая босыми ступнями, вышел на полутемное крыльцо, прихватив по пути пачку «Казбека». Смял мундштук и закурил, прислушиваясь к нарастающему гулу.

«Что за ерунда, все-таки? Откуда такая силища прет?!» — Теперь сомнений не было. С запада надвигался многоголосый хор авиационных моторов, накатывая волнами и нарастая с каждой минутой. Пока Шарапов ломал голову, откуда это возвращаются наши, светлеющее небо усеял плотный рой серебристых точек, а гул перешел в рев. Он так и остался стоять, приоткрыв рот и вцепившись в перила, когда к реву прибавился омерзительный вой, издаваемый стабилизаторами при пикировании.

– Не понял, – пробормотал майор, роняя папиросу. – Елки-палки…

Соня, в спальне, потянула на себя одеяло, особенно привлекательное по утрам. Совсем неподалеку ухнуло так, что посыпались стекла. Нинка немедленно проснулась и захныкала. Соня уселась на постели, безумно тараща глаза. Дверь распахнулась, в комнату влетел Шаров.

– Одевайся!

– Что? – пролепетала Соня, прикованная тяжестью в мочевом пузыре. – Что это, Гриша?!

– Война.

Рядом снова бабахнуло. С потолка посыпалась штукатурка. Нина заревела навзрыд.

– Собирай документы, деньги и вещи! – не своим голосом завопил Шаров. Он прыгал по комнате на одной ноге, пытаясь просунуть вторую в галифе. Пока, без особого успеха. Соня, как чумная, заметалась, не зная, за что хвататься. Мысли путались. Шаров, совладав с галифе, натянул через голову гимнастерку.

– Где фуражка?

– Я не знаю! – взвизгнула Соня.

– А, черт с ней! – он босиком нырнул в сапоги. Накручивать портянки было некогда. Это грозило нехилыми мозолями впоследствии, с другой стороны, до мозолей еще требовалось дожить.

– Планшет?! – надрывался Шаров, а пол вибрировал, как при землетрясении. Бомбы рвались без перерыва. Понятие «ковровое бомбометание» еще не вошло в военные справочники, но то, чему подвергся городок, не отличалось в лучшую сторону. Воздух пропах гарью, камни и комья барабанили по стенам. В осиротевший проем окна с визгом влетел осколок и прошил ковер с медведями. С полок посыпалась посуда.

«Сервиз жалко, – совершенно некстати подумала Соня. Шаров рванул к выходу.

– Ты куда?! – взвыла Соня, понимая, что сейчас он исчезнет. И выкручивайся, как знаешь, сама.

– На аэродром! Бери паспорт, Нинку и к штабу.

– Почему к штабу?! – закричала Соня, но он уже бежал по двору. Она метнулась за ним, Нинка из кроватки заголосила. Вернувшись в дом, Соня сунула паспорт и метрику в карман, выудила деньги из шифоньера. «Куда же их засунуть?!» Лифчик показался самым подходящим местом. «Ой, Боженька!» — повторяла про себя Соня, хотя коммунисты отменили Бога. Подхватив орущую Нинку, она выскочила на улицу.

Бомбежка, к счастью, прекратилась. Городок заволокло дымом. Во многих местах бушевали пожары. Люди метались, как в преисподней. Кто-то орал от боли. Соня перешагнула через чье-то тело, с ужасом осознав, что тому не хватает головы.

Спотыкаясь о битые кирпичи и обломки досок, она побежала к штабу. Там царила неописуемая неразбериха. Кто-то из командиров выкрикивал команды, часто бестолковые, но их, так или иначе, никто не исполнял.

– Аэродром горит! – орали из толпы. Поглядев на запад, Соня увидела чудовищное, на полгоризонта зарево. Отсветы адского пламени играли в облаках.

– Аэродром утюжат, сволочи! – сказал боец с окровавленным лицом. Соня закачалась и едва не упала.

* * *

Полуторка доставила Шарова к аэродрому. В кузове набралось человек десять летчиков и механиков. Трое из эскадрильи Шарова, остальные соседские. Шаров оказался старшим по званию, справа очутился капитан Головлев, прочие были лейтенантами и сержантами.

– Война? – спросил капитана Шаров. Головлев повел плечами. Полуторка выскочила на летное поле и клюнула носом, уткнувшись в глубокую воронку. Пилоты с проклятиями полетели друг на друга. Капитан выплюнул зуб. Кто-то сломал руку и закричал жалобно, как ребенок.

– Вот, б-дь! – выругался капитан, вытирая окровавленный рот. – Тебе чего, повылазило! Смотри, б-дь, куда едешь!

Шаров заглянул в кабину. Водитель не подавал признаков жизни, уткнувшись лбом в рулевое колесо.

– Готов, – сказал из-за плеча капитан.

– Ты сюда посмотри! – Шаров взял капитана за локоть. Аэродром представлял жалкое зрелище. Новейшие истребители ЛАГГ-З, стоявшие скученно, как солдаты в строю, крыло к крылу, горели, словно спички в коробке. Пламя перебегало с одного самолета на другой, как огоньки по новогодней гирлянде.

– Как по лесенке, по елке, огоньки взбегают ввысь, – пробормотал Шаров. Это была детская считалочка, которой Соня пыталась обучить Нинку. «Как они там? Господи, хорошо, хоть городок больше не бомбят». Глухо ухали бензобаки пылающих истребителей.

– Ах, ты ж, мать честная! – присвистнул капитан. Только сейчас Шаров заметил, что ноги Головлева обуты в ношенные домашние тапки.

Победоносное вторжение в Европу, к какому готовились «сталинские соколы», закончилось, так и не начавшись. Война грянула согласно иному сценарию, не предусмотренному секретными планами операции «Гроза».[5] Теперь ей предстояло стать Великой Отечественной. И еще Народной. Очевидно, исходя из количества народа, которому судьба была лечь в сырую землю.

Задыхаясь от копоти, Шаров, капитан и совсем зеленый сержантик побежали к чудом уцелевшим самолетам на самом краю летного поля. Шаров первым взобрался в кабину. Головлев отстал, в своих тапочках.

– От винта! – заорал Шаров. Двигатель взревел, выплевывая не догоревшее топливо. Через минуту он был в воздухе. Заложил вираж, с набором высоты. Картина на земле ужасала. Летное поле испещрили лунки от бомб, отчего оно напоминало облюбованную кротами поляну. Неподалеку пылал склад ГСМ. Дым подымался вертикальным столбом, как титаническая колонна из апокалипсиса наяву.

– Ад, – пробормотал атеист Шаров, смахнув пот со лба. Клочья дыма хлестали по фонарю и проносились мимо, рассыпаясь призрачными надеждами на победу в начавшейся войне.

Вслед за Шаровым в небо взмыл ЛАГГ «зеленого» сержанта. Истребитель капитана Головлева угодил при разбеге в вырытую фугасом воронку, сделал сальто, и, рухнув на кабину, взорвался, разбросав вокруг ошметки дюраля и дельта-древесины. Издали взрыв показался короткой вспышкой перегоревшей электролампы, полыхнувшей, чтобы погаснуть насовсем.

– Эх, пацан, – Шаров отвлекся на секунду. «Разве можно подготовить пилота за паршивых три месяца? Кто это вообще придумал?»

Радиосвязь между самолетами отсутствовала. Как только второй истребитель пристроился ведомым, Шаров развернул ЛАГГ на запад, вдогонку уходившим налегке «Юнкерсам».

– Будем карать гадов, – сквозь стиснутые челюсти процедил Шаров, и жажда мести вытеснила из души страх и сомнения. О Соне он в тот момент не думал. Соня оставалась на земле.

* * *

Брошенная на произвол судьбы, она торчала у штабного барака. Как ни странно, он почти не пострадал от бомб. Фугасы перекопали плац, и агитплакаты с бодрыми физиономиями красноармейцев выглядели списанными из тира мишенями. Несколько бомб угодили в командирское общежитие, пробив жестяную крышу и разорвавшись на первом этаже. Барак сложился как карточный домик, похоронив под обломками обитателей. Из-под руин молили о помощи, вскоре крики прекратились.

Хотя бомбы и обошли штаб, это не меняло общей картины. Штаб остался без полка, как голова без конечностей и туловища. Что и доложил его начальник командиру.

– Ни единого целого самолета, товарищ подполковник. Все, к чертям собачьим, сгорели.

– Хотя бы кто-то взлетел? – спросил комполка с надеждой.

– Неизвестно, Артем Иванович. Таких данных у меня нет.

– А что у тебя вообще есть?! – крикнул комполка, хватаясь за седые виски, словно крестьянин на пепелище, увековеченный в мраморе Чижовым. «Расстреляют меня, – не без оснований предполагал командир. – За такое головотяпство и на два «Красных Знамени» за Испанию не посмотрят, и поощрениями от самого Ворошилова подотрутся. Просрал полк. Ох, б-дь…»

Пока он пребывал в прострации, бойцы подвезли на двуколке воду. Стихийно образовалась цепочка. Вода в огоне превращалась в пар, и горело еще сильнее, чем прежде. Командир стоял и смотрел в одну точку.

Соне стало страшно. Она крепче притиснула Нинку. Дочка охрипла от крика и теперь надсадно кашляла. Гарь ела глаза.

«Ну, и куда теперь? – думала Соня. – Может, домой вернуться, пока все не образуется?» — Как едва ли не каждый обыкновенный человек она еще верила в то, что все вскоре встанет на свои места, подтянутся наши, и надают «поджигателям войны» по мягкому месту. Потому как «…несокрушимая, родная армия…» из популярной в войсковых частях строевой песни кому угодно Кузькину мать покажет, причем на его же территории. Бесноватому Фюреру в том числе.

– Твой где?! – крикнула в ухо соседка, жена капитана Головлева. Она уже около четверти часа была вдовой, хотя пока об этом не знала. Капитан догорал в ЛАГГе, спрессованный между бронеспинкой и мотором.

– Григорий на аэродром поехал, – сказала Соня. – А твой!

– Значит, с моим вместе. Юрка сразу туда рванул. Сапоги дома забыл.

– Сапоги? – переспросила Соня, и тут, через гул и шипение пожара, через крики солдат и командиров донесся сухой треск выстрелов.

– Что это? – сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

– Где? – переспросила капитанша. Ее слегка контузило при налете, и слух не восстановился вполне. – Стреляют?! Где стреляют?!

Темп стрельбы нарастал. Теперь ее услыхали и другие люди. Повернули головы в сторону выстрелов, став похожими на героев известной картины Карла Брюллова «Последний день Помпеи». А потом с околицы долетел металлический лязг десятков, если не сотен, гусениц.

– Танки! – истошно завопил кто-то. Люди бросились врассыпную.

– Без паники! – крикнул начштаба и дал пару выстрелов в воздух. На фоне нарастающего грохота его пальбу навряд ли кто услыхал. Соне почудилось, что они с Нинкой остались одни. Что все давным-давно убежали, а у нее ступни прилипли к земле. Как в кошмарном сне. Затем известковая стена одной из казарм обвалилась и, в поднявшемся облаке пыли Соня увидела танк. Его хищный бронированный корпус казался свинцово-серым, люки были задраены, а за башню зацепилась сетка металлической солдатской кровати. Потом она отвалилась. Башня сделала пол-оборота. Ствол пушки дрогнул и изрыгнул пламя. Грохот долетел до Сони через секунду и она, на мгновение, оглохла.

– Что ты стоишь, дура?! – капитанша потащила Соню за угол. – К лесу! К лесу бежим!

Соня помчалась со всех ног, прижимая Нинку к животу. Женщины пронеслись улочками обреченного военного городка. Дальше простиралось поле, а метров через пятьсот начиналась березовая роща с вкраплениями сосен и осин. Позади не утихала стрельба. Немецкие танки остановились, пропустив вперед пехоту. Солдаты караульного взвода и отдельные летчики отстреливались из-за домов, но были в считанные минуты сметены. Летчики сильны в облаках, а пехота – царица полей. Одна из танковых рот отклонилась, чтобы покончить с аэродромом. Танки таранили лбами беспомощные на земле истребители, довершая учиненный бомбардировщиками разгром. А затем, обогнув городок с востока, замкнули кольцо окружения.

Командир истребительного полка, пара офицеров и дюжина бойцов засели в штабном бараке, пылающем с четырех сторон. Когда их осталось только трое, а патроны и гранаты вышли, раненый в обе ноги командир поблагодарил подчиненных за службу и истратил последний патрон на себя. Старлей и старшина, не сговариваясь, шагнули из руин, задрав руки.

Соня и капитанша подбегали к опушке, когда сзади хлестнул пулемет. Капитанша, охнув, повалилась лицом в траву. Соня тоже упала, едва не раздавив Нинку. Над головой провизжали трассеры. Стрелок фашистской бронемашины выпустил по беглянкам десяток пуль и повел стволом дальше, удовлетворенный проявленной меткостью. Фигурки исчезли в колосящейся ржи. Соня, лежа, обернулась к капитанше, и прикрыла ладошкой рот.

– Ой, Господи, – всхлипывала она, по-пластунски пробираясь к лесу. Ребенка пришлось волочить, как рюкзак. Нинка, естественно, зашлась в плаче. – Заткнись, дура! Заткнись!

Вскоре они были под спасительной сенью деревьев. Ощупав ребенка и убедившись, что руки-ноги целы, Соня пошла через чащу. Не соображая, куда. Лишь бы подальше от фашистов.

Под внезапным сокрушительным ударом любой армии приходится несладко. Красная не стала исключением. Войска откатывались неорганизованными потоками, спонтанно огрызаясь на напирающих фашистов. Штабы утратили связь и управление, царили неразбериха и паника. Противник прочно владел инициативой. Танковые клинья рвали наспех организуемую оборону. В небе господствовало Люфтваффе.

* * *

Около шести утра, 22 июня, по раздолбанному проселку, километрах в сорока от границы, катила советская полуторка, выкрашенная в цвет хаки. Водила, новобранец с лицом десятиклассника, крепко держался за баранку, не спуская глаз с дороги. Справа от водителя сутулился командир, ерзая ягодицами по лавке.

– Давай, Снижко, давай! – подгонял время от времени командир. – Жми! Пока они нас тут не захлопнули, как крыс в мышеловке.

– Жму, товарищ старший лейтенант, жму!

Положение было отчаянным. Немецкая моторизованная колонна, судя по издаваемому рыку, двигалась параллельным курсом, только немного южнее, постепенно забирая к северу, и вопрос состоял в том, успеют ли они прорваться к своим или наткнутся на немецкие бронемашины. Последнее означало либо смерть, либо плен, а в плен красноармейцам сдаваться не положено, а командирам тем паче. Как там выдумали в ЦК, русские не сдаются, так что ли?

– Жми, бля!

– Да жму я, товарищ старший лейтенант! Жму!

В кузове на ухабах подскакивали трое одетых в хаки мужчин. Один был богатырского телосложения артиллерийским старшиной с перевязанным кровавой тряпкой лбом, двое других из Лубянского ведомства. Молодой, кареглазый чекист с лицом хорька носил на небесно голубых петлицах по два командирских кубаря сержанта Государственной безопасности. Второй был при шпалах армейского полковника, соответствовавших званию капитана ГБ.[6] Старший из чекистов буквально исходил потом. Жидкость катила по его круглому, словно тыква лицу градом, лысый как колено череп лоснился от влаги. Капитан ГБ раз за разом снимал фуражку, промокая лысину батистовым платочком с вензелями.

«На конфискациях, видать, добыл, – с неприязнью думал артиллерийский старшина, но, язык, естественно, держал за зубами. – Башка плюгавая, как у Гришки Котовского.[7] Такой только солнечные зайчики пускать, в глаза врагам мировой революции», – его собственная, перевязанная кровавой тряпкой, гудела колоколом, а удары пульса отдавались в висках. Война застала старшину на марше. Его артиллерийский гаубичный полк скрытно, под покровом ночи выдвигался к границе, когда на рассвете был неожиданно атакован фашистами. Немецкие танки выскочили из стелющегося по земле тумана, круша артиллерийские тягачи и давя гусеницами лафеты гаубиц. Солдаты и командиры падали под кинжальным пулеметным огнем. И десяти минут не прошло, как от полка остались одни рожки да ножки, как некогда бабушка старшины говаривала. Выжившие кинулись наутек. Немцы их не преследовали.

В лесу старшина отбился от своих, после контузии он несколько раз терял сознание, и вероятно, его посчитали мертвым. Так он, по крайней мере, полагал. Ранним утром старшину милостиво подобрала в кузов полуторка. Старший лейтенант, порученец командира танковой дивизии, возвращался с передовой в штаб. Война подкараулила его в пути. Теперь старлей психовал, сомневаясь, что найдет комдива в пункте назначения. Судя по несмолкающей канонаде, бои шли несколько восточнее. Это говорило о быстроте продвижения немцев и о том, что они вот-вот очутятся в окружении. Если уже не очутились.

Не успела полуторка приютить старшину, как дорогу заступили двое. Один энергично замахал руками, второй, для верности, вытянул из кобуры «Маузер» и дал пару выстрелов над кабиной. Водила нажал на тормоза. Старлей еле успел выставить руки, и потому не расквасил нос. Старшина в кузове повалился на пол, ударившись многострадальной головой о борт. Из глаз посыпались искры, сразу возобновилось кровотечение.

– Чтоб ты, курва, сдох! – выкрикнул в сердцах старшина.

– Какого черта?! – завопил из кабины старлей. – Что вы себе позволяете, товарищи?!

– Закрой поддувало! – низкорослый капитан ГБ заскочил на подножку полуторки. – Кто такие? Документы! Живо!

Разглядев знаки различия ГБ, старлей прикусил язык.

– Машина порученца командира двенадцатой танковой дивизии, – доложил за старлея водитель. – Направляемся в штаб дивизии.

– Тебя не спрашивают! – рявкнул капитан. – Бумаги давай!

Артиллерийский старшина в кузове затаил дыхание, надеясь, что ГэБисты не расслышали пожелания подохнуть. «Кажись, я не громко сказал?»

Мельком просмотрев бумаги, капитан, было, собрался занять место старлея в кабине.

– Еще долбанут, из кустов… – заметил сержант ГБ. Это скорректировало планы. ГэБисты полезли в кузов.

– Ты кто такой? – спросил капитан через минуту. Старшина, приложив ладонь к кровавым бинтам, представился.

– Дезертир, б-дь?

– Никак нет, товарищ капитан государственной безопасности.

ГэБист смерил старшину взглядом, потом оглянулся на рев немецких танков за деревьями, совсем неподалеку и, очевидно, решил, что с допросом разумнее повременить. Немцам голубые околыши до лампочки. Даже наоборот, как для быка красная тряпка.

– Давай, трогай! Потом разберемся.

Приблизительно до половины седьмого полуторка продиралась через сосновую чащобу. Деревья стояли стеной, в воздухе пахло смолой и мхом. Картина была бы мирной, если б не канонада и рев неприятельской бронетехники. Капитан ГБ, вслед за старлеем, начал подгонять водителя.

– Гони, давай! Ты что, б-дь, заснул?! В плен собрался?! Дезертир, б-дь?!

Водитель сквозь зубы выругался:

– Час от часу не легче.

Ближе к семи лес стал перемежаться редколесьем. Чувствовалось, что опушка не за горами. «Тут-то все и решится», – нутром почувствовал старшина. Неожиданно водитель опять резко затормозил. Тройка в кузове посыпалась друг на друга кубарем.

– Какого буя?! – завопил младший ГэБист. При падении он разодрал щеку. – Ах, черт, кровь… кровь…

«Мало, – подумал артиллерийский старшина. – Жаль, что ты себе, курва, брюхо не распорол. До кишок».

– Заткнись! – рявкнул сержанту капитан. – Боец?! – последнее относилось к водителю. – Что, немцы?! Немцы впереди?!

– Баба, товарищ капитан, – оправдывался Снижко. – Женщина, то есть. С дитем. Прямо под колеса выскочила, дура!

– Какая баба?! – осатанел старший ГэБист. – Какая, б-дь, баба?!

– А вот, товарищ капитан государственной безопасности.

– Товарищи! – задыхаясь, сказала Соня Шарова. Родные! – она всхлипывала от счастья.

– Кто такая? – заскрипел капитан. Нараставший металлический лязг действовал ему на нервы.

– Шарова Соня… ой, Софья Платоновна. Жена майора Шарова из такого-то истребительного…

– Документы! – перебил капитан. Соня осеклась.

– Документы?

– Ага. Документики есть, гражданка? – капитан протянул руку.

– Должны быть… – пролепетала она, дрожащей рукой ощупывая карманы. Нинка здорово стесняла движения. – Сейчас… куда же я их засунула?… – пока она оправдывалась, пятеро мужчин в хаки смотрели на нее молча. – Понимаете? Нас на рассвете разбомбили. Я только за ребенка, и тут танки! А Григорий… Григорий на аэродром понесся. – Чувствовалось, что она вот-вот заплачет.

Сержант ГБ скорчил недоверчивую гримасу, и артиллерийский старшина испытал пугающе сильное желание поглядеть, каково будет его лицо, когда в пузо воткнется трехгранный штык. Под влиянием этого наваждения старшина стиснул винтовку Мосина ладонями, которыми только подковы гнуть. На счастье, капитан ГБ смилостивился.

– Ладно, лезь сюда. Успеем с тобой разобраться.

Старшина отложил винтовку.

– Давайте мальчонку, барышня.

Сержант ГБ посмотрел на старшину с интересом.

– Это девочка, – сказала Соня. Капитан, бывает и такое, подал женщине руку. Лишь бы тронуться быстрее. Соня перевалилась через борт.

В семь утра с запада послышался гул авиационных моторов, и вскоре в небе показались самолеты. Не менее полусотни бомбардировщиков в сопровождении истребителей прикрытия. Самолеты перли на восток.

– Немцы, – сказал старшина. Гэбисты сразу забеспокоились.

– В лес сворачивай! – приказал лысый капитан. Снижко крутанул рулем, и они въехали под разлапистые ели. Порученец комдива выругался. Старшина сплюнул через зубы. Ветви забарабанили по машине. Сержант ГБ опрометчиво выставил голову и схлопотал смолянистой метелкой по физиономии.

– Ты это специально устроил? – крикнул сержант, стуча по кабине. – Смотри, куда прешься, идиот!

– Посмотрите, товарищи! – воскликнула Соня.

Образцовый строй гитлеровских бомбардировщиков сломался. Один самолет, издали казавшийся крохотной серебристой точкой, свалился в самую середину фашистских порядков. Сухо застучали скорострельные авиационные пушки. В небе началась свистопляска.

* * *

Когда Шаров обнаружил очередную группу фашистских самолетов, топлива оставалось минут на пятнадцать, боекомплект пушки был на исходе, а система охлаждения дышала на ладан. ЛАГГ скверно слушался рулей. Шаров из кабины видел пробоину в левой плоскости, оголенные лонжероны и, сквозь них, землю далеко внизу. ЛАГГ и без повреждений был невероятно капризен в управлении, заслужив у летчиков дурную славу и мрачное прозвище «лакированный гарантированный гроб».

В первом же бою Шаров потерял ведомого. «Прыгай!» – кричал майор, провожая сорвавшийся в штопор ЛАГГ. Но, летчик остался за штурвалом. Гибель ведомого больно зацепила Шарова. Хоть была не первой и не последней в списке, открытом к заполнению на заре.

Оставшись в одиночестве, Шаров вернулся к аэродрому, рассчитывая пополнить боезапас и заправить полные баки. Найти аэродром не составляло труда, столбы дыма служили великолепным ориентиром. На околице военного городка Шаров увидел длинную колонну бронемашин.

– Не понял?! Это что за техника?!

На втором заходе колонна ощерилась огнем. Перебросив сектор газа, Шаров свечой взмыл к облакам. Заложил вираж. Снизу стучали зенитные пулеметы, впрочем, не причинив истребителю вреда.

– Соня, – прошептал Шаров и заплакал. – Нинка! «Господи?! Что же делать?! Сесть? Это наверняка плен. Или смерть. Это предательство!»

«Может, они уже мертвы?» – у жасная догадка вошла в голову, как раскаленное шило в пенопласт. «Все кончено. Кончено. Точка».

Шаров оглянулся на городок, но тот затянуло дымовой завесой. Теперь оставалось только мстить, потому что месть – последнее утешение. О смерти Шаров не думал. Ему было плевать.

Высотомер показывал 3500 метров, и было очень холодно, когда он заметил очередную бомбардировочную группу. Полсотни «Хенкелей» шли свиньей, плотно, словно тевтонские рыцари из учебника истории. Чуть выше держались истребители прикрытия. Шаров принял решение атаковать фашистов и биться до смерти, потому как победой, при таком численном превосходстве противника и повреждениях, которые уже имел ЛАГГ, не пахло даже в принципе. Майор ее и не искал. Шаров мечтал о смерти.

Забравшись на четыре тысячи метров, он камнем свалился в самую гущу гитлеровцев. Немцы не ожидали нападения. В то утро советские истребители им не докучали, догорая на земле.

Первые же снаряды угодили в цель. Один бомбардировщик, задымив, с воем понесся к земле.

– Готов! – вопил под колпаком Шаров, выбирая штурвал на себя. Немецкие истребители, опомнившись, ринулись на перехват. Трассеры оцарапали небо под самым хвостом ЛАГГа. Разминувшись с «Мессерами» на встречных курсах, майор снова атаковал бомбовозы, встретившие его плотным заградительным огнем. ЛАГГ дважды тряхнуло, как автомобиль на колдобине. Он одновременно нажал гашетки орудия и четырех пулеметов. Ближайшему «Хенкелю» снесло фонарь под фюзеляжем, и стрелка выбросило за борт вместе с какими-то обломками. А потом и сам бомбардировщик, вспыхнув, переломился напополам. Секунда, и Шаров проскочил сквозь немецкий строй. Небо стало чистым. Только синева без дна и фронт облаков у горизонта.

– Держитесь, гады! – кричал майор, сваливаясь в пике, чтобы оторваться от наседающих «Мессершмидтов». Он опоздал на какую-то секунду. Самолет дернулся, как больной в зубоврачебном кресле. Полетели куски плоскостей. Шаров налег на штурвал, но не тут-то было, видимо, заклинило тяги. Мотор захлебнулся. ЛАГГ, вращаясь, устремился к земле.

* * *

Пассажиры полуторки застонали в один голос, когда изрешеченный противником ЛАГГ исчез за кромкой леса.

– Отлетался парень, – пробормотал старшина. – А здорово он им всыпал…

– Задал перцу! – с восхищением добавил старлей. Он целиком вылез из кабины и теперь стоял на подножке.

– Поехали, давай! – приказал капитан ГБ.

– Может, летчика поищем? – предложил артиллерийский старшина.

– Трупов, б-дь, не видел? – оскалился сержант ГБ.

– Может, он живой?

– Как же, живой!

Артиллерийский старшина повел плечами. Плечи были широкими, богатырскими.

– Отставить разговоры. Поехали. – Приказал капитан ГБ.

К полудню тропа вывела грузовик из леса. Впереди раскинулась широкая, заболоченная пойма реки. Посреди топей возвышалась дамба, ведущая к узкому и высокому мосту. И мост, и дамба были забиты отступающими частями. Войска накатывали волнами. Вражеских самолетов, к счастью, видно не было, зато следы их визитов попадались на каждом шагу. Берег реки был перепахан вдоль и поперек, у моста колесами кверху валялся армейский грузовик, несколько подвод с вывернутыми оглоблями и лошадиные трупы. Нечего было даже думать прорваться через мост на машине. Первыми слезли ГэБисты. И затерялись в толпе, не попрощавшись. За ними из кузова выбрался старшина. Соня с ужасом подумала, что сейчас снова окажется одна.

– Давай, помогу. – Артиллерист, обернувшись, протянул руку. Дальше придется пешкодралом…

– Спасибо вам. – Она прослезилась. Это его смутило.

– Чего уж там. Держись рядом. Видишь, экая давка образовалась.

Обстановка на переправе осложнялась с каждой минутой. Войска накапливались на западном берегу, но, где-то посередине произошел затор. Задние напирали на передних. Вскоре люди стояли плечом к плечу, плотно, как патроны в обойме.

– Уф, – отдувался старшина, заслоняя Соню с Нинкой торсом. Благо, торс был, как у медведя. – Ух, стой, куда прешь, твою мать, не видишь, баба с дитем. Гляделки дома забыл? А ну, отвали, пока башку не отвернул!

Кто не был в раскачивающейся, подобно гигантскому маятнику, толпе, тому не понять охватившего Соню ужаса. Дышать стало тяжело. Со всех сторон навалились тела. Толпа казалась единым, противоестественно большим организмом, движущимся неведомо куда и зачем.

– Если фрицы нагрянут, – прохрипел слева старшина, – плакали наши дела.

Кто-то отчаянно закричал, придавленный к металлическим ограждениям. Кто-то сомлел, и его немедленно растоптали. Пара человек прыгнули в реку и со шлепками скрылись под водой.

– Я больше не могу! – хрипела Соня, чувствуя, что тонет в толпе, как в трясине. Ноги не касались земли, это было удивительно, но, сил удивляться не осталось. Чудовищные песочные часы встали намертво.

– Дите давай! – старшина подцепил Нинку за шиворот и поднял над лесом голов. Если бы он был среднего роста, ребенок наверняка бы погиб. Но, старшина был гигантом. Через секунду Нинка сидела на его могучей холке, как наездник на боевом слоне. Толпа, дрогнув, медленно пошла вперед.

– Нинка?! – крикнула Соня.

– В порядке Нинка. Держись!

Если пару минут назад Соне казалось, что она погребена заживо, то теперь ее подхватил поток. Стремительный и чрезвычайно опасный. Несколько раз ноги подворачивались, а жизнь повисала на волоске, но, сильная рука старшины поддерживала ее на плаву, готовую исчезнуть навсегда.

– Держись! – заклинал артиллерист. – Упадешь, затопчут!

За несколько метров до моста они увидели отделение тяжелых танков КВ.[8] Широченные гусеницы и массивные борта машин были заляпаны грязью, скрывавшей опознавательные знаки. Видимо, танки проделали долгий марш. Механики-водители выглядывали из люков. Несколько танкистов спустились с брони, пытаясь навести на мосту порядок.

– А ну, осади! – командир в промасленном черном комбинезоне размахивал над головой пистолетом. – Осади, мать твою! Кому сказал?!

– Пошел ты! – огрызались из толпы. Но, все же, большинство были рады самозванным регулировщикам. ВЛАСТЬ ВАЛЯЕТСЯ НА ЗЕМЛЕ ТОЛЬКО ТОГДА, КОГДА НЕ СУЛИТ ВЫГОД, ПОЧЕСТЕЙ И БЛАГ. ЭТО ИМЕННО ТЕ РЕДКИЕ МОМЕНТЫ, КОГДА ОНА МОЖЕТ ПОПАСТЬ В ДОСТОЙНЫЕ РУКИ.

– Расступись! – орал танкист. Из-под сдвинутого на затылок танкошлема выбился огненно рыжий вихор. – У второго пролета грузовик застрял. В реку его, к чертовой матери!

С запада долетело несмелое пока жужжание, вроде комариного писка. По толпе пронесся стон.

– «Юнкерсы», – прошептал Старшина. – Ну, все, приплыли.

* * *

Когда пробка начала рассасываться, к переправе подкатила кавалькада черных легковых «Эмок». Разъяренный толстяк с комкоровскими ромбами[9] напустился на рыжего танкиста с такой злобой, словно считал того повинным не только в заторе, но и в катастрофическом начале войны. Старшине и Соне было плохо слышно издали, но слова «саботаж», «трибунал» и «к стенке» достигли их ушей. Танкист не полез за ответом в карман. Обстановка не способствовала чинопочитанию. Задницы удобнее лизать в кабинетах. На передовой у них какой-то иной вкус. Комкор схватился за пистолет.

– Пристрелю собственною рукой! – орал он. Из «Эмок» вывалила свита. Все были взвинчены до предела. Никто не попытался удержать руку комкора. Рев авиамоторов уже не походил на комариный писк.

– Дождались, – выдохнул старшина. – Плавать умеешь, родная?!

– Что делать?! – она вытаращила глаза.

Первые бомбы угодили в реку, выбив многометровые фонтаны. Потом одна или две попали в насыпь. Комья земли полетели в разные стороны. В двух шагах от Сони раздался взрыв матов, а затем прозвучал выстрел, показавшийся не громче хлопка в ладоши. Обернувшись, она увидела рыжего танкиста, упавшего перед комкором на колени. Рыжий хватался за живот, из которого толчками брызгала кровь. На его чумазом лице читалось недоумение. Не страх, не злоба, а именно недоумение: «Как же так? Как же так?» Комкор отступил на шаг, пряча «ТТ» в кобуру.

– Поехали, быстро!

– Убил, – сказал танкист, и ткнулся лбом в проселок.

Комкор со свитой успели забраться в «Эмки», когда двигатель головного КВ выплюнул из кормы мощную струю выхлопных газов. Танк с лязгом развернулся на пятачке. Не успела Соня открыть рта, как первая «Эмка» исчезла под гусеницами, смявшими легковушку, будто яичную скорлупу. Перекатив через то, что только что было машиной, танк раздавил вторую. Лишь стекла брызнули, когда со скрежетом порвалась крыша. Третья «Эмка» пробовала улизнуть задом. Сорока пяти тонная махина легко настигла виляющую из стороны в сторону легковушку. Едва гусеницы прищемили капот, «Эмка» встала на дыбы. Передние колеса исчезли, задние взлетели над дорогой. Соня в ужасе разглядела белое лицо водителя. Злополучный комкор сидел рядом с вытаращенными глазами и открытым ртом. В следующее мгновение танк взобрался на крышу «Эмки», и для ее пассажиров война закончилась. Как и все остальное.

– О, Господи! – всхлипнула Соня, остолбенев. Немцы методично утюжили переправу. Красноармейцы прыгали в реку, ища спасение в воде.

– Лежать! – крикнул старшина и дал Соне подножку. Падая, она ушибла локоть. Потом они скатились в кювет. Крупнокалиберные пули забарабанили по насыпи, подняв пыльные фонтанчики там, где они только что стояли. Бомба врезалась в дальний пролет моста, металл подался со стоном, и конструкция как бы нехотя осела в воду. Взрывная волна растрепала Сонины волосы.

– Танк в реку провалился! – кричали откуда-то сверху.

– Надо отсюда тикать! – сплевывая песок, сказал старшина. Подняв голову, Соня обнаружила, что он накрыл Нинку телом, словно щитом. – Видишь те заросли камыша?!

Штурмовики пошли на боевой разворот. Это предоставляло шанс спастись. Не исключено, что последний.

– Ну-ка! – старшина поставил Соню на ноги. Самой бы ей не подняться. – Бегом марш!

Обе прикрывавшие мост зенитки исчезли. Только из воронок вился дымок, да валялись горы стрелянных гильз. Мост горел в нескольких местах. Главный пролет обрушился.

– Не могу! – скулила Соня.

– А ты через «не могу»!

Немецкие самолеты пошли на второй заход.

– Сейчас вмажут! – предрек старшина. – На, держи дите!

Соня обняла Нинку, решив, что он сейчас убежит. Вместо этого, старшина подхватил их на руки: – Ух, е-мое! Вы что, гантели глотали?!

Пока Соня удивлялась способности шутить за пол шага от смерти, старшина, пыхтя как паровоз, понесся к камышам с двумя ношами в руках. Благо, сила в нем была необыкновенная.

* * *

Они расположились на ночлег в поросшей густым кустарником балке. Было зябко, после купания. Нинка расчихалась. Старшина нарезал ветвей, соорудив некое подобие шалаша. Соня заикнулась о костре, но он и слышать не захотел.

– Заметят. Засекут, и пиши пропало.

– Так ведь немцев не слышно, – возразила Соня. Было, действительно, противоестественно тихо. Только листва колыхалась на ветру, да сова ухала неподалеку. Солнце скрылось за соснами, в лесу темнеет быстро.

– Не немцы, так местные, – покачал головой старшина. – Местные похуже немцев будут.

Соня выразила недоумение, но он отвернулся, дав понять, что разговор окончен. Выудил из вещмешка кусок сала с кулак, и положил на расстеленную поверх шинели тряпицу. Добавил краюху ржаного хлеба и соль в полотняном мешочке. Повертел в руках железную банку мясных консервов, как бы колеблясь, открывать или нет. От таких разносолов Сонин живот изменнически заурчал. Усмехнувшись, старшина принялся стругать сало тонкими аккуратными ломтиками.

– Жаль все-таки, что костра нет, – посетовала Соня. – Я б дочке супчик сварила. Чтобы не всухомятку.

– Давай до завтра потерпим, – он отложил нож. – А там, даст Бог, к своим выйдем.

Соня напоила Нинку из пузатой солдатской фляги, напилась сама, протянула старшине.

– С водой у нас не густо, – констатировал тот, делая большой глоток. – Надо будет где-то набрать.

– Я ей сала дам, – сказала Соня, отодвигая банку тушенки. – Пускай будет про запас. А то, вдруг мы завтра наших не найдем…

После скромного ужина Соня убаюкала дочку, уложив спать на шинели старшины, расстеленной поверх еловых веток. Шинель была большой, хватило и лечь, и укрыться. Под мирное сопение Нинки, Соня и сама скоро прикорнула. После суток мытарств шинель казалась периной.

– А вы? – сквозь дрему спросила Соня.

– Ты спи, – откликнулся старшина. – Я покараулю. – Вооружившись кисетом и папиросной бумагой, он ловко свернул козью ножку. Чиркнул зажигалкой. Запах курева щипнул Сонины ноздри, и это было последнее прикосновение реальности.

Сон оказался подстать действительности. Соне приснился Шаров. Его истребитель падал, объятый пламенем. Шаров хотел сорвать фонарь, но замки заклинило намертво. «Попробуй этим!» – крикнула неизвестно каким образом очутившаяся в кабине Соня. И протянула банку тушенки из вещмешка старшины. «Молодец!» – Шаров совсем не удивился Соне. И тут же хлопнул себя по лбу: «Ах, черт. Парашют-то у нас один на двоих». «Как один?» – испугалась Соня. Шаров отстегнул лямки: «Возьми». «А ты?» – всполошилась она. «Обо мне не думай. – Шаров подтолкнул ее к краю пропасти. – Выкручусь. Не впервой». Соня категорически отказалась. «Нет, нет и нет!» Ему пришлось сдаться: «Ладно. Давай по-другому». Парашют снова оказался на нем. Он заключил Соню в объятия. «Держи меня крепко-крепко». «Держу, Гриша, держу». Они вместе соскользнули с крыла. Соня сцепила пальцы замком, лбом вжавшись в отворот летчицкой куртки. Воздух свистел в ушах, а чувство падения захватило целиком, вытеснив куда-то все прочие. «Осторожно!» – предупредил Шаров, выдергивая кольцо парашюта. Над головами хлопнула парусина. Обоих сильно встряхнуло. Соня хотела облегченно вздохнуть, когда вспомнила о Нинке: «Гриша?! Мы же Нинку забыли!»

Ей стало так страшно, что она, закричав, очнулась, задыхаясь, как пловец, вынырнувший с большой глубины.

«Господи, это же просто сон».

Впрочем, облегчение было не долгим. Сон рассыпался, как туман, оставив Соню в реальности, которая тоже смахивала на кошмар. Картины вчерашнего дня встали перед глазами, такие страшные, что она бы с радостью усомнилась в том, что они творились наяву. То она металась по городку, а на голову сыпались бомбы, то бежала по полю, а фашисты стреляли в спину. То задыхалась на мосту, где рыжий танкист снова и снова падал на колени перед комкором, умирая несчетное число раз.

«Пожалуйста! Я больше не хочу».

Лес в предрассветных сумерках затаился, полный призрачных теней. Над зарослями клубился туман, укутывая подножия вековых сосен, величественных, словно колоннада античного пантеона. Нинка закашлялась из-под шинели, укрывавшей ее с головой. Кашель был сухим, тревожным. Отодвинув тяжелый воротник, Соня пощупала лоб ребенка. Потом поискала глазами старшину. Артиллерист спал, устроив голову на здоровенном кулаке. Его тело в сумерках походило очертаниями на вывернутый из земли корч. Соня обняла дочурку и попыталась уснуть.

* * *

Весь следующий день они не столько шли, сколько крались, держась чащи. Каждое редколесье вызывало опасения, каждая просека дышала опасностью, каждая пустошь пугала, заставляя делать крюк за крюком. Немецкие танки давно ушли вперед. Дороги были перегружены пехотой, марширующей за танковыми клиньями. Пару раз Соня и старшина прятались в кустах, наблюдая движение войск. Старшину поразило обилие лошадиных упряжек. Лошади тянули подводы с амуницией, волокли орудия и полевые госпиталя.

– Кто бы про высшую расу трепался, – шипел он из укрытия. – Монголы засраные.

Соне было безразлично, трактора у завоевателей, или лошади с верблюдами. «А хоть бы и боевые слоны». Ее куда больше заботила Нинка. Дочь кашляла без перерыва. Из носу текли сопли. «Ей бы горячего чаю с медом и калиной, да горчичники на спину».

Ночевать снова пришлось в лесу. Для стоянки старшина подобрал хорошо защищенный от чужих глаз укромный овражек, опять соорудил постель из ветвей и шинели. С тревогой покосился на Нину – к вечеру у той подскочила температура. Девочка надсадно кашляла.

– Сейчас хвороста на костер соберу.

Через час в импровизированном очаге трещал огонек. Старшина помешивал ложкой густой кулеш, сваренный из тушенки, сала и крупы.

– М-м-м, – он снял пробу.

– Господи. Что бы я без вас делала… – пробормотала Соня, глядя в костер. Языки пламени, весело потрескивая, лизали березовые поленья. Идущий из котелка запах приятно щекотал ноздри. Пахло исключительно аппетитно. Днем им случилось пробираться огородами, и старшина не оплошал, прихватив зеленого луку, немного молодого картофеля, морковь и петрушку. А потом они набрели на кусты дикой малины. Плоды еще не дозрели, но старшина все равно нарвал, сколько смог.

– Вечером чайку заварим, – пояснил он. – А то, ишь, разбухикалась, понимаешь.

Первым делом Соня накормила Нинку. Девочку лихорадило, но Соня исхитрилась таки дать ей добрый десяток ложек.

– Держи чай. Смотри, не обварись. Кипяток. – Кружка у них была одна на троих.

Соня укачала дочку, и, только потом, они сами плотно поужинали. Когда показалось дно, старшина вымакал остатки ломтем. Крякнул.

– Уф, хорошо. – Прислонившись к сосне, он закурил. – Надо бы за водой сходить. Тут, неподалеку, вроде как ручей шумел.

– Не уходите. Вдруг кто заявится…

На протяжении дня они несколько раз видели разрозненные группы красноармейцев, пробиравшихся через дебри на восток. Соня хотела пристать к первой же встреченной ими группе, но старшина не разрешил.

– Не стоит, сестрица. Ни к чему они нам. От немца они не защита. Сами улепетывают, как зайцы. Ты что, не видишь? Провианта у них нет, а если что и имеется, навряд ли с нами поделятся. Еще и наши крохи подметут. Вот и вопрос – на кой ляд они нам сдались? Помереть вместе?

– К своим пробиться вместе легче, – возразила Соня. Все-таки, она была комсомолкой, а праведный советский гражданин, – создание на редкость общественное. В коммунистическом понимании общественности, разумеется.

– Куда уж легче, – засомневался старшина. – У нас двоих, да еще с дитем, есть шанс проскользнуть, а у них, – он махнул в направлении скрывшихся среди кустов красноармейцев, – никаких нет. Для силы их мало, а вот для мишени в самый раз. Согласна?

– Нет, – сказала Соня. У нее не укладывалось в голове, как это можно скрываться от своих. Дикость какая-то. Но, за последние дни она привыкла доверяться чутью попутчика. Нет, так нет.

Старшина подбросил хвороста. Он специально подобрал палки посуше, чтобы поменьше чадили. Огонь завораживает взгляд, как и море. Какое-то время оба молчали. Старшина крутил в руках пилотку с эмалированной красноармейской звездой.

– О чем вы задумались, Харитон Петрович? – тихонько спросила Соня. Старшина отложил пилотку и сосредоточенно потер переносицу. Вздохнул.

Да вот, думаю, не пора ли треугольники[10] спарывать?

– Какие треугольники? – растерялась она.

– С петлиц…

– Зачем?! – Соня вытаращила глаза.

– Затем, – старшина показал на восток.

– Я не понимаю?

– А ты ушки-то открой. И сразу поймешь.

Соня прислушалась, как было велено. Сопение Нинки в полуметре. Противный писк комаров над головой. Что-то их сегодня многовато. Ну, конечно же, неподалеку родник. Шорохи лесные из чащи. То ли мышки, а может ежики. В лесах живности полно.

– Ну? – он невесело усмехнулся. Соня пожала плечами:

– Ничего… звуки разные, лесные.

– А канонаду слышишь?

– Ах, это…

Низкие, рокочущие раскаты доносились с востока и были едва уловимы. Как будто гроза бушевала, только далеко, за линией горизонта.

– То-то и оно, – старшина потянулся за кисетом. Табаку там оставалось на донышке. – Верст за сто палят. Немец-то все дальше уходит. Вот такая петрушка.

– Наши скоро его остановят, – неуверенно начала Соня.

– Могли бы, давно б остановили. И на плечах противника, так сказать, перенесли боевые действия на вражескую территорию. Это я тебе Боевой Устав пересказываю. – Внезапно его охватил гнев. – Трепачи проклятые! Шапками закидаем! И от тайги до Британских морей, Красная Армия всех сильней… Как же. В беге, видать! Так бежим, только пятки сверкают. Не угонишься, без мотоциклетки.

– Что вы такое говорите?! – в ужасе спросила Соня.

– Правду, – сказал артиллерист. – Ты не дрожи, тут ОГПУ нет. А было бы… – старшина погладил винтовку. Соня проглотила язык.

– Я вот что думаю, – в полголоса продолжал старшина, – кто-то там чего-то напутал. – Он ткнул пальцем в небо, видимо, подразумевая кремлевских небожителей. – Кто-то прошляпил, как всегда. – Он показал на восток, – это, понимаешь ли, разгром. А отдуваться знаешь, кто будет? Кого крайним назначат?

Соня потрясенно молчала.

– А нас с тобой и назначат. И таких, как мы. Людей простых, то есть. Понимаешь? Нам теперь кровью отхаркивать. До седьмого пота отдуваться. Не согласна?

Соня стала мрачнее тучи.

– Вот и вопрос, – добавил старшина угрюмо. – А не пора ли с обмундированием расставаться? Пока, понимаешь ли, не поздно. – Он снова взялся крутить в ладонях пилотку с ярко красной звездой.

Если бы с неба сошел Архангел Гавриил, это бы меньше потрясло Соню. Старшина, двое суток бескорыстно опекавший ее и девочку, в одночасье оказался чужаком. Врагом, умело маскировавшимся под личиной друга, чтобы ночью, в глухом лесу, продемонстрировать волчий оскал.

«То-то он к нашим пристать не хотел! – с опозданием дошло до Сони. – Как же я раньше не догадалась?! Он же враг! враг! враг!»

Штампы, заколачиваемые в голову с колыбели, и культивируемые впоследствии на протяжении всей жизни до гробовой доски, заблокировали мозг, как глисты желудок. Соня подумала о бегстве, но, куда денешься от костра, подле какого спит дочурка, в его же, врага, шинели. Вот если бы у Сони был пистолет. Но, пистолета, по счастью, не было.

– Что надулась? – осведомился старшина. – Небось, дезертиром меня считаешь? Так? Врагом народа и все такое? – свернув козью ножку, он глубоко затянулся.

– Беда в том, сестрица, что при таких пирогах моя красноармейская форма нам только во вред. Швабы сцапают, к стенке поставят. Местные поймают, и на березу. У тех вообще разговор короткий.

– Что вы такое говорите?! – не выдержала Соня. – Наши, советские люди?! Зря вы на них напраслину возводите!

– Как же, ваши. – Он прищурился через трескучий костер. – Да с чего ты, сестрица, взяла, что они ваши? А?

– Мы их от гнета белополяков освободили, – отчеканила Соня. Ей даже думать не потребовалось. Просто всплыл соответствующий слоган с агитплаката, – от эксплуатации избавили.

– Так им и расскажешь, когда петлю на шею наденут.

– Да за что в петлю?!

– За что, у голубых фуражек спроси. Это они тут с тридцать девятого лютовали. – Старшина швырнул окурок в пламя. Соня открыла рот, намереваясь обвинить попутчика в измене и вероломном предательстве, когда он неожиданно спросил:

– У тебя что, никого в семье не сажали?

Соня, на ходу, осеклась. Вспомнила отца. Хоть и бросившего ее с мамой, но тем не менее родного. Отец сгинул в лагерях, получив «Десять Лет Без Права Переписки». Народная молва эту зловещую «переписку» совершенно справедливо отождествляла с расстрелом. Соня правду об отце хранила в глубокой тайне. Они некогда с Шаровым договорились молчать о нем, как рыбы. «Не помню, не знаю, не видела. В детстве бросил, и полная амнезия, – поучал Соню герой Халхин-Гола. – Даст Бог, пронесет. А всплывет, не приведи Господи, тогда такую политику гни – слыхала, что враг, и давно отреклась. И вовсе он мне не отец».

– Никого? – немного удивился старшина. – Ну, а у меня, Сонюшка, всю родню вывели. Батю, мамку, дядьев с тетками, брата. – Старшина сжал кулак. Костяшки громко хрустнули. – Брата!

Соня не проронила ни звука. А что ей было сказать? Лицо старшины омертвело.

– А знаешь, за что?

Она покачала головой.

За то, что казаки. И все. Я, чтоб ты знала, с Кубани. Такие места у нас там… сказка, а не места. Реки быстрые, луга зеленые. Житница всей России. К жатве колосья тугие, к земле клонятся. А виноград? А молоко? А сметана? Ложку воткнул, и стоит. Чистое масло. – Старшина перевел дух. Поворошил угли палкой, свернул новую самокрутку. – Так вот все и было, пока Иосиф, вражина проклятая, коллективизацию свою не устроил. Понаехали в станицу ЧОНовцы,[11] и весь урожай изъяли. Кто вякал, с собой уволокли. Брательник с вилами на них кинулся. – Рука с «козьей ножкой» задрожала. – Говорят, в расход его пустили, в Ставрополе Там у них расстрельный подвальчик был. В здании краевого НКВД.

– А родители? – пролепетала Соня.

– На них даже пуль не тратили. Зерно забрали, скотину угнали – хуже татар, честное слово. Вот они с голоду и померли. Вся станица, считай, вымерла.

– А вы?

Старшина потупил глаза. Долго вглядывался в костер, будто рассчитывая в нем прочитать ответ.

– Батя меня из дому выгнал, – выдавил он, наконец. – Иди, говорит, Харитон, в армию. Только так спасешься. Вот я и пошел. Вот и служу антихристам окаянным, что всю мою семью переморили. Вот и живу, с этим. – Старшина отвернулся. Они долго молчали, а потом Соня отважилась на вопрос.

– Если вам Советская власть столько зла натворила, почему же вы со мной возитесь? Не выдали врагам? Не бросили там, на переправе?!

Старшина поглядел на нее с неподдельным изумлением.

– Ты чего городишь? Ты-то тут причем? Ты что, Советская власть?

– Я жена красного командира.

– Что с того?

Повисла неловкая тишина.

– И надо же такое ляпнуть, от бабы с дитем малым отвернуться. Мне до твоего супруга-командира никакого дела нету. Ты это запомни.

Соня улеглась к Нинке. Потрогала лоб.

– Как она? – спросил старшина.

– Есть температура.

– Надо бы цивильное раздобыть. Доктора Нинке сыскать. Да от этого добра избавиться, – он погладил винтовку. – Конечно, если на наших нарвемся, могут и шлепнуть, как дезертира, – продолжал старшина, то ли советуясь с Соней, а скорее размышляя вслух, – только сдается мне, нам пока больше немцев следует опасаться. Красным покамест не до трибуналов, поди. Нынче у красных весь упор на ноги.

* * *

Весь следующий день они с тупым упорством шагали на восток. По широкой дуге обогнули Острог и вброд пересекли Горынь. Городишко оказался набит немецкими войсками до состояния «яблоку негде упасть». Старшина долго молчал, разглядывая с опушки скопление людей и техники.

– Эка они забегали, – сказал он, наконец. – Что-то у них стряслось, видать.

– Что? Что у них стряслось, как вы думаете? – Соня прижимала Нинку к груди. Ребенок громко кашлял.

– Кто их разберет, – покачал головой старшина. – Только ты приглядись во-он к тем, с собаками. Сдается мне, не вояки они. Каратели, скорее. Эсэсовцы.

– Кто?! – побелела Соня, представив двухлетней давности плакат, изображавший фашистского солдата в виде настоящего исчадия ада. Черный угловатый силуэт в каске со свастикой ощетинился заляпанным кровью штык-ножом. Потом, правда, партия, очевидно, взяла контргалс, изобличающие фашистов плакаты исчезли со стен Ленинских уголков, и даже из «хита сезона», жизнерадостной песенки Френкеля «Если завтра война», как корова языком слизала куплет, упоминающий гадину фашиста.

– СС?! – встревожилась Соня.

– Точно. – Старшина протянул бинокль, снятый накануне с мертвого пехотного майора. На тело майора они набрели в сумерках. Оба и бровью не повели. Трупов на пути попадалось множество, и они привыкли к ним, насколько это возможно. Старшина деловито обыскал мертвеца, но ничего ценного не обнаружил. Единственным стоящим трофеем оказался добротный полевой бинокль. – На, погляди.

– Нет. Не хочу.

– Как бы на облаву не нарваться… – Старшина почесал затылок. Каратели сновали туда-сюда, овчарки лаяли, норовя сорваться с поводков. – Давай-ка ноги уносить. Пока не поздно.

Опасения старшины подтвердились угрожающе быстро. Вскоре беглецы неслись по лесу, подгоняемые нарастающим собачьим лаем и гортанными окликами загонщиков. Соня задыхалась. Нинка ехала на могучем загривке старшины, который на бегу пригибался, чтобы не смахнуть ребенка веткой.

– Что они к нам прицепились?! – Соня была на грани истерики.

– Не к нам, сестрица! Кто-то их раззадорил, а мы за компанию вляпались.

Лай преследовал по пятам, отдаваясь эхом со всех сторон. Вскоре дорогу преградила поросшая ряской речушка. Скорее, даже, широкий ручей в обрамлении по тропически густых зарослей. Старшина, не колеблясь, шагнул в воду, сразу провалившись по пояс.

– Ух, студеная! – он попер против течения, похожий на небольшой буксир. Соня болталась в кильватере. Вода ей доставала до груди. Вскоре она окончательно выбилась из сил.

– Брось меня! – взмолилась Соня.

– Еще чего удумала, дура! – фыркал, как кит, старшина. Едва они не чувствуя ни рук, ни ног, выползли на берег среди кустов, «поймают, так и будет», думала Соня, теперь ей стало наплевать, как совсем рядом разорвалась граната. Звук был глухим и мощным, почва под беглецами дрогнула. В воздухе просвистели осколки. Жалобно завизжала овчарка, немецкие голоса затараторили наперебой. Все это длилось считанные мгновения. Вслед за взрывом в лесу загремели выстрелы.

* * *

Диверсионная группа НКВД, возглавляемая лысым, как колено капитаном ГБ, выполнила поставленную задачу точно и в срок. Немцы сами облегчили спецназу работу, не обеспечив тылы надежным прикрытием. Сказались и неразбериха первой недели войны, и опасно растянувшиеся коммуникации. Штабы не поспевали за рвущимися на восток частями, тылы очутились черт знает где. Это создавало немало проблем со снабжением действующих частей. Здорово выручали запасы, брошенные Красной Армией у границы.

Спецгруппа была сколочена буквально накануне и насчитывала восемнадцать человек, вооруженных гранатами и новейшими пистолетами-пулеметами Дегтярева. Кроме этого достаточно грозного стрелкового оружия группа получила пять ручных пулеметов и три противотанковых ружья. А еще в состав группы вошли два подрывника, так что каждый боец тащил на себе взрывчатку. Поскольку пополнять боезапасы предполагалось в бою (действовать-то предстояло в немецком тылу), бойцы были перегружены оружием, и на провианте пришлось сэкономить. Впрочем, какой смысл набивать желудки, если идешь на верную смерть. Спецгруппа легко пересекла линию фронта (тем более, что никакой четкой линии не было) и решительно взялась за дело. За неполные сутки спецназовцы подорвали два железнодорожных моста, перебили отряд германских фуражиров, и без единого выстрела вырезали три десятка немцев, расположившихся на ночь в селе. На рассвете 24-го диверсантов поджидала настоящая удача. Под кинжальный огонь пулеметчиков угодила штабная немецкая колонна. Спецназовцы закидали головной и замыкающий бронетранспортеры гранатами, а мечущихся между горящими машинами штабных офицеров перебили, как куропаток. Раненный в ногу немецкий полковник сдался в плен вместе с парой уцелевших солдат. Рядовых прикончили на месте, полковника увели с собой.

– Потом потолкуем по душам, – пообещал капитан ГБ седому сухопарому полковнику с двумя рыцарскими крестами на мундире. – Что за чертовая жара, – добавил он, снимая фуражку, чтобы промокнуть лысый, словно колено, череп. – Лейтенант?!

На зов командира явился лейтенант ГБ со смуглым кавказским лицом.

– Машины обыскать и сжечь. В темпе, давай, Швили. – Фамилия лейтенанта была Палавандишвили, но капитан, чтобы не ломать языка, обходился окончанием. Лейтенант пробовал качать права, но капитан его живо обломал: – Ты мне, Швили, не кочевряжься. Если есть мнения, то одно мое, а остальные неправильные.

Оставив машины пылать на просеке, спецназовцы углубились в лес. Пленник шагал в середине группы, бесцеремонно подгоняемый, когда руками, а когда и прикладом.

Едва до немецкого командования дошло, что в тылу действует диверсионная группа, оно приняло адекватные меры, бросив против спецназовцев полнокровный пехотный полк. Леса прочесывались квадрат за квадратом. К полудню прибыла зондер-команда СС, и вскоре спецгруппа была зажата с фронта, тыла и флангов. Трезво оценив создавшееся положение, командир решился принять бой. Но, сначала он созвал военный совет, состоявший из лейтенанта грузина и армейского старлея со значком парашютиста на груди. У разведчиков каждый имеет право высказаться. Это незыблемое правило соблюдается с чисто военным педантизмом.

– Надо с боем к своим пробиваться, – предложил старлей-парашютист. – Ударим внезапно всеми средствами.

– Я бы прэдлажил раздэлытса на мэлкые группы и дэйствоват по обстановкэ, – убеждал Палавандишвили. – Всэм отрядом не прарвемса. Ныкакых шансов нэт.

«И так, и сяк, труба, – думал капитан, слушая доводы подчиненных. – Ни единого шансика. Если уж в кольцо взяли, – амба! А они взяли. Умеют, сволочи, воевать по уму».

– Если хорошо ударим, – стоял на своем десантник, – то наши с той стороны, – он указал на восток, – выступят навстречу. Тогда…

«Эх, десантура, – размышлял капитан, упершись взглядом в скрещенные серебряные парашюты, – Мечтал, видать, на Мюнхен с парашютом сигать, а довелось по родной земле на животе ползать. Эка все обернулось… и плен нашему брату не светит. И думать нечего. Или немцы, или наши, а поставят к стенке, как пить дать…

– Принимаем бой, – решил капитан, выслушав мнения командиров отделений. – Покажем гадам, где раки зимуют.

Лицо Швили вытянулось, десантник только крепче сжал цивье пистолета-пулемета.

– Занять круговую оборону, – распорядился лысый ГэБист. – Покажем фрицам Кузькину мать.

Спецгруппа оказала отчаянное сопротивление карателям. Вопрос выжить не стоял. Ни прорваться, ни победить бойцы разведгруппы не рассчитывали, фантазеров среди них не было. Плен означал скорую расправу, а потому оставалось умереть, прихватив на тот свет максимальное количество врагов. Неравная битва длилась около получаса. Благодаря фактору внезапности спецназовцы получили некоторое превосходство. Немцы, опомнившись, подтянули резервы, прижав диверсантов к маленькой лесной речушке. Сражение вышло коротким, яростным и кровопролитным. Никто не просил пощады, и никто ее не давал.

Когда потекли последние минуты, дважды раненый капитан ГБ лично застрелил пленного немецкого штабиста. Гранаты к тому времени вышли. А когда был выпущен последний патрон, старлей-десантник повел спецназовцев в рукопашную. Очередь из автомата угодила в плечо капитану ГБ, он выронил «Маузер» и полетел вниз головой в реку. Старлей и еще трое бойцов схлестнулись с эсэсовцами. Через минуту все было кончено.

* * *

Пока диверсанты сражались и умирали, старшина и Соня, не смея даже вздохнуть, лежали среди прибрежных ив. Ничего другого им не оставалось. Немецкие голоса то накатывали, то отдалялись. Гитлеровцы тщательно прочесывали лес. Только к четырем пополудни фашисты убрались восвояси, и беглецы выбрались из убежища. Мокрые, замерзшие, с отекшими руками и ногами.

– Фух, пронесло, – старшина, в который раз прислушался. – Обсушиться бы. Уж больно мне малютка не нравится. Доктора ей надо.

К вечеру они набрели на довольно крупное село. Долго лежали у околицы, старшина не отрывался от бинокля.

– Кажись, тихо. – В конце концов решил он. – Ладно. Давай, так. Я пойду на разведку, а ты подожди тут. Может, обмундирование на провиант сменяю, еды принесу. А даст Бог, так и фельдшера какого найду. – Он поднялся во весь свой немалый рост. Оперся на винтовку, казавшуюся в сравнении с ним обрезом.

– Эх, – вздохнул старшина, – ноги в кровь стер. Ну, да не беда. Заживут. Пошел я, Соня. – С этими словами он побрел к селу, прихрамывая на левую ногу, и, как на костыль, опираясь на ружье. Соня осталась ждать, привалясь спиной к старой осине. Нинку она держала на коленях. Вечер выдался погожим, теплым, а картина раскинувшегося в долине села была до того мирной, что не верилось, будто совсем неподалеку свирепствует война, свистят пули, и льется кровь. За опушкой простирался луг, на котором спокойно паслись коровы. Дальше виднелись огороды, очерченные линией садов. Соломенные крыши прятались среди фруктовых деревьев. Украина – страна садов. Над крышами висело красноватое на закате солнце, отражавшееся в глади широкого озера, отчего село немного напоминало косу, протянувшуюся сквозь океан.

– Окунуться бы. – Тело было липким, под ногти забилась грязь. Волосы сбились уродливыми космами. Два дня кросса никому не проходят даром. «И разит от меня, наверное, как от козы». Проследив, как сделавшаяся совсем крохотной фигурка старшины исчезла за живыми изгородями, Соня сбросила верхнюю одежду, развесив сушиться на соседних ветках. А потом вернулась к Нинке, следовало заняться ребенком.

Тени становились все длиннее, в воздухе зазвенела мошкара. Комары заявились на ужин. Одежда просохла. Старшина не объявлялся. Ожидание утомило Соню еще хуже физической работы. Усталость последних дней взяла свое. Нинка, на коленях, затихла. «Вроде бы температура спала», – успела подумать Соня, прежде чем отключиться.

Ее разбудили отчаянные крики со стороны села. Сознание возвращалось по кускам. Мысли путались. Уши работали, а глаза еще нет. На коже выступила испарина. Проснувшись примерно наполовину, Соня обнаружила, что по-прежнему сидит под осиной. Тело казалось чужим, мышцы одеревенели и затекли.

– Господи, где я? – это было первым, что пришло в голову. Потом она посмотрела в долину. Село по-прежнему напоминало косу, только цвет океана из синего стал фиолетовым. Но, теперь не казалось мирным. Группа одетых в штатское мужчин волокла вдоль неровных штакетников человека в зеленой армейской униформе. Руки служивого были вывернуты кверху и крепко связаны. Соня, в ужасе, узнала старшину. Приглядевшись к мужикам, она у нескольких увидела обрезы. Кто они были, просто крестьяне, или какой-то, наспех сколоченный отряд самообороны, оставалось разве что гадать. Да это и не имело значения. Старшина угодил в беду, вот что было главным.

Он отчаянно упирался, а мужики не скупились на тумаки, пиная его, по чем попало. И он, и они кричали, но слова долетали на опушку обрывками. Комары и те жужжали громче. На околице старшине удалось вырваться. Все таки, он был силен, как бык. Оттолкнув ближайшего конвоира, боднув второго, и сбив по дороге еще двоих, старшина понесся к лесу. Матерясь на все лады, мужики припустили за беглецом. Глядя на старшину, Соня снова почувствовала себя участницей кошмара наяву. Бежать с заведенными за спину руками ему было чрезвычайно тяжело. Старшина ежесекундно рисковал потерять равновесие и грохнуться на землю. Но, этого не случилось. Более того, он далеко опередил преследователей. Покрыв половину расстояния, отделявшего его от опушки, где, словно истукан, торчала Соня, старшина неожиданно замедлил бег. Покачнулся из стороны в сторону, как бы в нерешительности, и, внезапно изменив направление, круто забрал в другую сторону. Преследователи встретили маневр новой серией воплей.

– Быстрее, ну же, быстрее! Давай, милый! – беззвучно шептала Соня. А потом бичом хлестнул выстрел. Старшину будто толкнули между лопаток. Он сделал с полдесятка судорожных скачков и растянулся ничком на пашне. Почти сразу вскочил, и зашагал, раскачиваясь, как пьяный. Снова ударил выстрел. Старшина упал. Он еще полз какое-то время, почему-то теперь к селу, похожий издали на раздавленного подошвой муравья, когда преследователи обступили его. Обрез выстрелил в третий раз.

Когда со старшины стягивали сапоги, Соня отвернулась, попятившись в заросли. До нее не сразу дошло, что она торчит во весь рост на опушке, и стоит мужикам с обрезами обернуться, как ее песенка будет спета. К счастью для Сони, они были заняты сапогами. Соня повалилась на землю. Подхватила Нинку и, обдирая колени, поползла в чащу леса.

* * *

Она шла до полуночи, не выбирая дороги и, очевидно, давно заблудившись. Человеку свойственно бродить по кругу, принимая во внимание тот факт, что одна нога на самую малость короче другой. Когда последние силы растаяли, Соня улеглась в мох. Котелок, спички и остатки продуктов остались на злополучной опушке. Фляжку она обронила в лесу. С гибелью старшины она утратила не только надежду выбраться к своим, но и вообще, последнюю надежду. Вокруг не было ни души.

Под утро ее разбудили холод и гул ожесточенной канонады. Пальба доносилась с востока. Ухало довольно громко, но лес скрадывал звуки, как качественная промокашка влагу.

Соня поднялась с превеликим трудом, двигаясь, как сомнамбула. Подняла Нинку и, не глядя ни по сторонам, пошла неведомо куда, лишь бы не сидеть на месте.

После обеда деревья расступились, открыв обширную пустошь. Тусклое закатное солнце еле пробивалось сквозь подымавшиеся от земли жирные, насыщенные копотью шлейфы. По перепаханному гусеницами и воронками полю ползали стальные коробки, выкрашенные в хаки двух разных оттенков. Время от времени они изрыгали пламя, укутываясь пороховым угаром. Коробок было необычайно много. Некоторые из них горели, некоторые валялись кверху траками. Ничего подобного Соне никогда не доводилось видеть. Ничего подобного никогда ранее не случалось. Грандиозное встречное танковое сражение в окрестностях Ровно,[12] свидетелем которого невольно стала несчастная Соня, до сих пор не имеет аналогов в истории.

* * *

Ранним утром она услыхала вдалеке шум, издаваемый марширующими войсками. Он напоминал рокот прибоя. И все же это были люди. Соня устремилась к ним. Она шла довольно долго, пока не очутилась на дороге.

По разбитому тракту сплошным потоком шли немецкие войска. Пехота, бесконечными, серыми колоннами, держалась правее. Танки и автомобили двигались слева. Пыль стояла столбом. Наверное, нечто подобное наблюдали наши пращуры, свидетели вторжения монголов.

Соня поплелась вдоль обочины, оглушенная топотом тысяч сапог. Никто не обращал на нее внимания, и постепенно ее охватило удивительное ощущение, будто все творящееся наяву, на самом деле происходит за гранью реальности. Обочина представилась ей бесконечным морским берегом, а войска разгулявшимся под вечер прибоем. На море Соне побывать не довелось, но она видела его в кино.

– У фрау неприятности? Могу ли я предложить помощь? – Соня вздрогнула, когда чья-то твердая рука придержала ее за локоть. Говорили по-русски, но, с сильнейшим акцентом. Обернувшись, она увидела немецкого офицера в светло-серой полевой форме. «Вот и все», – подумала Соня. Ярко голубые глаза из-под кепи смотрели дружелюбно и свидетельствовали об обратном:

– Фрау нуждается в помощи?

Трое попутчиков офицера дожидались в открытой армейской машине, выкрашенной причудливой маскировкой. «Будь, что будет», – решила Соня, протягивая Нинку офицеру:

– Моя дочка. Нина. Она умирает. «Что ты творишь?! Сейчас он разобьет ей голову о пятнистый борт своей машины. Это же фашист!»

Офицер сдернул с руки перчатку. Коснулся потного лобика Нины. Его лицо выразило понимание.

– Mein Got…

– Она горит. – Соня покачнулась от усталости и волнения.

– Попрошу фрау со мной. Нужен доктор. Госпиталь. Schnell. – Офицер взял Соню под локоть, и помог взобраться на подножку.

* * *

К концу июня группа армии «Центр» отсекла одиннадцать дивизий Западного фронта на Белостокском выступе. Командование фронта поплатилось за разгром головами, но положения это не выправило. В августе разгорелись небывало кровопролитные бои под Ельней. Потери Красной армии оказались чудовищны и напрасны. Враг, вместо Москвы, ударил на Киев. В боях под Ельней, кстати сказать, сложил голову отец Сергея Украинского.

На юге события складывались не менее драматично. В районе Луцка произошло невиданное танковое сражение. Советские танки вводились в бой прямо с марша, обеспечение снарядами и топливом оставляло желать лучшего. В результате более трех тысяч советских танков остались гореть на полях Волыни, а немецкие танковые клинья вышли к Кировограду и Умани. Вскоре все правобережье от Черкасс до Херсона оказалось в руках гитлеровцев. Одиннадцатого немцы подошли к Киеву со стороны Бучи и Гостомеля, но наткнулись на отчаянное сопротивление советских войск, засевших в Киевском УРе.[13]

Дзоты на краю соснового леса над широкой долиной Ирпеня – немые свидетели тех боев. Стоит выехать в те места, и немного побродить среди сосен, как вы обязательно на них наткнетесь. Исковерканные прутья арматуры тронуты ржавчиной, но бетон так же крепок, как в сорок первом. А вот окопы давно обвалились, и похожи на старые шрамы, затянувшиеся, но не исчезнувшие совсем. Они тоже там.

Киевский гарнизон, курсанты и ополченцы встали насмерть на рубежах города. Жестокие бои шли в Голосеевском лесу, Жулянах, и урочище Пирогово. Когда стало очевидным, что штурм проваливается, наступающие на Москву части были срочно переброшены под Киев. Пять советских армий очутились в котле.

В ноябре германская первая танковая армия захватила Сталино, а затем и Ростов. На севере группа армий «Центр» на расстояние выстрела подошла к Москве. Завязались упорные бои за столицу Советского Союза.

* * *

Ничего этого Соня не знала, очутившись в Смеле, где немцы разместили один из многочисленных полевых госпиталей. Голубоглазый Зигфрид, оказавшийся начальником штаба германского танкового батальона, договорился с главным врачом, и Нинку определили в палату. Добиться этого было не просто – под Киевом разгорелись бои, и раненые поступали непрерывным потоком. На третий день пребывания в госпитале танковый полк Зигфрида выступил на юг.

– Перебрасывают в Крым, – улыбнулся Зигфрид, заскочивший на минуту попрощаться. – Ливадия, Коктебель, Ласточкино гнездо.

Соня не знала, что сказать. Вражеские сапоги топтали родную землю, и Зигфрид был в тех же сапогах. С другой стороны, не повстречай она его, Нинки уже не было бы на свете.

Пожелав Соне удачи и потрепав малышку по щеке, Зигфрид покинул палату и навсегда ушел из жизни Сони и Нины Шаровых, как до того из нее ушел старшина. Один был простым русским солдатом, нахлебавшимся от родной власти, второй германским офицером с важной приставкой «фон» в фамилии. Соня запомнила обоих.

С первого дня пребывания русской девочки в госпитале медперсонал нещадно гнал оттуда Соню. Женщину выпихивали во двор, на нее сыпалась нецензурная брань, но она упорно возвращалась. Деваться ей было некуда, да и оставить дочку она не могла. Промаявшись день, где попало, Соня на ночь пробиралась в палату. В начале июля она взялась стирать солдатское тряпье, драить полы коридоров и палат. В конце концов, главврач, почесав седой затылок, махнул рукой.

В сентябре госпиталь перебрался в Киев. Нинка к тому времени выздоровела. Врачи и медсестры привыкли к Соне. Ей даже выделили каморку при госпитале, большего Соне не требовалось. Не все же рождены подпольщиками.

Киев встретил гитлеровцев напряженно. Без хлеба-соли, но и без гранат. Власть переменилась даже как-то буднично.

В декабре Соня, освоив немецкий, приступила к обязанностям медсестры. Клятва Гиппократа не предусматривает разделения пациентов на красных или красно-коричневых. О прочем она старалась не думать.

* * *

К январю сорок второго линия фронта протянулась с севера на восток, через европейскую часть СССР. От блокированного Ленинграда до устья Дона, впадающего в Азовское море. В середине рождественской недели года советские войска перешли в наступление по всему колоссальному фронту. Под Вязьмой завязались кровопролитные бои.

Григорий Шаров дрался в небе над Харьковом. Вместо ЛАГГА он получил более мощный и живучий «Ла-5».[14] Эскадрилья Шарова билась с исключительным мужеством, но битву за Харьков Красная армия проиграла.

Весной началось хорошо подготовленное немецкое контрнаступление. В Крыму разразилась катастрофа, закончившаяся падением Севастополя. Юго-Западный фронт рухнул. Немцы прорвались на Кавказ. Часть местного населения осталась верна Советской власти, часть встретила немцев, как избавителей от коммунистического гнета. В конце лета завязались бои в предгорьях Большого Кавказского хребта. А, чуть позже за Сталинград. Там сразу сложилась критическая обстановка. 28 июля был подписан печально известный приказ № 227 «Ни шагу назад», узаконивший штрафные батальоны, заградотряды НКВД и массовые расстрелы на месте.

В последних числах ноября советские войска окружили под Сталинградом шестую армию генерал-полковника Паулюса. Гитлер неистовствовал. Рейхсмаршал Геринг клялся обеспечить снабжение группировки с воздуха. В небе развернулись яростные воздушные бои.

Истребители Героя Советского Союза подполковника Шарова сражались насмерть, чтобы не допустить авиатранспорты к городу. В канун Нового 43-го года Шаров был сбит над Калачом на Дону, покинул пылающую машину, и вскоре вернулся в строй. Первого февраля группа из двадцати советских «Ла-5» столкнулась с «Мессершмидтами». Снаряды германской авиационной пушки навылет прошили фюзеляж «Лавочкина», ранив Шарова под лопатку. Подполковник вышел из боя, дотянул до линии фронта и чудом посадил самолет.

В госпитале у него появилось время. Даже больше, чем ему бы хотелось. Как это часто случается после ранения, волной нахлынули воспоминания. Словно боль после выхода из наркоза. Не то, чтобы он раньше не думал о семье. Но, в горячке боев переносить гнетущую неизвестность было легче. Он каждый миг рисковал жизнью, терял друзей и убивал врагов. Это служило своеобразным противоядием. Теперь Шаров наверстал упущенное. За неимением ответов вопросы грызли его поедом, он чувствовал, что сходит с ума.

Едва начав ходить, он попытался разыскать семью. Что либо узнать было практически невозможно. Полтора года войны перекроили до неузнаваемости границы, оторвав миллионы от родных очагов. На фоне всеобщего горя личное казалось каплей в море, но, именно эта капля жалила в самое сердце.

Вернувшись в полк в конце весны, Шаров продолжил безуспешные поиски. Тем временем, близилась Курская битва. Авиаполк прибыл под Харьков, от которого до Киева меньше часа лету.

Впрочем, Соне Шаровой, пожалуй, не следовало радоваться этому обстоятельству. Ее судьба ныне была неразрывно связана с оккупантами. Соня, бывало, долго не могла уснуть, прислушиваясь к сонному бормотанию Нинки, и раздумывая о том, каково оно, ее будущее? Истинное обличье арийцев открылось Соне еще в сорок первом. Народная поговорка гласит, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Впрочем, порой случается и так, что чем меньше видишь, тем лучше спишь. Но, Соня своими ушами слышала многоголосый вой, несшийся из глубоких балок Бабьего Яра над верхушками Кирилловского сада. Госпиталь располагался на Лукьяновке, а квартира неподалеку, в двух шагах. Леденящие кровь крики и пальба с тех пор карябались в окна каждую ночь, как бы Соня их не закупоривала, вопреки ставням и пробкам в ушах. Люди давно погибли, а их стоны звучали в голове, словно проклятый яр жил там кошмарной, совершенно не зависимой от нее жизнью. Впрочем, пулеметные очереди не стихали. Военнопленные отфильтровывались в Сырецком концлагере и ликвидировались без сантиментов в яру. Благо, он чрезвычайно вместителен. Никаких конвенций касательно пленных ни гитлеровцы, ни сталинисты не признавали, и жизнь человека на оккупированных территориях не стоила ломаного гроша.

«Я предала Родину ради нее, – твердила Соня, отбрасывая шелковистый локон со лба спящего ребенка. – Если бы не немцы, моя Ниночка умерла». Впрочем, Соня не тешила себя иллюзиями насчет способности коммунистов входить в чье-либо положение, а уж тем более разводить нюни. Штамп «предатель Родины» был фактически гарантирован, а это значило, что мосты сожжены, и теперь ее путь с Вермахтом. Победа германского оружия означала жизнь, поражение неминуемую расплату.

* * *

На рассвете пятого июля началось грандиозное сражение на Курской дуге. Немцы впервые массово применили тяжелые танки «Тигр» и «Пантера». Битва сразу приняла необычайно ожесточенный характер. Когда германское наступление выдохлось, навстречу гитлеровскому бронированному кулаку двинулись две танковые армии Резервного фронта. Чудовищное столкновение произошло около деревни Прохоровка, сделав ее известной на весь мир. В воздухе тоже было жарко. Новейшие истребители «Фокке-Вульф-190» сражались с советскими «Яками» и «Лавочкиными». Около четырех тысяч германских самолетов остались гореть на земле. Потери советской авиации были не менее впечатляющи.

К осени фашисты отошли за Днепр. Четвертого ноября войска Первого Украинского фронта, форсировав Днепр у Лютежа, вышли к протянутой через лес трамвайной линии Киев-Пуща-Водица.

Пятого ноября с утра небо затянула сплошная облачность, похожая на ковер во время очистки снегом. Тучи висели так низко, что, казалось, задевали крыши. Влажность была как в тропиках, только без присущего экватору тепла. Ветер пробирал до костей. Разбитые танками и самоходками дороги превратились в непролазное месиво.

– В такую погоду все плохо, – бурчал Шаров, карабкаясь в кабину «Лавочкина». Борт истребителя украшали тридцать две красные звездочки, по количеству сбитых самолетов. Когда подполковник захлопывал колпак фонаря, медали на груди мелодично зазвенели. Шаров взял за правило летать на задания с наградами, а их за два года накопилось порядочно, отчего мундир напоминал иконостас.

Над Лютежем к истребителям присоединились штурмовики. Самолеты легли на боевой курс. Пронеслись над Святошино. Внизу показался прямой, будто весло, Брест-Литовский тракт, ведущий в самое сердце Киева, как гигантская транспортная аорта.

Через минуту Шаров разглядел сигнальные ракеты, которыми танкисты полковника Шутова обозначили передний край. «Илы» с ревом устремились в атаку, сбрасывая реактивные фугасы на парк политехнического института, где засели гитлеровцы. Истребители держались выше, готовые отразить нападение с воздуха. «Мессершмидты» не заставили долго ждать.

* * *

Пока части Вермахта ценой неимоверных усилий сдерживали рвущиеся к центру танки, тылы эвакуировались в неразберихе.

Соня Шарова, старшая медсестра хирургического отделения городской больницы, ранее трудившаяся в немецком госпитале, не находила себе места. В который раз выглянув из окна, Соня обнаружила забитый грузовиками двор. Солдаты без передышки грузили ящики. Накрапывал дождь. Воздух вибрировал от непрерывной канонады. Бой, разгоревшийся накануне на окраинах, неумолимо перемещался к центру. Минувшей ночью ухало так, что проснувшаяся Нинка разрыдалась. Соня только вернулась с дежурства, и успокаивала дочурку, как могла. Потом, под аккомпанемент ураганной артподготовки взвыли тысячи сирен. Это было так страшно, что у Сони подкосились ноги, и она позабыла даже о Нинке. Советские танки наступали при включенных прожекторах – вариант «психической» атаки в эру бензина и пороха.

По слухам, к утру красные заняли хутор Нивки и Куреневку.

– Конец гансам, – сказал сосед по подъезду, пристально глядя на Соню. Видимо, его интересовала ее реакция. В ответ она нацепила самую непроницаемую маску, какую только могла. Выбор был: эвакуироваться с немцами или оставаться в городе, уповая на то, что повезет. Город большой, в нем недолго затеряться. Тем более, что работала она не в Гестапо.

В последние дни Соня много думала о Шарове. Она каким-то образом знала, что муж жив, вопреки двум годам войны. Никаких фактов, естественно, не было, но это не сказывалось на уверенности.

Раненые с позиций поступали сплошным потоком. Соня валилась с ног. Ближе к обеду настал конец. Выстрелы трещали под окнами. Поток раненых иссяк. Видимо, их некому стало носить с передовой, а может, и сама передовая исчезла.

Охрана госпиталя разбежалась. Во дворе, уткнувшись в забор, стоял тупорылый немецкий грузовик. Штурмовики со звездами на плоскостях, утюжили западный скат бульвара Шевченко. Немецкие войска, отстреливаясь, отступали по Красноармейской на юг, к Корчеватому.

Отбросив сомнения, Соня бегом пересекла бульвар. С запада, фыркая дизелями, поднималась колонна «Тридцать четверок». Втяув голову в плечи и держась стен, она побежала домой, на Лукьяновку.

* * *

Ранним утром шестого ноября генерал армии Ватутин доложил в ставку ВГК об освобождении Матери городов русских. Москва отвечала артиллерийским салютом.

Через неделю Соня Шарова была арестована офицерами контрразведки СМЕРШ, и вскоре очутилась в прокуренном кабинете. Лысый, как колено, главный майор ГБ, отдуваясь, приступил к допросу. Хотя было прохладно, майор потел, время от времени промокая влагу видавшим виды носовым платком. Лицо следователя казалось знакомым на том уровне памяти, который принято связывать с наваждениями. Обстоятельства мешали собраться с мыслями. Плешивая голова уводила воспоминания по ложному следу, в довоенный Ленинград. Соня с мужем сидела в кинотеатре, тысячу и один раз пересматривая советский бестселлер, от которого Шаров был без ума. Соне больше нравились пирожные в фойе, пропитанные лимонным сиропом. Но, так или иначе, теперь чертов «Григорий Котовский» сбивал с толку, и не давал сосредоточиться.

Пока Соня грезила, главный майор, пошелестев страницами из скоросшивателя, строго поинтересовался, как она докатилась до дна. Соня, встрепенувшись, взялась за историю двухлетней давности о том, как их городок разбомбили в ночь на двадцать второе, как она бежала через леса среди всеобщего бегства, и как ее малютка заболела.

– Значит, пошли на службу осознанно и добровольно, – констатировал главный майор. – Так и запишем… – и одарил Соню ничего не выражающим взглядом. Соня разрыдалась. На майора слезы не подействовали. Он давно приобрел иммунитет. – Плакать раньше надо было. До того, как в фашистские подстилки записалась.

Соня пробовала возразить, и даже доказать, что не ее перевязки и инъекции привели гитлеровцев на Волгу. Это было ошибкой, впрочем, ничего не меняющей.

– Грамотная? – полюбопытствовал майор. – Учтем. – Он неожиданно вскочил: – Ты, б-дь, фашистов выхаживала, чтобы они потом наших стреляли! А теперь еще и буром прешь! Ну, будет тебе, б-дь, бур!

– Я, товарищ следователь, – оправдывалась Соня, – в госпитале у доктора Мельниченко работала…

– У кого? – прищурился майор. Соня, спеша и оттого сбиваясь, выложила бывшую святой правдой историю.

Осенью сорок второго началась массовая депортация населения на принудительные работы в Германию. Гитлер планировал вывезти около полумиллиона одних молодых женщин. Девушками, понятно, затея не ограничивалась. Дела, правда, продвигались туго, население игнорировало повестки, уклонистов ловили и силком впихивали в вагоны. Немцы прозвали операцию «Охотой за черепами». Путь ост-арбайтерам предстоял неблизкий и очень опасный. Его выносили не все. Выживших ожидала каторга за миску баланды.

Пока Соня рассказывала, как она, будучи медсестрой у доктора Мельниченко, строчила справки о трудовой непригодности, о всевозможных липовых инвалидностях и выдуманных травмах, с тем, чтобы уберечь молодежь от фашистской неволи, майор тер нос, промокал лысину, и, в свою очередь силился вспомнить, где же подследственную видел. О том, что они когда-то встречались, говорили его опыт и наметанный глаз. У хорошего опера фотографическая память на лица, а главный майор полагал себя опером весьма и весьма незаурядным. Но сколько он не тужился, все было напрасно. Столько лиц промелькнуло перед глазами, никакой памяти не хватит. Начав войну под Раввой-Русской, на границе, он вместе с армией проделал чудовищно тяжелый путь. Сначала сдавал города, один за другим, пятясь на восток, потом медленно полз вспять, на запад.

– И я во всем этом доктору помогала, – донеслось до него через стол. Майор приподнял бровь. Подследственная утерла слезу.

– Доктора Мельниченко фашисты повесили. – Отчего не повесили вас?

– Он… он… – Соня закрыла лицо руками. Майор, продув мундштук, закурил папиросу, подумав о семье, около полугода, как обнаружившейся в Челябинске. Жена и сынишка эвакуировались вместе с семьями других сотрудников НКВД. В пути эшелон бомбили, пассажиры прыгали с насыпи и прятались по кустам. В Восточной Сибири жене майора довелось хлебнуть лиха. Жить пришлось в скудно отапливаемом бараке, вкалывая на Челябинском танковом в три смены. Выходные, возвращенные было народу в канун войны, с ее началом отменили. Оборудование стояло буквально в чистом поле. Сначала смонтировали технологические линии, а уж потом занялись стенами и крышей.

Продовольственная карточка не так утоляла голод, как позволяла держаться на плаву, со скрипом сводя концы с концами. Жена майора записалась в доноры, а паек отдавала малолетнему Борьке. Пока не упала в обморок у станка. Зимой она заработала пневмонию и, только чудом выкарабкалась.

Навестить семью майор не смог, а вот аттестат перевел, в данной ситуации оказавшийся тем самым кругом из пробки, которого при кораблекрушении хватает не всем. С аттестатом жизнь приобрела несколько иной оттенок. А когда он выхлопотал жене с сынишкой жилье, стало вообще терпимо.

Но, как не хлебнула жена майора, испытания оккупацией ей проходить не пришлось. В отличие от Сони. Потому одна его и выдержала, а вторая нет.

* * *

В канун нового сорок четвертого года Соня Шарова получила десять лет лагерей по приговору спецколлегии облсуда, именуемой также Особым совещанием, изобретение которого есть безусловное коммунистическое ноу-хау.[15]

В январе разыгралось кровопролитное Корсунь-шевченковское сражение, и заснеженные равнины Правобережья оказались устланы телами павших солдат и грудами развороченной бронетехники. Война решительно обернулась вспять. В феврале советские войска взяли Ровно и Луцк.

Полковник Шаров и его истребители дрались с истребителями Четвертого воздушного флота Люфтваффе. Места были знакомыми, тут довелось начинать войну. Шаров часто думал о Соне. Но, она исчезла, как изображение с экрана, не оставив ни следа, ни зацепки. Мысли о ней приносили боль, почти не притупившуюся со временем.

Состояние Шарова не было секретом для Вики Семеновской, его фронтовой «жены». Капитан медицинской службы Семеновская прибыла в авиаполк еще накануне битвы на Курской Дуге. Она была жгучей брюнеткой с привлекательной фигурой и толковой головой. При виде доктора летчики облизывались, как коты на сметану, но Вика была недоступна, положив глаз на командира. Его историю она, конечно же, знала. Ну, и что с того, таких были тысячи. На первых порах он даже не глядел в ее сторону, но, вода, говорят, точит камень. В особенности, если внутри «камня» такая звенящая пустота, какую ни заполнить спиртом и пустыми надеждами, а безвестность, поглотившая семью, очень похожа на небытие.

* * *

Армия с боями продвигалась на запад, освобождая от фашистов города, села и веси. А за армией, в виде титанического невода, шли части МГБ. Ловись рыбка большая и маленькая. И рыбка, конечно, ловилась, причем целыми косяками, и чем дальше, тем больше. В Восточную Сибирь, на бескрайний Север потянулись теплушки под конвоем. Их пассажиров ждал ненасытный Гулаг, попасть в который гораздо проще, чем вырваться.

В вагонзаке Соня пересекла лежащую в руинах страну. Этап насчитывал полтысячи человек. Камеры красноярской пересыльной тюрьмы и без него оказались забиты, как вагоны метро в час пик. Люди попадались разные. Хватало и зажиточных с виду, пригнанных, очевидно, с Запада. Блатные, эта «белая косточка» лагерей, безнаказанно шерстили «предателей», добывая себе на чифирь и водку, а тюремному начальству дорогие импортные шмотки.

Пересыльная тюрьма работала по принципу гигантского насоса, проглатывая арестантов, чтоб протолкнуть на дальние пересылки согласно каким-то неведомым, под грифом «Секретно» планам. В этих мутных разношерстных потоках было запросто затеряться и пропасть. Что и произошло с Соней. Она сгинула навсегда.

* * *

Нинку определили в детдом, и она росла там, ничем не отличаясь от тысяч других мальчиков и девочек, оставленных войной без родителей.

Летом сорок четвертого Шаров был сбит над польским городом Сандомир, благополучно посадил самолет на брюхо, но, был накрыт артиллерией гитлеровцев. Поле прилегало к переднему краю.

Пока он лежал в госпитале, советские войска перевалили Карпаты, заняв Румынию и Болгарию, Прибалтику и Белград, осадили Будапешт и угрожали Восточной Пруссии.

Когда в январе сорок пятого полковник Шаров вернулся в строй, воздушные сражения развернулись в небе Германии. Немцы применили новейшие реактивные истребители, но ничто уже не могло спасти «тысячелетний» рейх. Война в Европе подошла к завершению.

* * *

Поздней весной сорок пятого Нина Шарова переболела свинкой. Болезнь протекала тяжело, с медикаментами обстояло не густо, рацион был убогим, а девочка сильно истощена. Только к июлю Нина пошла на поправку. Летом детей вывезли в пригород, на оздоровление.

В августе американцы, впервые в мировой истории применив ядерное оружие, стерли с лица земли Хиросиму и Нагасаки.

Шаров с Викой прибыли в Москву. Полковника перевели в резерв. Вика Семеновская, уволившись в запас, устроилась на работу в поликлинику. Они поселились на Садовом кольце, у ее родственников. Шаров изнывал от бездействия. Чтобы не сидеть в четырех стенах, он уходил из квартиры с Викой, провожал бывшую фронтовую, ныне гражданскую жену на службу, а затем бродил по городу. Дни стояли погожие, хоть, потихоньку, холодало.

В канун нового сорок шестого года Шаров получил назначение в Прикарпатский военный округ. Вика, как настоящая жена, последовала за ним на Украину. Впрочем, переезд ее не обрадовал.

– Надо было в Академию проситься, – они сидели в купе. Вагон покачивался на ходу, как шхуна. Время было к вечеру.

– Без лапы? – Шаров вооружился щипцами, чтобы отломить кусок от слитка сахарина, похожего на небольшой сталактит. – Тебе положить?

– Великовский без лапы обошелся. – Вика жестом отклонила предложение.

– Великовский без мыла в задницу залезет. А я пас. Извини.

– Просто ему на семью не наплевать!

Шаров пожал плечами, и, подумав о Соне, принялся вращать ложкой в стакане. Кусок сахарина болтался на дне, растворимый, как кремень.

– Мало по гарнизонам намотались? – Вика извлекла из дорожной сумки кольцо настоящей домашней колбасы. Ее запах кружил голову. Шаров потер руки, решив, что не время ссориться. Потянулся за беленькой.

– Будет тебе. И так, считай, повезло. Кругом сокращения… Командармы корпусами командуют. Комбриги полками. И еще спасибо говорят. Я ни чем не лучше других. Это еще благо, что не в отставку…

– Зря ты себя недооцениваешь. – Вика поджала губы. – Окружающие чувствуют это. И катаются на тебе.

– Брось.

– Сиди теперь в Черновцах.

– А что в них плохого?

– На себя плевать, так хоть обо мне бы подумал! О моей диссертации, в конце то концов. – Вика писала диссертацию, рассчитывая защититься в грядущем году. Не то, что бы Шарову была безразлична будущая ученая степень гражданской жены. Но, он все чаще думал о Соне.

– Не стоило ради меня идти на такие жертвы. Осталась бы в Москве…

– И это твоя благодарность?! За все эти годы?! Мало того, что ты меня в дурацкое положение ставишь… – это был «больной» вопрос для обоих. Эра фронтовых жен канула вместе с войной. Статус надо было менять. Или расставаться. Вика последнего не хотела. Шаров толком не знал. Домашняя колбаса осталась не тронутой в окружении стаканов. Шаров зажмурился, прислушиваясь к стуку колес.

* * *

Поздней весной сорок шестого года Вика Семеновская забеременела.

«Значит, так тому и быть», – решил Шаров, и судьба, словно в насмешку, впервые принесла весточку о Соне.

В первых числах июня Шаров был вызван к комдиву. Они были старыми приятелями, еще с Курской Дуги.

– В общем так, Гриша, – не стал тянуть резину комдив. – Мы люди военные. Прямые. Есть информация, – пытливый взгляд из-под кустистых бровей, – о твоей Соне.

Шаров задохнулся в глубоком трофейном кресле.

– О Соне?! Что ж ты молчишь?!

– А ты погоди радоваться.

– Не понял? – осекся Шаров. – Жива?

– Жива-то жива, Гриша. Но… – и комдив выложил историю ее падения и последовавшей затем расплаты.

– Как, пособница?!

– А вот так, Гриша. – Комдив выудил из-под стола графин, наполнил граненые стаканы до краев. – На-ка, выпей.

Шаров проглотил водку, показавшуюся сгоряча водой.

– Тут такое дело, – подался вперед комдив. – Информация из особого отдела армии пришла. Свояк там сидит. Мы с ним так определились, чтоб эту беду в папку, и под сукно. Понял меня?

Шаров опустил глаза.

– Ты, вроде, с женщиной проживаешь?

Шаров густо покраснел.

– Ну так и женись, понял? Военврач. Награды правительственные. – Генерал хлопнул Шарова по плечу. – Женись, давай, и точка. А то развел в полку, черт знает что…

– А о дочке моей есть у твоего особиста сведения? – спросил Шаров хрипло. В горле пересохло. Генерал смерил его взглядом.

– Давай еще выпьем.

– Это не ответ, Ваня.

– Не ответ, – согласился генерал, и потер загривок. – Жива твоя Нинка. Но, я б тебе не советовал…

– Где она? – перебил Шаров.

– В детском доме, где еще… – генерал протянул сложенный пополам лист бумаги. – Вот адрес. Заранее выписал. А насчет женитьбы – я серьезно.

– Я, вроде, женат, – проговорил Шаров мрачно.

– Была война, – делая ударение на каждом слове, проговорил комдив. – Понял, да? Люди погибали. Пропадали без вести, без счета. Ты понял меня?!

Шаров сунул бумажку с адресом в карман. Генерал, проследив за его движениями, вздохнул понимающе и невесело.

– Тут из Академии разнарядка пришла. Два места на дивизию. Сам понимаешь, самых из самых, приказано… Я сразу тебя наметил. Так что, ты взвесь хорошенько. На трезвую голову. А то ведь как получается, можно одну запись в личное дело сделать, а можно другую. Тебе выбирать…

В середине лета Григорий и Вика расписались. Новоиспеченная супруга предпочла оставить девичью фамилию. Шаров возражать не стал. Свадьбу отметили по-домашнему, в узком кругу. Приглашенный в качестве почетного гостя комдив порадовал молодых «царским» подарком:

– Сдавай, Григорий, полк. В Москву поедешь. В Академию. Вот как.

Перед самым отъездом Шаров выхлопотал командировку в Киев. Так, по крайней мере, гласила надпись в проездных документах. Вика хотела составить ему компанию, но полковник решительно отказал, вследствие чего они потом долго не разговаривали. Чем занимался в Киеве Шаров, не задержавшись в штабе округа и получаса, в точности неизвестно. Вернувшись в Черновцы мрачнее тучи, он без проблем сдал полк, распрощался с сослуживцами и отбыл с супругой в Москву. Учиться в академии имени Фрунзе.

Викин животик, заметно округлившийся, выпирал из-под летнего платья. Вика была довольна, в Москве у нее было полно подруг среди медиков. Да и вообще, в столице рожать спокойнее. Шаров держался подчеркнуто ласково, хоть и ходил, как в воду опущенный. Вика его не донимала. Вика прикидывалась слепой.

* * *

В сорок седьмом Нина Шарова пошла в первый класс. Григорий как раз готовился к выпускным экзаменам. Академический курс он проходил ускоренно, и, вышло так, что первые Нинкины уроки совпали с его экзаменами. По времени, но не по месту. Жили они все равно, что в разных измерениях, будто в двух противоположных уголках вселенной, разделенных миллиардами парсеков. И не могли пересечься.

Окончив Академию, Шаров привинтил на мундир белый академический ромб со звездой и отправился служить в Белоруссию, в штаб Западного военного округа. Выхлопотал квартиру в центре Минска и зажил более или менее сносно, в относительном достатке и комфорте, какие большинству граждан страны-победительницы и во сне не могли присниться. Не самый маленький служебный оклад и внушающий уважение продпаек оградили его семью от разразившегося вскоре голода. Люди снова умирали прямо на улицах, как было некогда в коллективизацию. Но, Шаровы жили на острове посреди океана слез. А по берегу шел забор.

Служба потекла размеренно, без былых довоенных авралов, замешанных на милитаристских психозах ala: Окропим весь мир красненьким. Шаров ходил в штаб и обратно, Вика с удовольствием осваивала профессию домохозяйки. Кто сказал, что она этого не заслужила? Излишки провианта выменивались Викой на одежду у, говоря по-советски, субъектов «черного» рынка. Когда в желудке переваривается мясо, можно подумать о моде. Модные устремления госпожи Семеновской причудливо уживались с натуральным обменом, свойственным шалашам неандертальцев. Вику это не смущало, а новые кофточки, пальтишки и сапожки не наводили на мысли о беде, постигшей миллионы соотечественников. В самые критические периоды Шаров отослал пару переводов в Киев, и это было все, на что он сподобился. Внутренний цензор, который, как правило, привередливей внешнего, не дремал. «Добиваешься, чтобы вопросы пошли?» Он даже заготовил, на всякий случай, историю о дочери павшего смертью храбрых товарища, которую, мол, поклялся поддерживать. Трогательная по сути сказка была не готова выдержать мало-мальски серьезную проверку МГБ, но Шаров надеялся, что до этого не дойдет. Пару раз полковник порывался переговорить с женой об удочерении Нинки, но, в конце концов, похоронил идею в душе рядом с могилой, принявшей память о Соне. Теперь душа напоминала кладбище, которое Шаров окроплял водкой. Вика предпочитала не вмешиваться. К чему досаждать человеку, который и без того на пути к правильным выводам. Чтобы потом быть крайней? В общем, она была мудрой женщиной.

* * *

Некий внутрисоветский либерализм, навеянный освободительным походом в Европу, после войны быстро пошел на спад. Сажать стали даже гуще, чем прежде. Болтовню о побежденных, живущих много лучше освободителей, следовало немедленно прекратить.

В 53-м скончался Сталин, и Берия выпустил на волю уголовников. Страну захлестнул вал кровавых преступлений, но, чего не сделаешь для введения чрезвычайного положения. Вскоре, правда, Берия был отстранен, арестован и расстрелян, но объявленная им амнистия понаделала много бед. Судьба слепа, и, когда тыкает перстом, то, скорее, стреляет по площадям. В феврале 54-го грабители подкараулили Вику Семеновскую в парадном, и она рассталась с шапкой, шубой и жизнью, потому что кому-то из урок не терпелось махнуть заточкой. После похорон Шаров «сел на пробку», как сухогруз на мель. Чтобы присматривать за шестилетним Владленчиком, довелось нанять домработницу.

* * *

В октябре пятьдесят седьмого маршала Жукова поперли со всех постов. В армии начались сокращения.[16] Угодил «под топор» и Шаров, приказ об увольнении в запас подоспел аккурат на день рождения. Для полковника, дожидавшегося генеральских лампасов, это стало катастрофой. Предстояло обустраиваться на гражданке, разыскивая новые точки опоры, а он их не видел, и не хотел искать. Ни на авиационном заводе, ни в ГВФ, у него с первых же дней не заладилось. Покойная Вика наверняка бы сказала, что, поскольку он нацепил маску «обижен на всех», то и отношение окружающих соответственное. Впрочем, окружающие были ему до лампочки, а жизнь превратилась в интервалы между запоями, и чем короче они становились, тем лучше чувствовал себя полковник.

В шестьдесят первом Гагарин полетел в космос. Шаров забрал Владлена из школы, определив в Суворовское училище. Идея лишить пацана детства родилась в редкую минуту протрезвления. Детство детством, а будущее, очевидно важнее. Военное училище не худший выбор в стране победившего милитаризма, а казарменное положение сопоставимо с домом, где зрелище ежевечернего отцовского пьянства наступает с регулярностью программы «Время». Раскаяние, случающееся после попоек, протекает особо остро. В общем, Шаров принял правильное решение.

Четырнадцатилетнему Владлену не хотелось одевать сапоги. Мальчишке нравилась геология, тем более, что уже пошла подыматься волна, которой к середине шестидесятых было суждено вознести эту нелегкую и далекую от романтики профессию на совершенно иной качественный уровень, подарив слегка отогретой Хрущевской Оттепелью стране образ бородатого, пропахшего костром добряка в штормовке и с неразлучной гитарой. Честного советского работника, но, еще, самую малость, и бунтаря, впрочем, не совсем ясно, против чего. Как бы там ни было, Геолог казался много привлекательней пограничника с овчаркой или сталевара за партой вечерней школы, и им многие заболели. Возникновение Геолога пришлось тем более кстати, следовало достраивать БАМ, возводившийся при Сталине стараниями зэков. К кнуту добавился пряник.

В шестьдесят четвертом, сразу по свержении кремлевскими заговорщиками Хрущева[17] полковник в отставке Шаров, кавалер множества оплаченных кровью наград, отправился в гараж, планируя заняться ремонтом автомобиля. Гараж был капитальным, со смотровой ямой по периметру и добротными бетонными перекрытиями. В свое время его возвели за счет военного ведомства силами целого взвода солдат, с применением цемента, используемого для бетонирования ДЗОТов.

Как показали впоследствии соседи, полковник выкатил из гаража «ЗИМ», полученный на последнем году службы. Задрал капот и до обеда возился с мотором. Как и когда он оступился и упал в яму, свидетели показать не могли. Шаров сломал шейные позвонки и умер мгновенно. Экспертиза показала, что в тот день он был трезв, как стекло.

Глава 2

НИНА ШАРОВА

Ничего этого Нина, конечно, не знала. Она росла в детдоме, и не помнила ни отца, ни матери. Зато частенько представляла обоих. И еще, они приходили к ней по ночам. Мама в образе сказочной феи, отец непременно офицера. Родители любили Нинку во сне, она отвечала взаимностью. Бывало, они отправлялись на пикник, или купались в море. Море Нинка видела на картинках, и они влекли ее как прибой. Все было здорово и весело, если бы не одно обстоятельство. Нинка слышала и смех, и голоса, она почти ощущала прикосновения теплых, заботливых рук, но не могла разглядеть лиц. Лица расплывались в воображении, неуловимые, как мысль, которая есть, и в то же время недосягаема. Они не желали прорисовываться, упорно оставаясь смутными улыбающимися пятнами. И она ничего тут не могла поделать.

Правда, у нее было воспоминание, относящееся то ли к сорок пятому, то ли к сорок шестому году, настолько хрупкое, чтобы скорее казаться плодом воображения. Вроде как она возилась в песочнике, рядом с другими сиротками, когда к площадке подошел офицер. Воспитательница подозвала Нинку, подвела к офицеру и отступила в сторону. Дальнейшие события оставили только крохотную, но яркую зарисовку: вечером того дня каждому выдали по полплитки шоколада и, очевидно, появление таинственного офицера каким-то образом увязывалось со столь диковинным пиршеством, случившимся после ужина. Вот, собственно, и все.

* * *

В пятьдесят седьмом Нина окончила школу с золотой медалью, открывавшей двери любого вуза, будь то мединститут, политех или университет. Нину тянуло в медицину. Проблема состояла в том, что лучшая подруга Алка Гринштадт собралась обучаться на финансиста. Экономическое поприще не привлекало Нину, но дружба в юности не абстракция. Юность наивна и потому чиста. Нина предпочла дружбу призванию, и подала документы в НарХоЗ. Летом подруги были зачислены на дневное отделение. В институте они сидели за одной партой, в общаге заняли соседние койки.

Студенческие годы – едва ли не самый счастливый период жизни, если, конечно, вам удалось протолкнуться в студенты. Вы молоды и здоровы, а потому беззаботны, даром, что ваш желудок частенько пуст, а в карманах гуляют сквозняки. Ну и пусть. Деньги – дело наживное.

Большинство сокурсников Аллы и Нины жили в семьях, имея за спинами подготовленные родителями тылы. Подруги же на этом свете были одиноки, как два атолла посреди океана, что наделяло их определенной свободой, свойственной перекати-полю, но, от того, не представлявшейся менее заманчивой. Впрочем, среди студентов встречались и отпрыски колхозников, благо, Хрущев отменил сталинское крепостное право. Последних насчитывалось немного, и перекати-полями они не казались.

Между тем, на дворе стояла Оттепель. В уродливом средневековом анклаве, каким была выстроенная Сталиным империя, веяли ветры перемен. Новое руководство страны, убрав самых одиозных соратников Вождя, кого мирно, а кого через трубу крематория, взялось за давно назревшие реформы. Вскоре, правда, выяснилось, что переделать унаследованную боевую колесницу во что-нибудь удобоваримое сложнее, чем перековать мечи на орала. Но, Нинка об этом не задумывалась, опьяненная приходом невиданной доселе свободы. Ей не довелось увидеть воочию международный фестиваль молодежи и студентов, потрясший Москву в 57-м. Но, его продолжали упоенно обсуждать, потому что волны того действа расходились по стране, всколыхнувшейся после полярной ночи. Ослабленные, как вирусы под солнечными лучами органы, на скорую руку переименованные в КГБ, валились с ног в безуспешной попытке проконтролировать невиданное по размаху событие.

Спохватившиеся «реформаторы» ринулись заворачивать отпущенные было гайки, штампуя один драконовский указ за другим. То об уголовной ответственности за валютные операции, то вообще за хранение валюты, то о борьбе с расплодившимися будто саранча тунеядцами. Бульдозеры давили выставки картин, а танки восстания в восточной Европе. Стало очевидно, что как только смирительная рубашка ослабела, пациент попробовал вырваться. «Забыли, видать, 37-й? – бросил Хрущев по этому поводу. – Так мы напомним!».

* * *

В шестьдесят втором Нина очутилась на производственной практике в Новочеркасске, где своими глазами видела кровавую бойню, устроенную войсками демонстрантам. Добросовестно изучая в институте марксизм-ленинизм и другие науки того же пошиба, Нина усвоила взгляды классиков на экономические требования трудящихся, почитавших последние оппортунизмом, то есть отходом от идеалов классовой борьбы. Это, естественно, в мире капитала. «Что же бы предприняли войска, – думала Нинка, огородами возвращаясь в общежитие, – если бы демонстранты требовали политических перемен, а не колбасы и хлеба в магазинах?»[18]

После расстрела в Новочеркасске, еще не просохли кровавые лужицы на мостовой, как КГБ не замедлил с арестами, выявляя и ликвидируя зачинщиков. Ах, это волшебное слово «зачинщик», с поразительной быстротой ссучивающее запуганный властями народ.

Вскоре Нина покинула онемевший Новочеркасск. Практика подошла к концу. Киев встретил ее желтеющими кронами каштанов и тонким запахом прелой листвы.

* * *

Когда в октябре шестьдесят четвертого товарищ Хрущев погорел стараниями товарища Брежнева сотоварищи, Нина уже трудилась экономистом. Подруга Алка к тому времени выскочила замуж и обзавелась потомством. День падения дядюшки Хрю (так Алка втихаря прозвала Хрущева) запомнился Нине на удивление четко, в виде некоего имплантированного в голову образа. Нина приехала навестить Алку, сидящую в законном декрете. Подруги отправились погулять. Ребеночек спал в коляске, низкой, словно болид Формулы-1.

– Черт знает что! – возмущалась Алка, пока подруги шли по Щербакова. Кругом высились пятиэтажные новостройки, а только-только приживившиеся саженцы напоминали воткнутые в почву стрелы. Во дворах жужжали циркулярки, рабочие прямо по месту мастерили двери. – Белого хлеба днем с огнем не найдешь. Пока с коляской не припрешься, булки не выпросишь!

– Да тише ты… – одергивала подругу Нина. Она не раз слышала, что за подобные разговоры можно шутя лишиться прописки. – Чего ты орешь? Хочешь в каталажку?!

– Довели страну до ручки! – не сдавалась Алла, отчего Нинку обуял порыв нырнуть за ближайший угол.

В обед ТАСС передало экстренное сообщение о внеочередном Президиуме ЦК. Хрущева отстранили от власти.

– Туда ему и дорога, волюнтаристу чертовому! – делилась впечатлениями Алла. Нинка поспешила уйти. После полудня хлебные магазины наполнились пшеничным хлебушком, и Нинка констатировала, что нехитрый фокус, рассчитанный на выхолощенное беспрерывной селекцией сознание совков, вступил в финальную стадию. Еще Нина подумала, что, возможно, фокус предназначался для самих фокусников. Кому, в конце-то концов какая разница, что там подумают сограждане бараны. Их мнение никому не интересно.

* * *

В шестьдесят пятом Нина неожиданно для самой себя влюбилась и вышла замуж. Вообще-то была она девушкой серьезной, рассудительной. Недаром Алка любила повторять, что мол, мы, детдомовские, тертые калачи. Но тут Нинку обуяла страсть. Виной всему была Алка. Это она, следуя врожденной женской склонности к сводничеству, познакомила Нину с Олегом Капониром, мастером спорта, интеллектуальным и обаятельным красавцем, обладателем фигуры античного героя и такой белозубой улыбки, что любой американский киноактер наверняка бы лопнул от зависти. Олег был одноклассником ее мужа, Алика.

– Хватай парня, пока бесхозный, – шипела Алка, прополаскивая посуду после вечеринки. Мужчины прохлаждались на балконе. – Такие на дороге не валяются. Ты погляди, какой видный. А родители? Родители знаешь у него кто?!

От таких разговоров Нина багровела, как вареный рак.

– Да я…

– Да ты слепая, если не заметила, какими он на тебя глазами смотрел. Хватай, пока я, ей Богу, своего Алика ради него не отшила!

Но, что бы там не молола подруга Алка, Нина сама чувствовала, как голова кругом идет. В общем, они с Олегом, очевидно, нашли друг друга. Такое, как правило, чувствуется сразу, хоть, порой, и не влияет на последствия. Свадьбу сыграли в ресторане отеля «Москва». С таким поистине купеческим размахом, что воспитанная в пуританском духе Нина была несколько оглушена.

– Ох, Нинка, и подфартило тебе! – трещала Алка, естественно, избранная свидетельницей.

* * *

После бурной брачной ночи, стоившей Нине девственности, молодые отправились в свадебное путешествие. Лоснящаяся, как сапог хорошего солдата «Чайка» доставила их в аэропорт. Все для Нинки было внове. И крутой трап, по которому они поднялись на борт серебристого лайнера, и элегантные стюардессы в небесно-синей униформе.

«Наверное, это просто сон, – думала Нинка, боясь вот-вот пробудиться, а за плексигласом иллюминатора проплывали белые, словно снег облака. Земля проступала кое-где в виде подернутых дымкой пятен, отчего сверху казалось, будто смотришь на дремлющую под сугробами речушку с редкими прорехами полыней.

В аэропорту города-курорта Нальчик их встречала угольно черная «Волга» с хромированными бамперами и оленем на капоте. Водитель-кавказец с ветерком доставил молодых в чудесный загородный дом, показавшийся Нинке дворцом арабского халифа из сказок Шахерезады.

– Мы тут будем жить?!

– А то. – Олег самодовольно улыбнулся. – Это дачка старинного папкиного приятеля, а он, между прочим, второй секретарь крайкома. Передохнем, пару дней, и отправимся дальше, когда надоест.

Нинка подумала, что посреди этой роскоши, возле журчащего во дворе фонтана, под налитыми виноградными гроздьями, или в тени такого роскошного сада, который и Мичурина бы заставил проглотить язык, ей и за тысячу лет не надоест. Но благоразумно смолчала.

Хочу тебе Кавказ показать, – сказал Олег, и Нина подумала, что это будет здорово. Так и вышло. Нина увидела Пятигорский провал, у которого Бендер обирал «лохов», наладив тот вид бизнеса, что достигнет апогея при Березовском и Абрамовиче. Они посетили нарзанные источники, навеивавшие Лермонтову «Кавказского пленника» или «Мцыри». Побывали в Домбае, и Нинка впервые прокатилась на канатке, а на память купила шерстяную шапочку с кисточкой, которую называли «домбаевкой». Многое у нее в эту поездку случилось впервые. И величавый двуглавый Эльбрус, и Военно-Грузинская дорога, и погруженный в облака Казбек. Тбилиси поразил Нину уютными узкими улочками и гостеприимными, улыбчивыми горожанами. Фуникулер поднял молодоженов на Мтацминду,[19] а от открывшегося вида захватило дух. Затем они пересекли Колхиду, и выбрались на Южный берег Кавказа. Здесь их тоже встретили и опекали вездесущие друзья свекра.

– У твоего отца что, по всему Союзу друзья?

– А ты как думала? Такой он человек.

Отец Капонира был человеком не маленьким, занимая пост ответственного сотрудника ЦК Украинской компартии.

– Как ты вообще на такую нищету запал? – поинтересовалась Нина. Они сидели на берегу сказочно красивого озера Рица, полоща ступни в изумрудной водичке. Роскошь, в какую Нина угодила нежданно-негаданно, заставляла чувствовать себя Золушкой. А это, в свою очередь, пробуждало иронию. Не совсем уместную и темного цвета. Рождавшееся на подсознательном уровне тотчас же выливалось через рот.

– Это ты к чему? – Олег на ходу осекся.

– Так, ни к чему. – Отвернулась Нинка.

– Мне скрывать нечего, – его голос дрогнул. – мои родители такие, как есть. Я не виноват, что из верхушки. Родителей не выбирают, впрочем, мои меня устраивают. И тебя, полагаю, тоже. – Нинка открыла рот, но Олег еще не закончил. – Ты права, они были категорически против моего выбора. И настойчиво переубеждали, поверь. Безуспешно, как видишь…

– Какой же ты храбрый! – фыркнула Нинка.

По возвращении из круиза их ждала собственная благоустроенная квартира на улице Свердлова, обставленная по последней тогдашней моде. Особенно Нинку поразила тахта, казавшаяся приземистой, словно спортивная машина. В гостиной стояло чудо современной радиотехники, ламповая радиола «Эстония», смахивающая на сундук Билли Бонса. Ручки настройки, цвета слоновой кости, каждая величиной со стакан, производили подобающее впечатление, а шкала радиоволн вмещала такой внушительный перечень городов, что впору браться за географический атлас. Проигрыватель грампластинок в верхней части радиолы предполагал две скорости вращения. Олег сразу нашел последнему новшеству применение, слушая записи партийных съездов и буквально покатываясь со смеху. Нинка неодобрительно пожимала плечами.

* * *

В шестьдесят шестом она родила сына. Роды были тяжелыми, вопреки целому табуну врачей, собранных всесильным свекром. Нелюбимая невестка не помешала старшему Капониру должным образом побеспокоиться о наследнике. Появившийся на свет мальчуган оказался болезненным и невезучим. Он здорово не добирал в весе, к тому еще заработал диспепсию. Из роддома Нину увезла правительственная «Чайка», свекор снова оказался на высоте. Извечно недовольная свекровь по этому торжественному случаю даже изобразила улыбку, что само по себе воспринималось, как подвиг.

Рождение продолжателя рода Капониров с подобающей помпой отметили в ресторане. Нинка на мероприятии не присутствовала. Младенец подхватил отит, ей было не до застолья. Свекор предлагал нанять няню, но Нинка наотрез отказалась.

Олег возвратился из ресторана под утро, Нина закатила истерику, держа сынишку на руках и безрезультатно пытаясь укачать. Пьяная болтовня мужа распалила ее до белого каления, и, впоследствии, они долго не разговаривали.

Следующая размолвка не заставила долго ждать. Олег, видимо с подачи матери, вознамерился назвать сына в честь деда – Ростиславом. Нине это имя не нравилось. На ее взгляд, оно было еврейским, а евреев она недолюбливала, на каком-то неосознанном, генетическом уровне. В конце концов, она уступила. Но, отступить, не значит забыть. Нина ничего не забывала.

* * *

Будь Капониры спартанцами, у Ростика не было бы ни малейшего шанса. Младенец без перерыва болел. Нина не отходила от сына, выматываясь, как сталевар у мартена. По прошествии многих лет тот ранний период материнства казался ей невероятно длинной непрерывной ночью, в продолжение которой она только и делала, что нянчила ребенка на руках, поила молочной смесью из бутылочки, а он давился, кашлял и горел. И плакал, плакал без перерыва.

Справедливости ради следует признать, что свекор держался молодцом, помогая то врачами из четвертого управления Минздрава, призванного лечить номенклатуру, то лекарствами, о каких простые социалистические смертные не могли даже мечтать, потому как не знали об их существовании. Свекровь же не таила чувств, приезжая раз в две недели, чтобы сделать внуку дежурное «уси-пуси». Этим «уси-пуси» ее забота ограничивалась. «Тожемне, бабушка», – скрипела зубами вынужденная помалкивать Нинка.

Олег, которому отец выхлопотал безбедное местечко в спорткомитете, пил и гулял в полном соответствии с должностью. Семья его почти не интересовала. Он беспрерывно болтался «по заграницам» в составе всевозможных номенклатурных делегаций, подвигая советский спорт к новым мировым достижениям. Дома объявлялся наскоками, проявляя к сыну поразительное, с точки зрения Нины, безразличие. «Да чего ты бесишься? – удивлялся Олег, извлекая из безразмерного гроссовского чемодана всевозможные западных безделушки, по части которых он имел «пунктик». – Я же для нас всех стараюсь». Нина, не без оснований полагала, что диковинный кассетный магнитофон «Грюндиг», величиной со средних размеров мыльницу, даже в комплекте с не менее миниатюрным усилителем, вряд ли заменит Ростику отцовскую заботу, но лучше так, чем вообще никак. Нинка первое время оценивала чрезмерное увлечение супруга западным ширпотребом, как некую мещанскую блажь, и только позднее отнесла к разряду «манечек», которые не лечатся медицинскими препаратами. Чуть позже Олег начал закладывать. Не попивать, от случая к случаю, а именно пить, что, в принципе, целиком отвечает логике. Это было уже серьезно и требовало немедленного вмешательства. Нина попробовала бороться, противопоставив состоянию «под шафе» истерики.

Олег только кивал в ответ, а потом надолго исчез. Перепуганная Нина, продержавшись с неделю, забила тревогу. К делу подключился всесильный свекор, и вскоре выяснилось, что Олег преспокойно проживает у другой женщины, в нескольких кварталах от дома. Свекор лично поехал к сыну, выволок за грудки, (перепуганная сожительница забаррикадировалась в ванне), и, в три минуты доставил домой. В машине отец дал волю гневу:

– Говнюк поганый! – орал он на пределе связок. – Чучело задрипаное! Шуры-муры развел?! Опозорить меня хочешь?! Я тебе покажу, членом туда, членом сюда! Я тебе, сучий кот!..

Олег, в деталях изучивший отца-начальника, помалкивал в тряпочку, зная, что гнев сильных миро сего страшен поверхности для излияния, и чем шероховатей края, тем ужасней последствия. Поскольку Олег молчал, ярость Ростислава Капонира вылилась через эту немоту, как жидкость в воронку. На пороге квартиры старший Капонир приутих. Их встретила бледная, словно смерть, Нина. Ей как раз удалось укачать малыша, и она приложила палец к губам. Свекор понимающе кивнул. Олега она не удостоила даже взглядом.

С тех пор, как беглый муж был водворен домой, будто крепостной на барщину, между ним и Нинкой воцарилось глубокое отчуждение, напоминающее холодную войну. Они спали в разных постелях. Нинка горела огнем, полагая, что он избегает ее нарочно. Демонстративно брезгует, что ли, и от того бесилась все больше и больше. Он же просто потерял к ней интерес. В общем, супруги жили в условиях негласного бойкота, от чего Нинка со временем стала чувствовать себя Эдмондом Дантесом, похороненным заживо на улице Свердлова. Забота о болезненном сыночке занимала все ее время, и она была почти образцовой матерью. Но, ее тянуло в мир, которого она была временно лишена.

– Пойдем мы с тобой в ясли, – говорила Нина Ростику, а тот радостно улыбался в ответ, жуя соску и пуская слюни. – Да. А то я, знаешь, совсем дома отупею. Ты уж меня извини.

Олег решение Нины проигнорировал. Видимо, ему было безразлично. Зато свекор примчался, как на пожар, пустившись в уговоры, благожелательные, но настойчивые.

– Ну, какая надобность, а? Деньги не проблема, ты же знаешь.

– Дело не в деньгах, Ростислав Иванович…

– Ты же сама говорила, что, мол, болезненный…

– Клин клином, – отмахнулась Нинка, хотя сама так не думала.

– Ты это брось, клин клином…

И все же, Нине удалось убедить свекра, что роль затворницы отыграна до последнего акта.

– Ладно, – смирился он, – будь по-твоему, дочка. Уговорила.

Меньше всего Нине хотелось, чтобы к обязанностям бабушки приступила свекровь. Свекрови этого тоже не хотелось, и это был первый и последний случай, когда устремления обеих женщин совпали. Еще свекор предложил нянечку, но Нина настояла на яслях:

– Пускай ребенок в коллективе растет.

Как только Ростик очутился в лучших яслях города, свекор подыскал Нине работу:

– Ты у нас по финансовой части? Тут место есть, в банке. Неплохое.

«Ну, что же. Банк, так банк».

Периодическое вмешательство свекра в свою карьеру (негласное и весомое), она ощущала на протяжении нескольких последующих лет. На службе с нее не то, чтобы пылинки сдували, но и обидеть, никто не смел. И продвигалась она не стремительно, но легко. Рывки чреваты падениями, а поступательное движение залог успеха. Летом свекор выбивал для Нины и внука самые престижные путевки на море, так что экзотические названия вроде Гагры, Сочи или Пицунды не были для нее пустыми звуками. В семьдесят первом году они с Ростиком совершили круиз по Средиземному морю, с заходом в Афины, Венецию, и Марсель. В Египте Ростик катался на верблюде, а Нина смотрела на пирамиды Гизы и не верила собственным глазам.

* * *

В семьдесят втором Ростик пошел в школу. Первый раз в первый класс, как тогда принято было говорить. Ему даже посчастливилось звонить в звонок, чему он был невероятно рад. Из вынесенного во двор проигрывателя «Аккорд» неслась песенка про Наташку-первоклашку, ставшая очень популярной:

Сегодня Наташка
Уже первоклашка,
Уже ученица она.
И знает об этом
Вся Родина наша.
И знает об этом
Вся наша страна…[20]

Свекор прослезился, и пошел в черную «Волгу» за платком. Олег же уже привычно отсутствовал. Он вообще редко появлялся в семье. Нина давно смирилось.

После занятий свекор заехал за внуком, выдернул с работы Нину, и повез в ресторан «Одесса», где был заказан банкетный зал. Первое сентября надлежало отметить.

– Как у тебя с Олегом? – спросил свекор под вечер. Спиртное сделало свое дело. Товарищ Капонир закурил, что случалось редко и по большим праздникам.

– Никак, – без обиняков призналась Нина.

– Вот и я гляжу, что никак. – Он потрепал Нину по плечу, покосился на тезку внука, закашлявшегося от дыма, и ушел травиться на балкон. Проводив его задумчивым взглядом, Нина отметила, что со спины свекор выглядит стариком. Ничего подобного раньше не замечалось, а напротив, он хорохорился, рассчитывая, по-видимому, молодцеватым видом отпугнуть годы, которые, в любом случае, не обманешь. Нине захотелось впервые в жизни обнять его, потому что он и вправду сделал немало. Но, она сдержалась, не обняла.

* * *

В канун нового семьдесят третьего года в гости завалилась Алка. Подруги не виделись тысячу лет. Алка расплылась, добавив лишних килограммов тридцать, от чего выглядела готовой натурщицей для какого-нибудь современного Кустодиева.[21]

– Ну, ты и даешь… где столько сала нагуляла?

– В Гаване, – томно отозвалась Алка. – А что, разве плохо смотрится? Кубинцы, между прочим, без ума. Маленькие и худые предназначены для работы, а большие и красивые для любви. Лучше погляди, какой загар.

Нина согласилась, что загар ничего себе. Тропическое солнце и океан не купишь в солярии. Впрочем, Нинкина сослуживица Наталия, отдыхавшая летом на даче, добилась сопоставимых результатов.

– Ну, принимай гостей. – Алка шагнула в комнату, колышась безразмерными телесами. Глядя на ее бюст, Нинка успела подумать о дрожжевом тесте, из которого пекут калачи. – Что ты топчешься в дверях, не проехать, не пройти? – Нина с улыбкой посторонилась. Вслед за Алкой в квартиру зашел ее муж Алик. Он тоже загорел, как негр, но, в отличие от жены, похудел.

– А где Олег?

– В командировке. – Нина неопределенно махнула рукой, и отправилась собирать на стол. На днях она отоварилась в распределителе ЦК, так что холодильник был забит под завязку. На столе появились апельсины, доступные согражданам разве что в канун Нового года, да и то, если крупно повезет, настоящие португальские сардины, ведерко исландской селедки, кусок ветчины и, наконец, бутылка хорошего грузинского вина. Алка так и ахнула:

– Опачки. А ты тут нормально пристроилась. И заграницу ехать не требуется.

– Да, уж. Ладно, лучше давайте, рассказывайте, как там Куба?

После окончания Энергетического факультета Алик сделал успешную карьеру, в скором времени очутившись в Главке, из которого улетел на Кубу, помогать братскому кубинскому народу развивать социалистическую индустрию и, в частности, энергетику. Гавана встретила советских товарищей ослепительным солнцем на безоблачном небе, пенистым прибоем и высотками фешенебельных отелей, возведенных, между прочим, империалистами.

– Кубинцы просто замечательные, – болтала за столом Алка. – Такие гостеприимные. И радушные. Все время улыбаются.

– Только работать не хотят, – вставил пять копеек Алик.

– Что есть, то есть. Им бы в теньке прохлаждаться, да на гитарах бренчать. Зато на белых баб падки… На руках готовы носить. Одно слово, кабальеро… – добавила Алка, одарив супруга уничижающим взглядом.

– И воюют по всей Африке, – понизил голос Алик, когда они опрокинули по чарке. – В Анголе, Намибии, Родезии и, Бог знает, где еще. Как говорится, во имя мира и социализма.

Тише ты, – цыкнула Алка. – А, вообще, хорошо там, конечно. Как в сказке. А если бы наших не было…

– То есть? – не поняла Нина.

– То есть особый отдел. Следят, сама понимаешь, чтобы ЦРУ не завербовало.

– Это везде так. – Нина усмехнулась, вспомнив строчку Высоцкого:

Перед выездом в загранку
Заполняешь кучу бланков.
Это еще не беда.
Но в составе делегации,
С вами едет личность в штатском,
За – все – гда…

– Каждую субботу к особисту, – скорчив неподражаемую гримасу, сказала Алка. – И, сиди, пиши, кто что говорил, какие анекдоты рассказывал, или… В общем, что говорить, сама не девочка.

– И ты писала?

– А ты, как думаешь? Протест в ООН заявила.

Алик шмыгнул на кухню.

– Алик, небось, к сигарам в Гаване пристрастился? – сказала Нина, меняя неприятную и опасную тему. В НарХозе она была активисткой, комсоргом группы, а потом и членом бюро факультета. Там же ей предложили стать доверенным лицом КГБ. Это было обыкновенным делом. С улицы в КГБ не брали, зато Комитет пополнял ряды комсомольцами. Ряды были безразмерны, пополнение требовалось постоянно. Желающих тоже хватало.

– Что ты! Их курить невозможно, если в затяжку. Он на «Столичных» подвисает. Или на «Экспрессе», в худшем случае.

– Вообще-то, я к «ВК» привык, – подал голос из кухни Алик. – Их еще «Вечным кашлем» называют.

– Вечным кайфом, – поправила Алка.

– Или так.

– С такими ушами в органы сам Бог велел. Все, Алик. Иди кури. – Алка выставила супруга жестом. – Не видишь, мы с Нинкой о своем, о бабьем, говорим.

– Как у тебя с Олегом? – поинтересовалась Алка, когда Алик послушно прикрыл дверь. Нинка не стала ничего скрывать. Выложила все, как есть. Подруги, обнявшись, всплакнули. Алик, заглянувший, было, на кухню, снова ретировался.

– Ладно, – в конце концов вздохнула Нинка. – Мы ведь с тобой, тертые калачи. Детдомовские.

– А мы с тобой, брат, из пехоты! – подхватила Алка.

А летом лучше, чем зимой, – подпела Нина, растирая слезы по щекам. «Белорусский вокзал» произвел впечатление на обеих, песню про высокую цену Победы крутили по телевизору и радио постоянно.[22]

– А кофе лучше чая, – пропел Алик, снова появляясь в амбразуре двери.

– Кому что по душе, – согласилась Нинка. – Тебе индийский или бразильский?

– Ого!

Гости засиделись допоздна, благо, идти домой было недалеко, центр Киева относительно компактен. Нина с Ростиком проживали на Свердлова, а Алик и Алла на Рейтарской, из чего вытекает, что извечные жилищные проблемы, стеснявшие граждан СССР с рождения Союза и до развала, никоим образом не касались верхушки, упорно с этими проблемами боровшейся. Родители Алика переселились на Русановку, в новый дом с улучшенной планировкой, возведенный для героических тружеников Совмина, кузнецов наших нетленных побед.

* * *

В начале семьдесят четвертого Алик и Алла взлохматили чековые сбережения, появившиеся в итоге четырехлетнего проживания на Кубе, приобретя в инвалютном магазине новейший «Москвич-2043», белый как снег, с квадратными фарами и габаритами, в которых угадывались отголоски американского дизайна пятнадцатилетней давности.

– Шик! – восхищалась Алка.

– Хотя я бы предпочел «Жигули». – Алик застенчиво улыбнулся. Приемистая лайба, спортивная. И половина деталей итальянские.

В апреле семьдесят четвертого года скоропостижно скончался Капонир-старший. Вскоре после похорон семья Олега и Нины окончательно развалилась. Впрочем, от нее давно оставалась жалкая оболочка, державшаяся на банальном страхе Олега перед отцом. Нина к такому обороту событий была готова, и не испытала ничего, кроме облегчения.

Олег убрался из дома, поселившись у какой-то женщины. Вслед за сыном из жизни Нины и Ростика ушла свекровь, их отношения тихо увяли, как теплолюбивый куст в октябре. Нина с Ростиком жили в достатке. Каждое лето ездили в отпуск по профсоюзным путевкам, правда, уже не в Пицунду, и не в Картахену. Ростик рос мальчиком примерным, учился на «хорошо» и «отлично», редко огорчая Нину Григорьевну. Правда, по-прежнему часто хворал, а все попытки Нины закалить его по разным методикам, как правило, заканчивались ОРЗ. Несколько раз Нина определяла сынишку в спортивные секции, благо, спортшколы процветали, и работали бесплатно. Ничего хорошего и из этой затеи не получилось. В плавательном бассейне Ростик мерз, непременно зарабатывая насморк, на катке упал, и схлопотал сотрясение, а после первого же занятия в группе Самбо при «Динамо», куда она устроила его через знакомых в ГУВД, с ним случился приступ аппендицита. Прыгая через коня в секции легкой атлетики, Ростик ушиб копчик и долго впоследствии лечился в клинике. После этого Нина плюнула – пускай будет, как будет. Спортсмена из Ростика не вышло.

Впрочем, у него бывали увлечения, обещающие, рано или поздно перерасти в страсть. В пятом классе Ростику подарили масштабную модель самолета. Склеивать было сложно. Обыкновенно, первые шаги в подобных затеях ребятам помогают делать отцы. Ростику с отцом не повезло, зато моделирование буквально очаровало. Пластмассовые фрагменты постепенно складывались в эстетически безукоризненные модели, и это выглядело настоящим чудом. Правда, на пути к прекрасному он вскоре встретил две непреодолимые преграды. Хронически дефицитную коммунистическую экономику, без скрипа производившую разве что бомбы с патронами, и позицию Нины Григорьевны, оказавшуюся в данном случае решающей. Нина не переносила запаха клея, применявшегося в изготовлении моделей. В те времена дихлорэтан еще не нюхали, как наркотик, но он был точно так же вонюч. Нина вспомнила о болезненных легких и бронхах Ростика, и первая модель оказалась в его жизни последней.

Чтобы хоть как-то заполнить пустоту, Нина определила его на музыку. Не то, чтобы Ростик после учиненного произвола возненавидел скрипку. Просто замена была неполноценной, и главное, ее навязали силой. Ростик исправно посещал занятия, честно пилил струны смычком с упорством дауна, доводя преподавателя до инфаркта, а Нину Григорьевну до нервного тика. В общем, Паганини из него тоже не получилось.

* * *

В восемьдесят втором Ростик окончил школу, и настала пора сделать основополагающий шаг, частенько оказывающийся роковым. В какой из ВУЗов податься, Ростик понятия не имел. Что неудивительно, по большому счету. Тот, кто в семнадцать лет знает свое будущее, как расписание школьных занятий, либо безнадежный заучка, либо личность, которая впоследствии чего-то добьется. Ростик симпатизировал истории, главным образом Древнего мира, скопив об этом периоде весьма обширные, хоть и бессистемные знания. Самостоятельно и весьма искусно выполненные иллюстрации легионеров в полной боевой выкладке, катафрактариев[23] и египетских мамелюков украшали стены его комнаты так плотно, что почти полностью заслонили обои.

– Ну, сын, что делать будем? – для проформы поинтересовалась мать. Решение она уже приняла, и они оба об этом знали. Ростик пожал плечами.

– Мне история нравится…

– История, – презрительно фыркнула Нина. – Чтобы сейчас об Университете думать, надо было в школе не лоботрясничать. А с двумя тройками в аттестате…

Ростик в десятом классе действительно разболтался, а выпускные экзамены так и вовсе провалил, учитывая тот факт, что еще в девятом фигурировал среди претендентов на медаль. Виной тому послужила трогательная влюбленность, вызвавшая такую драконовскую реакцию матери, какая напоминала войну, с переходом на осадное положение.

– Хватит с меня твоего папаши! – вопила она на перепуганного до смерти Ростика. – С тем намучилась, а теперь ты начинаешь?!

Оглушенный невиданной вспышкой материнской ярости, Ростик молчал, как партизан на допросе. Упоминание об отце было ударом ниже пояса. После смерти деда Олег Капонир вылетел из спортивно-номенклатурного кресла и теперь промышлял неизвестно чем. До Нины дошли слухи, что он якобы подрабатывает за городом в лесхозе. Еще поговаривали, что он умер прошлым летом. Ростик об этом тоже слышал.

Именно с той поры между матерью и сыном пролегла трещина, хоть предпосылки копились давно. Ростик сдал в учебе, и получил аттестат, ее понимании позорный.

«С таким в университет переться, тысяч пять возьми да положи, – со злостью думала Нина, поглядывая на сына, выводившего авторучкой бессмысленные загогулины в тетрадке. – У меня таких денег нет. А и были бы, ну какая в СССР история? У сына одни гладиаторы в голове, а там съезды и партконференции. Значит, выпрут, и в армию. А армия, это Афганистан». Афганская тема выступала тогда в роли страшилки для всех матерей, вырастивших сыновей призывного возраста. Было чего бояться.

– Ну, и кем ты оттуда выйдешь? – поинтересовалась Нина, имея в виду диплом историка.

– Археологом, хотя бы, – промямлил Ростик.

– Зубными щетками в пыли копаться. – Нина покачала головой. – За сто десять «рэ» в месяц. Это в лучшем случае. Или учителем в школу! Вот здорово будет!

Ростик потупился.

В общем, она сделала выбор, и огласила его, как приговор. Ростислав отправился в НарХоз, где и знакомые из приемной комиссии страховали, и с будущим распределением была полная ясность. Все эти годы Нина медленно, но уверенно карабкалась по служебной лестнице, достигнув не последнего поста в Сдербанке. Сыну она прочила то же самое, прагматичную службу финансиста.

Ростик, как всегда, смирился. Три года он, скрипя зубами, грыз точные науки в НарХозе, который про себя обзывал наркозом. Приходя с работы, Нина, как правило, обнаруживала сына с какой-нибудь исторической книжкой в руках.

– Ну, как дела, сын? – спрашивала она, по обыкновению влетая в квартиру наподобие тропического урагана.

– Нормально, – лаконично отвечал Ростик.

Нина перегружала продукты из сумок в холодильник и становилась к плите готовить. Через час Ростик ковырял вилкой в тарелке.

– Что нового в институте, сын? – наседала Нина. Ответы были стандартны: нормально, нормально, нормально.

– Что ребята не заходят?

– Да так, как-то… – уклончиво отвечал Ростик, который не забыл школьной любви и последовавших затем репрессий. – Занимаются ребята. Не до посиделок.

Нина чувствовала, что сын замкнулся в себе, отгородившись неким невидимым но крепким барьером. Попытки прорваться потерпели провал. Очевидно, время прорывов истекло. Нина подумывала его подкупить, если подобный глагол, конечно уместен. К слову сказать, она никогда не экономила на сыне. Но Ростик остался неумолим.

– Я тебе новую куртку достала. Погляди. Настоящая «Аляска».

– Угу, мама. Спасибо…

* * *

В восемьдесят шестом Нина совершенно случайно узнала, что у Ростика появилась женщина. Гром грянул, что называется, среди ясного неба. Но, чем неожиданнее бабахнуло, тем решительнее реагировала она. Когда же стало известно, что потаскуха, к тому же, замужем, бешенство Нины не имело границ. «Только мерзавка спровадила мужа, как давай хвостом вилять?! А этот лопух возьми, и попадись. Эго же любая окрутит! Дрянь бесстыжая! Но и он тоже хорош. Яблоко от яблони…», – Нина сорвалась с работы, мечтая только о том, чтобы застать сына дома, а застав, вцепилась в него, как фокстерьер в лисий хвост. Ростик, на свою беду, как раз вернулся с занятий, и угодил в самое пекло.

– Ты хоть понимаешь, во что вляпался?! Крест на себе поставить решил?! Вы посмотрите на него, его облапошили, а он рад, как дурак!

Результат предпринятой кавалерийской атаки сказался без промедления. Сын молча собрал вещи и ушел из дома. Нина была так ошеломлена, что даже не попробовала его удержать. Напротив, даже вопила в спину, чтобы выметался к чертовой матери. Он и выкатился, аккуратно притворив дверь. Нина осталась одна.

Вытерпев контрольные несколько дней, в продолжении которых Ростик не объявился, Нина заявилась в общежитие, собираясь учинить грандиозный скандал. Ростика она не застала, зато распутница оказалась на месте. Нина шагнула через порог, опустив голову, словно бык на корриде, а противоестественно высокая девица в спортивных штанах и майке отступила в кухоньку, освобождая будущей свекрови дорогу.

«Ну и каланча, – подумала Нина. – Да она моего Ростика на три головы выше! – Геометрические размеры не сбросишь со счетов. Гнев Нины Григорьевны не спал, но потек в несколько ином русле, заставив импровизировать на ходу. – Если до рук дойдет, – прикидывала она, – плохие мои дела».

Впрочем, не та она была женщина, чтобы остановиться при виде преграды. Еще ниже опустив голову – «Сейчас бодаться начнет», – с ужасом предположила Ольга, Нина перешла в наступление, в вызывающих выражениях осведомившись, как это так у некоторых получается: не успел муж в армию загудеть, как совсем невинные мальчики, из порядочных, между прочим, семей, сманиваются, втягиваются и растлеваются. Язык от ярости заплетался, но Нина высказала, что хотела, то есть гораздо больше, чем следовало говорить. Дылда (именно этим словом Нина окрестила развратницу) спокойно отвечала, что так случается, ничего не попишешь. Мужа она разлюбила, а Ростислава не держит, это его выбор. «Хотя, – добавила дылда, зардевшись, как рябина в сентябре, – Ваш сын мне очень нравится». Нина Григорьевна задохнулась.

– И как себе ЭТО представляешь? – спросила она дрожащим голосом. Дылда как ни в чем не бывало заявила, что Ростик сделал ей предложение, а Валерий, мол, даст развод. Как поняла Нина Григорьевна, Валерием звали обманутого супруга.

– Дайте нам попробовать, – попросила дылда без тени агрессии. – Мы любим друг друга. Что надо еще?

Нина покинула общежитие в смятении, успев мимоходом подметить, что квартирка чисто прибрана, а из кухни тянет будоражащим ноздри запахом приготавливаемого на плите борща. «Или голубцов», – заключила она, подумав, что дылда хотя бы не неряха. Нина миновала холл, и в рассеянности побрела вдоль аллеи. Она не прошла и тридцати метров, как нос к носу столкнулась с Ростиком.

– Здравствуй, мама, – тихо проговорил сын. Нина вздрогнула, как от удара, и от неожиданности широко открыла глаза. Вот так, только вчера жили под одной крышей, деля радости и невзгоды (так, по крайней полагала она), а теперь встретились, словно двое прохожих.

– У нас была? – Ростик смотрел настороженно.

Нина Григорьевна кивнула.

– Зачем?

– Познакомиться хотела, – мрачно сказала Нина, здорово огорченная этим «у нас».

– Познакомились? – даже не с тревогой, а скорее с усталостью спросил Ростик, и погасшая, было, ярость вспыхнула с новой силой. Щеки, по обыкновению, пошли пятнами. Нина глотнула побольше воздуха, собираясь выложить Ростиславу все: помянуть его непутевого бессовестного отца, породившего не менее бестолкового сына, покупающегося на первую же встречную юбку. Досталось бы, естественно, и Ольге, но Ростик взял ее под руку и сказал тихо, но твердо:

– Не говори ничего такого, о чем потом придется жалеть.

– Какого такого? – она опешила:

– Ты сама знаешь.

Нина отступила на шаг:

– На что же вы жить собираетесь? – спросила она уже без вызова, не то, чтобы капитулировав, а, скорее, поменяв тактику.

– На стипендии…

Нина поджала губы.

– …и, я буду подрабатывать.

– Интересно, кем?

– Грузчиком на овощной базе. Там за тонну до рубля платят.

– Грузчиком?! С твоим-то здоровьем?!

– Мама, прекрати.

– Что прекрати?! – взвилась Нина, но сразу осеклась. – «И что мне прикажете предпринять? Кормить его дурацкую семью, которая развалится не сегодня, так завтра? Это какое-то безумие!»

– Я справлюсь, – обнадежил Ростик.

«Если надумаешь эту блажь поддерживать, так уж будь последовательной – посели их в своей квартире. Тем более, что она, между прочим, и его».

«Вот! – вспыхнуло у нее. – Дура я дура! Сразу не сообразила! Каланча чертова к прописке подбирается. Нашла тютю с квартирой на Прорезной, и вперед! Ну уж нет, дудки. Только через мой труп». – Решение было окончательным и обжалованию не подлежало.

– Ну, я пойду? – спросил Ростик, выведя Нину Григорьевну из задумчивости и больно ранив в самое сердце. Она стиснула зубы.

– Тогда, пока?

Глядя, как сын уходит, она запаниковала, как же остановить, и выкрикнула совсем неподходящее:

– А как ты в глаза ее мужу посмотришь, когда он из армии воротится?

Ростик прибавил шагу. Очевидно, у него не было ответа. Или он не хотел продолжать.

– Он тебя прибьет! – крикнула напоследок Нина.

Ростик так и не оглянулся. Дождавшись, чтобы он скрылся в дверях, Нина поплелась восвояси.

«И месяца вместе не проживут», – как заклинание твердила она, и, пока добиралась домой, почти успокоилась.

Надежды Нины на скорое возвращение сына не оправдались. Как и расчеты Ростика на мирный диалог с обманутым супругом, который возжелал сатисфакции. Противопоставить ему оставалось только мужество. Силы были несопоставимы. По рассказам Ольги Ростик знал, что бывший муж здоровяк, каких мало. Только одно дело услышать, второе увидеть, и, наконец, третье, почувствовать на шкуре. Не успел Ростик подумать «Ой-ой-ой», как уже летел в окно, которое вывалил вместе с рамой. Дальнейшее хорошо известно. Ольгу выставили из общежития, Протасова посадили на нары. Прилетев к сыну в больницу, Нина грешным делом подумала, что с тандемом Ростик-Дылда покончено раз и навсегда. Но, не тут-то было. Изгнанные из общежития, словно Адам и Ева из рая, они сняли квартиру на окраине. Ростик изредка навещал мать. Ольга не появилась ни разу. В конце четвертого курса Ростик объявил Нине, что они расписались.

– Что сделали? – поперхнулась Нина.

– Расписались.

– И ты мне даже не сказал?!

– Вот теперь говорю. – Ростик не думал оправдываться. – Мы никому не сообщали. Как только Оля получила развод, поехали в ЗАГС и зарегистрировали брак. Канцелярская процедура, не более.

– Маме бы мог все же сказать, – упрекнула Нина, чувствуя, что свадьбу сына у нее украли. Впрочем, она толком не знала, огорчаться ли по этому поводу. С тех самых пор, как Олег Капонир оставил семью, в мозгу Нины поселилась унылая и навязчивая мысль: теперь она вечно одна, как та медведица из мюзикла Добрынина. Сыну и за папу, и за маму. С годами тоскливое ощущение семейного дисбаланса несколько притупилось, но не исчезло, как протекающая хронически болезнь. Будь то родительское собрание, или районная больница в Скадовске, куда сынишку привезли из пионерлагеря, выпускной школьный бал или томление под аудиторным корпусом, в толпе родителей абитуриентов, Нина всюду была одна. Опекая Ростика вследствие этого сверх меры, балуя и довлея одновременно, Нина Григорьевна еще острее чувствовала одиночество, болезненно морщилась при виде других ребят, у которых отцы, как отцы (они, ребята, видимо лучше моего), комплексовала по этому поводу и щедро передавала комплексы сыну. Как и всякая любящая и заботливая мать, Нина частенько задумывалась о том, какова она будет, избранница сына, мечтала о замечательно вежливой, трогательной принцессе, которой с радостью станет матерью. Но, каждый раз размышляя о свадьбе, Нина не забывала о дисбалансе: родители невесты, будьте добры – туда, родители жениха, простите, мама, прошу, сюда.

– Значит, ты теперь женат!

– Женат, мама.

«Ох, и зачем ты себе на шею ярмо так рано повесил?» — захотелось возопить Нине Григорьевне, но она благоразумно смолчала.

– И… – Ростик в задумчивости потеребил нос. – Я хотел тебе сказать… у нас с Олей будет ребенок.

Нина вытаращила глаза.

– Тебя, похоже, удивляют мои способности? – осведомился Ростик, давая понять Нине, что ее реакция не осталась незамеченной.

– Какой месяц? – выдохнула госпожа Капонир.

– Насчет аборта интересуешься?

– Ты слишком молод.

Ростик кивнул. Иного он от нее не ждал.

Переварив в течение нескольких дней перспективу нежданно-негаданно сделаться бабушкой, Нина купила на базаре творог, кусок вырезки и неподъемный пакет фруктов. В те времена питаться с базара означало крепко стоять на ногах. Супермаркеты еще не родились, а партийных распределителей не хватало даже на избранных. К тому же, они скудели на глазах, по мере ветшания самого Союза. Итак, отоварившись на круглую сумму, Нина отправилась к детям, впервые за долгие годы. Ростик и Ольга встретили ее настороженно, но без злобы. Нина обнаружила скромный быт, и, в то же время образцовый порядок. Округлившийся животик Ольги тянул месяца на четыре, то есть процесс приобрел неотвратимый характер. Нина на ходу приняла решение, что обидные клички типа Дылды или Каланчи отныне предаются забвению. По своему обыкновению, она немедленно приступила к делу, дав понять, что в свете изменившихся обстоятельств Холодная война окончена.

– Значит так, дети, – безапелляционно заявила Нина, – будущему ребенку требуются витамины?

Ольга и Ростик переглянулись, вопрос казался риторическим.

– Есть у вас на это средства?

Ростик было заикнулся, что кое-что кое-где…

– Будешь мне рассказывать, – фыркнула она, и пошла загибать пальцы: – молоко требуется, творог для костей. А откуда взять? И зря ты, Ольга, ухмыляешься. Будешь пренебрегать кальцием, после родов все зубы вывалятся. – Для убедительности Нина пошамкала ртом, точно как столетняя бабуленция. Вышло так комично, что Ольга и Ростик прыснули. Нина и сама расплылась в улыбке. Напряжение пошло на спад.

– Ты когда у гинеколога была? – развивала успех Нина Григорьевна.

– Недели три назад. – Ольга неопределенно повела рукой, мол, а какой толк к ним частить.

– Тоже мне, – возмутилась Нина Григорьевна. – Раз в неделю надо, как минимум. Что тут за поликлиника?

– Хорошая поликлиника, – начала Ольга.

– Да уж, хорошая, – Нина Григорьевна вскочила с места. – Рожать в пригороде собралась?! Ты вообще, где прописана?

Ольга пожала плечами. Это был хороший вопрос.

– Хочешь, чтобы в роддом для инфекционных завезли? Ростик?! А ты гуда смотришь?! Что за инфантилизм, а?! В общем так, – ее тон стал безапелляционным, – Рожать будешь в Октябрьской больнице. Я уже договорилась. И без разговоров! – напряглась она, заметив, что Ростик открыл рот. – Завтра же съездим к гинекологу. Пускай посмотрит.

– Утром пришлю за вами машину. – Продолжала Нина, игнорируя порывающегося вставить пять копеек сына. – Перебираетесь ко мне. У тебя, Ростислав, есть дом, значит, у Ольги тоже.

Оля и Ростик переглянулись. Они не строили радужных иллюзий. Жизнь под крылом деспотичной свекрови напоминала известный политический анекдот советской поры про различия между экскурсией и ПМЖ, касающиеся не только социалистического лагеря. Но, Нина не желала слышать возражений, и они позволили себя уговорить. В конце концов, в жизни молодой четы наступил такой момент, когда любая поддержка не лишняя. В первых числах апреля 1986 года Ольга и Ростик перебрались в центр. Двадцать пятого числа Ольга оформила декретный отпуск, а в ночь на двадцать шестое разразилась Чернобыльская катастрофа.

Поздно ночью случилось ЧП.
Как потом мы узнали из прессы,
Персонал сплоховал и т. п.
И сразило рентгеном Полесье.

Не растут на могилах цветы,
У героев, но это не важно,
Окропит их потоком туфты,
Иногда телевизор продажный…[24]

Впрочем, ни в ту роковую ночь, ни на следующий день народ ничего не услыхал об аварии. Вскормленные КПСС и КГБ масс-медиа молчали, как рыбы. Только-только зародившаяся стараниями Горбачева Гласность захлопнула рот по его же приказу. Другого не стоило ждать. Коммунистический режим держался исключительно на промытых мозгах и абсолютном отсутствии совести, если говорить об общечеловеческом ее понимании. Не совсем ясно, каким смыслом наделял Гласность Михаил Сергеевич, но есть все основания полагать, что случись миру сложиться по сценарию Джорджа Оруэлла, исчезни навеки Западный мир, как бредилось некогда Ленину со Сталиным, и мы бы до сих пор жили в неведении. Удавалось же коммунистам замалчивать не менее масштабные преступления, будь то испытания ядерного оружия на солдатах или исчезновение Аральского моря. Любое злодейство сходило с рук, пока не выплывало на поверхность. Сошло бы и это. Не даром коммунистический лидер Украины Щербицкий с помпой провел очередной первомайский карнавал под мелким радиоактивным дождем. Мог бы, казалось, и плюнуть, хлопнуть дверью, да уйти на пенсию, благо, Горбачев бы его не расстрелял. Но, не из того теста система лепила своих героев. Он не плюнул, не хлопнул, и не ушел, а отбыл номер, и бровью не поведя. На наше счастье первое радиоактивное облако ветры унесли в старушку Европу. Там немедленно забили тревогу.

– Ростик, включи программу «Время», – попросила Нина Григорьевна. Было без пары минут 21:00 и стоял мягкий теплый вечер, какие не редкость во второй половине весны. Нина собиралась посмотреть для проформы новости. Уже и дураку было ясно, что в кривом зеркале правды не разглядеть. На работе циркулировали слухи, один мрачнее другого, а официальные источники информации онемели. Именно это обстоятельство настораживало особенно сильно. Нина Григорьевна сделала пару звонков знакомым начальникам, но их ответы звучали на редкость уклончиво. Это Нине совсем не нравилось, принимая во внимание тот факт, что детей партноменклатуры в срочном порядке вывозили из города. У коммунистов особенное восприятие долга, но, они хотя бы любят своих домашних. В определенном роде это внушает надежды, впрочем, не особенно сильные.

Ростик послушно щелкнул тумблером и плюхнулся перед экраном в кресло. После зрелища известного всей стране циферблата зазвучала набившая оскомину мелодия. Программа новостей вышла в эфир и сладкая парочка дикторов, женщина с лицом мужчины и мужчина с бровями домиком (брови домиком, обязательный атрибут дикторов ЦТ тех лет, вернувшийся в мутировавшем виде стараниями товарища Путина) пошли распинаться о свершениях советского народа под мудрым руководством компартии, и прочее, по длинному списку. А потом прозвучало то, чего Нина Григорьевна опасалась больше всего. Лица дикторов стали скорбно-патриотичными, и они заговорили об аварии на ЧАЭС. Точнее, даже не об аварии, а о мелком ЧП, которое враги Мира и Социализма пытаются раздуть в очередную антисоветскую истерию. На экране появился рисунок из какого-то западного журнала, тут же обозванный дикторами провокацией. Центр композиции занимал зловещего вида череп, мастерски изображенный на фоне силуэта градирен и реакторного цеха, с вырывающимися из-под крыши клубами угольно-черного дыма. Когда дикторы дошли до слухов о тысячах погибших, распускаемых вражескими голосами, Нина Григорьевна схватилась за голову. Любой мало-мальски грамотный совок умел читать между строк, расшифровывая коммунистический новояз таким образом, чтобы отделить зерна от плевел.

Пока дикторы бессовестно лгали (эта ложь именовалась гражданской позицией) чудовищное зеленое свечение через сорванную крышу реактора упиралось в облака, герои-пожарные умирали от лейкемии, а вертолетчики сбрасывали в атомный зев песок. Ничего более мудрого московские академики не выдумали. Возможно, другого рецепта не существовало.

– А у нас в институте говорят, будто в Припяти атомный взрыв бабахнул, – беспечно сказал Ростик, оторвавшись, наконец, от телевизора. На экране картинку самой страшной техногенной катастрофы, какая только случалась в истории, сменил международный блок новостей, рассказывающий, с каким оптимизмом передовое человечество воспринимает нашу Перестройку.

– Какой взрыв? – в комнату заглянула испуганная Ольга.

– Только странно, как это мы его не услыхали? – беззаботно добавил Ростик. До него еще не дошел весь смысл ужасной трагедии, которой теперь аукаться снова и снова, на нашей земле замогильным эхом, отыскивая жертвы в каждом последующем поколении.

– Ты мне прекрати Ольгу запугивать, – одернула сына Нина Григорьевна. – И вообще, хватит языком молоть.

– Ты, прямо наш райком комсомола, – с восхищением сказал Ростик.

– Причем тут комсомол? – не поняла Ольга, в свою очередь усаживаясь на диван.

– Они нас сегодня на факультете собрали, и предупредили, насчет провокационных слухов.

– Так и не распускай, – посоветовала Нина Григорьевна, после чего тот, обиженно фыркнув, отправился на кухню ловить «Голос Америки». Нина проводила исполненным сомнений взглядом кухонного бунтаря, отчего-то припомнив Новочеркасск. Новочеркасск всегда был где-то неподалеку.

– Как вы думаете, это серьезно? – спросила Ольга. Беременные выглядят особенно беззащитно, и Ольга не была исключением, вопреки своим без малого двум метрам роста, крепким рукам и спортивной закалке.

– Не знаю, – вздохнула Нина, предпочитавшая поменьше болтать, и побольше делать. По ее мнению существовало два приемлемых пути. Первый, который подсказывало все существо, состоял в том, чтобы немедленно бежать из города. Затолкнуть детей в вагон и отправить, куда подальше. Только вот куда?

За те несколько месяцев, что Ольга и Ростислав прожили под кровом Нины Григорьевны, она не упустила случая поговорить с невесткой о родителях. Есть ли они вообще. Ольга тогда вначале напряглась, но Нине, поведав историю собственного детства в детдоме, удалось перевести беседу в доверительное русло. За откровенность Нина была вознаграждена рассказом о двух алкоголиках, коротающих остаток жизни в полуподвале на окраине Днепродзержинска.

– И ты с ними не контактируешь?

– Не с кем контактировать. – Глаза Ольги увлажнились. – До второго курса я ездила домой, пару раз, и, знаете, Нина Григорьевна, зареклась. Отец днями не просыхал, мать ему под стать. Я пробовала им помочь, но, по-моему, это невозможно. Они… невменяемые. Тогда я предпочла разорвать отношения. Это было легче, чем наблюдать, как они… – Ольга замешкалась, а потом добавила шепотом, – наблюдать их конец.

В тот вечер Нина решила повременить с расспросами и, обняв невестку, дала ей выплакаться. Да и сама смахнула слезу.

Так что Днепродзержинск в качестве убежища отпадал. Ситуация усугублялась тем, что Ольга не просто была на сносях, а готовилась вот-вот родить. В таком положении колесить по свету было чрезвычайно опасно. Тем более, в компании тюти Ростика, от которого толку как от козла молока. Промучившись с полчаса, Нина взялась за старые телефонные блокноты. А, поколдовав над ними, отправилась к телефону. Ольга вышла на кухню к мужу. Тот сидел за столом и чертыхался, вращая ручку настройки приемника. Из динамиков летел характерный для коротковолнового диапазона треск, перемежаемый обрывками фраз.

– Они говорят, будто на станции крышку реактора снесло, – пересказал услышанную из-за океана информацию Ростик. – Представляешь? Вроде, первое облако улетело в Скандинавию, и у них там дозиметры зашкалило. В Припяти есть жертвы, а уровень радиации много выше нормы. Их глушат постоянно, – добавил Ростик, возвращаясь к ручке. – О! Опять началось. – Голос диктора потонул в вихре помех. Через мгновение из динамиков доносилось только мощное и ритмичное «бу-бу-бу». – Заглушили, – резюмировал Ростик. – Это НАШИ стараются. Ничего. Сейчас перенастроимся.

– Обожди, – попросила Нина Григорьевна. – Значит так, ребята. Я, насчет вас, договорилась. Завтра вы с Ольгой выезжаете в Ужгород. Там у меня старинные знакомые. Рожать, Оля, будешь в Закарпатье.

– Меня из института попрут, – попробовал возразить Ростик.

– Забудь, – отмахнулась Нина. – Я с деканом поговорю.

* * *

Вечером следующего дня они втроем отправились на вокзал. Представившаяся картина, едва они подкатили к главному входу на такси, поражала воображение, словно материализация апокалипсиса. Вокзал напоминал растревоженный улей. Нина подумала о хаосе сорок первого года, хотя ее память базировалась на подсознательном уровне. В живую она, конечно, ничего не помнила. Люди штурмовали вагоны, давка на перронах была невероятная. В воздухе стоял многоголосый рев. Детей просовывали через окна. Толпа раскачивалась, как прилив. Ольге сделалось дурно.

– Ой, Нина Григорьевна, – выдохнула она. – Ой…

– Ростик, а ну, держи ее! – крикнула Нина, сразу оценившая ситуацию.

– Ой, мамочки!

– Товарищ милиционер! – завопила Нина, заметив неподалеку серую фуражку с красным околышем. – Товарищ милиционер?! Сюда!

Карета скорой доставила Ольгу в дежурную больницу. Нина втиснулась в скорую, растерянный Ростик остался у вокзала. Как только Ольгу переправили в приемное отделение, Нина ринулась искать главврача.

Двенадцатого мая 1986-го года Ольга Капонир родила мальчика. Роды прошли успешно. За роженицей и младенцем приглядывали на совесть. Через неделю Нина Григорьевна взяла служебную банковскую «Волгу», и забрала Ольгу с малюткой домой. В квартире их поджидала звенящая чистота. Накануне Нина, мобилизовав Ростика, выдраила полы хлоркой, перестирала занавески и покрывала, а с пылью расправилась при помощи пылесоса. Все окна и форточки были задраены наглухо, как люки на боевом корабле перед боем.

– Ух ты, – пробормотала Ольга, которую после свежести улицы прошиб пот. – Душно-то как.

– Ничего не поделаешь, – Нина Григорьевна не теряла бодрости. – Но, во-первых, милая моя, младенцу сквозняки ни к чему. А, во-вторых, свежий воздух теперь во вред. Такое дело, Чернобыль.

– По радио советуют окна держать закрытыми. – Поддакнул Ростик.

– А дышать чем?

– Лучше ничем, чем ураном-238. – Отрезала Нина. – Воду мы сначала фильтруем, а потом дважды кипятим.

В бездонном голубом небе не было ни облачка. Солнце блистало ослепительно.

– Говорят, облака зенитными батареями расстреливают, – поделилась городскими слухами Нина Григорьевна. – Чтоб, не дай Бог, радиоактивный дождь не выпал. Улицы моют постоянно. Я столько поливальных машин за всю жизнь не видела.

– Говорят, прямо в реактор вертолет упал, – добавил Ростик. – Бросал мешки с песком, и, то ли двигатели отказали, то ли еще что.

– На-ка, выпей, – Нина подала рюмку темно-коричневой жидкости.

– Что это?

– Йод. Надо принимать.

Ольга отхлебнула, поморщившись:

– Фу, гадость!

Гадость – не гадость, а не помешает, – нравоучительно сказала Нина Григорьевна. – Сам профессор Гейл[25] рекомендовал.

Такого шила, какое родилось в Чернобыле, не утаишь даже в коммунистическом мешке. Аварию на ЧАЭС довелось признать, в страну допустили заморских медиков, а из зоны бедствия эвакуировали жителей. Впрочем, границы ее оказались нестабильными. Радиоактивную воду не остановишь ни шлагбаумами, ни постами ДПС. Центральный общесоюзный телеканал продемонстрировал список погибших, «Первыми вступивших в огонь». Список возглавляли фамилии героев-пожарных, обуздавших в ту роковую ночь рвущееся на волю атомное чудовище.

А навстречу, брандспойты в руках,
Наступая по жидкому шлаку,
Не в скафандрах, в простых ОЗК,
Шла пожарная рота в атаку.

ТВЭЛы сплавились мигом, что им?
Смена сделать успела, что надо,
Чтоб десяток-другой Хиросим,
Не разросся из этого ада.[26]

Мало кому тогда приходило в голову, что расчеты Кибенка и Правика лишь открыли бесконечный список жертв катастрофы, конца которому в обозримом будущем не предвидится.

Тридцатикилометровая зона вокруг рукотворного апокалипсиса была официально объявлена районом бедствия. Сотни мобилизованных для эвакуации автобусов потянулись в обреченные города, очутившиеся на гиблой земле. В них пускали только с ручной кладью, да и с той порой доводилось расставаться, на постах дозиметрического контроля зараженные вещи неумолимо изымались. Хуже бывало, когда счетчики Гейгера принимались яростно трещать у одежды или голов беженцев. На подступах к Киеву были развернуты фильтрационные пункты, где следующие из Припяти машины и их пассажиры проходили дезактивацию. Автобусы тщательно мыли, беженцами занимались медики.

– Хорошенькие дела, – сказал в те дни матери Ростик. – Я тут Витьку недавно встретил.

– Какого Витьку?

– Романова, из моего класса. Помнишь его?

Витя Романов был одноклассником Ростика, после школы, с первой попытки поступившим в медицинский институт.

– Это у которого родители врачи? Помню, конечно. А что с ним?

Его в Иванков[27] отправляют. Беженцам помогать. Так он мне по секрету сказал, что им велели закрывать глаза на симптомы лучевой болезни, и всем, кому можно, лепить ОРЗ.

– Кто велел? – подавилась Нина Григорьевна.

– Почем мне знать? Он не сказал. С них, вроде, и подписочку о неразглашении взяли.

– Если он дал подписку, то чего языком как помелом метет?! – разозлилась Нина Григорьевна.

Ростик пожал плечами:

– Не веришь?

Нина побледнела, снова вспомнив Новочеркасск. Шум толпы, и солдат, перекрывших улицы мирного города. В Новочеркасске не было ни империалистов, ни фашистов, так что свалить вину оказалось не на кого. Все сделали так называемые НАШИ, которые, как правило, страшнее чужих.

– Что с тобой, мама? – Ростик взял ее под руку. – Ты – как призрак увидела.

Нина Григорьевна замотала головой:

– Ничего. Болтай поменьше.

Едва крохотному Богдасику (бабушка настаивала на имени Григорий, но оба родителя решительно воспротивились, и она сдалась, затаив обиду) исполнилось два месяца, Нина отправила его в Ужгород, естественно, с мамой и папой.

– Хотя бы до сентября поживете, – говорила она с перрона. Ростик и Ольга махали из купе. – В Закарпатье и воздух чистый, и продукты безопасные.

В Киеве они замучились сомнениями, что съесть, а чего, пожалуй, не стоит. Это был вопрос из вопросов. Лето – пора овощей и фруктов, ударная страда для любителей домашней консервации и время набирать запасы витаминов на зиму. Лето 86-го года стало исключением из правила, потому что вопрос есть или не есть тот или иной продукт, пить пять раз кипяченую воду, а если нет, то где разжиться другой, приобрел ощутимый гамлетовский привкус: быть или не быть.

Помимо проблем с продуктами город будоражили слухи о поразительно дешевых бытовых ценностях, добытых мародерами в Припяти для перепродажи на черном рынке. Поговаривали о кем-то купленном шикарном паласе, после повешения которого на стену у жильцов квартиры махом вылезли волосы. Милицейские патрули стреляли мародеров на месте, но репрессии не меняли картину. Смертоносная контрабанда шла. Личный шофер Нины Григорьевны поведал историю о пригнанной в гараж новой «шестерке», по приближении к которой счетчики Гейгера затрещали, будто сучья в костре. Машину погнали дальше. В места, где дозиметр не стал непременным атрибутом туалета.

В первых числах сентября Ростик, Ольга и Богдасик вернулись домой. Страсти вокруг трагедии на атомной станции понемногу улеглись. Не потому, что она стала безопаснее, или вырвавшаяся на свободу радиация растеряла смертоносную силу. Просто миллионы людей не в состоянии долгие месяцы жить в непрерывном напряжении, словно узники камеры смертников. Народ мало-помалу успокоился, и каждый надеялся, что его пронесет. Не в каждый же окоп попадает по снаряду. Тем более, что облажавшаяся в тысячу первый раз власть сделала все возможное, чтобы засекретить последствия катастрофы. Люди мрут, как мухи, а отчего, пойди разберись.

Осенью 86-го среди полесских болот выросла уродливая громада саркофага, и лучшего памятника семидесятилетнему произволу при всем желании невозможно придумать. Плохо, что доступ ограничен, саркофаг в самом центре закрытой зоны.

* * *

В 88-м году Ростик окончил институт. Диплом о высшем экономическом образовании открывал путь на финансовое поприще. Беда заключалась в том, что на финансы ему было плевать. Ему по-прежнему нравилась история, обреченная быть домашним хобби. До Ростика в полной мере дошло, что значит расплачиваться за неправильный выбор, который к тому же делал не он. Если в институте о буднях бухгалтера он старался вообще не думать (институт – это учеба, то есть, в конце концов, явление временное), то с работой дело обстояло по-другому. Благодаря протекции матери он распределился в планово-финансовый отдел столичного строительно-монтажного треста, и зашагал туда ежедневно с энтузиазмом каторжника, отбывающего наказание в каменоломнях.

– Ох, не могу я! Тошнит меня! – жаловался он жене.

– Ну, зайчик, потерпи. – Уговаривала Ольга.

– Сколько терпеть?! Сорок лет до пенсии?!

– Я тебе нарукавники пошила, – не в лучший момент ляпнула Ольга, не хотевшая ничего плохого.

– Что пошила? – зловещим голосом уточнил Ростик.

– Нарукавники… – промямлила она. – А то… понимаешь, рукава… лоснятся. Я их отстирать не могу.

– Да чтоб они сгорели вместе с тобой, эти проклятые нарукавники! – завопил Ростик. Ольга в ужасе отшатнулась.

У Нины Григорьевны в тот вечер раскалывалась голова, а «пятирчатка» не приносила облегчения.

– Ты что вопишь? – возмутилась Нина. Она морщилась и держалась за виски. Ростик ее состояние проигнорировал.

– Заткни уши ватой!

Разразился чудовищный скандал, в ходе которого стороны не скупились на эпитеты. Ольга пыталась умиротворить ссорящихся, и ей перепало и от Ростика, и от Нины.

– Это я на шее сижу и пальцем о палец не ударяю?! А готовит вам дядя?! Желудки моим борщом набиты, и вы еще смеете куском хлеба попрекать?! И намного я вас объела?!

Конец сваре положил Богдасик. Перепуганный истошными воплями взрослых, он разразился громким плачем. После ссоры участники чувствовали себя опустошенными, и не подымали друг на друга глаз. На следующий день Ольга занялась сбором документов для яслей.

– Куда ты, интересно, собралась? – хмурясь, спросила Нина Григорьевна. Осадок вчерашнего скандала отравил весь день, и она готовилась идти на попятную. Ольга ничего не ответила. Обида по-прежнему клокотала в ней, тем более сильная, что Ольга остро ощущала беспомощность, делавшую ее позицию непримиримой.

– Давай забудем, – предложила Нина.

– Извините, Нина Григорьевна, – дрожащим голосом отвечала невестка. – Вы для нас с Богдасиком много сделали, и я вам искренне благодарна за все. Но, терпеть ваши упреки в куске хлеба… простите, если что не так. – Ольга ушла в комнату. Ростик тенью шмыгнул за ней.

«Пошел вымаливать прощение. Понимаете ли? Слова сказать нельзя! И этот хорош, кашу заварил, а я теперь во всем виновата».

В рекордные сроки пристроив Богдасика в ясли, Ольга пошла в спортклуб «Буревестник». Деньги тренерам платили не ахти какие, но, все же лучше, чем ничего, и Ольга почувствовала себя увереннее. Она засиделась дома. Богдасика из яслей забирали по очереди, но Ольга чаще Ростислава, потому что освобождалась раньше. Нина Григорьевна в очереди не участвовала, обязанности управляющей держали ее на работе допоздна. Потом Ростик потихоньку перевесил ясли на жену. Она какое-то время терпела, пока ее терпение не лопнуло.

– Интересно ты устроился?! Других деток то папы, то мамы забирают, а про нас с Богдасиком можно подумать, что, мол, сирота и мать одиночка!

– Ты же раньше заканчиваешь! – парировал Ростик, у которого завелась неприятная привычка поздно заявляться домой. Он, в последнее время вообще казался загадочным, и был рассеян, что случается с ушедшими в себя людьми. Ольгу это бесило.

– Правильно! – вспыхнула она. – Я раньше всех освобождаюсь, мотаюсь по магазинам с высунутым языком, вожусь с Богдашей, готовлю жрать, а еще вылизываю эту чертову квартиру. Так, может, я и есть одиночка?

– Интересная мысль, – согласился Ростик.

– Бабушки у нас нет, а теперь и папа исчез?! У всех бабушки, как бабушки, с внуками сидят, а у Богдана особый случай, ответственная банкирша, Синий Чулок!

Нина Григорьевна, к несчастью, как раз объявившаяся в дверях, ухватилась за последнюю фразу:

– Что?! Это ты про меня?!

– Вам на внука наплевать.

– Ах, ты… – Нина колебалась с определением, но, в конце концов пошла по минимуму. – Бессовестная. На скамеечке мне вязать?! Устала по магазинам бегать?! По каким, спрашивается?! – По социальному статусу Нина Григорьевна стояла несравненно ниже покойного тестя Ростислава Капонира. Сдербанк, в конце концов, не ЦК. Но, ее положение было достаточно высоким, чтобы пользоваться закрытым распределителем, без которого и про молоко, и про финских кур, и про апельсины можно было смело забыть. Перестройка близилась к завершению, злые языки шутили, что за ней последует Перестрелка, а потом Перепись оставшегося населения. Как бы там ни было, прилавки магазинов были пусты. Богдасик, ставший по милости безмолочной Ольги искусственником, был вскормлен на югославских смесях для малюток, которые в магазинах для простых смертных и искать не имело смысла. К концу десятилетия товарный дефицит стал таким же атрибутом действительности, как красные знамена и портреты Ильича. Чтобы купить обыкновенное молоко, надо было здорово расстараться. На работе у Ростика дефицитные товары распределялись посредством лотереи, предполагавшей шляпу и бумажки с крестиками. В целях торжества справедливости везунчики исключались из следующего розыгрыша, так что счастливый обладатель банки кофе «Пеле» утрачивал шансы полакомиться конфетами. Как-то раз Ростику подфартило ухватить при жеребьевке вошедшие в моду дамские ботфорты, но сотрудницы планово-экономического устроили бунт, исключив мужчин из общего списка. «При чем тут жены сотрудников?!» – вопили бухгалтерши с экономистками, разыгрывая лотерею заново. При втором розыгрыше ботфорты достались Циле Михайловне, ведущему инженеру ПЭО, рост которой не превышал полутора метров. Местные остряки на следующий же день присовокупили к сапогам подтяжки, исключительно для удобства ношения. С Цилей Михайловной приключилась истерика.

В «Буревестнике» у Ольги тоже изредка случались пайки, индюшачьими крылышками и сигаретами «Ватра», курить которые следовало вертикально, чтобы не высыпался вонючий табак. Все это напоминало блокаду Ленинграда, перенесенную на одну шестую часть суши, а такое было не под силу даже Гитлеру, в лучшие его денечки.

Так что возмущение Нины Григорьевны основывалось не на пустом месте. Кормящей дланью семьи по-прежнему выступала она. Быстро осознав этот непреложный факт, Ольга решительно переключилась на Ростика:

– Совсем совесть потерял. Можно подумать, Богдасик тебе чужой.

– Тебе виднее. – Огрызнулся Ростик.

В конце концов Ольга заподозрила, что у Ростислава другая женщина. Однако это было не так. Как уже известно Читателю, Ростик обрел новую веру. Каким образом он приобщился к кришнаитам, Ольга так толком и не узнала. Впрочем, это не имело значения. Инфицирование было на лицо, болезнь протекала тяжело, чем лечить, оставалось гадать.

– Имя мое Брахмавайвата, – заявил Ростислав, после чего Ольга так и села. Нина Григорьевна пришла на помощь, но она давненько утратила былое влияние. Наличные лекарства оказались дерьмом. Ростик стоял на своем, непоколебимо, как Александрийский столб.

Крещеная матерью в оккупированном Киеве и не ведавшая этого Нина была воспитана в духе воинствующего атеизма, пронизывавшего советскую общеобразовательную систему. Немного модифицированного со времен «Мы церкви и тюрьмы сравняем с землей…», (с тюрьмами приключилась промашка), но, не менее ортодоксального. Табунами батюшек никто не стрелял, как бывало на заре эпохи, ну так и батюшки стали иными, приспособившись к тоталитаризму, как некогда к самодержавию. Злые языки даже болтали, что все они члены КПСС, и, как минимум, половина, стучит КГБ, закладывая собственную паству.

Эти разговоры отвращали от церкви. Но, не от Бога, ни в коем случае. Просто сложился некий водораздел, отсекающий выдуманные людьми религиозные обряды от Бога, к которому обращаешься, когда по-настоящему тяжело, то есть когда больше обратиться не к кому. Нина Григорьевна не знала молитв, что, впрочем, вовсе не мешало молиться. Когда Ростик в младенчестве заболел пневмонией, она находила для Бога такие слова, каких не сыщешь ни в одной шпаргалке. Бог, очевидно, все это слышал тысячи раз, но не отвернулся, и помог Ростику. С тех пор Нина изредка посещала церковь. Стояла, прикрыв глаза, вслушиваясь в баюкающий треск свечей, в застенчивое шарканье ног и вздохи, уносящиеся к сводам, под купол.

То же, что стряслось с Ростиславом, происходило на совершенно другом духовном уровне. Он даже от имени своего отрекся, отказавшись от семьи, отвергнув материальные блага и будущую карьеру с такой страстью, которая, очевидно, отличала христианских отшельников, удалявшихся некогда в подземные катакомбы, и какая нынешним церковным чиновникам, вероятно, не снилась даже в бреду. Слишком много в нынешних церковных институтах финансово-экономических составляющих, карьеризма и канцелярщины, чтобы осталось место для веры.

Глядя в отрешенное лицо сына, Нина вспомнила термин «зомбирование», и это было лучшим, что ей удалось подобрать. А на зомби уговоры не действуют. Они прожили еще какое-то время, Нина и Ольга в ужасе, Богдасик в неведении, а Ростислав (ныне Брахмавайвата) во власти своих, только ему понятных помыслов и чаяний. Долго так продолжаться не могло. Когда Ростик задумал сложить в гостиной алтарь, терпение Нины Григорьевны лопнуло, и она выпроводила сына за дверь.

– Еще и милицию сейчас вызову, чтобы никто из вас не сомневался. – Напутствовала она бывшего Ростика и его братьев по вере. Ростик переселился в монастырь, оставив мать без сына, жену без мужа, а Богдасика без папы.

* * *

Ко времени XIX – й партийной конференции и первого съезда народных депутатов СССР вышли из печати книги Александра Солженицына, Варлаама Шаламова,[28] и многих других. Товарный голод все крепче стискивал в объятиях Родину мирового социализма, зато информационный отсутствовал напрочь. Нина прочла (тут вполне уместен глагол проглотила) Солженицынский «Архипелаг Гулаг». Основным ее чувством после прочтения этой Великой Книги был даже не ужас от открывшегося, а скорее тягостное ощущение обреченности – такая система существовать не должна. Но она же так просто и не уйдет. И нечего ожидать, чтобы на ее зловонных руинах выросло нечто хотя бы отдаленно напоминающее Бенилюкс. А еще у нее было чувство, что книга Солженицына безнадежно запоздала. Опубликуй ее пристойным тиражом в шестидесятые, вместо того, чтобы «вознаграждать» за любознательность лагерями,[29] еще можно было бы что-то исправить. По крайней мере, развал бы не был таким чудовищным. Нина серьезно заболела периодикой, выписывая на работе все, что возможно, и заглатывая, затем, напополам с бутербродами. Возможно, это была пробудившаяся гражданская позиция. А может, стремление заглушить пустоту, оставленную в душе Ростиком.

«Совсем чокнулась, – злилась Ольга, натыкаясь повсюду в квартире на толстые общественно-политические журналы вроде «Знамени» или «Нового мира». – Половину получки на макулатуру выкидывает. Сбрендила окончательно старуха».

Но, Нина Григорьевна не свихнулась. Чувство прозрения, охватившее ее в ту пору (впрочем, как и миллионы соотечественников), было противоречиво. Нину это касалось особо. Детство она провела в детдоме, где условия жизни были исключительно суровыми, что, впрочем, не помешало (даже, наоборот, помогло) войти во взрослую жизнь проникнутой духом коллективизма, гордостью за Советскую Родину, и искренним желанием ей служить. Что-то в этом было спартанское, чем тяжелее жизнь, тем больше гордости за эту тяжесть. Впоследствии, по прихоти судьбы заброшенная в номенклатурный рай, Нина разглядела и иные горизонты. Но, открывшаяся неожиданно пропасть между уровнем жизни одних и других обладателей стандартных серпасто-молоткастых паспортов не превратила Нину в революционерку, эдакую новую Фаю Каплан.[30] Нина без зазрения совести пользовалась всеми вытекающими из своего статуса благами, будь-то первосортные товары из распределителя или санаторные путевки в Ялту. О вопиющих контрастах она предпочитала не думать, отгородившись ширмой с аляповатой надписью «значит, такой порядок». Кстати, это не противоречило одной из основополагающих социалистических заповедей: от каждого по способностям, каждому по труду. Поэтому и Перестройку Нина восприняла двояко. То, что в открытую заговорили о недостатках, она считала в целом явлением положительным. То, что приструнили чиновников, перепутавших свой карман с государственным, тоже представлялось нелишним. Но, по мере того как свет, вырывал из тьмы, окутывавшей нашу историю все новые уродливые картины, у Нины создавалось впечатление, что ничего там, кроме уродства, не осталось. Конфуцианская мудрость гласит, что лишенный прошлого народ не может претендовать на будущее. Нина с удовольствием поинтересовалась бы у Конфуция, каким образом быть народу, у которого за спиной сплошной кошмар. Но, Конфуций, по понятным причинам, молчал.

Между тем коммунистическая идеология сдавала рубеж за рубежом, словно избавляющийся от балласта экипаж дирижабля. Первым за борт во второй раз после 55-го года полетел товарищ Сталин. Пришлось лепить из бывшего дорого вождя эдакого средневекового трансильванского вурдалака, чтобы списать на него всю мерзость из бесконечно длинной ведомости. За Сталиным последовали остальные генсеки, сгоравшие, как элементы бикфордова шнура, и очень скоро дошли до Ленина, этого краеугольного валуна в фундаменте советской политической пирамиды. Стоило посмотреть на Ильича глазами без штор, как выяснилось, что король-то голый.

Этого Нина признать не могла. Переосмысление отечественной военной истории стало казаться глумлением над ветеранами, этими святыми людьми, принесшими освобождение всей Европе. Она искренне возненавидела Горбачева (это он все, проклятый, развалил), полагая «Шестьсот секунд» Невзорова[31] рупором Непреложной Правды, Рижских ОМОНовцев Солдатами Свободы, а Сахарова с Ковалевым агентами ЦРУ. В августе 91-го Нина приветствовала ГКЧП и практически полюбила Янаева,[32] уповая на армию и КГБ, которые наконец-то наведут порядок, очистив общество от разной нечисти. Впрочем, Очищения не получилось, и Союз лопнул, словно мыльный пузырь. Нина, не расставшаяся, как многие прочие, с партбилетом члена КПСС, с надеждой оглядывалась на ряды обновленной компартии Украины. Вообще-то они напоминали шеренги живых мертвецов, вставших из могил по воле злого шамана. Но, только не Нине Григорьевне. Если бы мы смогли прочитать и сопоставить мысли и чаяния Нины Капонир и полковника Украинского в то нелегкое время, то удивились бы, обнаружив, что они идентичны и выражаются одной нехитрой фразой: «Просрали Родину, сволочи».

Глава 3

ПРОТАСОВ или НЕВОЗВРАТНЫЙ КРЕДИТ

5 марта, суббота

– Каждый сейчас под себя гребет, без зазрения совести, и одна Нина мозгами тронулась, – предупредила Ольга Протасова. Они переводили дух после многочасового безудержного секса, напоминающего гонки на выживание. Протасов чувствовал себя бомбой, из которой извлекли взрыватель. Около часа дня он вернулся со стрелки, только чудом не ставшей роковой. Слова бандита из «Черной кошки», озвученные в последней серии «Эры милосердия»: «всех нас когда-нибудь укокошат», слабое утешение, когда это действительно так. Валерий вообще-то не помышлял о сексе, но Ольга как раз вышла из душа, обернутая похожим на платок полотенцем. Протасов его, естественно, сорвал, обрушившись на жену, как голодный медведь на соты. Клин, как известно, вышибается клином. Именно по этому пути отправился Валерий, поставив Ольку, как на допросе, к стене.

– Валера, обои! – вскрикивала Ольга, подбрасываемая могучими толчками. – Обои, обои же жалко! – Ее мокрые ладони елозили по стенке, оставляя темные влажные пятна.

– Жалко, блин, у пчелки! – рычал Протасов. Как только он кончил прямо в нее, они переместились на кровать. Валерий завалил Ольку на спину. Она дышала как водолаз, которому наверху перекрыли шланг. Когда они, наконец, угомонились, часы показывали 17:00. Богдасик был на продленке, он обыкновенно возвращался к шести. Вечером в воскресенье им предстоял визит к Нине Григорьевне, отмечавшей пятидесяти четырехлетний юбилей, и Ольга готовилась представить Валерия банкирше. Первый блин, как известно, комом. Олю это правило не устраивало.

– Имей в виду, она женщина идейная. По нынешним временам заболевание похожее на психоз. Так что веди себя соответственно.

– То есть, как? Совсем без башни? – уточнил Валерий. У него чудовищно разболелась спина, напомнив, что ему давно не семнадцать.

– Совсем. – Ольга погладила живот. Протасов с вялым интересом проследил за этим движением. Больше он, по крайней мере сегодня, не мог. – При коммунистах диссидентам симпатизировала, – продолжала Оля, одернув руку, – а партийных шишек критиковала. Я даже думала, она при Горбачеве в депутаты подастся. Как профессор Черняк, например.

– Круто, – сказал Протасов, представивший Олькину свекруху на трибуне Верховного Совета СССР: «Товарищи! В Нигерии ниггерам не хватает бананов! Их пожрала империалистическая военщина! Позор!»

В свое время все уши мне политикой прожужжала. Что надо делать и как. Лавры Нины Андреевой[33] покоя не давали.

– Это та мудачка, которую от оплодотворения через пробирку перло? – прищурился Протасов.

Оля передернула плечами. Едва разговор коснулся политики, Протасову стало скучно. Политическая риторика действовала на него, как реланиум.

– А ну их на хрен, – зевнул здоровяк. В начале 90-х он заправлял скупкой золота под ювелирными магазинами, а вопросы политического обустройства страны его совершенно не трогали. Тогда казалось, будто именно на улице куются капиталы, в то время как депутаты переводят время, без всякого толку молотя языками. Потом выяснилось, что это не так.

– Не ну! – возразила Ольга. – Не ну. Если хочешь от Нины хотя бы гроша ломаного добиться, то заруби себе на носу, Протасов: она вполне сознательно в обновленную коммунистическую партию подалась, когда большинство нормальных людей выкинуло партбилеты на помойку.

Протасов почесал затылок:

– А какого хрена, в натуре, она там забыла?

– Хочет защищать Родину от воров и казнокрадов, – пояснила Ольга.

– От казнокрадов, значит, – приуныл Протасов.

– Поэтому, – резюмировала Ольга, – когда она про твои видео-двойки «Sony» услышит, так тебя сразу в три шеи и выгонит. Испугаться, Валерочка, не успеешь.

– За что, е-мое? – искренне удивился Валерий.

– А за то, что из-за твоего «Sony» проклятого наши «Славутичи» и «Оризоны» ноги протянули.

– Свобода рынка… – возмутился Протасов.

– Вот и пойдешь погулять, вместе со своей свободой.

– Бред. – Сказал Протасов, и повыше натянул одеяло.

– Бред не бред, а полностью соответствует истинному положению вещей. – Лицо Ольги приняло глубокомысленное выражение.

– Ты о чем думаешь?

– Да вот, вспомнила, как мы с Ниной в девяностом телевизор покупали.

– Вот этот гроб, что ли? – Протасов махнул в сторону торчащего из стенки «Славутича», отразившего последние отечественные достижения в этой отрасли. Не высокие, откровенно говоря.

– Непатриотично, – сказала Ольга.

– Перестанут говно делать, буду патриотом, бля буду. – Торжественно пообещал Протасов. – А пока… Телеку сколько лет?

– Четырех нету.

– А труба уже села. Взять бы ее, и директору с разгону в жопу. Для пользы дела.

Я ради него три месяца в очереди отмечалась. Под «Украиной».[34] Каждый вечер, к девяти на перекличку.

– Малая, ты убивала время.

– Вся жизнь – убитое время.

Протасов хмыкнул. Он не собирался упражняться в софистике.

– Ладно, давай, рассказывай, чем твоей Нинке баки забивать?

– Скажешь, что кредит требуется под производство. Отечественных производителей она обожает.

– Под производство чего? – нахмурился Протасов.

– Чего, сам придумай. Чтобы ее пробрало.

– Видал я одних производителей, – осклабился Протасов. – Готовые иномарки из-за бугра гоняют, только без буферов. Буфера в пригороде прикручивают, вот и все производство гребаное. Зато льготы и вся пурга. Поняла, о чем базар?

– И без «базара» завтра вечером обойдись. Нина не оценит. Без шуток.

– В нашей стране только гробы и шлепать. Вот гробы в самый раз. Такая тема, ништяк. Золотое дно, е-мое. Люди дохнут, а тебе лавандос капает.

– Можно что-то другое?

– Гонишь, – вздохнул Протасов. – Про-из-вод-ство. Да тебе ни один банк под такую шнягу ни копья не даст. Купи, продай, это да. Самый цынус.

– Нина даст. Она сознательная.

– Ни хрена. Сама подумай. Торговля двигатель прогресса.

– А я думала, реклама.

– Не важно, – отмахнулся Протасов. – Я тебе конкретное дело предлагаю, а ты мне пургу втуляешь.

Ольга потеряла терпение:

– Валерий, – начала она строго, – если хочешь от меня помощи, то слушай и не перебивай. Повторяю медленно, и три раза, как сотруднику МВД. Нина чокнулась на компартии. Взяток не берет, а торгашей ненавидит, поголовно считая спекулянтами.

– Они и есть, в натуре, спекулянты, – кивнул Протасов.

– Евреев винит во всем.

– Правильно делает, – согласился Валерий. – Они во всем и виноваты. Олька? – осекся Протасов, пораженный неожиданным подозрением, – я, блин, что, похож на еврея?

– Не похож, – заверила его Ольга. – Евреи хозяйственные, приличные люди, а не такие горлопаны, как ты. Просто Нина на еврейском вопросе поехала. Это тебе к сведению. На всякий случай. И заруби на носу, если она твой «Линкольн» усечет, плакал тогда кредит.

– Опять двадцать пять! – взмолился Протасов.

– Да, Валера, да. Она ненавидит иномарки, потому что честным трудом на такую машину не заработаешь.

– Догнал я как-то своим джипилой нулячее практически «Пежо». – Лицо Протасова стало задумчиво. – Трявк, короче, бам! Только стопы посыпались. У «пыжика» жопы как и не было, в натуре, бампер на сидушку залетел. Это им еще повезло, что никакой хорек позади не сидел. Ну, думаю, е-мое! Труба дело! Прикинь, какой расклад! Когда вылетает из-за руля курица. Расфуфыренная такая, морда красная, ручонками дрыгает. Ты, мне кричит, б-дь…

– Валерий! – одернула здоровяка Ольга. – Я, кажется, просила, чтобы без матов.

– Ты, нехороший человек, короче, тачку мою раздолбал! Я ей мол, бэби, да все ништяк. Сейчас решим, как положено. А она: Да что, б-дь, решим?! Я ради нее четыре года член изо рта не вынимала!

– Очень интересно. – Ледяным тоном сказала Ольга. – Ты это к чему?

– К дорогим тачкам и честному труду. – Отрезал Протасов. – Или так одуренно быть миньетчицей? Пускай твоя Нина попробует. Может ей понравится, е-мое?

– Так ей на банкете и скажешь? – холодно осведомилась Ольга.

– Ладно, – Протасов решил не ссориться. – Хорошо, в натуре. Сыграю для старушки пролетария. Без «Линкольна» и золотой цепуры. Кому они вообще надо?

– Спасибо за одолжение, – сказала Ольга. – В кои века метро увидишь.

«Да пошло бы твое метро в дупло», – захотелось крикнуть Протасову, но он благоразумно сдержался. Молчание – золото, гласит известная присказка, очевидно, придуманная не правдорубами, но и не сексотами, с другой стороны. Отказаться от «Линкольна» Протасову было тем проще, что на днях его довелось вернуть Армейцу. Валерий остался без коня.

– Ладно, – сказал Протасов, и сбросил одеяло, потянувшись за трусами. – Значит, завтра я у тебя.

– Ты разве не ночуешь? – несколько раздосадовано поинтересовалась Ольга, запуская ладонь между ног. Волосы на ее лобке были рыжими и курчавились, как шевелюра у негра. Но, Протасов был неумолим, чувствуя себя спустившим баллоном, который снова надевают на болид. Это его не устраивало. – Не сегодня, детка. У меня еще, в натуре, дела. Тем более, что малой вот-вот с продленки вернется. Завтра продолжим. Отвечаю.

* * *

С Харьковского в Пустошь ни единой прямой маршрутки. В вечернее время не езда, а мучение. Затратив на дорогу три часа, Протасов в начале десятого оказался в селе. Зимой темнеет рано. Сельские жители не засиживаются допоздна. Когда Протасов вломился во двор, Ирина и дети уже спали, а свет керосинки, мерцавшей в пристройке для квартирантов, наводил на мысли об одиночестве человечества во Вселенной.

– Не спишь? – заскрипел Протасов. Волына подхватился навстречу, как дневальный при виде генерала.

– Тут заснешь, зема. Вечным сном.

– Что у тебя, Вовка?

Волына потер переносицу:

– Тут такие дела… мрачные…

– Не томи, Вовка. Рассказывай. – Под выжидательным взглядом Протасова Волына замешкался. Валерий даже прикрикнул, мол, ну же, не тяни резину. Вовчик собрался с духом. Было видно, что он напуган:

– Тут такое дело…

– Вовка. Не компостируй мозгов. Пацанву допросил? Про квартирантов, как я сказал?

– Допросить то допросил, Протасов. Но, лучше б и не допрашивал.

– Почему?

Волына пустился в пространные объяснения, из которых Протасов вскоре узнал, что примерно около года назад у Ирины поселились трое девчат, представившихся студентками института торговли.

– Стрюкан показывает, что девчата ничего были, веселые. Даже, пару книжек ему принесли. А Ксюша с одной из них так вообще, сдружилась. Но, потом, когда до Ирки дошло, какие они студентки…

Шила в мешке не утаишь, когда работаешь в ночную, днем волей неволей приходится отсыпаться. На первых порах Ирина верила, или делала вид, что верит, байкам про трех вечерниц, оказавшихся банальными ночными бабочками. Когда же до нее дошло, что вместо института торговли имеет место торговля телом, у девчонок начались неприятности.

– Выставила на хрен шалашовок? – предположил Протасов, потирая руки.

– Если бы, зема. Стрюкан показывает, что, вроде бы, был скандал, когда пришмандовки кавалеров в село привели. Вроде, шабашников каких-то закадрили. Ну, Ирка им и устроила, вырванные годы. Те, понятно, в долгу не остались. А потом Гость за ними пришел.

– Как? – поперхнулся Протасов.

– Малой толком не знает. Их с Ксюхой дома не было. Ирка им, через Собес, путевки пробила. В Моршин, на воды.

– М-да, – сказал Протасов. – А как с другими квартирантами?

– Малой говорит, жили у них как-то узкоглазые…

– В смысле, китаезы?

– В смысле, узкоглазые, зема. Догадывайся сам. Панасоники, короче. Пацанву сладостями угощали. Характеризуются, в общем и целом положительно. Ирка, мол, к ним даже ходила…

– Как так, твою мать?

– Пацан говорит, что на ночь.

– Жопой приторговывала?

– Похоже, что так, зема. Стрюкан рассказал, что потом мамка сильно плакала. А чурбаны куда-то задевались. Их даже милиция искала. Они, вроде, травой занимались.

– Чего еще выведал? – Валерий стал мрачнее тучи. Вовка пожал плечами:

– Да все, вроде.

– Вот тебе, Вовка, и тюбетейка…

– Я тоже так думаю, зема. Тем более… Я ее, брат, на башку нахлобучил. Ну, и пошел, к колодцу, за водой. Когда, слышу, «Ох»… Гляжу, Ирина на крыльце стоит. И, как чухнет в дом. Рожа белая, как саван… И глаза… Видел бы ты ее гляделки, Валерка…

– Выходит, она ее узнала?

– Получается так, брат. А, как стемнело, прихватило у меня брюхо. От этих разговоров про мертвяков. Ну, делать нечего, собрался я, значит, на толчок. По большому. Сижу, короче, курю. То да се, уже на выход пора, когда, гляжу через щель, Ирина садом пробирается…

– Тоже, что ли, к толчку?

– Если бы, зема. Смотрю, огородами крадется. Лицо белое, как саван, а в руках…

– Что?! – не выдержал Валерий. Волына беззвучно открывал и закрывал рот, словно рыба из аквариума.

– Да что, твою мать, идиот неумный?!

– Лопата, зема… – выдавил из се6я Вовка. Штыковая.

– Лопата? – Протасов невольно поежился. – И куда ж эта шалава гребаная поперлась с лопатой на ночь глядя?

– Не хотел бы я знать, земляк. Бля буду, не хотел бы… Я, зема, со страху, так и окаменел над дыркой, будто памятник. Аж дыхание в зобу перехватило.

Протасов представил себе эту картину, и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривая.

– Даром лыбишься, зема. – Покачал головой Вовчик. – Я как на нее глянул, чуть в выгребную яму не полез. Чистая ведьма. По-любому. Глаза горят, как фары, а рожа белая-белая. Стала у нужника, прислушалась, собака собакой, и почесала дальше.

– Куда? – еле слышно спросил Протасов.

– Как куда?! На погост заброшенный. Куда, бляха, еще?

– Проследил?

Волына поглядел на земляка, как на идиота.

– Я, Протасов, может, с головой и не дружу… но… чтобы за бешеной сучкой на кладбище красться? Когда на дворе хоть глаз выколи. Перекрестился, да бегом в хату. Греха подальше.

– Она вернулась?

– Вернулась. – Подтвердил Волына. – Я из окна видел.

– Спит? – спросил Протасов, в который раз покосившись на окно. Он бы, пожалуй, поклялся Богом, что с улицы за ними подглядывают чьи-то недобрые глаза. Чувство манекена в освещенной витрине снова охватило Валерия. Он стиснул кулаки.

– А кто ее знает, ведьму проклятую, спит она там, или колдовские чары наводит. – Проблеял Вовчик. Протасов на секунду отвлекся, представив Ирину, крадущуюся в ночи, с лопатой, к штыку которой прилипли окровавленные волосы и обломки черепа. Зрелище было то еще. «И эту женщину я недавно хотел?» — подумалось Валерию. Ирка из набившей оскомину фантазии скакала по нему верхом. Полный живот с глубоким, прорезанным вдоль пупком лоснился от пота, а груди колыхались при каждом скачке. Член фиксировал хозяйку, словно вертел курицу, и через него Протасов чувствовал, какая она влажная и горячая изнутри. Когда Валерий уже собрался кончить, Ирка зашипела, будто бешеная кошка, продемонстрировав длинные, загнутые, как у саблезубого тигра клыки. Изо рта потянуло холодом и разрытой могилой. Протасов хотел отстраниться, но член крепко сидел в Ирине, хоть теперь ему стало так холодно, словно его засунули в морозилку. «Мама дорогая» – прошептал Валерий, и, вздрогнув, посмотрел на Вовчика.

– Ты чего, зема? Привидение увидал?

Протасов смахнул пот со лба, и уже открыл рот, когда входная дверь без предупреждения распахнулась. Земы окаменели, в немом крике. На пороге стояла Ирина. Всклокоченные русые волосы хозяйки выбивались из-под небрежно наброшенного пухового платка. В разрезе старой шубы виднелась ночная рубашка в голубой цветочек. Картину венчали драные валенки, надетые на босу ногу. Валерий автоматически отметил бледно-розовую кожу голых хозяйкиных коленок, плавно переходящих в полные, еще недавно, такие желанные ляжки. Протасов сглотнул, припомнил мимолетное видение с клыками, и подавился.

– Явился? – неприятным, визгливым голосом осведомилась хозяйка. И продолжила, не дожидаясь ответа. – В общем так, Валерий. Думай себе, что хочешь, но чтобы до пятницы нашел квартиру. Ко мне брат из Бухары приезжает. С женой и племянницами. Так что, сам понимаешь.

– Откуда? – переспросил Валерий, сбитый с толку неожиданным оборотом дела. – Откуда?

– Из Туркмении. – Отрезала Ирина. – Там славянам проходу не дают. А у него две дочки, на выданье. Ни работы, ни учебы. Даже квартиру не может продать. Что я ему, чужая?! Приму, как родных. А ты, давай, съезжай. Извини, если что не так. Найдешь себе жилье. Не ребенок малый, поди… – Ирина отступила на шаг, видимо, собираясь уходить. При этом полы шубы разошлись, продемонстрировав глубокий разрез ночной сорочки и весьма привлекательные на вид ноги. Впрочем, Протасов туда совсем не смотрел.

– Как брат? – пробормотал он. – А мы, Ирка?! Мы так не договаривались! – очевидно, это были не те слова, но единственные, которые он подобрал.

– Мы с тобой носы повсюду совать тоже не договаривались! – повысила голос квартирная хозяйка – Понял меня?! Вот он, – она ткнула перстом в Вовчика, и тот скукожился под ним, как облитый керосином кактус, – по всему селу рыщет, вынюхивает, выспрашивает. Как крот, честное слово! Люди смеются. Говорят, Ирина, мол, сексотов постояльцами приютила.

– Да мы… – попробовал возразить Протасов, но хозяйка не была настроена к диалогу.

– Подыскивай жилье, Валерий. – Сказала она с непреклонной решимостью. – И хватит к детям моим цепляться! Кто был ваш дед?! Кто был ваш дед?! Что ты пристал, как банный лист к сраке?! – последнее, очевидно, относилось к Вовчику. Ирина буквально испепеляла Волыну полными слез глазами. Вовчик под этим напором потупился. – Они, сиротки несчастные! Батька на тюрьме сгигул, мамочка моя дорогая померла. – В горле у квартирной хозяйки заклокотало, и последние слова она прокричала через рыдания: – Деда ихнего изверги убили, а ты все в душу лезешь! Все лезешь, грязными лапами, и по рукам дать некому! Некому за сироток заступиться. – Хлопнула дверь. Какое-то время земы слышали удаляющиеся шаги под аккомпанемент надрывного плача, потом, вдалеке, снова грохнула дверь. Повисла гробовая тишина.

– Ну, что скажешь, зема? – прошептал Волына. Как тебе расклад?

– Может, оно и к лучшему. – Подумав, пробормотал Протасов, а потом неожиданно повысил голос. – Мне до нее и дела нету. Пускай тут, е-мое, хоть вурдалаки по погосту бегают, или в гробах летают. Пополам земля, Вовка! Пофиг. До лампочки, блин! У меня сделка на три миллиона, в натуре, и мне это говно!.. – Валерий замешкался, не подобравши слов. – Короче, съезжаем к бениной бабушке! Все! Баста! – он прошелся по комнате, видимо, чтобы успокоить нервы. Волына следил за его маневрами, вращая головой то направо, то налево. Как ракетная установка, сопровождающая воздушную цель. – Хреново, что тачки нет, шмотки забрать. Опять, блин, к Эдику на поклон идти.

– Тачка есть, – сказал Волына. – Триста баксов, и наша.

– Что за тачка? – сразу заинтересовался Протасов. – Краденая, блин?

– А то, – ухмыльнулся Вовчик, готовый обсуждать все, что угодно, лишь бы не касаться больше хозяйки и ее загадочного папани-вурдалака. – Тут один рогомет (слово рогомет недавно появилось в лексиконе Волыны, сразу сделавшись одним из наиболее употребляемых эпитетов) лайбу предложил. Неплохую. Тройку.

«Бэху»,[35] что ли?

– Сам ты «Бэха», зема. Я же не сказал трешку, я сказал тройку.

– «Жигули»? – догадался Протасов.

– По-любому, зема. Рогомет божится, мол тачка асфальт рвет. Бритва, короче, а не точило.

Да уж, – фыркнул Протасов, – рвет, как же, блин, если в жопу «Брабусом»[36] толкать.

– Так задешево отдает.

Протасов почесал затылок:

– Убитая тачка?

– Ну, не нулячая, зема. Подряпанная немного.

– На крыше побывала? – со знанием дела предположил Протасов. – Стойки повело?

– В борт ударенная.

– Значит, кузову торба.

– Справа двери и крылья новые. – заступился за машину Волына. А движок, говорят, огонь.

– В угоне?

– Похоже, зема, – дипломатично отвечал Вовчик. – Вполне может быть. Документы вроде в ажуре.

– Кто продает?

– Да тут, один хорек. Сосед Иркин. – Волына неопределенно махнул пятерней. – У него сват в органах. Или кум. Со штрафплощадки машина.

– Они тебе сегодня тачку впарят, а завтра в ней же и запакуют. Знаю я эти приколы ментовские.

Вовчик пожал плечами:

– Хозяин барин, зема. Никто не неволит. Хочешь, бери, не хочешь, не надо. По-любому.

– Какого цвета? – уточнил Валерий. Он колебался, и было от чего.

– Желтая. – Сказал Вовчик. Протасов вздохнул:

– У моего бати зеленая была. «Тройка». Он ее в семьдесят восьмом оторвал. «Морская волна». Шик… – Валерий немного удивился резкости, с какой вырисовалась в памяти отцовская машина. Словно только что выбрался из салона. Круглые циферблаты приборной доски казались ультрамодными, по тем временам. Одетый в кожзаменитель салон дышал по особенному западным, «блатным» духом, прямоугольные стопы не имели аналогов на дорогах, а семьдесят пять лошадей под капотом превращали красавицу «Ладу» в самый приемистый советский автомобиль. Если, конечно, правительственный «ЗИЛ» не учитывать. Так и то, с его весом, еще бабка надвое сказала.

– Берем, – решился Протасов.

– А бабло?

– Не вопрос. Капуста есть.

– Убил кого-то, зема?

– У Ольки долганул. – Важно сказал Протасов.

– Вот наглый черт, – присвистнул Вовчик. – Бабу дрючит, а та еще и лавандос отсыпает.

– Заглохни. – Посоветовал Протасов. Он действительно попросил взаймы, сославшись на дефицит оборотных средств. Ольга дала, почти без колебаний. «Сейчас не к спеху, – сказала она, расставаясь с зелеными купюрами, хранившимися на кухне в кофейной банке. – Я на лето откладываю. Хочу Богдасика на море вывезти. А то, видишь, какой он у меня дохлый…» «На море съездим, не вопрос», – пообещал Протасов, и купюры исчезли в нагрудном кармане танкера.

– Тогда давай, зема, сходим, оценишь тачку. Чтобы в долгий ящик не откладывать.

– Поздно уже. – Протасов подавил зевок. – Давай, если что, на утро.

– Проспим тачку, – предупредил Вовка. – Расщелкались бы сразу. И обмыли. Чтобы все путем.

– Бахнуть не терпится? – Протасов кряхтя поднялся на ноги. Он тоже был не против промочить горло.

– Хорошо бы. – Волына потер ладони.

– Ладно, Вовка. Будь по-твоему.

Накинув куртки, приятели тихонько вышли за дверь.

* * *

Ирина, прислушиваясь, переложила лопату из правой в левую и обратно. Ее белое, напряженное лицо Вовка видел через щель в дощатой двери. Стараясь не шуметь, он натянул брюки слега дрожащими, холодными пальцами, моля Бога, чтобы не скрипнула половица под ногами. И она не скрипнула, зато громко звякнула пряжка ремня, когда он натягивал штаны. Волыне почудилось, что проклятая пряжка прогремела набатом, и он в отчаянии закусил губу. Чтобы не закричать. Ирина, встрепенувшись, (что-то в ее повадках было теперь от пантеры, или еще какого крупного хищного животного из передач Дроздова, которые Вовчик когда-то видел по ящику), повела головой, сначала направо, а потом налево. «Сейчас она догадается, где я», – сообразил Волына, и его бросило в пот. Ему даже показалось, что они встретились глазами. Что она увидела его через щель и сейчас позовет страшным, утробным голосом вампира из американского ужастика. Или сразу ринется к туалету, чтобы насадить его на лопату. Что предприниматель в этом случае, Волына не знал, но подозревал, что при такой комбинации у него обязательно откажут ноги. – «Как пить дать». – К счастью, ему пока повезло. Постояв еще несколько минут, ненормальная хозяйка отправилась восвояси. Он прильнул к боковой стене, там тоже были щели толщиной в палец, которые обеспечивали круговой обзор. Ведь Ирина могла попытаться обмануть его. Выманить из туалета, а потом…

Однако и этого не случилось. Прекратив прислушиваться, хозяйка зашагала в сторону кладбища. Вовка провожал глазами ее синюю с белыми вкраплениями спортивную куртку, мелькающую среди деревьев, пока она не исчезла среди зарослей.

– Укачала, – его бормотание напоминало стон. Волына поднял щеколду и выглянул наружу. Еще раз посмотрел в том направлении, в котором скрылась хозяйка, но вроде бы все было тихо. На этот раз пронесло. Тогда он припустил к дому, быстрыми, и, по возможности, бесшумными шагами, готовясь при первой же опасности перейти на бег.

Волына преодолел половину расстояния до спасительной двери в дом, когда очутился на поляне перед заколоченной летней кухней. Солнце не садилось, оно пикировало. Сад заливала черная тушь, его словно окунали в чернильницу. Если в сортире время остановилось, то теперь оно, напротив, неслось.

«Ненавижу это место гребаное!» — чуть ли не плача сказал Вовчик, впопыхах даже не подумав, что заброшенная кухня должна быть значительно дальше того места, где он на нее наткнулся. И, либо он заблудился в трех соснах, каким-то образом сбившись с пути, либо кухня переместилась по саду, что казалось куда страшнее.

«Как избушка бабы Яги», – подсказало разгулявшееся воображение. Истово перекрестившись, Волына поспешил мимо, когда услыхал шепот, донесшийся до него из кухни.

– Вовка?

Волына встал, как вкопанный. Он бы наверняка рванул со всех ног, если бы не узнал голос Протасова.

– Зема? – заплетающимся языком переспросил Вовка. – Ты, что ли? – он естественно тоже перешел на шепот. Видимо, Валерий за кем-то следил. Может, и за Ириной, которая сейчас должна была быть где-то у заброшенной часовни.

– Вовка? Сюда.

– Куда, сюда? – прохладный ветерок тянул по ногам. К ночи в саду стало зябко. Уже почти стемнело.

– Сюда…

– Зема? Ты где, твою мать?

– Здесь…

У него не осталось никаких сомнений: Протасов находился внутри кухни. И Протасов его звал. Но, он не хотел идти. Все существо Вовчика восстало против этого. Да что там, оно встало на дыбы. И, тем не менее, будто загипнотизированный, словно в кошмаре, он потянул дверную ручку на себя.

«Не делай этого!» — вопил чей-то, поразительно знакомый голос. Однако, он ничего не мог с собой поделать. Им будто управляли со стороны, как видеомагнитофоном при помощи пульта. Дверные петли подались со скрипом. Волына сделал один шаг, за ним второй, балансируя на самом краю непроглядной тьмы.

– Зема? Ты тут? – позвал он с порога. – Тупые шутки, Валерка, давай, блин, отвечай.

Однако Протасов какого-то черта молчал. Тишина стояла звенящая. Только сердце ухало в груди.

– Зема? Это не смешно! – повторил Вовка и тут до него долетел странный, чавкающий звук, от которого волосы на голове, как по команде встали дыбом. И еще Волына уловил запах. Отвратительный смрад разрытой могилы. Сфинктер прямой кишки расслабился, Вовка громко и протяжно пукнул. Потом его глаза то ли приспособились к темноте, то ли из-за облаков вышла луна, и он увидел ЭТО. Он увидел Гостя, о котором твердили дети, и понял, что сейчас закричит. Вопля не получилось, рот высох мгновенно, в нем не осталось ни капельки влаги. Волына хотел попятиться, но ноги приросли к полу, а мышцы превратились в студень. Ему даже захотелось умереть, потому что он понял – есть нечто, похуже смерти.

«Подумать только, что мы за ним охотились…»

Посреди пола зияла зловещая черная дыра, показавшаяся Вовчику входом в преисподнюю. Из дыры торчала пара мужских ног. На одной красовался высокий желтый ботинок 48-го размера, вторая была в носке, с прорехой на пятке. Это были его, Вовчика, носки. Точнее, носки, которые у него зажилил Протасов. Нога в ботинке слегка подрагивала. Но, даже не это было самым кошмарным. Над дырой, почти целиком прячась в темноте, склонилась темная фигура, одетая в широкий черный плащ с капюшоном, надвинутым на голову. Когтистые лапы существа сжимали человеческую голову со стрижкой под бокс. Лицо мертвеца оплыло и раздулось, но, все же, Вовчик узнал Протасова. Из оборванной шеи торчали обрывки жил, пищевода и трахей, темный рот Валерия, весь в запекшейся крови, напоминал дыру. Веки были опущены, а нос, похоже, откушен.

Пока Вовчик таращился на это, левый глаз Валерия открылся, мертвые губы пришли в движение.

– Сюда, – прошептала голова Протасова. – Зема, сюда…

– Мама! – пронзительно завопил Вовчик. Как колонка, неожиданно включившаяся на полную громкость. Вместе с голосом к нему вернулась способность двигаться. Причем, невероятно быстро. Волына бросился наутек. Он понесся как ветер, он полетел, как метеор. Он, вероятно, поставил мировой рекорд в беге с препятствиями, пока пересекал сад. Запрыгнув на крыльцо, Вовчик ввалился в комнату, и принялся с лязгом опускать засовы. Покончив с этим, он обернулся, собираясь забаррикадировать дверь старым комодом, и нос к носу столкнулся с Протасовым. Валерий стоял перед ним в одних трусах, сжимая в руке топор. От неожиданности Волына подпрыгнул, неудачно приземлившись, упал, и, истошно завывая, попытался уползти в угол. Отбросив топор, Протасов схватил приятеля за шиворот.

– Ты, блин, что, в натуре, творишь, чурбан неумный?! – крикнул Валерий, вращая выпученными, налитыми кровью глазами. – Вообще, блин, свихнулся, на фиг, дегенерат?!

– Ты?! – задыхался Волына. – Ты?!

– Я, – подтвердил Протасов. – Ты чего орешь, дебил?!

– Тебе же голову оторвали?!

– Какую к матери голову, даун?! Белая горячка началась?!

Наконец до Вовки дошло, что Протасов, похоже, настоящий. Следовательно, в летней кухне он видел мираж. Обманку, при помощи которой его попытались заманить в ловушку. Однако не мешало убедиться:

– Зема, это точно ты?!

– А кто, блин, по-твоему, еще, придурок?

– А в летней кухне тебя не было?!

– Вовка, кончай пить, – Протасов сверился с часами: – Пять утра, припарок. Какая, в натуре, кухня?! Ты меня разбудил, клоун неумный! Мне завтра на дело, а ты, пристукнутый мешком психопат…

– Пять?! – перебил Вовчик, вытаращив глаза. Это было неслыханно. – Пять утра?

– Пять, – подтвердил Протасов. – Чтобы до тебя дошло.

Пережив приступ липкого ужаса, охватившего его после чудесного спасения Протасова, Вовка перевел взгляд за спину Валерия. Дверь была надежно заперта, но этого, естественно, ему показалось мало.

– Я видел Гостя! Хрипло сказал Волына. – Зема, он идет сюда!

– Кто?!

– Гость идет сюда! За нами! – выкрикнув эту короткую, но исключительно эмоциональную фразу, Вовка ринулся к кровати, потому что ППШ с полным магазином показался ему если не панацеей, то единственным желанным предметом в руках. В сложившихся обстоятельствах. Очутившись у кровати, он с маху упал на колени. Как хоккейный голкипер, прикрывающий створку ворот. Нырнул под кровать, чтобы завладеть чемоданом, в котором хранилось оружие. Тут его ждало новое потрясение. Руки под лежаком угодили в пустоту, потому что пол куда-то исчез. Вовчик истошно завопил:

– Ой, зема! Держи меня! Я проваливаюсь!

Он продолжал орать, словно сирена пожарной машины, пока Протасов не ухватил его сзади за ремень и рывком поставил на ноги.

– Там дыра, зема! – Волына отшатнулся от кровати. – Там, под твоим лежаком гребаная здоровенная дыра!

– Гонишь! – сказал Валерий, хоть, похоже, на это не рассчитывал.

– Посмотри сам. Чуть сердце не стало, – отдувался Волына, нащупывая вышеназванный орган под рубашкой.

– А где чемодан?

– Плакал твой чемодан. С нашими стволами.

Выругавшись, Протасов взялся за кровать и потянул на себя и влево. Она со скрипом подалась. Едва скупые лучи засиженной мухами сорока ваттной лампы упали на то место, где только что находилась кровать Валерия, приятели дружно охнули. Волына отступил к стене.

– Мать честная! Что же это такое?! По-любому…

В старом дощатом полу зияла дыра величиной с умывальник. Пол в пристройке был застлан добротной половой доской, подогнанной шпунт в шпунт. Доска лежала на брусках, которые покоились на толстой песчаной подушке. Теперь приятели видели его конструкцию в разрезе, и доску, и бруски, и песок.

Протасов, вооружившись керосинкой, поднес лампу к дыре, готовый в любой момент отпрянуть. В отсветах колеблющегося пламени дыра напоминала отверстие, проделанное ложкой в свекольной «шубе», как известно, выкладываемой слоями. Половая доска, брусья, спрессованный песок и цементная подливка были аккуратно прорезаны, края овального отверстия выглядели так, словно кто-то старательно потрудился лобзиком, пила которого, правда, постоянно гнулась из стороны в сторону.

– Чем, хотел бы я знать, ее прорезали? – спросил Протасов таким тоном, что и моржу бы сделалось ясно – ничего подобного он знать не хочет.

– Это зубы, зема.

– Зубы, блин?!

– Клыки. По-любому.

Пока Валерка переваривал эту информацию, погас электрический свет. Правда, у них еще оставалась керосинка, а то бы сидеть в полной темноте. Волына вцепился в плечо Протасова, тот, от неожиданности, чуть не провалился в дыру.

– Твою мать! – завопил Протасов.

– Что со светом, зема? – Волына перешел на шепот.

– Может, во всем селе отключили? – предположил Валерий, отдуваясь. – Или фазу выбило? Тут стены сырые, солома с гипсом. Коротнуло, блин… Слышишь, Вовка, выходит, я над этой дырой спал? – Протасов содрогнулся.

– И сквозняка не чувствовал?

– Не было никакого сквозняка, блин.

– Значит, дырка свежая…

– В жизни ничего такого не видал. – Протасов неловко повернулся, зацепил бедром табурет, на котором стояла старая эмалированная армейская кружка, и та, крутнувшись волчком, со звоном исчезла в дыре.

– Гол, – выдохнул Протасов, пытаясь улыбнуться.

Пяти секунд не прошло, как со дна ямы раздался глухой шлепок, с каким кружка угодила в песок, а затем покатилась, судя по звуку, под уклон.

– Яма не глубокая, – заключил Протасов. – Но, длинная. И ход идет куда-то туда.

Проследив за рукой приятеля, Волына мрачно кивнул:

– Ясно, куда. На кладбище.

– Давай ноги уносить, по добру по здорову, – предложил Валерий. – Пока не поздно, сваливаем.

Приятели были уже в дверях, когда Протасов поймал Волыну за локоть:

– Тсс! Слышишь, Вовка?

Волына замотал головой.

– Тсс…

Они до предела напрягли слух.

– Стонет кто-то, – наконец, выдавил Волына. – Или плачет.

И точно. Из-под земли доносились всхлипы, такие слабые и далекие, что их недолго было принять за звуки капающей со сводов пещеры воды. О протяженности подземного хода, как и о широте и высоте катакомб, приятели могли только гадать.

– Скорее плачет, Вовка.

– Мотаем отсюда, зема.

– А вдруг это малой Иркин?

Да хотя бы Саманта Смит,[37] земеля.

– Нельзя малого бросать…

– А чем ты ему поможешь? Полезешь вниз, на съедение?

– Помогите? – позвал из ямы плачущий, тоненький голосок. – Помогите, пожалуйста! Ради всего святого!

– Это не пацан, – сказал Волына. – Давай, зема, ноги в руки…

– Помогите.

– Это девчонка, по-любому.

– Ксюша?

– Сам ты Ксюша, зема! Тебе чего, медведь на ухо наступил! – взвился Вовчик. – Какая-то блядь левая!

– Ты, блин, не гони! – предупредил Протасов. – Жизни лишу!

– Нас тут обоих и без тебя лишат. По-любому. Тикаем, Богом тебя прошу.

Вместо того, чтобы последовать совету Вовчика, Протасов шагнул к дыре и встал на одно колено. Голос был действительно не Ксюши. Однако, он то и дело обрывался плачем. На лице Протасова заиграли желваки, верный признак взыгравшего упрямства, по части которого Валерий был силен:

– Эй, девушка? – сказал он, склоняясь к дыре. – Ты где?

– Не знаю, – долетело до них сквозь слезы. – Тут сыро и совсем темно. Я замерзла.

– Ты как там вообще оказалась? – в свою очередь, приблизившись к дыре, спросил Волына. Краем глаза он поглядывал за дверью, но там было тихо. Может, кошмарный продавец рахат-лукума убрался восвояси, может, прислушивался к переговорам. Когда имеешь дело с призраками, трудно судить с определенностью.

– Я не знаю как, – сказала девушка.

– Как это? – не поверил Вовчик. – Ты что, пила?

– Нет! Но я не помню.

– Так не бывает. По-любому.

– Правда! Я легла спать в своей постели, а проснулась здесь. В темноте.

– А где ты живешь? – наседал Волына.

– Я снимаю комнату. С подругами. Правда, они съехали, а мне, мне хозяйка разрешила еще на неделю задержаться.

– Хозяйка, – эхом повторил Вовчик, и приятели обменялись мрачными взглядами. – А как ее зовут?

– Ириной Владимировной, – рыдая, ответила девушка. – Она добрая баба. Только строгая очень.

При этих словах земы снова, как по команде, обменялись взглядами. Вовчик почувствовал, как кровь стынет в жилах.

– Не может быть, – прошептал Протасов.

– Все может, – заверил Вовчик. – А фамилия у нее, какая?

– Ревень, – девушка шмыгнула носом. Похоже, она немного успокоилась. Возможно, оттого, что приобрела собеседников. И, поверила в скорое спасение. – Помогите мне, пожалуйста.

– А тебя саму – как зовут?

– Жанна, – сказала девушка.

– Что, блин, и требовалось доказать! Это тоже ведьма, – сказал Волына убежденно.

– Ты гонишь, – возразил Протасов. Девушка из-под земли словно почувствовала, что они колеблются.

– Пожалуйста, не уходите!

– Никто не уходит, – обнадежил Протасов. Он был искренен.

– Послушай, зема! – зашипел Вовчик. – Шалашовки у Ирины когда жили?

– А мне, блин, почем знать?

– Как это? Я же тебе докладывал!

– Ну, в прошлом году, весной. – С неохотой признал Протасов. – Что с того?

– Верно. – Вовка кивнул. – А теперь, ты хочешь сказать, что эта самая гребаная Жанна почти год под землей провела?

– Почему нет? – Протасов пожал плечами. – Узница подземелья, в натуре. Наши в Афгане тоже, чтобы до тебя дошло, плуг ты корявый, годами в ямах сидели. Мне кореш рассказывал. У духов еще эти ямы… – Протасов замешкался, вспоминая вылетевшее из головы слово, – зинданами назывались. Вкурил, лопух?

– Ты, зема, Ирину с духами не путай, – возразил Вовчик. – У нее, ведьмы, проклятой, тоже духов полно, конечно. Только, не те то духи, что по горам с РПГ лазят, а те, что по кладбищам шныряют.

– Чушь, – отмахнулся Протасов. – Просто Ирина умом тронулась. Или еще что. Берет заложников, и вымогает выкуп. Как чечены. Дошло?

– Тот урод, которого я лично в летней кухне видел, тоже, по-твоему, заложник?

Протасов почесал лоб:

– Да померещилось, видать. У страха глаза велики.

– Ты, зема, больной или дурной, по-любому.

– Вытащите меня отсюда! – взмолилась девушка. Теперь ее голос звучал так, будто она в метре от них. – Вы ведь из милиции?

– Из ДНД, – брякнул Протасов, прокашлявшись. – Ладно. Сейчас сделаем. Без проблем. Ты это, малая… короче, идти можешь?

Последовала секундная пауза:

– Ой, у меня, кажется, ноги связаны!

– Что значит, кажется? – закипел Волына. Девушка снова заплакала.

– Б-дь, – сказал Протасов. – Ладно, малая, потерпи. Сейчас что-то придумаем. Вовка, давай веревку.

– Ты чего, зема, белены объелся?! – Волына стал белее снега. – Хочешь ее сюда вытащить? Через мой труп.

– Не гони, блин. Пацанка попала в майонез, надо помочь!

– Сам ты пацан неумный. Ты чего, не врубаешься?! Она же тебя заманивает.

– Херня!

– Мне страшно! – девушка снова подала голос. – Не бросайте меня тут! Умоляю вас!

– Никто тебя, блин, не бросает. Не кипишуй. – Протасов шагнул к углу, где валялась смотанная кольцом веревка. – Сейчас я слезу.

– Зема, не делай этого! – взвыл Вовчик, заступая Валерию дорогу. Протасов отстранил приятеля рукой. – Не путайся под ногами, дурак. Лучше помоги размотать!

– Я лучше сдохну!

– И, блин, сдохнешь, в натуре!

Оба были настроены исключительно решительно. У ямы произошла потасовка. Валерий принялся спускать в отверстие веревку, Вовчик ему мешал.

– Отвали, падло, убью! – крикнул, в конце концов, Протасов, отталкивая Волыну изо всех сил. Перелетев полкомнаты, Вовчик врезался спиной в стену так, что она покачнулась. Однако, тут же вернулся обратно.

– Хорошо, хорошо! – он задыхался и размахивал руками. – Последняя попытка, зема. Всего один вопрос! – Вовчик склонился над ямой, в которую Протасов уже опустил веревку. – Слышишь, Жанна? День сегодня, какой?

– Я не знаю…

– Как это, не знаешь? Вчера спать легла, а сегодня не в курсе дела?

– Ах, это, – девушка почти перестала плакать. – Я просто вас не поняла. Конечно, знаю. Шестое мая.

Волына торжествующе посмотрел на Протасова:

– Несовпадение, а, зема? А год, какой, Жанна?

– 1993-й, – теперь в ее голосе проступило недоумение. – А почему вы спрашиваете?

– Еще хочешь лезть? – осведомился Вовчик. – Чтобы чудовище тебя, как суслика задрало?!

– А вдруг ее на игле держали? Или на дури? Откуда бедной пацанке знать? – Протасов в упор посмотрел на Вовчика. Он чувствовал, что Волына прав, спускаться в катакомбы – безумие. Как суслика задрало? Блин, сказал, как отрезало. С другой стороны, Жанна действительно могла оказаться жертвой. Да мало ли их, заточенных в подвалы маньяками, которые ходят среди нас, разыгрывая из себя нормальных людей?

– Растерзают там тебя, – в последний раз предупредил Вовчик, и пошел к двери. – Смотри сам, зема. Лично я – уматываю. По-любому. С самым решительным видом Вовка отодвинул засовы и выглянул на крыльцо. Понемногу светало, тени уползали под деревья, словно старый сад всасывал их в себя. Протасов, стоя с веревкой в руках, позвал Вовку, но тот и ухом не повел.

– Сваливаю на фиг, – повторил Волына, шагая наружу. – Ах ты ж, твою мать! – крикнул он, резко останавливаясь на ступенях.

– Что, Вовка?! – Крикнул в спину приятелю Протасов. Из комнаты ему было почти ничего не видно.

– Мама дорогая! – завопил Волына, вваливаясь обратно с такой скоростью, что у Валерия создалось впечатление, будто он смотрит видеозапись, перематываемую в обратном порядке.

– Какого хрена, блин?! – Только теперь Протасов увидел нечто, плывущее к ним через заросли, именно плывущее, потому что ни единый листик не дрогнул, ни одна веточка не шелохнулась. Существо было одето в яркий шерстяной халат и тюбетейку.

– Что за клоун? Это, блин, кто, старик Хаттабыч?

– Это тот самый чурбан, от которого одна тюбетейка осталась! – Волына в ужасе захлопнул дверь.

– Какая, блин, тюбетейка?!

– Та, которую я в часовне подобрал!

– Говорили тебе, плугу неумному, не тащи в дом разное говно!

– Не до базара, зема! – орал Вовчик. – это живой мертвяк! – Не успели щеколды войти в пазы, как что-то тяжелое ударилось в дверь снаружи.

– Пошел вон! – заорал Волына. – Тебя, блин, никто не звал, урюк! Вали к себе в Азию, желтомордый!

– Фисташки покупай, фундук, финики, – сказал голос с сильным азиатским акцентом. Впрочем, кроме акцента, в нем не было ничего человеческого. Так звучит старая заезженная пленка в неисправной магнитоле. Люди так не разговаривают, в этом у зем не было ни малейших сомнений.

– Спасите, вытащите меня! – завопила Жанна из подземелья.

– Да погоди ты! – рявкнул Протасов. – Задолбала!

– Курага, урюк, хорошие. Покупайте, дорогие. Пахлава, рахат-лукум.

– Нахрен иди, чурбан дохлый! Мы тебя не звали! В анус себе затасуй свою курагу! Я тебе балду сейчас снесу!

– Валерка, не зли приведение!

– Отклепайся! Сам только что его матом обложил!

– Это я сгоряча, зема!

– Пошел ты! Можно, в натуре подумать, что оно доброе!

За дверью повисла тишина, Волына даже успел подумать, что нецензурные пожелания Протасова сработали, и монстр в тюбетейке отправился восвояси. Однако, он даром радовался. Дверь дрогнула от сильнейшего удара. С потолка посыпались лохмотья старой краски, они планировали, как вертолетики, которые Протасов в детстве мастерил из бумаги.

– Ого! – крикнул Волына. Словно ободренный этим воплем, незваный гость пошел на штурм, обрушив на многострадальную дверь целый шквал сокрушительных ударов. В конце концов, дверь не выдержала. Одна из дубовых стоек лопнула, нижняя петля вышла из паза.

– Еще один такой, блин, штурм, и это падло будет внутри! – Предупредил Протасов. Вовчик открывал и закрывал рот, потрясенный отвратительной перспективой.

– Все купишь у меня недорого! – заверил с крыльца монстр.

– Баррикадируем дверь! – бросив веревку, Протасов схватился за тяжелый, старинный комод. Вовчик ринулся на помощь. Комод упирался и был так тяжел, что его пришлось кантовать.

– Недолго бы, блин, продержались парижские коммунары, если бы сваливали баррикады из современной мебели, – сказал Протасов, когда дело было сделано, комод оказался в проеме. – Вовка, тащи стол. Кашу маслом не испортишь!

– Понял, зема! – кивнув в знак согласия, Волына кинулся выполнять поручение. И тут они почувствовали вибрацию. Сначала еле заметную, едва ощутимую через толстые подошвы ботинок. Нечто вроде того, что бывает, когда вдоль улицы идет трамвай. Однако вскоре пол начал ходить ходуном, так, что края ямы, зияющей на месте кровати, принялись осыпаться внутрь.

– Землетрясение, блин?!

– Если бы, зема! Это та самая тварь, которую я в летней кухне видел, чтобы она сгорела!

Девушка в подземелье пронзительно завизжала:

– О, Господи, это оно!

Одним прыжком очутившись у ямы, Протасов подхватил брошенную веревку:

– Лови конец, Жанна!

– Помогите!

– Дура, блин, хватайся! Я тебя высипну!

Когда за веревку дернули, Валерий не устоял на ногах. Сила рывка была такой, что если бы Волына вовремя не подставил плечо, Валерка бы полетел вниз.

– Чудовище тебя утащит, мудак! Отпусти канат! – кричал Вовчик. Это было непросто. Протасов обмотал веревку вокруг кистей, для надежности, и теперь напоминал рыбака, подцепившего на редкость большую щуку. Такой величины, когда охотник превращается в дичь. Неизвестно, чем бы закончилось противостояние, если бы веревка неожиданно не оборвалась. Протасов и Волына повалились на пол. Он продолжал вибрировать. Он трясся, как палуба корабля.

– Надо заткнуть дыру! – нашелся Волына. О несчастной Жанне больше никто не вспоминал. Вдвоем приятели подняли тяжелый обеденный стол, подтащили к дыре и перевернули плашмя.

– Мало! – Волына вцепился в кухонный шкафчик, из которого со звоном посыпалась посуда.

– Все равно, мало!

За шкафчиком последовали обе кровати. Сверху упал мешок картошки, раздобытый на днях хозяйственным Вовчиком. Приятели лихорадочно озирались по сторонам в поисках того, чем бы еще завалить дыру, когда стол принял первый удар. И сдвинулся с места. Мешок с картофелем исчез в дыре. Комнату наполнил концентрированный запах сероводорода. Приятели заметались по комнате, однако пути к спасению были отрезаны.

– Купи халву! – надрывался с крыльца среднеазиат. – Не купишь, потом пожалеешь!

– Мы в ловушке! – в исступлении выкрикивал Волына.

– Надо шкафом дырку придавить, – сказал Протасов, наблюдая, как рассыпаются наваленные ими вещи. Старинный шкаф для одежды стоял у дальней стены. В одиночку его было не сдвинуть. – Вовчик, раз-два, взяли!

Когда шкаф, наконец, отделился от стены, висевший за ним толстый ковер упал на пол, подняв целое облако пыли. Вовчик громко чихнул.

– Дверь, – потрясенно проговорил Протасов. В скудном свете керосиновой лампы их взглядам представилась допотопная двухстворчатая дверь, обычная для деревенских домов.

– Куда она ведет, зема?!

– Да мне по бую, куда! – крикнул Протасов. – Лишь бы подальше отсюда! – Впрочем, несложно было догадаться, что потайная дверь ведет в хозяйскую часть дома. Вероятно, она стала внутренней во время одной из реконструкций, которым дом подвергся в семидесятые. Когда семья Ирины росла, может, ожидалось очередное пополнение. Впоследствии дверь заколотили наглухо, снабдив пристройку отдельным входом.

– Зема! Помоги! – Протасов налег на дверь. Из этого ничего не вышло. – Заперта, собака!

Пока они ломали замок, за их спинами произошло движение. Металлическая кровать повалилась набок. Баррикада рушилась на глазах. Что-то добиралось до них из-под земли. Вряд ли то была Жанна. Протасов схватился за топор, выданный им Ириной.

– Руби, зема! – крикнул Вовчик. Протасов взмахнул колуном. Полетели щепки. Лезвие глубоко вошло в дерево.

– Давай, брат!

– Застряло, блин!

Наконец, им улыбнулась удача. Замок лопнул. Левая створка подалась. Волына первым скользнул в образовавшуюся щель. Протасов рванул следом. Под ногами захрустел какой-то мусор. Спотыкаясь об этот хлам, приятели двинулись вперед. Сначала было совершенно темно, и, на удивление, очень сыро. Слишком, даже для скверно отапливаемого старого дома в деревне. Они прошли метров десять. Им давно было пора очутиться в хозяйской половине дома, однако, ничего подобного не произошло. Они попали в совершенно иное место. Совсем не туда, куда рассчитывали. Слишком холодно и мокро стало вокруг. Затхлый воздух наводил на мысли о склепе. Потом стало немного светлее, и Волына разглядел неверные тени, мелькавшие там, где вообще-то следовало находиться полу. Видимость была отвратительная, они шли по колено в тумане. Их голоса звучали соответственно.

– Зема? Это, кажись, рыбы плавают?

– Какие, блин, рыбы, идиот?

– Сам посмотри.

Немного погодя они натолкнулись на водоросли. Волына врезался в непролазные заросли на ходу. Ощущение было отвратительным, прикосновения растений мокрыми и ледяными. Споткнувшись, Вовка с головой погрузился в воду. Она обволокла его, как кисель. Никаких брызг, никакого всплеска. Громко фыркая и отплевываясь, Волына обернулся к Протасову. Он не мог поверить в то, что чуть не захлебнулся в старом коридоре. Он не верил в это, тем не менее, это было так.

– Тону, зема!

– Какое, тону, мудила?! – обозлился Протасов. – Что ты лепишь, блин, на голову не натягивается?!

Впрочем, не имело смысла отрицать очевидное. Они действительно очутились в пруду. Пруд был старым, вода цвела, испарения висели над поверхностью, обволакивая это нехорошее место.

– Гиблое место, – уточнил Вовчик шепотом. Протасов не издал ни звука.

Посреди пруда, наполовину в воде, стоял крытый тентом «УАЗ» цвета хаки. Стекла кабины были зеленоватыми и непрозрачными, как в давно не чищеном аквариуме. Кузов сожрала коррозия, судя по всему, машину бросили тут много лет назад. Вовчик насчитал несколько дыр в бортах, они подозрительно походили на пулевые отверстия.

– Классная тачка. Для того света, – хрипло пробормотал Протасов. Он хотел добавить еще что-то, но, не успел. Ближайшая к ним дверь начала открываться. Вовчик подумал, что это невозможно, исходя из состояния петель, иногда ржавчина соединяет железо не хуже сварки. Потом он заметил руку, высунувшуюся в образовавшуюся щель. Рука была человеческой. Точнее, она когда-то принадлежала человеку, а теперь от нее немного осталось. Перед ними была рука скелета. На почерневшей левой кисти не хватало нескольких пальцев, возможно, фаланги просто отвалились. Вовчик оглянулся, за поддержкой, но Протасов, похоже, был напуган не меньше его. Они попятились, отступая от ужасной машины, и завороженно наблюдая, как из других дверей вылезают одетые в рубища скелеты. Всего их оказалось трое, двое высоких, и один поменьше, возможно, женщины или подростка. Тот, у кого не хватало пальцев, потянулся за пистолетом, висевшим в кобуре на поясе.

«Он должен быть ржавым», – мелькнуло у Волыны.

– В тебя никто не станет стрелять, – сказал скелет с пистолетом. Было невозможно разобраться, откуда доносится голос. Протасов подумал, что он, скорее всего, звучит в мозгу, раз у скелетов нет ни легких, ни гортаней, ни губ, чтобы разговаривать.

– Не станет? – спросил Вовчик, срываясь на визг.

– Нет, – сказал скелет. – Вы просто займете наше место. Вы будете сидеть тут двадцать лет. Забытые всеми. Пока не превратитесь, в таких как мы.

– В таких, блин, как вы?! – сказал Протасов. – Да кто вы вообще такие?

– Мы – жертвы бандитов. А теперь пора и вам, бандитам, стать жертвами. Это будет справедливо.

– Мы тут ни при чем! – завопил Вовчик. – Оставьте нас в покое!

Скелеты теперь наступали молча. Протасов и Волына также молча пятились.

– Отклепайтесь, уроды! – крикнул Протасов. Пора было улепетывать отсюда. Оставаясь на месте, они рисковали сбрендить. Земы побежали обратно, затрачивая чудовищные усилия. Еще бы. Ведь гнилая, затянутая ряской вода достигала пояса, а местами они проваливались по грудь.

– Мы попали! – выкрикивал Вовчик. Протасов молчал, берег дыхание. Неожиданно Волына нырнул с головой, а, снова появившись на поверхности, забился, словно угодившая в силки птица.

– Ой, зема, помогай! – истошно завопил он.

– Чего?! – крикнул Протасов. Он не сразу разглядел Ирину. Он не знал, откуда она взялась. И действительно ли перед ними квартирная хозяйка. Жуткое, раздутое, как у утопленника тело отливало зеленью и, как показалось Протасову, местами поросло мхом. Ирина была обнажена, и от одного вида ее наготы Валерия чуть не вывернуло наизнанку.

– Зема! – это были последние слова Волыны перед тем, как он окончательно пропал под водой. Поколебавшись, быть может, секунду, Валерий рванул к выходу. Туда, где он рассчитывал его обнаружить. Сам погибай, товарища выручай, любил Повторять генералиссимус Суворов. В каждом правиле случаются исключения, сказал себе Протасов.

Брошенный товарищем, Вовчик остался один на один с хозяйкой. Он отчаянно отбивался, но существо, в которое обратилась Ирина, обладало невероятной силой. Волына оказался на спине, придавленный ко дну ее отвратительной, разлагающейся тушей. Глаза Вовчика лезли из орбит, изо рта вылетали пузыри драгоценного воздуха. Тело билось в конвульсиях. Говорят, будто страх удесятеряет силы. На какое-то мгновение Волыне удалось вывернуться, и достигнуть поверхности. Протасова к тому времени и след простыл. Ирина выскочила из воды в полуметре. Ее перекошенное ненавистью лицо наводило на мысли о зомби, темно-синие губы скалились нечеловеческой усмешкой. Вскинув руки с длинными, острыми когтями, Ирина пошла на Вовчика.

– Сука, что я тебе надо?! – крикнул он. Не рассчитывая, что она услышит, а, скорее от отчаяния. Однако, она ответила:

– Из-за тебя умер мой отец.

– Из-за меня?! – взвился Вовка. – Ты, шалава конченная, да я его вообще блин не знал!

– Из-за тебя. Из-за таких, как ты! – она продолжала наступать?

– Каких, таких, звезда?! – от крика у него запершило в горле, и он закашлялся. Его просто скрутило пополам, и он ничего не мог с этим поделать.

– Из-за бандитов! – это были ее последние слова, после которых она кинулась на Вовку. Он упал. Ее гнусные ногти оцарапали ему шею, и места порезов обожгло огнем. Вода через нос ворвалась в глотку, она чувствовала себя там, как дома.

– Пусти, пусти, сука, пусти!

* * *

– Я сейчас как дам суку! – сказал Протасов, появляясь в его поле зрения. Первые несколько секунд Волына продолжал пребывать в прострации. Возможно, это состояние затянулось бы, если бы Валерий не встряхнул его, как старую куклу. Только после этого в затуманенное кошмаром сознание Вовчика вползло понимание, что он находится в кровати.

– Кошмар? – вопрос Протасова скорее прозвучал утверждением. Или, по крайней мере, риторически. Валерий выглядел человеком, которого вытащили из постели посреди глубокого сна. Так, скорее всего, и было.

– Кошмар, не то слово, зема, – сказал Вовчик сипло. – Попить дай. В горле першит.

Вместо того, чтобы возмутиться по своему обыкновению, Протасов нагнулся за трехлитровой банкой, которую они еще вечером набрали из колодца. Перед тем, как сели замывать обнову – купленную у местных Ментов желтую тройку. Теперь воды там оставалось не больше половины. Валерка выхлебал еще с пол-литра, прежде чем протянул банку Вовчику. Волына жадно приник губами к стеклянному ободку.

– Сушит? – сказал Валерий. Волына, глотая, кивнул.

– Сколько времени? – спросил он, напившись досыта.

– Пять пятнадцать, – Протасов посмотрел на часы. Вовка несколько минут молчал.

– Гляди, как складывается, зема, – произнес он наконец.

– Что, Вовка?

– В пять я забежал в комнату. Потом эти монстры гребаные. Жанна, и этот второй, в тюбетейке. Еще пять минут мы дверь баррикадировали. Потом по коридору шли. До озера.

Пока Вовчик перечислял события, случившиеся с ним во сне, лицо Протасова вытягивалось. Вовка этого не заметил, потому что был поглощен собственными переживаниями, которые во сне ничуть не уступают настоящим. Он бы продолжал говорить, если бы Валерий не сжал ему запястье.

– Ты видел гиблое озеро с «УАЗиком», из которого скелеты вылезли?!

– А? – Волына в недоумении смотрел на приятеля. – Откуда ты знаешь, зема?

– От верблюда, Вовка. Мы с тобой, блин, один и тот же сон видели.

– Этого не может быть, зема.

– Может, е-мое, если это так. На тебя еще чучело напало, вроде Ирки, только зеленого цвета. И притопило, в самом озере…

– А ты сбежал, – перебил Волына.

– Сбежал, – краснея, подтвердил Протасов.

– Как же так, зема? – Вовчик не мог поверить в такое совпадение. Оно казалось ему неслыханным.

– А это не совпадение, брат.

– А что тогда?

– Не знаю, – мрачно сказал Протасов. – Я знаю только, что свалить хочу, из этой дыры сраной.

– Может, это водка паленая виновата, которую мы за покупку бахнули?

– Галлюциноген?

– Чего, зема?

– Ничего. Давай, Вовка, спать. Рано еще.

– Но… – начал Волына.

– Никаких, но, – оборвал прения Протасов. – Мне к Ольге с утра. Давай хотя бы часок покемарим. Мне, блин, вечером, свекровь ее охмурять. Я в паронормальных приколах не волоку. Так что давай, Вовчик, капусты нарубим, и будем отсюда когти рвать. Хватит, блин, и скелетов, и прочей, в натуре пурги, е-мое. – Решительно развернувшись к стене носом, Протасов вдобавок еще и натянул одеяло на голову. Как ни странно, вскоре он снова спал. Волына же до утра не сомкнул глаз. Он лежал в кровати, буравя глазами обшарпанный потолок, и боясь даже думать о сне. Ведь кошмары имеют обыкновение повторяться.

* * *

воскресенье 6 марта 1994-го года. После полудня

Как и был обещано, в воскресенье Протасов заехал на Харьковский массив. Ольга открыла двери. Короткая юбка до колен и яркий кухонный передник, надетые на тренершу, привели Валерия в игривое настроение. Он даже отметил про себя, что чем дальше оказывается от Пустоши, тем свободней ему дышать, и, соответственно этому, лучше дела с эрекцией.

– Проходи на кухню, – ласково предложила Олька. В квартире царили запахи сдобы, от которых у Валерия потекли слюни. Следуя за экс-женой, он не сдержался, и ущипнул ее за ягодицу.

– Может, это? – скромно предложил Валерий, протягивая руки к переднику.

– Валера! – лицо тренерши залила краска. – Богдасик на кухне. Мы математикой занимаемся. Вчера классная руководительница звонила. Говорит, надо подтянуть.

За кухонным столом с видом прикованного к галере раба сгорбился Богдасик. Перед мальчуганом лежал открытый учебник и испещренная примерами тетрадь.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался пацан.

– Сочувствую, – искренне сказал Протасов, с содроганием глядя на вычисления.

– Если ты с Богдашей позанимаешься, я как раз с готовкой управлюсь.

Только теперь Протасов разглядел пятна муки на переднике Ольги. В духовке дозревали весьма привлекательные на вид булочки, которые Протасов по невежеству окрестил пончиками.

– Пожалуйста, Валерочка. А то я совсем зашиваюсь.

* * *

Поскольку Нина Григорьевна звала к семи, они покинули квартиру около шести вечера. Ольга к тому времени покончила с заварными, Протасов ошалел от математики, а Богдасик убедился, что слова классной о двоечниках, которым за безграмотность и небрежение учебой потом в жизни платить и платить, не стоит принимать близко к сердцу. Живут люди, как выяснилось, и без алгебры. И комфортно себя чувствуют.

Во дворе Протасов сразу направился к ярко желтой «Ладе», припаркованной у самого парадного. Двери с правой стороны были тусклого черного цвета. Лобовое стекло казалось дымчатым из-за трещин. Левая фара отсутствовала. Как, впрочем, и рисунок протектора на колесах. Диски испещрили потеки ржавчины, кое-где перебравшиеся на кузов. В общем, когда карета Золушки обратилась обратно тыквой, сказочная героиня испытала те же чувства, что и слегка опешившая Ольга.

– Валера, где ты ЭТО взял?

– Что это? – ощерился Протасов.

– Ну, корыто…

– Не корыто, а автомобиль «ВАЗ 2103». – Он помог жене втиснуться на переднее сидение. – Что, к хорошему быстро привыкаешь, да, малая? У меня бригадир на этом «Жигуленке» ездит. Вот, взял покататься. Чтоб твою антисемитку не нервировать. Против «Жигулей» твоя Нина не будет возбухать?

– Надеюсь, что нет, – сказала Олька, разыскивая место для ног. Ноги были длинными, и не желали умещаться в предназначенной для них нише.

– Значит, заметано, – кивнул Валерий.

В семь часов вечера, как и было уговорено, Протасов заехал во двор дома на углу Михайловской и Свердлова, выбрался наружу и оглушительно хлопнул дверью. По-другому она закрываться не желала. В иномарке неподалеку немедленно сработала сигнализация. Обогнув капот, он галантно подал экс-жене руку. В строгом двубортном костюме и плаще до пят Валерий выглядел преуспевающим денди. Прикид обязывал к соответствующим манерам.

– Мадам, – вежливо сказал Протасов. Зардевшаяся от удовольствия Ольга не спеша выбралась из машины.

– Валерочка, ты просто суппер.

– А ничего местечко, – присвистнул Валерий, когда они заходили под высокую арку. Внутренний дворик был аккуратен и чист. Повсюду горели фонари. – Заповедник для мажоров, е-мое. Жирно. Хата, небось, кусков на пятьдесят тянет.

Парадное оказалось на коде. В холле Валерий обнаружил расставленные повсюду горшки с какими-то диковинными цветами, навевающими мысли о ламбаде, тропиках и потных мулатках.

– Не воруют? – на ходу бросил Протасов. Ольга надавила оплавленную кнопку лифта (тут ничего не поделаешь, жженые кнопки – национальная эпидемия) и кабина, находившаяся где-то наверху, немедленно пришла в движение. Лифт поехал вниз, а противовес, как и полагается, наверх.

– Цивилизация… – протянул Протасов. – У матросов нет вопросов.

Они с Ольгой заранее договорились не обнародовать общее прошлое, выдав Валерия за старинного приятеля, однокашника по инфизу. И, не более того.

– А то знаешь, неизвестно, что ей в голову взбредет.

– Понял, не дурак, – буркнул Протасов.

Ольга позвонила в дверь, большую, как крыло самолета. В ответ щелкнули отодвигаемые замки и на пороге возникла Нина Григорьевна, про которую Валерий достаточно много слышал.

– С Днем Рождения! – громко сказал Протасов, борясь с определенным дисбалансом, возникающим всякий раз, когда мысленный стереотип входит в противоречие со зрительным образом. Нина оказалась моложавой и весьма привлекательной женщиной, какой бы сам Валерий с легким сердцем дал лет 40–45 от силы, хорошо сложенной, с русыми, не без рыжинки волосами и проницательными карими глазами, широко расставленными на скуластом лице, придававшем ей некий пикантный восточный колорит. У славян частенько скуластые лица, напоминающие о трехсот летнем монголо-татарском иге. Нос у Нины Григорьевны был картошкой, но все еще смотрелся довольно мило, вопреки не девичьему возрасту. Портрет хозяйки довершал ярко красный спортивный костюм, показавшийся Протасову совершенно не к месту. Он даже невольно подумал о какой-нибудь спасательной операции в исполнении американской службы «911». Впрочем, костюм подчеркивал фигуру, которую, по мнению Протасова, глупо было скрывать. «Вот тебе и стараякарга», – сказал сам себе Протасов, неловко топчась на месте.

– Заходите пожалуйста, – приветливо улыбнувшись гостям, Нина отступила в глубь прихожей.

– Круто выглядите, – брякнул Протасов, и мог бы поклясться, что Нина Григорьевна польщенно улыбнулась этому аляповатому комплименту. Невестка и свекровь радушно поздоровались. Протасов протянул имениннице розы, приобретенные по пути на Олькины деньги.

– Спасибо, тронута, – сказала Нина. Ольга, спохватившись, представила бывшего мужа настоящей свекрови:

– Валерий, мой старинный товарищ по институту. Нина Григорьевна. Моя свекровь.

Здравствуйте, Валерий. Очень приятно. Заходите, пожалуйста. – Нина Григорьевна сопроводила приглашение таким откровенно оценивающим взглядом, что Валерию стало не по себе. «Можно подумать, что я племенной жеребец», – решил Протасов, концентрируясь на изучении обстановки прихожей, внушающей уважение, в первую очередь, геометрическими размерами. Валерий помог Ольге разоблачиться, водрузив верхнюю одежду на румынскую вешалку, относящуюся к эпохе молодого Чаушеску.[38] А затем, под требовательным Ольгиным взором, сбросил туфли и нырнул в тапочки.

«Ну надо, так надо, – пробормотал Валерий. – Спасибо, хоть сообразил потняки новые одеть. Без дырок, в натуре».

Вместо двери прихожую и гостиную разделяла старомодная бамбуковая занавеска. Отодвинув рукой многочисленные лески с нанизанными палочками, Протасов заглянул в комнату.

– Ты чему ухмыляешься? – вполголоса поинтересовалась Ольга. Нина Григорьевна скрылась на кухне.

– Да штор таких тысячу лет не видел. – Бамбуковые занавески сомкнулись за ними, как морские волны.

«Кабачок «Тринадцать стульев»[39] помнишь? – усмехнулась Ольга.

– Это там, где… – Протасов наморщил лоб, – подожди, подожди, – добавил он, усиленно копаясь в памяти, – там, где пан Спортсмен был?

– Своего вспомнил, – хихикнула Ольга.

– Пан Гималайский, пан Профессор, пани Моника… – сам себе удивляясь, затараторил Протасов.

– А говоришь, память плохая.

– Пан Зюзя, пани Зося…

– Склероз тебе не грозит.

– Да, были там такие жалюзи, в телестудии. – Валерий расплылся в улыбке. – Мой старик от «Кабачка» торчал. Каждую субботу, как штык, у ящика зависал. Да, – Протасов вздохнул, – вот, были времена… – Он сменил тему. – Тут потолки метра четыре, в натуре? – поинтересовался Валерий, задрав подбородок.

– Чтобы не пять.

– Я гляжу, блин, вся мебель какая-то подстреленная.

Мебель в квартире Капониров не достигала и половины стен, отчего действительно создавалось нелепое впечатление, что то ли шкафы какие-то детские, для кукол, то ли с потолками не все в порядке.

– Хоть на дельтаплане летай. – Развил мысль Протасов. Лампу перегоревшую заменить – смертельный, блин, номер. С такой верхотуры колдырнешься, и в гипс на пол года. Костей, в натуре, не соберешь.

– Это точно. – Подхватила Ольга. – Я Нине Григорьевне обои клеить помогала, так пришлось стремянку на прокат брать. И обоев пошло втрое больше, чем рассчитывали.

– Второй этаж можно забадяжить, – сказал Протасов, подтвердив, что практичность порождение бедности.

– Зачем Нине второй этаж? – возразила Ольга. – Она и так, в трех комнатах одна живет.

– Угу, – согласился Протасов. – Заблудиться, е-мое, недолга.

Посреди гостиной располагался длинный раскладной стол, по случаю приема гостей застланный нарядной бархатной скатертью с бахромой, солидной и старомодной одновременно. На скатерти размещались столовые приборы, установленные в образцовом порядке: тарелки по две, одна в другой, вилки слева, ножи справа, селедочницы с салатницами – посредине, рядышком с распечатанными бутылками.

– Нина из себя белую косточку любит строить, хотя сама она, насколько я знаю, из детдома. – Шепотом сообщила Ольга. Валерий потянул носом, уловил острый запашок селедки пряного посола с нарезанным тончайшими колечками луком, и сглотнул слюну.

– Эх, а мы с батей, помню, по воскресеньям картошку жарили. Батя лечо болгарское покупал. Помнишь, было такое, в голубых жестянках? И скумбрию в масле открывали. Подливка там, блин была…

Ольга встрепенулась:

– Ой, ты же голодный, зайчик. Располагайся. Я Нине на кухне помогу. Чтобы быстрее за стол.

Протасов прошелся вдоль старинного книжного шкафа. Полки были плотно уставлены книгами, среди которых выделялись собрания сочинений Джека Лондона, Вальтера Скотта и Герберта Уэллса, «Библиотека приключений» и «Библиотека современного романа». Книги явно принадлежали отступившей в прошлое советской эпохе, безусловно олицетворяя то лучшее, что только можно было собрать в шкафу. Впрочем, Протасов не мог оценить этого по достоинству. Скользнув безразличным взглядом по тусклыми, невыразительным обложкам, он, наконец, пробормотал «О!», остановив выбор на канареечно ярком корешке.

– «Бешеный комбат против сексуальной машины», – прочитал по слогам Протасов и извлек книжку из шкафа. Обнаженная дива с глянцевой суперобложки щедрыми формами напомнила Ирину. Вздрогнув, Протасов мимоходом подумал об оставленном в Пустоши Вовчике, а потом перелистал книгу в поисках картинок. К сожалению, последние отсутствовали. Тогда Валерий углубился в текст. «Долорес походкой прирожденной манекенщицы вышагивала по берегу таежной реки. Сибирский гнус не докучал девушке, видимо, она воспользовалась суппер-спреем от насекомых. Крошечные розовые соски, бархатистая атласная кожа урожденной афро-американки и ослепительно белые трусики стринги, отражаясь в студеной воде, на фоне вековых российских кедров и пихт, казались таким пронзительным диссонансом, что капитан ФСБ Непобедимцев непроизвольно затаил дыхание. „Вот так да! – констатировал он, по привычке прокачав ситуацию. – Три месяца по тайге крадемся, очищая родную глубинку от разной вражеской нечисти, а я и представить не мог, какая фигурка у этой бравой ЦеэРУшницы“. Сапог обвешанного пластидами моджахеда придавил затылок капитана к земле. „Ченожопые, ненавижу черножопых“, – стиснул челюсти Непобедимцев, готовясь к молниеносному броску. Пока моджахеды, высунув языки, пялились на приближающуюся Долорес, капитан нанес пять смертоносных ударов скрученными веревкой руками. Удары были отработаны до автоматизма еще в Афгане, и пятеро террористов, даже не ойкнув, замертво повалились в высокую траву…»

– Тьфу, б-дь, – сказал Протасов, и отложил книгу, тем более, что в гостиной появилась именинница. Она переоделась в шикарное вечернее платье, и теперь была особенно хороша. Лицо Нины Григорьевны светилось торжеством, а в руках находилось здоровенное блюдо с утопающим в собственном соку гусем.

– Заждались? – приветливо осведомилась Нина, одарив Валерия такой улыбкой, какая обыкновенно достается старинным и верным друзьям, с которыми, кстати, везет далеко не каждому. Валерий заметался, освобождая место для блюда, и от избытка старания даже перевернул стул.

– Пардон, – пробормотал Протасов. Совместными усилиями они обустроили гуся на пятачке между бутылками «Муската» и «Мадеры».

– Не ушиблись? – снизу вверх спросила Нина Григорьевна. Ее пронзительные карие глаза так и лучились неподдельной заботой.

«Кажется, я пользуюсь у банкирши симпатией», – отметил Валерий, подыскивая любезные слова в ответ. Положение следовало немедленно закрепить.

– Дайте, я погляжу. Если синяк, приложим холодненькое.

– Никак нет. – Пробасил Протасов. Ничего иного в голову не пришло.

– Были офицером, Валерий?

– В армии служил. – Отчеканил Протасов. – Как мужчине без этого?

– Нынешняя молодежь считает по-другому. – Нина Григорьевна отступила на шаг и теперь внимательно наблюдала за собеседником. – Теперь от армии принято откручиваться, и это безобразие – норма жизни. Как вам, Валерий?

– Беспредел! – рявкнул Протасов. – Того, понимаете… – на языке вертелось определение «козла, блин», но Протасов вовремя припомнил предупреждение Ольги. Нина не выносила брани. По крайней мере, по утверждению экс-жены, – …уклониста, в сапоги не загонишь, а того пацифиста легче повесить, чем постричь. И как пошел такой бардак, так страна и развалилась, к… гм, полностью. – Это было его совершенно искреннее мнение. Собственные лишения, перенесенные некогда в армии, причем толком не ясно, во имя чего, (во имя Мира и Социализма, как гласили коммунистические плакаты), на мировоззрение Протасова никоим образом не повлияли. Даже наоборот. Да и развала Союза Протасов не одобрял, как-то не задумываясь над тем фактом, что случись коммунистам вернуться за руль, лично его бы шлепнули у первой же стенки. Тщательно подбирая слова, Валерий высказался в таком духе, что, мол, каждый юноша обязан отслужить, Потому Как долг платежом красен. Иначе, кому Родину защищать, когда империалистические гады навалятся? – Я бы этих пацифистов с уклонистами… – добавил Протасов и стиснул кулаки.

– Верно, как верно вы говорите! – подхватила, в свою очередь Нина Григорьевна. Потом она помянула отца, по ее словам, офицера-истребителя, сражавшегося на Сталинградском фронте и павшего в неравном бою с размалеванными свастиками фашистскими стервятниками. Такой версии Нина Григорьевна придерживалась всю жизнь, услыхав от кого-то в детдоме про героя-истребителя-отца. Герой безусловно предпочтительнее алкоголика, точно так же как самолет симпатичнее бутылки. С годами герой-истребитель превратился в фишку, но его пропеллер временами настойчиво жужжал в ее голове.

– Вы знаете, – горячо продолжала Нина, – так за наших стариков обидно! Мало того, что пенсии у них мизерные и никому их подвиг бессмертный как бы уже не нужен. Так еще разная малолетняя дрянь из щелей повылазила. С черепами да свастиками. Мол, Великая Победа ничего не дала народу! Да чтобы языки у них отсохли! Договорились уже и до того, что лучше бы той войны вообще не было! Представляете, Валерий, какое святотатство?!

– Я бы убивал, – честно признался Протасов, у которого в данном вопросе оставались отцовские ориентиры. Когда каждого «Девятого мая» по радио объявлялась минута молчания, Виктор Харитонович всегда вставал, и не дай Бог Валерке хотя бы пол звука проронить. – Убивал, и без разговоров, – повторил Протасов, и для верности потер руки. Ладони у него были огромными. Нина поглядела на них с теплотой и надеждой. Когда подоспела Ольга с жарким, Нина Григорьевна и Валерий оживленно беседовали, расположившись на широком диване. В основном, говорила Нина, Валерий то поддакивал, то кивал.

– Посмотрите, Валерий, что в стране творится. Ее же разворовывают, почем зря. Вы посмотрите на заводы, они же все стоят. Товары только импортные. Никто ничего отечественного не делает. Эту верхушку нынешнюю, ее же в полном составе расстрелять нужно. Как вредителей и врагов народа.

– Точно, – эхом откликнулся Протасов.

Ольга плавно прошлась по комнате с жарким, грациозная, как индийская танцовщица. Этого никто не оценил. Ольгу попросту не заметили. Протасов увлеченно следил за Ниной Григорьевной. Та, с упоением продолжала.

– Я читала Солженицына. Я все эти журналы перечитала. – Нина с ненавистью махнула в сторону секретера, забитого высоченными стопками периодики. – Вы вспомните, как мы радовались, идиоты несчастные, слушая этих Ельциных и прочих Собчаков. Как мы им, иудам сочувствовали. А пока мы, как кретины, в ладошки хлопали, они нас всех беспардонно обокрали. Так вот что я вам, Валерий скажу: Нас обманули, как лопухов. Украина при Союзе считалась житницей. Где она теперь? Тушенка польская, куры от Буша, чернила, – Нина оглянулась к письменному столу, где красовалась разрисованная иероглифами баночка, – чернила и те, китайские. А что дальше, Валерий? Рождаемость сокращается, народ вымирает. Я вам так скажу, – Нина понизила голос, в то время как в глазах заиграл адский огонь, – это заговор. Тут без Дяди Сэма не обошлось. Мы снова в состоянии Холодной войны. Только теперь нас просто добивают.

– Международный сионизм, – брякнул Протасов, и угодил в самую точку. Лучше бы подлил бензина в огонь.

– Вы правы, Валерий, – подхватила Нина, и Протасов представил ее на митинге. – Так и есть. Без сионистов ни одна гадость на Земле не обходится. Они полностью контролируют Америку, а теперь еще и Союз под себя подмяли. Вы посмотрите, кто нами правит. Это же…

– Зато мы добровольно отдали ядерное оружие, – встряла Ольга, охваченная комплексом третьей лишней.

– Ты соображаешь, о чем говоришь?! – как порох вспыхнула Нина. – Да в этом вся соль измены. Они же атомные бомбы как взятку отдали, чтобы на будущее карт-бланш получить. Американцам что важно было? Разоружение. И делайте потом, что хотите!

– Полностью с вами согласен, – рассудительно сказал Протасов.

– Давайте к столу, – предложила Ольга. – А то остынет все.

– Да, действительно, заговорила я вас. – Нина Григорьевна завладела тарелкой Валерия и принялась нагружать ее салатами, гарнирами и мясом с не меньшей энергией, чем только что толкала речи. – Давайте-ка, я за вами поухаживаю. А то Ольга у меня такая непутевая.

Ольга открыла рот.

– Непутевая, говорю, – с нажимом повторила банкирша. – Ты мне лучше скажи, как у Богдана с математикой обстоит? Подтянулся?

– Вот Валерий как раз с ним сегодня занимался, – с набитым ртом сообщила Ольга.

– Правда? – Нина в упор посмотрела на Протасова. Во взгляде одобрение соседствовало с подозрениями. Даже Валерка это распознал.

– Точно. – Сказал Протасов, вовремя вспомнив, что краткость сестра таланта.

– Похвально, – протянула Нина, и переправила в рот маслину. А потом резко сменила тему. – Вы, Валерий, бизнесом занимаетесь?

– Так точно, – сказал Протасов, и запил отбивную ситро.

– Каким, если не секрет?

– Производственным, – не моргнув глазом, соврал Протасов. – «Оказываем всевозможные услуги. Производим и разводим лохов. Решаем вопросы с быками и ментами. Трем до победного конца. Выбиваем долги и мозги».

Они выпили за детей.

– Производством чего? – спросила Нина Григорьевна, занятая расчленением гуся. Протасов пустился в путаные объяснения, мол, много, чем заняты. Так сказать забот полон рот. Поставили в пригороде пилораму, меняем спецодежду собственного пошива на кругляк, который пилим, сушим и строгаем. Делаем двери и окна. – Окна у нас, любо-дорого поглядеть, е-мое.

– Правда? – переспросила Нина Григорьевна, и в ее карих глазах зажегся неподдельный интерес. В квартире банкирши столярка была ровесницей дома. Снега и дожди трудились над ней долгие годы, превратив притворы оконных рам в трещины, куда без проблем можно вставить нос. При хорошем ветре по комнатам разгуливали такие сквозняки, что имелся риск оказаться выдутым наружу.

«Ах ты, старая мздоимица, – потрясенно подумала Ольга Капонир. – Не успел человек переступить порог, как ты уже тут как тут, взяла его в оборот. Ну и ну. Вот так да». – Эта сторона характера свекрови открылась Ольге впервые. «Хотя, ничего удивительного. Нина всю жизнь одна, а дом полная чаша. Не то, что у тебя, растяпы».

Пока Ольга занималась самобичеванием, Протасов решился перейти в наступление. Интерес Нины Григорьевны к столярке не остался незамеченным и он обрадовался неожиданной удаче. «Ловко я, в натуре, нужное русло нащупал. Теперь банкирша моя».

Тут следует оговориться, что начав врать про лесопилку, Протасов действовал согласно какому-то подсознательному, но властному наитию, какие порой оказываются полезнее самого тщательного анализа и расчета. Впрочем, Валерий знал, о чем говорить. В свое время рэкетиры Олега Правилова не делали разницы между торговыми и производственными предприятиями, наезжая на кого попало. С торговцами, правда, как правило, было легче. И денег у них водилось побольше, и ныли они не так пронзительно. С производственниками же вечно начинались проблемы, то все средства на ремонт оборудования ушли, то рабочим таки довелось выплатить зарплату, то продукция произведена, да заказчики не спешат с расчетом.

– Берите товаром, – безнадежно опускали руки производственники. – Все одно продукция неоплаченная лежит.

Да и попадались производственники с каждым годом все реже. Видимо, вымирали, как североамериканские индейцы, разные там бедные, но гордые апачи, команчи и ирокезы, увековеченные теперь марками «штатовских» боевых вертолетов. В целях контроля финансовой деятельности подопечных фирм любых форм собственности, какие только в состоянии изобрести МинСтат, группировка Правилова содержала в штате так называемых «умников». «Умники» щелкали финансовые отчеты и балансы как орехи, выводя кого надо на чистую воду получше инспекторов налогового ведомства. Протасов к их числу не принадлежал, но, мотаясь по городам и весям, многое видел и мотал на ус. Пробелы в образовании заменялись приобретаемым на практике опытом, которого не купишь за деньги. Тем более, что ни в одном институте не научат, например, заливать горючее в бензовоз на рассвете, чтобы к обеду температурное расширение топлива принесло замечательную надбавку к жалованию. Термодинамика, что называется, на лицо, только вот знают ли профессора подноготную, рассказывая о жизни по черно-белым картинкам.

Так что, когда Нина заинтересовалась «его производством», Протасов мог с легкостью состряпать десяток правдоподобных легенд о чем только душа пожелает, от взятых в аренду арбузных бахчей до цеха по упаковке сыпучих продуктов. Но, он почему-то упомянул деревообработку, накрыв цель первым же снарядом. Такие удачи время от времени случались с Протасовым, не благодаря уму и дедуктивным способностям, а скорее в силу какого-то природного чутья, развитого у него неимоверно.

– Окна загляденье, Нина Григорьевна, – скромно сказал Протасов. – Клиенты не жалуются. Новые технологии, наша, отечественная разработка. Десять лет гарантии, а прослужат все двадцать пять.

– Десять лет! – восхитилась Нина Григорьевна. – Ну, что же, это внушает, внушает…

«Ты их вначале проживи», – подумал Валера, принимаясь за гусиную ножку. Янтарный яблочный сок закапал в его тарелку, лучезарный, словно расплавленный янтарь. Протасов подобрал капельки ломтем лаваша.

– Давайте выпьем за этот дом, – предложила Ольга, подымая бокал. Протасов с готовностью поддержал эксжену. – С новыми окнами и дверями, – широко улыбаясь, добавил здоровяк. – Мы вам в два счета окошки поставим.

Нина для виду запротестовала, но по всему чувствовалось, что она польщена:

– Ну, что вы, Валерий. У меня и денег таких нету.

– Никаких денег и не потребуется, – заверил банкиршу Протасов. – «Ты мне столько лавандоса насыплешь, что тебе эти двери золотымипокажутся». – Для Ольгиных друзей я в лепешку расшибусь. А для родни, в натуре, тем паче. Вы ж ей все равно, что за мать. Все бесплатно и в наилучшем виде.

После этих слов Нина Григорьевна смахнула слезу. Они выпили и закусили селедочкой. Потом снова, за Ольгу и за Богдасика. Чтобы рос здоровеньким и не огорчал маму и бабушку.

– И чтобы про спорт не забывал, – от себя добавил Протасов. – А то, в натуре, нынешняя молодежь какая-то хилая пошла, не отжаться, ни поджаться, е-мое. Клей нюхают, план курят. Да мы слов таких, в натуре, не знали.

– Замечательные слова, – горячо подхватила Нина Григорьевна. – А то что выходит? Нынешней верхушке на молодежь плевать, за исключением собственных внучат, разумеется. Все только своими счетами в Швейцарии озабочены, а дети как сорная трава растут.

– Спасибо! – выкрикнул Протасов, и, потеряв самообладание от переполнивших его чувств, потряс ладошки Нины Григорьевны своими богатырскими лапами. На какую-то секунду Ольге показалось, что Нина вот-вот прильнет к Валерию, очарованная, как царевна из сказки. Чего тогда ожидать, Олька даже представлять зареклась. К счастью, наваждение прошло стороной. Банкирша высвободила запястья. Вздохнув с облегчением, Ольга посетовала на нищенскую зарплату.

– Никуда не годится, – сказала Нина. – Где это видано, человек с детьми работает, а получает жалкие копейки.

– Дети наше будущее, – вставил Протасов.

– Правильно. – Продолжала Нина. – Я уж не говорю об ответственности. Но оклад? Это не оклад, это позор! Кому на Западе сказать, не поверят.

– Это точно, – согласился Протасов. – Вот был я два года назад в Париже…

– Вы были в Париже? – изумилась Нина Григорьевна. Протасов покраснел, сообразив, что сболтнул лишнего. Отечественные пилорамщики по заграницам не шляются. Ольга вовремя пришла на помощь.

– Он за оборудованием ездил.

– За оборудованием? – прищурилась госпожа Капонир.

– Точно так, – подтвердил Валерий. – Там, под Парижем контора есть, бэушным оборудованием торгует. Мы у них фанеровочный станок приглядели. Приехали, значит, покупать…

– Неужели не проще здесь купить?

Протасов покачал головой.

– Никак нет, Нина Григорьевна. Тут перекупщики втрое накручивают. Спекулянты, о чем говорить.

– Спекулянты, – с ненавистью повторила Нина, и предложила тост за честных тружеников. Присутствующие энергично поддержали.

– Кинуть могут, поди докажи потом, что не верблюд. – Вел дальше Протасов. – А там, на Западе, все по-честному. Приехал, расщелкался, и ништяк.

На Эйфелевой башне были? – с ностальгическими нотками поинтересовалась Нина. Она побывала во Франции начала семидесятых, по пробитой свекром путевке «Спутника».[40] С тех пор Франция манила ее, как сирены древнегреческую трирему.

– Куда там, – с обезоруживающей простотой признался Протасов. – Из буса не вылезал. Деньги за пазухой, бутерброды и кофе из термоса. На обратном пути еще и на бандитов нарвались. В Поляндии. Чудом, можно сказать, ушли.

– Значит, правда, что на польских дорогах тревожно? – спросила Нина Григорьевна. О них в ту пору судачили разное, и слухи, как правило, соответствовали истине.

– Не то слово, – констатировал Протасов. – Наши бандюки транзитный транспорт данью обкладывают, доят, то есть, а местная полиция разыгрывает косоглазие. И таможня, видать, под бандитами. Только границу пересек, так тебя уже и ждут.

– Безобразие, – сказала Нина.

– Полностью с вами согласен.

Они выпили за свободу дорог, а потом за будущее, чтобы было ну хоть чуточку посветлее. Ольга нетвердой походкой отправилась варить кофе.

– И заварные свои неси, – сказала вдогонку Нина, подсаживаясь поближе к Протасову. – Вы с Олей на одном потоке учились? – неожиданно спросила она, поедая собеседника глазами, отчего Валерий даже малость оробел.

– Можно и так сказать. Только в разных группах.

– Скажите, Валерий, а вы ее мужа знали?.. Того, первого, которого она… – Нина Григорьевна тщательно подыскивала слова, – …с которым они разошлись.

«Ого! Горячо! – впору было бы кричать Валерию, если б они играли в старую детскую игрушку. Протасов запаниковал, подозревая, что Нина обо всем догадалась. – Раскусила, как пить дать. Сразу видно, не из тех баб, которым лапшу на уши вешают»

– Знал. – Сухо сказал Протасов.

– Как его звали? – пытливый взгляд бездонных карих глаз.

– Валерой. – Протасов решил не рисковать.

– Тоже Валерой? – удивилась Нина.

– Так точно. Только я в группе борцов был, а он, значит, в секции бокса.

– Как сложилась его судьба, случайно не знаете?

«А кидало его, мать твою, от Амура и до Туркестана», – захотелось сказать Валерию, но он благоразумно сдержался. Игра в кошки-мышки действовала ему на нервы, и он решил поставить на прошлом точку. Тем более, что оно сыграно, в любом случае.

– Я слыхал, – мрачнея, начал Валерий, что Олькин муж стал бандитом. Как советский спорт накрылся, многие боксеры в рэкетиры подались. Знаете песенку: мы, бывшие спортсмены, а ныне рэкетмены?..

– Что вы говорите?! – всплеснула руками Нина Григорьевна. – Хотя, можно понять. Можно понять, вы знаете… Крепкие парни, и без куска хлеба. Оставленные на произвол судьбы. – Она легонечко коснулась его бицепса, будто налитого свинцом. – А где он сейчас?

– В могиле, – неожиданно твердо сказал Протасов. – Застрелили его, в девяносто первом. Голову отрезали, а тело сожгли.

– Какой ужас! – прошептала Нина Григорьевна, и Протасов почувствовал, как ее теплое бедро прижимается к его каменному. «Вотте раз» — успел подумать Валерий перед тем, как Нина продолжила. – Знаете, Валера? А ведь искренне жаль этих парней. Они могли бы принести столько пользы. А их кинули в самое горнило. Чтобы они в нем сгорели. Это трагедия! Трагедия целого поколения.

– Вы правы, – пробасил Протасов, не зная, отодвигаться, или нет. – Вы только Ольге ничего не говорите. Зачем ее зря расстраивать.

– Конечно, – вздохнула Нина. – Оля такая неприспособленная. – Она подлила в бокалы, и они, чокнувшись, выпили за возрождение спорта и будущих рекордсменов, которым не доведется не по назначению использовать гимнастические биты.

Когда в гостиной появилась Ольга с заварными и кофейником, Нина Григорьевна перебралась в кресло. Ее лицо стало задумчиво и печально.

– А вы знаете, Нина Григорьевна? – сказала Олька, разливая кофеек. – Валерий своего сынишку, Игоря, ко мне в секцию привел. На греблю, представляете? Так мы, собственно, и встретились. Вам со сливками, или без?

– Вы женаты? – поперхнулась Нина, и Протасов понял, что кредит в кармане.

– Я вдовец, – сухо ответил он. Нина Григорьевна оценила это известие так, как под силу только матери одиночке. Они выпили за Игорешку, чтобы рос похожим на папу.

– Знаете, Валерий. У вашего сына замечательный отец. Да, с отцом мальчишке повезло, а это… это совсем не мало.

«Может, оно и к лучшему для всех нас, – думала Нина Григорьевна, украдкой наблюдая за Валерием. – В особенности, для Ольги и Богдана. Ей давно нужен крепкий мужик, а мальчишке – отец. – Она тяжело вздохнула. – Мужик он, сразу видно, положительный. Простецкий немного, грубоват, конечно, ну так и Ольга не из рафинированных интеллигентов. Если сойдутся, то, пожалуй, так тому и быть. СРостиком-то у Ольги, навряд ли, когда наладится. – Нина Григорьевна еще раз посмотрела на Валерия. Тот ответил глуповатой, обезоруживающей улыбкой. – Хорош. Господи? Ну почему я такого не встретила? Где мои, ну не двадцать, так хотя бы тридцать лет? Где?»

Ольга на малой громкости включила телевизор. По первому транслировали концерт. У микрофона старался Боярский, со своей популярной под конец восьмидесятых «Медведицей».[41] «Вечно одна, ты почему, где твой медведь?…» «Так и есть», – пробормотала Нина, и пригласила гостей к столу: – Что у нас сладенького? Олины фирменные заварные? Валерий, вы просто таки обязаны попробовать! Они бесподобны.

За десертом обсудили детали предстоящей сделки. Валерий попросил кредит под покупку и последующую перепродажу крупной партии японской видеотехники. Операция сулила барыши, которые, как заверял Протасов, целиком пойдут на расширение лесопильного производства.

– Оборотных средств нам, как воздуху не хватает, – жаловался Протасов. – И инфляция, проклятая, за горлянку держит. Кто ее только раскручивает, не пойму? Так что все до копейки в производство. Хотя, нет! – всполошился Протасов. – Нет! Одну видео-двойку мы тут поставим. А то, что за телевизор, е-мое? Вы же совсем зрение загубите.

«Славутич» Нины Григорьевны был однояйцовым братом того, что стоял у Ольки на Харьковском, и показывал столь же скверно. Банкирша протестовала вяло, высказавшись в таком духе, что, коли уж представится такая возможность, то новый телевизор пригодиться Богдасику. «Ребенок будет счастлив, – добавила Нина, хотя, в принципе, ему следует побольше заниматься уроками, и поменьше торчать перед экраном. Под финал она предложила выпить за Валерия. Тот скромно отнекивался.

– Нет, – настояла на своем Нина Григорьевна. – Давайте обязательно выпьем за вас. Я вам так скажу, Валера. Я вам словами Маяковского скажу.

И она продекламировала с чувством:

Я знаю, город будет.
Я верю, саду цвесть,
Когда такие люди
В стране Советской есть.

Поздно за полночь Протасов и Ольга покинули гостеприимный дом банкирши и отправились обратно на Харьковский. Валера с трудом управлял «тройкой», стараясь, по возможности, держаться разделительной полосы, по крайней мере там, где она была. В пути Ольга была немногословна. «Неужели к свекрухе приревновала»? – думал Валерий, и был прав. Они благополучно миновали многочисленные милицейские посты. Протасов загнал «тройку» на стоянку под домом, и они поднялись в квартиру. Ольга скользнула в ванную, а оттуда сразу под одеяло. Когда Протасов улегся в кровать, она демонстративно повернулась спиной. «Итальянская забастовка в койке», – хмыкнул Протасов, в свою очередь разворачиваясь кормой. Засыпая, он думал о Нине Григорьевне. Она, у себя на Прорезной, в это время тоже думала о нем. А еще говорят, будто телепатия чепуха. Очевидно, это все-таки не так.

* * *

понедельник, 7-е марта

В течение одного банковского дня кредит был оформлен документально, и переведен на расчетный счет общества с ограниченной ответственностью «Кристина», представленного гендиректором Бонасюком. Нина Григорьевна немного расстроилась, узнав, что договора подписывает не Валерий. Протасов успокоил банкиршу:

– Мой партнер, – заявил он, хлопнув Вась-Вася по плечу с такой силой, что едва не сломал тому ключицу. – Бывший преподаватель КПИ, между прочим. Вот, что с нами время творит. Человек, понимаете, НАУКУ оставил, чтобы отечественную промышленность подымать. Верно я говорю, Васек?!

– Подумать только… – Нина с уважением покосилась на Вась-Вася, в целом производившего благоприятное впечатление. Ученый муж, седая голова. Вася не походил на бандита. Правда, выглядел немного потерянным, ну так, а каким еще казаться светилу, отринувшему науку ради спасения производственных мощностей? Нина Григорьевна обнадеживающе улыбнулась Бонасюку:

– Не переживайте вы так, Василий Васильевич. Все будет в порядке. И вообще спасибо вам, что вы есть. ЧТО НЕ ОТСИЖИВАЕТЕСЬ, КАК ДРУГТЕ, ПО АУДИТОРИЯМ.

Вася ответил вымученной улыбкой. Ему хотелось одного – БЕЖАТЬ!

«Ох, поистине, пропал я», – думал Вась-Вась, подписывая банковские документы. Едва дело было сделано, охранники, в роли которых довелось выступать Следователю с Близнецом (это здорово раздражало обоих) увезли Бонасюка «в офис», то есть обратно, на оперативную квартиру УБЭП.

Нина Григорьевна, Мила Кларчук и Валерий распили традиционную бутылку шампанского. Протасов по случаю приволок полусладкое. Дамы одобрили выбор.

За удачу достойного начинания! – провозгласила Нина Григорьевна. – Верю, что все у нас, Валерий получится. Тем более, в канун Международного женского дня. – Нина сверкнула глазами как Бонапарт по концу Аустерлицкого сражения.[42]

«Да уж, Соломоново, воистину, решение, – поджала губки Мила, – учредили один дурацкий праздник в году, а на протяжении прочих трехсот шестидесяти дней заставили вкалывать кем угодно. Валяльщицами, монтажницами, проходчицами. Вот, спасибо. Пришла весна, настало лето, спасибо партии за это».

– Как говорится, семь футов под килем! – поддакнул Протасов, затруднявшийся с оценкой 8-го марта. Лично он в этот день жалел только о том, что не родился цветочным магнатом. «Вот у кого капусты, хоть, блин, в бочках соли».

Мила Сергеевна в роли главного бухгалтера ООО «Кристина» казалась немногословной и сосредоточенной. На душе у нее скребли кошки. Никакого триумфа не было и в помине. Глядя в счастливую физиономию Протасова, она раздумывала над тем, что ожидает ее впереди. А там, во-первых, маячила мрачная рожа Лени Витрякова. В обещанную Украинским охрану Мила Сергеевна верила, как новобранец клерку из военкомата, распинающемуся про отсутствие в армии «дедовщины», про солдатское братство и отцов-командиров. Но, даже если б Витрякова унесла чума, это б не изменило картину в целом. «Что, собственно, дальше»? – спрашивала у себя госпожа Кларчук. Вразумительный ответ отсутствовал. Крушение коммунистического режима освободило большинство советского населения от беспросветного вкалывания на государство, организованного наподобие барщины. От победы к победе, со стабильно унизительным окладом, лишь бы ноги не протянуть, в убогой квартирке, освещаемой Светом Коммунизма Впереди, который отчего-то не греет. Но, и открывшиеся, было, перспективы, по делу оказались миражами. Какая, в сущности, разница, отчего вам не суждено побывать в Египте, партком добро не дает или попросту нету денег. Так или иначе, Долины Царей вам в живую не видать. «Оковы рухнут, и Свобода, Вас примет радостно, у входа…» – писал некогда Пушкин декабристам. Легко трепаться про эмпирическую свободу, когда на тебя пашут крепостные крестьяне. А когда крестьяне отсутствуют, желудок очень скоро начинает подводить, и он сам по себе прилипает к спине. Поскольку в финале Перестройки жизнь на большей части предприятий впала, так сказать, в анабиоз, ходить на работу сделалось незачем. Кто мог, подался в свободное предпринимательство, скоро испытав на собственной шкуре, что без связей, стартового капитала и идей, которые не сыщешь ни в одном пособии, это все равно, что воевать без карт, топлива и снарядов.

Впрочем, Мила не принадлежала к крепостным. Все таки, она выросла в комсомоле, собиравшем некогда под славными знаменами ту часть наиболее сообразительных граждан, какая давно сделала правильные выводы. Беда заключалась в том, что далеко не всем могло повезти на новом историческом этапе под негласным лозунгом «Все заделаемся олигархами». «Каждый солдат носит в ранце маршальский жезл», – любил повторять Наполеон. Мила, пожалуй, добавила бы, что не каждому его суждено вытащить.

«Ну хорошо, – думала госпожа Кларчук, пока Протасов и Нина Григорьевна ворковали, будто два голубка. Протасов нес полную ахинею про каких-то мифических замерщиков окон, которые прибудут, чтобы высчитать объемы работ. – Ну, хорошо. Дело, что называется, к вечеру. Кредит мы проконвертируем, это вопрос техники. Украинский заграбастает деньги. Сомнительно, чтобы конфискованное вернулось вбюджет. Протасов загремит за решетку. – Мила закурила «Море». – Бонасюк повесится на шнурке от торшера, или вскроет вены в ванной. Это, пожалуй, решено. А я? Что будет со мной?».

Мила слишком хорошо запомнила слова Сергея Михайловича, сказанные буквально накануне, чтобы судьба несчастного Вась-Вася вызывала хотя бы какие-то сомнения: «У Бонасюка, Мила, нет никакого дальше, – сказал полковник таким голосом, что у Милы мурашки поползли между лопаток. – Кредит взял, и растратил. В долгах, понимаете, как в шелках. Жена, опять же, бросила. Запутался полностью человек. Тут у кого хочешь, нервы сдадут. Недолга и руки на себя наложить, в его-то положении». Услыхав подобное откровение, Мила предпочла отвести глаза. На Вась-Вася ей было, в сущности, наплевать. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Вопрос состоял в том, каково ее место на шахматной доске, и кто будет перемещать фигуры. Статус разменной пешки категорически не устраивал Милу. Впрочем, как и статус ферзя, если тому грозит заклание.

* * *

Как только с делами в Сдербанке было покончено, Мила Сергеевна, распрощавшись с банкиршей, не спеша, вышла на улицу. Время стояло послеобеденное, было солнечно и довольно тепло. Легкий ветерок развевал полы ее элегантного плаща. Закурив, Мила стала выглядывать Бандуру, которому полагалось поджидать ее на стоянке. Так они договорились с утра. После нежданной негаданной встречи с Витряковым эта предосторожность представлялась совсем не лишней. Заметив свою красную «Мазду», Мила, улыбнувшись, поспешила через площадку к машине. Бандура, не спускавший глаз с крыльца, в свою очередь увидел госпожу Кларчук и распахнул дверь, чтобы выйти на встречу

– Люда! – позвал со ступенек Протасов. Он тоже не задержался в банке, совершенно не представляя, как быть с Ниной Григорьевной наедине. Банкиршу явно что-то мучило изнутри, это стало заметно даже Валерию, и он улизнул, от греха подальше. Тем более, что деньги все равно ушли. Протасов бегом догнал Милу. Бандура повалился обратно в салон, уповая только на тонированные стекла.

На счастье Бандуры, в планы госпожи Кларчук не входило нарушать инкогнито своего единственного защитника, каковым она по ошибке считала Андрея. Поэтому она взяла Протасова под локоть и увлекла подальше от «Мазды», к тротуару.

– Ну и денек, – бормотал Бандура, выглядывая из-за торпеды, словно окопавшийся солдат. – Прячусь тут, как крот.

За пол часа до появления Милы ему уже довелось нырять на сиденье. Причем, по самому неожиданному поводу. Двери Сдербанка распахнулись, и он сразу узнал Бонасюка. Сначала Андрей не поверил глазам.

– Вот так новость, ядрена вошь!

Тем более, что Вась-Вась напоминал привидение. Редкая шевелюра окончательно побелела, а под глазами залегли такие мешки, словно Бонасюк неделю не просыхал. Или его долго били по голове. Андрея так и подмывало рвануть к Вась-Васю, если бы не двое ребят, сильно смахивающих на милицейский конвой. Сопровождающие запихнули Бонасюка в «Волгу», и машина сразу рванула с места. Андрей приклеился к «Волге», как хвост. У него практически не оставалось сомнений, что Вась-Вася куда-то увозят менты. Каково же было его изумление, когда оперативная машина затормозила возле дома на Михайловской. Того самого, в котором он уже побывал в компании Милы Сергеевны. Бонасюка бесцеремонно вытащили из салона, и мигом затолкали в парадное. «Что же происходит, в самомделе? – ломал голову Андрей, наблюдая, как троица остановилась у знакомой двери. – Кто вы, и что задумали?» Стало совершенно очевидным, что он приоткрыл завесу какой-то тайны, темного дельца, к которому оказались причастны Мила и Бонасюк, и которое, скорее всего, как-то соотносилось с исчезновением Кристины. Поскольку штурмовать квартиру на Михайловской пока не представлялось возможным, Андрей развернул машину и, с максимальной скоростью вернулся к Сдербанку. Очень вовремя. Оттуда как раз вышла Мила, а через секунду Протасов.

* * *

– Ништяк? – громко спросил Протасов, подталкиваемый Милой, как теплоход портовым буксиром.

– Пока да, – еле слышно сказала Мила. Не то, чтобы ее терзали угрызения совести перед Валерием, которому по ее милости угрожал длительный тюремный срок. Просто она осознавала, что радоваться рано и вообще нечему.

– Надо, в натуре, обмыть, – продолжал разглагольствовать Протасов. – Посидим, блин, как люди. Ты чего, е-мое, такая кислая, а, Людка?

– Моя мама любила повторять, что торопиться следует не спеша.

– Пурга, – воскликнул Валерий, и в избытке чувств обнял женщину. – Мы с тобой, Людка, конкретное дельце провернули. Поехали, бахнем. Посидим, реально, как люди.

Мила его, казалась, не слышала:

– Если все пройдет гладко, и никто не станет играться деньгами, они упадут на счет Бонасюка в среду. Скорее к обеду, чем с утра.

– Как в среду? – испугался Протасов, буквально физически ощущая, как карманы почти что ломятся баксами, и сколько не трать, их один хрен много. В общем, он заранее потирал руки.

Мила аккуратно высвободилась из медвежьих объятий компаньона.

– Завтра 8-е марта. – Холодно пояснила Мила. Выходной день. Банки для клиентов закрыты.

– Вот, блин, – задохнулся Валерий. – А я не подумал, е-мое.

«Не удивительно», – поморщилась Мила. – Получается, раз 8-е выпадает, то деньги на счету у Бонасюка будут только в среду.

– Вот блин, – протянул Протасов. – Западло.

– Всю сумму надо как можно скорее превратить в наличные доллары. – Продолжала Мила Сергеевна. Собственно, так было договорено изначально.

– Само собой, Людка. А как быть с Полянским, е-мое? – фиктивные договора на поставку видеотехники были подписаны несчастным компьютерщиком после плодотворного общения с Близнецом.

– Забудь о Полянском, – отмахнулась Мила. – Он теперь никто.

– Ладно, – кивнул Протасов, не поспевая за компаньонкой мыслями.

– Получается, что снять деньги со счета Бонасюка я смогу утром в четверг…

– Логично, Людка.

«Господи, какая тупица». – Пока банк Бонасюка переведет такую большую сумму со своего корсчета на счет фирмы-однодневки, настанет пятница. Это еще лучший вариант. Обыкновенно банки придерживают крупные платежи. Это, как бы сказать, их хлеб.

– А реквизиты однодневки есть? – насторожился Протасов.

– Реквизиты я узнаю загодя, а в четверг только получу подтверждение. – Заверила Протасова Мила. – В том смысле, все ли нормально, и можно ли переводить деньги.

– Ты им объясни, что к чему! – заметно оживился Валерий. – Предупреди, блин, что если какому хорьку неумному придет дурная мысль закрысить бабло… – Протасов порывисто выдохнул. Получилось красноречивее всяких слов.

– Тише, – шепнула Мила, заметив, как переглянулись милиционеры в дверях, а проходящие мимо клиенты потупились, словно по команде. – Не вопи. Люди проверенные, никаких кидков.

– Проверенные, непроверенные, а пускай, блин, помнят… – Протасов покачал головой, собираясь предложить собственные каналы для обналички. Под ними подразумевался Правилов. Как обратиться к Олегу Петровичу по такому щепетильному вопросу, Валерий пока не знал, помимо прочего не желая, чтобы взлелеянная и затеянная махинация стала достоянием Атасова, Армейца и Бандуры. Так что говорил он больше для понту, в душе надеясь, что Мила Сергеевна откажет. Так и произошло, в конечном счете.

– В этом нет надобности, – сказала госпожа Кларчук. – Тут проблема в другом. Если заплатить в четверг, у конвертальщиков деньги появятся только в пятницу. Скажем, к вечеру пятницы. У Бонасюка счет в Комбанке. Я никого там не знаю. Значит, платеж мы не проконтролируем. По крайней мере на все сто…

– И?… – Протасов взъерошил волосы.

– И, наши деньги рискуют зависнуть до понедельника. А за выходные все, что угодно может случиться. Понимаешь? Наедут, например, конкуренты. Или налоговая милиция.

– Целую неделю ждать? – расстроился Протасов, в этот момент похожий на ребенка, у которого украли новогодний подарок.

– Я тебе просто рассказала, как есть. Расслабляться пока что рано.

– Значит, завтра, по-любому отбой?

– Завтра 8-е марта.

– Тогда что, до среды?

– До среды, – кивнула Мила. – Тебя, кстати, как найти?

Почесав затылок, Протасов пообещал, что позвонит сам, на мобильный. – Давай, в среду созвонимся.

– Ты куда-то уезжаешь?

Протасов замялся:

– Ну, значит… хотел, блин, смотать на денек…

– Куда?

– Да, понимаешь… – Протасов прочистил нос. – Тетку надо навестить. Приболела, значит, старушенция в селе…

«Проклятый дурак, – догадалась Мила Сергеевна. – Наверняка с какой-нибудь шлюхой собрался оторваться. Ну, надо же! Он думает, будто деньги уже в кармане. Вот придурок». – Не успела Мила закончить, как в полуметре от них с визгом затормозила ярко желтая «Лада».

– О, блин, Вовка прикачал. – Прокомментировал появление машины Протасов. «Лада» задергалась, будто умирающий в агонии. Видимо, ее водитель позабыл о сцеплении. Двигатель подавился и заглох. Правые колеса с треском ударились о бровку.

– Идиот! – крикнул Валерий, и замысловато выругался. – Вовчик, блин?! Ты что, дурак?!

– Твоя машина? – удивилась Мила Сергеевна.

– Ага. Это я так, шифруюсь. В целях конспирации, е-мое, чтобы до тебя дошло.

* * *

– Ничего себе?! – при виде желтой «Лады» Андрей позабыл об осторожности, охваченный целым сонмом самых противоречивых чувств. Машину он узнал сразу, и снова не поверил глазам. – Это же батина «тройка»?! – Крылья и двери правого борта отливали черной грунтовкой. Видимо, их заменили в мастерской. – Правильно. При аварии именно правому борту досталось. – Впрочем, он бы узнал машину из тысячи, с крыльями, или нет, без разницы. После происшествия в Гробарях отцовскую «Ладу» Андрей больше не видел. Посоветовался, как-то с Атасовым, и тот предложил не дергаться даром: «Забудь, парень. Видать, ее местные менты закрысили. Пускай, типа, им будет на лекарства».

Отделавшись от Протасова, Мила Сергеевна вернулась к «Мазде».

– Заждался? – ласково спросила она.

– Есть немного, – пробормотал Андрей, провожая удаляющуюся желтую «Ладу». «Ну, и денек, – думал он, – одно слово, понедельник».

– Поехали, – сказала Мила, устраиваясь, рядом с водителем.

– Куда? – насторожился Бандура, представив встречу с Бонасюком на Михайловской, если Миле взбредет на ум отправиться именно туда. «Почему бы и нет? Ведь она ничего не подозревает». Он украдкой коснулся кобуры. «Браунинг» был на месте. Это вселяло определенную уверенность. «Если те два мента еще в квартире, а они там на все сто процентов, то-то будет момент истины. Заходи не бойся, выходи не плачь». Бандура не страшился оперов. Он опасался проиграть.

– Поехали на Тургеневскую, – распорядилась Мила Сергеевна, и Бандура вздохнул с облегчением. – Я покажу дорогу.

В принципе, этого не требовалось. Андрей уже побывал недавно у дома, где, согласно добытой Атасовым информации, официально проживала госпожа Кларчук. «Сучка, сколькоже у тебя квартир?» — Бандура запустил двигатель. Дорогу до Солдатской Слободки они проделали в молчании.

– Тебя со стройки из-за меня не выгонят? – спросила Мила уже под домом.

– Я на больничном, – буркнул Андрей. – А выпрут, не велика беда. Свою лопату я завсегда найду.

– Ты обиделся?

– С чего ты взяла?

Мила, поколебавшись, полезла в сумочку за кошельком:

– Вот что. Раз ты меня охраняешь, то я просто обязана выдать тебе аванс. Должен же ты что-то есть.

– Это лишнее, – раскраснелся Андрей, но, вовремя спохватился, и взял деньги. Не следовало забывать о роли, с которой он пока отлично справлялся.

– Возьму-ка я тебя на работу, – продолжала Мила.

– Кем? – спросил Андрей, аккуратно заворачивая во двор. Мила забавно наморщила носик:

– Секретарем-референтом, например. Устроит, после разнорабочего?

– По педиковски как-то звучит…

– Это тебе после стройплощадки так кажется, – улыбнулась госпожа Кларчук.

– Тебе виднее. – Машина остановилась под парадным.

– Ты все-таки обиделся? – Мила взялась за ручку двери.

– А что ты сегодня в банке делала? – вопросом на вопрос ответил Андрей.

– Оформляла кредит, – госпожа Кларчук насмешливо прищурилась, – а почему ты спрашиваешь?

– Я же твой секретарь… как его… не могу запомнить…

– Референт. – Мила потрепала Андрея по плечу.

– А этот шкаф здоровый, который тебя у банка окликнул? Он кто?

«Вот оно что, – успокоилась Мила Сергеевна, совершенно превратно истолковав охватившее Бандуру напряжение. «Паренек от меня без ума. Подумать только?! Он, оказывается, мучается от ревности. Ну, что же, тем хуже для него».

– Он твой мужчина? – стоял на своем Андрей.

– Почему ты так думаешь?

– Вы так мило щебетали, у банка.

– Он мой деловой партнер. Кстати, очень серьезный человек.

– Да бандит он, – сказал Андрей. – Что я, по-твоему, слепой?

– Сегодня все предприниматели немножко бандиты. Ну, или почти все. Просто, время такое…

– Он опасный? – Бандура выключил зажигание. Мила задумалась.

– Когда имеешь дело с большими деньгами, каждый человек может сделаться опасным, Андрей.

– Почему у него машина такая фуфловая? Он нищий, или просто понты гоняет?

– Вообще-то у него «Линкольн», – Мила собралась выходить. – Ты наблюдательный. Это хорошо. А теперь проводи меня, пожалуйста, в квартиру.

– А кофе? – поинтересовался Бандура, когда они стояли на лестничной площадке. Мила отперла дверь.

– Не сегодня, Андрей. – Она произнесла это так ласково, будто обещала на днях не только напиток, но и себя. Андрей сделал вид, что понял, как требуется. – Я очень устала, и собираюсь хорошенько выспаться. Езжай. Жду тебя послезавтра с утра.

– Почему послезавтра?

– Завтра 8-е марта.

– А, – протянул Бандура, и его уколола мысль о Кристине. – Слушай? А машину можно взять?

Кивнув, Мила Сергеевна захлопнула дверь.

Глава 4

ЦЕНА ДРУЖБЫ

И десяти минут не прошло, как «Мазда» доставила Андрея на Шулявку, к Атасову. Поскольку сам хозяин накануне выехал в Винницу, Бандура временно превратил квартиру в штаб. В штабе дежурил Планшетов, в обязанности которому, помимо прочего, вменялось выгуливать Гримо. Андрей застал обоих на кухне. Планшетов пил пиво, Гримо грыз сахарную косточку. Пес встретил Андрея радостным визгом, Планшетов протянул непочатую бутылку «Черниговского».

– Что у тебя? – Бандура сразу перешел к делу.

– На Оболони тихо, чувак. Ни Кристины, ни Толстого. На Сырце та же картина. На двери замок, окна зашторены.

– Я видел Бонасюка.

– Где?

Бандура вкратце пересказал приятелю, как две «личности в штатском» буквально под руки вывели Вась-Вася из банка, доставив на загадочную квартиру в центре. – Даю гарантию, что под конвоем, – добавил Андрей, и отхлебнул пивка.

– Какой у нас план, чувак? – спросил Планшетов, отодвигая бутылку. – Хорошо бы потолковать с Бонасюком.

– Хорошо бы, – согласился Бандура. – Только на квартире торчат менты.

– С мусорами без стрельбы не обойдется, – протянул Планшетов. – А в центре только раз стрельбани. Столько хорьков в погонах набежит, пуль на всех не хватит. Без плана, чувак.

– Сам знаю, – обозлился Андрей.

– Мила! – подумав, предложил Планшетов. – Поехали, навестим чувиху. Всунем ей пару бананов под хвост, она мигом все выложит. И где Кристина, и почему Васька закрыли, и что за менты вокруг крутятся. Без проблем, чувак.

Андрей представил госпожу Кларчук с обещанными Планшетовым бананами, и медленно покачал головой. Мила Сергеевна, безусловно, была ключиком к разгадке тайны. Но, таким образом вставить его в скважину… Хамским образом, как сказал бы Бандура-старший.

– Не знаю… – протянул Андрей. Как то оно…

– Ты Кристину хочешь найти? – расставил точки над «i» Планшетов. – Хочешь, или для балды прикалываешься? Если прикалываешься, то дуй лучше за пивом, чувак. – Поскольку Бандура молчал, Планшетов развил мысль. – Или ты на Милу запал? Хочешь ее трахнуть? Так поехали, говно вопрос. Трахнем так, что корма отпадет.

Бандура закурил сигарету.

– Атасов завтра приезжает? – уточнил он, меняя тему.

Планшетов убрал пустую бутылку под стол:

– Откуда мне знать? Прикачает, переберусь к себе, без проблем. – Сказав это, Планшетов приуныл. На то были веские причины.

* * *

Юрик проживал на окраине Старой Дарницы, неподалеку от железнодорожной станции. Квартирой ему служила комната в коммуналке, оборудованной на базе «хрущевки». Возможно, подобный симбиоз покажется кому-то странным, а, кое-кому и немыслимым, но в нашем отечестве случается и не такое, а незнание вовсе не означает отсутствия. На каждом этаже ущербной лестничной клетки родного дома Планшетова располагались по три стандартных двери. Правда, в отличие от большинства современных «хрущевок», изобилующих распространившимися повсеместно броне-дверями, тут они отсутствовали напрочь. Входные двери дома Планшетова оставались в первозданном, фанерном виде, и это сразу бросалось в глаза. Если особняк в центре лишен евроокон, то он наверняка предназначен под снос. Если же двери убоги, то они бесхозны, так как ведут в коммуналки. Последнее подтверждалось многочисленными кнопками звонков, прилепленными на стенах у каждой двери.

– Это что, каждому жильцу по звонку? – удивился Андрей, когда впервые оказался у Планшетова в гостях

– А ты думал, чувак. – Чуть ли не с гордостью подтвердил Планшетов. – Это коммуналки, усекаешь? На каждом метре по рылу. Посвободнее, чем в Гонконге, но тоже круто.

– Как же вы живете?

– Молча, чувак. Две комнаты, две семьи. Три комнаты, три семьи. Что непонятного? В толчок очередь. В ванную по записи. Кухня – пять квадратных метров. Жирно, чувак.

– А жрать приготовить?

– Жрать, – протянул Планшетов. – Жрать дело свинячье. И вообще, чувак, пьяный не голодный.

Как впоследствии понял Андрей, примерно такой позиции придерживались оба родителя Планшетова, пока их не унесла белая горячка. Отец, в бытность фрезеровщиком шестого разряда, бессменно обладал символизирующим трудовые свершения переходящим Красным знаменем, а его фотография годами не сходила с Доски Почета. Его мозолистые руки по праву считались на заводе золотыми. Правда, когда в стране наступила разруха, выяснилось, что их нельзя переплавить, в отличие от золотых колец или коронок, а драгоценны они лишь в комплекте со станком. Поскольку фрезер Планшетова пошел на лом, он занял пустые руки бутылкой. Неравноценная замена, так и что с того. Вскоре некогда золотые руки с трудом завязывали шнурки на ботинках. Мама Планшетова, немного повоевав, составила мужу компанию, и это было худшим, что она могла сделать. Даже под негласным девизом «чтобы ему меньше досталось». Когда в семье запивают оба супруга, это уже почти конец.

Надо сказать, что окончательное грехопадение родителей застало Юрика в армии, куда он загремел после исключения из университета. Когда Планшетов уходил в солдаты, родители еще жили в приличной двухкомнатной квартире, полученной отцом на заводе. Демобилизовавшись, Юрик с трудом разыскал обоих в уже описанной выше коммуналке. Родители не только не просыхали, пропив нажитое годами за год, но и вообще с трудом признали сына. Источником пропитания им служили старые картонные коробки, собираемые по окрестным мусорникам и рынкам. Можно было подпитываться с дачного участка, но дачу Планшетовы тоже пропили.

Переселение в коммуналку произошло не без участия агентства недвижимости «Удача», специализировавшегося на обирании алкашей. Планшетов подозревал, что родители подписали требуемые бумаги не просыхая, то есть, не приходя в сознание, но легче от этого не становилось. В результате проведенной рокировки квартира на Святошино досталась дочке какого-то районного чиновника, имеющего отношение к земельному кадастру.

Обнаружив родителей в столь бедственном положении, Планшетов уж было решился на настоящую вендетту с парой-тройкой покойников в финале. Кровная месть, – единственное правосудие бедняков. За два армейских года он нажил язву желудка, выбитые зубы и жесточайшую экзему на ступнях. Задумав справедливое возмездие, Планшетов навел справки, и от кровавых планов отказался.

– Да ты что, парень? – предупредили надежные люди. – С дерева упал? На солнце перегрелся? Даже не думай. У «Удачи» такая «крыша» непробиваемая, хрюкнуть не успеешь, как тебя будут рыбы объедать. У городского коллектора.

После этого Планшетов сник. К сказанному следует добавить, что соседями Планшетова были престарелый рецидивист по прозвищу Нифелет, испещренный наколками, как альбом для рисования, и бывшая проститутка с сожителем, которого она сама, а вслед за ней и прочие постояльцы, называла не иначе, как «комнатным уродом». «Урод» в основном безвылазно сидел взаперти, пока проститутка бродила неведомыми, но очевидно горбатыми тропами, трахаясь с кем и где попало. Когда-то она была очень хороша, но годы и алкоголь стерли красоту, будто детский мелок с асфальта. Клиенты у нее были соответствующими и платили, чем Бог пошлет. Кто наливал стопарик самогона, кто угощал колбаской, а кто много сулил, а под конец заезжал в морду. В результате проститутка все чаще возвращалась домой оттраханная, битая и на рогах, громко ругала «комнатного урода», пока между ними не завязывалась потасовка. Престарелый рецидивист, по кличке Нифелет, разбуженный воплями соседей, как правило бросался штурмовать двери, вращая над головой топором. Заканчивалось появлением милиции, протоптавшей в дом торную дорогу. Этажом выше проживали наркоманы, снабжавшие драпом полрайона. Очереди собирались, как в мавзолей.

«Господи! Что за помойка?! – с тоской думал Планшетов. – Я же среди них Лобачевский».

Единственным приличным соседом, по мнению Планшетова, был дядя Дима, проживавший за дверью напротив. Это был сморщенный седой старичок, немощный и очень больной.

– Дядя Дима не жилец, – болтали соседи. По циркулировавшим среди них слухам дядя Дима был некогда героем-подводником, облучившимся во время аварии на атомной субмарине. Поговаривали, что его жестоко обманула жена, а единственная дочка умерла. Так это было или нет, дядя Дима был одинок, как перст, и никому в этом мире не нужен. Кроме бродячих собак, которых ежедневно подкармливал в парке, отказывая себе самому во всем.

– Псих ненормальный, – как-то сказал «комнатный урод». – На барбазанов, по которым «будка» плачет, всю пенсию тратит. Купил бы лучше водки.