/ / Language: Русский / Genre:sf

Мама, я люблю дракона (сборник)

Юлий Буркин

В авторский сборник вошли рассказы: Вон! К звёздам! Потрясения обжоры Мама, я люблю дракона… Кто владеет информацией Уфология и правда Хеза форевэ Ёжики в ночи Мелкий Не висит, не болтается… Вика в электрическом мире Командировочка Королева полтергейста Странный способ получать удовольствие Хозяин мира

Юлий Буркин

МАМА, Я ЛЮБЛЮ ДРАКОНА

(Сборник)

Вон! К звёздам!

– Они же не будут стрелять?! – задыхаясь, выкрикнула Сашка, ныряя за мной от света фонаря в темноту, под отцепленный вагон. Лай собак, кажется, стал чуть тише, сместившись влево.

– Конечно, не будут, – заверил я, точно зная, что вру. Пусть хотя бы ей не будет так страшно.

Но зря я старался: только я перевернулся с живота на спину, поудобнее устраиваясь на шпалах и мокром щебне между ними, как со стороны депо раздался треск очереди. Пронзительно звякнул металл о металл, и звук этот смешался со свистом, жужжанием и эхом.

– Валя, – тихо забормотала Сашка, подползая и уткнувшись холодным носом мне в ухо, – мы же ничего такого не делали, – я почувствовал, что она вот-вот сорвется, – мы же только целовались.

– Тс-с, – прошептал я. – Мы, кажется, ушли. Давай замрем и полежим смирно.

В такую передрягу я попал впервые, но вел себя достойно и, наверное, гордился бы собой, если бы не было так жутко.

Сперва тявканье сдвигалось левее и левее, и все спокойнее становилось в моем ухе Сашкино дыхание, но потом собаки вдруг залаяли ближе, даже стали слышны голоса людей, и она задышала неровно, с еле слышным сопением. Дважды пальнули одиночными, видно, приметив что-то подозрительное. Я напрягся, но звуки снова начали удаляться.

С лужей, точнее с дождем, нам повезло. Если б не он, собаки со следа не сбились бы… Учитывая, что мы бежали от самого парка, можно сказать, что мы совершили невероятное.

Одновременно с тем как отступал страх, все сильнее начинали угнетать холод и сырость. Но, видно, Сашка успокоилась раньше меня, потому что она вдруг прижалась ко мне плотнее, и ее рука полезла мне под рубашку, поползла по животу… Ого! Это новые игры. Я сразу забыл о дискомфорте.

– Валька, – зашептала она, – нас ведь сейчас чуть не убили. А если бы убили, тебя или меня, у нас бы никогда не было этого…

Где-то неподалеку, на нашем или на соседнем пути, застучал колесами локомотив.

– Ты хочешь сказать… Нам нужно сделать это? – я почувствовал, что руки начинают дрожать снова, но уже не от холода и не от страха, скользя по ее мокрой холодной спине под свитером.

– Ага, – выдохнула она. – Пока не убили. Чтоб хоть было за что.

Глаза привыкли, я уже отлично видел ее в темноте, и мы стали целоваться, потихоньку расстегивая все, что расстегивалось. И мы так увлеклись этим, что перестали обращать внимание на звуки, пока локомотив, тормозя, не заскрипел почти над ухом, а потом несильно треснулся прямо о наш вагон. Тот, громыхая, покатился, мы снова замерли, но, пройдя метра два, он застыл, оставшись все-таки над нами.

Локомотив очень медленно придвинулся к нему и толкнул его еще раз, но теперь вагон только дрогнул. Совсем рядом послышался хруст щебня под чьими-то ногами, скрежет и стук… Стало ясно, что вагон прицепляют.

– Пойдем отсюда, – шепнула Сашка, торопливо застегивая джинсы.

Я понял, что она собирается лезть через рельсы, и покрепче ухватил ее за талию.

– Ты с ума сошла! Вагон в любой момент может поехать!

– И что, лежать тут и ждать?

– Конечно! Ты хочешь, чтобы тебя разрезало пополам?

– Можно отползти подальше от вагона по шпалам, а потом уже лезть через рельсы, – предложила она.

– Можно, – согласился я.

Но этого не понадобилось. Вагон дернулся и, ускоряясь, двинулся в противоположную прежней сторону. А мы, как дураки, остались лежать на шпалах под ярким светом висящего на столбе фонаря. Так сказать, на всеобщем обозрении. Слава богу, обозревать было некому.

– Давай не пойдем домой, – предложил я, когда мы, грязные, как свиньи, выбрались обратно в жилой микрорайон. – Можно снова напороться.

Раздался низкий-низкий, на пороге слышимости гул, и чуть шевельнулась под ногами земля. В космос отправилась очередная партия добровольцев.

– А куда пойдем? – спросила она.

– К Виталию, – придумал я. – Он тут в двух шагах живет, я у него был один раз.

– Зачем?

– Диктант переписывал.

– Нет, второй час, все-таки. Неудобно.

– Удобно, неудобно!.. А от патруля бегать удобно?! – я почувствовал, что начинаю злиться. Не на нее. Просто оттого, что нас обломал локомотив, и я так и остался девственником. Хотя звучит это и смешно. – Помнишь, как он нас учил: «добро должно быть с кулаками», «красота спасет мир», «лучше умереть стоя, чем жить на коленях»… Сами всё просрали, а теперь к нему неудобно!

– Он-то здесь при чём?

– Все они при чём!

– Перестань, Валенок.

– Да не «перестань»! – конкретно завелся я. – Я ему в глаза хочу посмотреть. Почему это мы должны лететь к этим чертовым звездам?! Как они могли подписать эту долбаную «Хартию»!

– Тебя никто не заставляет никуда лететь.

– Да?! А если я люблю тебя?!

– Тогда не кричи на меня.

Я даже остановился, стараясь взять себя в руки, потом сделал глубокий вздох и через силу улыбнуться.

– Извини, Мурка, – сказал я.

– Я все понимаю, – кивнула она.

– Он, конечно ни в чем не виноват. Но давай все-таки пойдем к нему. Просто потому что так безопаснее. А мы стоим возле его подъезда.

… – Проходите, проходите, ребята, – Виталий Иванович сильно постарел за год, что я его не видел, но выглядел все-таки молодцом. Хотя, возможно, потому, что был одет в новенький спортивный костюм. – Какими судьбами в такой час? Что-то случилось? – спросил он, оглядывая нас. – За вами гнались?

– Да, патруль, – кивнул я, разуваясь.

– Можно, я сразу в ванную? – попросилась Шурка.

– Конечно, конечно, – засуетился Виталий. – Вот сюда, пожалуйста. Чистое полотенце висит на двери. Кстати, можно и одежду постирать.

– А ничего, что машинка шуметь будет?

– Нет, нет, ничего, я ведь один живу.

– А во что я потом оденусь?

– Там висит халат. Правда, он мужской.

– Тогда раздевайся, – сказала мне Сашка. – Тоже постираю.

– Комендантский час? – спросил меня Виталий, включая чайник, когда она заперлась в ванной. – Что же вы так неосторожно?

Я, оставшись в одних трусах, прошлепал за ним на кухню.

– Они нас еще до одиннадцати почикали, – возразил я. – Мы целовались. В парке.

Лицо у него стало таким, словно ему дали пощечину. Он опустился на стул.

Тут дверь ванной распахнулась, и, шествуя павой, в коридоре возникла Сашка, задрапированная в шикарный японский халат.

– Как я? – спросила она.

– Супер! – отозвался я.

– Вы, Саша, восхитительны, – подтвердил Виталий, вымученно улыбнувшись.

– Тогда ждите меня, мужчины, – сказала она. – Я скоро буду.

И снова скрылась в ванной. И сейчас же там загудела стиральная машина. Почти как мезонный транспортно-пассажирский корабль «Свит Эппл-Эль».

– Подонки, – сказал Виталий, имея в виду, конечно, милицейский патруль. – Бедные вы мои. Как же это все скверно. И ведь они – русские люди…

– Они тут ни при чем, – сказал я. – У них приказ.

– Мало ли что приказ. В войну таких называли полицаями, а партизаны их вешали. И потом, после войны, их искали, судили и расстреливали. Правда, я тогда еще не родился.

– Не надо путать, Виталий Иванович. Кстати, чайник кипит, можно заваривать. Полицаи переходили на сторону врага, а наша милиция служит нашему правительству. – Я помолчал, а потом отважился. – Я давно хотел спросить у вас: почему вы нас предали? Как вы могли подписать «Хартию»? Почему вы не воевали? Помните, вы мне подсунули Стругацких? Вы ведь хотели, чтобы мы выросли смелыми и добрыми, чтобы мы полетели на другие планеты, чтобы мы покоряли их. И вот мы улетаем… Но разве так это должно было быть?!

Стоя спиной ко мне, Виталий разлил чай в две чашки. Обернулся, поставил их на стол. Сел.

– Валя, – сказал он. Ты ведь знаешь всё, и я не могу сказать тебе ничего нового. Стоит ли корить стариков, которые остались без будущего. Единственное, чем я могу помочь вам… Оставайтесь у меня до утра. С ней вместе. В той комнате, – указал он за стенку.

– Виталий Иванович! – я вскочил. – Мне даже мама такого не скажет! Но ведь если узнают, что я её…Что мы у вас…

– Не узнают, – усмехнулся он. – А если и узнают, что с того? Я уже всё потерял.

Над входом в мэрию белыми буквами на зеленой ткани красуется ненавистная надпись: «Земля сыновьям Аллаха». Это единственная зримая деталь, навязанная нам ОАЗИ. В «Хартии» она прописана отдельным пунктом.

Мы с Сашкой, ее родители и моя заплаканная мама сидим на скамеечке возле двери ЗАГСа, ожидая своей очереди. Брак сегодня стал настоящим «таинством», никто не хочет, чтобы его выбор стал известен посторонним. Ведь не ясно, какой из вариантов унизительнее.

Наши политики кичатся тем, что сумели «преодолеть кризис мирным путем». Уверяют, что каждый из пунктов отвоевывали с риском для жизни. Но особенно не поспоришь, когда со спутников на тебя направлены термоядерные боеголовки, а противник не боится смерти. Да и не верю я политикам. Как-то я спросил у отца, многие ли политики продаются. Он ответил мне: «Все. Только цена разная».

Стены коридора увешаны красочными репродукциями, изображающими иные миры. Никогда еще фантастическая живопись не пользовалась такой популярностью. Чтобы как-то развеяться, мы с Сашкой принялись разглядывать картины. Особенно понравилась одна. На поляне, окруженной розовыми деревьями под ярким бирюзовым солнцем стоят три одетых по-земному человека – молодая женщина и двое мужчин. А рядом с ними, поджав задние ноги, сидит добрый рыжий кентавр, брежно держащий в руках человеческого ребенка.

– Валя, – может, там действительно так? – искательно заглядывает мне в лицо Сашка.

– Конечно, Шурка-Мурка, – отвечаю я, – так или еще лучше, – и чувствую, что краснею от того, как фальшиво звучит мой голос.

Наконец, предыдущая пара и кучка родственников с бледными улыбочками вываливаются в коридор. На свадьбе теперь принято дарить искусственные цветы. Из динамика над дверью раздаются наши имена: «Валентин Николаевич Паздеев и Александра Ивановна Толстоброва приглашаются в зал бракосочетаний».

Сашка смотрит на меня испуганными глазами. Дурочка, она не прекращает винить себя в том, что беременна. Тетенька-инспектор, поднявшись, одаривает нас ледяной улыбкой. Ей бы в морге работать. Впрочем, почти так оно и есть.

Война была проиграна, не начавшись. И вдруг подвернулось изобретение НАСА. До того вдоль и поперек засекреченные мезонные корабли дали нашему «западному» миру призрачную надежду. Мусульманам не нужны звезды. Ведь для людей Аллах создал Землю и только Землю. Это нас и спасло. Или несколько отсрочило конец.

… Утром, когда Сашка еще спала, мы с Виталием снова сидели на кухне.

– Почему ни от кого из колонистов еще не приходило известий? – спросил я, хотя и знал ответ заранее. – Почему еще никто из них не возвращался?

– Потому что они ныряют неизвестно куда и выныривают неизвестно где. И мы понятия не имеем, как находить направление. Когда-нибудь мы научились бы этому, но нам дали только пятнадцать лет. Убраться вон. Или в могилу, или в космос.

Он сказал «научились бы», а не «научимся» потому, что никто еще не доказал, что кроме Земли во вселенной есть миры пригодные для жизни.

– Виталий Иванович, а сами вы верите, что там что-то есть?

– Я верю, – сказал он. – Но, к сожалению, это вера чистейшей воды, и она ничем не подкреплена.

– Только вашим желанием? – подсказал я.

– Дело не в этом. Я верил в это и до кризиса, когда нас никто никуда не гнал. Ты же видел мою библиотеку. Я всю жизнь мечтал о космосе.

– Так почему же вы не летите? Вы считаете себя слишком старым?

Он усмехнулся.

– Ты знаешь, Валя, как раз поэтому я готов лететь хоть к черту на рога. Здесь мне терять нечего. Уж лучше так, чем доживать свой век, наблюдая, как уничтожают все, что ты любил.

То же самое написал в предсмертной записке отец.

– Так в чем же дело? – продолжаю настаивать я.

– Ты, правда, не понимаешь? А ты не знаешь, сколько стоит полет холостяку или человеку не фертильного возраста?

– Что такое «фертильный»?

– Способный к продолжению рода.

– Сколько? – упрямо спрашиваю я.

– В десять раз дороже, чем тебе, если бы ты собрался лететь с ней, – он кивнул на стену, за которой спала Саша. – Такова установка правительства. Чтобы старики не занимали место. Надо спасать детей.

Спасатели…

– Говорят, у американцев по-другому, – продолжает он. – У них и раньше пенсионеры путешествовали.

… Даже для нас полет стоит очень и очень дорого. Продано все, что только можно продать. И это еще притом, что в одном корабле по рекомендации генетиков, летит не менее ста супружеских пар. Наши родители с радостью отправились бы с нами, но это нам уже не по карману.

– Дорогие брачующиеся, – торжественно произносит тетенька, читая текст открытой книги. – Согласно статье двенадцатой Нового административного кодекса Российской Федерации, вступая в брак, вы имеете выбор из трех вариантов, и этот выбор вы должны сделать именно сейчас. Первый вариант: вступая в брак, вы проходите процедуру добровольной стерилизации…

Я видел тех, кто пошел на это. Их безошибочно узнаешь по загнанному взгляду и стремлению получать от жизни непрерывное удовольствие, не получая его совсем.

– … Второй вариант, – продолжает читать тетенька: – Вступая в брак, вы добровольно передаете заботу обо всех своих будущих детях правительству Объединенных Аллахом Земель Ислама без права пытаться искать их и каким либо образом влиять на их дальнейшую судьбу.

Казалось бы, какая разница – мусульманин, православный, католик?.. Где-то ведь он будет жить… Вот только всем «из непроверенных источников» известно, что наших детей в ОАЗИ превращают в евнухов. Я очень, очень давно не видел на улице беременных женщин. Или они, сгорая от стыда, прячутся по домам?

Как было бы здорово, если бы это было неправдой. Тогда бы, замерзая где-нибудь в космическом холоде или сгорая возле белого карлика, я бы мог думать: капля моей крови осталась на Земле… Но нет, я уверен, что это правда.

– … И, наконец, третий путь, – сообщает тетенька, отрываясь от бумажки, – покупка лицензии на космический полет. Она с любопытством оглядывает нас.

– Мы выбираем третье, – твердо говорю я.

Тетенька поднимает брови. Все-таки такой выбор делает не каждый второй и даже не каждый десятый.

– У вас есть квитанция об оплате? – спрашивает она.

– Да, конечно, – протягиваю я ей корешок.

– Замечательно! – говорит она, беря бумажку. – Приготовьте кольца, приступим к церемонии.

И из колонок над столом начинает струиться веселенький марш Мендельсона.

Выйдя из мэрии, мы с Сашкой садимся в украшенную машину. Я выглядываю из окошка и вижу зеленое полотнище.

– Мы еще вернемся, суки, – тихо говорю я сам себе. – Вы еще запоете… Слава Христу!

Хоть я и неверующий.

Потрясения обжоры

Андрею Синицыну

Какая вкусная бумажка… Я тихонько вздыхаю. Хочется ее съесть, но нельзя. Я непроизвольно тяну верхние лапки к письменному столу, но хозяйский ботинок настигает меня, и я отлетаю в угол.

– Но-но! – рявкает хозяин. – Сколько раз я тебе говорил: не смей ничего брать со стола, кроме окурков!

Говорил… Но одно дело окурки, другое – бумага. Белая, нежная…

– Пшел вон из кабинета! – командует хозяин.

Плохо дело. Впрочем, если пошариться по квартире, всегда можно найти хоть что-нибудь вкусненькое. Не такое, как бумага, но все-таки.

Проворно перебирая тремя нижними лапками, расположенными у меня под круглым днищем, я перемещаюсь из кабинета в гостиную. Тут я сегодня был уже раз пять, так что здесь ловить нечего.

Перехожу в спальню. С кресла за мной неодобрительно наблюдает кот. Возможно, помнит то недоразумение, которое произошло между нами, когда я еще не знал, что живое кушать нельзя. Как это печально! Я подозреваю, что живое очень вкусно.

Но нельзя, так нельзя. Я проползаю мимо, кот дергает кончиком хвоста и демонстративно перестает обращать на меня внимание.

О чудо! Посередине комнаты что-то явно очень и очень вкусное, аромат завораживающий. Главное, не спешить и точно убедиться, что это мусор, а не какая-то нужная хозяину вещь.

Осторожно подкрадываюсь, присматриваюсь, принюхиваюсь… К сожалению, это нужный хозяину предмет «тапок». И я опять остаюсь голодным.

В принципе, я могу не есть вообще, я ведь уже не расту. Но я очень люблю есть, в этом смысл моей квазижизни. А потому – не стоять! Не унывать! Вперед, на поиски!

На кухне хлопает дверца холодильника, и я опрометью кидаюсь туда: если хозяин собрался есть, то и мне может что-нибудь перепасть – яичная скорлупа, корочка банана или какая-нибудь упаковка.

Без особого труда меня обгоняет кот. Еще бы, вон у него какие длинные лапище, и у него их четыре. А из-за того, что у меня опорных лапок только три, я при ходьбе все время вращаюсь. Это хорошо для обзора, но не для скорости.

Кот тоже надеется, что что-то достанется и ему. Не мусор, а что-нибудь специально для него заготовленное. Но для меня это даже хорошо: чем больше кот ест, тем больше вырабатывает отходов. Не очень вкусных, но все-таки. А еще иногда хозяин дает ему что-нибудь такое, что он не может съесть полностью, и тогда остатки достаются мне.

Досеменив до кухни я осторожно выглядываю из дверного проема. Хозяин не любит, когда я бестолку суечусь у него под ногами.

О счастье! О радость! Он собрался варить креветки! Дело даже не в шелухе, а в том, что креветки он без пива не ест. Обожаю стекло! Оно такое чистое! Особенно люблю, как оно хрустит на моих нижних титановых жвалах. Впрочем, и шелуха – штука неплохая.

На своем месте, урча и установив хвост трубой, ест рыбку кот. Значит, будут еще и косточки.

– Урод, – говорит хозяин (УРОД это Утилизатор Разумный Околоживой Домашний), – иди отсюда. Потом придешь и слопаешь своё, а пока – гуляй.

Обидно, конечно, но я не гордый. Отправляюсь бродить по квартире. Но я уже столько раз здесь все облазил… Пыль и та с прошлого обхода осесть не успела.

Хотя… Если говорить о пыли, то есть какой-то смысл поискать ее в библиотеке. И я направляюсь туда. Уборка пыли в библиотеке – дело самое трудоемкое, потому, сколько ее не убирай, что-нибудь еще да найдется.

Хватаю с пола пульт и, принюхиваясь, забираюсь на стремянку. На четвертой полке слева что-то есть. Запах довольно отчетливый. Жму на пульте соответствующую кнопку, и стремянка приходит в движение. Стоп! Да-а… Не густо. Собираю пыль в щепотку и забрасываю в рот. Хорошо, но мало.

Принюхиваюсь и чувствую настоящие залежи на шестой полке. Не достать… А может быть, все-таки? Жму на кнопку со стрелкой «вверх», поднимаюсь до предела, встаю на цыпочки, тяну лапки изо всех сил… Ну! Еще чуть-чуть! Слегка подпрыгиваю, хватаюсь за книжку… И, потеряв равновесие, срываюсь вместе с ней на пол.

Ударился я пребольно, да и от хозяина будет нагоняй, если я не смогу поставить книгу на место. Надо хотя бы пыль сожрать поскорее, пока он не явился.

Прихрамывая, ковыляю к книжке. Она открыта. Эх!.. Сожрать бы ее. По косвенному определению, то, что лежит на полу и не на месте, является мусором… Но нет. Себя не обманешь. Это нужный хозяину предмет «книга», и ничего тут не поделаешь. И «не на место» я его сам уронил.

Я, кстати, умею читать. Все квазиживые устройства умеют читать… Иногда полезно. Что тут хотя бы написано, в этом нужном хозяину предмете «книга»?

… Когда хозяин вошел в комнату, я рыдал горючими слезами. Никаких слез у меня, конечно, не бывает, но как не рыдать, читая такое?! Некоторые слова я не понимаю, но ситуацию в целом представил явственно и примерил ее на себя.

Если бы в этом доме жил еще один околоживой утилизатор… Нет, не так. Если бы в этом доме жило два хозяина, и они ненавидели бы друг друга, но у каждого из них был бы свой УРОД…

– Урна, ты где? – нахмурился хозяин. – Я тебя уже сто лет зову. Там, на кухне, мусора навалом…

Я впал в ступор. С одной стороны хочется со всех лапок кинуться на кухню, с другой – хозяин тогда поставит книжку на место, а я ее еще не дочитал…

– Да что это с тобой, говноед? – изумился он. – Что это у тебя? – Он наклонился и поднял книгу с пола. – Шекспир? «Ромео и Джульетта». Наглость, конечно, но я сегодня добрый: можешь сожрать, у меня эта пьеса есть в полном собрании. – С этими словами он кинул книгу мне в пасть.

Сегодня день великих потрясений! Сперва я упал с высоты, потом рыдал от жалости, а теперь, вот, – о радость! – мне дали на съедение целую книгу!

Но… Я не дочитал ее… И вообще, я не могу ее есть… После всего.

Я наклонился, и книга выпала из моей пасти обратно на пол.

– Не понял?.. – уставился на меня хозяин. Потом пожал плечами, отвернулся, достал из кармана коммуникатор и набрал номер.

Вскоре в настенном стереоэкране возникло лицо хозяйского дружка Вадика.

– Чё хотел? – спросил он.

– Проблема, – сказал хозяин.

– Какая?

– Мой УРОД читает «Ромео и Джульетту».

– Лихо! – хохотнул Вадик. – А сколько ему?

– Вы мне его года три назад подарили.

– И чего ты хочешь? Ему уже давно пора размножаться.

– Ну-у, я не думал, что это обязательно…

– Ага. Тебе обязательно, а ему – нет?

– Убедительно…

– Ты инструкцию читал?

– Давно.

– То-то и оно. Или размножаться, или стерилизовать, другого пути нет.

– Хм-м… И где я возьму ему пару?

– По объявлению. Заводчиков навалом. А стерилизовать не хочешь?

– Да нет, ладно уж… Итак урод… Раньше мне надо было думать. А теперь, когда он «Ромео и Джульетту» читает, как-то не того…

– Добрый ты больно. Тогда купи ему пару, раз уж на то пошло.

– А что? Идея. Так, наверное, и сделаю. Только куда детенышей девать?

– Куда, куда! Их в магазинах принимают, денег дают. Еще и заработаешь.

– Точно? Ну ладно тогда. Пока…

Он отключился и посмотрел на меня:

– Все понял?

Конечно, понял!!! Еще бы не понял!!! И не только понял, но и потрясен! Неужели, написанное в книге – правда? Неужели так бывает?! Неужели в этом доме скоро появится УРОДка?!!

– Ты хоть рад, говноед? – все не понимал хозяин. – Попрыгай, что ли, если рад.

Я дважды подпрыгнул настолько, насколько мне позволили лапки, и хозяин удовлетворенно кивнул:

– Ну, ладно тогда. Надеюсь, больше с тобой проблем не будет. Беги на кухню… – он запнулся, а потом закончил: – Когда дочитаешь. – И вышел из комнаты.

Великий, поистине великий день! Хозяин говорит со мной как с равным… «Когда дочитаешь…» А скоро он купит мне пару!.. У него у самого нет пары, а мне – купит…

И вдруг, как гром среди ясного неба, мысль: «Два УРОДа?! А мусора столько же?!»

Я поспешно запихал книжку в пасть. Пока разрешено.

«В конце концов, дочитать можно и в полном собрании, – думал я, жуя вкуснющую бумагу по дороге на кухню. – Или вообще. Практика важнее…»

Мама, я люблю дракона…

Зое Вотяковой

– Это всё сказки, милая, сказки, – говорит Сергей раздраженно, положив вилку на край тарелки, – и ты сама это прекрасно понимаешь. Если уж ты уходишь, найди в себе силы сказать правду. Зачем унижать меня?

– Сережа, я не хочу никого унижать, ты мне очень дорог… – я заставляю себя отпустить браслет, который машинально тереблю с того момента, как он мне его вернул. – Что я могу сделать, чтобы ты мне поверил?

– Сказать правду! Что может быть проще?!

– Я и так говорю тебе правду. Но ты не желаешь меня слушать… В конце концов, какая тебе разница, куда и к кому? Главное, что я ухожу.

Он поднялся.

– Не думал я, что ты можешь так… Так оскорбительно… Когда ты уезжала, я надеялся… Давай, не будем тянуть эту комедию. Если ты захочешь мне что-то честно объяснить, позвони.

– Хорошо, – поднимаюсь я тоже. – Если я захочу объяснить что-то еще, я позвоню.

Он кивает так, что видно: звонка он не ждет.

Популярный сюжет. Огнедышащий дракон взимает с бедных крестьян дань – самую красивую девушку деревни… Читая в юности подобное, всегда удивлялась глупости этой выдумки. Зачем гигантской рептилии нужны человеческие красавицы? Трахать их дракону едва ли интересно, ему, скорее всего, подай дракониху, да чтоб шкура пошипастее, а пасть поклыкастее. Жрать? Так вкус вряд ли зависит от внешности. Молодая, мясо нежное? Почему тогда он не требует свою дань детьми? С точки зрение литературы, это было бы не менее драматично. И какое значение имеет пол?.. Короче, чушь какая-то.

Став постарше, я и вовсе перестала задумываться на подобные темы: выдумки не заслуживают того, чтобы пытаться их осмыслить, тем паче, дурные выдумки. Да и сказки я читать перестала.

А вот, поди ж ты.

Южные звезды, которые висят прямо над головой. Я валяюсь голая на циновке, одна на песчаном морском берегу. Из отелей туристической зоны ревет русская попса. Там все битком. И не понятно, зачем все эти люди приехали сюда, если их даже не тянет на море ночью. Неужели только «загорать и спариваться», – как сказал бы Сергей?

А мне не хочется ни того, ни другого. Хочется только покоя. И в какой-то степени это большая удача, что люди тупы и пошлы: я уже неделю валяюсь тут, не боясь, что мне кто-то помешает. Попса поревет и стихнет. Часам к двум на берегу наступит полная тишина, обнажив дремотное хлюпанье воды из-под камней. Я в полусне. Я хочу проснуться сегодня, как и вчера, часов в пять, от легкой утренней прохлады, добрести до своего номера…

Что это?! Я вздрагиваю и открываю глаза, разбуженная холодным прикосновением к плечу.

– Тс-с, – говорит мне кто-то, кого я пока так и не увидела. – Леж-жи, – добавляет он шепотом.

Я пытаюсь вскочить и оглянуться, но то, что миг назад лишь чуть касалось меня, теперь крепко прижимает мое плечо к песку.

– Пож-жалуйста, – я замечаю странный акцент. Не греческий и не испанский.

Сердце бьется тревожно, но я не столько испугана, сколько рассерженна.

– Немедленно отпустите! – выкрикиваю я в полный голос.

– Пож-жалуйта, не уходить-те, – все так же шепотом произносит некто, и я обретаю свободу.

Проворно переворачиваюсь, одновременно становясь на колени, и вижу сидящее передо мной существо. Морозные мурашки пробегают по моей спине.

… – Да, мама, да, иностранец. Да, в каком-то смысле, – я хмыкаю в трубку, думая, можно ли его считать богатым. В принципе, если продать золото и самоцветы, хранящиеся у него в пещере, то баснословно… Но мы ведь не станем этого делать. А то ведь так можно и шкуру на барабан пустить.

– Сергей? А что Сергей? Он мне не муж, и быть им, вроде бы никогда не собирался… Думаю, переживет. Но ты ему пока ничего не говори. Незачем… Ой, мама, я давно уже взрослая… Нет, нет, голову я не потеряла. Вот она, на месте…

Не охота мне никому ничего объяснять. Я и сама-то ничего еще не понимаю… Что может быть умнее, чем подружиться с крокодилом?

– Работа? Я для того и звоню тебе. Позвони в салон, скажи, что задерживаюсь. Примерно на неделю… Сама не хочу… В конце концов, это мой салон!

Так и тянет бросить трубку, но нужно довести дело до конца.

– … Звать очень странно… Дра-го. Нет, не венгр. Или венгр, я пока и сама не знаю. Мама, тут переговоры очень дорогие. Вернусь, все расскажу подробно. Все, целую, пока…

Блики костра падают на выложенные изумительной мозаикой и отшлифованные до зеркального блеска стены пещеры, и от этого в ней становится совсем светло. Скелеты сидят кружком, прислонившись спинами к стенам, в их ожерельях, перстнях и диадемах искорками поблескивают драгоценные камешки.

– А как звали эту? – спрашиваю я, указывая на скелет по левую руку от меня.

– З-звали Гера, – говорит Драго, и печальная улыбка трогает его розово-серые губы. Была вес-селая, смеш-шная… Недолго.

– Красивая?

– Оч-чень красивая…

Его глаза затягиваются нижними веками. Я с удивлением ощущаю укол ревности. Оказывается, можно ревновать и к скелетам. Он открывает глаза, поворачивается ко мне, и я вижу его узкие вертикальные зрачки. Мне кажется, что он сейчас засмеется, но нет, его оскал означает, скорее, горечь.

– … Недолго. Потом была сварливая, злая. Потом болела. Долго, – он зябко заворачивается в расслабленные кожистые крылья.

– Сколько тебе лет, Драго?

– Не знаю. Кажется, я был всегда.

Его сведения о мире отрывочны и противоречивы. Он живет скорее чувствами, чем информацией. Он не знает, откуда он взялся и не знает, когда. Но он помнит время, когда таких, как он, на свете было несколько десятков. Все они были самцами, и все они как-то чувствовали друг друга.

Он говорит странную вещь: «Нас сделали люди, когда еще не одич-чали. Сделали из с-себя. Но мы не получ-чились». Ответа на вопрос «зачем?» он не знает тоже. Но помнит, как они исчезали, один за другим. Он переставал их чувствовать сразу вслед за вспышками боли. «Наверное, их убивали, – говорит он. – Люди такие с-смелые».

Смелые молодые люди, в доспехах и без, приходили к его пещере и вызывали его на бой. Драться он не хотел. Но умирать ему хотелось еще меньше. И он убивал их, хотя и они нередко наносили ему серьезные раны. А питается он насекомыми, моллюсками и мелкими грызунами.

Женщины. Не он придумал этот обычай. Но они не хотели уходить от него, ведь он любил их. Они и не могли уйти от него. Одна девушка все-таки сбежала, в первую же ночь, но соплеменники побили ее камнями, а назавтра привели другую. В то же время, всегда находились благородные драконоборцы, их оружие становилось все изощреннее, а приемы все хитрее…

Однажды совпали два события. Рядом с ним умерла его очередная возлюбленная, ее старость была долгой и тягостной, а смерть еще тяжелее. В то же время где-то вдалеке, послав ему импульс боли и отчаяния, погиб последний из его собратьев. Той же ночью он принял решение. В другую пещеру, на противоположный берег острова, он перенес свои сокровища, включая останки женщин, и затаился там на века, лишь редкими ночами позволяя себе полетать над морской гладью.

«Dragon in my soul!..»[1] По дороге в аэропорт бойкий водитель обшарпанного «Фиата», как две капли похожего на нашу «Оку», или наоборот, на ломанном английском поведал мне легенду о драконе этого острова. Я слушала, затаив дыхание, и буквально заглядывала ему в рот. В результате он возомнил о себе и обо мне невесть что, и был сильно разочарован, когда я расплатилась деньгами.

Победить дракона, оказывается, не так уж и сложно. Труднее победить дракона в себе. «Dragon in my soul!», – бил себя в грудь пылкий водитель, азартно заглядывая мне в глаза… Тот, кто побеждал дракона, думал, что становится хозяином его богатств, на самом же деле становился их рабом. Он оставался в пещере, трясся от жадности, страха и злобы, чах над златом и вскоре превращался в дракона сам. Эстафета, понимаете ли.

Такой же бред, как огонь изо рта… Еле удержалась от насмешек.

Фен?! Какой, к черту, фен! Куда, интересно, я буду его включать?.. Так… Туфельки… Пусть будут. Покажу ему, покрасуюсь. Да и вообще, в отличие от него, я собираюсь иногда выходить в город. Я-то не питаюсь насекомыми и грызунами…

Сажусь на диван перед распахнутым чемоданом. Боже, что я творю? Куда я мчусь?.. «Аленький цветочек», твою мать!

… Ночные полеты в его крепких объятиях. Настоящее, не «окультуренное» для туристов море – без волнорезов и искусственных островков. Дикий пустынный берег, заросший пучками пьянящего олеандра. Здоровенные волны накатывают непрерывно и, если не научишься вовремя подпрыгивать, сбивают тебя с ног. Так мы и прыгаем. Нас то и дело окатывает с головой, и тогда я визжу, а Драго хрипло смеется. Иногда он что-то выхватывает из воды и быстро закидывает себе в рот, а я тактично не замечаю этого…

Вскакиваю и продолжаю лихорадочно собирать чемодан, говоря себе: «Я же не насовсем! Я же еще вернусь!..»

Не думала, что начну скучать сразу. Обещала ему приехать следующим летом. Но срок намеченной разлуки начал сокращаться уже в самолете. А когда я зашла к себе в салон, послушала наших дам… Поговорила с Сергеем… Нет! Хочу сейчас!.. Недели мне вполне хватило, чтобы утрясти все дела.

Вышвыриваю из чемодана вибратор. Простите, не нужен. Чемодан я не собираю, а лишь пересматриваю, так как и разобрать его еще не успела. Если дело так пойдет и дальше, то все, что в нем останется, будет смысл переложить в небольшую сумку…

Он сказал: «Не хоч-чу еще один скелет. Хочу, чтобы сама приш-шла и сама уш-шла…» Почему он не старится? Говорит, что совсем. Он бессмертный?..

Смотрю на часы. Мама дорогая! Регистрация билетов через полчаса!.. А вот плеер я оставлю. И вот эти кассеты возьму – классику. Пусть послушает. Я уже включала ему музыку, но ему не понравилось. Звук понравился, а музыка – нет. Но на кассетах у меня была одна попсовая дребедень. Попробуем познакомить вечного с вечной музыкой…

Звонит телефон, и я вздрагиваю, сразу почуяв недоброе. Хватаю трубку, – «Аллё! Аллё?!» – и слышу:

– Наташ-ша…

– Да! Да! Что?!!

Не зря, ох, не зря я оставила ему мобильник. У самого входа, где еще ловилась сеть. Он посмеивался, мол, жил без этого полвечности и еще полвечности проживу… Но сам-то заставил меня надеть этот аквамариновый браслет. Я знала, что мы не будем звонить друг другу, но так хотелось тоже оставить хоть какую-то ниточку.

– Наташ-ша, ко мне приходил твой… С-сергей. Я не з-знаю, как мне…

И всё. Батарейка! Конечно же, села батарейка!

Сентиментальная уродка. Сказала: «Услышишь звонок, не бери трубку, просто знай, что я тебя люблю…» И набирала свой номер по десять раз на дню, с умилением слушая гудки…

«Господи! Чего тут знать?! – бормочу я. – Убей эту сволочь, да и всё! Так ведь нет, не убьет. Эта сволочь ведь не станет вызывать дракона на честный бой!..»

Водитель озадаченно на меня косится. Лучше бы ехал быстрее. Впрочем, самолет от этого раньше не взлетит.

А ведь я могла догадаться, что Сергей поверил. На следующий день после нашего разговора он позвонил и спросил, почему археологи никогда не находили драконьих останков. Подловил. «Почему, почему!..» Да потому, что кости у них точно такие же, как у людей!.. А раз поверил в дракона, значит, поверил и в сокровища.

Телефон Сергея не отвечает. Эс-эм-эс? Отправляю сообщение, – «Ti gde?», – и тут же получаю ответ: «Na ostrove». «Podozdi menґa, – кидаю я. – Skoro budu!» Нет ответа. Опять пытаюсь позвонить, но на этот раз «Абонент активировал ограничение входящей связи»…

Меня трясет. Уж конечно не ревность погнала его туда. Это раньше, когда женщины не имели права голоса, мужчины дрались за них, убивая соперников… Теперь, когда выбираем мы, нас же, если что, и убивают. Значит, сокровища?.. Бог ты мой, и я его любила!.. Почти.

Лечу. Еду. Бегу… Драго, милый мой дракон, я смогу тебя защитить! Главное – успеть.

«… Гигантское дерево Иггдрасиль, согласно верованиям норманнов, простирается от небесного свода до глубин подземного царства – хеля. Дракон по имени Нидхегг беспрестанно подгрызает корни Иггдрасиля, прядя нити человеческих судеб. Коза, глодающая кору мирового дерева, дает похожее на мед молоко, чтобы вскормить героев-драконоборцев…»

Бред.

«… Чтобы установить порядок мироздания и свет отделить от тьмы, Тору необходимо победить драконов, кои являют собой воплощение хаоса. Когда, наконец, он убьет выползшего из воды Ермунганда, он и сам падет, отравленный предсмертным дыханием зверя…»

Ермунганда, блин! Какой только бредятины тут не написано. Когда я, в ожидании вылета, суетливо металась по аэровокзалу, на глаза мне попалась красочная обложка в витрине книжного ларька: «Энциклопедия драконов». Я, конечно, понимала, что написанное там будет ересью, но что такой безнадежной, все-таки не ожидала.

«… Чинимые драконами бедствия порой трудно отличить от других несчастий. Наводнение, например, могло явиться следствием затяжных ливней, а могло случиться и оттого, что в верховьях реки дракон баламутил воду своим хвостом…»

Хвостом!!!

«… Рыцарь сразу понял, в чем состоит его долг. Он вышел на бой с драконом в шипастых латах, позволил тому обвить себя и попробовать задушить. Змей сильно поранился о торчащие из кирасы шипы и издох…»

Взяла эту идиотскую книгу даже не из любопытства, а чисто машинально… Нужно же было чем-то занять себя в самолете. Впрочем, купилась я и на почудившуюся мистику: никогда раньше никаких книг о драконах я не видела, а тут – поди ж ты! Справедливости ради следует сказать, что оформлена книга великолепно. Но текст…

«… Известно также о путнике, сумевшем одолеть дракона, забросив ему в пасть шарик из смоченной в дегте соломы: внутри дракона было горячо, как в печке, поэтому шарик, попав туда, взорвался, и зверь погиб…»

«… В канун Белтейна в небе послышался шум, от которого у беременных женщин случились выкидыши, и на фоне облаков появились два темых силуэта. В начале это были два бьющихся друг с другом орла, затем они превратились в медведей и с ревом продолжили свою схватку, потом стали двумя петухами, дерущимися так, что летели перья. Наконец, белый и красный драконы показались в своем истинном обличье, но лишь на мгновение, ибо тут же спустились с небес и превратились в двух поросят. Продолжая драться и визжа, кинулись они в котел и принялись пить мёд. А как напились допьяна, сразу же уснули…»

Вот такая беда. Пытаясь успокоиться и отвлечься от тревожных мыслей, толку от которых все равно никакого, я с остервенением листала «Энциклопедию», пытаясь найти в ней хотя бы крупицу здравого смысла. Хотя бы тень крупицы.

«… Подземные драконы охраняли сокрытые в земных недрах драгоценные каменья и металлы. У каждого из таких драконов имелась огромная жемчужина, способная приумножить все, к чему не прикоснется, а также дающая мудрость и власть над людьми. Человек, коснувшись такой жемчужины, окаменевал и оставался так сколь угодно долго…»

«… Самым свирепым из горных змеев был чешуйчатый Тацльвурм, поедавший отбившихся от стада коров и заблудившихся детей в Швейцарских и Австрийских Альпах…»

Только и правды, что чешуя… Заметили… Но больше всего взбесил китаец Ли Куй-мэн:

«… Желтый дракон не любит общества. Привольно носится он в небесной пустыне, приходя и уходя, как совершенная гармония. Он может быть велик или, напротив, мал, виден или невидим, длинен или короток, жив или мертв. Мудрость и добродетель его безмерны…»

Если бы в самолете открывались иллюминаторы, я бы, наверное, вышвырнула к собакам эту дрянную «Энциклопедию»… Но внезапно в разделе «Западная Европа» наткнулась на фразу:

«… Наевшись нежной девичьей плоти, дракон надолго переставал беспокоить крестьян. Однако отношение между девами и драконами отнюдь не всегда отличались такой простотой и ясностью…»

Вот это точно. Вот это факт. И я спрятала книжку в сумочку.

Пещеры достигла уже в сумерках. Что я ожидала там увидеть? Солдат с пушками и огнеметами? Толпу журналистов? Ничего такого там не было. Но не было и гранитной глыбы, всегда надежно укрывавшей вход от непрошеных взглядов. И это было еще страшнее.

Я не смогла заставить себя войти туда сразу. Я слишком сильно боялась того, что могла увидеть. Присев на камень, выкурила сигарету, прислушиваясь к стуку своего сердца и заставляя высохнуть навернувшиеся слезы. И лишь затем, оставив сумку у входа, иду внутрь.

… Иногда выпрямившись в полный рост, а иногда и встав на карачки, двигаюсь знакомыми переходами, кляня себя за то, что не догадалась прихватить фонарик. Но кто мог ожидать такого поворота событий? Время от времени, в моменты самой острой необходимости, щелкаю зажигалкой и успеваю сориентироваться за те несколько секунд, пока не обжигает пальцы.

И вот я в центральном зале. Щелкаю в очередной раз. Но помещение слишком велико: огонек отражается в полированных стенах, а тьма от этого кажется только кромешнее. Гашу ее, чтобы зря не тратить газ. Нужен костер. Осторожно ступаю вслепую, выставив вперед руки. На что-то с хрустом наступаю, присаживаюсь на корточки, шарю руками… Так и есть! Хворост! Я в середине! Память не подвела меня.

Пламя взялось, и уже понятно, что костер не потухнет, пока не прогорит. В пещере сразу становится светло, я поднимаю голову… И цепенею от ужаса. Прямо передо мной в странной неестественной позе стоит Сергей. Он стоит, опустившись на одно колено и наклонясь вперед, а шаткое равновесие удерживает, упершись в пол левой рукой. В правой же руке он держит перед собой что-то светлое блестящее и округлое. Я вижу его желтое, как воск, лицо и оскал исступленного блаженства на нем.

– Сергей… – выдыхаю я, но уже понимаю, что от этого он не очнется. И картина действительно не меняется.

Немного придя в себя, я поднимаюсь и обхожу это нелепое изваяние кругом. Теперь понятно, что в руке у него жемчужина. Все-таки жемчужина! Размером с яблоко. Это какой же была породившая ее морская зверюга?..

Пещера пуста. Нет ни сокровищ, ни скелетов, ни Драго. И не надо большого ума, чтобы понять: он решил, что я предала его. А разве нет? Недаром немцы говорят: «Что знают двое, то знает и свинья»… Как я посмела рассказать?! Вновь, как и сотни лет назад, он сменил свое жилище. А мне оставил на память лишь браслет месопотамской принцессы и консервированного любовника.

Я ложусь на пол возле костра, и слезы начинают душить меня. Неужели я больше никогда его не увижу?.. Я буду искать. Хотя бы для того, чтобы объяснить ему: я не предавала. Пусть я потрачу на поиски жизнь, зачем она мне теперь?.. Я закрываю глаза, чтобы только не видеть жутко-счастливую улыбку Сергея.

… Мне снится, как будто я листаю «Энциклопедию», нахожу статью про магическую жемчужину, убеждаюсь, что все в ней правда, читаю дальше, и мне становится ясно, где и как разыскать Драго… И от радости я пробуждаюсь. Сколько я спала? Час? День? Понятия не имею. Но от жара и треска горящего хвороста я просыпаюсь окончательно. Костер полыхает вовсю. Я отодвигаюсь, сажусь…

Держа в лапе плеер, Драго, с наушниками на голове, сидит напротив меня. Я вскакиваю на ноги, делаю к нему шаг… Нерешительно останавливаюсь, снова опускаюсь на пол.

– Драго, милый, – говорю я. – Прости меня. Я не хотела, честное слово…

– Не слыш-шу! – перебивает он меня и показывает когтистым пальцем на наушники. Потом снимет их и спрашивает:

– Наташ-ша, этот Бах, он ч-человек?

– Конечно, – смеюсь я сквозь слезы. – А кто же еще?

– По-моему, драк-кон, – качает он головой.

Кто владеет информацией

Маргоше Кагановой

В дверь позвонили, я вылезла из-за компьютера и пошла открывать. И открыла, даже не посмотрев в глазок. Потому что звонили именно в дверь, а не вызывали с домофона. Значит, свои: подъезд открыли ключом, а дверь отпирать ленятся. С нашими это бывает. Или кто-то из друзей: в подъезд проскочил, например, вместе с кем-то из соседей, а теперь сам удивляется, зачем это сделал, все равно ведь в квартиру звонить приходится…

Еще подумала, что надо бы наказать охламона: пусть бы вызванивал по сотовому. Типа, я закрылась в своей комнате и входного звонка не слышу. Но вместо этого я без малейшей заминки просто отперла замок и распахнула дверь.

На пороге стояли трое – два парня и девушка. В целом вид у компании был «толкинуто-тусовочный». Один парень был высокий, худощавый, в очках, с банданой на длинных, как ни странно, чистых волосах. Второй – рыжий и, наоборот, коротко стриженый, в ухе серьга, к тому же с «неправильной» стороны. Девица была миниатюрная, миленькая, черненькая, но одето на ней было непонятно что – семь хип-хоповских одежек и все без застежек.

– Вам кого? – спросила я не слишком гостеприимно, но и без особого наезда, ведь наши, вроде, люди.

– Ой, извините, что без предупреждения, – говорит девчонка, мы вашего телефона не знаем. Вы ведь сестра Каганова?

– Я и сама Каганова, – отвечаю я окончательно расслабившись. Все-таки приятно, когда на тебя падает луч славы.

– Это понятно, – улыбается очкарик, и улыбка у него обаятельная, беззащитная. – Мы не про фамилию. Мы имеем в виду того самого Каганова…

– Он недавно в интервью, – торопливо перебила парня девушка, – сказал, что многим в том, чего достиг, обязан своей сестре.

Какой милый. Но я, вроде бы как, пропустив ее реплику мимо ушей, ответила парню:

– Того, того… Ладно, проходите, все равно ведь не отстанете.

Беда с этими фэнами. Пока не расспросят о своем кумире все и вся, не успокоятся. Они немного потоптались в прихожей, потом мы вместе прошли ко мне в комнату.

– Вы в Интернете! – обрадовалась девочка, глянув на монитор. – А можно мне пока кое-что…

Она уже пристроилась на краешек кресла, и ее пальцы забегали по клавиатуре. Мне не слишком понравилась такая бесцеремонность, но, в принципе, и страшного ничего. То, что эти гости будут создавать мне неудобства, я знала с самого начала. Раз уж впустила, придется терпеть. И все-таки я хотела сказать ей какую-нибудь колкость, но тут длинноволосый одарил меня своей обезоруживающей улыбкой:

– Пусть побалуется. А мы поговорим. Меня зовут Хаммер.

– Ну, давайте, – согласилась я, усевшись на диван. – Спрашивайте. Что вас интересует?

Тем временем девчонка, мурлыча что-то себе под нос, принялась скачивать из сети какой-то гигантский файл.

– Скажите, – начал Хаммер, присев рядом со мной, – когда вы впервые заметили, что ваш брат – гений?

– Сразу, – усмехнулась я. – Все дети орут как попало, а Лео орал гениально.

Рыжий, так и оставшийся стоять возле двери комнаты с напряженным выражением лица, хмыкнул.

– Нет, а если серьезно, – чуть нахмурился Хаммер, и я заметила, что в его глазах поблескивает легкая сумасшедшинка. – Когда вы заметили, что он проницательнее, наблюдательнее и находчивее других?

Я поняла, что мне не нравится в его тоне. Этакая журналистская официозность и отстраненность от вопроса. Как будто задает он его по обязанности, сознавая его нелепость. Уж, не из газеты ли они? Мне не жалко, но все-таки тогда предупреждать надо, а не прятать в кармане маленький цифрофовой диктофончик.

– Замечательно! – сказала девушка, ни к кому не обращаясь, и я увидела, что она запускает пишущий сидюк. – Резак рабочий.

Она достала из своей холщовой сумки упаковку болванок, сунула одну в дисковод и щелкнула мышью на «прожиг». Ну, это уже слишком.

– Послушайте… – начала я.

– Кира, – откликнулась девочка, старательно изображая трогательную улыбку.

– Послушайте, Кира, мне, конечно, не жалко, но надо, все-таки, спрашивать разрешение…

– Бросьте, ну что тут особенного, – вмешался Хаммер.

– Да ничего! – на этот раз его обаяние на меня не подействовало. – Вламываетесь, как к себе домой, лезете в Интернет!..

– Слушай, ты, – очень неприятным тихим голосом сказал Рыжий. – Успокойся. – И плавно повернул защелку двери.

– Я папу позову! – вскочила я, забыв, что родителей еще нет. – Па…!

Рыжий метнулся ко мне, выдергивая из кармана руку с ножом, и холодное лезвие коснулось моего горла.

– Сидеть! – прошипел он. – И молчи. Нам нужен Интернет. Мы будем качать всю ночь.

– Если не будешь делать глупостей, мы тебя не тронем, – успокоил Хаммер, его лицо утратило прежнюю беззащитность и было теперь напряженно серьезным.

Но родители, оказывается, уже пришли, я просто не слышала, и мой выкрик все-таки услышали.

– Маргоша, что там у тебя? – раздался папин голос из-за двери.

Я потеряла дар речи.

– Отвечай!!! – прошипел Рыжий, отведя нож в сторону. Я глубоко вздохнула и неожиданно пискнула:

– Всё нормально!

Отец почувствовал, что что-то не ладно. Он немного помолчал, потом постучал в дверь:

– Кто там у тебя? Открой.

– Открой и скажи, что мы друзья Лео, и нам нужен Интернет, – шепнул Рыжий, пряча руку с ножом в карман. – Если что, всех порешим.

На ватных ногах я шагнула к двери и отперла замок. Рыжий присел рядом с Хаммером. Я видела, как напряглась спина девочки за компом, но возможно, это мне и казалось.

Отец вошел и подозрительно оглядел всю компанию. Он не вел себя так уже много лет, с тех пор, как мы, запершись с одноклассниками в моей комнате, пили портвейн или абрикосовый ликер… Под видом подготовки к экзаменам.

– Здрасьте, – сказал Хаммер. Рыжий кивнул. Даже девочка, на миг отвлекшись от экрана, обернулась, похлопала глазами и вернулась к своему занятию. Похоже, она инсталлировала на моей машине какую-то свою хитрую программу, и теперь одновременно качала сразу штук десять файлов.

– Здравствуйте, здравствуйте, – кивнул отец. – Что это у вас тут за заседание?

– Папа, это Лёнины друзья, – сказала я, чувствуя, что мой голос насквозь пропитан фальшью, – им нужно кое-что скачать.

Неестественность моего поведения не укрылась от него. Обычно такой гостеприимный он, продолжая смотреть на меня, спросил:

– У них что, своего Интернета нет?

– Нам срочно нужно, – проникновенно сказал Хаммер. Тут я увидела, как по розовой щеке Рыжего сползает капля пота, оставляя блестящий след среди белесых волосков, и вдруг явственно представила, как лезвие его ножа по рукоятку входит в папино горло.

– Ну папа! – сказала я таким капризным голосом, которым не разговаривала с ним с тех же «портвейно-абрикосовых» времен. – Ну, можно мы тут одни посидим?!

Уж не знаю, что он подумал. Видимо, то, что в комнате двое «мальчиков» и две «девочки», привело его к какой-то ошибочной, но спасительной догадке, потому что он, слегка расслабившись, сказал:

– Да ладно… Мне-то что? Сидите. – И вышел.

Рыжий шумно выдохнул и вытер висок. Потом осторожно поднялся, шагнул к двери и снова запер ее.

… Трафик качался бешеными объемами, компакты пеклись, как блины. Девчонка только успевала вынимать их и ставить новые болванки. Довольно долго мы молчал, потом Хаммер примирительно сказал:

– Давайте, правда, поговорим о вашем брате, мы ведь действительно его поклонники.

– Скоты вы, а не поклонники, – сказала я. – Не могли по-человечески попросить?..

– Ага, – усмехнулся он. – Вот так, пришли незнакомые люди и говорят: «Можно, мы у вас в Интернете всю ночь посидим?» Вы и пустили.

– Почему нет? – упрямо сказала я. – В Интернете посидеть, а не изнасиловать…

– Хорошая идея, – пробормотал Рыжий. Девочка за компьютером, не оборачиваясь, нервно хихикнула.

– Урод, – сказала я. И почувствовала, что от обиды у меня на глаза наворачиваются слезы. Рыжий только хохотнул в ответ, а Хаммер досадливо покачал головой, словно говоря: «Вот с таким быдлом приходится сотрудничать».

– Слушайте, – сказала я, чувствуя, как предательски дрожит у меня голос. – Может, я пойду спать в другую комнату, а вы работайте?

– Ага! – снова осклабился Рыжий. – Так мы тебя и отпустили.

Слезы уже вовсю текли у меня по щекам.

– Да что вы за люди! – сказала я. – Кто же так делает?

– Честное слово, у нас нет другого выхода, – заверил Хаммер.

– Да что вы хоть качаете?! – воскликнула я, чувствуя, как со слезами уходят и страх и обида. Зато уж они-то текли в три ручья: это была истерика и остановиться я не могла.

– Мы не можем сказать, – отозвался Хаммер.

– Эх вы!.. – сказала я сквозь слезы.

– Но когда-нибудь вы узнаете, – продолжал он, – и поймете, что иначе мы не могли…

– Нет! Всё! – вдруг вскочила из-за компьютера девочка. – Я так больше не могу! Вы как хотите, а я ухожу! Простите нас, – обернулась она ко мне.

– Нет уж, – сказала я ей твёрдо и зло. – Теперь качайте. Что я зря натерпелась, что ли? Скачаете все, что вам нужно, тогда и уматывайте.

Я забралась на диван с ногами, легла, повернувшись к стенке носом, и постаралась унять подрагивание плеч.

– А ты думала, будет легко? – тихо спросил Киру Хаммер.

– Хорошие дела так не делаются, – пробормотала она упрямо.

– Работай, работай, – сказал Хаммер. – Ты же слышала: нам разрешили.

После паузы клавиши защелкали снова. Потом вдруг послышалось тихое наигрывание какого-то блюзового стандарта на губной гармошке. Я приоткрыла глаза и скосила взгляд. Играл Хаммер.

Уфология и правда

1.

– Мой космический корабль был, естественно, невидимым, – начал Федор Незалежный привычную речь перед очередным десятком паломников. И произносил он это так, словно сам тот корабль изобрел или, как минимум, прилетел на нем.

– Почему вы так думаете? – пискнула хорошенькая журналистка из газеты «Уфология и правда».

– Пф-ф! – презрительно фыркнул Незалежный. – Глупый, между прочим, вопрос. Но вам, как юной леди, простительно. Да потому, что его никто не видел!

Публика заволновалась. Кто-то неуверенно хихикнул. Человек, обветренный, как скалы, похожий на комбайнера, но, скорее всего, бизнесмен, возразил дрожащим от волнения голосом:

– А может, его просто не заметили?

– Ага!.. – усмехнулся Незалежный. – Такую-то махину? Вы посмотрите на диаметр. Но даже не это главное. Вы, надеюсь, слышали, что концентрические круги на хлебных полях возникают не только здесь? Нет, это широко, – уфолог картинно раскинул руки, как бы охватывая ими все поле, – широко распространенное явление во всем мире. Подобные круги наблюдались и в Африке, и в Америке, и в Англии, и, слава богу, у нас в Украине. Но ни-кто ни-ког-да не видел в тех местах НЛО. В те моменты, во всяком случае. Понимаете, не видел!

– А, собственно, чем уж они так замечательны эти ваши круги? – задиристо выпалил худенький потертый человечек и смущенно поправил очки.

– А, собственно тем, – передразнил его Незалежный, – что примять колосья так, чтобы не надломить их, заставляя в то же время держать форму, можно только с помощью термической обработки.

– А раз можно, почему тогда сразу НЛО? – продолжал дерзить потрепанный.

– Да потому, милейший, что от термической обработки колосья погибают, а в наших таинственных кругах они остаются живыми. Есть, правда, и другой способ – длительное придавливание тяжелым предметом. Но предмета этого никто не видел. – Незалежный значительно поднял вверх палец. – А это значит, что он… – палец поощряюще опустился в сторону журналистки.

– … Невидимый, – пискнула та.

– А значит это… – повернулся уфолог к потертому.

– … НЛО, – обреченно вздохнул тот.

2.

– Семья моя небогата, Чак, ты ведь знаешь, – хлебнув очередной глоток пива, сказал смотритель угодий Льюис Эгер. – Вот и приходится выкручиваться.

Тот шлепнул себя по коленке и радостно воскликнул:

– Так я и знал, Льюис! Ты с моей души груз снял! Ну, не мог я во всю эту чертовщину всерьез поверить!

– Только ты уж, Чак, будь человеком, держи язык за зубами, – попросил Эгер. – Я ж потому тебе все рассказал, что Кристофер мой учится уезжает. А одному мне не справится.

– Да уж будь спокоен, – потрепал его по плечу Чак. – Мой рот – могила. Мы ведь с тобой сколько уже друг друга знаем?..

– А поможешь? Выручкой я поделюсь. А дело-то не хитрое, хоть, правду сказать, и утомительное. Колышек, веревка… А ночь длинная.

– Я одного понять не могу, Льюис, – выжидая, когда опустится пена в очередной кружке, сказал Чак, – как ты этим зарабатываешь? Денег-то ты, вроде, за показ не берешь…

– А ты пораскинь мозгами, Чак. Графство Хэмпшир сейчас знает весь мир. Каждый день хоть двое, хоть трое любопытных да появятся. Иногда и группами – человек до ста. А ведь им всем есть, пить надо. И пить, как правило, много. Ну, а потом и переночевать…

– Ха! – снова треснул себя по коленке Чак, – как я сразу не додумался…

– Так-то, старина. Думаешь, на какие деньги я сына в Кембридж посылаю? Хочу, чтобы стал мой Крис ученым. Большим ученым.

– И на кой тебе это надо? Мало ты этих ученых на своем веку видел? Сколько уже лет ты им головы морочишь…

– Хочу я, чтобы он, хотя бы, разгадал тайну этих кругов…

– Да ты что, Льюис, рехнулся?! Какую тайну?! Ты же сам мне только что…

– Постой, Чак, постой. Не горячись. Я это я, а тайна – это тайна. Я ведь за эти годы все про них прочитал. Может это послание нам от жителей иных миров… А может все от каких-то электромагнитных вихрей… А еще говорят, что пшеница, она разумная, и хочет нам что-то сказать… Ну не везде же такие, как я находятся. Не верю я! Или наоборот – я верю! Тайна есть, Чак. И это великая тайна.

3.

– Племя моё! Эге-гей! – кричит ёжик Митрофан. – Выползайте же из своих норок! Посмотрите на это чудо! Полюбуйтесь на этот серебряный свет луны, на эти налитые спелостью колосья! Вдохните же полной грудью пронизанный звездным сиянием воздух!

Первой на его зов из его же норки выбралась юная ежиха Лизовета.

– Эх, романтик ты мой, – покачала она головой и сладко потянулась. – Эк тебя от любви раколбасило…

– А разве нет?! Разве не так?! Разве не прав я?! – вскричал Митрофан. – Или не прекрасна эта ночь, это поле, эта луна и звезды?!

– Так-то оно так, – зевнула Лизавета и отряхнула с иголок прилипшие комочки земли. – Только соседи-то тут при чем? Дай-ка я лучше тебя поцелую.

– А вот и не права ты, – басом сообщил вынырнувший из зарослей ёжик Никифор. – Давно пора уж нам встряхнуться. Славно потрудились мы этим летом, а на чудеса красоты природной смотреть нам было всё некогда. Почему б не сделать этого сейчас?

– Почему?! – хором откликнулись ёжики, повылазившие тем временем отовсюду и окружившие Митрофана с Лизаветой.

– Эге-ге-гей! – вновь, и даже еще более заливисто выкрикнул Митрофан, схватил Лизавету за лапку и пустился в пляс.

Та, в свою очередь, ухватила лапу соседа Никифора, он кого-то еще… И вот уже сотни счастливых ёжиков несутся в хороводе под налитой светлою силой луной, нарезая на бархатном поле диковинные круги.

Эге-ге-гей!

Хеза форевэ

Человек создан для счастья,

как птица для полета.

«Записки пънгвина»

Только он влез в ванну, только намылил шампунем голову, как в коридоре зазвонил телефон: бр-р-рын-н-нь, бр-р-рын-н-нь, бр-р-рын-н-нь…

Ну, ё-моё! Вот не раньше и не позже.

Бр-р-рын-н-нь, бр-р-рын-н-нь!..

Достали! Не подойду и всё. Пусть думают, что меня нет.

Бр-р-рын-н-нь, бр-р-рын-н-нь, бр-р-рын-н-нь!

Нет, ну что за уроды? Ну, не подходит человек к телефону, значит, его нет, ведь так?

Бр-р-рын-н-нь, бр-р-рын-н-нь, бр-р-рын-н-нь!!! Прямо таки, бр-р-рздынь!!!

Да ёлки-палки! Ну что за настырный народ! А вот хрен вам! Не вылезу!

Из-за всех этих переживаний Владик отвлекся от процесса, и мыльная вода угодила ему в глаз. Костеря все на свете, он зажмурился и, окунувшись, поспешно смыл пену с головы. Затем принялся промывать глаз, который отчаянно щипало. А телефон замолчал. Но это уже как-то не радовало.

Только перестало щипать, как в комнате сладкими серебряными бубенчиками запел мобильник. О-о!!! Ну почему я не взял его с собой? Чтобы не уронить в воду, все правильно. Умный.

Бим, бирим, бирим, бирим… Бим, бирим, бирим.

Нет, ну, вообще-то, и это тоже правильно: раз меня нет дома, значит, нужно звонить на сотовый. С другой стороны, если уж я и сотовый не беру, значит, бесполезно. А никаких срочных дел у меня быть не может. Учитывая, что в понедельник – на сборы…

Глаз чесался. Мобильник смолк. Уф.

– Ну, слава богу, – сказал он вслух. И тут же: бр-р-рын-н-нь, бр-р-рын-н-нь, бр-р-рын-н-нь! Снова!!!

Решив не спорить с судьбой и уже догадываясь, кто это может быть, Владик вылез из ванны и, оставляя на линолеуме следы-лужицы, прошлепал к столику.

– Да?!

– Привет.

Так и есть – Вовик. Они знакомы со школы, и тот всегда обращался с Владиком бесцеремонно и снисходительно-покровительственно. С какой стати – непонятно.

– Здоруво. Чего тебе? – едва сдерживаясь, отозвался Владик. Ручеек из-под его ног полз обратно к ванной.

– Почему не подходишь?

Блин! Еще и претензии…

– Говори быстрее, я спешу.

Не объяснять же, что ему мокро и холодно.

– Куда?

– Обратно, в ванну!

– А-а… Ладно. Слушай, Владик, я тут какую-то хезу на даче нашел. То ли ёжик, то ли крот, то ли жопа с глазами. Давай, я к тебе ее принесу, ты же у нас не только маразмат, но и ботаник.

Вот свинья. Ведь прекрасно знает это слово – «нумизмат». И что ботаник – не зоолог.

– Знаешь, что?! Иди ты к черту со своей хезой!

– Ты до скольки дома будешь?

– Считай, что меня уже нет.

– А вытереться?

– Пошел ты!

Владик бросил трубку и прошлепал обратно в ванную. А через полчаса, когда он уже оделся, позвонили в дверь. На пороге стоял Вовик, держа в руке куполообразную металлическую клетку для птиц, а в ней, с любопытством пялясь на Владика и хлопая глазами, сидела она – Хеза.

Привычку разговаривать с самим собой Владик приобрел уже давно. Во-первых, дома ему разговаривать было больше не с кем, во-вторых, произносимые вслух мысли как-то конкретизировались и становились основательнее. И, наконец, в-третьих, говорить то, что думаешь, можно, считал Владик, только себе.

Но теперь у него появился собеседник. И собеседник – идеальный. Сидя на выстланном газетой дне клетки, Хеза слушала его внимательно, с неподдельным интересом, неотрывно глядя на него своими огромными умными глазами. И он точно знал, что его слова не будут никому переданы.

– Вот они – люди, Хеза, – сказал Владик, усаживаясь за стол, на котором теперь стояла клетка, и кладя перед собой стопку томов справочника Брэма. – Козлы и сволочи. Вот зачем он тебя поймал, если ты ему не нужна? Допустим, из спортивного азарта. Ладно, поймал, убедился, что может поймать, ну и отпустил бы с богом. Нет, волокет зверя в город. И не знает, кому бы его там сплавить… Извини, что я в третьем лице…

Бормоча, Владик перелистывал том, рассматривал картинки и то и дело поглядывал на Хезу, сравнивая.

– Да кто ж ты такая-то? Броненосцы у нас, вроде, не водятся. Да и морда у тебя другая… Нет, я, главное, говорю: куда я ее дену, я в понедельник на сборы уезжаю! А он: «Не возьмешь, выпущу в скверике». Урод моральный. Я говорю: «Отвези обратно», а он: «Я на дачу только через неделю…»

Владик отложил просмотренный том в сторону, рядом с клеткой, и взял в руки следующий.

– Здрассте! А это здесь откуда?

Он раскрыл книгу. Это был вовсе не справочник, а кляссер с монетами. Формат такой же, вот он нечаянно и прихватил его. Таких альбомов у него было пять, и в них помещалась, пусть и не самая обширная в мире, но горячо любимая коллекция, сжиравшая почти половину его заработка. Владик открыл кляссер и полюбовался на стройные ряды монет, пробормотав: «Там царь Кощей над златом чахнет…».

Впрочем, злата тут нет. Зато Русью пахнет отчетливо. Это был советский раздел коллекции. Монетки наполовину высовывались из прозрачных кармашков, Владик потрогал одну из них и улыбнулся. Десять копеек 1946 года, в гербе которого вместо одиннадцати лент – семь. Ох, и досталось же кому-то за этот брак. Учитывая политическую ситуацию того времени, можно почти уверенно сказать, что этот кто-то был расстрелян… Владику десярик обошелся в триста пятьдесят баксов.

– Вот так-то, Хеза, – сказал он. – Была бы денежка правильная, красная цена бы ей была – сто рублей. А такая, с дефектом – нумизматическая редкость! Или вот, – он осторожно вынул другую. – Видишь? Рубль сувенирный, посвященный великому композитору Прокофьеву. Делали форму, чеканили – на века. И ухитрились, бараны, перепутать даты жизни. Он умер в пятьдесят третьем, а тут, – видишь? – пятьдесят второй… В результате – вынь да положь четыреста зеленых. Пока эта у меня – самая дорогая…

Владик, вставил рубль обратно в кармашек и положил раскрытый кляссер на уже просмотренный том «Брема».

– Вот и ты у нас, Хеза, – зоологическая редкость. То ли ёж-мутант, то ль гибрид жабы и черепахи… – Владик усмехнулся. – Главное, я и правда не знаю, куда тебя деть, пока я буду на этих треклятых сборах. На соседнюю кафедру – к зоологам?.. И не жрешь ты ничего… А как мне не хочется на эти сборы, знала бы ты! Что я – мальчик: с автоматиком по плацу бегать… И на день рождения не попадаю. А что делать?

Внезапно Хеза чуть приоткрыла свой безгубый щелевидный рот, и из него со скоростью смазанной маслом молнии выскочил длинный-предлинный язык. Он коснулся «Прокофьева», тут же втянулся обратно, и монетка исчезла во рту Хезы. Та прикрыла глаза, откровенно сглотнула, и ее странная мордочка на миг приняла мечтательно-счастливое выражение. Затем глаза открылись, и Хеза стала такой же, как была.

– Эй-эй! – закричал Владик, вскакивая. – Ты чего это?! Ну-ка положь на место!

Но он прекрасно понимал, что крики тут бесполезны. Это, во-первых. А во-вторых, что Хеза сейчас увеличила собственную ценность с нуля до четырех сотен баков, и судьба ему ковыряться в ее помёте. Так что, какие сборы?!

– Только не надо мне говорить, что ты питаешься серебром! – сердито сказал Владик, поспешно закрывая и, от греха подальше, убирая кляссер на полку.

Ему приснился неприятный сон. Как будто он, не он нынешний, а он – испуганный мальчик, живет с мамой в доме у каких-то очень несимпатичных людей. Это толстая супружеская пара c ехидной дочерью одного с ним возраста, и самое противное в них то, что они недолюбливают его рыжего полосатого кота, которого сам он обожает.

Однажды кот исчез. Его нет уже несколько дней. И вдруг Владик замечает, что вся хозяйская семейка, победно на них с мамой поглядывая, щеголяет в рыжих полосатых штанишках. Возмущению Владика нет предела, и он решает отомстить. Хотя бы подлой девчонке. Как-то вечером он подпиливает перекладину у стоящих в саду качелей и зовет туда ее. Качели ломаются как раз в тот момент, когда они взлели к самому небу. Девчонка разбивается насмерть, а он отшибает себе ноги, но, боясь наказания, ковыляет из сада прочь.

И вот он бредет по ночному городу. Он не знает, куда идти, ноги ноют, ему страшно, одиноко, и он остро ощущает приближающуюся беду. В очередной раз он сворачивает за угол и останавливается как вкопанный, не в силах двинуться дальше. Он не сразу понимает, что его так напугало, но потом, чуть повернув голову вправо, он видит чьи-то глаза. Они пристально смотрят на него из подвального окна ближайшего дома.

Владик чувствует, как мурашки волной прокатываются по его телу от затылка до щиколоток. Дыхание задерживается: серый, заполненный ночными тенями воздух становится плотным, почти твердым. Дышать им нельзя. Как бы ему этого не хотелось, но он не может сделать ни единого движения вперед или назад. И он задыхается, задыхается!..

Сделав над собой усилие, Владик все-таки втянул в себя глоток воздуха. Вдох получился хриплый, сдавленный, и он проснулся от этого звука. И почувствовал неизъяснимое блаженство от осознания того, что все это было только сном. Он открыл глаза… И чуть было не закричал: из темноты на него смотрели два больших желтых глаза.

Хеза! Вот это кто. Сердце в груди Владика билось бешено.

– Ну, ты даешь, – сказал он вслух, садясь на кровати и надеясь звуком собственного голоса отогнать страх. Но голос был каким-то чужим. Владик включил ночник. Глаза у Хезы сразу потускнели, и ничего угрожающего в ней не осталось. – Да-а… – протянул он. – Ужас. Просто «Ночной дозор» какой-то.

Сходив в туалет, Владик вернулся в спальню и решительно подошел к столу.

– Ты уж меня прости, – сказал он, накрывая клетку полотенцем. – И вообще. Спать пора.

Он снова лег и погасил свет. Но мысль о «Ночном дозоре» вызвала цепочку ассоциаций: Меньшов – вампиры, вампиры – кровь, кровь – банка… Что-то в этом было не страшное, а наоборот – важное и полезное. Банка с кровью. Банк крови… Доноры!

Вот! Где-то он слышал или читал, что доноров именно сейчас освобождают от сборов офицеров запаса. Типа, министерство здравоохранения заключило экстренный договор с министерством обороны. В связи с каким-то терактом. Надо позвонить… Нет, надо сперва кровь сдать, а потом уже звонить.

… Как это не удивительно, все оказалось именно так. На работе его сегодня уже не ждали, но и в военкомат он не пошел, а двинулся вместо этого на станцию переливания крови. А потом, уже оттуда, позвонил. Сначала дежурный на том конце провода говорил с ним возмущенно, а потом – безразлично.

Возмущенно: «Товарищ лейтенант, где вы находитесь?! Ваша команда уже давно здесь и готовится к отправке… Мы вышлем за вами дежурную машину…» А потом: «Ах, вот как? Да. Только справку завезите. Пожалуйста, завезите её сегодня, нам для отчетности…»

Домой Владик примчался в самом радостном настроении, а когда обнаружил, что тарелочка в клетке Хезы пуста, развеселился окончательно. Теперь известно, что она, как минимум, жрет овсянку, а значит, можно не нести ее к специалистам, а просто ждать.

– Молодец! – похвалил он животное. – Ешь, значит, срешь. За что большое тебе человеческое спасибо. И от Прокофьева, и от меня лично. Так… – это он разговаривал уже с собой. – Но ведь то, что я остался дома, открывает передо мной невиданные горизонты. Сегодня у Алёны день рождения. Правда, она меня не приглашала, но ведь это потому, что знала, что меня не будет в городе…

Во всяком случае, ему хотелось в это верить. Хотелось верить, что ее, – «а жалко…» – было искренним. Он знал, в какой кабак идет сегодня чуть ли не весь отдел, но, наверное, будет правильнее позвонить и предупредить. Мало ли что: может, там число мест ограничено… Да нет, чепуха. Что ему – места не найдут? Но народ сдавал деньги, и там уже, наверное, заказано на определенное число гостей… Тоже ерунда. На месте разберусь и расплачусь.

– Но так невежливо! – сказал он вслух. – Предупреждать надо.

«Но тогда не получится сюрприза», – возразил он себе мысленно.

А он кому-то нужен – сюрприз?.. Так звонить или не звонить? Владик пошарил в кармане в поисках монетки, чтобы кинуть ее на «орел-решку». Монеты не нашлось. Владик снял с полки все тот же кляссер и вынул из него трешник пятьдесят седьмого года. Не слишком дорогой. Баксов за десять. «Орел – звонить», – загадал Владик. Опасливо глянув на Хезу, он торжественно произнёс:

– Звонить или не звонить! – и подкинул монетку щелчком большого пальца.

Трешник, быстро кувыркаясь, подлетел к потолку и вернулся в ладонь. Владик разжал кулак. Решка.

Отлично! Никаких звонков. Заявиться, как снег на голову! Да, но хорошо это будет только при условии, что она…

– При условии, что она, – сказал Владик для храбрости вслух, – что она меня…

Да ну… С каких щей? Все время, сколько они знакомы, Алёна недвусмысленно демонстрирует полное к нему безразличие. «Именно, что «демонстрирует»… – сказал ему внутренний голос. – А раз демонстрирует, значит, не с проста».

Механически, не сообразив еще, что делает, Владик вновь щелкнул большим пальцем, трешка взлетела к потолку, и тогда он торопливо пробормотал:

– Любит – не любит?!

Но вот беда: на этот раз монетка взлетела не ровно, а как-то наискосок, и падала она теперь не обратно ему в руку, а куда-то в сторону стола… Он дернулся, чтобы поймать ее, но в этот миг Хеза с непроницаемым выражением морды метнула свой неимоверной длинны язык в сторону денежки и налету поймала ее. Чмок! И нету.

– Ну, ты даешь! – только и сказал, ошалело глядя на зверя, Владик.

Впрочем, может, так-то оно и лучше. А то выпала бы снова решка… Ладно. Решено. Иду без предупреждения. Но с огромным-приогромным букетом. Он глянул на часы: 19.05. Он даже не опаздывает.

Владик открыл глаза. Утро. Часы на стене показывают половину девятого. Он повернул голову, увидел разметавшиеся по подушке светлые волосы и сразу все вспомнил.

Невероятно, но факт. Стоило ему явиться в ресторан, как все решилось. В том, что Алёна неравнодушна к нему не было никакого сомнения. Увидев его, она воскликнула: «Ангел мой полосатый, я знала, что ты придёшь!» – и зарылась лицом в цветы… А с чего это она знала, если он предупредил, что уезжает?

Потом, когда они танцевали под крис-де-бурговскую «Леди ин ред», она лепетала:

– Честное слово, я почувствовала. Я о тебе и думать не думала, но, как сейчас помню, было ровно семь, я как раз на часы посмотрела, когда меня вдруг пронзило: «Неужели Владика не будет?! А ведь мне нужен только он!» И сразу поняла: нет, ты обязательно, обязательно придешь, ведь ты же любишь меня. Как я… Но почему я раньше этого не понимала? Ты со своими дурацкими монетами казался мне таким занудой…

Там, в ресторане, ему не казалось все это странным, ведь это было как раз то, чего он хотел, а выпитое шампанское делало вероятной любую радость… Но сейчас, на фоне легкого похмелья (ох, и хорошие же мы вчера явились!), его скептичная натура взяла верх.

«Она подумала о том, что любит меня, ровно в семь. А со мной в это время тоже случилось что-то необычное. Что? Я был еще дома… Вспомнил! Именно в это время Хеза сожрала трешник пятьдесят седьмого. И что из того? Как эти события могут быть связаны друг с другом?»

Владик посмотрел на стол, но клетки там не было. Точно! Он вспомнил, что, когда они вошли, Алёна сразу помчалась в туалет, потом в ванную, а он, зашел в комнату, увидел Хезу и унес ее от греха подальше на кухню. Зачем детей пугать…

Он осторожно поднялся с постели, сунул ноги в тапочки и, тихонько бормоча: «Не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку…», прошел на кухню. Хеза чесала задней лапкой за ухом. Владик уселся перед ней на табуретку и спросил:

– Ну и как ты мне все это объяснишь?

Хеза промолчала, но чесаться перестала.

– О’кей, о’кей, – сказал Владик. – Никак ты мне это не объяснишь. Ладно…

Тут он заметил, что на дне клетки лежит несколько черных колбасок.

– Ага! Покакала? Умница.

Через специальную щель он осторожно вытянул дно клетки и, вооружившись ножиком, размазал какашки по газете. Никаких признаков монет в них не обнаружилось.

– Полностью усвоились? – риторически спросил Владик, затем скомкал газету, сунул ее в мусор, постелил новую и вернул дно на место.

– Ой! Кто это?! – услышал он за спиной голос Алёны и вздрогнул от неожиданности.

– Это – Хеза, – сообщил Владик, обернувшись. – Зверь, приносящий счастье.

Она стояла в дверном проеме, прислонясь к косяку и держа в руке бокал с шампанским. Она была одета в его рубашку, и, глядя на линии её фигуры под легкой материей, на её сложенные крест-накрест тонкие ноги, Владик подумал, что ничего красивее он не видел в жизни.

– А как она это делает? – спросила та и присела перед клеткой на корточки.

– Она выполняет желания, – объяснил Владик, сам уже не понимая, шутит он или говорит серьезно. – Нужно загадать желание и скормить ей монетку. И желание сбудется.

– Да? Она ест деньги? А у меня как раз появилось одно желание. Мне сейчас приснилось, как будто бы мы с тобой путешествуем по всему миру…

– Погоди, – сказал Владик. Он сорвался в комнату и принес оттуда австралийский доллар семьдесят первого года. Редких зарубежных монет у него в коллекции не было, он считал себя коллекционером отечественных дензнаков. Но для такого случая явно требовалось что-то заморское.

Положив монетку на стол рядом с клеткой, Владик объявил:

– Хотим в кругосветное путешествие! Платим валютой!

Хеза помялась с ноги на ногу, с сомнением посмотрела сперва на него, потом на Алёну… Затем явственно вздохнула… Вж-жик!

– Ой! – расплескивая шампанское, подскочила Алёна. – Съела! – Она перевела огромные глаза на Владика. – И что теперь? Почему мы никуда не едем?

– Ну, погоди, – пожал плечами тот. – Не сразу…

– Надо подождать, пока переварится? – усмехнулась Алёна. – А ты, оказывается, еще и фантазёр. Только зря ты животное мучаешь, лучше бы зерна какого-нибудь дал. А свою неуемную фантазию показал бы мне в другом месте…

Они вернулись в спальню, пробарахтались в постели с полчаса, а потом снова задремали. И только проснувшись в это утро во второй раз, Алёна вспомнила о билете «Тур-лотереи», который подарил ей прижимистый шеф.

Но больше, кроме еще одного раза, Хеза деньги не жрала, отказывалась. А какие только желания Владик не загадывал. Вместо денег она активно и регулярно поглощала крупы, овощи и корнеплоды. В экзотических странах не чуралась и соответствующей пищи.

Как то: в Полинезии трескала, только шум стоял, бататы. В Новой Зеландии полюбила кокосы. А в Замбии вдруг прибилась по саранче. Такая здоровенная жирная саранча. Аборигены ее сушат, перемалывают и пекут лепешки. А Хеза и сырьем не брезговала.

Надо отметить, что какала она при этом не менее активно и регулярно, и Владик всегда терпеливо проверял продукты ее жизнедеятельности на наличие монет. Но те пропали бесследно – то ли и впрямь усвоились, то ли отложились в каком-то специальном аппендиксе ее кишечника. «Смотри у меня, – приговаривал Владик, – знаешь, что люди с копилками делают?..»

Время в кругосветном путешествии летело стрелой. Пляжи Анталии и развалины Рима, массаж по-тайски и красоты Тадж-Махала… Они чувствовали себя влюбленными, счастливыми и потрясающе свободными. Самой крупной единицей багажа у них с Алёной была как раз клетка с Хезой. И каждый вечер Владик находил хотя бы минут десять, чтобы посидеть рядом с ней, разложив вокруг клетки монеты – коллекционные русские и всяческие зарубежные.

– Хотелось бы мне, очень хотелось бы, стать миллиардером, – сообщал он, как бы между прочим; как бы разговаривая сам с собою, и искоса наблюдал за Хезой. Та сидела, не шелохнувшись. Денежки не ела. И у Владика их не прибавлялось тоже.

– А еще, – говорил он тогда, – еще, в принципе, неплохо, наверное, было бы стать президентом. Хотя бы Российской Федерации. На худой конец.

Хоть бы хны. Никакой реакции. Никаких предпосылок к назначению на названную должность в атмосфере не брезжило.

– Неплохая у меня квартира, – говорил Владик, резко снижая планку, – но пять комнат бы лучше…

Само собой, находясь в каюте океанского лайнера, он не мог узнать доподлинно, не изменились ли вдруг на суше его жилищные условия. Но по тому, что, внимательно его выслушав, Хеза принялась грызть морковку, Владик понял: нет, не изменились.

Алёна над его стараниями посмеивалась, не сердилась. В конце концов, даже если этот странный зверек и не волшебный, все-равно в их судьбе он сыграл определенную роль. И вообще, она, по-видимому, считала всё это придуманной Владиком сказкой и находила её забавной и романтичной.

А он ломал голову. В чем же дело? Может, в неправильной формулировке заданий? Но он пробовал и так, и этак… Или в недостаточной искренности желаний? Но он и вправду ОЧЕНЬ хотел разбогатеть. Или в самой теме желаний? Но, как ни старался, он не находил ничего общего во всех предыдущих чудесах. Сборы, Алёна, «кругосветка» – какая в этом связь?

Что же касается того одного раза, когда во время путешествия Хеза монетку все-таки сожрала, то это вышло как-то смазанно. Чистоту эксперимента невозможно было проверить. Когда в очередной раз Владик колдовал над клеткой, намекая на то, что «Ауди-ТТ», вообще-то нехилая тачка, Алёна, перекатившись на кровати с боку на бок, заявила:

– Ты у неё ребенка нам попроси. Дочку.

Владик и поперхнуться не успел. Сожрала Хеза деньгу. И, что обидно, расслабившись, он не побоялся выложить в этот раз довольно дорогие монетки, так что слямзила она «Ломоносовский рубль» 1986 года, второй по ценности экземпляр его коллекции.

Ожидаемые на Антильских островах месячные у Алёны не грянули. Но, собственно, они и не предохранялись, так что, чудо ли это? Ну, разве что в той степени, в какой чудом является всякое зачатие.

… Ночь. Зима. Владик сидит перед клеткой. Вокруг – монеты. Но вот на кухне сначала появляется живот, а потом уже и сама Алёна.

– Эй, – говорит она. – Может, хватит? Может, ты лучше снова на работу устроишься?

– Да какая работа?! – сердится тот. – Опять в институт? На копейки? Как ты не поймешь, если у меня еще хоть раз получится, у нас столько всего будет, сколько нам за всю жизнь не заработать!

– Что получится, ангел ты мой полосатый? Что может получиться? – качает головой Алёна. – Взрослый мужчина, а поверил в собственную глупую сказку.

– Да нет, Алёна, брось. Ты же сама знаешь, что это правда… И мне кажется, я кое-что нащупал. Просто Хеза очень избирательна.

– Мне кажется другое. Мне кажется, что мы похожи на семейку сумасшедших…

– Нет, посуди сама. В начале она выполняла всё подряд, чтобы я догадался о ее способностях. А потом – только то, что посчитала нужным.

– Зачем?

– Какой-то есть у нее резон. Не думаю, что она делает это для нас. Скорее всего, от нас она хочет чего-то добиться для себя.

– Так. Хорошо, сам напросился… Ты не поехал на сборы. Но это ТЫ вспомнил о том, что доноров не берут, ты – сам. Я в тебя влюбилась. Я, понимаешь, Я?! Лотерейный билет мне шеф подарил ДО того, как Хеза съела монету. Я залетела, это что – чудо из чудес? Пока это было похоже на игру, я тебе подыгрывала, но сейчас это больше похоже на психическое расстройство. А я не хочу, чтобы у моего ребенка был сумасшедший отец.

– О’кей, о’кей, – покивал Владик. – Иди спать. Тебе сейчас надо высыпаться. Я скоро буду.

Оставшись с Хезой наедине, он потер лоб.

– Не понимаю, не понимаю… Значит, давай так… Снова ищем связь. Я не еду на сборы, Алёна в меня влюбляется, мы плывем с ней по морям и океанам, и она беременеет… И что? Что это всё значит?.. Нет. Я явно ищу не там.

Владик встал и прошелся по кухне туда-обратно.

– Может, масштабности не хватает? – спросил он Хезу. – Так я уже и в космос просился… Впрочем, что для тебя космос?.. Ты монетки любишь, старинные монетки… Я тоже их люблю, а ты их жрешь у меня… А теперь еще и не жрешь…

Стоп! Вот она – и масштабность, и шанс возместить ущерб нанесенный коллекции. Владик вновь уселся перед клеткой:

– Вот что, Хеза, милая ты моя. Хочу я, не много не мало, константиновский рубль.

Его чеканили в 1825. Когда скончался Александр I, и на трон должен был взойти его брат Константин. Но тот отрекся от престола в пользу брата Николая… Однако несколько пробных экземпляров с профилем никогда не царившего на Руси Константина I на монетном дворе изготовить успели. И потом очень боялись, что это примут за государственную измену, ведь именно защита наследных прав Константина стала формальным поводом для выступления декабристов. А их, между прочим, повесили…

Сейчас стоимость константиновского рубля оценивается в сумму около миллиона долларов, то где находится и тщательно охраняется каждый экземпляр известно абсолютно точно.

Хеза подняла голову и посмотрела Владику в глаза.

– Хочу константиновский рубль! – повторил он и почувствовал, как он действительно хочет его. До дрожи. Внезапно в голове мелькнуло: «А перед ней – разбитое корыто…» И тут же он понял: его желание опасно. Исполнение его требует слишком серьезной трансформации реальности. А Хеза вообще не исполняет желаний, она лишь чуть смещает вероятность в нужную сторону. Нужную для… Однако, ни додумать мысль, ни отменить свою глупую затею он уже не успел. Что-то треснуло…

… Бр-р-рын-н-нь, бр-р-рын-н-нь, бр-р-рын-н-нь!

Владик вылез из ванны и прошлепал к телефону.

– Да?!

– Привет.

Так и есть – Вовик.

– Здорово. Чего тебе? – сердито отозвался Владик. Ручеек из-под его ног полз обратно к ванной.

– Почему не подходишь?

– Говори быстрее, я спешу.

– Куда?

– Обратно, в ванну!

– А-а. Ладно. Слушай, Владик, я тут какую-то хезу на даче нашел. То ли ёжик, то ли крот, то ли жопа с глазами. Давай, я к тебе ее принесу, ты же у нас не только маразмат, но и ботаник.

– Пошел ты к черту со своей хезой, – твердо сказал Владик. – Я завтра на сборы уезжаю. Повестка у меня.

Сердито бросив трубку, он поплелся обратно в ванную. Глаз чесался от попавшего в него шампуня. «Ни денег, ни семьи, ни работы нормальной… Видно, судьба мне наступать на все встречные грабли. Не судьба, а именно, что хеза какая-то, – думал он. – Одна радость – моя коллекция».

Погружаясь обратно в воду, он поймал себя на самоуничижительной мысли: «А может, я сам виноват? Может, я чего-то не оценил, не понял, кому-то не заплатил, мимо чего-то прошел?..»

– Да нет, – сказал он вслух, – уж я бы свой шанс не проворонил…

И вдруг ему почудилось что кто-то смотрит на него. Большими внимательными, но невидимыми глазами. Теперь ему часто будет чудиться это.

Ёжики в ночи

«Лес трудный, но разве есть лес, из которого нет пути?»

Из письма Н.И.Вавилова Е.И.Барулиной

Валяясь на верхней полке купе фирменного поезда, Влад отвлекся от чтения лукьяненского «Ночного дозора» и решил позвонить Кате. Просто так, поболтать. Вытащил из кобуры «Нокию», но оказалось, что здесь, вдали от крупных станций, даже нет сети. На протяжении всего европейского отрезка пути она не исчезала, независимо от того, далеко были крупные станции или близко. Но тут вам не Европа, тут, блин, Сибирь… Цивилизация…

«Впрочем, наверное, цивилизация, это не наличие или отсутствие мобильной связи, – подумал Сергей, поворачиваясь на бок и задремывая. – Будет и тут связь – не сегодня, так завтра. Цивилизация, это когда люди с противоположными взглядами находят возможным делать одно, нужное всем, дело… Находят потому, что общество устроено цивилизованно…»

Умозаключение это было финалом прежних раздумий о характере его командировки. Маленькая, но процветающая фирма «Чистота Плюс», в которой работал Влад, занималась правовым консалтингом в сфере экологии и посредничеством между теми предприятиями, которые нуждались в утилизации вредных отходов и теми, которые были готовы взять ее на себя. Вообще-то, такие проблемы решаются на государственном уровне, но «Чистота Плюс» отлично зарекомендовала себя, и государственные структуры нередко к ней обращались.

Влад занимался этим делом по призванию: десять лет назад он окончил Бауманку, факультет экологии. А вот его шеф, Вадим, окончил военное училище, но, уволившись по здоровью из армии, не служил после учебы ни дня, а вместо этого в девяностые занимался торговлей американскими окорочками и паленой водкой. Экология его не волновала ни на грош и сейчас. «Однако, вот, поди ж ты, – думал Влад, засыпая, – работаем же как-то вместе. Не просто работаем, а на благо людей. И деньги неплохие зарабатываем, потому – все довольны… Цивилизация…»

Закрытый городок Домнинск, куда направлялся Влад, согласился взять на захоронение крупную партию радиоактивных отходов из Франции. Точнее, эту партию отходов согласилась принять у Франции наше федеральное правительство, затем объявило конкурс на подряд, и выиграл его Домнинск. А «Чистота Плюс» должна была теперь произвести все необходимые юридические формальности вплоть до подписания договора.

В принципе, Сергей был противником ввоза токсичных отходов из других стран, но, во-первых, его мнения по этому поводу никто не спрашивал, а во-вторых, он считал, что в данном конкретном случае, это меньшее из возможных зол: пусть уж лучше домнинские спецы утилизируют эту грязь с соблюдением всех правил безопасности, чем она, как уже не раз бывало, просочится к нам какими-либо незаконными путями, наделав массу бед. Прецеденты имелись.

О Домнинске, городе-спутнике крупного сибирского областного центра, Сергей до сей поры даже и не слышал. И это несмотря на то, что, как эколог, знал наизусть список закрытых ядерных точек – Челябинск-40, Красноярск-25, Северск, Обнинск и прочие, во вногих из них бывал. Видно, этот город «рассекретили» уже совсем недавно.

Прибыв в областной центр рано утром, Сергей поймал такси, назвал по бумажке адрес бюро пропусков и уже через пятнадцать минут был там. Местечко оказалось занятным. Никакой вывески о том, что здесь находится, не было ни перед дверью в подъезд двухэтажной «хрущевки», ни перед дверью в квартиру, где бюро и располагалось. Остальные квартиры в доме были жилыми. «Скорее всего, такая конспирация – отзвук былой засекреченности объекта, – подумал Влад, – наверняка во всех квартирах дома живут семьи работников этого же самого бюро».

Он с умилением обнаружил, что у нужной ему двери даже нет звонка и постучал. Впрочем, умиление он испытал уже тогда, когда ему открыли, и он убедился, что попал туда, куда надо. А сперва он подумал, что ему дали неверный адрес.

Открывшему ему низенькому лысому мужчине было далеко за пятьдесят.

– Вам кого? – спросил он, сонно щурясь.

– Мне нужно выписать пропуск, – отозвался Вадим удивленно.

– А-а, – кивнул человечек, – тогда проходите. Мы через пятнадцать минут открываемся. Посидите пока здесь. – Он щелкнул выключателем и указал на ряд обтянутых обшарпанным дермантином стульев, стоящих вдоль стены просторной но неуютной комнаты. – Если надо, зажгите, – добавил он, гася свет, и, скрипнув дверью, ушел в соседнюю комнату.

Свет Влад включать не стал, сел на стул и, положив на колени дипломат с документами, прикрыл глаза. Все-таки он не выспался, тем более что проводница разбудила пассажиров за два часа до станции. Глаза немного резало, и опустить веки в полутьме было приятно… Влад не заметил, как задремал, а проснулся, подскочив от щелчка, с которым распахнулось окошечко в стене. Там он увидел лицо того самого, открывшего ему, мужчины.

– Восемь, – сообщил тот, обращаясь словно бы к самому себе. – Начинаем.

Влад обнаружил, что в комнате он уже не один: на стульях сидели две помятых личности мужского пола. Он поднялся и подошел к окошечку.

– Фамилия, имя, отчество? – спросил мужчина, не глядя на него.

Влад ответил. Тот, покопавшись в пачке бумаг на столе, сообщил:

– Запрос на временный пропуск для вас есть, и он удовлетворен. Паспорт.

Влад передал в окошечко паспорт. В обмен лысый протянул ему розовый пакет.

– Ознакомьтесь пока с инструкцией на допуск, – сказал он, – и распишитесь.

Влад уже много раз читал подобные инструкции, смысл которых сводился к тому, что если в закрытой зоне он станет обладателем неких военных или государственных тайн, то он не должен их разглашать. Потому он расписался, просмотрев текст лишь мельком. Еще через пару минут лысый клерк вернул ему паспорт с вложенной в него картонкой пропуска.

– Добро пожаловать в Домнинск, – сказал он и улыбнулся одними губами. – Пригласите следующего.

Процедура проникновения в закрытый город была стандартной: предъявление пропуска женщине-дежурной, под неусыпным оком вооруженных автоматами солдат. Ее подозрительный взгляд при сличении фотографии в паспорте с живым лицом… Правда, в этот раз, впервые в такой ситуации, у Влада временно изъяли сотовый телефон, но когда он попытался возражать, ему предъявили незамеченную ранее статью из подписанной им «Инструкции на допуск»: «В связи с технологической необходимостью сдать на временное хранение караульным КПП средства мобильной связи».

Спорить не приходилось. Хотя «технологическая необходимость» и показалась натяжкой. Но, уж что подписал, то подписал…

Город Домнинск произвел на Влада тягостное впечатление. Он словно попал в начало восьмидесятых. Хотя нет, тогда все эти убогие белокирпичные строения были хотя бы новыми… Сейчас же эта архитектура времен застоя навевала единственный приговор: умирающий город.

Тем удивительнее было то, как быстро, без обычных бюрократических препон, удалось ему подписать все необходимые документы – и в городской Думе, и в санэпидемстанции, и в комитете по экологии, и в СМУ, которое станет непосредственным исполнителем заказа. Все это давалось легко, без проволочек, без мутных намеков на какие-то необходимые «черные» суммы.

Он просто и глазом моргнуть не успел, как задание фирмы было выполнено на девяносто процентов. Назавтра осталась только одна единственная встреча – с мэром. Точнее, главой городской администрации.

«Что странно, – подумалось ему, когда он уже лежал в постели своего советско-гостиничного номера, – что я не запомнил ни одного лица из тех, с кем беседовал. Да и разговоры были какие-то беспредметные, никого не пришлось ни в чем убеждать, никому ничего объяснять…»

Странно и то, что никто не пригласил его сегодня вечером в ресторан, чтобы «обработать» там столичного гостя на предмет каких-то личных дивидендов от предстоящего сделки. Влад никогда не велся на подобные предложения. В кабак шел, но расплачивался там сам. А шел единственно для того, чтобы развеять скуку и послушать байки.

В закрытых городах душераздирающих историй, как правило, навалом. То какой-то герой во время аварии на ядерном реакторе руками растаскивал урановые стержни, то заводской автобус пустили на городской рейс, а у кого-то из пассажиров был с собой дозиметр, и оказалось, что в салоне фон, как на складе плутония. Еще любят рассказывать про грибы в человеческий рост или про безглазых рыб-мутантов…

Да, впервые вечер первого дня командировки он проводит один, в гостинице. Впрочем, оно и хорошо. Да, кстати, было бы любопытно узнать, почему этот городок закрыт. Вроде, нет тут никаких ракетных заводов, нет и химического производства, ему бы уже об этом все уши прожужжали… Хотя, домнинцы вообще не грешат разговорчивостью.

Влад хотел было уже погасить свет, но, потянувшись к выключателю, краем глаза заметил, что у него из-под подушки торчит какой-то посторонний предмет. Угол серой картонной папки. Влад приподнял подушку, с удивлением достал потрепанную папку и открыл ее. В ней лежала стопка старых машинописных листов. Именно машинописных, а не отпечатанных на принтере.

Всё это было очень странно. Влад начал читать.

1.

… Она притихла лишь тогда, когда мы миновали ворота институтской рощи, войдя в ее мокрую тьму, и двинулись мимо анатомического корпуса. Где-то неподалеку взвыла собака. Взвыла с такой ясно ощутимой тоской, что, казалось, не собака это воет, а человек пытается подражать собаке. Портфелия еще крепче прижалась к нам.

… – Форменно издиются, – в который раз сердито повторил Семенов. Самогонкой от него разило за версту, и не всегда оба глаза смотрели в одну сторону. – Про профессора худого не скажу. Ни-ни. Тут все по-человечьи: завсегда и здрасьте, и до свидания; а вот как вместе соберутся, все и начинается… Метамархоза.

– Так какая же метаморфоза, а? – еле сдерживала раздражение Портфелия.

– А с профессором мы друзья большие. Большие, говорю, друзья. Агромадные. – Зрачки Семенова окончательно расползлись по сторонам, а стрелка на шкале его настроения резко повернулась на сто восемьдесят градусов – от возмущения к умилению. – Мы ж с йим вместе без малого тридцать годков здесь трудимся. Он – профессором, а я вот, значит, сторожем. Сторожу. Это, дочка, тоже не всякий, сторожить-то, сможет. Тут особая сноровка требуется. Талант нужон. А в трудовой книжке у меня как записано? «Стрелок, – записано. – Стрелок!» – Он выпятил грудь. Засунув руку во внутренний карман, я на ощупь выключил диктофон и потащил Портфелию за рукав:

– Пошли, что ты его слушаешь, не видишь, он пьяный в умат?

– Я думаю, если про Заплатина не выйдет, я тогда про этого напишу. Зарисовку. – Она сделала «телевизионное» выражение лица: «Тридцать лет не оставляет своего поста вахтер Семенов. «Стрелок» – так называется моя профессия!» – говорит он с затаенной гордостью…» Здорово, правда? – Она, не удержавшись, фыркнула.

Нам навстречу со скамейки поднялся Джон (сторож его не интересовал):

– Айда?

Я кивнул, снова на всякий случай включил диктофон, и мы двинулись по лестнице – к операционной. На месте, где должна сидеть дежурная нянечка, никого не было, и мы беспрепятственно прошли белым коридором к двери со светящейся надписью: «Не входить! Идет операция».

Остановились.

– Ну и?.. – Повернулся ко мне Джон. Звук его голоса так чужеродно прозвучал в стерильной тишине коридора, что мне сразу захотелось уйти.

– Сегодня не я командую парадом, – ответил я полушепотом, оглянулся и понял, что Портфелия растеряна не меньше нашего. А что, собственно, она собиралась здесь увидеть? Какого черта мы сюда приперлись? Я вдруг обозлился на нее, ведь это она нас сюда притащила. Люди работают, глаз не смыкая, за чью-то жизнь борются, а мы явились уличать их сами не знаем, в чем на основании пьяного бреда выжившего из ума вахтера.

Портфелия вдруг жалобно сказала:

– Ой, мальчики, пойдемте отсюда, а?..

Боже мой, какими же мы были детьми, кажется мне сейчас. Сейчас, когда мы с Джоном сидим в чьей-то стылой дачной избушке, забаррикадировав дверь всем, что удалось здесь найти.

Нам повезло, что я не снял на ночь часы. Мы спим по очереди. По сорок пять минут. Сейчас – очередь его, а я молча пялюсь в окно, закрытое снаружи ставнями.

Как же ухитрились мы быть такими наивными, такими беспомощными? По-настоящему осознал опасность я, пожалуй, только когда сбежал Джон.

Я увидел его в больничной пижаме на своем пороге, запыхавшегося и продрогшего. И сразу сообразил, что к чему.

– Гонятся? – спросил я.

– Нет. Но скоро хватятся.

– Быстро ко мне, переоденешься!

Лёля, заспанная, сидела на диване, завернувшись в одеяло.

– Одевайся, – бросил я ей, – и поскорее. Джон сбежал.

Я открыл шкаф и кинул Джону свой спортивный костюм, а сам стал натягивать джинсы и рубашку.

Через несколько минут мы вышли в прихожую. На шум из спальни выглянула мать. Я сунул Джону свою старую куртку и, надевая плащ, как можно спокойнее сказал:

– Мама, мне уйти нужно. Будут звонить – не открывай, поняла?

– А что случилось?

– Я потом тебе все объясню, некогда сейчас. До утра не открывай никому.

Лампа на площадке, как всегда, разбита, и мы пошли осторожно, держась за перила. Вдруг снаружи раздался шум машины. Она остановилась прямо перед моим подъездом.

– Наверх! – сдавленно крикнул я, и мы вслепую побежали обратно.

Мы уже были на последней площадке, когда снизу раздался энергичный стук. Стук в мою дверь. Значит, на звонок мать, как я и предупреждал, не открыла. Молодец.

Стараясь не шуметь, мы по очереди поднялись по железной лестнице и через люк выбрались на чердак. Это трюк старый: чердак у нас никогда не закрывается, и мы еще пацанами пользовались этим, играя в «сыщики-разбойники».

Через слуховое окно выползли на крышу. Она была скользкой от первого снежка. Я крепко взял Лелю за запястье, и, ступая, чтобы не греметь, на швы кровельного железа, мы добрались до пожарной лестницы. Первым стал спускаться Джон, за ним – Леля, последним – я.

Холодный металл перекладин жег пальцы, и я очень боялся за Лелю. И еще я боялся, что мы не успеем, что нас заметят. Но все прошло на удивление гладко. Только когда лестница кончилась на высоте около трех с половиной метров от земли, Леля повисла на руках и все никак не прыгала. Испугалась, видно.

– Давай! – негромко позвал снизу Джон, – ловлю!

И она разжала пальцы.

Я, падая, поскользнулся и здорово испачкался. Джон в это время выглядывал за угол – во двор. Он обернулся и махнул нам рукой. Я не понял, что он затеял, но спорить не было времени. Мы побежали прямо к моему подъезду, и я увидел перед ним пустой милицейский «газик» с включенным двигателем. Ясно. Джон ведь отлично водит машину. Что они застряли в подъезде? Неужели ломают дверь?

Мы влезли в машину и проехали вперед – на пятачок, где можно развернуться, ведь мой дом имеет форму буквы «п», и въезд во двор один. Когда мы разворачивались, я увидел, как из подъезда выскочили два милиционера и побежали к нам.

Джон переключил скорость и выжал педаль газа. Мы неслись прямо на того из двоих, что бежал впереди. Было ясно, что инстинкт самосохранения заставит его отпрыгнуть в сторону. Но, совершенно неожиданно, он кинулся прямиком нам под колеса. Сделал он это явно не случайно – не поскользнулся и не оступился. Машину тряхнуло, и мне показалось, я услышал, как хрустнули кости. Но крика не было.

Леля ткнулась лицом мне в грудь и вцепилась в мои руки. Но пришлось оттолкнуть ее, чтобы открыть дверцу: я заметил, как второй – отставший – милиционер прыгнул к машине справа, и я хотел выяснить, зачем, что у него вышло. И, приоткрыв дверцу, я увидел, что он, уцепившись за крыло переднего правого колеса, волочится по асфальту. Я увидел белое, как мел, незнакомое мне лицо. Напряженно и в то же время спокойно человек смотрел на меня. А ведь Джон выжимал в этот момент добрых девяносто километров.

Это было выше человеческих возможностей, но я уже не удивлялся ничему. Только страх шевельнулся под сердцем.

– Остановитесь! – громко, отчетливо, перекрывая шум двигателя, произнес милиционер. – Вы не сможете скрыться и лишь усугубите свою вину. Вы убили человека… Женя, если вы остановитесь, я прощу вам вашу слабость.

От неестественности происходящего комом подкатила к горлу тошнота. В этот момент Джон, не сбавляя скорость, резко свернул налево, выезжая на главную улицу города. Я чуть не вывалился из машины, а милиционера затащило под нее, и нас снова тряхнуло. Тут я уж точно услышал хруст. А крика опять не было. На моем плече навзрыд плакала Леля.

Боже мой, боже. Я смотрю на часы. Пора будить Джона, мое «дежурство» окончено.

С чего же все началось? С задания Маргаритищи? С того, что я купил диктофон? Или еще раньше?

– Ах, Толик, Толик, – укоризненно кривила губки юная Портфелия, наблюдая за тем, как я судорожно изучаю меню, пытаясь втиснуть в рубль более или менее сытный обед. – Разве ТАК должен питаться мужчина? Мужчина должен есть мясо. Много мяса. Очень много мяса и кучу всего остального. Понятно?

На самом деле звать ее, ни много, ни мало, Офелия. Но меня тошнит от «экзотических» имен.

– Портфелия, о нимфа, а кто же за эту кучу с мясом будет платить?

– А это – вторая половина моей ценной мысли.

– Бесценной, – поправил я.

– Верно, – благосклонно согласилась Портфелия. – Мужчина должен зарабатывать уйму денег, а не просиживать штаны за сто двадцать рэ.

Язык чесался с ней поспорить и защитить свое мужское достоинство, но против истины не попрешь. Кассирша, не глядя на поднос, отбила чек. Она уже привыкла, что мой обед всегда стоит ровно рубль.

Портфелия вообще-то – довольно милая девушка. Стройная и светловолосая. И, когда я вдруг замечаю это, я называю ее Лелей. Она сама, когда появилась в редакции, так и представилась: «Офелия. Можно – Леля. Ладно?» (Я, помнится, еще заржал тогда совершенно неприлично). Однако, заведение общепита со слоем жира на столах и густым капустным «ароматом» не самое подходящее местечко для флирта.

Вчера меня не было на работе – отпросился, чтобы съездить с Джоном на кладбище, помочь, а сегодня до обеда не было Портфелии, поэтому, похлебывая борщ, я спросил:

– Любезная содержательница деловых бумаг и гербовых печатей, – (подразумевалось, что содержатель – Портфель), – поведай мне, как продвинулось следствие по делу «Зеленая лампа»?

Нужно отдать должное ее сообразительности. «Зеленая лампа и грязный стол» – строка из песни Гребенщикова о «стороже Сергееве», а к нам на днях обратился с письменной жалобой сторож третьего корпуса Семенов.

– Я еще не ходила. Ой, слушай, а давай вместе сходим. Я одна боюсь, это же вечером нужно.

Жалоба Семенова была странной. Странной как раз потому, что ни в чем-то ином, а именно в «странности» обвинял он весь персонал клинического корпуса, упоминая попутно, что он, дескать, ветеран войны и труда и издеваться над собой не позволит; а сосед его – спекулянт кроликами – уже не первый год по чуть-чуть захватывает землю его огорода, а комендантша – женщина «заграничного морального облика» – чешскую стенку купила, а откуда, спрашивается, деньги?..

Ясно, конечно, что жалоба эта – полный бред. Но оставлять ее без проверки, ответа или «принятия мер» мы не имеем права, и разобраться в этом деле Маргаритища (так мы за глаза зовем нашу редакторшу) поручила Портфелии.

– А ты днем сходи, – нагло посоветовал я, чтобы отвертеться от роли сопровождающего.

– Здравствуйте, а сейчас я откуда пришла? С вахтером-то я поговорила, теперь снова идти нужно. Ну, давай вместе, а?

– Матушка, ты непоследовательна. Ты ведь только что констатировала, что я не соответствую твоим представлениям о «настоящем мужчине» А провожатым в ночном вояже «настоящей» девушки может быть мужчина только соответственный.

– На безрыбье, знаешь… Уж какой есть. Хотя бы так, для устрашения. Хочешь, я тебе популярно объясню, почему именно ты особенно хорошо подходишь для устрашения? Хочешь?

– Нет-нет, не стоит. Согласен идти хоть в морг. Репортаж из морга… Ну а что тебе твой сторож сказал?

– А, – пренебрежительно махнула она рукой, – ерунду несет какую-то. Уверяет, что Заплатин по ночам делает какие-то «незаконные операции».

– Криминальные аборты, что ли?

– Как я поняла, его не столько операции эти возмущают, сколько что-то другое, чего он и объяснить-то толком не может.

– А все-таки?

– Черт его разберет. «Издиются они надо мной», – говорит, а как» издиются» не ясно.

– Может, ты зря с ним связалась? Может, он – ненормальный?

– Естественно, ненормальный. Но куда я денусь-то? Ну, давай сходим, а, – она состроила такую жалобную гримаску, что я не удержался от смеха.

– Да сходим, сходим, я же сказал уже. Только мне не понятно для чего.

– Для Маргаритищи.

– Ну, разве что… Я вечером к другу собрался зайти – в «Лукоморье», давай там и встретимся ближе к закрытию. Часов в девять.

Моментально носик ее поднялся вверх, и она сообщила:

– Сто лет не была в кабаке!

– Уж не возомнила ли ты, что я приглашаю тебя в ресторан? Просто мне неохота менять по твоей милости свои планы на вечер.

Она насупилась:

– Ты истинный джентльмен.

Это я, вообще-то, зря. С ней и в кабаке не стыдно показаться. К тому же, если Джон выполнил обещание, будет даже интересно сходить с ней. Так сказать, первое испытание.

– Ну, извини, Леля. Это я неудачно пошутил.

Я принялся собирать со стола грязную посуду. «Да, – подумалось мне, – Джона теперь почаще навещать надо». И я вспомнил тот мрачный день.

… Дверь была незапертой. Значит, нет дома Светланы. Когда ее нет, Джон не запирает дверь ни днем не ночью, даже когда куда-нибудь уходит. Воровать у них нечего. Хотя нет. Книги. Одна из четырех стен их «квартиры» занята «дефицитом» от Пастернака до Маркеса. Посмотрев на Джона, а тем паче послушав его, трудно поверить, что он не только читал все это, но и очень любит. Тем не менее, это так. А на столе – вечная пирамида грязной посуды.

Джон, сложив ноги по-турецки, сидел на диване и смотрел на меня так, словно уже не один час глядит так на дверь в ожидании чьего-либо появления. Скорее всего, так оно и есть.

– Был дождь? – спросил он вместо приветствия.

– Нет границ твоей проницательности. – Я был мокр, как ондатра.

– Значит, я спал.

– Вот вам и дедукция, и индукция…

– Все-таки свинья же я, – сказал Джон, без всякой связи с моими словами.

– Не смею спорить, – ответил я. – А Светка где?

– У матери. У моей. Помогает. Деда Слава умер.

Вот тебе и раз. Охоту острить разом отшибло. Я сел на диван. С Джоном мы с самого детства знакомы. В одном дворе росли. Отца у него не было, мать на работе круглые сутки пропадала – фактически одна в семье кормилица, – а воспитывал его, в основном, дед. И меня отчасти.

Деда Слава тоже работал. Но работал он у нас в школе – учителем зоологии и ботаники. Его комнатушка, примыкавшая к кабинету, была вопиюще интересным местом, и мы пропадали там целыми днями. Там росли маленькие пальмы и огромные, с руку величиной, огурцы. В клетках гуттаперчевыми мячиками катались белые мышки, и убегали от собственных хвостов стройные ящерки. В сетчатом террариуме, по-гафтовски поглядывая на нас, ползали змеи…

Были там и вовсе удивительные экземпляры. Например, семейство волосатых лягушек, которое жило в укрытой сеткой из камыша жестяной ванне, или наша любимица – крыса с двумя хвостами (мы так и звали ее – «двухвостка»)…

– Главное, больше года его не видел. Собираюсь все, а не захожу. – Джон принялся грызть ногти. – Работа, работа… Совсем озверел.

Я дотянулся до пачки «Родопи» и закурил. Сказать мне было нечего. О его работе у меня особое мнение, но сейчас об этом не стоит.

Любите вы рассуждать. «Дети – наше продолжение…» – Под таким пренебрежительным «вы» Джон, как правило, подразумевает всю пишущую братию. – Чепуха. Нет продолжения. По идее, я – деда продолжение. А я не чувствую. Нет его во мне. И тем жутче. Умер он. Совсем, понимаешь. Без продолжения. А мне стыдно было. Даже не стыдно, а… – Он подыскивал точное выражение. – Неприятно. Я ж – «несбывшаяся надежда». Он же во мне Рихтера видел, как минимум…

Джон – музыкант. Клавишник в ресторане «Лукоморье».

– А я его месяца два назад встречал, – вспомнил я. – Он прекрасно выглядел. Бодрый такой, веселый старикан.

– Точно. После операции я его не узнавал. Как будто родился заново. Тогда я его и видел в последний раз.

Полтора года назад дед лежал в клинике института нейрохирургии. Моего института. Что-то у него было с головой.

Затушив сигарету, Джон сказал:

– Знаешь что. В кресло сядь. Полежать хочу.

– Да я, наверное, пойду, – заторопился я. Джон промолчал и лег. Значит, я правильно понял: он хочет побыть один. Я натянул мокрую рубашку.

– Зачем заходил-то? – спросил он, не открывая глаз.

– Просто, хотел историю одну рассказать. На работе штука одна приключилась. Потом расскажу. Привет.

– Привет, – буркнул он и повернулся на бок лицом к стене.

… Ну вот мы с Лелей и в ресторане.

Песня кончилась, и Джон (совсем другой, оживший Джон), выбравшись из-за «Крумара», подсел за наш столик. Я всегда с удовольствием наблюдаю за тем, как он смотрит на женщин. Если на пути его взгляда поставить стоваттную лампочку, уверен, она вспыхнет, а возможно даже и перегорит. Но сегодня он превзошел себя: когда он глянул на мою спутницу (надо отметить, что перед «выходом в свет» Портфелия более чем тщательно поработала над своей внешностью – макияж, прическа «Взрыв на макаронной фабрике», почти полное отсутствие кожаной юбочки), у него даже челюсть отвалилась, а Портфелия инстинктивно потрогала верхнюю пуговичку кофточки, проверяя, не расстегнулась ли та.

– Офелия, – представил я.

– Точно, – простонал Джон.

– А это – Евгений Степанович…

– Можно просто: Джон, – уточнил он.

– Очень приятно, – потупила глазки Портфелия.

– Принес? – перешел я к делу.

– Да, ничего, – ответил Джон на какой-то другой, послышавшийся ему вопрос и закивал, не отрывая глаз от Портфелии. – Пока нормально.

Я хорошенько саданул его ногой под столиком, он подпрыгнул и, очнувшись, уставился на меня:

– Чего тебе?

– Принес, спрашиваю?

– Ну.

– Господи, ты, боже мой! Что – «ну»?

– «Ну» – значит, принес.

– Покажь.

Джон быстро смотался к низенькой эстраде и приволок оттуда дипломат. Из дипломата он извлек белую пенопластовую коробочку, открыл ее и вынул обещанное – японский, величиной с мыльницу диктофон «SANYO».

– Прелесть какая, – прошелестела Портфелия, трогая блестящую поверхность корпуса. Джон нажал одну из боковых клавишей.

– Сколько? – спросил я.

– Как договаривались – триста двадцать.

– Давай проверим, что ли.

– Джон пошевелил пальцами, а соответственно и клавишами под ними, и из-под его руки раздался мой сдавленный (а мне-то казалось, я спрашиваю небрежно) голос: «Сколько?» Джона: «Как договаривались – триста двадцать». Снова мой: «Давай проверим, что ли». Джон щелкнул клавишей «стоп».

– Порядок, – сказал я, вытаскивая из внутреннего кармана приготовленную пачку денег, – пересчитай.

– Неужели купишь? – сделала большие глаза Портфелия. Я хотел отшутиться, сказать что-нибудь такое, что сбило бы торжественность ее тона и еще более возвысило бы скромного меня, но персональный пижон, таящийся в каждом из нас, опередил меня:

– Ну конечно, Леля. В нашей работе – вещь незаменимая. На стороже твоем сейчас и испробуем.

– Да-а, – протянул Джон, добравшись до последней купюры, – «трудовая копейка». Бывает, считаешь, червончик к червончику льнет, да похрустывает. А тут – больше трояка бумажки нет. И те – как портянки.

Меня заело:

– Мы, понимаешь, Джон, лопатой деньги не гребем. Как некоторые.

– Что ли, как я? Когда это было?.. – скорчил он мину. – Нынче-то – дела безалкогольные. Это раньше «товарищ с Востока» шлеп об сцену четвертаком: «Генацвале, – дурачась, Джон произнес эту фразу с акцентом, – скажи, чтобы все слышали: эта песня – от Гиви. Для прекрасной блондинки за соседним столиком…» И так – раз пятнадцать за вечер.

– А сейчас? – участливо поинтересовалась Портфелия.

– А-а, – горестно махнул рукой Джон. – Сейчас для прекрасной блондинки им и рубля жалко. На зарплату живем. А она у нас… Но не это даже главное. Раньше – на работу, как на праздник. Придешь, люди – хмурые, одинокие. А к концу – веселые все, парами расходятся. Сердце радуется. А теперь? Как сычи. Только смотрят друг на друга. Суп жрут.

Портфелия огляделась и прыснула, прикрывшись ладошкой:

– Точно, суп!

Джон явно забавлял ее, и она огорчилась, когда перерыв кончился, и его позвали на эстраду.

– Пойдем, – поднялся я.

– Толик, миленький. Давай посидим еще, послушаем. Все равно же скоро закрывать будут. А спешить нам некуда. Ну?..

– Ладно, – согласился я, – тогда пойдем танцевать.

Джон опять подсел к нам.

– Все. Окончен бал. Пусть в тишине посидят.

– Нравится мне твоя работа, – усмехнулся я.

– Мне и самому, – не заметил он иронии.

– А жена вас не ревнует? – игриво спросила Портфелия. – Вас каждый день так поздно нет дома. А здесь столько женщин, и каждая старается быть красивой. Ведь так?

– Меня нельзя ревновать. Потому что я очень честный.

Портфелия прыснула снова.

– Нам пора, – напомнил я больше даже не от необходимости, а из ревности. Уж я-то знал, какой Джон честный.

– А куда вы?

– Какая бестактность, – деланно возмутился я, – особенно по отношению к девушке. Я всегда подозревал, что ты – толстокожая скотина.

– Да я только… – начал было он оправдываться, но я перебил его:

– Если серьезно, можешь себе представить, мы «идем на сенсацию». Как на медведя ходят. Ночное задание. Детектив. В традициях западной прессы, – я насмешливо покосился в сторону Портфелии. – «Подвиг вахтера» или «Подпольный синдикат профессора Заплатина». Каково, а?

– Не паясничай, – вскинулась она, – я и сама не хочу идти, но ведь съест Маргаритища.

– Заплатин? – не слушая ее, переспросил Джон, как-то странно поглядывая на нас. – Погодите-ка, – пошарив по карманам, он достал бумажник, извлек из него сложенный вчетверо листик в клеточку, развернул, пробежал глазами и подал мне. – Взгляни.

Записка была написана очень аккуратно, словно каждую буковку вырисовывали отдельно:

«Женя. Не пытайся понять причину моей смерти, вряд ли тебе это удастся. Знай только, что она – во мне самом. Я ни о чем не жалею и никого не виню. Ничего тебе не завещаю и ни о чем не прошу. Только постарайся запомнить вот что: если будет тебе совсем худо, так худо, что впору лезть в петлю, повремени с этим. Обратись к профессору Заплатину. Прощай.

Любящий тебя Деда Слава.»

– Странно, – подумал я вслух, возвращая записку. – С Заплатиным-то ясно: он твоего деда оперировал, я помню, был об этом как-то разговор. Видно, сдружились. Они же почти одного возраста. Но все равно, странная записка.

– Я не говорил, как он умер. Никому не говорил. Ни к чему это было, – Джон замолчал в нерешительности, но после паузы все-таки продолжил. – Его в кресле нашли. За столом. На столе – записка. Написал ее и умер. От удушья. Экспертиза показала.

– Газ?

– Нет. И следов насилия нет. Доктор сказал – похоже, старик просто перестал дышать.

Над столиком зависла тишина.

– Кошмар какой-то, – не выдержала Портфелия. – Мальчики, о чем вы? Какая экспертиза? Какой дед?

– Мой дед, сказал Джон; а у меня в голове совсем некстати выплыл дурацкий анекдот: «Шел ежик по лесу. Забыл как дышать… и умер».

– Я с вами пойду, – решительно заявил Джон.

– Айда. Только вряд ли мы там что-нибудь интересное увидим.

– Пойдем скорее. – Джон нетерпеливо вскочил. Джон есть Джон: или хандрит, неделями находясь в полусонном состоянии, или носится, как угорелый, дрожа от возбуждения.

… К институту решили идти пешком, так как для «ночных незаконных операций» было все-таки слишком рано. На улице, как и всю неделю, было сыро, чуть-чуть моросил дождик. Я открыл зонтик, и мы попытались втиснуться под него. Но по-настоящему это удалось только Портфелии, так как она была в серединке. Мы с Джоном держали ее под руки и всю дорогу молчали, а она, напротив, болтала непрерывно. И о том, какая ужасная выдалась погода, и о том, какой, вообще, ужасный климат в наших краях, и о том, какая Маргаритище зверь, и о том, что быть начальником – дело неженское (им это противопоказано; а равноправия они не для того добивались, чтобы делать то, что им противопоказано), и о том, как она попала в нашу дурацкую газету…

Все это, или почти все, было чистейшей воды враньем и сплошным кокетством. Только для Джона. Ведь она прекрасно знает, что я прекрасно знаю, как она, завалив во второй раз вступительные экзамены, умоляла Маргаритищу принять ее на работу «по призванию». Но, как бы там ни было, своей болтовней она добилась главного: Джон отвлекся от своих тяжелых мыслей, закурил и вновь стал поглядывать на нее с интересом.

Она притихла лишь тогда, когда мы миновали ворота институтской рощи, войдя в ее мокрую тьму, и двинулись мимо анатомического корпуса. Где-то неподалеку взвыла собака. Взвыла с такой ясно ощутимой тоской, что казалось, не собака это воет, а человек пытается подражать собаке. Портфелия еще крепче прижалась к нам.

И вот мы в нерешительности стоим перед дверью операционной.

– Ой, мальчики, пойдемте отсюда, а?..

Мы молча повернулись и, не глядя друг на друга, побрели по коридору к лестнице; мы чувствовали себя группой круглых идиотов.

Внезапно за нашими спинами раздался щелчок открываемой двери. Я оглянулся. Из операционной вышел грузный пожилой человек в белом халате. Он сдернул с ладоней резиновые перчатки, тщательно вытер потные руки о подол и тут увидел нас.

– Молодые люди, – громко, по-хозяйски, окликнул он. – Вам от меня что-то нужно? Рад служить. Да не стойте, как истуканы, идите-ка сюда.

Мы обменялись короткими беспомощными взглядами и подчинились.

Я, конечно, понял, что перед нами – профессор Заплатин. Но будь я художником, пиши я его портрет, я, наверное, назвал бы картину не «Профессор», не «Доктор», а «Сталевар» или даже «Человек, покоряющий сталь». Внешность у него такая. Очень загорелое (или от природы смуглое) широкое лицо с густыми, почти сросшимися черными бровями над глубоко посаженными глазами. Густые, почти совсем седые волосы зачесаны назад. А вот глаза-то подкачали: какие-то водянистые, белесые. Я бы даже сказал, белые. Не сталеваровские.

– Мы из институтской газеты. – Портфелия протянула ему удостоверение, но он не взял его, а спросил:

– И чем же обязан? Я к вашим услугам, хотя и устал чертовски.

В это время из операционной выкатили тележку с лежащим под простыней человеком. Санитары прошли деловито, даже не взглянув на нас. В проем я увидел, что операционная – за следующей дверью, а за этой – «предбанник».

– Понимаете, – стала оправдываться Портфелия, – видимо произошла ошибка. Нам пожаловались, что вы без разрешения оперируете здесь по ночам.

В тамбур вышло четверо. Они сняли и повесили халаты, накинули плащи и, пройдя мимо нас, двинулись вниз по лестнице.

– Без чьего разрешения? – усмехнувшись, спросил Заплатин. Мы молчали, и он, покачав головой, продолжил. – Все очень просто. Как вы, надеюсь, знаете, я – нейрохирург. Операция по вживлению в мозг нейростимулятора или, как его сейчас называют, «детектора жизни», требует совокупности определенных условий. Одно из них: общий наркоз должен производиться, когда пациент находиться в состоянии глубокого естественного сна. – У меня почему-то возникло ощущение, что профессор повторяет нам тщательно заученные фразы. – Посему и проводится операция ночью. – Он дружелюбно улыбнулся Портфелии. – Вы удовлетворены?

– Да, конечно. Простите нас, ладно?

– Ничего, ничего, – он снисходительно потрепал ее по плечу. – У каждого своя работа. Нужно быть терпимее друг к другу.

– А что такое нейростимулятор? – осмелел я.

– Этот прибор был разработан в моей лаборатории совместно с учеными из Еревана три года назад. Он, как можно понять из названия, стимулирует деятельность центральной нервной системы. Он спас от смерти, или, по крайней мере, от некоторых заболеваний, от преждевременной психической дряхлости уже многих людей. К сожалению, удачно эта операция проходит пока что только в нашей клинике. Но попытки делаются во всем мире. И я, как вы, наверное, заметили, готовлю учеников. – Он снова повернулся к Портфелии. – А сторожа вы не вините. Он вовсе не плохой человек. Но привык ночью спать, а мы второй год уже лишаем его этой возможности.

Мы даже не успели как следует удивиться его проницательности (про сторожа-то Портфелия ничего не говорила), как он поразил нас еще более, обратившись к Джону:

– Если это журналисты, то при чем здесь вы, Женя? Насколько я осведомлен, вы – музыкант.

Джон, опешив, выдавил из себя:

– Да…

– Что с вами? – широко улыбнулся профессор. – Вы решили, что я телепат? Отнюдь. Все гораздо проще: когда здесь лежал Владислав Степанович, мы очень подружились с ним. Я всегда преклонялся перед этим блестящим ученым и мужественным человеком. Он рассказывал мне о вас, показывал фотографии. А у меня хорошая память на лица. Он обещал прислать вас ко мне. Но сейчас рано, слишком рано… – Он оборвал себя на полуслове. – Простите, молодые люди, я вынужден вас покинуть. – Он пожал руки мне и Джону. – Еще раз простите. Операция была очень трудной. – И, приветливо кивнув Портфелии, он скрылся в раздевалке.

Около трех часов ночи добрались до моего дома. Посвежело, я промерз до костей, а Портфелия стучала зубами, несмотря на то, что Джон галантно укутал ее в свой пиджак.

Я предложил зайти ко мне, хлебнуть горячего чаю, но Джон, ревниво покосившись на Лелю, шепнул мне на ухо: «Светка съест». Во весь же голос сказал: «Извини, старик, мне завтра рано», – и трусцой помчался в свою сторону. И пиджак прихватил.

Портфелия колебалась, видно, прикидывая, удобно ли ей в такой час подниматься ко мне, но колебалась недолго, ведь между нами не было и намека на какой-то интерес, кроме сугубо дружеского.

Отперев, я пропустил ее вперед и шепнул:

– Сразу налево.

На цыпочках пробрались мы в мою комнату, я включил настольную лампу, и Портфелия огляделась. Вот об этом я не подумал. Жуть. Хорошо, хоть постельное белье утром убрал с дивана и запихал в шкаф.

– Лачуга холостяка, – насмешливо подвела итог осмотру Леля. Было заметно, что она все же чувствует себя слегка не в своей тарелке.

– Ты посиди, я пойду, чай поставлю.

– Не нужно, Толик. Это долго. Я только немного отогреюсь и пойду, ладно?

– Да брось ты, – махнул я рукой и выскочил в прихожую. Там я столкнулся с матерью; услышала-таки стук двери.

– Кто там у тебя?

– Коллега, – с чистой совестью ответил я и скользнул на кухню. Но мать не так-то легко обвести вокруг пальца:

– Ты говорил, с девушкой работаешь, выходит, это она?

– Действительно, – пораженно прикрыл я рот ладонью. – А я-то все никак не мог сообразить, что в моем коллеге необычного.

– Клоун, – сказала мать, и, пока я включал чайник, пока обшаривал холодильник, добывая оттуда остатки сыра и колбасы, она прочла мне небольшую, но обстоятельную проповедь на тему: «Понятие «девичья честь» и ее инфляция в современном мире». А закончила вопросом: «Ты уверен, что она – порядочная девушка?»

– Нет, – ответил я, – но собираюсь это выяснить буквально с минуты на минуту.

Почему-то когда дело касается моих друзей, а тем паче девушек, природное чувство юмора, которым мать щедро вообще-то наделена, начисто отказывает ей. Вот и сейчас, даже не улыбнувшись, она со скорбной маской на лице вышла из кухни и заперлась в спальне.

Так. Слава богу, есть свежий хлеб. Ну и все, пожалуй. Чай вскипел, я заварил его, поставил все на старинный, от бабушки еще оставшийся, поднос и двинул с ним по темному коридорчику. Как ни странно, я его донес. Портфелия разглядывала «Винни-Пуха» (мою любимую книгу). Увидев меня, отложила ее:

– О, сыр-р! Ур-ра! Как раз сыр тигры любят больше всего на свете.

– А как тигры насчет этого? – спросил я, вытаскивая из шкафа бутылку коньяка.

– Тигра р-рад! – рявкнул Тигра.

Коньяк и горячий чай согрели нас и сняли возникшую было вначале скованность. Мы обсуждали сегодняшнее похождение.

– А он довольно милый, да?

– Что ты, – отозвался я, – Джон – вот такой мужик! – я заставил себя, несмотря на то, что испытал легкий укол ревности, ответить именно так, ибо это была истинная правда. Но Портфелия удивила меня:

– Я не про Джона твоего, а про Заплатина.

Как угодно назвал бы я профессора – серьезным, основательным, положительным, только не «милым». Но каждый видит по-своему.

– Интересно было бы увидеть мир твоими глазами. Себя, к примеру, я бы, наверное, увидел совсем не таким, как в зеркале. Значительно, наверное, страшнее.

– На комплименты набиваемся, да? Одно слово – «филологический мужчина».

– Два слова, – поправил я. – А на комплименты мы не набиваемся, наоборот, я лучше, чем кто-либо, знаю, что я – хороший. Вот в твоих глазах – не уверен.

– В моих глазах – очень хороший. – Она проговорила это с такой сахарной улыбкой, что я, от удовольствия растерявшись сначала, все-таки понял, что это – стеб.

– И ты в моих глазах – замечательная, – попытался я попасть ей в тон. Но уверен, в моральном смысле мне было значительно легче сделать этот комплимент, ведь и вправду, в неверном мерцании светильника она была сейчас очень привлекательной. – Замечательная, Леля, – повторил я.

– Вот и чудно, трам-пам-па, – все так же вкрадчиво сказала она, а потом захохотала неестественно и так громко, что я испугался за материн сон. – Все, хватит, флиртовать мы с тобой, Толик, не можем. Мы чересчур хорошо знаем друг друга, так? Разве друзья могут флиртовать? – Она взялась за подлокотник кресла, намереваясь подняться, но я остановил ее, положив ладонь на плечо.

– Очень даже могут. – Я всем существом ощущал, как глупо сейчас я выгляжу, и понимал, что буду выглядеть во сто крат глупее, когда она вновь оборвет меня… И все же я обвил ее шею рукой и, чуть-чуть притянув к себе, поцеловал. И неожиданно она ответила мне таким жадным, таким долгим поцелуем, что я даже задохнулся немного. И весь наполнился свежим щемящим чувством ожидания.

– А как же работа? – совсем некстати прошептала она. Но руки наши не задавали глупых вопросов.

– При чем здесь работа? – улыбнулся я, а после паузы, вызванной очередным поцелуем, продолжил давно заученной, но «не использованной» еще фразой. – Офелия? В твоих молитвах, Нимфа, все, чем я грешен, помяни.

И она отозвалась:

– Мой принц, как поживали вы все эти дни?

Я был приятно удивлен и закончил:

– Благодарю вас; чудно, чудно, чудно…

Наши губы снова слились, и теперь это стало чем-то уже совсем естественным, почти привычным; очень правильным. Очень правильным.

Я, наверное, минуты три трясу Джона за плечо. Наконец, он продирает глаза.

– Совсем бы лучше не спал. Гадость всякая снится. Эти. Насмотрелся я там на них. Хуже роботов. Чего не пойму: куда совесть-то у них девается?

– Я тоже думал об этом. Может быть, это объективно? Знаешь, есть такое понятие – «стадный инстинкт»?

– Ну?

– По отдельности люди могут быть вовсе не плохими. А толпой такое творят… А тут – «супертолпа».

– Как-то неубедительно.

– Еще есть одна идея. Любая человеческая мысль – информация, окрашенная эмоциями. Эмоции – как бы цвет мысли. И если несколько мыслей смешать, информация будет накапливаться, а вот эмоции сольются в нейтральный фон. Как если цвета радуги смешать, получится белый.

– Что-то в этом есть. Ладно, спи, философ. – И он принялся перематывать окровавленную повязку на голове.

Я забрался на топчан и закрыл глаза. И снова прошедшие события последних дней стали отчетливее настоящего.

– … Так что надо списать его в архив, – закончила Портфелия.

– Вот и я говорю, что работать ты, Лелечка, не можешь, – с чисто женскими логикой и тактом резюмировала Маргаритища.

– Я-то как раз умею, – столь же обоснованно возразила Портфелия, – только не могу писать то, чего не было.

– А от тебя этого никто и не требует.

– Никаких «незаконных операций» там не было…

– И слава аллаху, милочка. Ты ходила на задание. А это значит, что ты должна была принести материал. И вовсе не обязательно делать сенсацию. О Заплатине, например, мы вообще еще не писали. А его открытие, судя по тому, что ты рассказала, – событие номер один. В мировой медицине. Самое эффектное было бы – репортаж с ночной операции. А самое легкое – научно-популярная статья по сути открытия. Можно и просто интервью с профессором. Или подборка экспресс-интервью со спасенными; да, вот это, пожалуй, хорошо было бы. Или еще: «Портрет ученого» – очерк. Ну, а, в крайнем случае, – критическая корреспонденция о препонах, которые административно-бюрократический аппарат ставит на пути новой идеи (за препоны не беспокойся, их всегда хватает). Другими словами, тысяча вариантов. На худой конец – зарисовка о стороже-ветеране. А возможно, это даже самое лучшее… Так что, давай-ка, милочка, роди до завтра что-нибудь. Строк двести-двести пятьдесят.

– Ладно, – смирилась, не выдержав такой натиск, Портфелия и ушла в «умывальник» (так мы называем одну из двух комнатушек редакции за то, что в ней нет окон, и стены от пола до середины выложены кафельной плиткой). Я нырнул туда вслед за ней.

– Вот мымра, да? – кивнула она в сторону двери и отвернулась. А я вытащил диктофон.

– Между прочим, у меня все записано. Включить?

– Ой, Толик, умница, – ожила она, – ты же меня просто спасаешь. Кто у тебя – Заплатин или вахтер?

– А кого тебе нужно?

– Все-таки, наверное, лучше Заплатина, правда?

– А у меня оба.

– Ты, Толик, просто чудо. Что бы я без тебя делала, а? Я всегда говорила, что мужчины намного умнее нас. Только это трудно сразу заметить… Назло Маргаритище сдам завтра сразу два материала! – она потянулась поцеловать меня, но я осторожно отстранился:

– Тс-с, спокойно. Я заразный; то ли ангина, то ли грипп. А два материала не получится. Фактажа нет, мы же ведь даже не поговорили ни с кем толком.

В этот момент к нам заглянула Маргаритища и сообщила, что отбывает на заседание парткома, а так как закончится оно не раньше шести, домой она отправится сразу оттуда, в редакцию больше не заходя. Мы, как сумели, изобразили огорчение по этому поводу, а когда Маргаритища, наконец, отчалила, Леля взмолилась:

– Ну, включай же, Толечка. Главное, чтобы каркас был. А факты я завтра с утра доберу – на кафедру позвоню, в партком… В крайнем случае, сегодня вечером еще раз можно в клиники сбегать. Только уже с чем-то. Чтобы дать прочитать. Пусть не соглашаются, ругают, исправляют, добавляют, вот и получится материал. Так ведь?

Портфелия судорожно принялась за расшифровку записи, а я волей-неволей прослушивал ее. Сначала – пьяное бормотание сторожа, затем – уверенная речь профессора. И что-то меня в этой речи насторожило. Быть может, вот эта самая уверенность, отточенность фраз? Конечно, выступать ему часто приходится. Но нет, выступает-то он на разных симпозиумах, съездах, в крайнем случае – перед студентами. А перед нами он не выступал, он объяснял «на пальцах» людям, которые в медицине не понимают ничего. И делал это так свободно, словно он с такими профанами разговаривает ежедневно. Вдруг вспомнилось, что и в клинике у меня было ощущение, что его речь заучена наизусть.

И еще. Почему он один говорит? Хотя бы любопытства ради должен же был к нам хоть кто-то подойти. Но какой там. Его коллеги не удостоили нас даже взглядом. Ушли, не только с нами не попрощавшись, но и, между прочим, с профессором. Это все мелочи, конечно. Может быть, у них заведено так. Только странно как-то.

В диктофоне Заплатин разговаривал с Джоном про Деду Славу. «И со смертью этой тоже что-то не так», – подумалось мне… И тут я услышал такое, от чего буквально подскочил.

– Стоп, – сказал я вслух. Портфелия вскинула на меня удивленный взгляд. Я отмотал ленту немного назад и снова нажал на «воспроизведение». И голос профессора повторил поразившую меня фразу:

– … Он обещал прислать вас ко мне. Но сейчас рано, слишком рано…

Я понял, ЧТО так напугало меня. Эта фраза каким-то образом совместилась в моем сознании со словами из записки Деды Славы: «…если будет так худо, что в пору в петлю лезть…» «А сейчас рано, слишком рано…»

– Ты туда пойдешь сегодня?

– Не знаю. Надо бы.

– Вместе пойдем.

– Один раз мы уже сходили вместе… – она оторвалась от своей писанины. – В этот раз ты меня снова пригласишь на чашку чая?.

Впервые за весь день мы позволили себе вспомнить эту удивительную сумасшедшую ночь.

«… Зачем делать сложным,

То, что проще простого? –

Ты – моя женщина,

Я – твой мужчина…»

Леля потрясла головой, словно отгоняя наваждение, и сказала:

– Я после ужина сюда вернусь, поработаю еще. Так что зайди за мной сюда, ладно?

Но в институт нам пойти не пришлось. Потому что тут-то и начался бред. Сначала ко мне явились Савельевы – соседи – и сообщили, что меня зовут к телефону. У нас-то телефона нет, и иногда, в самых экстренных случаях (например, чтобы вызвать «скорую», когда у матери приступ), я бегаю звонить к ним. Но не наоборот; я никогда и никому не давал их номера. Понятно, что я был удивлен.

Я поднялся к Савельевым, причем отец семейства окинул меня таким взглядом, что я моментально почувствовал общее недомогание. Видно, он, бедняга, представил, какой у него в квартире будет стоять тарарам, если к ним примутся звонить все мои дружки. Я принял вид святого апостола и поднял со стола снятую трубку. И услышал только короткие гудки. Пожав плечами и выругавшись про себя, я положил ее на аппарат. И тотчас же телефон зазвонил.

– Пожалуйста, извините еще раз, – умоляюще звучал из трубки голос Портфелии, – что-то сорвалось. Мне очень нужен Анатолий.

– Это я, Леля.

– Толик, тут со мной какая-то жуть происходит, – быстро заговорила она таким голосом, что я почувствовал: еще одна капля, и начнется истерика. – Короче, я никуда сегодня не иду. Домой иду, понял?

– А в чем дело? Почему?

– Я туда никогда больше не пойду.

– Ты мне ответь, что случилось-то? – мне почему-то стало смешно.

– Тут… Да, вообще-то, ничего. Так… – она явно приходила в себя. – Ладно, Толик, пока. Я позвонила просто, чтобы ты зря в редакцию не ходил. Все. – И она бросила трубку.

Ничего не понятно. Почему она никуда не пойдет? Чего она испугалась? Откуда она знает номер Савельевых? Попрощавшись, я выскользнул на лестницу. Дома накинул куртку, крикнул матери, что буду не скоро, и почти бегом двинул к остановке.

Я сразу увидел ее, как только вышел из троллейбуса. У меня отлегло от сердца. Уж не знаю, чего я ожидал. А тут сразу захотелось дурить. Я крадучись двинулся к ней через сумрак тополей. Я отчетливо видел ее фигурку на белом фоне стены дома через дорогу. И я непроизвольно радовался ее тонкой талии, ее высокой груди, которую она умела носить так торжественно и бережно.

Я достиг цели, вышел у Портфелии из-за спины и осторожно прикрыл ей глаза своими ладонями.

Такого крика я еще никогда не слышал. Она кричала так, что мне показалось, у меня желудок инеем покрылся. Я продолжал улыбаться глупой окоченевшей улыбкой. Казалось, мы превратились в мумий. Но вот мир снова пришел в движение. Она плачет. Все еще слегка контуженный, одной рукой я прижимаю ее к себе, другой ловлю «тачку».

Потом мы сидим у меня в комнате (по ее просьбе – при самой яркой иллюминации) и хлебаем горячий чай. В ушах еще немного звенит.

– Я поужинала в столовой, пришла в редакцию и сразу забралась в «умывальник». И заработалась немного, увлеклась. Вдруг – звонок. Подумала, это ты, ведь рабочий день кончился, и только ты знал, что я там. Решила, хочешь узнать, на месте ли я уже.

– Я никому не говорил, что ты работаешь.

– Но я-то об этом не знала. Сняла трубку и говорю: «Я здесь, приезжай скорее, пора уже». А оттуда голос незнакомый: «Очень вам не советую, милая девушка». Я ничего понять не могу, спрашиваю: «Чего не советуете?» А он отвечает: «В клиники идти» Тут я уже испугалась немного, говорю: «А вы-то кто?» А он: «Это вам вовсе ни к чему знать». У меня горло от страха перехватило, я же одна, а он, может, из соседнего кабинета звонит, представляешь? Я говорю: «Прекратите глупые шутки» – и хотела уже трубку бросить и бежать, но он вдруг говорит: «Я вас не пугаю, напротив, я хочу отвести от вас страшную беду. И от матери вашей». Ты знаешь, как я маму люблю? «Но в чем дело?» – спрашиваю. А он отвечает: «Возьмите-ка ручку и записывайте». И продиктовал номер твоих соседей. А потом говорит: «Позвоните, позовите Анатолия и скажитесь ему больной. Или что-нибудь еще придумайте. Всего доброго», – и положил трубку.

– Может быть, пошутил кто-то?

– Шуточки… Я сначала тоже так себя успокаивала. Посидела минуты три, страшно так, набрала этот номер, а сама еще не знаю – то ли больной скажусь, то ли наоборот, тебе про голос этот расскажу. Соседка тебя звать пошла, а в трубке вдруг опять: «Милая Офелия. Я уверен, вы намерены немедленно рассказать обо мне Анатолию. Вы так молоды. А неприятности могут быть так велики. Чего стоит одна только «Свобода?..»

– Что он имел в виду?

– Общество «Свобода». В школе у нас такое было. Баловства больше, чем политики. Но двое ребят оттуда сейчас за границей. А я была редактором нашей газеты. Рукописной.

– У тебя номерка не сохранилось? – я почему-то расслабился.

– Тебе смешно, да? А мне вот что-то не очень. По «Голосу Америки» говорят, что наши политические заключенные в психбольницах сидят. Здорово?

– Ерунда это все, выброси из головы… – Я привлек ее к себе, потерся щекой о щеку, но Леля была чужая.

– Ой, у тебя температура, – заметила она, – градусов тридцать девять. «Горячий мужчина». Может, тебе лечь? Ляг.

Я не успел ответить, потому что позвонили в дверь, и я пошел открывать.

Вот уж кого не ожидал. Светка. И как всегда, вся – воплощение чувственности.

– Привет, Толянчик. Мой – у тебя?

– Потерялся?

– Ресторан уже два часа, как закрылся, а его нет. Ты один? – это она чисто из приличия; ее глаза не отрываясь следили за тем, как я пытаюсь заслонить своими ногами Лелины туфельки.

– Нет, у меня сидит там… – кивнул я неопределенно головой. – Но ты проходи, если не торопишься.

– Вообще-то, я даже не знаю, – протянула Светка, а сама в этот момент уже входила в комнату. Даже вперед меня. Ох, и любопытство.

– Это Светлана, – стал я представлять друг другу дам, – жена Джона. А это – Офелия…

– Его любовница, – в тон мне продолжила Светка, глядя на Портфелию с презрительной усмешкой. От неожиданности и неловкости кровь бросилась мне в лицо.

– Ты что, Свет?

Она с нарочитой небрежностью уселась в кресло, закинула красивые ноги одну на другую, тем самым, обнажая их полностью, и, продолжая бесцеремонно разглядывать Портфелию, ответила:

– Я-то ничего. А вот ты, лапочка, давно ли в сводники подался?

Леля резко поднялась:

– Я пойду.

– Сиди, – отрубила Светка, и Портфелия, подчиняясь силе, звучавшей в ее голосе, послушно опустилась обратно в кресло. Молчание тянулось минуту. Светка провела рукой по лицу. Казалось, она снимает с него липкую паутину. А потом заговорила совсем другим голосом – тихим, больным:

– Простите меня… У него на языке – одна Офелия. Офелия – такая, Офелия – сякая… Он и сам еще не понял. Но я-то его «от и до» знаю. А вот сегодня домой не явился. И я уж решила… И вот, сорвалась. Конечно, никто тут не виноват… Толик, принеси попить.

Я мигом слетал на кухню и нацедил из банки чайного гриба. Светка выпила его залпом, с выдохом, как водку и сморщилась, – «Ну и кислятина!» Она понемногу приходила в себя и теперь, из гордости уже, чтобы компенсировать свою минутную слабость, снова придала своим интонациям нагловатый оттенок:

– А вы, значит, посиживаете здесь. Вдвоем. И чем, если не секрет, занимаетесь? – Она глянула на Портфелию, на этот раз уже довольно дружелюбно. – А вы – ничего девушка, красивая. И невредная, кажется, не то, что я. – Она обернулась ко мне. – Я бы на твоем месте, Толик, нашла бы занятие с ней поинтересней, чем таскаться по больницам. – Она выдержала паузу, но, не дождавшись от меня ответа, продолжила: – Я всегда говорила Жене, что этот ваш Деда Слава – или сектант, или масон какой-нибудь. А он: «Не болтай ерунду!», «Что ты понимаешь!» А теперь вот сам носится, понять ничего не может.

И опять раздался звонок входной двери. Просто «День открытых дверей» какой-то у меня сегодня. Я услышал, что открывает мать. Она постучала в дверь комнаты: «Толик, к тебе».

На пороге стоял Джон (легок на помине) и пьяно улыбался.

– Салют, – отдал он честь по-военному.

– Хорош, – заметил я, – заходи. Долго жить будешь, только тебя вспоминали.

– А я не один, – голосом факира объявил Джон и показал большим пальцем через плечо. – Со мной Валера. Лера! – крикнул он в колодец между перилами лестницы, – Лера! Подь-ка сюда.

По ступенькам тяжело поднялся сильно «загашенный» Валера. Я этого типа видел впервые. Худой, с бородкой, с усиками. На дона Кихота похож.

– Вечер добрый, – приподнял шляпу Валера, шатнулся, навалился на стену и с шальной улыбкой начал медленно оседать. Я еле успел подхватить его под мышки, и Джон помог мне дотащить его до комнаты. Толку, правда, от Джона было немного, потому что он и сам нетвердо стоял на ногах. К тому же он никак не хотел выпустить из рук свою синюю спортивную сумку, которая очень стесняла его.

Когда загадочный Валера был со всеми предосторожностями водворен на диван, Джон огляделся и присвистнул:

– Компания…

– Хелло, милый муженек, – Светка, не вставая с кресла, сделала некое подобие книксена.

– Здравствуй, женушка, – отозвался Джон таким голосом, что на душе у меня заскребли кошки. Я-то к их сценам привык. Они никогда меня не стесняются. К сожалению. Но вот Леле, каково будет.

Светка ощетинилась:

– Решила, понимаешь, познакомиться, – она кивнула в сторону Портфелии. – Перенимаю передовой опыт – учусь тебе нравиться.

– Ай, спасибо, – принялся юродствовать Джон, – ай, удружила. Поздновато только. Мне тебя нынче хоть медом намажь…

Я много раз видел, как медленно и трудно налаживается все у Джона со Светкой после малейшей перебранки, скольких нервов и взаимного самоотречения стоит день стабильности в их жизни. Поэтому я вмешался:

– Перестаньте, ребята. Не выносите сор из избы. Из своей в мою. Вы так редко заходите. Давайте, лучше чаю попьем.

– Не согласен. Предпочитаю что-нибудь покруче. – Джон имел моральное право на это заявление: говоря, он расстегнул замок своей драгоценной сумки и извлек оттуда две бутылки шампанского.

– Фужеры тащи.

Выйдя в коридор, я прислонился лбом к холодной плоскости зеркала и закрыл глаза. Под веками жгло. Так бывало в детстве, когда вовремя не ложился спать. Холод зеркальной поверхности дал почувствовать, какой раскаленный у меня лоб. Я и вправду заболел.

– Ну и за что же будем пить, а? – спросила, осваиваясь, примолкшая было с приходом Светки Портфелия. Пламя свечи колыхалось в ее глазах огненной полоской посередине зрачка, отчего то кошачье, что от природы было в ее лице, усиливалось во много раз.

– Ясно за что, – сказал Джон, скручивая с пробки проволоку, – за женщин.

Светка выдавила из себя презрительный смешок и, демонстративно отвернувшись к стенке, принялась так яростно качать ногой, что, казалось, еще немного, и в такт начнет подпрыгивать все кресло.

Джон наполнил фужеры, я подал один Портфелии и сказал:

– Жека, я, может, некстати, но у меня другой тост. В память о Деде Славе. Я-то его не помянул.

– Давай, старик, – одобрил Джон, и мы выпили, по поминальной традиции не чокаясь.

– Дед был – что надо, – сокрушенно сказал Джон.

– Только масон. Или сектант, – влезла Светка.

– Ну, ты-то у нас все знаешь! – огрызнулся Джон.

– Мне, Женечка, если хочешь знать, твоя мама сказала. Он в каком-то обществе был у Заплатина.

Когда прозвучала эта фамилия, в комнате словно вакуум образовался. Джон дрожащими пальцами принялся доставать из пачки сигарету.

– Снова начался бред, – заметил я. – Женя, здесь только не кури. Мне спать тут, не люблю. Пойдем в коридор.

Мы вышли из квартиры, поднялись на площадку между этажами и уселись на подоконник. Закурили.

– Мне мать ничего не говорила, между прочим, – с обидой, по-моему, сказал Джон.

– Если честно, меня сейчас совсем другое беспокоит. Я решил сделать Офелии предложение. Но не могу решить – как: публично – сейчас, или потом – наедине.

– Потом, – буркнул Джон, уткнувшись в сигарету.

– Чего ты посуровел? Она что – тебе нравится?

– Как тебе сказать… Нравится. Очень даже. Только я-то при чем? За тебя рад. – Он улыбнулся одними губами. – Пойдем к ним.

В наше отсутствие Светка с Лелей явно не поладили. Они сидели, насупясь и не глядя друг на друга. Для разрядки Джон вновь разлил, и мы молча выпили. Я сел на пол перед креслом Портфелии у нее в ногах. Джон повернулся к Светке:

– Что тебе мать наплела?

В его отношении к деду было намного больше теплоты, чем к матери. И сейчас, когда свое брал хмель, Джон перестал этого стесняться. Он продолжал:

– При жизни его то лжеученым, то вообще врагом народа выставляли. И бог знает, кем еще. А теперь?

Да, это так. В школе большинство учителей относилось к деду настороженно. Ведь был он бывшим «морганистом-менделистом-вейсманистом». И хотя с августовской сессии ВАСХНИИЛ сорок восьмого года минули уже десятилетия, Вавилов реабилитирован, «лысенковщина» – осуждена, косые взгляды оставались.

Об этой самой сессии и о том, что Деда Слава – Владислав Степанович Матвеев – до того, как вынужден был приехать в нашу провинцию, работал в одной из ведущих лабораторий Ленинградского института цитологии, гистологии и эмбриологии АН СССР, мы, естественно, узнали уже потом, повзрослев. Но о механизме наследственности, о перспективах генетики он и тогда часто рассказывал нам, рассказывал горячо, и, забывая, что перед ним – дети, сбиваясь на совершенно непонятный для нас язык большой науки.

Он и внука своего назвал в честь науки (или лженауки?) евгеники.

Склад ума моего уже в те годы был довольно «филологическим», и мне претила идея «исправления человеческой природы», о которой нет-нет да и заговаривал Деда Слава…

– Кем же он посмертно стал? – повторил вопрос Джон, неприязненно глядя на Светку. Ей, видно, стало не по себе:

– Да не знаю я ничего. Когда я мать твою успокаивала, говорила, мол, это могло произойти с ним в любой момент, он ведь не молодой был, болел серьезно и операцию тяжелую перенес… А она сказала, что в больницу он лег совершенно здоровым.

– Как так? – удивился Джон.

– Когда он ложился, ей записку оставил. Сказал, что читать ее можно, только если с ним в больнице что-нибудь случится. Ну, а она, конечно, не удержалась и конверт вскрыла. – Светка говорила виновато, сознавая, что разглашает чужой секрет.

– Узнаю любимую матушку, – хмыкнул Джон, – «активная жизненная позиция».

– И что же там было? – забыв об обидах, нетерпеливо перебила его Портфелия.

– Там было сказано, что он здоров, а в больницу ложится по настоянию профессора Заплатина, который является руководителем какой-то организации. И записку эту нужно передать в КГБ.

– И почему же она не передала? – поинтересовался я.

– Так ведь ничего плохого с ним не случилось. Выписался, пришел и забрал бумажку. Спросил еще, не прочитала ли; она призналась. А он: «Как видишь, дочка, со мной все в порядке, значит, я ошибался».

– Все опять выворачивается наизнанку, – заметил я. – Еще пятнадцать минут назад я подозревал, что Заплатин занимается чем-то стратегически важным, и КГБ его охраняет от чужих глаз. А теперь выходит, все наоборот. Да, – вспомнил я, поймав на себе озадаченный взгляд Джона. – Вы же ничего не знаете. Расскажи-ка им Леля.

После рассказа Портфелии о ее сегодняшних злоключениях, мы некоторое время молча переваривали полученный от нее и Светланы «информационный комплекс».

– Дверь на ремонте, стучать по телефону, – попытался Джон снять напряжение шуткой. Но мы оставались серьезными.

Я высказал предположение:

– Выходит, Леля, они тебя просто купили. Напугали специально, чтобы ты больше не в свои дела не лезла. Мы же политики все, как огня, боимся. Между прочим, непонятно почему. Сейчас, вроде, гласность, демократия. А мы все равно боимся. – Я чувствовал, что под действием шампанского начинаю философствовать не по существу, но не мог остановиться. – Вот они тебя и купили – прознали где-то про «Свободу» твою. Знают, на что давить.

– Похоже, – поддержал мою догадку Джон.

– А раз так, – продолжал я, окончательно уразумев, что, собственно, я хочу сказать, – что получается? Кто-то (вероятнее всего, Заплатин и компания) пугает нас КГБ. Что из этого следует? Что этот кто-то сам его боится. Недаром и Деда Слава наказывал записку именно туда передать. А раз так, нам нужно бегом бежать в этот самый комитет и обо всем, что знаем подробно рассказать. Знаем мы, правда, совсем немного, но у нас явно в руках какая-то ниточка. Вот пусть там ее и распутывают.

И вдруг (я даже подскочил от неожиданности) у меня за спиной раздался тихий голос:

– Ни в коем случае.

Джон ткнул пальцем в дальний угол комнаты: «Нарисовался!» Мы и забыли про пьяного Валеру. А сейчас он в позе лотоса восседал на диване, и в неверном мерцании свечи казался выходцем из средневековья: бледность, худоба, эспаньолка, черные вьющиеся локоны. Глаза черные, но взгляд почему-то кажется бесцветным. Белым. И ясно, что он абсолютно трезв.

– Кто вы? – сдавленным голосом спросила Портфелия.

«Спокойно, Маша, я – Дубровский», – как всегда некстати выскочило у меня из недр памяти.

– Предположим, я – Заплатин. Нам есть о чем говорить?

– Вы – не Заплатин, – дрогнувшим голосом возразила Портфелия.

– Где ты его откопал? – вполголоса спросил я Джона.

– В «Музе». Только что познакомились.

– И все-таки предположим, – с нажимом произнес Валера. – Пусть я буду доверенным лицом профессора.

Я, стараясь, чтобы никто не заметил, дотянулся до нижнего ящика стола, чуть приоткрыл его и включил лежавший там диктофон.

– Вы – политическая организация? – с места в карьер взяла Портфелия. Я не в первый раз уже поразился ей.

– Нет, это было бы мелко. Мы – сообщество людей, разрабатывающих научную идею такого уровня, что она автоматически переходит в разряд политических, но этим ни в коем случае не ограничивается.

– Что это за идея? – спросил я.

– О вашей же безопасности заботясь, открыть вам этого не могу.

– Она имеет оборонное значение?

– В некотором смысле. Но это не оружие.

– Что же это?

– С чего, собственно, вы взяли, что я обязан отвечать на ваши вопросы?

– Тогда зачем вы здесь? – резонно заметила Портфелия.

– Да, – впервые с того момента, как «Валера» заговорил, открыла рот Светка. – От нас-то вам что нужно?

– Браво. Вопрос по существу. Отвечаю: я здесь для того, чтобы обезвредить вашу группу.

– То есть? – Высокая температура, хмель и необычность происходящего, прихотливо переплетаясь, давали мне острое ощущение нереальности. Беседа эта скорее забавляла, нежели интересовала меня. Мысли, словно в банке повидла, ворочались еле-еле. Но что-то подсказывало мне, что все происходящее – чрезвычайно важно.

– То есть я должен свести до минимума вероятность в настоящем и будущем вмешательства вашей группы в наши дела, а так же – возможность утечки информации.

– Лично я молчать не собираюсь, ясно? – заверила Портфелия.

– В таком случае, вас ждут крупные неприятности, а то и физическое уничтожение.

– Вы угрожаете? – спросил я.

– Я стараюсь уберечь вас. «Валера» презрительно скривил губы. – И советую уяснить раз и навсегда: мы – объективная неизбежность; мы – закономерность развития общества; мы – его блистательный тупик. Хотя с каждым днем нам и приходится затрачивать все больше энергии на пресечение утечки информации, все же время Всеобщего Знания еще не наступило.

В этот момент я, неотрывно глядя на него, заметил, что позади него, на уровне затылка возникло легкое свечение.

– Глупо спрашивать, угрожаем ли мы, – продолжал он. – Угрожает ли старость? Нет, она наступает. Угрожает ли зима? Угрожает ли ночь?.. Наше появление – объективная закономерность, и тот, кто двинется против течения истории, будет сметен и раздавлен, независимо от того, хотим мы этого или нет.

– Фашизм какой-то, – тихо сказала Светка. А сияние позади «Валеры» становилось все ярче.

– Женщина не поняла ничего. Но мы не можем объяснить ей всего, потому что информация важнее женщины. – Тут «Валера», словно в невесомости, приподнявшись на несколько сантиметров над диваном и, уже, как порядочная лампочка, освещая своим нимбом комнату, продолжая вещать. – Мы несем счастье. Мы несем новизну миру. Мы зовем к себе отчаявшихся. Ибо настанет день Всеобщего Знания, и скажет всякий: «Вот он – путь». И он пойдет вслед за нами без сомнения. И оставит за спиною он алчность свою, похоть и гордыню мирскую…

Мы, словно зачарованные поднялись на ноги, а Он, выпрямившись, парил над полом, и лик Его светел, речи – истинны:

– И скажет всякий: «Мерзок я. Очисти меня». И будет очищен он. И скажет всякий: «Одиноки мы. Слей же нас воедино». И воспоют они во единый радости. И скажет всякий: «Аллилуйя».

И тут я почувствовал, как что-то накатило на меня. И, не помня себя от восторга, я рухнул на колени и закричал надсадно:

– Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!..

И великим покоем наполнилось сердце мое.

Влад, наконец, сумел оторваться от текста. Очень увлекательный бред. Прямо, опять же, «Ночной дозор» какой-то. Без вампиров, правда, но все-равно жутковато. А главное то, что его словно окунули в прошлое. Правда, в те годы он, в отличие от героев повествования, был еще школьником. И не в Домнинске, а в Твери. Но тягостно-затхлая и одновременно разгильдяйски-беспечная атмосфера того времени была до слез знакома ему. Забылось, забылось… Забылось слово «дефицит», забылась «борьба с пьянством», забылась «зарплата в сто двадцать рублей», «партком» и «Родопи»… И вот, все это вдруг вынырнуло из небытия и нахлынуло на него.

Влад глянул на часы. Было уже половина второго, а вставать-то придется рано утром. Дочитать можно и завтра. «Но что это, все-таки, такое? – думал он, потушив свет. – Опус начинающего писателя-фантаста? Зачем и кто подсунул ему это под подушку? И в чем там все-таки соль?.. Узнаю завтра…»

Он вошел в приемную мэра. Одутловатая немолодая секретарша без всякого интереса скользнула по нему пустым взглядом и сказала:

– Владимир Васильевич ждет вас, проходите.

Даже не спросила, кто он, словно уже не раз видела его. И то, что глава администрации не занят… Впрочем, похоже, федеральный заказ это то, что может спасти этот городишко от окончательного умирания, и важнее у мэра дела нет.

Влад шагнул к двери, машинально читая табличку на ней, и вздрогнул:

«Владимир Васильевич Заплатин, глава администрации г. Домнинска».

Он вошел. Очень пожилой, седовласый человек поднял на него тяжелый, почти осязаемый, взгляд. Влад почувствовал, как по его спине пробежал холодок.

– Здравствуйте, – сказал Заплатин. – Присаживайтесь.

Влад сел.

– Собственно, говорить нам с вами не о чем, – сказал Заплатин. – Вот ваши бумаги, они подписаны. – Он протянул Владу прозрачную пластиковую папку с документами.

Влад взял ее, хотел открыть, но Заплатин остановил его:

– Можете не проверять. Там все точно. Везите свою дрянь. Нам очень нужны деньги.

– Городу? – зачем-то уточнил Влад, поднимаясь.

– Да, – подтвердил Заплатин, тоже вставая. Он был болезненно худ, костюм висел на нем, как на скелете. – Преже всего нашему градообразующему учреждению.

– А что это за учреждение? – полюбопытствовал Влад.

– Институт, – лаконично отозвался мэр.

– Нейрохирургии? – выпалил Влад.

– Да, – глаза Заплатина сузились. – Что вам известно об этом?

– Н-ничего, – испуганно пожал плечами Влад. – Кто-то говорил…

– Постарайтесь не вникать, – сказал мэр. – Большинство закрытых городов образовано в пятидесятых. Сейчас, перестав быть стратегически важными объектами, они остаются закрытыми по инерции, на самом же деле там уже нет никаких тайн. Домнинск закрыт всего десять лет назад. Это по-настоящему режимное учреждение, и чем меньше вы будете знать о нем, тем будет лучше для вас.

– Мне все это совершенно не интересно, – затравленно кивнул Влад. – Я могу идти?

– До свидания, – кивнул Заплатин, опускаясь в кресло.

Ж/д касса была удобно расположена в фойе гостиницы. Влад взял билет на сегодняшний вечерний поезд до Москвы. Никогда еще го командировка не была такой короткой. Поднялся в номер. Дипломат был собран за десять минут. Странную папку Влад засунул поглубже под матрас. По расписанию, вывешенному там же, в фойе, прямой автобус из Домнинска на вокзал выезжал через два с половиной часа.

Влад щелкнул выключателем телевизора, но оказалось, что тот не работает. Он улегся на кровать. Потом не выдержал, вскочил, подошел к двери и запер ее, вернулся к кровати и достал из-под матраца серую папку.

2.

В этом месте у меня – провал памяти. Не надо думать, что раньше я все помнил, а вот сейчас, сидя в дачной избушке, вдруг почему-то забыл. Нет. Просто целый кусок жизни оказался вне моего сознания. Он начисто стерт из памяти. А может быть, он и не был записан.

Портфелия рассказала, как меня везли в больницу, как я бредил, как врачи установили диагноз – двустороннее воспаление легких – и возились со мной почти сутки, до конца не уверенные, выживу ли. Температура была близка к критической. Да, не прошла мне даром наша прогулка под дождем в клинический корпус.

Воспоминания мои о последнем вечере были абсолютно фантастическими, и, как только ко мне пустили Портфелию, я принялся расспрашивать, что же было на самом деле. Выяснилось, что никакого свечения, никакого парения не было и в помине. Были только угрозы, причем довольно неопределенные. Валера сидел бормотал себе что-то под нос, когда я вдруг шмякнулся лбом об пол ему в ноги и диким голосом заорал. А после – потерял сознание.

Но у меня была надежда и другим путем возможно более полно восстановить истину о том вечере. Я попросил Портфелию на следующее свидание принести мне диктофон, объяснив ей, где он лежит. Каково же было мое разочарование, когда выяснилось, что в момент включения записи лента была отмотана далеко вперед. Я ведь не видел, когда включал. Да и видел бы, все равно не смог бы перемотать ее незаметно. Поэтому запись вышла очень короткая; начинаясь вопросом Портфелии: «Вы – политическая организация?», она обрывалась на возмущенном восклицании Светки: «Фашизм какой-то…» А это-то все я еще и сам помнил.

Портфелия рассказала, что в машину «скорой помощи» меня волокли Джон с Валерой и никаких признаков сверхъестественной святости в последнем не наблюдалось. И все-таки сейчас, когда все это давно позади, я не устаю поражаться тому своему бреду. Очень многое в нем кажется мне сейчас чуть ли не провидением.

Неторопливое течение больничного времени, просиживание по несколько часов напролет у окна, навеяли на меня лирическое настроение. Нахлынули воспоминания.

… Когда уже не плачешь. Когда уже нету слез. Улыбаешься от боли. Агония лета. Синее и желтое.

Есть честная осень. Это грязь и слякоть; и холод, и ангина, и в комнате тускло, и на стуле пол-лимона. И есть вот такая – надрывная. Синяя и желтая. Под ногами – ш-ших, ш-ших – шелест.

Когда нам с Джоном было по четырнадцать, мы шлялись в такую погоду по городу и принюхивались. И когда чуяли запах горелых листьев, шли на этот зов. Если мы забредали далеко от дома, мы просто сидели на корточках возле дымящейся кучи, сидели до самой ночи и больше – молчали. И не знали, что это, возможно, – лучшее, что у нас когда-нибудь будет. Мы купались в запахах – запах костра, запах земли, запах паленой резины (Джон слишком близко к огню вытянул ноги в кедах), запах сырости, запах вечера, запах «завтра в школу», запах «это я»….

А если мы оказывались близко к дому, Джон (тогда он был еще «Жекой») бежал за гитарой. И появлялся еще один запах: лиловый запах струн.

… Помню жуткий вечер, когда пришел ко мне зареванный Жека: «Двухвостка сдохла». И как хоронили мы ее – я, он и Деда Слава – за деревянным туалетом на школьном дворе. Скорбно. Дед пытался успокоить нас, мол, нечего убиваться, крыса как крыса, он и другой какой-нибудь крысе второй хвост приживит. Но мы словно понимали, что хороним детство.

… Лиловый запах струн….

А ведь я влюбился в нашу Портфелию. Ей-богу. Странно: наш роман начался с конца. А вот сейчас, кажется, обретает начало. А она совсем не создана для любви. Слишком мало в ней женского, слишком много мальчишеского. Она красива, но красота эта – словно еле заметная паутинка на обычном, в общем-то, лице. Дунешь – и нет. Может быть, эта паутинка – юность?

Сейчас эту светлую «золотую» осень я воспринимаю не как «последнюю улыбку лета», а как хитрость зимы, которая свою пилюлю хочет подсунуть нам в сахарной оболочке. А потом, в самый неожиданный момент скинет маску. А под маской – труп. Нет, я просто болен. Кашель душит меня ночами, а с утра пораньше сестричка вкатывает мне в задницу кубик пенициллина, и на койке я лежу по этому случаю строго на животе.

… Я решил забыть эту дурацкую кличку – «Портфелия». Последний день в больнице. Пришла она. Синее и желтое. Удивительно, но Офелии к лицу эта осень. Деревья похудели, стали стройнее. И она стала стройнее. В своем толстом сером свитере, как беспризорник из «Республики Шкид». И это очень красиво.

Она говорила про Джона. И неспроста. Оказывается…

Маргаритища стучит мне в стенку, я выглядываю из «умывальника», а на пороге – твой Джон. Представляешь? А Маргаритища, ты же ее знаешь, такая милая стала, такая отзывчивая; так и щебечет ему что-то о тяготах и высокой ответственности…

– Джон – симпатичный парень.

– Я стою на пороге, а она спрашивает у него: «Простите, из головы вылетело, на какой кафедре вы работаете?» А он отвечает: «Я не здесь служу». Она: «Служите?» Вы – военный?» «Нет, я – музыкант». Она аж задохнулась от романтики, а он: «В кабаке играю». И ухмыляется, рот до ушей.

– На него похоже. Кадр тот еще.

– Я на нее глянула, у нее, бедной, улыбка на лице застыла, а глазки бегают: «Какой позор! В кабаке! Какой ужас!..» Тут я вышла, говорю: «Можно мне на полчасика?» «Конечно, конечно, милая», – так вежливо, облезнуть можно. Но он нас перебил: «Да нет, я на минутку, тороплюсь очень. Я что хотел сказать: ты не могла бы вечером ко мне на работу заглянуть? Нужно очень».

– И что ты?

– Сказала, что приду. Меня Маргаритища потом весь день поедом ела.

– Представляю.

… Увидев ее, Джон привстал, махнул рукой – «привет», показал на столик перед самой сценой. Одно место там было свободно, табличка – «на заказе». Атмосфера чувствовалась совсем не разгульно-кабацкая, а какая-то «культурно-просветительная». Люди сидели, уверенные в том, что развлечением, весельем является уже само пребывание их в ресторане: вас обслуживают, вас вкусно кормят, для вас играют музыканты, а значит, вы, как одна из деталек этого механизма, просто обязаны исправно веселиться. Тем более что все здесь так дорого, обидно было бы не «отработать» этих денег. И народ отрабатывал на всю катушку.

Перед самой сценой с каменными лицами плясало несколько разнополых младших научных сотрудников какого-то НИИ, отмечавшего тут замдиректорский юбилей. А ряд разнополых старших научных сотрудников усиленно питались, сидя за столиком по правую руку от Офелии.

За столиком слева сидели, потупясь, раскрашенные, как пасхальные яйца, школьницы; они чувствовали себя на верху блаженства, свято веруя, что находятся в злачном заведении. Они не понимали, что столь желанная ими «злачность» покинула эти стены рука об руку с алкоголем.

С Офелией сидели трое ребят-музыкантов из другого ресторана. Сегодня у них был первый день отпуска (обычно музыканты уходят в отпуск всей группой), и они пришли послушать игру коллег. Сначала Офелия прислушивалась к их разговору, но он вертелся вокруг «Ролландов», «Ямах», «Фендеров» и «Коргов», ей стало скучно, и она подумала о том, какие неожиданно недалекие люди эти музыканты.

Наконец, Джон объявил последний танец (николаевский «День рождения»), а когда песня кончилась, включил магнитофон и, соскочив со сцены, подошел к столику. Он прихватил с собой и стульчик с вращающимся сидением. Пожав музыкантам руки, он сел. Офелия обратила внимание на то, чего не заметила в редакции: он сильно похудел и выглядел в целом неважно.

– Значит, пришла все-таки?

– А что стряслось?

– Особенного ничего, – глаза его становились все мягче, словно бы оттаивая, – одну вещь сказать надо.

Он замолчал, но она ждала, не нарушая паузы. И он сказал:

– Ты знаешь, кто я. И занимаюсь чем. И дела мои семейные… Толян тебе предложение сделал? – в лице его появилось что-то болезненное.

– Почему я должна отвечать тебе?

– Потому что я спрашиваю тебя, – повысил он голос, – сделал?

Музыканты за столиком разом смолкли и уставились на них. Офелию тянуло возмутиться, дескать, «кто позволил тебе разговаривать в таком тоне?!» но ей вовсе не хотелось скандала на людях. А может быть, Джон – псих?

– Пойдем, потанцуем, – потянула она его за рукав подальше от заинтересованных взглядов. Он нехотя поднялся. Леонтьев пел про пассаж и вернисаж.

– Терпеть не могу Леонтьева, – сказала Офелия, чтобы что-то сказать.

– Я тоже, – отозвался Джон. И продолжил, – выходи за МЕНЯ замуж. – Он почему-то сделал ударение на слове «меня», словно хотел сказать: не за Леонтьева, а за меня.

Когда она шла сюда, она думала, что это связано с Заплатиным. Еще она допускала, что Джон просто решил ухлестнуть за ней вдали от Светки и заранее решила, что ничего у него не выйдет. Но сказанное им было так неожиданно и так серьезно, что она не нашлась, что ответить. Но он и не ждал ответа, он говорил:

– Мне трудно очень. Но я должен сказать. Мы со Светкой – не муж и жена. Изредка – любовники. А в основном – чужие.

Офелии было неудобно за него. Как может мужчина рассказывать такие вещи постороннему человеку? Но было нужно что-то сказать и она спросила:

– Но не всегда же так было, правда?

– Ну и что? Было. Знаешь, я боюсь быть один. Я деда любил больше всех. Он умер. Светка понимала меня. Сейчас – даже не пытается. Работа и раньше не нравилась, но все впереди было. Сейчас впереди – ноль. Единственный друг – Толик, так теперь он – «соперник», выходит… Будь со мной, спаси меня; как ни глупо это звучит.

– Женя, прости меня, но я не могу…

Он усмехнулся со странной решимостью в глазах:

– А я так только спрашивал; для проформы. Знал, что ответишь. Наверное, я неправильно веду себя; ты меня только мрачным видишь. Но дело-то не в этом, ведь так?

– Нет, не в этом, Женя. Ты хороший, я знаю.

… – А в чем же дело? – поинтересовался я, приподнявшись на койке.

– А ты не догадался, да?

– Допустим, что нет.

– Откуда он взял, что ты собираешься сделать мне предложение? Ты ему сам об этом сказал?

– Допустим.

– Ну, так и быть. Я согласна.

– Но ведь я еще не сделал его.

– Ну и дурак.

Я засмеялся, поцеловал ее и заверил:

– Но сделаю. Честное слово.

– Вот, когда соберешься, знай: я уже согласна. Понял?

– Я очень рад, честное слово.

– «Очень рад», – передразнила она, – заметно.

А как еще я должен был сказать? И я вернулся к старой теме:

– Что же делать с Джоном? Как вы расстались?

– Он проводил меня до дома. И все молчал, думал о чем-то. Остановились, а он все еще где-то далеко. Знаешь, я его поцеловала. Ты не сердишься, правда?

– Не сержусь.

– Умница. Он все равно так и не очнулся. Только пробормотал что-то себе под нос, типа «завтра пойду».

– Куда?

– Вот и я спросила, – Офелия испытующе поглядела на меня, словно только что загадала загадку, – куда? А он посмотрел на меня, как на незнакомого человека, повернулся и пошел. До свидания даже не сказал.

«Завтра пойду»… Вдруг я все понял.

– Ты думаешь?..

Она, не глядя на меня, утвердительно качнула головой.

Почему все реже побеждает его природная веселость?

Это дед, заметив, что его любимый внук имеет некоторые способности к музыке, постарался насколько возможно развить их. Своими глазами видел он, как стоило политике лишь коснуться такой, казалось бы, далекой от нее, «чистой» науки – генетики, как она превратилась в глупую пародию на самое себя. И этот оборотень извергнул его – талантливого ученого – из своего лона. На задворки. Его и многих его коллег.

Деда Слава решил, что обеспечит внуку, как минимум, спокойную жизнь, если сделает его музыкантом. Откуда ему было знать, кого эпоха изберет в козлы отпущения завтра?..

На первом курсе музыкального училища Джон собрал самую крутую в городе группу – «Легион». «Мы себе давали слово не сходить с пути прямого…» – кричал он, подражая дефектам дикции курчавого столичного кумира.

Но вот на песни, которые по нынешним временам кажутся такими беззубыми, упала «Комсомолка». «Рагу из синей птицы». Нашумела статья. И на одном собрании все вдруг одновременно подняли руки. «Кукол дергают за нитки, на лице у них улыбки, вверх и в темноту уходит нить…» И, как это не дико, Джону, как «проводнику чуждой идеологии» вкатили строгий выговор с занесением.

Играть любимую музыку «Легион», естественно, не перестал. Кого-то в «верхах» он стал раздражать. И чем популярней он становился у местных подростков, тем сильнее становилось раздражение. А Джон уже начал писать сам. И на одном «смотре-конкурсе» ВИА он спел нечто уже довольно зрелое:

«Заложники за идею
Счастливы тем, что знают
Самый правильный цвет и
Самый надежный грош;

Если свобода – это
Осознанная необходимость,
То правда – это, наверное,
Осознанная ложь?..»

В общем-то, ничего особенного, по-моему. Но тогда мои прыткие коллеги (я-то, правда, учился еще) навалились на Джона всею мощью «гражданского гнева». Три номера подряд «молодежка» хлестала его «письмами читателей». Заголовки: «Нужны ли нам такие песни?», «Чей это «Легион»?» и т. п. А под завязку появилась статья. «Наслушавшись «голосов»…» Как бы между прочим упоминалось в ней, что дед оскандалившегося лидера рок-группы в свое время был выслан из Ленинграда…

С треском вылетел Джон из училища. Из комсомола, конечно, тоже.

Немного «пообтеревшись» в армии, хлебнув там дедовщины и муштры, вернулся он домой. «Мы себе давали слово… Но – так уж суждено…» В училище он восстановился и даже серьезно взялся за занятия. Но параллельно собрал-таки новую «команду». А назвал ее так: «Молодые сердца». В репертуаре – ни нотки предосудительной. Они делали деньги.

Женился Джон на втором курсе.

На четвертом – разразился скандал. Сейчас это называется «хозрасчет»; тогда же по обвинению в незаконной продаже билетов «Сердца» пошли под суд. Джон отделался легко – двумя годами условно; диплом училища он получил. Но о «консе» смешно было и говорить. Да и стремления его все куда-то улетучились.

Если хочешь быть на сто процентов уверенным, что застанешь Джона дома, и он при этом будет один, зайди к нему ранним утром буднего дня. Все нормальные люди (и Светка в их числе) в это время на работе, а рестораны открываются только вечером.

Дверь, конечно же, не заперта. Джон спит. Почему-то на полу. Я сел перед ним на корточки и потряс за плечо. Он моментально открыл глаза, секунд пять потаращился на меня, затем перевернулся на живот – ко мне затылком.

– Джон, – позвал я и еще раз потряс его, – подъем.

Он резко сел:

– Ну?

– Баранки гну… – я немного волновался. – Когда идешь к Заплатину?

Вопрос застал его врасплох, но его реакция была прямо противоположной той, на которую я рассчитывал. Не скрывая волнения, он вскочил и начал суетливо одеваться, собирая по всей комнате разнообразную одежду. При этом он бормотал:

– Что вы привязались? Туда ходи, туда не ходи. Дайте мне самому решать…

– Чего ты? Иди куда хочешь. Наоборот, расскажешь потом, интересно ведь.

В этот момент Джон отыскал, наконец, левый носок и почему-то разозлился еще пуще:

– Что вам рассказывать? Интересно, да?! Интересно, как человек загибается? Может быть, материальчик черканешь? Мораль – налицо: живите, ребята, правильно. Томатный сок пейте. Не курите и не изменяйте, ребята, женам. И работайте, ребята, работайте, а не на пианинах бренчите, потому что это – не работа… – Он пытался одеть носок, прыгая на одной ноге, а сесть никак не мог додуматься. – Мойте руки перед едой. Писайте перед сном. И с вами не случится того, что случилось с Евгением Матвеевым, по кличке Джон. – Так и не сумев натянуть носок, он в сердцах скомкал его, бросил на пол и заметался по комнате, шлепая босой ногой. – Все вы…

– Хватит! – прикрикнул я на него.

Он остановился, обмяк. Сел на диван, понурившись.

– Верно. Никто ни при чем. Сам виноват.

– Да в чем?

– Во всем, – он неопределенно кивнул.

Помолчали.

– А рассказывать я тебе ничего не буду. Говорил с ним по телефону. Кое-что понял. Самую малость. Но главное, понял, если не идешь к нему совсем, лучше и не знать ничего. Я тебе честно, как другу советую: забудь про него. Забудь вообще всю эту историю.

– А ты? – я тянул время, а сам старался сообразить, как же поступать дальше.

– Я? – он встал на четвереньки и потянулся под диван. Сел и напялил, наконец, этот проклятый носок. – Я сегодня иду. В семь. «Предварительная встреча», вроде как. Переговоры.

Именно эти его последние слова и развязали мне руки.

– … Если честно, противно мне, – сказала Офелия, – он же в меня влюблен. Он даже, может быть, из-за меня-то и мучается, правда? – Она передернула плечиками. Мы прятались под зонтом за деревом в конце институтской ограды.

– И что делать? – напористо спросил я. – Все бросить? Вернуться с половины дороги?

– Я же так не говорю. Я знаю, что надо. Только привкус неприятный, понимаешь?

– Понимаю, маленькая. Но ведь он еще не совсем идет. Если мы хотим помочь ему, мы должны знать все. – Это я не столько ее убеждаю, сколько себя. В то, что задуманная мной подлость – вовсе не подлость, а средство для достижения благородной цели… Хотя, вообще-то, так оно и есть.

Взглянул на часы: без двух минут семь. Где же он?

– Вот он, – еле слышно произнесла Офелия.

– Поехали, – я вынул из сумки сетку с пакетом, на ощупь нажал в нужном месте и, услышав щелчок, подал ей. И повторил, подбадривая, – поехали.

… Она спешит к остановке. Она очень спешит к остановке: кому охота мокнуть. Плащ ее не застегнут, и одной рукой она придерживает его, чтобы не распахивался, а другой прижимает под плащом к груди пакет. Мужчина пригнулся бы, спасая лицо и подставляя холодным струям затылок; Офелия же – красивая девушка, и она идет, расправив плечи, дождь лезет в глаза, бьет по щекам, и она почти ничего не видит, но она улыбается. Просто от того, что она – Офелия – красивая девушка.

Она спешит и натыкается на Джона. Я вижу, как с полминуты они говорят о чем-то, потом он берет из ее рук сетку. Я вижу, как Офелия чмокает Джона в щечку и, махнув ему рукой, быстро идет дальше. Он смотрит ей вслед, поворачивается и тяжелой походкой движется к институту. Я перехожу через дорогу и иду к остановке по противоположной стороне улицы. Вижу троллейбус, бегу и успеваю заскочить на площадку вместе с Лелей.

… Дома – сухо и уютно. Мы валяемся на полу, постелив на ковер одеяло. В наших телах – истома, в глазах – эхо. Слова пусты. Но у нас есть о чем поговорить, кроме любви. Сейчас это «кроме» – главное.

Она поворачивается лицом ко мне:

– Он придет, да?

– Явится, как миленький.

– Тебе жалко его?

– Я пока не знаю, за что его жалеть. Даст бог, сегодня и узнаю. А может быть, ему, наоборот, завидовать нужно?

– Не думаю. Что у них со Светой?

– Это сложная история. Я в их жизнь никогда не лез. Что они не пара, сразу было ясно.

– А мы – пара?

– Наверное, только со стороны можно увидеть.

– Почему же ты ему об этом не сказал? Тогда.

– Не знаю. Не доверял себе. Мало ли, что может казаться. Не такой уж я огромный специалист.

– Я в чем-то виновата?

– Опять же не знаю. Если объективно, то нет.

– А как еще?

Я сел по-турецки, продолжая перебирать ее волосы. Может быть, я поступаю неправильно? Сказать ей, мол, совесть твоя чиста, и все тут. Нет, это нечестно.

– Представь: перед тобой человек, он держит в руке бритву и говорит: «Скажи, что ты дура, или я себе вены вскрою». Ты знаешь, что он на это способен. Как ты поступишь?

– Конечно, скажу, что я – дура.

– Это же неправда. Ты так не считаешь.

Офелия села напротив меня.

– Здрасьте. Но ведь он убъет себя, так?

– А ты разве виновата? Он сам это выдумал. Ты же его не заставляешь. С какой стати из-за его идиотских выдумок ты должна врать? На себя же наговаривать.

– Он делает глупость. Он сам не прав, и меня заставляет унижаться. Но мне-то это не будет стоить почти ничего, а ему – жизни. Правильно?

– Все поняла?

– Ничего не поняла.

– Это схема; в ней ложь – явно правильнее, чем правда. И в жизни все время такие ситуации, но намного сложнее. Перевес в одну из сторон бывает совсем маленький, почти незаметный. И трудно решить, что же важнее: твоя правота и принципиальность или жизнь, чувства другого, пусть даже неправого человека.

– И как же тогда решать?

– У человека есть специальный орган.

– Какой?

– Совесть. А что ты смеешься?..

В дверь позвонили.

– Тихо, – я поднялся и пошел открывать.

На пороге стоял Джон.

– Привет, заходи.

– Нет, Толик, некогда. – Он казался испуганным и в то же время очень спокойным. – Офелию встретил. Вот. – Он протянул мне сетку с пакетом.

Сейчас нужно сыграть. Кровь стучалась в висках, и мне казалось, он может заметить это. Я внимательно осмотрел пакет и сказал раздосадовано:

– Из «Авроры». Рассказы. Не приняли, черти, раз рукопись возвращают. Интересно, что написали. Да ты проходи.

– Нет, старик. Пойду я.

– К Заплатину ходил? – спросил я так, словно это совсем не важно. По-моему, вышло очень ненатурально.

– Нет, раздумал, – соврал Джон и вовсе поскучнел. – Ладно, пока. Офелию увидишь – привет ей.

Он повернулся и пошел вниз по лестнице.

– Леля, – позвал я, входя в комнату, – привет тебе от Джона.

– Он что – знал, что я здесь? – почему-то испугалась она.

– Нет-нет, успокойся.

Тут она углядела у меня в руках пакет, вскочила, выхватила его и, содрав сургучную печать (знал бы кто, сколько душевной энергии и обаяния стоило мне убедить молоденькую почтовую работницу шлепнуть ее, якобы для розыгрыша товарища) и принялась рвать бумагу. Воистину, никакие муки совести не способны заглушить здоровое женское любопытство.

Очистив диктофон от ваты, мы снова улеглись на пол. Включен; благо – «made in Japan» – автостоп четко сработал, когда кассета кончилась. Я перемотал на начало и нажал на кнопку воспроизведения.

… Слышится какое-то бессмысленное шебуршание, потом мой голос тихо произносит: «Поехали». Снова небольшая пауза, приглушенный гул машин, вдруг всплеск – возглас Лели:

– Ой! Это ты, Женя. Как я испугалась… – вот у нее почему-то получается очень даже натурально.

– Чего испугалась? – судя по интонации, он улыбается.

– Просто. От неожиданности. А ты куда? К нам, да?

– Я случайно здесь. Просто мимо шел.

– Ой, Женя, я тут с тобой промокну насквозь. Слушай, ты сегодня к Толику не зайдешь?

– Не собирался. А что?

– Ему пакет из Ленинграда пришел. Вдруг что-то важное. Я взяла, решила занести. Может быть, ты занесешь? А то у меня с собой даже зонтика нет.

– Ладно, давай. Зайду на обратном пути.

– Спасибо, Женечка… – она с такой нежностью произнесла его имя, что меня кольнула иголочка ревности. – Ты очень милый, Джон. До свидания.

– До скорого.

Леля закрыла глаза ладонью:

– Стыдно ужасно… Как стыдно.

– Перестань, Леля, – я обнял ее, снял руку с лица и поочередно коснулся губами прикрытых глаз.

А диктофон молчал. Вернее, текли из него какие-то нелепые звуки – стук (возможно, дверей), шаги, неразборчивое бормотание где-то в отдалении. И так – добрых семь или восемь минут. Я уже решил с разочарованием и, в то же время, с облегчением, что Джон оставил пакет где-нибудь в раздевалке. Но вдруг раздался четкий голос. Я сразу узнал его – уверенный, ироничный и немного усталый:

– Добрый вечер, Женя. Простите, что заставил вас ждать. Трудный был сегодня день, как, впрочем, и все наши дни. Так значит, решились? Не ждал так скоро. А не праздное ли любопытство привело вас сюда?

Я так разволновался, что перехватило дыхание. Я почувствовал, как Офелия еще крепче прижалась ко мне. Весь последующий диалог мы выслушали не шелохнувшись.

Джон (нервно, путаясь в словах). Не знаю. Решился или не решился. На что решился? Мне плохо. Легко говорить это вам – вы намного старше. И с дедом было легко. А он написал, чтобы я шел к вам.

Заплатин. Да-да. Конечно же. Я помню об этом. Мне, признаюсь, странно, что вы – молодой, здоровый, красивый человек – столь трагично оцениваете сегодняшнюю вашу жизнь. И, в то же время, я не могу вам не верить. Мы должны верить друг другу.

Джон. У меня не осталось иллюзий…

Заплатин (перебивая). Достаточно, мальчик мой. Это действительно страшно. Я не требую от вас покаяния. Пусть ваша боль останется при вас. Скоро она уйдет. Вы поделитесь ею со многими. Помолчите немного и подумайте еще раз, готовы ли вы? Что страшнее для вас – жизнь или смерть?

Джон (после минутной паузы). Я готов.

Заплатин. Что ж, слушайте. Слушайте. Мы стоим на пороге новой эры в жизни человечества. И, как всегда, борцами за «завтра» становятся те, кому плохо сегодня…

Джон. Не понимаю. Мне плохо. Но ведь никто не виноват в этом. Сам. С кем же бороться? Да и было бы с кем, я не борец.

Заплатин. А может быть, нужно бороться с собой? Мы боремся с одиночеством; оно – продукт человеческой эволюции и цивилизации. И, как всегда, в критические моменты истории личные интересы передовых людей совпадают с интересами всего человечества и становятся выражением некоего Закона. Тихо, не перебивайте меня. Будьте терпеливы, мальчик мой, я все объясню. Вы говорите: «Не воин». А были ли воинами голодранцы, стоявшие на баррикадах? Нет. Но они победили. Кто знает, быть может, воин сегодняшнего дня – вот такой одинокий, затравленный юноша? Но суть не в этом. Давайте по порядку. Шесть лет назад…

Шесть лет назад доктор медицинских наук, профессор Владимир Васильевич Заплатин выдвинул смелую, вызвавшую в научном мире бурные дискуссии, гипотезу о возможности стимулировать извне активность центральной нервной системы. В необходимые места под черепной коробкой человека, страдающего снижением активности мозговой деятельности, вживляются электроды. Стоит участку мозга уменьшить свою активность, как «ответственный» за этот участок электрод испускает импульс определенной частоты и (очень малой) силы. И участок активизируется.

Обратная связь должна быть очень и очень чуткой, действие должно быть абсолютно адекватно посылу. Таким образом, если неисправна «система саморегуляции» внутренняя, то мозг пользуется внешней. Гипотеза эта, шутливо прозванная «мозговым костылем», обсуждалась, «обсасывалась», и, в конце концов, была признана на ближайшие лет сто неперспективной, ввиду технической невозможности ее воплощения. Даже при использовании самой наисовременнейшей технологии, прибор, способный достаточно точно и оперативно выполнять функции регулятора мозговой деятельности, по самым оптимистичным прогнозам, весить будет не менее трехсот килограммов, а размером – чуть-чуть превышать габариты фортепиано «Беккер». Инструмент этот, сами понимаете, невозможно втиснуть под черепную коробку. О цене же этого прибора не стоит и говорить, это вам не искусственная почка.

Тем бы дело и кончилось, если бы неожиданно к Заплатину не обратился довольно молодой, но уже известный, как «генератор идей» и «анархист от науки», физик Ереванского института микропроцессорной электроники Микаэл Геворкян.

Идея его была проста до гениальности. «Зачем засовывать в голову «Беккер»? Пусть стоит там где ему положено стоять». Пусть с ним работают программисты и прочий технический люд. А под черепной коробкой – только электроды – датчики, связанные с этой системой элементарной радиосвязью. Даже трудно понять, как такое простое техническое решение не пришло в голову никому раньше.

Еще одним преимуществом данной схемы явилась возможность сделать систему не «индивидуальной», а обслуживающей сразу нескольких «абонентов»-больных, пользующихся разными частотами связи.

Напряженная двухлетняя работа двух институтов увенчалась успехом. В подвале нашего клинического корпуса была закончена сборка системы мощностью в 312 абонентных ячеек. Выполнена она была в форме полусферы (диаметром в три с половиной метра), за что и получила иронически-ласковое прозвище «Башка».

К тому времени Заплатиным была уже до мелочей отработана уникальная нейрохирургическая операция по вживлению электродов-датчиков.

Первым пациентом стал шестидесятилетний дирижер местного симфонического оркестра Иван Кириллович Князев. Он был близок к самоубийству, доведенный до отчаяния притуплением памяти, приступами депрессии и чувством безысходного одиночества. На операцию он пошел без особых надежд. Но терять ему было нечего, операция была его соломинкой.

Пролежав в клинике полтора месяца, оправившись после операции, он вышел взбодрившимся, словно бы обновленным. Он помолодел даже внешне.

Повторные операции не проводились почти полгода: велось тщательное наблюдение за самочувствием Князева. И вывод был однозначен: пациент здоров. Единственное неудобство – сравнительно небольшой радиус действия «Башки». Фактически, Князев мог чувствовать себя нормально, только находясь в пределах нашего города.

Вторым пациентом стал некто Лохно Вениамин Александрович, бывший директор гостиницы. Вениамин Александрович только что окончил курс лечения от наркомании. Лечение закончилось, но частичная деградация личности, как остаточное явление, было налицо.

После операции с ним и начались странные события. На четвертые сутки после нее к Заплатину в кабинет ворвался перепуганный до смерти Князев. Он рассказал, что галлюцинирует. Видения у него такие: он вновь чувствует себя лежащим в больничной палате, вновь видит столпившихся вокруг постели врачей, слышит их разговоры, чувствует запахи лекарств…

И тут Заплатин начал кое о чем догадываться. Уже целых три раза после второй операции ему по междугородке звонил Геворкян и справлялся о состоянии здоровья Лохно. Но еще более тщательно он расспрашивал о том, как чувствует себя Князев, хотя до этого не справлялся о нем месяца четыре. Он явно знал, что после второй операции что-то должно случиться и с первым пациентом.

Заплатин, как мог, успокоил Князева, но оставил его в клинике. Сам же кинулся звонить в Ереван. А уже утром следующего дня у него состоялся долгий и тяжелый разговор с прилетевшим немедленно Геворкяном. Тот даже не пытался скрыть, что с самого начала преследовал иные, нежели Заплатин, цели. Но, зная о высоком чувстве ответственности профессора, понимал: стоит ему проговориться, и эксперимент будет прекращен. Он подождал, пока будет смонтирована «Башка», которая обошлась государству в миллионы, в расчете на то, что Заплатину нет теперь пути назад.

Верный себе «анархист от науки» в эксперименте Заплатина увидел возможность претворить в жизнь свою давнюю идею, так называемого, «нейрокоммунизма» – очередного, по его мнению, этапа развития социума. Проектируя «Башку», он намеренно сделал так, чтобы поступающие в систему сигналы не были автономны, а смешивались бы между собой. Он был уверен, что в этом случае у абонентов «Башки» произойдет «обобществление личности», объединение их «я».

Заплатин. … Произойдет «обобществление личности», объединение их «я».

Джон. Как это?

Заплатин. Да, мой мальчик, трудно воспринять это так сразу. Представьте: все люди связаны единым телепатическим полем. Не просто читают друг у друга мысли, а полностью взаимопроникают в личности друг друга, являются, собственно, единым существом. Точнее – сверхсуществом с миллиардами глаз, ушей, ног, рук, интеллектов.

Джон. А зачем?

Заплатин. Этот вопрос не имеет смысла. Разум сегодня – главная сила, концентрация его – естественный путь прогресса. Зачем животные объединяются в стаи? Зачем люди объединяются в нации? Зачем концентрируется капитал? Зачем живая природа проходит путь эволюции от одноклеточных форм до…

Раздался тихий щелчок, и диктофон замолчал. Мы лежали с Офелией в сумеречно-голубой комнате. Из того, что услышали, мы поняли не все. А то, что поняли, как выяснилось позже, поняли неодинаково. Но одно было ясно абсолютно: мы коснулись тайны. И я был не рад этому. Ведь знание накладывает ответственность. И рождает опасность преследования.

– Как ты думаешь, – спросила Офелия, – мы сможем расспросить обо всем подробнее Женю?

– Нет.

– Ясно.

Что ей ясно? Дело-то даже не в том, что он ничего не скажет. И не в том, что он устроит грандиозный скандал, узнав, что мы «подслушивали». Дело в том, что если он сделает операцию у Заплатина, о нашей осведомленности станет известно всем «пациентам».

– Нужно спасать его, – решительно заявила Леля.

– Как ты себе это представляешь? – уж не знаю, что я ожидал услышать на записи, по-видимому, признания маньяка-изверга Заплатина в кровавых преступлениях перед человечеством… Или что-то в этом роде. Но если до записи я еще на что-то надеялся, то сейчас чувствовал свое полное бессилие. – Разве что действительно пойти в КГБ?

– Нет, Толик. Вот этого, по-моему, не надо. Я все мучалась, откуда же они знают про «Свободу»? Случайно? Не знаю… Я подумала: может быть у них и там есть свои люди? И в телефонный разговор так вламываться, как тогда, для этого ведь, наверное, специальную аппаратуру иметь надо, правда?

Ай да Леля. Опять она меня обставила. А я-то ломал голову, как всю эту историю проглядели «органы». Вот, значит, с какого конца…

– Если у них и ТАМ все схвачено, то нам-то дергаться просто смысла нет.

– Но ведь мы должны спасти его. Хотя бы попробовать.

– Ты говоришь так, будто речь идет о бандитах, а Джон – их невинная жертва. На самом-то деле все совсем не так. Наоборот, он ищет спасения и, вероятно, может найти его этим путем. Кто знает, вдруг – правда, в этом будущее? Может быть, это нас нужно спасать?

– Типичная интеллигентская болтовня. Для оправдания своего равнодушия. – Офелия рассердилась. – У него друг погибает, а он рассуждает о судьбах истории!..

– Почему погибает? Ты не кричи, а ответь-ка лучше сама: где доказательства, что Джона нужно спасать? Это – во-первых. А во-вторых, откуда ты знаешь, что он этого «спасения» хочет? И, в-третьих, – как? Что ты предлагаешь?

Мы помолчали, а потом она попросила:

– Сделай чаю, ладно. – Так беззащитно она попросила… Снова стала милой девчонкой, которая утром после нашей первой ночи попросила у меня иголку с ниткой: кто-то из нас случайно обронил огонек сигареты на кофточку, которая валялась на полу возле дивана. «Ой-ой-ой, – приговаривала тогда Леля, – мама увидит, поймет, что я курила…»

На кухне возилась мать. Она посмотрела на меня неодобрительно:

– Кто там у тебя? Опять эта?..

– Между прочим, я собираюсь сделать ей предложение.

Мать пожала плечами:

– Я бы на твоем месте не торопилась.

– Но на моем месте – я. Завтра, пожалуй, я вас познакомлю.

… Мы пили чай и говорили черт знает о чем: о деревьях, о домах, о Булгакове, о «Наутилусе», о море и песке. Целый час. О чем угодно, только не о Джоне. Только не о Заплатине. Мы так упорно НЕ ГОВОРИЛИ о Джоне и о Заплатине, что было ясно: мы все время говорим только о них.

И настал момент, когда стало уже просто бессмысленно это скрывать. И Офелия спросила:

– Так что с его дедом-то случилось?

Я уже успел подумать об этом, потому ответил сразу:

– Его ампутировали.

– Как это?

– Представь: гноится палец. Есть угроза всему организму…

– Его, выходит, убили?

– Да нет же. Он-то ведь сам – часть организма. Он сам себя ампутировал. – Тут я вспомнил слова Джона. – Например, просто перестал дышать.

– Как ежик, да?

Надо же. Я ведь тогда точно так же подумал.

– А помнишь мультик – «Ежик в тумане?» – почему-то вдруг спросил я.

– Конечно. Классный, правда?

– Да. Он про заплатинских «пациентов».

– А, по-моему, он – обо всех нас.

А ведь, выходит, все мы, действительно, под богом ходим. Я говорю – о пациентах, она – обо всех нас… Одно мне непонятно:

– Вот я чего не пойму: зачем вообще им понадобилось «убирать» кого-то? Хотя, может быть, дело в ограниченности количества ячеек машины? Высосали человека и выкинули. Освободили место для кого-то еще. Для Джона, например.

– А потом они и его так же, да? Мне такой прогресс что-то не нравится. Всех нас они так…

– Или «оно»?

Сладко посапывая на моем плече, Офелия видела, наверное, уже десятый сон, а мне все не спалось. Я пытался представить себя одним из трехсот «пациентов» «Башки». Вернее – не одним из трехсот, а всеми тремя сотнями сразу.

Человек существует только относительно человечества. Обладать знаниями ВСЕХ людей – не значит ли это – знать ВСЕ? То же и с чувствами, то же и с материальными благами.

Но почему я говорю – «все»? Речь пока идет о каких-то трех сотнях… Да потому что «экстенсивный путь развития» должен стать основным для этого существа. Ведь породившее его стремление к знанию – его главное стремление. А насколько проще прирастить к себе, например, еще и опытного юриста, нежели изучить юриспруденцию; и речь идет не только о науках, но и о житейском опыте, об особенностях личностей, за которыми «оно» неизбежно станет охотиться, обогащая свою «коллективную личность».

Интересно, кстати, каким образом сам Заплатин стал «абонентом» «Башки»? Сомнений на этот счет у меня нет: его «белесый» взгляд, его «телепатические» способности, его разговоры через посредника-»Валеру»… Понять можно: пожилой человек, всю жизнь стремящийся к знаниям, проживший уже свой век. А тут – возможность как бы вобрать в себя сотни жизней.

Возможно, подобные приборы будут строиться во многих местах, а затем соединяться друг с другом. Кабельной связью, к примеру, или спутниковой. Или сумеют значительно увеличить мощность «Башки», диапазон ее действия… Но я почему-то уверен, что на «нейроколхозах» (так и лезут формулировки из обществоведения) дело не остановится. Рано или поздно – объединятся ВСЕ.

И вот я нахожусь одновременно в Австралии и в Гренландии, в Белоруссии и на Гавайях. Я – все. Я – бессмертен (отмирают только «клетки», но рождаются новые). Я люблю и ненавижу. Но любить могу только себя и ненавидеть – себя. Я отношусь к каждому отдельному человеку, как Собор Парижской Богоматери относится к отдельному кирпичику. Взгляд мой направлен в себя и во Вселенную. Суждения мои объективны, ибо являются результатом столкновения и слияния миллиардов мнений. Я – сама Диалектика. Я – единственный владелец мира… Выходит, я – Бог. Бог? Вот, значит, откуда появилось в моем бреду это словцо – «аллилуйя».

И все же я понимал, что по-настоящему почувствовать себя чуть ли не всем человечеством одновременно я, конечно же, не смогу. ВСЕ и НИЧЕГО – суть одно и то же. И нужно ли это – во имя сомнительного прогресса толпу людей – счастливых и несчастных, подлых и великодушных, знающих боль и нежность – превращать в безликую массу? Но почему в безликую? Скорее – в тысячеликую. Каждый из членов этого «сообщества» приобретает в миллиарды раз больше, чем теряет. Вот оно – искушение.

Вот еще что. Можно себе представить это существо, так сказать, на первом этапе: сначала – просто совокупность, затем – синтез. А каким оно станет в дальнейшем, развившись? Как будут включаться в него дети, еще не имеющие своего опыта, еще не сформировавшиеся, как личности? Они сразу станут клетками многоклеточного организма, выходит, в их психологии уже не будет ничего человеческого?

Кстати, очень похожие мысли у меня возникали уже однажды. Когда Деда Слава в своей каморке рисовал нам с Джоном картину торжества генетики, говорил о необходимости «исправить» человечество. Заманчиво, конечно, не болеть, жить лет двести, быть поголовно умными, сильными и красивыми… Но как быть с человечеством «прежним»? «Суперлюдям» будущего Деды Славы наша история покажется историей болезни, а наша культура – дурными фантазиями.

Перечеркнуть все, что было. То же задумал и Геворкян. И мне понятно, отчего Деда Слава, непоколебимый в своем «научном оптимизме», принял путь Заплатина. «Нейрокоммунизм» – воплощение его мечты модернизировать человечество. Евгеника – интенсивный способ, нейрокоммунизм – экстенсивный; суть – одна… Морально он давно был готов к переделке своей личности и желал ее.

Я осторожно сполз с дивана, чтобы взять сигареты, но Леля проснулась-таки:

– Ты куда?

– Спи-спи, я сейчас.

– Ты в туалет?

– Нет, курить хочу, не могу.

– Я прикурил, взял пепельницу и снова забрался в постель. Офелия лежала с открытыми глазами.

– Как ты все-таки думаешь, – спросил я, – объединение людей «по Заплатину» нужно или нет?

– Нет, – отрезала она. – Я хочу быть человеком.

– То есть, ты так дорожишь своей личностью, что не желаешь с ней расставаться, даже если это – требование исторического развития?

– Расстаться с личностью, по-моему, значит – исчезнуть. А я не хочу. А насчет исторического развития, Чернобыль – тоже его продукт. Так?

– Выходит, ты ставишь две эти вещи на один уровень?

– Тут страшнее.

– Деда Слава рассказывал, как участвовал в раскулачивании. Кулаки не просто не хотели отдавать свою собственность – они не могли. Крестьяне столетиями были воспитаны: все, что мне принадлежит – часть моего существа. Недаром же говорят «частнособственнические ИНСТИНКТЫ».

– Даже если все это и правильно, – медленно начала Офелия, по-видимому, желая четче сформулировать мысль, – все равно, если бы я могла, я бы взорвала к чертовой матери эту «Башку». Наверное, я сейчас представляю собой «силы реакции», но я уверена, что я права.

Взрывом тут ничего не изменишь, я думаю.

«Зеленая лампа и грязный стол, правила над столом…» Сторож Семенов трясется мелкой дрожью, до кишок пробираемый похмельной жутью.

– И все-таки никак мы, товарищ Семенов, не можем разобраться с этим вашим делом, – говорю я.

– С каким таким делом? – подозрительно гундосит тот.

– Письмо вы нам в редакцию прислали. Мол, издиются тут над вами…

– А ты, сынок, язык-то не ломай, грамотный, небось. «Издеваются» – говорить надо. А ежели у меня привычка такая, «издиются», говорить, так передразнивать необязательно вовсе.

Я смутился:

– Честное слово, не хотел вас обидеть…

– А насчет письма, я вам вот чего скажу: выбросьте вы это письмо. Выпимши я его писал. Осерчал я очень. Все ж таки тридцать лет почти, верой и правдой, а тут – нате вам: прямое неуважение…

– Какое неуважение?

– Прямое. Граждане-то эти, что с профессором по ночам здесь работают, они и не граждане вовсе.

– А кто? – спросил я с замиранием сердца.

Семенов заговорщицки придвинулся ко мне и прошептал:

– Нелюди они.

– Это как?

– А вот так. Сам ты, сынок, увидел, понял бы сразу… Только я так думаю: люди или нелюди, главное – не безобразничали чтобы. А они – ничего, дисциплинированные.

– Так на что жаловались-то?

– Выпимши я был, говорю. Обида меня разобрала: повадились они в институт ходить, спать не дают, а «здрасьте» никто не скажет. Владислав Васильевич, тот завсегда; а эти – хрена с два. Я как-то сделал замечание, говорю: «Будете здороваться? Я вам кто?» Так они что придумали: приходит человек пять их, один встанет возле меня, остальные идут, даже и не смотрят, а этот – глаза выпучит и за всех за них со мной здоровается. Да на разные голоса еще. Понял, да?

Картинка…

– А скажите, что это за «Башка» такая? Вы такое слово тут слышали?

– Слово-то распространенное: у меня башка, у тебя башка. А ты-то – знаю, про что спрашиваешь: машину так свою профессор называет, что в подвале стоит.

– А ключик у вас от подвала имеется?

– Что ты, сынок, – нахмурился Семенов, – да ежели б и был… Нет, только самолично у профессора. А на людей его я больше не серчаю. Посмотрел я на них и вот что решил: раз он со всеми с ними водится, так они и сами – люди неплохие. А что нелюди, так это уж личное их дело, и меня оно не касается.

… И все же я еще не полностью уверен. К кому же обратиться за окончательным ответом? К Заплатину, к его «пациентам», а теперь еще и к Джону – нельзя. Джона, кстати, нужно как-то уверить, что я вообще ничего не знаю и ничего не понимаю… Тут я вспомнил о ереванском ученом. Ведь это он, собственно, все затеял. Он далеко, значит сам он – не «пациент».

Прежде чем пытаться узнать его номер телефона, я решил сначала собрать о нем побольше информации. Я отправился в библиотеку политехников. Просмотрев каталог, изумился. Геворкян. Чего только он, оказывается, не написал, чем только не занимался. В карточке я увидел и узкоспециальные брошюры по микропроцессорам, и научно-популярную книжку по философии, и совершенно неожиданный филателистический справочник, и журнальные статьи по истории науки, и даже сборник стихов (!), выпущенный в этом году. И, кстати, на русском языке.

Я как-никак филолог. И более всего меня заинтересовали именно стихи. Тем паче, это – его последняя работа.

Я взял книжку в руки и понял, что разговора с Ереваном не будет. Перевернув обложу, я увидел, что фамилия автора на титульном листе заключена в жирную черную рамку. Вот так так.

Я просмотрел коротенькое предисловие. Ему было только сорок два. Воспитанник детдома. Последняя его научно-публицистическая работа носила название «Голгофа гения» и посвящена была проблеме ответственности ученого за судьбу своего открытия. «Безвременно ушел» он в день, когда закончил эту статью. Сам ушел.

Наверное, только я, да «оно»-Заплатин знаем, за что он казнил себя.

Я наугад открыл книжку, и мурашки побежали по спине. Я прочел:

«Ветра лиловая поступь,
Желтый ковер листвы.
– В городе было просто,
Что же мы здесь – «на вы»?

Или какое лихо?
– Тс-с, подожди, не кричи,
Слышишь, как тихо-тихо
Ежики плачут в ночи?

«Джона нужно как-то уверить, что я вообще ничего не знаю и ничего не понимаю…» Да, именно так я тогда решил. А ведь это предательство. Теперь-то я понимаю: только эти словом можно обозначить то, что я тогда затеял. Что меня толкнуло? Быть может, любовь? Банальная истина: счастье делает нас эгоистами.

Сейчас, глядя на спящего Джона, я просто не понимаю, как я посмел. Но это сейчас, когда позади бешеная ночная гонка на милицейской машине, сейчас, когда я точно знаю, что он не хотел идти, что это была только слабость или, как говорят криминалисты «состояние аффекта».

Зареванную Лелю мы высадили возле ее дома. Она не хотела бросать нас, но мы сумели убедить ее, что нам она будет только обузой. Ей не грозит ничего, ведь ее-то они не видели. Не уверен, правильно ли мы поступили, оставив ее без защиты, стали же они искать Джона у меня. И ее они знают и держат на прицеле. Но, в то же время, теперь-то они знают, что мы в бегах, и вряд ли тронут ее. К тому же, если посмотреть на все, что сегодня произошло взглядом постороннего, как это ни жутко, выходит, мы убили двоих человек, представителей власти, к тому же, и завладели их автомобилем… Мы – опасные преступники. Пусть хоть от этого она будет подальше.

– Что будем делать? – спросил я Джона, когда мы выехали на главную улицу.

– Из города главное выбраться.

– А потом?

– Не знаю. Главное – выбраться.

Мы уже приближались к окраине.

– Они знают, в какой мы машине, значит будут преследовать.

– Пока что все тихо. Не вычислили пока…

– Не думаю.

И, как подтверждение моим словам, позади раздалась сирена скорой помощи. Погоня.

И еще одно страшное подтверждение получили мы тут же. За два квартала от нас из-за панельного дома выбежал человек и встал на нашем пути, вскинув руки вверх. Я сразу узнал его: Валера. Я мог бы крикнуть Джону: «Сверни!» или «Стой!», уверен, он бы послушался. Джон и сам мог бы что-то сделать. Но мы только обменялись быстрыми взглядами, и Джон, закусив губу, увеличил скорость.

Я видел, как после удара тело отлетело на несколько метров и рухнуло на тротуар… Я снова взглянул на Джона. Лицо его было словно вылеплено из гипса. «Кто из нас больший злодей, – мелькнула у меня мысль, – мы или Заплатин? Ведь всех этих людей он спасал».

– Да, – криво усмехнулся Джон, – рация им не нужна.

Машина скорой помощи настигла нас уже за чертой города, где слева от дороги расположился дачный поселок. Она легко обошла нас, вырвавшись метров на тридцать вперед, резко затормозила и юзом развернулась поперек дороги. Еще один камикадзе! Джон успел только сбавить скорость, но совсем погасить ее не сумел. Я почувствовал, как мощная сила выдергивает меня из кресла, ударяет о лобовое стекло, свет! Свет!! СВЕТ!!! Тьма.

Очнувшись, я увидел, что Джон с разбитой головой, весь перемазанный кровью, вытаскивает из машины человека в белом халате. Я отделался легче всех. Пошатываясь, подошел к ним. Нет, не Заплатин. Но лицо знакомое. Быть может, я видел его в институте? Какая удача, что он – один.

– Живой?

– Не очень. Как ты. И нога, вроде, сломана.

– Если оклемается, станет «передатчиком». Нужно связать ему руки и завязать глаза.

Джон полез в «скорую» и вытащил оттуда несколько пачек бинтов. Я не мог ему помочь – в голове шумело, я еле стоял на ногах. Прислонившись к стенке машины, я сполз на землю и сидя наблюдал, как орудует он.

Когда он все сделал, он помог мне встать, и я сказал, что нужно перевязать ему голову. Но он только отмахнулся:

– Потом! Сейчас нужно домик какой-нибудь найти. Переждем до утра. Здесь не найдут. А днем как-нибудь дальше проберемся.

По дачному городку он почти нес меня. Он спасал меня. А я думал о том, как я предал его тогда. Именно предал.

… По пути к Джону мне встретилось несколько человек, и все были какие-то странные. Деревянные какие-то. И хотя я понимал, что быть того не может, про себя я повторял: «Ежики плачут в ночи… «Ежики плачут в ночи…» Я заглядывал им в лица, но никак не мог понять, какого цвета у них глаза.

Джон был дома. Все в том же состоянии патологической прострации, в котором пребывал все последние дни. И был он немного выпивший. Светка по этой причине активно собиралась к подруге, а он слонялся по комнате, всячески мешая ей. Разговор их явился бы достойнейшей иллюстрацией к брошюрке Минздрава «Этика семейных отношений». Мое присутствие их ничуть не смущало; правда, уху моему достался только самый финал их беседы. Открыла мне Светка:

– Заходи, Толик. Я ухожу, так что не стесняйся… Где мой пакет? Ну-ка встань, – (это она Джону), – ну конечно. Так, кофта… Отойди. Вот она. Так ты не ответил мне, муженек, что бы ты сделал, если бы я сообщила тебе, что у меня кто-то есть?

– Заржал бы тебе в лицо.

– Скотина.

– А тебе как хотелось бы? Чтобы я сгорал от ревности? Молил бы тебя вернуться? А потом бы зарезал вас обоих и сам бы зарезался?

– Во всяком случае, тогда ты хоть немного походил бы на мужчину.

– На придурка, точнее.

Светка поджала губы, видно было, что она на грани срыва. Я по опыту знал, что мое вмешательство только усугубило бы дело и отмалчивался. К тому же в Светкиных рассуждениях было что-то Лелино.

– А знаешь, почему я засмеюсь? – спросил, деланно ухмыляясь, Джон и уселся на диван, прямо на Светкину шапочку.

– Ну?

– Потому что не поверю. Во-первых, ты – трусиха. Даже напакостить как следует у тебя не хватит духу. А тем более – признаться в этом. Во-вторых, кому ты нужна?

Светка побелела от ярости.

– Нужна, Женечка, нужна, – многообещающе сказала она и, выдернув из-под него шапку, хлопнула дверью. Джон обмяк и даже, по-моему, посерел. Ухмылка на его лице моментально сменилась тупым болезненным выражением. Он улегся на диван и задрал ноги вверх.

– А я вот зачем зашел: про Деду Славу поговорить.

– Чего о нем говорить? – насторожился Джон.

– Я не могу сказать откуда, но я узнал точно: в нашем городе есть организация, типа московской «Памяти», и он туда входил. А Заплатин тут не при чем.

– Ты уверен? – по-моему, даже с разочарованием посмотрел на меня Джон.

– Уверен. И еще уверен, что это не наше дело и не стоит связываться. Вот и все, пойду я. Пока.

– Подожди, – он спрыгнул на пол. Я думал, он хочет остановить меня, но он вдруг порывисто обнял меня, затем так же неожиданно отступил на шаг, отвернулся и сказал:

– Иди.

Странно у нас выходит. На работе мы с Лелей даже не смотрим друг на друга. Если и перекинемся парочкой слов, то это – профессиональные термины. Типа:

– Где подклишовка к снимку?

– Досылом, завтра сдам.

Или:

– Поправь-ка полоску, заверстки много.

– Ой, Толик, будь другом, поправь сам. Мне еще отчет с бюро вычитать надо. Ладно?

И только в конце рабочего дня (Маргаритищи в редакции позже четырех не бывает), когда головы уже отказываются соображать, мы начинаем чувствовать.

Потом мы идем к моему дому и с каждым шагом становимся ближе не только к нему, но и друг к другу. Мы специально идем пешком, чтобы это ощущение было почти осязаемым.

Наш городок сильно изменился за последнее время. Не потому, что он, мол, строится или как-то по-новому оформляется. Меняются люди, их манера поведения на улице. Появились «тусовки»: тут, под навесами летнего базарчика собираются «брейкеры», здесь – фарцовщики, а это – пятачок, куда после закрытия кабаков стекаются так и не «снятые» за вечер «девочки».

Порой мы заглядываем в кафе «Муза», чтобы выпить хорошего кофе (больше нигде в городе не умеют его готовить), послушать музыку, просто посидеть. Здесь тоже – забавная команда завсегдатаев. Мы даже здороваемся, хотя, по имени я знаю только двоих – Серегу и Леру.

Серый – фигура экзотическая. По специальности он – паталогоанатом, по призванию же – если не сексуальный маньяк, то, как минимум, первой гильдии кобель. Своими неизменными аксессуарами – тщательно отглаженным костюмом-»тройкой» удивительной белизны и курчавой рыжей бородой – он повергает в смятение и трепет забредших сюда на огонек девиц и знакомится с каждой второй из них. Делает он это на зависть легко и весело, только в глазах нет-нет да и мелькнет холодный профессиональный огонек.

Лера – это Валера. Тот самый Валера. Мне, признаться, не очень-то приятно находиться в его обществе, чувствуя, как откровенно не спускает он с меня своих белых глаз. Но от этого никуда не деться. Где бы я ни был – в магазине ли, в кино или на улице, всюду я ловлю на себе этот белый взгляд. А когда вздрагиваю и оборачиваюсь, вижу новое лицо. Лера мне неприятен. А, может быть, я как-то предчувствовал, что буду повинен в его скорой гибели?

Я был уверен, что они следят за мной. Оно следит. Уж лучше видеть при этом знакомое лицо, чем незнакомое. А глаза все равно одни и те же. Почему все-таки взгляд этот кажется бесцветным? Не потому ли, что белый цвет – суть все цвета вместе?

Первое время я тешил себя мыслью, что у меня просто расшалились нервишки. Но потом на «синдром преследования» мне пожаловалась Леля. «Я себя так примерно чувствовала, когда нашу «Свободу» раскручивали».

– Да что это, наконец, за «Свобода» такая? Чем вы там занимались хоть?

– Ленина читали, Плеханова, Сталина, Троцкого; обсуждали, спорили, ну, и так далее. Еще устраивали чтение вслух «запрещенных» писателей. Самое смешное, что сейчас это все печатается – Гумилев, Набоков, Бродский… А досталось нам…

Надо полагать.

… Сегодня мы добрались до дома только в половине десятого. Почему-то я был уверен, что сегодня – правильный день. День расстановки точек. Поэтому, когда нашему обоюдному влечению было воздано с избытком, и каждая клеточка тела пребывала в торжествующей истоме, я решился.

Я рассказал Офелии о разговоре с Джоном и объявил о своем твердом решении больше в это дело не вмешиваться. Я действительно уверен, что нет ничего глупее, нежели пытаться встать на пути исторической закономерности. И главное тут – не то, что это опасно, а то, что это бессмысленно и даже, возможно, позорно. Ведь ты становишься как бы «тормозом прогресса», а значит, чуть ли не врагом человечества.

Что из того, что нам не нравится такое будущее? Мало ли кому что не нравится. В эпохи грандиозных перемен, происходящее не нравится многим. Но по истечении времени правыми оказывались те, кто эти перемены затевал и те, кто, как минимум, не мешал развитию событий.

Сегодня мы смотрим на перспективу нейрокоммунизма с недоверием. «Мир без личностей – безликий мир», – восклицаем мы. Но точно так же смотрел бы на современную цивилизацию неандерталец… И, в конце концов, кто дал МНЕ право решать, каким быть миру? Я не чувствую себя вправе…

Я распалялся. И чем дольше я митинговал, тем острее чувствовал, что только себя я и сумел обмануть, а уж Лелю-то мне не провести. Ведь даже если я и прав – я как-то трусливо прав. И тогда я решился. Будь, что будет. И я сделал ей предложение. Именно сейчас – в полном расцвете своей низости. Я был уверен в исходе, ведь я видел, как она смотрела на меня на протяжении всей тирады. В лучшем случае это – жалость. И вдруг…

– Я ведь уже дала тебе свое согласие, – почти возмутилась она. – Как можно заставлять человека дважды принимать такое ответственное решение?

– Я боялся, вдруг что-нибудь изменилось?

– И изменилось: ты стал нравиться мне еще больше. Представляешь?

Нет, я никогда не пойму женщин. Никогда. И особенно – Офелию. И в этом ее прелесть. Ответив мне, Леля не остановилась, а все говорила и говорила мне, не на шутку разойдясь, разные приятные разности. А я – млел. И вдруг где-то глубоко шевельнулось: или это жалость? Как раз мною же описанный случай, только лезвия у меня в руке нет. Мол, да, он трус, он лицемер, но ссориться-то с ним зачем? Кому от этого будет польза? Я-то знаю, где правда, где ложь… Точно. Так оно и есть. Глупо верить, что Офелия – умная и самостоятельная Офелия – в одночасье превратилась в мой придаток…

Но, отогнав от себя эту докучливую мыслишку, петух принялся усиленно нахваливать кукушку, и пошло-поехало. И я понял главное, почему я чисто инстинктивно противлюсь идее Геворкяна: я не одинок. Свою жизнь я хочу прожить самим собой, ибо не так уж я плох, если меня любит Леля.

Мы заснули на полуслове, прямо посередине какого-то взаимно-интимного комплимента.

И выпал снег. Главный цвет теперь – белый.

Разбудил нас Джон. Я увидел его на своем пороге в больничной пижаме, запыхавшегося и продрогшего и сразу сообразил, что к чему:

– Гонятся? Нет. Но скоро хватятся.

… А может быть, мы тут зря засели?

– Может быть. Если бы повезло. – Глаза давно привыкли к темноте, и я вижу, как Джон устраивается на жестком топчане, подсунув под голову свернутую куртку. – Но они ж от нас не отстанут. Были б люди, другое дело. А у этих как: все всё видели, все всё слышали. Так что они уже здесь, наверное. Шныряют. Днем легче будет.

– Жень, а ты не боишься? Не того, что они нас поймают, а что мы – убийцы.

– Никого мы не убивали. Для них это, как для тебя синяк или шишка. Частичное омертвение. Ладно, дай поспать, нам на завтра нужны силы. Курить нет, жалко.

– Да, покурить бы… Слушай, а ведь ты сам хотел стать одним из них.

– Елки! Не одним из них, а ИМ. Ясно? Отстань, говорю.

Что же с нами будет? Только бы выбраться отсюда. Интересно, что сейчас делает Леля? Вот если бы «оно» взяло ее в заложницы, и я бы узнал об этом, сдался бы я? Наверное, да. А, может быть, уже? Хорошо, что я не могу этого знать.

Леля, милая, когда ты рядом… Если бы ты была рядом, я не боялся бы ничего. Но сейчас мне так тяжело. Мы стали жертвами какой-то идиотской случайности. Сотни, тысячи, миллионы людей ничего не знают о Геворкяне, о Заплатине, об их «нейрокоммунизме». И живут себе спокойно. В чем же провинились мы?

Что-то скрипнуло, я поднял голову и вздрогнул от неожиданности. Ставня приоткрылась, и за окном расплывчатым пятном забелело прижавшееся к стеклу лицо.

Я замер. Сердце колотилось бешено. Мы проверяли, с улицы в избушке сейчас ничего не разглядеть.

– Джон, – шепотом позвал я.

Он моментально проснулся, а возможно, еще и не успел заснуть. Сразу посмотрел на окно.

– Тихо, – шепнул я, – не шевелись.

Но тут из окна нам в глаза ударил свет карманного фонарика. Джон нашелся скорее меня. Скатившись с топчана, он столкнул меня с табуретки, схватил ее за ножку и, что есть силы, бросил в световое пятно. Звон стекла в тишине ночи показался нестерпимо громким.

– В окно, быстрее! – крикнул Джон.

Я прыгнул в темноту, и тут же кто-то схватил меня за горло и повалил в грязь. Я извивался, пытался вырваться, но неизвестный душил меня, навалившись массивным рыхлым телом мне на грудь. Я видел теперь, что это не мужчина, а рослая коренастая старуха. Вдруг она дернулась и со стоном, ослабив хватку, упала на меня. Джон еще раз с размаху ударил старуху табуреткой по голове.

– Кто это? – спросил я, растирая шею, ты знаешь ее? – голос у меня был чужой.

– Нет. Но точно – из этих. Видишь, босиком даже. Сейчас они все здесь будут. Вставай.

Мы побежали между домиков в сторону леса. Фонарик не взяли – слишком заметно. Да и глаза уже пригляделись.

… Запнувшись, я скатился в овраг, а когда выбрался, Джона рядом не было.

– Эй, – тихонько позвал я. Но никто не откликнулся. Я почувствовал, как дикая паника охватывает меня, и я теряю рассудок. Я кинулся вперед, не разбирая дороги, спотыкаясь и падая. Словно мертвые черные змеи, причудливо переплетаясь, ветви деревьев хлестали меня по лицу. От страха я начал плакать.

– Джон! – погромче крикнул я. В ответ совсем близко, но с разных сторон с неестественной синхронностью отозвался хор нескольких голосов:

– Остановитесь, Анатолий. Мы не причиним вам вреда…

Хор говорил что-то еще, но я побежал бысрее, и голоса становились все тише и тише, пока не потерялись совсем.

Я бежал, наверное, не меньше часа. На какой-то полянке я запнулся в очередной раз, упал, но уже не поднялся. Воздух с клокотанием вырывался из легких. Я корчился, мне казалось, я умираю. Потом началась истерика, меня трясло, а слез уже не было…

Всхлипывая, я сел. Я не знал, где нахожусь, не знал, куда идти. Я не смог бы найти дорогу даже назад, в дачный поселок. Луна недобро желтела над головой. В какой уже раз за последнее время я вспомнил тот мультик. Где же спасительный ручей? Где призрачная лошадь?

Я встал, глотая слезы, и побрел куда-то.

… Или какое лихо?
– Тс-с, подожди, не кричи,
Слышишь, как тихо-тихо
Ежики плачут в ночи?

Когда практически пустой автобус подъезжал к КПП, Влад подумал, какое это счастье выбраться из этого, застывшего в прошлом веке городишки. Тягостное впечатление от него многократно усилила прочитанная рукопись. Зато впереди – Москва XXI века! С ее аляпистой назойливой рекламой, продажными политиками и роскошными проститутками. Город таких контрастов, которые Нью-Йорку и не снились.

Влад представил, как в первый же вечер, по случаю удачно проведенной операции, он с Катей, Вадимом и его женой Светланой отправятся в их любимый японский ресторан, где платишь за вход, а потом целый вечер берешь сколько угодно самых разнообразных суши. Они будуть пить за дальнейшее процветание «Чистоты плюс», и Влад в который уже раз будет корить Вадима за беспринцианость, объяснять ему, что радиактивными отходами человечество копает себе генетическую могилу…

… И он никогда никому, НИКОГДА И НИКОМУ, не расскажет о серой папочке.

Автобус остановился перед контрольно-пропускным пунктом. Влад и еще двое пассажиров вышли и направились внутрь приземистого строения. Там, чтобы не стоять друг за другом, они разбрелись по разным турникетам. Влад ожидал, что сейчас ему вернут мобильник, но вместо этого, лишь мельком взглянув на него пустыми глазами, девушка из охраны, не взяв его пропуск, сказала:

– Пожалуйста, пройдите в караульное помещение, – и указала на дверь сбоку.

Владу почему-то стало так страшно, что пробила дрожь.

За столом караулки сидел пожилой усатый прапорщик. Лицо незнакомое, а взгляд знакомый, мэрский.

– Здрас-сьте, – сказал Влад.

Прапорщик кивнул. Потом со вздохом спросил:

– Зачем вы это читали?

– Что? – переспросил Влад, чувствуя, как лживо звучит его голос..

– Вы знаете, что. А ведь мы предупреждали. Чем меньше вы будете знать, тем будет лучше для вас.

– Я никому и никогда… – начал Влад и почувствовал, что голос его дрогнул так, словно он сейчас расплачется.

– Ваше счастье, что нам очень нужна эта сделка, – перебил его прапорщик. – Но вам придется задержаться и внимательно перечитать подписанную ранее инструкцию на допуск.

– Но поезд…

– Успеете. Мы отвезем вас на машине, – сказал прапорщик, доставая из тумбы стола розовый пакет. – А не успеете, уедете завтра.

Влад почувствовал, что страх, сжимавший его горло, отпускает свою хватку.

– И вы больше не будете… – он замялся, пытаясь сформулировать.

– Мешать вам жить? – помог ему прапорщик.

– Да, – кивнул Влад.

– Мешать не будем. Но наблюдать за вами отныне мы будем неусыпно, – белесые глаза прапорщика сузились. – Вы не представляете, сколько нас за пределами Домнинска. Хотя связь по мобильным сетям и очень дорога.

– Дешевле организовать для меня несчастный случай? – спросил Влад, словно говоря с самим собой.

– Читайте, – подтолкнул прапорщик ему пакет. – И повнимательнее. Будем надеяться, что до несчастного случая не дойдет.

Влад взял инструкцию и попытался сконцентрировать свое внимание на тексте. А прапорщик добавил:

– Постарайтесь понять и не забывать никогда, что эволюция еще не закончилась.

Мелкий

Как это всё-таки славно – вернуться из полета домой. А еще славнее – сразу на дачу, потому что лето мои проводят на даче. Я специально не поехал в Кунцево на такси, а двинул, как в детстве, на электричке, а от станции – по пыльной тропинке к лесу, потом через лес, и вот я уже шагаю вдоль дачного городка, и мои губы сами собой растягиваются в счастливую улыбку.

– Гена! Сергей прилетел! – закричала мама, увидев меня, бросила стирку и пошла мне навстречу, вытирая ладони о подол. И лицо у нее сияет точно так же, как у меня, и на руках она стирает не потому, что машинки нет, машинка есть, и ого-го какая, а потому же, почему я не поехал сюда на тачке: здесь все должно быть как в моем детстве, то есть, как в ее молодости.

Сколько в ней грации, сколько чего-то такого тонкого женского, неуловимо-аристократичного, что так редко встречается на Земле, а тем паче в космосе. Необходимость всегда быть в форме диктует ей профессия, но, думаю, штука не только в том… А это ее синее клетчатое платье, оно и вовсе делает ее похожей на фею. Хотя, не знаю, откуда я взял, что феи носят клетчатые платья…

И вот она идет мне навстречу, и ее светлые, крашеные, конечно, волосы падают на глаза, на золотистую кожу лица… И эдипов комплекс, ребята, тут ни при чем, просто за время полета я успеваю забыть, какая у меня красивая мама и всегда этому радуюсь заново.

А вот и Генка! Он младше меня аж на пятнадцать лет. У нас разные отцы, но это не мешает мне любить его больше всех на свете. Сразу после мамы.

– Серега-а!!! – кричит он и, обгоняя мать, мчится ко мне босиком. – Что привез?!!

В десять лет люди, как правило, не страдают излишней сентиментальностью.

А я – да, привез ему кое-что. Конечно, привез. И он знает, что я о нем не забуду… И вот он уже висит на мне, и вот он уже лезет по мне, как по отвесному склону, и вот он уже сидит на моей шее, и гордости его нет границ.

– Сереженька, – говорит мама, уткнувшись лбом мне в плечо, – как вы, все-таки, подолгу летаете…

– Меня не было всего полгода, – возражаю я и глажу ее ровные тонкие волосы. – Как вы тут?

– Ты, наверное, есть хочешь?

– Нет, мама, вот спать…

– Ты не отдохнул после полета? Сразу сюда?

– Серега! Ну что ты мне привез?!! – заколотил ногами мне по животу Генка.

– Отстань от брата! – застрожилась мать. – Если будешь так себя вести, я ему скажу, чтобы он ничего тебе не давал.

– Что привё-оз?! – ни капли не испугался Генка. – Что у тебя та-ам?! – и он застучал пяткой по моей правой руке, в которой я сжимал офицерский чемодан.

– Давай так, – предложил я, шагая к дому и держась левой рукой за мамину ладонь. – Давай, я сейчас отдохну, посплю, потом сядем ужинать, и вот тогда я буду всем дарить подарки.

– Да, да! – подхватила мама. – Как раз и папа приедет. Валерий Иванович будет часов в десять, – это она уже мне, как будто оправдываясь. – У него сегодня премьерный показ – «Леди Уиндермир». А я как раз ужин соберу. Праздничный. Геннадий, слезь, наконец, с брата, видишь, он устал!

Когда же она привыкнет, что я ни капельки не осуждаю ее за разрыв с отцом и за то, что она вышла замуж за дядю Валеру. И никогда не осуждал, это всегда было не мое, дело. Но она всегда оправдывается.

– Ах, так? – сказал Генка капризно. – Тогда опусти меня на землю, жестокий брат. И я до вечера пойду играть в футбол, томимый грустью и печалью беспросветной.

Нет, все-таки мать-актриса и отец-режиссер – это клиника.

Я стал медленно наклоняться, Генка, вцепившись мне в шевелюру, испуганно заверещал, потом пополз по мне вниз, но я, отпустив чемодан, перехватил его правой рукой поперек туловища, а ему, видно, стало щекотно, и он захохотал и задергал ногами в воздухе. И тогда я замер, и он тоже замер, и я, наконец, осторожно поставил его на землю.

Он отпрыгнул и сказал:

– Прилетают тут всякие из космоса, а потом ложки в столовой пропадают!

Ну, не урод ли? Я сделал резкий выпад в его сторону, якобы пытаясь поймать, но он хихикнул и так вчистил от меня, что только пятки засверкали. Но тут же развернулся и побежал обратно к дому, по ходу с притворной суетливостью крича:

– Бутсы! Бутсы! Я не могу играть без бутсов!..

– Вот сумасшедший, – улыбаясь, сказала мама. А Генка уже мчался от дома к нам, за шнурки вертя ботинки над головой.

– Гигантский пропеллер! Опасно для жизни! – противно искажая голос, вещал он. – Эвакуация поселенцев с Рамады требует особой дисциплины и внимания!

Еще минута, и он уже улепетывал от нас в сторону пруда, на берегу которого была лужайка, где местные ребята испокон веку играют во все возможные игры. Вот чертенок! То, что я служу на Рамаде, между прочим, государственная тайна. Неужели, я сболтнул в прошлый раз лишнего, или это простое совпадение? В принципе, про то что, на Рамаде есть поселения, и про то, что там трудно, знают все.

Засыпать на настоящей земной кровати, дыша свежим-пресвежим дачным воздухом и слыша, как за плотно зашторенным окном, почти как дождь, шумят деревья и стрекочут цикады, это такое счастье!

Мама, как я ее не отговаривал, отправилась на станцию, закупить продуктов для «праздничного ужина». «Позвони дяде Валере, и он купит все, что надо по дороге», – попытался отговорить ее я. «Если это будет неожиданно, ему будет приятно, – возразила она. – Премьера ведь тоже праздник, так что у нас сегодня двойное торжество. Потом, я давно уже собиралась съездить туда на разведку. А главное, если я останусь тут, и буду возиться с угощением, ты не заснешь, а так – уснешь, пока я хожу, и я буду готовить уже без всякой опаски. И вообще, я тут уже засиделась». Я знал, что ее не переспорить. Это у нас фамильное. Меня, кроме мамы, никто не может переспорить. Перед самым уходом она потрясла меня еще раз.

– Мам, – позвал я, устраиваясь на свежайшем белоснежном белье. – Если сегодня премьера, то почему ты дома? Ты ведь эту леди должна была играть.

– А меня подменили, – отозвалась она.

– Почему? – по инерции продолжал спрашивать я.

– Потому что я беременна, – сказала она, стоя уже на пороге и открыв дверь.

– Кем?!! – тупо спросил я. Но она, в отличие от меня, отреагировала вполне адекватно:

– Твоей сестренкой.

Нет, нашим «поселенкам» до нее, ох, как далеко. Я услышал, как во дворе тихонько зажужжала «элка» – штука не самая скоростная, зато изящная и проходимая. Наши боевые подруги, они, конечно, бывают красивыми, и все они бесстрашны и надежны, как андроиды… Но и в остальных отношениях, к сожалению, напоминают их же. Там, на Рамаде, никакой принципиальной разницы между мужчиной и женщиной не ощущается вовсе. Он или она – «боевой товарищ», и этим все сказано. И на службе, и в постели. Большинству ребят это даже нравится, но я воспитан своей мамой, а она – воплощенная женственность, и пока я не найду такую же, я не успокоюсь.

«С другой стороны, какое это, все-таки, с моей стороны свинство – так относиться к нашим девушкам, – думал я, засыпая. – Такие, как они – лучшие жены на свете. Такие не обманут и не подведут. Как можно обвинять человека в том, что он смел и честен? Вот интересно, смогла бы мама пристрелить перепончатокрылого ядозуба, если бы он напал на меня? А Дана смогла. И если бы не она, не лежать бы мне тут на беленькой простыночке, а лежать бы мне совсем в другом месте…»

Я уснул, и мне приснилось, как перепончатокрылый ядозуб пикирует на меня с грозового темно-зеленого рамадского неба, а я лежу посередине пустыни на нашей старой дачной кровати, вижу это через дырку в балдахине и знаю точно, что свой обожаемый станковый плазмер я сдал в штабную ружейку еще перед вылетом на Землю, а вернувшись, почему-то не получил его обратно… И тут же вспомнил, почему. Потому что я контрабандой провез на Рамаду эту роскошную ностальгическую кровать, и пока я ее как следует не заныкал, в штабе я появиться не мог…

Ядозуб с жестяным грохотом рухнул на меня, я подпрыгнул и сразу понял, что грохот этот был не во сне, а наяву, и от него-то я и проснулся. А донесся он со стороны веранды. И оттуда же, чуть погодя, раздался жуткий хриплый с замогильными интонациями голос:

– Э-э… Убрать старые вёдра?

И дверь на веранду медленно-медленно приоткрылась, толкаемая кем-то снаружи. Я покрылся испариной и смотрел на дверную щель во все глаза, но никто там не появлялся. Мне не был виден из-за края стола лишь небольшой участок этой щели, возле самого пола, но вряд ли кто-то смог бы там проползти. Однако, всеми фибрами души явственно ощущая угрозу, я, как мог бесшумно, приподнял торс и почти сел на кровати. И заметил, как в том самом, невидимом до того, участке щели, все-таки что-то промелькнуло, что-то проструилось снаружи в комнату. И я, наверное, даже сумел бы, в конце концов, понять, на что это похоже, если бы еще через мгновение в этом бы не отпала необходимость.

Потому что, выскользнув из-под стола, передо мной во всей своей красе встал в боевую стойку настоящий рамадский тандемный червь. Да такой здоровенный, каких я еще не видывал. Я сразу расслабился и упал обратно головой на подушку. Потому что, значит, я все-таки не проснулся. Сон продолжается. Так бывает: кажется, что ты проснулся, а на самом деле это просто очередной виток сновидения. Кстати, «тандемным» его называют потому, что у него два параллельных тела с тремя перемычками, и чем-то он напоминает старинную электропроводку. А «червем» называют, уж не знаю, почему. Правильнее было бы назвать его удавом или даже лучше анакондой. Но дело не в названии. Главное то, что более злобной, более беспощадной и коварной твари вселенная, наверное, еще не порождала.

Червь поднялся метра на полтора над полом, и, согнувшись надо мной под прямым углом, вытянулся немного еще. Его двойное безглазое рыло нависло прямо над моим лицом, и при слабом пробивающимся сквозь штору окна свете я явственно видел, как непрерывно шевелятся короткие зелено-коричневые бородавчатые отросточки, плотно покрывающие все его тело. Два клоачных отверстия приоткрылись одновременно, и червь сказал:

– Э-э… Ведра съем?

Как я бежал… Конечно же это сон, но умирать не охота даже во сне. Дверь я буквально вышиб всем телом в прыжке, падая со ступенек крыльца, сделал кульбит и помчался по дороге к пруду. «Но раз это осознанный сон, – думал я заторможенно, – я ведь господин этого сна. Я ведь могу просто взлететь, и парить над землей, как птица!» И я даже подпрыгнул пару раз, но почему-то не взлеталось, и я вдруг все отчетливее начал понимать, что никакой это не сон, а самая, что ни на есть, явь. Что же касается тандемного червя, то – или я сошел с ума, или опять же сошел с ума, потому что второго решения эта задача не имеет. Но эта мысль не успокоила, и я побежал еще быстрее, потому что если это не сон, то надо бежать, хотя убежать, конечно, удастся вряд ли.

Не успев и глазом моргнуть, я уже оказался на лужайке, где пацаны играли в футбол, и я явственно представил себе, как погнавшийся за мной червь переключает свое внимание на них, и через пять минут тут уже нет ни одного живого человека, только красные куски мяса и оторванные конечности на сочной зеленой траве… Я проклял себя и кинулся дальше, к берегу, надеясь, что он все-таки будет преследовать только меня, не отвлекаясь… Я нырнул, глубоко уйдя в мутную илистую воду, замер и продержался там сколько мог, потом, чувствуя, как болезненно начинает токать в ушах, направился к мерцающему свету, вынырнул, вдохнул полные легкие и огляделся.

Футболисты прекратили игру и вместе с болельщицами стояли на берегу, с недоумением глядя на меня. Я поискал глазами, но ничего опасного вокруг не обнаружил. А что они, собственно, так на меня уставились? Они-то ведь не знают, что мне привиделось черть-е что. А тогда, чего особенного? Ну, решил человек искупаться… Я поплыл к берегу, и тут только до меня дошло, что прибежал-то я сюда в чем мать родила. Да-а… Хорош космонавт. Бедный Генка теперь не отбрешется. А вот и он. Стянув с себя и скомкав потную майку, он с размаху запустил ее в меня:

– Держи!

Спасибо, брат. Кое-как соорудив себе крайне вызывающую набедренную повязку, я с независимым видом вышел на берег и, все еще тяжело дыша, помахал всем любопытствующим рукой. Мол, «физкульт-привет». Продолжайте развлекаться. И двинулся обратно к дому.

Генка догнал меня сразу:

– Ты че это, совсем офигел в своем космосе? – спросил он.

– Иди, играй! – огрызнулся я. Похоже, я и впрямь офигел. Не рассказать о случившемся на комиссии мне не позволит совесть. А значит, скорее всего, спишут. Или тестами замучают.

– Что случилось-то?

– Ничего не случилось, – бросил я. И вдруг понял, что возвращаться в дом мне сильно не хочется. – Так, – продолжил я, замедляя шаг. – Показалось кое-что.

– Может, ты там что-то увидел? – каким-то наигранно-легкомысленным голосом спросил Генка.

– Что? – окончательно остановился я.

– Ну, не знаю, – отозвался он, пряча хитрые глазки.

– Что я там мог увидеть?

– Ну, что-нибудь… Или кого-нибудь…

– Кого?!!

– Ну-у… Мелкого…

Я положил ему руку на плечо:

– Выкладывай, Гена. Выкладывай все, как есть.

Шаткий стол вытащили на улицу, и прислонили к столбу, а на вбитом в этот столб крюке болтался патрон с двухсотваттной лампочкой, и получилось очень уютно. Я смотрел на маму и радовался, какая она счастливая рядом с дядей Валерой. И еще радовался, что я живой, несмотря на то, что в этом дворе, в заброшенном колодце живет натуральный рамадский тандемный червь. И еще я подумал, что это все сильно усложняет, потому что, если бы не это, я бы завтра съездил в город проведать папу, ему это, наверное, даже нужнее, потому что он не такой счастливый, и как-то у него все не так сложилось. Но теперь это не скоро получится, потому что теперь главное – эта зверюга, которую надо отснять на кристалл и, используя все мыслимые рычаги, как можно быстрее пробиться с этим материалом на самый-самый верх…

– Не знаю, – возбужденно и громогласно говорил Валерий Иванович, – всем, вроде бы, понравилось, все, вроде, даже в восторге. Но мне самому было как-то неловко. Не комфортно. В каждой сцене, каждый миг мне не хватало тебя, дружок, – это он обращался к маме. – Варвара, конечно, молодец, и, в принципе, она неплохо сыграла, но с тобой, я-то знаю, это был бы настоящий шедевр… – Приятно было ощущать, что он ни капельки не льстит, а говорит действительно то, что думает. – А так… – продолжал он. – Сдал, и слава богу. Даже, наверное, критика хвалить будет. Но как только ты сможешь, я обратно введу в спектакль тебя, и вот тогда посмотрим…

– Напрасно ты так настроен, Валера, – улыбалась мама, накладывая всем свой замечательный сметанный салат из желтых помидоров с жареными кальмарами. – И ты не справедлив. Варя очень талантлива, и не надо ее обижать. А для меня роли еще найдутся…

– Да, кстати! – вскричал Валерий Иванович, – что это я все о себе, да о спектакле! Сережа, дорогой, открывай шампанское!

– Дайте мне! Дайте я! – запрыгал вокруг стола Генка и потянул лапы к бутылке. – Чтобы стрельнуло!

– Пусть откроет? – предложил я.

– Да пусть, конечно! – согласился Валерий Иванович. – С прилетом, Сережа! С возвращением! Ну, и как там?… – и тут же разочарованно махнул рукой. – А-а! Вам же ничего нельзя рассказывать!

Да, о Рамаде гражданским пока ничего конкретного рассказывать нельзя. По идее, ему и маме нельзя рассказывать даже о том, что живет тут, у них под носом. Теперь-то я знаю, откуда оно взялось.

«Да ты мне в прошлый раз, помнишь, штуковину красивую подарил, блестящую, сказал, что это плод какого-то инопланетного растения? – кололся по дороге домой Генка. – Там я его личинку и нашел, выкормил и воспитал…»

Господи, ты, боже мой. Сколько раз нам повторяли: из космоса на Землю – НИЧЕГО! НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ! Но мы всё тащим. Правдами и неправдами. Как-нибудь да протаскиваем. Каждый хоть раз да приволок оттуда какой-нибудь «сувенир».

«Я, главное, потом нашел фотографию этой штуки в одной сетевой базе, – продолжал он. – Оказалось, это шишка рамадской лиственницы. Я сразу догадался, что там ты и служишь…»

«Ох, уж эта мне утечка! Ох, уж эти чертовы гражданские ученые!»

«Стоп! – сказал я, когда мы подошли к самому дому. – Генка, скажи, ты уверен, что он безопасен?»

«Да конечно! Он добрый! Тупой только, зато все мыть любит, и все, что хочешь, съест. Хоть железо, хоть помои. А без спроса ничего не тронет. За полгода ни разу такого не было! Мама уходит, говорит, – «Помой пол». Только она вышла, я зову: «Мелкий, Мелкий! – Он приползает, я ему: – Съешь всю грязь с пола и весь мусор!» Мама приходит – чистота и порядок…»

«Подожди. Откуда он знает, что такое «грязь» и что такое «мусор»?

«Да он все понимает! Он ласковый. Только лом недавно съел. Нечаянно».

Ёлки! А мы их там мочим, как последних паразитов, давим, как клопов. А он, видите ли, «ласковый и все понимает»… С ним, видите ли, в контакт надо входить и жить душа в душу…

Вдалеке зажужжало, и на горизонте появилось желтое пятнышко маминой элки.

«Генка, – сказал я торопливо. – Да ты соображаешь ли, черт полосатый, что ты весь космос с ног на голову перевернул?!»

«Ничего я не переворачивал, – пожал плечами Генка, – я просто пол не люблю мыть».

… – Сережа!

– А? – очнулся я.

– Ты уже на Земле, – улыбнулась мама. – Давай-ка чокнемся. За приезд. Хотя, я, конечно, сок. Ты, надеюсь, надолго?

Я глотнул шампанского и сказал:

– Нет, мама, мне уже завтра придется уехать. И вам бы тоже надо. Скоро тут будет немножко неуютно…

Я вздохнул. Придется все-таки нам все им рассказать. Прямо сейчас. А куда деваться?

– Да, кстати, – вспомнил я, оттягивая неприятное. – У меня же есть для всех подарки…

Не висит, не болтается…

Оказывается, это так здорово, когда тебе дарят что-то такое, чего ты не ожидал, даже не знал или не задумывался о существовании этого, но стоило тебе его получить, как сразу понимаешь: вот оно – то, что мне было по-настоящему необходимо!

Обычно подарки предсказуемы и, по реакции на них, делятся на две разновидности: «ну вот, блин, так я и знал…» и «наконец-то, хоть кто-то додумался». Непредсказуемые же подарки, как правило, справедливо наводят на мысль, что эта штуковина уже не в первый раз переходит из рук в руки в надежде, что найдется, наконец, придурок, который ей обрадуется…

Но в этот раз Кристина попала в яблочко. При чем, в такое, которого я и не видел! Говорят, талант стреляет в десятку, а гений поражает цели, о существовании которых никто не предполагал… Кристина – подарочный гений! Я и думать не думал, что хочу этого, а теперь – не могу нарадоваться …

С моего уютного седьмого неба меня сбросил вызов домашнего коммуникатора. Я нехотя включился. На экране появилась рожа Чуча, и я сразу понял, что он чем-то сильно недоволен.

– Всё, хватит с меня! – сказал он, даже не поздоровавшись. – Работа – работой, а гражданские права – это святое!

– Ну, да, – осторожно согласился я.

– И я не намерен терпеть, что их попирают, – продолжал он. – Тем более, в отношении меня.

– А кто их попирает? – поинтересовался я, не слишком, правда, уверенный в том, что хочу это знать. Так, чисто, из вежливости.

– Кто-кто?! – взорвался Чуч. – Да вы все!

– Лично я ничего у тебя не попираю, – возразил я.

– Попираешь, попираешь! – заверил Чуч. – Попираешь и ущемляешь. Ты ведь – член группы.

– Ты тоже – член, – пожал я плечами.

– От члена слышу, – не пропустил Чуч мимо ушей двусмысленность. – Если бы тебе сказали, что в интересах группы ты обязан делать то, чего тебе не хочется или не делать того, что хочется, ты бы ведь взвыл, что мы тебя ущемляем, так? Вот я и взвыл.

Я почувствовал, что этот бестолковый разговор начинает мне уже надоедать, нервно поёрзал на диване и, приняв положение поудобнее, заметил:

– Я тебе ничего такого не говорил.

– Ты-то, да, не говорил, кто ты такой, чтобы говорить?.. А вот Петруччио сказал, и от лица всей группы, то есть, и от твоего тоже.

– Так бы сразу и сказал, что это тебе Петруччио на хвост наступил.

– Так ты знаешь? – нахмурился Чуч.

– Про что? – не понял я.

– Про хвост, – отозвался тот.

– Про хвост? – повторил я, чувствуя себя так, словно меня поймали с поличным.

– Ты чего побледнел? – присмотрелся Чуч ко мне. – А-а, – хлопнул он себя по лбу, – ты подумал, что я тебя прохвостом назвал? Нет, я сказал, – «про хвост», в смысле, – «о хвосте». О моем хвосте.

– О твоем хвосте я ничего не знаю, – сказал я, как можно спокойнее.

– А чего тогда ты так разволновался?

– Тебе показалось.

– Ну, ладно, – махнул он рукой. – Короче, дело в том, что я решил отрастить себе хвост, здоровенный, мохнатый, а Петруччио мне запретил. Говорит, что это не соответствует имиджу группы.

– Вообще-то, он продюсер, и у него есть такие полномочия, – произнес я, чувствуя, в собственном голосе предательскую хрипотцу. – Хотя и до определенных пределов… Но в этом случае он, по-моему, прав. Мы же не для леопардов работаем. Зачем тебе хвост?

– Что значит, зачем? Хочу и всё. Прикольно. Сейчас многие себе отращивают.

– Мало ли, что многие делают. Сейчас многие, например, пол себе меняют, а ты не хочешь?

– Не, это не то. Если бы я захотел пол сменить, а Петруччио запротестовал бы, тут я бы его понял. Он контракт с вокалистом заключал, а получилась бы вокалистка – совсем другой человек.

– А ты смотри шире: он контракт с человеком заключал, а с хвостом – это уже не человек, потому что людей с хвостами не бывает.

– Ерунда это всё! – скривился Чуч. – Еще как бывают! Во-первых, ты сам знаешь, и раньше иногда рождались люди с хвостами, только они это скрывали, или им их ампутировали, а, во-вторых, сейчас их наоборот имплантируют любому желающему – быстро и безболезненно. И человек при этом остается человеком, зато становится ближе к природе.

– Чуч, ну подумай сам, как можно стать ближе к природе, вмешавшись в нее хирургически?

– Это не хирургия, а генная инженерия.

– Вообще-то, ни то, ни другое, но это не важно. Если тебе природой не предназначен хвост, то пришлепав его искусственно, ты от природы только отдалишься!

– Это демагогия, – сказал он, но я почувствовал в его голосе неуверенность. – Все нормальные животные имеют хвосты, только мы…

– А мы – люди, Чуч, люди, а не «нормальные животные». И если в процессе эволюции мы утратили хвост, значит, именно это и соответствует нашей натуре. Хотя, конечно, человек всегда противопоставлял себя природе, но именно это для него и нормально.

– Ну-у, не знаю, – замялся он. – А вдруг эволюция ошиблась?

– Эволюция есть комплекс свершившихся фактов, приведший к появлению того или иного вида, – парировал я. – Комплекс свершившихся фактов, понимаешь? Как может ошибаться комплекс свершившихся фактов? И, кстати, почему именно хвост? Может быть, для близости к природе тебе не хватает рогов? Развесистых, как у оленя. Или копыт? Или кисточек на ушах. А хитиновый панцирь не хочешь?..

– Ладно, – сказал он на тон ниже. – Допустим, это просто модно. Ну и почему мы не можем себе это позволить? – не «я», а «мы». Уже кое-что… – Почему группа «В ухо» может, а мы не можем?! Знаешь, какой у их солиста хвостище? Огромный, толстенный, полосатый, как у тигра! Он поет, рычит, прыгает по сцене и размахивает им, а толпа тащится, как удав по стекловате!..

– Так и скажи, что зависть заела. А то «гражданские права», «близость к природе»… – передразнил я. – Тебе объяснить, почему они себе могут это позволить, а мы нет? Или не надо? Или ты сам это знаешь?

– Нет, не знаю, – с унылым упрямством протянул Чуч, хотя все прекрасно знал.

– Ладно, объясняю. Группа «В ухо» – гиперпанки. Их солист Лёлик, как ты прекрасно знаешь, еще недавно был солисткой Лёлей. Они делают все для того, чтобы шокировать общественность. А мы, RS/SS[2] – группа мейнстримовская, мы «хорошие мальчики», и эпатаж нам вовсе ни к чему. Хвостатые люди пока еще не являются в обществе абсолютной нормой.

По лицу Чуча было видно, что он уже сдался, перегорел.

– Ну и зачем нам все это нужно, если мы несвободны?.. – удрученно произнес он.

– Вот только не надо драматизировать, – стал я закреплять позиции. – Лучше сравни НАШУ аудиторию и аудиторию «групповухи». Нас слушает полмира, а их – ты, да еще пара моральных уродов. На то он и андеграунд. А популярность это деньги, и что касается «несвободы», то с твоими бабками ты в тысячу раз свободнее солиста «групповухи», потому что можешь, например, позволить себе в любой момент отправиться в любую точку мира и что угодно там купить – яхту, дом, остров… А его свобода сводится только к одному – к возможности за гроши размахивать на сцене хвостом и кое-чем ещё.

Чуч вздохнул.

– Противно это всё, – сказал он.

Мне стало его жалко. Вообще-то я прекрасно его понимаю. Обидно время от времени обнаруживать, что ты не полностью принадлежишь себе.

– Вообще-то, – начал я, еще не уверенный, стоит ли это говорить, – вообще-то, я могу тебе кое-что посоветовать…

– По поводу чего? – вяло спросил он.

– По поводу хвоста.

– Ну?

– На самом деле, хвост нужен животным вовсе не только для красоты…

– … А чтобы лазить по деревьям и отгонять мух, – тоскливо закончил за меня Чуч.

– Белкам он еще и прыгать помогает, – добавил я желчно.

– Угу, – не замечая моего сарказма, покачал головой Чуч. – Рулем служит.

– И всё? – спросил я напористо.

– А что еще? – удивился он.

– Для тупых рассказываю. Хвост – орган не такой простой, как принято думать. Он непосредственно связан с нервной системой животного, управляется эмоциями и влияет на них. Он нашпигован нервными волокнами, а его сердцевина врастает непосредственно в спинной мозг.

– Ну и что? – Чуч продолжал смотреть на меня скептически.

– А то, – сказал я, вновь почувствовав себя не в своей тарелке. – В принципе, хвост – штука хорошая, но вовсе не нужно, чтобы его все видели. Хвост ведь может быть и очень маленьким.

– Да, ну! – презрительно скривился он. – Кому нужен маленький хвост? Что в нем хорошего, если его не видно?

– Я же тебе объясняю. Снимать стрессы, быстро успокаиваться. А радость, напротив, чувствовать сильнее. Я бы сказал, слегка одичать. Ты видел, как собака от радости хвостом виляет? Или наоборот, как кошка хвостом бьет, если ей что-то не нравится. Хвостом бьет, но лежит терпит. А не было бы хвоста, давно психанула бы.

– Но они-то свои хвосты не прячут.

– Они не прячут, а ты мог бы и прятать.

– Еще чего, – насупился Чуч. – Это как… Как педикюр под носками. Тату в заднице. Извращение какое-то.

Он пристально глянул на меня, и я окончательно понял, что зашел слишком далеко. Как смог безразличнее я пожал плечами:

– Дело твое. Я просто подумал, может, тебе хвост В ПРИНЦИПЕ нужен, а не для показухи.

– Да что-то я уже и расхотел, – сказал Чуч. – Как ты мне расписал… Я же не извращенец какой-нибудь.

– Ну ладно, – снова пожал я плечами. – Мне-то что. Тем лучше. А то, «гражданские права», «близость к природе»… Только что кусаться не лез… Зачем тебе хвост, ты и так чуть что звереешь…Ладно, Чуч, если у тебя всё… Скоро Кристина придет, а мне тут еще кое-что сделать нужно.

– Ладно, – покачал головой Чуч, – спасибо, что успокоил. Пока. – Он сделал ручкой и отключился.

Я тут же вскочил с дивана и в два прыжка оказался перед зеркалом. «Сам ты извращенец!» – пробормотал я, чуть приспустив штаны и вставая к зеркалу вполоборота. Мой хвост, мой маленький, покрытый каштановой щетинкой хвост – неожиданный, но очень меткий подарок Кристины, нервно подрагивал, и я чувствовал, как с каждым движением нагнанная Чучем негативная энергия, словно грязная жидкость, брызгами слетает с его кончика в пространство. А от самого его основания, от копчика, вверх по всему телу и вниз по ногам кольцеобразными волнами пробегает чувство покоя и умиротворения.

«Болваном был, болваном и остался, – подумал я про Чуча. – Не все то золото, что блестит, и не все то хвост, чем размахивают. То ли дело этот: не висит, не болтается!..»

В дверь позвонили. Кристина! Мой мини-хвост бешено завилял туда-сюда, и нечеловеческое счастье горячим сиропом залило все тело. Наконец-то! Я так соскучился!

Поддернув штаны и тихонько повизгивая, я опрометью кинулся к двери.

Вика в электрическом мире

«… Но кто знал, что он провод,

Пока не включили ток?..»

Борис Гребенщиков.

«… – За искренний союз Моцарта и

Сальери.

– Постой!..»

А. С. Пушкин.

«… а любовь часто оборачивается

печалью, но становится от этого

еще прекрасней. – эльф помолчал…»

Д. Р. Р. Толкиен

Предисловие составителя

Композиция нижеследующего текста невнимательному читателю может показаться нелогичной, даже сумбурной. На самом же деле, построение повествования подчинено строгой логике, позволяющей во всей, по возможности, полноте использовать те материалы (в большей части письменные и в меньшей – устные), владельцем которых я являюсь.

В качестве «пролога» я поместил устный рассказ моего старинного приятеля Андрея Летова о том, как впервые увидел он Павла Игнатовича Годи и познакомился с ним. Далее я публикую отрывки из дневников Летова и Вики, которые передал мне сам Андрей. (Если бы и рассказ о знакомстве с Годи присутствовал в дневнике Летова, я, естественно, предпочел бы воспользоваться первоисточником, однако дневник начат им позднее, отчего мне и пришлось положиться на собственную память.)

Должен предупредить, что, называя рукопись Летова «дневником», я несколько отступаю от истины. На самом же деле это – хронологически невыстроенные, разрозненные текстовые наброски, скорее – «записки», нежели дневник. Опустив большую его часть, в данную публикацию я включил лишь те его фрагменты, которые имеют отношение к П. И. Годи и к драматическим событиям, в развязке которых непосредственное участие принял я сам.

«Дневник Вики», напротив, является «собственно дневником». Это – скрупулезно, в строгой хронологии запечатленные на бумаге события, происходившие в небогатой ими жизни девушки. Вряд ли кого-то мог бы заинтересовать этот непритязательный документ (многие девушки – от 14 до 19, примерно, лет ведут дневники), если бы не тот факт, что Вика, автор его, была одним из основных действующих лиц пресловутой драматической, если не сказать жуткой истории.

С одной стороны, чтобы не утомлять читателя некоторой, присущей «Дневнику Вики» монотонностью, с другой – чтобы проследить самому и дать читателю полнее ощутить, как неосознанно, но неотвратимо сближаясь, героями одной развязки неожиданно становятся изначально столь далекие друг от друга авторы «двух дневников», главы рукописей я решил давать поочередно, композиционно их переплетая.

Конец повествования по структуре симметричен началу: в «эпилоге» я, вновь по памяти, с уст самого Летова передаю то, что сам он уже не успел записать, а в «послесловии составителя» рассказываю о тех событиях, свидетелем и участником которых стал уже лично я.

Как видите, структура достаточно стройна. Что же касается правдивости содержания, то в полной мере я гарантирую ее лишь в послесловии. В остальных частях читатель сам волен определить степень своего доверия авторам «двух дневников».

Кому-то может показаться невероятным сам факт существования дневников: действительно, ведение подобного документа – занятие в наше время не слишком популярное. Но на эту предполагаемую претензию отвечу так: именно наличие дневников и прояснило для меня (хотя, считаю, и в недостаточной степени), сущность происшедшего. Именно они и стали причиной появления данного текста. Если бы я сначала ВЫБРАЛ персонажей, а уж затем выяснилось, что они еще и ведут дневники, это, пожалуй, действительно было бы невероятно. Но случилось наоборот: две эти тетрадки долго без дела болтались в моем столе, время от времени я разглядывал и перелистывал их, но лишь недавно сумел достаточно глубоко прочувствовать, скорее мистическую, нежели реальную связь, существующую между ними, окончательно выстроил для себя цепь событий, описанных в них (как бы с разных сторон) и ощутил настоятельную потребность поведать о ней широкому кругу.

Пролог.

Летов спешил, хотя и сознавал прекрасно, что спешить смысла нет. Вся эта неделя была кошмаром, и те четверть часа, которые он мог выгадать сейчас своей поспешностью, не меняли ровным счетом ничего. Но удержать себя было трудно.

Тот, кто дал ему адрес, говорил, что, не суля никаких гарантий, Годи берет деньги вперед. Но помогает он гораздо чаще, чем признает свое бессилие, и, зная это, люди раскошеливаются, особо не артачась. Летова гнало вперед воспоминание: остекленевшие дикие глаза, с которыми Милочка кинулась на него сегодняшним утром.

Теплый вечер ласкал кожу, притупляя сосущий вакуум внутри. На мосту некие придурки пытались обманом выманить рыбу на сушу. Почти все встречные – пары. Этот факт слегка расслабил Летова и навел его на досужие профессионально-языковедческие размышления.

«Коллектив, – думал он, – делает человека бесполым. Это отражено и в грамматике. Вот фраза: «Шла пара – он и она», во множественном числе она превращается в полнейшую чушь: «Шли пары – они и они»… Это рассуждение в свою очередь заставило его задуматься о своем коллективе. И он еще раз убедился в верности своего тезиса. Взять ту же Милочку. Он работает с ней больше года, но всегда относился к ней как к исполнительному, «удобному в обращении» БЕСПОЛОМУ (хоть и милому) существу. И лишь неделю назад, будучи гостем на ее именинах, он понял, почему ее имя не смогло превратиться в банальное «Людочка».

Он вспомнил тепло ее кожи, ощущаемое во время танца пальцами сквозь материю платья. Вспомнил мечтательный свет звезд, отраженный в саду ее глазами… Но тут же он вспомнил и продолжение – сегодняшнюю ее истерику с царапаньем ногтями его щек и совершенно сумасшедшими воплями… И вновь ускорил шаг.

Розовый особняк. Ощущая набухающее волнение, Летов поднялся по лестнице и, увидев на двери металлическую пластину с надписью: «Павел Игнатович Годи, психотерапевт», не почувствовал облегчения, а напротив, разволновался еще сильнее. И позвонил.

Но в этот миг – миг между решением нажать на кнопку звонка и самим звонком – уместилась маленькая синяя вечность.

– Войдите, – раздался из-за двери низкий, хорошо поставленный голос, – открыто.

Летов повернул ручку и шагнул внутрь.

Годи оказался высоким худощавым пожилым мужчиной с копной длинных седых волос. В его внешности – и в этих клоунских космах, и в смуглости морщинистой кожи, а в особенности – в густоте неожиданно черных бровей – во всем ощущалась некая дешевая театральность, и Летова охватило смутное недоверие, какое он испытывал к приезжим циркачам, а из местных – к поэтам, членам разнокалиберных литобъединений. Для полной неубедительности Годи не хватало только банта на шее или колпака звездочета на голове.

– Не стесняйтесь, сударь, – продолжил хозяин все тем же полным дешевого пафоса голосом, – и простите за то, что не включаю в коридоре свет: этого не любит Джино. – И он погладил нечто бесформенное, но явно живое, тут только замеченное Летовым на плече хозяина.

Летов пригляделся и с брезгливым чувством уяснил, что Джино – летучая мышь. И вот эта, в общем-то, тоже дешево-театральная деталь, которая, казалось бы, должна была укрепить в его душе отношение к Годи, как к водевильному прохвосту, отчего-то, напротив, неожиданно убедила Летова в подлинности сверхъестественных способностей стоящего перед ним человека. Возможно потому, что где-то он читал: летучие мыши В ПРИНЦИПЕ НЕ ПОДДАЮТСЯ дрессировке; а может быть, потому, что маленькая сморщенная рожица Джино была уж очень злобной и хитрой.

– Добрый вечер… – начал было Летов, но Годи взмахом ладони остановил его:

– Не спешите, друг мой, не спешите. О делах не говорят с порога. Если позволите, я приготовлю кофе. За чашечкой и поведаете о целях своего визита. – (Позже Андрей ни разу не видел, чтобы Годи был столь любезен с посетителем и пришел к выводу, что тот с самого начала выделил его из общей массы.)

Не найдя возражений, Летов молча прошел в сумеречную комнату со стенами, увешанными экзотическими трофеями и в ожидании удалившегося на кухню хозяина увяз в древнем, ненормальной мягкости, кресле.

Годи вернулся с дымящимся подносом, расположился напротив, указательным пальцем левой руки почесал Джино под крылом и, пристально глядя Летову в глаза, произнес требующее продолжения слово: «Итак…»

– Я работаю в университете, – начал тот, – на кафедре общей филологии. – Годи покачал головой так, словно эта информация имела для него колоссальное значение. – У нас есть машинистка – Людмила Краснова – довольно милая женщина, живет одна с четырехлетним сыном. Мы иногда шутим друг с другом и для смеху корчим из себя влюбленных, но на самом деле отношения у нас с ней чисто дружеские. У нас с ней никогда ничего не было… и не собиралось.

– Кофе стынет, – внезапно сообщил, перебив его, Годи.

– Спасибо, – Летов взял чашечку, и, отхлебнув, продолжил: – И вот угораздило меня пойти к ней на именины. Это было четырнадцатого августа, то есть, неделю назад. Она пригласила всю кафедру. Попили, поели, потанцевали… Один раз Милочка попросила меня проводить ее в сад: захотела покурить, но не хотела чтобы курящей ее видел сын. Мы выходили с ней минут на пятнадцать. И все. Честное слово!

– Я пока что и не пытаюсь уличить вас во лжи.

– Да, простите. Мне слишком часто за последние дни приходилось доказывать… Так вот. Именины были в пятницу, а в понедельник утром Милочка подошла ко мне и говорит: «Андрюша, ты разберись со своей подругой – она у тебя слишком ревнивая». Я, конечно, не понял ничего и попросил объяснить, о чем, собственно, речь. Оказывается, в воскресенье вечером Милочке позвонила какая-то женщина и пыталась завязать с ней душевный разговор на тему: «Оставьте в покое моего Андрюшу, у нас с ним серьезно, а вы – лезете…»

Я сначала подумал, Милочка шутит. Но она уверяла, что все так и было, и я решил, что пошутил кто-то другой – с нами обоими. Потому что ни с кем у меня ничего серьезного сейчас нет. Но Милочка мне, по-моему, не поверила.

А позавчера приходит – и сразу ко мне: «Твоя подруга уже достала. Истеричка какая-то. Плачет, умоляет с тобой порвать…» Тут я уже ничего не понимал. Глупая шутка неприятно затягивалась.

В среду и в четверг ничего подобного не повторялось. Но в пятницу Милочка влетела на кафедру с красными от бессонницы глазами, сходу подскочила ко мне и принялась хлестать по щекам. Я пытался уклониться, но она вцепилась мне в волосы. Короче, устроила настоящий скандал…

Неожиданно, когда прозвучало слово «скандал», встрепенулся Джино, хлопая и шурша крыльями, покинул плечо хозяина, достиг незажженной люстры, уцепился когтями за одну из ее изогнутых металлических трубок с плафоном и, в оцепенении, повис вниз головой.

Опасливо поглядывая на него, Летов продолжил свой рассказ:

– А после выяснилось вот что. В четверг вечером Милочке снова позвонили. На этот раз моя самозваная «подруга» уже не просила ее оставить меня и не рыдала в трубку. Вместо того она спокойно и решительно заявила: «Я жду от Андрея ребенка. Но он избегает меня и продолжает встречаться с вами А раз это так далеко у вас зашло, значит, я должна буду сделать аборт. Выходит, вы убиваете моего ребенка. Тогда и я убью вашего; вот что я решила. Мне терять нечего. А не убью, так изуродую: я ему в лицо серной кислотой плесну, у меня ее на работе много. Слава богу, вы меня не знаете, так что, когда я вас с сыном на улице подкараулю, вы и глазом моргнуть не успеете». И бросила трубку.

Милочка промаялась всю ночь, не успокаиваясь ни на минуту, несмотря на выпитый флакон валерьянки. Какие только картины не лезли ей в голову. В конце концов, она остановилась на мысли, что все это из-за меня, это я что-то плету своей подруге-истеричке, а сам при этом делаю вид, что вовсе ни при чем. С этой мыслью, на грани нервного срыва, она и отправилась на работу. И кинулась на меня, только увидев.

– А вы действительно ни при чем?

– Да говорю же, я и понятия не имею, кто ей звонит!

– Хорошо. Больше вам нечего добавить?

– К сожалению, есть…

И Летов поведал о том, как после обеда его вызвал к себе завкафедрой и «посоветовал» покинуть университет «по собственному желанию». Сколько он не пытался убедить шефа в том, что во всей этой истории нет не малейшей его вины, тот только «понимающе» поддакивал, а после «советовал» снова…

– И вы написали заявление?

– Пока нет. Но ничего другого мне не остается.

– А вы так дорожите своим местом?

– Место-то не ахти. Лаборант. Но мне – удобно: я готовлюсь к защите… Да и люди там до последнего времени мне нравились. Сейчас, правда, от меня как от чумного шарахаются: все ведь, наверное, как и Милочка, думают, что я, из любви к психологическому садизму, специально капаю на мозги какой-то беременной истеричке своими несуществующими сексуальными победами…

– А на самом деле?.. – наклонился Годи ближе к Летову, а висящий поодаль Джино резко открыл глаза и, выпучив их, тоже уставился на него.

Тот вспылил:

– Вот что! Я пришел, чтобы вы мне помогли, а не устраивали допрос. Если вы не верите, то мне тут делать нечего.

Джино захлопнул веки. Годи откинулся обратно на спинку кресла. И сказал, усмехнувшись:

– Полно, сударь, не горячитесь. Помочь я вам постараюсь. Правда, я пока еще не знаю, смогу ли я это сделать. – С этими словами он встал. – Кстати, сколько вы намерены мне заплатить?

Летову показалось, что вопрос поставлен несколько некорректно, да и обида еще не прошла, и ответил поэтому уклончиво и слегка вызывающе:

– А сколько бы вы хотели получить? И за что?

– Не пристало вам торговаться. – Годи с притворной сердитостью сдвинул брови. – Не будь вы типичным порождением нынешней пресной эпохи, я потребовал бы от вас удовлетворения за то лишь, что на мой вопрос вы посмели дерзко ответить вопросом…

Пока он высказывал все это, Летов уже вытянул из внутреннего кармана конверт с приготовленной суммой и протянул его ораторствующему. Тот моментально осекся, пересчитал баксы, удовлетворенно кивнул и, бросив: «Ждите», удалился в соседнюю комнату.

Андрей недоуменно смотрел ему вслед. «Чего ждать-то? – думал он. – Сказал бы когда подойти – завтра или через неделю…» Но мысль эта даже не успела еще оформиться, как Годи вернулся в комнату и уселся обратно в кресло.

– Минина Вера Степановна все это устроила, – сообщил он. – Известный вам преподаватель фонетики. Зла она к вам не питает, а преследует сугубо практическую цель. Осенью у нее из армии приходит сын; аттестат у него слабый, да и вообще – оболтус; а поступать надо. Собирается на рабфак, а значит – надо где-то работать. Вот она и хочет пристроить его на кафедру; и присмотр будет, и шансы возрастут: через год все его будут держать за «своего» и вряд ли станут валивать на экзаменах. Вот она и освобождает для него место.

… Летов был так ошарашен, что ушел даже не попрощавшись. Просто встал, молча проследовал в коридор, натянул кроссовки и вышел за дверь. Ошарашен он был не столько подлостью Веры Степановны (хотя и этим – тоже), сколько тем, как быстро и исчерпывающе все объяснил Годи. Откуда он вообще знает о существовании Мининой?!

Летов брел по ночной улице, чувствуя себя, пожалуй, еще более подавленным, чем до визита к Годи. А перед внутренним взором его стояли ехидно вытаращенные глазки летучего мыша Джино.

ПРИМЕЧАНИЕ СОСТАВИТЕЛЯ. Приведенный выше эпизод Андрей описал мне достаточно подробно. Однако между ним и тем, что запечатлено в дневнике, есть немалое белое пятно, которое Андрей не заполнил устным рассказом. Но я и без того знаю, что происходило далее и кратко вам это изложу.

Андрей убедился в абсолютной верности того, что сказал ему Годи. И вновь обратился к нему за помощью: как-то нужно было выходить из создавшейся тупиковой ситуации. В результате мудрого вмешательства последнего, Летов остался на кафедре. Однако содеянное Павлом Игнатовичем так поразило его воображение, что из любопытства он стал частенько захаживать к Годи, мало помалу становясь сначала верным его поклонником, а затем – помощником и другом. (Хотя, последнее определение, пожалуй, страдает чрезмерной эмоциональной окрашенностью.)

Дальнейшее повествование для удобства читателя разбито мною на три равных по объему части.

Часть I.

Дневник Вики.

26 декабря.

Этот Новый год будет самым дебильным Новым годом в моей жизни. Надо же было мне заболеть! Все из-за Вадика с его долбанной любовью. Простояли в моем подъезде часа, наверное, четыре. Даже не целовались. Не знаю, что бы я сделала, если бы он полез. Дала бы по морде или нет? Но все равно он – придурок, а не парень. Читал свои стихи. Стихи плохие, это я почувствовала. Но все равно было приятно. Особенно от того, что почти все он сочинял специально для меня. И еще он рассказывал про своего лучшего друга, который от любви разогнался на мотоцикле и со всей скорости врезался в стену дома. Разбился, конечно, насмерть. Не знаю, врет Вадик или правду говорит. Больше похоже, что врет. Точнее – «фантазирует». А может быть, и нет. Не знаю. Только в подъезде было довольно холодно, и хоть я и стояла, прижавшись спиной к батарее, все-таки простыла. И вот теперь лежу на животе, как камбала. (Мама поставила банки, и спина у меня теперь будет вся в пятнах). Лежу и маюсь от безделья. Вот даже дневник взялась писать. Я уже сто лет мечтала вести дневник, но каждый раз казалось, что начинать уже поздно.

Пришла мама, стала снимать банки, я отвлеклась, а потом перечитала, что написала и убедилась, какая я глупая. Начала с Нового года, а кончила банками. С Новым годом вот что: наш класс уже месяц готовится шикарно его встретить – на лыжно-туристической базе в Ново-Белово (отец Верки Богатовой сделал нам коллективную путевку на пять дней). 29-го туда поедет весь класс, а вернется – 2-го января следующего года. А я телевизор буду, как дура, смотреть. С папочкой и мамочкой.

Главное, я чувствую: буду здорова 31-го или даже 30-го, как корова (хотела написать «здорова как бык», но подумала, что про девушку так писать странно, вот и получился детсадовский стишок: «Здорова, как корова»). Но, во-первых, одну меня мама не отпустит, а во-вторых – правильно сделает, потому что добраться туда можно только на своей машине. Наших-то автобус повезет (с фирмы, где Веркин папа работает). Конечно, если бы я наехала на отца, он бы, может быть, и договорился, чтобы меня кто-нибудь отвез, но только я заикнулась об этом, мать сразу: «Куда ты собралась, ты же на ногах еле стоишь!..»

И вот лежу я на животе (то банки, то горчичники, с ума можно сойти), а мне все звонят и сочувствуют. И Вадик, козел, позвонил: «Ой, как жалко, что тебя не будет…» Молчал бы уж. Если такой влюбленный, мог бы тоже не ездить. Из солидарности. Хотела я ему это сказать, но передумала. Зато знаю теперь окончательно, какой он козел.

Почти весь класс звонил. Ведь у нас в классе – я, Верка и Инка – самые симпатичные девчонки, и без нас скучно, особенно парням. К тому же мы и самые «компанейские». Плохо только, что у нас с Инкой сейчас немного отношения испортились, опять же из-за Вадика. Он мне на фиг не нужен, а она от него без ума. А он на нее – ноль внимания. И бегает за мной. Я ей честно все это объясняю (про то, что он мне на фиг не нужен), а она не верит и ревнует.

Тоже позвонила мне и давай сокрушаться, что я не еду. А я прямо слышу, как она рада: Вадик – в полном ее распоряжении. Вадика-то мне не жалко, а вот то, что она не искренне меня жалеет, обидно. Сколько лет дружили.

Все. Устала писать.

Из дневника Летова.

Годи хвастлив. Порой – невыносимо. Причем, пользуется он тем, что проверить его невозможно. Во всяком случае, так мне кажется. Когда он в приподнятом расположении духа, он с удовольствием рассказывает разные небылицы. Самое обидное, что у меня нет никаких серьезных оснований утверждать, что это действительно НЕБЫЛИЦЫ. Ведь ни разу не ловил я его не то что на лжи, на малой неточности. А так хотелось бы. Ведь почти всегда итог его рассказов – унижение, низвержение, втаптывание в грязь самых любимых вами понятий и имен. При этом сам он словно бы к тому и не стремится, рассказ его вроде бы никого не порочит. Но потом вы почему-то просто уже не ощущаете былого благоговения по поводу очередного, подвернувшегося ему под руку, вашего кумира.

Подобное же действие «автоматической дискредитации» оказывал занятный прием, которому научил меня мой одноклассник (мы учились тогда в третьем или в четвертом классе) Саня по прозвищу «Кривой» (от фамилии Кривошеин). Я тогда сильно робел, выходя к доске, буквально терял дар речи, даже если и был прилично подготовлен. В результате – «стаи лебедей» (как выражался наш завуч). Так вот, Кривой посоветовал мне: «Ты перед тем, как выйти к доске, представь училку, как она в сортире на унитазе сидит, и все сразу пройдет». И что вы думаете? Метод действовал без осечек.

Вернемся к Годи. Однажды я взахлеб повествовал ему о достоинствах полифонического метода Достоевского (Федор Михайлович – мой хлеб насущный и моя искренняя любовь; он – тема моей незащищенной пока кандидатской). Годи слушал с интересом, то хмурясь, то неожиданно возбуждаясь и похахатывая, потирая друг о друга узловатые бледные кисти рук. А когда я добрался до «Идиота», своего конька, он перебил меня нелепым заявлением:

– А ведь страшнее тезиса «красота мир спасет», человек, пожалуй, ничего не придумал.

Я как-то сразу осекся, а он, выдержав по-актерски эффектную паузу, продолжил – монотонно, полуприкрыв веки и покачиваясь:

– Третья мировая война, унеся 200 миллионов жизней, неожиданно явилась толчком для возрождения всеобщего оптимизма: ядерное оружие так и не было применено. Здравый смысл победил, несмотря на царившую, казалось, бесконтрольную истерию. Только три атомных гриба за два года интенсивнейшей бойни – это вселяло надежду. Обескровленное человечество, зализывая раны, вновь принялось за созидательный труд.

Но разум царил лишь каких-то семь коротких лет, названных позднее «Большим затишьем». Территориальные притязания государств Ислама делали обстановку в мире все более напряженной. И напряжение это однажды лопнуло. То, что случилось, уже не называлось войной. Историки более поздних времен назвали это Великим Крахом. То, от чего человечество удерживало себя столько сложнейших десятилетий, свершилось за какие-то четыре дня. Весь смертоносный ядерный потенциал земного шара за четверо суток был выпущен на волю и превратил планету в бесплодную выжженную глыбу.

Сохранилось не более миллиона человеческих особей, мечущихся в кошмаре радиоактивной пустыни, одичавших, гибнущих от голода и холода ядерной зимы. Минул срок, и «новые варвары» принялись объединяться в племена и создавать некую пародию на былое великое общество. Перед уцелевшими встала задача: возродить человека, как вид, заселить те участки Земли, на которых хоть как-то можно жить, вернуть хоть что-то из уничтоженной цивилизации.

И задача эта сдвинула приоритеты. Главным стало – увеличение народонаселения, демографический рост. Но на каждого нормального (во всяком случае – внешне) новорожденного приходилось 2-3 мутанта, врожденных урода. И вот тогда на жалких мощах усопшего человечества и возникло то, что позднее было названо «Миром Достоевского»… Второй после размножения жизненной установкой обитателей этого мира стало уничтожение детей с отклонениями. А как их определить? Многие мутанты не менее, а порой даже более жизнеспособны, нежели «нормальные» особи. Каковы критерии «нормальности»? Тогда и вспомнили люди определение КРАСОТЫ, как рациональности, то есть правильности. И беспощадно стали истребляться «некрасивые» люди.

Мало-помалу сложилась довольно жесткая структура: правила новым народом супружеская чета «прекрасных». Основной их обязанностью было – осмотр маленьких людей – от пяти – до семилетнего возраста – и вынесение беспристрастного вердикта: «красив» (будет жить) или «некрасив» (будет уничтожен). Убитые «некрасивые» дети пожирались, ибо каннибализм стал нормой жизни столь бедного органикой Мира Достоевского.

Минуло несколько сотен лет, прежде чем тезис «красота мир спасет» не перестал быть единственным законом. Земля (за исключением покрытых застывшей радиоактивной лавой, окончательно пришедших в негодность участков) более или менее равномерно заселилась «красивыми людьми». Но печать каннибализма, прагматизма, жестокости и возведения в идеал правильности формы вне зависимости от содержания останется клеймом на многие тысячелетия. Человечество уже никогда не станет способно произвести и воспринять такие понятия, как «гуманность», «снисхождение», «сострадание» и т. п. И никогда не перестанет оно поклоняться «пророку красоты» Федору Достоевскому…

Так закончил свой рассказ Годи.

– Позвольте, – возмутился я, – он-то ведь совсем другое имел в виду! Красота по Достоевскому – это доброта…

– Вы уверены? Но почему же тогда он так и не выразился: «Доброта мир спасет»? Не спорьте с гением, сударь. Лично я преклоняюсь перед его прозорливостью. В конце концов, он оказался прав: именно красота, как наиболее рациональная ФОРМА и спасла мир. Вернее, спасет, ведь для вас это – будущее. Да и слава Богу.

Я не нашелся что возразить и долго еще после этого разговора не мог заставить себя снять с полки ту или иную книгу Федора Михайловича. Итак, Достоевский – идейный вдохновитель массового убийства и пожирания детей, возведенного в мировую политику… Черт бы побрал этого Годи!

Дневник Вики.

2 января.

Я уж думала, никогда этот дневник продолжать не буду. О чем писать-то? Но прошла всего неделя, а столько всего случилось, что я снова взялась за ручку.

31-го я подыхала от скуки, потому что все уехали в Ново-Белово, а я, как последняя дура, осталась с родичами. И вот, где-то часов в пять я объявила маме, что пойду на улицу, посмотреть на новогодний город. Она немного поворчала, что я еще кашляла ночью, но я потеплее оделась и все-таки вышла.

Было тоскливо. Мне даже стало казаться, что это я ревную Вадика к Инке. Но я поразмыслила и поняла, что вовсе нет: это просто от скуки. Ведь если бы я была с ними за городом, я наоборот, даже хотела бы, чтобы они были вместе. Раз уж он ей так нравится. А я бы просто пела песни, заигрывала с остальными мальчиками и все такое (хотя – с кем там заигрывать?..). Вина, кстати, запасли много, хотя родители знают только про три бутылки шампанского. А там водки только семь бутылок, и две бутылки коньяка. А вина – бутылок двадцать: целый месяц копили.

Люди носились по улице, как сумасшедшие, – с огромными сумками и коробками тортов. А некоторые даже с елками. Папа елку еще позавчера поставил. Он тут заикнулся про то, что надоело каждый год елку покупать, лучше купить искусственную, но я ему закатила маленький скандальчик (что попало – терпеть не могу искусственные елки), и он, как миленький, притащил настоящую, пушистую такую, пихточку.

Уже много на улицах было пьяных – тех, кто начал Новый год отмечать с утра, а то и со вчерашнего дня. Я пошла в парк и прокатилась с горки. Получилось довольно грустно. Там были только малыши с родителями.

Пьяным парням я старалась на глаза не попадаться, чтобы не приставали. Хоть меня мама с папой и считают совсем маленькой, но ко мне довольно часто пристают взрослые парни.

Зашла в магазин «Золотая долина» и выпила в кофетерии стакан сливового сока.

Там, в магазине, я и заметила, что на меня пристально смотрит какой-то взрослый мужчина – лет тридцати. Он стоял в очереди в кассу. Только под Новый год бывает столько очередей. Мне не понравилось, как он на меня смотрит, и я пошла на улицу, на остановку. Села в маршрутку и вдруг снова почувствовала, на себе взгляд. Оказывается, этот парень (или мужчина, я не знаю, как правильно говорить о человеке в таком возрасте) тоже сел в этоу самую маршрутку. Я вышла на своей остановке, он вышел тоже и пошел за мной. Я немного испугалась (уже начало темнеть) и пошла быстрее. Когда я уже добралась до своего подъезда, он окликнул меня: «Девушка!»

Тут-то я уже ничего не боялась: если бы он сделал что-нибудь, я бы так заорала, что весь бы дом высыпал, и папа бы ему дал… Поэтому я остановилась. Он подошел ближе. «Пожалуйста, не убегайте, постойте», – сказал он. «Что вам надо?», – спросила я. «Понимаете, – ответил он, – мне показалось, что вам одиноко. Мне тоже одиноко, и я захотел поговорить с вами». «Ну, говорите», – сказала я, по-моему, довольно глупо, как будто скомандовала. Он засмеялся, и тут только я как следует его рассмотрела. Он не был похож ни на хулигана, ни на какого-нибудь ненормального. Некрасивый, лицо какое-то странное, вытянутое. Но что-то приятное, доброе в нем есть.

«Понимаете, – продолжал он, – вышло так, что мне придется сегодня встречать Новый год одному. И я подумал, может быть вы оттого такая грустная, что и у вас такая ситуация?». «Это вам показалось», – соврала я (или не соврала, я же все-таки буду с папой и мамой). «Тогда извините. Если так, я рад за вас. А то я хотел предложить вам встретить Новый год вместе». Я скорчила такую рожу, что он снова засмеялся и сказал: «Еще раз извините, теперь-то я вижу, что вы совсем маленькая девочка. Я часто ошибаюсь, когда пытаюсь определить возраст женщины. Если бы я сразу понял, какая вы маленькая, я бы не стал к вам приставать». Он сказал это и по идее должен был бы сразу повернуться и уйти. Но он все стоял молча, и я тоже стояла и понимала, что он мне почему-то нравится. Или меня заело, что я кажусь ему маленькой?

Мы еще постояли так немного, и он говорит: «Раз уж так вышло, я все-таки еще раз предлагаю вам встретить Новый год со мной. Даю честное слово, что ничего плохого себе не позволю». «Нет, не могу», – ответила я, хотя мне вдруг ужасно захотелось согласиться. Но что-то меня удержало – то ли страх, то ли мысль о том, как я объясню маме, куда я вдруг исчезла. Или ощущение, что все-таки это как-то неправильно – встречать Новый год с незнакомым взрослым мужчиной. «Что ж, ладно, – он с улыбкой покачал головой, – может быть, оно и к лучшему», – повернулся и пошел. Потом вдруг остановился, обернулся и, вернувшись ко мне, достал из кармана бумажник, а оттуда визитную карточку: «Вот, если вдруг передумаете, звоните. Не сегодня, так в любой другой день». И двинулся обратно к остановке. А я вошла в подъезд.

Все, мама зовет обедать. О том, что было дальше, допишу в следующий раз.

Из дневника Летова.

Другой случай был для меня менее болезнен, нежели развенчание Федора Михайловича. Уж и не помню, с какой стати, мы затеяли разговор о Юрии Гагарине. Да, вспомнил! В тот вечер Годи, как он это делал иногда, резанул себя лезвием по запястью левой руки и кормил Джино своей теплой кровью. Меня от этого зрелища слегка подташнивало (особенно от выражения, которое возникало на рожице Джино, когда он высовывал свой жадный, свернутый в трубочку язычок), и я, чтобы отвлечься, включил старинный, практически не используемый хозяином, телевизор. Шла какая-то настольгическая передача, и в исполнении забытой ныне звезды сов. эстрады Юрия Гуляева звучала песня: «Знаете, каким он парнем был?..» И меня потянуло на философию.

– Правда, – начал я, – как странно. Глупейшая история, по-моему. Первым из всех людей побывать в космосе, чтобы разбиться на банальном самолетике…

Годи смахнул Джино, отер руку смоченной в спирте ваткой и, накинув сорочку, заявил:

– Да, человек неописуемой смелости, доброты и честности. Но в космос он не летал.

Я встал на дыбы:

– Какая ерунда! Какую только ерунду не придумают журналисты, когда нечего писать. Встречал я эти бредни. Бредни и есть. Ни на грош им не верю.

– Да и я тоже. Пишут, например, что не было полета. Это – откровенная выдумка. Но, сочиняя сенсационную утку, кто-то чуть не попал в десятку.

– Чушь. Есть простейшие логические доказательства того, что полет был. Во-первых, сигналы «Союза» принимали все радиостанциями мира, во-вторых, сразу за Гагариным в космос отправились другие… Выходит, вообще никто не летал?

– Я и говорю – полет был. Я же сказал, «ПОЧТИ в десятку». Полет был. Но Гагарина в корабле не было. Сейчас вы все поймете.

Он уселся в кресло и поведал:

– Холодная война между СССР и США была в разгаре. Одним из ключевых ее направлений стала «космическая гонка» – соревнование двух сверхдержав в том, чей гражданин первым совершит пилотируемый полет. У нас (в смысле, в СССР) все шло нормально. Но когда космический корабль был уже практически готов и оставалось лишь смонтировать оборудование жизнеобеспечения пилота, из неофициальных, но достоверных источников стало известно, что запуск американского космонавта будет произведен через двадцать дней. Советские конструкторы сознавали, что даже при самом максимальном напряжении сил в этот срок им не уложиться. А ведь первенство значило много больше, чем даже сам полет. От этого зависело и дальнейшее финансирование космических исследований правительством. И вот тогда-то гениальный конструктор Королев и принял неожиданное решение, о котором знали только четверо: он, двое его ближайших помощников и Гагарин.

Во-первых, в ракете срочно был смонтирован и установлен прибор (чудо тогдашней радиотехники) – комбинация радиопередатчика, реле времени и магнитофона. Именно он и подавал сигналы из космоса, которые принимал весь мир. Он даже «отвечал на вопросы» если тот, кто задавал их, после вопроса подавал особый ключевой сигнал, включавший систему. Вопросы были, само собой, подобраны заранее, а ответы – записаны на пленку. Во-вторых, был отснят знаменитый киноролик с гагаринским «Поехали!» И, в-третьих, была проведена серьезная психологическая обработка пилота.

В день старта Гагарин, облаченный в скафандр, действительно сел в космический корабль. Там, сбросив с себя тяжелую одежду, дождался условленной секунды, включил радиоприбор и выбрался из люка. Именно в этот миг, действуя по сценарию, Королев заявил членам правительственной комиссии, что сейчас будет производиться заправка двигателей, и в течении семи-десяти минут ничего интересного происходить не будет. Подведя их к развешанным на стенах бункера схемам и картам, он принялся рассказывать о будущем полете.

Гагарин спрыгнул на землю Байконура, добежал до топливного автозаправщика, забрался в пустую кабину и, натянув приготовленную там спецовку, повел машину прочь.

Вот, собственно, и вся история. Потом капсула с космонавтом была с самолета сброшена на землю.

Годи замолчал.

(Позднее рассказанное им я изложил одному своему знакомому, который понимает в технике больше, чем я (Андрей имеет в виду меня (прим. составителя)), и тот подтвердил, что технические возможности к проведению подобной операции в 61-м году уже существовали.)

Наш с Годи разговор в тот раз закончился так:

– Только не думайте, что я пытаюсь принизить героизм ученых и космонавта, – заверил он. – Напротив, второй пилотируемый полет показал, что, имей конструкторы запас времени, хотя бы два-три месяца, состоялся бы и прошел удачно и первый полет. Собственно, и обманом-то это не назовешь.

– А Гагарин, как же он?..

– О, Юрий Алексеевич – фигура крупная и трагическая, достойная пера Шекспира. Вначале он с удовольствием принимал славу и почести, так как давно был готов к ним. Он как-то даже и не чувствовал себя авантюристом. Но с каждым днем все чаще мучили его и угрызения совести, и горечь от того, что, по иронии рока, ему не пришлось совершить того героического поступка, который он должен был, мог и жаждал совершить. Что он ворует по праву ему принадлежащее. Это порождало в его сознании ощущение эфемерности всего окружающего. Он не боялся разоблачения, нет. Совершая предписанный Королевым поступок, он знал, что делает это во благо Родины: мы должны были стать первыми. Но кто он теперь? Герой? Космонавт? Или обманщик? Или вор собственной славы?.. Юрий Алексеевич был человеком редкостной чистоты души. Оттого-то вся эта история и закончилась для него сперва чередой запоев, а затем и самоубийством. Я преклоняюсь перед этим человеком.

И снова, как и тогда, с Достоевским, Годи заявил, что он, мол, преклоняется… Я же вновь ощущал, что еще один мой кумир лопнул подобно мыльному пузырю.

Дневник Вики.

10 января.

Перечитала написанное раньше и поразилась: как быстро мчится время. Я уже привыкла, что у меня есть Виктор, и мне кажется, что я знаю его сто лет. И мысли, которые были у меня всего десять дней назад, кажутся сейчас глупым детским лепетом. И даже как-то смешно переносить их на бумагу. И все-таки, раз уж я так решила, попытаюсь. И начну с того места, где остановилась в прошлый раз.

Когда я пришла домой, мама готовила пельмени, и я стала ей помогать. Сама я готовить не люблю, но люблю помогать маме, потому что тогда-то я точно знаю, что все будет вкусно, и я не зря мучаюсь. Мы провозились часов до семи, а потом накрыли на стол и уселись смотреть телевизор. Смотрели и провожали старый год: папа наливал по десять капель коньяку.

Настроение было напрочь неновогоднее, к тому же по телеку шел какой-то эстрадный концерт – чушь собачья – совсем не интересный. Потом сварились пельмени, и только мы успели их съесть, как на экране появился президент и стал нас поздравлять. Папа схватил бутылку шампанского, а я закричала: «Потряси, потряси, хочу, чтобы стрельнуло!» Но он иногда бывает упрямым, как баран: так осторожно вынул пробку, что даже не зашипело. Куранты начали бить полночь. Мы чокнулись и выпили. Тут только я немного почувствовала праздник.

А минут через двадцать мама и говорит: «Ну ладно, вы как хотите, а я пошла спать». «Я тоже, пожалуй», – говорит отец. «Спать?! В новогоднюю ночь?!» – я чуть не заорала от возмущения, но тут заметила, как они друг на друга глянули, вроде бы мельком, и до меня доехало сразу, что совсем не спать они пошли. И я сказала только, чтобы они не догадались, что я догадалась: «Засони», – и стала дальше смотреть концерт.

А когда они ушли, мне стало себя ужасно жалко: у всех кто-то есть, только у меня совсем никого нету. В новогоднюю ночь сидеть одной-одинешенькой и пялиться в ящик. Я что Пугачеву не видела? Повеситься можно. Наверное, я во всем мире одна такая одинокая и несчастная. Захотелось поговорить хоть с кем-то. И тогда я вспомнила про картонную карточку в кармане куртки. Я вышла в прихожую, достала эту карточку и прочла: «Ведерников Виктор Алексеевич, адвокат». И номера телефонов – домашнего и рабочего.

Я тогда еще не знала (хотя, наверное, знала, только забыла), что адвокат – это тот, кто защищает, и мне стало немного неприятно, что мой новый знакомый как-то связан с судом, значит – с милицией, там, с тюрьмой (так я решила), с чем-то неприятным. Но я все-таки набрала его домашний номер.

Трубку сняли сразу: «Да?» А я еще не успела придумать, что буду говорить, потому довольно долго молчала, и на том конце провода молчали тоже. Наконец, я сказала, не найдя ничего умнее: «С Новым годом», и он сразу ответил: «Спасибо… Вы – та девушка, с которой мы сегодня познакомились? Из маршрутки». «Да. Я подумала, что вам, наверное, сейчас очень одиноко». «Вы – добрая девушка». «А вы правда – один?» «Правда. Если я сейчас подъеду к вашему дому, вы выйдете?» «Нет, нет, не надо. Я же сказала». «Я подумал, может, вы передумали…» «Нет». «Тогда, извините. Как вас хотя бы звать?» «Вика». «Вика?! Не может быть». «Как это, не может быть, если меня так и зовут?» «Да, да, это я сам с собой…»

И вот примерно в этом же духе (совсем ни о чем) мы проболтали с ним минут сорок (я, кажется, становлюсь писательницей: конечно же, я не могла запомнить весь этот диалог и сейчас сочинила его находу; но примерно так все и было). В конце концов мы договорились до того, что я пообещала позвонить ему завтра. Да, а на вопрос «почему вы один?» он ответил: «Это длинная история. И довольно скучная».

Я позвонила ему 1-го в четыре часа, и мы договорились встретиться на остановке, на той самой – около «Золотой долины».

Я узнала его сразу. Длинное некрасивое лицо. Некрасивое, пока он не начал говорить. Я даже успела слегка разочароваться: в моей памяти он был все-таки чуть-чуть посимпатичнее, но стоило ему произнести несколько слов, и все изменилось. (Позже еще много дней повторялось то же самое: когда я его не видела, он помнился мне чуть ли не красавцем, при встрече я просто-таки злилась на него за то, что он такой страшный; но стоило нам немного поговорить, и я начинала смотреть на него какими-то другими глазами; вижу, что страшный, но… красивый.)

Короче, я узнала его сразу. И он меня тоже.

– Ко мне в гости? – спросил он

– А это безопасно? – ответила я вопросом на вопрос, и мне очень понравилось, как у меня это лихо и по-взрослому вышло. Но он этого не оценил, а даже наоборот – усмехнулся, как над потешным детским словечком и ответил нарочито торжественно:

– Даю слово.

И стал ловить машину.

Мы молча проехали до района теплоцентрали. Почти молча. Он изредка задавал мне короткие вопросы, типа: «В каком классе учишься?», «Боишься меня?» или «Давай, на «ты»?», а я односложно отвечала «да» или «нет». Я понимала, что выгляжу туповатой ПТУшнницей, но, сказать по правде, я на самом деле так боялась, что не слишком-то и желала производить на него впечатление. Вообще, не знаю, зачем я с ним поехала. От скуки и от любопытства я могу сотворить что угодно. Во всяком случае, это не «любовь с первого взгляда». Мне нравятся мальчики совсем другого типа.

«Мальчики!..» Нашла мальчика!..

Это была двухкомнатная квартира, обставленная не слишком бедно, но и не сказать, чтобы роскошно. Виктор (мы с ним перешли-таки на «ты») пошел на кухню, минут двадцать там покопался, а потом вернулся с какой-то досточкой вместо подноса, на которой стояли тарелочки с ветчиной, маслинами, салатом из помидоров и неполная бутылка шампанского.

– Глупо было вчера в одиночку пить, – кивнул он на бутылку.

– Как-то странно… – начала я, но он мягко меня оборвал:

– Давай договоримся. Ты не должна меня бояться. Ничего плохого я тебе не сделаю, я же обещал. Во всяком случае, сегодня – точно (при этом он так посмотрел на меня, что я сразу подумала: «Сегодня, может, он ничего и не сделает, но больше мне к нему приходить нельзя»). А раз тебе не надо меня бояться, то не стоит и говорить, что ты не пьешь шампанского или, что ты сказала маме, что через час будешь дома. Расслабься.

Все. Устала писать, даже рука занемела. Ну ладно, допишу хотя бы про этот вечер, чтобы потом не мучаться. Короче, все было нормально. Мы с ним болтали без перерыва. Он знает кучу анекдотов, разных шуток-прибауток, и я хохотала до упаду. И приятно было, что, когда говорила я, он очень серьезно меня выслушивал, и вообще вел себя наравне.

И все-таки мы с ним целовались. Но так смешно. После каждого раза он очень долго извинялся и оправдывался, а я говорила, что «еще раз и я обижусь, и уйду». А потом и на самом деле мне уже стало пора домой, а то мама начала бы волноваться, и я сказала ему об этом, и он не стал возражать и помог мне одеть куртку. (Мне никто еще не помогал так; мальчики иногда пробуют, но у них это как-то глупо выходит, а вот когда ОН держал куртку, а я всовывала руки в рукава, я сразу почувствовала себя настоящей дамой). Он снова поймал тачку и отвез меня к самому дому. Договорились созвониться.

Все. Потом еще много чего произошло, но я в другой раз напишу, а то рука сейчас отвалится точно.

Из дневника Летова.

Однажды Годи поразил меня своей просто средневековой жестокостью, не слишком тщательно обряженной в одежды логики и закона.

В тот день я пришел к нему часов в восемь. Он торопливо открыл и бросил:

– Посидите в гостиной, сударь, я занят важным делом и буду рад, если вы станете моим зрителем, а, возможно, и помощником.

Я почувствовал себя польщенным, а от того – неуверенным:

– Буду рад служить вам, но смогу ли я?..

– Коль скоро «будете рады», никаких «но» и быть не может. Сидите здесь, наблюдайте за всем, что произойдет, а когда я вас попрошу – поможете мне. Вот, пока – книжку почитайте, – сунул он мне под нос какой-то полусгнивший фолиант и вернулся в мастерскую. Усевшись на кушетку, я открыл то, что он порекомендовал мне для чтения и понял, что при всем желании не смогу развлечься таким образом: я не читаю на санскрите. Когда Годи выкидывает подобные штучки, невозможно сказать уверенно, действительно он столь невнимателен или это шутка.

Из мастерской доносились громкие неприятные звуки – скрип, пронзительный писк мокрой тряпки о стекло, булькающе-сосущее чавканье…

Годи выглянул из-за двери. «Скучаете? – спросил он. – Вот вам Джино – общайтесь». – И вниз головой повесил Джино на люстру. Тот вперился в меня недобрым немигающим взглядом и превратил рот в тончайшую презрительную нить. Я, не выдержав, отвел глаза.

И тут в мастерской раздался оглушительный грохот, и из щели между косяком и дверью мастерской повалил густой сизый дым, пахнущий жженым волосом. Я вскочил, но Годи, словно увидев это, крикнул из-за двери:

– Все нормально. Сидите.

Я опустился обратно на кушетку, но тут же снова вскочил, потому что из мастерской, пошатываясь, вышел абсолютно голый Годи и, дойдя до кресла, упал в него. Голый Годи озирался.

В этот момент из мастерской выскочил второй Годи, одетый, и, обогнув кресло, сел напротив своего двойника. Он был возбужден, холерическая улыбочка блуждала на его губах. Голый перестал озираться, остановив взгляд на одетом.

– Я… это, мне… – мямлил он, указывая дрожащим пальцем перед собой. – Зачем? – неожиданно вполне членораздельно спросил он, и я увидел, как глаза его наполнились влагой. – Зачем? За-за… – Повторил он, и слезы щедрыми струйками покатились по его щекам.

Годи одетый (я буду называть его просто Годи, так как к тому времени уже разобрался, что как раз он – настоящий, а второй, голый, – двойник) резко оборвал его вопросом:

– Как тебя звать?

Тот, хлюпая носом, утер лицо ладонью.

– Па-па… Я – Па-вел, – произнес он по слогам, но тут же твердо повторил: – Я – Павел.

– Ты Павел, – покивал головой Годи. – А отчество твое?

– Павел Игнатович, – неуверенно ответил двойник.

– Так-так, сказал Годи, усмехаясь. – А живешь ты, стало быть, здесь?

– Да, – кивнул двойник слегка затравленно, – я – здесь. А вы? Вы живете где? Здесь? И вы?.. – Он, кажется пришел в замешательство. Но вдруг в его затянутых доселе туманной пеленой глазах стало появляться вполне осмысленное выражение.

– Ах да, опыт, – сказал он. – Я сделал опыт…

Годи резко поднялся, обошел голого, остановился у него за спиной, быстрым движением вынул из-под полы сюртука длинный кинжал (раньше я видел его на стене гостиной и, трогая лезвие, поражался его остроте), держа двумя руками, занес его над головой двойника и что есть силы ударил острием в шею, загнав кинжал по рукоять.

Двойник захрипел, изо рта его брызнула кровавая пена, и, корчась в судорогах, он рухнул на пол.

– Ну вот, молодой человек, – как ни в чем не бывало обратился Годи ко мне, – сейчас мне без вашей помощи не обойтись.

Меня же охватил ужас, и к горлу подкатила тошнота. Мне хотелось бежать прочь из этой страшной комнаты. Но ноги не слушались, и я не мог даже подняться.

А голый человек, только что, как бык на бойне, заколотый Годи, еще корчился на полу.

– Ну же, сударь, – повторил убийца, словно не понимая причины моего волнения, – быстрее, сделайте одолжение, помогите мне занести тело в мастерскую. А то, чего доброго, зайдет кто-нибудь, неправильно поймет…

И я повиновался. Мы отволокли затихшую жертву в мастерскую и положили на верстак, застланный клеенкой. Годи включил дисковую пилу и я понял, что он намерен расчленить тело. Я не мог, да и не желал присутствовать при этом; выйдя в гостиную, я попытался открыть входную дверь, но она не поддалась (видно, в замке есть какой-то секрет). А для того, чтобы позвать Годи на помощь, мне надо было вернуться в мастерскую, я же не мог этого сделать: мне с лихвой хватало звуков.

Не в силах придумать что-либо более подходящее и, вновь почувствовав дурноту, я рухнул на ту самую кушетку, с которой наблюдал описанную отвратительную сцену.

По гудению воздуха в трубе, я понял, что Годи растопил свою маленькую домну и, по-видимому, сжигает сейчас части раскромсанного тела. Потом в мастерской журчала вода. И вскоре он вышел – переодетый в чистое, умытый и причесанный. Он сначала мельком глянул на меня, затем пригляделся более внимательно, а потом сказал с досадой в голосе:

– Ох, простите, сударь. Я кажется не учел утонченности вашей психики и нарушил какие-то ваши этические установки?

– Зачем вы его убили?

– А зачем вам два Годи? – искренне удивился он.

– Тогда зачем вы его создали? – настаивал я.

– Чтобы убедиться, что могу это. Нормальный эксперимент.

– Чудовищный, жестокий эксперимент.

– Вовсе нет. Три часа назад этого существа на свете не существовало, и вот его снова нет. Я не нарушил равновесия мировых сил, а значит, не нарушил и никаких запретов. Я убил? Кого? Да его и не было никогда.

– Не надо было его создавать. Но уж если так случилось, следовало оставить его.

– Чтобы назавтра он начал претендовать на мой дом, на мое имущество, на мое имя, в конце концов?

– Но ведь это ВЫ создали его.

– Э-э, милейший, да я вижу, вы ничего не поняли. Это же был Годи. Павел Игнатович – собственной персоной, без подделки, без халтуры. Это был Я – от и до. Каждая молекула, каждая мысль совпадала с моими. А уж себя я знаю. Единственной возможностью избежать крупных неприятностей было воспользоваться его слабостью и растерянностью. Уж поверьте. Еще немного, стоило ему прийти в себя, одеться, и уже никто из нас двоих (а о вас я и не говорю) не смог бы уверенно сказать, кто кого создал. Да даже если бы мы и оставили ему какую-то помету, в своих мыслях, по природе своей, он бы все равно был самым настоящим Годи, я, повторяю, в работе не халтурю. К сожалению, доселе в мире существовал один я. Я к этому привык, да и мир – тоже. Если бы я мог, я создал бы под своего двойника еще один мир, но это, к сожалению, мне не по силам. Пока. Значит, одного из нас следовало уничтожить.

– Но раз вы сами говорите, что ваш двойник не был муляжом, куклой, фантомом или чем-то еще, а был самым настоящим человеком – вами, выходит вы все-таки не просто уничтожили плод эксперимента, а совершили именно убийство.

– САМОУБИЙСТВО, молодой человек, не путайте. – Тут он вскочил с кресла и заявил: – И все! И хватит об этом! Еще раз прошу извинения за то, что не учел вашей хрупкой нервной конституции. Давайте же прекратим наш бессмысленный спор и выпьем по чашечке кофе.

И я снова подчинился ему. Но долго еще нет-нет, да и вспоминался мне сползающий с кресла на пол окровавленный голый человек с вонзенным в шею кинжалом.

В тот вечер я все-таки задал Годи еще один вопрос по тому же поводу: «И все-таки, неужели вы создали его только из любопытства?» «Я должен был убедиться в том, что я это могу. Но главное, отныне я не считаю себя в долгу перед ним, – Годи указал пальцем вверх. – Он создал меня. Я уничтожил себя. Я-оставшийся принадлежу отныне только себе».

Позже я не раз убеждался в способности Годи быть и добрым, и бескорыстным. Но я всегда помнил, что доброта для него – не естественный душевный порыв, хоть и принятый им, хоть и выполняемый им честно, но все же навязанный ему извне, закон. Если он мог обойти его не нарушая, он спокойно делал это, и описанный выше случай служит прекрасной тому иллюстрацией.

Дневник Вики.

2 марта.

Не знаю почему, вдруг захотелось сюда что-нибудь записать. Я уже поняла, что нормально вести дневник все равно не буду – не хватит терпения. Но сначала думала, что вообще брошу это дело, а теперь решила: пусть лежит, захочется – запишу что-нибудь. Все равно потом будет легче вспомнить, что было в промежутках между записями, чем если бы их вообще не было.

Сегодня в школе до меня докопалась Инка с вопросом, где это я пропадаю целыми днями. И я все рассказала ей про Виктора. Ведь трудно все держать в себе. Она никак не могла поверить, что между нами до сих пор ничего не произошло, думала, я стесняюсь, и все наезжала на меня, мол, да ладно ты, начала, так ВСЕ рассказывай. Но я врать не стала. Хотя мне и самой странно.

Я очень привязалась к нему. Я езжу в его контору каждый день. Оказывается, под Новый год у него потому было пусто дома, что жена в ноябре возила куда-то дочку, на лечение, что ли, и там застряла. Но теперь-то – все на месте. Сразу мысль: вот же негодяй, стоило жене отлучиться… но я так понимаю, что ему и с ней – одиноко.

Я знаю, что все это нехорошо, но в то же время, мы ведь ничего плохого не делаем. Мне просто нравится разговаривать с ним, слушать его. Он все понимает. Хотя иногда бывает ужасно вредным. К тому же мне стали интересны его адвокатские дела, и я, наверное, буду поступать на юридический.

Его сослуживцы уже привыкли, что я там все время торчу, считается, что я готовлюсь к поступлению. Во всяком случае, никто ни на что не намекает. Когда все уходят, мы остаемся одни и ведем разговоры обо всем на свете и еще целуемся. Почему-то я не стесняюсь его ни в чем, вот, например, на днях пожаловалась ему, что у меня растет грудь – буквально каждый день становится побольше. А он усмехнулся и сказал: «Мне бы твои проблемы». Это как раз один из тех случаев, когда он меня бесит.

Я не расспрашиваю его о семье, но, как мне кажется, там у него все в порядке, и ничего серьезного он со мной не затевает. Хотя, по-моему, ему не интересно дома… Я вообще не понимаю его.

И вот обо всем этом я и рассказала Инке. А она говорит: «Чего тут непонятного? Трахнуть он тебя хочет, вот и все». Я отвечаю: «Чего же тогда не трахает? Даже не пытается. Сто раз уже мог бы». «Боится, наверное, – говорит она, – еще подашь в суд, что он тебя изнасиловал. Кто тебя знает. Или как там еще про несовершеннолетних?..» «Растление малолетних, – припомнила я из уголовного кодекса (моей настольной теперь книги). – Нет, это отпадает, он знает, что я в суд не подам». «То есть, в принципе, ты уже готова?» – говорит она ехидно. «Да ничего я не готова! – Возмутилась я. – Но если я сама не захочу, ничего не будет. Ну, а если уж случится, значит, я этого хотела, тогда и дергаться не буду. Но пока я ничего такого НЕ ХО-ЧУ». «ПОКА, – усмехнувшись, передразнила Инка – И сколько будет длиться твое «пока»? ««Ну, не знаю, долго, наверное…» «Не юли, – сказала она сурово, – все ясно, как день, – (любит она корчить из себя этакую «роковую женщину»), – никаких «пока»; ты УЖЕ готова».

Я даже разозлилась: «Да я же говорю, он сто раз мог сделать со мной все, что угодно…» «И на сто первый – сделает. Он просто еще не уверен, что ты уже ГОТОВА. Ты надеюсь, еще не говорила ему, что вовсе не обидишься? Ты ему нравишься, но ты маленькая, и он не хочет тебя отпугнуть». «И что же, он ждет, пока я вырасту?» «Наверное, он и сам не знает, чего ждет. Только если ты вовремя не порвешь с ним, рано или поздно он все-равно не удержится, да и трахнет тебя». «Дура ты», – говорю я. «Сама дура», – ответила она, и мы немного подулись друг на друга. Но потом я все-таки первая ее спросила: «Слушай, а ты-то откуда так в этих делах разбираешься?» «У меня, – говорит она, – опыт. Побольше чем у тебя, во всяком случае».

Ой мама! Умру от смеха. Опыт у нее… Сотня женских романов, которые они с ее матерью друг у друга из рук рвут, и шуры-муры с Вадиком – вот и весь опыт.

И все-таки, у нее как-то яснее все выходит, чем у меня. А у меня – сплошной туман. Чего я хочу? Чего не хочу? Чего хочет он? Что можно, а что – нельзя? Что хорошо, что плохо?.. Я только знаю точно, что мне нравится быть рядом с ним, и ничего дурного мы не делаем.

И все-таки я уже два раза давала себе слово к нему больше не приезжать, но потом все как-то само получается: думаю, да ладно, съезжу, ничего страшного; скучно же. Но буду вести себя строго. А когда приезжаю, только в кабинет к нему захожу, рот – до ушей, ничего не могу с собой поделать.

Короче, не знаю!..

Но главное, я в него НЕ ВЛЮБИЛАСЬ. Это точно.

Ладно. Посмотрим, что будет дальше. Уроки надо делать.

Из дневника Летова.

На днях Годи немного рассказал мне о себе. Хотел записать сразу, да все руки не дохрдили, а сегодня, когда я более или менее свободен, оказалось, что история его в моем сознании уже оформилась в нечто похожее на беллетристический рассказ.

… Родился Павел Игнатович в подмосковном селе Косицине, испокон века в котором жили невесть откуда взявшиеся тут молдаване. Факт, что обладатель аристократических манер и чуть ли не дворянского лоска (хоть то и другое и кажется несколько наигранным) Годи – родился в маленькой деревушке, сперва несказанно поразил меня. Но позднее я понял в чем дело: мать его происходила из древнего молдавского княжеского рода. Хоть жизнь и поставила ее на самую нижнюю социальную ступеньку, а отсутствие мужа вынудило выполнять самую тяжелую работу, все же она нет-нет, да и напоминала сыну о его исключительной родословной.

Но куда же делся его отец? Кем он был? Вопрос этот мучил его с детства, а единственный ответ который он находил был слишком уж несуразным:

– Марсианин твой отец, Паша, – отвечала ему мать, когда приходил он со двора до слез задразненный соседской шпаной. И для убедительности по слогам произносила: И-но-пла-не-тя-нин.

– Знаем мы этих «интиплитян»-то, – хмыкал, подслушивающий, по обыкновению, соседский дед Ион. – Интиплитяне-то те в акурат семь лет назад тута телятник ставили…

И если мать в это время стряпала пельмени, то била она деда скалкой, если стирала – чихвостила его мокрой тряпкой. Но особенно нехорошо было Иону, если в это время увесистой кленовой толкушкой она толкла картошку.

… Повзрослев немного, Паша понял, что легенду эту мать не столько для него, сколько для себя выдумала. Наверное, для того, чтобы хоть как-то оправдаться за свое падение «из князей в грязь». А он, хоть и жалел ее, а все же, случалось, не сдержавшись, обрывал ее Ионовыми словами (дед-то к тому времени помер уже), когда снова заводила она эту свою песенку об инопланетянах, отвечая на вопрос, удерживаться от которого он все никак не мог научиться.

По молодости ничего дворянского Павел в себе не чувствовал (так же как и инопланетного): обычный деревенский парень. И лишь повзрослев, принялся тщательно культивировать в себе аристократические наклонности. Но это – много лет спустя…

Кличку «интиплитянин» в армии не знали, и там Павлу жилось проще. Но сама служба дурацкая была – в комендантской роте: шагистика и наведение порядка в штабе. В Косицино родное Павел жить не вернулся. Погулял только, наряд свой дембельский показал («глянь-ка, вишь, интиплитянин-то павлином каким вырядился…»), собрал манатки и – в город. «Учиться, мать, буду, – сказал, – человеком стану».

… И действительно – выучился. И начал тихую холостяцкую жизнь рядового инженера некрупного мясного комбината. И не вспомнил бы никогда о невероятных материных россказнях, не случись с ним следующая оказия.

Однажды, в пятницу, в конце дня, производя осмотр холодильной установки, он необычно долго задержался в камере, зайдя далеко, к самой морозилке, за висящие туши. А мастер Копышев, уходя, просто-таки забыл, что Павел еще тут, и захлопнул дверь.

Его насквозь заледеневшее тело Копышев нашел в понедельник утром. Скрючившись, сидело оно у самого входа в камеру. Пытаться обнаружить признаки жизни было просто глупо. И тело сразу свезли в морг.

… Сторож анатомического корпуса мединститута, где и находился морг, услышал ночью удары в дверь изнутри. Был он, во-первых, не робкого десятка, во-вторых, к постоянной близости трупов привык и ничуть их не боялся, в-третьих, знал, что всякое бывает и не раз слышал рассказы о том, как живых людей принимали за мертвых. Поэтому – не запаниковал, а отпер дверь, и в коридор вывалился привезенный давеча замороженный.

Около трех месяцев провалялся Павел Годи в военном госпитале (куда его почему-то определили) с двусторонней пневмонией и обморожением конечностей. Но он был жив! И это было невероятно для окружающих. Для него же еще более невероятным было то, что произошло с его сознанием в те часы, когда тело, превращенное в ледышку, валялось сначала на полу хладокамеры, потом – на столе морга.

… Устав стучаться в дверь и придя к выводу, что это – бесполезно, он подтащил ко входу подходящую по размеру тушу, сел на нее и закрыл глаза. Смерть, пританцовывая от холода, стояла наготове за его спиной. Но это была обыкновенная рядовая смерть, и она не ожидала от клиента последовавшей неприличной выходки.

Он спал. Во сне он начал умирать. И тут что-то подсказало ему, что можно этого и не делать. Нужно только «рвануться»… И даже не изо всех сил, а просто неким особым образом – со специальным «поворотом»; и не прямо, а под определенным «углом» – рвануться разумом из тела, по-особенному «выгнувшись»… Нет, все термины прошлой жизни выглядят тут нелепо. Но он ЗНАЛ, КАК все это нужно делать. И он выгнулся разумом, дернулся под подсказанным интуицией углом… Смерть, отвесив челюсть, выронила косу, а дух Павла Годи вместо того, чтобы, как положено, отправиться к праотцам, подскочил к дверям холодильной камеры и, встав ребром, без особого труда протиснулся наружу в полумикронный зазор.

… Как он себя ОЩУЩАЛ? (И это слово тоже неупотребимо в данном случае; ощущать по-настоящему можно только посредством органов чувств, он же весь сейчас был, собственно, одно ощущение, чувство.) Спрашивать у него, что он сейчас чувствует – было бы столь же нелепо, как о количестве вагонов в электровозе интересоваться у электричества. Но он ЗНАЛ, что сейчас он – прозрачная, очень тонкая субстанция, имеющая форму отображения человеческой фигуры на плоскость. И в данный момент он мчался по ночным проулкам, точно зная, где искать человека, который должен вызволить его тело из белых объятий холода.

И он добрался до квартиры мастера, и он взбежал по лестнице и всосался в дверную щель, и… понял, сколь бессилен в попытках обратить на себя внимание людей из плоти и крови. Он не мог совершить ничего, что вызвало бы шум – что-то уронить, чем-то ударить, ибо руки его без сопротивления проходили сквозь любой материальный предмет; он не мог произнести слова или закричать, он не мог разбудить мастера…

Он впал было в отчаяние, но внезапно ощутил способность внедриться в разум спящего и сделал это, но тут же испуганно вернулся, обнаружив, что сознание спящего, как болото, всасывает его и растворяет в себе, превращая в свой частный ночной кошмар.

… Так метался он в отчаянии из угла в угол комнаты, порой, с разгону, просачиваясь наружу сквозь щели в оконной раме. И все же иного пути не было, и он изредка, собираясь с силами, осторожно входил то в сознание мастера Копышева (Владимира Васильевича), то – в сознание его супруги Зинаиды Васильевны…

Часов в пять утра, измученная худыми снами, она проснулась с пересохшим небом, с головной болью и испариной по всему грузному телу. «Вова, – толкнула она в бок мужа, а тот застонал, – Вова, что это с нами?» Тот проснулся и сразу вспомнил жуть, которую видел только что: будто бы он, случайно запертый, умирает в холодильной комнате.

И тут, как ударило, понял, вспомнил: Павел! И торопливо принялся натягивать носки.

… Годи, выписавшись из госпиталя, сразу же отправился в родное Косицино. Впервые с давних послеармейских времен. Он был плохим сыном.

Он решил выяснить твердо: кем же был его отец?! Откуда у него такие странные способности?

Но, как объяснили ему сельчане, мать его уже полгода, как скончалась.

Дневник Вики.

6 марта.

Записалась на аэробику. Там есть девчонки – гибкие, как резиновые. Я рядом с ними чувствую себя коровой. Хотя я, в общем-то, в классе считаюсь стройной. Я бы хотела научиться двигаться, как наша тренерша: у нее при каждом шаге как будто волны по всему телу прокатываются. Это называется «грация». Во мне, по-моему, ее нет совсем.

Я знаю, что я – симпатичная, но я четко понимаю, что это все от молодости, это совсем не женская красота. Женская красота складывается из осанки, походки, фигуры, умения одеваться и умения краситься. Пройдет лет десять, и если у меня всего этого не появится, вся моя красота исчезнет. А я хочу быть красивой долго.

Докопалась до Виктора: красивая я или нет. Он сказал, что очень красивая. Я тогда спрашиваю: «А если бы я была некрасивой, ты бы дружил со мной?» Он фыркнул: «Дружил…» Никак не могу привыкнуть к твоим тинейджерским словечкам. А некрасивой ты быть не могла». «Как это не могла? Еще как могла бы!» «Это была бы уже не ты». «Выходит, самое главное во мне – внешность?» «Как раз наоборот», – возразил он, а дальше выдал такую теорию, что мне даже понравилось. По его словам, выходит, что внешняя красота – выражение внутренней. Я хотела поднять его на смех: что ты мне, как на уроке литературы рассказываешь: «Не красота лица Наташи привлекала Пьера, а красота ее русской души…». Но он остановил меня: «Все не так, – говорит. – Я не отрицаю, что внешняя красота – это очень много. Почти все. ПОЧТИ. Вот тебе пример: человек, пока он жив и когда умер, – совсем разное, а ведь все в нем осталось такое же, до атома. Что такое жизнь, никто не знает, и вещественно она никак не выражается, собственно, она – «ничто», нечто неосязаемое. А без этого «ничто» человек – не человек. И с красотой – то же. Есть обаяние, это вроде бы – ничто, но без него красота мертвая. Оно может быть даже сильнее красоты. И, мне кажется, оно – отражение на внешности внутреннего содержания. У тебя, например, все органично: внешнее четко соответствует внутреннему».

Называется «вешать на уши лапшу», и я прекрасно это понимаю. Но все равно млею.

Кстати, он пригласил меня вместе отметить 8-е марта. Вдвоем. Сказала об этом Инке, она говорит: «Давай, давай, сходи. Там-то он тебя и трахнет…» «Трахнет, трахнет…» – как попугай заладила. Хотя, если честно, мне и самой показалось, что когда он меня приглашал, вид у него какой-то виноватый был. Он как будто на что-то решился, но и сам чувствует, что это нехорошо. А я все равно согласилась. В конце концов, я же знаю, что ничего он мне не сделает. Он добрый. Конечно, когда мужчина хочет женщину, он становится диким, я знаю. Но не станет же он меня насиловать, выворачивать руки и т. п. А значит, малейшее мое сопротивление его обломает. Да до этого и не дойдет. Он сам не захочет портить отношения.

Вообще-то, я не так уж и дорожу своей девственностью: тоже мне, сокровище. Но страшно. А главное, мне ничего этого совсем не хочется. Тогда – чего ради? А если уж это случится (все равно же случится), я бы хотела, чтобы была большая любовь. А у нас? У нас – симпатия. Быть его любовницей я не собираюсь. А о браке не идет и речи: он женат, у него дочка; больная, к тому же (ноги не ходят). Название болезни я не помню, помню только, что, во-первых, она наследственная, у кого-то из родни Виктора было то ж е самое, а, во-вторых, врачи обещали, что при хорошем уходе и лечении годам к четырнадцати-пятнадцати все пройдет. Так может ли он ее оставить? А значит, какой может быть брак? Да мне еще и самой рано.

Короче, даже не знаю, правильно ли я сделала, что пообещала прийти (он дал мне какой-то адрес). Но, по-моему, все будет хорошо.

Если бы мама нашла эти мои записи, она бы, наверное, сошла с ума.

Из дневника Летова.

… Да, что-то не слишком беллетристический (как было обещано) вышел рассказ. Ладно. Дальше дело было так.

Поверив в свое неземное происхождение и исключительность, Годи стал пытаться вновь совершить нечто столь же немыслимое, но ничего у него не выходило. Тогда-то и решил он изучить и освоить практически все, что известно людям в экстрасенсорике, магии, переселение душ, другими словами, в области сверхъестественного.

Вряд ли существовал когда-либо на свете более истовый самоучка, нежели он. Ведь, буквально изнуряя себя, Годи, в отличии от обычного школяра, знал точно, что он УЖЕ обладает некими сверхъестественными способностями.

Он штудировал йогу, он изучал наследие Рерихов, он добыл неопубликованные записки Вольфа Мессинга, он читал трактаты кришнаитов, он встречался со всеми доморощенными и приезжими шарлатанами, он пытался переводить древние кабалистические знаки, изображения которых удалось переснять с микрокопий в научной библиотеке… И он безбожно экспериментировал на себе. Однажды, отчаявшись, он решил повторить причину (как он ее для себя вычислил) того самого своего перевоплощения – медленное умирание и уверенность в неминуемости смерти. Забравшись в горячую ванну, он лезвием вскрыл себе вены. Однако, потеряв сознание, он провалился в глухую черноту, не обещавшую мистических откровений. Чудо же явилось в иной и неожиданной ипостаси: в обличье соседей снизу. Он не выключил в ванне воду, та побежала через край и затопила нижний этаж. Соседи, устав звонить и стучать, решили, что хозяина нет и дверь выломали. Его спасли.

В другой раз, начитавшись англоязычной демонической литературы, он в течении пяти дней питался исключительно собственной кровью, сливая ее в стакан из вновь перерезанной вены и произнося предписанные грязные заклинания. Но он так и не научился от этого, как обещала подлая книга, моментально и безошибочно определять дату время и причину будущей смерти своего собеседника.

Что-то не давалось ему. Что-то не давалось. Давались только откровенные фокусы, не имеющие ничего общего с паранормальными способностями или мистикой. И в них он напрактиковался так, что, не имея никаких иных стремлений, но имея необходимость чем-то зарабатывать на жизнь, стал артистом труппы захудалого провинциального цирка. Почти десять лет пилил он ящики с гетерами и, совершая глупые пасы, превращал в куриц носовые платки… Но параллельно, параллельно он продолжал с упорством обреченного изучать СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОСТЬ.

Возможно, это помогло ему. А может быть, кто знает, наоборот, помешало тому что свершилось, свершиться еще раньше. Как бы то ни было, но однажды ночью сновидение явило ему пылающую изумрудно-зеленую пятиконечную звезду с белым, напоминающим стилизованную букву «M», знаком в центре; и он услышал удивительную нечеловеческую музыку вечности, и некий голос (а может быть и не голос) на этом фоне объяснил ему: то, что он видит – эмблема его высшего наставника, с которым отныне будет он находиться в постоянной и непрерывной телепатической связи…

Годи стал контактером. Но днем связь его была односторонней: некто смотрит вместе с ним его глазами, но они не общаются. Это происходит ночью. И тогда он узнает все новое и новое о мире (точнее – о мирах) и о себе. Иногда мне кажется, что покровительство высших сил несколько тяготит его, он ведь безумно горд. Но ни разу он не высказал этого впрямую.

Присев у камина с чашечкой кофе, Годи порой рассказывает мне о своих путешествиях во Вселенной. Признаться, поначалу мне казалось, что все это он попросту сочиняет. Наверное оттого, что начал он с рассказов наиболее парадоксальных, подавая их в слегка ироничной манере и не сразу объяснив, откуда он излагаемое почерпнул.

Так поведал он мне о некоей расе разумных человекоподобных существ, эволюция которых пошла по своеобразному пути. Как известно, старение и смерть от старости – необходимый атрибут земной жизни, ибо смена поколений дает возможность существовать все новым и новым индивидам. В том мире, о котором рассказал мне Годи, смерть также является необходимым атрибутом, но механизм его воплощения несколько иной. Просто все в этом мире, от низших земноводных до высших гуманоидов, в определенный срок кончают жизни самоубийством. Смерть родного и тут – большое горе для близких, но никто и помыслить не может о том, что можно было бы не убивать себя: самоубийство в определенный срок такой же древний и мощный инстинкт, как инстинкт самосохранения и продолжения рода.

Что показалось мне наиболее занятным, так это рассказ Годи о том, как тут относятся к тем, кто не желает-таки (это случается крайне редко) убивать себя. Их считают серьезно больными. И лечат. Умертвить насильственным путем их никто не пытается: негуманно убивать больного. Такие больные проживают три, четыре, а то и пять обычных сроков жизни, не старея и пребывая в отличной физической форме. Но нет на свете существ несчастнее их: они чувствуют себя изгоями, позорящими свой род. В конце концов, терзаемые этим чувством, они выполняют-таки свой естественный долг.

Другой его рассказ был о трехполых существах с третьей планеты звезды WDL-362. Будучи крайне эмоциональными, они создали бездну произведений литературы и иных видов искусств о несчастных влюбленных, не сумевших найти третьего партнера одинаково пламенно желаемого первым и вторым. Или желаемого ими обоими, но влюбленного лишь в одного из двух. Вариантов тут масса, и то, что у нас называется «классическим треугольником», на WDL-362 заменяет несколько разнообразных многоугольников.

Рассказал мне Годи и о некоей планете-мозге, точнее, планете-мозжечке – единственной планете желтого карлика Сигма. Так случилось, что жизнь, развившись тут, пошла экстенсивным путем, и вершиной эволюции стало нечто подобное лемовскому Солярису. Однако параллельно с развитием мыслительной способности у этой планеты-мозга развивалась и способность управления гравитационной силой. И вот, в какой-то момент планете стала грозить гибель от случившегося на ее светиле протуберанца. Мощнейшим напряжением интеллектуальных способностей и способностей управления гравитацией, планета-мозг сумела изменить свою траекторию и избегнуть гибели. Но Сигма, остывая, становилась все более и более непредсказуемой, вспышки и пучки жесткой радиации, опасной для всего живого, случались все чаще, и планете все чаще приходилось заниматься «увертыванием» от этих губительных явлений. И вот уже более миллиона лет мозг, который мог бы стать величайшим разумом Вселенной, специализируется лишь в управлении собственным движением, то есть превратился в гигантский и довольно глупый мозжечок.

Все эти небылицы Годи я повторяю для того, чтобы стало понятно, почему я сперва относился к ним скептически. Но позже Годи раскрыл мне природу своих знаний и стал рассказывать мне о своих ночных путешествиях серьезнее и подробнее.

Вернемся к его истории. Он оставил цирк и теперь зарабатывает на жизнь частной практикой. Имея необходимость поддерживать свое бренное тело, он не брезгует ни слежкой, ни частным сыском, ни даже шантажом.

Историю же его преданного друга, вампира Джино я изложу в следующий раз.

Дневник Вики.

11 марта.

Мама точно умрет, если прочтет мои записи. Это точно. Наверное, я больше не буду вести этот дурацкий дневник. Засуну куда-нибудь подальше, чтобы никто не нашел. А лет через пять найду и прочитаю. Посмеюсь, может быть.

Наверное, я больше никогда не пойду к Виктору. Я не ожидала, что он такой.

Инка приставала, чтобы я рассказала, как все было восьмого, но я наврала, будто не ходила. Вот так.

Часть 2.

Дневник Вики.

5 октября.

Собиралась достать эту тетрадку не раньше чем лет через пять. Но столько не выдержала. Мне хватило каких-то полгода для того, чтобы понять: все что происходит – к лучшему. Мне бы, конечно, не хотелось, чтобы обо всем узнала мама, но, в общем-то, и в этом страшного ничего бы не было. Все маленькие девочки однажды вырастают. И мамы это знают по собственному опыту. А то, что я связалась с женатым человеком… Не я первая, не я последняя. Думаю, когда-нибудь это кончится, и у меня будет кто-то другой, кого мне не нужно будет ни с кем делить. Но сейчас, если честно, я совсем не хочу, чтобы это кончалось.

Теперь мне четко понятно, что я обманывала себя, когда писала, что не люблю Виктора. А что же это такое, если день кажется бессмысленным и пустым, когда рядом нет этого человека? Если в принципе не можешь на него сердиться, что бы он не делал. Если слоняешься по пустой квартире, изнывая от безделья, пока вдруг не приходит решение: нужно ехать к нему! (Как будто сразу не было ясно чем все кончится.) И ты едешь; и уже в пути чувствуешь, как с души сходит тяжесть, и мир оскрашивается в разные цвета… Конечно же я люблю его.

А он?

Наверное, если бы я была для него просто девочка, с которой можно переспать, он не тратил бы на меня столько времени; я ведь чувствую, как рад он любой возможности побыть со мной, и не обязательно в постели. Когда я готовилась к вступительным экзаменам, он целыми днями гонял меня по билетам, а по ходу, для наглядности, рассказывал кое-что из собственной, довольно богатой, практики.

Как только я поступила, на кафедре сразу стало известно (уж и не знаю откуда) о том, что он (его тут хорошо знают: во-первых, он тут учился, во-вторых, иногда, как почасовик читает лекции) помогает мне. Раньше это называлось «покровительство».

«Его превосходительство
Любил домашних птиц
И брал под покровительство
Хорошеньких девиц…»

Я долго хохотала, когда вычитала эту песенку в «Мастере и Маргарите». Все-таки я чувствую себя одновременно и очень счастливой, и очень несчастной. Ну, а что уж чувствует «его превосходительство» – тайна покрытая мраком.

А вообще-то я села за дневник вовсе не для того, чтобы поплакаться, а для того, чтобы рассказать об одной истории, которая на днях с нами приключилась.

Мы встречаемся на квартире его друга. Тот живет один, и с утра до 18.00 у него дома пусто. С двух я учусь. Поэтому единственное возможное время встречь – с утра до двух. Виктор что-то сочиняет на работе, но зато потом задерживается часов до десяти. Странно это, конечно, когда девушка почти ежедневно встречается с мужчиной строго с 9.00 до 13.00, но, в конце концов, ко всему можно привыкнуть. «Секс с утра и до обеда», – определил это как-то Виктор в порыве ернической шутливости, которую я, кстати, не выношу, и добавил, – неплохое название для рок-н-ролла».

И вот однажды, когда мы уже собирались уходить, он наводил порядок в комнате (каждый раз мы переворачиваем все вверх тормашками, даже не знаю, как это выходит), а я – подкрашивалась, он сказал мне:

– Вик, знаешь, вчера у меня был очень занятный клиент.

– Что же в нем особенного?

– История, по-моему, очень похожая на нашу. Школьница и ее учитель. Встречаются уже несколько месяцев. И вдруг – она подает заявление в суд, что он силой склонил ее к сожительству. А ей нет шестнадцати.

Я даже краситься перестала. Это ж, выходит, все было как у нас, а потом что-то изменилось, и она устроила такую подлость… Я спросила:

– Сколько ему светит?

– В самом лучшем случае – от пяти до восьми. Строгача.

– За что, интересно, можно так возненавидеть человека, которого ты еще вчера любила?..

– В заявлении у нее сказано, что он принуждал ее с самого начала, запугивал, потом – шантажировал.

– Ерунда! – сказала я уверенно. – Не захотела бы, ничего бы не было. По себе знаю. Ты должен его защитить. Она – предательница. Прикинь, я бы взяла и подала на тебя в суд. Ты ДОЛЖЕН спасти его. А ее нужно наказать. За подлость.

– Я не уверен на сто процентов в том, что все именно так, как ты это себе представляешь. Но защищать своего клиента мой долг. И мне, пожалуй, удобнее… Нет, не то слово… «Эффективнее», – вот. Я эффективнее буду выполнять свою задачу, если приму за основу твою версию (он иногда достает меня подчеркнутой правильностью своей речи): он – влюбленный взрослый человек, она – легкомысленная обиженная чем-то юная дрянь, которая просто не понимает, какую страшную подлость совершает.

Наверное оттого, что он сам сначала сказал, что это «история очень похожая на нашу», меня неприятно кольнуло выражение «обиженная юная дрянь», и я, как бы защищаясь, предположила:

– А может ее заставили? Родители, например, когда узнали.

– А тебя могли бы заставить?

– Ну, а она, например, очень слабохарактерная.

– Если уж она такая слабая, что ее могли заставить написать подобное заявление, то и к сожительству ее могли принудить на самом деле.

– Это все-таки не одно и то же.

– Точно, – усмехнулся он, и мы замолчали на некоторое время. Я докрасилась и, когда мы уже выходили, спросила:

– Ну и как же ты все-таки поступишь?

– Постараюсь поглубже вникнуть в дело. Буду рад, если твоя точка зрения окажется верной. Тогда мне будет легче работать.

– А как ее звать, эту девушку?

– Наташа. Наташа Одинцова.

– Жалко. Звали бы ее «Люда» или, там, «Зина»…

– Это что-то новое, – опять усмехнулся он, – ты считаешь, что Люды и Зины более склонны к разврату и подлости, нежели Наташи?

– Нет, конечно. Но все-таки…

– Знаешь, что? Я, пожалуй, возьму тебя на процесс. Хочешь?

– По-моему, это довольно противно.

– Твоя будущая работа.

– Это не скоро… Хотя, если учесть, что у них почти, как у нас, мне вообще-то интересно.

– Да? – он с шутливой подозрительно нахмурился, – что-то мне это не очень нравится… – И мы засмеялись вместе. (Не знаю, ясно ли, в чем тут юмор. Но мы-то друг друга с полуслова понимаем. Вышло, будто я тоже собираюсь подать в суд и вот решила набраться опыта.)

Подошли к остановке, с которой я всегда сажусь, когда еду от него в универ. На улице – осень. Тепло и печально. Появился троллейбус, и когда я уже двинулась к нему, Виктор задержал меня на секунду за руку и сказал:

– Я люблю тебя.

– И я тебя, – ответила я.

И это правда.

Из дневника Летова.

С Джино мы как-то сразу не полюбили друг друга. В принципе против летучих мышей я ничего не имею. Но ответное чувство вызвала ярко выраженная его неприязнь ко мне. Собственно, не очень-то мне понятно, чем я приглянулся его хозяину. Ведь, несмотря на некоторую свою опереточность, он крайне нелюдим и к особому афишированию своей личности не склонен. Я не мог показаться ему близким по убеждениям человеком, это уж точно. Наверное, нет такой темы, в трактовке которой мы не стояли бы с ним на полярных позициях.

Мою тягу к нему понять легко: он – экстраординарная личность, уникум и оригинал, общение с коим и изучение коего вряд ли могут наскучить. Я же самый банальный человечешко, мастер бессловесных ролей, специалист в никчемном предмете. Однако я часто не без гордости замечал, что Годи как будто даже НУЖДАЕТСЯ в моем обществе.

Что касается Джино, Годи объяснил мне, что летучая мышь, черный кот, ворон и филин – традиционные атрибуты европейского мага. И разъяснил почему: эти животные (и ряд других, в том числе – коты любых других мастей, но – традиция есть традиция) способны служить магу как бы «мониторами». При надобности сознание мага раздваивается и находится одновременно и там, где пребывает он сам, и там, где его двойник-зверушка. Или, если необходимо оперативно управлять телом двойника, переходит в него полностью.

Именно летучая мышь привлекла Павла Игнатовича более всего, во-первых, оттого, что это животное ночное, во вторых, способное летать (но эти качества характерны и для совы), в третьих же (и это самое главное), обладает ультразвуковым слухом и инфракрасным зрением, которые у человека отсутствуют.

Свела же Годи с его будущим перепончатокрылым приятелем слепая случайность. Поначалу он завел себе именно черного кота. Звали того Сидором и служил он хозяину верой и правдой почти год. Был он котом очень талантливым и очень самостоятельным, терпел же тяготу время от времени подчинять свою волю чужой, осознавая в том необходимость: хозяин кормил. Лишь однажды, когда Годи случайно вошел в его сознание в тот момент, когда он занимался соседской серой кошкой, Сидор вознегодовал и, спрыгнув с кошки, оскорбленный бросился куда глаза глядят. Годи потерял его из виду: невероятным напряжением воли кот напрочь блокировал свое сознание от чужого внедрения. Вернулся он так же неожиданно, как и пропал: сам ворвался в разум хозяина – как всегда веселый и жизнерадостный. И об инциденте не вспоминал.

А кошка исчезла.

Годи подозревал, что Сидор, мучимый ревностью, придушил свою нежную подругу, но проверить сие было невозможно: в сознании Сидора появился небольшой участок, заблокированный напрочь, раз и навсегда. Сидор был поистине талантливым котом.

С того момента Годи и Сидор оставались друзьями до самого дня трагической гибели последнего.

Случилась она так. Цирковая труппа, в которой тогда еще прозябал Годи (буквально последние деньки) отправилась на гастроли в Крым. Остановившись в третьесортной гостинице и показывая вечерами бездарные фокусы толпе отдыхающих, сам Годи отдыхал душой во время длительных пеших загородных прогулок, начинал которые он в пять утра, а возвращался как раз к началу представления.

Натыкаясь на пещеры, коих в горных окрестностях Крыма великое множество, Годи, конечно же, не отказывал себе в удовольствии обследовать их, посылая вперед, как бы на разведку, Сидора, который прекрасно видел в темноте (правда, вовсе не различая цветов), а сам медленно двигался вслед, полагаясь на зрительную память.

И вот в один из таких походов они обнаружили очередной роскошный ход в скалу, и Сидор, не дожидаясь команды, кинулся вперед.

Осторожно (и все же стремительно) мчался Сидор по сводчатым каменным переходам. Глядя его глазами, Годи в кромешной тьме продвигался вслед. Вот Сидор обогнул небольшое подземное озерко, вот прополз под толстым сталактитом, но, убедившись, что ход продолжается и понимая, что хозяину не протиснуться в такую узкую щель, вернулся и нашел другой путь. Он пробежал вниз и немного наискось влево по каменным ступеням, отметив, что они производят впечатление искусственных. И тут в ноздри ему ударил отвратительный запах явно биологического происхождения… и все померкло в глазах Годи.

Он встал как вкопанный. Телепатическая связь с Сидором прекратилась. Возвращаться или продолжать движение вслепую? Выделить астральное тело и отправить его на разведку? Без специальной инъекции это потребовало бы слишком большого напряжения сил. Но он должен, как минимум, найти кота.

Недолго поколебавшись, Годи достал из кармана спички и, периодически чиркая ими, двинулся вперед. Он добрался до минуту назад встреченного Сидором озерка. А вот и огромный сталактит с узкой щелью под ним; он обошел его так, как подсказывала ему память и стал спускаться по ступенькам. Чиркнув спичкой в очередной раз, Годи увидел перед собой распростертое тельце своего любимца-Сидора, наполовину накрытое безобразным сморщенным существом. И тут же с удивительной легкостью он вошел в сознание этого существа.

Позже Годи понял, в чем тут дело. Как прирученный дрессировщиком зверь сравнительно легко подчиняется и новому хозяину, так и животное, кому-то уже служившее «монитором», легко принимается за эту роль вновь. Еще позже Годи уяснил, что непосредственно данная особь монитором никогда не была. Но много веков назад некий могущественный маг, имени которого сегодня не вспомнит уже никто, сделал эту способность генетически передаваемой у целого племени, населявшего пещеру, превратив его членов в стражей свои хсокровищ.

Первое, что почувствовал Годи, войдя в сознание неведомого существа – приторно-соленый вкус кошачьей крови. Он заставил нетопыря оторваться от лакомства, но было поздно, бедняга Сидор был уже мертв. Глазами летучей мыши Годи огляделся вокруг. И удивительная картина открылась ему: маленькая пещерка была уставлена громоздящимися друг на друге сундуками. Годи видел их окутанными туманным светящимся зеленым ореолом, и он понял, что это – эффект пресловутого инфракрасного зрения.

Скомандовав новому слуге подлететь вплотную к самому большому сундуку, он увидел на крышке пространную надпись выполненную на древнеиндийском, начинающуюся фразой: «Прочти, иначе потеряешь все!»

Годи не составило труда перевести всю надпись:

«Прочти, иначе потеряешь все! О достойнейший сын человека и женщины. Ты первый и последний из смертных добрался до великих моих богатств. Ты можешь владеть ими. Но я, старый человек, хочу, чтобы сокровища мои достались наследнику смышленому и скромному. А посему наложил на них заклятие. Ты должен взять себе ровно столько, сколько необходимо тебе для полного довольства, счастья и благоденствия. Столько или меньше. Если это будет одна монета, ты вынесешь монету, если все мое богатство, вынесешь его все. Но если ты возьмешь хотя бы чуть больше необходимого тебе, все – и то, что ты оставишь, и что будет в твоих руках – все превратится в глиняные черепки. Если же после этого ты вновь попытаешься вернуться сюда, ты погибнешь страшной смертью. Выбери верное решение. Дерзай.»

Годи открыл сундук и у него захватило дух. Такого количества драгоценных камней одновременно – алмазов, рубинов, изумрудов и сапфиров – он не видел никогда. Первым его порывом было – потуже набить самоцветами карманы куртки. Но он тут же остановил себя: что толку в глиняных черепках, если даже их и полные карманы?

Он принялся перебирать драгоценности, любуясь мастерством ювелиров древности, украсивших изумительных размеров камни в серебряные, золотые и платиновые узорные оправы.

Он понял, что открывать другие сундуки уже не имеет смысла. В то же время он понял, что пользуясь чуждым зрением он никогда не сумеет должным образом оценить то, что попало ему в руки. И все же не восхититься алмазом в кулак величиной, покрытым тонкой платиновой сетью с крупными ячейками, он не мог. И он понял, что будет несчастлив, если ему придется оставить это чудо здесь. А в завещании сказано, что он должен взять столько (или меньше), сколько нужно ему для счастья… Он сунул камень в карман, в другой – горсть других камешков и, прихватив с собой нового, перепончатокрылого, слугу, двинулся к выходу.

Выйдя на свет, он с замиранием сердца сунул в карман руку и нащупал гладкую поверхность. Однако, гладкая поверхность может быть и у покрытой глазурью глины. Он вынул из кармана его содержимое и облегченно вздохнул: в руке его, словно смеясь от радости, что наконец-то видит свет, играл всеми цветами радуги божественной красоты алмаз.

Вот и вся история. Годи продал несколько маленьких камешков, приобретя на вырученные деньги средних размеров особняк, что и позволило ему, комфортабельно устроившись, заниматься частной практикой. Нетопыря же он, в честь любимого напитка, окрестил экзотическим именем «Джино» и стал очень дружен с ним, хотя нет-нет да и вспоминал с сожалением вороного красавца Сидора.

На мои просьбы показать гигантский алмаз, Годи ответил, что собирается использовать его в магических целях, а в этом случае ничей взгляд не должен касаться камня до самого дня колдовства.

Годи и Джино привязались друг к другу. Я уже говорил, что не раз ощущал привязанность Годи и ко мне. А вот Джино и я друг друга просто-таки возненавидели. «Свойство транзитивности» действует только в математике.

Дневник Вики.

28 октября.

Сегодня мы впервые серьезно поссорились. Разругались так, что я не знаю, как будем мириться. Все из-за этой Наташи Одинцовой.

Виктор взял меня на суд. Длился он больше недели. Я отпросилась с занятий, точнее, Виктор сделал бумагу от своей конторы («ходатайство» или что-то вроде того), что я участвую в процессе в качестве «независимого наблюдателя»; а у нас на юрфаке такие вещи уважают.

Ну вот. В первый же день определилась со своими симпатиями и антипатиями. Подсудимый – Николай Леонидович Мережко (учитель химии) мне ужасно не понравился. У него большой бритый череп, желтовато-бледная кожа и маленькие черные, как угольки глазки, которые все время как будто бы спят, завернувшись в белесый туман, но иногда бросают то туда, то сюда очень острые недобрые взгляды. Потерпевшая – Наташа Одинцова – особой симпатии тоже поначалу не вызвала, так как была насторожена и натянута, как струна. Но уже к концу первого заседания мне стало ясно, что я на ее стороне.

Она из тех дурнушек, которые нравятся мужчинам еще больше, чем красавицы. Черты ее лица совершенно неправильные… Даже не это главное. Главное, она рыжая, вся – с ног до головы. Кожа белая в редких крупных веснушках, которая явно никогда не загорает. А глаза большие и зеленые. И неплохая фигура. И просто огромная для пятнадцатилетней девчонки грудь. И она так ходит, что, по-моему, любому нормальному мужчине должно становиться не по себе. Все, как на шарнирах. Я потом узнала, что она занимается бальными танцами.

Было заметно, как сильно она волнуется или даже боится. По ее словам выходило, что Мережко не оказывал ей никаких знаков внимания до того самого дня, когда велел остаться после уроков для разбора выполненной ею лабораторной. Когда они остались вдвоем, она не успела даже насторожиться (хотя и заметила, что он возбужден), как он выглянул в коридор, запер дверь и без всяких разговоров повалил ее на стол. Ей не было больно, так как она уже не была девственницей (короткая любовь с партнером по танцам), но было ужасно противно и страшно.

Она пыталась сопротивляться, вырывалась, но не кричала – удерживала мысль о позоре. Но Мережко был значительно сильнее и опытнее ее. И она только плакала и кусала руки, пока он ставил ее то так, то эдак. А потом, одевшись, просто сполоснул ей лицо водой над раковиной, снова выглянул в коридор и сказал: «Можешь идти». После этого он два-три раза в неделю приказывал ей остаться. В первый раз она не послушалась его, но он поймал ее на следующий день в школьном коридоре и с казал, что если она не останется сегодня, обо всем, что между ними произошло, будут знать мальчики ее класса. С подробностями. Она понимала, что в огласке не заинтересован прежде всего он сам, но страх был сильнее логики, и она покорилась. А вскоре эта тошнотворная близость стала для нее привычной.

Потом она «залетела», и Мережко отправил ее на аборт. Родителям она наврала, что поживет у подруги (у той, якобы, уехали домашние, и ей одной страшно) и легла в больницу. А там, оказалось, работала знакомая матери. Ниточка потянулась, и все выплыло наружу. Тогда-то оскорбленные родители и решили, что она должна подать в суд.

Мережко их связи не отрицал. Но его версия выглядела совсем иначе. Он изложил романтическую историю любви пожилого уже человека к юной девушке, которая, к великому изумлению, страху и радости ответила ему взаимностью. Он располагал к себе суд (да, признаться, и меня) тем, что говорил о Наташе только хорошее и лишь однажды упрекнул ее в слабости, в следствии которой она, по его мнению, и поддалась давлению родни, считающей их связь порочной и неестественной. «Но может ли быть любовь порочной?» – обращался он к суду, и последний, не привыкший к подобной лирике на процессе, размякал и даже шмыгал носами. Что и говорить, даже я, при всей моей антипатии к Мережко на этот его риторический вопрос склонна была ответить: «Нет, не может». Иначе, кем я должна считать себя?

Наташа не отрицала, что изредка подсудимый делал ей дорогие (по масштабу школьницы) подарки, часто дарил цветы, пару раз выручал ее в каких-то сложных школьных ситуациях, фотографировал (он ведет школьный фотокружок) и дарил потом отличные снимки. Короче, был как будто бы не безразличен…

Но я не верила! Я видела, он – безжалостный мерзкий паук, она – перепуганная измученная колибри. (Бумага простит мне такие слащавые обороты.) Ну, а подарки… Не исключено, что Мережко предвидел, что когда-нибудь ему, возможно, придется нести ответ, и подарки будут для него чем-то вроде алиби.

Каждый день после судебного заседания мы до хрипоты спорили с Виктором о том, кто же все-таки в этом деле прав, а кто виноват, и какой участи достоин учитель Мережко. Кто он – старый развратник и насильник или обманутый влюбленный человек, чье чувство тем более достойно уважения, что рождено оно в сердце далеко не юношеском?

В качестве последнего аргумента я заявляла: «Но ты ведь сам помнишь, что я говорила тебе до суда: «Ты должен его защитить», а теперь, когда я посмотрела на них своими глазами, я уверена, что жертва не он, а она». На это Виктор отвечал: «То что ты изменила свое мнение, довод слабый. Естественно, шестнадцатилетней смазливой девочке легче выглядеть невинной жертвой, чем лысому учителю химии. Но это – обманчивость внешности…»

И все-таки он колебался и сам. Колебался до самого конца. Мы не поссорились бы с ним, если бы я знала, что он твердо уверен в невиновности своего подзащитного. Но я знала, что это вовсе не так, потому-то и обозлилась, когда, явно лицемеря (для меня – явно), он в последний день выступил перед судом с великолепной «от и до» выверенной и страстной речью. Он говорил о поздней, но искренней любви, о легкомысленности юности, о ханжестве семейного круга, и выходило, что Мережко не только ни в чем не виноват, но как раз он-то и обманут жестоко в своих самых лучших чувствах. И звучало это очень, очень убедительно. «Изнасилование? – спрашивал он сам себя и тут же отвечал, – а как же тогда фотографии?.. Или приводил какую-нибудь интимнейшую мелочь из их истории, способную умилить кого угодно. Но самым гадким было то, что почти все мелочи эти он брал из НАШЕЙ истории…

– Как ты посмел? – накинулась я на него, когда суд удалился на совещание.

– Это мой профессиональный долг, – огрызнулся он.

– Защищать подлеца?

– Я вовсе не уверен в последнем.

– Но ведь ты не уверен и в обратном!

– Это не освобождает меня от выполнения своего долга.

– Но средства?! Что, все средства хороши?

– Да.

– В том числе и предательство?

– О чем ты?

– Ты меня предал, понимаешь? – бросила я, еле сдерживаясь от того, чтобы не разрыдаться. – И не звони мне, понял? Пока! – И вылетела в коридор.

Я живу без него вот уже четвертый день.

А сегодня в трамвае мне попался билетик – тринадцать-тринадцать. И я не знаю – то ли он счастливый, то ли наоборот – очень несчастливый.

Из дневника Летова.

Я уже записывал рассказ Годи о трехполой расе. Сегодня днем, приняв и проводив четверых посетителей, он попросил меня объяснить остальным ожидающим, что до завтра приема не будет, и уже через полчаса мы сидели в креслах у камина, и Годи, вороша кочергой угли за решеткой, начал сам:

– Да, Андрей. При всем многообразии, при всей кажущейся исключительности, в основе своей человеческие судьбы удивительно похожи. Одни и те же ситуации, словно одни и те же цветные стеклышки в калейдоскопе, складываются в узоры, кажущиеся непритязательному взгляду неповторимыми в своем роде. Но – лишь НЕПРИТЯЗАТЕЛЬНОМУ взгляду…

– Они действительно неповторимы, – возразил я, – любое разнообразие изначально основывается на однообразии. В конце концов, весь мир состоит из одних и тех же элементарных частиц…

– Да я, в общем-то, не против, – согласился он, – я о другом. О том, что жизни и судьбы, в сущности, повторяют друг друга…

– Известно, что все грандиозное здание мировой литературы зиждется всего лишь на двенадцати «блуждающих сюжетах»…

– Если вы, любезнейший, не прекратите, пытаясь блеснуть своей эрудицией, перебивать меня, – сказал Годи твердо, – я тотчас же науськаю на вас Джино.

Упомянутое перепончатокрылое висевшее в данный момент вниз головой, уцепившись коготками за люстру, чуть позади и справа от меня, бросило на меня мимолетный, но пронзительный взгляд и издало сосуще-хлюпающий звук.

Я предпочел промолчать, а Годи, выждав долгую паузу и удостоверившись, что я готов слушать не перебивая, объяснил собственное раздражение:

– Признаться, я никак не мог четко сформулировать мысль, которую собирался высказать, топтался вокруг да около, а вы еще сбиваете меня своими нелепыми замечаниями. Я просто хотел сказать, что все человеческие драмы проистекают от желания каждого жить в комфорте – как физическом, так и душевном.

Я было уже открыл рот, чтобы напомнить ему формулу Ницше «миром правят голод, любовь и страх смерти», но, глянув на Джино, удержался и промолчал. А Годи, до конца переждав смену выражений на моем лице, удовлетворенно кивнул и продолжал: – Причем наибольшее количество сочетаний, или, как вы выразились, «сюжетов», порождает именно любовь.

Я знал, как долго подбирается он к сути и, почувствовав, что после всей этой болтовни он собирается рассказать что-то интересное, набрался терпения.

– Так вот, – сказал он, – там, где у нас, существ двуполых, любовный треугольник, у существ трехполых возникают различные многоугольники – (Помню, он уже говорил это.) – На днях мне вновь случилось побывать на третьей WDL-302, где обитают именно такие существа, и познакомиться с изумительным поэтическим произведением. Его-то и хочу я вам поведать.

И он поведал. К сожалению, рассказ его длился так долго и звучал так захватывающе, что я почти ничего не запомнил и не смог бы воспроизвести. Но под конец я попросил его продиктовать мне хотя бы название и записал его. Вот оно.

«Романтическая баллада о страстной любви небогатого А-полого существа Соин к В-полому существу Мержэ, имеющему знатных зажиточных родителей и к неизвестному ему С-полому существу, прелестный красочный портрет коего оно выменяло на рынке за связку цаевых плодов; в то время, как Мерже так же было влюблено в то же С-полое, ибо на портрете было изображено Дезу – дитя городских правителей, с коими родители Мерже были изрядно дружны. Дезу же страстно любило других А – и В-полых, а о Соин, которое является главным персонажем сей баллады, о его существовании и любовях ни Дезу, ни Мерже даже не догадывались, что и привело к гибели всех троих, послужившей горьким назиданием прочим юным А-, В – и С-полым».

Впрочем, основной интерес в рассказе вызывали не столько нежные чувства его героев, сколько захватывающие приключения. Что же касается чувств, то вряд ли их сумеет искренне разделить двуполый. Посудите сами, проявила бы интерес к чтению «Тристана и Изольды» или «Ромео и Джульетты», размножающаяся делением разумная амеба, существуй такая на свете? (Кстати, она существует.)

Дневник Вики.

30 октября.

Пришла домой с занятий, а мама с радостным интересом сообщила мне: «Тебе кто-то звонил». Ясно, что мужчина, иначе с чего бы она так разволновалась. У меня ёкнуло сердце. Он. Спрашиваю: «Кто?» «Какой-то мальчик. По-моему, довольно взрослый». Бедная мама довольна: наконец-то у ее скромной дочки появился «ухажер»… «И что сказал?» «Что позвонит еще». И вот теперь я стараюсь поменьше выходить из дома, только за молоком в магазин сбегала и все. И от безделья сделала вот эту бессмысленную запись. Тоже мне, событие – позвонил.

… А сейчас я уже лежу в постели и записываю то, что произошло потом. Он и правда позвонил снова и сказал, что хочет встретиться со мной. Я спросила: «А это нужно?» Он ответил: «Да. Очень». «Ну ладно, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал безразлично, и нетерпение и радость, которые я испытывала, не окрасили его, – где и когда?» «Так, – сказал он, – сейчас – половина седьмого. можешь через час быть около «Спутника»? (Это – кинотеатр, недалеко от моего дома.) Я ответила, что буду.

Немного опоздала, но он не упрекнул меня. Вел себя как ни в чем ни бывало. Заявил:

– Мы идем на «Тутси».

Это древняя кинокомедия, которую он мне уже раза два пересказывал.

– Разве мы помирились? – спросила я.

– Да, – ответил он так, словно мы решили это вместе. – Ты была права. Извини меня. Я и с самого начала это понимал, но не знал как поступить. И мне оставалось только одно – делать свою работу. А ты мне, извини, все капала и капала на мозги, а предложить что-то конструктивное тоже не могла. Вот я и злился. Но теперь-то я все придумал. После кино расскажу. Давай, бегом, я уже билеты взял, опоздаем.

У меня отлегло от сердца. Принципы – принципами, а все-таки наша ссора угнетала меня больше, чем… как бы это лучше выразиться?.. Чем причина этой ссоры… Нет, чем его лицемерие – вот так будет точнее. Да – его лицемерие на суде. Все-таки это я еще могу пережить, а вот совсем без него… Ну ладно.

Мы нахохотались вволю. Хоффман – это класс! Ну вот. А когда мы вышли из кино, он «перешел к сути вопроса»:

– Короче, можешь считать меня придурком, но я решил провести следствие.

– Как ты это себе представляешь? Если, конечно, у Мережко это не первый случай, тогда еще можно какие-нибудь концы найти. А если – первый? Как ты сейчас-то проверишь, принуждал он Наташу или не принуждал?..

– Правильно. Потому-то я и пойду к одному человеку. Он все точно скажет.

– Он что – колдун?

– Почти. Он – экстрасенс.

– Ой, не верю я в эти дела.

– Да я и сам не верю. Но несколько моих клиентов обращались к нему, чтобы выяснить те или иные подробности, которые просто невозможно было выяснить. И он им помог. А потом убеждались: все точно. Правда, это не бесплатно.

– Дорого?

– Дорого.

– А не жалко денег? Ведь может случится, он подтвердит, что ты помог оправдать преступника. То есть, ты же деньги заплатишь, и ты же будешь виноват.

– Все это так. Но, думаю, я сумею остаться в выигрыше. Главное – знать правду.

– И как ты представляешь себе этот выигрыш?

– Престиж. Такими делами, как это адвокаты и делают себе имя.

– Ну и когда ты идешь? – спросила я (мы к этому моменту разговора уже поравнялись с моим домом).

– Завтра. Пойдешь со мной? – Он глянул на меня испытующе. А потом уже попросил: – Пойдем. Интересно, наверное, будет…

Ну и я, конечно, согласилась

Из дневника Летова.

Этим вечером мы втроем сидели у камина и отдыхали. Годи в халате с блуждающей на лице иронической усмешкой читал «Сказки о силе» Карлоса Кастанеды и попивал кофе, держа чашку в забинтованной левой руке (кормил Джино). Джино висел над хозяином, зацепившись лапками за рукоять каминной заслонки, и то сыто жмурился, то вдруг неожиданно голодно зыркал в мою сторону. А я курил и проглядывал свои записи, поправляя неточности и стилистические погрешности.

Годи отвлекся:

– Этот его Карлитос – форменный болван, вы не находите?

Годи отлично знает, что Кастанеду я не читал (а точнее – до сегодняшнего вечера даже и не ведал о существовании такового), но его особенно радует возможность хотя бы иногда подчеркнуть, что мое филологическое образование для него – пустой звук. Не дождавшись от меня ответа, он продолжил:

– По его мнению, стоит подвергнуть себя воздействию психотропнных галлюциногенных веществ, к примеру – сока кактуса пейота (индейцы племени яки называют его «мескалито»), и вы оказываетесь в некоем параллельном пространстве; а ваши галлюцинации – суть явь. Как вам это нравится?

– А не вы ли рассказывали мне о параллельных мирах? Я знаю одного человека, который уверяет, что владеет и научными данными подтверждающими их существование (по-видимому, Андрей имеет в виду меня (прим. составителя)).

– О да, они, естественно, существуют. Но число их все же не может подчиняться прихоти наркоманов. Ведь миры, в которые они попадают, никогда не повторяются. Представьте, если бы все жители Земли испробовали бы на себе мескалито. А если бы они повторяли эту процедуру ежедневно? Миры множились бы с астрономической скоростью. В конце-концов, не мешает порою вспомнить афоризм старика-Эйнштейна: «Господь хитроумен, но не злонамерен». Вряд ли он стал бы создавать ежедневно по миру на каждого несчастного.

Но не успел я что-либо возразить (а логика его мне показалась сомнительной), как Годи неожиданно вскочил с кресла:

– Так. Мне нужно срочно переодеться. Сейчас у нас будут интересные гости. Пожалуйста, встретьте их.

Через несколько минут в дверь действительно позвонили. Я провел в гостиную посетителей – мужчину моего, примерно, возраста и его юную спутницу. Они настороженно озирались, а при виде Джино глаза девушки округлились от удивления. Очень красивые глаза.

Годи вошел в гостиную. Не для каждого вновь прибывшего надевает он этот свой роскошный восточный халат.

– Чем могу служить?

Молодой человек поднялся с дивана, на который я усадил гостей и, назвавшись Виктором, поведал свою историю, суть которой состоит в том, что он адвокат и на днях выиграл сложное дело, а вот теперь подозревает, что помог оправдаться преступнику и негодяю.

Годи внимательно выслушал его, затем попросил извинения и на пять-шесть минут удалился в лабораторию.

Терпеть не могу, когда, видя на телеэкране, например, эстрадного певца в сопровождении молоденькой девушки, обыватель начинает гадать, спит ли он с ней. Или даже более того – не имея на то никаких объективных данных, кроме собственной похоти, с пеной у рта готов доказывать, что, мол, обязательно спит. Но, глядя на Виктора и его девушку, я не мог отделаться от назойливого интереса в этом роде. Извиняет меня, пожалуй, лишь то, что девушка мне очень понравилась, и мне захотелось познакомиться с ней поближе. Но стоило ли?

Они же почти не обращали на меня внимания, и я услышал отрывок их разговора – несколько, произнесенных вполголоса, фраз (они ведь понятия не имели, что слышимое присутствующим тут Джино, может быть услышано и Годи).

– Чувствую отчетливый запах шарлатанства, – заявил мужчина.

– Может, смоемся, пока не поздно? – предложила девушка.

– Да ладно. Послушаем, что скажет.

– А платить?

– Сначала послушаем, а там посмотрим, стоит или нет.

– И если не стоит, ты так и скажешь: «Извините, но мы вам не верим»?

– Там посмотрим. Вообще-то мне говорили, что сам он…

Он не договорил (догадываюсь, он хотел сказать о том, что сам Годи не называет цену и не настаивает на оплате; однако, это – заблуждение), так как хозяин вновь вышел к ним. Я сразу заметил перемену в нем. Прошло каких-то несколько минут, а он словно бы осунулся и даже постарел. Исчезла его вечная манежная улыбочка.

– Итак, сударь, – начал он, – предвижу, что вы не послушаетесь моего совета. И все же советую, очень советую вам выбросить из головы все, что связано с вашим давешним подзащитным. Будущее вероятностно, и вы имеете реальный шанс уйти от крупных неприятностей…

Мужчина и девушка еле заметно переглянулись. Но Годи заметил это и отреагировал:

– Я не собираюсь уклоняться от ответа. Более того, я не возьму с вас денег, даже если вы попытаетесь всучить их силой.

Я был поражен: всегда считал, что Годи и бескорыстие – понятия несовместные. Услышав последнюю его фразу, мужчина сделал протестующий жест, но Павел Игнатович остановил его, говоря:

– Не надо. Это не благотворительность. У меня есть целый ряд причин. Во-первых, вы не преследуете личных корыстных интересов. Во-вторых, ничего хорошего вам мои сведения не сулят. А, в-третьих, этот ваш визит ко мне – не последний.

Ох уж эти его пространные вступления. Я-то к ним привык, у посетителей же лица становились все более и более недоверчивыми. Но я видел, что он не блефует, а напротив, чем-то серьезно взволнован. Мужчина вновь попытался что-то сказать, но Годи опять остановил его взмахом руки.

– Ладно, к делу. Хочу дать вам время подумать, и потому не объясняю вам всего, открою лишь одно ключевое слово: «фотолаборатория». И еще. Не ввязывайте в это хотя бы девушку.

Провожая гостей к выходу, я, схитрив, заявил им, что мне необходимо занести в картотеку (мифическую, естественно) их координаты. Они, не колеблясь продиктовали свои адреса и телефоны. То, что говорил мужчина я, конечно же, пропустил мимо ушей, только делая вид, что записываю, адрес же и телефон девушки занес себе в записную книжку. Когда я вернулся в комнату, Годи сказал мне, иронически улыбаясь:

– Да не бойтесь, не бойтесь вы. В этот раз ничего с вашей Викой не случится.

Проклятый телепат.

Дневник Вики.

2 ноября.

Меня до сих пор трясет, хотя все уже и позади. Великий маг и волшебник, к которому привел меня Виктор, вел себя довольно странно, все ходил вокруг да около, а под конец, не взяв денег, назвал «ключевое», как он выразился, слово – «фотолаборатория». Ни мне, ни Виктору оно ничего не говорило, и ушли мы с ощущением, что нас просто одурачили. И только, когда мы уже прощались с ним возле моего подъезда, до меня вдруг дошло:

– Подожди-ка, – воскликнула я, – а ведь Мережко ведет школьный фотокружок!

По тому, как отреагировал Виктор, мне стало ясно, что об этой связи он догадался еще раньше меня, но специально ничего мне не говорил, послушался совета «не вмешивать девушку».

– Вот что, Вика, – начал он, – давай договоримся…

– Ну уж нет! – перебила я его, – с какой это стати!? Мало ли что сказал этот тип. Тоже мне «Годи Великий и Ужасный». Почему мы должны верить ему? И вообще, ты мной командовать никакого права не имеешь.

– Насчет того, почему мы должны ему верить. Мы ему про фотокружок не рассказывали. Откуда он тогда взял это слово – «фотолаборатория»? Совпадение? Вряд ли. Значит, он умеет что-то такое угадывать. Ну а насчет «командовать» – я не командую, а забочусь о тебе…

– Но ты-то будешь этим заниматься?

– Ну и что?

– Значит, ты этого Годи не собираешься слушаться, а почему я должна?

– Ты не должна. Но так будет лучше для меня. Я ведь за тебя отвечаю.

– А я за тебя, – сказала я с вызовом, хотя уже и перестала сердиться.

– Ладно, – улыбнулся он, давай все это решим завтра.

Но я уже успела кое-что придумать и соврала ему:

– Давай уж тогда послезавтра. А то мы утром сдаем кросс по физкультуре.

– То есть, мы завтра вообще не встретимся?

– Выходит, что так.

– Жалко. Ладно, тогда позвони мне вечером. Только обязательно.

Я не стала спрашивать, «зачем», потому что он на такие вопросы обижается. Скажет: «А что, тебе лишний раз со мной поговорить – неприятно?» и насупится. Как ребенок. Как будто не понимает, как мне бывает плохо, когда к телефону подходит не он, а его жена, и мне приходится бросать трубку, потом перезванивать?.. Но я не собираюсь это ему объяснять. К тому же у меня почему-то было такое ощущение, будто он даже обрадовался тому, что мы завтра не встречаемся. Уж не знаю почему.

А на самом деле утром я, как задумала, отправилась в школу Наташи Одинцовой. Я без труда выяснила в каком классе она учится и по расписанию узнала, что сейчас у нее урок геометрии в кабинете №12. Я стояла у подоконника напротив двери кабинета и почему-то ужасно боялась, что по коридору пройдет Мережко, он ведь видел меня на суде и мог узнать. Точнее, не боялась, а стеснялась. Чего бояться-то? Что он мне сделает? Это я тогда так думала.

Мне понравилось, что Наташа после всей этой истории не ушла из своей школы (другая могла бы вообще в другой город уехать), и что, выходя из класса, она гордо держала голову, болтала с мальчиками и смеялась.

Она сразу узнала меня, что-то сказала своим, отделилась от толпы и подошла. Лицо у нее сразу стало напряженным и неприязненным:

– Ну?

– Есть разговор.

– А кто ты такая?

– Я учусь на юрфаке. Практикантка.

– А! Ну-ну. Видела я ваш суд.

– Наташа, в том-то и дело, что мне показалось, процесс шел неверно. Но, чтобы обжаловать решение, мне нужна твоя помощь.

– Ну уж нет. Все. Больше я в эти игры не играю.

– Подумай.

– И думать тут нечего. Делай что хочешь, но меня не трогай. Хватит.

Я поняла, что уговаривать ее бесполезно и спросила:

– Но ты можешь хотя бы ответить на несколько моих вопросов?

Она глянула на часы.

– Ну давай. Сейчас у нас информатика. На нее можно и не ходить.

– Где мы можем спокойно поговорить?

– Пошли.

Она провела меня по лестнице на верхний этаж, потом – выше, и мы очутились перед дверью, закрытой на висячий замок. Но оказалось, замок этот – чисто декоративный. Наташа легко сняла его, и мы прошли на школьный чердак. Она достала сигареты и закурила.

– Ну, – обратилась она ко мне, – давай свои вопросы.

– Ты после суда Мережко видела?

– Нет. Он уволился и тут не появлялся.

– Так. Где находится его фотолаборатория?

Она вздрогнула и посмотрела мне в лицо своими зелеными кошачьими глазами:

– А это зачем?

– Ты обещала отвечать.

Она помолчала. Потом объяснила свое волнение:

– Я следователю не говорила. Он меня не только одетой снимал. Голой – тоже. По-разному. Я сейчас этих фотографий больше всего боюсь.

– Тем более. Я постараюсь забрать их. Вместе с негативами. И тебе отдам.

– Хорошо. А тебе-то они зачем?

– Мне они не нужны. Но у него в лаборатории есть что-то еще…

Наташа снова испуганно глянула на меня:

– Что? – спросила она и, поперхнувшись дымом, закашлялась. Я поднялась и распахнула у нас над головой чердачное окно. При этом ощутила почему-то сильное удовлетворение, как будто сделала что-то очень важное и нужное. Просто удивительной силы самодовольство.

– Что там у него? – переспросила Наташа, прокашлявшись.

Я честно ответила:

– Пока не знаю.

– Как тебя звать?

– Вика.

– Слушай, Вика, не связывайся с ним.