/ Language: Русский / Genre:detective,

И Один В Поле Воин

Юрий ДольдМихайлик


Дольд-Михайлик Юрий

И один в поле воин

Юрий Дольд-Михайлик

И один в поле воин

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

НЕОЖИДАННЫЙ ГОСТЬ

Звонок был долгий.

В другое время начальник отдела 1-Ц, оберст Бертгольд, вероятно, вскочил бы с дивана и бросился к телефону. Но на этот раз он даже не шевельнулся. Бертгольд лежал, как и прежде, закрыв глаза, и можно было подумать, что он спит.

Адъютант оберста гауптман Коккенмюллер уже несколько раз стучал в дверь кабинета; не дождавшись разрешения войти, он даже чуть-чуть приоткрыл ее, но, увидав оберста на диване с закрытыми глазами, тихонько закрыл дверь, чтобы не нарушать отдых своего шефа.

Гауптман знал, что его начальник прошедшей ночью не спал. Лишь под утро, после звонка самого Гиммлера, он разрешил себе немного отдохнуть. Адъютант не присутствовал при разговоре Бертгольда по телефону - увидав вытянувшуюся фигуру оберста и услышав его почтительное обращение к телефонному собеседнику, гауптман на цыпочках вышел из кабинета, впрочем, не совсем плотно притворив дверь. Даже по обрывкам фраз, доносившимся в смежную комнату, где стоял стол гауптмана, становилось ясно, что разговор с Гиммлером был для оберста приятной неожиданностью.

Да, после такого разговора Бертгольд мог позволить себе полежать полчасика наедине со своими мыслями! Его деятельность в этой лесистой и поэтому особенно опасной для армии фюрера Белоруссии верховное командование оценивает очень высоко, и Гиммлер совершенно недвусмысленно намекнул, что ему, Бертгольду, готовят новое, значительно более широкое поле деятельности.

Была причина несколько нарушить обычный распорядок дня, чтобы немного помечтать.

Вилли Бертгольд, собственно, не был мечтателем. У него, кадрового офицера немецкой разведки, которой он отдал всю жизнь, было единственное желание: неуклонное продвижение по службе и в связи с этим - увеличение благосостояния его небольшой семьи. Но сегодняшний разговор несколько оживил воображение оберста. Еще бы! Перед ним открывается возможность оставить этот неприветливый край. Бертгольд никогда, ни при каких условиях не решился бы подать рапорт с просьбой о переводе куда-нибудь в другое место. Это испортило бы его карьеру, повредило репутации офицера, который думает только о выполнении приказов командования и вовсе не заботится о себе. Но теперь, когда сам Гиммлер...

Новый телефонный звонок прервал эти приятные мысли.

"Кто бы это в такую рань?"- пронеслось в голове Бертгольда, и в то же мгновение он услышал тихий, но настойчивый стук в дверь кабинета.

- Войдите!- не открывая глаз, бросил оберст.

- Из штаба двенадцатой дивизии, звонят уже вторично, - тихо проговорил Коккенмюллер.

- Что случилось?- Бертгольд из-под полузакрытых век взглянул на вытянувшегося адъютанта и не мог не отметить про себя, что бессонная ночь почти не отразилась на нем: его реденькие волосы были, как всегда, прилизаны, щеки чисто выбриты и большие бесцветные глаза не выказывали утомления.

- Вчера вечером на участке двенадцатой дивизии к нам перебежал русский офицер. В штабе дивизии он отказался дать какие бы то ни было показания и настойчиво требует, чтобы его отправили непосредственно к вам, герр оберст!

- Ко мне?

- Да! Он назвал не только вашу должность и фамилию, но даже имя!

- Что-о?- Бертгольд удивленно пожал плечами и встал.

- В самом деле странно!- согласился Коккенмюллер.- Откуда русскому офицеру знать вашу фамилию?..

- И тем более - имя!

- Во всяком случае я прошу и, простите, осмелюсь посоветовать: будьте осторожны, герр оберст! Ведь не исключена возможность, что этот офицер подослан с целью покушения на вас...

- Вы преувеличиваете значение моей персоны, гауптман. Покушение на меня, рядового офицера...

- Но, герр оберст - попытался возразить адъютант.

- Это было бы оправдано, если бы речь шла о командующем корпусом или армией,- не слушая его, продолжал Бертгольд.

- Герр оберст должен учесть,- угодливо заметил Коккенмюллер,- что речь идет не о рядовом офицере, а об офицере, который имеет честь быть личным другом Гиммлера. А для большевиков этого достаточно.

- Вы думаете?

- Уверен!

- Какие же распоряжения вы дали штабу?

- От вашего имени я приказал доставить документы перебежчика, а самого его задержать до особого распоряжения.

- Вполне разумно! Документы уже прибыли?

- Да

- Дайте сюда.

Коккенмюллер быстро вышел из кабинета и через минуту вернулся, пропустив впереди себя невысокого толстого обер-фельдфебеля.

- Приказано передать в собственные руки, герр оберст!- четко отрапортовал обер-фельдфебель, протягивая большой пакет.

Бертгольд расписался на продолговатом листке, приклеенном к конверту.

Обер-фельдфебель скрылся за дверью кабинета. Бертгольд аккуратно надрезал конверт и осторожно вынул из него присланные документы: большую топографическую карту и офицерское удостоверение.

Бросив взгляд на карту, оберст молча передал ее адъютанту. Приколов карту кнопками к маленькому столику, гауптман вынул из ящика лупу и низко склонился над только что полученным документом, очевидно разыскивая на нем какие-нибудь тайные знаки. Он так углубился в изучение карты, что даже вздрогнул, услыхав голос Бертгольда.

- Не кажется ли вам, что лицо этого перебежчика не типично для русского?

Коккенмюллер подошел и из-за спины своего шефа взглянул на фотографию.

- Ко-ма-роф...- по слогам прочитал он и снова перевел взгляд на снимок.- Да, repp оберст, лицо европейца, я бы даже сказал арийца. Обратите внимание на этот высокий лоб, прямой, с горбинкой нос.

- Соединитесь со штабом, пусть доставят перебежчика сюда.

Откинувшись на спинку кресла, Бертгольд снова полузакрыл глаза, пытаясь возобновить в памяти каждую фразу утреннего разговора с Гиммлером, но приятное, мечтательное настроение уже не возвращалось. Возможно, мешал сосредоточиться резкий голос Коккенмюллера, долетавший из смежной комнаты. Что-то он долго не может соединиться с оперативным отделом! И потом этот перебежчик! Очень странно, что он настаивает на встрече именно с ним. Впрочем, сейчас все выяснится.

Оберст снова раскрыл книжечку и долго, внимательно вглядывался в изображение человека, которого сейчас приведут к нему. Интересное лицо! У кого это он видел такой маленький, крепко сжатый рот?

- Приказ выполнен, герр оберст!- еще с порога доложил Коккенмюллер.

Взяв один из стульев, гауптман поставил его посреди комнаты.

- Вы пригласите его сесть сюда, а здесь, в кресле, у стола, буду сидеть я.- Коккенмюллер прищурился и несколько раз перевел взгляд со стула на кресло.- Таким образом, между вами и перебежчиком будет человек, всегда готовый встать на вашу защиту.

Начальник охраны штаба пропустил в кабинет среднего роста юношу лет двадцати - двадцати двух в форме лейтенанта Советской Армии.

Бертгольд быстро перевел взгляд с лица прибывшего на лежавшую на столе книжечку. Да, несомненно, перед ним оригинал. Только волосы зачесаны не назад, как на карточке. Теперь их разделяет ровная линия пробора. От этого черты худощавого, загорелого лица кажутся еще отчетливее. Особенно нос и маленький рот с узкими, плотно сжатыми полосочками губ.

- Доброе утро, герр оберст!- поздоровался юноша на чистом немецком языке и четко щелкнул каблуками.

С минуту длилось молчание. Из-под прищуренных век Бертгольд зорко всматривался в лицо вошедшего, словно ощупывал взглядом каждую его черту. Перебежчик спокойно выдержал этот взгляд. Бертгольду даже показалось, что в его больших светло-карих глазах мелькнула улыбка.

- Доброе утро, Комаров!- наконец ответил оберст.Сегодня ночью вы перешли от русских к нам?

- Так точно! Сегодня перед рассветом я перешел линию фронта и добивался аудиенции у оберста Бертгольда.

- Вы знаете его лично?- спросил оберст, бросив предостерегающий взгляд на адъютанта.

- Да, я знаю вас лично.

- Откуда?- Бертгольд даже не пытался скрыть свое удивление.- И почему вы хотели говорить именно со мной?

Перебежчик шагнул вперед. Коккенмюллер весь напрягся. Рука его крепче сжала ручку пистолета.

- Я хочу попросить разрешения сесть. Герр гауптман может не беспокоиться, ведь он хорошо знает, что у меня нет оружия,- улыбнулся перебежчик.

- Садитесь!- Бертгольд указал на стул посреди комнаты.

Юноша сел и принялся спокойно отвинчивать каблук. Коккенмюллер на всякий случай вытащил пистолет из кобуры и положил его на колени. Кто знает, что может находиться в этой маленькой металлической коробочке, которую вынул из-под каблука перебежчик? Но юноша уже открыл коробочку, и гауптман облегченно вздохнул, видя, как он вытряхивает на ладонь какие-то бумажки.

- Передайте, пожалуйста, оберсту,- попросил перебежчик, обращаясь к Коккенмюллеру.

Адъютант взял бумажки и на вытянутой ладони понес их к столу своего шефа, не сводя настороженного взгляда с загадочного русского. Но тот равнодушно осматривал кабинет, и Коккенмюллер окончательно успокоился. Тем более, что его внимание привлекло странным образом изменившееся выражение лица шефа.

- Что такое?- воскликнул Бертгольд.

- Так точно!- едва заметная радостная улыбка мелькнула на губах перебежчика. Юноша вскочил и вытянулся.- Имею честь представиться: Генрих фон Гольдринг!

- Но как? Откуда?- оберст порывисто отодвинул кресло и тоже встал.

- Я сейчас объясню, но мне хотелось бы говорить с вами с глазу на глаз...

- О, конечно...- встретив предостерегающий взгляд своего адъютанта, оберст запнулся.

- Гауптман Коккенмюллер мой адъютант, и при нем вы можете говорить все, что хотели бы сообщить мне... Кстати, вы курите? Прошу!

Оберст подвинул на край стола коробку с сигарами. Юноша молча поклонился. Откусив кончик сигары и прикурив ее от зажигалки, вежливо поднесенной Коккенмюллером, он глубоко несколько раз затянулся.

- Простите, долго не курил!

- О, не торопитесь!- гостеприимно предложил Бертгольд.

- Я слишком долго ждал встречи с вами, герр оберст, чтобы откладывать этот разговор даже на миг... По документам, с которыми, я вижу, вы уже ознакомились, я - Комаров Антон Степанович, лейтенант Советской Армии... Нет, нет, это не фальшивка. Мне собственноручно вручили эту книжку в штабе соединения, хотя в действительности я Генрих фон Гольдринг. Сын известного вам барона Зигфрида фон Гольдринва, который когда-то имел честь состоять с вами, герр оберст, в очень близких дружеских отношениях.

Глаза юноши впились в широкое лицо оберста.

Бертгольд не в силах был скрыть волнение. Даже его адъютант, забыв об осторожности, машинально снял руку с кобуры и всем корпусом подался вперед, словно боясь пропустить хоть слово из этого не совсем обычного разговора.

- Но как сын барона фон Гольдринга оказался в Красной Армии? Как вы превратились в Комарова? Да вы сидите. Верно, устали и, вполне естественно, волнуетесь.

- Да, я не стыжусь признаться, что волнуюсь. Слишком много изменений в моей не столь уж долгой жизни. И слишком долго дожидался я этой встречи. Если у герр оберста найдется сейчас немного свободного времени, чтобы выслушать более подробный рассказ... О, поверьте, я бесконечно счастлив, что могу назвать, наконец, свое настоящее имя...

- Так же, как и я услышать его. Вы даже не представляете, как оно меня взволновало. Встретить единственного сына своего самого близкого друга, друга далекой молодости! Сына такого преданного сослуживца! Да еще при таких обстоятельствах. Генрих фон Гольдринг!

- Это имя мне надо было забыть на долгое время, и сейчас, произнесенное вами, оно напоминает мне о ласковом голосе моего отца. И я, и я...

На глаза Генриха набежали слезы. Заметив это, Коккенмюллер поднес ему стакан воды. Юноша выпил ее залпом и немного успокоился.

- Как вам известно, герр Бертгольд,- продолжал он,мой отец Зигфрид фон Гольдринг сразу же после мировой войны стал работать в ведомстве, в котором в то время служили и вы. В тысяча девятьсот двадцать восьмом году по личному приказу оберста Александера, шефа известного вам ведомства, мой отец был откомандирован в Россию. Мне было семь лет, но я ясно помню летний вечер, большую виллу, вас возле какой-то красивой дамы. Уже потом отец объяснил мне, что это была прощальная вечеринка, которую вы устроили в его честь у себя на вилле, Вильгельмштрассе, двадцать два. Не правда ли, отец не ошибся, назвав мне этот адрес, когда впоследствии, уже в России, рассказывал мне о своем прощальном вечере на родине?

- У вас чудесная память!- прервал его Бертгольд.Я как сейчас вижу вашего отца, а вместе с ним и вас, непоседливого малыша. И хотя вы теперь уже взрослый человек, но я узнаю черты того мальчика, который так потешал всех нас, взрослых, во время этого прощального вечера. Вот, оказывается, почему меня так поразило ваше лицо. Ну, конечно же, это рот Зигфрида. Всегда упрямо сжатый, слишком маленький на его большом лице рот. У вас черты тоньше, и разрез глаз скорее материнский, чем отцовский. Это и помешало мне сразу уловить семейное сходство... Но, извините, я вас прервал, я так взволнован этими воспоминаниями!

- Не более, чем я, герр оберст. Вот почему я и прошу разрешить мне еще немного, остановиться на этих детских воспоминаниях. Это поможет вам восстановить в памяти некоторые обстоятельства, предшествовавшие нашему отъезду. Вы, верно, припоминает время, когда мы оставили родину,- тысяча девятьсот двадцать восьмой год - и то, что отец выехал в Советскую Россию как иностранный специалист?

Полковник утвердительно кивнул головой:

- Большевики тогда охотно приглашали иностранных специалистов. Золотая пора для нашей разведки!

- К сожалению, она быстро кончилась.

- Но меры предосторожности необходимы были уже и тогда. Вот почему и в дипломе, и в рекомендациях фирмы Бауэра стояла фамилия Залесского, Станислава Залееского. Поляка по происхождению. Меня, конечно, тоже перекрестили. Я и до сих пор помню, как задолго до отъезда отец ежедневно внушал мне, что мое настоящее имя не Генрих, а Юзеф, что фамилия моя Залесский, что я не немец, а поляк.

- Это было безумие - брать вас с собой, в эту варварскую страну!

- Вы забываете, что после смерти матери отец никогда со мной не разлучался, что ехал он в Россию не с какимлибо определенным поручением, а с заданием оставаться там как можно дольше.

- Я предложил Зигфриду оставить вас у меня...

- Вы тогда крайне неосторожно завели этот разговор в моем присутствии! Помните, как я расплакался и уцепился за руку отца?

- О, какая память!- восторженно вырвалось у Бертгольда.

- А фрау Эльза, ваша жена, выбранила вас обоих. Надеюсь, она в добром здоровье?

- Она очень обрадуется, узнав о нашей встрече.

- Передайте ей искренний привет от меня! И вашей дочери, которой я так надоедал, дергая ее за косички. Золотоволосая малютка Лора...

- О, Лора сейчас уже девушка на выданье. Как течет, как быстро течет время!

Оберст Бертгольд окончательно расчувствовался. Лишь присутствие Кокенмюллера сдерживало его сейчас от подробного рассказа о своей Лорхен. Усилием воли оберст отогнал это искушение. Лицо его снова стало непроницаемо спокойным, как всегда в присутствии подчиненных. Сохранять на своем лице это выражение оберст считал такой же служебной обязанностью, как и носить мундир застегнутым на все пуговицы.

Почувствовав перемену в настроении своего собеседника, Генрих дальше рассказывал сжато, не вдаваясь в лирические отступления.

- Я отнял у вас много времени, герр оберст, и потому сейчас коротко расскажу вам то, о чем подробнее напишу в своей докладной записке. Сперва отец работал как инженер электрик в Донбассе, затем его перевели на Урал, в тысяча девятьсот тридцатом году, по выражению русских, "перебросили" на строительство большой гидроэлектростанции. Вы знаете какой, герр оберст, ибо именно с этого момента, как мне позже говорил отец, он поддерживал с вами непосредственно радиосвязь и почтовую связь через нашу агентурную сеть.

- Абсолютно точно!- подтвердил оберст.- Связь между нами была теснейшая, и мы были довольны друг другом.

- В тысяча девятьсот тридцать четвертом году отец, выполняя волю высшего начальства, добился перевода на Дальний Восток. В это время он уже принял русское подданство.

- Мне это известно.

- Но после переезда на Дальний Восток непосредственная связь с вами прервалась. Все связи поддерживались через известных вам особ.

Бертгольд молча склонил голову.

- С тысяча девятьсот тридцать седьмого года я уже активно помогал отцу. Он научил меня шифровать донесения и расшифровывать получаемые инструкции.

- Очень легкомысленно со стороны такого опытного разведчика, как Зигфрид!

- Но согласитесь, герр оберст, у отца было слишком много работы и слишком мало помощников,- заступился за отца Генрих.- К тому же он воспитал меня истинным патриотом Германии, знал, что никакие обстоятельства не заставят меня выдать его тайны.

- Продолжайте, продолжайте!- поощрял оберст.

- Все шло как нельзя лучше, но в тысяча девятьсот тридцать восьмом году случилось несчастье: чекисты напали на след, приведший их к явочной квартире, и арестовали агентов, которые могли выдать отца. Бежать инженер Залесский не мог, но отец решил во что бы то ни стало спасти меня: он достал мне документы на имя Антона Степановича Комарова, воспитанника детского дома, комсомольский билет в отправил меня в Одессу, где я и поступил в военную школу, которую закончил накануне войны. Вполне естественно, что за все время обучения в военной школе я не поддерживал с отцом почтовой связи. Лишь иногда через агентов он присылал мне краткие сообщения о себе. Последнее известие было для меня трагичным: отец переслал мне вот эти документы и на отдельном листке несколько наспех набросанных строк. В записке он сообщал, что раскрыт и вынужден принять яд, пока не арестован, а меня заклинал отомстить большевикам за его смерть.

Голос Генриха задрожал, и Коккенмюллер снова бросился к графину с водой. Бертгольд встал, склонил голову и простоял так несколько секунд.

- Очень благодарен вам, герр оберст!- Генрих выпил глоток воды и отодвинул стакан. Губы его решительно сжались.- Так вот, разрешите продолжать... Вам ясно, что работать вместо отца я не мог, хотя поклялся всю свою жизнь отдать на благо фатерланда. Оставалось ждать удобного момента, и война приблизила его. На фронте я был назначен командиром взвода. Свое знание немецкого языка я, конечно, скрывал... Несколько дней тому назад мне случайно довелось присутствовать на допросе одного немецкого фельдфебеля, захваченного в плен. Вот тогда-то я и услышал ваше, знакомое мне еще с детства имя и узнал, что вы работаете в штабе корпуса. Конец вы знаете...

- А если бы вы не узнали об этом?

- Перейти в родную армию я решил давно. То, что я услышал на допросе пленного немецкого фельдфебеля, лишь ускорило дело. Конечно, я не мог не воспользоваться таким счастливым стечением обстоятельств. Отпадает необходимость длительной проверки: ведь вы были близким другом моего отца, а меня знаете с детства!

- Разумно, разумно, мой мальчик! Хотя... несколько рискованно. Ведь тебя могли убить.

- Эта мысль угнетала меня более всего. Но, поверьте, герр оберст, не смерти я боялся. Я боялся того, что погибну от пули родного мне германского солдата, буду похоронен вместе с врагами, под чужим именем, не отомстив за смерть отца...

- О, понимаю! Но теперь, когда ты среди своих...

- У меня такое чувство, как будто я вернулся в родную семью!

- Да, да, сын моего погибшего друга может считать меня своим вторым отцом.

- Я боялся надеяться... О, герр оберст, вы даже не представляете всего, что я сейчас чувствую! В последнем письме, лежащем перед вами, отец завещал мне найти вас и во всем слушаться ваших советов... Теперь я могу сказать родительских советов!

Генрих вскочил, сделал шаг вперед и остановился в нерешимости. Бертгольд сам подошел к нему и крепко пожал обе руки юноши.

- А что это за наследство, о котором упоминается в документах?- спросил Бертгольд, вернувшись на свое место и снова взявшись за бумаги.

- Как вам известно, все недвижимое имущество отец продал, выезжая в Россию. Вырученную сумму он положил частично в немецкий банк, а основное - в Швейцарский Национальный.

- Сколько всего?

- Чуть побольше двух миллионов марок.

- О! - вырвалось из груди Коккенмюллера.

- Твой отец обеспечил тебе счастливую жизнь, Генрих!- торжественно произнес Бертгольд.

- Но она принадлежит не мне, а фатерланду.

- О! В этом я уверен! Но об этом мы поговорим завтра, когда ты отдохнешь, успокоишься ... Герр гауптман,продолжал Бертгольд, обращаясь к Коккенмюллеру,- позаботьтесь обо всем. Барона поместите рядом с моей квартирой, достаньте ему соответствующее платье и вообще...

- Не беспокойтесь, герр оберст, у барона фон Гольдринга не будет причин жаловаться.

- Барон фон Гольдринг! Какой музыкой, музыкой детства звучат для меня эти слова! А когда я сброшу эту одежду, я почувствую себя заново родившимся!

- Вот и поспеши сделать это. Коккенмюллер поможет тебе и обо всем позаботится.

Попрощавшись, Генрих в сопровождении Коккенмюллера направился было к выходу, но остановился на полпути.

- Простите, герр оберст, еще один вопрос: а статуэтка канцлера Бисмарка, которую я в тот вечер опрокинул, еще цела?

- Цела, цела, и я надеюсь, что ты увидишь ее собственными глазами.

Когда Генрих вышел, Бертгольд подошел к окну, раскрыл его настежь и долго всматривался в далекий горизонт.

Осенние тяжелые тучи, надвигавшиеся с востока, плыли так низко над землей, что, казалось, вот-вот коснутся вершин деревьев, крыши школы, где расположилась канцелярия отдела 1-Ц, покосившейся колоколенки деревянной церкви, высившейся напротив школьного двора. Надоевшая, опротивевшая картина! Но скоро все может измениться...

Нет, этот день, в самом деле, начался счастливо! Такой многозначительный разговор с Гиммлером, а потом эта встреча с сыном барона фон Гольдринга. Обязательно надо сделать так, чтобы Генрих увиделся с Эльзой и Лорхен. Кто знает, чем все это может кончиться!

Оберст Бертгольд сегодня вторично изменил себе и погрузился в мечты. Верно, эти мечты простираются очень далеко, ибо он одергивает на себе мундир, вытягивается и, придав своему лицу выражение благодушной снисходительности, подходит к четырехугольному зеркалу, вправленному в спинку дивана. Из зеркала на него смотрит надутая широкая физиономия с маленькими серыми глазками под кустиками рыжеватых бровей и с узким в переносье, но мясистым на конце носом. Оберст причесывает щеточкой рыжеватые усы "a la Adolf" и подходит ближе к дивану. Теперь головы не видно, зато можно увидеть всю фигуру. Что же, оберст доволен: стального цвета мундир с черным воротником хорошо облегает крепкие плечи и широкую грудь, на светлых бриджах ни одной морщинки. Ни единого пятнышка. Высокие, хорошо начищенные сапоги блестят. Именно такой вид и должен быть у безупречного офицера, даже в походе. Да, оберст Бертгольд доволен собой, доволен началом дня.

- Все к лучшему! Все к лучшему!- говорит он, потирая руки и направляясь к письменному столу, чтобы еще раз просмотреть документы Генриха.

Вильгельм Бертгольд слишком долго служил в немецкой разведке, чтобы у него осталась хоть капелька доверия к людям. Каждого человека он рассматривал как потенциального преступника, которому рано или поздно придется отвечать на вопросы гестаповского следователя. В каждом человеческом поступке он искал корыстолюбие, как основной движущий рычаг.

Широко раскрыв свои объятья Генриху фон Гольдрингу, Бертгольд действовал по вдохновению, без заранее обдуманного плана, ибо у него не было времени его составить. Но погодя, оценивая свое поведение, он похвалил себя, остался доволен и был очень рад, что так мастерски разыграл роль благородного и расчувствовавшегося друга старого Зигфрида. Именно эта роль давала ему самые большие преимущества.

Если проверка подтвердит, что перебежчик действительно тот, за кого он себя выдает, и что им руководили действительно патриотические чувства, о, тогда он, Бертгольд, покажет себя в лучшем свете! И перед этим юношей, и перед командованием. Разговоры о его благородном поступке, безусловно, создадут вокруг его имени своеобразную славу человека не только разумного, но и сердечного. Что же касается Генриха фон Гольдринга, то он вечно будет ему благодарен. Если же выяснится, что за личиной фон Гольдринга скрывается враг, которого он, Вильгельм Бертгольд, пригрел для того, чтобы усыпить бдительность и быстрее раскрыть,- тогда опять-таки за Бертгольдом укрепится слава опытного разведчика.

В обоих случаях он выиграет!

Документы, которые были у перебежчика, его фамильное сходство с Гольдрингом, а главное те подробности, которые сохранились в его памяти с детства,- все это свидетельствовало, что Вильгельму Бертгольду действительно первому пришлось приветствовать сына своего старого друга. Но проверка не помешает. В таких делах нельзя полагаться ни на собственную интуицию, ни на подлинность рассказов и документов. Лучше трижды проверить, нежели один раз ошибиться.

К тому же еще не известно, что заставило Генриха фон Гольдринга, который мог бы ассимилироваться в Советском Союзе, перейти к немцам. Правда, юноше двадцать один год. Им, возможно, руководило желание отомстить за отца, а если он был воспитан в духе патриотизма, то и желание вернуться на родину. Но, вероятно, главное все же не в этом. А в тех двух миллионах марок, которые лежат в Швейцарском Национальном банке. Если Генрих фон Гольдринг и дальше оставался бы в Советском Союзе и жил под вымышленным именем, этого наследства он не смог бы получить. "А может быть, он и перешел к нам именно для того, чтобы, получив наследство, вернуться в Россию? Может быть, он заслан к нам специально?"

Сомнения не давали спать Бертгольду всю ночь. Он рано поднялся с кровати. Да, надо как можно скорее все выяснить. Ведь у него такой чудесный план. Молодой, красивый барон, и... два миллиона марок. Ну чем не муж для его Лоры? Лучше не найти.

Чтобы ускорить дело, Вертгольд решил сам взяться за него.

Вызвав начальника отдела агентурной разведки гауптмана Кубиса, он приказал ему собрать все сведения о воспитаннике Одесского пехотного училища Антоне Степановиче Комарове.

- О результатах доложить лично мне,- сурово приказал оберст.- И не тяните, действуйте как можно быстрее.

Пока Кубис связывался со своей агентурой, Бертгольд проводил проверку по другой линии. Он затребовал из архива разведки в Берлине дело Зигфрида фон Гольдринга. Если Генрих действительно помогал отцу, это будет легко установить. Пока же Генрих фон Гольдринг вел себя очень скромно. Он никогда по собственной инициативе не заходил к Бертгольду, ни к чему не проявлял повышенного интереса, кроме газет, которые читал целыми днями, иногда просматривал старые архивы. Это было понятно: юноша жадно хотел знать, чем и как живет его родина, от которой он был оторван долгие годы.

Приблизительно через неделю после первой встречи Бертгольд вызвал Генриха к себе на квартиру. Он заказал ужин на две персоны, поставил бутылку водки и вина.

- Ты не хочешь со мной поужинать?- спросил оберст, довольный впечатлением, которое произвел на Гольдринга хорошо сервированный стол.

- О, герр оберст, если бы вы знали, как я соскучился по семейному уюту, немецкому языку и вообще по культурной обстановке, вы бы не спрашивали меня об этом.

- Вот и хорошо, садись. Чего тебе налить? Впрочем, можно и не спрашивать, ты, конечно, привык к русской водке? Признаться, я тоже люблю ее - нельзя даже сравнить с нашим шнапсом.

- Если можно, мне лучше вина, я совсем не пью водки...

Это заявление немного насторожило оберста. Он сам не раз инструктировал агентов о правилах поведения и особенно подчеркивал первую заповедь разведчика - не потреблять алкогольных напитков.

- И совсем не пьешь?

- Разрешаю себе не больше одной рюмки коньяка и стакана сухого вина.

- Вино есть, а коньяк сейчас будет.- Бертгольд дал соответствующие распоряжения денщику.

- Послушай, Генрих,- спросил, словно ненароком, Бертгольд, когда ужин уже подходил в концу и щеки Гольдринга порозовели от выпитого.- Ты не помнишь дела Нечаева?

- Василия Васильевича? Бывшего начальника ГПУ в том городе, где мы жили с отцом на Дальнем Востоке?

- Да, да,- подтвердил Бертгольд.

- Прекрасно помню. Ведь я написал анонимку на него.

- Скажи, в чем суть этого дела.

- Нечаев познакомился с отцом на охоте, и потом они часто ходили вместе охотиться. Но в тысяча девятьсот тридцать седьмом году отец заметил, что Нечаев как-то подозрительно относится к нему. Боясь, что он получил материалы о нашей деятельности, отец решил его скомпрометировать. Он сочинил, а я переписал анонимку и отправил в высшие органы ГПУ. В ней мы обвиняли Нечаева в том, что он ходит в тайгу не на охоту, а для встреч с японским шпионом, который действует в этом районе и передает ему секретные информации. Анонимке поверили, Нечаева арестовали, о дальнейшей его судьбе отец не мог ничего узнать.

- Вот и не верь в наследственность! Ведь у тебя чисто отцовская память. А для нас, разведчиков, хорошая память - первое оружие. Ты мне говорил, что помогал отцу расшифровывать наши приказы и зашифровывать сведения. Вчера мне пришлось просматривать свои архивы, и я случайно нашел там интересную бумажку. Вот она. Не напоминает она тебе чего-нибудь?

Бертгольд протянул Генриху небольшой, уже пожелтевший листочек, на котором были написаны лишь три ряда цифр в разных комбинациях по четыре.

Пока Генрих внимательно разглядывал цифры, Бертгольд равнодушно курил, время от времени поглядывая на сосредоточенное лицо гостя. Оберст был уверен, что задание трудное, его мог выполнить лишь тот, кто годами имел дело с этим шифром.

Молчание затянулось. И Бертгольд уже начал жалеть, что прибег к такому сложному способу проверки. Ведь действительно надо быть старым опытным агентом разведки, а не юным помощником разведчика, чтобы держать в голове ключ кода, примененного четыре - пять лет назад, да и то всего несколько раз.

Наконец Генрих поднял голову.

- Так вот где эта бумажка,- сказал он, грустно улыбаясь.- А отец так ждал ее, столько нервничал. Он тогда вынужден был принять самостоятельное решение и действовать по своему усмотрению. И только после того как все уже было сделано, вы прислали ему коротенькое сообщение с благодарностью, ведь это же инструкция по проведению операции "Таубе"! После того как отец сообщил, что русские строят в тайге номерной завод, вы ответили: "Начало строительства надо задержать всеми способами". Обещали дать конкретнее задание, но мы его не дождались. Тогда отец сам, через агента "Б-49", провел операцию "Таубе". Он сжег бараки, и рабочие разбежались... И вот теперь, через полдесятка лет, я держу в руках: инструкцию, которую мы ждали с таким нетерпением.- Генрих печально покачал головой и задумался.

- Прости меня, что я заставил тебя вспоминать о тяжелом, но имей в виду - мы, разведчики, должны обладать железным сердцем и стальными нервами.

Еще долго расспрашивал Бертгольд Генриха о работе на Востоке, интересовался фамилиями, датами, фактами. Генрих охотно отвечал и сам, казалось, увлекся воспоминаниями.

Коккенмюллер сменил уже пятую ленту на магнитофоне, тайно установленном в смежной комнате, а Бертгольд все расспрашивал.

Когда Генрих поздно вечером ушел к себе, Бертгольд еще долго не ложился, сверяя записи на ленте с документами, присланными из Берлина. Отчет Зигфрида фон Гольдринга за 1937 год целиком подтверждал то, что говорил Генрих фон Гольдринг осенью 1941 года.

Итак, Бертгольд не ошибся, усыновив наследника своего друга.

ПЕРВЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ, ПЕРВЫЕ ПОРУЧЕНИЯ

Генрих фон Гольдринг вскочил с постели, словно его подбросило пружиной. Уже несколько недель, как он перешел линию фронта и все никак не может привыкнуть к новой обстановке, к мысли, что все осталось позади. Правда, все сложилось для него хорошо, даже слишком хорошо. А может быть, именно в этом и таится опасность? Человек, когда все идет гладко, ослабляет внимание, теряет ежеминутный контроль над своими словами и действиями. Не повредит ли ему, например, чрезмерная благосклонность оберста Бертгольда? То, что он стал вводить Генриха в курс дела еще до присвоения ему офицерского звания? Конечно, оберст заручился поддержкой командира корпуса генераллейтенанта Иордана. Генерал очень заинтересовался историей молодого барона фон Гольдринга и сам хлопотал перед ставкой главного командования о присвоении Генриху звания офицера. Генерал Иордан прав, утверждая, что советские офицерские школы дают не меньше знаний, чем немецкие. Вероятно, согласовано с генералом и то, что Генрих остается при штабе и будет работать именно в отделе 1-Ц, под непосредственным руководством Бертгольда. Нет, с этой стороны нечего ждать невриятностей. Откуда же в таком случае это чувство тревоги и подсознательного недовольства собой? Генрих перебирает в памяти все события последних дней. Да, он допустил ошибку - взялся за изучение работы отдела, вместо того чтобы завязать дружеские взаимоотношения со всеми офицерами штаба. Вполне понятно, что ему завидуют, что на него глядят косо, даже несколько настороженно...

Часы показывали восемь утра, а в комнате было еще совсем темно; за окном, как завеса, серела густая сетка дождя. Закурив, Генрих снова лег в постель. Следовало до мелочей, до малейших подробностей возобновить в памяти вчерашний день. Так он делает каждое утро. Это стало у него такой же привычкой, как утреннее умывание.

А минувший день особенно значителен: вчера Генриху присвоено звание лейтенанта немецкой армии, и по этому случаю он по совету Бертгольда устроил вечеринку для офицеров отдела 1-Ц...

Генрих вспомнил, с каким небрежным превосходством здоровались с ним офицеры, когда он как хозяин встречал их в дверях офицерской столовой.

Но как изменилось поведение гостей после тоста Бертгольда! Бертгольд и в самом деле провозгласил чудесный тост, скорее произнес маленькую вступительную речь. Генрих даже не ожидал от оберста такого красноречия. Тактично намекнув на заслуги молодого барона перед отечеством, Бертгольд остановился на семейных традициях рода фон Гольдрингов, который дал фатерланду столько мужественных борцов и завоевателей. Несколько слов оберст посвятил самоотверженности, своего друга, Зигфрида фон Гольдринга, и подчеркнул, что он почитает для себя великой честью заменить молодому барону отца. Это последнее сообщение произвело огромное впечатление на офицеров штаба. Все высоко подняли бокалы, встали и выпили за светлую память Зигфрида фон Гольдринга, затем провозгласили тост в честь оберста Бертгольда и Генриха. Атмосфера вечера сразу изменилась. В отношении офицеров к Гольдрингу не было уже ни холодной замкнутости, ни подчеркнутого превосходства. А когда оберст, словно ненароком, обронил, что Зигфрид фон Гольдринг оставил сыну не только славное имя, но и свыше двух миллионов марок, в глазах присутствующих Генрих прочитал откровенное, неприкрытое подобострастие.

За Генриха много пили. Каждый из присутствующих считал своим долгом подойти к новому коллеге и предложить дружбу.

К концу вечеринки все офицеры были уже навеселе. Как всегда в таких случаях, общий разговор прервался, присутствующие разбились на группы, и в каждой группе веселились по-своему: одни пели, другие рассказывали анекдоты, третьи о чем-то горячо спорили, четвертые просто не переставая пили, соревнуясь в провозглашении бессмысленных, непристойных тостов. Генрих переходил от группы к группе, к каждой на несколько минут подсаживался, словом, вел себя как гостеприимный хозяин. Случайно ему довелось подслушать разговор двух офицеров, майора Шульца и гауптмана Кубиса.

- Везет нашему оберсту,- с завистью говорил Шульц,- смотрите, как тщится усыновить этого молодого барончика! Бьюсь об заклад, что он окрутит его со своей дочкой и приплюсует его два миллиона к своим двум хлебным заводам. И плевать ему тогда на все, даже на карьеру, не то, что нам с тобою, Кубис!

- Жалеешь, что у тебя нет дочки, Шульц?- засмеялся Кубис. - Э, плевать на все! На дочку, на два миллиона, на карьеру! Я голым пришел в этот мир и голым уйду из него. Давай лучше выпьем! За то, чтобы скорее закончилась эта война и мы с тобою получили какие-нибудь административные посты в России, тогда, возможно, и мы обеспечим себе безбедное будущее... Только если дела будут обстоять так, как после этой операции "Железный кулак"...

Генрих насторожился, но узнать о результатах операции "Железный кулак" ему не удалось - к собеседникам подошел оберст Бертгольд, и они замолчали.

Не вовремя, совсем не вовремя принесло этого оберста! впрочем, в отделе уже, конечно, есть сообщение о результатах операции.

Об операции "Железный кулак" Генрих узнал случайно, хотя совсем не хотел этого, чтобы не вызвать подозрений

За несколько дней до присвоения Гольдрингу звания лейтенанта гитлеровской армии его вызвал к себе Бертгольд. Это произошло поздней ночью, и Генрих должен был признаться самому себе, что это сильно встревожило его. Он одевался нарочито медленно, стараясь собраться с мыслями. Неужели у начальника отдела 1-Ц остались еще сомнения? А может, не остались, а возникли в силу какихлибо новых обстоятельств? Но каких? Уж лучше, если б оберст сразу проявил недоверие. Тогда Генрих мог бы отстаивать свои интересы, доказывать, что он рассказал правду при первой встрече с Бертгольдом, настаивать на скорейшем восстановлении в законных правах, и все сразу стало бы на место. Так или этак. Пан или пропал. А теперь вот вскакивай среди ночи и терзай мозг тяжелыми мыслями.

Коккенмюллер, как обычно, когда его шеф работал поздно, был на своем месте и тоже копался в бумагах.

- Герр оберст вызывал меня?- спросил Генрих в меру взволнованно и удивленно, как и полагается человеку, которого неожиданно подняли с постели. По лицу Коккенмюллера или по тону его ответа Гольдринг надеялся догадаться о характере разговора с Бертгольдом.

Но адъютант оберста был, как всегда, холоден и замкнут.

- К сожалению, какое-то срочное дело.- Адъютант поднялся и повернул ключ в автоматическом замке.

Бертгольд стоял, облокотившись на стол, и рассматривал большую карту. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять - оберст изучает план какой-то операции.

- Одну минуточку,- бросил он, не поднимая головы.

- Простите, я, кажется, немного опоздал. Разрешите подождать у Коккенмюллера.

- Ты пришел даже немного раньше, чем нужно. Но я сейчас освобожусь. Можешь подождать здесь. Кстати, взгляни на эту вещичку, которую мне доставили вчера вечером.- Бертгольд указал в глубь кабинета.

Только теперь Генрих заметил, что на кресле, стоявшем в правом углу, поблескивала золотом и драгоценными камнями большая церковная чаша. Медленно подойдя к креслу, он осторожно взял ее в руки и стал внимательно рассматривать.

- Нравится?- коротко спросил Бертголъд, сворачивая карту.

- Настоящее произведение искусства! Я уже не говорю о стоимости этой, как вы говорите, вещички. Ведь это вещь музейная. И ей нет цены. Это новое приобретение делает честь вашему вкусу коллекционера старины.

Оберст довольно улыбнулся, но ничего не ответил. Заложив руки за спину, он заходил по комнате, ступая тяжело и размеренно, как шагают люди, отягощенные заботами. Генрих внимательно наблюдал за выражением его лица, которое, чем дальше, тем больше хмурилось, и беспокойство Генриха тоже возрастало. Ведь не для того же, чтобы похвастаться этой чашей, вызвал его среди ночи Бертгольд!

Да, не о пополнении своей коллекции думал сейчас и начальник отдела 1-Ц, а о своих далеко идущих планах, связанных с Гольдрингом. Через несколько дней должен прийти приказ о присвоении Генриху офицерского звания. Итак, он будет восстановлен в правах гражданина вермахта, в правах единственного и законного наследника Зигфрида фон Гольдринга. Без его, Бертгольда, помощи это дело не решилось бы так быстро и сравнительно легко. Козырь, главный козырь в его игре!

А если он в чем-нибудь ошибся? Загипнотизированный двумя миллионами марок, оттолкнулся от неправильной предпосылки и пришел к ошибочному выводу? Тогда крах, полный крах! Нет, этого не может быть, проверка проведена тщательно. А магнитофонная лента все зафиксировала. Жаль, что в деле Зигфрида фон Гольдринга не сохранилось дактилоскопических отпечатков пальцев Генриха. Ведь по правилам разведки отпечатки берут не только у самого разведчика, а и у членов его семьи, если она выезжает с ним вместе. Очевидно, кто-то прозевал или просто потерял их. Халатность, граничащая с преступлением! Бертгольд так и сообщил вчера в Берлин. Теперь, вместо неоспоримого документа, он должен удовлетвориться еще одной психологической атакой. Правда, у Генриха прекрасная память. Но юноша в конце концов не может помнить всего, что было с ним в детстве. Надо уверить его, что отпечатки пальцев сохраняются в архиве. Интересно, как он поведет себя? Этот ночной вызов, конечно, насторожит Генриха, и ему не так легко будет овладеть собой, если у него есть основания бояться дактилоскопических отпечатков...

- Ты, конечно, удивлен, что я вызвал тебя ночью?спросил Бертгольд, неожиданно остановившись перед Генрихом.

- Не только удивлен, а и немного взволнован. Что случилось?

- О, ничего серьезного, обычная формальность. Не совсем приятная, но необходимая для окончательного оформления твоих документов.

- Мне так надоела двойственность моего положения, что я с радостью пойду навстречу самой большой неприятности.

- Понимаю твое самочувствие и твое нетерпение. А поэтому давай быстрее избавимся от хлопот... Ты имеешь представление о дактилоскопии? Может быть, даже помнишь, как перед отъездом из Германии...

- Вы хотите сказать, что перед отъездом у меня взяли дактилоскопические отпечатки? Погодите, я постараюсь вспомнить...

Генрих озабоченно потер лоб рукой.

- Нет, не помню!

- Выходит, что и твоя исключительная память иногда изменяет тебе?

- О, память ребенка фиксирует лишь то, что его заинтересовало. Возможно, эта процедура не привлекла моего внимания, и я считал ее просто игрой. Если, конечно, это произошло и кого-нибудь действительно могли интересовать отпечатки пальцев маленького мальчика.

- Это интересовало не кого-либо, а органы разведки. К счастью, отпечатки сохранились.

- Теперь, наконец, я понял, о какой формальности вы говорите.

Генрих брезгливо поморщился и с отвращением передернул плечами.

- Воспринимай это и сейчас как игру. Ибо эта формальность больше всего похожа на игру. И поверь, мне самому очень неприятно, очень обидно... Эту миссию я взял на себя, чтобы обойтись без лишних свидетелей.

- Боже, какое счастье, что судьба свела меня с вами, герр оберст!

Подойдя к столу, Бертгольд вынул из ящика металлическую пластинку, поблескивавшую свежей типографской краской, и маленький кусочек бумаги.

- А теперь, мальчик, подойди сюда и дай мне правую руку. Вытяни большой палец, прижми его к ладони. Вот так...

Ловким движением Бертгольд ребром поставил палец Генриха на пластинку, потом, легонько нажав, повернул его. Теперь с внутренней стороны изгиб большого пальца был ровно окрашен. Тогда Бертгольд прижал его к куску бумаги. На гладкой белой поверхности появился четкий рисунок.

Когда отпечатки были сняты со всех пальцев, оберст с облегчением вздохнул: Генрих выдержал испытание, и он, Вильгельм Бертгольд не ошибся!

Доволен остался и Генрих. На протяжении всей операции ни один из его длинных тонких пальцев даже не дрогнул.

- Разрешите идти?- спросил он оберста, который снова разворачивал карту.

- Да,- Бертгольд вздохнул.- А мне придется еще немало поработать, чтобы кулак, в который мы зажмем врага, действительно оказался железным, как пышно назвали эту операцию в штабе.

Даже не взглянув на карту, Генрих выразил сожаление, что оберст так перегружает себя, и, поклонившись, вышел.

Генрих быстро оделся, и когда в комнату вошел его денщик, был уже готов.

- Подавать завтрак, господин лейтенант?

- Только чашку кофе и бутерброд.

Денщик укоризненно покачал головой, но, встретив холодный взгляд Генриха, молча принялся приготовлять завтрак.

Худощавый, рыжий Эрвин Бреннер, присланный в распоряжение нового сотрудника Коккенмюллером, не понравился Генриху. Особенно неприятное впечатление производили его маленькие желтоватые, как у кошки, глаза, которые всегда, уклоняясь от прямого взгляда, шарили по комнате.

"Надо будет заменить его",- подумал Генрих.

Наскоро проглотив кофе, Генрих пошел в штаб. Как офицер по особым поручениям, он состоял в личном распоряжении оберста и каждое утро должен был являться к своему шефу, чтобы получить то или иное задание. До сих пор Бертгольд не перегружал своего протеже работой его мелкие поручения можно было выполнять, не выходя из штаба. Но накануне перед вечеринкой оберст предупредил, чго хочет дать Генриху задание более сложное и ответственное.

Бертгольд уже сидел у себя в кабинете, и Генрих сразу заметил, что шеф чем-то взволнован.

- Очень хорошо, что ты пришел! Я уже собирался посылать за тобой.

Генрих взглянул на часы.

- Сейчас ровно девять, господин оберст, так что я не опоздал ни на минуту. А вот вы начали сегодня свой день слишком рано.

- И, добавь, не совсем приятно!- хмуро буркнул оберст.

- Какие-нибудь неутешительные известия с фронта?озабоченно спросил Генрих.

Бертгольд, не отвечая, прошелся по комнате, затем остановился против Генриха и внимательно заглянул ему в глаза.

- Скажи, тебе был известен план операции, которую мы назвали "Железный кулак"?

- Я слышал от вас самого, что такая операция должна была состояться, но считал, что я не вправе ею интересоваться, поскольку я еще не был официально зачислен в штаб и даже не стал еще офицером нашей армии... О, не квалифицируйте это, как отсутствие живой заинтересованности в делах нашего штаба. Просто я считаю, что в каждой работе есть известная грань, которую не следует переступать подчиненному. Без ощущения этой грани не может быть настоящей дисциплины, и я, как вы знаете, помогая отцу в разведывательной работе, с детства приучился к этому.

Оберст с облегчением вздохнул:

- Я так и знал!

- Но, ради бога, в чем дело? Неужели я стал причиной тех неприятностей, которые так взволновали вас сегодня?

- Только косвенно.- Оберст взял Генриха под локоть и прошелся с ним по кабинету.- Видишь ли, мой мальчик, есть люди и, к сожалению, среди офицеров моего штаба, которые в успехе другого всегда видят посягательство на свое собственное благосостояние, на свою карьеру, на свое положение в обществе, даже на свой успех у женщин. Таких людей постоянно грызет зависть, и когда они могут сделать ближнему какую-нибудь неприятность, они ее делают. Им кажется, что тогда им прибавится счастья, славы, денег.

- Все это так, но при чем здесь я?

- Неужели ты не понимаешь, что тебе завидуют? Хотят повредить!

- Теперь я уже абсолютно ничего не понимаю, герр оберст, кто мне завидует и кто мне может повредить? Я здесь всего несколько недель, никому ничего плохого не сделал и не имел намерений сделать, никого, кажется, пусть даже невольно, не обидел. И при чем здесь, наконец, операция "Железный кулак"? Герр оберст, я очень прошу объяснить мне все.

- Успокойся! Конечно, я тебе все объясню, и, поверь мне, вся эта история не стоит того, чтобы ты волновался Но сперва скажи мне: какие у тебя взаимоотношения с майором Шульцем!

- С майором Шульцем? - удивился Генрих.- Это такой высокий, тучный, со втянутыми внутрь губами?

- Портрет очень похож!

- Впервые я разговаривал с ним вчера, на вечеринке, причем весь разговор состоял из нескольких слов благодарности в ответ на его тост. До этого мы только здоровались при встрече. Так что ни о каких взаимоотношениях, хороших или плохих, не может быть и речи.

Оберст в задумчивости пощипал свои коротко подстриженные усы и, коснувшись руки Генриха, глазами попросил его следовать за ним. Подойдя к стене, Бертгольд отодвинул занавес, закрывавший большую военную карту стратегических действий.

- Дело в том,- сказал с ударением Бертгольд,- что вчера в четыре часа утра началась вот эта самая операция, которую штаб назвал "Железный кулак". Чтобы ты понял суть дела, объясню наглядно.- Бертгольд взял в руку указку.Вот на этом участке наши две дивизии, поддерживаемые двумя танковыми бригадами, вчера начали наступление. Два моторизованных полка были расположены вот здесь как резерв наступающей ударной группы. Было условлено, что на участке к югу от нас дивизия соседней группы войск под командованием генерала Корндорфа на шесть часов раньше начнет наступление с целью отвлечь внимание и оттянуть силы противника. Тем более что силы эти, как нам стало известно, невелики, к тому же измотаны предыдущими боями. Наш участок фронта русские до сих пор считали второстепенным - в этой местности не хватает дорог, и вся она очень заболочена. Мы знали, что советское командование не рассчитывало на возможность нашего наступления именно здесь. Об этом свидетельствовали данные и оперативной и агентурной разведки. Названные дивизии и танковые бригады должны были внезапным ударом прорвать фронт советских войск в этом месте, окружить их и открыть путь на Калинин. Весь расчет нашего командования был построен на внезапности, неожиданности. Подготовка проводилась скрытно и быстро. О плане операции знали только несколько человек, в том числе и я. Карты с планом операции находились в штабе корпуса, у командира ударной группы и у меня.

Генрих с интересом следил за указкой.

- Вчера,- продолжал оберст,- наши части ударной группы за несколько часов до наступления сосредоточились в этом районе. Учти, что в этой лощине расположить две дивизии и танковые бригады было очень трудно. Скученность создалась невозможная, но наше командование пошло на это. И вдруг события обернулись совсем не так, как мы предполагали: за два часа до начала наступления русские открывают по этому участку неслыханной силы артиллерийский огонь, использовав даже реактивную артиллерию, которой у них до сих пор здесь не было. На протяжении каких-нибудь пятнадцати минут врагу удалось буквально разметать наши сосредоточенные для прорыва части, а когда артиллерийский огонь стих, русские бросили на этот участок несколько десятков самолетов штурмовой авиации. И авиация докончила дело. Не успели скрыться самолеты, как перед остатками наших разгромленных частей появились русские танки и мотопехота, которые буквально стерли с лица земли тех, что остались в живых после двух предыдущих ударов - артиллерии и авиации. К счастью, русские не воспользовались своей победой, а вернулись на прежние позиции. Дивизия Корндорфа также очутилась в чрезвычайно трудном положении, ибо русские, покончив с ударной группой, все свои резервы бросили на нее. Ее, вернее то, что от нее осталось, спас резерв главного командования.

Оберст отошел от карты и сел в кресло.

- Когда мы вчера пили за присвоение тебе офицерского звания, русские уже доканчивали дело. Ты, возможно, заметил, что несколько офицеров, в том числе и я, были вызваны прямо с вечеринки в штаб.

- Заметил, но думал, что вы просто вышли отдохнуть.

- О, если бы это было так!

- Я вполне разделяю, герр оберст, ваше сожаление. Но какое отношение имеет этот "Железный кулак" ко мне?нетерпеливо спросил Генрих.

Оберст ответил не сразу. Он вынул платок, долго и тщательно вытирал им лицо, словно хотел продлить паузу, чтббы лучше обдумать свои слова.

- Видишь ли,- начал он осторожно,- русские не могли планировать свое наступление на этом участке, иначе их войска не вернулись бы на исходные позиции, а продвигались бы дальше. Само собою напрашивается вывод, что артиллерию, авиацию и мотопехоту они сосредоточили, узнав о наших планах. Очевидно, кроме тех трех карт, о которых я тебе говорил, существовала и четвертая... у советского командования.

- Итак,- резко прервал Генрих,- майор Шульц высказал подозрение, что эту четвертую карту передал русским я? Да?

Генрих с такой силой сжал руками спинку стула, что она затрещала.

- Помилуй бог, он лишь попытался намекнуть...

- Я убью его!- в ярости воскликнул Генрих.

Его лицо побледнело, губы сжались так, что их совсем не стало видно, глаза налились кровью, а рука порывисто легла на кобуру офицерского маузера. Не помня себя, он бросился к двери и, возможно, выбежал бы, если бы оберст силой не задержал его на пороге.

- Стой!- грозно крикнул Бертгольд.- Ты забываешь, что ты в армии!

Он силой вырвал из рук Генриха маузер, сам вложил его в кобуру и застегнул ее.

- Успокойся! Намек Шульца, говорю тебе, не произвел ни малейшего впечатления. Все восприняли его, как глупую выходку, и начальник штаба генерал-майор Даниель сделал ему замечание. О себе я уже не говорю. Шульц здесь же, на совещании, в присутствии всех вынужден был выкручиваться и просить у меня извинения.

Генрих опустился в кресло, подпер голову руками и угрюмо уставился в пол.

- Так-то лучше! Посиди немного и обо всем спокойно подумай,- уговаривал оберст.- Да что ты хочешь? В свои двадцать два года ты уже имеешь заслуги вдред отечеством, лейтенант, владелец солидного капитала, тогда как Шульц не может даже приобрести себе приличного парадного мундира. Его жадность к деньгам всем известна. Как же ему не завидовать тебе, молодому и богатому человеку, перед которым открыта такая блестящая карьера! Не обращай на это внимания. Я рассказал тебе всю историю с единственной целью, чтобы ты знал: система сплетен и доносов у нас расцвела вовсю. Тебе завидуют и будут завидовать, где бы ты ни был и что бы ты ни делал.

- Но с этим Шульцем я поговорю!- угрожающе отозвался Генрих.

- Запрещаю как начальник и не советую как человек, который хочет заменить тебе отца. Ты можешь его игнорировать, но разговаривать об этом не следует. Сделай вид, что ты ничего не знаешь. Ты обещаешь?

- Но...

- Никаких "но". Дай мне слово офицера, что не подашь виду ни единым намеком.

Генрих промолчал.

- Даешь слово?

- Герр оберст...

- Я требую от тебя слова офицера. Повторяю: я не только друг твоего отца, но и твой начальник.

- Хорошо,- хмуро проговорил Генрих.- Даю слово офицера не заводить об этом разговора. Но оставляю за собой право при случае отблагодарить Шульца.

- Ну вот и договорились! А теперь, когда мы с тобой поняли друг друга, давай потолкуем о другом.

- Вы вчера упоминали о каком-то задании?- напомнил Генрих.

- Именно об этом я и хочу сейчас с тобой поговорить. Слушай внимательно, дело идет о новой операции, точнее о подготовке к ней. Она будет несколько меньшего масштаба, чем неудачный "Железный кулак", но у нее свои особенности и трудности, так как это связано с ликвидацией большого партизанского отряда.

- Только и всего!- в голосе Генриха прозвучало разочарование.

- Только и всего...- насмешливо повторил за ним оберст и вдруг вскипел: - Ты здесь недавно и еще не ощущаешь, с каким напряжением мы все ходим по этой богом проклятой земле. На фронте легче. Ты знаешь, что противник впереди. А здесь можно ждать его каждую минуту: проходя по улице, сидя в кабинете, лежа в постели...

- Не понимаю!- презрительно улыбнулся Генрих.Неужели немецкая армия, армия, победоносно прошедшая по всей Европе, не в силах ликвидировать партизанские банды в тылу?

Бертгольд саркастически рассмеялся.

- Ты видел когда-нибудь пожар?- вдруг спросил он,

- Конечно, приходилось.

- Так вот, когда горит дом, даже не дом, а целый квартал, село - с пожаром бороться можно. Приезжают пожарные команды, окружают объект, локализуют огонь и пожар гасят. Но когда запылает степь, когда горит колоссальный массив леса - пожарным командам делать нечего. Такой пожар уже не погасить, пока он не сожжет все дотла! А партизанское движение - это пожар в степи... Нет, лучше сказать в сухом лесу. И здесь обычными мерами не обойдешься. Здесь необходимы меры экстраординарные, такие, как вот эта специально подготовленная операция, обдуманная до мельчайших деталей! А ты улыбаешься!

- Прошу простить и сделать скидку на мою неопытность...

- Чтобы ты осознал всю ответственность возложенного на тебя задания, я коротко обрисую тебе обстановку и сжато познакомлю с мерами, которые мы думаем принять. К юговостоку от села Марьяновки базируется большой партизанский отряд русских. Поскольку это в тылу нашего корпуса, то ликвидировать этот отряд - наша прямая обязанность. И сейчас наиболее удобное для этого время - мы отводим для переформирования в район Марьяновки остатки сорок четвертой и двенадцатой дивизий, разгромленных во время неудачной операции "Железный кулак". Эти части нам разрешено использовать для ликвидации партизан, но их будет недостаточно. О численности партизанского отряда у нас очень противоречивые данные, но несомненно одно: отряд достаточно велик, хорошо, вооружен, поддерживает постоянную связь с советским командованием. Все это обязывает нас подготовить операцию как можно лучше. Теперь перейдем к твоему участию в этой подготовке. Я уже говорил, что мы не можем рассчитывать лишь на те части, которые отведем для переформирования. Их надо всеми возможными способами усилить. И сделать это мы предполагаем за счет полиции, расположенной в отдельных селах. Мобилизовав всех полицейских, мы сможем организовать два батальона, которые тоже бросим на ликвидацию партизанского отряда.

- Наконец я смогу увидеть собственными глазами хоть одного партизана!

- Смотри, чтобы партизаны не увидели тебя раньше, чем ты их! Помни, что стреляют они очень метко и дерутся до последнего. Впрочем, надеюсь, что все обойдется хорошо. В твоем распоряжении будет легковая машина и один бронетранспортер с пятнадцатью солдатами и двумя пулеметами.

Генрих пожал плечами, но возражать не решился.

- А теперь твое задание: тебе предстоит объехать места, где расположен весь этот сброд, именуемый полицией. Выявить его боеспособность. По приезде подашь мне об этом письменный рапорт, точно указав количество людей, вооружения и прочее. Сведения следует собрать самые точные, чтобы знать, с какими силами мы можем начать операцию, условно названную "Зеленой прогулкой". Понятно?

- Так точно!.. Разрешите один вопрос, герр оберст?

- Прошу.

- Вы назвали полицию сбродом, следовательно, вы о ней не очень высокого мнения?

- Не высокого? Слабо сказано, мой мальчик!

- В таком случае зачем же ее вооружать, организовывать?

Бертгольд невесело улыбнулся.

- У нас недостаточно сил, чтобы держать во всех населенных пунктах свои гарнизоны. Это раз. Второе, и главное, состоит в том, что завербованные в полицию не могут не стать злейшими врагами партизан. Они вынуждены бороться с ними хотя бы для того, чтобы спасти себе жизнь. К сожалению, полиция рекрутируется по большей части из темных людишек и дезертиров русской армии. А дезертир прежде всего трус и трусом останется, какой бы мундир он ни надел.

- Когда я могу приступить к выполнению?

- Через час к отъезду все будет готово. Сегодня и завтра ты проведешь инспектирование, а послезавтра, в десять утра, подашь рапорт - "Зеленая прогулка" может быть назначена внезапно. Части будут подняты по тревоге. Кстати, следует проверить готовность полиции собраться по тревоге. Это особенно касается полицейских отрядов в районе села Подгорного, которым ты отдашь распоряжение блокировать лес на участке от Подгорного до Иванкова. Конечно, о предстоящей операции никто не должен не только знать, но даже догадываться. Ясно?

- Вполне. Разрешите идти?

- Иди и постарайся как следует отдохнуть... Постой-ка, чуть не забыл. Сегодня я получил письмо из дому, здесь есть строки, касающиеся тебя. Вот здесь.

Бертгольд отчеркнул в письме ногтем нужное место, подвернул верх листка и протянул его Генриху. Тот пробежал глазами отчеркнутые строки, поднял растроганный взгляд на оберста и снова, уже не торопясь, перечитал написанное.

- Я сейчас же, сию же минуту напишу фрау Эльзе!воскликнул он взволнованно, возвращая письмо.- Теперь я считаю, что имею право это сделать.

- Что же, это делает честь твоему сердцу. Я как раз отправляю письмо и, если хочешь, припиши несколько строк. Можешь располагаться здесь, в моем кабинете.

Письмо Генриха, однако, не уложилось в несколько строк.

"Многоуважаемая фрау Бертгольд!- писал он.- Только что благодаря господину Бертгольду я пережил счастливейвые минуты: он дал мне прочитать то место в письме, где вы пишете обо мне. С безграничным волнением узнал я, многоуважаемая фрау Бертгольд, что вы хорошо меня помните еще с детства, и, зная, что я остался совершенно одиноким, выказали ко мне столь искреннее чувство, которое я не могу назвать иначе, как материнской любовью. Я счастлив, когда думаю, что у меня снова есть семья. Господин Бертгольд уже считает меня своим сыном, а я егоотцом. Теперь же, с вашего разрешения, я буду считать, что у меня есть и мать. Могу ли я быть уверен, что у меня есть и сестра? Несмотря на то, что я был маленьким, когда в последний раз видел вас, ваша доброта и нежность, с которой вы тогда ко мне относились, живут и будут жить в моей памяти. Хотелось бы о многом написать вам, а еще больше увидеть вас. Я счастлив от самого предчувствия этой встречи. Я буду всячески стремиться к этому и воспользуюсь малейшей возможностью приблизить встречу. Но до встречи я позволяю себе надеяться получить от вас хоть маленькое письмо. Поцелуйте за меня Лору, я чуть не написал "малютку Лору", потому что такой она сохранилась в моей памяти. Если бы она оказала мне великую милость и написала, как брату, я стал бы еще счастливее. С вашего разрешения целую вас

Ваш сын барон фон Гольдринг".

Генрих протянул написанное оберсту.

- Я прошу вас прочитать, герр оберст! Я опасаюсь, не слишком ли я смело...

Бертгольд остановил его движением руки, не отрывая глаз от письма.

- Ты написал, как почтительный и любящий сын!сказал он растроганно и, подойдя к Генриху, обнял его.

- Ну, а теперь иди. Пора отправляться в дорогу. И очень прошу, не забудь взять автомат.

Когда Генрих был уже на пороге, Бертгольд еще раз остановил его:

- Я забыл сообщить тебе одну пикантную новость: советский трибунал заочно присудил тебя к расстрелу как изменника родины. Об этом сообщил мне капитан Кубис. Он работает по линии агентурной разведки, а наша разведка слава богу, еще располагает хорошими агентами.

- Новость действительно пикантная!- Генрих рассмеялся, но вдруг оборвал смех. Лицо его стало суровм, и глаза с вызовом блеснули.

- Я могу погибнуть при любых обстоятельствах - ни за что в нашем мире ручаться нельзя. Но одно я знаю твердо: изменником родины я никогда не стану!

Щелкнув каблуками, он вышел из кабинета.

Разговор с Бертгольдом взволновал Генриха. Первые часы его работы в штабе Бертгольда не должны были вызвать ни малейшего подозрения. И вдруг на тебе. Такое обвинение! Ведь когда оберст брал у него отпечатки пальцев, он нарочно отвернулся от карты, лежавшей на столе.

"Но кто же мог передать советскому командованию план операции? Кто?"

СОБЫТИЕ В ПОДГОРНОМ

Весть о том, что в село Подгорное прибыл небольшой немецкий отряд во главе с офицером, была получена в штабе партизанского отряда как раз в тот момент, когда с Большой земли по радио передали очередное задание: всячески затруднять гитлеровцам переброску свежих сил на смену разгромленным во время последнего неудачного наступления, постараться во что бы то ни стало разведать планы немецкого командования и любой ценой раздобыть "языка".

Связной, сообщавший о прибытии отряда, утверждал, будто машины приехали из села Турнавино, где располагался штаб корпуса. Поэтому само собою напрашивалось предположение, что и лейтенант, командующий отрядом,- офицер штаба. А это как раз то, что надо, - лучший из возможных "языков". Ибо кто же может больше знать о планах немецкого командования, чем штабист?

Решено было, введя в бой две роты, окружить село Подгорное, разгромить отряд и во что бы то ни стало взять в плен офицера живым.

Связные из других сел сообщили, что вчера и к ним приезжали бронетранспортер и легковая машина и что офицер собирал и инструктировал отряды полиции. Таким образом, было очевидно, что готовится какая-то крупная операция против партизан. Захватить гитлеровского офицера было вдвойне необходимо.

Кроме двух рот, на которые возлагалась задача атаковать гитлеровцев в Подгорном, было решено выслать отряды автоматчиков, поручив им оседлать дороги, ведущие из Подгорного в Турнавино и особенно в Марьяновку, так как там стоял сильный гарнизон, состоявший не только из полицейских, но и из отряда немецких солдат. На эти группы автоматчиков возлагалась двойная задача - им следовало задержать части врага, которые, возможно, немцы вышлют из Турнавина или из Марьяновки на помощь своему отряду, и, во-вторых, не дать гитлеровцам, атакованным в Подгорном, бежать, если им удастся пробиться.

Операцию следовало начать немедленно, так как машины, о которых шла речь, как сообщали связные, задерживались в каждом селе не более полутора двух часов.

До Подгорного от партизанского лагеря было километров десять, из них лишь семь лесом, а три - по открытой местности.

Командир партизанского отряда - он решил руководить операцией сам,- как только выехали из лесу, разделил своих бойцов на две части и приказал гнать лошадей во весь дух, чтобы как можно быстрее окружить село. То, что гитлеровцы могли заметить опасность, командира не тревожило. На запад им преграждало путь большое болото, где не то что машине или всаднику, но и не всякому пешему удалось бы пройти: болото было очень топкое, и тропки, ведущие через него, мало кто знал. Стало быть, у гитлеровцев оставались два выхода: либо принять бой, что было выгодно для партизан, либо, заметив приближение врага, попытаться бежать. Оба пути, которыми они могла воспользоваться, проходили мимо болота. Один вел на северв Турнавино, второй - на юг, в Марьяновку. Партизаны для того и гнали коней, чтобы успеть перерезать эти пути отхода и уже потом, развернувшись, пойти в наступление на Подгорное.

В Подгорном Генрих задержался несколько дольше, чем в других местах. За время пути он проголодался и охотно принял приглашение начальника местной полиции Барановского пообедать у него. Тем более что районный начальник полиции вахтмейстер Вольф представил Барановского не только как надежного человека, но и как хорошего хозяина, умеющего угощать своих гостей, особенно господ офицеров. Командир отряда автоматчиков, сопровождавших Гольдринга, Вурцер, сперва, правда, не советовал лейтенанту долго задерживаться в Подгорном и настаивал на том, чтобы засветло вернуться в штаб, но, соблазненный красноречивыми рассказами Вольфа о гостеприимстве Барановского, под конец и сам был не прочь воспользоваться удобным случаем и вкусно пообедать.

Барановский, высокий, неуклюжий человек, не помнил себя от радости: у него обедает не кто иной, как сам барон! Приглашая гостей садиться, он суетился, не зная за что взяться, и его долговязая фигура казалась от этого еще более комичной. Старый немецкий мундир с белой полоской на рукаве, казалось, был сшит на юношу, а не на этого солидного, с большим животом человека. И этот живот начальник полиции никак не мог упрятать в мундир. Все средние пуговицы то и дело расстегивались - застегнутыми оставались лишь верхние и нижние, и тогда сквозь большую прореху было видно белую вышитую сорочку, вовсе не идущую к немецкому мундиру. Гольдринг не мог сдержать улыбки, при виде этого, как ему говорили, образцового полицейского.

Барановский приказал жене зажарить поросенка и вообще приготовить такой обед, "чтобы он и в Берлине вспоминал" (начальник полиции думал, что Гольдринг не понимает по-русски, и погому не стеснялся в выражениях).

После этого Барановский по приказу Вольфа составил списки тайных осведомителей. Такие списки Генрих забирал в каждом селе, в котором проводил инспекцию.

Когда списки были готовы, Генрих приказал дать сигнал к тревоге. Через три минуты, как в этом убедился Гольдринг, следя по хронометру, отряд сельской полиции села Подгорного был выстроен.

- В списке двадцать три фамилии, а в строю я вижу лишь двадцать одного,- заметил Гольдринг, который вместе с Барановским и Вольфом обходил строй.

- Я - двадцать второй, а часовой на колокольне двадцать третий!подобострастно пояснил Барановский.

Гольдринг взглянул на колокольню и, на самом дело, увидел там полицейского. Тот, приставив к глазам бинокль, всматривался вдаль.

- Вас часто навещают партизаны?- спросил Гольдринг.

- Да пока бог миловал.

И как раз в это время с колокольни раздался выстрел часового.

- Ой, батюшки! Сглазил!- воскликнул Барановский и почему-то присел, закрыв голову руками.

Когда Гольдринг в сопровождении Вольфа взбежал на колокольню, все, что делалось вокруг, можно было увидеть и без бинокля: бесчисленные всадники и подводы с партизанами во весь дух мчались к селу. Несколько всадников и тачанок с пулеметами вырвались вперед - они были уже близко. Очевидно, часовой не сразу заметил партизан, заглядевшись на выстроенных внизу полицейских.

Гольдринг посмотрел на запад и увидел большое болото, поросшее тростником. С минуту он, прищурясь, всматривался в него, словно обдумывая какой-то план. И, верно, придумал что-то, потому что быстро сбежал с колокольни и приказал Вурцеру, который уже приготовил свой отряд к бою:

- Принимайте под свое командование отряд полиции и вместе с автоматчиками пробивайтесь на север, в Турнавино. В этом направлении силы врага, мне кажется, менее значительны.

- А вы, герр лейтенант?

- Обо мне не беспокойтесь, делайте, что приказываю... А вы - за мной!приказал он Вольфу.- Нет, сперва сбегайте на квартиру Барановского и принесите мой плащ. Да живо!

Пока Вольф бегал за плащом, Гольдринг заглянул в канцелярию полиции. Лейтенант в эти тяжелые минуты был на диво спокоен. Быстро схватив папку со списками, которую Вольф оставил на столе, он вложил ее в ящик. Когда вбежал запыхавшийся вахтмейстер, Гольдринг спокойно разминал сигарету.

- Герр лейтенант, ради бога, спешите! Слышите? Уже стреляют!

- Пусть стреляют. Мы с вами в бой не вступим, а уйдем в болото. Мы во что бы то ни стало должны доставить в штаб весь собранный материал, а у нас лишь единственный выход - напрямик через болото.

Генрих, пригибаясь, побежал к болоту. Солидный сорокалетний Вольф едва поспевал за ним. Но барон, как оказалось, был не только великолепным бегуном, но и настоящим боевым другом. Видя, что Вольф отстает, он побежал медленнее и дождался своего спутника.

- Без паники, Вольф! Дышите носом. Руками, руками размахивайте! Вот так! Раз, два, три, четыре! Раз, два, три, четыре!

Вольф с благодарностью смотрел на лейтенанта. В самом деле, вскоре он мог уже бежать быстрее - советы лейтенанта пригодились.

Перестрелка в стороне села тем временем все усиливалась. К треску станковых пулеметов прибавились автоматные очереди, а вскоре и разрывы гранат.

- Скорое, скорее, Вольф! Единственное наше спасение - это скорость!подгонял задыхающегося вахтмейстера лейтенант.

Но вот и болото.

- Ступать только по моим следам! Ни шагу в сторону! приказал Гольдринг, смело входя в густой камыш. Пройдя шагов сто, лейтенант оглянулся. Вольф шатался, как пьяный. Пережитый страх буквально валил его с ног. А тут еще шагать надо было след в след за лейтенантом, через страшную трясину, откуда уже не будет возврата.

- У нас есть несколько минут, чтобы передохнуть,Гольдринг остановился и несколько раз, через нос, глубоко вдохнул воздух.

- Пробьются наши, как думаете, герр лейтенант?чуть отдышавшись, спросил Вольф.

- Боюсь за них. Силы слишком неравны! Да, вахтмейстер, а где списки осведомителей и полицейских? Папку с ними вы положили на стол в канцелярии.

Вахтмейстер побледнел как полотно.

- Я... я думал, что вы...

- Выходит, вы их забыли? Вы понимаете, что вы наделали?

- Но я думал...- едва мог вымолвить дрожащими губами вахтмейстер.

- Вы думали? Да вы знаете, что будет, если списки попадут в руки партизан? Вы представляете, что вам придется отвечать за это перед самим оберстом?

- Герр лейтенант! Помилосердствуйте! Не губите! Да разве я мог думать в такое время о каких-то списках? Умоляю вас, скажем, что они были у Вурцера!

Издали донеслись крики и отчаянные вопли. Пулеметные очереди смолкли, слышались лишь одинокие выстрелы.

- Скверно! Начался рукопашный бой. Поспешим, вахтмейстер! - бросил Гольдринг и быстрыми шагами углубился в болото.

Можно ли измерить силы человека, когда он спасается от смертельной опасности? Вольф никогда не думал, что способен целую ночь брести по колено в воде, с трудом вытаскивая ступни из топкой трясины, не смея остановиться, потому что зыбкая почва все время колеблется под тяжестью тела, и стоит только оступиться, как трясина жадно засосет. К тому же он ничего не ел со вчерашнего утра и совсем ослаб. Правда, лейтенант иногда выдергивал из чащи тростника какие-то, одному только ему известные растения, и протягивал их Вольфу, показывая, как их надо чистить, но от этой еды вахтмейстера только мутило. К тому же очень болели руки, и у лейтенанта и у вахтмейстера они были окровавлены от множества порезов об осоку. Вольф никогда и не предполагал, что путешествие по заросшему тростником болоту может быть столь опасным.

- Герр лейтенант! Долго ли мы будем блуждать?- уже под утро спросил совершенно обессиленный Вольф. Он посинел от холода и дрожал.

- Вы же сами слышали, что по болоту стреляют. Возможно, нас ищут. Мы не уйдем отсюда, пока я не буду убежден, что партизаны скрылись.

- Но мы ведь снова повернули обратно?

- Молчите, ради бога, и следуйте за мной!

Гольдринг и сам чувствовал, что силы оставляют его. Он уже едва передвигался, часто останавливался, то ли прислушиваясь к чему-то, то ли отдыхая.

Наконец Генрих остановился.

- Здесь мы будем стоять, пока не услышим рокота машин.

- Разве здесь услышишь?!- Вольф безнадежно махнул рукой.

- Мы находимся метрах в ста от дороги. Согласно приказу оберста я должен был вернуться вчера вечером. Я не прибыл вечером, не прибуду и рано утром. В штабе переполошатся, и не позднее девяти начнутся розыски. Часов в десять машины с солдатами будут здесь.

Но помощь пришла раньше. Гольдринг не учел того, что в его возвращении заинтересован не только оберст, отдел 1-Ц, а и весь штаб.

Когда, не дождавшись Гольдринга, Бертгольд часа в три ночи зашел к нему в комнату и узнал, что лейтенант вообще не возвращался, оберст поднял на ноги весь штаб. И как только забрезжил рассвет, сильный отряд мотопехоты выехал по направлению к Подгорному.

Трудно было узнать в этом измученном, измазанном грязью, с забинтованными руками молодом человеке всегда нарядного, вылощенного штабного офицера фон Гольдринга.

Барон спал весь день и всю ночь. А когда утром следующего дня он раскрыл глаза, первым, кого он увидел, был Бертгольд.

- Лежи! Лежи, отдыхай! Мне вахтмейстер доложил обо всем, что случилось. Но скоро мы с тобой забудем, что такое партизаны, и оставим эту проклятую страну!- шепотом, как великую тайну, сообщил на прощанье Бертгольд.

- То есть?

- Наш корпус переводят во Францию.

ЛОВУШКА КУБИСА

Из-за отсутствия благоустроенных домов помещение небольшой сельской больницы несло двойную нагрузку. Днем офицеры здесь обедали, и тогда и большом зале столы составлялись в виде буквы "Т". За столами, изображавшими короткую часть буквы, сидели представители высшего командования, а дальше офицеры рассаживались в порядке личной привязанности начальства и по рангам. Вечером субординации не придерживались. Тогда столы стояли в полнейшем беспорядке, сдвинутые по два, или каждый в отдельности, в зависимости от того, что за ними делали: пили коньяк или играли в карты. В это время особенно ощутимым становился запах лекарств и дезинфекционных веществ, от которого никак не могли избавиться, сколько ни скребли стены и ни мыли полы. Этот запах придавал особенно терпкий привкус и вину и спорам после выпитого.

Гауптмана Пауля Кубиса сегодня особенно раздражал этот запах. Он почему-то будил в нем воспоминания о маленьком вокзале на пограничной итальянской станции, откуда он по вызову своего дяди генерала выехал в Германию. Возможно, это воспоминание возникло потому, что на вокзале тоже пахло дезинфекцией, а от этого Пауля Кубиса немного подташнивало. И вообще он чувствовал себя тогда достаточно скверно. Еще бы, два года проучился в Риме, готовил себя к духовной карьере, и вдруг из-за этой войны такой крутой поворот. Вместо священного сана - работа в отделе агентурной разведки. Правда, Пауль не жалеет, что лишился сутаны. Военная форма ему к лицу. Черный ворот мундира так чудесно оттеняет бледность лица, и глаза от этого кажутся еще глубже. Фрейлейн Клара даже назвала их загадочными... И все же жаль тех лет, которые он проучился в Риме. Тогда еще Пауль верил в свое высшее предназначение, и множество вещей его глубоко волновало. Ему хотелось еще хотя бы раз ощутить трепет ожидания, неуверенности, страсти. Как все-таки притупились все чувства! Теперь он ощущает волнение лишь в единственном случае впервые открывая свои карты во время игры.

Пауль Кубис оглядывает комнату, ища партнеров. Пригласить разве этого барона Гольдринга? У него денег куры не клюют. И если играть расчетливо, не зарываться...

Последнее время Кубису не везет в игре. Как каждый игрок, он верит, что вот-вот наступит перелом и можно будет с лихвой вернуть все проигранное. Только бы не упустить этот счастливый момент, когда фортуна вдруг смилостивится и повернется к нему лицом. Возможно, что именно сегодня...

Пауль быстро пересекает зал и подходит к Гольдрингу, который о чем-то оживленно беседует с Коккенмюллером.

- Барон, не согласитесь ли вы быть моим партнером? Вы, конечно, играете в бридж?

Гольдринг разводит руками и с искренним огорчением говорит:

- Очень сожалею о своем невежестве. Но в этом деле я совершенный профан. Признаться, очень хотел бы научиться.

- Если не возражаешь, Пауль, я могу составить тебе партию,- предложил Коккенмюллер.

- А кого пригласим еще?

- Ну, конечно, Шульца и...- Коккенмюллер оглядывает комнату,- и... хотя бы Вернера... Вернер,- зовет он,- ты еще способен отличить туза от валета?

Вернер, мрачно тянувший коньяк у одного из столиков, лениво поднимается. Глаза у него совсем посоловели, но держится он прямо, все движения четкие, словно он совсем даже не пил.

Коккенмюллер расставляет стулья. Он сегодня очень весел и возбужден. Утром гауптман отправил хорошую посылку своим родным, и не с тряпьем, а с настоящими ценностями. Он считает, что у него сегодня счастливый день и ему должно везти.

Шульц, присаживается к столу деловито, словно он сейчас должен приступить не к карточной игре, а к какой-то очень важной, кропотливой работе.

- Вы не протестуете, если я сяду рядом с вами, чтобы немного поучиться?- спрашивает Кубиса Гольдринг.

Пауль Кубис не очень любит, когда кто-то заглядывает в карты. Это его нервирует. Но он не решается отказать барону и любезно придвигает ему стул.

Игра вначале идет вяло. Кубис помнит свое намерение не зарываться и потому играет с несвойственной ему осторожностью. К Коккенмюллеру не идет карта. Шульц, как всегда, выжидает. Лишь Вернер, которого начинает развозить после выпитого, все больше горячится. Он рискует, делает неожиданные ходы и, к удивлению всех присутствующих, раз за разом выигрывает. Пауля тоже охватывает азарт. Забыв о своем решении быть осторожным, Кубис удваивает ставку. Но карта идет никудышная. К тому же и партнер его, Коккенмюллер, делает ошибку за ошибкой. Шульц, довольный, потирает под столом руки. Они с Вернером уже в большом выигрыше. А этот Кубис словно ошалел. Объявляет мизер, хотя ясно, что он не наберет и половины взяток.

Нет, и на сей раз фортуна не поворачивается лицом к Паулю Кубису. Выигрывают, как и следовало ожидать, Шульц и Вернер. Коккенмюллер с кислой миной кладет свою часть проигрыша, 315 марок, на стол, а Паулю приходится отвести этого скрягу Шульца в угол и просить подождать до завтра. Шульц очень сухо и официально отвечает согласием подождать до двенадцати дня, поскольку у него завтра тоже есть платежи чести. Слово "чести" он произносит с таким нажимом, что Пауль Кубис понимает без скандала не обойтись, если он не заплатит проигрыш своевременно.

Чтобы скрыть от присутствующих свое дурное настроение, Пауль задерживается в зале и распивает бутылку коньяка с Гольдрингом и Вернером. Шульц, конечно, сразу скрылся, чтобы не платить за коньяк. Но Вернер ведет себя, как настоящий офицер. Он угощает всех, кто подходит к их столику. Потом Гольдринг заказывает две бутылки шампанского и они все стоя пьют прощальную. К концу вечера в голове у Пауля очень шумит, и он даже не помнит, как доплелся до своей комнаты. Собственно говоря, это хорошо, он сразу заснул и не терзался мыслью, где взять деньги, чтобы расплатиться с Шульцем.

Проснулся Пауль Кубис с тяжелой головой, подсознательно чувствуя, что его ждет какая-то неприятность. Сразу он даже не сообразил в чем дело и, лишь умывшись и сев завтракать, вспомнил: Шульц. Со всяким другим дело можно было уладить только не с этой тучной бестией. Тоже мне! Платежи "чести"! Разве он знает, что такое честь?

В штаб Кубис пришел нарочно раньше, надеясь встретить кого-нибудь и перехватить хоть часть нужной ему суммы. Но у Коккенмюллера нашлось в кармане лишь двадцать марок. Не идти же одалживать к оберсту или генералу.

Из своего кабинета Пауль попробовал позвонить двумтрем приятелям, хотя заранее знал, что денег ни у кого нет, все уже успели все пропить и проиграть. "Эх, будь что будет!" - решил, наконец, Кубис и, разложив бумаги, собрался приняться за работу.

Легкий стук в дверь заставил его вздрогнуть. "Неужели Шульц?"мелькнула мысль. Но, взглянув на часы, Пауль с облегчением вздохнул: только десять.

- Одну минутку,- громко крикнул он и, подойдя к обитой жестью двери, открыл автоматический замок.

В коридоре стоял лейтенант Гольдринг.

- Заходите, заходите, барон!- искренне обрадовался Кубис.- Как странно, именно сию минуту я подумал, что вы можете мне помочь в одном деле.

- К вашим услугам. Тем более, что и у меня к вам есть дело, скорее небольшая просьба.

Пригласив гостя сесть, гауптман опустился в кресло у письменного стола, небрежно отодвинув в сторону кипу бумаг.

Нет, ему не в чем упрекать судьбу, если она привела к нему барона Гольдринга. Во-первых, можно перехватить три - четыре сотни марок, чтобы рассчитаться с Шульцем. Как это он раньше не подумал о такой возможности? А вовторых, самый удобный случай, чтобы выполнить поручение Бертгольда. Надо оставить барона одного в комнате, не убирать со стола эти бумаги с грифом "совершенно секретно" и забыть полуоткрытым сейф. Фон Гольдринг не устоит против такого искушения, если он человек ненадежный... Тогда, стоит лишь взглянуть в окуляр перископа, вмонтированный рядом с сейфом так искусно, что ни один человек не догадается,- и барона можно поймать с поличным.

Только как все это сделать? Если бы он подготовился заранее, все можно было бы разыграть как по нотам. Поручить кому-либо из подчиненных вызвать его к телефону, извиниться перед бароном, попросить подождать. А самому тем временем... Да что об этом думать? Теперь, когда Гольдринг вошел неожиданно, надо полагаться исключительно на свою находчивость. Что-нибудь сообразить! Только вот с чего начать разговор, чтобы задержать Гольдринга, и как повернуть так, чтобы одним выстрелом убить двух зайцев: попросить денег и одновременно проверить барона?

- Так чем же я могу быть полезен?

- Видите ли,- Кубис медленно подбирал слова,- мне очень бы хотелось знать ваше мнение по ряду вопросов, связанных с моей работой. Я имею в виду агентурную разведку, которой имею честь руководить.

- Охотно отвечу на все ваши вопросы...

- Вы работали в России и, конечно, знакомы с практикой русских. Скажите, когда советская контрразведка раскрывает нашего агента и арестовывает его, есть ли у него какие-либо шансы на спасение?

- Не больше, чем у рыбы, лежащей на сковороде, попасть обратно в речку. В мирное время наш разведчик еще может рассчитывать на какие-то смягчающие обстоятельства, как-то: чистосердечное признание или еще что-либо... Но во время войны... Вы сами знаете: законы военного времени всегда суровы.

- А если наш агент, чтобы спасти себе жизнь, или за высокую награду, согласится работать на советскую разведку?

- О, такие случаи исключены!- убежденно сказал Гольдринг.- Дело, видите ли, в том, что кадры советской разведки подбираются по совершенно иным принципам, чем у нас, где обращаются к услугам платных агентов. Советская разведка, к сожалению, тем и сильна, что ее сотрудники - люди идейные, я бы даже сказал - фанатики, которые работают не ради денег.

- Да, да...- гауптман Кубис замолчал, подыскивая зацепку, чтобы перейти к вопросу, который больше всего интересовал его сейчас.

Помог ему сам Гольдринг.

- Простите, герр гауптман, что я вас прерву,- произнес он небрежно,меня просто угнетает мысль, что я немного виноват перед вами. Да, да, выслушайте меня, а потом уже протестуйте. Видите ли, вчера я напросился к вам в ученики, когда вы сели играть в бридж, и совершенно естественно отвлекал вас, нервировал тем, что всякий раз заглядывал в ваши карты... О, я всегда сам очень нервничаю, когда сажусь играть в шахматы и кто-то сидит у меня за спиной. Итак, я чувствую, что в вашем проигрыше значительная доля моей вины. Я очень прошу не обижаться и правильно понять меня. Вчера мне показалось, что у вас есть кое-какие затруднения, ну, с этим, Шульцем...

- К сожалению, вы угадали, барон, я действительно задолжал майору Шульцу триста пятьдесят марок и, если говорить честно, прямо не знаю, как выйду из этого положения.

- О, какие пустяки! Я буду просто счастлив, если вы согласитесь, чтобы я одолжил вам эту мелочь.

Гольдринг вынул из заднего кармана пачку новеньких банкнот и вопросительно взглянул на Кубиса.

- Я безмерно благодарен вам, дорогой барон, и хотя мне очень неудобно... Ведь мы с вами так мало знакомы...

- Чувство искренней симпатии часто зарождается после первой же встречи,- смеясь, поклонился Гольдринг,- верно ведь?

- Вы настоящий офицер, дорогой барон!- с облегчением воскликнул Кубис.Честное слово, я охотно воспользуюсь вашей любезностью, конечно, на очень короткий срок.

- О, можете не спешить... Здесь триста пятьдесят марок, этого хватит?

- Вполне.

Вырвав из блокнота листок, Пауль Кубис написал на нем расписку и протянул Гольдрингу; тот небрежно спрятал ее в карман.

- Совершенно излишне, но если вы так хотите...

- Я настаиваю на этом, а в знак нашего сближения мы с вами выпьем по рюмке коньяка. Согласны? Признаться, так шумит в голове после вчерашнего...

- Ну, если ради исцеления, то я не оставлю коллегу в беде,- смеясь, согласился Гольдринг.

- В таком случае прошу разрешения покинуть вас на пять минут, я лишь сбегаю к себе в комнату.

Не ожидая ответа Гольдринга, Кубис направился к двери.

- Одну минуточку,- остановил его барон.- Вы уходите, а секретные бумаги оставляете на столе? Не лучше ли спрятать их в сейф?

- Пустяки!- махнул рукою Кубис.- Вы, лейтенант, посвящены в не менее важные секреты, чем я, и к тому же я рассчитываю на вашу скромность.

Автоматический замок щелкнул. Послышались удаляющиеся шага Кубиса.

Генрих взглянул на бумаги, вынул сигарету, медленно размял ее и подошел к окну.

Когда за дверью послышались шаги, Гольдринг даже не оглянулся, словно не слышал их.

- Простите, обещал вернуться через пять минут, а вернулся через семь!Кубис подошел к сейфу, плотно закрыл его и только после этого вынул из одного кармана бутылку, а из другого две пластмассовые рюмки и начал разливать коньяк.

- За проигрыш, обернувшийся ко мне выигрышем!провозгласил гауптман.

- В таком случае и за мой выигрыш! - в тон Кубису произнес Гольдринг, поднимая рюмку.

"Прошел еще одну проверку!"- промелькнула у Генриха радостная мысль.

АЛЬБОМ МАЙОРА ЩУЛЬЦА

Впервые за много дней солнце прорвалось сквозь тучи и залило лучами землю. Воспользовавшись перерывом, офицеры в одних мундирах высыпали во двор штаба. Одни, щурясь от солнечного света, грелись на крыльце, другие небольшими группами прохаживались по двору, о чем-то разговаривая. Немало народа собралось и у блиндажей, расположенных вдоль дороги, напротив входа в штаб. В блиндажах офицеры обычно прятались во время налетов авиации. Но сейчас здесь происходило своеобразное соревнование в стрельбе между лучшими стрелками штаба Шульцем и Коккенмюллером.

По условиям соревнования стрелок должен отбить горлышко бутылки, поставленной в тридцати метрах от стреляющего на земляном настиле блиндажа. В случае меткого попадания он получал от партнера две бутылки коньяку или их стоимость. Если пуля попадет не в горлышко, а просто в бутылку, стрелявший должен уплатить партнеру одну бутылку коньяка, а если пуля совсем не попадет в мишень двойной штраф - две бутылки коньяка.

Первым стрелял Коккенмюллер. Взяв из рук ефрейтора большой пистолет, гауптман внимательно осмотрел его, подошел к нарисованной на земле черте, встал вполоборота к мишени и старательно прицелился. Выстрел! Столбик пыли поднялся справа, чуть повыше бутылки. Коккенмюллер прикусил губу и снова прицелился. На этот раз пуля попала в середину бутылки и разбила ее. Третья пуля тоже лишь разбила бутылку.

- Штраф! Четыре бутылки! Выигрыш - ни одной! смеясь воскликнул офицер, исполнявший роль арбитра.

- Я отыграюсь на следующем туре,- спокойно бросил Коккенмюллер,- теперь я знаю, как целиться.

- Полезное занятие для офицеров штаба,- послышалось сбоку. Все оглянулись. Начальник штаба генералмайор Даниель и оберст Бертгольд подошли к собравшимся.

Майор Шульц объяснил условия соревнования.

- А ты, Генрих, не принимаешь участия?- спросил Бертгольд, заметив среди присутствующих Гольдринга.

- К сожалению, когда я подошел, соревнования уже начались.

- О, пожалуйста, герр лейтенант, это лишь начало первого тура. К тому же я люблю крупные выигрыши,- попробовал пошутить Щульц.

- А вы уверены, что выиграете?- прищурившись спросил Генрих.

Майор Шульц самодовольно улыбнулся и вместо ответа протянул Генриху пистолет.

- Нет, теперь ваша очередь, я буду стрелять после вас.

Почти не целясь, майор Шульц выстрелил трижды. Одна бутылка была разбита, у второй срезано горлышко, третья пуля прошла рядом с бутылкой, не задев ее.

- Не дурно,- похвалил генерал Даниель.

- Вам стрелять, барон,- пригласил Шульц.

Гольдринг вынул из кобуры офицерский вальтер и встал в позицию.

- Вы хотите стрелять из этой хлопушки?- удивился Коккенмюллер.

- А разве правила запрещают это?

- Нет, но я держу пари, что из этого вальтера и за десять шагов не попасть в горлышко бутылки,- настаивал Коккенмюллер. Несколько офицеров поддержали его.

- Вы ставите себя в худшие условия, чем остальные участники соревнования,- бросил и генерал Даниель.

- Но офицер, герр генерал, должен владеть всяким оружием как можно лучше. Я скорее соглашусь проиграть майору Шульцу десять бутылок за каждый выстрел, чем соглашусь стрелять из другого пистолета.

- Ловлю вас на слове, десяток бутылок за каждый выстрел!- воскликнул Шульц.

Гольдринг молча поднял пистолет, и в тот же миг прозвучали три выстрела. Первая бутылка была разбита, две другие остались без горлышка.

- Скверно!- поморщился Гольдринг, словно не слыша восторженных восклицаний присутствующих.- Поставьте новые бутылки,- попросил он ефрейтора.

Три новых выстрела вызвали всеобщий восторг. Горлышки трех бутылок были срезаны, словно ножом.

- Выигрыш пятьдесят бутылок, проигрыш - десять. Сорок бутылок коньяка с майора Шульца!- весело выкрикнул арбитр.

Кругом захохотали. Всем была известна скупость майора, и сейчас все с интересом наблюдали, как его длинное лицо покрывалось красными пятнами.

- За майором Шульцем еще три выстрела,- напомнил Генрих.- Вальтер при вас, майор?

Шульц беспомощно схватился за кобуру и покраснел еще больше.

- Было условлено стрелять из парабеллума,- запинаясь проговорил он.

Генрих весело рассмеялся.

- Я пошутил, говоря о десяти бутылках, майор, с меня хватит и одной.

- Тогда разрешите пригласить вас в девять часов вечера распить со мной выигранную вами бутылку.

Шульц поклонился так церемонно, словно приглашал Генриха по крайней мере на роскошный банкет.

- Сочту за честь для себя. Буду ровно в девять.- Генрих наклонил голову, стараясь скрыть насмешливый блеск глаз.

- А знаете, барон, я не хотел бы быть вашим противником на дуэли!пошутия Коккенмюллер, когда они вместе с Генрихом возвращались в штаб.- И знайте, сегодня вы нажили себе заклятого врага.

- А мне показалось, что мы расстались с Шульцем, как приятели, ведь я подарил ему почти весь проигрыш.

- Он не простит вам, что вы лишили его славы лучшего стрелка штаба,пояснил Коккенмюллер,- а это единственное, чем он мог до сих пор гордиться.

Когда Гольдринг и Коккенмюллер вошли в свою комнату, дежурный доложил, что у оберста находятся сейчас генерал Даниель и оберст Лемберг.

- Лемберг?- вопросительно взглянул на Коккенмюллера Генрих и наморщил брови, словно что-то вспоминая

- Ему поручено руководить операцией "Зеленая прогулка",- пояснил гауптман.

Они сели к своим столам и склонились над бумагами. Минут через пять через приемную оберста, даже не взглянув в сторону офицеров, прошел генерал Даниель, а за ним покрытый пылью и усталый оберст Лемберг.

Сквозь полуоткрытую дверь было видно, как Бертгольд ходил взад и вперед по кабинету. Это свидетельствовало о плохом настроении оберста. Но Генрих, которого очень заинтересовало сообщение Коккенмюллера о возложенной на Лемберга миссии, все же отважился постучать к шефу.

- А, это ты!- хмурое лицо Бертгольда прояснилось Что ж, поздравляю с успехом, ты отличный стрелок!

- Именно по этому поводу я и пришел к вам, герр оберст! Не кажется ли вам, что целесообразнее было бы показать свое умение владеть оружием не в подобном состязании, а на "Зеленой прогулке", где мишенями будут настоящие враги, а не пустые бутылки из-под коньяка.

Подобие улыбки промелькнуло на лице Бертгольда.

- "Зеленая прогулка" уже осуществлена.

- Уже? Когда же?- и удивление, и разочарование слышались в голосе Генриха.

- Начали сегодня на рассвете, ровно в шесть, а кончили в двенадцать.

Мрачный взгляд Генриха, очевидно, искренне потешал Бертгольда.

- Нет, ты чудак, настоящий чудак, ну, скажи мне откровенно - почему тебе так захотелось принять участие в этой операции?

- Разрешите мне ответить вам не как начальнику, а как моему второму отцу, от которого я не хочу иметь тайн?

- Надеюсь, что именно так ты всегда разговариваешь со мной.

Генрих колебался, словно ему неловко было поверять свои самые сокровенные мысли.

- Вы так много сделали для меня,- начал он неуверенно,- благодаря вам я так быстро получил офицерское звание, вы определили меня на интересную работу, но...

- Ну откровенность так откровенность! Почему ты не договариваешь?

- Я завидую многим офицерам штаба, у них есть боевые заслуги, очевидно они принимали участие в важных операциях, о чем красноречиво говорят награды на их мундирах...

Безудержный хохот Бертгольда не дал Генриху закончить фразу

- Это все!.. Как же ты наивен! Уверяю тебя, большая половина этих орденов выдана штабным офицерам только для того, чтобы фронтовики верили, что и штабисты имеют заслуги перед фатерландом, хотя часто, даже чересчур часто, эти заслуги не больше заслуг архивариуса какого-нибудь провинциального магистрата. И для этого совершенно не надо подставлять голову под партизанские пули. Для этого найдутся люди с менее благородной кровью, чем твоя. И благодари меня, что я не пустил тебя на эту операцию.

- Почему?

- А потому, что мы потеряли только убитыми двести девятнадцать солдат и шестнадцать офицеров, половина полицаев уничтожена...

- Выходит...

- Выходит, что "Зеленая прогулка" для многих превратилась в последнюю прогулку. Когда наши части, закрыв все выходы, приблизились к лагерю, выяснилось, что он абсолютно пуст. Лагерь и подступы к нему были хорошо заминированы. Прибавь к этому, что партизаны наскочили на нас с тыла и, причинив нам значительный урон, молниеносно исчезли. Операция позорно провалилась. Единственное последствие - свыше двухсот новых крестов на кладбище вблизи этого населенного пункта.

- Выходит, оберст Лемберг...

- Черт возьми этого Лемберга, я не хочу себе портить настроение из-за его неудач. Пусть сам оправдывается перед высшим командованием. Как ты думаешь, лейтенант, не стоит ли нам немного рассеяться и хоть на вечерок укатить в ближайший город?

- С большой радостью.

- Знаю, что с радостью. Молодость не любит глухих углов, разнообразие обстановки ей необходимо, как воздух. Так, может быть, сегодня и двинемся?

- Лучше завтра, сегодня я приглашен к майору Шульцу.

Оберст поморщился.

- Вы недовольны?

- Обеспокоен. Майор Шульц не простит тебе сегодняшнего позора. Выпив, он может оскорбить тебя, а ты со своим горячим характером...

- Я буду холоден как лед и сдержан, как вы, герр оберст.

- И все-таки я не очень спокоен.

- Почему? Ведь я обещаю вам...

- Ты еще так молод! Не будь войны...

- Я, возможно, не имел бы счастья называться вашим сыном...

- Это верно. Ну, иди, но помни, что с майором надо быть настороже. Если рано вернешься - загляни ко мне.

- Слушаю, герр оберст!

В назначенное время, затянутый в новый парадный мундир, Генрих стучал кончиком стека в дверь квартиры майора Шульца. Дверь открыл сам майор.

- Прошу, прошу, уважаемый барон Гольдринг!Майор старался держаться приветливо, но на его лице скорее была лесть, чем приязнь.

Генрих быстрым взглядом окинул комнату Шульца и едва удержался от улыбки, вспомнив рассказ Кубиса о том, как денщик Шульца, стараясь создать уют в комнате своего офицера, притащил откуда-то два кожаных кресла, а майор тотчас же срезал с них кожу и спрятал ее в свой большой, похожий на сундук чемодан.

А сделать комнату уютной не мешало бы, уж чересчур в ней голо и неприветливо. Узкая кровать, накрытая грубым солдатским одеялом, стол, четыре стула. Да еще этот злополучный чемодан, действительно - настоящий сундук, даже железом обит. Интересно заглянуть в него. Наверно, там лежит и офицерское одеяло, аккуратно уложенное на самое дно. И как это Шульц оставил на стене фотоаппарат, наверно, вытащил его перед самым приходом гостя, чтобы похвастаться. Майор ждал еще кого-то. На столе стояли две бутылки коньяка и четыре рюмки.

- Будет еще кто-то? - кивком головы Генрих указал на стол.

- Я заставил Коккенмюллера вернуть мне проигрыш, пришлось пригласить и его. Но десять минут назад он известил меня запиской, что оберст куда-то посылает его. Кубис, который тоже должен был прибыть, занят. Итак, нам придется посидеть вдвоем. Вы не возражаете?

- Буду рад провести вечер в вашей компании.

Впрочем, приятного этот вечер обещал мало. И хозяин, и гость явно подыскивали темы для разговора, а круг й*х был очень ограничен. Интересы Шульца не распространялись дальше событий штабной жизни. И только когда разговор коснулся оберста Бертгольда, майор чуть оживился Расхваливая большой служебный опыт оберста, его личные качества, Шульц с горечью заметил, что последнее время Бертгольд стал холодно и даже нехорошо относиться к нему.

- И чем же вы это объясняете?- спросил Генрих, внимательно глядя Шульцу в глаза.

Майор отвел взгляд, но пересилил себя и тоже взглянул прямо в глаза Генриху.

- Признаться, я объясняю это некоторым влиянием с вашей стороны.

- Но, согласитесь, майор, у меня нет ни малейшего повода враждебно относиться к вам и как-то влиять на оберста.

- Возможно, какие-либо сплетни или мои слова, переданные в искаженном виде - начал было Шульц.

- Ведь мы с вами офицеры, а не кухарки, чтобы прислушиваться к сплетням. Что касается меня, то должен предупредить, оскорбления, задевающего мою честь, я не прощу никогда и никому. Но обращать внимание на сплетни... Это ниже моего достоинства.

- Тогда выпьем за то, чтобы между нами никогда не возникало никаких недоразумений. Барон, а вы ведь только пригубливаете!

- Я никогда не пью больше одной-двух рюмок. А поскольку это вторая разрешите мне продлить удовольствие.

- Похвально для молодого человека. А вот нам, старикам, приходится себя подстегивать, подхлестывать, чтобы справиться с той огромной работой, которая легла на плечи

- Но, я вижу, у вас есть время для отдыха, господин майор,- Генрих указал глазами на фотоаппарат, висевший над кроватью.

- Фотографией я увлекаюсь с детства, а теперь представилась такая возможность пополнить свой альбом. Столько городов, по которым проходил, столько событий, в которых принимал участие! Развернешь в старости - увидишь не только весь свой путь, а и каждый шаг на этом пути

Майор много выпил, его всегда мутные глаза, теперь блестели, длинное желтое лицо порозовело.

- Интересно было бы взглянуть на ваш альбом, если, конечно, он не чересчур интимного характера.- Генрих лукаво прищурился.

- Что вы, что вы - всполошился Шульц - Я человек семейный. Все абсолютно пристойно.

Майор Шульц склонился над чемоданом, поколдовал у замка и через минуту положил перед Генрихом огромный альбом.

Альбом действительно был богатый. Фотографии, сделанные в Бельгии, Норвегии, Чехословакии, Франции, Польше. Можно было проследить весь путь, пройденный частью, в которой раньше служил - майор Шульц. А вот большой раздел "Россия". Генрих начал листать странички медленнее. Разрушенные города и села. Голодные, изможденные люди за колючей проволокой. Виселица, и на ней человек. Еще виселица - петля висит над головой какого-то юноши, почти мальчика. Все эти фото служат лишь фоном. На первом плане офицеры, часто сам Шульц. Верно, кто-то помогал ему снимать. А вот один Шульц, во весь рост. Важное надутое лицо, самодовольная улыбка, одна нога стоит на теле убитого. Видно, как поблескивают против солнца хорошо начищенные сапоги.

- Красноречивый снимок,- бросил Генрих, внимательно вглядываясь в фото.

- Я бы сказал - символический,- поправил его майор.

- Его надо беречь как документ.

- Как документ великой эпохи!- с пафосом "добавил майор.

Генрих листал альбом, не поднимая глаз, словно боясь, что они выдадут его.

- А вот мой последний снимок,- майор задержал его руку, указывая на обозначенную в уголке фотографии дату.

На снимке генерал-майор Даниель в своем служебном кабинете. Он стоит у письменного стола, держа в руках какую-то бумагу. Фоном служит стена, завешенная огромной картой. Линии на карте нечеткие, но жирно обозначенные стрелы хорошо видно. Генриху не трудно догадаться, что на карте обозначен план операции "Железный кулак".

- Чудесная работа, майор. Вы можете конкурировать с лучшими профессионалами-фотографами. Честное слово, я был бы рад получить от вас фотографию на память о сегодняшнем дне.

Довольная улыбка засияла на лице Шульца.

- Выбирайте любую, которая есть в двух экземплярах.

- Тогда я выберу ваш последний снимок, мне приятно было бы иметь фотографию генерала Даниеля у себя на столе.

- О, пожалуйста! Таких снимков у меня два. Один я собирался презентовать генералу, но теперь, после этой неудачи с "Зеленой прогулкой"...

Майор вытащил из альбома фото и протянул Генриху.

- Нет, так не принимаю,- отстранил его руку Гольдринг - Подарок надо надписать.

- Если дело за этим...

Шульц взял ручку и размашисто написал на обороте: "Лейтенанту фон Гольдрингу от майора Шульца".

- Благодарю, очень благодарю,- Генрих спрятал фотографию за борт мундира.

- Да, я согласен с вами, генералу Даниелю сегодня не до подарков,вздохнул Генрих,- вторая операция подряд проваливается.

- Вы считаете первой - "Железный кулак"?

- Да, а теперь "Зеленая прогулка"...

- А чем, по-вашему, это объясняется, герр лейтенант?внимательно вглядываясь в лицо Генриха, спросил Шульц.

Взгляды их скрестились.

- Я разведчик с детства, и хоть я младше всех офицеров разведки корпуса, но никто не разуверит меня в том, что в штабе действует отлично замаскированный шпион.

Шульц откинулся на спинку стула, ноздри его большого носа чуть вздрагивали, словно чуяли добычу, а глаза сощурились в узенькие щелочки.

- Вы думаете?- хриплым голосом переспросил он Генриха.

- Уверен. Даже более - твердо убежден. Но ведь мы, майор, собирались сегодня развлечься, а завели разговор о таком больном и таком неприятном для нас, двух штабных офицеров, вопросе.

- Верно,- согласился Шульц.- Давайте, в самом деле, поговорим о чем-либо ином.

- Скажите, пожалуйста, герр майор, как вы сохраняете такую уйму негативов? - с любопытством спросил Генрих.

- Негативы я сжигаю. Если есть фотографии, незачем возить с собой лишний груз. Но почему это вас заинтересовало?

- Случается, что возникает потребность дублировать какую-нибудь старую фотографию. Вот и пригодились бы негативы.

- До сих пор не было в этом потребности,- пожал плечами майор.

- Допустим, какой-нибудь вашей фотографией заинтересуется гестапо, что тогда? Придется вырывать фотографию из этого альбома, и у вас не останется копии.

Глаза Шульца округлились, в них промелькнула тревога.

- Зачем же гестапо интересоваться моими фотографиями?

Генрих вдруг согнал с лица улыбку, глаза его глядели на майора холодно и враждебно.

- Ведь не все же такие доверчивые простачки, как вы думаете, майор.

- Я вас не понимаю! Объясните, что все это значит?голос майора срывался от возмущения.- К вашему сведению, барон, я не потерплю оскорбления. А ваши намеки звучат, как оскорбление. Не забывайте, лейтенант, что я старше вас чином и вот уже почти десять лет на этой работе.

- Правила субординации, майор, здесь ни к чему. И не прикидывайтесь оскорбленным. Скажите откровенно, за какую сумму вы продали русским негатив фотографии, которую я спрятал в карман?

У майора перехватило дыхание. Он так побледнел, что его мутные серые глаза на побелевшем лице казались почти черными.

- Что? Что вы сказали?- наконец выдавил он.

- Могу повторить: за какую цену вы продали русским фотографию, или, вернее, ее негатив?

- Мерзавец!- Шульц вскочил с места. Подбежав к спинке кровати, он сорвал с нее ремень с кобурой пистолета.

- Спокойно! Вспомните, майор,- не повышая тона, предупредил Гольдринг,я стреляю лучше вас. Пока вы вытащите пистолет, я успею продырявить вас столько раз, сколько патронов в моем вальтере. Успокойтесь! Тем более, что порядочные люди всегда могут договориться, не прибегая к оружию.

Спокойный тон Генриха, а возможно, его угроза привели Шульца в себя. Он швырнул ремень с кобурой на кровать и подошел к столу.

- Вы, лейтенант, оскорбили мою офицерскую честь. Я этого так не оставлю,- все еще вздрагивая от гнева, воскликнул майор.

- Благородный гнев. Вы чудесный актер, майор! Но на меня, признаться, сцена, которую вы сейчас разыграли, не произвела ни малейшего впечагления.

- Чего вы ог меня хотите?- прошипел Шульц.

- Я хотел спросить вас,- спокойно, как и прежде, продолжал Генрих,приходилось ли вам видеть, как пытают в гестапо людей, на которых пало подозрение в предательстве? А впрочем, не будем останавливаться на подробностях. Ведь вы знаете, там есть такие мастера своего дела, что и мертвого заставят говорить.

- Но почему именно со мной вы затеяли этот разговор, какое я имею к этому отношение?

- Прямое и непосредственное. Неужели вы до сих пор не поняли, что действовали очень неосторожно и у гестапо есть причины поинтересоваться, откуда возникла ваша страсть к фотографии?

- Я всегда честно выполнял свои обязанности офицера, и меня не в чем упрекнуть,- немного спокойнее проговорил Шульц.

- Есть вещественные доказательства, и им поверят больше, чем словам.

- Так в чем же вы меня обвиняете?- снова вскипел майор.

- Упаси боже, майор, я вас ни в чем не обвиняю, и вы с самого начала неправильно меня поняли. Я хотел лишь предостеречь вас от очень большой неприятности, а вы чуть ли не начали стрелять в меня...

Майор схватил бутылку с коньяком и отпил несколько глотков прямо из горлышка. Зубы его выбивали мелкую дробь о стекло.

- Скажите, наконец, барон, в чем меня могут обвинить?- почти простонал Шульц.

- Успокойтесь, майор,- холодно остановил его Гольдринг.- Ведь вы носите мундир офицера, а не передник горничной! Дело в том, видите ли, что на совещании в штабе, несколько недель тоаду назад, когда обсуждались причины провала операции "Железный кулак", вы завели разговор о том, что у русского командования была копия карты, составленной немецким командованием. При этом вы намекнули, и достаточно прозрачно, на мою особу.

- Но, поверьте, это было лишь предположение, вы сами сказали - намек.

- Это была попытка свалить вину с больной головы на здоровую! Испытанный метод людей, которые прячут концы. Уже тогда я понял, почему вы проявили такую бдительность, а теперь получил подтверждение.

Генрих взял со стола альбом и раскрыл его там, где была вставлена фотография генерала Даниеля.

- Взгляните сами,- указал Генрих.- На этом снимке фактически сфотографирована карта операции, а генерал Даниель вам был нужен, чтобы отвлечь внимание. Если негатив этого фото пропустить через проекционную камеру, то получится точнейшая копия стратегической карты. Вы сами обозначили дату - фотография сделана двенадцатого числа, то есть до начала операции. А для того, чтобы подготовиться к встрече, русским не потребовалось много времени. Все знают вашу любовь к деньгам и, конечно, поверят, что вы продали карту русским за большую цену... А в результате две наши дивизии фактически перестали существовать... Негатива у вас нет, значит - он у русских. Так ведь?

Генрих видел, что майор вот-вот потеряет сознание, лицо его было бледно как мел, глаза расширились от ужаса.

- Скажите, хватит ли у вас не слов, а фактической аргументации, чтобы опровергнуть эти обвинения?

- Но я фотографировал генерала, а не карту!- воскликнул Шульц.

- Это слова, а требуются доказательства. Вы можете доказать, что не передали негатив русским?

Майор молчал. Нижняя челюсть его дрожала. До сознания Шульца, очевидно, дошло, какая страшная угроза нависла над ним. Опротестовать обвинение он мог лишь словами, а не фактами, а кто поверит словам?

- Но ведь это ужасно, барон!- с отчаянием вырвалось у майора.

- Наконец-то вы это поняли.

- Ужасно потому, что я никогда в жизни не делал того, в чем вы меня обвиняете.

- Вас, майор, обвиняю не я, а сотни людей, дети которых из-за вас остались сиротами.

- О боже!- простонал майор.

- Честь немецкого офицера требует, чтобы я немедленно сообщил об этом высшим органам...

- Барон!..- Шульц схватил Генриха за руку, готовый ее поцеловать.

- Но...- нарочно затянул фразу Генрих,- но я никому ничего не скажу. И не только потому, что мне жаль вас и ваших родных. Буду откровенен, я не хочу, чтобы обо мне сложилось мнение, что я выдал вас из мести. За ваш неосторожный намек на совещании в штабе. Вы понимаете меня?

- О барон!

Еще не оправившись от пережитого страха, Шульц, казалось, потерял разум от радости.

- Итак, вы не забудете услуги, которую я вам оказываю?

- Я буду помнить ее вечно и готов отблагодарить вас чем угодно!воскликнул Шульц.

- Вы, конечно, понимаете, что не может быть и речи о денежном вознаграждении,- брезгливо сказал Генрих.Но не исключена возможность, что и вы когда-нибудь окажете мне товарищескую услугу, если в этом возникнет надобность. Согласны, майор? Договорились?

- Я с радостью сделаю все, что в моих силах.

- Но если вы хоть раз разрешите себе задеть мою честь офицера немецкой армии...

- Боже упаси, барон. Никогда и ни при каких обстоятельствах!

- Ну, вот и хорошо, что мы договорились. А вы хотели прибегнуть к оружию.

Шульц бросил взгляд на револьвер, потом на открытый еще альбом и криво улыбнулся. Он хотел о чем-то спросить, но не решался.

- Я понимаю вас, майор, и обещаю, если увижу, что вы держите слово и окажете мне какую-либо услугу, я верну вам это фото. Ведь вы об этом хотели меня спросить?

Майор молча кивнул головой.

Вернувшись домой и сбросив мундир, Генрих вдруг вспомнил о своем обещании зайти к оберсту. Он сделал движение, чтобы натянуть мундир, с минуту колебался, потом с силой швырнул его на кресло. Нет, он не в силах сейчас даже пошевельнуть пальцем. Спать, немедленно спать, чтобы отдохнули натянутые до предела нервы.

Но заснуть в этот вечер Генрих долго не мог Альбом майора Шульца стоял перед его глазами, словно он вновь перелистывал страничку за страничкой "Документы великой эпохи",- сказал Шульц про эти фотографии. Да, документы, но документы обвинительные, и, возможно, когданибудь все увидят альбом майора Шульца.

РАЗДУМЬЕ У ОКНА ВАГОНА

Известие о том, что корпус, понесший тяжелые потери, будет переведен во Францию, а на его место прибудет другой, быстро распространилось и, понятно, взволновало всех офицеров. Об этом говорили пока шепотом, как о великой тайне, но все ходили возбужденные, радостно взволнованные. Правда, откуда-то стало известно, что часть офицерского состава оставят на Восточном фронте, и это немного нервировало, рождало чувство неуверенности. Но офицеры успокаивали себя и друг друга тем, что это касается лишь фронтовиков, а не работников штаба.

Всеобщее возбуждение улеглось лишь после получения официального приказа командования о передислокации корпуса.

В этот же день Бертгольд вызвал Генриха, чтобы сообщить ему эту радостную новость.

- Наконец приказ пришел. Итак, мы едем! Честно говоря, я уже побаивался, что нас оставят здесь...

- Будут какие-либо поручения в связи с отъездом, герр оберст?

- Тебе придется поехать на станцию и проследить за погрузкой имущества нашего отдела. Надеюсь, что двух дней тебе для этого достаточно?

- Надеюсь.

- Но я вижу, что тебя не очень радует весть об отъезде. Может, скажешь мне, почему ты так мрачен последние дни?

- Мне не очень хочется покидать Восточный фронт.

- Ну, знаешь, у тебя очень странные вкусы.

- Я просто думал, что благодаря своему знанию русского языка, русских обычаев и общей обстановки в России я буду более полезен именно здесь.

- Но надо подумать и о себе. Ты достаточно насиделся в этой глуши. А во Франции... О, во Франции! Несколько дней поживешь там, и твое мрачное настроение как рукой снимет. Да, кстати, ты знаешь, что майора Шульца перевели в другую часть?

- Вот как!- Генрих многозначительно улыбнулся.Выходит, он еще и трус!

- Я надеюсь, у тебя не было никакой истории с ним?

- Нет. Вполне дружеская беседа. Он даже сделал мне один небольшой подарок, так сказать сувенир на добрую память.

- Шульц подал рапорт о переводе, и его откомандировали в распоряжение высшего начальства. Вчера Шульц уехал. Что ты об этом скажешь?

- Скажу - черт с ним! Мне сейчас некогда заниматься судьбой майора Шульца. Когда прикажете выезжать?

- Завтра с утра. И помни, я целиком полагаюсь на твою распорядительность.

- Все будет сделано как можно лучше.

- И веселее, веселее держи голову, помни, что тебя ждут все прелести прекрасной Франции.

Впрочем, настроение Гольдринга не улучшилось и после разговода с Бертгольдом. А на следующий день еще ухудшилось.

Всегда приветливый и веселый, он орал на солдат, грузивших имущество отдела в вагоны и так допекал своего денщика Эрвина Бреннера, что тот старался не попадаться ему на глаза. Всегда спокойного барона словно кто-то подменил.

На следующий день к вечеру все имущество отдела было погружено. Но своевременно выполненное задание не улучшило настроение лейтенанта фон Гольдринга. Он пришел в офицерский ресторан мрачный и, несмотря на то, что посетителей в зале почти не было, прошел к самому отдаленному столику у окна.

Когда официантка приняла заказ, к столику, за которым сидел Генрих, подошел высокий худощавый оберлейтенант.

- Разрешите сесть рядом с вами, герр лейтенант?обратился он к Гольдрингу.

- Пожалуйста, мне приятно будет поужинать в компании.

Обер-лейтенант поклонился, сел и углубился в изучение прейскуранта.

- В прейскуранте не указано - есть ли у них пиво? Вы не знаете? Я бы с удовольствием выпил сейчас кружку темного пива.

Генрих внимательно взглянул на офицера.

- Думаю, что есть, а вы, очевидно, проездом?

- Да, я только что из фатерланда.

Разговор прервала официантка, принесшая Генриху ужин.

- А что вам подать?- спросила она обер-лейтенанта.

- Чашку черного кофе и несколько бисквитов,- даже не спросив о пиве, ответил обер-лейтенант.

Официантка побежала выполнять заказ.

- Были в отпуске? - поинтересовался Генрих.

- Некоторое время был дома, а сейчас снова на фронт.

- А что нового в фатерланде?

- Все, как прежде,- вяло бросил обер-лейтенант.Кстати, у меня сохранилась дрезденская газета, из нее вы можете узнать о всех новостях.

Обер-лейтенант вытащил сложенную газету и протянул ее Генриху.

- Очень благодарен, с удовольствием почитаю на свободе,- ответил Генрих, вынимая из кармана какую-то брошюру - А я только сегодня прочитал эту книжечку. Очень интересная. Если желаете, могу вам подарить,обер-лейтенант, не глядя на название книги, спрятал ее. Спокойно допив кофе, он положил на стол деньги, молча поклонился Генриху и вышел.

Через пятнадцать минут Гольдринг был в купе вагона, вот уже два дня служившем ему временной квартирой. Денщик, которого он заранее предупредил, что они сегодня вечером возвращаются в штаб, упаковаа вещи. Но Генрих не спешил уезжать. Заперев дверь и опустив штору, он взялся за газету и, верно, нашел в ней что-то весьма интересное. Долго читал, правда, очень странно, снизу вверх. Все время останавливаясь на отдельных словах, даже буквах. Прочитанные новости, верно, были очень приятны, потому что через полчаса, когда Гольдринг сел в машину, чтобы ехать в штаб, Эрвин про себя отметил, что настроение у лейтенанта изменилось к лучшему. Всю дорогу он напевал какую-то мелодию и даже весело шутил, чего раньше никогда не позволял себе с денщиком.

Поезд медленно шел на Запад. Впереди, на расстоянии нескольких сот метров, паровоз тащил платформы с грузом, и это было гарантией, что поезд придет по назначению. Если партизаны подложили под рельсы мины, то прежде всего взлетит на воздух этот паровоз и платформы, а военный эшелон останется цел.

Правда, все, кто был в этом эшелоне, надеялась спокойно проехать по белорусской территории, ведь партизаны до сих пор обращали внимание преимущественно на поезда, которые шли с запада на восток. Но предосторожность никогда не мешает. Потому и пустили вперед паровоз с гружеными платформами. Из раскрытых дверей товарных вагонов торчали дула станковых пулеметов, а все солдаты имели при себе оружие.

В классных вагонах, где ехали господа офицеры, конечно, об опасности думали меньше. Не потому, что офицеры были более храбрыми, а просто потому, что у них не было времени. Одни отсыпались после попойки, другие опохмелялись, третьи, как всегда, в свободные минуты играли в карты.

Генрих с оберстом ехали в одном из классных вагонов в середине поезда. Крайнее купе было отведено для денщиков, а дальше разместились офицеры, по двое, а то и по трое в купе. Отдельные купе были только у оберста, Коккенмюллера и Генриха.

Лейтенант был искренне благодарен Бертгольду за это распоряжение - оно давало ему возможность побыть наедине со своими мыслями.

А они были не очень веселыми.

Мимо окон вагона медленно проплывали знакомые пейзажи. Когда Генрих увидит их снова? Когда он сможет сбросить этот чужой отвратительный мундир, надеть свою обычною одежду, пойти в лес и беззаботно побродить среди заснеженных деревьев или летом броситься навзничь на поросшею зеленой травой землю и спокойно глядеть в бескрайнюю небесную синь? Когда он сможет, не таясь, во весь голос, запеть свою любимую песню, ту, которую всегда просил петь его отец? Да и увидит ли он когда-нибудь отца? Увидит ли он своих друзей, знакомых? Будет ли у него возможность продолжать прерванное войной ученье?

Для родных он "пропал без вести" Такое сообщение получит его отец. Сколько горя принесет это известие в отчий дом! Но так надо. Надо! Для всех родных и знакомых его нет в живых. Он пропал без вести. Есть лишь несколько человек в Москве, которым известно, что успел уже сделать тот, кого зовут сейчас Генрих фон Гольдринг. Лишь эти люди знают, где он сейчас, что должен делить завтра или послезавтра.

И он выполнит то, что ему поручено. Выполнит, даже если за это придется заплатить жизнью. Он сделает это ради Родины, ради отца, который так убивается по нем сейчас и будет убиваться еще долгие-долгие годы.

Что он пережил в тот вечер, рассматривая альбом Шульца! Была минута, когда Генриху показалось, что он выдаст себя и бросится на майора. Никто никогда не узнает, скольких усилий стоило ему сдержать себя. Но он сдержал, так было нужно.

Теперь ему будет еще труднее. Отныне он будет жить не только среди врагов, но еще и на чужбине. Пока их корпус стоял в Белоруссии, он мог в случае провала убежать в лес, к партизанам. Хотя он и был среди врагов, но жил дома, на родине, и всегда ощущал величайшую силу своего народа, его незримую поддержку, неисчерпаемую силу его духа. Да, он будет жить на чужбине, и в случае чего единственный выход - это крохотный револьвер, с которым он не разлучается ни днем ни ночью.

Но, черт возьми, Гольдринг будет жить! Долго и назло врагам. У него хватит сил держать себя так, чтобы гестаповские ищейки не напали на его след. Да, ему иногда до чувства физического отвращения противна эта роль барона фон Гольдринга. Когда-нибудь он расскажет об этом родным и друзьям, а сейчас надо молчать и ни на миг не забывать, кто он и для чего послан в логово врага. И всетаки как ему трудно, как нестерпимо трудно! Артисты в театре могут отдыхать во время антракта, они имеют в своем распоряжении целый день, чтобы быть самими собой, а он должен играть роль постоянно, каждое мгновение, и играть как можно лучше. Не имея отдыха даже ночью. Ибо и ночью он должен быть настороже, следить за собой, чтобы не обмолвиться во сне каким-либо, словом. А отдых еще так далек. Да и дождется ли он окончания войны? Ходить так долго по краю пропасти и не сорваться.

Нет, прочь эти мысли! Он сейчас барон фон Гольдринг. А о чем может думать фон Гольдринг, да еще барон? О партии в бридж, о развлечениях, что ждут его во Франции, о письме Лоры, которое он до сих пор не прочитал, а прочесть необходимо, так как оберст внимательно следит, чтобы переписка между Генрихом и Лорой не прерывалась.

Выехав за границу русской территории, эшелон двигался значительно быстрее, делая лишь коротенькие остановки на больших станциях. Это нарушило планы многих офицеров, которые рассчитывали хотя бы на краткосрочные отпуска в Берлине. Но приказ командования был суров - всем без исключения прибыть на место назначения своевременно.

На четвертый день эшелон пересек французскую границу и в тот же день вечером прибыл к месту назначения, в маленький французский городок.

Все следующее утро Генрих потратил на то, чтобы организовать канцелярию отдела 1-Ц. Зато во время обеда он уже мог доложить оберсту, что все готово и завтра можно приступить к работе.

К его удивлению, оберст выслушал сообщение невнимательно, не проявил ни малейшего интереса к тем маленьким удобствам, которые так любил.

- Вам не нравится, герр оберст?- немного обиженно спросил Генрих.

- Это ни меня, ни тебя, мой мальчик, больше не касается!- торжественно проговорил Бертгольд.

- Я не понимаю...

- К сожалению, Генрих, нам придется на некоторое время расстаться. Сегодня ночью получен приказ откомандировать меня в распоряжение Гиммлера. Я еще не знаю, что буду делать, но во всяком случае сюда не вернусь. Очень возможно, что я останусь в Берлине.

На лице Генриха отразилось сожаление и даже растерянность. Отъезд оберста осложнял его положение. Кто знает, как сложатся его взаимоотношения с новым начальством?

Бертгольд, очевидно, тоже был взволнован предстоящей разлукой.

- Не грусти, не грусти, мой мальчик!- растроганно сказал он.- Наши отношения на этом не оборвутся, заботу о тебе я считаю своей священной обязанностью и уже коечто сделал. Если бы я точно знал о своем новом назначении, то, не колеблясь ни минуты, взял бы тебя с собой. Но сейчас это не так просто. Придется ехать одному, а потом я вызову тебя. Но мне не хотелось бы, чтобы ты оставался тут. Есть слух, что наш корпус будет расформирован. Ты можешь попасть в какую-нибудь глушь. Мои старый приятель генерал Эверс, кстати, он тоже знал твоего отца, командует во Франции дивизией. Сегодня утром я говорил с ним по телефону, и он согласен взять тебя в свой штаб, тоже офицером по особым поручениям. Я, конечно, дал самую лучшую характеристику, он обещал всецело поддерживать тебя и не очень загружать работой. Здесь я тоже переговорил с кем следует, и сегодня вечером все необходимые документы будут оформлены. Тебе надо завтра, самое позднее послезавтра прибыть в штаб генерала Эверса. Я выеду в Берлин завтра в двенадцать дня. Отправив меня, ты тоже можешь двигаться.

- Вы еще не сказали, куда именно я должен ехать?

- Дивизия Эверса расквартирована в различных населенных пунктах. Она охраняет военные объекты, а штаб ее разместился в Сен-Реми. Это небольшой курортный городок на юге Франции. Но я должен предостеречь тебя. В последнее время во Франции стало неспокойно. Можешь себе представить, тут тоже появились партизаны, которые охотятся на немецких офицеров. Выстрелы из-за угла стали обычным явлением. Итак, будь осторожен и еще раз осторожен.

- Мне очень грустно, герр оберст, расставаться с вами, вы пришлете мне весточку о себе, когда получите назначение?

- Как можно скорее, я записал адрес штаба дивизии Эверса и немедленно напишу тебе, когда все выяснится. А ты должен писать мне регулярно, сообщая о всех делах. Надеюсь, ты целиком оправдаешь ту характеристику, которую я дал генералу Эверсу.

- Вам не придется краснеть за меня.

- И не забывай писать фрау Эльзе, помни, что она относится к тебе, как родная мать. Насколько я догадываюсь, Лорхен тоже ждет твоих писем. Ведь я не ошибаюсь?

- О, неужели вы думаете, что я забуду свою священную обязанность?

- Теперь, кажется, все. Иди отдыхай. Я через полчаса начну сдавать дела, чтобы завтра, перед отъездом, быть свободным.

На следующий день, в двенадцать дня, Бертгольд выехал в Берлин, а Генрих прямо с вокзала на машине направился в Сен-Реми.

МОНИКА ИДЕТ НА УСТУПКУ

Автострада напоминала красивую аллею, и Генрих приказал Эрврну убавить скорость, чтобы полюбоваться пейзажем. Он действительно был прекрасен. Равнина осталась позади, и теперь вдоль дорога тянулись покрытые зеленью холмы. Она становились все выше, нагромождались друг на друга, словно огромные волны, бьющиеся о предгорья Альп.

Когда дорога начала петлять, Генрих предложил Эрвину сменить его у руля. Он полагался на свой опыт неплохого водителя и все же часто вздрагивал от неожиданности видя, как автострада упирается в громадную скалу или гору. Но так казалось лишь издали. Подъехав ближе, Генрих замечал, что автострада и железнодорожное полотно, которое бежало рядом, исчезают в туннеле, чтобы мгно- _ венно вынырнуть по ту сторону скалы или горы. После одного из поворотов дорога и железнодорожные рельсы побежали вдоль берега небольшой, но бурной горной речки, вместе с ней и извиваясь по долине. С северо-запада горы так близко подходили к берегу речки, что, казалось, вот-вот они преградят ей путь, и, обходя их, речка делала крутые повороты. Она бежала, словно живой движущийся путеводитель, и Генрих поворачивал руль вправо, влево, а автострада ложилась и ложилась под шины, словно не было ей конца.

Местечко Сен-Реми открылось Генриху совершенно неожиданно за одним из таких поворотов. Оно лежало в широком котловане, словно самой природой предназначенном для того, чтобы здесь поселились люди... Невысокие отроги гор, покрытые хвойными лесами, защищала равнину от ветра с северо-востока. С юго-запада вздымалось огромное горное плато. От самого берега речки вверх поднимались виноградники.

Автострада переходила в главную улицу города. По обеим ее сторонам были расположены лучшие дома Сен-Реми и учреждения. Генриху недолго пришлось разыскивать штаб. На первый вопрос ему ответили, что генерал Эверс живет в лучшей вилле города, а штаб дивизии разместился в самой большой гостинице "Европа".

Через пять минут Генрих уже стучал в дверь с табличкой "Адъютант командира дивизии гауптман Лютц".

- Войдите,- откликнулся приятный баритон.

Навстречу Генриху из-за письменного стола поднялся высокий худощавый офицер в чине гауптмана, очевидно, сам Лютц. Вся его фигура и особенно большие серые глаза говорили о том, что он крайне устал. Об утомлении, о каком-то равнодушии к своей особе свидетельствовала и достаточно небрежная прическа Лютца. Его густые темные волосы хоть и были зачесаны на пробор, все время рассыпались и падали на лоб, стоило гауптману сделать малейшее движение.

- Лейтенант фон Гольдринг,- представился Генрих.

Гауптман Лютц обошел стол и сделал несколько шагов навстречу Генриху.

- Гауптман Лютц, адъютант командира дивизии, прошу садиться!

- Я назначен в штаб вашей дивизии,- начал было Генрих, но Лютц прервал его.

- О вашем назначении знаю, и именно сегодня мы ждали вас.

Лютц сел на свое место за столом, и Генрих протянул ему документы. Молча проглядев их, тот взял лишь назначение, остальное вернул Генриху.

- Очень рад, что вы приехали, барон!- приветливо произнес Лютц и, засмеявшись, добавил:- Должен признаться, что рад из чисто эгоистических соображений. Надеюсь, вы меня немножко разгрузите. Дел много, и все приходится делать одному.

Держался гауптман просто и непринужденно.

- Надеюсь стать хоромам помощником.

- К сожалению, моим помощником вы не будете. Вы назначены офицером по особым поручениям. Завтра будет приказ. Но поскольку я выполнял до сих пор и ваши обязанности, помимо своих адъютантских, то ваш приезд для меня действительао большое облегчение. Да и по работе нам с вами, герр лейтенант, придется часто встречаться, и я надеюсь, что мы подружимся.

- У меня нет никаках сомнений в этом, герр гауптман.

- Вот и хорошо, а сейчас я покажу вам вашу квартиру. Я живу при штабе, мы тут занимаем два этажа. Несколько комнат отведено под жилье для офицеров, но сейчас свободных нет. На первом этаже расположился караул и находится наше офицерское казино. Итак, вам придется жить в другой гостинице, она напротив "Европы". Я даже думаю, что там вам будет лучше, гостиница вполне приличная.

Комнаты, приготовленные для Генриха, находились на втором этаже гостиницы "Темпль". В первой, маленькой, стоял умывальник, диван, круглый столик и два стула. Вторая, большая, была меблирована значительно лучше. Широкая деревянная кровать, письменный стол, кресла, шкаф, большое зеркало, подставка для чемоданов. Генрих никак не ожидал такого комфорта и искренне поблагодарил гауптмана за его хлопоты.

- Отсюда вы можете полюбоваться городом.

Гауптман открыл дверь, и оба вышли на балкон.

- Действительно чудесный вид,- согласился Генрих.

- И удобный пункт для наблюдения за красивыми девушками.

Лютц указал глазами на соскочившую с велосипеда девушку. Она стояла на противоположной стороне улицы, ожидая, пока пройдут машины.

- Действительно очень красивая. Кто она?

Лютц улыбнулся.

- Ага, задело?! Это дочь хозяйки гостиницы, в которой вы живете. Мадемуазель Моника.

- Красивая девушка,- задумчиво повторил Генрих.

- Не только, вы так думаете, барон. Все наши офицеры пробовали заигрывать с Моникой, и ни малейшего успеха! Она просто их не замечает. К счастью, не все так суровы. Здесь есть несколько милых девочек, с которыми я вас познакомлю.

- Я не очень люблю "милых девочек" мне больше по вкусу... ну, скажем, такие, как Моника. Впрочем, о здешних красавицах и их характерах мы поговорим как-нибудь на свободе. А теперь пора устраиваться.

Генрих перегнулся через перила балкона, окликнул денщика, который находился внизу у машины, и приказал ему вносить вещи.

- Хорошо, что вспомнил! При вас останется этот денщик или вам нужен другой?

- Нет, он уедет обратно с машиной.

- Тогда я сейчас же пришлю вам солдата. Это временно, пока вы сами не подыщете такого, который вам понравится. Я лично считаю, что денщика надо выбирать самому.

- Совершенно с вами согласен.

Вошел Эрвин и внес два больших чемодана.

- Вы, Эрвин, свободны. На рассвете поезжайте. А сегодня погуляйте и выпейте за мое здоровье.- Генрих протянул Эрвину стофранковую купюру.

- Если вы так будете бросаться деньгами, то избалуете вашего нового денщика,- заметил Лютц, когда Эрвин ушел.

- Я это делаю из практических соображений, он сегодня выпьет в кабаре и станет рассказывать солдатам о моей щедрости. После этого они будут набиваться мне в денщики.

- И вы возьмете самого настойчивого.

- Совсем наоборот, но у меня будет большой выбор. Хочется, знаете, иметь рядом с собой порядочного человека.

Лютц рассмеялся. Генрих тоже улыбнулся, но как-то вяло, уголками губ, и Лютца поразило выражение то ли усталости, то ли печали, отразившееся на лице лейтенанта.

Пожимая гауптману руку, Генрих на минуту задержал ее:

- Где вы сегодня ужинаете, герр гауптман?

- Обедаем мы все вместе, в казино. Этого требует генерал. А завтракаем и ужинаем где придется.

- Тогда разрешите пригласить вас поужинать сегодня со мной.

- Очень признателен, охотно принимаю приглашение,поклонился Лютц.

- Тогда ровно в девять я зайду за вами.

Оставшись один, Генрих начал устраиваться. Скоро все вещи были разложены и развешаны в шкафу.

С дороги очень хотелось помыться. Денщик, присланный Лютцем, быстро все устроил: согрел ванну, приготовил постель, и Генриху осталось лишь помыться и лечь отдохнуть.

Отдав новому денщику несколько мелких распоряжений, в том числе приказав обязательно купить два словаря французско-немецкий и немецко-французский, Генрих неожиданно для самого себя быстро уснул. Проснулся он лишь часов в восемь. Все его поручения были выполнены. Вещи хорошо вычищены и отутюжены - белокурый, с большими ушами Фриц Зеллер оказался исправным денщиком.

Хотелось еще немного понежиться в кровати или совсем не вставать до утра. Генрих очень устал. Но воспоминание об ужине с Лютцем, о необходимости еще до встречи с генералом ознакомиться с местной обстановкой заставляло спешить.

Через четверть часа Генрих уже входил в небольшой, но уютный и хорошо меблированный ресторан гостиницы "Темпль". Зал в это время был пуст. И только возле огромного буфета, занимавшего чуть ли не половину левой стены, спиной к выходу, стояла какая-то полная женщина. "Верно, хозяйка гостиницы",- промелькнуло в голове Генриха. Впрочем, его внимание привлекла не она. Нарочно замедляя шаг, Генрих внимательно приглядывался к девушке, которая о чем-то горячо с ней разговаривала. Это была та велосипедистка, на которую обратил его внимание Лютц.

Тогда, на балконе, Генрих согласился с гауптманом, что Моника действительно очень красива, но теперь это определение показалось ему шаблонным и даже обидным для девушки. Что-то большее, нежели красота, было в ее лице и всей стройной фигурке. Генрих сразу даже не понял, чем она так поразила его. Лучистым ли взглядом огромных черных глаз, разлетом ли бровей на высоком, словно вылепленном лбу. Или, может быть, этими волнистыми черными волосами, которые так мягко обрамляли нежный овал лица. Нос у Моники неправильной формы, но как гармонично он переходит в линию губ, подбородка... Да, да, гармония, именно гармония всех черт, цвета глаз, волос, длинных, чуть загнутых ресниц придают лицу девушки нечто неповторимое, чарующее.

Вежливо поклонившись обеим, Генрих обратился к старшей.

- Мадам говорит по-немецки?

- Немного. Вы, верно, барон Гольдринг, мсье Лютц предупредил о вашем приезде. И я рада, что именно в моей гостинице остановился такой постоялец.

На лице хозяйки гостиницы появилась стандартная, любезная улыбка неотъемлемое свойство людей, которым в силу своей профессии приходится прислуживать другим.

Моника глядела куда-то мимо Генриха. Ее лицо, такое оживленное за минуту перед тем, стало замкнутым, неприветливым.

- Я хотел бы, мадам, заказать ужин на две персоны к девяти часам.

- О, пожалуйста!- проговорила хозяйка.- Что бы вы хотели заказать?

- Форель, курицу по-французски с картофельным гарниром и салат.

- Сейчас очень трудно с продуктами, но для своих постояльцев... Ужин приготовить в отдельном кабинете?

- Да, а сейчас я попросил бы вас прислать мне в комнату бутылку бордо, коньяка, две бутылки фруктового ликера и бутылку шоколадного.

Генрих положил на стойку деньги.

- Сдачи не надо! - бросил он небрежно и, взяв прейскурант, написанный по-немецки, начал его просматривать.

- Ведь Лютц сказал, что этот барон очень богат,- долетела до него фраза, сказанная вполголоса по-французски.

- Успел награбить!- сердито бросила Моника.

- Придержи язык, Моника!

- Он все равно стоит как чурбан, ничего не понимает.

- Отнеси ему заказанное,- приказала мадам.

Генрих, пряча улыбку, положил на стойку прейскурант и пошел к себе. Не прошло и пяти минут, как в дверь постучали и в номер вошла Моника, неся на подносе бутылки с вином. Поставив их на стол, она молча направилась к двери.

- Одну минуту, мадемуазель!

Моника остановилась у самой двери и ждала.

- Вы говорите по-немецки?- спросил Генрих.

- Говорю, но очень редко, потому что не люблю ни языка, ни...- Девушка замолчала.

- ... ни самих немцев,- закончил за нее Генрих.

Моника молчала.

- А вы храбрая! И все же я не советую говорить такие вещи немецким офицерам.

- Каждый свободен в своих вкусах. Мне, например, больше нравится русский язык. Он такой мелодичный!

- Я имел возможность его слышать - ведь я прибыл с Восточного фронта.

- С Восточного фронта?- В глазах Моники Генрих увидел нескрываемое любопытство.

- И могу вас уверить, что русские женщины не говорят немецким офицерам таких вещей, как вы.

- Они молча терпят оскорбления?

- Нет, они стреляют. Стреляют в тех, кого считают своими врагами,по-французски ответил Генрих.

Глаза Моники широко раскрылись. С минуту она оторопело смотрела на Генриха, шевеля губами, словно хотела что-то ответить, но вошел денщик, и девушка ушла.

Ровно в девять Генрих был в кабинете Лютца. Тот еще работал.

- Герр гауптман, неужели так много дел? Ведь уже девять! А вы все работаете.

- Я поджидал вас и, чтобы не сидеть сложа руки, коечто подготовил на завтра,- пояснил Лютц, закрывая папку с бумагами.- А как вы устроились, барон?

- Неплохо. Уже познакомился с хозяйкой и ее дочкой.

- И Моника успела вам надерзить?

- Было немного, но мне кажется, что в конце концов мы с нею поймем друг друга.

- Вон как!- искренне удивился Лютц.- Ну, когда вам посчастливится наладить отношения с Моникой, вам будут завидовать все офицеры и сочтут великим дипломатом.

Вскоре оба сидели в уютном кабинете и ужинали. Хозяйка ресторана, мадам Тарваль, прислала к столу по-настоящему хорошее вино, да и ужин был приготовлен отлично, гауптман ел с большим аппетитом. Когда подали жареную форель, Лютц, пораженный, воскликнул:

- О, я вижу, что вы завоевали если не симпатию Моники, то симпатию мадам Тарваль. С первого дня знакомства она уже начала угощать вас такими блюдами.

После ужина Генрих заказал еще бутылку коньяка и коробку сигар.

- Так, говорите, работы будет много?- спросил он, пригубив рюмку.

- Раньше было легче,- вздохнул Лютц.- Когда дивизия стояла компактно, штаб размещался в Экслебенце, и работы было куда меньше.

- А чем вызвана смена расположения дивизии?- поинтересовался Генрих.

- Видите ли, вначале французы вели себя тихо, спокойно. Но после нашего поражения под Москвой они подняли голову. Появились так называемые маки, стреляют они в большинстве случаев из-за угла и преимущественно в офицеров. Случается, что взрывают железнодорожные линии, мосты, а то и военные объекты. Части СС и полиция одни уже не в силах справиться с ними. Поэтому охрана военных объектов поручена нашей дивизии. Вот и вышло, что нашу дивизию пришлось разбросать в разных пунктах на протяжении девяноста километров от Сен-Мишеля до самого Шамбери.

- А маки после этого притихли?

- Наоборот. Они еще больше активизировались. Дело усложняется тем, что им помогает население. Две недели назад отряд маки совершил нападение на лагерь русских пленных. Маки перебили охрану, которая, к слову сказать, вела себя чересчур беспечно, и несколько сот русских ушли с ними в горы. Погоня не дала никаких результатов. И вот за несколько дней до вашего приезда маки, уже вместе с русскими совершили нападение на автоколонну с боеприпасами. Теперь они чудесно вооружены нашим же оружием.

- Я надеялся, что отдохну здесь после Восточного фронта, а выходит, как говорят русские, попал из огня да в полымя.

Гауптман начал подробно рассказывать о недавней операции карательного отряда против партизан. Генрих внимательно слушал, не забывая следить, чтобы рюмка Лютца не оставалась пустой. Вскоре гауптман был изрядно навеселе.

А пока Гольдринг и Лютц ужинали в уютном номере ресторана "Темпль", Моника мчалась на велосипеде к небольшому селу Понтемафре, вблизи которого стояла электростанция, снабжавшая энергией расположенные вокруг населенные пункты. Четыре километра по асфальтированной дороге Моника проехала за какие-нибудь четверть часа.

- Мне надо видеть Франсуа, я привезла ему ужин,обратилась она к знакомому слесарю.

- Для вас, мадемуазель Моника, достану его из-под земли, эх, счастливый этот Франсуа! - прибавил тот с откровенной завистью.- Такая красавица сама приезжает к нему на свидание.

И этот слесарь, и все на электростанции были уверены, что Моника невеста Франсуа, чего ни он, ни девушка не опровергали.

Наоборот, чтобы подчеркнуть близость с молодым рабочим, Моника нарочно при всех протянула Франсуа маленький узелок с ужином. Франсуа отвел девушку в глубь двора и, присев на доски, развязал узелок. Издали они действительно напоминали влюбленных. Но если бы кто-нибудь подслушал их разговор, он был бы очень удивлен: то, о чем говорили эта красивая девушка и высокий, худой, очень подвижный человек с коротко остриженными волосами, никак не напоминало тех милых глупостей, которыми обычно забавляются влюбленные.

- Что случилось, Моника?- встревоженно спросил Франсуа, принимаясь за ужин.

Моника рассказала о своей сегодняшней встрече с Гольдрингом и слово в слово передала разговор.

Франсуа задумался.

- Очевидно, это провокация,- тихо бросил он,- и достаточно неудачная. По молодости этот барон, верно, еще не научился держать язык за зубами. Но по всему видно, что он будет играть значительную роль в штабе, иначе ему загодя не готовили бы квартиру. Итак, Моника, придется тебе...

Увидев, как омрачилось лицо девушки, Франсуа тихо рассмеялся.

- Ну, ну, веселее, я еще ничего не сказал, а ты уже нахмурилась. Да не сердись ты! От этого появляются морщинки, и ты преждевременно состаришься. Ну, ну, не злись, а то возьму и поцелую - ведь я твой жених.

- Ой, Франсуа, ты просто невозможен, и подумать только - тебе поручено такое серьезное дело.

- А быть серьезным отнюдь не означает ходить с похоронным видом, моя крошка. Там, где шутка, там и хорошее настроение. А ты понимаешь, что значит хорошее настроение даже при плохой игре? А у нас с тобой игра очень плохая, потому что мы не знаем, что замышляют эти зеленые жабы. Вот зачем тебе и надо этого болтливого барончика...

- Франсуа...

- Вот опять рассердилась. Поверь мне, я ничего зазорного не советую. Просто надо тебе завязать с ним знакомство, какая же ты женщина, если не обведешь его вокруг пальца? Ты подумай, какой удобный случай. Офицер живет в гостинице твоей матери - раз, безусловно, будет работать в штабе - два, не очень умеет держать язык за зубами три, ежедневно встречается с красивой девушйой - четыре. И что требуется от этой девушки? Иногда улыбнуться, вот так опустить ресницы, поменьше болтать самой, побольше слушать, и мы будем знать все, что делается в штабе. А ты понимаешь, что это для нас значит?

- Но он какой-то... Ну, не такой, как они все. Не пристает, не сует в руки подарков, даже ни одного комплимента не сказал, глядит совершенно равнодушно...

- Но это уже зависит от тебя.

- А если он пригласит меня поужинать или пойти в кино?

- Конечно, иди. Подвыпив, мы все, грешные, становимся болтливы.

- Ага! А потом меня остригут, как маки стригут всех девушек, которые водятся с гитлеровцами.

- Пусть это тебя не тревожит. До тех пор, пока сама не отрежешь кому-либо на память локон, ни один волосок не упадет с твоей головы. Итак, договорились? Повторяю, это очень важно. И чтоб никто, даже родная мать, не знал об этом поручении и о том, что тебе удастся выудить у барона.

Моника вздохнула.

- Если это нужно...

- Очень нужно,- уже совершенно серьезно сказал Франсуа.- Этим ты поможешь всем нам, в том числе твоему брату. Кстати, ты, возможно, скоро увидишь Жана.

- Когда?- обрадовалась Моника.

- Я извещу тебя об этом. Вероятно, тут, на электростанции. К счастью, немцы не интересуются нами, поскольку они не пользуются энергией этой станции. Но без особой нужды все же сюда не приезжай. Хотя все думают, что ты моя невеста, но осторожность не помешает. Да и не нужно, чтобы немцы часто видели тебя на этой дороге.

Моника и Франсуа поднялись и пошли к выходу.

К Франсуа снова вернулось его обычное шутливое настроение.

- Ну, бросься же мне на шею, чтобы все видели, что тебе тяжело разлучаться с женихом,- дразнил он девушку,- или хоть платочком вытри глаза!

Моника рассмеялась, лукавые огоньки блеснули в ее глазах. Неожиданно прижавшись к Франсуа, она чмокнула его в щеку. Тот покраснел и растерянно потер затылок.

- Я вижу, мое учение пошло тебе на пользу? - чуть смущенно произнес он.

- А я вижу, ты совсем не такой опытный и храбрый с девушками, как на словах!- смеясь крикнула ему Моника уже от ворот.

Когда Генрих выводил из ресторана совсем опьяневшего Лютца, Моника была дома и, лежа в постели, думала о только что полученном неприятном задании.

На следующее утро ровно в девять Генрих пришел в штаб. Вид у Лютца был такой, словно он первый день поднялся после тяжелой болезни.

- Верно, я перехватил вчера? Голова тяжелая, не держится,- пожаловался гауптман и растрепал свои и без того не очень аккуратно зачесанные волосы.

До прихода командира дивизии Лютц успел ознакомить нового коллегу с делами.

По дороге в свой кабинет генерал Эверс остановился в комнате адъютанта. Несмотря на преклонный возраст, это был еще стройный человек с выхоленным продолговатым лицом. Тяжелые веки и набрякшие под серыми глазами мешки придавали ему значительно более суровый вид, чем это было на самом деле.

- Что нового, Лютц?- обратился он к адъютанту.

- Нового? Новый офицер по особым поручениям,- попробовал пошутить Лютц.

Генерал Эверс повернулся к Генриху.

- Лейтенант фон Гольдринг!

- А-а, мне вас рекомендовал оберст Бертгольд, мой давний друг. Прошу в кабинет!

В кабинете генерала на маленьком столике, придвинутом к письменному, стояло несколько бутылок с минеральной водой. Генерал налил один бокал и поставил его перед собой.

- Вас не угощаю этой горько-соленой гадостью. Но я вынужден пить печень! Впрочем, вас, молодых, такие вещи не интересуют... Ну, как там оберст? Еще не известно, какое назначение он получил?

- Он думает, что останется в Берлине.

- О, тогда Бертгольда можно поздравить! При поддержке Гиммлера он далеко пойдет. Вам повезло, лейтенант! Ведь не каждый имеет такого покровителя, как Бертгольд. Он даже сказал мне, что считает вас своим сыном...

- Герр Бертгольд был очень ласков со мной. Он дружил с моим отцом и действительно встретил меня, как сына.

- Да, да, Бертгольд рассказал мне вашу историю. Очень романтично! Я, кстати, тоже знал Зигфрида фон Гольдринга и был с ним в приятельских отношениях. Меня очень огорчила его преждевременная смерть, но вы можете гордиться ею. Это была смерть на посту, настоящая смерть солдата!

- А как вы думаете использовать меня, герр генерал?

- Вы будете работать у меня как офицер по особым поручениям. Придется много ездить, но вы, как человек молодой, вероятно, любите путешествия.

- Лишь тогда, когда они не мешают как можно лучше выполнить данное мне поручение. О собственных желаниях во время войны приходится забывать.

- Очень разумный взгляд на вещи!- генерал отпил глоток воды и, перейдя с интимного тона разговора на деловой, прибавил: - Задания будете получать непосредственно от меня или через Лютца. Надеюсь, вы уже познакомились с ним?

- Так точно, герр генерал, и он произвел на меня впечатление прекрасного офицера.

- Я рад, что у вас сложилось такое мнение. Ведь вам часто придется работать вместе... Ну, лейтенант, мы еще встретимся с вами во время обеда в казино, и потому я не прощаюсь.

- Как принял вас генерал?- спросил Лютц, когда Генрих вышел из кабинета Эверса.

- Довольно приветливо. Предупредил, что нам с вами часто придется работать вместе, и остался доволен тем, что вы произвели на меня прекрасное впечатление,

- Очень благодарен, барон.

- Генерал говорил, что заданиям я буду получать непосредственно от него или через вас. Что именно я должен делать сегодня?

- Пока отдохнуть и осмотреть город. Я сегодня сам не в форме, а если возникнет что-либо срочное, я вам сообщу. Нужно, чтобы денщик знал, где вас искать. И не опаздывайте к обеду - генерал этого не любит. Обедаем в казино ровно в час.

- А ужинаем вдвоем, там, где и вчера,- прибавил Генрих.

- Боюсь, что это слишком дорого,- заколебался Лютц.

- Не беспокойтесь о таких мелочах, герр гауптман!небрежно бросил Генрих и вышел.

Знакомство с городом не заняло много времени. Генрих не ошибся вчера, когда отметил про себя, что главная улица Сен-Реми проходит по автомагистрали. Здесь были сосредоточены гостиницы, виллы, кинотеатр, магазины, мэрия. Все остальные улочки, отходившие от этой главной артерии, были достаточно грязными, извилистыми и такими узенькими, что на них не могли разъехаться даже две машины. Немного побродив по городку, Генрих вернулся в гостиницу и до обеда успел поработать со словарем. Ему хотелось поскорее обновить свои знания французского языка.

За несколько минут до часу Генрих был в казино.

Там уже собралось человек тридцать штабных офицеров. Они прохаживались по залу вокруг длинного, накрытого белой скатертью стола. На нем стояли приборы, и две официантки расставляли большие суповые миски с разливными ложками. Генрих заметил на себе несколько любопытных взглядов. Очевидно, на присутствующих произвело впечатление то, что на нем был новенький мундир из дорогого материала, из которого шьют только парадную форму.

Все вытянулись, когда вошел генерал. Эверс направился к месту во главе стола, но не сел, а стал за своим стулом. Офицеры также встали возле отведенных им мест. Эверс пальцем поманил Гольдринга, рукой указал ему на стул по правую руку от себя.

- Господа офицеры,- обратился генерал к присутствующим,- разрешите представить вам нового офицера нашего штаба, лейтенанта барона фон Гольдринга.

Генрих поклонился, присутствующим.

- Он будет работать моим офицером по особым поручениям. До сих пор лейтенант фон Гольдринг был офицером по особым поручениям при начальнике отдела 1-Ц штаба корпуса, которые командовал генерал Иордан.

Кое-кто из офицеров с уважением взглянул на Генриха.

- Ближе вы познакомитесь в процессе работы.

Генерал сел. Вслед за ним сели и офицеры. Генерал налил себе супу, и все по очереди взялись за разливательные ложки. Генриху было очень смешно наблюдать, как все присутствующие подражали своему начальнику.

Обед длился долго.

Наконец генерал поднялся. Поднялись и офицеры. Генрих с облегчением вздохнул.

- После обеда я вам нужен?- спросил он Лютца, когда они вышли из казино.

- Знаете, давайте начнем с завтрашнего дня, как-то ни к чему не лежит душа. Да и у генерала болит печень, он будет сидеть у себя на вилле.

- Тогда до девяти! Если я не найду вас в штабе - приходите прямо в мою комнату.

В вестибюле гостиницы Генрих столкнулся с Моникой.

- Здравствуйте, мадемуазель,- поздоровался он с девушкой довольно холодно.

К его удивлению, Моника улыбнулась.

- Здравствуйте, барон.

- А вы умеете улыбаться? - с притворным удивлением спросил Генрих.

- Я, кажется, живое существо, что ж тут странного?

- В вашей литературе есть чудесный роман, который вы, конечно, читали. "Человек, который смеется". Ну, а вас здесь называют "девушка, которая не смеется". Наши офицеры рассказывали мне, что вы ни разу им не улыбнулись.

- Улыбаться им?

- Выходит, вы сделали для меня исключение?

Моника, верно, вспомнила поручение, данное ей Франсуа, и прикусила губу, чтобы удержаться от резкого ответа. Но все-таки не выдержала:

- Вы чересчур высокого мнения о себе, барон, я отнеслась к вам более приветливо, потому что вы показались мне более культурным человеком, чем ваши коллеги.

- Вы с предубеждением относитесь к нам, немецким офицерам, и потому меряете всех одной меркой.

Моника глубоко вздохнула и опустила ресницы. Верно, пряча гневный блеск глаз.

- Война есть война, мадемуазель. Не вы и не я ее начали,- миролюбиво произнес Генрих.

Девушка не ответила, но и не ушла. У Генриха вдруг мелькнула смелая мысль.

- Мадемуазель Моника, вы не сочтете меня чересчур надоедливым, если я осмелюсь попросить вас оказать мне одну небольшую любезность?

- Вряд ли я чем-нибудь смогу вам помочь.

- О, я уверен, что сможете. Ведь вы говорите по-немецки, и вам нетрудно будет помочь мне изучить французский язык.

- У вас для допросов есть переводчики.

- Неужели вы думаете, мадемуазель... ведь я не эсэсовец, а обычный офицер, которого призвали в армию. Еще до войны я начал изучать ваш прекрасный язык, мадемуазель. А теперь, когда представилась такая блестящая возможность...

- Блестящая для вас, барон, но очень печальная для нас, французов... Хотя... - Моника тряхнула головой, и ее волнистые волосы рассыпались.- Я верю, что Франция еще будет великой державой.

- Я тоже верю в это, мадемуазель! Разве можно надолго покорить свободолюбивый народ, народ с такой славной историей?

Губы девушки совсем по-детски полуоткрылись от удивления. Генрих сделал вид, что не замечает впечатления, которое произвели его слова.

- Так вы согласны помочь мне?

- Изучить язык не так просто,- уклонилась от прямого ответа Моника.Для этого, кроме словарей и учебника, требуются способности ученика и учительницы. Мне кажется, вы могли бы найти лучшую помощницу, чем я.

- Нет, нет, я все хорошо обдумал, и именно на вас возлагаю большие надежды. Учтите, что у меня мало свободного времени, и то, что я живу в вашей гостинице, облегчает дело. Вы будете давать мне уроки тогда, когда ваши и мои свободные часы будут совпадать. Не забывайте, что этим вы не только оказываете услугу мне, а и... как бы это сказать... разрушаете преграды, отделяющие один народ от другого. Когда человек изучает какой-нибудь чужой язык, он невольно проникается духом этого народа. Ведь так? Начинает лучше понимать его культуру, стремления, желания... Я все это изложил вам достаточно неуклюже, путано, но искренне.

- Ну, хорошо,- наконец согласилась Моника.- Но ведь надо иметь словари, учебники.

- Все это я уже приобрел. И если у вас сейчас есть время, я бы попросил взглянуть на них. Возможно, придется купить другие.

Моника заколебалась. Понимая причину ее нерешительности, Генрих поспешил заверить:

- Честным словом я гарантирую вам полную безопасность.

Чуть покраснев, девушка поднялась по лестнице, ведущей во второй этаж, где находилась комната Генриха.

Пропустив Монику вперед, Генрих на минуту задержался в прихожей.

- Фриц,- сказал он тихонько денщику,- вот тебе деньги, сбегай, купи самых лучших конфет и фруктов.

Когда Генрих вошел в комнату, Моника уже сидела у стола и просматривала словари.

- Как вы думаете, пригодятся?

- Я считаю, что словари неплохие. Тут есть грамматические правила, а в конце - готовые, наиболее ходкие фразы. Очень удобно для туристов и завоевателей.

- Вы жестоки, мадемуазель! Впрочем, мне как ученику это пойдет на пользу. Что же касается этих ходких фраз, то я их усвоил настолько, что хорошо понял сказанное вами матери при первом нашем знакомстве.

- Неужели мои слова были настолько значительны, что вы их запомнили?

- Достаточно обидны, чтобы не забыть. Вы утверждали, что я много награбил.

Моника густо покраснела.

- Я не знала, что вы понимаете по-французски,- сказала она оправдываясь.- Поэтому не ждите, чтобы я попросила у вас прощения.

- Я жду лишь одного, чтобы вы сказали мне, когда мы сможем начать наши уроки. Конечно, я должен вначале согласовать это с вашей уважаемой матерью, мадам Тарваль.

- С мамой я сама все улажу. А начнем...- Моника задумалась - Ну, хотя бы завтра,- сказала она решительно и, холодно кивнув головой, вышла.

ЛИЧНОСТЬЮ ГЕНРИХА ИНТЕРЕСУЕТСЯ ГЕСТАПО

- Для вас срочное задание от генерала, Гольдринг,сказал Лютц.- Нужно подыскать удобное место, чтобы провести пробную стрельбу из минометов. Длина площади должна быть не менее шестисот метров, ширина - двухсот. Желательно, чтобы местность не была покрыта растительностью и чтобы не надо было выставлять сторожевые посты.

- А трава не помешает?

- Сориентируйтесь на месте. Будет проводиться испытание новых зажигательных мин. Я думаю,- продолжал Лютц подойдя в настольной карте,- вот тут, на северозапад от Сен-Реми, есть плато, которое может нас устроить. Осмотрите его. Сделайте это после обеда. Ехать придется верхом, машина там не пройдет. Возьмите двух солдат из комендантской роты и обязательно захватите с собой автомат.

- Мой новый шестнадцатизарядный пистолет не хуже автомата.

- Будьте осторожны - есть данные, что партизаны бродят по окраинам города.

- Немедленно же выезжаю, герр гауптман.

Захватив оружие, Генрих через четверть часа уже ехал к плато в сопровождении солдата-коновода, вооруженного автоматом.

Километров через пять дорога кончилась, и дальше к плато вела лишь узенькая тропочка, круто взбиравшаяся вверх. Лошади стали пятиться, испугавшись крутизны.

- Оставайся с лошадьми и жди меня,- приказал лейтенант коноводу.

Бросив ему повод, Генрих начал карабкаться по тропинке вверх и вскоре оказался на плато. Оно действительно было большим - с километр в длину и метров четыреста в ширину - и упиралось в подножье высокой скалы. Никакой растительности, кроме травы, здесь не было, лишь справа, на самом краешке этого природой созданного полигона, росло несколько развесистых деревьев. Генрих пересек плато и подошел к скале. Вся площадь вокруг была покрыта большими каменными глыбами.

"Именно то, что нужно",- подумал Генрих и двинулся дальше, чтобы обойти всю площадку. Когда он повернул от скалы направо и очутился под деревьями, до него донеслись голоса. Оглянувшись, Генрих увидел на противоположной стороне плато двух одетых в штатское французов, которые только что вышли из-за скалы. У одного из них, старшего, на шее висел немецкий автомат. У другого оружия не было. Они шли в направлении виноградника, громко разговаривая.

Мысль о том, что он попал в критическое положение, молнией промелькнула в голове Генриха. Что же теперь делать? Его автоматический пистолет действует безотказно, а эти двое идут беззаботно, даже не оглядываясь вокруг. Подпустить ближе и стрелять, пока они его не увидели? Но ведь это не враги! Это друзья, которые так же, как и он, борются с врагом, с его и своим врагом. Выйти им навстречу и миром покончить дело? Но ведь он и слова сказать не успеет! Достаточно партизанам увидеть его мундир, и они начнут стрелять. Спрятаться за деревом? Но его все равно здесь заметят - ведь партизаны идут к виноградникам, которые начинаются сразу за деревьями.

Притаившись за стволом, Генрих крепко сжал свои пистолет и не сводил глаз с тех двоих. Они приближались. Когда партизаны были от него метрах в шести, он вдруг выскочил из-за укрытия и громко, даже слишком громко от волнения, крикнул:

- Олюмэ!

Еще не вполне поняв, что произошло, партизаны остановились и, увидев направленный на них пистолет, медленно подняли руки.

Заметив, что младший из партизан сделал чуть заметное движение, Генрих достал левой рукой еще один пистолет и сурово напомнил:

- Руки не опускать!

Партизаны, словно зачарованные, глядели на дула пистолетов.

- Если вы будете слушаться, я гарантирую вам не только жизнь, но и свободу,- резко меняя тон, сказал Генрих.

- Врет!- зло бросил пожилой партизан.

- У вас есть шанс уйти отсюда. Только имейте в виду: если вы попытаетесь опустить руку или прикоснуться к оружию - я буду стрелять. А стреляю я так, что после этого вашим родственникам останется лишь поминать ваши души.

Старший партизан вопросительно поглядел на молодого.

- Как только мы повернемся к нему спинами, он перестреляет нас,сердито бросил тот.

- А что мешает мне сейчас застрелить вас, когда у меня в руках два пистолета? Стоит мне только нажать курки - и вы оба на том свете... Разговоры здесь излишни. Но один совет: у партизан оружие должно быть в руках, а не в карманах, а вы ведете себя, как на курорте, тоже вояки называется! Ну, хватит разговоров. Турнэ ву! Бегом.

Юноша повернулся и медленно пошел. За ним двинулся и старший. Вначале они шли тихо, очевидно все еще ожидая пули в спину, но постепенно шаг их убыстрялся, потом они побежали, время от времени оглядываясь.

Генрих тоже направился к спуску с плато. Партизаны уже добежали до скалы и теперь внимательно следили за тем, что делает этот странный немецкий офицер. Гольдринг приветливо помахал рукой своим недавним пленникам и начал быстро спускаться с плато.

Когда партизаны добежали до скалы, Генрих уже был далеко. Маки увидели лишь двух всадников, галопом мчавшихся по дороге в город.

- Ты что-нибудь понимаешь?- удивленно спросил молодой старшего.

- Ничего.

Ничего не поняла и старая крестьянка, которая из виноградника тайком наблюдала всю эту сцену.

Присев в кустах, она чуть не умерла от страха, когда увидела, что Жана Тарваля и Пьера Корвиля задержал немецкий офицер. Она даже закрыла уши, чтобы не слышать выстрела. Но ни один выстрел не прозвучал. Вместо этого до нее донеслись обрывки очень странного разговора, который совсем сбил ее с толку.

Не прошло и получаса, как веселый и возбужденный Генрих уже докладывал гауптману о великолепной площадке, которую разыскал для испытания новых минометов.

- А когда именно будут происходить испытания?спросил он Лютца.

- В ближайшие дни. Наш генерал - член приемной комиссии. Срок зависит от него. Я думаю, что откладывать он не станет. Тем более, что и минометы и мины к ним изготовляются тут же.

- Ну, тут вы, наверно, ошибаетесь. В окрестностях Сен-Реми я не видел ни одного пригодного для этого предприятия.

Лютц улыбнулся.

- А по дороге к площадке вы не заметили маленького заводика, справа от шоссе?

- Километрах в полутора?

- Да. Это как раз он.

- Никогда не поверю! Даже заводом его не назовешь. Какая-то кустарная мастерская.

- Это снаружи. Снаружи действительно нет ничего похожего да большой военный завод, потому что...- Лютц остановился, желая усилить эффект своих слов,- ...потому что завод спрятан под землей! Там работает более тысячи пленных - русских, французов, поляков, чехов, одним словом, людей, которые никогда уже не увидят солнца. Под землей они работают, едят, спят и даже умирают. Их и хоронят под землей.

- Хитро продумано!- вырвалось у Генриха.

Он действительно был поражен неожиданным и таким интересным для него сообщением. Надо немедленно дать знать своему командованию.

- Когда я говорю, что их там хоронят, это не значит, что существует подземное кладбище. Трупы умерших сжигают, а пепел по дешевке продают местным крестьянам как удобрение для полей. Конечно, о происхождении этого удобрения покупатели ничего не знают. Как видите, утилизация полная,- криво улыбнувшись, закончил Лютц.

Генрих не мог не заметить, что последние слова гауптман произнес с горькой иронией.

Прозвучал звонок.

- Меня вызывает генерал. Возможно, ненадолго. Если хотите, подождите здесь.

- Нет, я пойду умоюсь, а то запылился во время поездки. Встретимся в казино.

Генерал был не один. Напротив него сидел руководитель службы СС майор Миллер.

Адъютант очень не любил этого самоуверенного, нахального гестаповца и был неприятно удивлен, увидав его в штабе... Очевидно, Миллер прошел к Эверсу, когда он, Лютц, куда-то отлучился.

- Лютц,- начал генерал, указывая на кресло рядом с Миллером.- Майор прирел по делу, и я хочу, чтобы вы приняли участие в обсуждении. Господина Миллера интересует, что вы думаете о нашем новом офицере по особым поручениям лейтенанте фон Гольдринге?

Лютц удивленно взглянул на генерала, потом перевел взгляд на Миллера. Какая все-таки отвратительная рожа. Особенно этот заостренный нос и подбородок. Делающие майора похожим на борзую. А маленькие, круглые глаза сверлят собеседника, словно буравчики.

- Я знаком с лейтенантом Гольдрингом с первого дня его пребывания у нас в штабе. И могу сказать одно - это культурный, способный и совершенно благонадежный офицер.

- Как видите, Миллер, мнение моего адъютанта совпадает с моим,проговорил Эверс.

- Я тоже, герр генерал, не сомневался в благонадежности барона фон Гольдринга, но мы получили сигнал,Миллер многозначительно поднял палец,какой именно, я не могу сказать. Кроме того, в наши обязанности входит - и вы это хорошо знаете - проверка каждого нового офицера, получающего доступ к секретным документам. Именно потому я и обратился к вам, герр генерал. Вы должны помочь мне в этом.

- Но имейте в виду, Миллер, что речь идет не о какомто неизвестном человеке, а о бароне фон Гольдринге, которого оберст Бертгольд знает с детства! Об этом он говорил мне лично. А сам оберст Бертгольд - друг райхминистра Гиммлера. К тому же теперь оберст Бертгольд работает в Берлине, при штаб-квартире господина Гиммлера! Представьте себе, Миллер, что об этой проверке узнает Бертгольд?

- Но мы имеем указания проверять абсолютно всех! И вчера, к сожалению, не зная подробной биографии лейтенанта фон Гольдринга, я звонил по поводу полученного нами сигнала - о, теперь я уверен, что это глупость!своему шефу и получил от него строжайшее указание немедленно произвести проверку. Уверяю вас, Гольдринг о ней не узнает.

- Но какое ко всему этому отношение имеем мы?чуть-чуть раздраженно спросил Эверс.

- Нам нужна ваша помощь,- пояснил Мйллер.- Необходимо, чтобы вы послали барона в Лион. Это поможет осуществить разработанный нами план. Лучше всего послать Гольдринга с пакетом в штаб корпуса. Остальное мы берем на себя. О последствиях проверки я сообщу вам лично. Надеюсь, вы поможете, герр генерал, и уверяю вас, что об этом никто не узнает.

- Ладно,- согласился Эверс.- Но больше ничего от нас не требуйте. Когда именно послать барона?

- Сегодня. Поезд отходит в шестнадцать сорок.

- Надеюсь, майор, вы больше не будете беспокоить нас вопросами, касающимися моего офицера?

- Признаться, меня самого волнует эта история после того, что вы мне сообщили о взаимоотношениях фон Гольдринга с Бертгольдом. Но отступать уже поздно, поскольку я получил самое категорическое распоряжение и даже согласовал с шефом план этой маленькой операции. Итак, мы обо всем договорились! До свидания.

Миллер поклонился и вышел из кабинета.

- Не нравится мне эта затея, гауптман,- сердито заметил Эверс, когда за Миллером закрылась дверь.- Но и отказаться мы не имеем права. Во всяком случае надо, чтобы Гольдринг не узнал о проверке. Иначе он доставит нам через Бертгольда немало неприятностей. Иметь дело с господином Гиммлером это все равно, что сидеть на пороховой бочке и держать в руке зажженный шнур.

- Такой орешек, как Гольдринг, явно не по зубам Миллеру.

- Но мы должны сегодня же отправить барона в Лион.

- Он офицер по особым поручениям, и если послать его в штаб корпуса даже с обычной армейской запиской, это не вызовет у него никаких подозрений. Гольдринг даже не будет знать, что в пакете. Остальное не наше дело.

- Тогда приготовьте пакет и от моего имени вручите его лейтенанту, приказав отвезти в Лион. Только не обмолвитесь ни словом.

- Не волнуйтесь, герр генерал.

У входа в отель "Темпль" Генрих встретил старую крестьянку. Он, верно, не заметил бы ее, если бы женщина не окинула его долгим, ласковым взглядом и не поздоровалась первая.

- Бонжур, мсье!

- Бонжур, мадам!- ответил совершенно изумленный Генрих. По собственному опыту он уже знал, что французы избегают здороваться с немцами.

Войдя в гостиницу, Генрих хотел подняться прямо к себе, но по дороге его остановила мадам Тарваль. На этот раз на ее губах не сияла профессиональная улыбка хозяйки гостиницы. Лицо женщины было взволновано, губы дрожали. Но глаза глядели необычайно ласково и как-то вопросительно.

- На дворе так жарко, барон,- сочувственно сказала мадам Тарваль.

- Я не привык к такой погоде в такое время года,согласился Генрих.

- Может быть, хотите выпить чего-нибудь прохладительного?

- А что у вас есть?

- О, для вас у меня найдется бутылка чудесного старого шампанского.

Генрих вошел в зал, а мадам Тарваль куда-то убежала. Спустя минуту она вернулась с бокалом и бутылкой вина.

- Действительно прекрасное вино, мадам,- похвалил Генрих, отпив из бокала.- Теперь я понимаю, почему так далеко разнеслась слава о французском шампанском.

- К сожалению, это последняя бутылка, я ее берегла для какого-нибудь исключительного случая.

- Тогда ее надо было распить в семейном кругу, и я не понимаю...

- О барон, у меня сегодня такой счастливый день.

- Не хочу быть нескромным, но с радостью выпью за него. Только почему вы не налили себе?

Мадам Тарваль принесла еще один бокал, и Генрих сам наполнил его. Золотистое вино заискрилось, зашумело за тонким стеклом.

- Какой же тост мы провозгласим, мадам?

- Прежде всего я хочу выпить за ваше здоровье, барон! Именно из-за вас... именно вы...- голос мадам Тарваль задрожал, и она оглянулась, хотя в зале никого не было.- О барон, вы оказали мне такую незабываемую услугу!

Ничего не понимая, Генрих удивленно взглянул на хозяйку гостиницы. Она наклонилась и, как заговорщица, прошептала, словно их кто-нибудь мог подслушать:

- Да, да, незабываемую, незабываемую услугу!.. К сожалению, я не могу сказать об этом вслух. О мсье, я понимаю, в эти проклятые времена надо молчать! Но, я прошу запомнить - мадам Тарваль умеет быть благодарной. Я всегда, всегда...

- Мне жаль вас разочаровывать, мадам,- в полном зпмешательстве перебил ее Генрих,- но, честное слово,я даже не догадываюсь, о чем идет речь.

- Я понимаю вас, барон! Я буду молчать, молчать... Молчать, пока не пробьет час... чтобы во весь голос...

- Вы очень взволнованы, мадам Тарваль! Давайте отложим этот разговор... пока не придет время, о котором вы говорите.

Генрих поднялся и хотел положить на столик деньги.

- Сегодня вы мой гость, барон!

Удивленный поведением мадам Тарваль, приветливостью старой крестьянки, которую он встретил у входа в гостиницу, Генрих долго ходил по своей комнате, раздумывая о том, что же все это может означать. Однако объяснить происшедшего так и не смог. "Наверное, у меня тоже счастливый день?"наконец решил он и взялся за словарь, вспомнив, что вчера они условились с Моникой начать урок в первой половине дня.

Но Моника в это время была далеко от дома. Стоя во дворе уже знакомой нам электростанции, она с нетерпением ждала Франсуа и сердилась, что он так долго не идет.

- Я же приказывал тебе не приезжать, когда в этом нет необходимости,начал было Франсуа, но, взглянув на взволнованное лицо Моники, быстро спросил:- Что случилось?

- Случилось невероятное.

- Что же именно?- обеспокоенно и нетерпеливо воскликнул Франсуа.

- Полчаса назад прибежала мадам Дюрель и рассказала, что собственными глазами видела, как в горах, рядом с ее виноградником, немецкий офицер встретил нашего Жана и Пьера Корвиля...

- Боже мой, Жан и Пьер арестованы! - простонал Франсуа.

- Да погоди же! Совсем нет! Он отпустил их обоих... Да еще выругал на прощанье за то, что так неосторожны!

- Что-о-о-о? Ты с ума сошла. Или, может быть, рехнулась эта мадам Дюрель?

- Мадам Дюрель в полном рассудке, и она клянется, что все было именно так. Она даже узнала немецкого офицера.

- Кто же он?

- Барон фон Гольдринг! Она видела его в нашем ресторане - мама покупает у нее вине, и она часто у нас бывает.

- Снова Гольдринг!

Задумчиво потирая свой длинный нос, Франсуа присел на скамью. Моника напряженно следила за выражением его лица, но ничего, кроме растерянности, на нем не увидела.

- Так чем же ты все это объяснишь? - не выдержала она.

- Пока ничем. Сегодня во что бы то ни стало увижу Жана, расспрошу его, и если это правда, тогда...

- Что тогда?

- Сейчас я ничего не скажу. Я и сам ничего не понимаю... Чтоб фашистский офицер, барон, поймал двух маки, а потом отпустил... Нет, тут что-то не так. Возможно, он хочет спровоцировать нас, втереться в доверие... Нет, в выводах надо быть очень осторожным... И ты еще внимательнее должна следить за этим Гольдрингом и быть настороже. Кстати, как у тебя складываются с ним отношения?

- Он просил меня, чтобы я помогла ему изучить язык.

- Ты, конечно, согласилась?

- Должна была согласиться, помня твой суровый приказ.

- И как он себя держит? Удалось тебе что-нибудь узнать?

- Нет. Он очень сдержан, вежлив и не думает ухаживать за мной.

- О чем же вы с ним разговариваете?

Моника передала свой разговор с Генрихом о французском языке и будущем Франции. Франсуа задал девушке еще несколько вопросов, касающихся Гольдринга, но ответы на них, очевидно, мало что ему объяснили.

- Загадочная личность этот барон, - сказал он поднимаясь.- Во всяком случае, надо предупредить наших, чтобы его случайно не подстрелили. Возможно, он действительно антифашист и хочет нам помочь. Но все это надо хорошенько проверить. А пока будь осторожна, используй уроки французского языка, чтобы побольше разузнать.

- Понимаю.

- Предупреди мать и мадам Дюрель, чтобы они никому ничего не рассказывали. А себя веди так, словно ты ничего не знаешь.

Франсуа подтолкнул велосипед и шутя добавил:

- И в благодарность за то, что он отпустил твоего брата, смотри не влюбись в этого барончика.

Моника сердито сверкнула глазами и нажала на педали.

Как только закончился обед и все встали из-за стола, Лютц подошел к Гольдрингу.

- Вам, лейтенант, важное поручение от генерала. Придется ехать в Лион. Пойдемте в штаб, и там я вам все объясню.

По дороге к штабу всегда разговорчивый Лютц молчал. Видя, что он в плохом настроении, не начинал разговор и Генрих.

У себя в кабинете Лютц тоже не сразу заговорил о поручении генерала. И Генриха уже начинало беспокоить это странное поведение адъютанта.

- Так в чем же заключается поручение генерала, герр гауптман? официальным тоном спросил он.

Лютц взглянул на часы.

- В вашем распоряжении, барон, еще час и сорок минут. В шестнадцать сорок отходит поезд на Лион, и вы должны отвезти важный пакет в штаб корпуса. Пакет уже готов. Можете его получить немедленно.

Лютц вытащил из сейфа большой конверт с несколькими сургучными печатями и протянул Генриху. Тот внимательно рассмотрел, как запечатан и заклеен конверт, и, решив, что все в порядке, положил его во внутренний карман мундира.

- Будет сделано, герр гауптман, - беззаботно проговорил Генрих, расписываясь в протянутой Лютцем книге.

Генриху показалось, что адъютант с грустью взглянул на него.

- У вас сегодня плохое настроение, Лютц? - дружески спросил Генрих.

Брезгливо поморщившись, тот махнул рукой и прошелся по кабинету взад и вперед.

- Вот что, Гольдринг, - сказал он вдруг, остановившись напротив Генриха и глядя ему в глаза.- Вы едете один, без охраны. Берегитесь и будьте в дороге внимательны и осторожны. Не забывайте, что пакет секретный и его надо беречь как зеницу ока. Вручите его начальнику штаба или его адъютанту. Но обязательно под расписку.

- Вы так отправляете меня, словно это не обычная поездка, а важная фронтовая разведка! - пошутил Генрих.

- Возможно, скоро трудно будет сказать, что хужеработать в тылу или... воевать на фронте! Поэтому еще раз предупреждаю: осторожность, осторожность и еще раз осторожность.

- Буду помнить ваши советы, Лютц. До свиданья!

Офицеры крепко пожали друг другу руки.

Готовясь к отъезду, Генрих все время думал о странном поведении людей сегодня. Вначале эта крестьянка, потом мадам Тарваль и ее загадочные намеки, теперь мрачное настроение Лютца и его напоминание об осторожности... Какой он странный сегодня. А действительно, почему посылают с пакетом его, офицера по особым поручениям, а не офицера-курьера, который есть при штабе. И если пакет такой важный, то почему не дают охраны, которая полагается по уставу. Тут что-то не так. Лютц, очевидно, знает, но не решается сказать. И это симптоматично. Ведь между ними установились близкие, товарищеские отношения, и если Лютц молчит - значит ему приказано молчать...

Что ж, надо на всякий случай приготовиться к самому худшему.

Генрих еще раз внимательно оглядел пакет, осторожно вложил его в целлулоидовый футляр и спрятал во внутренний карман, старательно застегнув его. Потом взял вальтер и вместе с зажигалкой положил в правый карман брюк.

Генрих уже собрался уходить, но в дверь постучала Моника.

- А наш урок? - удивилась она, увидев Генриха, говового в дорогу.

- К сожалению, мадемуазель, ею придется отложить до моего возвращения из Лиона.

- Вы уезжаете? Так внезапно? Верно, какое-нибудь очень срочное дело?

- Просто взял отпуск на два дня, хочу повидаться с товарищем. Что вам привезти, мадемуазель? Может быть, у вас будут какие-либо поручения?

- Нет. За любезное предложение очень благодарна, но мне ничего не надо. Желаю счастливой дороги и быстрого возвращения.

- Это искреннее пожелание или обычная дань вежливости?

- Совершенно искреннее, - не колеблясь ответила Моника. Щеки ее чуть порозовели от мысли, что она действительно желает возвращения этому офицеру вражеской армии, и, словно оправдываясь то ли перед Генрихом, то ли перед самой собой, девушка поспешно добавила:

- Ведь вы не сделали мне ничего плохого.

- Но и ничего хорошего.

- Вы относитесь к нам, французам, доброжелательно. А это уже много! Мне кажется, что вы не такой, как другие...

- Вы замечательная девушка, Моника, я от всей души желаю, чтобы жизнь ваша была так же хороша, как вы сами. Но не будьте чересчур доверчивы, особенно к людям доброжелательным. Доверчивость часто обманывает. И одной доброжелательности мало, чтобы доказать свою дружбу. Нужны дела... Вы со мной согласны?

- Человек, который хочет стать другом, всегда может перейти от слов к делу,- тихо ответила Моника.

В глазах девушки, обращенных к Генриху, были ожидание и вопрос. И немного страха. Что, если она ошибается и перед ней совсем не друг, а враг? И как ей, совершенно неопытной в житейских делах, это разгадать?

Генрих сделал вид, что не заметил и не понял этого взгляда. Ведь он тоже не знал, кто перед ним: красивая девушка, дочка хозяйки гостиницы, или, может...

- Во время нашего следующего урока мы поговорим об этом, Моника. А сейчас я могу опоздать на поезд.

Крепко пожав руку девушке, Генрих вышел.

Предотъездная суета на перронах вокзалов и вид убегающих вдаль железнодорожных путей всегда пробуждали в душе Генриха щемящее чувство тревожного ожидания. Сегодня оно охватило его с особенной силой. Еще одно путешествие в неизвестность! Чем все-таки вызвана эта неожиданная командировка в Лион? И почему Лютц, прощаясь, вел себя так странно? Подчеркнул, что пакет чрезвычайной важности, советовал быть осторожнее, а об охране стыдливо умолчал? Непонятно, совсем непонятно! Впрочем, до Лиона далеко - в дороге будет время обо всем поразмыслить.

Усилием воли Генрих подавил в себе чувство не покидающей его тревоги и быстро направился к офицерскому вагону. Денщик уже стоял здесь с небольшим чемоданом в одной руке и пачкою газет в другой.

- Отнесешь все в купе и можешь идти! - приказал ему Генрих.

Денщик почему-то, смущенно переминался с ноги на ногу.

- Вам какое-то письмо, герр лейтенант! Только вы вышли из машины, подбежал мальчишка-посыльный. Вы ушли вперед, и я не мог сразу...

Не слушая оправданий денщика, Генрих небрежно сунул конверт в карман.

- Хорошо, хорошо, иди!

Лишь в купе вагона Генрих внимательно осмотрел полученный только что конверт. Да, письмо адресовано ему. Почерк незнакомый. Впрочем, он явно изменен. Иначе буквы не падали бы так круто назад и не были бы выведены с такой тщательной аккуратностью. Интересно!

Подписи под коротенькой запиской не было.

"За вами следят. Будьте осторожны!" - сообщал неизвестный корреспондент.

Машинально перевернув листок, Генрих увидел на его обороте такую же коротенькую приписку карандашом:

"Обратите внимание на гауптмана с повязкой на глазу".

Что это? Еще одно предупреждение Лютца? Нет, подобная таинственность не в его характере... Тогда, может, записку написала Моника? Во время их последней встречи она была немного взволнована, смущена. Возможно, хотела предупредить его об опасности и не решилась. Какое нелепое предположение! Что может она знать об опасностях, угрожающих ему?

А что, если это предупреждение исходит из совершенно иного источника? От настоящих его друзей? Кто-то ведь сообщил в свое время русскому командованию об операции "Железный кулак". Этот кто-то работал рядом с ним, Генрихом, законспирировавшись так же, как и он. Возможно, и сейчас находится где-то рядом... Но нет, это тоже маловероятно. Разведчик не действовал бы так опрометчиво и наивно...

Очень странно, что анонимное предупреждение совпало с командировкой в Лион... А не здесь ли разгадка? Неожиданное поручение генерала... необычайное поведение Лютца... теперь это письмо... Словно звенья единой цепи, за конец которой он никак не может ухватиться.

Во всяком случае, прежде чем прийти к определенному выводу, нужно установить: действительно ли за ним следят? И если это так...

Генрих закурил, вышел из купе ив противоположном конце вагона увидел группу офицеров, оживленно о чем-то разговаривающих. У одного из них гауптмана - на глазу была черная повязка.

В девятнадцать часов двадцать минут Генрих сошел на станции Шамбери. Здесь он должен был пересесть, но в комендатуре узнал, что поезд на Лион уйдет только завтра, в восемь утра. Посетовав на несогласованность расписания, комендант посоветовал господину офицеру хорошенько отдохнуть и порекомендовал гостиницу, расположенную у самого вокзала.

Возле комендатуры, как это обычно бывает, толпилось много военных.

"Конечно, и мой одноглазый страж здесь", - подумал Генрих и тут же увидел знакомую фигуру с черной, прикрывающей правый глаз повязкой. По-птичьи, боком, поворачивая голову, он поочередно обшаривал всех присутствующих скользким взглядом.

Генрих громко окликнул носильщика и вручил ему свой чемодан.

- Подождите меня здесь, я пройду в буфет.

Склоненная набок голова гауптмана напряженно застыла - очевидно, он прислушивался.

"Обязательно появится и здесь", - решил Генрих, подходя к буфетной стойке. Покупая сигареты, он краешком глаза следил за входной дверью и действительно вскоре увидел знакомую, осточертевшую за дорогу физиономию своего незадачливого преследователя.

"Что-то уж слишком он мозолит глаза! - раздраженно подумал Генрих.Берегись, мол, за тобой следят! Даже у неопытного филера хватило бы ума действовать осторожнее. Нет, решительна это не слежка! Это расчетливая игра, пытка слежкой, своеобразная психическая атака. Кому-то выгодно меня запугать, вывести из равновесия. Знай они что-нибудь определенное, они действовали бы иначе... А раз так, значит в моих руках остаются все козыри. И главный из них - полнейшее безразличие к их мышиной возне вокруг меня. Сделаем вид, что ничего не произошло, и я ничего не замечаю. Надо приберечь силы для отражения главного удара..."

Минут через десять Гольдринг спокойно пересек привокзальную площадь и вошел в вестибюль гостиницы.

Заняв номер у лестницы, на втором этаже, Генрих снова сошел вниз, в ресторан.

- Легкую закуску, бифштекс и стакан крепкого кофе! - бросил он официанту, не заглянув в протянутое ему меню.

- А какое прикажете подать вино?

- Никакого. Кстати, где у вас можно помыть руки?

Официант указал в глубь помещения.

В туалетной комнате было грязно, пахло аммиаком, и Генрих с трудом пробыл здесь запланированные пять минут.

Когда он вернулся к столику, ожидания его оправдались. Под салфеткой он нашел сложенную вчетверо записку. Те же падающие назад буквы, та же бумага. Только содержание более определенное и пространное.

"Нам необходимо поговорить. Встретимся в биллиардной. Я буду держать в руке серую велюровую шляпу. Попытаюсь вам помочь. Друг."

Недоуменно пожав плечами, Генрих подозвал официанта.

- Потрудитесь прибрать стол. Я не привык ужинать в свинушнике! раздраженно крикнул ему Генрих и кончиком пальца брезгливо отшвырнул записку.

- Уверяю вас, герр лейтенант...

- Повторяю: уберите со стола мусор!

Бросив обеспокоенный взгляд на метрдотеля, официант скомкал злополучную записку и принялся поспешно обметать стол салфеткой. Генрих обвел скучающим взглядом зал. Кто-то из сидящих здесь исподтишка наблюдает за ним. Тем лучше! Теперь таинственный автор записок убедится - удары не попали в цель. Барон фон Гольдринг отшвырнул анонимки, как мусор, чтобы тотчас же забыть о них.

Утомленный всеми переживаниями прожитого дня, Генрих сразу же после ужина поднялся к себе в номер. Наконец-то можно будет отдохнуть! Сборосив мундир, он прошелся по комнате, заглянул за портьеры, в шкаф. Никого! Теперь надо запереть дверь, на всякий случай вынуть из кобуры пистолет и положить его в правый карман брюк.

Тихие шаги в коридоре заставили Генриха насторожиться. Горничная? Нет, она бы постучала. А стоящий за дверью пытается осторожным, еле заметным движением повернуть дверную ручку...

Молниеносным движением Генрих засунул в карманы брюк руки и, стоя посредине комнаты, ждал.

Дверь открылась неожиданно быстро и так же быстро захлопнулась. У порога стоял высокий мужчина в сером пальто и такой же серой велюровой шляпе.

"А, тип, назначивший мне свидание в биллиардной!" мелькнуло в голове Генриха, и он стиснул в кармане ручку маузера.

- Вы барон фон Гольдринг?- спросил незнакомец, шагнув вперед.

- Вы ворвались ко мне в номер, очевидно зная, кто я. Не считаете ли вы, что вам прежде всего следует извиниться, назвать себя и объяснить причины столь бесцеремонного вторжения?

- Не будем тратить время на пустые формальности, барон! Оно и у меня и у вас ограничено. Чтобы коротко все объяснить, скажу одно - я друг, желающий вам помочь и давно ищущий с вами встречи. Вы уклонились от предложенного мною свидания, и мне пришлось прийти самому... А теперь вы, быть может, разрешите мне присесть?- не ожидая приглашения, незнакомец прошел к письменному столу и сел на стоящий возле него стул.

Генрих сел напротив, положив перед собою? пачку сигарет.

- Я думаю, будет разумнее всего, если мы сразу приступим к делу, сказал неожиданный посетитель. Согласны?

- Я вас слушаю! - холодно бросил Генрих и медленно засунул руку в правый карман брюк.

Незнакомец настороженным взглядом проследил за этим движением. Генрих медленно вынул зажигалку, прикурил и снова положил зажигалку в карман. Незнакомец уселся удобнее, откинувшись на спинку стула и вытянув вперед ноги.

- Я не буду ссылаться на политическую обстановку, барон,- начал он.Она вам понятна не менее чем мне: Германия медленно, но неуклонно приближается к краху, Германия уже исчерпала себя и не сможет победить таких колоссов, как Советский Союз, Соединенные Штаты Америки и Англия.

Незнакомец выжидательно взглянул на Генриха, очевидно рассчитывая на его реплику, но тот бросил лишь одно короткое слово:

- Продолжайте!

- Я вижу, вы не протестуете, барон, следовательно, вы со мной согласны. Итак, крах Германии неизбежен. Близится день, когда ей будет нанесен решающий удар. Несомненно, вы понимаете, что вопрос времени в назревающих событиях имеет первостепенное значение. А из этого можно сделать лишь один вывод: чем теснее будут консолидированы все враждебные фашизму силы, тем скорее будет нанесен этот удар, решающий исход войны.

- Вы пришли сюда, чтобы прочесть мне популярную лекцию по международному положению?

- Я пришел сюда, чтобы предложить вам сотрудничество, барон фон Гольдринг!

- Сотрудничество с кем и против кого? - Генрих пристально взглянул на незнакомца. Тот ответил на его взгляд широкой дружелюбной улыбкой "рубахи парня".

- Вы безумно мне симпатичны, барон! Правильно: поставим точки над "I". Дальше играть в прятки я, черт возьми, не намерен! Вы спрашиваете, какое сотрудничество я вам предлагаю? Отвечу без обиняков - сотрудничество с английской разведкой.

- Мне? Немецкому офицеру?

- Вам, русскому разведчику, о работе которого мы прекрасно проинформированы.

- Позвольте вас спросить, из каких источников? - в голосе Генриха прозвучала скорее насмешка, чем удивление или возмущение. Он уже давно разгадал игру, которую с ним вели, и теперь спокойно взвешивал все возможные варианты своего поведения в ближайшие же минуты.

- Наши разведывательные отделы с некоторых пор работают в тесном контакте - без этого немыслимо открытие второго фронта. В подтверждение нашей осведомленности могу сообщить вам некоторые небезызвестные вам подробности: о работе вашего отца, Зигфрида фон Гольдринга, его смерти, о вашем, как говорят русские, постепенном врастании в социализм, наконец, о деятельности здесь...

- Какой именно деятельности? Мне бы хотелось это уточнить.

- Ну хотя бы срыв операции "Железный кулак".К сожалению, вы действовали неосторожво, и вашей, деятельностью заинтересовалось гестапо. Чтобы избежать провала" вам надо вовремя скрыться. Именно об этой опасности мы вас предупреждали и предупреждаем сейчас.

- Что же вы можете мне предложить?- Генрих сам удивился тому, как спокойно прозвучал его вопрос.

- Наконец-то наш разговор обретает практическую почву! - обрадовался провокатор. Что перед ним провокатор-гестаповец, Генрих уже не сомневался.Как я уже говорил, мы предлагаем вам самое тесное сотрудничество. Естественно, вы должны получить на это согласие вашего командования. И завтра же вы его об этом запросите. В том, что такое разрешение будет получено, я не сомневаюсь - русские заинтересованы в возможно скорейшем открытии второго фронта. Когда вы будете готовы приступить к исполнению ваших новых обязанностей, мы вам дадим знать, что нас особенно интересует. Как видите, я перед вами открыл все карты, был, может быть, даже излишне откровенен. Поэтому я имею право потребовать от вас некоторых гарантий. Такой гарантией будет пакет, который вы везете в Лион. Я его у вас возьму и через час возвращу в точно таком же виде, в каком он находится сейчас. О том, что находящиеся в нем бумаги прочитаны, никто не догадается. Взамен этой маленькой любезности я обещаю вам сегодня же связать вас с группой партизан, которые помогут вам в случае провала перебраться к маки. Не удивляйтесь: вопреки всем правилам разведывательной работы некоторые из наших агентов, и я в том числе, связаны с маки - этого требует создавшаяся во Франции обстановка.

Генрих молча слушал своего собеседника. Трудно было догадаться, что в это же самое время в мозгу его теснятся лихорадочные мысли:

"Они абсолютно ничего не знают! Для них я продолжаю оставаться Генрихом фон Гольдрингом! Ни одной ниточки нет у них в руках, иначе они не прибегли б к этой нелепой провокации. То, что они здают о пакете, свидетельствует против них же - командировка в Лион была специально инсценирована... Они хотят проверить мою преданность фатерланду? Что же, я им ее сейчас докажу!"

Медленко разминая сигарету, Генрих опустил руку в карман. Провокатор-гестаповец тоже взял сигарету. Он вертел ее в пальцах, ожидая, пока Гольдринг вытащит зажигалку. Но когда гестаповец, взяв сигарету в зубы, подался вперед, чтобы прикурить, вместо зажигалки у лица своего он увидел дуло пистолета.

Все остальное произошло буквально на протяжении секунды. Гестаповец ногой изо всей силы толкнул стол и, воспользовавшись тем, что Гольдринг пошатнулся и на миг опустил пистолет, вылетел из номера. Когда Генрих выскочил за дверь, провокатор уже мчался по коридору.

Одни за другим прозвучали два выстрела, послышался отчаянный крик и почти одновременно звук падения тяжелого тела.

Генрих оглянулся. В коридоре никого не было. Но сразу послышались шаги, и мгновенно появился офицер в форме СС, фельдфебель и двое солдат.

"Приготовились!"- мелькнуло в голове Генриха.

- Не стреляйте, мы патруль! - издали крикнул офицер.

- Предъявите документы,- голос Генриха звучал решительно.

Гестаповец вынул документы и показал их Гольдрингу. Солдаты бросились к лежащему. Он был еще жив, но без сознания.

- Что тут произошло?

- В гостиницу пробрался вражеский агент, связанный с французскими партизанами, и получил по заслугам!- зло сказал Генрих, пряча оружие.

У себя в номере барон фон Гольдринг точно передал суть того, что говорил неизвестный. Фельдфебель, записав показания, попросил Гольдринга расписаться.

- Вы на ночь хорошо заприте дверь, - посоветовал офицер, прощаясь.

- А вам следует обратить внимание на охрану гостиницы. Безобразие. Иностранные агенты заходят в офицерскую гостиницу, как к себе домой! сердито бросил Генрих, хотя ему хотелось расхохотаться.

МАЙОР МИЛЛЕР ХОЧЕТ ПОДРУЖИТЬСЯ С ГОЛЬДРИНГОМ

Генерал Энерс уже собрался идти в казино обедать, когда Лютц сообщил ему:

- Герр Миллер просит принять его.

- Чего он повадился к нам? - недовольно спросил Эверс. - Снова что-то придумал? Может, и меня собирается проверить?

- Возможно, но скорее меня.

- Просите.

- Вы снова с какими-то неприятностями, Миллер? - Наоборот, на этот раз я принес вам приятную весть, господин генерал,- ответил Миллер, садясь.

Вопреки его заявлению о том, что весть приятна, лицо майора было достаточно кислым.

- Вчера мы осуществили свой план, произвели проверку вашего офицера по особым поручениям лейтенанта фон Гольдринга.

- Ну и что?- с интересом спросил генерал.

Миллер обстоятельно и точно рассказал о событиях в номере гостиницы Шамбери, не скрыв и того, что магнитофон точно записал весь разговор.

- Лангхейн получил две пули в правое легкое, он сейчас в госпитале и, наверно, не скоро выйдет оттуда...

Генерал искренне расхохотался. Его поддержал и Лютц.

- Ну, господин Миллер! Теперь вы убедились в благонадежности Гольдринга?

- Совершенно!

- Герр Лютц, сегодня же приготовьте реляцию о награждении лейтенанта фон Гольдринга "Железным крестом" второй степени.

- Яволь! - ответил Лютц.

- Ведь лейтенант не знал, что перед ним сидит оберштурмбанфюрер СС Лангхейн. Ведь так, господин Миллер?

- Так точно. Я уверен, что если бы барон догадался, кто разговаривает с ним, то проверка не закончилась бы кровопролитием. Но теперь мы совершенно убеждены в благонадежности лейтенанта фон Гольдринга.

- А теперь, господин Миллер, не хотите ли пообедать с нами? - пригласил Эверс.

Рассказ Миллера о результатах проверки фон Гольдринга явно привел генерала в хорошее настроение.

- Сочту за честь, господин генерал, - поклонился Миллер.

За обедом, который в отличие от многих предыдущих прошел живо и весело, только и было разговоров, что о храбрости фон Гольдринга. К концу обеда генерал был в таком приподнятом настроении, что провозгласил тост за успех начавшегося на Восточном фронте наступления, которое многим из присутствующих даст возможность уже в этом году побывать в Москве.

Генрих никак не ожидал, что слух о событиях в Шамбери так быстро достигнет Сен-Реми. Но вышло так, что слава опередила его. Когда по приезде он направился в штаб, у входной двери его остановил штабной офицер обер-лейтенант Фельднер.

- А, барон, - приветливо и почтительно проговорил тот.- Со счастливым возвращением. О ваших героических делах мы уже слышали. Рад поздравить вас первым.

- О каких делах? - не сразу догадался Гольдринг.

- Не скромничайте, о вашем подвиге генерал рассказал всем офицерам вчера после обеда. А ему обо всем сообщил герр Миллер.

- А-а, вот вы о чем... Спасибо за поздравления.

Генрих вошел в вестибюль и уже хотел было подняться по лестнице, но внимание его привлек солдат, который, увидев лейтенанта, вскочил со скамьи, стал навытяжку. Это был юноша лет девятнадцати-двадцати, белокурый, худощавый, с умными голубыми глазами. Именно выражение его глаз и заставило Генриха остановиться. Во взгляде юноши сквозило столько печали, даже отчаяния, что не заметить этого было нельзя. У ног солдата лежал вещевой мешок.

- Кто вы такой? - спросил лейтенант.

- Ефрейтор Курт Шмидт, герр лейтенант, - четко ответил солдат.

- Откуда?

- Служил во второй роте второго батальона сто семнадцатого полка, а сейчас получил назначение на Восточный фронт.

На глазах молоденького солдата, казавшегося совсем мальчиком, задрожали слезы.

- А почему вас туда переводят?

- По рапорту командира роты обер-лейтенанта Фельднера.

- В чем же вы провинились перед обер-лейтенантом?

- Четыре дня тому назад обер-лейтенант Фельднер был немного выпивши. Ему показалось, что я не так приветствовал его, хотя, честное слово, я приветствовал его как полагается. Тогда он начал командовать: "лечь", "встать". Я выполнял его приказы, пока у меня хватило сил. Но вскоре я устал - я вообще слабый, и не смог подняться... Он отругал меня, а потом написал рапорт, будто я отказался выполнить его приказ, и просил отправить меня на Восточный фронт.

- Все, что вы мне рассказали - правда?

- Святая правда, герр лейтенант. Как перед богом!Юноша посмотрел на Гольдринга с такой мольбой, что ему стало жаль этого мальчика в солдатской шинели.

- А вы очень боитесь Восточного фронта?

- Там, герр лейтенант, уже погибли два моих брата. У матери остался я один, и когда она узнает, что меня послали на Восточный фронт, она не переживет этого.

- А почему вы не сказали обо всем генералу?

- Даже командир полка не захотел говорить со мною...

- Приказ об откомандировании при вас? - немного подумав, спросил Генрих.

- Вот. Мне приказано подождать тут попутную машину на Шамбери.

- Так вот, Курт. Я поговорю с генералом. Но надо выдвинуть какую-нибудь причину, чтобы вас здесь оставили. Если хотите, я могу сказать, что вы мне нужны как денщик... Согласны?

- Я буду выполнять все ваши распоряжения и работать как никто другой.

- Давайте ваши документы, и ждите меня здесь. Солдат быстро, словно боясь, что офицер передумает, дрожащими руками вынул бумаги и отдал их лейтенанту. Генрих поднялся на второй этаж и вошел в кабинет Лютца.

- А-а, Гольдринг, рад вас видеть! - Лютц вышел из-за стола и крепко пожал руку Генриху. - Генерал просил, чтобы вы немедленно зашли к нему.

Отдав гауптману расписку штаба о вручении пакета, Генрих отправился к генералу.

- Ну, лейтенант, расскажите, как все это было? воскликнул Эверс, как только увидел Гольдринга.

Генрих рассказал все, до малейших деталей.

- Я представил вас к награде "Железным крестом" второй степени, сообщил Эверс.

- Очень благодарен, господин генерал. Я сегодня же напишу об этом Бертгольду. Я уверен, что он будет также благодарен вам за заботу обо мне.

Этот ответ был приятен генералу.

- Передайте оберсту искренний поклон от меня,- попросил он.

- Герр генерал, разрешите мне обратиться к вам с одной просьбой.

- Пожалуйста.

- Здесь в вестибюле находится солдат, которого направляют на Восточный фронт по рапорту обер-лейтенанта Фельднера. Я не хотел бы говорить об этом, но, уверяю вас,- обер-лейтенант поступил несправедливо, особенно если учесть, что солдат этот очень слаб физически и что два его брата сложили головы на Восточном фронте. А мне нужен денщик. Я прошу, господин генерал, разрешить мне взять его в денщики.

- И это все? - генерал был даже немного разочарован, что не может сделать чего-нибудь большего для офицера, так отличившегося.

Взяв из рук Генриха документы Курта, генерал перечеркнул на одной из бумаг свою старую резолюцию и сверху крупным почерком написал: "Оставить при штабе как денщика лейтенанта барона фон Гольдринга".

- Очень благодарен, герр генерал! А теперь, когда вы так быстро исполнили мою первую просьбу, разрешите обратиться к вам со второй...

- Возможно, выполню и эту!- улыбнулся Эверс.

- Тогда я попрошу принять от меня десять бутылок шампанского, старого французского шампанского, которое я разыскал в Лионе специально для вас. Как-то гауптман Лютц сказал мне, что вы любите хорошее шампанское.

Эверс рассмеялся.

- Эту вашу просьбу я выполню еще с большей охотой, чем первую.

- Разрешите идти? - спросил Генрих.

- Можете идти. Только сегодня же подайте рапорт о предоставлении вам недельного отпуска по семейным обстоятельствам.

- О! Бесконечно благодарен, герр генерал. Об этом я давно мечтал, но просить не решался.

Когда Генрих спустился вниз, Курт Шмидт вскочил со скамьи и, забыв о субординации, бросился к лейтенанту.

- Ну, Курт, - сказал Генрих, - теперь вы мой денщик.

Радость, осветившая лицо молодого солдата, невольно передалась и Генриху. Он с ласковой улыбкой поглядывал на этого юношу в солдатской шинели, который с такой силой сжимал свою пилотку, словно старался вдавить ее в собственные ладони.

- Я не знаю, чем смогу отблагодарить вас, герр лейтенант! - со слезами на глазах и с пылающими щеками тихо прошептал Курт Шмидт, не сводя с лейтенанта благодарных глаз.

- Отблагодаришь хорошим выполнением своих обязанностей,- ответил Генрих.- А сейчас найди моего нынешнего денщика, Фрица Зеллера; он тебе все покажет и вообще введет в курс дела. Узнай в штабе, где ты будешь жить, и приходи в гостиницу "Темпль", напротив штаба.

Генрих направился в гостиницу, но на полпути его нагнал штабной писарь.

- Вам письмо, господин лейтенант.

Гольдринг небрежно сунул его в карман и только в номере увидел, что письмо от Бертгольда.

"Мой мальчик,- писал тот,- я скучаю по тебе, как по родному сыну. Долго не писал тебе - было много дел. Сейчас я работаю при штаб-квартире руководителем одного из отделов. Три дня назад мне присвоили звание генерал-майора (группенфюрера), забрать тебя к себе сейчас нет возможности, но она представится, и я использую ее. Фрау Эльза и твоя сестра Лора очень хотят повидать тебя и требуют, чтобы я попросил твоего генерала дать тебе отпуск. Надеюсь, что мой друг герр Эверс сделает это для меня. Напиши мне, если он откажет. Вообще ты бы мог писать чаще.

Твой Вильгельм Бертгольд".

Дочитав письмо, Генрих быстро разделся и бросился в постель. Только теперь он почувствовал, как устал. И не только потому, что ночь в Шамбери потребовала огромного нервного напряжения. Вот и сегодня! Ему нужно быть беззаботным и веселым; а лионские газеты заполнены корреспонденциями, фото и сообщениями с Восточного фронта началось большое наступление гитлеровских полчищ и, как твердят газеты, развивается безостановочно, неудержимо. Правда, надо сделать скидку на всем известные геббельсовские преувеличения, но все же частичка правды в этих сведениях, наверно, есть. Итак, гитлеровцы наступают! С каким бы наслаждением он бросил все это и, одевшись в обычную шинель красноармейца, взял в руки автомат! Читать победоносные сводки с фронта и делать вид, что эти сводки радуют тебя. Пить за победу, когда так хочется выхватить из кобуры пистолет и разрядить его в тех, с кем сидишь за столом. Но так ему приказано. Надо играть роль дальше... и ждать.

Верно, никто из людей так остро не ощущал, какое это страшное слово "ждать".

Человек едет в поезде, очень спешит, ему кажется, что дорога скучна, а поезд идет слишком медленно, и он был бы рад оказаться сейчас в том месте, куда так спешит, даже согласившись укоротить свою жизнь на несколько часов, которые нужно затратить на дорогу.

Юноша пришел на свидание. Девушки нет, она опаздывает. С какой бы радостью влюбленный сократил свою жизнь на эти минуты тяжелой неуверенности и ожидания!

Если б судьба была послушной и подчинялась воле людей, жизнь многих была бы значительно короче. Люди сами укорачивали бы свой век, чтобы поскорее достичь цели, чтобы избавиться от минут, часов, дней нестерпимого ожидания.

А Генрих, не колеблясь, отдал бы половину жизни, чтобы очутиться сейчас на родине!..

Что за глупости у него в голове! - "Если б судьба была послушной". Мы должны заставить ее служить себе!

А для этого надо не философствовать, а бороться, беречь каждую минуту, а если нужно - и ждать, ждать, стиснув зубы, беззаботно ходить по краю пропасти, в которую можно свалиться ежеминутно. Вот и сейчас могут войти к нему в комнату, и все будет кончено.

И все же ему не так трудно, как тем, кто работает поблизости, в Сен-Реми, под землей. Он, Генрих, если будет осторожен, увидит светлый день победы. Ведь все зависит от него самого, от его смелости, ловкости, умения. А что могут сделать для своего спасения русские, французы, чехи, поляки, брошенные в подземелье, лишенные надежды когдалибо увидеть солнце, подышать свежим воздухом, полюбоваться красотой мира, вернуться на родину и встретиться с родными, близкими, друзьями?

И они еще должны работать на врага, вооружать его новыми минометами, еще более смертоносными минами, хотя каждый миномет - это приближение собственней смерти. Страшной смерти всех тех, кто брошен в подземелье.

Лютц тогда так удачно проговорился о существовании этого подземного завода. Вот за то, чтобы не было таких лагерей смерти, Генрих и должен бороться. Нет. Он не имеет права на усталость и отдых. Он не имеет права чувствовать, что у него есть нервы. Ибо каждое выполненное им задание приближает час победы. Это месть за всех тех, кого, может быть, именно в эту минуту, когда он лежит и отдыхает, сжигают в крематории.

Отдыха для него нет и быть не может!

Генрих вскочил с кровати и начал одеваться.

Спускаясь по лестнице, он вспомнил о своем обещании генералу и зашел в ресторан.

- Здравствуйте, мадам!

- О, вы уже приехали, а я боялась, не случилось ли чего, ведь мы вас ждали еще до завтрака. Садитесь! Прошу вас.

- Мадам Тарваль, у меня к вам большая просьба. Если вы выполните ее, я буду вам искренне благодарен.

- Вы же знаете, барон, что я сделаю для вас все, что в моих силах.

- Мне нужно десять бутылок хорошего, но действительно хорошего шампанского, не хуже того, каким вы угощали меня перед отъездом.

- У меня нет, но я знаю, где можно достать. Через полчаса все десять бутылок будут здесь.

- Вы упакуете его, а я пришлю за ним своего нового денщика - он отнесет куда нужно.

Генрих повернулся, чтобы уйти, но в эту минуту открылась боковая дверь и в зал вбежала Моника.

- Мама! Ты знаешь, я...- начала она еще от двери, но увидев Генриха, остановилась и покраснела.

- Здравствуйте, мадемуазель Моника, как себя чувствуете?

- Хорошо, только все волнуется, что ваше учение идет без какого-либо плана,- ответила за дочь мать.

- Мама!- укоризненно бросила девушка.

- Ну, теперь я буду старательным учеником, а чтобы моя маленькая учительница не опаздывала на уроки, я привез из Лиона вот это...

Генрих вытащил из кармана футляр, взял Монику за руку и надел на запястье девушки миниатюрные часики.

- Что вы! - Моника отдернула руку.

- Мадемуазель, прошу считать это не подарком, а маленькой компенсацией за то время, которое вы тратите на меня. Ведь было бы странно, если б вы давали уроки немецкому офицеру бесплатно, просто из симпатии к нему.

- Но...

Реплика Генриха привела Монику в явное замешательство. А действительно, с какой стати она тратит свободное время на занятия с этим офицером? Еще подумает, что он оказывает ей великую честь и доставляет радость! Но должна же Моника, наконец, как-то наладить свои отношения с бароном... Иначе она никогда ничего не узнает. Как же быть?

Девушка невольно вопросительно поглядела на мать.

- Ты бы лучше поблагодарила барона,- сказала мадам Тарваль.

- Спасибо, барон! - тихо прошептала Моника.

- Сегодня начнем занятия ровно в шесть, если вы свободны.

- Тогда давайте сверим наши часы. Вот видите, разница чуть ли не в пять минут. Кто же из нас спешит жить, а кто опаздывает?

- Верно, спешу я. Именно перед тем, как спуститься сюда, я думал о том, что отдал бы полжизни за то, чтобы ускорить бег времени.

- Зачем это вам?- серьезно спросила Моника.

- Чтобы быстрее достичь цели.

- Какой?

- Когда-нибудь я, возможно, и скажу вам, мадемуазель, но этого момента надо ждать,- полусерьезно, полушутя ответил Генрих и, поклонившись матери и дочери, вышел.

У подъезда штаба он увидел машину, а рядом с ней Эверса и Лютца. Генрих подошел.

- Господин генерал, разрешите передать вам привет от генерал-майора Бертгольда.

- Как! Он уже генерал-майор?

- Да. Я только что получил письмо. Герр Бертгольд сообщает, что сейчас он работает при штаб-квартире господина Гиммлера.

- О!- многозначительно проговорил Эверс.- От всего сердца поздравляю!

Генерал так долго жал руку Генриху, словно он, барон фон Гольдринг, а не Бертгольд, удостоился великой чести работать с Гиммлером.

- Мы с гауптманом Лютцем поедем по делам. Так что предупредите, пусть нас не ждут к обеду,- уже усевшись в машину, попросил Эверс.

- Тогда разрешите заказать ужин? В ресторане гостиницы "Темпль" прекрасная кухня.

- С огромным удовольствием поужинаю с вами. Надо же как-то отметить ваше счастливое и победоносное возвращение. А вы как, гауптман?

- Я уже несколько раз ужинал с бароном и должен признаться - он великий знаток французской кухни.

- На который час заказать ужин?- спросил Генрих.

- Мы вернемся, в восемь,- бросил генерал.

- Герр лейтенант,- обратился к Гольдрингу Лютц.Вот ключи от моего сейфа. В нем сверху лежит папка с бумагами. Вам необходимо с ними ознакомиться. Располагайтесь в моем кабинете и читайте. Только не потеряйте ключ. На каждом прочитанном документе распишитесь.

Генрих поморщился.

- Должен признаться, что из всех видов литературы я меньше всего люблю ту, которой вы собираетесь меня угостить, герр гауптман.

Генерал рассмеялся и приказал шоферу трогаться.

Папка, о которой говорил Лютц, имела пометку "Совершенно секретно". Запершись в кабинете, Генрих начал просматривать бумаги, содержащиеся в ней. В большинстве своем они были малоинтересны. Генрих быстро пробегал их глазами, оставляя в конце свою подпись. Но один документ заинтересовал его. Это была инструкция о методах противотанковой обороны и чертежи к ней. Речь шла о карликовых танках "Голиаф", предназначавшихся для уничтожения танков врага и подавления его укрепленных точек. Танк "Голиаф" обладал огромной взрывной силой, управлялся по радио, имел колоссальную маневренность и мог развить скорость до 90 километров. Столкнувшись с другим танком или наскочив на дот, он взрывался и мгновенно уничтожал препятствие, о которое ударялся. Это было что-то новое. Генрих несколько раз сфотографировал инструкцию и чертежи, приложенные к ней.

Теперь можно закрыть папку и запереть сейф.

Но идти домой не хотелось. Разве немножко пройтись? А потом, ровно в шесть, они засядут с Моникой за словари и тетради. Его маленькая учительница строго нахмурит брови, когда он ошибется или сделает неправильное ударение. По окончании урока они перебросятся несколькими фразами, а скорее поспорят. И оба будут скрывать свои настоящие мысли. Ведь их разговоры скорее напоминают турнир, а сами они, учительница и ученик, двух фехтовальщиков, которые, скрестив шпаги, стоят друг против друга, выжидая момента для меткого удара.

Правда, в последнее время Моника стала ласковее, даже глядит на него как-то странно. Но именно это больше всего тревожит Генриха. Он чувствует, что девушка ему нравится, даже очень нравится. Ндоязве он сейчас имеет право на это. Даже если бы Моника убедилась, что он не враг ее народа, а настоядий друг единомышленник всех тех, кто борется за свободу Франции, разве имел бы он право допустить, чтобы их отношения переросли в нечто большее, в любовь? Ведь жениться на Монике он не может. На что ж тогда надеяться? На кратковременный роман? Нет, этого он никогда не допустит. Эта чудесная, милая девушка заслуживает настоящего счастья. А он может затянуть ее с собою в пропасть...

А тут еще Бертгольд, который явно рассчитывает на него, как на будущего жениха своей дочери. Конечно, он пока не будет разочаровывать своего шефа, это значило бы ухудшить свои отношения с таким влиятельным при штабе Гиммлера человеком. Этого ни в коем случае нельзя допустить. За спиной начальника одного из отделов штаб-квартиры самого Гиммлера можно чувствовать себя в безопасности. Хорошее отношение Эверса объясняется очень просто. Он знает, что Генрих фон Гольдринг является названным сыном высокопоставленного гестаповца. Вот и придется всячески тешить Бертгольда надеждами на брак Генриха с Лорой.

Как бы смеялась Моника, прочитав хоть одно Лорино письмо. Сентиментальность мещаночки в соединении с глупостью и зазнайством дочки сановной особы. И вот такая девушка имеет все. А красавица и умница Моника должна прислуживать в ресторане пьяным немецким офицерам. И это с ее характером! Правда, она так сумела себя поставить, что ее даже побаиваются. Но стоит ей сделать один неосторожный шаг, вера в ее неприступность пошатнется, и тогда офицеры дадут волю языкам и рукам... Необходимо, чтобы никто не узнал об уроках, которые ему дает девушка, да и вообще не надо, чтобы его имя связывали с ее. Если с ним что-либо случится, ее обязательно потянут в гестапо, и кто знает, чем все это кончится. Свою непричастность к его делам она, возможно, докажет. А связь с партизанами, если она есть? А в том, что Моника связана с партизанами, Генрихе нисколько не сомневается. Такая девушка, как она, гордая, независимая, настоящая патриотка, не может стоять в стороне от борьбы с врагами своего народа. Генрих даже уверен, что это так. Но как ему узнать об этом? Его маленькая учительница всегда настороже, она больше расспрашивает, нежели говорит сама... А как хорошо было бы через Монику связаться с местными руководителями партизанского движения. И он бы им, и они бы ему очень пригодились. Выходит, надо и дальше поддерживать дружбу и только дружбу с ней. Сжать свое сердце, быть ровным, спокойным. А это так трудно, когда тебе двадцать два года и когда перед тобой сидит красивая, хорошая девушка, которая очень нравится тебе. Но так будет лучше для обоих.

Приняв такое решение, Генрих почувствовал облегчение и во время урока держался значительно ровнее и спокойнее, нежели всегда. Это немного удивило Монику и даже задело ее самолюбие. Она тоже держалась официально сухо, и урок, которого оба ждали с таким нетерпением, прошел неинтересно, скучно.

А ровно в восемь вечера в уютном кабинете гостиницы "Темпль" собрались к ужину генерал Эверс, сухой и педантичный начальник штаба дивизии оберст Кунст, гауптман Лютц и Гольдринг.

Увидев сервировку, закуски и вина, Эверс удовлетворенно похлопал Генриха по плечу.

- Вы, барон, настоящий офицер по особым поручениям. Умеете даже угадывать вкусы своего шефа.

Мадам Тарваль сегодня действительно превзошла самое себя. Одно блюдо сменялось другим, и к каждому подавалось особое вино. Эверс, который всегда жаловался на печень, оказался гурманом и неплохим знатоком вин. Он высоко оценил кухню мадам Тарваль и подбор вин. Кунст и Лютц вообще не могли пожаловаться на плохой аппетит, а теперь ели и пили за четверых, а Генрих все время следил, чтобы рюмки и бокалы не оставались пустыми.

На десерт мадам Тарваль подала фрукты, коньяк и нарезанный тоненькими ломтиками сыр. Сигары уже давно лежали на столе.

Беседа после первых же рюмок коньяку стала оживленной. Даже молчаливый оберст Кунст, наконец, заговорил. И, как всегда, невпопад. То, что он сказал, никак не соответствовало общему веселому настроению.

- А вы знаете, герр генерал, что сегодня ночью на участке нашей дивизии, между населенными пунктами СенЖюльен и Лантерно, исчезли два офицера СС, гауптман Вайснер и лейтенант Рейхер?- спросил он с пьяной, глупой ухмылкой.- Я не доложил вам об этом раньше, чтобы не испортить настроение перед ужином.

- То есть как это исчезли?- удивился Эверс.

- Ночью они выехали из села Лантерно и в назначенное время должны были прибыть в Сен-Жюльен, где их ожидал герр Миллер. Ему сообщили о их выезде, и когда они не прибыли своевременно, Миллер забеспокоился и позвонил в Лантерно. Оттуда подтвердили, что офицеры давно уехали на машине. Взволновавшись еще больше, Миллер выслал им навстречу несколько мотоциклистов, но те не встретили офицеров, даже не нашли машину. На нашем же одиннадцатом пункте была объявлена тревога. На поиски офицеров бросили роту солдат, и только утром, далеко от дороги, у речки нашли опрокинутую машину, на которой выехали Вайснер и Рейхер. Их самих до сих пор не нашли. Поиски продолжаются. Я для этого выделил еще роту солдат.

- Черт возьми,- выругался Эверс,- похоже на то, что скоро ночью мы не сможем выйти на улицу. Надо бросить на поиски больше людей. Виновных найти во что бы то ни стало. А когда найдем - то так покарать, чтоб другим не повадно было.

Сообщение Кунста испортило настроение гостям Гольдринга.

- Мне пора отдохнуть, господа,- взглянув на часы, Эверс поднялся.

Он вынул из кармана бумажник, чтобы уплатить свою долю за ужин, но Генрих остановил его.

- Ужин уже оплачен,

- О! Даже так? - генерал не без удовольствия положил бумажник в карман.- Тогда еще раз благодарю, барон. Все было очень мило. Кунст,обратился Эверс к начальнику штаба,- не кажется ли вам, что барон фон Гольдринг слишком уж долго носит погоны лейтенанта и обер-лейтенантские были бы ему гораздо больше к лицу?

- Совершенно согласен с вами, герр генерал,- подтвердил оберст.

- Тогда завтра подготовьте нужные документы.

Генерал повернулся к Генриху:

- А когда вы поедете в отпуск?

- Как только помогу разыскать пропавших, а может, к сожалению, уже убитых офицеров.

- Похвально. Очень похвально, не бросать товарищей в беде - обязанность офицера. Немецкого офицера,- подчеркнул Эверс.

Уже три дня продолжались розыски офицеров гестапо, пропавших при таких загадочных обстоятельствах. В розысках принимал участие и Генрих. Генерал, узнав о быстром продвижении по службе Бертгольда, стал проявлять к своему офицеру по особым поручениям большое внимание и расположение. По его распоряжению Гольдрингу, в его личное пользование была выделена новенькая машина "оппель-капитан".

Это значительно облегчало Генриху взятую на себя миссию. Вместе с Куртом, который теперь, кроме обязанностей денщика, выполнял и функции шофера, Генрих обследовал чуть ли не каждый метр дороги между селами Лантерно и Сен-Жюльен, но ни на какой след исчезнувших так и не напал. Не мог похвастаться успехами и Миллер. Ежедневно высшее начальство запрашивало его о ходе поисков, и всякий раз он должен был повторять одну и ту же фразу:

- Ничего нового.

После проверки, так удачно закончившейся для барона и так неудачно для провокатора, Миллер почувствовал к Гольдрингу безграничное доверие. Этому больше всего способствовало то, что генерал-майор Бертгольд стал прямым начальником Миллера. Стоило Гольдрингу в письме к названному отцу высказать хоть малейшее неудовольствие Миллером, и вместо Франции майор мог очутиться на Восточном фронте. А такая перспектива не вызывала энтузиазма у старого гестаповца, который, впрочем, любил похвастаться своими подвигами и при первом же удобном случае рассказывал, как он принимал участие в фашистском путче в 1933 году и как сам Гитлер пожал ему руку.

Вот почему два последних дня Миллер не вылезал из машины Гольдринга и пользовался малейыей возможностью, чтобы дать понять лейтенанту, как высоко он ценит его энергию и способности.

Сегодня Миллер и Гольдринг вернулись после двух часов дня. Офицеры уже пообедали, и в казино незачем было заходить. Но они не жалели, что пропустили время обеда,есть не хотелось. Утомленные ездой, измученные и изнуренные жарой, они решили просто посидеть в летнем кафе и выпить по стакану холодного секта.*

* Старое яблочное вино.

Но и прохладный напиток не освежил Миллера. Внутри у него все кипело. Теперь он больше, чем когда-либо, напоминал ищейку, которая злится и нервничает, потеряв след.

- Неужели мы с вами, барон, так ничего и не найдем?- жаловался Миллер.Мне сегодня стыдно будет даже подойти к телефону. Ну что я скажу?

- Два человека не могут исчезнуть бесследно, след, хоть маленький, но обязательно есть. А раз он есть, мы его найдем,- успокоил Генрих - Вот немного спадет жара, отдохнем и снова поедем. Может быть, на сей раз фортуна поможет нам.

- Будем надеяться.

Миллер поднялся и распрощался со своим спутником, условившись встретиться позднее.

Генрих остался у стола под тентом.

Прохожих на улице было мало в это время, все прятались в тень. Поэтому знакомая фигура Моники сразу привлекла внимание Генриха. Девушка шла по противоположной стороне улицы, о чем-то оживленно разговаривая, с высоким худощавым французом лет тридцати. Он вел Монику под руку и рассказывал ей, очевидно, что-то очень веселое. Француз все время морщил длинный нос, по временам разражался смехом, заглядывая девушке в глаза. Неприятное чувство зависти кольнуло Генриха в сердце.

Генрих отвернулся, чтобы не видеть ни Моники, ни ее веселого знакомого, и встретился с внимательным, устремленным на него взглядом пожилого француза, сидевшего чуть наискосок, за третьим от входа столиком. Он не отрывал от Генриха черных, напоминавших два тусклых стеклышка глаз, глядел, не мигая, уголки его плотно сжатого рта подергивались.

К столику, за которым сидел француз, подошла официантка, и он на минуту, пока расплачивался, отвел взгляд в сторону. Но лишь на какую-то минуту. Потом его глаза снова впились в Генриха.

Заинтересованный поведением и гримасами этого чудака, Генрих тоже несколько раз внимательно взглянул на него. Убедившись, что немецкий офицер заметил его, француз быстро оглянулся, словно проверяя, не следит ли кто за ним, вынул из кармана конверт, положил на стол и постучал по нему пальцем, давая понять офицеру, что конверт предназначен для него. Еще раз оглянувшись, француз вышел.

"Снова провокация!" - промелькнуло в голове Генриха

Положив деньги на стол, он тоже поднялся и, медленно Пройдя мимо столика, у которого сидел француз, незаметно взял конверт и спрятал его за борт мундира.

Усталость сразу исчезла. Вновь Генрих ощутил то напряжение, которое заставляет мозг работать быстро, с максимальной четкостью.

Две минуты спустя он уже был у себя в комнате. Приказав Курту, сидевшему в передней, не беспокоить его, Генрих плотно закрыл дверь и вынул конверт. Он был совершенно чистый, ни адреса, ни какой-либо пометки. Повертев конверт в руках, Генрих осторожно надрезал его с краю. На пол упал маленький вчетверо сложенный листок. То, что Генрих прочитал, безмерно поразило и взволновало его,

Письмо было написано плохим немецким языком, но четким, почти каллиграфическим почерком. Неизвестный корреспондент писал: "Я француз, но я предан вам, немцам, искренно, всей душой. И поэтому считаю своим долгом помочь в одном деле. Я еще не знаю, кому именно отдам это письмо, и поэтому пишу, ни к кому не обращаясь. Прийти в штаб я не могу. Местные жители уже подозревают, что я симпатизирую немцам, и если убедятся, что я помогаю вам, то маки убьют меня. Я написал письмо, чтобы при случае вручить его немецкому офицеру, а он уже передаст кому следует.

Я знаю, что несколько дней вы разыскиваете двух пойманных маки офицеров. Вы их не нашли и не найдете, если я не помогу вам. Оба офицера убиты, тела их закопаны у одинокого дуба, которыи стоит на восток от того места, где вы нашли машину. В убийство офицеров принимали участие четверо маки. Двоих из них я знаю. Это Жорж Марот и Пьер Гортран, из села Понтемафре. Двое других мне неизвестны, но мог бы опознать. Я думаю, чго если вы арестуете названных, то сумеете узнать от них, кто те двое, которых я не знаю. Я готов вам служить всегда, когда вам потребуется моя помощь. Но никогда не вызывайте меня к себе - это смерть для меня. Придумайте какой-либо иной способ, скажем, арестуйте меня, а после беседы - выпустите. У меня есть еще кое-какие сведения, которые вам, безусловно, будут интересны. Надеюсь на достойное вознаграждение за услугу. Мой адрес: село Потерн, Жюльен Левек".

Даты на письме не было. Генрих задумался.

Что что? Письмо добровольного пособника гестапо или провокация? Если провокация, то она еще более неуклюжа, чем та, что была в Шамбери. Зачем письмо надо было вручать в кафе, где всегда могли оказаться нежеланные свидетели? Разве во время первой проверки он не выдержал испытания? Нет, скорее это напоминает обычный донос. Но почему же тогда этот мерзавец незаметно не подбросил письма, когда они сидели вдвоем с Миллером. Тогда этот тип был бы совершенно уверен, что письмо его станет известно немецкому командованию.

А если все-таки провокация? Допустим, он спрячет это письмо... Тогда его могут обвинить в том, что он сделал это сознательно, снова начнут проверять, докапываться и, возможно, узнают, кто скрывается под именем барона фон Гольдринга. Нет, так рисковать он не может. Надо найти выход. Но какой? Отдать письмо Эверсу, от которого оно, безусловно, попадет к Миллеру? Это значит приговорить к расстрелу минимум двух французских патриотов. Предупредить партизан? Но как? Нет, надо все сделать иначе. Письмо он должен передать генералу, только...

- Курт,- позвал Генрих денщика.- Позови сейчас мадемуазель Монику и скажи, что я свободен. Когда она придет сюда, пойди в штаб и спроси у дежурного, нет ли мне письма. Оттуда позвони мне. Понял?

- Так точно. Будет выполнено.

Курт вышел.

Еще раз прочитав письмо, Генрих осторожно согнул его так, чтобы фраза "в убийстве офицеров принимали участие четыре партизана", была наверху согнутого листочка и ее легко можно было прочесть. Теперь остается положить этот смятый листок на стол против кресла, в котором всегда сидит Моника.

- Ой, как вы накурили!- недовольно поморщилась Моника, войдя в комнату.

- А вы курильщиков не любите?

- Тех, кто не знает меры.

Моника подошла к окну и распахнула его настежь.

- А он знает меру?

- Кто это он?

- Ну, тот, кого я видел сегодня на улице вместе с вами.Такой худощавый, высокий и, кажется, очень веселый.

- А-а, эго вы видели меня с...- Моника прикусила губу и замолчала.

- Вы боитесь назвать его имя?

- Просто оно вам ничего не скажет. И совсем это не "он". А один мой очень хороший друг...

- А вы меня когда-нибудь познакомите с вашими друзьями?- Генрих как-то особенно пытливо взглянул на девушку.

- Если вы это заслужите,- многозначительно ответила Моника.

- О, тогда я сегодня же постараюсь найти такую возможность.- Тоже подчеркивая каждое слово, произнес Генрих.- Договорились?

- Договорились. А теперь давайте возьмемся за словари.

Моника села в кресло. Генрих отошел в глубь комнаты, словно за сигаретами, которые лежали на тумбочке у кровати, и искоса наблюдал за девушкой. По тому, как напряглась вся ее фигура и неподвижно застыла чуть вытянутая вперед голова, он понял, что фраза из письма прочитана.

"Что-то долго не звонит Курт",- подумал Генрих, и именно в эту минуту прозвучал телефонный звонок. Моника вздрогнула. Генрих взял трубку:

- Слушаю... Да... Сейчас буду.

- Мадемуазель, прошу прощения,- извинился Генрих.- Мне нужно буквально на пять минут зайти в штаб. Подождите меня здесь, чтобы я вас не разыскивал. Ладно?

- Хорошо, только не задерживайтесь,- охотно согласилась Моника.

Выходя, Генрих заметил, что лицо девушки стало бледным, взволнованным.

Генрих и Курт вернулись вместе, и не через пять минут, а через десять.

Моники в комнате не было. На словаре лежала коротенькая записка: "Пять минут прошло, и я могу уйти. Невежливо заставлять девушку ждать. Особенно, когда ее ждут веселые друзья. Я вас, возможно, когда-нибудь познакомлю с ними".

Генрих изорвал записку в мелкие клочки.

- Курт, пойди к хозяйке, попроси горячий утюг и скажи мадемуазель, что я прошу прощения за опоздание и жду ее.

Курт вернулся немедленно. Утюг он принес, но Моники не нашел. Мадам Тарваль сказала, что у дочери от дыма разболелась голова и она поехала покататься.

То, что Моника прочитала письмо, было очевидно. Листок был сложен совсем не так, как это сделал Генрих, И лежал совсем не там, где раньше. Да и записка была красноречива. Как умно написала ее Моника. Ни к чему нельзя придраться, а вместе с тем каждое слово так многозначительно... Друг поймет, а враг не догадается... И даже подписи не поставила, конспиратор.

Уехала кататься! Разболелась голова, по словам мадам. Теперь ясно, что маки будут предупреждены. Он может пе редать письмо Эверсу.

Генрих принялся разглаживать утюгом скомканный листочек.

- Неужели я не мог этого сделать, герр лейтенант?обиделся Курт, вошедший в комнату, чтобы повесить в шкаф вычищенный мундир.

- Есть вещи, которые никому нельзя доверить, Курт.

- Мне вы можете доверить все, что угодно. Потому что нет человека, преданного вам больше, чем я. Разве что моя мать...

- А при чем тут твоя мать, Курт?

- А она пишет мне... Вот, послушайте.- Курт вытащил из кармана письмо и, чуть запинаясь от волнения начал читать: - "Я каждый вечер молюсь о твоем лейтенанте, сыночек, потому что это он спас тебя от верной смерти, а вместе с тобой и меня. Ведь, кроме тебя, у меня никого не осталось. Служи ему верно, это я тебе приказываю как мать. За добро нужно платить добром. Иначе бог покарает и тебя, и меня, мое любимое дитя..."

- У тебя, Курт, хорошая мама, и она тебя очень любит. Передай ей от меня сердечный привет и напиши, что ты хорошо выполняешь ее приказ.

- О, я уже написал ей, что готов пойти за вас в огонь и воду. И я действительно сделаю это не колеблясь.

- В огонь тебе не придется прыгать по моему приказу, но, возможно, тебе придется выполнять кое-какие мои поручения, о которых будем знать только ты да я.

- Приказывайте хоть сейчас.

- Сейчас такой необходимости нет. Быть может, и не будет. А теперь подай мне мундир.

Генрих переоделся, чтобы идти к генералу и передать письмо, полученное от Жюльена Левека, но, взглянув на часы, сел в кресло и взял книгу.

"Прошло лишь двадцать минут. Мало. Надо подождать, пока возвратится Моника".

Миллер был на седьмом небе от счастья. Вот это удача! Не позже чем завтра утром он пошлет своему шефу сообщение, что трупы убитых найдены и убийцы наказаны. А наказать он сумеет так, что вся округа заговорит об этом. И в рапорте отметят активность лейтенанта Гольдринга. Надо сделать вид, что ему, Миллеру, неизвестны подробности биографии барона и его отношения с Бертгольдом. Так будет лучше. Шеф отметит объективность Миллера по отношению к молодым, талантливым офицерам. При случае он, безусловно, напишет или скажет это Гольдрингу, это еще больше укрепит их дружбу.

А дружбы с Гольдрингом Миллер ищет, как дороги к славе и обеспеченной карьере. Ведь дорога эта не такая гладкая, чтобы по ней самостоятельно можно было дойти или даже доползти до конечной цели. Правда, у него есть заслуги, он когда-то принимал участие в путче, но об этом уже стали забывать. Миллеру давно положено сменить майорские погоны, да и масштаб работы нужно увеличить. Участок у дивизии важный, этого нельзя отрицать, но лучше жить в Париже или вблизи него, чем прозябать в таком маленьком городке, как Сен-Реми.

Миллер представлял, какое впечатление произведет на шефа его рапорт. Он уже мысленно прикинул, как нужно его написать: очень скупыми словами, но так, чтобы было ясно видно, какие огромные трудности пришлось преодолеть во время поисков. В конце нужно спросить, что делать с семьями преступников. Что с ними делать, Миллер, конечно, знает и сам. Но теперь, когда дело сделано, можно прикинуться наивным, спросить начальство, пусть и оно почувствует, что участвует в операции против маки, и вспомнит об этом в донесениях самому Гиммлеру. Нет, судьба явно балует его, Миллера, раз она послала в штаб дивизии этого молодого и такого ловкого барона. И очень разумно не отстранять Гольдринга от участия в поисках и в инсценировке ареста этого Левека.

Миллер даже руки потер от удовольствия, когда вспомнил, как хитро и дипломатично он вел себя на совещании у генерала Эверса. Взять хотя бы такое заявление:

"Я не могу допустить, чтобы лейтенант Гольдринг рисковал жизнью, принимая участие в аресте преступников, которые наверняка окажут отчаянное сопротивление. Лучше поручить ему арест Жюльена Левека. Эта инсценировка совершенно безопасна. К тому же лейтенант знает его в лицо, и это облегчит дело и оградит нас от каких-либо ошибок. Операцию в Понтемафре я беру на себя".

Разве не умно и не хитро сказано? Его поддержал и Эверс, и начальник штаба. Таким образом, главным героем этой операции будет он, Миллер. А Гольдринг останется в стороне.

Кстати говоря, лейтенанту пора бы вернуться. Уже десятый час, а выехал он в семь. Ехать километров шестьдесят... Да, уж давно пора вернуться. А может... Миллер даже похолодел от одной мысли, что с Гольдрингом, как и с теми двумя офицерами, может произойти несчастье. Тогда прощай, карьера, прощай, Франция. Бертгольд не простит ему этого. Придется ехать в Россию, это - как минимум.

Миллер вскочил с места и изо всей силы нажал на звонок.

- Немедленно отправьте отделение мотоциклистов навстречу лейтенанту Гольдрингу,- крикнул он адъютанту, вошедшему в кабинет.

Но не успели мотоциклисты завести моторы, как к дому, где расположилась служба СС, подъехал "оппель-капитан" Гольдринга. Миллер увидел его в окно, поспешно уселся за стол и склонился над картой будущей операции. "Пусть видит, что я не трачу время попусту".

Он даже не сразу ответил, когда в дверь постучали. Только когда стук повторился, майор крикнул:

- Войдите!

Увидя в дверях стройную фигуру Гольдринга, Миллер привстал.

- С счастливым возвращением, барон!

- Не совсем!- сухо бросил Гольдринг и протянул Миллеру какую-то бумажку.

- Что это?- растерянно спросил Миллер, хотя с первого взгляда понял в чем дело. Он не раз держал такие бумажки в руьах и хорошо знал их содержание.

- Смерть предателям, изменникам французского народа... Так там, кажется, написано?- устало бросил Гольдринг и сел в кресло.

- Итак, Жюльен Левек...

- Убит двумя пулями в грудь за час до нашего приезда.

- Убийца пойман?

- Его никто не видел.

- Очевидно, за Левеком следили.

Миллер вытер холодный пот, который, как роса, покрыл его лоб.

- Да, он, кажется, и в письме вспоминал, что местное население относится к нему не очень приветливо, намекал на какие-то подозрения,небрежно бросил Генрих.- Возможно, за каждым его шагом следили.

- Но тогда может провалиться все дело! Те, кто догадался о доносе, могли предупредить и маки,- простонал побледневший Миллер.

- Я на вашем месте не терял бы ни единой минуты,посоветовал Гольдринг.

- Вы правы, вы правы!- засуетился Миллер и побежал к двери, вызывая адъютанта.

- Тревога! Немедленно тревога!

Через пять минут команда СС промчалась на грузовых машинах по главной улице Сен-Реми по направлению Понтемафре.

...А утром Миллер вернулся. Вид у него был жалкий. Единственные трофеи проведенной операции - трупы выкопанных офицеров - лежали на передней машине. Левек писал правду: убитых офицеров нашли под одиноким дубом. Место, где их закопали, было хорошо замаскировано. Что же касается двух маки, упомянутых в письме Левека, причастных к убийству немецких офицеров, то их задержать не удалось. Никого из них в селе не оказалось. Бесследно исчезли не только они, но и их семьи, даже ближайшие родственники.

Когда Лютц сообщил Гольдрингу о неудаче Миллера, Генрих сочувственно вздохнул. Но сразу же лицо его прояснилось:

- Ну, теперь я могу ехать в отпуск!

- Нет, генерал просит вас подождать день - два,разочаровал его Лютц.

- По какой причине, не знаете?

- Нет, возможно, он сам вам скажет,- уклонился от прямого ответа Лютц.

Однако Эверс ничего не говорил. А Генрих не спрашивал.

Прошло уже два дня после неудачной операции Миллера, а вопрос с отпуском оставался открытым. На третий день перед обедом Генрих решил немного прокатиться на машине. На сегодня поручений не было, но он все же предупредил о своем намерении Лютца.

- Что ж, поезжайте,- согласился адъютант.- Только не опаздывайте к обеду. Генерал специально предупредил меня, чтобы вы пришли в казино своевременно.

- Тогда придется отложить поездку. Может быть, у генерала будут какие-либо поручения до обеда. Вы не знаете, в чем дело?

Лютц пожал плечами.

- Послушайте, гауптман, вам не кажется, что последние дни вы ведете себя не по-товарищески?

- В чем же вы усматриваете мое нетоварищеское к вам отношение?

- А в том, что вы все время уклоняетесь от прямых ответов. Вы знаете, почему Эверс задержал мой отъезд. И не говорите. Наверняка знаете, зачем мне нужно обязательно быть в казино, и молчите, и потом эта загадочная улыбка... Вместо ответа пожимаете плечами.

- Милый барон! Я за приятные сюрпризы! Поверьте мне, если бы речь шла о чем-то неприятном, я бы непременно предупредил вас.

- Ну, если так, беру свои слова обратно.

О приятном сюрпризе, на который намекал Лютц, Генрих узнал перед самым обедом, когда собрались все офицеры. Поздоровавшись с присутствующими, генерал торжественно объявил, что высшее командование наградило лейтенанта фон Гольдринга "Железным крестом" второй степени и присвоило ему звание обер-лейтенанта.

Все бросились поздравлять. Генриху пришлось пожать множество рук, выслушать немало прозрачных намеков на то, что два таких значительных события неплохо бы отметить в товарищеском кругу.

С разрешения генерала Генрих послал за вином, и обед превратился в грандиозную попойку. Такой пьянки молодой обер-лейтенант не видел на протяжении всей своей жизни: пили все, старые и молодые. Скоро офицеры забыли не только о субординации, но даже о присутствии самого генерала. Генриху во второй, третий и четвертый раз пришлось посылать за вином и коньяком. Часть офицеров уже свалилась. Не очень крепко держался на ногах и Эверс. Но он еще настолько владел собой, что понял - надо уходить, чтобы не потерять престиж.

Когда Эверс с начальником штаба и несколькими старшими офицерами ушел, пьянка превратилась в настоящую оргию. Только Генрих и частично Лютц были еще в форме.

Диким ревом офицеры встретили появление лейтенанта Кронберга, который после того, как ушло высшее начальство, тоже куда-то таинственно исчез.

- Гершафтен, гершафтен!*- воскликнул Кронберг, вскочив на стол.Уважаемого обер-лейтенанта барона фон Гольдринга пришли приветствовать дамы.

* Господа.

- Спустите шторы на окнах!- крикнул кто-то.

Наименее пьяные бросились к окнам, а большинство тех, кто еще держался на ногах, ринулись встречать так называемых "дам", входивших в комнату с застывшими улыбками и испуганными глазами. Отвратительные, жалкие и смешные одновременно в пышных, открытых платьях, цинично подчеркивавших все их прелести...

Генрих вздрогнул от отвращения, жалости, негодования и отошел подальше, в глубь комнаты. К нему подошел Лютц.

- Пиршество богов,- кивнул он в сторону офицеров, которые тянули дам,и с брезгливой усмешкой добавил:

- Не кажется ли вам, барон, что нет ничего более отвратительного, чем человек, давший волю животным инстинктам, потерявший контроль над собой?

- Вы потому и пили так мало?

- Я не люблю пить в большой компании, да и вы, я видел, только пригубливали.

- У меня сильно разболелась голова.

- У меня тоже.

- Так, может, незаметно исчезнем?- предложил Генрих.

- Охотно,- согласился Лютц.

Найдя хозяина казино, Гольдринг попросил его прислать счет за все выпитое и вместе с Лютцем вышел черным ходом.

В это утро Моника ходила раздраженная и сердитая. На вопрос матери что с ней?- девушка не ответила. Не очень приветливо вела она себя и с несколькими постоянными посетителями-французами, которые зашли к мадам Тарваль выпить стакан - другой старого вина по случаю местного религиозного праздника. Французы избегали заходить в ресторан вечером, когда здесь бывали немецкие офицеры, и приходили лишь днем или утром.

Но сегодня им не повезло, хотя время было раннее. Не успели они выпить по стакану вина, как перед гостинницей остановилась грузовая машина и шесть немецких солдат с черепами на погонах вошли в ресторан. Увидев непрошенных гостей, да еще эсэсовцев, французы прервали оживленную беседу. Каждый вполголоса разговаривал лишь со своим ближайшим соседом и старался не глядеть в ту сторону, где расселись немецкие солдаты.

Эсэсовцы по дороге, вероятно, уже не раз приложились к рюмке и вели себя чересчур свободно. Бросали обидные реплики по адресу других присутствующих, приставали к мадам Тарваль с непристойными остротами и без закуски пили виноградную водку, так называемый "грап".

Через каких-нибудь полчаса солдаты окончательно опьянели.

- Эй! Еще бутылку грапа!- крикнул здоровенный рыжий солдат и стукнул кулаком по столу.

- Подай им бутылку и немедленно поднимись к себе в комнату, чтобы они тебя не видели,- приказала дочери мадам Тарваль, занятая приготовлением салата.

Моника поставила на стол заказанную бутылку и уже повернулась, чтобы уйти, как тот же самый рыжий эсэсовец схватил ее за руки и насильно усадил к себе на колени.

- Пустите!- крикнула Моника и рванулась.

Эсэсовец расхохотался и крепко обхватил ее за талию. Его спутники тоже расхохотались.

- Пустите, я вам говорю!- отчаянно крикнула Моника.

Этот крик и услышал Генрих, который вместе с Лютцем и Миллером как раз вошел в вестибюль. Генрих бросился в ресторан. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, в чем дело. Привычным, хорошо натренированным движением он схватил руку рыжего эсэсовца у запястья и нажал на кисть. Рыжий заревел от боли и, вскочив на ноги, сделал шаг назад. Но было поздно: полусогнутой правой рукой Генрих изо всей силы ударил его в челюсть. Эсэсовец упал, опрокинув столик.

Спутники рыжего подскочили к Генриху, но в тот же миг перед ними блеснула сталь пистолета.

- Вон отсюда!- зло крикнул Генрих.

Из-за его спины, держа пистолеты в руках, вышли Лютц и Миллер.

Увидав трех вооруженных офицеров и среди них гестаповца, эсэсовцы, сбивая друг друга с ног, бросились к выходу.

- Гауптман,- спокойно, словно ничего не произошло, обратился Генрих к Лютцу.- Вы знаете, где моя комната, проводите туда герра Миллера, а я тут кое-что закажу.

Убедившись, что машина с пьяными солдатами отъехала, Лютц и Миллер поднялись в комнату Генриха. Убежала к себе и Моника. Слезы обиды еще дрожали на ее ресницах. Пробегая мимо Генриха, она на ходу быстро бросила спасибо!- и исчезла за дверью.

Генрих подошел к буфету.

- Пришлите мне в номер бутылку хорошего коньяка,попросил он мадам Тарваль, и, отсчитав деньги, прибавил,- а это за скотов, которых я выгнал. Ведь они вам не заплатили.

Мадам Тарваль замахала руками.

- Что вы, что вы! Я и так перед вами в долгу!

Не слушая возражений мадам Тарваль, Генрих перегнулся через стойку и сам бросил деньги в кассу.

Когда он направился к себе, к нему подошел один из посетителей ресторана - француз.

- Разрешите, мсье офицер, выпить за человеческое благородство!поклонился он Генриху.

Все присутствующие поднялись с бокалами в руках.

Генрих повернулся к стойке, взял из рук мадам Тарваль фужер с вином и поклонился присутствующим.

Все дружно выпили.

Генрих вышел.

Минут за двадцать до отхода поезда, когда Курт уже сносил вещи своего шефа в машину, Генрих зашел в ресторан попрощаться с хозяйкой и Моникой.

- Я на неделю уезжаю в отпуск и хочу попрощаться с вами и мадемуазель.

- О, это очень любезно с вашей стороны, мсье барон. Приезжайте поскорее. Мы будем ждать вас, а Монику я сейчас позову.

Попрощавшись с Генрихом, мадам Тарваль пошла разыскивать дочь. Генрих присел к столику. Прошла минута, другая, а Моники все не было. Наконец, когда Генрих потерял надежду ее увидеть, девушка появилась.

- Вы хотели меня видеть, мсье фон Гольдринг? - сухо спросила она.

- К чему такая официальность? Чем я провинился перед вами, что вы не хотите даже взглянуть на меня?

Девушка стояла, опустив глаза, бледная, хмурая.

- Наоборот, я очень благодарна за ваш рыцарский поступок...

- Я уезжаю в отпуск и зашел проститься с вами.

- А вы уже попрощались с дамами, в обществе которых так бурно отметили получение новых погон и "Железного креста"?

В подчеркнуто-равнодушном тоне, каким был задан этот вопрос, прорывались нотки горечи.

- Моника, хорошая моя наставница, да ведь я их даже не разглядел! Как только они явились, мы с гауптманом Лютцем ушли домой.

- Вы оправдываетесь передо мною?

- А вы словно упрекаете меня...

- Я упрекаю на правах учительницы,- впервые за все время улыбнулась Моника

- Ну, а я оправдываюсь на правах ученика. Так какие же наставления дадите вы мне на время отпуска?

- А разве вам нужны мои наставления? Ведь вы едете к своей названной матери и... сестре. Они, верно, хорошо присмотрят за вами.

- Почему вы запнулись перед словом "сестра"?

- Я не представляю, как можно называть сестрой незнакомую девушку. Вы же сами говорили, что видели ее, когда были семилетним мальчиком... и потом сестрам не возят таких дорогих подарков.

- Выходит, вы ничего не пожелаете мне?

- Ведите себя хорошо и... возвращайтесь скорее.

- Оба эти наказа выполню с радостью...

Генрих крепко пожал руку Моники и быстро вышел.

"Неужели она меня любит?"- думал он по дороге на вокзал. Ему было и радостно и одновременно грустно.

РЫБАКИ И РЫБКИ

Телеграмму о приезде Гольдринга в Мюнхен Бертгольд получил поздно вечером. Он уже собирался покинуть помещение штаб-квартиры и идти отдыхать после целого дня работы.

Бертгольд долго ждал телеграммы; он делал все возможное, чтобы ускорить приезд Генриха в Мюнхен. Но теперь все это было несвоевременно. Выехать сейчас домой он никак не сможет, а сделают ли Эльза и Лорхен все как следует?

С телеграммой в руке Бертгольд опустился в большое кресло у стола и задумался. Сколько планов, желаний, надежд он возлагал на приезд Генриха, и - вот тебе! Он прибыл именно теперь, когда уехать хотя бы на день нельзя.

О приезде Гольдрннга Бертгольд несколько раз говорил жене. Между ними была договоренность, что он обязательно прибудет домой на этот случай. А вот теперь надо давать телеграмму, чтобы его не ждали... Неужели ничего нельзя придумать? Неужели все его планы полетят ко всем чертям только лишь из-за того, что в штаб-квартире сейчас больше работы, чем когда-либо? Но за всю свою сознательную жизнь, а она прошла в органах разведки, он ни разу не поступился интересами службы во имя своей семьи.

Двадцать восемь лет Бертгольд в разведке. Неужели двадцагь восемь? А память так хорошо сберегает малейшие подробности того дня, когда он, молодой офицер, ехал в Вену, чтобы устроиться при штабе австро-венгерской армии и регулярно осведомлять своего шефа, обер-лейтенанта Брандта, о настроении и поведении офицеров штаба.

Сколько тогда было радужных надежд на блестящую карьеру, сколько юношеской романтики! Вильгельм Бертгольд разведчик по происхождению, по образованию, по профессии. Охота на людей доверчивых и искренних, откровенных, высокопоставленных и малоизвестных, но таких, которые благодаря занимаемым постам были знакомы с делами секретного порядка, эта охота в роду Бертгольдов считалась такой же нужной и не менее почетной профессией, как, скажем, работа врача, преподаватели богословия или горного инженера. И когда молодой Вилли ехал в Вену, он вместе с матерью пошел в кирху и горячо молился богу, чтобы он поддержал его и помог в таком трудном деле, как работа агентурного разведчика, успех которой зависит от количества простодушных глупцов.

До 1916 года молодой Бертгольд не имел оснований жаловаться на судьбу. Она была благосклонна к нему, и эта благосклонность сказывалась в многочисленных похвальных отзывах Брандта о его работе. Но в 1916 году Вилли Бертгольд, тогда уже гауптман, совершил недопустимую ошибку. Он не распознал в одном высокопоставленном офицере австро-венгерского генштаба немецкого профессионала разведчика и в очередном рапорте описал его деятельность очень темными красками.

После этого звезда Бертгольда закатилась на долгое время. Правда, его не выгнали, но и не замечали, разрешая выполнять лишь те задания, с которыми легко мог справиться даже желторотый филер. Бертгольд молча сносил пренебрежительное отношение к нему до 1918 года, когда судьба, казалось, снова улыбнулась ему. Возникла потребность набрать полный контингент разведчиков самых различных профилей, чтобы экспортировать их на оккупированную Украину. Вспомнил о Бертгольде друг его детства и однокашник по школе разведчиков Зигфрид фон Гольдринг. Баронский титул открывал ему путь не только в кабинеты высокопоставленного начальства, но и в гостиные их жен. Гольдринг и Бертгольд поехали на Украину вместе, хотя получили различные задания: Зигфрид должен был заняться транспортом и вербовать там агентуру, а Вилли поручили собирать сведения об экономике южной Украины.

Чтобы искупить старый грех, Вилли Бертгольд работал без отдыха, не зная усталости. Он изучил земские архивы, статистические данные, запорошенные пылью докладные записки геологических разведок. Но когда осенью 1918 года немецкая армия удирала с революционной Украины, Бертгольд тоже вынужден был бежать, захватив с собой, как наибольшую ценность, икону Козельщанской божьей матери, поспешно выкраденную им из монастыря, и свою докладную об экономике южной Украины. Камни, на иконе, как выяснилось позже, оказались фальшивыми, а в докладную никто даже и не заглянул. Германия стояла накануне краха - не до того было.

Так и закончилась бы карьера потомственного разведчика, не вспомни о нем его бывший шеф оберст-лейтенант Брандт. Не привыкший ко вниманию со стороны начальства, Бертгольд не успел и опомниться, как стал заместителем Брандта - и почти одновременно мужем его дочки Эльзы, единственным приданым которой был высокий пост отца. Но отец спустя два года умер, дождавшись внучки Лорхен, которой смог завещать лишь коллекцию почтовых марок, собранных чуть ли не за полстолетие.

Бертгольд любил свою дочь безмерно, так, как может любить человек, не испытавший за всю свою жизнь не только глубокой привязанности к кому-либо, но даже симпатии. Он всегда был замкнутым человеком и оценивал отношения с другими лишь с точки зрения пользы для своей карьеры. Так он стал мужем Эльзы, которую никогда не любил, и оставался чужим для нее даже теперь. Единственное, что связывало супругов Бертгольд, была Лора, судьба которой одинаково волновала отца и мать.

Маленькая Лорхен была на редкость милой девочкой: с пухлыми ручками и ножками, розовыми щечками, золотистыми кудряшками. Очарованнее ее красотой, родители не замечали, как постепенно менялась ее внешность. Лора тянулась вверх, и вместе с этим вытягивались все черты лица, а это никак не украшало девочку. В двенадцать - тринадцать лет она превратилась в очень неуклюжего подростка, да еще с прескверными наклонностями: Лора любила подслушивать под дверью, подглядывать за взрослыми. Ее знакомство с некоторыми интимными сторонами жизни заходило значительно дальше, чем у других девочек ее возраста.

Именно в этом возрасте Лору нестерпимо тянуло к мальчикам. Воспользовавшись поблажками матери и частыми отлучками отца, много ездившего по служебным делам, деворка приводила домой целые табунки своих одноклассников-мальчиков, щедро угощала их лакомствами, которые тайком таскала из буфета, а потом придумывала игры с поцелуями, слишком недвусмысленные, чтобы их характер, наконец, не заметила фрау Эльза. Взволнованная мать запретила Лоре принимать у себя дома юных друзей и этим ухудшила дело. Свои веселые забавы та перенесла во двор виллы, где наблюдать за поведением детишек было еще труднее. Боясь признаться мужу, что не углядела за дочкой, фрау Эльза скрывала все это от Бертгольда. Но однажды сам Бертгольд увидел через окно, как его единственная дочь играла с мальчиками. С тех пор она выходила на прогулку только с матерью, а часы ее возвращения из школы строго контролировались. Девочка упорствовала, протестовала, устраивала истерики, но воля отца была непреклонна.

Эти разумные меры, казалось, хорошо повлияли на Лору. Она стала ровнее в поведении, да и внешне сильно изменилась. Зеленый бутон расцвел в пышный цветок, даже чересчур пышный для своих лет.

Теперь уже Лора сама больше тянулась к девочкам, обменивалась с ними тетрадями, в которые были переписаны стихи, а во время вакаций пылкими и длинными письмами, преисполненными клятв в вечной верности.

Успокоившиеся отец и мать любовались теперь дочерью, мечтательным взглядом ее голубых глаз, длинными и толстыми золотистыми косами. Чересчур мясистого носа родители старались не замечать, теша себя мыслью, что он еще сформируется.

Правда, иногда Лора выбивалась из колеи. Тогда она снова начинала капризничать, становилась чересчур раздражительной, допекала всех присутствующих то порывами неожиданной нежности, то взрывами такой же непонятной злобы. По этому поводу Бертгольды даже советовались с врачами, но все в один голос успокаивали.

- Обычное явление переходного возраста, выйдет замуж, родит ребенка, и все будет хорошо.

Бертгольд давно уже мечтал о том, как Лорхен выйдет замуж, родит сына и этим продолжит род, корни которого терялись где-то в сумерках XVII столетия и который мог так неожиданно оборваться на нем, Вильгельме Бертгольде. Справедливость требует сказать: любящий отец сделал все возможное, чтобы будущий муж его дочери не попрекал ее никчемным приданым, как пришлось ему самому попрекать фрау Эльзу.

Приданое у его дочери немалое. В 1933 году, после гитлеровского путча, Бертгольд получил в подарок виллу в Мюнхене, принадлежавшую раньше какому-то евреюпрофессору музыки. Позже благодаря связи с Гиммлером Вильгельм получил еще два хлебных завода. Да и свое пребывание на Восточном фронте генерал рассматривал как редкую возможность обеспечить будущее Лоры и собственную старость. О, он не бросался, как другие, на мелочи одежду, мебель, продовольственные посылки. Все подчиненные офицеры знали, что лучшим подарком для их шефа было серебро, старинное русское серебро. Его разыскивали специально для начальника отдела 1-Ц, и он, получив какой-либо сервиз, любил долго и внимательно рассматривать его в одиночестве, прежде чем отправить домой, фрау Эльзе. Считая себя тонким знатоком искусства, Бертгольд смолоду покупал дешевые копии известных скульптур и завешивал все комнаты своей квартиры фабричной выделки коврами. Теперь он мог удовлетворить свою страсть к скульптуре и коврам, компенсировать себя за то, что ему такое долгое время приходилось довольствоваться подделками вместо настоящих, подлинных произведений искусства. Его аппетит со временем увеличивался, а вкусы совершенствовались. Теперь он брал и скульптуры, и ковры только из музеев. Это верная гарантия того, что в коллекцию не попадут копии или второсортные вещи. И со свойственной ему аккуратностью Бертгольд перед отправкой каждой новой "находки" собственноручно приклеивал к скульптуре или пристегивал к ковру маленькую карточку, на которую заносил все, что знал: название скульптуры, имя автора, век, в который был выткан тот или иной ковер, и даже адрес музея, откуда вещь взята. Все эти карточки фрау Эльза по приказу мужа берегла, как берегут аккуратные люди все, что может стать под старость источником их существования.

Жена дважды в неделю сообщала Бертгольду все семейные новости. Конечно, главной темой этой переписки была дочь, ее здоровье, поведение, настроение. Мать избегала жаловаться, чтобы не волновать мужа, обремененного сейчас такой огромной работой. Но в ее письмах все чаще проскальзывали серьезные намеки на то, что с Лорой не все ладно. На категорическое требование Бертгольда написать, наконец, в чем дело фрау Эльза ответила длинным письмом, в котором Лора раскрылась с совершенно неожиданной стороны.

Выяснилось, что увлечение Лоры фермой, которую Бертгольд год назад приобрел недалеко от Мюнхена, объясняется не свойственной всем немецким женщинам тягой к хозяйству, а совсем иными причинами. Эту ферму Бертгольд приобрел почти даром. Он возлагал на нее большие надежды. И не только потому, что отправил туда чудесных породистых голландских коров. Главный доход должна была принести бесплатная рабочая сила. Во время пребывания на Восточном фронте Бертгольд послал на ферму девять белорусских девушек, якобы связанных с партизанами.

Лора вначале равнодушно относилась к новым приобретениям отца, но в последнее время зачастила на ферму, даже купила длинную плеть для собак, которых держали как охрану.

Нет, фрау Эльза вначале не волновалась, глядя, как ее дочь собирается в дорогу. Она даже хвасталась перед знакомыми, какая хорошая хозяйка выйдет из ее Лоры. Но однажды фрау Эльзе пришлось выехать на ферму вслед за дочерью, и то, что она увидела там, страшно поразило и напугало ее. Дело, конечно, было вовсе не в белорусских девушках, которых Лора истязала плетью. Для фрау Эльзы это был обычный рабочий скот, а скот всегда надо погонять. И не слезы девушек и их стоны ошеломили фрау. Она остановилась, словно пораженная молнией, увидав лицо своей дочери: оно пылало каким-то нечеловеческим наслаждением. Мечтательные глаза Лоры с расширенными зрачками напоминали глаза сумасшедшей. Как узнала фрау Эльза, это не был случайный взрыв ярости. Девушка ездила на ферму именно за тем, чтобы истязать работниц.

Бертгольд вынужден был отпроситься у высшего начальства, примчаться в Мюнхен, чтобы самому убедиться в том, о чем писала жена, и в случае необходимости созвать консилиум, чтобы всесторонне обследовать здоровье Лорхен.

На сей раз выводы врачей не были столь оптимистичны, но они снова настаивали на том, что девушку надо поскорее выдать замуж. Врачи категорически запретили поездки на ферму, которые могли развить в девушке наклонности к садизму, а это могло привести ко всяким отклонениям от нормальной психической и половой жизни.

И родители встали перед проблемой как можно скорее выдать дочь замуж. Она должна иметь мужа, детей, жить совершенно нормальной жизнью. Род Бертгольдов должен иметь здорового наследника, черт возьми!

Но легко сказать выдать дочь замуж.

Конечно, Бертгольд мог выбрать среди подчиненных ему офицеров более или менее пристойную кандидатуру. Взять какого-либо бедного, мало заметного лейтенантика, выдвинуть его с тем, чтобы он потом стал его зятем. Но Бертгольд на собственном опыте знал, что подобная полная зависимость от будущего тестя мало способствует пробуждению нежных чувств к насильно навязанной жене. Надо признаться, его Эльза хоть и не испытывала больших недостатков, а последние годы даже могла считать себя богатой,счастливой никогда не была. Не обрел счастья в супружеской жизни и сам Вильгельм Бертгольд. На людях они были вежливы, внимательны друг к другу, но, оставшись с глазу на глаз, не знали о чем говорить, были холодными и чужими, пока дело или разговор не касались Лоры. Да, только Лора, Лорхен была его единственным утешением.

Строя планы о будущем дочки, сухой, рассудительный Бертгольд становился мечтателем. Во время своей первой поездки в Мюнхен он сделал все от него зависящее, чтобы ввести Лору в высшее мюнхенское общество. И не его вина, что Эльза не смогла закрепить этих связей. Так или этак, а путь в салоны, где Лора могла найти своего избранника, оставался закрытым, и Бертгольда беспокоила мысль о том, что ему чем-то придется поступиться в своих планах, связанных с замужеством дочери. Тем более, что Лора, как это ни странно, сильно подурнела. Лицо слишком округлилось, а нос стал толще, отчего глаза Лоры казались много меньше, чем были на самом деле. Лишь волосы девушки оставались неизменно пышными и золотистыми.

Первое появление Генриха Гольдринга в своем служебном кабинете Бертгольд, тогда еще оберст, воспринял как подарок судьбы. И действительно, только счастливым стечением обстоятельств можно было объяснить то, что именно к Бертгольду попал этот юный барон, сын его покойного друга, обладатель двух миллионов. Растроганный встречей с сыном покойного Зигфрида, оберст тогда совершенно искренне обещал Генриху заменить ему отца. Только ночью, обдумывая все, оберст понял, какой гениальный шаг он сделал.

Да, лучшего жениха для Лоры не найти. Молод, имеет заслуги перед фатерландом. Правда, немного горяч для разведчика, судя по истории с Шульцем, но дальнейшая работа в разведке дисциплинирует Гольдринга. Он имеет все основания рассчитывать на блестящую карьеру... А главное, богат, к тому же барон! Правда, в наше время титулам не придают большого значения, но не помешает, если Лора станет баронессой. Да и внешность у него неплохая, красив: высокий лоб, тонкий с горбинкой нос, умные светло-карие глаза, стройная фигура. Нет, даже самая капризная, разборчивая девушка на выданье не откажется от такого жениха!

О своих планах и надеждах Бертгольд немедленно уведомил жену, приказав ей проявлять как можно больше нежности к своему названному сыну. Лору и предупреждать не надо было. Она была в восторге, что у нее появился брат, офицер, судьба которого сложилась так романтично. Между Генрихом, фрау Эльзой и Лорой завязалась оживленная переписка. Итак, все шло наилучшим образом.

В разработанном Бертгольдом плане огромное значение имела первая встреча Генриха с фрау Эльзой и Лорой. Он заранее продумал все детали этой встречи и, как хороший режиссер, распределил роли. Ведущую он, конечно, оставил за собой, причем Бертгольд умел не только хорошо играть, а и руководить ходом всех событий. И вот вдруг все его планы рушатся, ибо Генрих приезжает в Мюнхен именно тогда, когда его, Бертгольда, не будет.

А что, если отпроситься на один день? Всего на один день?

Бертгольд вспоминает все срочные дела, которые ждут разрешения завтра и послезавтра. Нет, он сделает иначе поработает сегодня всю ночь, а завтра день, вечером попросит однодневный отпуск и вечером же выедет в Мюнхен. Трасса в чудесном состоянии, ее не повредили бомбежки, а французский "рено" домчит его до родного дома за восемь-девять часов. Итак, целый день будет в его распоряжении. А за день можно горы перевернуть. Но на всякий случай надо дать жене телеграмму, что приехать домой он не может.

Телеграмма мужа очень взволновала фрау Эльзу. Генрих только один день у них, а она устала безмерно. И не Генрих виновен в этом. О нет, она совершенно разделяет мысли Вилли о вежливости и воспитанности молодого барона. Более того, он произвел на нее такое хорошее впечатление, что даже без обстоятельных инструкций мужа, по своему разумению, она использовала все способы, чтобы этот стройный, выхоленный офицер, с такими тонкими благородными чертами, двумя миллионами марок в Швейцарском банке, стал женихом, а потом и мужем ее дочери.

Генрих прибыл утром. Его не ждали. Фрау Эльза не успела рассказать Лоре, как вести себя с названным братом. Девушка действовала на свой страх и риск и, как казалось фрау, допускала ошибку за ошибкой. Конечно, то, что Лора и Генрих названные брат и сестра, освобождало от всех церемоний, которых требовали правила хорошего тона. Генрих был прав, когда во время первой встречи заявил, что он не может называть свою сестричку на "вы". Совершенно допустимо было и то, что, здороваясь, Генрих и Лора поцеловались. Ведь они названные брат и сестра. Но внимательный и опытный глаз фрау не мог не заметить, что Лора сама затянула поцелуй и вообще чересчур пылко проявляла сестринские чувства. Это может оттолкнуть барона или, наоборот, повлечь за собой легкую победу над девушкой, которая сама вешается на шею. И тогда прощай все планы и надежды!

Нет, до приезда Вилли нельзя оставлять Лору и Генриха наедине. Фрау Эльза вынуждена была отложить все свои дела и целый день сопровождать дочь и гостя, куда бы те ни пошли. После завтрака они втроем осмотрели сад, прогулялись по улицам города, даже совершили до обеда прогулку на машине. Генрих сел за руль, Лора восторженно расхваливавшая мастерство водителя, взяла с барона слово, что он и ее научит управлять машиной. Конечно, ничего странного и недозволенного в этом не было бы, если бы Лора умела вести себя. Но положиться на нее никак нельзя. Придется ездить и ей, фрау Эльзе. Она сейчас уже так устала, что не знает, хватит ли у нее сил на завтра. Барон, правда, ведет себя с Лорой вежливо, сдержанно, но кто его знает, как он будет держаться, когда останется с ней наедине?

Фрау надеялась, что муж приедет ночью, тогда вся тяжесть и ответственность лягут на его плечи, и вдруг телеграмма, что он прибыть не может.

Пришлось действовать на свой страх и риск. После обеда фрау Эльза, сославшись на то, что Генриху надо отдохнуть с дороги, а им с Лорхен рассмотреть подарки, зазвала ее к себе в комнату. Та охотно согласилась, так как не успела как следует рассмотреть все, что привез Генрих. Девушка примеряла платье, туфли, прикладывала то одну, то другую материю к лицу. Надевала на шею дорогие бусы, и у нее, как говорится, в одно ухо влетало, а в другое вылетало все, что говорила мать. Фрау была в отчаянии, видя, что ее слова даже не доходят до сознания девушки. Придется принять крайние меры.

- Ты не забывай, что сегодня он твой названный брат, а завтра может стать женихом, а потом и мужем.

Лора даже присела от неожиданности, но мигом вскочила и бросилась матери на шею.

- Боже мой, какая ты еще наивная! Дитя, настоящее дитя! расчувствовавшись, фрау Эльза гладила дочь по голове.

Да, мать поступила разумно, раскрыв перед Лорой все карты. Девушка сразу стала серьезной и внимательно, выслушала все советы матери. Стать баронессой фон Гольдринг, женой этого красивого офицера! Отныне она во всем будет слушаться свою маму и слово в слово передавать ей то, о чем будет говорить ей Генрих наедине. Да, да, она понимает, что отец и мать желают ей счастья. Она будет делать все так, как ей велят...

Генрих с удовольствием разделся и лег в постель. Как он устал! Генрих даже не представлял себе, что значит полдня провести в компании глупой девушки и заботливом матери, которая ловит жениха для своей дочки. Уж лучше иметь дело с самим Бертгольдом. Тот более разумен, более тактичен. Отвратительна вся эта комедия, но ничего не поделаешь. Надо как можно дольше тянуть ее под всяческими предлогами, чтобы не испортить отношений с Бертгольдом, особенно теперь, когда он стал такой важной персоной. Жить среди эгого награбленного богатства! С какой гордостью фрау Эльза показывала трофеи мужа, вывезенные из русских музеев. Как настойчиво во время обеда старалась привлечь внимание Генриха к столовым сервизам старинного русского серебра. Возможно, все в этой вилле краденое и награбленное... От старого осталась лишь эта бронзовая фигура Бисмарка, ее нарочно поставили к нему в комнату, как милое воспоминание детства, а сегодня Лора подарила ему ее в знак их встречи. Вспомнив о своем первом разговоре с Бертгольдом, в котором фигурировала и эта скульптура, Генрих улыбнулся. А все-таки много значат в его работе такие детали.

- Ну, господин Бисмарк, до новой встречи! - сказал Генрих, обращаясь к основоположнику юнкерской Второй империи, повернулся на другой бок, натянул одеяло на голову и заснул крепким сном, как спит человек, уставший после тяжелой работы.

Разбудила Генриха горничная Анна уже вечером.

- Как можно так долго спать, лентяй!- крикнула Лора из-за двери.- Мы с мамой уже три часа как встали. Сейчас же одевайся! Гости уже собрались, а тот, ради кого мы их позвали, - до сих пор спит.

- Через минуту буду к твоим услугам.

Действительно, через пять минут свежий после хорошего отдыха, одетый в парадную форму Генрих появился перед Лорой. Девушка тоже подумала о своем туалете. На ней было пышное белое платье с живой красной розой на груди. Золотистые косы, переброшенные на грудь, спускались чуть ли не до колен.

- Маргарита! Настоящая Маргарита, в которую до безумия влюбился Фауст!

Лора обиделась.

- Не говори непристойностей, Генрих! Ведь Фауст погубил Маргариту, и эта девушка совсем не умела себя вести.

Генрих едва удержался от смеха.

- О Лора, я совсем не то имел в виду! Я думал о красоте этой девушки, о ее длинных косах, а не о том, как она ведет себя.

- Тогда я прощаю...- Лора крепко сжала руку Генриха и открыла дверь в столовую.

Ослепленный ярким светом, Генрих не сразу разглядел всех гостей, заметил только, что их очень много. Но ему пришлось обойти всех и каждому пожать руку, вернее каждой, ибо тут собрались исключительно женщины, жены и дочери офицеров гестапо. Старые и молодые, худые и толстые, блондинки и рыжие, красивые и уродливые. Впрочем, их всех объединяло что-то общее, и лишь потом Генрих догадался, что этим общим было выражение любопытства на всех обращенных к нему лицах. Лишь одна из присутствующих чем-то отличалась от других, может быть тем, что вначале не обратила на Генриха ни малейшего внимания.

Это была красивая девушка лет двадцати восьми, с коротко подстриженными волосами, бледным, словно мраморным, лицом и большими синими глазами. Длинные темные брови, кончики которых доходили до висков, а на переносье почти срастались, и такие же темные ресницы хорошо контрастировали с цветом глаз и одновременно подчеркивали какое-то странное их выражение. На девушке была форма обер-штурмфюрера СС. Новенький "Железный крест" приколот над левым карманом хорошо сшитого парадного мундира.

- Моя кузина, начальник лагеря русских пленных в Восточной Пруссии, обер-штурмфюрер Бертина Граузамель,полуторжественно, полушутливо отрекомендовала свою родственницу Лора.

"Судя по расширенным зрачкам - кокаинистка",- подумал Генрих, пожимая маленькую, но крепкую руку Бертины.

Лора посадила Генриха между собой и Бертиной, и както само собой вышло, что они весь вечер держались вместе.

Бертина вначале относилась к Генриху не очень приветливо, но после двух-трех удачных его острот и тактично сказанных комплиментов развеселилась, начала отвечать шутками на шутки и охотно танцерала с Генрихом, который как единственный кавалер должен был приглашать всех дам по очереди. Во время танца она недвусмысленно намекнула на то, что не одобряет вкуса Гольдринга в выборе невесты.

Весь вечер Генрих ухаживал за Лорой, не забывая и Бертину: они условились встретиться снова завтра утром, чтобы втроем поехать за город.

И ближайшие три дня Лора, Бертина и Генрих были неразлучны. Они ездили на машине за город, осматривали Мюнхен, побывали в театре, в концерте.

Фрау Эльза сначала радовалась, что присутствие Бертипы избавляло ее ог лишних волнений, связанных с наблюдением за дочкой и Генрихом. Но вскоре она поняла, что допустила ошибку. Бертина, не скрывая, кокетничала с Генрихом, и как ни была фрау ослеплена любовью к дочери, у нее все же хватило объективности признать, что Лоре трудно конкурировать с Бертиной. Пришлось фрау вновь взвалить себе на плечи трудные и кропотливые обязанности матери, которая хочет выдать дочь замуж. Да и поведение Генриха начало ее серьезно беспокоить. Он увивался вокруг Лоры, говорил ей комплименты, был внимателен и любезен с девушкой, но до сих пор даже не намекнул на нечто большее, нежели чувство брата. Возможно, в этом повинна Бертина. Уж чересчур по-родственному относится к ней Генрих. Называет кузиной, во время поездок они по очереди ведут машину, а Лора сидит сзади одна и скучает.

Не знала, да и не могла знать фрау Эльза, что Генрих одинаково ненавидит и Лору, и Бертину. Ненависть эта вспыхнула внезапно, после вечеринки у Бертгольдов. Утром, как было условлено, Бертина пришла к Лоре и преподнесла еи подарок, слишком оригинальный для молодой девушки - это была плеть, как выяснилось позже, сделанная по спецальному заказу Бертины. Получив ее, Лора в каком-го диком экстазе обхватила кузину за шею и начала душить ее поцелуями. Потом тут же, в комнате, стала размахивать нагайкой, словно секла кого-то. Взглянув на свою "сестричку", Генрих призвал на помощь всю выдержку, чтобы самому не ударить Лору. Лицо девушки, ее глаза, раздувающиеся ноздри, вся фигура говорили о диком садистском наслаждении, охватившем ее, как только к ней в руки попала плеть.

- Это точная копия плети, с которой я хожу по лагерю, - пояснила Бертина, с улыбкой наблюдая за кузиной.

Генрих молча кивнул.

- Я хочу знать ваш адрес, давайте переписыватья, предложила Бертина, как только Лора убежала к матери показывать подарок.

Генрих машинально назвал адрес, думая совсем о другом. Перед ним все еще стояло искаженное бешенством и такое отвратительное в эту минуту лицо Лоры.

- Мама не разрешает ехать на ферму! - чуть не плача, пожаловалась Лора, вернувшись.

- А зачем ехать на ферму? - не понял Генрих.

- Чтобы испробовать подарок, там у нас работают русские девушки...

Генрих выхватил из рук Лоры плеть, но опомнился и сделал вид, что взял ее только для того, чтобы рассмотреть. Внешне это была обычная плеть, но между кожаными полосками была вплетена гибкая проволока. Генрих размахнулся и изо всей силы ударил по спинке кресла.

- Ой, взгляните, кожа на кресле лопнула,- торжествуя, воскликнула Лора.

Все наклонились. Действительно, спинка кожаного кресла лопнула там, где пришелся удар.

- Я охотно взяла бы вас, Генрих, надзирателем в лагерь, - бросила Бертина, многозначительно взглянув на Гольдринга.

- А вам часто приходится прибегать к плети?

Бертина начала подробно рассказывать о порядках в лагере. Она была среди своих, и ей нечего было скрывать. Наоборот, фрейлейн Граузамель изо всех сил старалась продемонстрировать перед офицером свою суровость гестаповкн - начальницы лагеря.

Крепко сжав кулаки и стиснув зубы, слушал Генрих эти страшные признания. Время от времени он бросал короткие взгляды на Лору, которая впилась взглядом в кузину, чтобы не пропустить ни единого слова из рассказа палача в юбке. С этого момента Генрих возненавидел Бертину и Лору. С каким наслаждением он бросил бы все ко всем чертям и уехал в Сен-Реми, к Монике. Какой далекой и какой близкой, безмерно дорогой была для него она сейчас, милая, хорошая, чистая даже в своей ненависти к врагам.

Но бросить все и поехать в Сен-Реми Гольдринг не мог.

Между фрау и генералом шел оживленный обмен телеграммами, и, возможно, не сегодня-завтра сам Бертгольд прибудет в Мюнхен. Итак, надо остаться, надо разыгрывать роль влюбленного. Отвратительно, бесконечно отвратительно, но нужно. Несколько дней фрау Эльза с несвойственным ей героизмом сопровождала молодежь на все прогулки, принимала участие в их развлечениях, выполняла роль тапера во время танцев.

И Бертгольд отметил этот героизм, когда поздно ночью, накануне отъезда Генриха, прибыл в Мюнхен. Выслушав подробный отчет жены о поведении молодых, о мерах, которые она принимала, чтобы охранить интересы дочери от посягательств красивой кузины, Вильгельм Бертгольд ласково дотронулся пальцем до ее круглой щеки:

- О, майне катцхен!

И "кошечка" чуть не растаяла от такого необычного проявления супружеской ласки.

Утром, как только Генрих успел побриться и одеться, к нему в комнату вошел веселый, возбужденный Бертгольд. Встреча на названного отца с сыном была искренней, теплой.

- Все идет хорошо, все идет хорошо! - потирая руки, повторял свою любимую фразу генерал.

- А вам очень к лицу генеральские погоны, герр Бертгольд.

- Все идет хорошо, мой мальчик. Наше наступление в России развивается прекрасно. Еще одно - два усилия, и восточный гигант рухнет на колени перед фатерландом. Конец войне! И сегодня мы уже не будем мечтателями, если задумаемся, а что же мы будем с тобой делать, как строить жизнь после победы?

- И эта победа придет без моего непосредственного участия! - вздохнул Генрих.

- Не жалей об этом, не жалей, мой милый. Русские дерутся с отчаянием приговоренных к смерти. Поезда с тяжелоранеными сплошным потоком идут с востока на запад. О да, потери наши огромны. Но все будет, как надо. И я хотел знать, мой мальчик, что ты думаешь о своем будущем?

- Моя карьера целиком зависит от вашей благосклонности и ваших отцовских советов.

- На это ты можешь всегда рассчитывать. А как твои личные дела? Надеюсь, не одна француженка с нетерпением ждет твоего возвращения в Сен-Реми? Ведь так?

- Я держу слово, данное Лоре, - не знакомиться с другими девушками, только с ее подругами.

- А эта, как ее... Ну, дочка хозяйки гостиницы, где ты живешь? Ведь я обо всем проинформирован.

"Неужели Миллер доносит ему об этом?" - промелькнуло в голове Генриха.

- О герр генерал, уверяю вас, что, кроме уроков французского языка...

- Послушай, Генрих, я солдат и мужчина, такой же, как и ты. И понимаю, что у нас могут быть развлечения, знакомства, обусловленные, ну, как бы тебе сказать, физиологическими потребностями... Не красней, я отец, и могу разговаривать с тобой откровенно и прямо. Я не против всяких там учительниц языка, но я говорю о другом. Я хочу знать о твоих планах на будущее, о планах серьезных. В твои годы уже следует об этом подумать.

- Я думал.

- Если не секрет, скажи и мне.

- У меня нет от вас тайн. Мое будущее может быть связано лишь с вашей семьей. С будущим Лоры.

Бертгольд вскочил с кресла и зашагал по комнате, как делал он всегда в минуту волнения.

- Ты ей говорил об этом?

- Нет.

- Почему?

- Лора еще ребенок, наивный ребенок. Она может не отличить обычней влюбленности от подлинной любви...

- Ты прав... Как же ты решил поступить?

- Теперь мы уже знакомы. Она немного узнала мой характер, я буду переписываться с нею чаще, чем до сих пор. А зимой, когда мне будет положен очередной отпуск, снова приеду в Мюнхен, чтобы поговорить с ней серьезно.

С минуту Бертгольд колебался. Может, поднажать, ускорить события? Но это будет невежливо, неумно, и генерал согласился с Генрихом.

- Правильно, Генрих, разумно! Хвалю и совершенно согласен с тобой... Давай условимся: четвертого февраля день рождения Лоры, в этот день...

- Вы думаете, что мой разговор о будущем будет подарком для Лоры?

- О, безусловно!.. По крайней мере я ей докажу, что это так, - поправил себя генерал. - А теперь идем завтракать.

Бертгольд обнял Генриха за талию и повел его в столовую, где их уже ожидали Лора и фрау Эльза. Бертины не было, хотя она накануне и шепнула Генриху, что непременно придет позавтракать с ним - на прощанье.

Беззаботно и весело прошел в семье Бертгольда последний день отпуска Генриха. Все были веселы и возбуждены. И во время прогулки, и в бильярдной, где дочка ставила ставку на Генриха, а мать на своего Вилли, и за обедом генерал иначе не называл Генриха, как своим сыном, весело подмигивая фрау. Он чувствовал себя рыбаком, который после долгого и томительного ожидания поймал здоровенного окуня. Да и у Генриха фон Гольдринга не было оснований для недовольства. Обручение отодвинулось на несколько месяцев, а мало ли что может случиться за это время. Но теперь он, безусловно, может рассчитывать на всяческую поддержку своего тестя. А не у каждого офицера такой патрон, как гестаповский генерал, да еще друг самого Гиммлера. Увидим, кто же действительно рыбак, а кто рыбка!

Что касается фрау Эльзы и Лорхен, то они буквально млели от счастья. "Очевидно, утренний разговор с Бертгольдом для них не секрет",- решил Генрих.

Вся семья Бертгольда поехала на вокзал провожать Генриха. Проводы были немного печальные. Фрау вытирала сухие глаза платочком, а Лора, бросившись Генриху на шею, искренне расплакалась.

Бертины на вокзале не было.

НА ГРАНИ СМЕРТИ

Как всегда, в субботу Моника принялась за генеральную уборку своей комнаты. Она уже вымыла и вычистила все, что можно было помыть и почистить, а теперь мягкой белой фланелькой перетирала безделушки. Милые и такие дорогие сердцу сувениры! Вот эту красивую бонбоньерку Монике подарил отец, когда ей минуло восемь лет. Как гордилась тогда девочка тем, что там внутри лежали не конфеты, а настоящий золотой медальон. И никому в тот день - ни маме, ни Жану, ни тем более ей самой - даже не приходило в голову, что через несколько лет в этот медальон придется вставить маленькую карточку последний снимок отца.

А вот этот туалетный прибор - подарок мамы в день конфирмации. Боже мой, как далеко это все отодвинулось, и какой глупой девочкой была она тогда! В белом платье, с белыми цветами в руках она чувствовала себя королевой, которой подвластно все на свете. Ведь это для нее так ярко сияло солнце, для нее расцвели эти нарциссы, которые венком лежали на голове и так сладко пахли. Для нее так торжественно и величаво пел орган.

Моника в тот день летала, словно на крыльях, а Жан все время дразнил ее, что она "невеста Христа" и даже мельком не может взглянуть на кого-либо из мальчишек. Жан тоже приготовил ей в тот день подарок - маленький бронзовый бюстик Вольтера. Как хохотал над этим подарком дядя Андре, муж маминой сестры! Он говорил, что подарок никак не соответствует нынешним событиям, и они с Жаном завели долгий спор о Вольтере. Жан доказывал, что Вольтер самый светлый ум Франции, а дядя Андре твердил, что он просто умный циник, на словах прославлявший разум и свободу, а сам выслуживавшийся перед аристократами, меценатами, потому что в душе у него нет ничего святого...

О, Моника теперь совершенно согласна с дядей. Она ненавидит Вольтера за то, что он так насмеялся над ее кумиром Жанной д'Арк. Действительно, у него не было ничего святого, ни капельки любви к Франции, если он мог так издеваться над ее героиней.

В комнате Моники висит репродукция картины, на которой Жанна изображена во главе войска в доспехах, с мечом в руке. Каждый вечер, ложась спать, Моника глядит теперь на эту репродукцию с мольбою, ища поддержки у вечно живой дочери Орлеана.

Да, Моника тоже мечтает о подвигах во славу Франции, во славу родины, потому что она так же, как Жанна д'Арк, ненавидит врагов своего народа. Чего бы не сделала девушка, чтобы освободить родную землю от оккупантов! В бессонные ночи, ворочаясь в постели, она лихорадочно перебирает в мыслях все способы, какими можно отомстить завоевателям и приблизить час победы. И какие только героические поступки не приходят ей в голову. Но мечты мигом рассеиваются, стоит ей только услышать шаги караульных, которые ходят у входа в штаб дивизии. Эти шаги, такие тяжелые и гулкие в ночной тишине, словно удары, падают ей на грудь, гнетут мозг, не дают покоя.

А утром, поднявшись после бессонной ночи, Моника должна помогать матери и прислуживать в ресторане тем самым людям, которых она так ненавидит. Правда, она это делает по приказу Франсуа. Пьяные офицеры часто ведут чересчур откровенные разговоры. Одного их неосторожного слова бывает достаточно, чтобы партизаны поняли суть той или иной операции, которая готовится против маки или местного населения. Но как мало таких фраз она могла передать Франсуа!

Ее родной брат Жан сейчас где-то в горах с маки. Девушка тоже хотела уйти с Жаном, но Франсуа строго запретил ей оставлять Сен-Реми - он считал, что лучшего связного трудно подыскать. А теперь, когда в гостинице ее матери поселился Генрих...

Моника ловит себя на мысли, что назвала барона фон Гольдринга, штабного немецкого офицера, по имени, и краснеет. Последнее время она не узнает себя. До сих пор все было ясно и просто: Моника обязана давать уроки Гольдрингу для того, чтобы завязать с ним дружеские отношения и использовать его болтливость. Девушка, которая до сих пор не улыбнулась ни одному немецкому офицеру, даже улыбкой официантки, должна согласиться на то, чтобы часами вести чуть ли не приятельские разговоры с этим выхоленным бароном, приветливо здороваться и прощаться с ним, даже время от времени бросать в его сторону кокетливые взгляды. О, как нестерпимо было все это вначале!

После урока Моника прибегала к себе в комнату, бросалась на кровать. Как хорошо, что у нее была эта маленькая крепость - ее комната. С, детства знакомый мир, знакомые мирные вещи, овд, как друзья, обступали ее, словно говоря: "Тут ты можешь быть сама собою, это ничего, что по временам ты нас не замечаешь, не надеваешь красивых платьев, которые раньше так тешили тебя, не открываешь крышки пианино, хоть так любила играть когда-то. Не ставишь на стол свежих цветов, без которых не представляла себе жизни. Мы знаем, ни разу с начала оккупации ты не была ни в кино, ни в театре, и догадываемся почему. Ведь ты носишь в сердце траур. Мы хвалим тебя, мы довольны тобою, миленькая Моника! Нет, ты ни предала нас, свой дом, свой город, родную Францию. Ведь ты должна так сделать, чтобы вернуться к нам свободной и счастливой".

А Жанна д'Арк глядела на нее со стены и ласково улыбалась.

Последнее время Моника избегает глядеть на свою любимую репродукцию. Она словно боится, что Жанна слишком много прочтет в ее сердце, а то, что происходит в нем, Моника скрывает даже от самой себя.

С того момента, как мадам Дюрель рассказала, что Гольдринг отпустил Жана и еще одного маки, девушка невольно изменила свое отношение к офицеру. Не то, чтобы она испытывала к нему какое-то теплое чувство - ведь она совсем не знала, из каких побуждений он это сделал. Просто этот не совсем обычный штабйой офицер возбудил в ней любопытство. Кто он такой и почему ведет себя совершенно иначе, чем другие? Теперь, вернувшись к себе, девушка перебирала в памяти каждое его слово, каждое движение.

Да, он не такой, как все они, но разве это имеет какоелибо значение? Ведь он все равно остается твоим врагом! А что, если он не враг? Конечно, и среди немцев есть немало антифашистов, которые обязаны скрывать свою деятельность, не высказывать своих взглядов. И, может, Генрих так же, как она, ждет светлого дня уничтожения фашизма? И даже хочет приблизить этот день? Ведь совершенно ясно: он тогда нарочно оставил ее в комнате, чтобы она могла прочитать мерзкое письмо Левека. А как он подчеркивал, что хотел бы познакомиться с ее друзьями. Возможно, он надеялся через нее связаться с маки...

А что, если прав Франсуа, утверждая, что поведение Гольдринга можег оказаться страшной провокацией. И эти большие карие глаза, с такой теплотой глядящие всегда на нее, таят гестаповское коварство? Дав ей прочитать письмо Левека, он помог спасти двух названных в нем маки и их семьи. Ну и что? Они могли разрешить себе такую роскошь, подарить жизнь двум партизанам, чтобы потом, втершись в доверие, забрать жизнь сотен.

Нет, нет, это не так. По логике событий может случиться и такое, но есть что-то выше обычной логики. Например, интуиция. А интуиция подсказывает ей, что Генрих не способен на преступление или предательство. Да, да, есть логика сердца...

Моника ужасается тому, что приходит ей в голову. А может, она влюблена в этого офицера вражеской армии? Хотела влюбить в себя, а влюбилась сама. Ну, будь же честной, будь честной сама с собой. Ведь об этом никто не узнает, будешь знать лишь ты одна... Да, тебе стало больно, когда ты узнала о вечеринке с дамами в день награждения Генриха крестом... Ты обрадовалась, когда Франсуа пообещал предупредить маки, чтоб они не подстрелили Гольдринга. Ты волновалась, когда он поехал в Лион - те партизаны ничего о нем не знали. Тебе нестерпимо горько думать, что Генрих поехал в Мюнхен и будет жить под одной крышей с молодой девушкой, пусть даже названной сестрой. Так, значит, Моника уже ревнует его, дрожит за его жизнь, ждет его возвращения. Нет, это ужасно, это немыслимо, так не должно быть! Моника вскочила и, подбежав к окну, рывком распахнула его. Что это? Знакомая машина! Сердце девушки забилось. Вот сейчас он выйдет из машины и направится в гостиницу. Но нет, он поворачивает к штабу, вот уже дошел, скрылся в подъезде...

Моника медленно, совсем медленно опускается на стул, лицо спокойное, может только чересчур бледное. Но глаза расширились от страха, а сердце стучит от нестерпимой боли.

Да, она любит, любит врага, немецкого офицера! Кому же рассказать обо всем этом? У кого искать совета? У матери? О нет, мать не советчица, она просто обожает Генриха с тех пор, как он отпустил Жана. Тогда Франсуа? Ни за что на свете! Она умрет со стыда, если кто-либо узнает о ее чувствах. Жаль нет дяди Андре Ренара.

Как на последнее спасение, Моника обращает умоляющий взгляд на Жанну д'Арк, но Орлеанская дева молчит. Она глядит на девушку сурово, осуждающе. И та, упав головой на подоконник, разражается безудержными рыданиями.

Как девушки всего земного шара, Моника верила, что любовь - это огромное счастье, а выходит, что она может быть и горем. Большим горем.

И не знала, да и не могла знать Моника, что через несколько дней тот, кто причинил ей столько горя, будет решать: пустить ли себе пулю в лоб сейчас или подождать несколько минут.

Лютц встретил Гольдринга с нескрываемой радостью.

- Как хорошо, что вы вернулись, Генрих. Мне так не хватало нас.

- Я тоже скучал по вас, Карл. Только с вами я могу говорить откровенно и просто.

- Мы встретились, как влюбленные. А тем временем генерал ждет. Он уже несколько раз спрашивал: вернулись ли вы.

Эверс, увидев Генриха, действительно обрадовался.

- Как себя чувствует мой друг генерал Бертгольд?

- Прекрасно. Приказал сердечно приветствовать вас и пожелать здоровья и успехов.

- Очень благодарен. А какие новости в Берлине, Мюнхене?

Не очень внимательно выслушав рассказ Генриха о всем слышанном и виденном, генерал сразу же перешел к делу.

- Должен признаться, вашего возвращения я ждал с нетерпением. Дело в том, что есть одно деликатное поручение, с которым можете справиться лишь вы, барон, с вашим умением быстро завоевывать симпатии.

- Вы немного преувеличиваете мои возможности, герр генерал.

- Ни на йоту! Как вам известно, до сих пор наша дивизия считалась тыловой. И поэтому новое автоматическое оружие, которым уже вооружены фронтовые части, к нам не попало.

Генрих слушал внимательно.

- Но теперь положение меняется. Есть данные, что Англия ускорила подготовку второго фронта. А в связи с этим и наши, так сказать, тыловые дивизии укрепляются. Уже есть приказ перевооружить нас. Мы получили наряды в распределительный пункт Бонвиля, где изготовляют это оружие. Понятно, что в первую очередь его отправляют на фронт, а нам дают только излишки. А мне хотелось бы получить новое оружие как можно скорее, чтобы мы все побыстрее научились владеть им. И в случае чего могли устроить англичанам и американцам новый Дюнкерк. Вы меня понимаете?

- Очень хорошо.

- Ваша миссия заключается в том, чтобы ускориръ отправку оружия в нашу дивизию. Этого вы должны достичь любой ценой. Соотвечствующие документы и деньги, а она для такой поездки потребуются, и большие, уже приготовлены. Я прошу вас завтра же выехать. Понятно?

- Так точно, герр генерал. А когда оружие будет готово к отправке, кто должен его сопровождать?

- Вы немедленно сообщите об этом через корпусную станцию. Но учтите, нас могут подслушать. Поэтому давайте условимся, вы сообщаете, что сигареты куплены и вам нужны, скажем, сто ящиков. Это будет значить, что оружие есть и нужно сто человек охраны или сколько вы там найдете нужным. Вы проследите за погрузкой и вернетесь либо с этим же эшелоном, либо машиной. Ведь вы же поедете туда на своей машине?

- Так точно.

- Тогда, кроме денщика, возьмите еще двух солдат для охраны.

- Я хотел бы, если вы разрешите, не делать этого. Чем больше охраны, тем быстрее обратят на меня внимание французские террористы.

- Вы правы. Но в Бонвиле будьте осторожны, маки действуют там очень активно, - предупредил генерал.

- Выезжать завтра?

- Сегодня отдохнете с дороги, приготовитесь, а завтра утром в путь. Надеюсь получить от вас утешительные вести и как можно скорее.

- Сделаю все возможное, герр генерал.

Поручение Эверса настолько совпадало с планами самого Генриха, что он даже немного испугался.

"Что-то очень везет мне, - думал он, укладывая чемодан.- А фортуна, как известно, дама капризная... Всю дорогу мучила мысль, как попасть в Бонвиль, и вот, пожалуйста, именно в Бонвиль меня и посылают. Какое же задание ждет меня там? Должно быть, очень серьезное, иначе меня предупредили бы... Либо не хотят, чтобы я заранее волновался, либо изучают еще обстановку... Так или не так, а надо быть готовым к самому худшему..."

Генрих окинул взглядом комнату, словно видел ее в первый и... последний раз. Возможно, он не вернется сюда. Возможно, никогда не увидит Моники... И она никогда не узнает, что рядом с нею работал друг. Даже то, на что он собирался намекнуть ей сегодня, она расценит как неосторожную болтовню молодого штабиста и будет горда, что так легко развязала ему язык... Но почему она не идет? Может, Курт не нашел ее? Может, ее вообще нет дома? Что ж тогда делать? Он не может уехать, не предупредив ее о цели своей командировки. Ведь Генрих совсем не собирается доставлять это оружие по назначению... Разве самому поискать ее?

Генрих собрался спуститься вниз, но в дверь постучали. Моника! Только она так стучит, три коротких легких удара. В комнату действительно вошла девушка. Генрих сразу заметил, что лицо у нее измученное, а глаза чуточку покраснели. Тревога и жалость сжали его сердце.

- Вы... плакали, Моника? Что-то случилось?- тревожно спросил Генрих, не выпуская руку девушки и стараясь заглянуть ей в глаза.

- Совсем нет. - Моника отвела глаза. - Просто я помогала маме готовигь салат и от лука покраснели глаза...

- Фи, какая проза! А хотелось, чтобы они покраснели от слез, ведь я снова должен уехать... И даже пробуду в Бонвиле довольно долго.

- В Бонвиле? - Генрих почувствовал, как дрогнула рука девушки в его руке.

- Почему это вас так поразило?

- Ничего, я так... Понимаете, у меня там есть кузина...

- Разве она такая страшная, что я должен ее бояться?

- Нет, не ее, а маки... Она два дня назад гостила у нас и рассказывала, что там очень неспокойно.

- Ну и что?

- Я просто хотела предупредить вас.

- Спасибо, вы очень добрая девушка... А знаете что? Почему бы вам тоже не поехать в Бонвиль, навестить кузину? Я бы подвез вас на машине туда и обратно...

- Что вы! Разве я могу оставить маму! Столько забот, а она совсем одна.

- Тогда знаете как поступим - как только я погружу оружие...

- Оружие? Какое оружие? - удивилась Моника.

- Вот я и проговорился! - с досадой вырвалось у Генриха. - Тоже офицер, штабист, а треплю языком, словно баба на базаре.

- Выходит, это тайна? И вы боитесь, что я...

- Нет, нет, я вам верю, только очень прошу, случайно не скажите кому-нибудь об этом, иначе оружие может попасть не к нам, в дивизию, а к маки. Они последнее время стали очень им интересоваться, а когда узнают, что оружие автоматическое... Правда, о том, когда его отправят, буду знать только я. Впрочем, что это за разговор мы с вами завели, он совсем не для девичьих ушек, да еще для таких маленьких и розовых, как ваши... Так как же мы решим с поездкой в Бонвиль?

- Не знаю, может быть... - заколебалась Моника. Людвина будет так рада.

- Тогда условились. Как только дела у меня будут близиться к концу, я дам вам телеграмму и встречу на вокзале.

- Но я не хочу, чтобы меня видели с немецким офицером, да еще в Бонвиле, где меня никто не знает.

- На лице не написано, что я немец. А к вашему приезду обещаю приобрести гражданскую одежду. Из Бонвиля приедем вместе, на машине... Договорились?

- Договорились, - не совсем решительно согласилась Моника. - Буду ждать вашей телеграммы, а пока пожелаю вам счастливого пути.

Утром следующего дня, когда Сен-Реми еще спал, Генрих и Курт выехали в Бонвиль. Генрих рассчитал, что они прибудут туда в полдень, если ехать со скоростью девяносто километров в час. Курт вел машину быстро, стрелка спидометра часто перескакивала за сто.

- Где я ездил по такой дороге? - вспоминал Генрих. Да, он где-то видел нечто подобное. Такие же, словно рукой сказочного великана разбросанные горы, не соединенные в единый хребет. Они стоят друг за другом, образуя узкие долины, поросшие буйной зеленью, среди которой журчат неширокие, но бурные потоки чистой, как слеза, горной воды. Внизу густые леса, которые выше в горы становятся более однообразными и низкорослыми. Такие же неожиданно возникающие пятачки-полянки, со всех сторон окруженные лесом. На Западной Украине такие полянки называют полонинами. Да, да, такую именно дорогу он видел незадолго до войны, когда ехал из Станислава на Яремче. Да, как давно это было...

Генрих подозрительно взглянул на Курта, словно он мог подслушать его мысли. Тот сидел, крепко сжав руками руль и напряженно вглядывался вдаль. Было прохладно, но лицо Курта вспотело. Боясь оторвать от руля хотя бы одну руку, он лишь фыркал, стараясь сдуть капельки пота, скатывающиеся к губам.

- А ну, дай я, а ты отдохни.

Генрих сел за руль. Так было лучше. Извилистая дорога требовала большого напряжения. Думать о чем-либо было некогда, а это главное. Именно сегодня он должен быть как никогда спокоен и уравновешен. Возможно, сразу же по приезде Генрих получит задание, которое надо будет выполнить сегодня же.

Дорога становилась все более трудной, поворотов все больше, приходилось часто менять скорость, то беря крутые подъемы, то спуская машину на тормозах.

К Бонвилю подъехали лишь в пять часов вечера. В гостинице для немецких офицеров свободного двойного номера, по словам дежурного, не было. Но крупная купюра, вложенная в документ, немедленно изменила положение. Через пять минут Генрих и Курт готовились принять ванну.

- Мойся ты первый, а потом пойдешь разузнаешь, где тут хороший ресторан, - приказал Гольдринг денщику.

Гольдринг не ошибся, думая, что о возложенном на него задании ему станет известно тотчас же по прибытии в Бонвиль: пока Курт разыскивал ресторан, Генрих уже знал, какое угрожающее положение создалось здесь.

Дело в том, что расположенный в предгорьях Альп Бонвиль и весь этот район стали своеобразным центром партизанского движения на юго-востоке Франции. Ожесточенная борьба гестапо с партизанами долгое время не давала никаких результатов. Наоборот, жестокие расправы с местным населением, которое зачастую было ни в чем не повинно, лишь увеличивали ряды партизан.

Но в начале февраля 1942 года случилось то, чего никто не мог ожидать: один из активнейших членов подпольной организации, ее лучший связной Дежене, всеобщий любимец, веселый, острый на слово человек оказался провокатором. Вначале не верилось, что Дежене, который сам зачастую бывал инициатором диверсий и так охотно брался за выполнение самых сложных заданий, мог оказаться предателем. А между тем Дежене после ареста трех руководителей движения сопротивления сбросил маску и надел мундир эсэсовского офицера, с которым расстался пять лет назад, когда, по заданию гестапо, прибыл в Бонвиль под видом рабочего из Парижа.

Провокация нанесла огромный вред партизанскому движению: многие активные участники были арестованы, но все-таки до полного разгрома организации дело не дошло. Те руководители движения Сопротивления, которые остались на свободе, сумели быстро переменить явочные квартиры, адреса, фамилии, местопребывание многих участников движения.

На Дежене партизаны буквально устроили охоту. Правда, теперь он уже называл себя настоящим именем Вилли Мейер. На протяжении первой недели после разоблачения провокатора в Дежене-Мейера стреляли пять раз: его подстерегали на улицах, на квартире, которую ему за это время пришлось трижды сменить, и, наконец, в ресторане - официантка послала ему в грудь две пули.

Из Бонвиля тяжело раненого Мейера увезли в какой-то госпиталь, и несколько месяцев о нем ничего не было слышно. Как же были поражены местные партизаны, когда узнали, что Дежене-Мейер вновь появился на улицах Бонвиля уже в роли адъютанта нового начальника гестапо оберста Гартнера! Всем было известно, что провокатор знает в лицо многих: участников движения Сопротивления. Те из них, кто под видом разносчиков газет, зеленщиков или молочников до сих пор спокойно ходили по улицам города, должны были теперь скрываться, чтобы не попасть на глаза провокатору.

К этому прибавились и осложнения, вызванные деятельностью самого оберста Гартнера. Это был старый опытный гестаповец, которого посылали в места, где создавалась наиболее сложная обстановка. Гартнер сразу отменил комендантский час, патрулирование по ночам и этим смягчением режима завоевал некоторую популярность. Он выпустил из тюрем многих заключенных, среди которых было немало настоящих уголовных преступников. Большинство из них было подкуплено и завербовано Гартнером.

Несколько дней назад партизанам удалось перехватить сообщение, посланное Гартнером в Берлин, в котором он обещал в самое ближайшее время ликвидировать виднейших руководителей движения Сопротивления и намекал на то, что ему посчастливилось напасть на след какой-то организации, существующей в рядах самой немецкой армии. Оберст расхваливал деятельность Мейера, с помощью которого ему удалось установить тайное наблюдение за виднейшими участниками партизанского движения.

Гартнер действовал чрезвычайно осторожно. После неудачной попытки маки взорвать помещение гестапо он работал неизвестно где, а на улице появлялся лишь в сопровождении автоматчиков-гестаповцев и Дежене-Мейера, которого не отпускал от себя ни на шаг.

Обедал Гартнер в офицерском ресторане "Савойя", охранявшемся днем и ночью.

Необходимость как можно скорее ликвидировать Гартнера и Мейера была очевидной. Были все основания предполагать, что весь штаб руководства партизанами будет ими раскрыт.

Генрих задумался и даже не слышал, как вернулся денщик.

- Ну, что нового, Курт?

- Все рекомендуют специальный ресторан для офицеров "Савой".

- Далеко до него?

- На параллельной улице.

Через десять минут Гольдринг уже был там. Ресторан раньше принадлежал французу, но недавно бывшего хозяина арестовали, и ресторан отдали инвалиду-гитлеровцу.

"Вход только для немецких офицеров", - прочитал Генрих на входной двери, у которой стоял караульный.

За стойкой буфета он увидел толстого бритоголового немца с густыми рыжими усами.

- Имею честь разговаривать с хозяином ресторана? спросил Гольдринг.

- Так точно, герр обер-лейтенант! - по-военному ответил тот - Швальбе, хозяин ресторана.

- Я только что приехал, герр Швальбе, но успел узнать, что лучший ресторан в городе это ваш. Надеюсь, что вы не откажетесь недели две-три кормить меня своими обедами?

- О, с радостью! Тот, кто рекомендовал мой ресторан, гарантирую, не ошибся.

- Тогда разрешите познакомиться: обер-лейтенант барон фон Гольдринг.

- Я счастлив приветствовать такого высокопоставленного гостя.

- Может быть, ради знакомства мы выпьем с вами по бокалу хорошего вина?- предложил Гольдринг.

- Сочту за честь. - Швальбе проковылял к шкафу у него вместо левой ноги был протез. Поставил на поднос бутылку вина и подошел к столику, за которым сидел Гольдринг.

Генрих вынул из кармана и положил на стол коробку хороших гаванских сигар.

- О, какая роскошь! - восторженно воскликнул Швальбе, беря одну из них. - Теперь не часто приходится курить настоящие гаванские.

Генрих закурил сигару, остальные пододвинул Швальбе.

- Возьмите, я могу доставать такие. Хозяйка моей гостиницы в Сен-Реми запаслась ими на много лет.

- Это для меня лучший подарок! Как долго вы думаете пробыть у нас?

- Две - три недели, возможно - месяц.- Генрих поднял бокал, Швальбе сделал то же самое.

- Ваше здоровье! - провозгласил Генрих.

- За наше знакомство! - поклонился Швальбе. Обеды, герр барон, вы будете заказывать, а столик или отдельный кабинет выберете сами.

- Обедать предпочитаю в отдельном кабинете и, если у вас есть время, я хотел бы взглянуть на него сейчас.

- Прошу вон в ту дверь, за буфетом.

Сопровождаемый хозяином ресторана, Генрих очутился в длинном коридоре со множеством дверей по правою и левую сторону.

- Разрешите войти сюда?- спросил Гольдринг, берясь за ручку.

- Сюда нельзя, этот кабинет каждый день, с двух до четырех, занят. В нем обедает оберст Гартнер с адъютантом. А вы в котором часу будете обедать?

- Ровно в час. Но я не привык спешить, и кабинет мне не подходит.

- Тогда посмотрите другой. - Хозяин открыл первую дверь налево, прямо напротив кабинета Гартнера.

- О, этот меня устраивает, - согласился Гольдринг, окинув взглядом роскошно меблированную комнату.

Заказав обед на завтра, Генрих пошел в гостиницу и весь вечер провел дома, не столько перечитывая купленные газеты, сколько обдумывая план своих дальнейших действий.

...Утром следующего дня Гольдринг был у офицера, ведавшего распределением нового автоматического оружия. Выслушав Генриха и не взглянув на наряд, он заявил, что даже ориентировочно не может назвать сроки выполнения наряда. Прозрачный намек на денежное вознаграждение значительно смягчил неприступного офицера. Когда же Гольдринг достаточно бесцеремонно положил перед ним пачку новеньких банкнот, подчеркнув, что это лишь задаток, офицер стал приветлив и любезен.

- Две недели, я думаю, не будет слишком долгим сроком? - вежливо спросил он Гольдринга.

- Именно то, что требуется.

Когда Гольдринг через полчаса после разговора с офицером позвонил Эверсу и предупредил, что, возможно, через две недели "сигары" будут куплены, тот необычайно обрадовался.

- Награда! Обязательно новая награда, барон! Даю слово! - кричал в трубку Эверс.

Ровно и час, минута в минуту, Гольдринг был в ресторане. Обед подавала немка, пытавшаяся под слоем краски и пудры скрыть если не разрушительную силу времени, то последствия бурно проведенной по ресторанам молодости.

Два-три комплимента, сказанные Гольдрингом, пришлись по вкусу официантке. Она болтала без умолку, прозрачно намекая на свое одиночество. Когда, наконец, она, собрав посуду, ушла, Генрих чуть приоткрыл дверь в коридор и остался в кабинете, медленно потягивая коньяк.

Без десяти минут два два гестаповца вошли в кабинет Гартнера и через минуту вышли в коридор. Увидев приоткрытую дверь номера напротив, гестаповцы без стука вошли в нее.

- Что означает это вторжение? - сердито спросил Генрих.

- Герр обер-лейтенант, мы обязаны проверить ваши документы,- ответил старший из них с погонами фельдфебеля.

Генрих небрежно вынул офицерскую книжку и бросил ее на стол. Фельдфебель внимательно прочитал первую странничку.

- О, простите, герр барон! Таковы наши обязанности,почтительно проговорил фельдфебель, возвращая книжку.

- Хорошо. Но имейте в виду: на протяжении двух трех недель я в это время обедаю, кабинет за мной.

- Пожалуйста! Для нас это будет даже удобно.

Ровно в два в коридоре появилась сгорбленная фигура оберста Гартнера в сопровождении адъютанта и двух здоровенных гестаповцев.

Генрих посидел еще несколько минут и вышел.

На следующий день повторилось то же самое. Без десяти минут два явились гестаповцы, осмотрели помещение и вышли. Приоткрыв дверь в кабинет, где сидел Гольдринг, фельдфебель приветствовал его и вышел. Ровно в два, минута в минуту, появился оберст в сопровождении охранников и адъютанта.

Официантка и на этот раз долго вертелась у стола, но Генрих отвечал ей достаточно холодно. "Надо приучить ее не задерживаться в кабинете",- подумал он. В этот день Генрих обедал долго. Когда в три часа он вышел в коридор, Гартнеру уже несли сладкое.

Так продолжалось пять дней.

На шестой Генрих проснулся до рассвета и не мог заснуть. Он напрасно старался отвлечься от мыслей о том, что должно произойти сегодня, и не мог. Осторожно поднявшись с кровати, так, чтобы не разбудить Курта, Генрих пришил к изнанке рубашки небольшой карманчик. Маленький черный браунинг легко входил туда. Генрих еще и еще раз вкладывал в карманчик револьвер и вынимал его. Да, очень удобно. Он успеет выхватить его. Может быть, написать записку Монике и передать через Курта? Генрих набросал несколько строк, но сразу же порвал листочек. В случае провала и без этого у нее будет много неприятностей. Ведь Миллер видел, как он защитил ее от пьяных солдат. А ему и этого будет достаточно, чтобы придраться к девушке.

Курт проснулся.

- Наша машина в порядке?

- В полном.

- Сегодня после обеда, возможно, поедем покататься. Держи ее наготове.

В ресторан он вошел ровно в час.

- По вашему приходу, барон, можно проверять время, - заметил Швальбе, взглянув на большие часы, висевшие над буфетом.

- А они идут точно? - спросил Генрих.

- Каждый день проверяю по радио.

- Ну, мне пора обедать.

Генрих вошел в кабинет, и тотчас же туда прибежала официантка. Как всегда, она стояла, ожидая, пока он доест рыбу.

- А вы любите вино прямо из погреба? - спросил ее Генрих.

- Очень.

- Если у вас есть, принесите мне бутылку. Пыль не стирайте, откроете бутылку при мне.

- О, я знаю, как подавать вино!

Наконец он избавился от этой назойливой бабы! Но она может скоро вернуться - надо спешить. Генрих вытащил из кармана небольшую мину с двумя металлическими усиками, поставил стрелку подрывного механизма на два часа 35 минут и вышел в коридор. Там, как всегда в это время, никого не было. Через мгновенье он уже был в кабинете Гартнера. Чтобы прикрепить мину к нижней крышке стола, потребовалось не более нескольких секунд.

Когда запыхавшаяся официантка прибежала с бутылкой вина, Генрих спокойно доедал рыбу.

После двух бокалов хорошего вина официантка стала держаться еще более фриволыно, чем обычно. Чтобы избавиться от нее, Генрих вынужден был обещать ей загородную прогулку в машине. За обедом Гольдринг ел очень медленно. Он справился с первым блюдом, когда часы показывали без четверти два.

Прошло еще пять минут, а гестаповцев, которые всегда появлялись до прихода Гартнера, не было. Не было их и в два, и в четверть третьего. Генрих закончил обед и сидел, потягивая коньяк и совсем не ощущая его вкуса. Очевидно, Гартнер не придет сегодня обедать. Мысль о том, что надо бы убрать мину, Генрих отбросил. Настало обеденное время, и в коридоре все время слышались шаги посетителей. Итак, мина взорвется, а Гартнер после этого станет еще более осторожным!

Двадцать пять минут третьего. Гестаповцев все нет.

Генрих надел фуражку и, одернув мундир, медленно направился к двери. Выходя из коридора в общий зал, он столкнулся со знакомыми гестаповцами. Поздоровавшись с ним, они скрылись в коридоре. Подойдя к буфету, Генрих взглянул на часы. Двадцать семь минут третьего. Итак, если Гартнер и сегодня придет через десять минут после гестаповцев, он опоздает всего на две минуты...

Мозг работал четко и напряженно. Гартнер всегда шел в ресторан ло правой стороне улицы. Генрих выйдет ему навстречу ровно в половине третьего и на улице выстрелит из револьвера, а там будь что будет. Как это он не проверил двор напротив ресторана? Проходной или закрытый?

Два часа тридцать минут...

Нельзя ни малейшим движением показать, что ты спешишь. Вежливо поклонившись Швальбе, Генрих неторопливо пошел к выходу. И в дверях столкнулся с Гартнером и его адъютантом. Позади шли два гестаповца. Откозыряв оберсту, Гольдринг пропустил их и взглянул на часы.

Тридцать две минуты третьего. Успеет или не успеет Гартнер войти в кабинет? Да или нет? Надо немного отойти, а после вернуться.

Генрих пересек улицу. Он насчитал тридцать длинных, о, более длинных, чем километры, шагов и лишь после этого услышал сильный взрыв.

Через несколько секунд Генрих был в ресторане. В общем зале возникла страшная паника, но никто не пострадал. Лишь часть стены у буфета отвалилась и упала на один из незанятых столиков. В огромную дыру видны были клубы пыли и дыма в кабинете Гартнера.

Вместе с посетителями Генрих бросился к месту происшествия. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять отныне Гартнер и его адъютант не страшны ни партизанам, ни жителям Бонвиля.

Когда Генрих вышел из ресторана и перешел на противоположную сторону улицы, из-за угла вылетела машина с гестаповцами.

Не оглядываясь, Генрих медленно направился к себе в гостиницу.

- Поедем на прогулку? - спросил Курт.- Машина у подъезда.

- Разве я приказал тебе держать машину у гостиницы?

- Нет. Но я думал, что вы сразу после обеда захотите поехать.

- Никуда я не поеду. Несколько минут тому назад я чуть не отправился на прогулку, с которой никогда бы не вернулся! - устало произнес Генрих.

- Как это? - испугался Курт.

- В ресторане произошел взрыв, как раз против того кабинета, где я обедаю.

- Так этот грохот, который я только что слышал?..

- Да, это было покушение. Погибло несколько гестаповцев, в том числе и оберст Гартнер... Я пойду к себе и попробую заснуть. А ты сиди в своей комнате и никого не пускай. Если кто-нибудь слишком настойчиво станет добиваться свидания со мной - разбудишь. Понимаешь?

- Так точно.

Не раздеваясь, Генрих прилег на диван. После только что пережитого нервного напряжения он чувствовал большую усталость. Закрыл глаза, но почувствовал, что спать не может. Мозг сверлила мысль - заподозрят его в покушении или нет? Если заподозрят, то арестуют! Даже если его и выпустят, то не будет прежнего доверия. А для него это равнозначно провалу. Значит, если придут гестаповцы, не надо даваться им в руки. Надо стрелять... Генрих поднялся и еще раз проверил автоматический пистолет и маузер. Как всегда, они были в порядке. Гестаповцы дорого заплатят за его жизнь. Но...

А допросить его должны обязательно. Ведь он шесть дней обедал напротив того кабинета, где произошел взрыв. Швальбе, конечно, расскажет, что Гольдринг сам выбрал себе кабинет для обеда. Подозрение, безусловно, возникнет. Но прямых улик нет. Гестаповцы могут прийти за ним просто для того, чтобы допросить его как свидетеля. И если он сразу начнет стрелять, то тем самым выдаст себя. И тогда надеяться на спасение... А ему во что бы то ни стало надо разузнать о подземном заводе, изготовляющем оружие. Это задание даже важнее ликвидации Гартнера... Нет, стрелять он не будет... но подозрение может возникнуть во время допроса. Его могут арестовать у следователя, тогда он не успеет воспользоваться оружием. Не брать же его, идя к следователю? Это может только вызвать излишнюю настороженность. Итак, придется идти с маузером и браунингом. Этого мало, но ничего не поделаешь.

Генрих опустил шторы на окнах, разделся и улегся спать.

Курт разбудил его под утро.

- Герр обер-лейтенант,- тихо звал он, легонько потряхивая барона за плечо.- К вам пришли!

- Кто?

- Два гестаповца,- тихо и испуганно прошептал Курт.

- Скажи, пусть подождут, пока я оденусь,- нарочно, чтобы его услышали в соседней комнате, громко произнес Генрих и вскочил с кровати.

Курт вышел.

"Ждут. Если бы пришли арестовывать, вошли вместе с Куртом". Эта мысль немного успокоила. Генрих одевался медленнее, чем обычно.

Выйдя из комнаты, он вытянул руку в нацистском приветствии. Гестаповцы ответили.

"Арестованному отвечать не положено", - промелькнуло в голове.

- Я слушаю вас.

- Майор герр Лемке приказал прибыть к нему немедленно же для дачи показаний по делу взрыва в ресторане "Савойя", - ответил фельдфебель.

"Приказал?", а полагалось бы сказать "просил".

- Почему вас двое и с автоматами?

- Сейчас ночь, а ночью ходить и ездить по городу опасно - пояснил другой гестаповец в форме унтер-офицера. Взглянув на часы, Генрих отметил время: сорок минут шестого.

- Ладно, пошли.

Генрих надел плащ и направился к двери.

- Приказано прибыть и денщику, - бросил фельдфебель.

"Это уже плохо, даже очень".

- Оружие брать не надо, - приказал унтер Курту, когда тот взялся за автомат.

- А не опасно бросать оружие в пустом номере гостиницы?- спросил Генрих.

- Эта гостиница хорошо охраняется,- унтер взял из рук растерявшегося Курта автомат и положил его на стул.

- Пошли!- Генрих первым вышел из номера. За ним Курт, позади гестаповцы.

У подъезда стояла большая семиместная машина. Возле нее ждали еще два гестаповца. Увидев Генриха, они тотчас же уселись на переднее сидение.

Фельдфебель открыл заднюю дверку и, отбросив среднее сидение, жестом указал на них Генриху и Курту. Фельдфебель и унтер уселись на задних местах. Автоматы они держали в руках.

"Похоже на арест. А не совершил ли я ошибку, согласившись ехать на допрос? Но уже все равно поздно. Придется там решать, как быть. А Курта жаль, пропадет парень ни за что".

Мысли, одна быстрее другой, возникали в голове. Страха не было. Была собранность и такое же напряжение, как вчера, когда он, стоя у буфета в ресторане и глядя на часы, высчитывал секунды.

Дорога к следователю гестапо не заняла и пяти минут, а Генриху казалось, что ехали очень долго.

У двери кабинета следователя стоял часовой с автоматом, Курт хотел идти за Генрихом, но часовой задержал его.

Генрих пошел один. В дверях он остановился и быстрым взглядом окинул просторный, хорошо обставленный кабинет. "Отсюда не убежишь". Железные решетки на окнах, плотно обитые двери.

За большим письменным столом в низком кресле сидел следователь майор Лемке. Эту фамилию Генрих успел прочитать на дверях. Майор молча, не здороваясь, указал на кресло напротив себя. Генрих сел. С минуту он и Лемке молча глядели друг на друга. Генрих даже с любопытством, ибо лицо Лемке нельзя было забыть: узкое, длинное, оно неожиданно заканчивалось тонким ртом. Подбородка не было. Вместо него шел срез, переходящий в шею, Огромный кадык то поднимался до самого, казалось, рта, то вновь падал за высокий воротник коричневой рубашки. Майор курил дешевую сигару и постукивал пальцами по столу. На одном из пальцев тускло поблескивал серебряный перстень с черепом, на другом - большой золотой, обручальный. "И нашлась же такая, что вышла замуж за это чудище!" - мелькнуло в голове. Генрих улыбнулся, ему вдруг стало весело.

- Разрешите закурить? - небрежно спросил он следователя.

Тот молча пододвинул коробку с сигарами.

- Я хотел бы закурить свои - Генрих сделал движение, чтобы засунуть руку в карман брюк, но тотчас грозно прозвучало:

- Назад!

Лемке стоял у стола и внимательно вглядывался в глубь кабинета. Генрих оглянулся. Огромный дог, оскалив зубы, глядел на него настороженным взглядом.

- Если этот пес будет в кабинете, я не отвечу ни на один ваш вопрос! решительно заявил Генрих.

- Это почему же?

- Ненавижу собак всех пород.

Лемке нажал кнопку звонка.

- Убрать! - бросил он коротко.

Автоматчик вывел пса. Генрих вынул коробку гаванских сигар и не спеша закурил.

- Где вы берете гаванские сигары? - спокойно спросил Лемке.

- Надеюсь, вы разбудили меня среди ночи и в сопровождении двух автоматчиков привезли сюда не для того, чтобы узнать адрес моего поставщика?

Левая щека майора задрожала.

- Вам известно, что произошло в ресторане "Савойя"?

- Не только известно. Я собственными глазами видел последствия взрыва, но я сразу же ушел...

- Почему?

- Мне было неприятно смотреть на пролитую кровь.

Лицо Лемке перекосила презрительная усмешка.

- Герр обер-лейтенант все время воюет в тылу, и вид крови...

Генрих зло прервал его:

- За свою короткую жизнь, герр майор, я видел крови гораздо больше, чем вы. Уверяю вас...

"А стоит ли разговаривать с ним так резко?" Отвернувшись, Генрих уже другим тоном прибавил...

- Но это была кровь врагов, а тут наша...

- В этом городе вы в командировке?

- Да.

- Сколько дней?

- Сегодня восьмой.

- С какого дня вы обедаете в "Савойя"?

- Со второго.

- Кто вам его рекомендовал?

- Я послал своего денщика разузнать, где есть хороший ресторан, и кто-то порекомендовал ему "Савойя", - вспомнил Генрих.

- Проверьте! - спокойно бросил Лемке.

Гольдринг удивленно взглянул на него.

Но слово "проверьте", как оказалось, было обращено не к нему, а к лейтенанту, который вышел из-за портьеры и исчез за дверью.

"Поражает неожиданностями. Ну что ж, буду ждать дальнейших!" - подумал Генрих и улыбнулся. Лемке не сводил с него глаз.

- В котором часу вы обедаете?

- Всегда в час.

- А заканчиваете?

- Когда как, в зависимости от аппетита и количества блюд.

- В котором часу вы покинули ресторан вчера?

- Не помню.

- Где вы были во время взрыва?

- В нескольких шагах от выходной двери. Я шел домой.

- Через сколько минут после двух произошел взрыв?

- Не знаю, я не смотрел на часы, но когда я пришел в гостиницу - было без пяти три.

- А не кажется ли вам, Гольдринг...

- Герр фон Гольдринг, - поправил его Генрих.

Лемке рванулся с кресла, словно хотел подняться. Глаза его, маленькие, злые, впились в Генриха. Тот, не скрывая презрения, глядел на Лемке.

"А может, хватит игры? Придется ограничиться майором и первыми двумя или тремя, которые бросятся на помощь. Две пули надо оставить для себя. Запас не помешает. Нет, подожду еще".

Генрих положил на пепельницу недокуренную сигару и вынул из кармана новую.

"Пусть знает, что я часто опускаю руку в карман".

- Герр обер-лейтенант, кажется, нервничает? - в голосе Лемке слышится уже не ирония, а нескрываемая издевка.

- Не нервничаю, а злюсь! - поправил Генрих.

- А не кажется ли вам странным, что офицер, немецкий офиер, прибыв на место взрыва, не взглянул на часы, хотя наверняка знал, что это немаловажная деталь.

- Я не ожидал, что буду единственным источником, из которого вы сможете черпать сведения о времени взрыва.

- О нет, у нас много источников! Значительно больше, чем вы думаете.

- Тем лучше для вас.

- А для вас?

- Не придирайтесь к словам.

- Документы!- гаркнул Лемке, стукнув по столу.

"Конец! Теперь самое время. Иначе можно опоздать".

Генрих, как и Лемке, поднялся с кресла, положил сигару на пепельницу и медленно расстегнул пуговицы мундира, чтобы достать документы.

"Если он станет их рассматривать - буду стрелять", решил он и сам удивился своему спокойствию.

Генрих вынул книжку и положил ее на стол.

"Сейчас, когда он над ней наклонится..."

Но Лемке, взяв документы, не стал сразу их рассматривать. Они стояли лицом к лицу и, не скрывая бешенства, смотрели друг другу прямо в глаза.

Дверь бесшумно отворилась, и на пороге появился тот самый лейтенант, который вышел из-за портьеры. Лемке вопросительно взглянул на него.

- Подтверждает! - Тихо доложил он.

"Еще один кандидат в покойники... Придется подождать, пока он пройдет вперед. Хотя, если действовать быстро..."

- Лейтенант Гольдринг, за что вы получили "Железный крест" второй степени?

- Не ваше дело!

"Теперь все равно. Пусть этот лейтенант все-таки подойдет немножечко ближе. Тогда..."

- Проверьте документы, герр лейтенант, - сердито бросил Лемке и, не сводя глаз с Генриха, засунул руку в ящик.

"Неужели догадался и взял пистолет?" - ужаснулся Генрих.

Лейтенант подошел к столу, взял документы Гольдринга и отошел в сторону.

Генрих положил руку в карман. Лемке вздрогнул, весь напрягся. Гольдринг спокойно вытащил коробку сигар.

- Герр майор, герр майор! - в голосе лейтенанта слышались одновременно удивление и испуг.

- Что случилось? - Лемке на минуту отвернулся. "Стрелять, немедленно стрелять". Но что это с лейтенантом?

Лейтенант, проверявший документы, молча подал раскрытую книжку Гольдринга майору.

Там лежала фотография генерал-майора войск СС Бертгольда с надписью: "Генриху фон Гольдрингу от отца".

- Герр генерал-майор Бертгольд ваш отец?

Очевидно, выстрел был бы меньшей неожиданностью, нежели эта фотография.

- Это ваш отец?- повторил ошеломленный Лемке.

- Прекратите комедию!- Гольдринг порывисто вскочил. Коробка с сигарами Лемке полетела в угол кабинета.- на каком основании вы будите меня среди ночи и более часа держите на допросе?

- Но, герр Гольдринг...

- Никаких "но"! Немедленно машину и отвезите меня в гостиницу. Завтра же Бертгольд узнает обо всем.

"Наступление, только наступление. Отчаянное, безудержное, как и подобает юному сыну гестаповского генерала"

- Но убитый оберст Гартнер был офицером по особым поручениям генерала Бертгольда, - пробормотал Лемке.

- Без вас знаю!

Генрих почувствовал, как безграничная, невыразимая радость заполнила все его существо... А может, не стоит портить мед дегтем. Черт с ними, с этими остолопами!"

- Но ведь мы не знали, - вмешался лейтенант.

- Рюмку коньяка! - Генрих упал в кресло. Ему казалось что еще миг - и он громко, во весь голос расхохочется или запоет свою любимую песню здесь, в кабинете гестаповского следователя. Он прикрыл ладонью глаза, чтобы они не выдали его радости.

- Герр барон, герр барон, - услышал он тихое и почтительное.

Генрих отвел руку. Перед ним стоял лейтенант и держал в руках поднос, на нем стояла бутылка коньяка и несколько рюмок. Бутылка уже была начата.

"А они неплохой коньяк попивают!" - подумал Генрих, взглянув на этикетку.

Лейтенант налил, Генрих выпил залпом, потом вытащил коробку сигар и подал ее лейтенанту. Тот схватил сигару так торопливо, что Генрих вынужден был стиснуть зубы, чтобы не рассмеяться. Лемке, перегнувшись через стол, тоже взял одну.

Все трое прикурили от зажигалки Генриха.

- Вот теперь, когда вы немного успокоились, герр оберлейтенант фон Гольдринг...

"А давно ли я был для тебя просто Гольдрингом?.."

- ...Вы поймите нас. Убивают такую персону, как оберст Гартнер, вы единственный, кто вышел из ресторана перед взрывом...

Зазвонил телефон.

- Это из Берлина.- Майор бросился к телефону.Слушаю!

- Опять генерал Бертгольд! Он уже в третий раз звонит сегодня, прикрыв рукою трубку, прошептал Лемке. К сожалению, ничего нового.

Генрих протянул руку к трубке.

- Герр генерал-майор! С вами хочет говорить оберлейтенант фон Гольдринг. Да, он тут.

Лемке подал трубку Генриху так почтительно, словно перед ним сидел сам генерал.

- Да, это я... В командировке. Почему здесь и так поздно? - Гольдринг взглянул на майора и лейтенанта. Жестом, мимикой, взглядом те молили молчи!

- Если террористы убивают офицера моего отца, разве я могу быть спокоен?.. Конечно, помогу... А что с нею? Поцелуйте Лору от меня... и как от брата, и как от жениха... Только не говорите ей, я хочу сам сказать. До скорого и желанного свидания...

Генрих положил трубку.

- Барон фон Гольдринг, я очень прошу вас забыть о сегодняшнем недоразумении! - извинился Лемке. - Думаю, что наше знакомство, так неудачно начавшееся...

- Оно дало мне возможность поговорить с отцом, и это меня немножко компенсировало! - весело перебил его Генрих.

- А представляете, что было б с нами, если бы вы на несколько минут задержались и погибли при взрыве? - сам ужасаясь своему предположению, спросил Лемке.

- Ну, я устал. Прикажите подать машину.

- О, пожалуйста! Но я надеюсь, что вы не забудете своего обещания помочь нам?

- Чем смогу.- Генрих поклонился и вышел. Минут через пятнадцать он уже спал крепким сном.

МОНИКА ЕДЕТ В БОНВИЛЬ

Заподозрить мадам Тарваль в стремлениях к высоким идеалам, а тем более к таким, которые требовали от нее каких-либо материальных жертв, было трудно. Еще так недавно круг ее интересов ограничивался желанием уж если не расширять, то во всяком случае удерживать на достигнутом уровне гостиницу и ресторан при ней, доставшиеся ей от покойного мужа. И надо сказать, что она проявила себя как достойная наследница и распорядительница воли покойного. Правда, расцвету этого дела благоприятствовали не только ее хозяйственные способности, а и некоторые специфические условия Сен-Реми, славившийся как курортный городишко, весь год, заисключением поздней осени, был наполнен множеством приезжих. Они охотно пользовались гостиницей и кухней мадам Тарвалль, так как хозяйка умела создать тот уют, который закрепил за ее домом славу порядочного, семейного пансиона. Это впечатление, возможно, усиливало и то, что двое детей мадам Тарваль, сын Жан и дочка Моника, не болтались под ногами отдыхающих, а в меру своих сил помогали матери. Мадам Тарваль считала: дети с малолетства должны приучаться к мысли, что ничто в жизни не дается даром.

Жан и Моника стали взрослыми. Все, казалось, шло хорошо, и мадам заранее распланировала, как она обеспечит будущее своих детей. Дочке она завещает ресторан, а гостиницу - сыну.

Война разбила все планы. Правда, гостиница не пустовала. Большая часть номеров была занята постоянными обитателями, беженцами из Парижа и вообще с севера. Беженцы не спешили возвращаться обратно, туда, где был установлен более суровый оккупационный режим. В СенРеми он был все-таки прикрыт хоть фиговым листком договором между немецким командованием и правительством Виши об "охране района". Беженцы пользовались и рестораном, но прежней прибыли не было. Дела мадам Тарваль пошатнулись. Одно дело курортники, которые приезжают развлекаться, заранее отложив для этого деньги, и совсем другое постоянные обитатели, дрожащие над каждым су, ибо они и сами не знают, насколько им хватит их средств, и даже не представляют себе, когда можно будет вернуться домой. К тому же мадам Тарваль должна была систематически помогать матери, которая жила с младшей дочерью в деревне Травельса. До войны младшая сестра мадам Тарваль Луиза жила в Париже - там работал ее муж, Андре Ренар, по профессии авиационный инженер. Но Андре Ренар в 1939 году был призван в армию, служил в авиации и, вероятно, погиб, так как Луиза за все время не получила от него ни одного письма. Вскоре гитлеровцы конфисковали все имущество Андре Ренара, и Луизе пришлось покинуть Париж и переехать к матери, в небольшую деревеньку километрах в тридцати от Сен-Реми.

Конечно, было бы лучше жить всем вместе. Сестра помогала бы в ресторане. Но мадам Тарваль не могла пойти на это. Не потому, что она не любила сестру, а из простейшей осторожности. Если б гестаповцы узнали о том, что жена Ренара живет у сестры, то ресторан, да и сама его владелица считались бы неблагонадежными. Немецким офицерам запретили бы посещать ресторан, а это еще больше подорвало бы дело. Как-никак, а самая большая часть доходов поступала именно от этих постоянных клиентов. Нет, о том, чтобы взять к себе сестру, нечего было и думать. Мадам Тарваль даже переписку с ней тщательно скрывала, особенно после того, как Жан пошел в маки.

Да, ее маленький Жан, ее единственный сын должен был пойти в партизаны. С того дня, как это произошло, мадам Тарваль не знала ни минуты покоя. Хорошо еще, что об этом не дознались гестаповцы. Для них Жан не вернулся с фронта, погиб в бою или попал в плен. А что, если дознаются? Ведь один раз его уже задержали в горах. К счастью, он наскочил на этого барона, верно, ее материнские молитвы сделали так, что барон отпустил его. Иначе чем можно объяснить его странный поступок? А может, барон узнал в Жане брата Моники? Нет, этою не может быть. А Жан каким был, таким и остался, беззаботный, глупый мальчишка. Хоть он и старше Моники, а ведет себя хуже легкомысленной девушки.

Вот на Монику она может положиться. Та не такая. Правда, она ненавидит немцев и по временам ведет себя чересчур резко, но в то же время не переступает границ. Даже барона фон Гольдринга согласилась обучать французскому языку. Конечно, барон совсем не похож на немца. Вежлив, как настоящий француз, и очень сердечен. С того времени как он отпустил Жана, мадам Тарваль ежедневно открывает в нем новые достоинства. Только настоящий рыцарь способен на такой поступок. Жан передал через Монику, что он просто остолбенел от удивления, когда все это произошло. Кстати, откуда Моника узнала о Жане? Мадам Тарваль припоминает частые поездки дочери на велосипеде, и ее бросает в жар. А что, если и Моника тоже связана с партизанами?

Мадам Тарваль начинает сопоставлять и анализировать то, что раньше проходило мимо внимания.

Да, часто в середине дня, когда столько работы, Моника бросает все и, сославшись на головную боль, куда-то уезжает... Потом приветы от Жана... Что-то очень часто передает их Моника. Или такое заявление: "Если тебя спросят, мама, скажешь, что Франсуа мой жених". Тогда она восприняла это как шутку и улыбнулась. Длинноносый Франсуа и ее красавица Моника! Теперь мадам Тарваль не до смеха. Постепенно она начинает понимать, что ее дочь чго-то скрывает от нее. Боже, что, если кто-либо узнает об этом! Ведь Жан в горах, в относительной безопасности, и Монику каждую минуту могут схватить. Прочь эти мысли, ог них можно сойти с ума. И мадам Тарваль лукавила сама с собой, отгоняла страшные подозрения, издевалась над собой, называла себя трусихой, но совсем избавиться от беспокойства не могла.

Мадам Тарваль ни разу не намекнула Монике о своих подозрениях. О, она хорошо знала характер дочери. Горячий и упрямый одновременно. Предостеречь ее - значило вызвать взрыв гнева и укоров. Моника никак не могла примириться с мыслью, что им приходится жить с доходов ресторана, который посещают и немцы. Еще захочет доказать свою самостоятельность и что-нибудь выкинет. Нет, лучше уж закрыть глаза, спрятать голову, словно страус перед опасностью, и ждать, ждать конца войны, который должен же в конце концов наступить.

И лишь после того, как Моника, получив какую-то телеграмму, заявила, что едет в Бонвиль, мадам Тарваль поняла, какую фатальную ошибку она допустила. Заперев дверь и спрятав ключ в карман, мать решительно заявила:

- Ты никуда не поедешь!

- Я обязана поехать, мама!

- Пусть посылают кого-нибудь другого. - Впервые за все время мадам Тарваль дала понять дочери, что она немного в курсе ее дел. - Это не девичье дело ездить бог знает куда, с какими-то таинственными поручениями.

- Именно девичье, мама! Только я могу узнать у Гольдринга... - Моника оборвала фразу.

- Что ты должна узнать у Гольдринга? Что? Я тебя спрашиваю? Если ты мне не скажешь, я немедленно побегу к его генералу...

- Ну что ж, беги, и не забудь сказать, что наш Жан у маки. И тогда их всех перестреляют, словно цыплят, ведь у них нет оружия, а ты лишаешь их возможности получить его. Ну, что ж ты стоишь? Беги! Ты поступишь, как настоящая француженка, как этот Левек. Только знай, что тогда у тебя не будет ни дочери, ни сына.

Услышав об оружии, мадам Тарваль опустилась на стул и так побледнела, что девушке стало жаль мать

- Мамочка!- нежно охватила ее шею Моника.- Даю тебе слово, что никакая опасность мне не угрожает. Клянусь! Это будет просто веселая прогулка. Ну, заодно я шепну несколько слов кому следует, только и всего.

Впрочем, мадам Тарваль не так легко было успокоить. Она плакала, умоляла, угрожала и снова плакала. Моника ухаживала за матерью, как за больной, но твердо стояла на своем - поеду! И в этом поединке матери, которая старалась спасти дочь от смертельной опасности, и дочери, готовой пожертвовать жизнью ради своего народа, победительницей вышла дочь. Мать покорилась судьбе.

Моника не послала Генриху телеграммы о своем приезде. Она не хотела, чтобы ее видели с ним на вокзале, где всегда было много полицейских и гестаповцев. Уже по приезде от своей родственницы она телеграфировала прямо в гостиницу, назначив время и место встречи.

Генрих сдержал слово. Он появился в штатской одежде, и девушка подумала, что она ему куда больше к лицу, чем ненавистная форма немецкого офицера. На миг Монике показалось, что преграда, лежащая между нею и Генрихом, исчезла. Так приятно было идти с ним рядом, опираясь на его крепкую, теплую руку. Даже разговаривать не хотелось. И Генрих, верно, понял ее настроение. Он тоже молчал. Моника представила себе, что войны не было, нет и никогда не будет. Ей не надо скрывать своих чувств, у них с Генрихом нормальные человеческие отношения. Но чуть ли не на каждом шагу встречались патрули, и тяжелый грохот их сапог почему-то напоминал сейчас девушке глухие удары первых комьев земли о гроб. Нет, забвения не было. Действительность напоминала об оккупации, о том, что она приехала не на свидание с любимым, а за тем, чтобы добыть очень важные для маки сведения.

"Именно сейчас нам особенно необходимо оружие". Настойчиво звучала в ушах фраза, сказанная ей Франсуа накануне отъезда. Разве она не знает об этом сама? Да, оружие нужно. И Моника сделает все, чтобы оно попало к партизанам. "Но из-за этого у Генриха могут быть неприятности, и даже большие",- внезапно подумала девушка. Вот он идет рядом с нею, молчит, но она чувствует, что он тоже счастлив. Как тепло засияли его глаза, когда он увидел ее там, на углу, на перекрестке трех улиц. Интересно, что бы он сделал, если бы догадался, о чем она сейчас думает? Остановил бы патруль, подозвал и отправил ее в гестапо. Не может быть! Даже если бы он мог прочитать ее мысли - он бы не сделал этого. И если бы его арестовали за то, что оружие не доставлено по назначению, он бы тоже не выдал ее. Моника ощущает это всем своим существом. И несмотря на это, она не может быть откровенной. Потому что, если есть полпроцента, даже сотая доля процента сомнений, она не имеет права рисковать всем из-за своего чувства. Даже если Генриху прикажут поехать с этим поездом?

Моника вздрогнула, представив, что Генрих действительно может получить такой приказ.

- Вам холодно, Моника?- заботливо спросил Генрих.

- Да, немного,- машинально ответила девушка, хотя поздняя осень была на диво теплая.

- В двух шагах отсюда гостиница, где я живу. Может, зайдем погреться и отдохнуть?

Моника протестующе покачала головой.

- О, что вы!

- Но ведь мы не раз оставались с вами наедине? И я, кажется, не давал ни малейшего повода бояться меня. Кстати, мне нужно быть в это время дома, я ожидаю очень важное для меня сообщение...

- Вы покончили с делами?

- Абсолютно со всеми! Остался двухминутный разговор по телефону о времени отправки поезда, и я совершенно свободен. Обещаю, скучать будете не больше двух минут...

- Но... - заколебалась Моника.

- Вы не хотите, чтобы кто-нибудь увидел вас в этой гостинице? догадался Генрих.

- Да. Ведь меня тут никто не знает и могут подумать, что я одна из тех девушек... Ведь гостиница офицерская.

- Эта улица достаточно безлюдна. А если будут встречные - мы подождем.

Моника молча кивнула головой и ускорила шаг. Словно хотела поскорее избавиться от ожидавшей ее неприятности.

Курт был в номере.

- Кто бы ни пришел, меня нет! - на ходу приказал Генрих, пропуская Монику в свою комнату.

Теперь, как в первые минуты встречи, неудобно было молчать. И девушка начала рассказывать о своем путешествии, тщетно стараясь найти в нем хоть что-нибудь интересное, смущенная собственной беспомощностью. Да и Генрих был не менее взволнован, чем она. Помог завязать оживленный разговор взрыв в ресторане "Савойя". Моника слушала рассказ, опустив ресницы. Она боялась, что Генрих прочитает в ее глазах нечто большее, чем обычное любопытство. Но когда Генрих, между прочим, рассказал, что он чуть не погиб, девушка вздрогнула.

- Мне все время холодно,- объяснила она.

- Я сейчас дам вам что-нибудь накинуть на плечи,предложил Генрих и хотел сбросить пиджак, но в этот момент в дверь комнаты, где был Курт, громко постучали. Генрих приложил палец к губам, показывая гостье, что надо молчать.

- Обер-лейтенант фон Гольдринг у себя? - послышался хриплый голос.

- Нет, куда-то вышел.

- А ты как тут очутился, Шмидт? Ведь тебя должны были отправить на Восточный фронт? - снова прохрипел тот же голос.

- Обер-лейтенант фон Гольдринг попросил оставить меня при штабе как его денщика, герр обер-лейтенант.

- Верно, не знал, что ты за птица! Но я ему расскажу... А теперь слушай, да, смотри, не спутай. Передай обер-лейтенанту, что поезд номер семьсот восемьдесят семь отправляется завтра в восемь часов вечера. Если он захочет ехать с нами, пусть предупредит, мы приготовим ему купе. Понял? Утром я ему позвоню, болван, а то ты обязательно все перепутаешь.

- Так точно. Не перепутаю! Немедленно передам, как только обер-лейтенант придет или позвонит.

Дверь комнаты, в которой происходил разговор, хлопнула.

- Так вы тоже собираетесь ехать этим поездом? - девушка хотела, но не могла скрыть волнение. Оно слышалось в ее голосе, отражалось в глазах, сквозило во всей ее напряженной от ожидания фигурке.

"Милый ты мой конспиратор, как же ты еще не опытна!" - чуть не сказал Генрих, но сдержал себя и небрежно бросил.

- Фельднер с двумя десятками солдат справится и сам. На шесть вагонов это даже многовато. А мы поедем на машине, так ведь? Как условились. Завтра погуляем по городу, а после обеда можно выехать.

- Нет, мне необходимо вернуться сегодня, я обещала маме, она очень плохо себя чувствует.

- А как кузина, вы же с ней почти не виделись?

- Я ей передала посылку от мамы, а разговаривать нам особенно не о чем. Она ведь только недавно уехала от нас.

- Тогда я предупрежу Фельднера, что выеду машиной, а вы пока собирайтесь. Куда за вами заехать?

- Ровно через два часа я буду ждать вас на углу тех трех улиц, где мы встретились сегодня. Вас это устраивает?

- Вполне. У меня даже хватит времени проводить вас к кузине.

- Нет, нет! Это лишнее!- заволновалась Моника.Она может увидеть в окно и бог знает что подумать!

Генрих с улыбкой взглянул на Монику. Девушка опустила глаза.

После ухода Моники Генрих предупредил Фельднера, чго выезжает сегодня машиной, и дал ему последние указания, касающиеся охраны поезда. Оставалось немного времени, чтобы зайти к Лемке. Тот встретил его очень почтительно и приветливо. Но похвастаться, что напал хотя бы ни след организаторов покушения в "Савойя", не мог.

Генрих высказал сожаление, что должен уехать и это лишает его возможности помочь гестапо в поисках преступника.

Когда через два часа Генрих подъехал к условленному месту, шел густой осенний дождь.

Моники еще не было, и Генрих решил проехать немного дальше, чтобы не останавливать машину на углу - это могло привлечь внимание.

Проехав квартала два, он увидел знакомую фигурку, а рядом с нею женщину, высокую блондинку в плаще. Женщина прощалась с Моникой и пыталась насильно накинуть ей на плечи плащ. Генрих хотел остановить машину, но, вспомнив, что он в форме,- проехал дальше, сделал круг и снова вернулся на условленное место. Моника уже ждала его.

- Напрасно вы не согласились взять плащ. Он бы пригодился нам обоим.

- Разве... разве...- девушка сердито сверкнула глазами. - Вам никто не дал права подглядывать за мною!

- Это вышло случайно. Но я благословляю этот случай, он убедил меня, что это была действительно кузина, а не кузен, и к тому же красивая кузина.

- А вы и это успели заметить?

- У меня вообще зоркий глаз. Я замечаю многое такое, о чем вы даже не догадываетесь, милая моя учительница!

Вскоре машина уже мчалась по дороге на Сен-Реми. Дождь не стихал. Им обоим пришлось закутаться в плащ Генриха. Холодные капли проникали сквозь неплотно прикрытые окошки.

Из Бонвиля Генрих с Моникой выехали во второй половине дня, и теперь Курт гнал изо всех сил, чтобы засветло вернуться в Сен-Реми. Ночью по этим местам ездить было опасно.

Но пассажиры Курта не замечали ни быстрой езды, ни дождя. Они молча сидели, прижавшись друг к другу, им не нужно было ничего на свете, кроме этого ощущения близосш и теплоты, пронизывающего их обоих. Хотелось так мчаться и мчаться вперед, в вечность, где можно стать самим собою, где вместо игры, двусмысленных фраз, намеков можно откровенно и прямо сказать то единственное слово, готовое сорваться с губ, которое каждый боялся произнести:

- Люблю!

* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

ТАЙНА ПРОКЛЯТОЙ ДОЛИНЫ

Лютц, ошибался, утверждая, что в нескольких километрах от Сен-Реми находится подземный завод, изготовляющий мины и минометы. Гауптман сказал то, о чем знал он, генерал Эверс и еще несколько штабных офицеров. Даже руководитель службы СС Миллер был уверен, что небольшие строения, немного в стороне от дороги, ведущей к плато, есть не что иное, как вход в этот военный завод. И всем, знавшим "тайну", даже в голову не приходило, что они фактически охраняют пустое место, что все эти постройки сделаны в целях маскировки. Немецкое командование отлично позаботилось о том, чтобы засекретить настоящее место расположения такого исключительно важного объекта.

Да, подземный завод существовал. На нем действительно изготовляли оружие. Под землей работали пленные из всех оккупированных Гитлером стран. Но все происходило не вблизи Сен-Реми, а за двадцать пять километров от городка, в так называемой Проклятой долине.

Долину окрестили так пастухи. Но, назвав ее Проклятой, они даже не предполагали, что название это так оправдается. Просто их злило, что долина совершенно неприступна и такие чудесные луга невозможно использовать под пастбище. Не слушая совета старших, молодые неопытные пастухи иногда подгоняли скот к самому краю отвесных скал, со всех сторон окружавших долину. Но все их попытки отыскать менее крутой спуск были тщетны.

У каждого, кто смотрел на долину сверху - а только так на нее и можно было смотреть, - создавалось впечатление, что чья-то гигантская рука колоссальным циркулем очертила круг, потом выстругала вокруг него отвесные скалы так, чтобы нога человека не ступила на роскошный зеленый ковер, устлавший ровное дно этого огромного колодца. Туристы рассматривали это произведение природы, любовались пейзажами, но спуститься в долину не решались, ибо на выветренных ветрами и размытых дождевыми водами скалах ничего не росло - не было даже кустика, за который можно ухватиться рукой во время спуска.

Так и лежала Проклятая долина нетронутой до конца 1941 года.

К этому времени теория блицкрига, который должен был поставить Советскую Россию на колени перед победителем, была уже не так популярна. И хотя высшее командование гитлеровской армии еще не отказывалось от этой теории, но после поражения под Москвой многим стало ясно, что война может принять затяжной характер и к новому наступлению надо тщательно подготовиться. Конечно, не последнюю роль в этой подготовке должно сыграть снаряжение армии, особенно те "сюрпризы", которые готовились на военных заводах и, по расчетам гитлеровцев, должны были должны были деморализовать тылы вражеских армий.

Но налеты советской и союзной авиации все усиливались. Нужно было укрыть важнейшие военные предприятия от бомбардировок.

Вот почему именно после разгрома под Москвой в юговосточной Франции и в северной Италии появились многочисленные группы специалистов в военной форме, подыскиноющих удобные места для строительства военных заводов под землей.

Одна из таких групп и наткнулась на Проклятую долину.

С января 1942 года в Сен-Реми не смолкал грохот машин. Они мчались через городок целыми вереницами, большие, всегда тщательно замаскированные, на короткое время задерживались возле строений, которые Лютц считал подземным заводом, и снова двигались куда-то к югу, свернув на вновь проложенную трассу. Куда она вела - никто не знал. По ней запрещено было ездить даже военным машинам. Напрасно маки старались разгадать тайну дороги подступы к ней накрепко закрывали дзоты, расположенные вдоль полотна.

Уже к концу марта огромные туннели прорезали толщу гор на запад и на восток от Проклятой долины, а летом в самом котловане глубоко под землей заработали первые цехи будущего завода.

Да, теперь долина оправдывала свое название. Ее без колебаний можно было назвать проклятой.

Поль Шенье, или, правильнее сказать, тот, кто скрывался под этим именем, никогда не видел Проклятой долины. Он только слышал это название от своей жены, уроженки маленькой деревушки вблизи Сен-Реми. Да и запомнил его лишь потому, что в тот день они поссорились с Луизой: он пошутил над привычкой жителей юга называть все громкими именами, а молодая женщина обиделась. Это была их первая ссора. В тот вечер они дали друг дргу клятву никогда больше не ссориться и, конечно, но раз нарушали свое слово. Но никогда никому из них даже не приходило в голову, что именно эта Проклятая долина, приведшая к первой ссоре, сыграет такую фатальную роль в их жизни.

Пленный э 2948 закусил губу, чтобы не застонать громко, на всю казарму. Это давнее воспоминание, осветив темноту, растаяло, словно далекое марево, как ни старался Поль удержать его. Да и было ли все это в действительности?

С того момента как Поля Шенье впервые ввели в подземелье, он утратил чувство реального. Все дальнейшее, что с ним произошло, больше походило на бред.

Разве можно поверить, что в мирной долине существует подземный завод с несколькими тысячами рабочих, которые никогда не видят и никогда уже не увидят солнечного света!? А взять этот сегодняшний разговор со старым генералом! Кто может даже предположить что-либо подобное?

На миг Поль Шенье закрывает глаза и снова открывает. Нет, он существует, не спит, значит, реально и то, что говорил генерал. Надо восстановить в памяти все.

... Вот его ввели в кабинет. Он тоже находится здесь, в подземелье, окон нет. Солдат впустил его и ушел. Большая просторная комната. Письменный стол и рядом второй, канцелярский, заваленный чертежами. На письменном коробка сигар. О, как хотелось подбежать к сголу, схватить сигару и закурить. Ведь он ни разу не курил с тех пор, как попал в этот ад... А сколько он уже здесь? Месяц, два? Поль этого не знает. Он, как и его товарищи по камере, потерял счет дням и неделям. Тут даже говорят так: это произошло в прошлой или позапрошлой смене, дней никто не знает.

Поль отворачивается от стола, чтобы не видеть сигар. И тут его взгляд натыкается на два острых буравчика. Два глаза, круглых, совсем без ресниц, впились в него и глядят, не моргая. Лишь глаза кажутся живыми на этом старом, сморщенном, как высохший лист, лице.

- Почему вы остановились посреди комнаты? - спросил старик с генеральскими погонами на плечах, незаметно вынырнув из какой-то ниши.

- Я боялся подойти к столу. Там лежат какие-то чертежи. Они могут быть секретными...

Глухой, похожий на смех, клекот прозвучал где-то рядом. Не понимая, откуда доносятся эти звуки, Поль оглянулся, но в комнате никого больше не было. И только теперь он понял, что это смеялся генерал. Но смеялся как-то странно. Его старческие, увядшие губы были неподвижны, ни один мускул лица не шевельнулся, глаза не изменили выражения. И лишь огромный, болезненно огромный живот дрожал так, что, казалось, вот-вот от мундира отскочат все пуговицы, и чуть вздрагивали широкие ноздри испещренного красными прожилками носа.

- А какой будет для нас вред, а для вас польза, если вы узнаете о тайнах нашего завода? Передадите своим друзьям? Продадите другому государству?

Поль молчал, да, собственно говоря, от него и не ждали ответа.

- Вы можете знать все о нашем заводе. Понимаете, все! Возможно, вам интересно узнать, где он расположен? Пожалуйста! Среди гор юго-западной Франции, под так называемой Проклятой долиной...

Поль стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть.

- Может, вас интересует, что мы изготовляем? - задыхался от хохота генерал, и живот его дрожал еще пуще.И на это могу ответить. Оптические приспособления для автоматического бомбометания... Ну, а теперь вы, конечно, спросите, почему я с вами так откровенен?

Глаза генерала зловеще блеснули, и все морщинки на лице задрожали, задвигались.

- Я спрошу вас лишь об одном, мсье генерал, на каком основании вы держите меня здесь, я не пленный и не преступник, у меня контракт с авиазаводом, французским авиазаводом, где я работал вольнонаемным. Ночью ко мне приехали какие-то неизвестные люди и от имени дирекции завода предложили немедленно ехать с ними для какой-то срочной консультации. За городом меня силой втолкнули в закрытую машину и отвезли неизвестно куда. Я протестую против таких действий, мсье генерал, это неслыханное нарушение самых элементарных законов и прав человека.

- Хватит! - внезапно оборвав смех, стукнул генерал по столу. - Законы, права человека... Это вы оставьте для митингов. Мы взрослые и можем обойтись без этой демагогии. Единственное, непререкаемое право, которое существует на земле, - это право силы. А сила - в этом вы уже убедились - у нас. Вы талантливый авиаконструктор, и вы нам нужны. Из этого исходят наши права, а ваши обязанности. Понятно?

- Не совсем. В вашем моральном кодексе есть один существенный недостаток, как бы сказать, просчет. Вы можете прибегнуть к насилию физическому. И уже прибегли к нему. Но что касается насилия над моим, как вы говорите, талантом...

- О, неужели вы нас считаою столь наивными? Не просчет, а именно самый точный расчет руководил нами, когда мы прибегли к таким крайним мерам. Поставить человека в самые тяжелые условия, убить в нем малейшую надежду на спасение - надеюсь, вы уже ознакомились с нашими порядками и имели возможность повидать крематорий,- а потом дать ему единственный маленький шанс на спасение.

Генерал с наслаждением садиста растягивал последнюю фразу, стараясь прочитать на лице собеседника, какое она произвела на него впечатление. Но Поль напряг все силы, чтобы не выдать ни своего отчаяния, ни своего бешенства.

- Какой же это шанс? - спросил он ровным голосом, таким ровным, что даже сам удивился своему спокойствию.

- Ха-ха-ха! Хотите, чтобы я так сразу и раскрыл свои. карты? А почему бы мне их не открыть. Ведь обо всем, что вы успели увидеть на нашем заводе, увидите в дальнейшем, и о том, что я скажу вам, вы не сможете рассказать никому, разве лишь господу богу на том свете! Ведь вы уже не Поль Шенье, вы номер две тысячи девятьсот сорок восемь, а отсюда даже мертвые не попадают на поверхность.

- Итак, этот единственный шанс, о котором вы говорите, фактически равен нулю?

- Для всех, только не для вас и еще нескольких таких, как вы. Если, конечно, вы умеете логично мыслить... Кстати, вы можете сесть и взять сигару. Хорошая сигара способствует логическому мышлению.

Генерал пододвинул коробку с сигарами ближе к Полю и сам поднес ему зажигалку. Прикурив, Шенье жадно затянулся, и вдруг все вокруг закружилось.

- Долго не курили? - донесся до него скрипучий голос.- О, это ничего! Сейчас пройдет! - генерал говорил таким тоном, словно он и Шенье - давние знакомые, которые, встретились для обычного разговора.

Поль затянулся еще раз, и в голове у него прояснилось. "Не выдать своего волнения, держать себя в руках, выслушать все, что скажет эта старая гадина... Я им для чего-то нужен, и это надо использовать. Главное выиграть время и искать, искать, искать выхода!" - повторял про себя Поль Шенье.

- Вы могли бы получать сигары,- словно между прочим бросил генерал.

- Я вызван для того, чтобы услышать эту приятную новость? - насмешливо спросил Поль.

- Отчасти и для этого, мы можем кое в чем облегчить ваш режим. Если увидим, что вы человек разумный.

- Допустим, что я человек разумный...

- Тогда вы будете думать так: победа Германии - это единственное для меня спасение при условии, что я буду способствовать этой победе, ибо в случае поражения завод взлетит на воздух, а вместе с ним и я...

- А может быть, обойдемся без психологических экскурсов, генерал, и вы прямо скажете, чего вы от меня хотите?

- Ладно, поговорим откровенно. Вы, вижу, человек дела. Так вот: нас не удовлетворяют прицельные приборы на наших бомбардировщиках. Мы собрали здесь несколько первоклассных инженеров. Нас не интересует их национальность, политические убеждения и всякие иные мелочи, которые так много значат на поверхности. От них, как и от вас, мы требуем одного: помочь нам решить некоторые технические трудности, вставшие перед нами в процессе работы над усовершенствованием приборов. Все необходимые чертежи, технические расчеты вы получите завтра у главного инженера. В вашем распоряжении библиотека, помощники, вы будете иметь свободный доступ во все цеха. Через месяц вы обязаны представить мне ваши предложения. Мы просмотрим, и если увидим, что вы стоите на правильном пути наши условия приобретают силу, мы гарантируем вам жизнь и выход на поверхность, после того как завод будет рассекречен, то есть после победы. В этом и заключается тот единственный шанс, о котором я говорил...

...Поль Шенье осторожно повернулся на узеньких нарах, стараясь не задеть соседа. Но Стах Лещинский не спал.

- Ну, и что ты решил?- спросил он шепотом, вплотную приблизив губы к уху Поля.

- Я уже тебе сказал - разорвать в клочки чертежи и бросить их прямо в рожу главному инженеру.

- Глупости! - откликнулся Стах. - Ты обязан взять бумаги, которые тебе дадут. Наизусть выучить все технические расчеты и вообще все то, что касается этих приборов.

- Чтобы рассказать об этом господу богу, как говорил генерал?

- Чтобы передать их на поверхносгь, если нам удастся тебя спасти.

- Мы все тешим себя несбыточными надеждами. После беседы с генералом я убедился в этом окончательно. Если б был хоть малейший шанс на побег, мне бы не доверили секретных чертежей.

- Но детали упаковывают и укладывают на транспортер. Не может быть, чтобы их оставляли здесь, под землей. Очевидно, ящики отправляют по железной дороге куда-то в другое место. Месяц, который тебе дан, надо использовать на то, чтобы найти способ, как с наименьшим риском для жизни... В упаковочном работают двое наших, Андре Сюзен и Вацлав Вашек. Я сегодня с ними посоветуюсь.

- Мы можем завалить всю подпольную организацию.

- Мы создали ее, чтобы бороться. А борьба - риск. Наше задание - свести его до минимума. Но это уже дело комитета, а не твое.

- Но почему именно я, один среди всех, получаю этот шанс на спасение? Ты, Жюль, Андре можете сделать значительно больше для дела. У вас широкие связи, стаж подпольной работы, а я рядовой член движения Сопротивления.

- В данном случае для дела больше всех может сделать Поль Шенье. Ты инженер, а наша главная задача передать кому следует секрет нового вооружения. И от имени комитета я приказываю тебе: сделай вид, что ты двумя руками ухватился за соломинку, протянутую тебе генералом...

- Если ты приказываешь мне как председатель комитета...

- Подожди! Вначале проверь себя, хватит ли у тебя мужества пойти на такой риск? Взвесь. Мы не знаем, да и никогда не узнаем, куда попадают ящики с деталями. Возможно, их еще раз проверяют перед погрузкой в вагоны. Не забывай и того, что твое временное, как мы надеемся, убежище может стать для тебя могилой. Ведь мы не имеем даже представления о том, как транспортируются эти ящики, а как ты сможешь выбраться из них? Ты готов пойти на это?

- Я готов выполнить любое задание подпольного комитета.

- Тогда завтра же разрабатываем план и начинаем готовиться к его осуществлению. Ты будешь в стороне от всего, чтобы не вызывать подозрений. Твое дело - запомнить все, что может пригодиться нашим друзьям на поверхности... А теперь - спи! Всем нам нужно иметь ясную голову.

Стах отодвинулся от соседа по нарам и тотчас же заснул.

Поль Шенье еще долго лежал с открытыми глазами. Бетонный потолок низко навис над нарами. И Полю казалось, что над ним действительно нависла гробовая доска. Неужели единственный способ попасть отсюда на поверхность это дать запаковать себя в ящик? Да и тогда останется ли у него хоть малейший шанс увидеть дневной свет и рассказать людям о тайнах Проклятой долины? Очень мизерный, один против девяноста девяти, а то и меньше! А где гарантия, что он не задохнется до того, как попадет на сввбоду! Ведь ящик, в который его положат, может очутиться в самом низу, под всем грузом. И тогда...- Поль вздрогнул, рванул ворот рубашки, словно ему уже сейчас не хватало воздуха. Разве он боится? Конечно, боится! Бояться - это не значит быть трусом. Поль по собственной воле, в полном сознании согласился на то, чтобы его живым положили в темный гроб. Но он выйдет отсюда! И выполнит то, что ему поручат.

Приподнявшись, Поль оперся на локоть и оглядел ки казарму. Где-то в конце прохода, между рядами двухэтажных нар, тускло поблескивала маленькая электрическая лампочка. Она выхватывала из темноты крайние от двери нары и скрюченные фигуры на них. Пленный э 1101! Его вечером начала трясти лихорадка, к утру он, верно, не поднимется, тогда у него остается единственный путь! Нет, прочь отсюда! И не для того, чтобы спасти себя. Он обязан вышибить из рук врага это страшное оружие. Если есть хоть малейший шанс достичь этого - Поль обязан им воспользоваться.

Засыпая, он снова на миг увидел перед собой лицо Луизы. Она, верно, уехала из Парижа и живет у матери, всего в нескольких километрах от него. Если бы она знала, как они близко друг от друга и как бесконечно далеко! Вот уже скоро три года, как они не виделись. Перед оккупацией Парижа коммунисту Андре Ренару было предложено переменить фамилию и поступить на авиазавод, конфискованный гитлеровцами. Андре Ренар - Поль Шенье не мог даже письма написать жене. А позже его схватили и отправили сюда.

ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ ГЕНЕРАЛА ЭВЕРСА

С тех пор как битва на берегах Волги стала занимать центральное место в сводках немецкого командования, генерал Эверс потерял покой. Правда, он, как всегда, старательно побритый, стройный и подтянутый, ровно в десять утра появлялся у себя в штабе, а ровно в час на обеде в казино. Иногда он даже шутил по адресу кого-либо из офицеров, но за этим раз навсегда установленным порядком скрывался уже другой человек, обеспокоенный и вконец растерявшийся. Возможно, только Лютц, чаще всех соприкасавшийся с генералом, замечал эту перемену. Теперь Эверс целые часы проводил, склонившись над картой Сталинградского фронта, отмечая на ней малейшие изменения.

Генерал Эверс был в немилости у гитлеровского командования. Причиной тому послужила довольно пространная статья, напечатанная им в одном из журналов еще в 1938 году. Анализируя тактику и дипломатию кайзеровского периода, Эверс доказывал, что ошибочное убеждение, будто Германия может воевать на двух фронтах - западном и восточном, - погубило кайзеровскую Германию. Он напоминал о Бисмарке, который всегда боялся борьбы на два фронта и проводил политику умиротворения России.

Выступление это было более чем несвоевременным. В самых засекреченных отделах гитлеровского штаба тогда лихорадочно разрабатывались планы новой войны: Риббентроп ездил из страны в страну, угрозами и обещаниями, укрепляя союз государств Центральной Европы. А в это время какой-то малоизвестный генерал предостерегал от войны на два фронта.

Это выступление могло бы трагически закончиться для Эверса, если бы о нем не позаботились его друзья. Чтобы автор компрометирующей статьи не мозолил никому глаза в штабе, его спешно отправили подальше от Берлина и назначили командиром полка, расквартированного далеко от столицы. После этого генерал больше не выступал в печати, Когда началась война с Россией, он в личном разговоре с генералом Браухичем, который был назначен командующим Восточным фронтом, сослался на знаменитое высказывание Фридриха II о том, что русского солдата "недостаточно убить, его надо еще повалить, чтобы он упал". Этого было достаточно, чтобы обречь генерала на пребывание в тыловых частях, - его перевели на юг Франции, назначив командиром дивизии, и с тех пор совсем забыли: обходили и в наградах.

Эверса нельзя было упрекнуть в симпатиях к России. Он ненавидел русских и не скрывал этого. Но эта ненависть не ослепляла его настолько, чтобы лишить разума. И генерал в разговорах с друзьями продолжал отстаивать свою мысль о том, что война с Россией опасна для Германии. Эверс ставил под сомнение правильность немецких данных генерального штаба о военном потенциале России, не верил сведениям о ее промышленности и населении. Даже более, он был искренне уверен, что единоборство немецкой армии с советской в случае затяжной войны приведет к гибели Германии, поскольку количественное преимущество было на стороне ее противника.

Свои взгляды Эверс в последнее время поверял только ближайшим друзьям. Но даже им не говорил генерал того, что начало битвы за Сталинград он считает самой большой ошибкой гитлеровского командования: русские получили возможность перемалывать в этой гигантской мясорубке самые отборные части гитлеровской армии; даже если Россия поступится Сталинградом, немецкие дивизии все равно будут обескровлены и не смогут прорваться к Москве. Эверс всеми помыслами желал Паулюсу победы. Он с радостью передвигал свои значки на двухкилометровке, когда слышал сообщения о малейшем продвижении гитлеровских частей на любом участке Сталинградского фронта. А где-то в глубине души жила и ширилась тревога за судьбу всей войны.

Когда в сообщениях впервые были упомянуты слова "наступление русских", Эверс чуть не заболел. Правда, кроме этих ничего не значащих слов, в сводках не было ничего тревожного, но генерал, как всякий военный человек, хорошо знакомый с положением на фронтах, умел читать между строк.

24 ноября 1942 года Эверс не спал всю ночь. Печень не болела, не было никаких других причин для бессонницы, но... не спалось.

"Старею!"- с грустью решил генерал, и, взглянув на часы, повернулся, включил приемник: в это время передавали утреннюю сводку.

Первая же фраза, долетевшая до слуха генерала, выбросила его из кровати, словно пружина: советские войска окружили 6-ю армию и 4-ю танковую армию под Сталинградом... Эверс начал поспешно одеваться. Наполовину оделся, но снова устало опустился на кровать. Куда он собирается бежать? Что он может сделать, чем помочь? Да, это начало конца, которого он так смертельно боялся, против которого предостерегал. Как бы ему хотелось сейчас на самом авторитетном военном совете проанализировать положение, создавшееся на Восточном фронте, и дальнейшие перспективы ведения войны! О, он бы доказал всю пагубность стратегии и тактики Гитлера! Но что он может сделать сейчас? Ничего! Молчать. Не проронить ни одного неосторожного слова, ничем не выдать мыслей, снующих сейчас в голове: ведь страшно не только сказать, но даже подумать, что для успешного завершения войны необходимо уничтожить Адольфа Гитлера. Да, да, себе он может в этом признаться - ликвидировать фюрера.

Надо немедленно, какой угодно ценой, заключить сепаратный договор с Америкой, Англией и Францией, развязать руки на Западе и все силы бросить на Восток. О примирении с Советским Союзом нечего и думать. Итак, выход из создавшегося положения нужно искать только на Западе. Это пока единственный путь. Единственная надежда на спасение.

Выходит, надо действовать, и немедленно? Но с чего начать? Кто отважится на такой величайший риск, как государственный переворот, даже во имя спасения Германии?

Эверс мысленно перебирал имена всех своих друзей и единомышленников. Они есть даже в среде высшего командования. А теперь их, верно, еще больше. Надо встретиться, поговорить, посоветоваться. Действовать надо немедленно, иначе будет поздно. Генерал поднялся и пошел в кабинет. В доме все еще спали. Рассвело, ничто не нарушало утренней тишины, кроме тяжелых солдатских шагов по асфальтированной дорожке вокруг виллы. Шаги были четкие, размеренные. Так могут шагать лишь уверенные в себе и в будущем люди. И вдруг генерал представил, что этим, обутым в тяжелые кованые сапоги солдатам со всех ног приходится бежать по степям, удирая от русских. Эверс представил себе тысячи, десятки тысяч обутых в тяжелые кованые сапоги солдатских ног. Они бегут во весь дух, топают, вязнут в снегу и снова бегут изо всех сил...

Генерал опустил шторы, чтобы заглушить шаги за окном. Но все равно они, словно размеренные удары, били и били по напряженным нервам.

Нет, он не имеет права на бездеятельность! Надо действовать, действовать во что бы то ни стало! В дальнейшем ничто не заставит его безмолвно подчиняться высшему командованию, слишком ослепленному, чтобы увидеть бездну, к которой ведет страну Гитлер.

Но надо действовать спокойно и разумно. Единомышленников подыскивать осторожно. Никакой поспешности, а тем более чрезмерной доверчивости к малознакомым людям. Иначе можно в самом начале погубить все дело.

Еще долго сидел генерал у письменного стола, обдумывая план. Из глубокой задумчивости его вывел легкий стук в дверь.

- Доброе утро! Прикажете подавать завтрак?- спросила горничная.

- Да, - коротко бросил Эверс и, раскрыв бювар, начал писать рапорт командиру корпуса.

Ссылаясь на личные дела, генерал просил предоставить ему двухнедельный отпуск для поездки в Берлин.

Генрих обычно приходил в штаб за несколько минут до десяти, чтобы успеть поговорить с Лютцем до прихода Эверса. К этому времени адъютант генерала уже знал все штабные новости и охотно рассказывал о них Генриху, к которому испытывал все большую симпатию. Но в это утро Лютц был неразговорчив.

- Герр гауптман, кажется, меланхолически настроен?спросил Генрих после нескольких неудачных попыток завязать беседу.

- А разве на ваше настроение не действуют никакие события?- Лютц протянул Гольдрингу последнее сообщение со Сталинградского фронта.

Прочитав первые строчки, Генрих тихонько свистнул. Он низко склонился к сводке, чтобы скрыть от собеседника выражение лица.

- Разве вы не слышали утреннего сообщения?

- Я сплю как убитый. И утром радио никогда не включаю.

- Теперь придется слушать и утром, и вечером...

Они замолчали. Каждый думал о своем и по-своему переживал полученные сообщения.

- Как вы думаете, Карл, что все это значит? - первым нарушил молчание Генрих.

- Я небольшой стратег, но кое-какие выводы напрашиваются сами собой. Неутешительнее выводы. Но никакая пропаганда не убедит меня, что все идет хорошо. Вы помните, как в прошлом году наши газеты объясняли отступление под Москвой? Они твердили тогда, что нашим войскам необходимо перейти на зимние квартиры. И кое-кто этому поверил. А меня злит эта политика, скрывающая правду. Ну, а чем теперь объяснит наша пропаганда окружение армии Паулюса? Тем, что мы решили войти в кольцо советских войск, чтобы спрятаться за их спинами от приволжских ветров? Эх, Генрих!

Лютц не успел закончить - кто-то сильно рванул ручку двери, и на пороге появился Миллер.

- Генерал у себя? - спросил он, не поздоровавшись.

- Вот-вот должен прийти.

Майор заходил по комнате, нервно потирая руки и все время поглядывая на дверь. Вид у него был такой встревоженный, что ни Лютц, ни Генрих не решались спросить, что произошло.

Тотчас же по приходе Эверса Миллер заперся с ним в кабинете, но не прошло и минуты, как генерал вызвал обоих офицеров.

- Герр майор сообщил мне очень неприятную новость: сегодня ночью на дороге от Шамбери до Сен Реми маки пустили под откос поезд, который вез оружие для нашей дивизии. Обер-лейтенант Фельднер тяжело ранен, охрана частью перебита, частью разбежалась.

- А оружие, оружие? - почти одновременно вырвалось у Генриха и Лютца.

- Маки успели захватить лишь часть его. Приблизительно треть. К счастью, подоспели на помощь поезда с новой охраной...

Появление офицера-шифровальщика помешало генералу кончить фразу.

- Ну, что там у вас? - спросил он нетерпеливо, беря и руки расшифрованный рапорт. Прочитав, с досадой отпросил бумажку. - О, этот мне Фауль!

- Что случилось, герр генерал? - Миллер не решился без разрешения Эверса взять отброшенный рапорт.

- Маки сегодня ночью совершили нападение на наш семнадцатый штуцпункт, охранявший вход в туннель. Есть убитые и раненые...

- Слишком много для одного дня! - простонал Миллер.

- Вы считаете, что это случайное совпадение? - в голосе генерала слышались нотки горькой иронии.- Сопоставте события, как я вам говорил! Разве не ясно, что каждую победу советских войск на Восточном фронте мы немедленно чувствуем на своей шкуре тут, в глубоком тылу? Я совершенно уверен, что нападение на поезд и штуцпункт маки учинили именно потому, что узнали из наших сводок об окружении под Сталинградом.

- Похоже на правду,- согласился Миллер.

- Герр Миллер, пожалуйста, задержитесь у меня. Мы с вами посоветуемся о кое-каких мерах. Герр гауптман, вызовите немедленно начальника штаба! А вам, обер-лейтенант Гольдринг, тоже срочное задание: поехать в Понтею, где расположен наш семнадцатый штуцпункт, детально ознакомиться со всеми подробностями нападения маки, проинспектировать лейтенанта Фауля и сегодня ровно в девятнадцать часов доложить мне.

- Будет выполнено, герр генерал! - Генрих поспешно вышел из кабинета генерала, но в комнате Лютца чуть задержался.

- Карл, - обратился он к приятелю. - Помоги мне с транспортом. Мой денщик после поездки в Бонвиль поставил машину на профилактику, что-то там разобрал... Нельзя ли воспользоваться штабной?

- Тебе известно настроение генерала, каждую минуту он может куда-нибудь поехать. Возьми мотоцикл.

- Это даже лучше! Курт останется дома и к вечеру закончит ремонт.

- Не знаю, лучше ли? Вдвоем все-таки безопаснее! Маки действительно подняли голову.

Но Генрих был уже за дверью и не слышал этих предостережений. Он спешил, радуясь, что удалось выехать из городка одному - наконец он побудет наедине со своими мыслями, спокойно обдумает все, происшедшее сегодня. Столько хороших новостей за одно утро!

Да и день выдайся чудесный! Мотоцикл с бешеной скоростью мчался по асфальтированному шоссе. После недавно прошедшего дождя чисто вымытый асфальт поблескивал, а воздух, ароматный и прозрачный, вливался в грудь, как радость, переполнявшая сердце Генриха. Вот так бы ехать и ехать без остановок, без отдыха, но не на юг, а на восток, где сейчас решается судьба войны, где сжимаются в эту минуту в радостном предчувствии победы миллионы сердец в унисон с его сердцем. Какое бесконечное счастье всюду, где бы то ни было, чувствовать связь с Родиной, знать, что на нее обращены взгляды всего человечества. "Каждую победу советских войск мы немедленно чувствуем на собственной шкуре, тут, в глубоком тылу", так, кажется, сказал генерал. О, еще не такое почувствуете! А маки все-таки сумели пустить поезд под откос. Правда, им удалось захватить лишь часть оружия. Жаль, что не все.

Интересно, с какой целью совершен этот набег на штуцпункт? Генерал говорил о каком-то туннеле. Каждый туннель должен куда-то вести... Обычно туннели не охраняются так строго, как этот... Итак... Да, есть особые причины для того, чтобы именно тут организовать штуцпункт! И, возможно, вход в военный завод, к которому прикованы в последнее время все его мысли...

Нет, не надо спешить с выводами. Так можно пойти по ложному следу, а это значит потерять время. Пока что совершенно ясно лишь одно: завод, о котором говорил ему Лютц, безусловно не тот, который он, Генрих, ищет. Еще один ложный след, по которому он чуть не пошел! Его, как и Лютца, как и многих других, сбили с толку закрытые машины, всегда останавливающиеся возле небольших строений, вблизи дороги на плато. Но Генрих заметил, что машины никогда не стояли здесь долго и никогда не возвращались обратно, а всегда ехали куда-то на юг. Сопоставление ряда фактов тоже наводило на мысль, что подземный завод расположен не здесь, а где-то в другом месте. Все в штабе твердят, что новые минометы и мины, проходящие испытания на плато, изготовлены на подземном заводе. Почему же тогда их выгружали из вагонов, прибывших с севера? Очень сложно разузнать все это, но времени терять нельзя. Обозленный неудачами под Сталинградом, враг может пойти на что угодно, только бы отомстить, сорвать зло даже на мирном населении.

Через час Генрих прибыл на штуцпункт, расположенный километрах в двух от небольшого поселка Понтей. От поселка к штуцпункту вела дорога, вымощенная огромными бетонными плитами. Но ею, очевидно, пользовались мало, на стыках между плитами росла уже увядшая трава. Травою поросли и два кювета. У самого штуцпункта дорога проходила через мост, переброшенный над глубокой пропастью. Длинный каменный дом служил казармой солдатам. 3десь же жил начальник пункта, лейтенант Фауль, немолодой уже человек, с одутловатым лицом и вялыми движениями.

Отрекомендовавшись, Генрих приказал начальнику пункта подробно рассказать о сегодняшнем нападении маки.

Фауль рассказывал путано, даже небрежно, с видом человека, только что вышедшего из боя, который хвастается перед штабным офицером, не нюхавшим пороха. Это начинало раздражать Генриха.

- Укажите на месте боя, как все произошло.

- Мы охраняем туннель, - Фауль указал на огромное отверстие в поросшей деревьями горе,- и мост. Вокруг туннеля и казармы полукругом расположены небольшие дзоты. Такие же дзоты есть у въезда на мост я у выезда с него.

- Партизаны спустились с гор, - продолжал Фауль, а вся наша оборона, как видите, построена на том, что противника мы ждем со стороны селения... Маки атаковали нас в третьем часу ночи. Пока солдаты бежали к дзотам, их обстреливали из пулеметов и автоматов. Бой продолжался полчаса, а может быть, и меньше. Наши потери - трое убитых, семеро раненых, двое из них тяжело. Кроме этого, погибли еще два солдата СС.

- А как они очутились здесь?

- Войска СС охраняют выход из туннеля.

"Значит, выход из туннеля охраняется особенно тщательно!" - отметил про себя Генрих.

В сопровождении Фауля Гольдринг взошел на мост.

- Прикажите часовому поднять тревогу.

Фауль вытащил пистолет и трижды выстрелил в воздух.

- Герр лейтенант, в данном случае маки налетели с севера. Ваше решение?

- Я поступил бы так...

- Не философствуйте, а действуйте!- сердито оборвал его Генрих, указывая на солдат, выбежавших из казармы. Те не знали, что им делать, и сбились в кучу на насыпи возле моста.

- Герр лейтенант, если б я был диверсантом и имел при себе двух автоматчиков, то перебил бы всех ваших солдат вместе с вами и совершенно спокойно взорвал мост.

Фауль растерянно взглянул на Гольдринга и приказал солдатам занять оборону в северном направлении. Солдаты быстро залегли. Генрих подошел к одному из них.

- Что вы видите перед собой? - спросил он.

- Ничего не вижу, герр обер-лейтенант,- откровенно признался тот.

- В том-то и дело, герр лейтенант, что при такой системе обороны ваши солдаты абсолютно ничего не видят. Им видна лишь вон та возвышенность; если партизаны подойдут ближе, они попадут в мертвую зону, где их не заденет ни одна пуля.

Фауль молчал, все время вытирая мокрый от пота лоб. Генрих тоже молча повернулся и направился к комнате Фауля, одновременно служившей и канцелярией.

- Дайте журнал штуцпункта!- приказал Гольдринг и вынул самопишущую ручку, чтобы записать в журнал свои впечатления от проведенной проверки.

Фауль стоял в растерянности.

- Вы когда-нибудь тренировали ваших солдат? - уже мягче спросил Генрих.

- Видите ли, герр обер-лейтенант, я здесь всего неделю. До сих пор работал при штабе полка. Вся беда, - продолжал Фауль, - в том, что, прибыв сюда, я не успел провести учений по обороне штуцпункта, а большинство солдат здесь - новые, прибывшие после ранения на Восточном фронте.

- Почему вас перевели сюда?

- Мой младший брат несколько недель назад вернулся с Восточного вронта без ноги... верно сболтнул что-нибудь лишнее, и его отправили в концлагерь. А меня сюда... Теперь прочтут ваши выводы, я не удержусь и здесь, придется ехать на восток...

Фауль тяжело вздохнул и сел на койку.

Генрих быстро написал в журнале несколько строк:

"По приказу комндира дивизии генерал-лейтенанта Эверса 24 ноября 1942 года мною была произведена проверка штуцпункта э 17. Объекты охраняются хорошо. Была проведена боевая тревога. Боевая готовность солдат команды и расположение огневых средств безупречны. Проверку произвел обер-лейтенант фон Гольдринг".

- Прочтите!- Генрих пододвинул журнал Фаулю.

Лейтенант прочел написанное.

- Герр обер-лейтенант! Не знаю, как и благодарить вас!

- Я вам посоветую: исправьте все ошибки, о которых я не упомянул здесь, принимая во внимание ваше кратковременное пребывание на пункте... Кажется, я могу ехать.

- Не сочтите меня назойливым, но я был бы очень рад угостить вас обедом.

Генрих принял приглашение.

За обедом, особенно после грапа, Фауль разговорился.

- Вы, барон, не представляете, какая здесь тоска! Пойти некуда, не с кем словом перемолвиться... К тому же еще дожди!.. Одна отрада - вино.

- У вас же есть соседи, офицеры СС.

- Мы поддерживает связь только по телефону, нам запрещено ходить на ту сторону туннеля. А они даже по телефону слова лишнего не скажут. Ну и черт с ними! Тоже завели порядочки! Было бы хоть что охранять. За неделю по туннелю не прошла ни одна машина...

- И всегда здесь так безлюдно?

- Мой предшественник говорил, что всегда. Этот туннель лишь запасный вход в Проклятую долину. Действующий расположен где-то в десяти километрах от нас. Нет, вы только вслушайтесь в это название: Про-кля-тая! От одного названия можно с ума сойти. А ты сиди здесь, неизвестно какого черта!

- Зато вы можете гордиться, что охраняете важный объект.

- Я же вам говорю - один дьявол знает, что мы охраняем! Приказано охранять - охраняем... прикажут взорвать - взорвем. Наше дело маленькое слушаться...

Лейтенант Фауль быстро пьянел и становился все болтливее, но ничего интересного Генрих больше не услышал.

- Ну, герр лейтенант, - поднялся Генрих, - я должен ехать. Надеюсь, мне не придется краснеть за вас, если сюда вдруг заглянет генерал Эверс?

- Все будет сделано, герр обер-лейтенант! И очень благодарен, что вы не побрезговали нашим простым солдатским обедом! В казино вас, наверно, кормят лучше!.. Может быть, заночуете? В горах рано темнеет, а время позднее. Кстати, самое удобное для маки.

- Ничего, проскочу!- весело ответил Гольдринг, усаживаясь на мотоцикл.

Сумерки действительно окутали горы, но Генрих совершенно позабыл об опасности. Все его мысли были сосредоточены на том, что он узнал от Фауля. "Если даже запасной туннель так охраняется с обеих сторон, значит неподалеку расположен очень важный объект,- думал Генрих. - А если к этому добавить, что объект так засекречен, то..."

Автоматная очередь прошила дорогу позади, потом впереди. Генрих дал газ, и мотоцикл рванулся вперед, потом обо что-то ударился, по крайней мере так показалось Гольдрингу, когда он почувствовал, что падает.

На штуцпункте услышали стрельбу, и к месту происшествия немедленно примчался отряд мотоциклистов во главе с перепуганным лейтенантом - Фауль приказал окружить всю местность, а сам бросился к обер-лейтенанту, который недавно, такой веселый, выехал из казармы, а теперь неподвижно лежал в кювете, в нескольких шагах от своего мотоцикла.

Всю дорогу до Сен-Реми Фауль проклинал себя за то, что не дал Гольдрингу охраны, и желал только одногоне наскочить на самого генерала Эверса. Но генерал был в штабе. Узнав, что его офицера по особым поручениям привезли без сознания, Эверс все раздражение сегодняшнего дня сорвал на Фауле.

Только когда врач сказал, что Гольдринг вне опасности, что он просто сильно ушибся, ударившись головой о скалу, генерал немного смягчился и отпустил начальника штуцпункта без сурового взыскания.

ВРАГ И ДРУГ ИДУТ ПО СЛЕДУ

"Ох, как болит голова, как сильно болит голова!"

То ли наяву, то ли в бреду Генрих видит, как над его кроватью склоняется мать. Она кладет прохладную ладонь на лоб сына, и на миг ему становится легче. Но только на миг. Потом снова начинает стучать и дергать в висках... А откуда взялись эти двое - Миллер и Шульц? Они по очереди бьют его по голове чем-то тяжелым. Что им от него надо? Ах да, они хотят, чтобы он назвал свое настоящее имя... Я Генрих фон Гольдринг, я Генрих фон Гольдринг... барон... Где это выстукивает маятник? Да ведь это же мамины часы, что висят над диваном! Только почему они оказались тут, над самым ухом? Вот сейчас маятник качнется и попадет ему прямо в висок... Надо сделать усилие и отвести его рукой, вот так поднять руку и...

Генрих вскрикивает от резкой боли в плече и просыпается. Две фигуры, в головах и в ногах кровати, стремительно вскакивают со стульев. Что это Курт и Моника? Почему они здесь? И почему так нестерпимо болит голова?

- Герр обер-лейтенант, врач приказал, чтобы вы лежали спокойно.

Курт наклоняется и поправляет подушку под головой Генриха. Моника молчит. Она отжимает над тазом с водой белую салфетку и кладет ее Генриху на лоб. С минуту он лежит, закрыв глаза, стараясь вспомнить, что произошло. Действительность все еще переплетается с виденным во сне. И вдруг страшная мысль о том, что он бредил вслух, возвращает Генриху сознание.

- Меня душили кошмары... Может быть, я кричал и говорил во сне? спрашивает он небрежно, а сам со страхом ждет ответа.

- Нет, герр обер-лейтенант, вы только стонали, все время стонали... Мы с мадемуазель Моникой хотели вновь посылать за доктором.

Только теперь Генрих замечает, что и у Моники, и у Курта глаза покраснели от бессонной ночи.

- Я причинил вам столько хлопот, мадемуазель Моника, и тебе, Курт, растроганно говорит Генрих и пытается подняться.

- Нет, нет, лежите! - вскрикивает Моника встревоженно и наклоняется над Генрихом, чтобы переменить компресс...

Милое, такое знакомое лицо! Оно словно излучает ласку матери, сестры, любимой... И руки ее тоже излучают нежность. Как осторожно они прикасаются к его лбу. Вот бы прижаться щекой к прохладной ладони и заснуть. И спать долго, ведь ему нужно так много сил!

На протяжении дня Миллер дважды приходил к Гольдрингу. Но поговорить с ним ему так и не удалось. А между тем начальник службы СС сделал все возможное, чтобы выяснить обстоятельства нападения на обер-лейтенанта. Он сам тщательно обследовал место, где был найден потерявший сознание Генрих. Под одним из кустов он нашел с десяток гильз от немецкого автомата. Возможно, в Гольдринга стреляли ив того самого оружия, которое он ездил получать в Бонвиль.

Нападение на состав с оружием - вот где надо искать ключ ко всем остальным событиям! А именно здесь вся служба СС топчется на одном месте. До сих пор не удалось установить даже точной картины нападения на поезд. Показания солдат, бывших в охране, очень неполные, а зачастую и противоречивые. Лучше всех, конечно, мог бы рассказать обо всем обер-лейтенант Фельднер, сопровождавший эшелон. Но он все еще в тяжелом состоянии, и врачи не пускают к нему. Очень хотелось бы посоветоваться с Гольдрингом и поделиться своими планами. После нападения на эшелон из Берлина пришло предписание усилить борьбу с маки, а когда там узнали о нападении на туннель, Миллеру строго приказали ежедневно рапортовать о мерах по ликвидации партизанского движения.

Пробил час, когда он может и должен продемонстрировать высшему командованию свои способности и доказать, что он достоин работы в значительно большем, масштабе, нежели участок дивизии. Именно для этого Миллеру и пригодится Гольдринг. Стоит ему в двух-трех письмах к генералу Берггольду упомянуть об активности и инициативе местного начальника службы СС, и Миллеру обеспечено повышение в чине. Особенно если он поймает тех, кто учинил нападение на Гольдринга. О, тогда Бертгольд сделает для него вес возможное! Итак, необходимо немедленно выследить виновников нападения на барона... А если не удастся напасть на их след? Ну что ж, в таком случае есть другой выход - арестовать нескольких крестьян, обвинить их в связи с маки, хорошенько нажать... и признание о нападении на Гольдринга в кармане! Но это дело завтрашнего дня, а сейчас надо непременно, как можно быстрее, повидаться с Генрихом.

Сегодня Генрих впервые поднялся с постели, и у него снова разболелась голова, в глазах потемнело. Визит Миллера был очень некстати. Но уклоняться далее от беседы с ним было небезопасно. Тем более, что сейчас надо быть в курсе всех дел. Сообщения немецкого командования говорят об отчаянных атаках ударной группы Манштейна, которая любой ценой старается прорвать кольцо, окружившее армию Паулюса. Советское радио сообщает о переходе советских войск в наступление и на других фронтах. События развиваются с нарастающей быстротой, и отлеживаться в такое время просто нельзя.

Миллер вошел в номер Генриха возбужденный, сияющий.

- Генрих, дорогой мой... вы разрешите так вас называть? Я буквально сбился с ног, разыскивая тех, кто стрелял в вас. И я найду их, обязательно найду! Арестую десять, двадцать человек, сам буду допрашивать, а найду. У меня и мертвый заговорит!- Миллер горячо пожимал руку Гольдрингу.

- Я совершенно убежден, что не причиню вам таких хлопот, герр Миллер.

- Миллер? Вы меня обижаете! Меня зовут Ганс, и если вы уже согласились, чтобы я без церемоний называл вас просто Генрихом...

- Вы окажете мне честь Ганс! Так вот, вам не нужно никого арестовывать, допрашивать, я видел, кто стрелял в меня, и думаю, что мы вместе найдем и этого маки, и тех, кто пустил поезд под откос... Последнее я считаю делом чести и был бы очень рад, если б вы разрешили мне помочь вам в розысках.

- Именно с этим предложением я хотел обратиться к вам, Генрих и одновременно рассказать вам о своих планах и мерах, которые я принял. Во-первых: проверка каждого, кто направляется в Бонвиль или возвращается из этого города сюда.

- Но зачем каждого?

- Бонвиль - центр движения маки. Совершенно ясно, что именно оттуда предупредили об эшелоне с оружием Возможно, существует постоянная связь между партизанами, действующими в нашем районе, и Бонвилем. Мы должны раскрыть эти связи.

- Что ж, похоже на то, что вы правы. Только давайте поговорим об этом потом, а то голова разламывается от боли.

Генрих надеялся, что Миллер поймет намек и уйдет, но тот просидел еще добрый час и смертельно надоел Генриху.

Утром следующего дня Генрих, невзирая на протесты Моники и Курта, пошел в штаб. В кабинет Лютца трудно было протиснуться,- здесь собрались не только коллеги Генриха по штабу, но и офицеры, командовавшие подразделениями дивизии в самых отдаленных пунктах. Многих из них Генрих видел впервые.

- Генерал просит всех пройти к нему, - пригласил Лютц.

Офицеры друг за другом направились в кабинет. Последними вошли Генрих и Лютц. Увидав своего офицера по особым поручениям, Эверс приветливо поклонился, не прекращая беседы с начальником штаба Кунстом, Миллером и офицером СС с погонами оберст-лейтенанта.

- Гешафтен! - произнес Эверс, когда все расселись - Нам поручено, выполнить необычайно важное задание: вчера в шесть часов вечера стало нзвестно, что с засекреченного завода бежал очень опасный преступник, француз по национальности, Поль Шенье. При каких обстоятельствах произошел побег, кто помогал преступнику установить не удалось. В телеграмме, час назад полученной из Сен-Мишеля, есть интересная подробность: в одном из вагонов поезда, где находилась продукция завода, найдено пропиленное в полу отверстие и пустой поломанный ящик. Учтите, что преступник бежал с засекреченного завода, о котором не знают и не должны знать враги фатерланда. Поймать его живым или мертвым - важнейшая наша задача.

Генерал умолк, окинув всех строгим взглядом, словно хотел подчеркнуть значение сказанного, и продолжал уже сугубо деловым тоном.

- Каждое подразделение дивизии получит у начальника штаба оберста Кунста точно обозначенный участок, который в течение дня надо прочесать самым тщательным образом дом за домом, сад за садом. Чтобы не осталось ни пяди непроверенной земли. Часть оберст-лейтенанта Кейзнера - он присутствует на нашем совещании,- Эверс поклонился в сторону офицера эсэсовца,- уже сегодня ночью перекрыла все горные тропинки, переходы и перевалы. Бежать в горы к маки преступник не сможет, он будет ждать в нашем районе удобного для этого случая. Каждый командир отряда, присутствующий на этом совещании, должен выделить, по своему усмотрению, автоматчиков и, оставив подразделение на своего заместителя, руководить поисками на дорогах и в населенных пунктах. Офицер, которому посчастливится задержать преступника, обязан доставить его сюда для опознания. За что он немедленно получит награду пять тысяч марок.

Генерал молча повернулся в сторону оберст-лейтенанта СС. Тот молча кивнул в знак согласия.

- Чтобы облегчить поиски, каждому из вас сейчас будет вручена фотография Поля Шенье, в анфас и профиль.

Эсэсовец поднялся.

- Гешафтен! Я в свою очередь должен напомнить, что поручение, данное вам, имеет большое государственное значение. Возложенное на вас задание и фотографии преступника так же, как и его фамилия, место работы,- все это данные совершенно секретные, их мы доверили только избранным офицерам.