/ Language: Русский / Genre:sf,

Труба Иерихона Русские Идут 4

Юрий Никитин


Никитин Юрий

Труба Иерихона (Русские идут - 4)

Юрий Никитин

Труба Иерихона

(Цикл "Русские идут", #4)

Михаилу Егорову, который следил, чтобы я в "бизон" и "глушак" заряжал патроны нужного калибра:)))

Предисловие

Это заключительная часть моего цикла "Ярость". Но не последняя в серии "Русские идут", которую, надеюсь, с блеском продолжат молодые и сильные авторы. А начиналось все, если кто помнит, давным-давно, когда только крохотнейшее издательство "Равлик" под руководством Лилии Шишикиной, известной также как хозяйка знаменитой Корчмы (http://nikitin.wm.ru), решилось выпустить первую книгу.

Она же выпустила и еще два романа из этой серии. Несмотря на спрос, ведущие издательства не решались взяться за издание этих вещей. А крохотный тираж рассосался на ближайших улицах Москвы. Но прошло время, произошли известные события в Боснии, Чечне, Косово. В стране то и дело сменялись правительства, наконец вроде бы пришло нечто более устойчивое, осмеливающееся огрызаться на окрики из-за океана.

Вот сейчас издательство "Центрполиграф" первым из крупных издательств взялось выпускать эти романы. Лед тронулся! Я считаю свою миссию завершенной еще и потому, что если в те годы я был один-одинешенек, то теперь целая группа молодых талантливых ребят взялась писать на тему... на тему, которую можно бы назвать что-то вроде "Еще Россия не погибла!" (по аналогии с украинским "Щэ нэ вмэрла Украiна!" и польским "Ще Польска нэ сгынэла!").

Если уж не вмэрла Украiна и не сгинула Польша а им доставалось! то тем более с нашей помощью удержится и встанет на ноги могучая Россия.

Тема России и ее противостояния натиску из-за рубежа оказалась не чуждой молодому поколению. Еще как не чуждой!:) Не так уж оно и купилось на сникерсы и свободы для сексменьшинств!

Я же иду протаптывать новую дорожку. Как вытоптал незадолго до этого строительную площадку для прекрасного "Княжеского пира" серии о киевских богатырях, которую успешно продолжают молодые авторы.

До новых встреч!

Юрий Никитин

Глава 1

Через центр города, перекрыв движение, двигались сотни роскошных автомобилей. Все черные, как холодный космос, все с тонированными стеклами, не отличить по цвету от окраски кузова. Не пяток-другой, когда перевозят главу правительства, и даже не десяток, когда встречают глав государств на исторические совещания по вопросам жизни всего человечества, а именно сотни породистых лимузинов.

Десятки милицейских машин с мигалками неслись через весь город, перекрывали движение. Колонна авто-мобилей двигалась медленно, скорбно, с достоинством. В центре двигался катафалк, влекомый восьмеркой вороных коней. Сбруя тускло и мрачно поблескивала, огромные черные султаны на конских головах слегка колыхались. Форейторы в высоких черных цилиндрах торжественно и скорбно смотрели поверх машин и смертных людей. В руках перевернутые факелы, символизирующие конец земной жизни достойного человека, которого сопровождают в последний путь, на бледных лицах отрешенность...

Вся Москва затаилась, люди пугливо смотрели с балконов. О похоронах короля местной братвы, которого милиция называла иначе, не по-королевски... да и не только милиция, было объявлено заранее. Все кладбище, где приготовлен роскошный склеп... ему позавидовала бы иная королевская семья... весь вчерашний день и эту ночь высококлассные специалисты проверяли на предмет мин и фугасов. Бомжей, попрошаек, нищих вымело как метлой. За них взялась не беспомощная и "самая гуманная в мире", а взялись те, кто считал себя настоящими хозяевами города... Да и страны.

Ровно в полдень в воротах вычищенного и выметенного, как перед визитом президента страны, кладбища показался первый автомобиль. За ним медленно двигался автобус. Автомобиль и автобус свернули на кладбищенскую стоянку. Из автобуса с несвойственной таким солидным и немолодым людям торопливостью высыпали музыканты в черном.

Холодный ветер колыхал верхушки деревьев. Перекликались встревоженные вороны. Музыканты, стараясь не смотреть друг на друга, торопливо расчехляли инструменты. На лицах некоторая стыдливость, все-таки все из Большого театра, хоть гримируйся, зато в глазах горит решимость отработать непривычно большие деньги.

Разделившись, музыканты встали по обе стороны кладбищенских ворот. Едва показалась траурная процессия, ее встретил рев труб и звон медных тарелок. Машины проезжали медленно, сами похожие на немолодых почтенных джентльменов.

Служители кладбища сидели в будочке, считали зеленые бумажки. Быки в солидных черных костюмах указывали место для парковки: вся стоянка уже освобождена от всяких жигулей и прочего мусора.

Лимузин с вдовой и детьми въехал последним. Двое бодигардов бросились к дверцам. Высокий тучный господин с бульдожьим лицом рявкнул:

Стоять! Я сам открою.

Он и открыл, поклонился с достоинством. Из темного зева показалась голая нога в красной туфельке, удлинилась. Шеи бодигардов вытянулись, как у жирафов. Нога продолжала выдвигаться мучительно медленно, грациозно, исполняя загадочный и очень эротичный танец, двусмысленный и вместе с тем очень откровенный.

Наконец из машины показалась вдова, прекрасная, аристократичная, молодая. Она была в черном платье, плечи оставались обнаженными, демонстрируя безукоризненно чистую молодую кожу.

Тучный господин с поклоном подал ей руку. Она приняла по-царски небрежно, зябко повела плечами:

Спасибо, дорогой Владлен Исаевич. Какая мерзкая погода!

Господин, которого она назвала Владленом Исаевичем, церемонно поцеловал ее тонкие бледные пальчики.

Мерзкая, согласился он. Синоптики хорошую обещали. Мерзавцы, за что их держат! Иначе бы мы все организовали чин чинарем...

Она сказала капризно:

Мэр на праздник города и то велел разогнать тучи!

Владлен Исаевич поклонился. В самом деле, недоглядели. Если уж паршивый мэр посыпал тучи не то серебром, не то еще чем-то, но разогнал, ясную погоду обеспечил, то они могли сделать больше, намного больше.

Из машины вылезли мальчик и девочка лет десяти и семи, одетые строго, безукоризненно. Владлен Исаевич согнул руку колечком, но голоплечая вдова широким жестом подгребла детей, и Владлен, все поняв, сказал скорбным голосом, пряча досаду:

Прошу...

Так и пошли по центральной дороге в глубь кладбища: она с двумя детьми, Владлен Исаевич, претендующий на роль Первого, и еще трое сопящих ненавистью ему в спину донов. Конечно, власть захватит кто-то из них четверых, только в гангстерских фильмах вдова продолжает дело убитого мужа, но такая сочная телка сам по себе клад, не говоря даже о ее заграничных счетах, хоромах в Подмосковье, особняке в Ницце, собственном отеле во Флориде...

От центральной дороги, вымощенной грубым кладбищенским камнем, влево ответвилась еще одна выложенная мрамором. А дальше открылся простор: окрестные могилы то ли сровняли с землей, то ли участок в самом центре привилегированного кладбища берегли для самого президента страны, а теперь это местечко перехватили. Сейчас в окружении гор золотого песка темнел четырехугольный провал.

Четверо здоровенных парней, мастера спорта, как каменные надолбы застыли у ямы. На их широких лицах с перебитыми носами было видно старание изобразить скорбь.

Еще четверо бодигардов, не допуская к такому священному обряду простых рабочих кладбища, подошли к роскошному катафалку. Приученные кони стояли неподвижно, похожие на застывшие статуи из черного чугуна. Катафалк медленно и торжественно распахнул чрево. Толпа разом вздохнула, по ней прокатился говорок почтительного изумления.

Гроб с телом покойного поражал прежде всего размерами. Не потому, что покойный был великаном, все помнили маленького сухонького старичка, вора в законе, растерявшего здоровье в бесчисленных лагерях, но гроб выглядел громадным из-за барельефов, массивных золотых ручек, что напоминали усы майского жука. Ко всему прочему, из-за множества таких же массивных золотых ножек гроб казался сколопендрой неимоверных размеров.

Бодигарды протянули руки к гробу, но Владлен Исаевич, кандидат в Первые, бросил властно:

Отставить!

Он первым, а за ним и три других вожака группировок подошли и сняли гроб. Оркестр заиграл еще печальнее. По толпе прокатился едва слышный говорок. Называли имена этих четверых, самых известных и авторитетных воров в законе.

Вперед выдвинулась оранжевая, блистающая золотым шитьем ряс, золотыми шапками и золотыми посохами группа людей, толстых и массивных, как бодигарды, но с лишними пудами дурного мяса и жира. Все как один в колоколообразных рясах, что вообще делали их похожими на стога прошлогоднего сена.

Вдова поймала быстрый взгляд старшего из этого кодла, митрополита московской патриархии: оценивающий, мгновенно раздевший ее, перевернувший так и эдак, раздвинувший ей ноги до треска в мышцах... Этому даже ее счет в швейцарском банке не нужен, как четырем донам, у него свои банки в Швейцарии.

Она улыбнулась митрополиту одними глазами, едва-едва, и тут же уловила ответное движение век. Вожак церковной группировки пообещал ей крышу и личное покровительство.

Четверо донов с гробом на плечах медленно разворачивались, побагровели от натуги. Возникла неизбежная суматоха, приглашенных набралось слишком много, бодигарды начали теснить толпу, покойнику нельзя загораживать дорогу.

Дорога к золотым горкам песка открылась прямая, народ в черном выстроился по обе стороны. Траурная музыка заиграла громче, жалостливее. Четверо донов, пошатываясь, понесли гроб.

Вдова шла сразу за гробом, скорбная и молчаливая, ослепительно красивая в траурном платье. Черная вуалька на золотых волосах блестела, абсолютно не пряча их роскошь, а нежное лицо было открыто как свежему воздуху, так и поцелуям будущего хозяина ее тела.

По ту сторону могилы уже сверкала золотыми рясами еще одна группа в ризах-копнах, с высокими золотыми шапками, золотыми посохами, кадилами и прочими шаманскими вещами. Все как один осанистые, с могучими бородищами и широкими бандитско-холеными мордами.

Солнце на миг выглянуло из-за туч. Золотое шитье засияло ослепительным блеском. На пудовых золотых крестах заблестели драгоценные камни. Сверкали золотые пуговицы, длинные, искусно изготовленные за рубежом посохи. Священнослужители выделялись среди одетой в черное братвы, как африканские жрецы среди голых негров.

Доны на подгибающихся ногах донесли гроб до могилы. Несколько мгновений казалось, что уронят, но бывшие спортсмены сохранили достаточно сил, чтобы собраться, удержать и удержаться самим. Тяжелый черный ящик бухнулся на горку оранжевого песка, примял, а золотые лапы жадно погрузились, зарылись.

Могучий дьякон взмахнул кадилом. Хор певчих за спинами церковной братвы грянул ангельскую песнь. Сам дьякон рявкнул таким могучим низким басом, что автомобили на стоянке вздрогнули и присели в испуге. Старший из попов окропил гроб, вскинул крест и четырежды помахал по сторонам, благословляя пришедших на проводы и одновременно отпуская им грехи нынешние и будущие.

Бодигарды стояли спинами к могиле, удерживая толпу. Эти мелкие вожаки районных и микрорайонных группировок не знают приличий, вот слева по периметру наметилось вздутие, крепкие молодые парни в черных костюмах властно раздвигают стражей...

Вперед к самой могиле вышел такой же крепкий, но уже немолодой мужчина с широким лицом профессионального боксера. На скулах и правой щеке остались следы от старых ран, а нос был расплющен, будто ударом молота.

По толпе прошел шепоток: узнали Кешу Воркутинского, нового вожака межрайонной группы. Он появился из воркутинских лагерей, тут же собрал братву и вступил в борьбу за власть над центром города.

Кеша вскинул руку. Траурный марш послушно оборвался, а митрополит заткнулся, словно свинья с кляпом во рту.

Дорогие друзья! сказал Кеша свирепо, словно прорычал. Сегодня прощаемся с нашим дорогим другом, который так много сделал для всех нас!.. Он умел быть умелым судьей в наших нелегких спорах, умел быть любящим отцом своим детям и, не побоюсь этого слова, всем нам!.. Каким он был прекрасным семьянином, могут подтвердить многие, очень многие... Двери его дома всегда были широко распахнуты для друзей, а такие прекрасные люди имеют многих друзей!.. Причем в самых разных кругах...

В это же самое время в трех шагах от одной из милицейских машин, что находилась в двух километрах от кладбища, остановился потрепанный жигуленок. Вылез растерянный молодой парень, взлохмаченный, с виновато-заискивающей улыбкой на жалком лице вечно трясущегося интеллигента.

Ребята! Он подбежал к их машине, взмолился: Второй час кружу!.. Где этот проклятый Козихинский переулок?.. Все посылают в Козицкий, но на фиг мне Козицкий, я там уже три раза был... Мне Козицкий не нужен, мне бы Козихинский, в конце концов бы...

Милиционеры засмеялись, переглянулись. Новые русские, как и все уверенные в себе ребята, задают вопросы не покидая машины и цедя слова через нижнюю губу с таким трудом, словно делают тебе одолжение, а эти интельки вечно выскакивают, кланяются, чуть ли не приседают, как пугливые или чересчур почтительные китайцы.

Старший патрульный профессионально зорко оглядел окрестности. Тихо, в оставленном жигуленке смутно белеет лицо крашеной блондинки с вытянутым, как у козы, лицом. Одета бедненько, но строго, явно библиотекарша или школьная учительница.

Второй патрульный заржал так, что живот заколыхался, как студень. Старший вытащил из бардачка карту, сказал весело:

Сколько этих лохов попадается с этим гребаным Козихинским! Раз в месяц я постоянно кому-то да объясняю разницу.

Второй предложил:

Может, переименовать? Чтобы народ не путался?

Ну да, так тебе и переименуют... Иди сюда, чудило. Вот твой Козихинский, видишь?.. Извилистый такой, как червяк... А Козицкий на другой стороне вовсе...

Парень подошел ближе, глаза изумленно следили за пальцем. Рот в удивлении приоткрылся.

Козицкий вижу... А где же Козихинский? Да нет его там... И на карте нету...

Уже и второй милиционер наклонился над картой, оба смотрели, как палец первого пополз по бумаге.

Да вот же он!

Негромко хлопнуло. На второго брызнуло горячим. Еще не поняв, он вскинул голову, успел увидеть перед глазами черное дуло револьвера. В тот же миг голову разорвала страшная боль. Он почти успел ощутить, как череп разлетается на куски, хотя на самом деле пуля лишь пробила в переносице аккуратную круглую дырочку, которую тут же закупорил кровяной тромб изнутри.

Парень быстро сунул руку в кабину, оборвал проводки, лишь тогда выхватил из кармана передатчик:

"Первый", я "седьмой"! Охрана спит.

Понял, донеслось через мембрану. Приступай ко второй части.

Парень спрятал передатчик вслед за револьвером. Специалист узнал бы в нем ПСС, в просторечии "тишак", шестизарядный, которым пользуются только люди из правительственных структур на плановых операциях. При выстреле слышен только звук удара бойка по капсюлю, да и то если стоишь не дальше двух шагов.

Одиноко стоявший жигуленок сорвался с места, подкатил. Парень быстро вскочил на сиденье рядом с женщиной, у которой лицо как у козы, тут же вытащил из рюкзачка пистолет-пулемет и опустил под ноги, чтобы не видели из проезжавших машин.

Женщина с лицом козы, что медленно приобретало черты пантеры, молча врубила газ. Сзади послышался рев могучей машины. Не оглядываясь, оба уже знали, что из-за угла выдвигается бронетранспортер. Сейчас помчится за ними в сторону кладбища.

И догадывались, что в эту самую минуту по всей Москве снимают таких вот патрульных, из которых только часть переодетые бандиты, а немалая часть в самом деле служит в рядах МВД, а сейчас, так сказать, на подша-башке.

Глава 2

Бронетранспортеры съехались к кладбищу с четырех сторон. Ворот только двое, к северным и южным подогнали так, что прижали створки. Войти или выйти можно только через калитки для пешеходов. По одному. Правда, можно прыгать с бронетранспортеров прямо через ограду.

На обоих бэтээрах хмурые парни направили на выходы рыла крупнокалиберных пулеметов, их пальцы заученно легли на спусковые крючки.

Остальные бронемашины распределились по всему периметру. Кладбищенская ограда высока, но кое-где с той стороны либо горки земли, либо толстые бревна, перескочить через забор сумеет даже попадья.

Майор Олейник вышел из джипа, подбежал рослый омоновец, бросил руку к виску:

Докладываю, отряд готов...

Приступаем, ответил Олейник коротко.

Дюжие парни в бронежилетах и со страшноватого вида пулеметами в руках быстро просачивались через калитки, прыгали через заборы, охватывая территорию кладбища уже изнутри.

Олейник тоже предпочел через забор, выбрав самое гиблое место: толстые деревья, заброшенные могилы с массивными мраморными крестами танк спрятать можно, широкими плитами, из которых только половина плашмя, а другие торчат, как гребень разъяренной ящерицы. Если кто-то сюда добежит, то выкуривать придется долго...

Под ногами шелестел и мягко прогибался толстый ковер из листьев. По нему можно было бы просчитать, как по годовым кольцам, когда в последний раз здесь убирали. Скорее всего, еще при Советской власти...

За Олейником двигался Мысько, но едва в мозгу Олейника мелькнула мысль, что надо остановиться, Мысько замер едва ли не раньше, чем Олейник раскрыл рот. Идеальный напарник.

Охранник, шепнул Олейник.

Понял, ответил Мысько.

Олейник скорее догадался, чем услышал щелчок затвора. Понятно, Мысько ловит в прицел снайперской винтовки с глушителем эту первую жертву.

Говорит "ястреб", шепнул Олейник одними губами. Как обстановка?

Из микрофона в ухе послышалось:

"Седьмой" на исходной позиции.

"Третий" на исходной...

"Восьмой" на исходной...

Терпеливо выслушав всех, Олейник поинтересовался:

Что с охраной?

Снова разноголосица, все подтвердили, что да, стоят эти головотяпы, но смотрят не по периметру, а вытягивают шеи, стараются рассмотреть, как же идут похороны короля преступного мира.

Дальше по плану, велел Олейник.

За его спиной щелкнуло. Далекая фигура охранника, не вздрогнув, начала медленно оседать за могильную плиту.

Теперь сопли подобрать, бросил Олейник. Промедление будет стоить дорого...

Он знал, что по всему периметру в этот момент снайперы умело посылают пули в головы наружной охраны. Но когда охраны много, то кто-то может успеть вскрикнуть или же его падение заметит случайно обернувшийся из толпы гость.

Справа и слева, зеленые и пятнистые, как гигантские ящеры, омоновцы то и дело припадали к земле, бежали, пригибаясь и прячась за деревьями, оградами, могильными плитами и даже крестами.

Наконец открылась огромная очищенная площадь. Олейник быстро присел за последним деревом. Могилы здесь еще остались, но на месте могучих кладбищенских деревьев сверкают свежими срезами пни. Чтоб, видать, не заслоняли будущую усыпальницу, ее выстроят на месте этой могилы. Наверняка уже главный архитектор города и главный скульптор получили срочный заказ...

От прежних старых могил на сотню шагов вокруг осталась чисто выровненная земля, словно ее готовили под памятник Куликовской битвы. Сейчас все это пространство заняла молчаливая и неподвижная толпа. Все в черном, и все как на подбор мужчины. Олейник ощутил, как по спине прокатилась липкая волна не то неуверенности, не то вовсе страха. Их слишком много... Не меньше тысячи человек явилось на похороны своего короля!

Он чувствовал дрожь не от того, что придется стрелять, что люди будут падать убитыми. Но все-таки... все-таки это же кладбище! Не храм, но все-таки не место для пролития крови...

Зоркие глаза выхватили на той стороне, тоже за деревьями, неприметное шевеление. Это "третий" и "шестой", а "девятый" должен быть чуть левее.

Он поискал глазами, долго не находил, пока взгляд не зацепился за край старой могильной плиты, что от старости поросла зеленью... Тьфу, это же не зелень, а "девятка", уже готовая к стрельбе!

Огромная толпа их пока не замечает, все слушают горячие речи ораторов, хвалебную речь митрополита о великом милосердии короля преступного бизнеса, о всепрощении и смирении.

Он вытащил пистолет, передернул затвор. Один из задних словно услышал щелчок, оглянулся. На Олейника в упор взглянули глаза умного и интеллигентного человека. Олейник на долю секунды заколебался, но рассмотрел в том бледном лице нечеловеческую жестокость, что отличает патологических убийц от людей нормальных...

Рука этого интеллигента метнулась под полу пиджака, Олейник успел увидеть вороненый ствол узи. Пистолет в ответ дернулся трижды. Пистолет у него был без глушителя, но все же абсолютно бесшумный: пороховые газы приводили в действие поршень, тот выталкивал пулю и тут же запирал внутри гильзы пороховые газы, на корню срезая прямо в зародыше звук выстрела. Однако охранника отшвырнуло прямо на черные сгорбленные спины.

Там начали поворачиваться, огромная черная, как воронье, масса пришла в движение. Тут же их затрясло, послышались крики, визг, ругань. Видно было, как из пробитых пулями тел выбрызгиваются красные струйки. В толпе раздались истошные крики, грязный мат, угрозы, брань. Олейник зло оскалил зубы, обозвал себя идиотом. А еще заколебался, придурок...

Гости в черном падали как скошенные. Многие в падении выхватывали узи, ингремы, у некоторых в руках появились гранаты. Омоновцы, не высовываясь из-за могильных плит, поливали толпу смертельным градом. Пули из пистолетов-пулеметов рвали тела, разносили черепа, как не смогли бы простые пули из калаша.

Несколько бандитов ухитрились отпрыгнуть за широкое гранитное надгробие, вели оттуда огонь в три ствола. Олейник без колебаний выстрелил, едва увидел, как высунулась чья-то нога. Если стреляют без глушителей, то явно чужие...

Еще пятеро омоновцев, выбрав удобные позиции, били из скорострельных снайперских винтовок. В толпе глухо грохнуло, полыхнул огонь. Вверх взлетели клочья красного мяса. Явно кто-то из бандитов успел выдернуть чеку из гранаты, даже успел, может быть, замахнуться...

Не прекращать огонь! прикрикнул Олейник. Мысько, чего замолчал?

Заклинило, ответил задыхающийся голос. Щас... щас исправлю...

Несколько сот человек разом бросились в эту сторону. Олейник привстал, выпустил всю обойму, перезарядил, но толпа хоть и быстро таяла, но прорвалась через цепь...

Мать их, перемать! выкрикнул Мысько зло. Готово!

Он поднялся во весь рост, но стрелять вдогонку глупо, деревья и высокие надгробные памятники уже скрыли убегающих. А на месте похорон все покрыто черными телами, страшно пламенеют красные лужи, куски мяса, кое-кто воровато отползает, прячется за памятники, заползает в кусты...

Вперед, велел Олейник. Ты знаешь, куда они добегут.

Далеко за их спинами раздался приглушенный треск, словно над крышей прорвался огромный мешок с горохом. Мысько молча двинулся вперед. Снайперская закинута за спину, теперь на широком ремне с плеча свисает пистолет-пулемет "бизон", очень похожий на родной АКСУ, но без рожка внизу. Вместо рожка в нем шнековый магазин на шестьдесят шесть патронов 9-го калибра, которые Мысько умел использовать все экономно и только по назначению. Да, судя по далекому треску, бандиты все же сумели добежать до кладбищенской стоянки, где тесно от их бронированных лимузинов, где в багажниках машин сопровождения есть гранатометы, даже противотанковые есть...

Омоновцы разом выступили из-за деревьев и поднялись из-за надгробий. Все так же неспешным шагом пошли к зияющей яме, стягивая петлю. Никто не оглянулся вслед убегающим: броневые пластины лимузинов, что хороши против узи или калашей, сейчас рвутся, как бумага, под пулями армейских пулеметов. Первыми явно добежали крепкие молодцеватые ребята, быстрые даже в бронежилетах под дорогими черными костюмами, но крупнокалиберные пули, выпущенные со страшной силой, вот прямо в эту минуту разбивают кевлар вдрызг, куски разорванных грудных клеток зашвыривает на деревья...

Мысько шел слева от Олейника, а тот поглядывал, как по всему периметру кладбища к месту побоища стягиваются настороженные фигуры в масках и камуфляжных костюмах. Иногда Олейник скорее угадывал, чем слышал выстрел, кто-то из раненых гостей вздрагивал и тут же зарывался лицом в землю.

Распростертых фигур попадалось все больше, но Олейник шел прямо к вырытой могиле. Гроба не видать, уже в яме, а между холмиками золотого песка тоже блестит золото: рясы, кресты, золотые причиндалы...

Священник, заслышав шаги, пугливо приподнял голову. На щеку прилипла прядь, длинная борода тоже в комьях земли, травы. Он начал подниматься, тяжело отдуваясь, Олейник отступил на шаг, поп на голову выше и раза в три тяжелее.

Слава Богу, выдохнул священник. Я уж думал, другие бандиты!..

Мысько явно заколебался, Олейник сказал сдавленным от ярости голосом:

Ах, ты православный?.. Тебе такое православие нужно?

Священник затрясся под потоком беззвучно выпущенных пуль, не улетел, как любой бы на его месте. Слоновья туша выдержала десятка два металлических цилиндриков, что разнесли ему грудную клетку, вывернули внутренности, лишь затем покачнулся и рухнул лицом вниз.

Олейник ступил в сторону, чтобы эта гора не подмяла. Мысько, белый как мел, прошептал:

В задницу такую православную... Но и мусульманином все равно не стану!

Твое дело стрелять, напомнил Олейник.

Он выпустил по пуле в затылки двух крепких парней, что уткнулись мордами в землю, но руки и ноги в положении, когда вскакиваешь одним движением, а оружие словно само прыгает в ладони...

Когда начали падать гости, а затем со всех сторон ударил этот пугающе бесшумный смертоносный пулеметный огонь, адвокат Кураев успел рухнуть, а сверху на него упал кто-то еще. А потом и еще.

Лежать было тяжело, страшно, а тут еще теплые струйки крови потекли сверху. Его вжимало лицом в песок, сухой и чистый, а потом все стало мокрым. Он ощутил на губах вкус крови.

Было страшно и гадко лежать вот так, а ведь он самый известный в Москве адвокат, привык к высшему обществу, хорошей еде и хорошим костюмам. Совсем недавно он прославился тем, что сумел не допустить до суда дело Утесика, который на глазах толпы свидетелей расправился с семьей инженера, который не поклонился его собаке, а вообще слава его началась с процесса, когда он сумел вытащить из тюрьмы самого Ноздреватого, серийного убийцу...

Он как сквозь толстое одеяло слышал страшные крики, душераздирающие вопли. Ему наступили на руку, кто-то снова рухнул сверху, страшно захрипел, начал бить, медленно затихая, ногой в бок.

Песок оседал, теплый и сырой, ставший таким податливым. Издали слышались громкие злые голоса, потом он услышал даже скрип песка под солдатскими сапогами. Люди с таким оружием явно не простые бандиты, тем более не простая милиция, у них свои правила и законы...

Затем слышались только односложные слова, словно напавшие переговаривались условными командами. Он определил, что офицер приближается к нему, только у офицера пистолет, а автоматчики идут молча, уже без выстрелов. Значит... кончилось?

Он медленно зашевелился, осторожно сдвинул с себя труп, этого человека он не помнил, выглянул, как из дзота.

По кладбищу в его сторону шли люди в защитной форме. Они показались чудовищами из фильмов о пришельцах: в масках, с уродливыми фигурами, на которых нацеплены коробки с боеприпасами, словно вся группа заброшена в далекие джунгли.

Изредка кто-то поводил стволом, нажимал спусковую скобу. Кураев с ужасом видел, как трупы подпрыгивают, дергаются. Даже если в самом деле стреляют для верности в убитых, тела от удара тяжелых пуль сдвигает с места.

В пяти шагах от него приподнялся на колени Омельченко, тоже удачливый адвокат, он вел дела солнцевской группировки. Глаза Омельченко были круглые. Он вскинул руки над головой, пальцы растопырены, закричал истошным голосом:

Не стреляйте!.. Я адвокат!..

Один из зеленых повел в его сторону стволом пулемета. Голос из-под маски прозвучал глухой:

Хороший адвокат?

Лучший, ответил Омельченко, это брехливое ничтожество, дрожащим голосом. Самый лучший!

Это хорошо, одобрил человек в маске. Им адвокат понадобится и в аду.

Выстрел из пистолета отбросил Омельченко на гранитную плиту. Когда он сполз, на плите остались пятна крови, расплесканный мозг и кусочки черепной кости. Кураев застыл, эти все ближе, стволы автоматов не пропускают ни одного, выстрелы из-за зловещей бесшумности кажутся особенно страшными.

Он медленно поднялся на колени, положил руки на затылок:

Я сдаюсь!.. Я юрист покойного. Я знаю все его тайны, могу стать ценным свидетелем...

На него в упор взглянули в прорезь маски суровые молодые глаза. И такой же молодой голос сказал резко:

Там и станешь.

Кураев в смертельном страхе видел, как черный провал дула взглянул прямо в лицо. И успел подумать, что все его виллы, мерседесы, яхта на Карибах, две манекенщицы, восемнадцатикомнатные апартаменты в самом элитном доме Москвы...

Едва слышно щелкнул боек о капсюль. И все исчезло. Как это кладбище, так и далекий надежный счет в Швейцарии, о котором не знала даже жена.

Олейник снова сменил обойму. В груди были пустота и горечь. Они только что искромсали пулями несколько сот здоровых, сильных мужчин. Половина из них молодые и крепкие, на равных могут драться с его спецназом. Да почти все они совсем недавно обучались у одних и тех же инструкторов...

Он встретился взглядом с солидным господином, похожим на банкира. Тот начал было приподниматься, но при виде грозно блистающих в прорези маски глаз офицера упал лицом в землю, пальцы неумело скрестил на затылке. Даже ноги попытался раздвинуть, как показывают в фильмах о задержании особо опасных.

Олейник сказал зло:

При попытке сопротивления...

Господин опасливо вывернул голову. На него смотрело черное дуло пистолета. Господин в страхе вскрикнул:

Но как же... я же сдаюсь!

Это зачтется, пообещал Олейник. Там зачтется.

Он всякий раз подчеркивал это "там", словно сам верил, что где-то будет высший суд, где всем воздастся.

Сухо щелкнул выстрел.

От чернеющей ямы, куда завалился боком гроб, к ним торопилась ослепительно красивая женщина. Обеими руками прижимала по бокам мальчика и девочку. Мальчик, подросток лет десяти, смотрел на людей в зеленом ненавидящими глазами. Девочка лет семи тоже зыркала исподлобья. Оба уже знали, что все это менты поганые, портяночники, гниль, все они скоро станут им тоже ноги лизать, как лизали их отцу...

Женщина ослепительно улыбнулась, закричала:

Осторожнее! Здесь дети!

Олейник покосился на Мысько, тот обалдело опустил ствол, завороженный красотой незнакомки, уже сра-женный.

Ну? сказал Олейник угрожающе. Развесил слюни? Твой ребенок... и мой голодали, когда эти двое со своими гувернантками за море ездили! В свой дворец, на своей яхте!.. Твоей жене и моей... два года зарплату не давали, потому что... посмотри на ее шею!

Мысько посерел лицом. Ствол пулемета поднялся, в глазах омоновца вспыхнула ненависть. Он вспомнил о своих детях. О своей жене.

Олейник дважды выстрелил. Второй выстрел слился с очередью из пулемета. Красивую женщину отшвырнуло. По ее груди пробежали красные пятна. В безукоризненное лицо не решился выстрелить даже беспощадный Олейник.

Она упала на детей, подгребла в последнем усилии, пытаясь спасти, укрыть под собой. Олейник могучим пинком перевернул ее лицом вверх. Глаза застыли, безукоризненно чистое лицо вытянулось. Нос стал острым, и стало видно, что женщина не так молода, как выглядит. Явственно проступили ниточки косметиче-ских швов, что из сорокалетней сделали восемнадцатилетнюю красотку.

Мысько грубо выругался. Олейник передернул затвор, прицелился в чистый, без единой морщинки лоб. Хлопнул выстрел, гильза блеснула на солнце, теперь оно выглянуло и светит победно, во всю мощь.

Мысько снова сказал пару крепких слов. Все в их казарме слышали, что одна такая косметическая операция обходится в годовое жалованье всей их воинской части.

Глава 3

Хрюка носилась по скверу, как выпущенный на свободу лесной кабан. Кусты трещали, голуби ее не боятся, но, принимая игру, послушно и вроде бы испуганно взлетают, поднимаются на ветки повыше: низкие Хрюка достает в прыжке. По всему скверу слышится суматошное хлопанье крыльев, писк, треск, топот.

Через собачью площадку, что на самом деле не площадка, а обыкновенный скверик, по тропкам иногда проходят к троллейбусной остановке люди. Некоторые, взглянув на расписание, качают головами или же разводят в огорчении руками и возвращаются той же дорогой. Я знал, что если задержусь на прогулке дольше, то они снова пройдут к троллейбусу. С той поры, когда Империя начала пробовать то покушения, то гос-перевороты, я часто замечал поблизости неприметно одетых людей, у которых под мешковатой одеждой бугрятся тугие мускулы.

Правда, от пули снайпера такие здоровяки не спасут, а я то и дело замечал, как в доме напротив сверкает солнечный зайчик. Раньше я знал, что это просто открыли или закрыли форточку, но раньше я был просто мирным футурологом, и на меня никто не смотрел в перекрестье снайперского прицела.

От троллейбусной остановки через скверик шла, прикрыв лицо полупрозрачной чадрой, молодая красивая женщина. От жарких солнечных лучей ее спасала модная кокетливая шляпка, чадра опускается до груди, колышется, полуприкрыв эти выступающие полушария от нескромных взоров.

На женщине маечка с глубоким вырезом, полные груди кокетливо выглядывают, но сквозь чадру видны только общие очертания. Между маечкой и короткими шортиками осталось свободное пространство шириной в ладонь, я рассмотрел широкий хвастливый пупок на здоровой загорелой коже.

Поджаренные дочерна на солнце ноги уверенно несут по тротуару, туфли на высоком каблуке, постукивание задорное, праздничное. На нее должны оглядываться с удовольствием, никакого чувства опасности...

Редкие прохожие в самом деле оглядывались, не столько на чадру, сколько на хорошую крепкую фигуру с нужными выпуклостями в нужных местах. Вообще-то чадру в той или иной форме я вижу все чаще. Наши русские исламисты что-то перемудрили: в большинстве исламских государств про чадру уже забыли. В Турции, к примеру, днем с огнем не отыщешь, но Русь на то и Русь, чтобы все доводить до конца, до края, до абсурда, будь это постро-ение самого справедливого общества на свете или коллективного хозяйства в отдельно взятом селе.

Я взял немного в сторонку, такие женщины опаснее мужчин. С ними теряешь осторожность, а она может пырнуть ножом, плеснуть в лицо отравой, даже успеть выдернуть из пышной прически заколку. Я уже видел такие заколки, Сказбуш показывал. Стрельнет один-единственный раз, но разворотит грудную клетку так, что и снаряду из танкового орудия делать будет нечего...

Сзади послышался конский топот. Хрюка с сиплым храпом мчалась прямо на меня, в пасти здоровенное полено. Щас, буду тебе бросать, размечталась. Всю ночь снилась проклятая Империя. Я придумывал способы, как остановить экспансию этой раковой опухоли, объяснял кабинету министров что-то совсем уж нелепое... Вообще-то все верно, потому и чувствую себя разбитым как корабль на Курилах: сегодня предстоит непростой разговор. А они все непростые, когда с Кречетом, да еще не по накатанной дорожке...

Завидев женщину, Хрюка притормозила, остановилась возле меня, уставилась на нее в оба широко расставленных глаза. Пасть распахнулась, бревно с грохотом вывалилось на сухой тротуар. Вид у Хрюки обалделый, так мог бы смотреть скорее кобель, но Хрюка... хотя, может быть, она так среагировала на изящную чадру. Или на зовущий женский запах, который с такой неожиданной ловкостью влез в мои заросшие шерстью ноздри и скользнул в мозг, что там сразу возникла красочная картинка, от которой я едва не покраснел.

Женщина еще издали начала опасливо посматривать на Хрюку. С виду это страшный пес, только близкий круг друзей знает, чем опасно это чудище: если не залижет, то затопчет.

Хрюка, сказал я предостерегающе, играй, играй...

Ничего другого сказать не могу, все равно не выполнит ни одной команды, но женщина как будто решила, что это условный сигнал для пса-телохранителя, вытянулась, как натянутая струна, прошла по тропке ровненько, не делая резких движений.

Итак, на чем меня прервали... Ага, предстоит напомнить президенту страны и остальным в его кабинете, что Империя вырвалась вперед других стран за счет того, что все свои ресурсы... интеллектуальные и материальные, сосредоточила на достижении простейших и примитивнейших целей. Это чисто тактические преимущества. В то время как другие сражались где идеями, а где и оружием за то, чья вера или идея скорее приведет все человечество к царству Добра и Справедливости, в той стране просто и тупо копали огороды. Да, копали огороды, строили дома богаче, еще богаче, еще и еще. Если и создавали институты и университеты, то с той же целью: как больше получить зерна с полей, построить жилища круче, как ублажить желудок, гениталии, что придумать еще, чтобы получить все радости жизни... и чтоб никаких тревог и волнений!

Они никогда не строили воздушные замки религиозных или политических учений. Замки, в которых все человечество будет жить счастливо! Они твердо знали с самого начала, что человек произошел от обезьяны. И что он и есть обезьяна, только без шерсти. Это доказал Фрейд, и каждый американец твердо знает, что у него, американца, нет ничего важного, кроме желудка и его гениталий. Он, американец, живет на земле, в отличие от всяких там русских, арабов, французов, что до сих пор не поняли, где они на земле или между небом и землей. И когда возникла необходимость создавать эту гребаную цивилизацию, то конечно же она должна служить именно желудку и гениталиям. Никаких духовных и нравственных исканий!.. Никаких любовей "а-ля Ромео и Джульетта", от них одни волнения. От волнений нервы, а от нервов болезни. Человек должен быть здоров, для этого надо заниматься тренажерами, а не умными книжками, от которых глаза портятся.

И вот другие страны и народы, обессилев в гонке за призрачными идеями духовных исканий, падают с беговой дорожки, высунув языки и тяжело дыша, а благополучная Америка гогочет и тычет в их сторону пальцем. Пока они метались, искали, в Империи просто жили и ко-пили денежки. Над умными книгами головы не ломали... Теперь сильная и могучая Америка, которая не верит в силу идей, а верит в мощь своего ударного Седьмого флота в составе двух авианосцев, показывает всем этим странам-очкарикам, как надо жить и какие песни петь! Особенно любит демонстрировать железные мускулы России...

Я посмотрел на часы, Хрюка остановилась и посмотрела на меня.

Сама знаешь, сказал я сварливо. Пора домой.

Хрюка сделала вид, что не поняла, схватила полено и понеслась с ним по кругу. С ее седой мордой она похожа на поджарую профессоршу, что регулярно совершает пробежки.

Я ухожу, объявил я. Хочешь остаться бомжиком, бегай дальше...

Я дошел до края площадки, когда сзади послышался тот же топот. Умная собака предпочла подчиниться дисциплине, чем обрести абсолютную свободу.

Когда мы с Хрюкой вышли на площадку, на другой стороне которой высится наш дом, между соседними зданиями медленно проехал черный мерс, припарковался. Когда я войду в лифт, он сдвинется с места и покатит к нашему дому. В тот момент, когда выйду из лифта, мерс подкатит к подъезду.

А в тот момент, когда я покажусь из подъезда, крепкоплечий Володя, шофер и телохранитель, как раз выскочит и откроет для меня дверцу. Я никогда не задумывался, как это у них получается, некоторые вещи стоит принимать такими, какие есть.

Хрюка тоже оглядывалась на далекий мерс. Возможно, ветерок донес слабый запах. А шофера она уже знает, запомнила.

Что от нас требуется, повторил я про себя настойчиво. Вернее, от меня одного, Хрюку если и спрашивают, то обычно не о политике. Что требуется сказать? Мир настолько и стремительно усложнился, что человечек в нем потерялся. Любой, будь это слесарь или президент страны. Хотя нет. Слесарь хоть иногда признается, что ни черта не понимает, а президент признаться не посмеет...

Итак, еще раз. Нужно убедить Кречета, да и других, перестать слепо и тупенько руководствоваться как устаревшим Уголовным или административным кодексом, так и остальными... статьями, пришедшими неизвестно откуда и от каких римлян или месопотамцев. Почему я, грамотный и неглупый человек, у которого есть на плечах голова, должен руководствоваться так называемыми "общепринятыми мировыми ценностями"?

Если они общепринятые, то понятно, что это за ценности! У меня с нашим дядей Васей-дворником и американцем есть только одно общее: но это касается не искусства, юриспруденции или нравственных законов, а всего лишь анатомического отличия мужчин от женщин. Но у меня оно имеет меньше прав, чем у дяди Васи или американца.

Тупое и трусливое большинство, именуемое русской интеллигенцией, пугливо живет в этих рамках "общемировых". Для них шаг вправо или шаг влево попытка к бегству из интеллигенции, после чего сразу следует выстрел.

Пусть стреляют, сволочи! Уже и так мы живем под обстрелом, но меня не загнать в колонну, которую конвоируют "общемировые ценности". Вчера было ценно одно, сегодня другое, а завтра будет цениться третье. И все "общемировое"! Эти общемировые мне... нам навязывает не бог, а всего лишь тупенькие юсовцы, сумевшие быстренько построить свою империю желудка, пока другие возводили воздушные замки для Счастья Всего Человечества.

Внезапно меня прижало к твердому. Мысли вспорхнули, как испуганные воробьи. Ага, я уже сижу в машине, Володя вырулил на магистраль и несется, как и все, превышая скорость. Машину занесло потому, что слева пронесся лихач на потрепанном жигуленке. Как и нас, подрезал еще одного, другого обогнал, на большой скорости пошел вперед, ловко переходя из ряда в ряд, обгоняя сверкающие иномарки. Нарушает, конечно, но красиво нарушает... Даже жаль, что такого вскоре остановят, оштрафуют, а то и вовсе отберут права. Когда все становятся стадом, плохо даже для стада...

Ближе к центру движение стало еще напряженнее, скорость снизилась. Перед перекрестками возникали пробки. Володя покосился на меня сердито, выставил на крышу маячок, начал протискиваться вперед. Обычно я не разрешаю пользоваться подобными штуками, правительство должно жить той же жизнью, что и все, но с другой стороны как будто я не насмотрелся этих пробок с балкона?

Массивные сталинские дома узких центральных улиц уплывали назад нехотя, медленно. Взамен тяжело выдвигались такие же массивные, угрюмые, несмотря на кокетливые рекламы.

Затем как удар по нервам: заблистало, словно сверкающая под солнцем глыба чистейшего льда. Я ощутил прохладу исполинская мечеть, от каменных глыб площади и до самого верха изукрашенная изразцами небесного цвета, смотрится как межгалактический корабль инопланетян.

Москвичи к ней привыкли в первые же дни, свойство русского характера все принимать и все переваривать, но зеваки из провинции ходят стадами, их видно по разинутым ртам и вытаращенным глазам.

Володя перестраивался из ряда в ряд, обгонял, а я все не мог оторвать глаз от мечети. Огромная и блистающая, поднимается по-восточному гордо и возвышенно, без всякого раболепия перед Аллахом. Красочная, стены в изразцах, устремленная к небу, полная противоположность храму Василия Блаженного или Христа Спасителя, которые скорее походят на танки, вросшие гусеницами в родную землю, приземистые, массивные.

Володя косился неприязненно.

Не понимаю, пробурчал он сердито, все равно это чужое. А чужое, значит, не наше.

Со мной можно поболтать в дороге, я разглагольствую охотно, всегда "в общем", никаких тайн не выболтаю, да и не знаю. Для меня разговор с шофером, как и с Хрюкой, всего лишь огранивание мыслей, смутных идей, что в процессе повторения обретают форму, теряют лишние слова, становятся острее и действеннее. Я ленив на переписку, там все за счет основной работы, но вот так, в быстро мчащейся машине, когда все равно заняться нечем, я могу выдать в сыром виде шоферу то, что вдалбливаю правительству уже не первый год.

А что чужое? поинтересовался я. Мухаммад? Что еврей, что араб какая тебе разница?

Христос... К нему хотя бы привыкли. Да и заповеди его наши заповеди.

Я покачал головой:

Все заповеди, которые Христос повторял, взяты из иудейского Ветхого Завета. А его единственная заповедь, у него на нее копирайт, это "Если тебя ударят по правой щеке, подставь левую"... нет, есть еще одна, такая же нереальная: "Возлюби врага своего". Скажи, хоть кто-то руководствуется этой заповедью в реальной жизни?.. Не юродивый, не пациент дома сумасшедших, а нормальный человек?.. То-то. Этот Христос сам бы помер от сердца, узри все то, что делалось его именем: крестовые походы, обращение в христианство огнем и мечом, сожжение ведьм, брунов и янгусов, давление на коперников и галилеев...

А Магомет?

Мухаммад сам придумал Коран, сам и воплотил его в жизнь. Сейчас треть населения земного шара живет по законам, которые создал Мухаммад. А эти законы, если честно, совпадают с нашими человеческими устремлениями. В этом и есть сила ислама: у него слово с делом не расходятся! Это не "Возлюби врага своего"... Понимаешь, Володя, в нашей России сейчас столько навоза, что мы ходим в нем по колено. Накопилось даже не со времен Советской власти, а с куда более дальних... Вот мы сейчас и решились разгребать. Никто не решался, а мы решились. Это дерьмо ложь. Судьи выносят приговоры по статьям, в которые не верят, родители и учителя учат детей истинам, которым сами не следуют... а дети, что, слепые? Сила ислама в том, что ему в самом деле можно следовать!

Пока говорил про судей и учителей, он кивал, но едва упомянул про ислам, челюсти стиснул, под кожей вздулись кастеты желваков.

Все равно... поворот слишком крут! Как бы во что не врезаться.

А у нас когда иначе? спросил я горько. Либо спим, либо догоняем, нарушая все правила...

Глава 4

Восемь крупных мужчин в добротно скроенных костюмах сидели за огромным подковообразным столом. Глаза нацелены в экраны сверхплоских ноутбуков, в огромном кабинете напряженная тишина. Секретные службы многих стран отдали бы горы золота, только бы добраться до содержимого этих хардов. Даже консервативный Коломиец, министр культуры, преодолел страх перед техникой, с удивленно-радостным лицом тыкает в клавиши, всякий раз приятно изумляясь, что ничего не взрывается. Зато телеэкраны на стенах темные, только на одном мелькает что-то пестрое, мне отсюда не видно, да и звук приглушен до невозможности.

А, Виктор Александрович, произнес Коломиец задушевно, здравствуйте! Черт, дернуло же меня на министра согласиться! Надо бы в футурологи... Спал бы до обеда.

Я взглянул на огромные настенные часы. Не знаю, что за аппаратура там еще, помимо самого механизма часов, но часы работают исправно, все еще утро. Правда, для кого-то десять часов разгар рабочего дня. К примеру, для нашего президента Кречета.

У меня нет за столом постоянного места, я и есть министр без портфеля, а также без постоянного кресла или хотя бы стульчика. Или даже не министр, а черт-те что. То ли консультант, то ли советник, всегда называют по-разному.

А где наш железный диктатор?

Платон Тарасович, сказал подчеркнуто уважительно Коган, министр финансов, изволят быть на встрече с делегацией ООН. Точнее, они изволят принимать этот непонятный ООН.

Значит, сказал Сказбуш, скоро будет.

Пошто так?

Ну, была бы ООН не филиалом ЦРУ, задержался бы дольше... А то они сейчас приехали на похороны академика Михлакина, видите ли! Памятник ему требуют. Как академика его мало кто знал, зато смрада правозащитника было на всю Россию...

Подошел Яузов, прислушался, пробурчал с небрежной напористостью унтера Пришибеева:

Да плюньте на его труды. Ничего умного не написал. А что сам был хорошим человеком, так разве это такая уж заслуга? В России пока что хороших людей хватает. Вот на меня посмотрите!

Он захохотал, довольный, краснорожий, настоящий министр обороны, словно сошел с антимилитаристского плаката.

Коломиец поморщился, сказал укоризненно, с оскорбленным достоинством:

Павел Викторович, вы нарушаете исконную русскую традицию. О мертвых либо хорошо, либо ничего...

Яузов умолк, только беспомощно развел руками. Даже военному министру не нашлось что возразить, а я проводил взглядом, как они холодновато разошлись в стороны и сели на дальние друг от друга края стола. Хороши у нас министры, нечего сказать. Впрочем, откуда других взять? Разве что где-нибудь на Марсе... А на земле все твердят это de mortues aut bene, aut nihil, в то же время перемывают косточки хоть Сталину, хоть Гитлеру, хоть Гришке Распутину.

Но в самом деле, разве не бред если придуманное в рабовладельческом Риме, придуманное для собственных нужд, входит совсем в другие миры и начинает навязывать свои догмы? Придуманное в мире, где дрались насмерть гладиаторы, где процветала храмовая проституция, где животных и женщин использовали для половых нужд наравне, открыто, прямо на площади, где даже их верховные боги постоянно совокуплялись с животными... и вот это пришло через века в наш мир. Почему?

Да потому лишь, что это крайне выгодно власти. Любой власти выгодно. Захватит какой-нибудь энергичный мерзавец трон, режет и душит всех, грабит, насилует, плюет соседу в суп, но вот подходит старость, у мерзавца с ужасом появляется мысль, что склеп разграбят, кости выкинут из могилы, а потомство выгонят из построенных на награбленное дворцов!

И тогда вспоминается это спасительное: дэ мортуэс аут бене, аут нихиль. Мерзавец у власти вдруг понимает в озарении, что в древности это придумал не замшелый мудрец, а такой же авантюрист... если честно такой же энергичный мерзавец, который не только при жизни давил сопротивление, но и придумал, как подавить и после смерти!

Я стиснул челюсти, напрягся, стараясь не упустить кончик мысли, что повела, потащила дальше. Итак, та же умная сволочь... или другая, неважно, но тоже умная и тоже сволочь... придумала, как обезопасить не только свое имя, но даже награбленные сокровища после своей смерти! Придумала с виду такой вот гуманненький постулат: дети за отца не отвечают. Или за мать, неважно. Пусть живут в построенных на крови подданных дворцах, ходят по награбленным сокровищам, посматривают на сундуки с золотыми монетами в углах, перебирают карточки со счетами в швейцарских банках, свободно ездят на свои виллы и дворцы в Майами, откуда посмеиваются над рабами... все еще рабами крылатых фраз, навязанной рабам морали.

Мир усложнился, напомнил я себе настойчиво. Простой человек... а министры и президенты тоже простые, у них извилин не больше, чем у слесаря, не в состоянии охватить его разом. И понять все. Не в состоянии отличить истинные ценности от навязанных этими энергичными мерзавцами. Навязанные честным, но туповатым и доверчивым простолюдинам. Меня дед учил в детстве добывать огонь с помощью огнива до сих пор помню весь этот долгий и сложный процесс, в школе учили каллиграфии, дважды пересдавал экзамен по грамматике, зато сейчас Word вылавливает все ошибки, подчеркивает неверно построенные фразы, указывает, где не так просклонял, услужливо предлагает варианты исправления...

Со многих понятий надо сдирать одежку за одежкой, как с кочана капусты, чтобы понять, что же из них следует. Иначе не разобраться, что в основе. А основа должна быть ясна каждому человеку. Каждому, а не только "высококвалифицированным специалистам", для которых чем больше туману тем выше жалованье.

Почему я, нормальный человек, у которого есть голова на плечах, должен слепо руководствоваться "общемировыми ценностями"? Эти ценности не телевизор, которым я пользуюсь, не понимая, как он работает. Ценности я должен понимать. Но я не вижу не только ценности, хоть убей, но даже смысла в "Возлюби врага своего"! Мне куда ближе и понятнее более древняя формула "Око за око, зуб за зуб".

Особенно же подозрительно становится, когда от меня требуют, чтобы я возлюбил врага своего, а сами проповедники живут по формуле "Око за око"...

Министры, а также члены администрации президента шелестели страницами блокнотов, еженедельников, слышался мягкий стук клавиш. Я, как летучий голландец, прошелся вдоль огромного стола. Глаза то и дело поворачивались в сторону единственного работающего телеэкрана. Хорошенькая телеведущая красиво открывала и закрывала широко нататуашенный и еще шире накрашенный ротик, играла бровками, строила глазки. Я чуть тронул верньер, с экрана донесся восторженный голосок:

"...все мечтают быть похожими на элитных топ-моделей, но только избранным удается заглянуть в святая святых: мир фотомоделей. Мы это сделаем для вас и покажем тех, кого боготворит весь мир..."

Я ругнулся, отрубил звук вовсе. Святая святых! Раньше эти слова употребляли в другом контексте. В разном, но никогда по отношению к тряпкам, обуви, вообще вещам.

Это Великое Упрощение наступило за океаном, теперь накатывается и на Старый Свет. Что это? Усталость человеческого разума? Откат во тьму рефлексов?

В команде президента слышалось сопение, тихие переговоры, шелест бумаг. Я наконец отыскал уютное местечко, расположился в удобном кресле, целое бюро дизайнеров рассчитывало все эти изгибы. Тело тут же расслабилось, но в животе все внутренности остались завязанными в тугой ноющий узел. А в виски начали стучать острые молоточки.

Даже если это откат разума не только за океаном, но и вообще, то все равно я буду драться, чтобы остановить тьму. Я обязан, так как я, человек порождение света. Стремление и движение к усложнению вечный закон природы. Не человеческой, а вселенской. Все в мире усложняется. Начиная со Вселенной, которая из Праатома выросла в сложнейшую структуру, и кончая высшим созданием этой Вселенной человеком. Человек тоже усложнялся, усложнялся... не плотью, разумеется, пришло время усложнения самого общества, морали, запретов, что призваны вычленить человека из стазы животного.

Человек усложнялся несколько миллионов лет на той части планеты, на которой вычленился из животного. Но вот и на другой стороне земного шара, за мировым океаном, открыли свободные земли! Туда хлынули простые люди, очень простые. Размножились, создали общество... Оторванные от культуры Старого Света, они одичали как люди, но продолжали совершенствоваться однобоко, только как существа, которые всего лишь стараются доминировать над природой. Пока в Старом Свете спорили, сколько же ангелов поместится на кончике иглы, тем самым закладывая основы научного анализа, пока создавали симфонии и выстраивали сложнейшие философ-ские системы, за океаном народ не ломал голову над сложными вещами от них голова болит. Сложные этические системы были отброшены за ненадобностью, они только мешают, когда надо вскопать огород и построить забор. А раз отброшены, то отныне позволено все как в области плоти, так и морали...

Да черт с ними, через пару сотен лет процесс, возможно, пошел бы вспять. Но этот народ с упорством простого слесаря, уверенного в своей правоте, сейчас старается распространить свои взгляды и на другие народы, на другие страны. А это наступление Тьмы. Тьму надо остановить. Доводами остановить не удается, Тьма доводов не приемлет, но остановить все же надо. Однако там царствует человек с простой психикой простого слесаря. Он понимает только простые доводы. Чем проще довод, тем поймет легче.

А что проще довода, чем дубиной в лоб? Если понадобится, то даже атомной.

Коломиец искоса поглядывал в мою сторону. Ему явно не терпится со мной поговорить, пообщаться, поспорить. Все-таки область моей работы теснее всего соприкасается с его ареалом, а то и перекрывает, что не может не задевать министра культуры.

Уже выкопали могилу для Империи? поинтересовался он с ядовитой усмешечкой. Говорят, вы на сегодня приготовили нечто особенное...

Так и говорят?

Точно, подтвердил он. Здесь стены без ушей, верно, но люди... гм...

Я ответил очень серьезно:

Могилу они выкопали себе сами. И тем, что приняли мощную дозу наркотиков, благодаря чему на коротком отрезке времени обогнали другие страны... и тем, что провозгласили доктрину вседозволенности! На первых порах это привлекло к ним всех-всех... Не только придурков, но даже и наших интеллигентов. Вон вы, Степан Бандерович... гм... тоже клюнули так, что нос увяз, а задница торчит к услугам каждого...

Коломиец поморщился, трудно быть эстетом в этом кабинете грубых людей, но не послал меня, как сделал бы даже сдержанный Егоров, который никак не привыкнет к своей роли министра внутренних дел.

Но что-то я не вижу, сказал он раздраженно, где у них уязвимое место. Да еще как раз возникшее, по вашим словам, благодаря их пропаганде свобод!

Они отменили честь, верность, благородство, сказал я. Я это уже говорил, но повторю, чтобы вы запомнили. Во всех странах и во все века палач считался чем-то настолько отвратительным, позорным, гадким, что всегда совершал свою работу... да-да, необходимую обществу!.. свою работу под маской. Вспомните, палача всегда рисуют с красным колпаком на голове, с прорезями для глаз. Палач скрывался, ибо ни один сосед не подаст ему руки, не одолжит хлеба, не позволит заговорить со своим ребенком! Но вот сейчас косяком идут юсовские фильмы, где должности палачей воспеваются, это самые лучшие люди планеты: красивые и романтичные, они летают по всему свету и по заданию правительства убивают и убивают неугодных.

Так не людев же, возразил Коломиец, а террористов убивают!

Да какая разница? Палачи и раньше убивали только преступников. Во всяком случае, тех, кого в тот момент считали преступниками. Террористов в том числе. Но морды прятали потому, что... потому что я уже сказал почему! А сейчас с подачи юсовцев пришла свобода от моральных норм. Воцарился прагматизм! Но Империя побеждала лишь на том этапе, когда шла дорогой прагматизма, а все остальные, мы в том числе, дорогой идеалов. Но теперь и мы точно так же отряхнем сковывающие нас моральные нормы и...

Что "и"?

...и увидим, что ничто нас не удерживает от запуска всех ракет с ядерными зарядами в сторону Штатов. Ничто не удерживает от удара химическим оружием. От подделки долларов в государственном масштабе. Вообще от любых акций, от которых воздерживались раньше лишь потому, что так считалось "нехорошо поступать".

Коломиец отшатнулся, всмотрелся круглыми от ужаса глазами, пролепетал тихо, не уверенный, что я не шучу:

Так почему же все-таки не запускаем?

Только по инерции, объяснил я любезно. Только потому, что так "нехорошо, негуманно, бесчеловечно". Нет-нет, я не призываю тут же бабахнуть по Штатам всем ядерным потенциалом! Просто напоминаю, что не только Штаты, но и мы сейчас свободны... или должны ощущать себя свободными от моральных норм. Иначе это будет похоже на разоружение в одностороннем порядке. Я хочу сказать... и подчеркнуть, что мы вольны действовать, как нам удобнее в данный момент, а не оглядываться на общественное мнение. Вспомните, Штаты не оглядывались, когда бомбили Югославию! Или когда смели с лица земли Дрезден. И мы не будем оглядываться, когда нам надо будет провести какие-то акции, которые по старой морали показались бы чудовищными.

Коломиец смолчал, я заметил, что и другие перестали топтать клавиши, поглядывают в нашу сторону. Краснохарев наконец крякнул, глаза его повернулись к экрану, а Коган, министр финансов, пробормотал:

Начало обещающее...

Финал будет еще круче, пообещал я.

Глава 5

Над Вашингтоном уже второй месяц стояло ясное безоблачное небо. Раз в неделю проходили короткие летние дожди с грозами. Как по заказу ночью. Утром вымытая трава зеленела еще ярче, а воздух бодро трещал и сыпал искрами, переполненный бодрящим озоном.

В Белом Доме зимой и летом поддерживалась одна и та же температура и влажность, наряду с тремя десятками других обязательных параметров искусственного климата, но последние три дня в здании почти не прибегали к кондишенам.

Сегодня президент прибыл с опозданием на пару часов. Вообще, мода не изнурять себя работой пошла с Рейгана. Тот являлся поздно, покидал Овальный кабинет рано, а в рабочее время нередко шел в личный тренажерный зал, этажом ниже, и качал железо. Его критиковали, обвиняли в забвении интересов страны, но как раз такое поведение президента лучше любых речей говорило о благополучии страны, о ее верном курсе и устойчивости доллара.

Нынешний президент был жаворонком, но по рекомендации аналитиков общественного мнения всякий раз являлся по тщательно просчитанному графику опозданий. Что делать уже год, как в моде совы, черт бы побрал этого кумира тинейджеров Жерара Гейса! Этот рэп-музыкант просыпается в полдень и репетирует до полуночи. Приходится походить на него, чтобы не утратить популярность... Хорошо, хоть волосы пока еще не требуется красить в лиловый цвет!

Сотни телекамер провожали его недремлющими оками, молчаливые стражи передавали из рук в руки с этажа на этаж, пока он не оказался перед дверью своего кабинета. Но и тогда сперва вошел Дин Гудс, глава службы безопасности, все проверил и обнюхал, отступил от двери.

Мышей нет? спросил президент.

Гудс сдержанно усмехнулся. Президент великой страны не замечает, что повторяет одну и ту же шутку третью неделю.

Кабинет принял в свои объятия ласково и вместе с тем по-отечески. Сам по себе кабинет, если все еще можно т а к о е называть кабинетом, был уникален не только абсолютной защитой от всех видов прослушивания. В свое время он был создан особым институтом по интерьеру кабинета Первого Лица. Теперь каждый, вступая в это святая святых, не случайно проникался священным трепетом.

А почему нет, подумал президент. Первые лица всегда строили себе дворцы, брали лучших женщин, а неугодных казнили в подвалах. Менялся только интерьер. И сумма затраченных средств. Ни один восточный сатрап не мог ухлопать на свой дворец, сколько ухлопано на этот кабинет. Что ж, платят не только налогоплательщики его страны, но и народы тех стран, куда пришли американцы, куда принесли свой образ жизни.

А это уже две трети населения планеты, сказал он вслух. А оставшуюся треть осталось чуть-чуть дожать...

Во встроенном в стену зеркале отражалась высокая подтянутая фигура уже седеющего мужчины с красивым удлиненным лицом. К счастью, в эту декаду модно иметь интеллигентно вытянутое лицо, в то время как всего десять лет назад было бы бессмысленно баллотироваться даже в сенаторы: в моде были широкие квадратные лица с чугунной нижней челюстью.

На самом же деле он был едва ли не первым интеллектуалом в кресле президента этой страны. Конечно, как и прежние президенты, хлопал по плечам работяг на митингах, целовал их детишек, отпускал грубоватые шуточки в адрес голосовавших за него шоферов, но он в самом деле читал Китса, мог вспомнить две-три цитаты из Шекспира и даже без запинки произносил трудные для американца фамилии Шопенгауэра или Заратуштры.

Более того, он был из числа тех лидеров молодежи, которые в шестидесятые самозабвенно рушили устои, добивались свободы для негров, равных прав для женщин, снятия запрета на профессии. Его поколение вывело американский народ на невиданную ступень раскрепощения человека. Можно бы подобрать и более точные слова, но массы его понимали, шли за ним и отдавали ему свои голоса, а что для политика может быть важнее?

Он и президентом стал на волне нового витка борьбы за свободу для простого американского человека, костяка нации. За свободу от пуританской морали, за свободу половых контактов, хоть с особями одного пола, хоть с животными. Если это не мешает жить моему соседу, любил повторять он на митингах, если не вредит моей любимой стране, а моему здоровью только дает хороший толчок, то кому какое дело, имею я соседку, соседа или их собаку?

Сейчас он прохаживался взад-вперед по кабинету, двигал плечами, разгоняя застоявшуюся кровь. Упал вытянутыми руками на край массивного стола, отжался десяток раз, в плечевом поясе приятно потяжелело от притока крови.

Теперь у него огромный штат аналитиков, но все же основное направление цивилизации задает по-прежнему он, президент самой могущественной страны мира!

До прихода государственного секретаря надо успеть сформулировать необходимость взятия еще одного рубежа. Он вспомнил о нем, когда вчера вечером смотрел старый фильм о временах войны Севера и Юга. Рубеж серьезный, хотя о нем в последнее время просто перестали вспоминать. О нем могли бы просто забыть, но на его взятии можно поднять волну новой предвыборной кампании на второй срок! А раз так, то важнее задачи просто быть не может...

Принцип, сказал он себе почти вслух. Этот рубеж принцип. Любые принципы должны быть объявлены порочными! Совсем недавно такое странное... странное теперь качество, как бескомпромиссность, считалось просто необходимым для человека. Бред какой-то! Если о человеке говорили, что он бескомпромиссный, это было высшей похвалой. Как в России, так и в Германии, Франции, Америке, Японии или далекой Бирме.

Сейчас, в эпоху компромиссов, это слово уже употреблять перестали. Ругательным пока никто не решается объявить, время не пришло, его просто тихо-тихо изъяли из обихода. Пожалуй, сейчас самое удобное время так же поступить со словом "принципиальный". Удивительно хорошо подыграла в период перестройки в СССР некая партийная активистка, опубликовав статью в центральной прессе под заголовком "Не могу поступаться принципами!", где она обосновывала, почему по-прежнему верна Советской власти. В тот момент Советскую власть ненавидели все люто, как во всем мире, так и внутри страны даже рядовые члены партии, так что слово "принципиальность" у многих простых и даже очень простых людей сразу прочно связалось с устоями ненавистной Советской власти...

Так что надо сперва ударить по слову "принцип". Да-да, именно ударить, врезать, шарахнуть так, чтобы брызнули осколки этой некогда несокрушимой твердыни! Развернуть кампанию в прессе, а затем потихоньку слово "беспринципный" вытащить как синоним свободно мыслящего человека. Свободного от оков старого мира, старых замшелых понятий. Молодежь легко ловить на то, что она должна... просто обязана придерживаться других принципов, чем родители. Родители это прошлое, и потому их понятия и образ жизни тоже прошлое! Родители это обязательно ретроградство, это обязательная тупость и непонимание современных реалий жизни, несмотря на весь хваленый жизненный опыт и даже их ученые степени и заслуги. Все, что пришло от родителей, плохо, несовременно, устарело. Эти молодые придурки никогда не замечают, что ими руководят старые монстры...

Итак, повторил он, посмотрим, с какой стороны атаковать эту твердыню, этот железобетонный Принцип... Посмотрим, что на этот вызов сумеют ответить русские!

На столе мелодично звякнул звонок. Сверхплоский экран засветился, миловидное лицо его секретарши Мэри выступило из полутьмы.

Господин президент, промурлыкала она, к вам государственный секретарь...

Зови, разрешил президент.

Массивная дверь, строгая и без излишней роскоши, открылась рассчитанно медленно, в этом здании ничто не должно двигаться с недостойной поспешностью.

Государственный секретарь, низкорослый человек с огромными залысинами, вошел, ступая неслышно, подтянутый и суховатый, с выражением значительности на желтом, как старый воск, лице. Голос его был, как и жесты, сдержанным и суховатым.

Серые выпуклые глаза смотрели пристально, но, встретившись взглядом с президентом, он намеренно опустил глаза. Все в правительстве знали, что президент, подобно вожаку павианов, не выносит прямых взглядов, сразу усматривая в этом вызов.

Добрый день, господин президент, сказал секретарь ровным протокольным голосом. Надеюсь, он у вас, как и у всей страны, добрый...

Добрый, добрый, благодушно подтвердил президент. Привет, Виль. Что-то ты весь какой-то серый. В серые кардиналы метишь?

Расхохотался своей шутке, тем более что во всем Вашингтоне он один знает, что такое серый кардинал и чем он отличается от того таракана в красном, который присутствовал на инаугурации.

Государственный секретарь на всякий случай улыбнулся осторожно, положил на стол папку.

Господин президент, здесь рекомендации наших специалистов по имиджу, а также группы ведущих психоаналитиков...

Президент поморщился:

Что они хотят?

Секретарь развел руками. Он знал, как и президент знает, что оба лишь крохотные винтики в огромной государственной машине. Каждый делает то, что надо делать, но аналитики позволяют эти эскапады, когда наедине перед зеркалом или доверенным лицом можно заявить, что этого он делать не будет или не хочет...

Предлагается организовать утечку информации, сказал секретарь деловито, что вы, господин президент, являетесь гомосексуалистом.

Президент поморщился сильнее:

С какой стати?

Нам нужны голоса сексменьшинств, объяснил секретарь. По сути, они уже являются практически большинством. Не сами гомосексуалисты, а вообще... Было предложение привнести в вас... то есть в ваш образ нечто более экзотичное... ну, скотоложество или мазохизм, но после трех дней совещаний и дискуссий в Институте Имиджа Первого Лица пришли к выводу, что наименее уязвим гомосексуализм. В этом есть нечто даже мужественное, в то время как мазохизм или педофилия... гм... Словом, сегодня предполагается организовать утечку информации.

Надеюсь, спросил президент сварливо, без фото или скрытых съемок? Просто слушок?

Секретарь ответил с некоторой заминкой:

На первом этапе да.

Что, будет и второй этап?

Только, успокоил секретарь, если возникнет необходимость в подпитке. Но и тогда вовсе не обязательно будет снимать именно вас. Достаточно взять похожего на вас человека... Это послужит и страховкой, всегда можно дать задний ход, опровергнуть.

Президент побарабанил пальцами по столу. Ногти были холеные, покрытые тремя слоями лака, тщательно обработанные.

А не потеряю ли голоса, поинтересовался он задумчиво, нормальных людей?

Секретарь, обычно быстрый в подборе нужных слов, снова чуть задержался, и президент это заметил.

Нормальных людей, ответил секретарь осторожно, все еще в стране больше, чем представителей сексменьшинств... но они, как бы сказать точнее, на обочине. Сейчас преимущество отдается сексменьшинствам, из которых группа гомосексуалистов самая влиятельная. Она имеет в конгрессе и сенате около трети мест, тиражи журналов гомосексуалистов растут по экспоненте, у них уже три самых популярных телеканала, собственные банки и корпорации... Им выделяются особые пособия, так что нормальный человек чувствует себя не то что обделенным финансово, что имеет место тоже, а... как совсем недавно было дурным тоном назвать негра нег-ром обвинят в расизме! точно так же сейчас открыта дорога гомосексуалистам. Стоит студенту назваться гомосеком, у него принимают зачет, только бы не нарваться на обвинение в предвзятости. Гомосексуалистам открыты высшие должности в государстве, в обход правил и в ущерб более достойных граждан... Словом, сейчас в стране имеет место быть настолько мощное дав-ление общественного мнения... что ни один из так называемых нормальных не рискнет выразить свое не-довольство президентом-гомосексуалистом. Более того, проголосует именно за кандидата-гомосексуалиста, только бы не подумали о его предрасположенности к расизму, не заподозрили в ксенофобии...

Президент фыркнул:

Как будто голосуют не тайно!

Господин президент, вы же знаете, сказал госсекретарь с мягкой укоризной, девяносто девять процентов американских граждан уверены, что потайные камеры следят за их бюллетенями. А потом тайные службы сортируют благонадежных и неблагонадежных. Так что каждый стремится проголосовать так, "как надо".

Президент развел руками, неожиданно улыбнулся:

Но об этом же не говорят? Нет. И мы не будем опровергать. Главное, чтобы голосовали как надо. Как нам надо!.. Что у тебя там еще?

Госсекретарь положил перед ним раскрытую папку. Вопрос насчет гомосексуальности президента страны был деликатно опущен, что означало молчаливое разрешение начать кампанию. Но осторожную и деликатную. В случае провала президент с возмущением прикажет отыскать виновных, распустивших о нем такие гнусные слухи.

Это статистика роста наших войск за рубежом... Это количество кораблей в Дарданелльском проливе... Это рост активистов за права человека...

Президент снова поморщился. Он сам чувствовал, что морщится чересчур часто, а от этого закрепляются морщины, надо будет последить за своим лицом. Или дать распоряжение ребятам из Института Психологии Первого Лица.

С правами человека, сказал он значительно, пора взять некоторый тайм-аут... Или хотя бы слегка затормозить. Эта великолепная идеологическая бомба сработала даже мощнее, чем ожидалось! Был разрушен Советский Союз, вдрызг разлетелся ужасающий по мощи Варшавский блок. И вот теперь, когда для НАТО нет больше в мире равных соперников, эти дурацкие права человека могут теперь вредить и нам самим, ибо ими оперируют только слабые нации и слабые государства. Да, теперь можно признаться: мы, США, боялись мощи СССР! Дико боялись, до обморока, до визга. Теперь в мире нет другой силы, кроме войск США. Так что забудем про эту химеру, которую мы создали для потребления других... но не для себя! Убивайте этих чертовых сербов, не считаясь, кто там с погонами, а кто без. Убивайте арабов, а потом начнем так же точно убивать русских, жидов и всех прочих, кто мешает... нет, даже может помешать нашей победной поступи!

Государственный секретарь позволил себе тонко улыбнуться:

Я счастлив, что вы со мной разговариваете столь откровенно. Но сегодня в три сорок у вас выступление перед студентами университета. Туда уже съехались телеоператоры всех компаний мира. Надеюсь, там вы будете более осмотрительны в выборе слов?

Президент расхохотался:

Да, я должен выглядеть и говорить настолько величественно и важно, чтобы простой народ не усомнился в моей святости. И святости слов, которые я изрекаю. Над этими словами сейчас работают две сотни лучших специалистов в области психологии и лучшие лингвисты... Но мы-то с тобой знаем, что наша главная цель проста. Настолько проста, что вслух ее произносить нельзя. Иначе вся система создаваемых нами ценностей... ха-ха!.. создаваемых для остального мира, рухнет! Цель проста: уничтожить противника. Захватить его богатства. На примере Ирака, Югославии мы убедились, что остальной мир либо слабо протестует, чтобы "сохранить лицо", либо трусливо старается присоединиться к победителю. Так что мы можем смело расширять арену своих действий! Как там насчет движения крымских татар? Не пора ли их начинать снабжать оружием? Послать туда инструкторов? Через некоторое время можем начать бомбардировки, а Украина настолько сейчас перегавкалась со всеми, особенно с Россией, что даже Кречет не станет ее поддерживать...

Господин президент, я предусмотрел ваше желание... Да, такая у меня работа! Специалисты обещали собрать к сегодняшнему утру всю необходимую информацию. Да, хорошо бы оторвать такой лакомый кусочек, как Крым...

Глава 6

Они не зря поглядывают на меня, как мыши из норы. Даже язвительный Коган отводит взгляд, а Коломиец старается не коснуться меня рукавом, чтобы не подхватить бациллу неинтеллигентности. То, что мне сегодня предстоит, я бы не назвал легкой задачей. И трудной не назвал бы. Передо мной поднимается титановая стена, а я перед ней стою с пустыми руками. Правда, когда-то несокрушимые для таранов стены Иерихона пали от звуков простой трубы...

Да, смысл старого сообщения давно утерян. Теперь все придурки... а кроме меня, все на свете придурки, уверены, что труба была какая-то волшебная. Размечтались, емели всех национальностей! Ни фига подобного. А вот ни фига, ибо нет на свете золотых рыбок, говорящих щук и волшебных дудок. Нет!

Но была труба, через которую тогдашний футуролог Никольский выкрикивал доводы, стараясь докричаться до противника. Весомые доводы. Убийственные, сокрушающие!

Докричался. Услышали. Задумались. И рухнула стена. Могучая и несокрушимая стена, которую не могли разбить ни лихие наскоки легкой конницы, ни удары сотен таранов, ни тщательная осада. Надо и мне рушить, только надо уметь подбирать звуки в этой трубе потщательнее...

Черт, тот же... ну, который дудел... то есть выкрикивал, как жить правильно, в чем есть Истина и ради чего жить и умирать... он же сумел? Он же отыскал те единственно верные слова, от которых Стена рухнула?

Итак, пока Кречет еще разбирается с комиссией из ООН, попытаемся сформулировать то несвязное, что я должен промычать президенту и его правительству. Итак, все люди на Земле всажены в определенные тела и помещены в определенные эпохи. Рожденный в Древнем Риме, я, возможно, считал бы императорскую власть единственно правильной, ходил бы на гладиаторские бои, а после трудового дня посещал бы храмовых проституток.

Родись я в Древнем Киеве, то приносил бы в жертву священному дубу пленных хазар, имел бы несколько жен, по вечерам бил бы палкой статую бога Велеса, требуя больше приплода моим козам.

Но я родился здесь. В теле самца, человека, живу в конце двадцатого века и тоже, как древний римлянин, привычно считаю, что вот сейчас самые правильные наконец-то законы и мораль... ну чуть-чуть шерохо-ватая, дает сбои, но все же самая правильная. Менять уже ничего нельзя. Даже я, футуролог Никольский, то и дело скатываюсь к этому привычному ощущению, а что говорить о простом люде? А мы все простые-препростые...

Да что там Рим или Хазария! Сам еще помнишь время, когда женщина просила стыдливым шепотом обязательно погасить свет, мужчины стрелялись, а обесчещенные женщины бросались из окон, с крыш, с моста, травились, вешались... Тогда это считалось нормальным, а как же иначе, и вот сейчас ты тоже считаешь нормальным, что мир может быть только таков, какой сейчас, мораль именно сегодняшняя самая верная, именно таким все и должно быть, и все должны играть именно по этим правилам!

Хотя нет, ты так не считаешь... когда встряхиваешься, как выбравшийся из воды пес, и ошалело оглядываешься по сторонам. Ну да, ты ж умный, ты догадываешься иногда, что надо встряхнуться и оглядеться по сторонам, посмотреть как бы из другого измерения, и тогда видишь все нелепости, все временности. Но весь мир, можно сказать, считает, что жить и понимать надо только так и никак иначе. Люди слишком мало живут! Потому всем кажется, что живут в статичном неизменяющемся мире. А изменяется он как бы где-то помимо нас и сам по себе.

Ни хрена! Мы его и меняем.

Только... только надо отыскать слова, перед которыми рухнет Стена.

От окна слышится журчание серебристого ручейка. А в хрустально-чистую воду время от времени какая-то свинья швыряет тяжелые камни. Это гладко и красиво журчит Коломиец, на то он и министр культуры, чтобы журчать, а нахальные реплики бросает грубый Яузов, министр обороны. Потом всплески пошли чаще, журчание перешло в шум порогов, а то и водопада, а тут еще подошел Коган, все трое разгорячились, реплики пошли жестче, злее.

Я прислушался, поморщился. Перемывают кости Штатам... Нет, еще хуже американскому президенту.

Я смотрел на экран, краем уха слушал их споры. Тугой узел в желудке развязываться не желает. В кабинете Кречета хорошие люди, честные и искренние. Более того умные. Но вот нападают по мелочам, по частностям. Ах, какая благодать кости ближнего глодать... Эти глодают кости дальним, но все же грызут кости не системе, а личностям. Ну какая разница, подонок американский президент или святой подвижник? Его конгресс и сенаторы все сволочи или же сверхзамечательные люди?.. Нет на свете человеческих институтов, куда бы не пробрались мерзавцы и не заняли главенствующие позиции! Нет таких, чтоб не начали хапать, хапать, хапать, а властью пользоваться для того, чтобы ставить в нужную позу молоденьких практиканток из Израиля, или откуда там они прибыли.

Так же точно нет на свете политического учения или религиозного, где пламенных подвижников не сменили бы практичные и циничные дельцы. Так было и с коммунизмом, и с христианством, и так сейчас в любой секте или обществе по спасению пингвинов. Боюсь, так будет еще долго. Вот мы сейчас, в кабинете Кречета, подвижники. Горим и пылаем, но на смену нам придут... кто? Как ни печально, но с неизбежностью начнут приходить люди, у которых личные интересы выше интересов России...

И что же делать? Как предотвратить?.. Увы, вряд ли это удастся. Но кто предупрежден, тот вооружен. Хоть в какой-то мере... Обличать пороки американского президента, его окружения, клеймить гомосексуализм в штатовской армии и пинать прочие мерзости их образа жизни это бить мимо мишени. Да, ответит ревнитель демократии, есть у нас мерзавцы и сволочи! Да, пробираются даже во власть! Иногда вся верхушка из одних мерзавцев. Но и они, скованные нашим образом жизни, вынуждены вести страну прежним курсом. А если набили заодно и карманы, то для такой богатой страны велик ли ущерб? Да, наши люди продажны, подлы, но это не значит, что плоха сама система американского образа жизни!!!

Так что если уж Коломиец в самом деле хочет пообличать американский образ жизни, то надо обличать сам... образ. Американский образ, американскую мечту, а вовсе не людей, одни из которых искренне следуют этой мечте, другие прикрываются идеалами демократии, чтобы грести под себя и хапать, как делали они же при коммунизме, при фашизме и прочих измах.

Более того, обличать надо не пороки буржуазных, демократических, коммунистических или прочих строев! Да, не пороки. Надо присмотреться как раз к достоинствам. Не тем, против которых, к примеру, в тех же Штатах ведется борьба, хоть и вяленькая, а которые золотыми буквами на победно реющих знаменах. Под которыми они несут, как они считают, "свободу и демократию" другим странам.

Вот здесь только и есть место для настоящей критики американского образа жизни. А если бить по гомосекам, казнокрадам, развратникам, лихоимцам то они были и в высших эшелонах церкви, и в аппаратах Гитлера, Сталина, Черчилля, Мао Цзэдуна, и все прикрывались либо рясами, либо партийными билетами.

Итак, как говаривал Козьма Прутков, надо зреть в корень. А корень любого учения идеал, за которым надо идти. Точнее, предлагается идти. В христианстве это подставляющий щеки Христос, в коммунизме Павка Корчагин, в исламе ваххабит, в фашизме чистый расовый тип.

А что в идеале американского образа жизни? Конечно, всем нам хочется жить богато и безмятежно, но все-таки... тогда придется отказаться и от той культуры, которую в муках создал Старый Свет. Самый простой пример: чтобы не страдать от мук любви и ревности юсовцы саму любовь заменили простым сексом. В этом случае все мужчины и все женщины легко взаимозаменяемы. Трагедия Ромео и Джульетты уже нелепость, вывих здоровой психики. Ну подумаешь, появились сложности, родители против. Но вокруг столько свободных парней и девушек!

И так же, как и с любовью, юсовцы упростили всю духовную жизнь человека. Свели к минимуму. Сейчас это те же разумные животные, какими были римляне в своем могучем и непобедимом до поры до времени Риме, владыке обитаемого мира, не знающем соперников. Римляне считали свой образ жизни лучшим из всех существующих, потому что он наилучшим образом удовлетворял их сиюминутные потребности.

Но судьбу Рима знаем.

Только как-то не верим, что все повторяется... И что именно нам предстоит разрушить этот четвертый Рим.

Коган прислушался, сказал вдруг:

А почему так категорично? А если мирно сосуществовать?

Я смутился:

Что, бормотал вслух?.. Надо же! Готовлюсь, как перед выступлением на площади. Сосуществовать не получится, вы это знаете. Либо они нас, либо мы их. Их не остановить, они уверены в собственной правоте.

Звэрь, с чувством сказал Коган почему-то с кавказским акцентом.

От суматошных мыслей разогрелся череп. Я поднялся, пусть кровь отхлынет в ноги, тихонько встал, чтобы не мешать работающим людям.

За длинным широким столом восемь мужчин горбятся за ноутбуками. Как простые программисты горбятся, но никому не придет в голову принять их за программистов. Те не бывают такими массивными, медлительными, сдержанно величавыми. Нет, отдельные экземпляры бывают, но чтоб все восемь...

Правда, Коган худой, как червяк, вернее как финансовое положение страны, но и в нем видна эта министрость, с программистом не спутаешь. Даже с самым толстым.

Вообще-то у каждого из этой восьмерки есть свой кабинет, свое министерство с его многочисленным, как муравьи, штатом. Да и вообще, правительство и администрация президента заседают отдельно... но это в устоявшихся благополучных странах. Мы же третий год живем в состоянии постоянного аврала, пожара, кораблекрушения.

Дверь без скрипа отворилась. Марина вошла с большим подносом в руках. На эту простую обязанность подавать горячий кофе команде президента зарятся многие дочери высокопоставленных особ, но Марина много лет подавала кофе самому президенту... правда, тогда он был далеко не президент, так что и эту обязанность оставила за собой.

Виктор Александрович, сказала она с мягкой улыбкой, ваш кофе... ваш биг-мак, хотя это и не патриотично. Кстати, я вам положила сахару на ложечку меньше...

Почему? сказал я сердито. Кофе должен быть крепким, горячим и сладким!..

Наш медик полагает...

Медицина пока еще не наука, отрубил я нарочито сварливо. Мой желудок лучше знает, что он изволит. Когда мне было двадцать, я в такую чашку сыпал восемь ложечек! А когда стукнуло сорок, такой кофе вдруг начал казаться сладким. Я перешел на шесть. А теперь вот довольствуюсь всего четырьмя!!!

Марина с улыбкой покосилась на моего соседа. С гримасой сильнейшего отвращения на меня смотрел как на плебея, даже отодвинулся брезгливо, Коломиец, министр культуры. Этот аристократ пьет кофе вообще без сахара. Похоже, даже с юности, если он когда-то был юным.

Горячий кофе взбодрил, вялые мысли потекли быстрее, побежали вприпрыжку. Итак, "тайный кабинет" Кречета работает практически в том же составе. Здесь люди не только честные... или сравнительно честные, но, главное, не страшащиеся кошку называть кошкой. Ведь сейчас достаточно указать пальцем и крикнуть "фашист" или же "антисемит", а теперь к этому списку бранных слов добавилось еще и "патриот", чтобы девяносто девять из ста тут же умолкли, остановились и, растеряв все доводы, начали испуганно оправдываться, что они вовсе не фашисты, не антисемиты, "даже друг еврей имеется". После чего такой деятель вовсе покидает поле боя, забивается в норку и дрожит в ужасе: на него такое могли подумать!!! А та сторона выходит победителем только потому, что у толпы на определенные слова уже выработаны, как у животных, определенные рефлексы.

К примеру, если германские нацисты взяли для своих знамен древнейший арийский знак изображения солнца, тот самый, который существовал затем в античные времена, средневековье и до наших дней на церковных одеждах, то теперь этот знак объявлен запретным. Да не только в законах туповатых стран, но этот рефлекс вбит в мозги обывателя. Того самого, что недалеко ушел по уму от подопытной обезьяны.

Те же эксперименты проделаны с цветом. Коричневый вызывает устойчивые ассоциации с германскими штурмовиками, а модельеры старательно избегают его, красный с Советской властью, знаменами Октября, что тоже нежелательно, голубой сионисты и гомосеки... художники всячески изворачиваются, чтобы не изображать такие привычные для символики множества стран и народов предметы, как серп и молот, ибо их успели поиметь на гербе СССР...

Плевать! Я не дрессированная обезьяна. Я свою голову загаживать не даю. И не пускаю туда ничего насильно, прет ли оно как танк с экрана рекламой или же заползает доверительным голосом приятеля на кухне, который с позиций интеллигента кроет власть, политику и даже гадов на Западе.

У меня есть мозг, который сам отбирает, оценивает, взвешивает. И даже пусть сам господин К., лауреат и международное светило, скажет мне, что дважды два равняется пяти, я скажу ему: хрен в задницу, господин К.! Уже то, что вы лауреат и медалист, говорит о том, что вы на службе. И отрабатываете верной службой на задних лапках.

Коломиец с тем же ужасом на благородном лице аристократа дождался, когда я сжевал непатриотический биг-мак и выцедил остатки кофе.

Что-то у вас лицо злое, заметил он осторожно. Ничего себе не прищемили?

Я давно уже не танцую, ответил я. Да и вообще танцевать не любил.

Что-то мешало? осведомился он с утонченностью бывшего поэта.

Но глаза его оставались настороженные, цепкие. С другой стороны ко мне приблизился Яузов, а Сказбуш, глава ФСБ, стоял так, что мог при желании держать меня краем глаза, не поворачивая головы, и прислушиваться даже к интонациям моего голоса.

Коган же сказал с простодушием русского крестьянина:

Виктор Александрович, мы все знаем, что на сегодня вы должны были приготовить нечто особенное. Поделитесь, а? Когда придет президент, мы ему покажемся такими умными-умными!

Я пожал плечами:

Вы все знаете, о чем пойдет речь. Империя нас почти поставила на колени, теперь дожимает. Она ударила в самое больное, мы просто обязаны тоже... Это называется ответить адекватно. Все об этом говорят, но пока это только слова. Ответить адекватно это ударить по их твердыне! Имперцы сами попались, не замечая того, в ловушку собственной пропаганды. Они объявили высшей ценностью всего лишь жизнь, а для этого трусость возвели на то место, где раньше были отвага и доблесть.

И мужество, сказал Коломиец горячо, когда я слышу, как мужчин называют мужиками, у меня все вскипает. Даже внутри!..

А снаружи? поинтересовался Коган.

Везде вскипает, заявил Коломиец. Я далек от того, чтобы каждого, называющего мужчину мужиком, записывать в агенты Империи, все-таки дураков у нас больше, чем агентов...

Яузов поднял голову от бумаг. Глаза покрасневшие, прорычал:

Не хотите же сказать, что наш Сруль Израильевич дурак?

Нет, конечно, отшатнулся Коломиец.

И я тоже, согласился Яузов самым зловещим голосом. Он повернулся к министру финансов всем корпусом и посмотрел на него в упор. Я вот тоже человека в кресле министра финансов не рискну назвать дураком. Но если он не дурак, то он не иначе как шпиён...

Коган запротестовал:

Я как раз никогда не употребляю этого слова! Это вы тут друг друга мужикуете... Виктор Александрович, эти русиш швайн прервали вас на самом интересном месте. Вы предлагаете... тьфу, сбили! Что вы имеете нам сказать за этих бычков?

Я помолчал, давая всем умолкнуть, повернуться ко мне. Когда начали смотреть уже с нетерпеливым ожиданием, сказал мирно:

Сказать?.. Ответить адекватно это не значит обязательно раскрыть рот и поколебать воздух. Если американцы начнут терять то, чем дорожат больше всего, это и будет адекватным ответом. А сделать это легко, ибо они сейчас расползлись по всей планете в виде туристов, миссионеров, журналистов, проповедников, красного креста, полумесяца, Корпуса Мира и черт-те чего еще. Но все мы знаем, что главная их миссия рушить устои тех стран, где они ползают, и навязывать американский образ жизни!

Все молчали. Коган помотал головой, несколько озадаченный:

Что-то вы уж очень медленно подкрадываетесь к цели. На вас это не похоже. Вам всегда плевать на мнение общественности, а сейчас как будто начинаете к ней прислушиваться...

К общественности? спросил Яузов.

Он остро взглянул сперва на Когана, потом себе под ноги. Даже приподнял ногу и, двигая мохнатыми бровями, посмотрел на рифленую подошву.

В нашем лице, пояснил Коган. Итак, что вы хотите сказать?

Я огрызнулся:

Вам надо сказать прямо? В лоб? Сами постоянно напускаете тумана вокруг любого пустячка, а я вам вслух и прямо? Ладно, вот вам прямо. Я считаю, что пропагандистов надо уничтожать точно так же, как солдат в окопах. Может быть, даже в первую очередь. А они там все пропагандисты. Правда, в самой Империи это сделать проблематично, зато по всей планете, где расползлись эти заразные тараканы, они уязвимы!

Коган раскрыл рот, но ответить не успел, по кабинету прошло незаметное изменение. Все разом подтянули животики, перестали сопеть и чесаться.

Глава 7

На столе Первого Лица музыкально звякнуло. С экрана Мэри улыбнулась именно президенту, игнорируя госсекретаря:

Господин президент, в приемной военный министр. Он говорит, у него назначено...

Пропусти, разрешил президент. Мы с ним сейчас отправимся к студентам.

Госсекретарь вскинул одну бровь, изогнув ее красиво, как научили тренеры из Института Имиджа государственных деятелей.

А что военному министру делать у студентов?

Студенты это будущие солдаты, усмехнулся президент. Хотя об этом еще не знают. Пока мы будем поддерживать веру в непобедимость и несокрушимость нашей армии в нее будут идти добровольно и тупые негры из Гарлема, и высоколобые из Санта-Рок. Армии нужны те и другие...

Да и вообще, согласился госсекретарь с двусмысленной улыбкой, наш военный министр специалист... по студентам. И студенткам тоже.

Президент сдержанно улыбнулся. Госсекретарь пустил тройной намек: на гомосексуальные наклонности военного министра, на ту практикантку из Израиля, которую он подставил предыдущему президенту, и даже на то, что предыдущему президенту пришлось еще хуже, чем ему, нынешнему: всего-то потерпеть намеки в его склонности к однополому факанью.

Тогда лишь узкий круг знал, что Моника Левински всего лишь выполнила рекомендованный специалистами по имиджу президента план. Грандиозный скандал отвлек общественное внимание от ударов крылатыми ракетами по Ираку, от глупостей в Югославии, все население страны со слюнями до пола обсасывало интимнейшие подробности, сравнивало фотороботы, которые нарисовала Моника, с тем самым, что президенту пришлось выкладывать на стол перед многочисленной комиссией из сената, конгресса, влиятельными журналистами, телеоператорами, обществом защиты работающих женщин...

Зато в процессе долгого затяжного скандала подсознательно каждый налогоплательщик убеждался, что в стране все хорошо, все замечательно, вон даже президент, как школьник, стоит навытяжку перед всесильным законом, других проблем нет, бюджет окей, будущее окей.

И в самом деле, благодаря умело созданному и срежиссированному скандалу, доллар на всех международных биржах принес стране свыше восьми миллиардов только на скачке курса!

Что ж, если его гомосекство принесет стране хоть пенни, то он хоть сейчас готов спустить брюки и встать в нужную позу. Избирателям это понравится.

Дверь открылась, на пороге возникла массивная фигура. Плечи военного министра перегородили проем, задница плечам под стать, а глаза цепко сфотографировали всех и все в кабинете. Президент и государственный секретарь чувствовали, с какой скоростью военный министр мгновенно оценил обстановку, уловил настроение президента и государственного секретаря. Умелый политик, он все еще не в состоянии отличить танк от самолета, но как никто умеет лавировать в коридорах власти, избегая малейших рифов.

И те и другие, подхватил он бодро. Наш президент видит будущее как никто четко.

Лесть была настолько грубая и неприкрытая, что польщенный президент все же невольно заподозрил, нет ли издевки, но военный министр смотрит преданно, как верный служебный пес.

Да все мы видим, ответил он, лояльный к сотрудникам. Это в России свои же обгаживают армию так, как не смогли бы навредить даже мы! А мы свою лелеем...

Военный министр приблизился с широкой доброжелательной улыбкой. Государственный секретарь повернулся к нему с кислой физиономией. Президент с самым доброжелательным лицом протянул руку, военный министр с обоими обменялся рассчитанно крепкими, но дружескими рукопожатиями. Он еще перед дверью в кабинет старательно напрягал пальцы, стараясь послать в ладонь добавочную порцию крови, чтобы сделать свою холодную ладонь теплее, а рукопожатие горячим.

Президент взглянул на часы:

Присядьте, Келвин. У нас есть еще десять минут до выхода. Да и пусть агенты хорошо перешерстят толпу этой длинноволосой сволочи. Мне вовсе не хочется, чтобы кто-то запустил в меня огрызком яблока!.. Как у вас дела? Мы вот только что говорили с госсекретарем, что сейчас у нас, как никогда, уникальное положение. Мы сумели всему миру навязать те правила, по которым с нами могут воевать. Мы практически неуязвимы! Но, как я учил в университете, Господь Бог всегда у самого неуязвимого оставлял хоть одно-единственное уязвимое место... до которого трудно добраться, но одно все-таки существовало! У доблестного Ахилла это пята, у Зигфрида пятно на спине, куда прилип кленовый листок, у Сослана колени... и так далее. Вы уверены, что мы защищены стопроцентно?

Военный министр громыхнул:

Армия защищена идеально!

Госсекретарь сказал саркастически:

Насколько я понимаю, назначение армии не себя защищать, а свою страну. Население, так сказать. И территорию.

Келвин, военный министр, сказал холодновато:

Как вы знаете, мы давно уже защищаем свою территорию... очень далеко от границ США. И даже от границ американского континента. И вообще на другой половине планеты, если вы видели когда-нибудь глобус.

Глобус? спросил госсекретарь саркастически. В наше время объемные объекты лучше рассматривать на экране компьютера... Вы слыхали о компьютерах?

Слышал, буркнул военный министр. Но вам лучше бы даже не намекать на причастность к некой разрабатываемой операции.

Какой? спросил госсекретарь невинно. Мы все время разрабатываем разные операции. Стратегическая инициатива в наших руках. А что имеете в виду вы?

Военный министр бросил взгляд на президента, хмыкнул презрительно.

Ладно, буркнул он, если вам в самом деле хочется услышать про наши уязвимые места... что за мазохисты не понимаю... то могу напомнить, что сейчас белые составляют абсолютное большинство населения США... с перевесом в полтора процента. Соотношение изменится уже через три месяца. Но белые будут составлять большинство еще два года, хотя уже не абсолютное. На втором месте негры... простите, американские граждане афро-азиатского происхождения...

Президент раздраженно прервал:

Этот кабинет защищен от прослушивания! И записи здесь не ведутся!

И хотя военный министр знал, что записи ведутся, уже самим аппаратом президента, но повторил послушно:

Да-да, негры. На третьем латиносы, на четвертом азиаты. Через пять лет белые будут оттеснены на четвертое место. Вперед вырвутся азиаты. В основном выходцы из Гонконга, островов, материкового Китая. Даже негры и латиносы пропустят их вперед. А через десять лет... это так мало!.. наша страна превратится в территорию, населенную азиатами, с небольшими вкраплениями негритянского населения и совсем уж крохотными пятнышками белого меньшинства... Интересно, что половина страны все еще будет говорить на английском... хоть и очень скверном. Другие регионы, понятно, перейдут на более привычные им языки. С точки зрения военного... это крах нашей армии! Сейчас она держится на тупых неграх-сержантах, которыми управляют белые генералы. На сверхсовременных самолетах, которыми управляют только белые! Негров мы с трудом научили стрелять из винтовок, но ни одна из этих черных обезьян не в состоянии поднять самолет в воздух! Но черные военные гении в сравнении с этими азиатами, папуасами, готентотами и прочими желтомордыми, латиносы те или китаезы. Исходя из этого, нам крайне важно суметь разрушить Россию... а она все еще могучая держава!.. до того времени, когда... Америка уже не будет... гм... той Америкой, которую мы знаем.

Президент отмахнулся:

Когда это случится, говорите?.. Мой срок президентства к тому времени уже кончится. Да и вы успеете выйти на пенсии. Так что вернемся к сегодняшним проблемам. К счастью, сейчас за штурвалами новейших самолетов, в рубках управления авианосцев, подлодок, ракетных станций только белые. Наши интересы мы защищаем крылатыми ракетами и бомбардировщиками... ха-ха!.. с большой высоты. Так что благодаря белым высококлассным специалистам у нас без потерь, а у противника... то есть в умиротворяемых районах земля горит под ногами!

Военный министр сказал примирительно:

Вообще-то я привел самые жесткие цифры. Но часть аналитиков считает, что белое меньшинство на высших должностях... как в армии, так и в правительстве, сумеет продержаться на трипять лет дольше тех сроков, о которых я говорил.

Госсекретарь смолчал, а президент сказал благодушно:

Ну тогда вообще все прекрасно. Особенно сейчас, когда страна на вершине могущества. Ливан, Босния, Косово... Пожалуй, наше единственное уязвимое звено это те, кто все эти крылатые ракеты строит, делает бомбы, оплачивает... Они имеют дурную привычку ездить за рубеж, на курорты. Впрочем, это тоже часть нашей программы распространять наше влияние. Дескать, смотрите, как весело и беспечно живут американцы! Слушайтесь, и вы будете жить так же... А насчет их безопасности...

Он взглянул на госсекретаря, тот понял, сказал с подъемом:

Должен уточнить, господин президент, что их безопасность не была бы столь... абсолютной, если бы не ваша деятельность еще студенческим лидером, а потом сенатором и конгрессменом! Это вам удалось добиться выделения трех миллиардов долларов на систему внедрения противнику новых взглядов на ведение военных действий... Нет, эти правила ведения войны объявлялись обязательными для всех, но, как мы знаем, что для одних благо, для других гибель. Как только удалось внушить миру, что воевать можно только против тех, кто носит погоны, мы обеспечили себе победу в любой будущей войне! К тому же так воевать можно не против всех в погонах, а только против тех, кто непосредственно воюет против вас. То есть против того, кто стреляет именно в вас! Не знаю, надо ли говорить, насколько это большая победа нашей идеологии, если учесть, что в современной стремительной войне побеждает именно тот, кто выстрелит первым!

Военный министр поморщился:

Вы говорите слишком длинно. Я скажу проще: у араба или югослава, у которого в руках только автомат, нет шансов против наших крылатых ракет и умных бомб с лазерным прицелом. Вернее, против тех, кто эти ракеты запускает!

В кабинет заглянула Мэри, ее лучистые глаза, хирургически удлиненные по последней моде, лучились любовью и преданностью президенту.

Господин президент, машина подана к главному подъезду.

Она неслышно исчезла, госсекретарь взглянул на часы:

Ну а я прервусь на ленч. Кстати, вы видели вчерашнее побоище на стадионе в Эль-Риаде?.. На Панарабских играх? Впервые нашим агентам влияния удалось спровоцировать крупную потасовку болельщиков.

Все трое поднялись, направлялись к дверям. Президент даже остановился, с чувством обнял госсекретаря:

Виль, вы такой подарок мне поднесли к концу разговора! Спасибо. Это же одна из наших побед... крупнейших побед! Нужно все сделать, чтобы они и дальше били друг друга за любимые команды, за поп-звезд, за рок-группы! Чтоб разбились на команды "коки" и "пепси", длинноволосых и бритых, но только бы забыли про их гребаные честь, достоинство, веру, обычаи!

Госсекретарь сдержанно и с достоинством улыбнулся:

Господин президент, это уже делается по всему миру. Мы как раз и докладываем о самых крупных победах.

Усилить!.. Бросить туда лучших специалистов!.. Любые финансовые вливания!

Уже сделано, господин президент. На эту невидимую обывателю войну идет ассигнований больше, чем на всю традиционную армию, военно-морской флот и военно-воздушные силы.

Президент опомнился, с силой потер лоб. Секретарь поклонился, пряча понимающую усмешку. Даже посвященный в эту сверхважную тайну президент забывает, а мир вообще еще не понял, что вступил в стадию новых войн информационных! А их страна единственная, которая оценила обстановку правильно и первой начала широкомасштабное наступление, с каждым днем получает беспрецедентные победы! Президент страшится, что в других странах опомнятся, поймут, и тогда это счастье бы-стро кончится. Не страшитесь, господин президент! Отвоевывать гораздо труднее... А в такой войне особенно.

Отвоевывать труднее, повторил он вслух. Потому что там уже наши люди. Даже если они сами об этом и не подозревают.

Втроем покинули кабинет, Мэри почтительно вскочила за своим столом, роняя из рук бумаги, умело зарделась. Ее никто не принуждал к вставанию в присутствии Первых Лиц, но ее личный психолог подсказал, что это будет лестно как президенту, так и его высокопоставленным гостям. И даже если они будут протестовать, то все равно им приятно, она-де не в силах совладать со своим инстинктом почтительности, вскакивает всякий раз, трепеща от счастья, что видит их, Властелинов Мира...

Военный министр сказал президенту напоминающе:

Потасовка болельщиков... гм... хорошо, но нам пора бы поддержать крымских татар! Пришло время начинать расчленение Украины. Россия нас либо поддержит... либо останется в стороне. Украина слишком много плевала в ее сторону с нашей подачи... ха-ха!.. так что теперь русские предоставят нам свободу действий.

Агенты безопасности неслышно отступали в тень, незаметно шевелили губами, предупреждая по цепочке остальных, передавали их из рук в руки. Весь огромный комплекс послушно и предупредительно раскрывался перед сильнейшими людьми планеты, вел их к выходу, бдил и охранял, все агенты в нем следили друг за другом, а за ними следили еще другие, незримые, и все об этом знали и помнили.

Президент согласился:

Я добьюсь выделения добавочных сумм на рост национального сознания различных этнических групп в России. Уже заметны антирусские настроения в Татарстане. Хорошо бы их поддержать. Ну, способов у нас... ха-ха!.. много.

Секретарь сказал осторожно:

Если Кречет не пошлет туда войска раньше. Или выбросит десант, что тут же явится в местный парламент и скажет что-то вроде "Караул устал!".

Президент вскинул брови:

Что за фраза? Что-то вроде "Над всей Испанией безоблачное небо"?

Да, если не смысл, то последствия те же. Власть этого сильного человека распространится и на Татарстан, что нам ни к чему. Я имею в виду его абсолютную власть...

Да, надо действовать осторожнее. Надо добиться права вмешиваться... ха-ха!.. под лозунгом защиты прав человека, распространять на территории России бомбардировки с воздуха, удары крылатыми ракетами, а потом и высадку сухопутных войск... Уже по-настоящему!

Он стиснул кулаки. Глаза впервые загорелись яростью. Россия единственный камень преткновения на пути к мировому господству!

Госсекретарь напомнил предостерегающе:

Давайте сперва закончим с операцией "Двести шесть".

Военный министр смолчал. Операция была засекречена до такой степени, что шла под номером. О ней знал лишь ограниченный круг из первого эшелона власти, и даже президент "не знал" и не должен узнать...

...ибо президент это улыбающееся лицо страны!

Я ничего не знаю, напомнил себе президент. Я озабочен только своими сексуальными проблемами. Помимо голосов сексменьшинств, огласка его сексуальных пристрастий еще и успокоит страну, отвлечет от серьезных проблем, что уже грозно вырисовываются на горизонте.

Он покосился на военного министра, взгляд невольно скользнул на его широкую массивную задницу. Как-то прожил большую часть жизни, а с этой частью сексуального мира не ознакомился... Вообще-то в гомосексуализме есть нечто оч-ч-чень эротичное...

Глава 8

Дверь распахнулась. Кречет вошел все такой же стремительный, словно генерал-десантник перед женщинами, широкомордый, почти не погрузневший за время трехлетнего президентства. Не вошел, а словно ворвался, ногой выбив дверь, в квартиру террориста.

Прошу извинить, сказал он с порога сильным неприятным голосом, задержался с ооновцами... Скоро восхотят приставить наблюдателей даже к нашим постелям! Но надеюсь, вы в мое отсутствие не в покер играли...

Он оглядел нас, как тот же десантник, который еще не решил, кто из нас заложники, кто террористы. Сказбуш и Яузов, наши бессменные силовики, сделали попытку вскочить, рефлекс военных, но, не дожидаясь нетерпеливого знака президента, сели. Кречету плевать на церемонии, он и так всех держит в железном кулаке.

Что у нас на сегодня?

Мирошниченко, глава его администрации, подскочил, заходил то справа, то слева, словно забыл, на какое ухо президент хуже слышит, сказал торопливым голосом:

Вы хотели начать с военной доктрины...

Мы почтительно следили, как отец народа сел, откинувшись на спинку кресла, по-державному положил руки на подлокотники. Маленькие глаза подозрительно оглядели всех нас из-под массивной брони надбровных дуг. Квадратный подбородок, похожий на передок десантного ботинка, воинственно выдвинулся вперед.

Верно, прорычал он, давно пора.

Яузов грузно повернулся, кресло беззвучно застонало. Мохнатые брови поползли вверх.

Я что-то не слышал, чтобы мое министерство что-то делало в этом направлении...

Кречет небрежно отмел широкой ладонью:

Военному министерству еще рано. Все это время мы, по большей части, метались по тонущему кораблю. Где-то откачивали воду, где-то выбрасывали за борт балласт... От исламского танкера приняли пожарный шланг!.. Теперь, когда наш корабль на плаву, ремонт идет, теперь можно наконец начать формулировать эту чертову военную доктрину. Та, старая, ни к черту!.. То есть пока что сформулируем для себя и других, куда же собираемся плыть по завершении ремонта.

А мы уже плывем, подсказал Коган услужливо. Под вашим мудрым руководством! Мы ведь такие... с дырами в корпусе и днище, но прем в прекрасное завтра!

Дыры заделываем, прошипел Яузов. Эх, когда же кончится это ваше засилье...

Экраны ноутбуков один за другим гасли. Взамен вспыхивали либо звездочки, либо фейерверки скринсэйверов, а мы все внимательно и почтительно слушали президента.

Кречет приподнял руки и звучно хлопнул ладонями по подлокотникам, словно вбил гвозди с широкими шляпками.

Наша задача, прорычал он, покончить с ложью!.. С той самой, чисто русской. Все лгут себе на пользу, только в России лгут себе во вред. Почти каждый с трибуны распинается о гуманности, доказывает, что преступников надо перевоспитывать, а чикатил лечить, но когда возвращается к себе домой, то на кухне орет, что всех гадов надо расстреливать, пусть даже за кражу кошелька. А чикатилам так и вовсе рубить головы на площади! Вон наш Виктор Александрович доказывает, что дух ваххабитов и талибов потому так и силен, что у них ни слово с делом не расходится, ни слово со словом. То есть днем говорят то же самое, что говорили утром, а вечером в другой компании повторяют то же самое...

Я такое не говорил, по крайней мере такими словами, но в целом это было в нужном русле, не стал возражать, наклонил голову. Президент всегда должен ссылаться на свой штаб советников, даже если брякнул нечто только что пришедшее в солдатскую голову.

Коган сказал ехидно:

Ну, если уж сам Виктор Александрович говорил, то держись Империя! Карфаген должен быть разрушен.

Совершенно верно, подтвердил Кречет. Карфаген надо вдрызг! Правда, каждый под Карфагеном имеет свое... ага... Со всеми этими бандитами, мафией в правительстве, коррупцией и прочей дрянью, в самом деле, никак не доберемся до нашей военной доктрины. Ее поручено было сформулировать, понятно, не военному министру... Павлу Викторовичу только дай двинуть вперед танковую армию!.. а самому мирному человеку на земле... нашему футурологу, Никольскому Виктору Александровичу. Все верно?

Я поднялся, на меня устремились все взгляды. Я уже далеко не мальчик, в шестьдесят лет забыл, как краснеют, но все же эти глаза со всех сторон мешают плавной речи. Да и сразу забываешь придуманное ранее.

Не саму доктрину, напомнил я сварливо, а только обозначить скелетик. Да и то разборный, чтобы косточки можно было туды-сюды. И не столько военную доктрину, это вовсе не по мне, а просто внешнюю доктрину. Словом, вы все правильно сказали, господин президент, но только рак не рыба, он не красный и не ходит задом наперед... Я в самом деле хочу предложить вариант доктрины, которую, в принципе, могут принять все страны, что для нас очень хорошо и... не вызывающе.

Коломиец прошептал, но тишина стояла такая, что услышали все:

Вот-вот. Хоть что-то такое, что не вызывающее! Впервые. Наконец-то.

Кречет смотрел неотрывно. Серое некрасивое лицо было неподвижно, крылья расплющенного и трижды сломанного носа не шелохнулись.

Доктрина, сказал я, надо признаться, вынужденная. Империя наступает мощно, нагло, по всем фронтам. По всем средствам информации, во всех фильмах и книгах бравые штатовские герои изничтожают низколобых русских ублюдков. А время от времени они пробуют такие акции уже и "вживую". Мы помним их помощь "хорошим парням", я имею в виду попытку переворота, против "плохих парней" Кречета... их высадку на Байкале... их будущую высадку... не знаю, где она случится, но я уверен, что она будет еще масштабнее!

Коган буркнул сварливо:

Для такого предвидения не обязательно быть футурологом.

Согласен, откликнулся я. Счастлив, что это понимает даже наш Сруль Израилевич. Потому надо хоть в чем-то сделать... или попытаться сделать некоторое упреждение. Или встречный удар.

Коломиец спросил неверяще:

Как это "упреждение", "встречный удар" и не вызывающее?

Встречным ударом не обязательно убивать, любезно объяснил тяжеловес Краснохарев. Можно остановить, притормозить... Простите, Виктор Александрович, продолжайте. Мы все очень внимательно слушаем. А если культура или финансы вмешаются, я сам им сверну хилые шеи.

Доктрина, повторил я, пригодна... приемлема для любой страны. Как для цивилизованной, так и нецивилизованной. Ну, всяк свою страну относит к цивилизованным... за исключением русской интеллигенции, правда. Для нее цивилизованны все, кроме России. Однако доктрина не понравится, ессно, одной державе... Правда, ей в этом признаться будет трудновато. Даже на словах она вынуждена будет поддержать эту... доктрину.

Краем глаза я видел, как Мирошниченко, глава администрации и пресс-секретарь одновременно, исчезал и появлялся как бесплотный дух, даже проходил как будто сквозь стены, и сейчас вот поднялся по правую руку Кречета, словно прямо из пола вырос. Из папки выхватил и положил листок бумаги перед Кречетом. Но не прямо перед всемогущим президентом, а чуть сбоку. Захочет президент взглянет, не захочет не взглянет. Дело, так сказать, государственной полуважности.

Кречет невольно быстро пробежал глазами, нахмурился:

Простите, Виктор Александрович... Уже третий раз на этой неделе... Насколько это серьезно?

Я умолк, ждал. Кречет щелчком отправил листок через стол к Сказбушу. Тот взглянул, сказал осторожно:

Мне тоже поступают сообщения о скоплении массы китайцев на той стороне границы. Но про войска пока ни слова.

Кречет сказал раздраженно:

Но какова ситуация в реальности? Могут ли они перейти границу?

Все молчали. Сказбуш, по обыкновению, тщательно подбирает слова, Яузов набычился: армия в развале, но пока есть атомные бомбы враг не страшен. Министры уткнулись в бумажки и экраны ноутбуков.

Что скажете, Виктор Александрович? поинтересовался Кречет. Простите, что оборвал на самом интересном месте.

На самом важном, поправил я. Насчет китайской угрозы полнейший бред. Даже обращать внимание не стоит. Нас слишком долго пугали китайской угрозой. Но эта угроза на песке. Во-первых, китай-ская армия всегда в десятки раз меньше нашей по численности. У них никогда не было всеобщей воинской, там одного солдата берут с десяти деревень. Это для крестьян праздник...

Кречет прервал:

Дело не в армии. США нас предупреждают настойчиво, что китайская армия собирается перейти границу и отхватить Дальний Восток, но меня страшит другое... А что, если перейдет не армия, а хлынут массы китайцев? Просто-напросто перейдут границу так это миллионов сорокпятьдесят мирного гражданского населения! Женщины, дети... Стрелять в них не станешь, а выдворить никаких сил не хватит.

В кабинете наступила нехорошая тишина. Я сказал как можно беспечнее:

Пять тысяч лет Китай придерживался единой воинской доктрины: ни одного китайского солдата за Китай-ской Стеной! Сменялись веры, режимы, к власти прихо-дили императоры, коммунисты, чингизиды, но Китай оставался в своих границах. Я не думаю, что без всякой видимой причины все так поменяется...

Краснохарев грузно повернулся в кресле, оно жалобно заскрипело, даже взвыло под непомерным весом.

Причина есть, сказал он размеренно. Когда я учил в школе географию... или не географию... но что-то, помню, учил, было такое... то там было двести миллионов китайцев. В Китае, я имею в виду. Нас сто, индийцев сто пятьдесят, у них была еще не Индия, а доминион... если кто знает, что это такое... а китайцев двести... Сейчас их уже миллиард двести!

Нехорошая тишина сгустилась. Озноб пробрался и под мою толстую кожу. Я невольно повел плечами, похолодало, масса народа на границе всегда пугает, ответил как можно убедительнее:

У них другой менталитет. Это мы, имея огромные незаселенные земли в Поволжье, опустевшую после войн Украину, шли Ермаком на завоевание Сибири. А потом, даже не посмотрев, что же за исполинский кус отхватили, двигались на завоевание... пусть открытие, если кому так больше нравится, Дальнего Востока!.. Китайцы, ни для кого не секрет, издавна бывали на Дальнем Востоке, это же всего лишь на том берегу реки! Но они так и не назвали его своим. Мое мнение, что китайцы никуда не двинутся. Ни армия, ни народные массы. А что голодные... Так они всегда жили умеренно.

А прокормиться? сказал Краснохарев сварливо. Им же там тесно?

Не настолько, возразил я, чтобы менять доктрину, которой пять тысяч лет. Для этого надо быть серьезно прижатыми к стенке! А у них пока что нормально. Прирост населения у них уже под контролем. Так что скопление народа на том берегу может быть вызвано каким-то праздником, религиозным событием... Проверьте на этот счет.

Кречет, нахмурившись, жестом велел вернуть ему распечатку. Долго всматривался, рот сжался в узкую неприятную линию.

Все равно это не нравится, заявил он. Эти сведения очень настойчиво идут из госдепартамента США, из ЦРУ, из их министерства иностранных дел... Либо они знают что-то такое, что не знаем мы, либо затевается какая-то грандиозная операция...

Коломиец сказал несчастным голосом:

Мне не нравится, что эти сведения тут же становятся достоянием прессы. Народ уже волнуется! Китайской угрозы начали бояться еще при царе...

Яузов рыкнул:

Помню-помню! Это же вы как-то ни к селу ни к городу рассказывали про золотую рыбку! Не помните? Поймал хохол золотую рыбку, та ему насчет трех желаний, а он ей первое: хочу, чтобы Китай напал на Финляндию! Будет сделано, говорит золотая рыбка. Второе? Хочу, говорит хохол, чтобы Китай напал на Финляндию. Будет сделано, отвечает золотая рыбка. Ну а третье, последнее? Хохол подумал, почесал лоб и отвечает: хочу, чтобы Китай напал на Финляндию! Рыбка удивилась: да что тебе сделала эта маленькая Финляндия? Да Финляндия мне на фиг, отвечает хохол мечтательно, но как здорово, когда китайцы трижды по москалям туды-сюды, туды-сюды...

Мы поржали малость, хоть и как-то грустно, но Сказбуш сказал очень серьезно:

Насчет китайской угрозы вы зря так легкомысленно. Конечно, китайцы не попрут, но я о другом... О чем это я? Ах да, пятая колонна США давно пытается перевести стрелку...

Коломиец аристократично поморщился:

Что у вас за воровской жаргон...

Жаргон? удивился Сказбуш. Так говорят? А я думал, это я такой умный. Так вот, как вор бежит с украденным и кричит: "Держи вора!" так и США давно стараются перевести стрелку на Китай. Мол, это не мы собираемся захватить Россию, а Китай. В ход идут все эти приемчики насчет роста населения, голода и всего прочего, что должно подействовать на придурков. А они в самом деле срабатывают! Придурков у нас никто вроде бы и не сеет, но каждый год такой урожай... Если бы продавать на экспорт, стали бы самой богатой страной в мире. Сколько статей в нашей прессе о китайской угрозе, уже детективы выходят, скоро фильмы пойдут косяком... Что самое гадкое: не все из этих ребят шпионы! Больше половины свои доморощенные придурки.

Марина принесла кофе, застала правительство с неуверенными усмешками на лицах, но атмосфера была подпорчена.

Я все собирался начать о военной доктрине, но все не мог расцепить смерзшихся зубов. Все-таки страшноватая она, мы же все дети этого века и тоже любим побаловаться в сауне чужими бабами. Потому, призывая убивать американцев, как бы убиваем и частицу себя. И хоть та частица гаденькая, подленькая, животненькая, но с ней так приятно! А жить по чести и совести это как голым на холодном ветру...

Кречет напомнил:

Виктор Александрович, мы вас оборвали на военной доктрине...

Я вздохнул, сказал обреченно:

На доктрине внешней политики. Вкратце это может звучать так: "Любая страна, претендующая на мировое господство, должна быть уничтожена".

Ого, вырвалось у Коломийца.

Я бросил на него косой взгляд, сразу начал заво-диться:

Понятно, что многие брюхоногие предложат смягчить формулировку. К примеру, заменить слово "уничтожена" на "остановлена" или аналогичные, расплывчатые. Чтобы можно было понять и как "уничтожить", и как "направить письмо с протестом". А слово "страна" предложат заменить на "режим". Но даже та страна, которая не примет эту точку зрения, все же будет сочувствовать... может быть, даже помогать. При случае. Разве кто хочет, чтобы над ними господствовали?

Все молчали, переваривали услышанное. Коломиец вздохнул, бросил на меня укоризненный взгляд. Даже отодвинулся.

Забайкалов, министр иностранных дел, сидел неподвижный, грузный, похожий на большого филина. Совиные глазки, совсем заплывшие, почти не открывались, но сейчас он посмотрел на меня сквозь узкие щелочки. Голос пророкотал низкий, замедленный, привыкший каждое слово прогонять сквозь сотни фильтров, а затем уж выпускать из пасти: дипломаты лучше других знают, что слово не воробей: вылетит таких поймаешь!

Виктор Александрович... Зная вас, я рискну предположить, что вы... уж простите, предложите принять самый ястребячий вариант вашей доктрины.

Мирошниченко выдвинулся из-за спины Кречета, вытащил из папки и положил перед президентом листок. Кречет отодвинулся, дает знать растущая дальнозоркость, прочел вслух:

Распечатка последних новостей. Только что президент Империи заявил, что войска его страны готовы к активным действиям в любом месте земного шара. И что если в России будут ущемляться права или свободы граждан... видимо, он берет под защиту и наших граждан, то войска НАТО проведут в России операцию, подобную косовской.

Яузов буркнул:

А НАТО это уже штатовские войска?

Они даже не подбирают обтекаемых формулировок, сказал я с горечью. То есть не лгут. Да, войска НАТО это их войска. Они этого не скрывают.

Яузов сказал кровожадно:

Единственное, что их останавливает, ядерное оружие. А также химическое и бактериологическое... его у нас практически нет, но не мешало бы заняться. А еще я считаю, что нужно поставить ядерные технологии странам Востока.

За столом нарастал потихоньку шум. Поставить ядерные технологии Востоку это "Карфаген должен быть разрушен" нашего военного министра. У каждого из членов правительства есть свой Карфаген, который надо разрушить, разнести вдрызг, но не каждый говорит об этом при каждом удобном и неудобном случае.

Легкая улыбка пробежала по тонким губам Сказбуша.

Надо ли? спросил он. По-моему, совершенно необязательно. Гораздо лучше в рамках программы внедрения экологически чистых технологий... на этом сейчас весь мир помешан!.. так вот, в этих рамках начать развивать у них ядерную энергетику. Помощь, так сказать. Ну, инженеров их обучить, новые Асуанские плотины поставить, реакторов напродавать у нас уже склады ломятся. А уж свежеобученные инженеры сами разберутся, что им с их знаниями и умениями делать. В смысле с реакторами да новыми технологиями.

Коган поинтересовался ядовито:

А с носителями как?

Все просто, ответил Сказбуш с такой же тонкой улыбкой. Для этих целей придумано международное космическое сотрудничество. Мы в состоянии в любой стране, хоть в Шри-Ланке, наладить массовое производство транспортных кораблей класса "Протон". Ну как?

Коган покачал головой. В глазах было недоверие.

Не верю, заявил он. Существует целая куча международных документов, ограничивающих подобную деятельность. Разве не так?

Уже все смотрели на Сказбуша. Он развел руками:

Нет таких трудностей... Наладили же мы в Израиле такое производство, если вы слыхали о таком государстве?

Глава 9

Кречет поморщился, постучал кончиками пальцев по столу. Звук был такой, словно барабанил костяшками домино.

Тихо, тихо!.. Доктрина, что и говорить, крутейшая. Хоть и правильная, тоже бесспорно. Нам могут сказать только: вам ли о таком заикаться? Ведь на самом деле все гораздо хуже, чем видит даже все преувеличивающая пресса. На самом деле положение в стране вовсе аховое... Кто мы партизанский отряд? Или еще хуже отчаявшиеся одиночки-самоубийцы в захваченной стране? Здесь Виктор Александрович уже напоминал, что наступление не начинается с пуска крылатых ракет и танковых армий, а им заканчивается. Наступление идет с идеологической обработки. Судя по результатам, оно прошло успешнее, чем, наверное, в Пентагоне ожидали. Никого в России, как мы уже говорили, не волнует и не возмущает, что русских бьют в фильмах и книгах, расстреливают в компьютерных играх. То есть мы с этим уже молча соглашаемся. Мы соглашаемся, что Рэмбо побивает русский элитный спецназ пачками, а вот русский спецназовец такое проделать не может как же, всего лишь жалкий русский! вон даже Виктор Александрович играет в игры, где расстреливает русских и высаживает американские десанты на Новой Земле и в Сибири... Это и есть проигранная нами война. Россия уже захвачена. Почти что покорена... Даже если еще и не признается в этом себе и близким. А те, кто кричит об оккупации... это отдельные очаги сопротивления, быстро тающие партизанские отряды! Чаще даже не отряды, а так, одиночки. Уже по всей стране вывески "Магазин" сменили на "Market" или "Supermarket"... И вот мы, тающее сопротивление, решаемся поставить вне закона Штаты, эту Империю Зла, которая уже практически завершила захват планеты?

Взгляды впились в меня с такой интенсивностью, что я ощутил жжение во внутренностях, несмотря на всю толстокожесть.

Да, ответил я резко, решаемся. Надо выдвинуть такой же по мощи контраргумент! А еще лучше помощнее. Да, нам хуже всех в Европе. Но субдоминантом никто стать не хочет. Даже самая близкая по духу Англия все же хотела бы сохранять от Империи дистанцию. Англичане гордятся Штатами, как интеллигентный родитель гордится своим огромным сыном, что неожиданно вырос здоровяком и лупит не только чужих детей, но и взрослых. Но до полного поглощения Англии Империей остался крохотный шажок, и в Англии все это понимают... А уж про гордую Францию и говорить нечего! К тому же не забывайте про огромный мусульманский мир. Теперь это наш союзник, несмотря на всю сложность отношений России с исламом. Вернее, с его экстремистскими течениями.

Коломиец сказал осторожно:

Но не приведет ли это к... э-э... некоторым нарушениям международных норм? Ведь если мы согласимся, что наше положение настолько отчаянное, согласимся с тем, что мы партизаны в собственной стране, то... просчитываете, какой может последовать вывод? Не к нему ли подталкивает Виктор Александрович? Партизаны не соблюдают конвенций... не помню, Женевских или Гааг-ских, когда стреляешь по противнику только в крайнем случае... Партизаны не пробуют сперва все мирные методы! А то вон Виктор Александрович даже цитату из Льва Николаича приводил. Тот якобы призывал не брать в плен французов, а убивать на месте, подумать страшно... Надо будет почитать, я как-то не верю... вы уж простите, что великий гений такое сказать изволил... Да не в пьяной драке с гусарами, а в бессмертном шедевре "Войне и мире"!

Яузов сказал скептически:

Предлагаете стрелять только по тем, кто носит погоны? Тогда уж давайте примем и другие подобные предложения. К примеру, стрелять только в те места, которые надежно защищены бронежилетами! По американским танкам не стрелять противотанковыми, а только из пистолета. Можно еще из револьвера, но так, чтобы не повредить гусеницы. В лобовую броню, например. Они по нам, как по сербам, то есть как хотят, а мы из гуманных целей! только в те места, куда нам укажут. А чтоб нам было не обидно, что указывают американцы, то пусть велят через какие-нибудь международные конвенции. А то, что они все американские, мы сделаем вид, что не знаем, верно? Дабы сохранить лицо.

Забайкалов буркнул недовольно:

Какое лицо? О чем вы говорите?.. Даже задница наша голая в готовности...

Яузов вопросительно посмотрел в мою сторону. Я вздохнул, сказал терпеливо, как и надо разговаривать с меднолобыми:

Я имею полное моральное право убить сценариста фильма, в котором американцы высаживаются в России и наводят свои порядки. Я не говорю про юридические права, которые сегодня одни, завтра другие! Юридические пишутся людьми, а нравственные Богом. Такое грубейшее оскорбление национального достоинства можно смыть только кровью! Кстати, так и надо делать. Я имею право взорвать компьютерную фирму, которая выпустила игру про тупых русских, которых почем зря мочат американцы. Я имею право... и хочу перебить всех ее сотрудников, ибо они грязно и подло меня оскорбили, а такое оскорбление, повторяю, смывается только кровью! Я имею полное право убить их жен, потому что это они кормили и гладили рубашки своим мужьям, когда те тиражировали по всему свету компьютерную игру, в которой американцы расстреливают русских!.. Я имею право убивать их детей, ибо тогда этот компьютерщик... сценарист, актер!.. будут заняты их похоронами, а не наступлением на Россию, на прочие страны. Повторяю самое главное: МЫ ИХ НЕ ТРОГАЛИ! Ни в одной книге, ни в одном фильме мы не высаживаемся в Америке, не наводим в США свои порядки. Это они начали. Они нас грязно и подло оскорбляют, расстреливая в книгах, фильмах, компьютерных играх! И распространяя это по всему миру. Теперь пора им расплачиваться. Жизнями, не штрафами!

Коган сказал, хмурясь:

Ну тогда... может быть, ту киношную или компьютерную фирму и рвануть к черту? Послать отряд наших коммандос. Пусть заложат бомбу, разнесут здание. Предварительно, конечно, предупредив, чтобы люди успели эвакуироваться.

Сказбуш сказал саркастически:

Да? Нет уж, Сруль Израилевич! Как правильно определил Виктор Александрович, при нынешней свободе передвижения все жители страны отвечают за действия ее правительства или ее армии. Исключение стоит сделать только для России...

Коган оскорбленно вскинулся:

Почему это? Разве это не мы, евреи, избранный народ?

Избранный, избранный, успокоил со зловещей улыбочкой Сказбуш. Дайте только выявить и переписать всех избранных...

Проскрипционные?

На фиг проски... прокси... всех перепишем! Даже ставших Ивановыми.

А Кречет ответил серьезно:

При нищенском положении России человеку не хватает денег даже на проезд в городском транспорте. Куда уж думать о выезде в другую страну!.. Я согласен, что любой американец отвечает за политику своего государства.

До этого на меня только посматривали искоса, а теперь уставились, как на тюленя с мячом на носу. Ну хоть не как на Савонаролу с топором в руках.

Еще как отвечает, ответил я, потому что Кречет умолк и тоже ждал. В любой диктаторской не отвечает, а в свободных и демократических странах отвечает! В этом мы признаем Штаты самой свободной и демократической страной, верно? Выбор правительства и выбор их курса признаем осознанным и никем не навязанным. У них то самое правительство, что выбрал сам народ. Следовательно, народ за политику своей страны несет полную ответственность. Гораздо более полную, чем в Югосла-вии, где народ, по определению Штатов, стонет под игом диктатора Милошевича. Но ведь бомбили не считаясь с жертвами среди этого мирного населения! Которое не отвечает за тоталитарную политику президента! Тем более мы вправе... с моральной стороны, которая впоследствии обретет и юридические формы, предпринимать любые акции и против так называемых "мирных граждан".

Я чувствовал, как в просторном кабинете словно бы сдвинулись стены. Воздух стал тяжелым, запахло бензином. На меня посматривали осторожно, искоса. Никто не решался проронить ни слова, я сказал достаточно страшные для сегодняшнего человечка слова.

Коломиец завозился нервно, голос его прозвучал как выстрел:

И что вы конкретно предлагаете?

Конкретными делами занимаемся в своих кабинетах, ответил я уклончиво. Сам ощутил, что подленько уклоняюсь от прямого ответа, но ничего сделать не мог, я тоже наполовину человек сегодняшнего дня. Туда несем в клюве решения... полученные здесь, а там... там эти решения обретают плоть. Ну ладно, если вам так уж хочется, чтобы именно я произнес эти слова, то вот вам: штатовцев надо убивать. Везде. Как военных, так и тех, кто работает на военных. То есть всех, кто живет в Штатах и платит налоги.

В кабинете тишина была такая, что стукни по ней молотом посыплются осколки. Первым завозился Коломиец, министр культуры, проговорил нервным интеллигентным голосом:

Но нельзя же убивать!.. В смысле вот так просто. Убивать и все.

Почему? удивился я.

Он отшатнулся, шокированный:

Почему?.. У вас такие слова, что просто... Я даже не знаю! Просто нельзя! Нельзя и все тут.

Совсем нельзя? переспросил я.

Коломиец задергался, сказал еще раздражительнее:

Вы прекрасно понимаете, что имею в виду. Нельзя вот так... просто. Только в пещерном веке так! А потом уже все оритуалилось. Даже пьяные хулиганы, что пристают к вам на улице, не бьют сразу, а сперва вроде бы в чем-то обвиняют! Тут неважно в чем. Но главное соблюдаются какие-то неписаные правила! Нравственные, если хотите.

Коган хмыкнул, проклятый еврей не верит в высокую нравственность русских хулиганов, Яузов сердито засопел, сионизм не спит, я возразил:

Сейчас по всему миру катится... с юсовской подачи, ессно, так называемое освобождение ото лжи. Ложью в Империи... а затем уже и у нас, называют все, что выращено в человеке культурой. В противовес подавленным инстинктам. В том числе и такие понятия, как честь, доблесть, верность... даже супружеская. Это на тот случай, если кто думает, что я говорю и думаю только о верности партии. Так что не будем и мы особенно пыхтеть над обоснованиями. Дано: Империя лезет во все щели. Уже почти подмяла под свою толстую задницу всю планету. Остановить ее не удавалось ни протестами, ни булавочными уколами. Сейчас положение уже отчаянное! На весах: быть России или не быть. Для ее спасения... а также для спасения всего мира мы, русские, иначе не беремся! хороши все средства. В том числе и прямые устранения... черт бы побрал эти эвфемизмы! Да, прямые убийства жителей Империи! Этой живой силы противника, как говорят военные.

Коломиец все еще упрямо качал головой. Сказбуш кашлянул, привлекая внимание, сказал нейтральным голосом, но предостерегающе:

Виктор Александрович говорит для нас. Для внутреннего потребления, так сказать. Его идеи нельзя в массы... в таком вот виде. Слишком радикальны для простого населения... А вот мы можем подать в нужной обертке. Даже запустить в действие, а самим дистанцироваться от них, если хотите.

Коломиец фыркнул:

Будто никто не догадается!

Это другое дело, сказал Сказбуш спокойно. Все секретные службы убивают своих политических противников... как у себя, так и в других странах, но ни одна страна не берет на себя ответственность! Вот и мы не будем брать. Тем более, что такую массовую работу нам самим не охватить. Придется перенацеливать разные террористические группы за рубежом. Если такое решение, естественно, будет принято.

Все оглянулись на президента. Кречет сидел во главе стола массивный, как утес на Волге, неподвижный. Побитое оспой лицо было каменным, без выражения, только глаза нехорошо блестели.

Глава 10

Из душевой Дмитрий вышел с пупырчатой, как у жабы, кожей. Мышцы ныли от недавних перегрузок, а ноги тащились где-то далеко сзади.

Дверца шкафчика с готовностью распахнулась, гордо показывая как рабочие костюмы десантника, так и парадный со знаками различия майора после операции "Байкал" он прыгнул через звание.

Не хвастай, сказал шкафу Дмитрий. Нехорошо...

Руки жадно сорвали с плечиков обычную рубашку-джинсовку и такие же неприметные брюки.

Последние две недели его усиленно готовили к операциям в странах Востока. Еще не знал, где и что предстоит выполнять, но от него требовали углубленное знание языка, местных обычаев, последних толкований Корана, даже местных блюд. Меньше всего уделялось рукопашной или владению оружием. Он не знал, гордиться или печалиться: то ли считали достаточно крутым, то ли действовать предстояло в мирной обстановке.

Это он сам сегодня поизнурял себя в схватке с тремя противниками, а потом еще и пробежал десять километров с полным набором десантника, обвешанный как грузовой осел. В памяти слишком свежо, что он ушел на последнее задание в составе элитнейшей группы, а вернулся один... И хотя задание выполнено, но ребята сложили головы там, в проклятой Империи Зла...

Когда вышел, заметил у дверей штаба двух крепких парней, широкомордых, с небольшими животиками и толстыми задницами. Настроение испортилось сразу. Второй месяц в их учебный центр присылают, кто бы подумал, "позвоночников"! Раньше только в военные академии их пихали, чертовых генеральских сынков, а теперь в Генштабе сообразили, что еще престижнее отдать сынка в такую вот элитную спецчасть. Малость потрется, а потом всю жизнь можно козырять, что служил и действовал в таких местах, о которых раньше чем через сто лет и упоминать нельзя, вот так-то!

Зато учеба в таком центре открывает двери к званиям и должностям надежнее, чем красный диплом Военной академии. Руководство Центра готово застрелиться: эти генеральские сынки даже на пушечное мясо не годятся, все испортят и перегадят... К счастью, кто-то из умных голов посоветовал сформировать из них отделение для парадов и гонять по плацу, гонять до бесконечности, шлифуя выправку.

У него теперь был свой джип, старый и неказистый, но с усиленным мотором, встроенные чипы следят за тормозами и подачей топлива... так что около часа несся по прямому шоссе, превышая все ограничения скорости, наконец эстакада, развязка, оттуда еще минут пятнадцать уже не такой гонки, знакомый переулок, вывески сменили, но стена облупилась еще больше...

В гастрономе купил молока, полголовки сыра, хлеба. Филиппа три дня как выписали из госпиталя, но этот псих недобитый все еще стесняется выходить на улицу. Придурок. Ему пластическую операцию сделали, еще краше стал! А если бы оставили таким, какой есть, обгорелый как головешка, то бабы за ним бы косяком ходили! Это же Россия, чудак. Героев все еще любят, мальчишки ими гордятся. Шрамы не портят мужчину, а все еще украшают!

Лифт поднимался медленно, скрипел, раскачивался, как грязный галстук на шее бомжа. Сквозь сетку Дмитрий увидел новенькую дверь, обитую чуть ли не кожей, удивился, приготовился к неожиданностям.

Дверь открыл сам Филипп. Сильно исхудавший, совсем не тот брызжущий здоровьем здоровяк с румянцем во всю щеку, растущим животиком и складками на боках. Глаза страдальческие.

Ты один? спросил Дмитрий.

Ты чего? удивился Филипп.

Да так... Дверь у тебя обновилась. Ага, еще и коврик кто-то постелил...

Филипп в смущении развел широкими ладонями:

Да тут одна заходила... Да не стой, двигай в комнату. Никого нет.

Дверца холодильника на кухне расцвечена налепленными ягодками. Так делает либо ребенок, либо очень молодая и жизнерадостная женщина.

Дмитрий сделал вид, что никаких изменений не заметил:

Извини, что не шампанское! Тебе нельзя, а я в одиночку не пью.

Нет в тебе русской души, упрекнул Филипп.

Наверное... Говорят, мой дед хохол, а бабушка татарка. Впрочем, выходит русский!

В комнате со стены на них весело уставился Славка: беззаботный, рот до ушей, рубашка расстегнута до пояса. Переснято и увеличено с любительской фотографии. Можно бы добавить компьютерных спецэффектов, где-то затемнить, что-то подправить, но Филипп оставил, как было снято. А в квартире все та же беднота, развалившийся диван, хреновая мебель, старые паркетины, что скрипят и выпрыгивают за тобой следом. Впрочем, он уже знает, как Филипп и Слава истолковали понятие "новые русские, самые новые" и как истратили оставленные им деньги.

Тащи стаканы, сказал Дмитрий. Шестипроцентное молоко это круто!.. Я тоже с тобой выпью.

Филипп замедленными движениями достал из шкафчика стаканы. Дмитрий наблюдал за другом с прикле-енной улыбкой. Здоровяк все-таки Филипп. Другие с такими ожогами мрут как мухи. А он выжил, перенес сложнейшие пересадки кожи, тяжелые еще тем, что кое-где выгорело и само мясо. Приходилось что-то наращивать, сшивать, передвигать, теперь заново учится двигать новыми мышцами и укороченными сухожилиями.

На столе появилось три стакана.

Наливай, сказал Филипп надтреснутым голосом. И ему тоже.

Дмитрий молча срезал кончик пакета. Молоко белой струей хлынуло в стакан.

Перестань себя истязать, сказал он тихо. Зато мы победили!.. Мы заставили их убраться с Байкала. Да как заставили!.. Бежали, бросив все снаряжение, технику. Филипп, как ни крути, но основная способность к выживанию нации... как и отдельного человека, определяется готовностью к жертвам. То есть когда идет война, побеждает та сторона, где готовы больше принести в жертву своего благополучия... жизни своих сограждан, близких и прочих неудобств. А сдается та, где жители первыми говорят: да хватит нам голодать, да пусть они нас захватывают, не поубивают же! Зато наконец перестанем лить кровь. А что заберут Курилы... Судеты, Полабье, Сибирь, Вятку, имена, национальность... ну и хрен с ними! Мне жизнь и мой огородик дороже... Понял, Филипп? Спасая свои шкуры, они губят души. А у нас ни черта нет, кроме наших душ! И вообще у человека ничего больше нет.

А кто спорит, пробормотал Филипп.

Ты.

Я? Каким образом?

Сдаешься.

Еще нет, ответил Филипп тихо. Еще нет.

Глаза его уперлись в крышку стола. К молоку не притронулся.

Дмитрий сказал настойчиво:

Победитель, как известно, определяется не по количеству потерь, победа может быть и пирровой. Победа за тем, за кем поле сражения, увы Бородину... Но обескровленный победитель все же добивается своего! Иудеи пару тысяч лет... не помню точно, не важно, добивались своего государства. Да, шли на жертвы. Не ассимилировались с коренным населением, как ни принуждали их короли, цари, императоры, султаны, президенты. Теперь у них есть Израиль! Маленький, но свой. Курды добиваются своего Курдистана с такой же настойчивостью. Да, они народ проще и бесхитростнее. Но у них, как и у иудеев, есть жажда своего государства. Добиваются... как могут! Но добиваются. Мы в своей России знаем, что не можем добиваться ни хитростью иудеев, ни автоматами курдов, потому чисто по-русски обгаживаем тех и других. У меня есть уши слышу, есть глаза читаю, смотрю по телевизору. Одни тупые, другие хитрые... Так ведь? Да ты пей молоко, я ж пью!

Да пью я, нехотя ответил Филипп. Скоро вовсе на кефир перейду.

Я вот даже в своем... своей воинской части слышу старинное, что вот если нагрянет враг, то мы все плечом к плечу вместе... Увы, это только красивая отмазка! Как та, что русские долго запрягают, зато потом о-го-го!.. Ни черта не будет. Как сейчас, когда на улице пара сопляков избивает женщину, здоровенные мужики трусливо проходят стороной и возмущаются про себя: ну где же милиция? И почему это никто не вступится? Вон же сколько здоровых мужчин!.. Ну почему я первый? Пусть кто-нибудь начнет, тогда и я... может быть. Только чтоб на мне не порвали рубашку. И не наступили на туфли, я их только что почистил... Филипп, что с тобой? Ты что, вроде бы стыдишься, что пошел на жертву? Да, с нами больше нет Славки. Да, у меня, кроме Славки, погибли ребята, которым я доверял жизнь... Но мы победили!.. Другое тревожит, Филипп...

Филипп отпил треть, поморщился, опустил стакан на стол с такой осторожностью, словно это была граната.

Что?

Это мы сражались, сказал Дмитрий. Мы дрались, рвали жилы, жертвовали... Но много ли нас? Раньше было много, знаю. Но с каждым днем нас все меньше. Меня в пот вгоняет мысль, что на нас нападет, скажем, Турция. Или Шри-Ланка. Если при нападении заявит, что всех русских надо перебить на месте, то мы еще... может быть!.. окажем какое-то слабенькое сопротивление. Но если Турция заявит, что она ввела войска как друг, что настроит у нас магазинов и завалит их дубленками и куртками из их хреновой, но дешевой турецкой кожи, что всем оставит огороды и приусадебное хозяйство, а изменит разве что такие пустячки, как осточертевшее православие на ислам, русские имена на турецкие один раз уже поменяли, почему не снова? еще какие-то мелочи, но все останутся живы... ведь жизнь самое ценное?.. Лучше быть живым псом, чем мертвым львом? Лучше жить на коленях, чем умереть стоя?.. И что же? Если честно: окажут ли русские сопротивление?

Филипп снова отпил, на этот раз медленно, крохотными глотками. Дмитрий следил за неестественно розовым лицом друга. Внезапно понял, что тому просто не хочется отвечать. Но он молчал, терпеливо ждал.

Не знаю, ответил Филипп наконец. И никто не ответит.

Почему?

Это раньше народ был един... Все было понятно. А сейчас... Ну, предположим, Турция пришла и заявила, что ликвидирует Россию вслед за Курдистаном. Но населения России, мол, это ничем не заденет! Все могут все так же жить, работать, смотреть телевизор, ходить по бабам. Только в паспорте будет записано, что отныне турки. И флаг поменяют, как и символику. Как ты сказал, первый раз, что ли? Ну а дошкольники должны будут выучить турецкий язык. А уже правнуки примут ислам и прочие законы. Конечно, отдельные группки вступят в драку. Но ты спрашиваешь, начнется ли всеобщее сопротивление? Или через пару поколений от русских останется то же, что и от половцев? Дима, спроси у меня чего-нибудь полегче. Но ты знаешь, и я знаю, что мы двое встанем и будем драться. Неважно, если окажемся только мы двое.

Они пили молоко, словно это был чистый спирт: морщась, хмелея. В головах стучали злые мысли.

А наступает не какая-нибудь Шри-Ланка, вздохнул Дмитрий. Прет, как танк, Империя. У нее в информационных бомбах заряды покруче атомных... Сдается мне, что на следующей неделе я уже не смогу тебя проведать.

Филипп насторожился:

Снова исчезнешь?.. В прошлый раз мы уж черт-те что думали!

Похоже.

Филипп повесил голову. Неестественно розовое лицо было неподвижно, лицевые мышцы слушались еще плохо, но Дмитрий и по неподвижному лицу уловил, насколько другу сейчас гадко.

Пока я лежал в госпиталях, проговорил Филипп глухо, много думалось... Сам знаешь, когда заняться нечем, только лежи и пялься в потолок, даже газету не поднять, то что еще, как не думать? Мы ж думаем всегда в последнюю очередь, когда уж совсем нечем больше заняться...

Ну, возразил Дмитрий, не скажи! Вот в нашей палате такие медсестры были... гм... Когда наклонится над тобой, термометр чтобы, а ее сиськи вот-вот тебе на морду, то, скажу тебе...

Да что медсестры, тоскливо возразил Филипп.

Не скажи, повторил Дмитрий. Те, кому с постели можно было только через месяц, уже через три дня на костылях ковыляли! Чтоб, значит, в ночное дежурство к ним в дежурку... Я уж потом подумал, что главврач, зараза, нарочито таких понабрал... Чтоб мы долго не валялись в постелях на даровых харчах.

Да, медсестры были, отмахнулся Филипп. Но не с моей же рожей... Это ж не нога перебитая! Так что лежал и думал. В прошлой жизни когда думать? Да и кто думает?.. Все только принимаем решения! От грузчика до президента. А эти решения уже кем-то заготовлены, лежат внутри нас... Думал и о том, что мы сделали. Ну, это чисто по-русски: сперва сделать, потом подумать.

И над чем же ты ломал голову? поинтересовался Дмитрий. Медсестры у вас там были... я присмотрел парочку. Сам бы ногу переломал, только бы полежать там.

Филипп ответил без улыбки:

Думал о самой сути террора.

А что о нем думать, сказал Дмитрий легко, друг и без того невеселый, как сыч в пустом сарае, террор надо делать!.. Наше дело правое, гадов надо бить.

А не беспокоит, что мы со своим терроризмом вроде бы остались одни? Ну, мы и страны Востока. Да и те не все, не все... А мир сейчас помешан на компромиссах!

Филипп... Вчера я смотрел по ящику интервью с одним из правительства. Не запомнил, кто-то из новых или мелких, но слова его, как яд дяди Гамлета, запали в мои невинные розовые ухи. Он говорил, как определять правильно ценность того или другого учения. Или способа жизни, не помню. Надо, мол, брать не худшее в учении везде есть дурь, а самое лучшее. Так что берем, сказал он, самое лучшее в гомосексуализме, садизме, киллерстве, терроризме, прагматизме и прочих американских сторонах жизни. И рассматриваем внимательно. Цели, идеи, мечты, способы реализации...

Филипп медленно кивал, потом кивки становились все замедленнее, а в глазах появилось недоумение. Для него было ясно, что у противника надо брать как раз худшую сторону и бить по ней, выставляя напоказ, высмеивая, а себя подогревая видом гада, чтобы уж врезать так врезать!

Компромисс, сказал Дмитрий, звучит красиво. На самом деле это эвфемизм...

Что-что?

Запиши, посоветовал Дмитрий. Тоже красиво звучит, да? За такими словами хорошо прятать, как за высоким забором, кучи смердящего дерьма... Компромисс это вежливое название трусости. А не признающие компромиссов люди, увы, чаще всего террористы. Один из наших ребят, Откин, хороший парень, хоть и больно хитрый, как-то сказал, что на компромиссы надо идти всегда... кроме тех случаев, когда на компромиссы идти нельзя. Но к сожалению, абсолютное большинство людей заранее готово идти на компромиссы во всем. Тем более, что есть оправдание, есть база "мировое общественное мнение"! И простой средний человек, говоря о необходимости идти на компромиссы, обычно прячет за этим собственную трусость, боязнь столкновения, проверки на прочность крепости идеи, которую исповедует. Но себя надо уважать или хотя бы делать вид... чтобы дети уважали!.. потому под оправдание собственной трусости какую только базу не подтаскивают! А бескомпромиссных или менее компромиссных объявляем тупыми и негибкими. Вспомним: порицая других, тем самым косвенно хвалим себя!

Филипп кивал, медленно и уже без отвращения цедил молоко. Проронил скрипучим голосом:

Люди компромиссов хорошая добыча для тех, кто на компромиссы не идет. Когда сталкиваются двое, один трусливо отступает, второй занимает его место... но дальше до какой-то поры не наступает, это и зовется изящным словом "компромисс"... Эх, Дима! Россия что-то зачастила идти на компромиссы. И все отступала, отступала, отступала...

Отступала, согласился Дмитрий. Сейчас пробуем остановиться. Надо попытаться выдержать натиск.

Как?

Иногда, сказал Дмитрий осторожно, чтобы остановить... надо пользоваться встречными ударами.

Глава 11

Чтобы вывести его на улицу, пришлось едва не взрывать дом. Филипп побелел, лоб его покрылся испариной, а на щеках проступила смертельная бледность. Дмитрий всерьез готов был обращаться к врачам, но Филипп как-то пересилил себя, голос дрожал и трепетал, как свеча на холодном ветру:

Не надо психиатров... Мне в самом деле нечего делать на улице. Но если у тебя такой каприз...

Каприз, подтвердил Дмитрий. Филипп, я завтра улетаю! Может быть, уже не вернусь... жизнь есть жизнь. Так что ты моим капризам хоть сегодня не перечь.

Улыбка была такой горькой, что Филипп заставил себя выйти с ним на лестничную площадку, а затем и войти в лифт.

На улице его тряхнуло, Дмитрий с острой жалостью поглядывал на сгорбившуюся фигуру друга, острые плечи, испуганный взгляд.

Филипп старался держаться ближе к стене зданий, словно боялся идти близко к кромке тротуара, Дмитрий крепко держал за локоть, поворачивал в стороны, говорил громко и уверенно.

Хмурые тучи двигались быстро, темные и лохматые. Когда миновали квартал, солнце выскользнуло в щель, вниз ударил узкий яркий луч, словно по земле шарили прожектором.

Оба как раз вышли на площадь. Острый, как меч, шпиль на мечети вспыхнул подобно фейерверку. Дмитрию казалось, что во все стороны брызжут огненные искры, а сам шпиль не уменьшается, а увеличивается в объеме, усиливает блеск, как за последний год ислам усилил блеск и мощь своего учения.

По-восточному светлая и изукрашенная яркими изразцами мечеть сразу привлекала взоры. Дмитрию стало досадно, что смотрят именно на мечеть, а не идут любоваться собором Василия Блаженного или Кремлем. К тому же недавно закончили окончательную отделку нелепого безобразия храма Христа Спасителя... нет, надо признаться честно, мечеть в самом деле красивее. Понятно, ее строили не лапотные строители, что возводили Покровский собор, переназванный народом храмом Василия Блаженного, а дипломированные специалисты. Им кинули на лапу огромные бабки, при постройке мечети использовали новейшие технологии, но это все объяснение, которое на фиг простому народу. Простой народ просто смотрит на это светлое чудо и говорит в восторге: лепота...

Лепота, услышал он в сторонке восторженное. Это ж надо, какую красоту отгрохали...

На мечеть засмотрелся русоволосый мужик, явно из глубинки, только у них вот такие бесхитростные лица с обязательной лукавинкой в уголках глаз, обветренная кожа, даже если горожанин, лишь в Москве автобуса не ждут часами на морозе, независимая и одновременно настороженная поза.

Нравится? удивился Дмитрий.

Еще бы, ответил мужик.

Дмитрий оглянулся на Филиппа, тот нахмурился, но смолчал. Дмитрий возразил громко:

Но это ж... это ж мечеть!

Мужик хладнокровно сплюнул на брусчатку, застеснялся и растер подошвой сапога, выказывая хорошие манеры, сказал довольно:

Так не казино ж!.. Или это, как его... где у вас голые бабы...

Да у нас они везде голые, ответил Дмитрий. Бордель, что ли?

Во-во, сказал мужик. А то ишь, салон по интиму, по услугам... Моя дура чуть не вляпалась! А это мечеть!.. К богу, значится...

Дмитрий сказал с нажимом:

Так там же молятся не нашему богу! Не нашему, понимаешь?..

Мужик поглядел на обоих настороженно. В глазах мелькнуло подозрение. Уже суховатым голосом буркнул:

Да, не деньгам там молятся. Ты прав, паря.

Он отступил, Дмитрий в молчании провожал его взглядом. А мужик в полном восторге и в то же время по-хозяйски пошел вдоль стены мечети, рассматривал благородное покрытие изразцовых плиток, качал головой, хватался за шапку и смотрел вверх, на крышу, на сверкающий шпиль.

Ну как? спросил Дмитрий.

Да пошел ты, ответил Филипп. Ну, погуляли?.. Пойдем домой. Или я сам пойду.

Не сердись, сказал Дмитрий успокаивающе, а то совсем красивым станешь... Ты ж этого не хочешь? Давай вон там присядем, пивка по кружечке...

Филипп попятился, если уж идти пить пиво, то в подвальчик, но Дмитрий вытащил его чуть ли не к обочине тротуара. Предприимчивый хозяин крохотного гастронома поставил прямо на улице полдесятка столиков, вынес стулья, а двое подростков разносили пиво и охлажденную кока-колу. По большей части гостям столицы: кто же еще будет терпеливо сидеть возле грохочущей проезжей части улицы и с благоговением смотреть на центр самой Москвы!

Дмитрий заказал четыре кружки пива, одну осушил сразу, залпом, перевел дух:

Хорошо... Уверен, что и у Славки там тоже неплохое пивко. Он смотрит на нас, взбодрись! Еще Россия не сгинэла!

За Славку, тихо ответил Филипп.

За всех нас...

И да сгинут вороги.

Да будет...

Он замер с кружкой пива, уши слегка шелохнулись. Филипп повернул голову. Со стороны Белорусского вокзала по проезжей части шла, мешая движению, большая пестрая группа. Две немолодые женщины с насупленными сердитыми лицами несли транспарант, но так неумело, раскачивая и дергая под напором встречного свежего ветерка, что Дмитрий никак не мог прочесть лозунг.

А следом двигалось с дюжину музыкантов, они громко и неумело исполняли странную музыку. Внезапно защемило сердце, он ощутил сладкую боль в груди, а в глазах защипало. Еще не поняв, в чем дело, встал и вслушивался молча.

Рядом загремело кресло, это нехотя поднялся Филипп. Дмитрий чувствовал взгляды остальных сидящих за соседними столиками, насмешливые, непонимающие, удивленные, презрительные. А оркестр приближался, играли с энтузиазмом, лица решительные, готовые к оскорблениям, мученические, заранее изготовившиеся вытерпеть всё и вся.

За спиной заскрежетал по асфальту отодвигаемый стул. Послышался сердитый женский голос:

Ты с ума сошел? Это же националисты...

И неловкий мужской:

А мне плевать, кто идет. Это Гимн Советского Союза!

Дмитрий чувствовал, что в глазах затуманилось. Грудь распирало странное чувство, лицо само по себе начало дергаться и кривиться. Он удержал мышцы неподвижными, зато ощутил, как запруда век прорвалась, по щекам прокатились две горячие слезинки.

Он не знал, можно ли шевелиться, чтобы вытереть мокрые дорожки, позор для мужчины, не рискнул, так и стоял, пока жалкая кучка демонстрантов не прошла мимо. Филипп сочувствующе сопел рядом.

Дмитрий наконец торопливо вытерся, сел. Филипп подвинул к нему кружку с пивом, ухватил дрожащими руками свою. Молча припали разом, словно старались загасить пожар в сердцах.

Филипп сказал тихо:

Не знаю... Я ведь не застал того времени, когда при звуках Гимна все вставали. Отец говорил, что это происходило в больших залах, торжественно! А на сцене всегда широкий стол под красной скатертью. Там восседал партком это такой десяток толстых морд, и все десятеро высматривают в зале: кто не встанет к вечеру уже сядет... А вот сейчас... гм... без всякого принуждения... Я встал и... как будто камень с души свалился.

Дмитрий сказал:

Я тоже... как будто смыл с себя всю накопившуюся грязь.

Может быть, предположил Филипп, мы уже изголодались... по такому?

Мы да. Но страна...

Филипп осторожно повернул голову. Через столик сидели красивая женщина с довольно молодым, к удивлению Филиппа, мужчиной. Женщина, пунцовая, как роза, что-то яростным шепотом доказывала мужчине, пригибала голову, стыдясь посмотреть по сторонам, а мужчина сидел ровно, угрюмый, видно было, как медленно накаляется.

Он ощутил взгляд Филиппа, покосился в его сторону. Филипп подмигнул, как союзнику в неравной борьбе. Мужчина слабо улыбнулся, но Филиппу показалось, что он чуть расслабился и дальше слушал спутницу без растущего раздражения.

А мы, сказал Филипп, и есть страна.

Глава 12

В огромном кабинете Кречета чувствовался сухой жар, словно мы оказались перед горнилом открытой доменной печи. Во рту у меня стало сухо, а из горла вырывался горячий воздух.

Умом я понимал, что кондиционеры поддерживают ровную температуру, та не поднимается и не падает, но сейчас я словно на поверхности Меркурия перед огромным, на полнеба, диском огромного Солнца. А оно все поднимается и поднимается из-за горизонта, а я не смею взглянуть...

Да и другие елозят взглядами по столу, переглядываются, тихие, как мыши в подполье. Кречет предпочитает атмосферу шумную, когда за столом все жужжат и переговариваются, бумаги и папки летают с края стола на другой край, а все телеэкраны на стене работают, настроенные на основные каналы. Помню, Хемингуэй предпочитал писать не в кабинете, а в шумном кафе, а Цезарю лучше работалось, когда вокруг было полно спорящих сенаторов.

И хотя два из этих каналов показывают то, что было на самом деле, но Кречет в курсе всего, что передают на всю страну и прочий мир, не имевший счастья вовремя войти в состав России.

Он кивнул, предлагая мне продолжить. Я перевел дыхание, даже мне нелегко сказать такое, ведь я волей случая всажен именно в эту эпоху, когда принято говорить именно так, а не иначе, и чтобы сказать правду, требуется сперва сломать в душе тюремную решетку.

Как? сказал я. Это дело специалистов. Но штатовцы сейчас расползлись по всему миру. Они все воюющая сторона. Даже так называемые мирные туристы. Они стреляют в нас своим образом жизни: сексуальными свободами, неприятием любых ограничений, свободой от нравственных оков, что нас все еще достает и от чего мы все в глубине своих подленьких душ хотели бы освободиться! Я считаю возможным снабжать оружием и прочими нужными средствами разные террористические группы... которые будут взрывать автобусы с американскими туристами, убивать одиночек. А где невозможно их убивать, пусть бросают камни, плюют, выкрикивают ругань. Словом, для начала надо загнать этих пропагандистов обратно на свою сторону земного шара.

Кречет оглядел всех, рыкнул:

Надеюсь, никого не надо предупреждать, что будет за утечку информации?.. Нет? Тогда продолжим.

Мне это очень не нравится, заявил Коломиец упрямо, все-таки наша роль в тотальном истреблении граждан США станет известна. Пусть и без явных доказательств. Я, конечно, понимаю, что США постоянно нарушают все международные договоры... грубо даже нарушают! Нехорошо очень, нецивилизованно. Однако же...

Забайкалов по ту сторону стола взглянул на министра культуры с брезгливым удивлением:

Да что вы о нарушении договоров?.. Всерьез полагаете, что международные договора выполняют из чувства... ха-ха!.. порядочности? Или еще чего-то такого же нематериального, не подкрепленного авианосцами и крылатыми ракетами?.. Договора, дорогой мой, заключают с теми, кого боятся. И выполняют все пункты до тех пор, пока боятся. А чего бояться сейчас нас, когда мы в такой... простите, Сруль Израилевич, дупе?

А я при чем? удивился Коган. Подумал, спросил подозрительно: На что вы все-таки намекиваете?

Это он вообще о финансах, пояснил благожелательно Краснохарев. Тоже подумал, брякнул: Деньги ведь не пахнут?

Кто-то хихикнул, разряжая обстановку. Я сказал настойчиво:

Тут Степан Бандерович засомневался, в самом ли деле великий Толстой призывал не брать французов в плен. Пусть прочтет, все-таки министр культуры!.. Там есть еще одно важное рассуждение... Его в старых школах заучивали наизусть, потом стыдливо из программ выбросили. Это там, где Толстой обосновывает правоту тех, кто отбрасывает все "цивилизованные нормы" ведения войны, чтобы нанести противнику наибольший урон! Помните, о двух фехтовальщиках? Когда русский фехтовальщик увидел, что француз превосходит его, то отбросил изящную шпагу, схватил огромную дубину и стал дубасить француза так, что превратил его в кусок кровавого мяса! Это оправдано как Толстым, так и всем мировым сообществом, которое возвело Толстого на вершину. Еще непонятно?..

Коган пробормотал, но услышали все:

Что уж непонятного. Когда самому даже вышептать страшно, прячемся за спины классиков...

Я кивнул холодно, продолжал:

Повторяю, чтобы остановить расползание этой заразы по всему миру, американцев можно и нужно убивать всюду. Везде, где попадаются. Туристов ли, иностранных специалистов или любых эмиссаров их образа жизни! Ибо даже так называемые мирные жители, которых в США так стараются вывести из-под удара, являются воюющей стороной. Да это ж они платят налоги, поддерживают трудом и деньгами политику их страны, их военную экспансию. А если даже сами не берут в руки винтовок... то какая разница? Те, что подносят патроны, тоже воюют. И те, кто подвозит бензин к танкам. И те, кто эти танки строит в глубине страны. И те, кто платит налоги, работает, обучает детей. Все, кто там живет, являются живой силой противника. Без этого смешного разделения на тех, кто носит погоны и кто не носит!

Краснохарев бухнул подозрительно:

А как же эта... как ее... слезинка невинного ребенка? Этот гребаный ребенок плачет впрямь чугунными болванками! На какую чашу весов бухнет эта стопудовая слезинка, тут же перетянет...

Я развел руками:

Бомбежка юсовцев Югославии показала, что для них эти невинные ребенки в реальности, а не в пропаганде! Если надо разбомбить мост, то хоть весь его обвешай этими ребенками, имперцы бомбы бросали. Так что, едва выпадает возможность, надо убивать как американского солдата, так и его жену, его детей и его собаку... Ладно, насчет собаки это я перегнул, прошу меня извинить.

Краснохарев красиво изогнул бровь:

А детей за что? Они не воюют.

Они часть сообщества, которое называется юсовцами. Повторяю для тугодумов, когда юсовцы бомбили Югославию, они били по Югославии, не разделяя заводы и детские жизни.

Коган заметил ядовито:

Как вовремя для Виктора Александровича юсовцы побомбили Югославию! Теперь у него такой козырь...

Я кивнул:

Глупо было бы им не воспользоваться, верно? Теперь я везде буду напоминать, как американские самолеты бомбили школы и детские садики, в то же время не поразили ни единого танка, хотя гонялись именно за ними!.. Ни единого, об этом писали во всем мире! Я буду напоминать, что однажды был такой красивый город Дрезден, старинный город музеев, где никогда не было военных заводов или военных частей... Американская авиация стерла его с лица земли за одну ночь страшными ковровыми бомбардировками. Не осталось ни единого дома! Погибли все: мужчины, женщины, дети... И что же? Американцев судили за это тягчайшее преступление? Нет, это они поспешили занять судейские кресла и судили тех... кого бомбили! Как, впрочем, везде захватывают эти судейские кресла и сейчас.

Краем глаза я видел, как Мирошниченко неслышно исчезал, появлялся, тихий и бесшумный, как бесплотный дух. Сейчас появился с Михаилом Егоровым, министром внутренних дел, тот скромненько сел на краешек и уставился на президента. Мирошниченко положил перед Кречетом очередной листок, а пока тот читал, сбегал к самому крупному телевизору, включил. Замелькали кадры с плачущими женщинами, взволнованные лица очевидцев, а телерепортер, захлебываясь от праведного гнева, с жаром рассказывал про побоище на кладбище.

Сказбуш сказал быстро:

Я не стал беспокоить вас такой мелочью, Платон Тарасович. Операция, которую мы провели совместно с МВД, прошла успешно.

Кречет пару минут слушал льющиеся в телеэкрана взволнованные речи о попрании человеческих прав, скривился:

Нужно ли было на бронетранспортерах? Не много ли чести?

Егоров кашлянул, вскочил, голос был торопливый и сбивчивый:

Платон Тарасович, тут важен психологический эффект. Главное было не в уничтожении сотни-другой бандитов свято место пусто не бывает! а в том, что ни одному не удалось уйти. И что побили даже тех, кто с ними был связан: адвокаты, попы, музыканты. Наша психика как у лотерейщиков: если хоть один выигрыш на тысячу, то все надеемся, что выпадет нам. И потому играют, играют, играют... Но если будут твердо знать, что в предыдущей лотерее не было ни одного выигрыша?.. И в следующей пулю в лоб не заменят штрафом в два оклада? Бэтээры это хорошее доказательство, что выигрышных билетов отныне не будет.

Краснохарев сказал рассудительно:

Попов мочить дело приятное, но, увы, малополезное. А что, если патриарх гвалт поднимет?.. Сейчас там новый, молодой, злющий! Похоже, в самом деле верит в свое дело, что совсем уж на голову не лезет...

Забайкалов прогудел размеренным, как паровозный гудок, голосом:

У него других дел хватает.

Каких? полюбопытствовал Коган.

Вам знать ни к чему, веско сказал Яузов. Мало того что христианство специально для нас придумали, так еще другие дела вам подавай?

Краснохарев предостерег:

Смотрите, как бы патриарх этих побитых попов не объявил мучениками! Когда православие протухло, его можно оживить только мучениками.

Кречет слушал, морщился, наконец кивнул:

Не объявят. Ни сейчас, ни... потом. Слишком уж явно они обслуживали бандитов, это засняли все телекамеры. Ведь засняли?

Егоров скромно поклонился:

Лучших операторов пригласил!

Кречет улыбнулся одним уголком рта:

Сейчас в самом деле очень важно проявлять жесткость. Даже выставлять ее напоказ, а не скрывать, как бывало раньше... Мы должны показать, что гораздо безопаснее быть простым слесарем, токарем, которых так не хватает на заводах. У бандитов, которые вроде бы шикуют, жизнь должна быть короткой. Нет-нет, Сруль Израилевич, не жизнь на свободе, а именно жизнь!.. Вот когда у нас преступность сократится раз в сто... ладно, это я хватил, признаю, но хотя бы раз в десять, тогда можно подумать о соблюдении законности, о всяких там "отныне вы имеете право не раскрывать рта без своего адвоката" и прочих красивых вещах, которые может позволить себе сытое и благополучное общество. Но не мы!

Коган на цыпочках отошел в сторонку, сказал нам тихонько:

Представляю сцену, когда милиция делает облаву, захватывает троих слесарей, пятерых банкиров и десяток прочих менеджеров и управляющих. В участке банкиров и прочих лупят дубинками... просто так, для профилактики, зато слесарей угощают сигаретами. Чтобы, так сказать, поднять престиж профессии.

Егоров кивнул, сказал задумчиво:

А что? Это идея... Сейчас запишу и разошлю по участкам.

Он сделал вид, что достает блокнот. Коган испуганно завопил:

Да пошутил я, пошутил!.. Ох уж эти диктаторские режимы!

Кречет не стал досматривать сюжет, отвернулся, я видел, с какой скоростью его мозг переключается с одной проблемы на другую, успевая одновременно подготавливать еще с десяток решений, указов, намечая встречи, совещания, прикидывая варианты новых постановлений.

Кто-то из великих сказал, обронил он, что главное назначение суровых наказаний служить предостережением тем, кто иначе мог бы навлечь таковое на себя. Степан Бандерович, пусть этот материал показывают по всем каналам... Вопли правозащитников мы перетерпим, зато сейчас по всей стране бандитня призадумается. Увидят, что пора безнаказанности кончилась! После такого показательного побоища тысяч сто молодых бандюг предпочтут пойти в слесари... Хорошо, Михаил, действуйте в таком же духе и дальше. Итак, на чем мы остановились?

Господин президент, вклинился Мирошниченко осторожно, на улице Кикашвили взорван дом... То ли террористы, то ли газ по дурости. Вы как-то будете реагировать?

Кречет насторожился:

Ты о чем?

Ну, выразить соболезнование... Заклеймить терроризм... Приехать на место трагедии и пообщаться с жителями. Погладить плачущего ребенка по головке, это хорошо работает на имидж заботливого президента...

Кречет поморщился:

Послушай... и запомни на будущее. Я президент! Президент огромной страны. Хватит нам того клоуна в президентском кресле, что ездил проведать заболевшего клоуна ах, народный любимец, анекдоты по всесоюзному телевидению рассказывал! в то время как страна голодала, матери бросались с балконов, не имея возможности прокормить детей!.. Я не поеду гладить ребенка по головке. Зато я прослежу, чтобы... хотя нет, тебе это знать не обязательно. Но за каждый взрыв у нас... т а м заплатят кровавыми слезами!

Сказбуш сказал негромко:

По факту взрыва нами были проведены обыски в близлежащих домах. И вообще по району... А также по вокзалам, площадям, центральным улицам.

И какие результаты?

Сказбуш покосился на Мирошниченко, глава ФСБ обязан всех подозревать в утечке информации, пожал плечами:

Пока ничего не выяснено. Но одна группа арестованных попыталась бежать. Прямо из милицейского автобуса, где их перевозили.

Задержали? поинтересовался Кречет.

Да. Но затем, к сожалению, они попытались обезоружить охрану. Пришлось застрелить почти всех... А по-следний умер по дороге в больницу.

Сколько человек?

Семьдесят, ответил Сказбуш.

А сколько погибло во взорванном доме?

Двадцать три.

Кречет резко махнул рукой:

Продолжай прочесывать город.

Понял, господин президент!

Сказбуш быстро отошел в сторону, в его ладони появился крохотный сотовый телефон. Кречет зло зыркнул в нашу сторону. Мы опустили головы, каждый углубился в свои бумаги. Все люди взрослые, все политики, никому не нужно объяснять, что происходит. И что не очень-то и скрывается. Даже есть возможность утечки информации. Чем скорее т а м поймут, что за каждого убитого русского будут убивать десяток их соплеменников, тем скорее эти взрывы прекратятся.

Для арестов не надо даже ехать в горные аулы. Достаточно пройтись по московским рынкам, гостиницам, вокзалам, казино... Да и квартиры все на учете!

Вот так и принимаются великие решения, мелькнула у меня мысль. Великие доктрины, меняющие судьбы мира... Прерываемые текучкой, мелочами, потом к ним снова возвращаемся, дорабатываем, сглаживаем или спрямляем углы, упрощаем, чтобы философское воззрение стало понятным любому слесарю. Слесарю это так, для красного словца. Сейчас интеллигенция еще та, от слесарей не только не ушла, но кое в чем еще и отстала...

А если все свести к одной ключевой фразе, заповеди, то это должно звучать так: каждый православный... нет, православные ни при чем, это на глаза попался телеэкран, там эти шаманы на что-то брызгают водой... интересно, а что-то еще умеют делать?.. сейчас православные это уже нечто такое дохлое, на что рассчитывать не приходится. Православный теперь не убьет и микроба. Пусть это будет заповедь каждого русского, а потом станет заповедью и каждого европейца, каждого мыслящего и культурного человека: убивать американцев везде, где подвернется возможность!

Сейчас в правильности этой заповеди надо исподволь убеждать весь цивилизованный мир. Чтобы каждый понимал, что, убивая американцев... будь то во-оруженные до зубов коммандос или мирные туристы, они спасают мир!

Спасают весь род людской.

Глава 13

Жаркое аравийское солнце нежно и властно приняло Дмитрия в объятия. После хмурого московского неба, низкого и сплошь затянутого грязно-сизыми тучами, здесь над головой устрашающе далекая синь. Даже солнце не огромное красное, а крохотный, добела раскаленный диск, от которого плавится свод, а по коже бегут сладкие мурашки.

Справа и слева через широкие турникеты из здания аэропорта выходили пестрые туристы. Империя обезличивает людей, сливает в одинаковую массу, но Дмитрий все еще легко отличал неторопливых финнов, все еще одинаково белобрысых, от совсем еще недавно белобрысых немцев и англичан, теперь уже почерневших, а то и онегрившихся... не спутает одинаковых японцев и таких же одинаковых, но по-другому, иранцев...

Французы вывалились крохотной стайкой, но шуму от них было больше, чем от впятеро большей группы шведов. Самая крупная группа туристов, естественно, из Империи. Самая богатая, что проглядывает не в навешанных бриллиантах, а в демонстративном пренебрежении к условностям: в шортах, что запрещается местными законами, женщины в маечках, что честнее называть прозрачными лифчиками...

Жара расплавила бы асфальт, но здесь не асфальт под ногами широкие каменные плиты. По обе стороны фонтаны разбрызгивают серебристые струи. Порыв ветра бросил в лицо прохладную водяную пыль. Рядом счастливо засмеялась женщина.

На широкой площади выстроились сотни шикарных автомобилей. Дмитрий слышал, что арабы считают ниже своего достоинства покупать что-то помимо роскошных кадиллаков, но эта площадь впечатляла даже подготовленного человека. Он не увидел ни одной машины, что стоила бы меньше полусотни тысяч долларов!

Машины, белые как снег, серебристые, ярко-красные, оранжевые и всех-всех цветов, за исключением черного, сверкали под солнцем так, что глазам было больно. Дмитрий надел темные очки, те послушно закрыли половину лица.

На небе ни облачка, от горизонта до горизонта синий-синий купол. Здесь все праздничное, веселое, не по-арабски веселое. Арабы любят и умеют веселиться, но сейчас в этом веселье вроде бы перебор. Или это ему кажется, приехавшему из серого дождливого мира, где над серым тоскливым городом висят грязные мокрые тучи, где под ногами хлюпает грязь, а холодный ветер пронизывает насквозь?..

Ноги понесли мимо ряда машин. Будь это в России, он сказал бы, что идет мимо дворца, где происходит съезд поп-звезд. Только у них автомобили круче, чем у членов правительства или глав дипломатических миссий. А здесь самые неприметные это мерсы ценой в полста тысяч долларов, а две трети на стоянке это роллс-ройсы всех расцветок!

Из-за машин вышел молодой сухощавый парень, смуглый, в чалме, с лихо закрученными усами. Дмитрию он напомнил магараджу из какого-то старого фильма.

Приветствую! сказал он жизнерадостно, и Дмитрий сразу ощутил пенджабский акцент. Куда изволите?

Дмитрий остановился, пальцы невольно взвесили в руке чемодан. Легкий как пушинка в России, он показался в этом тающем от зноя мире тяжелой гирей. И с каждым мгновением он не просто казался тяжелее, а становился тяжелее, ибо тело сразу уловило и приспособилось к разлитому в воздухе покою, благополучию и абсолютной безопасности. Ладонь стала потной, ручка норовила выскользнуть, как граната с выдернутой чекой.

Он повернулся к машине. Мерс, обыкновенный мерс, хотя с позолоченной решеткой радиатора и довольно изящными фигурками джейранов размером с кулак. Возможно, эти джейраны стоят дороже самого автомобиля.

Еще не знаю. Разве что отвезешь в приличный отель. Знаешь такие?

Знаю, господин, ответил шофер. Дмитрию показалось, что шофер заколебался: то ли назвать его "мистер", то ли "мсье", но все же решил ограничиться более общим. Меня зовут Муслим. Я знаю весь город, знаю все веселые места, как правоверный знает мечети!

Он открыл багажник, Дмитрий забросил чемодан. Поинтересовался:

А ты правоверный?

Само имя Муслим, ответил шофер гордо, означает "мусульманин". У нас в Пенджабе две трети мусульман! А когда я ходил в школу, было меньше трети.

В машине было прохладно. Кондишен выдавал еще и солоноватый аромат морских волн. Дмитрий погрузился в мягкое удобное кресло, широкий ремень ласково и упруго щелкнул пряжкой. Сразу ощутилось погружение в уют и безопасность. Щелей для подушек безопасности не приметил, но не сомневался, что, если машина пусть на малой или сверхвысокой скорости напорется на дерево, мгновенно появившийся мягкий шар не даст ему даже клюнуть носом в переборку.

Чуть качнувшись, машина вырулила на широкую полосу. Под колесами потянулось одинаковое серое шоссе. Ровное как стекло, ни малейшей выбоинки, а прямая как стрела линия упиралась, уменьшаясь до ширины иглы, прямо в горизонт. Правда, в этом вряд ли заслуга строителей: в арабской пустыне трудно найти горы или холмы.

Значит, сказал Дмитрий, исламский мир стремительно ширится?

Еще как, согласился Муслим довольно. Но только маленький мир может быть однородным. А исламский настолько теперь велик, что в нем все цвета и оттенки... Взгляните налево, вон там целая улица отелей! Есть на все вкусы.

Какие могут быть вкусы? удивился Дмитрий. Вкусы надо было оставить там, на Родине.

Почему? удивился Муслим.

Разве это не исламский мир?

Исламский, согласился Муслим.

Так что же?

Я ж говорю, что исламский мир теперь огромен, пояснил Муслим довольно. Есть страны, где только две краски: черная и белая, а есть и вот такие...

Мир по обе стороны от авто в самом деле сверкал всеми красками. Как и позади и спереди. Только крыша защищала от пронзительно синего неба, так что преобладал больше радостно-оранжевый цвет расплавленного золота.

Черно-белое? переспросил Дмитрий. А, фундаменталисты!.. Но это же фанатики и все такое прочее!.. О тех я вообще молчу. Но в любой стране ислама нельзя напиваться, нельзя в отель проводить непотребных женщин...

Муслим фыркнул:

Непотребных женщин можно было всегда. А вот запрет на добрую выпивку продержался дольше.

Дмитрий не поверил своим ушам:

Неужто рухнул?

С грохотом, сказал Муслим гордо. Ожидают падения последней твердыни.

Это какой же?

Не догадаетесь?

Молиться по пять раз в день?

Нет, это уже отменено. Тихо, без грохота. Сослались на тот случай, когда Аллах велел совершать молитву пятьдесят раз в день. Мухаммад попросил уменьшить до двадцати. Аллах согласился. Мухаммад поблагодарил, ушел, а потом вернулся и попросил уменьшить еще. Аллах согласился, что правоверные обязаны совершать молитву пять раз в сутки. Мухаммад хотел просить уменьшить количество молитв еще, но не посмел... так вот наши муфтии, посовещавшись, решили, что если таково было желание Мухаммада и что Аллах ему бы не отказал, то можно ограничиться лишь одной молитвой в сутки. А если человек занят, то можно без молитвы обойтись вовсе.

Дмитрий в восторге повертел головой:

Круто!.. У вас, как я вижу, богословская мысль на месте не стоит.

Не то что в вашем христианстве, сказал Муслим с улыбкой, но глаза оставались серьезными.

Откуда знаешь, что я христианин?

Не буддист же, хохотнул Муслим. И не иудей точно.

Почему?

Иудей догадался бы сразу, что здесь добиваются отмены запрета есть свинину.

Дмитрий дернулся так, что чувствительная машина вильнула в сторону, выровнялась, понеслась, тревожно мигая огоньками на панели.

Неужто дошло до... такой степени?

Точно, согласился Муслим так гордо, словно это он разрешил иностранным туристкам ходить по улицам полуголыми. Последний оплот. На самом деле, если честно, не такой уж и важный: здесь есть еда со всех концов света, но вопрос принципиальный. Говорят, хохлы... есть нация?.. едят только свинину, а их в какой-то там Хохляндии как китайцев. Начнут у нас свинину подавать в ресторанах, вот тогда эти загадочные хохлы к нам и ломанутся!..

Эт точно, согласился Дмитрий. Если сало будет, то хохлы набегут, точно.

Хотите курить? спросил Муслим благожелательно. Курите, не стесняйтесь.

В этом стерильном мире, пробормотал Дмитрий, скоро не то что курить... и пить бросишь...

Не стесняйтесь, повторил Муслим. Кондишен все вытянет. А вообще-то вы правы! Зачем курить или обжигать желудок спиртным, когда вкус от этого портится? От жизни надо брать радости, а не печали!.. Хотите бутерброд?.. Нет, лучше мы остановимся вон в том кафе на углу, там подают изумительные булочки собственного производства... Полжизни бы отдал, чтоб узнать, как они их готовят!

Не спрашивая Дмитрия, подрулил к небольшому цветному домику, прозрачному почти насквозь, настолько много в нем окон, а непрозрачной оставалась только крыша.

Вышли, отпрыгнули от поливальной машины. Вода широким веером с силой била по шоссе, текла по тротуару. Когда она проехала, Муслим придержал Дмитрия: за первой машиной ехала вторая, такая же громадная, праздничная, вода тугими сверкающими струями бьет по асфальту, докатывается до стен домов.

Накаленный воздух сразу стал прохладнее. Дмитрий невольно окинул взглядом снежно-белые громады на краю города. Опреснительные установки, что стоят миллиарды. Здесь вода достается тяжко, ее добывают из морской воды, но всюду фонтаны, водопады, а тротуары поливают так, что просыхать не успевают...

В кафе было чисто, прохладно, мило. Подошла загорелая девушка на длинных точеных ногах. Наклонилась, принимая заказ, Дмитрий загляделся на два полушария, выглядывающие из глубокого выреза маечки. Лифчики она не носит, видно. Девушка поощрительно улыбнулась крепкому молодому парню, а у Муслима спросила:

Что обычно или что-то особое?

Что обычно, ответил Муслим. Пусть он увидит, что здесь обычно!.. А уж потом, как-нибудь, ты расщедришься для него на что-нибудь особое.

Девушка улыбнулась двусмысленности, снова улыбнулась Дмитрию, взгляд ее оценивающе скользнул по змейке на его джинсах, затем он видел только, как она удаляется на тех же длинных ногах фотомодели.

Булочки она принесла буквально через пару минут. Еще когда приближалась, держа широкий поднос с двумя стаканами и горкой крохотных бутербродов, его ноздри уловили аромат, нежный и провоцирующий.

Глаза снова невольно прикипели к ложбинке между ее грудями. Руки вслепую нащупали булочки. Они сминались под его пальцами с легким хрустом, было в этом нечто и от молодого льда, и от зажаренного цыпленка, когда вот такая же коричневая корочка. Пахучая и лакомая...

Он сглотнул слюну, поперхнулся, поспешно запил из стакана. Коктейль явно тоже фирменный, алкоголя почти не уловил, только дразнящий намек, но желудок взвыл голодным голосом и встал в позу баскетболиста, готового ухватить брошенный мяч.

Булочки таяли во рту, лишь крошки достигали гортани, там всасывались, а голодный желудок начал бросаться на ребра. Муслим посмеивался, он ухитрялся еще и запивать, а Дмитрий, как лесной пожар, опустошал все, что громоздилось в широкой вазе.

Ну как? спросил Муслим. Умеет она готовить?

М-м-м, промычал Дмитрий.

Что-что?

Изумительно, промычал Дмитрий громче. Это разврат!

Гастрономический разврат, подтвердил Муслим. Ах, какое прекрасное слово... Когда-то им обозначались многие действия между мужчиной и женщиной. А сейчас уже и между мужчиной и мужчиной так не зовется. Как и между женщинами...

Скучно? спросил Дмитрий.

Муслим поднял бровь, засмеялся:

А и в самом деле... Нечего нарушать. Все дозволено, нет сладости нарушать запреты.

И как с этим миритесь?

Муслим засмеялся еще громче:

Кто-то мирится, кто-то нет.

Дмитрий насторожился, этот шофер может что-то сказать про местные группы Сопротивления.

А что делают те, кто не мирится?

Муслим удивился:

Как что? Нарушают те остатки запретов, что еще не рухнули. Или рухнули не полностью, так сказать.

М-да, протянул Дмитрий задумчиво. А вот когда полностью рухнут и те остатки остатков... что тогда делать?

Муслим с самым беспечным видом развел руками:

А что делать? Ничего не делать. Можно считать, что мир рухнул.

Глава 14

Когда я выполз на кухню, оттуда уже опрятно пахло крепким кофе. На столе кипа газет и журналов. Деятели моего ранга, теперь я не просто футуролог, а деятель, обязаны следить за массмедией.

Жена буркнула:

Умойся хоть!

Сперва кофе, прохрипел я. Все потом...

Наркоман, сказала она с осуждением.

Точно, согласился я. Уже развилась и закрепилась зависимость...

Пока я жадно хлебал как конь, кофе приятно обжигает горло, в прихожей хлопнула дверь. Теперь до полудня будет рейд по магазинам и рынкам, никак не привыкнет к изобилию товаров, а я вернусь только поздно вечером, когда жена будет смотреть украинско-мексиканский сериал. К счастью, второй телевизор в другой комнате...

Допивая обжигающий кофе, я наскоро просматривал газеты. При моем скорочтении достаточно их перелистывать, чтобы ухватывать все, что изложено на страницах. Газеты мне доставляются самые разные: как выписанные мною лично, так и присылаемые различными партиями и обществами из желания повлиять на мое мнение. Желание понятное, а только это влияние может оказаться и с обратным знаком...

В зависимости от партийной принадлежности, газеты выставляли события вчерашнего дня в соответствии со своим табелем о рангах. Потому вчерашнее побоище на кладбище в одной заняло всю первую страницу, а в другой, не менее влиятельной, оказалось мелким шрифтом на последней, почему-то среди таких важных событий, как и с какой ноги знаменитый Кукакио забил свой шестой за сезон мяч и в каком сете Укакилис выиграла на тай-бреке.

Несмотря на все различия партий, газеты одинаково поливали друг друга грязью, выплескивали ушаты помоев на вожаков других организаций, клеймили судей, правительство, мафию, коррупцию, бандитизм, взяточничество... словом, не было такой напасти, что, по их словам, не поразила бы властные структуры, народ, животных и землю. Чистой от всех этих бед оказывалась только та партия, что издает эту газету.

Это я даже не просматривал, достаточно ухватить взглядом заголовки. Середина газет заполнена рассуж-дениями о валютных курсах, долгосрочными прогнозами, а также объяснениями, почему все их предыдущие прогнозы самые точные в мире! не сбылись в такой непредсказуемой стране, как Россия. Вообще слово "непредсказуемый" повторялось везде через строку. Чаще всего туманно и многозначительно намекали на непредсказуемые последствия, но доставалось и непредсказу-емому президенту, и непредсказуемой Госдуме, и непредсказуемому русскому народу, словно обозреватели в самом деле пытались навязать дикую мысль, что предсказуемость это хорошо!

В двух-трех патриотических газетах осторожно намекали, что все беды России от рук жидов. А также масонов, что тоже жиды. И что хорошо бы всех жидов, кавказцев и коммунистов в Москву-реку, а взамен поставить правительство из истинно православных, богобоязненных, что уважают Святую матушку-Русь и Христа Спасителя, истинно русского человека. Печатались отклики с мест, где тоже ругали жидов и коммунистов, а кроме того, доставалось всем, кто не патриот, что значило не истинно православный, крещеный и постоянно целующий руку попу.

Но все же основная масса прессы посвящена либо перемыванию костей членам правительства, либо кинозвездам, либо эстрадным поп-крикунам. Когда мыли кости правительству, это называлось "из неофициальных источников", а когда фотомоделям и каскадерам это шло как "новости культуры". Почти треть газетной и журнальной площади, естественно, отдана рекламе. Кроме импортных товаров, рекламировались и свои герои: экстрасенсы, бабки-ясновидицы, ясные прорицательницы, деревенские хилеры, шаманы и прочие чудотворцы, что обещали вылечить от сглаза, порчи, приворота и всяких разных стрессов.

Замечал я и прекрасно построенные, с тщательно выверенными фразами рекламы об открытии новейших гуманитарных университетов. Там приглашенные из-за границы преподаватели... приглашенные из лучших университетов мира!.. будут преподавать основы новейшего мировоззрения, которым руководствуется в жизни все цивилизованное человечество. При одном взгляде я чувствовал, в каких творческих муках рождалась каждая буква подобных объявлений, как тщательно выверяли каждый штришок высокооплачиваемые художники, психологи, дизайнеры и под какой высокой эгидой работают подобные конторы...

Важному сообщению, что в Эль-Рияде на съезде исламских фундаменталистов произошел раскол, в результате которого образовалась еще одна малочисленная группка, хоть и наиболее радикальная, уделила внимание только одна газета. Да и то на самой последней странице, мелким шрифтом. Вот так сообщили бы газеты Древнего Рима о появлении в их столице первых христиан, последователей их нелепого и не от мира сего Иисуса Христа...

Вообще во всех средствах информации меньше всего внимания уделялось именно движениям в исламе. Восемьдесят процентов заполнено снимками, статьями и интервью с дизайнерами одежды, макияжниками, рок-наркоманами, знатными гомосеками, которые сегодня есть, а завтра утром о них уже не вспомнят, а тех, кто уже меняет мир, не замечают. Исламский мир бурлит, то и дело возникают новые партии, движения, секты, почти религии. Одна другой радикальнее, одна другой круче, непримиримее. Реакция на проникновение гнилья в здоровый организм!

Две газеты с мест сообщили о голодовке врачей, которым три месяца не выплачивают зарплату. Похоже, эти голодовки уже вызывают смех у всех, кроме самих голодающих. Я, к примеру, когда заинтересовался лечебным голоданием, то проголодал пятнадцать дней, все это время ходил на службу, никто из коллег не замечал, что я ни крошки, видели только, что худею сильно. Я отшучивался, на тренажерах, мол. Себя истязаю. А эти трое суток обходятся без еды герои!..

Я заметил, что Володя всякий раз делает небольшой крюк, чтобы провезти меня мимо мечети. То ли как комплимент, это ж я жилы рвал, чтобы злой ислам оттеснил в России с первого места декоративное православие, то ли как упрек: смотри, что натворил!

Небо было затянуто грязно-серыми тучами. В одном месте образовался прорыв, грозно заискрился, словно пожар оттуда упал узкий луч, ударил в гордо вознесенный полумесяц.

Блистающий свет сполз по шпилю, мечеть засверкала, даже Володя покачал головой. Заметил, значит. Мечеть выглядит чем-то средним между сказочным дворцом Гарун аль-Рашида и межзвездным кораблем загалактической цивилизации, странной и непонятной, с чуждыми нам законами красоты.

В мечеть вваливался народ толпами, но даже Володя не скажет, что это сплошные чурки и чучмеки.

Марина кисло улыбнулась, уже привыкла, что я в рубашке с расстегнутым чуть ли не до пупа воротом, а не в прилично-государственном костюмчике, что опаздываю, что выбиваюсь из всех привычных, узаконенных... кем-то и чем-то узаконенных норм.

Кречета еще нет, вернее уже нет, но его команда горбатится дружно. Коган и Яузов соединили компы шнурком, перегоняют друг другу файлы. Видимо, эти заклятые друзья сейчас дружат против кого-то опасного...

Это мы должны у них позаимствовать, слышался быстрый говорок Когана. И это... И это!.. Здесь у них преимущество, этот вариант предпочтительнее...

Они умолкли, уставились на меня блестящими от возбуждения глазами. Мне не понравился возбужденный вид Когана, я поинтересовался на всякий случай:

А вы не задумывались, почему вдруг США так стремительно рванулись вперед, обогнав другие страны?

Коган ответил твердо, не задумываясь:

Благодаря внедрению в сознание масс общечеловеческих ценностей!

Яузов морщился, ждал, когда я уйду. Ему явно не терпелось еще что-то позаимствовать у западного мира, но я побаивался, что вместе с заимствованием технологии скоростной сборки башни танков он может позаимствовать и образ мышления сборщиков.

Верно, ответил я Когану, но косился на Яузова. Распространение "общечеловеческих ценностей" подоб-но сильнодействующему наркотику. Временно дало сильный заряд энергии и бодрости, но... Признание человеческой жизни высшей ценностью не может не поро-дить паразитический образ жизни, сибаритство и паразитический образ мыслей. Что, не согласны? Вскоре утрачивается требовательность к себе, теряется мобилизованность физических и духовных сил. Неизбежно начинается отвратительный разгул животных страстей, что мы и наблюдаем! Тот же разгульный Рим накануне гибели.

Коган поморщился:

Карфаген должон быть разрушен, кто спорит? Но зачем же на него кидаться так часто? Я понимаю, вы опасаетесь вместе с материальными ценностями подхватить и какую-то заразу. Но трус не играет в хоккей...

Я ответить не успел, по ту сторону от Яузова шумно завозился, заскрипел стулом и костями Краснохарев. А когда возился и скрипел глава правительства, то все умолкали, оставляли свои неотложные и смотрели в его сторону.

Трус как раз в хоккей играет, заявил Краснохарев веско. Чтобы на передовую не попасть, они в ЦСКА пристраиваются, да еще и деньгу требуют... Что, нет ЦСКА? А куда ж делся?.. Правда?.. Во как время летит... Вот Кассиус Клей в девятнадцать лет олимпийским чемпионом по боксу стал!.. А когда отказался в армию идти, тогда как раз война во Вьетнаме, могли ж убить, я его запрезирал сразу... Трус! На ринге ему ничего, он там сам больше бьет, чем достается ему, еще миллионы гребет, а за страну воевать... да еще кровь проливать дудки!.. А то еще эти... как их... ну, клоуны, которые не воюют, а только лицедеют?

Каскадеры? подсказал Коган.

Во-во!.. Каскадеры. Теперь уже они герои. Не те, которые гибнут под пулями, а эти клоуны, что изображают гибнущих под пулями... Куда мир катится?

Коган сердито посмотрел в мою сторону:

Знать бы, толкали бы в нужную сторону. Чтоб уж до основания, а затем... Каменными дубинами легче построить железный занавес, чем ракетами класса "Тополь-М".

Яузов сказал подозрительно:

А вы откуда про наши секретные ракеты знаете?

Да был тут у нас один болтун, ответил Коган намекающе.

Вы на кого намекиваете? спросил Яузов еще подозрительнее.

Я сказал настойчиво, не давая разговору перерасти в шуточный обмен колкостями:

Почему проиграл Советский Союз? Потому что принял условия соревнования, предложенные ему Западом. Ну, весь этот бред о приоритете личных свобод перед обязанностями перед государством, о внимании к нуждам ма-а-а-аленького человечка, о сверхценности человеческой жизни... Последний тезис привел к тому, что все государства как бы имеют право вмешиваться в дела других стран, если там по их мнению! нарушаются права этого ма-а-а-аленького человечка. Опасность этого видим. Вот-вот войска Империи высадятся где-нибудь в Сибири лишь на том основании, что там председатель колхоза ущемил в правах какую-нибудь доярку. Мол, права отдельного человека превыше даже прав государства! Кстати, под этим бредом вроде бы стоит и наша подпись... Или еще не ратифицировали?

Ратифицировали, угрюмо ответил Краснохарев.

Веселье погасло, не разгоревшись. Я сказал горько:

Вот так... Не подумаем, потом ломаем, начинаем заново. Словом, надо всем запомнить крепко и внедрить это в сознание населения, что мы заранее отметаем саму возможность соревноваться на их поле и по их правилам. Если бы это сделал Советский Союз, он доныне разрастался бы и креп! И карта мира была бы иной... Мы той ошибки не повторим...

Краснохарев завозился, сказал несчастливо:

Ага, не повторим. Щас!

Не повторим, подтвердил Коган бодро. Мы наделаем новых! Зато много.

Глава 15

Приближение Кречета мы ощутили задолго до того, как он вломился в кабинет. Так в природе чувствуют приближение грозы, когда вот-вот гром, молния, ветер, падающая с неба масса холодной воды, а потом свежий воздух, резкий запах озона, с земли поднимаются примятые растения...

Мы все прилежно трудились, а он с порога окинул нас придирчивым взглядом, будто проверял, не торчат ли у кого из кармана наспех спрятанные карты:

А, в правительстве народа прибыло... Виктор Александрович, Коган... Ну, с футуролога что возьмешь, творческий народ, а вот министр финансов...

Он сел во главе стола, запавшие глаза исподлобья оглядели всех, словно просветили рентгеном. Пальцы побарабанили по крышке стола.

Коган сказал обидчиво:

Зря вы так, Платон Тарасович!.. Финансовое дело это творчество. Где-то, может быть, это и строгая наука, но в России творчество. Только творчество, основанное на интуиции, озарениях и прочих вдохновениях. Я вот, к примеру, полагаю, что раз уж нас постоянно в чем-то упрекают да подозревают, то, может быть... в самом деле взорвать один-два дома где-нибудь в Кузьминках? Надо поднять ярость масс против кавказцев, а то стала что-то ослабевать... Там одна пьянь да рвань, к тому же можно выбрать дома, что в скором будущем на снос. В Москве не хватает места, где бы поставить дома поприличнее! По новым улучшенным проектам, так сказать.

Сказбуш покачал головой:

Вы в какой строительной фирме акционером? Надо будет навести справки...

А Кречет отмахнулся:

У нас хватает идиотов, что сами взорвут. Пусть только Степан Бандерович держит журналюг наготове, чтобы расписать все жертвы. Я вижу, что финансовое дело творчество, так как министр финансов занимается чем угодно, только не своей прямой работой. Ждет вдохновения?

Коган поспешно уткнулся носом в свои бумаги, Мирошниченко зашел к президенту сбоку, деликатно покашлял, вставил осторожно:

Госдепартамент США сделал новое заявление. Не нам, а так, вообще. Что в мире накалена обстановка, что китайские экстремисты стремятся к новому переделу. Что-то не припоминаю, чтобы они когда-то что-то делили... Сидят себе, как улитки, за Великой Китайской Стеной...

И что?

Да так... Просто все наши газеты подхватили очень дружно. И по телевизору, куда ни переключи, везде о китайской угрозе. Везде передают это заявление имперцев, как будто от них нам спасение...

Кречет отмахнулся:

Да ладно, с прессой все ясно. У них корчи, когда мою рожу видят. Приступы! Да и с госдепартаментом... Эта банда пользуется каждым поводом, чтобы внести смуту.

Коган протянул Кречету лист бумаги. Я заметил, что буквы и цифры набраны болтом, министр финансов учитывал растущую дальнозоркость президента.

Что это? буркнул Кречет.

Нехорошая тенденция, пояснил Коган. Население России сокращается на миллион человек за год. Это общеизвестно. Но вот данные, которые мы не выпускаем в обнародование, так сказать: количество русских сокращается за год в среднем на пять с половиной миллионов.

Краснохарев проскрипел со своего места:

Чёй-то не понял. Как это, население сокращается на миллион... и в то же время на пять миллионов?

А то, сказал Коган быстро, что взамен вымерших пяти с половиной русских... чеченцы сумели нарожать только четыре с половиной чеченят. Они ж тоже россияне, вы все еще не знаете? Вот и получается, что...

В Чечне народу всего... начал Краснохарев недовольно.

Яузов прервал с другого конца стола:

Да какая вам разница! Они все чечены. Татары, башкиры, хохлы... Россия издыхает, как издохло ее православие, да простит меня Степан Бандерович, как издох наступательный дух... да простит Виктор Александрович... Гм, что это я? У меня танков немерено, а я тут заизвинялся перед штатскими...

В кабинет заглянула Марина. Глаза ее были круглые, как у совенка.

Платон Тарасович, позвала она свистящим шепотом. Платон Тарасович, к вам Кириллов по неотложному делу!

Кречет рыкнул неприязненно:

Все дела неотложные. Зови.

В кабинет вошел и остановился у порога подтянутый военный с седыми висками. Чем-то он был похож на Сказбуша, хотя Сказбуша я никогда не видел в военном костюме.

Платон Тарасович, сказал он настойчиво, я чувствую себя последней свиньей, прерывая ваш отченаш, но нам срочно надо установить дополнительную защиту этого кабинета...

Кречет насторожился:

Что случилось? Шпиона поймали?

Еще нет, сказал военный.

Поймаем, пообещал Яузов и кровожадно посмотрел на Когана.

В Детройтской лаборатории, сказал Кириллов, создали одну хитрую штуку... Могу принести подробное описание, если вам нужно, но, говоря коротко, новая аппаратура способна... в принципе взломать защиту этого здания.

Коган присвистнул:

Быстро работают ребята.

Наши не уступают, ответил Кириллов холодновато. Мы разработали защиту еще до того, как они закончили свою лабуду. Вчера они приступили к сборке опытного образца. Значит, пора поставить защиту. Мы уже экранировали здание напротив. Если вы прерветесь часа на три... или на это время переберетесь туда, мы здесь все оборудуем в лучшем виде!

Мы переглядывались, Кречет в некотором раздражении поднялся:

Даю час. А пока переберемся в серый зал. Мы как-то там уже заседали.

Каменные плиты мостовой хмуро блестели, воздух был влажный и прохладный. Дождь еще чувствовался, но тучи раздвигались, похожие на громадные грязные льдины в ледоход.

Телохранители разбежались во все стороны, затерялись среди туристов. По территории Кремля бродили с предсказуемостью броуновских частиц пестрые группки под руководством гидов, хватало и одиночек. На нашу группку почти никто не обратил внимания. Мы прошли почти половину пути к зданию напротив, когда кто-то узнал, завопил, в нашу сторону ринулась целая толпа.

Правда, несколько туристов тут же проскользнули вперед, ухватились за руки. Мы торопливо двигались к цели, но Кречет начал останавливаться, пожимал протянутые руки. Крепкие парни, что маскировались под туристов, обливались потом, удерживая туристов и одновременно стараясь углядеть злоумышленников.

Действительно, нелепость, хмуро подумал я. Какие деньги ухлопаны, чтобы обезопасить здание, чтобы сохранить в секрете передвижения президента по стране, а здесь только протяни палку и стукни отца народа по голове. Правда, его голова и удар кувалды выдержит, но можно ткнуть отравленным шилом...

Господин президент, вопила одна женщина, будет ли ревизия этой наглой прихватизации? Ведь эти мерзавцы присвоили себе заводы, рудники...

Кречет с глубоким сочувствием смотрел на изможденную женщину, интеллигентную, с одухотворенным и рано постаревшим лицом.

Как человек, ответил он, я на вашей стороне... Всех бы этих мерзавцев к стенке! Но я, увы, президент. Мне сейчас важнее оздоровить всю страну. К сожалению, я пришел к власти, когда эта прихватизация уже завершилась. Так что если эти энергичные прихватизаторы сумеют наладить дело, платить вам высокую зарплату, выпускать добротную продукцию... то так ли уж вам важно, кто приватизировал ваш завод? Один мерзавец или другой? Как вы их различаете?.. Ну, может приватизировать и честный человек. Допускаю такую возможность. Но если этот честный не сумеет справиться с заводом, то не лучше ли... словом, не лучше ли такой человек, который сумеет? Это сейчас он может бесконтрольно... или почти бесконтрольно набивать свои карманы, но завтра, когда система налогового контроля будет работать как часы, его доход станет не намного выше вашей зарплаты. А ведь это для вас самое главное, правда?

Туристы зашумели:

Правда!..

Верно!

Пусть и они поголодают!

Гады они все!

Да здравствует президент Кречет, народный президент!

Сквозь толпу усиленно пробивался турист с любительской телекамерой на плече. Еще издали закричал:

Телекомпания "АСТ-Армада"!.. Господин президент, уважаете ли вы верующих людей?

Кречет поморщился, кивнул Коломийцу:

Слушай... Я понимаю, что президент должен быть вежливым и корректным, особенно с прессой, ибо пресса власть над дураками, а дураков в любом народе большинство... да и голосовать дуракам все еще разрешают... Но уж слишком больших идиотов стали запускать с телекамерами!

А что? Что он сказал? всполошился Коломиец.

Он спросил, уважаю ли я людей в серых костюмах. Или что-то подобное. Как будто серые костюмы не могут носить как порядочные люди, так и мерзавцы. Убери!

Коломиец сделал повелительный знак белой рукой, но корреспондент был битый, стреляный, завопил, отбиваясь локтями от дюжих парней охраны:

Вы предали православие!.. Вы противник истинно славянской духовности!..

Кречет молча двинулся дальше. Поверх плеч охраны тянулись руки, он пожимал, я шел следом, готовый закрыть его своим телом, сердце билось часто и сильно.

Один из туристов прокричал предостерегающе:

Господин президент! Вас любят, но нельзя же на противозаконные действия отвечать противозаконными...

Кречет остановился, голос его грянул злой, могучий, словно выстрелило танковое орудие:

Почему?.. И что это вообще закон? Закон всемирного тяготения понимаю! Он всегда одинаков. Ему плевать на смену режимов, религий, идеологий. А юридические законы, которые приняли при предыдущем придурке... нехорошо, говорят, так отзываться о предшественнике... хотя почему? Эти законы не работали при нем, а только вредили, а сейчас будут только те действия... законные или противозаконные... которые на пользу России!

Но нельзя же, пролепетал интеллигент, нарушаются законы... Нужна буква закона, нужна!..

Я занимаюсь страной, отрезал Кречет. Да, пусть меня назовут чудовищем! Пусть по моему приказу расстреляют... или хотя бы пошлют на каторгу юнца, который всего лишь отнял сумочку у старушки. Но зато по всей России перестанут нападать на беспомощных старух и стариков.

Это с одного разу? спросил интеллигент безнадежно.

Я заметил, что на Кречета смотрит все же как на "своего" президента, с которым можно не только спорить, дискутировать, но за которого стоит и воевать. И если бы этот президент был не чересчур крутым, то он был бы ну совсем правильным президентом...

Ну, сказал Кречет обозленно, пусть поставят к стенке двух-трех. Да хоть десяток! Зато всей стране будет и безопаснее, и чище. Жить в страхе будут только те, кто вот так... Говорят, что, когда злой диктатор приходит к власти, он начинает свою деятельность с наведения чистоты в общественных местах. Вот я этот мерзкий гад! Надо бы еще указ, что тех, кто будет гадить в подъездах, тут же в лагеря! Работу им найдем. А остальному населению гарантируем, что они уже никогда не вернутся гадить и пакостить.

Интеллигент отшатнулся в ужасе, что именно он натолкнул президента на такую бесчеловечную идею.

Мы уже поднимались по широким мраморным ступеням, я как мог закрывал Кречета спиной. Глупо, конечно, моя жизнь намного ценнее, я футуролог, творец, генератор идей, а этот генерал-президент всего лишь инструмент, но мы живем в дикое время, сейчас человек с большой дубиной и громким голосом важнее мудреца...

Господин президент! донесся женский крик из-за плеч охраны. Господин президент!

Перед Кречетом уже распахнули дверь, но он обернулся, мужчина не может не откликнуться на женский вопль, я отодвинулся.

Женщина с усталым лицом и заплаканными глазами протиснулась ближе, дальше не пустила охрана, закричала плачущим голосом:

Господин президент!.. Господин президент!.. Что мне делать, господин президент?..

Кречет спросил сочувствующе:

У вас беда?.. Тогда вы не одиноки.

Но у меня сын погиб! прокричала женщина. У меня единственный сын погиб в этой проклятой Чечне!.. Кто мне теперь в старости подаст кружку воды?.. Что мне делать?..

Наступила тишина, вся наша группа застыла, будто скульптурная композиция, вырезанная из мрамора. Прошлый президент в таких случаях тут же обещал взять дело под личный контроль, просителю или просительнице тут же выделялась немалая сумма...

Кречет сказал тяжело:

Что сказать?.. Что ни скажи, но погибшего сына матери не вернешь. Но я знаю, как боль и трагедию можно было бы... смягчить. Мы в кабинете только что смотрели жалобы чеченских матерей, у которых погибли сыновья... Вон некая Фатима напечатала письмо в газете о своем горе, у нее погибли три сына... Об этом написали все наши газеты. Но умолчали о том, что у нее осталось еще пятеро! Простите, я говорю, видимо, очень жесткие слова... Я вообще очень жесткий человек. Сейчас не место такое говорить, но у меня не будет возможности это сказать снова... так что вот вам простая жизненная арифметика: когда родители по эгоизму или себялюбию ограничиваются одним ребенком, они рискуют, что даже вне зависимости от войн и катастроф некому будет подать стакан воды в болезни, некому отвезти в больницу, некому поправить подушку, некому окружить любовью и заботой!

А жестокосердный Яузов проворчал ему в спину, но так громко, что эхо его генеральского рева как раскаты грома пронеслось над кремлевской площадью:

И некому будет защищать Россию, когда у Фатимы подрастут ее оставшиеся пятеро...

Мы ввалились в оборудованное помещение, почти копию кабинета Кречета. Даже громогласный Яузов двигался бесшумно, как тень отца Гамлета.

Я с сочувствием смотрел на Кречета. Куда проще было бы ему пообещать несчастной матери выделить ей денежное пособие! Как делал предыдущий президент, как делали все вельможи.

Все еще держится, наша железяка... Сцепив зубы, бьется за страну, за народ, хотя каждый придурок заучил расхожую глупость, что легче, мол, любить человечество, чем отдельного человека. Заучил и козыряет, не вдумываясь в смысл. Как мы все ловимся на умело построенные фразы!

Держись, Кречет!

Глава 16

Мы рассаживались за столами, слышалось щелканье раскрываемых ноутбуков. Засветились экраны. Яузов отошел в сторонку, шлепал толстыми губами по решетке сотового телефона.

Кречет подозвал Сказбуша, что-то тихонько втолковывал. Мирошниченко зашел к президенту сбоку, в руках раскрытый блокнот, легонько кашлянул.

Господин президент, сказал он осторожно, только что на Васильевском спуске состоялся несанкционированный митинг русских нацистов... или националистов, я еще не выяснил. Специалисты по общественному мнению за рубежом полагают, что для имиджа солидного общественного деятеля надо бы запретить эти организации...

Кречет договорил Сказбушу, повернулся к Мирошниченко, переспросил:

Для чего, для чего?

Для имиджа, выдавил Мирошниченко и опустил глазки, будто сказанул нечто скабрезное.

Кречет стиснул челюсти. Мне показалось, что сейчас последует взрыв, но Кречет выпустил из груди воздух, глаза его отыскали меня, скромно исследующего возможности новой модели ноутбука.

Мою позицию объяснит наш футуролог, сказал он сдержанно. Послушай, ты не приставай с мелочами, хорошо?

Мирошниченко попятился, поклонился, как восточный царедворец:

Как скажете, господин президент. Только я слышал, что в государственных делах нет мелочей...

Бред, отрезал Кречет.

Мирошниченко послушно исчез там, а возник возле меня. Я сказал отечески:

Не стоит на юношеский экстремизм отвечать таким же. Особенно если учесть, что мы уже пожили, повидали. Даже вы, молодежь, с такой собачьей жизнью успели кое-что повидать и пережить. Мы все такими, как они, были!.. Я имею в виду, максималистами. Не применительно к партиям или учениям, а так, вообще. В суждениях. А вот им еще предстоит стать взрослыми. Вы заметили, что в экстремистских организациях почти исключительно молодежь? Которая "пока свободою горим, пока сердца для чести живы...". От нас зависит, какими они станут. А если встать на легкий путь вычеркивания и запрещения, то возможность диалога и перевербовки будет исключена заранее. Достоинством националистов и подобных им организаций является "...мой друг, Отчизне посвятим души прекрасные порывы!". В то же время девяносто девять процентов молодежи вообще намного подлее и гаже.

Мирошниченко смотрел непонимающе:

Простите... чем они гаже, если не состоят ни в каких экстремистских организациях?

Глаза его были чистые, честные. Такая же ситуация была у Петра Первого при подборе кадров: то ли набрать в правительство честнейших и чистейших русских бояр, то ли назвать жулье и проходимцев со всей Западной Европы... которые, однако, помогут тащить Россию в технический прогресс, попутно разворовывая? Может быть, Кречету тоже нужно было взять не шибко честных, зато... гм...

А тем, сказал я терпеливо, что им по фигу: коммунисты, фашисты или марсиане придут и возьмут власть. В этой нацпартии... или подобных, неважно, всего полпроцента от всей молодежи России. Если не меньше. Верно? Еще полпроцента им противостоит, всякие юные демократики. Этим я тоже ставлю тот же высший балл, что и этим националистам. За то же самое: за активность, небезразличие к судьбам страны, за примат интересов Отечества над личными мелкими интересиками. К сожалению, пресса на стороне этих демократиков, что не прибавляет бедолагам популярности: мол, прихвостни власти, лакеи... Собственно, лакеев тоже немало, но я говорю о людях чистых с той и другой стороны. Понимаешь? Нет? На самом же деле нас так мало! Может быть, даже меньше процента от численности населения России. Всех: националистов, демократов, государственников, монархистов, теократистов, зеленых... Мы все капля в этом море безразличия и тупости. У этой капли общая цель: сделать Россию процветающей. Правда, различия начинаются уже сразу: по одним процветающая, это когда соседей бросает в дрожь уже только при слове "Россия", по другим когда нас любят и с нами торгуют, по третьим если все будут ходить в церковь... или в мечеть, неважно.

Как это неважно?

Да так. Ну запретим нацистов. Для равновесия придется заткнуть рты и их противникам: нормальное общество не терпит перегибов ни в какую сторону. Лодка должна идти без крена! Настанет мир и могильная тишь. Останется аморфная масса народонаселения, которую хоть на четыре кости, хоть как. Которая позволит делать с собой все, только бы сохранить "самое ценное жизнь", а по возможности еще и кошелек, работу, квартиру, огородик... А страна... Какая страна?

Мы разговаривали вполголоса, я втолковывал терпеливо, старательно, разжевывал так и эдак, ибо пресс-секретарь в современном мире фигура поважнее танковой дивизии, ее огневая мощь огромна, пресс-секретарь вот-вот станет по должности важнее военного министра.

Мирошниченко кивал, но я видел в его глазах сдержанное несогласие. Это он слышал от меня много раз, но еще чаще слышал обратное со всех телеканалов и страниц газет, что подается как единственно верный образ мысли интеллигента. Вообще верный образ мысли гражданина демократической страны, которому даются на выбор шесть-семь выверенных мнений: выбирай! Но ни в коем случае нельзя иметь мнение собственное, что не прошло цензуру и обработку в секретных лабораториях государства.

От стола донеслись злые голоса, удар кулака по столу. Там Кречет рявкнул:

Никакого "Белого легиона"!.. Если мы будем отстреливать бандитов тайком, то кто мы?.. Сами бандиты?.. Нет уж. Мы не бандиты. Наша власть крепка. Поддержкой народа пользуется! Бандитов надо брать открыто. Конечно, можно часть при задержании... чтобы сберечь деньги налогоплательщиков на судебные расходы, содержание тюрем и зарплату тюремщикам... А остальных на долгий срок и в дальние края! Но стараться, чтобы их было не слишком много. Но никакой трусливой политики отстреливания тайком!

Он бросил взгляд в мою сторону, все еще рассерженный и в то же время как бы призывающий на помощь. Но так, как может призвать на помощь изнемогающий богатырь-воевода сопляка-новобранца, чтобы тот на миг отвлек противника, а он тем временем переведет дух и сменит меч на топор.

Я оставил Мирошниченко, тот потащился сзади, подошел к столу, заговорил громко, с той иронией наставника, за которую ученики всегда готовы бросать стулья в учителя:

Суета, суета... За мирской суетой, в которую впадаем, не зрим того, что должны зреть, как политики.

На меня смотрели враждебно, в самом деле готовые прибить, подумаешь аятолла, духовный вождь. Ты лучше подскажи, как лучше собрать налоги и выровнять бюджет.

Коломиец полюбопытствовал ехидненько:

И чего же мы не зрим?

Что мир все-таки движется, ответил я покровительственно. Что земля вертится. Любой человечек, даже министр культуры, знает из школьной программы... возможно, все-таки знает, что некогда были Ассирийские царства, разные Месопотамии и Вавилоны, что возникали македонские и прочие римские империи... Но это было, как считает человечек, когда-то. А сейчас уже установились вечные нации, границы, отношения...

А что, не так? спросил Егоров.

А Краснохарев медленно встащил на середину лба тяжелые мохнатые брови, поинтересовался гулко, словно ухнул в колодец:

А это... при чем?.. Что-то я не улавливаю вашей... э-э... мысли.

Древний римлянин тоже так считал, ответил я. Он же тоже был нормальный интеллигентный человечек. Или не совсем интеллигентный, это неважно. Считал, что раньше были всякие там потрясения, складывались нации, а сейчас, при его благословенной Римской империи, наконец-то все встало на свои места. И так пребудет вовеки. А что? В какой-то мере он был прав. За его жизнь в самом деле ничего особенного не происходило! Рост Римской империи продолжался полтыщи или тыщу лет, уже не помню точно. Так же точно и нынешний человечек не замечает перемен... Ему мнится, что отныне вечно будут и Россия, и США, и страны Европы... Но уже сейчас политики втайне делят самый огромный пирог за всю историю человечества: Россию. США всерьез прикидывают: отхватить ли им Приморский край, весь Дальний Восток или же рискнуть отхватить всю Восточную Сибирь? А если поднапрячься, то и Западную? Правда, придется столкнуться с азиатскими странами, даже со странами ислама, но с ними потом, потом!.. Сейчас главное расчленить Россию, расхватать самые лакомые куски. А они все лакомые. Особенно лакомые те, что достались другому.

Я продолжал договаривать фразу, а мысль забежала далеко вперед, я ощутил внезапный холодок. Как зи-яющая пропасть мелькнуло воспоминание о тревоге на русско-китайской границе. Что-то там непонятное... Это Коломийцу понятно: китайцы хотят захватить Дальний Восток и Сибирь, всю азиатскую часть России до самого Урала, но я-то знаю, что китайцы тут ни при чем...

Вздрогнул, новая мысль пришла не то чтобы дикая, но неожиданная, вполне конкретная, яркая, все ставящая на свои места, как вдруг слева громко выругался Сказбуш, вытащил из принтера лист, положил перед Кречетом:

Взгляните!.. Вот почему командующий Северо-Западным округом уклонился от участия в маневрах! У него достраивают дачу... Вот она. Это же средневековый дворец, а не дача. На ее постройку было привлечено три тысячи солдат, что работали там полгода.

Кречет побелел, мне даже почудился зловещий скрип его зубов в мертвой тишине. Коган поднял голову от клавиатуры, а его пальцы красиво застыли, как у пианиста над клавишами концертного рояля.

Арестовать, процедил Кречет ненавидяще, судить военно-полевым и расстрелять!

Мы молчали, а Мирошниченко легонько наклонился над плечом Кречета:

Господин президент... Арестовать за привлечение военнослужащих к незаконным работам? Господин президент, и так в вашем... нашем кабинете слишком много переступаний через закон... Хоть на тонущем корабле не до соблюдения этикета, но все же не стоит настолько раздражать генералитет...

Яузов зарычал:

Какой такой генералитет? Генералитет это я!

Кречет сказал свирепо:

При чем здесь привлечение к незаконным работам? Если хочется, присобачь и это. Где-то в конце списка обвинений. Но прежде всего он виновен в гибели наших ребят на южных рубежах! Они должны были учиться обращаться с оружием, а не ставить заборы вокруг генеральских дач. Кстати, проследи, чтобы отобрали все эти дачи, мерседесы, изъяли заграничные счета. Обратись к Илье Парфеновичу, у него должны быть специалисты и для таких дел. Если же изъять не удастся, то все равно выезд за рубеж родственникам проворовавшихся генералов запрещен! Чтоб не попользовались.

Сердобольный Коломиец поморщился:

И что же... женщин и детей выгонять прямо на улицу?

Кречет рыкнул зло:

А чем они лучше тех, кто уже на улице? К тому же пусть и остальные проворовавшиеся сволочи видят, что ждет их самих, и даже родню. А то слишком уж большие льготы им, даже если и расстреляем! Он успел хапнуть миллион, застрелился, и тем самым дело закрыто? А семья его теперь будет жировать и поплевывать на тех, кого обворовали?

Почти как Мирошниченко, неслышно вошла Марина. От нее веяло горячим крепким кофе, но на подносе у нее была только горка бутербродов.

Десяток пар рук тут же суетливо освободили место на середине стола. Марина оставила все богатство вместе с подносом, но не успела дойти до двери, как поднос опустел. Нагрузка на членов кабинета Кречета как на тяжеловесов в день соревнований.

Справа от меня Яузов вытащил сотовый телефон, отвернулся к стене и говорил вполголоса:

Алло, Якубцев!.. По поводу твоего расследования. Да, именно... Нет, военно-полевой действует только в военное время, на то он и полевой, а мы нарушать не станем... Лучше суд офицерской чести... Нет, еще лучше выездная тройка! Решения ее, как помнишь, обжалованию не подлежат. Там же на месте все и... гм... утрясти... Что семьям? Оставить все, понятно?.. Непонятно?.. Ты что, в танке?.. Поясняю, оставить все, что могло быть приобретено, согласно декларации в налоговой службе... А также все то, что, согласно нашему гуманному Кодексу, не может быть конфисковано. Возьми список, это в Уголовном кодексе. Там, по-моему, только насчет жилплощади. Да-да, это мы просто обязаны предоставить!.. Обязаны, понимаешь?.. И мы это сделаем. Выполним то исть. По минимальным санитарным нормам. В новых районах, светлых и красивых, с видом на лес. Где-нибудь в Норильске... Нет, это слишком шикарно. В Норильской области поселки есть?

Странное у нас правительство, мелькнула мысль. Нигде в мире такого нет. Везде идет по накатанной стезе... разве что в исламском мире сейчас бурное Возрождение, но у них там по всей стране, вернее во всех мусульманских странах, а у нас страна думает только о том, как выжить, а здесь, в кабинете Кречета, и нескованный полет мысли, дичайшие фантазии и... жестокий реализм повседневности.

Мы залетаем мыслями в прекрасное будущее и в то же время ломаем головы, как избавить от внезапного нашествия вшей население Бурятии. Мы строим стены нового дворца Лучшего из Миров и отдаем распоряжение стрелять бандитов вместе с их женами и детьми. Все нелепо, все импровизация, все как будто впервые, снова наступаем на старые грабли...

Марина внесла дымящиеся чашки с горячим кофе, сахарницу, на которую презрительно фыркнул эстет Коломиец, мы расхватали его как школьники вдруг да на всех не хватит, Краснохарев пошире расставил локти и начал вкушать добротно и основательно. Коломиец взял чашку и начал прохаживаться по кабинету, то ли разминая кости, то ли демонстрируя, как он это делает на светских раутах с фужером шампанского.

Я пытался вспомнить ту самую поразившую меня мысль, но мозги только сладострастно потирали лапки при виде могучих расстегаев и большой чашки кофе, я всегда заказываю себе большую... раз уж тут не подают в стакане, во всем теле наступило блаженное расслабление, словно я прихлебывал не горячий бодрящий кофе, а пивко.

Как сквозь вату доносился из-за спины щебечуще-убеждающий голос Коломийца:

...а вы отриньте эти догматы! Кто сказал, что поступать нужно только так? Мы не должны сковывать свободную мысль... Вон даже наш футуролог и то допер...

Меня передернуло. Мои слова, но в какой трактовке!.. Штатовцы как раз и гордятся тем, что у них ни мысль не скована никакими догматами Старого Света, ни желания, ни помыслы.

Это мы, русские, все еще скованы. Да еще не все европейцы до конца расковались, "отринули мертвые догматы". Мне еще как-то понятно, когда такой бред несет восторженный юноша. Ему бы только рушить старый мир, ему нужна "раскованность от догматов старого мира", но когда, как ученый попка, повторяет министр культуры, то, значит, эта дурость зашла слишком далеко, проникла в такую глубь, что уже вросла в кости.

На самом же деле никто не может жить без догматов. А если кто и попытается, то в лучшем случае тут же сопьется, станет наркоманом и заразится СПИДом причем получит все сразу. А в худшем сразу сойдет с ума. Правда, я не знаю, что лучше... На самом же деле мы все отчаянно нуждаемся в крепкой вере в правоту своего дела! Именно в вере. Если эта вера есть, то рука не дрогнет, когда стреляешь во врага или вытаскиваешь из пропасти друга. А если "свободен от догматов", то тут же начнется: а прав ли я, а не лучше ли в самом деле бросить винтовку и встать в позу римлянина, завязывающего сандалии, и вообще "не быть героем"?..

Наш молодой разум... а разум человека еще очень молод, отчаянно нуждается в вере. Вера нужна ему, как молодому дубку нужна защита под кроной старого могучего дуба. Защита и опора. Даже не как молодому дубку, а как плющу, которому необходимо сильное дерево, по которому можно взбираться вверх, обвивая ствол. Карабкаться к солнцу. Без железобетонных догматов, в которых человек не сомневается, он полное ничтожество. Несмотря на любой коэффициент интеллекта.

Конечно, на кухне за кружками пива можно спокойно посидеть и перемыть кости своим догматам. В чем-то усомниться, что-то попробовать заменить. Но ни на один час не оставаться без оных! Как бы мы ни относились к ваххабитам, но они прекрасные бойцы прежде всего потому, что свято верят в свое дело. И готовы класть за него головы. Они, конечно, гады, воюют против нас, нападают на Россию, но это смелые и убежденные в своей правоте гады. И вообще, если честно, то все-таки не гады. Гады это те, у кого нет ничего святого и которые не только не готовы умереть за идею, но даже пальчик за своего Христа, за демократию или сексуальные свободы не прищемят.

За спиной неожиданно снова повеяло ароматом кофе. Марина внесла широкий поднос, чашки сгрудились тесно, давая место расстегаям и прочим вкусностям президентской кухни. Мое настроение сразу поднялось, такие неожиданные повторы я люблю, даже мысли спутались и пошли по струе запаха, как понеслась бы стая гончих псов по следу жирной жареной утки.

Теперь вы видите, втолковывал Коломиец, чем ужасны эти догматы, которые так сковывают наше сознание... Слабым вера необходима, но мы-то... но нам же...

Дурень, мелькнуло у меня в голове беззлобное. Красивый образованный дурень. Надо как-то незаметно объяснить ему, не задевая самолюбие, что как раз сильным догматы... или скажем по-другому: вера в правоту своего дела нужнее, чем слабым и растерянным "православным". Не доказательства, а именно вера! Вера укрепляет разум, придает ему силы, способность "копать дальше".

Вера в правоту своего дела дисциплинирует как в великом, так и в мелочах. В исламе, самой молодой религии, это доведено чуть ли не до ежедневной утренней гимнастики и занятий с гантелями. По крайней мере, предписано, что с постели надо вставать с правой ноги, а в туалет заходить с левой. Человечек ленив, он постоянно нуждается в насилии со стороны. Дай ребенку волю, он перестанет ходить в школу, а дай волю взрослому не пойдет на работу, а свернет к доступным бабам. И тот и другой нуждаются, чтобы их заставляли делать "нужное" для них же самих. Вера, будь это религия или учение коммунизма, способна заставить это делать изнутри, не ущемляя достоинства взрослого человека видом надсмотрщика с плетью.

Потому именно американский образ жизни гибель. Гибель человека в человеке. Превращение в животное, умеющее читать и писать, даже пользоваться компом, но всю мощь науки и техники поставившее на службу своим животненьким инстинктам. С воцарением "американского образа жизни" в человеческое общество пришло Великое Упрощение. Или Великий Откат в тьму инстинктов.

"Американского образа жизни" как духовной силы просто нет.

Глава 17

Краснохарев медленно повел по сторонам очами, будто удивляясь, откуда мы все набежали в этот кабинет такие прыткие. Медленно поинтересовался:

Никто Усачева не видел?.. Он должен мне кое-какие прикидки принести...

А он задержался в Храме, сказал Коган с ехидцей. Он теперь стал православным. Назло исламистам.

В Храме? не понял Краснохарев. Каком Храме?.. А, в том самом, где ставят свечки этому... как его... Павлику Морозову...

Коган удивился:

Почему Павлику Морозову? А, что отца родного предал? От его веры отказался? Ну и аллюзии у вас, Степан Викторович!

Краснохарев благодушно отмахнулся, не отрывая взгляда от бумаг:

Сам ты эта... аллюзия. Да при чем тут вера? Молодой больно. Как этот Павлик... У того мозгов было как у гайдаровских героев, что при соплях до полу уже твердо знали, чем хороша Советская власть и чем плоха царская... Так и этот, которого на крест... Я не приму веры или учения от человека, который в тридцать три года уже был повешен... или его на кол, не помню, а до этого все годы плел насчет правой и левой щеки. Это ж во сколько лет такое надумал?.. Я, к примеру, в двадцать был еще тупым качком, в двадцать три года украинским националистом... в тридцать сайонти-стом, или сциентистом, как предпочитают называть другие...

Мирошниченко полюбопытствовал:

А что это, простите великодушно, за фрукт? Вроде киви или манго?

Вот видите, даже пресс-секретарь не помнит!.. Эх, молодежь... Так называли тех, кто считал, что все проблемы решит только наука. Как политические, так и моральные, философские, экономические... Да, а в два-дцать пять лет я еще стремился успеть получить мастера спорта международного класса. Если не звания грести, то чтоб перед девками хотя бы мускулами трясти. Я тогда твердо знал, что все интели дураки трусливые, что самые лучшие люди это Томми Коно, Пол Андерсон...

А кто это?

Шварценеггеры тех далеких лет. В восемнадцать лет я был... гм... ну, это мы углубились слишком далеко. Так во сколько лет Христос создал свое учение? В двадцать? Двадцать пять?

Коган сказал насмешливо:

Но вы же не Христос.

Яузов пробурчал:

Как эти пархатые защищают один другого, подумать только...

Краснохарев, над головой которого завязалась нелепая дискуссия, морщился и пригибал голову, а я вступился за главу кабинета:

Все-таки в самом деле больше веришь учению, которое создает человек поживший и повидавший. Который успел побывать и драчливым мальчишкой, и культуристом, и сайонтистом, и алармистом, и националистом... и еще бог знает кем, прежде чем все это осмыслить, понять, что так живут и думают все люди. Да еще успеть создать нечто умное, пригодное как для детей, так и для стариков. Тридцатилетний выше меня прыгнет, поднимет штангу потяжельше, но вот насчет мозгов...

Коган покосился на Яузова, сказал свистящим шепотом:

Но если предположить, что у тридцатилетнего Христа мозгов было больше, чем у пятидесятилетнего Никольского?

Яузов зарычал, вот он сионизм в действии, а я возразил:

У пятидесятилетнего Христа ума было бы больше, чем у тридцатилетнего Христа. Вы с этим согласны? О присутствующих умолчим, мы и так знаем, что мы самые умные на свете! Вот его бы, пятидесятилетнего Христа, я бы послушал внимательнее. Да и наш Степан Викторович к такому бы прислушался... а не к этому Павлику Морозову, мальчишке в коротких штанишках. Хотя бы потому, что пятидесятилетний знает, как мыслят и ведут себя и двадцатилетние, и тридцати, и сорока, и даже смутно догадывается, что думают шестидесятилетние...

На другое утро я проснулся с такой тяжелой головой и вязкой слюной во рту, что верблюд бы позавидовал и долго бы выспрашивал, как мне такое удается. А я всего-то вчера на ночь сожрал три бутерброда с мясом. Увы, ночью мой желудок уже спит, не то что в восемнадцать лет, когда за ночь переваривал и булыжник, а утром еще и вопил от голода...

С полузакрытыми глазами дотащился на кухню. Почти на ощупь отыскал джезву, а дальше весь привычный ритуал совершения кофе, но голова начала очищаться не раньше чем неинтеллигентно выхлебал чашку, из которой нормальные люди пьют чай. Правда, я крепчайший чай пью из тех, из которых нормальные компоты...

Итак, на сегодня я договорился встретиться с Жуковским, он в какой-то мере был моим учителем. Тогда, в ранние годы. Старше всего на три года, но начал намного раньше: богатенькие как буратины папа и мама еще с пяти лет обучали разным мудростям, готовили к великим постам. Так что для меня, двадцатилетнего качка с могучими мышцами и одной извилиной, тогда он казался Знайкой из детской книжки.

Итак, разговор с Жуковским, затем... что затем?.. Ага, все та же невидимая миру война в собственном правительстве, в самом себе... Почему не родился в какой-нибудь среднеевропейской стране, где заранее все известно, просчитано, где никто никогда ничего не строит и не собирается строить, если не считать забора вокруг своего огорода?

Умный в гору не пойдет, сказало во мне привычное, умный гору обойдет. Умный знает, что из сотни попыток что-то сделать новое только одна удается. Да и то не так, как мечталось. Это не забор, тот можно подсмотреть у соседа. Потому умный ни на какие горы не лезет, за горизонт не заглядывает, с политическими или религиозными системами не экспериментирует, даже пьесы про любовь не смотрит: от нее одни волнения.

А вот моя страна вся из скалолазов, мать ее так. Не один эксперимент, так другой, вечно стараемся добыть счастье для всего света да еще и построить царство добра и справедливости прямо вот тут на сраной земле! И всякий раз срываемся, чуть-чуть не добравшись до вершины: рубаха подранная, руки и морда в крови, а умный сосед за океаном злорадно хихикает. Пока, мол, ты рекорды ставил, я пил и ел в свое удовольствие, да еще к твоей жене пару раз заглянул...

Резко зазвонил телефон. Я дернулся так, что едва не пролил горячий кофе на колени. Черт, нервы у меня, что ли? С чего бы это, откуда у меня и вдруг нервы...

Алло?

Виктор Александрович, здравствуйте, донеслось из мембраны смущенное. Это я, Дмитрий Аполлонович... Мы с вами договаривались встретиться сегодня...

Здравствуйте, Дмитрий Аполлонович, сказал я. У вас что-то откладывается?

Нет-нет, что вы, запротестовало в трубке. Я же знаю, вы теперь государственный человек, как можно... Просто мне только что принесли новейшую распечатку любопытнейших материалов, обсуждаем... А если на часок позже сдвинем? Если нет, то нет, я сейчас всех в шею...

Ладно, ответил я с благодушием не государственного деятеля, а русского вельможи, что, собственно, сейчас... как и раньше, одно и то же, на часок так на часок. Все равно в России никто точно не приходит. Но приду обязательно!

Из мембраны неслись слова благодарности: мол, я вошел в положение, понял, но я усмехнулся и положил трубку. Новейшие распечатки любопытнейших материалов!.. Как будто в историографии... или чем он там увлекается в свободное от работы время, могут быть какие-то эпохальные открытия, как в науке или технике!

Любопытнейшие, надо же... Но хоть не спился, не ушел в йогу, сыроедение, пупоглядение, буддизьм или поиски Шамбалы и прочих "тайных знаний древних". Нет, лучше бы "Тайные Знания Древних". Хоть результатов все равно ни фига, но для придурков так красивше.

Сколько моих друзей ушло с прямой дороги! Я не говорю уж про одноклассников, из них сразу после школы спилось две трети, не говорю про институт половина спилась сразу, но даже из моего тесного круга умнейших людей то один, то другой уходит в поисках чего-то эзотерического, тайного, способного разом решить его проблемы, дать бессмертие, власть над окружающими и прочее, прочее...

У Жуковского прорезалось сравнительно безобидное хобби. Не знаю, каким болезненным недостатком это вызвано, но он вдруг начал везде и всюду выискивать корни русского народа. Начал с Рюрика, с него начинают все, спорил с норманистами, потом заявил, что этруски это русские, а в последнее время копался в ариях, везде находя созвучия с нашими именами, богами и местными топонимами.

Пытался и меня заинтересовать, но я вежливо увильнул, перевел разговор на баб, который настоящий мужчина не может не поддержать. Для меня лично мы, русские, арийцы или не арийцы... читай русские, вопрос, может быть, в самом деле интересный. Решить его хочется обязательно в свою пользу, то есть оказаться самым что ни есть арийским народом, чище по крови нордических германцев и всяких прочих шведов. Вот только подоплека у этого стремления к арийству все-таки, на мой взгляд, поганенькая. А если разобраться, то и вовсе, увы, подленькая.

Помню, еще в студенчестве в нашей общаге появлялся не то князь, не то барон, требовал поклонения и говорил с остальными студентами свысока лишь на том основании, что он настоящий барон и у него даже "бумага такая есть"! А мы, как быдло, должны ему смотреть в рот, его мнений не оспаривать, он же голубая кровь и уже на этом основании прав! Не по уму, не по знаниям, не по личным качествам, а потому лишь, что его линия крови прослежена почти так же далеко, как у моей собаки.

Ну, положим, докажем на все сто, что мы, русские, арийцы. Потомки этрусков, древних ариев. Что это мы строили пирамиды тупым жителям Египта, проводили каналы в Месопотамии, брали Трою а другое славянское племя ее защищало, это мы построили все семь чудес света, а Бородинское сражение не проиграли, а выиграли. Ну и что? Станем от этого лучше?

Нет. Но хуже можем. Во-первых, спесь никого не украшает. Во-вторых, если это мы, русские, построили им пирамиды, то почему теперь все растеряли? Лежим, нежась в лучах былой славы? Увы, прошлая слава это не деньги в банке: проценты не растут. Гордые потомки Ассирийского царства, в существовании и величии которого никто не сомневается, сейчас работают в Москве чистильщиками обуви. Их на наших улицах около десяти тысяч, многие москвичи гордых айсоров самоназвание ассирийцев принимают за цыган, что потомков древнейшей цивилизации весьма задевает.

А если не для спеси, то не понимаю, зачем нам это арийство? Чтобы свысока плевать на другие народы, чья линия крови прослежена не так глубоко в тьму веков? Или потому, что если у нас нет ума, то пусть будет хотя бы дворянство? Или желание арийскости, баронства, дворянства это нежелание работать, учиться, совершенствоваться самим?

Я еще понимаю придурка, мечтающего без учебы и трудов по щучьему велению овладеть ясновидением, чтением мыслей и прочими могуществами. Все-таки собирается пользоваться! Правда, у него это чтение мыслей не идет дальше вызнавания у встречных девок, с кем что можно, но все же мечтает знание употребить на дело! А родство с этрусками? Разве что горькое признание, что просрали великое наследство...

Окажись я дворянином, бароном или даже принцем отца не знаю, все может быть, изничтожил бы те бумаги тут же, и еще трясся бы, чтобы никто не узнал о моем "бла-а-агородном" происхождении. А то вдруг кто-то подумает, что я требую по отношению к себе каких-то льгот не по уму или личным заслугам, а лишь на том основании, что мои предки Рим спасли! Или разрушили, неважно.

Точно так же, как арийскость русских, следует, по моему мнению, оценивать богоизбранность иудеев, черный национализм негров, вообще исключительность любого народа или человека по признаку породы. Я понимаю, что "русские высшая раса" это реакция на дурость иудеев, негров или сомалийцев, провозглашающих высшей расой свои народы, но стоит ли на их дурость отвечать своей дуростью?

Если честно, то даже тупой качок заслуживает гораздо больше уважения, чем князь, барон или ариец. Все-таки качок сам пролил тонну пота, накачивая себе мышцы, то есть улучшал себя как умел, а бароны, арийцы, этруски и прочие требуют уважения на том основании, что такие же мышцы накачивали их прадеды!

Хрюка принесла поводок, глаза были честные и преданные. Я покосился на часы. Ого!.. Черт, сегодня переспал уж чересчур...

Не могу, ответил на ее вопрошающий взгляд. Ладно, беги сама. Но только чтоб через десять минут пришла обратно!

Хрюка дала надеть ошейник, я приотворил дверь, горячее тело отпихнуло мою ногу, как полено. Лифтом она не воспользовалась, хоть умеет, зато пропустит удовольствие собрать все запахи на этажах, я даже не проводил взглядом этого кабана. Хрюку, в отличие от меня, знает и любит весь двор.

Когда я брился, мелодично звякнул сотовый. Веселый голос Володи, моего шофера, сообщил:

Виктор Александрович, я у вашего подъезда. Можете не торопиться! Солдат спит, а служба идет.

Размечтался, ответил я. Щас шнурки завяжу и через полчаса выйду.

Тут ваша собачка голубей гоняет, сообщил он.

Пусть, разрешил я.

Милитаристка, сказал он не то с осуждением, не то с одобрением.

Пока брился, одним глазом посматривал в телевизор. Судя по телепередачам Запада, весь мир озабочен брожением в китайском обществе. Там в разных экстремистских газетках одна за другой выныривают, как черти из болота, статьи, обосновывающие права Китая на весь Дальний Восток. Это было так непривычно для традиционной политики Китая, что я пропустил сообщение мимо ушей.

Пока завязывал шнурки, модем дозвонился до провайдера, вошел в Интернет, я всегда утром успеваю заглянуть, а там на первой же брехаловке наткнулся на горячее обсуждение китайской угрозы. Сетенавты взбудоражены, уже требуют выставить по границе с Китаем надолбы, обнести минным полем шириной в десяток километров, выставить бетонные заборы с электротоком высокого напряжения... А кто-то и вовсе, такие находятся всегда, предлагает замочить ядерными ракетами, пока в шахтах не поржавели окончательно.

Это на случай, если через границу двинутся массы мирного населения. А для отпора китайской армии предлагалось перенацелить ракеты с ядерными боеголовками. Мол, с массой китайцев иначе не справиться.

Я попрыгал с сайта на сайт, но связь сегодня плохая, гроза или Солнце дурит, загрузка еле-еле, дважды с предсмертным хрипом обрывалась. Плюнул, вырубил, начал стоя обуваться. Обуваюсь всегда стоя, так контролирую пузо. Как только начинает мешать поднять ногу сбрасываю пару килограммов.

За дверью легонько поскреблось. Хрюка благовоспитанно сидела на площадке, улыбалась.

Что-то ты долго, заметил я подозрительно.

Она проскользнула в прихожую, а когда я повернулся и закрыл дверь, в ее пасти уже был поводок, а глаза самые невинные.

У меня недосыпание, огрызнулся я, а не склероз. Ты только что погуляла. Хоть и без меня, но это тоже считается!

Она виляла уже не хвостиком, а всем задом, клялась вести себя прилично и не бегать даже за голубями.

Охраняй! сказал я ей строго. Дома!.. Поняла? Ох-ра-няй!

Она снова повиляла задом и преданно посмотрела в глаза. Щас, сказали ее глаза. Я доверчивая. А ты из меня сторожевого крокодила хочешь сделать! Сам будь крокодилом.

Да я и так крокодил, ответил я. Это еще круче, чем ястреб.

Да нет, ответила она преданным взглядом. Ты не крокодил, ты тоже добрый. Но если уж кому-то из нас двоих надо быть крокодилом, то лучше будь им ты.

Придется, ответил я. Кому-то надо быть и крокодилом. Когда все в обществе, как стадо обезьян, наперебой демонстрируют друг другу свою доброту и беспредельную интеллигентность, то самая ответственная обезьяна берет в руки палку. Иначе всему стаду хана...

Когда открывал дверь, Хрюка все же попыталась протиснуться, я дал ей пинка, который болонку расплющил бы о стену, но этот кабан только преданно улыбнулся в ответ на такую ласку.

Глава 18

Ночью прошел легкий дождь. Сейчас небо почти чистое, но над тротуарами все еще плывут разноцветные зонтики. Яркие, как осенние листья: оранжевые, алые, багровые, синие... Прохожие вышибают друг другу глаза спицами, но зонтики не сворачивают. Как же, размечтались! А вдруг с крыши или с дерева рухнет капля воды? Висит-висит, а потом и сорвется вниз от собственной тяжести! Сказано же, себя беречь надо...

Я посматривал в окно с брезгливой жалостью. Женщины, понятно, прически берегут. Но что берегут мужчины?.. Нет, это не мужчины, всего лишь мужики... Как из такого стада вытесывать людей? Увы, другого нет.

Раньше, помню, ненавидел этих двуногих, что засыпают, едва встанут на первую ступеньку эскалатора. Молодые, здоровые, но как берегут себя от лишних усилий... И лишь со зрелостью пришло горькое понимание, что они не виноваты. Это я не такой! Это я и сейчас готов подниматься по эскалатору со ступеньки на ступеньку, а уж вниз так и вовсе буду бежать, пока не откину копыта и не высуну язык.

Природа не в силах создать всех с таким запасом сил... нет, силой это не назовешь. Я вовсе не здоровяк, просто в природе мало таких вот бегущих по эскалаторам, обгоняющих время, даже когда спешить вроде и некуда. Да на самом деле и не надо природе такое. Основная масса должна просто работать от и до. И не стремиться на большее чем отдохнуть, оттянуться, побалдеть, расслабиться... Иначе цивилизация, да и весь род человеческий, могут просто не выжить, если бы в нем появилось слишком много таких вот обгоняющих эскалатор!

Но и нельзя опускать эту основную массу еще ниже, как делает штатовский образ жизни. Наоборот, ее нужно тащить вверх изо всех сил. И она будет пониматься. Так, по миллиметру за столетие.

Володя вел машину осторожно, я не разрешаю брызгать из-под колес, а все выбоины залиты водой, сопел, хмыкал, сказал наконец в сердцах:

Что ж мы молчим? Китайцы вот-вот через границу полезут!

Кто сказал? спросил я.

Все говорят, отрезал он. Даже моя глухая соседка, что свое имя забывает, и то вчера как клещами вцепилась у подъезда! Я уж думал, насиловать будет. Куда там, мы ж не в Империи... Потребовала: скажи да скажи, когда пошлем войска. Куда, спрашиваю, хоть уже догадался. Чтоб гадов обратно, отвечает...

Куда обратно? спросил я, как глуховатая соседка Володи.

В Китай! Говорят, уже целые группы переходят границу. Наши, мол, молчат, потому что не решили, что делать... Если бы они с танками другое дело, но двинули сто миллионов... ну, тут бабка загнула, но и одного миллиона беременных баб с детишками хватит...

Для чего?

Чтобы Дальний Восток оттяпать! сказал он сварливо. Они ж зарятся вон уже сколько! А сейчас вот и начали...

Машина вышла на магистраль, заняла средний ряд и понеслась, как ракета. На другие авто брызгать можно, это я разрешал.

Володя, сказал я проникновенно, ничего китаезы не начали. Хочешь, ставлю все свое жалованье против твоего рубля, что эти слухи козни идеологических гадов?

Он с недоверием покосился в мою сторону:

Вы такой азартный?

Очень, признался я. Потому ни во что не играю.

У Кречета кабинет уже третий год напоминает полевой штаб во время наступления. То и дело входят и выходят министры, члены правительства, люди из аппарата президента, еще какие-то неизвестные, но явно допущенные к секретам. А при прошлом президенте, говорят, во всем Кремле была такая тишь да гладь... ну как в какой-нибудь застойной Швеции.

О доктрине никто не вспоминал. Я понимал, что для того, чтобы ее запустить, кроме ненависти к Империи, надо кое-что и еще. Хотя бы те же деньги. Немало денег. Чтобы экстремистов за рубежом вооружить, поддержать, заинтересовать, перевербовать или перенацелить, да и в своей стране медленно раскрывать тупоголовой массе глазки.

Сейчас, в эпоху юриспруденции, не стоит так уж прямо ломиться в стену. По возможности надо ссылаться на право. Обосновать необходимость убивать американцев, как совсем недавно благочестивые христиане убивали всех язычников, включая женщин и детей. Тем самым приобщая мир к более сложной и одухотворенной вере, более высоким нравственным идеалам.

Егоров, очень озабоченный, подошел к Кречету бочком, сказал негромко:

Господин президент... Перекос вышел.

Ну?

Егоров отшатнулся от генеральского рыка, сказал торопливо:

Русской мафии нанесен непоправимый урон. Даже не мафии, а криминалитету... Но тут же активизировались другие группировки. Не русские, так сказать.

Лица кавказской национальности?

Они тоже. И всякие там китайцы, чечены, вьетнамцы, нигерийцы, колумбийцы...

Так займитесь ими, ответил Кречет недовольно. Он покосился на Егорова с удивлением, не узнавая в нем того молодцеватого подтянутого полковника, что первым пришел на помощь в разгар переворота. И поплотнее!

Егоров переступил с ноги на ногу. Похоже, он в самом деле лучше себя чувствовал с гранатометом в руках, чем с пухлой папкой министра внутренних дел.

Господин президент... Практически каждая диаспора в Москве делится на три части: торговая, беженцы и криминалитет. Любая, будь это чеченцы, азербайджанцы, китайцы или кто-то еще. Но очень трудно работать с криминалитетом! Бывает, что просто невозможно получить у задержанных показания на "своих"...

Кречет слушал нетерпеливо. Глаза его поблескивали. Сказал зло:

У вас что, других дел нет? У нас что, благополучная Швейцария?

Да нет, но...

Народ нас поймет, отрубил Кречет. Понятно? Пой-мет.

Егоров с облегчением перевел дух, козырнул и вышел, неслышно притворив дверь. Мы переглянулись. Кречет все еще действует как на тонущем корабле. Если вспомнить характер исполнительного Егорова, то через два-три дня в Москве останется только две части всех диаспор.

К Кречету приблизился Мирошниченко, кашлянул, сказал вопросительно:

В Россию прибыл с визитом сам профессор Майкл Джонсон. В интервью в аэропорту сообщил, что готов посетить Кремль, помочь... Это крупнейший специалист... по этим... как их... расслаблениям и гармониям! Лауреат Нобелевской премии. Академик всех академий мира. Наш президент прошлого созыва наградил его медалью "За любовь к Отечеству" второй степени.

Коган спросил удивленно:

А что, любовь к Отечеству может быть второй степени?

Яузов рыкнул на слишком умного иудея:

Помалкивай, жидяря. Если осетрина может быть второй степени... или свежести, это неважно, то и любовь может. У нас Россия, понял?

Не понял, признался министр финансов, но, наверное, это и правильно? Умом Россию не понять... Ее понимают другим местом. Но нам визит этого светила не светит. При нынешнем президенте хрен расслабишься, оттянешься, побалдеешь.

Мирошниченко все еще выжидательно смотрел на Кречета. Тот поднял глаза от бумаг, уставился непонимающе:

Что за... он кто, дипломат?

Специалист по стрессам, объяснил Мирошниченко. Мировое светило!.. Сейчас все гармони... гармонизируются с окружающим миром. Все наши беды, как выяснилось, происходят из-за нашей дисгармонизации с окружающим миром. Стоит только пройти несколько курсов гармонизации...

И сразу все по фигу, подсказал Коган тихонько.

Кожа на скулах Кречета натянулась до треска. Нижняя челюсть выдвинулась, лицо приняло нехорошее выражение. Мирошниченко отступил на шаг, вытянулся по швам.

Черт бы вас побрал, прошипел Кречет, как разъяренный змей. Голос медленно креп, превращался в рык, грохочущий гром. Черт бы вас!.. Какая гармония? С каким миром?.. Нет, ты скажи!!!

Я покосился на членов правительства. Они опускали головы. Привычные слова. Привычные фразы, привычные. Но мы начали строить новый мир... и нам ли уживаться со старым миром? Да еще в гармонии!

А Коломиец фыркнул:

Было бы с чем гармонизироваться!.. Я, простите, живу в Кузьминках, моя старая мама не хочет покидать этот район... Так вот когда бы ни вышел утром, днем или вечером, пьянь на пьяни, от мата потемнел воздух и вянут листья, десятилетние шлюшки в подъездах и уже прямо во дворе обслуживают наркоманов... Куда бы ни ступил, вляпаешься в свежее дерьмо! Как будто уже и жильцы дома выходят, простите, фекалить в подъезды и на межэтажные площадки... Да и в лифте вонь, блевотина, моча, дерьмо. Нормальные дети, такие еще есть, боятся без взрослых проскакивать в школу... Как и возвращаться. Обязательно какие-то черные рожи норовят украсть и поиметь по дороге. С этим миром гармонизироваться?

Словно злой холодный ветерок пронесся через огромный кабинет, выдувая застоявшийся воздух. Даже вечно озабоченный Краснохарев поднял голову и расправил плечи. Это прежний состав правительства старался "гармонизировать", "уживаться", "соответствовать", а мы, злые и дерзкие, беремся этот мир подтягивать к себе, на свою высоту. Скорее всего, конечно, порвем пупки, пытаясь поднять одну только Россию. Но мы хоть пыта-емся!

Коган нетерпеливо поглядывал на часы, взмолился:

Можно мне слово молвить? Как вечному диссиденту?..

Ну, разрешил Яузов грозно. Брови его сдвинулись, а глаза поймали сионистского шпиона на перекрестье прицела. Ну?

О, зохен вей, пролепетал Коган, когда же я проглядел военный переворот?..

Кречет тоже посмотрел на часы:

Ого!.. Хоть министр финансов и прожорлив... как вся наша прибацанная экономика, но обед в самом деле мы прохлопали. Все сионистские козни! Поторопимся, пока вахтеры все не прикончили.

Не прикончат, сказал я бодро. Вахтеры здесь тоже... интеллигентные.

Мы с шумом поднимались, захлопывали ноутбуки. Коломиец подождал меня возле двери, сказал с мягкой укоризной:

Что вы так уж нападаете на бедную интеллигенцию? От вас ей прям спасу нет!

Он спросил так жалобно, что я остолбенело уставился на него, потом сам засмеялся, потер ладонями лицо:

Черт... Да это так, про привычке. На самом деле я бью не по интеллигенции...

Как же, я сам слышал!

Не по ней, отмахнулся я. Чесс слово.

А по ком?

По подделке, объяснил я неуклюже. Но ее-то и считают интеллигенцией. Она массова, криклива, слезлива, лезет во все щели, вот и... В нашей дикой стране достаточно иметь диплом об окончании какого-нибудь вуза, чтобы считаться интеллигентом! Бред, но это так. И вот это массовое образование, не желая и не умея работать, только умеет ныть: дайте нам условия, жалованье, свободу творчества и слуг, а мы тогда, может быть, и начнем даже работать... А если нет, то будем ставить палки в колеса любому правительству, будь это царское, советское, поповское или имперское. Да-да, имперское нашей интеллигенции не понравится еще больше, там же работать заставят! А здесь только уговаривают, потакают, нянчатся. Настоящая интеллигенция молча трудится на благо Отчизны. Как раньше трудилась, так и сейчас. Не требуя к себе внимания, не требуя условий, наград. Но ее незаметно, увы, незаметно! Хотя все, что в нашей стране сделано, сделано этой, настоящей интеллигенцией. Но из-за того, что она в тени, а на виду именно эта массовая штамповка, то и я... винюсь, бью хоть и по этой подделке, но называю ее русской интеллигенцией.

Глава 19

Похоже, на такой кабинетной работе мы теряем калории, словно в спортивном зале. На обед спешим заметно похудевшие, бледные, а у Краснохарева так вовсе под глазами трагическая синева, как у голодающего шахтера. В столовую ворвались не правительством, а несерьезными школьниками, стулья расхватывали так, будто на всех не хватит и кому-то придется есть, как коню, стоя.

Коломиец единственный, что не принялся жрать в три горла сразу, а сперва развернул салфетку, поморщил нос, не тот узор, очень аккуратно натаскал на свою тарелку из разных блюд, соорудив что-то чудовищное, будто не министр культуры, а голодный вождь папуасов.

Полюбовался, протянул руку через стол:

Виктор Александрович, не будете ли так любезны... передать мне солонку?.. Благодарю вас. Глядя на ваше одухотворенное лицо... Сруль Израилевич, нехорошо так гнусно хихикать!.. глядя на ваше временами одухотворенное лицо, не скажешь, что в вас есть нечто людоедское.

Коган опасливо от меня отодвинулся, я же назло финансам положил на стол локти и расставил их пошире.

Это вы о доктрине? поинтересовался я.

О ней самой, сердешной... ответил Коломиец. Благодарю вас. Я всегда полагал, что в каменной соли витаминов больше, чем в поваренной... Или аминокислот, это неважно.

А у бога, поинтересовался я, лицо одухотворенное?

У бога? удивился Коломиец. Какого бога?

Вашего, ответил я любезно. У Когана бог безобразный... с ударением на втором слоге. А у вас вроде бы куда уж одухотвореннее!

Ну и что? не понял Коломиец.

А то, что мы просто должны... просто обязаны!.. уподобиться Богу. Идти его дорогой. Или по той дороге, куда он нам указал и куда... послал.

А что он нам... указал?

Господь Бог, ответил я, не входил в мелочи. Это он сказал: когда лес рубят, щепки летят и бьют по безвинным грибам. Но что же, не рубить лес?.. Когда придет Страшный Суд, наш Господь тоже не станет входить в мелочи, как сказано в Писании. Там даже картинка есть, как он судит. Невиновных вправо, они пойдут в рай, а виновные влево, этих в ад на вечные муки. Понял? Либо вправо, либо влево.

Коган сказал, натужно улыбаясь:

Да, наша сложная юриспруденция несколько не того...

Ее тоже влево, определил я. Нельзя оставаться в сторонке от борьбы сил Добра и Зла. Кто пытается отсидеться, тот косвенно помогает Злу. Добро должно быть в постоянной борьбе со Злом! Если Добро остановится, оно перестанет быть Добром... А насчет людоедства... гм... Так вот вам еще раз: был когда-то такой красивый город... Дрезден назывался. Не слыхали? О Дрезденской галерее искусств слыхали, а про сам Дрезден нет? Словом, город музеев, университетов... Культурный и красивый город. Очень чистенький. Уже говорил? А говорил, что люди в нем жили культурные и воспитанные? Тоже говорил? И что с семьями жили, с детьми? Налетела авиация США и в одну ночь превратила город в груду щебня. Были уничтожены не только все музеи и дома, но и все население. Гражданское население. Со всеми невинными, как теперь говорят, детишками. Так было? Так. И что же? Увы, историю пишут и суд вершат всегда победители... Еще не поняли? Если такая же ковровая бомбардировка будет проведена против какого-нибудь городка на Кавказе, объявившего о священном праве убивать всех русских, никто из серьезных людей и не пикнет в защиту ковропокрытых. А если кто и пикнет... то что толку от пиканья в защиту Дрездена?

Краснохарев бросил на меня осуждающий взгляд:

Какой-то вы непоследовательный, Виктор Александрович! То чеченских боевиков считаете почти героями, то теперь готовы весь Кавказ смести на фиг... Несолидно для политика.

Так это для политика, ответил я. А я человек с нормальной психикой. Когда человек сражается лучше меня, я это признаю. Но это вовсе не значит, что я ему готов отдать ключ от квартиры! А если он вламывается ко мне силой, то я его застрелю без малейших угрызений совести. Даже если это будет Ван Дамм, Шварценеггер, или кто там сейчас из стреляющих и каратэчных звезд Голливуда... Да черт с ними, застрелю даже Никиту? или любую из красивых шлюх, что ворвется ко мне!.. Но главный вопрос, который мучит каждого из нас, где-то там глубоко внутри мучит, это имеем ли мы моральное право убивать "простых людей" только для того, чтобы остановить, как мы считаем, наползание их культуры? Культуры простых людей, которая не намного выше культуры плесени в пробирке? И вообще, не выше ли жизнь самого подлейшего и плюгавенького преступника, чем самое высокое произведение искусства?

Коломиец оживился, культура это он, Коломиец, его ведомство, ответил с достоинством, расправляя крылья:

Это сложный вопрос, и неверно его ставить в такой плоскости...

Да хоть креветкой, прервал я, футурология если и культура, то несколько другая. Никто не ставил, так поставим мы. Итак, перед нами выбор: убить ублюдка или сжечь "Джоконду". По всем канонам навязываемой нам из-за океана морали бесспорно надо выбрать жизнь ублюдка, так как человеческая жизнь... Дальше любители сами могут договорить на полчаса бредятины о сверхценности любой человеческой жизни, а я сразу обращаюсь к нормальным людям: если честно, не по фигу ли нам десятки тысяч египтян, что погибли на строительстве пирамид? Зато уже тысячи лет весь мир любуется, ахает, прикидывает, сколько же каменных глыб втащили туда... А властители соседних государств пару тысяч лет страшились нападать на Египет: страна, которая возвела такие громады, сумеет дать отпор!.. Мы считаем, что пирамиды стоили жизней тех самых простых египтян. Так? Но для поддержания этих в самом деле незыблемых человеческих ценностей нам придется всего лишь убивать ползущих из-за океана тараканов, которые жрут нашу культуру, наш язык, уничтожают нас как народы.

Дальше ели в молчании, слышалось только сопение, чавканье, стук и звяканье посуды. Когда подошла очередь кофе и компотов, я видел, как за дальним столом встал Кречет. Вместе с ним поспешно вскочили наши силовики, только Забайкалов продолжал неспешно очищать тарелку ломтиком белого хлеба. Мне отсюда видно было, что перед Яузовым осталась недоеденная курица, но министр обороны не смел усидеть перед лицом главнокомандующего.

Коломиец тоже поднялся. Вот почему он во время разговора косил в сторону обедающего президента. Что-то хочет узнать или попросить. Лучше, если бы наш министр культуры был хапугой или казнокрадом. Ущерба бы меньше. Сколько человек может украсть для себя лично? А вот когда старается для человечества...

Мы с Забайкаловым закончили обед ноздря в ноздрю. В коридоре Кречет стоял в окружении министров, все галдели, как стая галок на дохлой козе. Кречет увидел нас, блекло улыбнулся. Министры расступились, он вышел из круга. Его широкие ладони с силой потерли лицо. Серая ноздреватая кожа слегка побагровела, приняв вид еще ужаснее. Под глазами повисли темные круги, исхудавшие щеки опустились, квадратный подбородок боксера стал еще массивнее.

Черт, сказал он устало, черт... Как трудно! И как было проще тем ребятам, что правили Советским Союзом.

Забайкалов пророкотал благодушно:

Это вы о чем?

А то, что мы теперь сами, ответил Кречет. Одни-одинешеньки во всем мире.

А раньше? спросил Забайкалов с интересом. Разве мы не единственные, кто строил коммунизм?

Нет, ответил Кречет устало. Все лучшие люди мира строили вместе с нами. Все самые чистые, честные, идеалистичные... Половина нашей агентуры, если не больше, была добровольной. Работали не за страх или деньги, а по совести, по идейной убежденности в правоте коммунизма! Все атомные секреты нам перетаскали, все чертежи военной техники, все-все... А теперь никто на Россию... всего лишь Россию, работать не будет. Ни один американец, ни один немец, ни один француз... Раньше да, но раньше у нас полным ходом строили коммунизм. Со всех сторон наперебой предлагали услуги! Работали не на Россию, а на страну победившего... ну побеждающего коммунизма. Мечтали, что и к ним из России придет это царство равенства и свободы. Конечно, более гуманное, без диких жестокостей, свойственных этим диким русским, что на самом деле есть скифы, а вот у них в Европе коммунизм будет в самом деле таким, о каком в их же Европе мечтали все века...

Краснохарев вздохнул:

А теперь мы, увы, как все... Теперь вон даже китайцы наступают. Платон Тарасович, в газетах крик стоит! А что на самом деле?

Подвижек войск не замечено, ответил Кречет зло. Но что-то там происходит, верно. Массы народа стягиваются к границе. В газетах крик насчет исконных прав Китая на земли Уссурийского края.

Сказбуш уточнил:

В провинциальных газетах. Или в мелких.

Но они, сказал Кречет рассерженно, покрывают основную часть страны!

Если бы начало кампанию правительство Китая, то первая публикация была бы в центральной прессе.

Коган вставил:

Хоть я и не разведчик, но полагаю, что в некоторых случаях удобнее начинать с мелких газет. В случае чего можно сделать вид, что это инициатива мелких экстремистских групп. До которых просто не дотянулись руки власти.

Кречет проговорил задумчиво:

Может быть... Все может быть. Но я не верю, что там что-то серьезное, несмотря на все предупреждения госдепартамента США.

Почему?

Потому что тон заявления госдепартамента слишком... игривый, что ли. По крайней мере, как будто сами смеются над тем, что говорят. Зато во всех американских газетах крупным шрифтом перепечатывается все из тех провинциальных китайских газет, где сообщается о скоплении народа вблизи границы с Россией. И снабжается комментариями! И множество фото... Да-да, там просто кипит от репортеров, операторов. Как будто весь мир старается спасти Россию от вторжения голодных китайских масс!.. Ладно, что у нас с подготовкой бюджета?

Коган сказал печально:

Ну вот, опять за рыбу гроши... Увы, каждый народ... это я о себе, имеет то правительство, которое его потом имеет.

Я вошел в кабинет последним, сел за краешек. Сказбуш, чему-то улыбаясь, вытащил из принтера, встроенного в его ноутбук, лист бумаги. Всмотрелся с явным удовольствием, щелчком переправил по столу в мою сторону.

Что это? спросил я.

На листке моей любимой гарнитурой arial Сказбуш знает даже это было набрано около сотни фамилий, выделено болтом, а подле каждой краткий комментарий бледным курсивом.

Стараюсь облегчить вашу совесть, пояснил Сказбуш. Или сознание, что там у вас? В Европе некоторое время тому велись работы по созданию программы, аналогичной программе "Звездных войн", а также разработке различных видов электронного оружия. Судьба ученых, которые занимались этой работой, весьма показательна. Взгляните, взгляните... Это любопытно.

За моей спиной словно распахнули двери гигантского холодильника. Я смотрел на эти листки, кожу опалило холодом, затем холод начал забираться во внутренности.

На листке было напечатано:

1. Профессор Кейт Боуден в 1982 году погиб в автокатастрофе.

2. Джек Вулфенден погиб в результате катастрофы планера в июле 1982 года.

3. Эрнст Броквей покончил жизнь самоубийством в ноябре 1982 года.

4. Стефен Дринкуотер повесился в 1983 году.

5. Полковник Энтони Годли пропал без вести в апреле 1983 года, объявлен умершим.

6. Джордж Фрэнкс покончил жизнь самоубийством в апреле 1984 года, повесился.

7. Стивен Оук в 1985 году покончил жизнь самоубийством, повесился.

8. Джонатан Уош покончил жизнь самоубийством, бросившись с высотного дома в ноябре 1985 года.

9. Доктор Джон Бриттан в 1986 году покончил жизнь самоубийством, отравился.

10. Аршад Шариф в октябре 1986 года покончил жизнь самоубийством. Сидя в машине, привязал конец веревки к дереву, накинул на шею петлю и резко рванул автомобиль с места. Самоубийство произошло в Бристоле, в ста милях от его дома в Лондоне.

11. Вимал Дазибай покончил жизнь самоубийством, прыгнув в октябре 1986 года с моста в Бристоле, в ста милях от своего дома в Лондоне.

12. Автар Синг-Гида пропал без вести в январе 1987 го-да, объявлен умершим.

13. Питер Пиппел покончил жизнь самоубийством, задавлен в гараже машиной в феврале 1987 года.

14. Давид Сэндс покончил жизнь самоубийством в марте 1987 года, направив машину на большой скорости в здание кафе.

15. Марк Визнер самоубийство в результате удушения в апреле 1987 года.

16. Стюарт Гудинг убит на Кипре 10 апреля 1987 года.

17. Дэвид Гринхалг упал с моста 10 апреля 1987 года.

18. Шани Уоррен покончил жизнь самоубийством в апреле 1987 года, утопился.

19. Майкл Бейкер погиб в автокатастрофе в мае 1987 года.

20. Трепор Найт покончил жизнь самоубийством в мае 1988 года.

21. Алистер Бекем покончил жизнь самоубийством с помощью электрического тока в августе 1988 года.

22. Бригадир Питер Ферри покончил жизнь самоубийством с помощью электрического тока в августе 1988 года.

Сказбуш сказал негромко:

Академики, профессора, умнейшие специалисты по космическому оружию... Так и осталась Европа без космических форпостов. Жалко, правда?

Жалко, ответил я растерянно. Но кто их... Они или мы?

Сказбуш промолчал.

Глава 20

Жуковский встретил меня у лифта. Сколько я его помнил, он всегда был предупредительно вежливым, даже чересчур предупредительным. Если его студент, к примеру, в разговоре с ним ронял карандаш или ручку, Жуковский первым успевал нагнуться, поднять и подать студенту, нисколько не заботясь, что умаляет свой авторитет. Эдакая инстинктивная готовность прийти на помощь, даже если спасаемый может спастись сам с куда меньшими усилиями.

Дмитрий Аполлонович, сказал я, у меня к вам несколько необычное дело.

Хотите подать в суд? спросил он, так как я замолчал. Да, для вас это в самом деле необычное... При вашем-то характере!

Я отмахнулся:

Да нет, не совсем то.

Не суд?

Суд, суд...

Но вы сказали...

Я хочу, сказал я, чтобы в суд подали вы. От своего имени. Мне неловко, я теперь в правительстве... или почти в нем. Не торопитесь возражать, вы же юрист!.. Это будет в самом деле несколько необычный процесс. Нужен юрист экстра-класса. А мы вам обеспечим самую действенную поддержку. За процессом будут следить все газеты, телевидение, в Интернете создадим специальный сайт...

Он слушал внимательно, лицо неподвижное, как у хорошего игрока в покер. Веки приспущены, чтобы я ничего не прочел по выражению глаз.

Выкладывайте, сказал он медленно. Я слышал, вы сейчас на высокой службе...

Собачки служат, ответил я сварливо, я там занимаюсь тем же, чем и занимался.

Я имел в виду адрес, откуда может исходить поддержка. Так в чем заключается иск?

Я перевел дыхание, сказал как можно спокойнее:

Я покупаю игры американских фирм, где американский спецназ уничтожает русских как саранчу. Массово! Где элитные войска США высаживаются в России, наводят свой "новый" порядок. Кто-то скажет, что я повторяюсь, но это я говорил им, вы же вообще телевизор не включаете, а компа у вас вовсе нет... Я смотрю по телевидению сериалы, где американские спецслужбы, уже не скрываясь, действуют на территории России, кого-то убивают, кого-то выкрадывают... Я читаю книги, где русские не просто выставлены подонками, но опять же те же американские коммандос высаживаются в Москве, Челябинске, стреляют русских, что-то захватывают, что-то увозят... Конечно, они везде помогают "хорошим" русским против "плохих" русских, но вы-то помните, что мы вводили войска в Чехословакию, чтобы помочь хорошим чехам против плохих... даже если хорошим был один-единственный Густав Гусак, а плохими вся страна с правительством и тогдашним Политбюро в придачу! То же самое было в Венгрии, Афганистане...

Он слушал внимательно. Не вскинулся, не запротестовал сразу, хотя его спокойное слушание на самом деле ничего не значило.

Веки наконец чуть приподнялись, на меня взглянули острые глаза.

Вы отдаете себе отчет, что такой судебный процесс обречен на провал?

Почему?

В Империи никогда не сдадут своих... так по-крупному. Это значило бы отказаться от всей их экспансии. Ну не от всей, но от львиной доли. У меня попросту даже не примут иска... Хотя, конечно, можно найти пути, чтобы приняли. Но к кому предъявлять иск? К фирме, что выпустила компьютерную игру, к киностудии, что запустила очередную мыльную оперу про неуловимый спецназ, или же...

Я кивнул:

Вы правы, лучше бы это "или же". Чем выше пойдет иск, тем лучше. В идеале хорошо бы обвинить юсовского президента, конгресс или сенат. Тем самым поставить под удар всю внешнюю политику Империи. Главное здесь даже не выигрыш!.. Может быть, даже лучше, если его не будет. Обиженным сочувствуют. Зато привлечем внимание мировой общественности... заодно и наша прислушается. Если будет квалифицированное обвинение, то многие задумаются: а в самом деле, мол, наших мочат почем зря! Как это я не заметил? Это ж оскорбление!!! Пойду в ответ мочить американцев!

Он молчал, лицо все такое же каменное, руки скрестил, ни один палец не дрогнет, не шелохнется. Медитирует, кто-то сказал бы, но я-то знал, какая бешеная работа идет в его мозгу. Среди юристов идет негласный подсчет выигранных и проигранных дел, Жуковский стоит очень высоко по рейтингу, у него проигранных практически нет, разве что кто-то сверху вмешался и прикрыл дело, но все юристы о таких вещах знают, дела с таким исходом сообща относят в особую группу "серых". Но вот сейчас я предлагаю взяться заведомо за безнадежное дело...

Хотите сказать, проговорил он медленно, что с хорошего коня не стыдно и упасть?

Я вздохнул с облегчением:

Именно. Ведь некоторые провалы значат больше, чем мелкие успехи. Икар погиб, но сколько наделал шуму! Поэты говорят как о подвиге, хотя на самом деле это был просто дурак, который вместо того, чтобы пролететь на нужной высоте по направлению к материку, сдуру поднялся к Солнцу, нарушив все полетные инструкции отца...

Он сказал все так же размеренно:

Что ж, проигрывать так проигрывать... Но лучше проиграть в федеральном суде, чем в местном, когда иск против мелкой фирмы, верно?.. Хорошо бы еще как-то зацепиться за международные суды... Главное, чтобы приняли иск. А там начать кампанию в прессе. Сперва у нас, да и там массмедия начнет сообщать об этом деле, никуда не денутся... Вы пьете по-прежнему пиво?

Я взглянул на часы, поднялся:

Увы, я в самом деле на службе. Это я так, за счет рабочего времени проворачиваю собственные делишки...

Он усмехнулся:

Бросьте, у вас никогда не было собственных. Я не знаю другого такого человека, что был бы вот так отдан идеям... скажем, платоновского мира. Так что вы и сейчас на слу... простите, на работе!

Я дал проводить себя до лифта. Глаза его оставались благодушными, веселыми, обманчиво добренькими. Но я помню его бульдожью хватку по старым процессам.

Володя, казалось, подремывал за рулем, на коленях газета, голова склонилась на грудь. Однако я знал, что он ухитряется, как Аргус, видеть спереди, сзади и с боков, а под газетой может оказаться автомат. И сейчас он видит, как я спускаюсь, как иду через двор, расшвыривая желтые листья...

Ну не могу не пошуршать ими, очень вкусно шелестят, что-то в этом есть древнее, упрятанное глубоко в кровь...

Я вздрогнул от призывного гудка. Элегантный серебристый опель снизил скорость и прижался к обочине. В окошко выглянуло смеющееся лицо молодой женщины. О, я узнал эти лучистые глаза!

Володя вскинул голову, вид у него стал еще настороженнее, тело напряглось для броска. Руки оставались под газетой, но мышцы плеч заметно напряглись. Я успокаивающе вскинул руку, прошел мимо к опелю. Тот подрулил к самой кромке тротуара.

По ту сторону стекла мелькнула белая рука. Дверца распахнулась. Я пригнулся, заглянул. Стелла смотрела с веселым вызовом:

Смотрю, кто это такой важный выходит?.. То на небо взглянет, то на полметра в землю. Почвенник, наверное. Скоро попрут из политики?

За что? поинтересовался я.

Как политик, я уже научился избегать прямых ответов, встречал вопросы контрвопросами. Стелла удивилась:

Как за что? Политик обязан смотреть по сторонам. И все время улыбаться, демонстрировать благополучие курса своего правительства.

В любом стаде есть паршивая овца, сообщил я.

В ее взгляде прочел, что весь кабинет Кречета паршивейшее из стад, но вместо этого она сладенько улыбнулась и почти пропела:

Я могла бы довезти до центра... если бы вас не страшило похищение...

Конечно, она не случайно проезжала мимо, я в такие случайности не верю, к тому же избыток половых гормонов не туманит мой мозг, однако какой мужчина стерпит ядовитый намек в трусости?

Моя грудь выпятилась, как у голландского петуха, я махнул Володе: мол, следуй сзади, сам влез на сиденье рядом. В машине было свежо, пахло легкими духами. На ниточке болтался поглотитель паров бензина, но, по-моему, он тоже заряжен добротными французскими духами.

Пристегнитесь, предупредила она.

Будет гонка?

Нет, но когда рядом такой ценный представитель человечества...

Спасибо.

...да и менты следят, чтобы ремни безопасности были на месте.

Фи, а еще боярыня!

Княгиня, поправила она сердито, если уж вас так достает мой титул.

Простите великодушно, сказал я с глубочайшим раскаянием, чёй-то эта боярыня перед глазами скачет... Ага, на санках ее Суриков вез! Помню, что боярыня, точно. В кокошнике! Стелла, а почему вы без кокошника?

Она вела машину ровно, по-женски аккуратно, по-женски виртуозно, ибо мужчины по-прежнему к женщинам за рулем ревнуют, не прощая им ни малейшего промаха. Я поглядывал на ее безупречный профиль, аристократически вздернутые скулы, красиво вылепленные ноздри. Глаза ее смотрели на дорогу, длинные загнутые ресницы бросали на бледные щеки густую загадочную тень.

Кокошник княгини не носили, отрезала она.

Как же так? изумился я. Помню, у Даля...

Он изучал крестьянок, пояснила она высокомерно. Простолюдинок!.. Вы ощущаете разницу?

У меня на языке вертелся ответ, что в той ситуации, в какую я ее поставил... назовем это ситуацией, она мало чем отличалась от крестьянки, но смолчал, нехорошо напоминать о поражении.

Нет, все-таки хорошо быть Никольским. Не ищу приключений, сами находят. Правда, можно было не соваться в эту ловушечку... такие лакомые кусочки сыра только в опасных мышеловках, но не политик я, не политик!

Вы так далеко от своего района, заметила она ядовито, и кремлевских башен что-то не вижу... По бабам шастаете, господин футуролог?

Я сказал напыщенно:

Военные тайны хотите выведать? Так я вам и скажу, что в нашем полку шесть танков и восемь пулеметов!.. Я был у... был... а вы что, ревнуете?

Ее щеки от злости побледнели.

С чего бы?

Да так, сказал я мечтательно, хорошее время было... Даже прекрасное. Как вспомню...

Теперь ее нежные щеки порозовели, зато полные губы стиснулись в тонкую линию. Мне даже показалось, что машина задергалась, будто вместе с хозяйкой переживала за то хорошее и даже прекрасное время. Впрочем, почему-то бывает так, что одному кажется хорошим, даже прекрасным, а другому не очень... даже очень не очень...

Я посматривал на нее искоса. Нежный, как солнце на восходе, алый румянец наливается цветом. Похоже, тоже вспоминает тот злосчастный день, когда первый раз поймала меня в ловушку. Вспоминает во всех подробностях, хотя явно все это время старалась вычеркнуть из памяти.

В зеркальце я видел неотступно следующую за нами машину. Иногда удавалось рассмотреть глаза Володи. Он смотрел словно через перекрестье прицела. На его честном квадратном лице я читал сильнейшее неодобрение. Не дело любителям лезть в игры профессионалов. Правда, с женщинами мы все считаем себя крутыми профи.

Я могу вас подбросить до кремлевских ворот, предложила Стелла. Мне по дороге.

Отлично, одобрил я. Посмотрел на часы. О, черт!.. Уже обед. Этот чертов Коган сожрал все бутерброды... Куда в него столько влезает? Правда, вся наша финансовая система такая же... Стелла, забросьте меня во-о-он туда на уголок, в кафе. Все равно в кабинете сейчас пусто.

Она поморщилась, совершенно натурально:

Что за дикость?

А что?

Человеку вашего положения... да просто нормальному... разве можно в кафе? Они ж все на маргарине! С нарушением экологии. Не-е-ет, этого я просто не могу вынести...

Машина прошла мимо кафе на такой скорости, что из патрульной машины ГАИ высунулся инспектор и вскинул палочку, но тут же возле него притормозил Володя, что-то сказал, и постовой нехотя втянулся под скорлупу, словно голова печальной черепахи.

Стелла явно все замечала, на губах играла полупрезрительная улыбка: вот они, привилегии, мерзавец уже начинает чувствовать себя лучше других, ему все позволено...

Спохватившись, она затормозила возле ресторана так резко, что на тротуаре отпрыгнули.

Сейчас припаркуюсь, предупредила она.

Не влезешь, предположил я.

Мы с моей серебряночкой худенькие...

Вдвинулась она виртуозно, но нам обоим пришлось вылезать через левую дверь, справа навороченный додж стоит на расстоянии большого пальца младенца. Похоже, моя княгиня с отличием закончила и курсы экстремального вождения.

В ресторан мы влетели, как два смерча. Стелла с ходу помахала рукой метрдотелю. Я плюхнулся за ближайший стол, не дожидаясь, пока Стелла грациозно опустится, а метрдотелю объявил:

У меня обеденный перерыв всего сорок минут. Из него половину у меня уже сперли. Если есть что готовое... сожру. Нет уйду жрать пирожки на улице.

Метрдотель не дрогнул лицом, новорусскость приучила ко всяким неожиданностям, от самой малой из которых английский дворецкий упал бы в обморок.

Есть, сказал он оценивающе.

Правая рука его поднялась кверху, он выставил ладонь, словно командир десанта, привлекая внимание, поднял два пальца, большим и указательным сделал кольцо, и тут же в нашу сторону поспешил официант. На подносе была широкая тарелка с тонкими ломти-ками ветчины, буженины и всего того, что именуется холодным мясным салатом. Все это было на огромных листах зелени.

Я взглянул на часы:

Ого, да тут круче, чем в кафешке. Быстро. Молодцы!

Стелла сидела напротив. Локти уперла в стол, подбородок на кулачки, потом вспомнила, что гораздо ярче смотрится, когда свободно откинется на спинку кресла, так ее высокая грудь оттопыривается вообще вызывающе, тонкая талия, как у осы...

Я жрал в три горла, а она красиво изогнула бровь, глаза насмешливо наблюдали, как я грубо разрываю мясо руками. По этикету полагалось бы ножом и вилкой, вот их целый набор, да еще и оттопыривать мизинец... Плевать, я не придурок, которого разбуди ночью и спроси, какое вино к рыбе, какое к мясу, выпалит без запинки, но путает Гегеля с Гоголем, а теократизм с эмпириокритицизмом.

Метрдотель подошел неслышно, спросил почтительно:

Рыбу подавать?

Стелла открыла рот, но я отмахнулся:

На фиг рыбу. Тащи мяса. Горячего, жареного!

Он спросил заговорщицки:

С кровью?

Нет, ответил я. Хорошо прожаренное.

Стелла молчала, в глазах было непонимание и смятение. Даже те, которые пальцы веером... ну, депутаты, уже знают, что сейчас надо рыбу, а когда заказывают мясо, то обязательно с кровью, но... с другой стороны, если такой вот... футуролог заказывает мясо, то это что-то знаковое, в этом какой-то смысл. Может быть, высокое и тайное знание древних или же подсказка подсознания через внесознание, минуя простое знание... в том числе и обрядовое знание этикета...

А я жрал в три горла, ибо после трех чашек кофе и простенького непатриотичного биг-мака в желудок ничего не падало, а теперь он прыгал в моем брюхе, на лету, как пес, хватал полупережеванные куски.

Мясо, произнесла она с сомнением. Это нездорово... Я имею в виду, нездоровый образ жизни. Мыслители, как я слышала, предпочитают вегетарианство. Чтобы мысли текли ровно, чисто, незамутненно...

Это те, сообщил я, кто выйогивается... Есть такое направление йогизм. А я создал собственную философскую систему.

Ого!

Абсолютно верно.

Что же это?

Яректизм, ответил я важно.

Она вскинула брови. Я ожидал, что она понимающе кивнет, любая бы женщина поступила бы так... даже большинство мужчин, но Стелла поинтересовалась:

Яректизм?.. Это что же?

Ее прекрасные глаза смотрели с ленивым любопытством. Тонкие пальцы поднесли к полным губам крупную виноградину, такую же налитую сладким соком, поспевшую. Что ж, красивым женщинам можно чего-то не знать, еще как можно...

Философское понятие, объяснил я. Обосновывающее правильность утверждения. Могу похвастаться, хотя это и не совсем скромно, что этот термин в мировую практику ввел именно я, ваш... не могу сказать "покорный" и тем более "слуга", но мне нравится слово "ваш". Что-то в нем есть эдакое обеща-ющее...

Она прервала с некоторым удивлением:

Я была уверена, что новых слов уже не придумывают! По крайней мере, в философии. Там уже все придумано и перепридумано с их коммунизмами, фашизмами, идеализмами... Что означает ваш яректизм?

Я рек, объяснил я с некоторым снисхождением к ее тупости. Что означает я сказал. То есть утверждение, которое я произнес, не требует дополнительных доказательств и прочих базисных подпорок. Почему? Да просто достаточно и того, что его произнес я, Никольский!

Она смотрела пристально, не понимая, где грань между моим нахальством и манией величия. Я напыжился и неспешно тянул пиво. Вообще-то философы вроде бы должны предпочитать коньяк, так почему-то думает простой народ, но ведь все величайшие философы: Кант, Юм, Фихте, Гегель, Маркс, Мабли... все не мыслили жиз-ни без пива. Даже современные Кьеркегор, Камю и Ясперс употребляли только пиво, хотя жили в коньячной Франции.

Да, произнесла она ледяным тоном, от скромности ты не умрешь.

Это уже было что-то: "ты" вместо "вы".

О да, согласился я. У меня есть более богатый набор, от чего умереть!

Она поинтересовалась:

Ты под какой звездой родился?

Под счастливой, сообщил я.

Да не то, поморщилась она. В каком созвездии?

В шестьдесят первой Лебедя, ответил я беспечно. Если не вру. Вроде бы астрономы вдвинули Солнце в это созвездие. А может быть, оно и без астрономов там уже было...

Не то, сказала она снова с ноткой превосходства. Под знаком Овна? Или Рака?

Я посмотрел на нее оценивающе. Помню, она была хороша в позе этого астрономического знака, но и сейчас хороша, с этими внезапными переходами от абсолютной уверенности аристократки, да еще красивой аристократки, к сомнениям в своей правоте неглупой вообще-то, несмотря на ослепительную красоту, женщины.

Ее глаза несколько мгновений выдерживали мой взгляд. Щеки окрасились нежнейшим румянцем. Ей это очень шло. Что-то в этом аристократизме есть, есть. Моя Хрюка тоже плод многолетнего скрещивания пород, а потом, когда вывели этих замечательных хрюк, ее всюду поддерживают в чистоте, не позволяя примешаться "нечистой" породе двортерьеров...

Какая у тебя роль сегодня? поинтересовался я. Снова Мата Хари?.. Или светская львица?.. Или эта придурка... придурица... как женский род от "придурок"?.. помешанная на спиритизме? Говори честно, бить не буду.

Она уронила взгляд. Пальцы нервно потеребили край стола.

Ты все равно не поверишь, ответила она изломанным голосом. Но на этот раз... я сама.

Не поверю, честно ответил я. Не такой уж я и красавец. И не князь... вроде бы. А машины у меня так и вовсе нет...

Она чуть взяла себя в руки, покачала головой:

Машина тебе без надобности, тебя возит шофер. Насчет князя тоже не знаешь. Может быть, ты сын императора, ведь своего отца не помнишь... А насчет красивости... Среди женщин бытует поговорка, что если мужчина чуть-чуть красивее обезьяны, то уже красавец! Ты же... а ну-ка, поверни голову... нет-нет, в профиль, а теперь анфас... ты намного интереснее из всех знакомых мне обезьян.

Я кивал, соглашался. Она в самом деле сама заинтересовалась мной, это ж понятно, особенно после того жестоковатого... гм... продолжения знакомства в первый же день. Но мне понятно и то, что к этой заинтересованности ее подталкивали долго и упорно, переламывая ее обиду и понятное отвращение при звуках одного моего имени.

Ты мой адрес еще помнишь? спросила она.

Я довольно прорычал:

Еще бы!

Если вздумаешь заглянуть... я не стану звать милицию.

Она поднялась, я провожал ее взглядом к самому выходу. Метрдотель что-то спросил на выходе, поклонился. Я остался допивать пиво, в смеси с непереваренным теплым молоком это будет что-то ужасное, но и отказаться нет сил...

Глава 21

Когда я вышел из кафе на улицу, серебристого опеля княгини уже не было, как и доджа. Я не успел подойти к бровке, как подкатил черный автомобиль, распахнулась дверца. Я сел на заднее сиденье, в зеркале видел осуждающие глаза Володи.

Если учесть, что он же и телохранитель, то ему пришлось несладко ожидать вот так, не зная, кто там в меня стреляет или бросается с отравленным кинжалом.

В кабинет я успел до прихода Кречета, тот после обеда успел съездить в Думу, сейчас он пользовался на диво крепкой поддержкой, почти три четверти его предложений проходили с первой же попытки, невиданное дело для его предшественника...

Вернулся Кречет довольный, потер ладони, поинтересовался:

Ну, что у нас на очереди? Начнем с главного?

Да, поддержал Коган льстиво, наливайте, Платон Тарасович!

Законопроект о выделении дополнительных средств на армию, доложил Кречет, принят!.. Саудовская Аравия выделяет семь миллиардов долларов на разработку военно-космического корабля "Зуль-аль-Факар". Каково?.. А что у вас?

Зуль-аль-Факар, повторил Коломиец, губы его шевелились. Если не ошибаюсь, это Меч Аллаха?

Верно.

Дожили, прошептал Коломиец убито.

Яузов наморщил лоб:

Это какого такого военно-космического? Таких не бывает. Есть транспортные "Протоны", носители для спутников "Энергия", челночные "Бураны"... Если им нужны баллистические ракеты, то мы поможем наладить выпуск транспортных. Разница только в начинке...

А Сказбуш ответил, не обращая внимания на печального министра культуры, на его тонких губах играла двусмысленная улыбка:

Да так, мелочи... Но показательные. Я сейчас заехал по дороге в клуб самообороны, что организовали жильцы дома по Малой Грузинской. Да не тот, когда всяк за себя, а коллективный... Теперь к их дому ни один пьяный не подойдет, ни одна шайка подростков не посмеет буянить на детской площадке... Глядя на них, организовались и жильцы соседних домов. Теперь весь микрорайон закрыт для...

Посторонних? спросил Кречет.

Нет, ответил Сказбуш все с той же двусмысленностью, но теперь нашей власти там почти нет. Сами вершат суд и расправу.

Суд шариата?

Нет, но похоже. Об исламе и слушать не хотят, плюются, но захваченных подростков, что били окна и расписывали стены в подъезде матерными словами, пороли прилюдно. На площадке для выгула собак.

Кречет пожал плечами:

Ну и что? Ты хочешь сказать, что с этими людьми будет труднее? Что с ними придется договариваться?.. Вот и хорошо. Договоримся. Они же сами часть ноши, которую тащит государство, взяли на свои плечи!.. А что не всегда их действия совпадают со статьями Уголовного кодекса, так это кодекс должен идти за ними, узаконивать их действия, а не они должны дуром идти за черт-те чем, придуманным черт-те кем и для совсем другого общества, нравов и черт-те чего!.. Что у вас, Виктор Александрович?

На меня смотрели все, я нехотя встал, хорошо бы как-то отменить эту дурацкую привычку тянуться перед генерал-президентом. Если суметь объявить ее немодной, все тут же врастут задницами в кресла...

Мир изголодался по войне, ответил я. Это жутко звучит, и конечно же надо этому всячески противодействовать, но нехорошая правда вот она: мир просто жаждет крови! И чем больше разговоров о бесценности человеческой жизни, о необходимости спасать жизнь каждого безнадежного идиота... тем мощнее в подсознании человечества эта жажда.

Кречет молчал, от меня одни неожиданности, одна другой круче, а Коломиец спросил шокированно:

На чем вы основываете... такое... такое несколько шокирующее заявление?

Посмотрите на фильмы, посоветовал я, что идут по нашему же телевидению. Юсовские, понятно. Наши киностудии почти ничего не выпускают. Вообще. Все фильмы, за редчайшим исключением, о десантных операциях элитных подразделений США, что наводят порядок в России. Остальные о киллерах, мафиози, разборках, серийных убийцах... В каждом фильме все больше взрывается автомобилей, вертолетов, а стреляют все чаще и громче. Причем калибр тоже растет... А вы не забыли, что когда-то и в США главными жанрами были так называемые производственные ро-маны? И фильмы? О работниках аэропортов, отелей, автомобильных заводов, больниц, металлургических комбинатов? Героями были те, кто умел получить более высокоурожайную кукурузу, новый способ очистки бензина, кто лучше всех пахал, кто придумывал новый двигатель для трактора?.. Ага, то-то!

Коломиец задумался, а вечный оппозиционер Коган возразил:

Но ведь и тогда США лезли во все дыры! Панама, Гаити, Вьетнам...

Верно, согласился я. Но сейчас они жаждут большой крови. Неосознанная потребность во всем организме нации... Ее нам не погасить. Надо только сделать так, чтобы... когда дойдет до большой драки, это была их собственная кровь.

Наступило нехорошее молчание. На меня смотрели с откровенной враждебностью. Я невольно вспомнил судьбу гонцов, что приносили царям недобрые вести. Всем нам больше нравятся люди, которые говорят только приятные вещи...

Мирошниченко кашлянул, напомнил:

На китайской границе столпотворение все больше!.. Там устроили концерт, поют про их земли по ту сторону Амура... Неизвестные фирмы подвозят им на трейлерах еду и спиртное. Народ на даровое угощение стягивается из окрестных провинций...

Сказбуш сказал упрямо:

Это чья-то местная инициатива. Странно, но мои люди пока еще не выяснили чья. Ряд экстремистских организаций принял участие, но видно, что не они зачинщики. Их самих это застало врасплох, но сейчас они выходят на главные роли.

И что же?

Стремятся захватить инициативу. Явились со своими лозунгами, призывами. Ну, заодно соглашаются, что в самом деле надо отобрать у России незаконно захваченные русским царем исконно китайские земли Дальнего Востока.

Я в китайскую угрозу не верил, встал, после такого небывало роскошного и сытного обеда не заснуть бы прямо за столом, прошелся по кабинету. Коган проводил меня завистливым взором. Я едва ли не единственный человек, что ни за что напрямую не отвечает, так как ни одной конкретной линии действия не курирует, не руководит, в то время как он то и дело вынужден отвлекаться на дурость помощников, что то ли доллар с тугриком путают, то ли статьи бюджета со своим карманом, то ли ставят практиканток, вместо того чтобы ставить экономику...

В самом дальнем уголке я выбрал экран поменьше, переключил на телеканал культуры. Как и ожидалось, никакими бетховенами и не пахло: как раз закончился большой показ нижнего белья киномоделей, а на экране появился большой зал. В таких обычно разыгрывают призы да проводят игры типа "Угадай, сколько бородавок было у Моцарта".

Зал забит накрашенными девушками, все искательно улыбаются оператору, всякая мечтает попасть на экран крупным планом, несколько прыщавых юношей, две-три дебелые матроны со строгими лицами...

Майкл Джонсон, красивый и с элегантной небрежностью в одежде, вышел из-за трибуны, обращается прямо к залу. Говорил он с небольшим акцентом, а любой акцент, что даже козе ведомо, лишь усиливает внимание к словам говорящего.

Я ощутил, что в мое "я" заползает и дружелюбный тон, и та дружелюбная манера, с которой этот доктор наук, светило мировой науки, обращается к слушателям. Среди этих девочек нет ни одной даже кандидатши наук, не больше трети с высшим образованием, но это светило не делает различий, говорит со всеми как друг, как просто старший друг, который знает больше и щедро делится своими сокровищами...

И все-таки, подумал я невольно, расцвет этих психоаналитиков возможен только в США. Только там знают и согласны, что человек произошел от обезьяны, что он и сейчас на девяносто девять процентов обезьяна со всеми ее похотями, инстинктами, явными и скрытыми, подавленными, трансформированными, и что все болезни от подавления инстинктов, и что нужно не подавлять, а выпускать их наружу, тогда лишь человек будет психически здоров, полноценен, гармоничен и сможет снова вернуться на дерево и жить там в гнезде в полной гармонии с природой.

Остальной мир, даже американизированная Европа, пока еще стыдится признаться вслух, что они тоже обезьяны. Да, произошли от этой... твари, но сейчас надо бы как-то все же развивать человеческое, а не высвобождать снова обезьянье...

Майкл Джонсон говорил и говорил, обаятельный, приятный, улыбающийся, уютный, такого всякий жаждет в соседи, в собутыльники, в напарники по игре в боулинг. Человек с низкой культурой, ответил я ему мысленно, приспосабливается к жизни проще. Даже намного проще. И быстрее добивается успехов. Нет, не в культуре или искусстве, но на фиг ему культура, когда нужно срубить дерево, вскопать огород, купить-продать, ссудить бедному соседу орехов или лягушачьих шкурок?

Как раз интель в обиходной жизни обычно в глубокой заднице. Ни гвоздь не забьет, ни бартерную сделку провернуть не сумеет, а все о своих гребаных симфониях, муках души, смутных томлениях по Высокому... тьфу. Стоит сравнить хотя бы их дома: у интеля врос в землю, крыша прохудилась, окна побиты, а у американца и стены ровные, и крыша блещет золотом, и окна из чистого хрусталя, и сам весел, рот до ушей, переполнен доброжелательностью, вон банку пива тебе от щедрот протягивает...

Да, любая нормальная женщина предпочтет американца. Богат, беспечен, лишних вопросов не задает, о прошлом не выпытывает, свое здоровье, значится, бережет. А и расскажешь, ему все по фигу. Все, мол, от обезьяны, Дарвин рассказал, а Фрейд объяснил, что можно все. Что запретов нету.

Что компы изобрел, Интернет придумал, так это же тот же вскопанный забор... тьфу, огород! Огород, а не какая-то непонятная симфония, духовное учение или гребаная культура это все ни хрена не дает родному огороду. Вот мощный комп эт другое дело. То же самое, что надежный трактор, что развеселый телевизор или крепкое пиво. Комп это для дома, для семьи. И Интернет. А вот культура непонятно для чего.

И все-таки ты попался, Майкл, сказал я. Может быть, даже сам знаешь, что все вы попались. Знаешь, но ничего не делаешь, чтобы вылезти из этого болота и попытаться вытащить страну. Спасти страну! Западный мир со своей демократией зашел в еще худший тупик, чем Россия с построением коммунизма. В России высокие идеалы в конце концов пришли в противоречие с обыденной жизнью, да еще США подгадили ежедневной пропагандой, что никуда идти не надо, ни к каким идеалам стремиться неча, жить надо без усилий, хорошо, дай себе свободу, оттянись, побалдей, гомосеки тоже люди...

А в США с их Великой Американской Мечтой еще хуже, чем у нас было с коммунизмом, только пока не так заметно. Юриспруденция, защищающая вроде бы права человека, все усложняется, все труднее мерзавцев арестовывать, еще труднее осудить, а уж казнить так и вовсе низзя, в то время как народ, для блага которого вроде бы и пишутся все законы, требует, чтобы казнили даже за кражу кошелька.

Вряд ли западный мир решится на крутой поворот даже в таком простом деле. Для него это первая и единственная цивилизация, в то время как Восток, неважно, Израиль или воюющие с ним арабы, прекрасно знает, что культуры приходят и уходят, законы меняются, только вчера они были народ хапи и поклонялись Озирису, но вот пришельцы занесли другую веру, другой язык, иную культуру, и вот здесь уже не хапи, а арабы, хоть по привычке зовут себя египтянами...

Евреи сохранились только потому, что руководствовались здравым смыслом, а не прекраснодушными, но несбыточными законами, а те все больше и больше отрывались от жизни, пока не оторвались до нынешней нелепости.

Пока никто не замечает, но самый твердый противник на пути Империи это даже не Россия или арабские страны! Этих она хавает на разминку перед настоящим боем. Уже почти схавала. Самого крутого противника Империя опасливо оставляет для финальной схватки за мировое господство.

Этот орешек Израиль. Его народ через двадцать веков пронес мечту о своем государстве со своим укладом, и теперь ни за что не захочет от него отказаться. Не евреи, ибо евреи в США банкиры и политики, в России коммунисты и демократы, в Германии основные пожиратели свинины, а именно израильтяне...

За локоть меня тронули, я сразу ощутил, что это деликатнейший министр культуры, только Коломиец может подходить так неслышно и деликатно, за спиной послышался мягкий интеллигентный говорок:

Виктор Александрович, а не кажется ли вам...

Я некоторое время прислушивался к журчащему голосу, такому приятному, ну просто второй Майкл Джонсон, идеальный сосед и напарник в боулинг. Разве что Коломийца время от времени удается увлечь новыми идеями, и тогда он готов старый мир до основания голыми руками... но если его уверенность не подпитывать, то вскоре начинается типично расейское: а правильно ли, а хорошо ли, а не лучше ли всем нам повеситься, чтобы другим жилось лучше...

С другой стороны, именно с Коломийцем удобнее всего вести полемику. Своими возражениями, типичными для типичного среднего интеллигента, он проявляет те самые уязвимые места потерявшегося в мире информации человечка, по которым и бьет имперская пропаганда!

Ага, сейчас он возражает против индивидуального героизма. Что это так нехорошо с гранатами под танк, грудью на амбразуру, а горящие самолеты на вражеские колонны бензовозов. Что прошла эра героизма, это из прошлого жестокого века... Что сейчас миром двигают идеи. Лепят цивилизацию и направляют ее по тому или другому руслу. И так далее, тому подобные истины... Эх, да кто с этим спорит?

Однако прочность и ценность идей любых идей! можно узнать только по той цене, которую за них готовы заплатить. За одни человек готов пойти на митинг и покричать, за другие пожертвовать червонец в предвыборный фонд, а за некоторые готов рискнуть жизнью. Если надо, то и отдать ее за торжество этих идей, взглядов, воззрений.

Дорогой Степан Бандерович, проговорил я, тем самым прервав его журчание, вы можете представить себе, что с гранатами под танк бросится человек за идею раскрепощенной сексуальности, свободы ходить без лифчика или право употреблять матерные слова в печати? А вот за свободу, независимость, право голоса, за коммунизм, фашизм или папизм дело другое.

А что хорошего в этом бросании под танк? Лучше бы научить попадать по нему из гранатомета!

Вот только с трудом представляю, продолжил я, будто и не слыша, что кто-то готов пожертвовать жизнью за демократию. За коммунизм могу представить, не везде еще в нем разочаровались, уже с трудом могу представить, как жертвуют за идею поставить во главе всемирного правительства Папу Римского, уже гораздо легче представить себе непримиримых борцов за торжество ислама...

Вы не ответили, напомнил Коломиец сварливо.

Пожалуйста! Рейтинг идей цена, которую за них готовы заплатить. Выше ценности жизни уже ничего нет. Но если за что-то готовы отдать жизнь... И не надо про продажных генералов, о забрасывании трупами и прочие приемчики, которыми любую дискуссию можно увести в сторону. Мы говорим о ценности идей. О ценности идей, за которые человек сам, добровольно, без принуждения отдаст жизнь. Никакой продажный генерал не требовал, чтобы Матросов бросился на дзот!

А общественное мнение? напомнил он.

А что мнение? Плюй на все мнения и береги здоровье. Будут ли юсовцы ездить со своей пропагандой по планете, если их станут убивать? Не идею, ее убить невозможно, но самих носителей идеи? Если юсовцы по-прежнему поедут в Африку и арабские страны, где их убивают, и будут настойчиво убеждать в правоте своих идей, то... несмотря на их гибель, идеи лишь станут прочнее. Идеям нужна кровь праведников. Но если юсовцы отступят... самое слабое место в их образе жизни сверхценность жизни отдельных существ, то для каждого обнаружится гнилость самой идеи. А они отступят!

Он пожал плечами:

Конечно, отступят. Но мы от этого варварами быть не перестанем.

Это лишь вопрос терминов, поправил я. На самом деле варвары это они. А мы культура.

Глава 22

Солнце опустилось за край зубчатой стены. Я вышел усталый, как лошадь после скачки. Небо стало нежно-лиловым, каким бывает перед наступлением темноты.

Володя вырулил на Красную площадь, понесся через центр, сейчас никаких пробок, кое-кто уже ложится спать. Когда машина подкатила к подъезду моего дома, на небе высыпали звезды.

Пожалуй, предложил Володя, я провожу вас до квартиры...

Я отмахнулся:

Я не каратэка и не тэнвондист. Это они панически боятся получить в зубы. Ладно, один раз живем...

Консьержка проводила меня блестящими глазами. Все уже знают, что за мной приезжает машина с кремлевскими номерами!

Я поднялся на лифте, привычно сунул ключ в замочную скважину. С той стороны в дверь бухнуло так, что та выгнулась, как пленка мыльного пузыря, затем заскреблось: ну что же ты такой неповоротливый, уже час топчешься, скорее же открывай, ну не могу я больше без тебя, я же соскучилась без тебя, я же умираю без тебя, мне же горько и страшно без тебя, я ж еле-еле дождалась...

Я придержал дверь, а то сшибет, Хрюка выметнулась, как лев в прыжке на бизона, я кое-как отодрал ее от груди, уже весь исцелованный и истоптанный:

Погоди!.. Ну погоди, давай зайдем в квартиру...

Захлопнул дверь, пошел было на кухню, но вовремя вспомнил о новых обязанностях, вернулся и отключил сигнализацию. В первые дни забывал, а через две минуты в квартиру врывались черепашки-ниндзи, такими эти ребята кажутся из-за вздутых бронежилетов. Только вместо мечей десантные автоматы... И всякий раз штраф за ложный вызов.

Хрюка металась, толкала налитым, как у спецназовца, телом, сбегала на кухню и постучала по пустой мисочке.

Худеть надо, сказал я укоряюще. Все говорят, что ты толстая.

Но налил и воды, и сыпанул в другую миску сухого корма.

Вот сейчас выпью кофе, объяснил я, и пойдем гулять. Извини, без кофе я не человек. Погоди чуть, потерпи.

На кухне противно капает вода, словно по мозгам стучит. Значит, я успел проголодаться, как волк весной, сытый я все эти житейские мелочи не замечаю. Печь послушно пыхнула синеватым огоньком. Я набирал воду в джезву, и тут в прихожей резко зазвенел телефон.

Чертыхнувшись, все же устроил посудину с водой на огонь, отправился к орущему аппарату:

Алло!

Из трубки донесся тихий смешок:

Ой, только не укуси... Это я, Стелла. Я хотела подхватить тебя по дороге, но разве ж таких людей можно вот так?.. Пришлось ждать, пока телохранитель уедет, а то бы, наверное, застрелил...

Он такой, заверил я. Привет, Стелла. Что скажешь?

Спускайся, предложила она. Я уже приготовила ужин. На двоих. Машину подам прямо к подъезду, как твой цербер, так что разницы не заметишь.

Я оглянулся, вода в джезве начинает подниматься легким паром, в холодильнике лишь ветчина и вареное мясо, да и не думаю, что авантюры на сегодня уже исчерпались...

Замечу, ответил я. В твоей пахнет иначе. Но мне еще надо погулять с Хрюкой. Понимаешь, я могу пропустить заседание правительства, но прогулку с Хрюкой пропустить не могу. Она этого не поймет.

Так в чем дело? удивилась она. Я мешать не стану.

Хрюка внимательно прислушивалась к разговору. У собак слух в десятки раз мощнее, они слышат не только слова, сказанные по телефону, но улавливают все оттенки тембра.

Спущусь через две минуты, пообещал я. Ты можешь начинать раздеваться.

В машине? засмеялась она. Нас остановит ГАИ. Да и перед собакой как-то неловко...

В трубке щелкнуло. Мои руки автоматически выключили газ, врубили сигнализацию, заперли дверь, а в ушах звучал ее голос, в котором звучало облегчение. Раньше она бы сама укусила за такую грубую шуточку, но сейчас явно побаивалась, что сошлюсь на усталость, загруженность государственными делами, необходимость выспаться перед завтрашним тяжелым днем, а у государственных мужей они все тяжелые, неподъемные...

Хрюка выметнулась на лестничную площадку как ураган. Пока я запирал дверь, она поднялась на задние лапы и привычно стукнула по выступающей кнопке вызова лифта. В недрах загудело, заскрипело, неспешно пошли опускаться толстые кабели, шланги. Теперь Хрюка нетерпеливо подгоняла их взглядом. Знает, я свое непонятное звяканье металлом закончу раньше, чем откроются желанные двери.

А я, пока лифт скребся наверх, похожий на старого паралитика, торопливо прикидывал, что же этим ушлым ребятам понадобилось на этот раз. В самом начале, когда я только появился в кабинете Кречета, они пробовали старые испытанные методы: подкуп, шантаж, угрозы, компромат... Ни фига не сработало. Но отступать по-прежнему не желают, не желают... Правда, сейчас ах какие цивилизованные! Судя по реакции Стеллы, кладут карты на стол. Предлагают вести диалог на тех условиях, которые диктую я. Заранее соглашаются с моим тоном, манерами... Это не значит, понятно, что при удобном случае не попытаются сесть на шею, но все равно это небо и земля в сравнении с тем, как нагло начинали!

Конечно, правильно было бы послать их к такой матери. А то и стукнуть Сказбушу, пусть переловит и всех гадов к стенке. Но это тоже наши... Тоже Русь обустраивают, мать их! На этом обустройстве больше всего друг друга и режем, душим, колесуем, стреляем и под колеса прогресса... А всякая мразь, которой все по фигу, живет и посмеивается над высокими идеями и нашим брато-убийством.

Дверь из подъезда распахнулась в душный теплый мир. Воздух стоит на месте, как состоявшееся молоко. Серебристый опель, чистый, как молодая форель в горном ручье, выдвинулся из тени широкого клена, подкатил к бордюру. От него повеяло свежестью и прохладой.

Хрюка, не обращая внимания на привычные машины, понеслась в темный скверик, там затрещали кусты. Фонари бросали туда слабый свет, я видел ее лобастую голову, она внимательно следила за мной большими темными глазами.

Я открыл дверцу, вдохнул всей грудью, спросил:

Что за кондишен в этом авто?

Стелла ответила беспечно:

Спроси меня лучше о косметике. Некоторые вещи лучше оставлять автоматике. Как полагаешь?

Да, ответил я. Автоматические реакции бывают самые верные... когда надо решение принимать быстро. Но когда есть возможность подумать...

В ее прекрасных глазах промелькнула тревога.

Что, сказала она погасшим голосом, тебе надо сегодня еще поработать с бумагами?

Честно говоря, я что-то подобное и собирался промямлить, но ее лицо стало настолько печальным, что взамен у меня вырвалось:

Да нет, Хрюка по мне очень соскучилась. Мы ж с нею почти не разлучались! Оба, так сказать, на творческой работе пребывали...

Слышно было, как в темноте Хрюка сделала два мощных гребка, делая вид, что убирает за собой. Собственно, мы, люди, усилий теперь делаем еще меньше, дергая за веревочку или рычажок, так что нельзя винить бедную собачку...

Стелла сперва было отшатнулась, когда в раскрытую дверь полез этот кабан с распахнутой пастью. Хрюка лизнула ее в ухо, Стелла робко хихикнула, и Хрюка, обрадо-ванно полезла ей на колени, принялась лизать ей нос, щеки.

Хрюка! заорал я. Вылезай щас же!.. Косметику слижешь, мы ж с тобой заиками станем!

Стелла закрывалась ладонями, хихикала, затем уже хохотала, это в самом деле щекотно, знаю, но, когда этот кабан топчется по тебе, остаются синяки с кулак размером.

Я ухватил Хрюку за задние лапы, вытащил из машины. Она отбивалась, снова пыталась метнуться в открытую дверь.

Стелла удивилась:

Она что, любит ездить?

Обожает, признался я. Особенно на заднем сиденье. Как президент!

Тогда, может быть...

Она умолкла. Я переспросил:

Что?

Прокатим собачку? У меня найдется и для нее кусочек мяса.

Хрюка посмотрела на нее преданно и энергично повиляла обрубком. В ее словаре слово "мясо" занимало место в первой десятке и было вырублено болтом двенадцатого кегля.

Я открыл заднюю дверь. Хрюка тут же взапрыгнула на сиденье, устроилась возле окна, готовая созерцать проплывающие мимо городские пейзажи.

Какая милая, произнесла Стелла растроганно. Я даже не думала, что такие страшные с виду звери могут быть такими ласковыми. Подумать только, даже не укусила!.. Садись. Как насчет ужина?

Я плюхнулся на сиденье с нею рядом. Стелла наблюдала за мной с понимающей улыбкой.

Да нет, ответил я. Я неплохо перекусил в том ресторанчике.

Она взглянула на часики:

Ого!.. Я не думала, что мужчины способны пережить столько... и не умереть.

Но вообще-то, признался я, голодный обморок уже близок.

Запах накрытого стола я ощутил еще на лестничной площадке. Хрюка чинно держалась со мной рядом, на чужой территории она соблюдает все правила приличия. Стелла звякала ключами, не попадала в хитрую скважину, улыбка ее оставалась тревожной. Возможно, ей казалось, что я передумаю и в последний миг откажусь совать голову в ловушку.

Не разувайся, предупредила она в прихожей.

И не подумаю, ответил я.

Вспыхнул яркий свет, даже в прихожей у нее люстра. Настоящая, с висюльками. Впрочем, люблю яркий свет. Когда свет приглушен, да еще всякие дурацкие свечи, я поневоле оглядываюсь в любом ресторане: где бы лечь, где мое одеяло...

Проходи в комнату.

Ни фига, сказал я. Ты мне обещала ужин!

Хрюка раньше меня метнулась в квартиру. И хотя пахло зазывающе из кухни, Хрюка тщательно проверила все комнаты, балкон и только тогда отправилась на кухню, где и села у стола.

Я проверять комнаты не стал, пошел на кухню сразу. Она у нее побольше моей большой комнаты, здесь огромный стол, куча удобных стульев, не говоря уже о том, что можно созерцать, как варится кофе... тьфу, это я всегда созерцаю одно и то же, а здесь мне могут даже показать, как жарится мясо.

Стелла вошла следом несколько обескураженная:

Я собиралась покормить тебя в большой комнате...

Ни фига, снова ответил я. Пока будешь туда таскать, мы кончимся от голода. А здесь буду хватать прямо с плиты.

Она засмеялась, тихо и мелодично. Чтобы мы с Хрюкой не кончились, из холодильника появилась холодная буженина, ветчина, шейка, карбонат. Белые пальцы быстро и умело нарезали тонкими розовыми ломтиками, посыпали зеленью. И я начал пир! Хрюка сидела рядом и старательно открывала пасть. Дескать, у нас производство безотходное, она утилизирует даже кости и хрящики. А на плите тем временем уже жарилось, пеклось, оттуда пошел одуряюще смачный запах, намекая, что это еще не пир, настоящая жраловка впереди.

Стелла раскраснелась, быстро и умело переворачивала сразу на трех сковородках, что-то там постукивала, тыкала ножом, вроде и не княгиня вовсе. Хрюка оставила меня, предательница, благовоспитанно села рядом с ногой Стеллы, посматривала ей в лицо. Польщенная Стелла бросала ей ломтики мяса. Хрюка на лету ловила, глотала и смотрела все преданнее.

Похоже, княгине в самом деле нравится возиться на кухне. По крайней мере, на двух тарелках соорудила настоящие произведения искусства: горячее шипящее мясо как коричневое плато, красивые горки гарнира, торчащие как крохотные деревца веточки зелени... Даже жаль уничтожать такую красоту, я так и сказал, Стелла польщенно улыбнулась, но в следующее мгновение я начал разрушение.

Правда, Стелле это тоже нравилось. Я рушил кулинарную красоту, мычал от удовольствия, она вытащила из холодильника небольшую бутылку вина, хотела откупорить сама, я отнял, наполнил оба бокала, хорошо, не кислятина, и мясо высший класс, тает во рту, и аджики в самый раз...

Когда я отвалился от стола, отяжелевший и отдувающийся, мой пояс был распущен на три дырки. Хрюка отяжелела так, что уже легла у большой расписной миски из магдебургского фарфора, но ела, ела... Стелла клевала как птичка, на ее тарелке впятеро меньше, а когда я поинтересовался ядовито насчет диеты, она смиренно пояснила, что уже поужинала, меня не дожидалась.

Врешь, подумал я. Хотя... кто знает. Трудно было так точно рассчитать, что я пойду на зов, одурманенный запахом гормонов. В моем возрасте голова уже говорит достаточно громко: а на фига тебе это надо, а стоит ли, а что потом, а не лучше ли зайти к соседке напротив, а то и просто... ну, посмотреть новости по телевизору и лечь спать.

Великолепно, сказал я искренне. Давно так не пировал... А что, кофе в этом доме не положено?

На ночь? удивилась она.

Не жадничай.

Я дал ей самой засыпать зерна в мельничку, затем отобрал, делать кофе не женское дело. Стелла все посматривала в мою сторону, в глазах то и дело появляется неуверенность, я спутал все карты, веду себя чересчур естественно, ни тени задних мыслей, никаких вопросов.

Аромат великолепного кофе пошел по кухне. Я жадно вдохнул, сказал с чувством:

Хорошо... Да и ты, кстати, тоже прелесть.

Спасибо, ответила она язвительно.

Готовишь хорошо, пояснил я. Честно говоря, не ожидал. С виду ты такая... такая красивая, что тебе доныне нос вытирают! Я имею в виду, тебе не обязательно уметь что-то делать. А у тебя, оказывается, даже мясо не шибко подгорело...

Она стояла у окна, ее силуэт четко отпечатывался на шторе. Если она подаст какой-то знак, то его увидят во дворе с любого места. Хотя в наше время это примитив, есть масса микрочипов, микрофончиков. Меня снова могут, как и в прошлый раз, снимать на видео.

Я умею не только мясо жарить, ответила она серьезно. Брось, я же серьезно! Тебе в самом деле неинтересно общество людей... а это целая прослойка!.. которые не приняли приход Кречета, не принимают, и я не вижу способа, чтобы они приняли этого диктатора... Это не пьяные бомжи, Виктор! Это цвет культуры!

Она говорила горячо, даже излишне горячо, чтобы интимное слово "Виктор" проскочило словно бы незаметно, но я все равно заметил крохотную заминку и легкое изменение тембра.

Я убрал из своего голоса игривый и даже хамоватый оттенок, хотя на языке уже вертелся ответ насчет того, что она в самом деле умеет не только мясо жарить мной лично проверено, одобрено, принято. Если она серьезно, то медленно переползем к серьезе, хотя после такого сытного ужина и двух бокалов вина даже чашка крепкого кофе не особенно и взбодрила.

Цвет, согласился я, она изумительно хороша, я повторил невольно, цвет... еще какой цвет... Но в нашем материальном мире ценится не столько яблоневый цвет, как сами яблоки. Да и вообще плоды.

На что ты намекаешь?

На бесплодие, ответил я мирно, крикуны на кухне пустоцветы. Как бы красиво ни выглядели.

А вы, значит, плоды?

Плоды, подтвердил я. Кислые, правда, но даже мелкое и кислое яблоко лучше, чем никакого.

А про себя подумал, что пустоцветы пустоцветами, но плоды в ее окружении есть. Да еще какие фрукты! Заморские. Кто-то настойчиво ищет пути внедрения своего агента в администрацию президента. Или хотя бы установить с кем-то из его кабинета прочную связь, получать от него точную информацию...

Значит, спросила она настойчиво, все, что не дает яблоко... или не даст в будущем, подлежит уничтожению? Или даст яблоко не того сорта?.. Круто!.. А ты не читал одно изречение Черчилля: "Мне не нравятся ваши убеждения, но я готов отдать жизнь, чтобы их выслушали"?

Я любовался ее лицом. Сейчас она уже не играет навязанную ей роль, а на самом деле защищает то, во что верит. Выпрямилась, гордо вздернула голову, глаза блестят, подбородок вперед, крылья тонко вырезанного аристократического носа возмущенно трепещут.

Эту фразу, приписываемую то Черчиллю, то Вашингтону, то Вольтеру, в последнее время произносят все чаще. Все потому же красиво и многозначительно звучит! А разобраться, что пустышка, времени у бегущего человека нет. Да и кто станет разбираться?

Да хотя бы я, потому что я не из тех, кто жует пережеванное. Фраза прелесть, образец блестящей пустышки, за которой никогда ничего не стояло реального. Но зато как звучит! И как часто ее повторяют, ссылаясь, что вот у них там демократия! Там за права, за свободы... Там жизни отдают, чтобы их противнику не затыкали рта! Эх, Стелла, где же на земном шаре такое место? Если в Англии или у юсовцев, то почему там, к примеру, запрещено раскрывать рты фашистам, куклуксклановцам, всяким там религиозным извращенцам и сектантам? А ведь это люди с убеждениями! Недавно один ублюдок засыпал мой сайт мерзейшими порнокартинками, так вот он может прикрываться этими словами и удивляться вполне искренне: почему это я не отдаю жизнь за то, чтобы позволить ему самовыражаться таким образом? И вообще, почему запрещают трехбуквенные надписи на заборах? А если пойманный скажет, что это не хулиганство, а осознанная борьба за расширение рамок русского языка? Как звучит, как звучит! "Мне не нравится... но я готов..." Классика.

Я перевел дух, напоминая себе, что передо мной все-таки красивая женщина... очень красивая. И если я с таким жаром буду думать о том бреде, что она несет, кровь будет стремиться наполнить мозг, а не... словом, могу оказаться в пикантной ситуации.

Так что надо все-таки идти по дороге жизни, подчиняясь своим здоровым инстинктам, а не на поводке заброшенной извне инфекции и подхваченной нашей больной интеллигенцией. Эти попки сами не понимают, что бормочут. Для них главное: западное проис-хождение и красивость фразы. То же самое с бредом насчет прав человека. Тех самых, которые трещат под ударами крылатых ракет Империи...

Я с шумом выдохнул воздух, еще раз настойчиво напомнил себе, что нахожусь наедине с красивой и очень красивой женщиной, у нее все на месте, она мягкая на ощупь, кожа нежная и шелковистая, а ягодицы вызывающе задраны кверху.

Не слышал, ответил я с улыбкой. Но помню, что был "Наш ответ Черчиллю". А еще раньше был "Наш ответ Керзону". И оба раза это были достойные ответы. По крайней мере, больше спрашивать не решались.

Она открыла рот, явно для резкого ответа, уже задело, но тут же стиснула челюсти, а на губах заиграла улыбка. Приходится ладить с этим самоуверенным болваном футурологом! Что за дикость, снова грубые люди вытирают подошвы сапог о цвет российской интеллигенции...

У тебя на все есть ответ, сказала она натянуто.

Бойцовская привычка, ответил я. Повел рукой в сторону дальней полки. У тебя, как вижу, помимо книг о кулинарии... там же и астрология?

Я не очень люблю готовить, призналась она с некоторым вызовом. Знаешь ли, недостойно человеку так увлекаться желудочными интересами.

Согласен, ответил я, сыто икнул, погладил вздувшееся брюхо и подтвердил с готовностью: Когда живот это... животное. А небо есть небо.

Вот-вот! почти воскликнула она. Духовные запросы, общечеловеческие искания...

Некоторое время я слушал этот интеллигентский бред, плод ищущего разума, правда ищущего в своей же скорлупке, панически страшащегося высунуть носишко за край скорлупки, словно там Край Мира, потом в мочевом пузыре потяжелело, я ощутил, что в человеке, судя по расчетам, шестьдесят с половиной литров жидкости. Пожалуй, пол-литра уже лишние. Стоит цифру округлить...

Когда земля качается под ногами, сказал я серьезно, многие хватаются за небо. Что вообще-то правильно. Одни за традиционное небо с ангелами и дедушкой Богом... правда, теперь с компьютерами, куда ж без них!.. другие за секты, аум-сенрике, астрологию, вызывание духов, Бермудский треугольник, сверкающую трубу, хренологию... не знаю, наверное, есть и такое. Много у нас диковин, земля наша велика и обильна, кого только у нас не сеют, но они каждый год рождаются в изобилии...

Она смотрела с недоумением, еще не зная, поддержал я ее или же грубо насмеялся, по своему обыкновению, а я вылез из-за стола. Кое-как подтянул выпирающийся живот и направился отыскивать туалет. Там, наверное, не менее роскошно, чем в рабочем кабинете. Князья устраиваться умеют при любом режиме...

Запахи кофе заползали даже под дверь, смешивались с ароматами дезодорантов. Когда я выбрался обратно, из-за двери ванной слышался плеск воды.

Пользуясь случаем, вышел в большую комнату, огляделся. Мило, но в прошлый раз мебель была другая. А так вполне стандартный набор, словно не в квартире урожденной Волконской, а так, вполне интеллигентной потерявшейся молодой женщины...

Широкий телевизор включен. Звук приглушен, но по экрану мечутся осточертевшие на всех каналах люди во врачебных халатах. Пультик сам скользнул в ладонь, я для проверки попереключал каналы. Так и есть, сразу по трем телеканалам идет эта самая популярная в США теледрянь, о которой даже не понимают, что это дрянь. Нет, не дрянь, это слишком резко, это просто... нечто очень простое для очень простых людей, потому и сразу по всем ка-налам, так как все люди простые, и чем они проще, тем для любого правительства проще, управляемее, понятнее.

Этот сериал, естественно, собрал все мыслимые премии, его жадно смотрела вся Империя, его доснимают и продолжают показывать по всем телеканалам Империи, а теперь уже и России, снова и снова. Понятно, что за сериал... Конечно же не о душе, культуре, искусстве или еще каких непонятных нормальному американцу трехомудиях! Всего лишь сериал о врачах скорой помощи. О людях, что занимаются телами. Плотью. Высшей ценностью, что есть у жителей Империи. Ценностью настолько великой, что ради нее можно жертвовать любой другой. И даже всеми вместе разом. И не колебаться, потому что это не просто высшая ценность, а для американца вообще единственная.

Попробовал переключить на четвертый канал, там красочный фильм о проститутке и конечно же наемном убийце. А чтоб красивше, то не убийце, а киллере. Ессно, благородном, с какими-то понятиями о чести, что, по замыслу авторов фильма, должно его оправдывать. Как будто в любой воровской шайке не существует этих "правил чести", воровских законов!

Да и проститутка хороша... Миленькая, смазливенькая, прямо передовичка труда. Нужно же чем-то зарабатывать себе на жизнь, так объясняет свою профессию горизонтального промысла. А в голову не приходит, как и создателям фильма, что могла бы пойти на завод. Не обязательно таскать лопатой цемент, хотя, судя по тому, как швыряет мужиков, могла бы и каток таскать вручную. Но и на сборку микрочипов не хватает людей, еще на часовом заводе недобор туда как раз нужны нежные чуткие пальчики...

Прислушался, плеск воды прекратился. Значит, вытирается, сейчас выйдет. Интересно, в халатике или же без? Ей можно и без, фигура восхитительная, настоящая...

На полках блестят глянцем видеокассеты с яркими обложками. Треть из них боевики, где красивые мышцатые парни бьют монголовидных придурков с низкими лобиками. Понятно, мочат русских... Их сейчас истребляют во всех фильмах, книгах, анекдотах... Их надо бить, потому что каждый человек, кроме законченного подонка, нуждается в оправдании своих не совсем хороших действий.

То есть противник должен быть виноват, чтобы его можно было повозить мордой по битому стеклу. Потому русские заранее виноваты во всем. У нас очень огромная и богатейшая страна, но чтобы ее отнять и поделить, надо какое-то законное основание. А когда законного нет, то надо подвести хотя бы видимость закона. Придраться хотя бы к тому, что некоторые русские бьют своих жен или носят не того фасона туфли, а это уже повод, чтобы ввести свои войска... конечно же международные, а дальше по накатанной...

Стукнула дверь, Стелла вышла целомудренно: в запахнутом длиннополом халате, на голове тюрбан из махрового полотенца. Чистое от косметики лицо стало еще моложе и ярче: татуашь в нужных местах только подчеркивает изящные линии.

Я на всякий случай набираю тебе воды, сообщила она. Можешь полежать, расслабиться. Только не медли, у меня полная ванна набирается за три минуты!

На фиг лежание, ответил я. Душ у тебя есть?

Есть...

Исправен?

Она оскорбилась:

Исправен!

Вот и хорошо, ответил я. Не тюлень же...

Но когда переступил порог и узрел такое великолепие, пена уже поднимается до краев, аромат кружит голову, махнул рукой и решил малость потюленить в пенистых волнах разврата.

Княгиня не догадалась зайти потереть мне спинку, тем более помыть, что проделывают все женщины просто по своему инстинкту, а ее инструкторы не догадались подсказать такое, уверенные, что уж это она сама знает. Я лениво соскребал ногтями грязь, нежился, во всем теле расслабление, балдеж, я чувствовал себя свободным животным, и это мне откровенно нравилось.

Вообще-то помню время, когда появился лозунг: "Я хочу, чтобы меня воспринимали таким, какой я есть!" Молодежные массы это откровение восприняли с восторгом... Я, понятно, встретил в штыки... ну такой вот, не в ногу... своим нюхом идеологического сапера сразу увидел идеологическую мину, заложенную умелыми имперскими террористами.

Для меня это было то же самое, что Митрофанушкино: "Не хочу учиться, а хочу жениться". Не хочу совершенствоваться, принимайте меня естественным, то есть похотливой обезьяной, что хоть и поднялась на задние лапы, но пока еще обезьяна, и это пора бы признать... И вести себя подобно обезьяне.

В те годы умер лозунг: "Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!" а на смену пришел: жизнь самое дорогое, ничего нет ценнее жизни, так что лучше остаться трусом, чем умереть героем, и вообще, когда вас поставят на четыре кости и начнут трахать не сопротивляйтесь, а то еще и по морде можно схлопотать, лучше расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие. Черт, как это у меня навязло, как заезженная пластинка... Нет, нужно повторять, как повторяют противоположное, насчет сверхценности жизни, тогда что-то да западет в чьи-то доверчиво подставленные розовые ухи...

Из ванны вылезал в самом деле отяжелевший, словно ком ваты, пропитанный теплой водой. Из десятка полотенец едва выбрал нужное, наконец выбрался в комнату, Стелла уже сидела в большой комнате у стола. Хрюка лежит у ее ног, предательница. Даже не поинтересовалась, не утонул ли я в ванной. А дома стоит чуть задержаться там, уже скребется за дверью.

Через раскрытую дверь на кухню виднелся край стола с грязной посудой. Стелла не использовала время, пока я трудился в туалете и ихтиандрил в ее ванной, чтобы переодеться, скажем, в более откровенный халат, а то и вовсе лечь в уже разобранную постель. У нее наверняка целый гардероб халатов, один другого роскошнее, пленительнее и зазывнее.

Она оставалась в том же длинном и наглухо запахнутом халате. Лицо ее несколько побледнело, брови трагически взлетели на середину лба. В больших прекрасных глазах стояло недоумение: что я делаю? И то ли делаю?

То, ответил я взглядом. У тебя это получается еще великолепнее, чем духовные искания.

В конце концов, сказал я себе, забираясь в постель, мы оба сейчас приносим жертву для Отечества. Сближение культур требует и таких усилий.

Глава 23

Запах крепкого кофе витал даже в ванной. Я скреб бритвой щеки, из зеркала на меня смотрел здоровенный дядя, угрюмый, невыспавшийся. Хрюка всю ночь топталась по ногам, а когда соскучилась, то полезла прямо к нам и попыталась лечь посредине. Чтоб мы, значит, чесали ее с обеих сторон. Пока вытолкал, а она упрямая, наработался так, словно разгружал вагон со строевым лесом.

Вообще-то, когда я пребывал на творческой работе, мог спать вволю, вставать, когда вздумается, а брился так и вовсе пару раз в неделю. А чаще, так если куда нужно было на встречу. Но вот теперь то Кречет, то княгиня... Хорошо, Хрюке моя щетинистая харя без разницы, верная собака смотрит прямо в душу...

Из кухни доносится веселый голос. Судя по мелодии, это "Надежда" Пахмутовой, а по запаху ветчина с яйцом. И конечно же кофе. Мой любимый сорт. Похоже, что и мои пропорции: три ложки на чашку. Впечатление такое, что у противника досье на меня разрослось уже на пару мегабайтов. А если с фотографиями и видеовставками, то кому-то пришлось раскошелиться на хард-диск среднего размера...

Вообще-то княгиня поет неплохо, очень неплохо. Голос хорош, к тому же наверняка музыкальное образование... Нет, все-таки приятно, когда тебе готовит завтрак такая вот красивая поющая женщина.

Не успел вчера поинтересоваться, подключен ли ее комп к Интернету. По утрам я привык заглядывать на сайт, просматривать почту. Если Интернета у княгини нет, то сегодня у меня шанс явиться на службу даже раньше Коломийца. А то и самого Кречета.

У тебя комп подключен к Интернету? крикнул я.

У меня выделенка... донеслось с кухни.

Ого, вырвалось у меня. Хорошо быть кня-гиней!

Хрюка начала прыгать, скакать, указывать на дверь. Вчера, мол, перебрала со жратвой, пора бы и на прогулку поторопиться. Минуя обычную рутину с непонятным кофе.

Жди, сказал я сварливо. Никаких исключений! Пока не попью кофе, с места не сдвинусь.

Пока модем дозванивался, а сервер подозрительно проверял пароли и степени допусков, я вспоминал, что же мне нужно посмотреть в первую очередь... Ага, террористические организации. Да и вообще, состояние терроризма в данное время. Сколько этих организаций по свету, что они могут, каковы их цели.

Вообще-то вряд ли кто-то скажет точно, когда именно возник терроризм. Наши патриоты называют его основателями Бакунина и Кропоткина, но, насколько я помню, еще в первом веке в Иудее успешно действовала секта секариев... Красноречивое название, кстати. Сека короткий меч! Не оттуда ли пришло наше "сечь, сеча"? Эти секарии изничтожали своих же квислингов, коллаборационистов из числа еврейского правительства, что сотрудничало с проклятой Империей Зла, тогда она звалась не Америкой, а Римом.

Отец церкви, Фома Аквинский, как и другие отцы этого нового института, допускали идею убийства правителей, которые правят не так, как желает народ. Да и все эти террористы древности, из которых простой народ помнит разве что Брута, убившего узурпатора Цезаря, убивали тиранов, не чувствуя угрызений совести. Более того, общество их обычно оправдывало, так как, к примеру, Цезарь совершил переворот и захватил власть незаконно, а Брут лишь совершил акт правосудия.

Террористы были всегда, просто память сразу перескакивает к секте ассасинов, что в средневековье на протяжении веков убивала калифов, эмиров, префектов. Судя по документам, политическим террором вовсю пользовались в Индии, Китае, по всему мусульманскому миру, а затем это перешло и в менее развитую Европу.

В девятнадцатом веке Карл Гейцен утверждал, что запрет убийства неприменим в политической борьбе, вообще обосновал "философию бомбы". Эту философию углубил и развил Бакунин, усилил Кропоткин, а затем немало для пропаганды терроризма сделал Иоганн Мост, который обосновал "варварские средства борьбы с варварской системой". Прогремели террористические убийства Карла Либкнехта и Розы Люксембург, югославского короля Александра, премьера Франции Барту, но затем терроризм поднялся на небывалый уровень и стал... государственным. Фашистская Германия на глазах у всех отнимала земли у Франции, Чехии, Польши, все терпели, только вздыхали. Пример был подан, теперь очередная страна с тех же позиций силы совершает теракты крылатыми ракетами в Ливии, Ираке, Боснии, Гренаде, Косово...

Правда, сами террористические организации теперь тоже не похожи на русских народников, что бросают в проезжающих на коляске царей самопальные бомбы. Ныне это мощнейшие организации, бюджет их сравним с бюджетом Майкрософта, а личные счета как у Билла Гейтса, есть сеть осведомителей даже в правительстве, имеются свои банки, газеты, телеканалы, сенаторы и конгрессмены.

Увы, эти деловые ребята мало подходят для операции "Возмездие"... фу, какое штампованное название, нам бы лучше как раз старомодные бледные юноши с горящим взором. Ибо наше дело в самом деле правое, здесь можно потрудиться и на голом энтузиазме, чистой идее, самопожертвовании, борьбе с тиранией... Все-таки секарии, как и Брут, убивали не за деньги, а за торжество справедливости!

Я вошел в Интернет, ввел в поиске "Террористические организации", некоторое время тупо всматривался в экран. Несколько тысяч всяких разных, надо отсортировать по группам, как-то: религиозным, политическим, экономическим и даже гринписовским.

Черт, сказал я себе вполголоса, это уже лишнее...

Перескочил на сайт Памелы Андерсон, тщательно стер адрес, где побывал. Не исключено, что, если кто-то сейчас за мной наблюдает, он при увеличении рассмотрит, куда я заглядывал и что читал. Но пусть у них создается впечатление, что уже начинают получать от меня какую-то информацию, хотя бы косвенную. Я в любом случае смогу получить больше нужной мне информации уже по тем вопросам, которые княгиня начнет задавать в постели...

Черный мерс подкатил к бордюру точно в момент, когда я вышел из подъезда. А пока я спускался по ступенькам, Володя вышел отворить передо мной дверцу в машину. Я уже перестал протестовать против этого открывания, на самом деле открывание ему тоже по фигу, он по инструкции в это уязвимое время прикрывает меня своим бронежилетным телом.

Небо хмурое, ветер холодный, северный, промозглый. Я поспешно юркнул в прогретый сухой мир. Хрюка дисциплинированно влезла на заднее сиденье. Дверца захлопнулась, мелькнули ноги, снова хлопок уже с другой стороны, Володя ввалился на сиденье, машина тут же тронулась с места. Хрюка встала на задние лапы и положила передние ему на плечи, лизнула ухо, но он даже не шелохнулся.

Куда? поинтересовался он.

На работу, ессно, удивился я.

А-а... простите. У вас, как я слышал, свободный график...

Только сперва завезем бедную собачку, уточнил я. Не стоит ее тащить еще и в кабинет президента.

Марина сделала большие глаза, неужели и она в курсе, где я ночевал, я улыбнулся во все сто зубов, толкнул дверь кабинета.

Тишина, по матовой поверхности стола слабо мечутся блики от работающих телевизоров на стене напротив. Звук, правда, отключен, на экранах беззвучно мечутся клоуны, идут дурацкие шоу, переворачиваются и взрываются автомобили, вертолеты, самолеты, линкоры...

За столом всего трое: Мирошниченко что-то спешно набивает в ноутбуке, переписывает в блокнот, два серых человека поглядывают на него с опаской, что-то шепчут с обеих сторон. Помощники или консультанты, я до сих пор не разобрался.

Чтобы не мешать занятым людям, не стал садиться, стена с экранами манит бурной жизнью, там видно, что жрет страна, что желает жрать, ибо теперь-то народу ничего не навязывают, теперь угодливо подают то, что желает основная масса...

Предшественник Кречета телевизор не смотрел: глава страны-де получает информацию более достоверную, зачем опускаться до обычного обывателя, но Кречет прекрасно понимает, что телевидение это власть, значит надо постоянно видеть, чему учит эта власть, куда ведет, куда зовет.

Сразу с двух центральных каналов неслись бодрые крики зазывал в лотерею "Везет же людям!". Меня уже трижды встречали на улице, предлагая вытащить билетик беспроигрышной, а по телевизору почти на каждом канале лотереи, лотереи, лотереи... Народу всегда хватает, а где народ, там и жулье.

Но черт с ним, жульем, им пусть милиция занимается. Меня больше заботят те массовые граждане, из которых и состоит страна, народ, государство. Вот они с жадными блестящими глазами толпятся у лотерейных столов. Играют, надеются за рупь получить миллион. Играют и бесплатно, уплачивая только присутствием. Играют в наперсток, но вопль о жульничестве поднимают только тогда, когда спустят все деньги, но никогда если за свой рупь получат тысячу.

Чем ужасны лотереи? Развивается, холится, удобряется и всячески культивируется психология схватить незаработанное. От этого один шаг к прямому грабежу. То есть там тоже "везет же людям". Выхватили у одиноко бредущей старушки сумочку, а в ней тысяча долларов! Зачем они старухе? Зато мы всего за одну минуту риска пока выхватывали и бежали проходным двором получили такие бабки!

Потом, когда жабьи шкурки кончились а они улетают быстро! приходится искать другую старуху. Или старика. Правда, на этот раз в лучшем случае в сумке оказываются остатки жалкой пенсии. Так что приходится искать еще и еще. А так как старики редко отдают свои копейки без крика и сопротивления, то приходится... Ну они свое отжили, можно и замочить эту старую рухлядь. Одна старушка, по Раскольникову, всего лишь жалкие двадцать копеек, но пять старушек уже рупь!

А кроме того, чего ограничиваться одним старичьем? Можно пошарить по квартирам в отсутствие хозяев. Можно подстеречь подвыпившего работягу после получки. Многое можно, если не хочешь работать. Но работать, если честно, никто из нас не любит. Но, сцепив зубы, работаем. И другие работают. Но все же на всех нас действует эта сволочная пропаганда легкой жизни, когда можно не горбатиться за крохотную зарплату, а получить на халяву. Выиграв ли в лотерею, украв ли...

Может быть, подумал я хмуро, взять этих устроителей лотерей... да всех к стенке? Нет, к стенке слишком благородно. В петлю, за растление.

Вздохнул глубоко, возвращаясь к действительности. Не пойдет. Не потому даже, что человек по натуре все еще подлейшая скотина, ему обязательно надо дать что-то подобное... какую-то отдушину. Возможность получить халяву таким вот законным путем. А если у него эту возможность отобрать, то треть из этих надеющихся на халяву, пока еще играющих в наперсток, сразу пойдут грабить старушек, врываться в квартиру в отсутствие хозяев... а если хозяева окажутся там, то тем хуже для хозяев.

Первым из команды Кречета заглянул Забайкалов, но он сказал хмуро, что придет после обеда, в его министерстве пахнет паленой шерстью. Коломиец и Яузов явились вместе. По крайней мере, в дверь кабинета вошел Коломиец, Яузов его вежливо пропустил, словно с министром культуры готовился поменяться должностью.

Кречет пришел хмурый, лицо серое, рассерженное. Мы выждали, пока он обогнул стол и почти рухнул в свое кресло, осторожно опустились.

Отец народа буркнул:

День добрый... если он добрый. Что у нас сейчас...

Мирошниченко вскрикнул, отшатнулся. Глаза его впились в экран ноутбука. Прохрипел:

Что?.. Не может быть!.. Включите, включите скорее телевизоры!

Я вскочил, мои пальцы мазнули по пульту. С ближайшего экрана импозантный теледиктор радостно вещал:

...госдепартамент США, обеспокоенный угрозой новой нестабильности для всего человечества, принял решение послать войска быстрого реагирования в район русско-китайской границы. Осознавая, что, если массы спровоцированного китайского населения пересекут русскую границу, это может вызвать серьезный прецедент для нового мирового передела... а также понимая, что русские войска находятся вдали от русско-китайской границы и не в состоянии быстро переба-зироваться в нужный район... войска американского правительства спешно десантируются в районе Благовещенска и берут под охрану участок границы протяженностью в тысячу километров... Таким образом, как мы видим, налицо неформальное сотрудничество наших стран, основанное на доверии...

Кречет скрежетнул зубами. Лицо его стало страшным. Такой, наверное, являлась смерть павшим на поле воинам.

Быстро, велел он свистящим шепотом, распечатку заявления госдепартамента мне на стол!

Сейчас-сейчас, сказал Мирошниченко поспешно, дело в том, что они сперва высадили войска, заявление вот только сейчас передают для прессы.

Яузов с нецензурной бранью грохнул кулаком по столу. Заорал:

Понятно, что им правительство России!.. Теперь они заигрывают с населением напрямую. Забыли, сволочи, что ядерного оружия у нас предостаточно. Пора перенацелить ракеты на прежние объекты!

Все еще не перенацелили? прорычал Кречет.

Яузов вытянулся:

Виноват, господин президент!

Он отошел в сторону и, выудив из кармана сотовый телефон, бросил несколько загадочных слов, шлепая губами по мембране. Я сидел как оглушенный бревном по голове.

Как могло такое случиться? Даже я знаю, что вдоль китайско-российской границы понатыкано столько войск, что дальше ехать некуда. Одних пограничников не меньше трех дивизий. Уже не говоря о таких прелестях, как ракетные войска, до США оттуда гораздо ближе. Кроме этого дивизия "Уссурийских тигров", а это вовсе не дети, что строят генеральские дачи. И еще непонятное... Каким образом США перекинули свои войска к нам на территорию, да еще в таком количестве? Войти в территориальные воды России большая проблема, пролететь через границу еще большая! У нас что, ПВО отменили или морских погранвойск больше нет? Да их на подлете бы заметили, да посбивали бы к черту. Уже не говоря о том, что сообщили бы в МО. Это уж обязательно. А при такой организации дела, когда о пересечении войсками чужого государства президент и министр обороны узнают по телевизору! Яузова со всем МО просто обязаны уволить. На тот свет. Да и Кречета погнали бы в шею. Туда же. Это такой бардак, какого просто не бывает. Это все называется вооруженным вторжением. Его невозможно провести незамеченным. Тревога должна быть объявлена моментально, а соответствующие войска немедленно приведены в боевую готовность, а пограничные силы и ПВО начнут действовать в штатном режиме. Так устроена любая армия. Даже такая засраная, как наша...

Все эти мысли хаотично проносились в моем разгоряченном мозгу, а тело охватывала холодная дрожь, внутренности замерзали. Операция проведена штатовцами поистине грандиозная. Можно себе представить, какие деньги вбухали в подготовку! Какие силы брошены на отвлечение наших ПВО, на их подготовку... да-да, подготовку, что нельзя же вот так сразу шарахнуть по самолетам, пересекающим границу, изо всех зенитных комплексов! Ведь союзники, вместе боремся против мирового терроризма, вместе наводим порядок в Косово. Да, мы не успели сговориться с вашим правительством, но вы же знаете, что китайцы вот-вот перейдут границу всей жуткой массой, вам одним не удержать, дорога каждая секунда, наше ЦРУ докладывает, что они уже двинулись к мостам и берегам, где у них миллионы крохотных лодок и плотов, мы вам помо-жем все это остановить, ваш Кречет будет не против, даже рад...

Глава 24

"Shariah Continental" блистал, как айсберг. Дмитрий слышал, что пара местных фирм наловчилась буксировать эти ледяные горы из Арктики или Антарктиды. Каждый айсберг гора чистейшей пресной воды, здесь она на вес серебра, и вот этот "Shariah Continental" выглядит как эта серебристая гора, приплывшая из снежной Арктики.

Перед отелем на площади бьют фонтаны. Высокие, как в Петродворце, мощные струи колышутся под ветерком. Видно, как туман мельчайшей водяной пыли колышется вдоль широкого проспекта. Плиты не успевают высыхать под безжалостным солнцем.

Он знал, что регистрация не займет времени, но все равно удивился простоте оформления. С него не спросили документов, а в книге регистрации он поставил просто "Джон Смит", после чего ему вручили ключи, и он в сопровождении горничной поднялся на седьмой этаж в свой номер.

Если и оставалось напряжение, то, едва переступив порог, ощутил, как незримые руки уюта сняли с его души доспехи, переодели в пижаму, усадили в мягкое кресло и сунули в руку кружку с холодным пивом.

Номер был великолепен. Невелик по арабским стандартам, всего две комнаты и спальня, не считая разных служебных, толстый ковер от стены до стены, толстые шторы, отгораживающие от яркого света, чистый прохладный воздух, мебель тоже стандартная, отдыхай где хошь и как хошь, примет любую форму, полное отсутствие письменного стола примета времени, зато на странного вида сооружении красуется непременный атрибут каждой уважающей себя гостиницы комп с большим плоским монитором, а на подставочках торчат принтеры, сканеры, дигитайзеры...

Горничная, деловитая и вместе с тем очень раскованная, быстро двигалась по номеру, выдвигала и задвига-ла ящики, перевернула подушки на диване, отодвинула шторы и показала решетку жалюзи. Всякий раз, когда она наклонялась, что-то поднимая или поправляя, ее вздернутый зад оказывался в дюйме от его ладоней с растопыренными пальцами, и Дмитрий следил, чтобы не поддаться естественному импульсу, не ухватить обеими руками, не дернуть на себя.

Она оглянулась, засмеялась, правильно истолковав его смущенное выражение:

Вам здесь понравится! Наслаждайтесь. Кстати, я на службе до утра. Так что, если понадоблюсь...

Дмитрий поспешно сказал:

Я что-то не заметил даже выключателей. А если я захочу вырубить эту чертову люстру...

Вот пульт управления, прощебетала девушка. С этой стороны телевизор, магнитофон и комп, а вот здесь кондишен, освещение, музыка... Вообще-то компьютер сам следит за всем, но на случай, если у вас вдруг появятся и собственные запросы...

А что, проворчал Дмитрий, компьютер знает даже, какую мне музыку включить?

Конечно, удивилась горничная.

Как?

Все на этой неделе слушают "Ай лав сонофабич", объяснила она с недоумением и даже некоторой насто-роженностью. Дмитрий увидел в ее глазах опасение, что он вот-вот бросится на нее и покусает. Второй записан сингл "Ай лав фак", он занял на хит-параде второе место, а следом идет...

...сингл, который занял третье место, прервал Дмитрий. Видишь, лапочка, я быстро схватываю. Записи обновляются автоматически?

Конечно, ответила она с гордостью. Это в программе компа. Как только происходит изменение в рейтинге, у вас тут же меняется ассортимент.

И так по всему городу?

Да. Но скоро эту услугу распространят и по всей стране. Стоит она до смешного дешево, почти даром. Правительство заинтересовано, чтобы население получало все самое лучшее, самое правильное....

Она говорила с гордостью неофита, вдруг разом приобщившегося к цивилизации. Глаза блестели, а когда вздыхала, половинки крепких молодых грудей просились на свободу, в его ладони.

Когда она ушла, он лег навзничь на диван, расслабил тело. Под опущенными веками поплыли данные, что успел прочесть за неделю перед вылетом. Итак, здесь Империя укрепилась настолько прочно, что юсовцы живут как в новом штате. Совсем недавно это арабское княжество раздирали противоречия, здесь происходили перевороты, сюда вторгались то с одной стороны, то с другой: шла непонятная неарабскому миру борьба между шиитами и суннитами, а может, и какой третьей сектой, верой, или как их там называют, этих толкователей строчек Корана.

Империя долго подбиралась к этому лакомому кусочку. Сперва посольствами, консульствами, свободными представительствами, совместными фирмами, миссионерами, культурными программами, а потом, спровоцировав конфликт и резню между двумя фундаменталистскими группировками, быстро высадила десант, подавила резню и тут же во всей мощи развернула пропаганду американского образа жизни. Для этого на несколько миллиардов долларов было завезено и роздано бесплатно компьютеров, телевизоров, бытовой аппаратуры, были провозглашены все свободы, все запретное объявлялось отныне незапретным...

И... дрогнула исламская душа! В княжестве, где традиции ислама блюлись несколько веков свято и нерушимо, появились женщины с открытыми лицами, а затем и сами арабы начали разгуливать в шортах, пренебрегать положенными обращениями к Аллаху, художники начали рисовать людей и животных, а скульпторы поддержали нарушение запрета.

Это была свобода, свобода от запретов, в то же время в княжестве потрясенно замечали, что мир не рухнул, все живут все так же хорошо... даже еще лучше, свободнее, раскрепощеннее...

Немногие группки Сопротивления тают, как снег на горячем арабском солнце. Имперские тайные службы знают о них, но силовых акций не предпринимают. Иначе те станут героями, а если не трогать, то постепенно общечеловеческие ценности проникнут и в души этих твердолобых, и они тоже вздохнут свободнее, станут просто жить, наслаждаться жизнью, ни о чем не думать, а после недолгой и необременительной работы просто развлекаться, пить пиво, такое запретное раньше, расслабляться, отдыхать, ни о чем не думать, трахаться, благо южное солнце предрасполагает к повышенной активности на этом поле. Снова балдеть, посещать дискотеки...

И все-таки, подумал он напряженно, группы Сопротивления есть. Самые разные от ваххабитов до коммунистов. Разрозненные, люто ненавидящие друг друга, даже враждующие, но все они еще больше ненавидят обрушившееся на них бездумное существование.

К кому обратиться, пока неясно. Здесь у него полная свобода выбора. Но если уж выбирать, то интуитивно ближе ваххабиты или любые группы, основанные на Коране, чем на "Капитале" Маркса. Просто уже тем, что Коран доказал свою жизнеспособность, а "Капитал" нет. Ряды ислама пополняются новыми бойцами, а ряды коммунизма увы. Продолжают редеть во всем мире, где были на взлете всего несколько десятков лет тому...

Зазвонил телефон. Дмитрий прислушался, снял трубку после пятого звонка. Веселый женский голос поинтересовался, не нужны ли ему услуги молодых красивых женщин.

Дмитрий буркнул:

Насколько молодых?

Настолько, насколько нужно, ответили игриво. Есть совсем юные. Жильеза, к примеру, совсем ребенок, ей всего восемь...

Это уже старуха, ответил он насмешливо. А у вас есть юный Тиль, обязательно рыжий?

Голос в трубке стал задумчивый:

Тиль?.. Почему обязательно Тиль?

А я предпочитаю по утрам Тилей, сказал Дмитрий саркастически. А по вечерам Джонов. Лучше Джонов Булей.

Женщина засмеялась:

Ого!.. Какие запросы. Вы будете удивлены, но мы попробуем удовлетворить ваши запросы. Пока что прогуляйтесь по нашему замечательному городу, а к вечеру что-то придумаем.

В трубке послышались гудки. Дмитрий подошел к окну. Прогуляться по городу значило, что ему надо убедиться, что за ним нет слежки. А вечером уже состоится контакт. А может быть, и не вечером, а кто-то подойдет во время прогулки, назовет условную фразу. Или рядом остановится автомобиль, после обмена паролями его отвезут в нужное место.

Он заказал обед в номер, ел почти не глядя, быстро просматривал местные газеты. На журнальном столике целая пачка этого красочного многоцветного мусора, высококачественная печать, труд многих тысяч людей, который в основном уходит впустую...

Листал, отбрасывал, хватал другую газету. Уже начал злиться, здесь этого мусора не меньше, чем в России. Если не больше. Создавалось впечатление, что арабов боятся больше, чем русских: у русского нет врага худшего, чем он сам, а здесь как будто все средства информации и развлечения в руке одного человека: сильного, умелого, безжалостного, умеющего разглядеть остатки былой гордости или ростки нарождающегося протеста и быстро вкатить туда дозу наркотика развлечений и американской философии: плюй на все, береги здоровье и гениталии единственные источники радости.

В разделе городской хроники, опять же после фото местных дизайнеров и визажистов, отыскал заметку, что вчера на площади перед университетом один из сумасшедших облил себя бензином и поджег. Когда его попытался спасти наряд полиции, он отбивался, убегал, вырывался, а когда его наконец удалось повалить и затушить на нем огонь, было уже поздно: скончался по дороге в больницу.

Дальше шел комментарий специалиста по половым перверсиям, доктора наук Ахмат-бека Юсуп-низа. Доктор глубокомысленно разбирал различные случаи мазохизма, когда человек получает половое удовольствие от боли. И чем выше и изысканнее боль, тем интенсивнее и острее оргазм. В данном случае пострадавший был, по его глубокому убеждению, мазохистом и эксгибиционистом вместе, так как сжег себя при стечении народа. Следовательно, для его полового возбуждения было очень важно, чтобы за его страданиями наблюдало как можно больше народу...

Дмитрий читал, скрипя зубами. В конце был намек, что, возможно, вся группа, к которой принадлежал погибший, состоит из половых извращенцев. Они располагаются в старом здании университета. Местная быстро растущая группа из фэнов местного футбольного клуба уже заявила права на это помещение, так что скоро эти больные люди без всякого вмешательства властей будут рассеяны по квартирам. А там, находясь среди нормальных людей, не возбуждая себя речами и видом друг друга, они быстро обретут безмятежность, которой так отличаются от всех прочих люди свободного мира.

Портье взял ключ не глядя. Дмитрий все старался уловить оценивающий взгляд, все портье смотрят как профессиональные контрразведчики, а треть из них в самом деле работает на контрразведку, а то и на разведки разных стран, но этот в самом деле больше интересовался, кто же кому даст мяч в пасе у своих ворот, чем всякими там приезжающими и уезжающими.

Сумасшедший город, мелькнуло в голове. Здесь никто ни с кем не воюет. Никто никого не ненавидит. Как они живут, эти существа? Как быстро они из людей превратились в... черт знает... нет, шайтан знает во что!

Воздух показался на удивление свежим, даже прохладным. Потом лишь сообразил, что это мощные, как ураганы, вентиляторы раздувают мельчайшую водяную пыль.

Он удалился от отеля на несколько сот метров, пересек автомобильную стоянку и площадь. Мельчайшая пыльца все поблескивала в воздухе, успевая испариться еще до того, как коснется кожи. Зато он шел как по берегу Эгейского моря, с удовольствием вдыхал, оглядывался на красивых женщин, успевая заметить еще очень многое, рассматривал в витринах образцы товаров, удивленно качал головой: богато, оказывается, теперь живут бедуины!

Центральная часть города вымощена широкими плитами. Все подогнаны так тщательно, что в щель не просунуть лезвие ножа. Это сделано еще до прихода янки, как выстроены и все эти роскошные здания: бедуины на своей нефти разбогатели давно. Американцы лишь добавили неряшливую крикливость, что называют свободой выражения чувств, штатовскую безвкусицу да развесили огромные яркие рекламы.

Он шел не спеша, типичный турист, что впервые вырвался в зарубежный вояж, но старается выглядеть солидным. Через каждые полсотни шагов из стен в мраморные чаши била широкая струя чистейшей ледяной воды, некоторые туристы задерживались, совали пальцы под струю, со смехом плескали друг в друга.

Он тоже два-три раза не утерпел, попробовал воду ладонью, всякий раз с неловкой улыбкой оглядывался, не видят ли его ребячества, отряхивал ладони и ускорял шаг.

Дальше дорога расширялась, снова площадь с огромным фонтаном, на той стороне стоянка автомобилей, а за ней вздымается массивное здание дворец какого-то богатенького араба, который янки выкупили и приспособили под отель высшего класса.

К отелю подъезжали роскошные авто, двухэтажные автобусы, из которых всякий раз высыпают одинаково пестрые и крикливые туристы. Дмитрий шел было через площадь, но при одной только мысли, что соприкоснется с этим, с туристами, по коже пробежала дрожь, буд-то облили нечистотами, поспешно свернул, намереваясь обойти по широкой дуге...

Сердце предостерегающе стукнуло. Сделало паузу, вдруг застучало часто, заторопилось. Он еще не понял, что произошло, но горячая кровь пошла по всему телу. Глаза шарили по головам пассажиров, те пестрыми струйками разливались к стоянкам такси, к экскурсионным автобусам, даже к навесу, где постукивала по асфальту разукрашенная кобылка, впряженная в двухместную коляску.

Четверо в пестрой одежде отделились от общего потока. Мужчина вскинул руку. Одно из такси тут же сорвалось с места, подъехало к обочине. С мужчиной были две молодые женщины, четвертым было нечто непонятное, Дмитрий не решился бы сразу отнести это к мужскому или женскому полу, хотя и волосы длинные, и лицо рыхло-бабье. Но женщины...

Одна была яркая и сочная, в цвете лет, хорошо развитая фигура, пышущая здоровьем, а вторая... Сердце Дмитрия стучало все громче, с надрывом, в желудке появилась ноющая пустота. Только бы не ошибиться...

Девушка, что шла следом за пышной красавицей, вздрогнула и повернула голову, словно его взгляд прижег, как сфокусированный линзой солнечный луч. Ее большие карие глаза удивленно распахнулись, а хорошенький ротик приоткрылся.

О!.. Быть того не может... Смит? Джон Смит?

Дмитрий шагнул к ней навстречу. Она поставила чемоданы на тротуар, со счастливым вскриком ринулась ему на шею. Он подхватил, закружил, в голову ударил сладкий запах ее здоровой чистой кожи, в ушах слышался ее радостный визг.

Трое ее спутников тоже опустили чемоданы и сумки. Таксист выскочил, поднял крышку багажника. Пока богатые туристы не передумали, надо успеть все уложить, распахнуть перед ними дверцы. Хоть американцы и говорят о равноправии, но очень любят, когда им кланяются...

Дмитрий с неохотой опустил Виолетту. Ее каблучки звонко стукнули по асфальту. Она все еще обнимала его за шею, глаза смеялись.

Представь себе, я только сегодня утром о тебе думала!.. Ты мне снился, вот и подумала. И надо же, едва вышли из самолета ты здесь!

Она обернулась к своим спутникам. Все трое наблюдали за нею и Дмитрием с добрыми улыбками. Виолетта помахала рукой, другой все еще обнимала Дмитрия за шею, чтобы не исчез, не пропал, как исчез тогда, когда ее яхта вошла в территориальные воды США...

Когда трое приблизились, она прощебетала счастливо:

Это Джон Смит!.. Мы с ним познакомились... словом, в одной стране. Латиноамериканской. Джон, это Себастьян Гротерман...

Мужчина протянул Дмитрию руку, сказал с дружелюбной улыбкой:

Зовите меня Себ.

Как собаку, подумал Дмитрий, но руку пожал с удовольствием. Пожатие у этого Себа было открытое, дружелюбное, искреннее. Женщина мило улыбнулась Дмитрию, в этой улыбке был и намек, и обещание, сказала воркующим голосом:

А меня Кэт.

Третий протянул руку и сказал бабьим голоском:

Константин, но это никому не выговорить, так что Кон!

Привет, Кон, сказал Дмитрий, пожал руку.

На него смотрели как на давнего друга. Виолетта обнимала его за шею, победно посматривала на всех, особенно на Кэт. Себ кивнул на поджидавшее их такси:

Рад был встрече, Джон. Нам надо ехать, мы остановились в "Fujairah Hilton". Если что, заходи. Успеем пропустить стаканчик, завтра у нас трудный день.

Виолетта с неохотой начала высвобождаться из рук Дмитрия, пояснила виновато:

Мы из Корпуса Мира. Завтра уже предстоит не то кормить беженцев, не то раздавать им листовки... Позвони мне, хорошо?

Сразу же, пообещал Дмитрий. Не успеешь войти в номер.

Виолетта рассмеялась:

Позволь хотя бы принять ванну!.. Впрочем, я захвачу телефон с собой.

На него посматривали ожидающе, Дмитрий с улыбкой вскинул руки:

Нет-нет, я не совсем коллега! Я не из Корпуса Мира, клянусь.

Глаза Себа весело блеснули. Он сказал негромко:

Виолетта как-то рассказывала про один удивительный эпизод в одной латиноамериканской стране... Мне кажется, она даже упоминала имя Джона. Или похожее на это имя... Да, я чувствую, из какого именно вы Корпуса Мира!

Он засмеялся, снова пожал руку, уже крепче, усадил в машину женщин и влез следом. Дмитрий смотрел на отъезжающую машину, веселое личико Виолетты постепенно смазывалось в заднем стекле.

Улица двигалась навстречу неровными толчками. Дома покачивались, люди мелькали мимо как призрачные тени, пестрые, но все как будто происходило в другом мире. Перед глазами стояло смеющееся лицо Виолетты, ее полные губы, прекрасные лучистые глаза. Когда она смотрела на него сейчас, в них то зажигались звездочки, то прыгали чертики.

Похоже, она в самом деле не только вспоминала его, но и говорила о нем этим... из Корпуса Мира. Не зря он сразу ощутил то тепло, с которым смотрел на него Себ. Да и все из этого отряда, Корпуса Мира, как они называют себя, смотрели на него дружелюбно и весело.

Возможно, по рассказу Виолетты легко сопоставили его бегство из Колумбии с жестокой расправой над королем наркомафии. Демонстративной жестокостью, которая, однако, резко сократила поставку героина в США...

Задумавшись, он не сумел миновать столкновения с веселой толпой туристов, веселых и восторженных дикарей не то из Швеции, не то из какой-то еще раскрепощенной страны. Во всяком случае, когда он выбрался, рубашка его была расстегнута, на щеках пламенели поцелуи, он украдкой проверил пальцем, не расстегнута ли "молния" на брюках, и тут только обнаружил, что в ладони зажат клочок бумаги.

Глава 25

Побывав за кордоном, ему стало казаться, что только в России знать живет в центре городов, а беднота на окраинах. Здесь центр города был великолепен, богат, фасады домов отделаны мрамором и цветными изразцами. Но когда он выбрался на окраину, ощутил, что все состоятельные живут именно здесь, а центр... это что-то вроде негритянского гетто.

Опрятные особняки тянулись вроде бы одинаковые, везде ажурные заборы, за ними просторная зелень лужаек размером с футбольное поле, опрятные коттеджи, как сказали бы в России, индивидуальной постройки, крохотные телекамеры на воротах.

Особняк, к которому он направился, от соседних не отличался ничем. Подчеркнуто не отличался.

Дмитрий толкнул дверь, почему-то показалось, что не заперто. Калитка отворилась без скрипа. Не спеша, настороженно он пошел по вымощенной камнем дорожке. По бокам время от времени взлетали серебряные струи фонтанов. Зеленая трава блестела сочными, хоть сейчас в салат, листьями.

С боков к коттеджу примыкали фруктовые деревья. Дмитрий почти дошел до крыльца, когда сбоку вышла молоденькая женщина. Обеими руками прижимала к животу корзинку с фруктами, милое курносое лицо было добрым, чуть раскосые глаза сузились еще больше, а на губах сразу заиграла приветливая улыбка.

Здравствуйте, сказал Дмитрий. Извините, что я вот так вошел... Калитка не заперта...

Женщина засмеялась:

Мы ее никогда не запираем!.. Вы к Джорджу?

Если не слишком потревожу, сказал Дмитрий.

Он перед телевизором, снова засмеялась женщина. Сейчас матч на кубок Панарабских игр. С Джорджа сейчас можно снять штаны, измазать его ваксой, постричь, даже взять его пиво, он все равно не оторвется от экрана!

Я все это проделаю, пообещал Дмитрий.

Обязательно сделайте, напутствовала женщина в спину.

Комнаты открывались одна за другой. Воздух был настолько прохладный, что Дмитрий невольно покосился на широко распахнутые окна. Там дикий зной, как ухитряются поддерживать среднемосковскую температуру?

Из пятой или шестой комнаты по счету несся рев заполненных трибун, свистки судей, торопливая скороговорка комментатора. Телевизор огромный, как киноэкран, стоит посреди просторной комнаты, а грузный мужик в кресле сидит прямо перед телевизором, касаясь его ногами.

Мужик голый до пояса, обрюзглый, с лежащим на коленях животом. Справа под рукой передвижной столик, на нем две бутылки пива пустые, три еще полные. Ни тараньки, ни креветок, что понятно можно подавиться, если мяч влетит не в те ворота...

Вильям? сказал он нетерпеливо, головы не повернул. Бери стул, садись. Пиво в холодильнике... Черт, да разве же так передачу принимают?

Действительно, сказал Дмитрий громко, не так.

Он стоял, не садился. К хозяину наконец дошло осознание, что что-то не так. Он быстро зыркнул в сторону незнакомца, буркнул:

Что там?.. Счет за телефон?.. Оставь на столе и убирайся.

Джордж, сказал Дмитрий внятно Это не телефон. Это я. Это Верона, если хочешь.

Некоторое время Джордж тупо смотрел в экран, где метались футболисты. Казалось, до него не дошло сказанное, потом краска начала покидать багровое лицо. Он бледнел и бледнел, пока лицо не стало нездорового синюшного цвета, а сам не уменьшился почти вдвое.

Когда он посмотрел на Дмитрия, в лице не было ни кровинки. А в глазах... нет, не страх, а какая-то глубоко упрятанная тоска.

Верона? повторил он. Ах да, нет жизни без Вероны...

Как сказал Уленшпигель, сказал Дмитрий.

Уленшпигель? переспросил вяло Джордж. Это сказал Данте!

Дмитрий придвинул ногой стул и сел. Если бы Джордж сказал, что эти слова часто повторял Ромео, это значило бы, что за домом ведется наблюдение, а их речи пишутся.

На экране один из смуглокожих футболистов сделал рывок, двое защитников пытались перехватить, но мяч ушел на передачу, голова Джорджа начала поворачиваться в ту сторону.

Дмитрий смотрел с брезгливой жалостью. Им там, на Родине, намного проще. Трезвеннику легче держаться среди трезвенников, а бросившему курить среди некурящих. Но Джордж должен был жить этой жизнью. И не отличаться...

Встряхнись, Джордж, сказал он негромко. Пришла пора.

Джордж проскрипел простуженно:

Что тебе надо?

Помощь.

Деньги? поинтересовался Джордж с внезапно вспыхнувшей надеждой. Паспорта, визы?

Дмитрий покачал головой:

Это у нас есть. Нам нужен будешь ты.

Я?

Целиком, уточнил Дмитрий.

Черт, сказал он растерянно. Потер ладонью небритый подбородок. Дмитрий услышал скрип щетины. Как не вовремя... Мне завтра уезжать... Так, дела фирмы, но довольно важные... Да знаю, знаю, но дела важные... Так как же... Ты подожди, я сейчас оденусь. Это рядом, в соседней комнате...

Дмитрий прошелся от стены до стены, высматривая место где сесть, а на самом деле оценивая расположение дверей их три, окон все зеленоватые, как аквариумы, выходят в сад. Богато живет Джордж, здесь на песке ничего не растет, надо было привезти не один грузовик с хорошим черноземом, чтобы вырастить такой роскошный сад.

При всей расхлябанности дел, что пока еще творится в России, все равно разведчик не станет вводить в дом женщину без разрешения "сверху". Имеется в виду, надолго. Это уже не говоря о том, что человек, находящийся в режиме "консервации", вообще старается выглядеть попроще.

Из-за окна со стороны сада доносился негромкий женский голос. Сквозь прозрачную занавеску видно было ту самую молодую женщину. Она напевала что-то задорное, а когда забывала слова, просто намурлыкивала громко и с удовольствием. Руки ее непрестанно подвязывали ветки, отягощенные крупными румяными яблоками.

Сильный аромат донесся через занавеску. Дмитрий шумно вздохнул, точно так же пахло в саду его деда, он никогда не забудет этот запах. Женский голос оборвался. Дмитрий поймал испуганный взгляд. Женщина на короткий миг смотрела абсолютно беззащитно, но через мгновение на ее лице появилась приветливая улыбка.

Нехорошо подслушивать! крикнула она задорно.

Дмитрий отодвинул занавеску. Женщина улыбнулась ему открыто и приветливо.

Я только подсматривал, объяснил он.

А почему не слушали? спросила она с наигранной капризностью. Что, я плохо пою?

Я не знаю слов, признался Дмитрий. Я европеец, владею немного арабским. Вот и все...

Она засмеялась:

Я пела на японском. Мы с Джорджем познакомились через Интернет. Месяц общались по чату, потом встретились. Вот уже второй год живем вместе!

Она приблизилась к дому, чуть запрокинула голову. Дмитрий смотрел на нее слегка сверху, и она выглядела еще более миниатюрной и японистее, чем все японцы. Волосы были ярко-красные, того оттенка, какой бывает только у иссиня-жгучих брюнеток. Только брови она оставила широкими и черными, что удивительно шло к ее юному и чистому личику.

Вы кто? спросила она с простодушным интересом. Тоже археолог?

Еще какой, ответил Дмитрий. Только я чаще роюсь в отчетах предшественников.

Бедненький, пожалела она и смешно сморщилась. А вот Джорджу удавалось ездить на какие-то раскопки!

Интересные? поинтересовался Дмитрий.

Она пожала плечами:

Не знаю. Он никогда меня не брал.

Зверь, посочувствовал Дмитрий.

Она расхохоталась:

Да мне никогда не хотелось рыться в земле, перебирать кости и черепки. Или даже готовить на костре. Я умею только в микроволновке!

В микроволновке, согласился Дмитрий, это здорово. И когда он последний раз ездил?

Она хитро улыбнулась:

Когда познакомились, два раза успел съездить. А те-перь решил, что можно жить и без его черепков. Наверное, он прав. Я зарабатываю достаточно.

Дмитрий обвел взглядом комнату. Движение его глаз было выразительным, женщина весело расхохоталась.

Я работаю в научно-исследовательском институте, сообщила она. Только что выстроили новый корпус! Теперь у нас четыре тысячи сотрудников. Это вместо полутора тысяч всего полгода назад!

Это круто, сказал Дмитрий, он в самом деле был потрясен. Такое обходится не в один доллар, верно?

Она отмахнулась:

Сам корпус обошелся всего в триста миллионов долларов. А вот оборудование потянуло уже на восемьсот. Ну а жалованье и всякие расходы обойдутся в сто тысяч долларов в месяц, это немного. Основные расходы, как вы понимаете, уходят на эксперименты, на покупку новейшей аппаратуры, на переманивание ведущих медицинских светил из всяких там хирургических и терапевтических центров. Представьте себе, мы сумели вытащить из Швейцарии самого Римальда, а из Германии к нам приехал знаменитый Штазер с двумя самыми талантливыми сотрудниками! Они раньше работали как раз над проб-лемой дешифровки ДНК. Всякие наследственные болезни лечили, так что у нас оказались, как вы понимаете, на месте. Всем троим поручена деликатнейшая из операций: разработка новейших методов нанесения татуаши на верхнюю губу...

А на нижнюю? спросил Дмитрий.

Ему стало весело, он чувствовал себя как в чудовищном сне, из которого в любой момент может выйти.

Она взглянула укоризненно:

Что вы! По нижней губе у нас другая лаборатория!.. Там совсем другая кожа... на нижней губе, не в лаборатории, иное строение капилляров... она как бы нижнечелюстная, почти автономна в сравнении конечно! от мозга. О, специалисты по нижней губе мечтают перейти в более элитарный коллектив исследователей возможностей верхней губы, как... Даже не знаю, но мечтают страстно!.. Вообще у нас большие возможности, но по верхней губе написано двенадцать монографий, семьсот восемьдесят научных работ и несколько тысяч статей! Из них около трети проблемы нанесения татуаши. И только две трети касаются способов нанесения помады и питательных кремов.

Она смотрела блестящими глазами, и Дмитрий, чувствуя, что сказать что-то надо, промямлил глубокомысленно:

Две трети... о, это немало!

Всего полгода назад их было больше, сказала она с жаром. Но темп внедрения татуаши идет так быстро, что ее проблемы выходят в первый ряд самых важных задач человечества. Таких, как новый дизайн одежды, причесок и даже, простите, формы унитазов!

Дмитрий согласился:

Да, на унитазах мы проводим столько времени, если посчитать за всю жизнь, что им надо уделять больше внимания, чем каким-нибудь театрам, куда заглядываем два-три раза за всю жизнь.

Она светло улыбнулась:

Я в театре ни разу не была. И что, я чем-то несчастнее тех, кто там бывает каждый месяц?.. У меня три телевизора, два компа с подключением к Интернету, откуда все время в реальном времени идут самые новейшие шоу. Зачем мне театр? И Джордж перестал о нем вспоминать.

Дмитрий взглянул в ее чистое свежее личико с тем уважением, с каким посмотрел бы на могучего и опасного тигра. В досье о Джордже было сказано, что в Москве он не пропускал ни одной театральной премьеры. А тогда был период, когда в театры билеты не покупали, а "доставали". Сейчас же, когда в любой театр, в любое время... гм...

Да, Джордж не просто изменился. Он очень-очень изменился. Знакомство по Сети с последующим совместным проживанием... пока это излишне экзотично даже для простого обывателя. Как и вообще знакомства по переписке, объявлениям и т.п. Этот способ пока не вошел в широкий обиход. Но даже когда войдет, то и тогда разведчики к нему будут прибегать в последнюю очередь.

Кстати, даже при неожиданной встрече со старой знакомой, которую узнал во время одной из операций, необходимо немедленно уведомить об этом свое руководство.

Если связи нет знакомую немедленно "стереть". Во избежание. Но вряд ли Джордж доложил даже о таком изменении своего семейного статуса...

За спиной хлопнула дверь. Дмитрий быстро обернулся. Джордж вошел в комнату уже одетый, но щетина по-прежнему торчала в обрюзглых щеках. Взгляд был затравленный, исподлобья.

Ну что? спросил Дмитрий.

Джордж покачал головой:

Я связывался с Центром.

И что?

Полный отлуп, ответил Джордж. Мне приказано оставаться в тени.

Дмитрию показалось, что он не верит собственным ушам. Такого просто не могло быть. Что у них там за игры? Ему было передано четко и ясно, что этот человек поступает в его полное распоряжение. И все его наработки, его запас оружия.

Не понимаю, проговорил он. Ладно, я сам свяжусь, потребую дополнительных инструкций. Извини, Джордж, что побеспокоил.

Ничего, ответил Джордж с явным облегчением. У нас слишком большая контора. Накладки бывают чаще, чем бы хотелось. Ты где остановился?

В частном коттедже, ответил Дмитрий, только на другом конце города.

Адрес не помнишь? Так, на всякий случай. Вдруг чем смогу...

Улица шейха Алиля, ответил Дмитрий, не моргнув глазом, семнадцать... Там красные такие ворота, заметные...

На этот раз не врал, когда ехал от аэропорта, в самом деле заметил этот коттедж и даже запомнил номер. Джордж проводил его до выхода из дома. Дмитрий распрощался сердечно, но на обратном пути проверялся как никогда тщательно.

Глава 26

От входа послышался шум, веселые вопли. Гирей Мухутдинов, дежурный по части, поморщился: до смены всего десять минут, как раз можно успеть перемыть кости футболистам, продувшим такой важный матч с Перу, страной, которую и на карте не отыщешь!

В приемную ввели пятерых гогочущих подростков. Все как на подбор крупные, налитые здоровой неистраченной силой. За ними шел хмурый, как осень в Подмосковье, Бондаренко. Вечный сержант, вечно в разводе, вечно на подмене.

Набросились на парочку, доложил Бондарен-ко, избили, отняли сумочку... Парню выбили два зуба. Щас он на экспертизе, весь в кровоподтеках. По-хоже, сломаны ребра... Девушка в шоке, на ней порвали платье и трусики. Похоже, пытались изнасиловать прямо при парне...

Гирей сказал одобрительно:

Парень провожал до самого дома?.. Вот я своему балбесу говорю, что девушек надо провожать, а он хохочет: это в твое допотопное время! А теперь равноправие. Встретились, поимелись, каждый бежит в свою сторону.

Подростки, нагло хохоча, рассаживались на стульях вдоль стены. Один ухитрился закинуть ноги на обшарпанный стол, который сдвинули в угол. Второй, по манерам сразу видно вожака, сказал весело:

Это ты теперь этому защитничку расскажи! Больше провожать не станет.

Гирей покачал головой:

Эх, Головань... Сколько я тебя знаю, ты все такой же... Еще в песочнице копались, ты уже чужие ведерки отнимал. Ну скажи, за что ты их?

Подростки заржали. В голосе дежурного офицера чувствовались усталость и безнадега. Мигом вспомнил, падла ментовская, что они подростки, Уголовный кодекс еще бессилен!

Головань под смех дружков сказал еще наглее:

А мужчина должен уметь защищать своих женщин, верно? Вот мы его и потренировали малость.

Вы его покалечили, сказал Гирей.

Ага, ответил Головань довольно. Тебе не ндравится, чурка? Пошел на фиг из Москвы. Это наш город.

Подростки заржали.

Гирей улыбнулся:

Парень, которого вы побили, чистокровный русак. А насчет чурки... Моему прадеду Иван Грозный оставлял Москву в управление, когда отлучался... Целый район носит имя моего деда. Да и не один. Так что это я москвич, а вот ты... Тебя поучить бы, что такое быть москвичом, что такое быть русским, что такое вообще быть человеком.

Ну и хрен ты нам что сделаешь, заявил Головань. У меня старший брат в юридическом, так что я законы знаю!.. Я среди ребят самый старший, а мне только четырнадцать лет!

Гирей задумчиво оглядел здоровенного парнягу. Да, акселерация, о которой узнали лет сорок назад, все еще на марше. Когда ему, Гирею, исполнилось четырнадцать, он был вдвое мельче, о девках еще и не думал, зато каждое лето исправно таскал кирпичи в бригаде каменщиков, подрабатывал, помогал родителям.

Какой это уже у тебя привод? поинтересовался Гирей. И, не дожидаясь ответа, сказал голосом школьного учителя: Ты прав, мужчина должен защищать свою женщину. Кстати, парень это и сделал... А кто не может защитить, для этого существуем мы. Милиция.

Головань заржал:

Ну, дед, ты даешь!.. Вы защищаете! Класс!

Гирей кивнул. Лицо его оставалось на удивление спокойным. Головань оборвал гогот, маленькие глазки впились в лицо дежурного. Обычно на лицах этих ментов крупными буквами написано, как им все это охренело, опять приходится заниматься безнадежными делами: этих подростков выпустят на следующий день, а им еще долго оправдываться, объяснять, что ничего особенного в обращении с детьми не превысили.

Да, что-то идет не так, как всегда. Раньше все сходило с рук. И грабежи, и разбои, и квартирные кражи. Даже одно изнасилование было, тоже сошло ведь они еще дети! Так что надо будет взять на заметку, что одиноких девок можно ловить и трахать, шалея от безнаказанности, напоследок бутылку водки затолкать, а потом еще и пинка, чтобы стекло хрустнуло...

Гирей кивнул сержанту:

Позови Иванчука. Нет, еще Кленова... У него такие вот орлы домик в деревне сожгли. Он постара-ется...

Бондаренко недобро посмотрел на подростков, медленно поднялся. От его недоброй улыбки они насторожились. Головань уже не ржал, с широкой рожи медленно сползала улыбочка.

Я еще Медведева кликну, сообщил Бондаренко. У него сынишка в больнице. Третьеклассник! У него какие-то орлы повадились отнимать деньги, что на школьный завтрак... Попробовал раз не отдать, избили так, что...

Позови, разрешил Гирей, только сам проследи, чтобы он не увлекся...

Да это было не вчера, успокоил сержант, он уже себя контролирует.

Дверь отворилась, вошли четверо милиционеров. В комнате повеяло грозой. Гирей сказал торопливо:

В шестую комнату, понятно? Нет, лучше сразу в подвал. Здесь у меня чисто... ну, сравнительно чисто.

Головань поспешно встал. Подростки, поглядывая на вожака, торопливо поднимались.

Бондаренко оглядел их сузившимися глазами:

Что-то вы вдруг почтительными стали... С чего бы? Руки за голову, шагом марш вот за этим... Михаил, показывай дорогу. А ты, Костя, смотри, чтобы не ломанулись к двери.

Взяв их в коробочку, вели по длинному коридору, потом по ступенькам вниз, снова по коридору. По-хоже, опустились в бывшее бомбоубежище. Затем тот мент, которого назвали Михаилом, отпер железную дверь, отступил:

Заходите, орлы.

Головань с надменным лицом переступил порог. В голове вертелась спасительная мысль, что всего лишь отсидка до утра. Ничего им не пришьют, такой статьи нет, они подростки, утром выпустят, да еще и принесут извинения. Брат может потребовать, чтобы все было на бумаге...

Комната оказалась вовсе без мебели. Даже без стульев. Простые серые стены, бетонный пол. От стен веяло могильным холодом.

Он пугливо обернулся. В руках у ментов уже были дубинки, а один вовсе держал в руках настоящую бейсбольную биту. Явно отняли у какой-то группы, Головань и сам собирался приобрести такую же.

Ну, ребята, сказал сержант, вы там, наверху, слушали плохо. Сейчас, как вижу, слушаете хорошо. Очень даже внимательно. Ни слова не пропускаете, верно? И запоминаете...

Второй, который с бейсбольной битой, прорычал люто:

Кончай языком трепать. Им это до фени...

Нет, сказал сержант. Наше дело ведь предотвращать преступления, так? Вот я и объясняю им, что обижать людей нехорошо. А ты сразу мстить! Мы, милиция, не мстим. Мы защищаем покой мирных граждан. Вот и сейчас мы всего лишь предотвращаем... Утром их придется выпустить. Но мы сделаем все, чтобы они завтра никого не ограбили, не избили, не изнасиловали. А теперь приступаем!

Головань завизжал. Подростки завопили. Четверо двинулись на них, пятерых, но ни сам Головань, ни кто-то из его команды и не подумал сопротивляться: четверо здоровенных ментов это не трепещущие от ужаса жертвы.

Бетонные стены и толстая железная дверь глушили жуткие вопли, хрипы, стоны. Трое месили дубинками, упавших били ногами, а четвертый ходил с битой и высматривал особенно ловких, что, упав на спину и подогнув колени к подбородку, берегли живот и гениталии, умело укрывали почки, а также прятали лица.

Опытные, определял он. Ничего, мы тоже не с дерева свалились...

Взмах биты, хряск костей, невольный вопль, перемежаемый с хрипами. Кровь брызгала на стены. На полу сперва появились капли, а потом все пятеро катались по залитому кровью бетонному полу.

Били долго, умело, зло. Пятеро орлов перестали прятаться от ударов, только стонали, хрипели, вздрагивали. Бондаренко в последний раз ударил Голованя ногой под дых, носок сапога вошел глубоко, вроде бы даже сломал какие-то хрящи.

Все, сказал он, дыхание вырывалось с хрипами у самого, довольно... Михаил, прекращай!..

Константин перехватил руку Михаила, тот с битой в руке внимательно присматривался к поверженным.

Стой. Тебе ж говорят, хватит!

Бондаренко сказал:

Михаил, успокойся. На первый раз хватит. Это был для них первый раз, понял? Если урока не поймут, то в следующий раз будет не просто сопротивление властям, а... посмотрим. Может быть, попытка обезоружить ми-лицию... с целью завладения... или овладения, как правильно?

Овладения, сказал Михаил с тяжелым дыханием, это когда бабу... А когда тебя...

Тоже овладение, вмешался Константин. Это когда с целью овладеть... тьфу!.. завладеть нашим личным оружием, то это...

Михаил опустил биту. Он тоже тяжело дышал, глаза налились кровью. Это была не та усталость, когда устал, он мог с мешком песка пробежать километр и не запыхаться, но сейчас его душила ярость. Впрочем, сержант тоже ловит ртом воздух.

Вот что, подонки, сказал он громко. Слышите?.. Слушайте... Да, еще нет закона... чтобы вы получили... не по этому дурацкому закону, а по заслугам!.. Но все меня-ется, ребята. Мы начинаем защищать тех, кого обязывались защищать! А Дума... или еще кто-то... примет законы, которые нужны людям, примет! Иначе мы их тоже... так же... Дума она или Бездумье за дело! Все поняли?

В ответ слышались стоны, хрипы. Он с силой пнул одного в ребра:

Слышал?

Избитый попробовал скукожиться, но покрытое кровоподтеками тело едва слушалось. Прошептал разбитым в кровь ртом:

Да...

Что я сказал?

Что... будете метелить...

Он закашлялся, изо рта на пол вылетел сгусток крови вместе с выбитыми зубами. Второй сипел разбитым горлом, один глаз уже заплыл, лицо превратилось в безобразную маску.

Сержант пнул его, заодно хрястнул битой по хребту. Переступил, наступил на шею Голованю. Тот лежал щекой на полу, изо рта текла темная кровь, в кашице блестели осколки выбитых ударом биты зубов.

Повтори ты, гнида, потребовал сержант. Громко и ясно!

Головань что-то прохрипел. Бондаренко нажал сильнее, сказал зло:

Не слышу!

Головань сипел, лицо начало синеть. Бондаренко сказал с угрозой:

Не слышу. Придется еще и шею сломать...

Головань, собрав все силы, просипел:

Больше не будем... Клянусь!

Бондаренко снял ботинок, брезгливо вытер о широкую спину этого вожака. Трое милиционеров отступили к двери, убирали дубинки за пояс. Сержант обернулся с порога:

А если будешь, то помни: в следующий раз сопротивлением властям, как сейчас, не отделаешься. Понял?.. Будет попытка к бегству. Или лучше: вооруженное нападение на милицию. Проконсультируйся у брата-юриста, что в этом случае мы имеем право предпринять... Кстати, скажи, им тоже займемся. За сотрудничество с бандитами.

Дверь недобро лязгнула. С громким звоном, что отозвался болью в черепах, задвинулся массивный засов.

Долгое время никто не двигался, только слышались стоны, оханье, двое ревели громко, не сдерживая слез. Сперва началось как веселое приключение: били стекла на троллейбусных остановках, пугали прохожих, приставали к одиноким парочкам, хмелели даже не от двух бутылок слабого вина на пятерых, а от сладкого чувства вседозволенности... и вот чем кончилось?

Сука ты, Головань, прохрипел один. Ты что обещал?.. Я родителям сказал, что ушел к Генке заниматься по алгебре!..

Подставил, гад, сказал второй. Охнул, выплюнул осколки зубов. Кто-то из этих ментов каждому врезал по зубам битой. Нарочито, гад, выбивал, калечил, ставил отметины. Ты ж сказал, что твой брат юрист... Нет такого закона, да?

Головань задвигался, с усилием сел, прислонившись спиной к бетонной стене. Широкое лицо опухло, стало похожим на переспелую дыню. Глаза спрятались в щелки. Его трясло, он сдерживался, чтобы не стучать обломками зубов, и так боль стегает по всему телу.

Нет такого закона, ответил он, едва двигая губами. Брат все знает... Мало ли что там у них лежит в Думе на рассмотрении!.. Пока закон не принят, его нет. Против нас... незаконно.

Пятый из его группы, самый младший, плакал навзрыд, хлюпал разбитым носом. Ему досталось меньше всех, но он видел, как зверски избивали Голованя, как лупили его друзей, и сейчас в мозгу была только одна безумная мысль: только бы выпустили отсюда живым! Только бы выпустили. Никогда больше, никогда-никогда... Ни за что не пойдет кого-то грабить, к кому-то приставать, никогда в жизни не напишет на стене лифта словцо, от которого у взрослых перекашиваются рожи... Пусть будет по-ихнему, но только бы больше не били, не калечили... Ясно же видел в глазах этих людей, что в следующий раз отсюда им дорога только в морг...

Лязгнул засов. Дверь с жутким скрипом отворилась. На пороге появился хмурый немолодой мент, под мышкой раструб пожарного шланга. С порога крикнул зычно:

Коля, открывай!.. Дай напор побольше.

Из раструба полилась вода, хлынула потоком, затем ударила с такой силой, что мент прижался спиной к косяку, чтобы не вынесло в коридор. Струя ледяной воды била, как водяная пушка. Головань застонал, попробовал закрыться от твердой, как деревянный кол, струи. Руки едва двигались, тело не слушалось вовсе.

Сильная струя двигала тела, вымывала кровь, смывала брызги со стен, уходила в зарешеченное отверстие в полу. Кто-то простонал, стуча зубами как в лихорадке:

Довольно... Мы замерзнем!

Мент, продолжая поливать, холодно удивился:

Так рано?.. До утра еще далеко. А ночи и правда здесь холодные.

Еще минут пять жесткая ледяная, как смерть, струя безжалостно била в тела, разбрызгивалась от стен. На полу и стенах уже ни капли крови, блестят, со всех пятерых смыло даже намеки на что-то красное.

Наконец плеск прекратился. Снова лязгнула дверь, прогремел засов. Головань поднял голову. Его трясло как в лихорадке, мокрая одежда прилипла, отбирала остатки тепла.

Салажонок, самый младший, снова ревел, но уже беззвучно, безнадежно. Крупные детские слезы выкатывались из чистых глаз. Только скула разбита кованым сапогом, меньше всего получил, гаденыш, но все равно скулит, стонет, воет...

Головань хотел сказать, чтобы умолк, но самого жуткий страх сковал так, что все тело пронизывало как электрическим током.

Бетон...ный... пол... прошептал кто-то рядом. Мы... все... воспаление легких... как минимум...

Головань кое-как заставил себя собраться с силами. В этой страшной комнате, когда они лежат в лужах ледяной воды, голос прозвучал неестественно громко:

Дождемся утра. Нас выпустят, обещаю! Всегда выпускают утром. Для нас нет статьи, брат обещал...

Из дальнего угла Шмендрик сказал хрипло:

Шука ты, Головань. Што мне ш того, што выпуштят?.. У меня вше шубы вон на полу... И колено перебито...

Брат им иск вчинит, пообещал Головань.

А што мне ш твоего ишка, ответил Шмендрик. К тому ше... мы не то напали на них шами... не то шопротивлялишь...

А Зямик, гнида мелкая, добавил мстительно:

Он сказал, что и братом твоим займутся.

Он юрист, сказал Головань, бодрясь. У него все законы!

Ша наш тоше вше шаконы, сказал Шмендрик. Вон привешут твоего брата шюда, отделают так ше... ша шопротивление... Нет, ша нападение на ми-лишию...

Не посмеют, хотел сказать Головань, но язык внезапно примерз. Посмеют, мелькнула паническая мысль. С ними уже посмели. На силу начали отвечать силой.

Утром их вышвырнули. Начальник отделения напутствовал с крыльца:

Это было, как вы понимаете, цветочки. Чтоб запомнили. В следующий раз... а я вас всех знаю как облупленных, так легко не отделаетесь.

Головань шел, стиснув зубы, хромая на обе ноги. Избитый, униженный, он понимал, что должен бы гореть жаждой мести, но вместо этого его трясло, одежда все еще не высохла, ледяной холод вгрызся в кости, заморозил там костный мозг.

А желудок оттягивала глыба льда. Тело помнило, как его били, распростертого на бетонном полу. Били лежачего, били беззащитного, били дубинками, топтали сапогами.