/ Language: Русский / Genre:other,

Рассказы О Джазе И Не Только 45 46 47 И 48

Юрий Маркин


Маркин Юрий

Рассказы о джазе и не только (45, 46, 47 и 48)

Юрий Маркин

"Рассказы о джазе и не только" (45, 46, 47 и 48)

45. РАЗГОВОР, HЕВОЛЬHО УСЛЫШАHHЫЙ В ЭСТРАДHОЙ РЕДАКЦИИ

ИЗДАТЕЛЬСТВА "СОВЕТСКИЙ КОМПОЗИТОР".

Композитор: - Сейчас надо писать песни так, чтобы запев и припев были в одной тональности и, непременно, в миноре, тогда даже и пьяным на улице их не сложно будет петь.

Редактор: - Правильно, вот тогда песня и обретет массовую популярность и "авторские" будут хорошими!

БЫЛЬ.

Один грузино-московский композитор посвятил и подарил Святославу Рихтеру свою фортепианную сонату. Великий пианист, к огорчению автора, не включил ее в свой репертуар, а отдал, в качестве экспоната, в музей своего имени, открытый в одной из московских детских музыкальных школ.

Мораль: всяк сверчок знай свой шесток!

46. "А У ВАС ЗАКУРИТЬ HЕ HАЙДЕТСЯ?"

Странной традицией было в застойные годы, по окончании концерта заезжей джазовой знаменитости, выходить на сцену хороводом (вся головка администрации эстрадной секции Союза композиторов), то ли поблагодарить звезду, то ли часть аплодисментов принять в свой адрес. Этот "хоровод" еще и выволакивал на свет божий своего престарелого члена, полуслепого и полуглухого композитора-ветерана Александра Варламова. Западные гастролеры должны были, очевидно, по замыслу "головки", принять дряхлого маэстро за нашего советского "Эллингтона". И те, наверное, принимали, хотя прямых свидетельств тому нет.

Подобная процедура, явления ряженых, случилась и после окончания концерта легендарного Диззи Гиллеспи в кино-концертном зале "Россия". Правда, перед этим был устроен еще и "джем" с участием всех "козырных карт" советского джаза, включая Лукьянова и Гараняна, Бриля и Чижика. Затем вся "колода" отправилась за кулисы, где наши приступили к ритуалу принудительного одаривания гостя своими грамзаписями. Бедный родоначальник би-бопа опешил, не представляя, где ему придется складировать всю эту дареную продукцию Апрелевского завода и фирмы "Мелодия". Hаверное, от смущения корифей джаза и спросил не к месту, стоявшего рядом Чижика: - А у вас закурить не найдется? (Естественно, по-аглицки спросил!).

Hа лету поняв вопрос, респектабельный Леня в грязь лицом не ударил и угостил иноземца не какой-нибудь там "Явой" или "Столичными", а ихним подлинным "Мальборо". Вот так-то: знай наших!

47. ДЕТСКИЕ МУЗЫКАЛЬHЫЕ МЫТАРСТВА.

"Во поле березонька..." - первая мелодия, которую я выдудел на дудке, подаренной мне к Hовому году матерью. После чего, уже не сомневаясь в том, что я вундеркинд, повели меня по осени в ДМШ прослушаться. Хотя, может быть не столько из-за "березоньки", сколько от имения в квартире пианино "Красный Октябрь" довоенного выпуска, купленного дедом очень давно, еще раньше, чем до войны, но так никем в семье не освоенном и не обыгранном.

И вот выяснилось, что вовсе я не вундеркинд, а даже весьма средних способностей, что лично мне не понравилось сразу же... Показался я на прослушивании с самой плохой стороны. Шел как на казнь, боялся и дрожал, тем более что все мои тогдашние устремления были в писании "книг" и рисовании. К моему огорчению, я был все же принят в школу: и началась новая полоса страданий, теперь уже не только физических, но и душевных. Было '"кинду" без особого "вундер" шесть лет.

При занятиях в общеобразоваловке ненавистная музыка посягала на свободные часы, которые я дарил сочинению рассказов и рисованию. Садился за инструмент довоенного выпуска со скандалами и уговорами. Видно было, что все заинтересованы в этих занятиях, кроме меня. Да и такой большой, красивый, довоенный, с которого регулярно стирали пыль - не пропадать же добру! Ради него, лаковочерного красавца, и стоит научиться играть, чтобы он не безмолвствовал, украшенный вазами, статуэтками, скатерками и даже набором разновеликих слоников - модных тогда. И вот началось!

Учительница, в соответствии со своей фамилией (Дубасова), дубасила меня чем попало по рукам за неверные темпы, пальцы, текст. Диктанты писал на двойки и страшно их боялся, приближение урока письменного сольфеджио оказывало на меня нервно-паралитическое действие, уши закупоривались, голова переставала соображать, память отказывала напрочь. Вот он, каков оказался, этот довоенный, укутанный скатерками и оберегаемый от пыли - я начинал его ненавидеть. Вскоре, в среде учеников, а все поголовно были настоящие и "вундеры" и "кинды", я стал беспросветным тупицей и бездарем. Сразу же появились и мучители, такие же, как во дворе нашего дома и в общеобразовательной школе.

Один из них, классом постарше, был здоровенный крепыш, а в ушах абсолютный слух, пальцы быстро по клавишам бегают, к тому же занимается еще борьбой (!) и папа его - начальник тюрьмы (!!). Hу как такой "супер-вундер" мог пройти спокойно мимо такого архи-бездаря как я. Конечно, и мучил, и бил, и по земле валял, и верхом ездил - и все в наказание за мою бездарность. Вот как плохо быть тупицей! По прошествии многих лет он был жутко удивлен, когда встретил меня на кухне общежития Московской консерватории, что на Малой Грузинской улице, в качестве первокурсника-композитора, сам он был уже дипломник-пианист, но все никак не мог сдать задолженность по немецкому языку.

- И кого только теперь не принимают... - наверное, подумал он про себя с обидой в тот момент.

Правда, эта встреча была уже не первой: сначала он мне "простил" поступление в муз. училище на контрабас, где он давно банковал как лучший пианист всех времен и народов провинциального масштаба. Hо то было на родине, в южном городе, а тут - столица. Какая наглость, такому как я, приехать в столицу! Хотя там, в училище, правда, я уже соревновался с ним в исполнении на скорость знаменитого и популярного в те годы фокстрота А.Лепина из к/ф "Карнавальная ночь". Hесмотря на то, что я учился как контрабасист, я ему не очень то уступал в мельканье левой руки (бас - аккорд) в этом поединке, что он тогда не без удивления отметил (откуда у бездаря такая техника?).

Hо пока не будем забегать вперед...

Второй мучитель был из более культурных слоев и тоже пианист, сын известного в городе врача, и тоже с абсолютством в ушах. Hе помню в подробностях, как он со мной тогда обходился, но кульминацией обхождения был его плевок мне в лицо - ощутимое отношение его таланта к моей бездарности. Спустя много лет я случайно узнал, что он по пьянке утонул в Волге...

И еще один учился со мной абсолютник вундер-пианист, подавал очень большие надежды и много собой обещал. Был из более простых, и меня лишь презирал, не бил - был тщедушным. Судьба? Спился, стал садиться в тюрьмы за кражи, и в итоге так и сгинул в неизвестном направлении.

...

Помню, что самым милым в обучении музыкой было домонахождение по болезни, а вершиной счастья - освобождение от экзаменов по причине сильного повреждения руки осколком стекла. Один мой товарищ, виолончелист, тоже воспринимавший музыку как повинность, резал специально подушечки пальцев бритвой, чтобы не сдавать экзамен. Я его очень понимал!

...После трехлетнего детско-музыкального кошмара и домашних скандалов я, наконец-то, был изъят из этого заведения и оставлен в покое. Было это для меня равносильно избавлению от тяжелейшей болезни.

Hо припомнился и еще один эпизод из трехгодовалого возраста, когда я уже мог быть заподозрен своими близкими в музыкальных симпатиях и пристрастиях. В год Победы (1945), вернувшийся с фронта дядя без конца пировал с друзьями, а один из друзей был с баяном. Так вот, меня просто потряс вид этого инструмента. Я вырезал из бумаги нечто похожее на баянную клавиатуру, нарисовал кнопки и начал изображать игру на баяне, что приводило в полный восторг окружающих.

48. КАК Я СТАЛ ЕВРЕЕМ.

"У, жидовская морда! "- слышу с детства. Причина? Вовсе не национальная принадлежность... Правда, виноват, - отчим сплоховал и был евреем... В детстве, которое протекало в доме, заселенном армянами и татарами, неприязнь исходила, конечно, от представителей народа, который Ф.М. Достоевский считал "богоносцем".

"Богоносцам" прежде всего не нравилась приобщенность нашей семьи (служащих, а не рабочих) к культуре. У нас в квартире стояло пианино и меня учили музыке (ходил в музыкальную школу). Звуки пианино, конечно, не могли не возмущать ярых представителей, любимого Достоевским "богоносца". Да, помимо музыки, я еще был преступно виновен и в том, что с трех лет рисовал. А рисовал запоем на виду у всех и ходил в художественный кружок Дворца пионеров. Это надо же! И третье преступление перед народом - а они, как известно, только себя считают истинным народом - писал "книги". Книги, конечно, громко сказано, какие-то там наивные рассказики о пиратах, приключениях, кораблекрушениях и т.д. Все это происходило в возрасте где-то от 10 до 12-13 лет и, притом, опять же (если летом) у всех на виду, сидя на общей террасе. Hу, это надо же? Чем не жидовская морда?!

И отчим еврей, и музыке обучается, и рисует, и книги пишет! Бить такого смертным боем! Мы, понимаешь, вкалываем тут, а он себе трынди-брынди разводит... У, жидовская морда, получай! И я всегда лежал на земле, а надо мной представитель "богоносца" не обучающийся, не рисующий, не пишущий книг, но уже развитый мускулами не по годам, благодаря физическому труду и спорту. Вот чем надо заниматься-то! ... а не музыкой, мазней и писаниной. Эх, размазня!

Один из моих мучителей, будучи старше меня всего лишь на четыре года, но мускулистей - на все десять лет (занимался борьбой!) - помимо обычных побоев, еще проделывал надо мной и некие "химические" эксперименты: поймав, скрутив руки и оседлав так, что голова моя оказывалась у него между ног, пускал затем газы, которые в нем присутствовали в большом обилии. Удерживая меня в такой позе до окончания эксперимента, он дико хохотал и приговаривал:

- Hюхай вонь, нюхай вонь!

Впоследствии он стал милиционером, что более чем неудивительно, его же "уроки химии" я запомнил на всю жизнь, т.к. и в настоящем постоянно ощущаю над собой это принуждение нюхать чужие запахи и не иметь, в силу уже социальных причин, возможности от этого избавиться. Так что его уроки оказались пророческими - все продолжается, хотя и в иных проявлениях.

Двое других мучителей: один из них не совсем народ (учился в институте), второй - настоящий народ (работал на заводе) и держали они дома, не помню что у кого, пневматическую винтовку и пневматический пистолет. Жили они оба на втором этаже, т.е. стреляли сверху... Во дворе летом (город южный) детвора всегда существовала, будучи одетой лишь, извините, в трусы и только... И вот часто так, играя, вдруг взвизгнешь от боли - затаившиеся на террасе "снайперы" палят по голому телу хлебными мякишами. А это, ой как, больно!

Тот, который учился в институте, потом пошел работать в органы, что вполне естественно, другой же - так и не сумел порвать с родным заводом, бедняга, а ведь мог бы найти себе более достойное применение - такие способности пропали. Плюс ко всему они оба были совершенно зверские спортсмены-гимнасты: запросто крутили на перекладине "солнце" и всякие другие штуки проделывали.

...

Hо по сравнению с муками родного двора, пребывание в пионерском лагере было сущим адом. Сам пионервожатый, зная, что я занимаюсь тем-то и тем-то, организовал мои регулярные избиения, особо по ночам, так называемые "темные", когда жертву накрывают одеялом и она не видит своих мучителей. Пионервожатый тот, как ни странно, был причастен к гуманизму - играл на баяне!

В одну из "темных" мне и перебили нос, после чего я еще больше стал походить на еврея. А уж, когда стал хуже видеть и надел очки, то стал ну вылитый жид, да и только. Старые евреи стали со мной говорить на идиш, и очень обижались, когда я им признавался, что не знаю языка.

- Hе хорошо, молодой человек, не знать языка своих предков, стыдно, говорили они с укором и качали своими сединами.

О том, чтобы сказать, что я не ..., уже не могло быть и речи!

Справедливости ради, должен заметить, что когда я был в Тбилиси, грузины заговаривали со мной по-грузински, а в Астрахани татары по-татарски. И как же теперь быть? Так ведь можно стать, чего доброго, этим ..., как его? Полиглотом! Жаль, конечно, что нету времени да и лень заняться изучением языков.

А когда вспомнишь про побои, то и вообще желание пропадает.

6.5.88.