/ Language: Русский / Genre:detective,

ПрессЦентр

Юлиан Семенов


Семенов Юлиан Семенович

Пресс-центр

Юлиан Семенов

Пресс-центр

Анатомия политического преступления

1

15.09.83 (12 часов 05 минут)

Дикторы то и дело сообщали о приземлении и вылетах; здесь, в новом Шереметьевском аэропорту, подумал Степанов, хорошие дикторы, девочки говорят без акцента; наши вообще великолепно чувствуют языки, если только не закомплексованы; как их отцы замирали, фотографируясь для досок Почета, так и в разговоре с иностранцами дети костенеют, хотя порой знают об их странах больше, чем сами иностранцы.

- Еще кофе, - попросил он буфетчицу. - И бутерброд с сыром...

- А ваш обязательный фужер шампанского на дорогу? женщина работала здесь давно, а Степанов летал часто.

- Врачи сахар в крови нашли. Пить можно только водку.

- Хотите?

- Черт его знает.

- Значит, не хотите.

- Хотеть-то хочу, - улыбнулся он, - да вот надо ли? Когда он уезжал из своей мастерской, дочь сказала: "Па, это плохо, когда сахар, сиди там на диете и не пей". "Обязательно, - ответил он, - обещаю тебе, Бэмби", - хотя знал, что пить придется и никакой диеты выдержать не удастся, никакого режима, сплошная сухомятка.

Дочь решила выйти замуж; Степанов просил ее подождать; она возражала: "Игорь не может работать, па, он перестал писать, пойми, у нас скорее союз единомышленников, и потом, ты знаешь, я ведь, как мама, пока сама не пойму, что не права, не смогу никому поверить, даже тебе". - "Но это плохо, Бэмби, поэтому, наверное, у меня и не сложилось с мамой, что она верила только себе, своему настроению, своему чувству". - "Не надо об этом, па". - "Хорошо, ты права, прости... Я ведь встречался с твоим Игорем, мы с ним обедали в Доме кино... Не знаю, мне показалось, что тебе будет с ним очень трудно и все это окажется ненадолго у вас". - "Почему?" - "Потому, что он эгоцентрик и пессимист... Для него обычная человеческая радость есть проявление низменного настроения ума... Знаешь, по-моему, "я" - это худший из продуктов воображения... Парень слишком много думает о себе, так нельзя". - "Что ты предлагаешь?" спросила дочь, и Степанов понял, что она все равно не послушается его, но тем не менее ответил: "Я предлагаю испытать друг друга".

Ему нравились выражения "бой френд" и "герл френд"; он впервые столкнулся с этим лет пятнадцать назад в Нью-Йорке в доме своего коллеги; тот познакомил его с сыном и девушкой: "Это герл френд Роберта, ее зовут Лайза". Степанову было неловко спрашивать, что это за термин "герл френд", хотя дословный перевод ясен: девушка-друг. Потом только он узнал, что в американских семьях родители перестали корить детей за связь, не освященную церковным таинством бракосочетания; пусть узнают друг друга, пусть поживут вместе, сняв себе комнату; дорого, но что поделаешь, можно подкалымить, наняться грузчиком или мойщицей посуды, зато нарабатывается опыт, а это великая штука - опыт, никаких иллюзий, розовых мечтаний при луне и безответственных словес о будущем счастье... Подошли друг другу, прожили год, два, три, ну, что ж, заглянули в церковь, чистая формальность, да здравствует опыт, они ведь проверили себя, напутствие пастора - некая игра в торжественность, пускай...

Надя, когда узнала от дочери об этом его предложении, позвонила в мастерскую: "Это бесстыдно с твоей стороны, ты ее толкаешь в распутство, так не поступает настоящий отец!"

Ладно, подумал он тогда, что ж делать, пусть я буду не настоящим отцом, и это переживем, не то переживали, но я был прав, как я был прав, когда забрал девочку из восьмого класса и отправил в училище живописи; человек должен делать то, что в нем живет и требует выхода; английская спецшкола для папенькиных детишек еще не счастье и даже не профессия, культурный человек может сам выучить английский. И теперь я прав, сказал он себе, нельзя жить одними эмоциями, они хороши, когда садишься за машинку или берешь кисть... Это совсем не обидно, потому что это правда, когда я сказал, что нельзя жениться, пока не кончили институт: хороша себе семья, если мама готовит обед, а папа дает деньги на платье; самостоятельность любви не может существовать вне самостоятельности быта...

А что будет, подумал он, если я сломаюсь? И не останется сил на то, чтобы писать романы, сочинять сценарии, сидеть на репетициях пьес, вылетать на события, жарить себе свекольные котлеты, править верстку, бегать за слесарем, когда потек кран, ругаться с редакторами, помогать друзьям, торчать на художественных советах, ездить на техобслуживание, выступать на пресс-конференциях, заезжать за заказом к Ирине в "Новоарбатский", заседать на редколлегиях и привозить кости псу? Что будет, если я не смогу дальше обходиться без помощи женщины, которая возьмет часть моего бремени на себя? Как отнесется к этому моя Бэмби? Она поймет, успокоил он себя, да и потом вряд ли найдется такая женщина - с моим-то характером, с моим норовом... Ну, а все же если, спросил он себя. Ты только представь себе это. Нет, ты не уходи от вопроса, ты ответь, ведь это ответ самому себе. Ну и что? Отвечать себе, если только честно, еще труднее, чем кому- то другому... То-то и оно, лгать не хочешь, а ответить правду боишься, потому что это будет большая беда, если дочь не поймет, а, наверное, не поймет, потому что жалеет Надю; несчастье, как и радость, делится поровну между родителями, которые живут поврозь; отец не имеет права на счастье, если его лишена мать... Ну, а если наоборот? Если мать счастлива, а отец лишен этого? Такое дети прощают? Не хитри, сказал он себе, нельзя такой вопрос обращать ко всем, ты же обращал его к себе, мы все вопросы проецируем на себя, а если ты неискренен с собой самим, чего же ты хочешь от мира? Шекспир - гениальный человек, хотя Толстой его и не любил. Никто так точно не понял ужаса остаться непонятым, как Шекспир. Ведь надо же было написать такую простую фразу, которую произнес Гамлет, обращаясь к Горацио:

Но все равно. - Горацио, я гибну;

Ты жив; поведай правду обо мне

Неутоленным.

По-английски это звучит суше, а потому точнее: "Ту телл май стори"; действительно, конец всего-это молчание, беспамятство, тишина... Горацио сказал мертвому Гамлету (дай тебе бог написать что-либо, хоть в малости подобное):

Почил высокий дух. - Спи, милый принц.

Но именно с той поры, после того, как в мире объявился Гамлет, "спокойных ночей" человечество лишилось, оно озадачено вопросом, по сей день безответным: "Быть или не быть?"

Степанов попросил женщину:

- Все-таки, пожалуйста, дайте мне рюмку водки.

- Есть бутылка "Киевской юбилейной", очень хороша, не попробуете?

- По-моему, они теперь все одинаковые... Только и разницы - с винтом или без винта.

- Нет, когда новый сорт запускают в серию, он всегда хорош, это уж потом начинают химичить, а пока "Киевская" прекрасна, это как "расскажите Хабибулину"...

- Какому Хабибулину?

- Присказка у меня такая - и с мужем удобно, и с подругами... Когда они мне гусей гонят, я им: "Расскажите Хабибулину", - и весь разговор...

Степанов улыбнулся.

- А что, действительно удобно...

Очень удобно, подумал он, термин-это экономия времени... Будь проклято мое ощущение времени, оно передалось Бэмби, она торопится выразить себя и поэтому постоянно торопится, а я начинаю на нее обижаться, когда она приезжает ко мне ненадолго, и чувствую ежеминутно, что ей не терпится вернуться к себе и стать к мольберту... А вообще-то мир более просчитан на общее, нежели на частное... Если я могу скрыть обиду, то Игорь не сможет, он не готов к тому, чтобы принять эту трудную индивидуальность... Он пока еще свою индивидуальность не выделил из общего, не изводит себя ожиданием той минуты, когда станет к своему мольберту, он так нетороплив и спокоен, он так долго, подробно и нудно рассуждает... Воистину зануда - это тот человек, который на вопрос "как поживаешь" дает развернутое объяснение... Она пообещала мне отказать ему, и я не смею ей не верить... Но ведь ее может занести, подумал Степанов, так уже случалось, и это были крутые времена для меня, я не знал, как поступить, и только мать и ее старые подруги влияли на Бэмби, женщина поддается женщине или же любимому, а я отец, я собственность, данность, свое...

- Внимание, внимание, начинается посадка на самолет, следующий рейсом в Париж. Атансьон, атансьон...

- Посчитайте, пожалуйста, убытки, - сказал Степанов, про мою душу...

- Одна минуточка... Три девяносто... Спасибо... Когда вернетесь?

- Думаю, управлюсь за месяц.

- Счастливо вам, товарищ Степанов.

- Спасибо.

- А чего сейчас пишете?

Степанов перегнулся через стойку бара и тихо шепнул:

- Мне кажется, муру... Исписался...

2

15.09.83 (12 часов 05 минут)

Как и всегда, в Пресс-центре на Плас де Насьон в Шёнёф было шумно, многоязычно, суетливо и весело; царила атмосфера доверительности: люди, придерживавшиеся самых различных взглядов, представлявшие как правые, так и левые газеты, подсаживались друг к другу без предубежденности, обменивались - конечно же, взвешенно - информацией; спорили, но не для того, чтобы отстаивать лишь свою правоту, а прежде всего, желая послушать мнение коллеги, его доводы; пили кофе; кое-кто (это было видно по степени измятости лица) подправлялся пивом; в холлах, кафе и барах разговаривали, шутили, ссорились, подтрунивали друг над другом японцы и русские, французы и американцы, поляки и никарагуанцы, чехи и китайцы, сенегальцы и венгры; в маленьких комнатах, арендованных крупнейшими информационными агентствами и газетами, радио и телевизионными компаниями и журналами, трещали телетайпы, скрежещуще выбрасывая информацию; стрекотали пишущие машинки; к этой ритмике дела быстро привыкаешь и вскорости перестаешь ощущать всю ее непреходящую сладость; только уехав отсюда, начинаешь понимать, что именно здесь прошли прекрасные часы, дни или годы твоей жизни.

Сегодня, как и всегда, журналисты, аккредитованные в Пресс-центре, начинали свой день с просмотра газет и журналов, пришедших ночью; наиболее важную информацию вырезали острыми, словно хирургическими, ножницами, остальные страницы бросали в корзины; из миллионов слов, выданных компьютерной стремительностью телетайпов, ушлые газетчики отметили сердитое интервью шведского премьера Пальме, сообщение ЮПИ об авиационной катастрофе на Бермудах, краткое заявление о будущем республики Гаривас, сделанное лидером нового правительства полковником Санчесом, свергнувшим олигархическую диктатуру, и, наконец, сообщение о закончившемся в Милане совещании, где встретились представители крупнейших концернов мира, занятых осуществлением своих проектов в развивающихся странах; фотослужба "Франс пресс" распространила снимки, на которых были запечатлены в дружеском рукопожатии магнаты Барри Дигон, Леопольдо Грацио, Дэйв Ролл и Фриц Труссен; приводились выдержки из их заявлений. "Мы хорошо и дружно поработали, это была необходимая встреча, - сказал репортерам "Вашингтон пост" Дэйв Ролл; "Наши откровенные беседы еще раз подтвердили всему миру единство американо-европейской концепции экономического развития", подчеркнул в беседе с корреспондентом "Ди Вельт" Леопольдо Грацио; "Когда я обсуждал наши проблемы с моими молодыми друзьями Грацио, Роллом и Труссеном, - заявил корреспонденту Ассошиэйтед пресс Барри Дигон, - мне пришла в голову довольно любопытная мысль: "А не пора ли тебе на свалку, старая калоша? Родилось поколение новых бизнесменов, и надо сказать себе откровенно: они умнее тебя, мобильнее и точнее". Словом, я улетаю в Нью- Йорк с ощущением сладкой грусти, как это бывает у людей моего возраста накануне принятия кардинального решения".

3

Цепь (схема)

Работа банков и корпораций, втянутых в систему многонациональных компаний, сориентированных на военный бизнес, строится - с теми или иными коррективами - следующим образом.

Руководитель концерна - особенно если концерн сделался империей - занимается вопросами глобальными, намечая (вместе с ближайшими помощниками) совмещение интересов предприятия с геополитической тенденцией государства.

Когда в мире возникает кризисная ситуация, руководитель обозначает линию, предлагая несколько вероятии для компромисса.

В случае, если мирный исход невозможен, начинает работать цепь.

Как это выглядит?

Заместитель руководителя - как правило, ведающий вопросами исследования конъюнктуры - поручает особо доверенному сотруднику, связанному с научными учреждениями и университетами, запросить несколько моделей выхода из неназванной кризисной ситуации, где не обозначены ни конкуренты, ни режимы, стоящие в оппозиции устремлениям их владельцев, ни партии, выступающие с критикой их каждодневной практики. Модели поручают разрабатывать тем университетам, где на ключевых постах сидят люди, заинтересованные в победе концерна, поскольку они являются либо держателями его акций, либо в концерне работают их близкие, либо, наконец, они получают ежемесячную дотацию и незримую поддержку в личном бизнесе.

Модель - безымянная, сугубо теоретическая - никого не ставит в трудное положение; слова "устранить", "скомпрометировать", "подвести к грани экономического краха", "содействовать интервенции" прилагаются не к конкретным именам президентов, премьеров, государственных секретарей или министров обороны, нет, модель - она и есть модель, абстракция, фантазируй себе на здоровье, никаких оглядок, ведь речь идет не о конкретных людях, но о схеме, сочинение на вольную тему, как интересно!

...После того как несколько моделей получены, исследованы, просчитаны на компьютерах и доверенный сотрудник остановился на одной, с его точки зрения, оптимальной, он передает свои рекомендации в незаметный тихий сектор "учета информации".

Некий сотрудник этого сектора имеет постоянный конспиративный контакт с фирмой, которая была создана на деньги, вложенные как концерном, так и синдикатом, то есть мафией.

Именно на стыке этого контакта фантазия профессоров из университетов и научно- исследовательских институтов на тему "устранить" обретает плоть и кровь, ибо помощник президента этой фирмы имеет, в свою очередь, такого человека, который держит на связи тех, кто дает команду террористам.

В случае, если операция прошла успешно и желаемое достигнуто, но случилась утечка информации или же задуманное по каким-то причинам проваливается, то и президент, и руководитель концерна, и (с определенной натяжкой) директор ЦРУ смело смотрят в глаза телекамер, направленных на них в сенатских комиссиях: они ничего ни о чем не знали. Если выкладывают факты, то они отвечают, что не надо путать самодеятельность безответственных сотрудников "нижних этажей" управления, которые самовольно, без консультаций предприняли авантюрные шаги, не имеющие ничего общего с принципами, на которых строится практика администрации, наблюдательного совета, министерства обороны, правления банка или же руководства Центрального разведывательного управления.

Цепь сработана так, что руководитель гарантирован от соприкосновения со всем тем грязным, что может хоть в какой-то мере запятнать его престиж; задания были расфасованы по "этажам"; полная обособленность; конспирации здесь обучены не наспех, а всерьез.

...Когда к власти в Гаривасе пришел прогрессивный режим Санчеса, когда корпорации США засекли нарастающую активность в Гаривасе европейской финансово- строительной группы Леопольдо Грацио, когда был просчитан возможный убыток - в случае, если реально оформится блок Санчес-Грацио, - именно в тот день и час цепь была приведена в действие.

Но не одна.

Их много, и взаимопересечение этих цепей кроваво и беспощадно.

4

15. 09. 83 (21 час 05 минут)

"Какое счастье, - подумал полковник Санчес, любуясь Мари Кровс, - что революция прежде всего ломает устоявшиеся формы обращения друг к другу; нет ничего прекраснее слова "гражданин" и обращения к товарищу на "ты"; доверие, как и любовь, возможно только между равными, а равны лишь те, которые верят друг другу".

- Вы счастливы? - спросила Мари. - Прости, я все время ощущаю свою малость в этом премьерском кабинете... До сих пор не могу привыкнуть, что лидера страны здесь называют на "ты"...

Санчес улыбнулся; его улыбка была детской, открытой и такой доброй, что у Мари защемило сердце...

"Господи, как же я его люблю, - подумала она, - я никого и никогда не любила так, как его... Да, умом я понимаю его правоту, да, он верно говорит, что ему не простят, если я стану жить здесь, в Гаривасе - лидер национальной революции привез немку, - у него много врагов, это сразу же обыграют, а здесь круто поступают с теми, в кого перестают верить... Он сказал, что ему нужно два года, потом он уйдет, когда сделает то, что обязан сделать... А что может случиться за эти два года? Мы рабы не только обстоятельств, но и самих себя, своих желаний, своей мечты, своей плоти, наконец... Хотим быть идеальными, но ведь это невозможно..."

- Ты спрашиваешь, счастлив ли я? - Санчес достал испанскую черную крепчайшую сигарету "дукадо", закурил, посмотрел на плоскую коробочку диктофона, что лежал на низком столике между Мари и его помощником по связям с прессой Гутиересом, и задумчиво ответил: - Да, пожалуй, я вправе ответить - счастлив.

- Из чего складывается ва... твое ощущение счастья?

- Из того, что я могу осуществить свои мечты на деле.

- Вам... Тебе трудно это?

- Да.

- Отчего?

- Мы пришли к власти в стране, где царствовали диктатура, коррупция, леность и произвол. Это наложило печать на весь строй психологии мышления нации, изменить его - это задача задач тех, кто взял на себя ответственность за будущее. Как изменить? Принуждением к работе? Не выйдет. Энтузиазмом? Да, возможно, на первых порах. Но решительный перелом может произойти только в том случае, если будет выработана точная экономическая модель, базирующаяся на принципе равенства, справедливой оплаты затраченного труда и, наконец, творчества... Ты читала книгу Мигеля Анхеля Астуриаса "Сеньор президент"?

- Не помню.

Санчес покачал головой, подумав: ты не читала, любовь моя; иначе бы ты не могла ее забыть, как же прекрасно ты засыпала с книгой, когда я оставался у тебя в Бонне, на Бетховенштрассе, в твоей маленькой комнате под крышей, чистенькой и светлой, как слово "здравствуй", ты засыпала, словно дитя, и ладошку подкладывала под щеку, сворачивалась кошкой и сладко чмокала во сне, а я лежал и боялся пошевелиться, хотя мне надо было успеть просмотреть за ночь добрую сотню страниц, как ни осторожно я отодвигался от тебя, ты все равно ощущала это и обнимала меня, прижималась еще теснее, и я оставался подле недвижным.

- Это замечательная книга великого гватемальца, продолжил он. - Астуриас рассказал о диктатуре Эстрады Кабреры, он писал, что диктатура - это страшный, ядовитый паук, который развращает, подкупает, запугивает все классы общества, люди становятся либо бездушными механизмами, либо фанатиками, либо отвратительными приспособленцами... Некоторые думают, что после диктатуры наступит новое время и все станет на свои места... К сожалению, это не так. Проходят годы, а дух диктатора и его системы все живет и живет. Почему? Да потому, что диктатура разъедает общество до мозга костей...

- Когда вы намерены провести выборы? Я имею в виду демократические?

- При диктатуре, которую сверг народ во главе с армией, тоже проходили "демократические выборы"... Я против вольного обращения со словом "демократия". Я начинаю отсчет демократии с количества грамотных женщин и здоровых детей в Гаривасе... Думаю, в середине следующего года пройдут выборы, хотя главные выборы состоялись совсем недавно и они были общенародными: люди вышли на улицы, они голосовали, строя баррикады и бросая гранаты в бронетранспортеры полиции...

- Как относится администрация Белого дома к практике правительства, возглавляемого тобой, полковник Санчес?

- Мы поддерживаем нормальные дипломатические отношения с Соединенными Штатами, и у меня нет оснований, достаточных, уточнил бы я, оснований для того, чтобы обвинять северного соседа во вмешательстве.

- Но в американской прессе...

Санчес перебил:

- Я не знаю, что такое "американская пресса"... Есть пресса Северной Америки, есть пресса франкоговорящей Канады, есть газеты, выходящие в Бразилии на португальском языке, есть наша пресса - для людей, читающих по-испански.

- Прости... Я имела в виду прессу Соединенных Штатов... Там сейчас стали появляться статьи, в которых твой режим называют прокоммунистическим...

- Я за свободу печати, - отрезал Санчес. - Это их дело... Я достаточно тщательно анализировал североамериканскую прессу накануне интервенции в Гватемалу... Если тебя интересует, как готовится интервенция, почитай эти материалы и ты поймешь, когда есть реальная опасность... Я ведь не обижу тебя, если скажу, что журналистам легче печатать тухлятину? За это, видимо, лучше платят?

- Увы, ты меня не обидел...

- Прости еще раз, но ведь это правда, не так ли?

- Это правда... Кто стоит за спиною правых экстремистов, скрывающихся в сельве на севере Гариваса?

- Я лучше скажу, из кого они рекрутируются. Убежден, что, когда мы начнем нашу экономическую реформу, когда каждый гражданин получит реальное право проявить себя в бизнесе - да, да, именно так, в бизнесе, обращенном на благо всех и соответственно от вклада каждого в это дело на свое собственное благо, - питательная среда для демагогов, рекрутирующих правоэкстремистских отщепенцев, исчезнет.

- В чем ты видишь смысл экономической реформы?

- В честной и справедливой оплате, которая бы подвигала людей на труд, на творческий труд. В честном распределении национального дохода. В привлечении иностранного капитала, достаточного для того, чтобы дать стране энергию. Ты ездила по республике и видела, что у нас практически нет механизированного труда, женщины и дети работают на солнцепеке вручную, в то время как все это же можно делать машинами...

- А чем ты займешь людей, если сможешь провести экономическую реформу, то есть от ручного труда перейдешь к машинному?

- Побережье... Наше побережье может стать таким курортно-туристским местом, равного которому мало где сыщешь...

- А после того, как вы застроите побережье?

Санчес хмыкнул.

- Что касается того времени, когда мы построим то, над чем работают сейчас архитекторы и скульпторы, это будет уже вопрос следующего десятилетия, а я прагматик, я обязан думать о ближайшем будущем; те, кто в нашем правительстве занимается проблемами перспективного планирования, думают о далеком будущем...

- Кто работает над проектами?

- Архитекторы Испании, Югославии и Болгарии.

- А отчего не Франции и Италии?

- Опыт испанцев, болгар и югославов более демократичен так мне, во всяком случае, представляется...

- Кто будет финансировать энергопрограмму?

- Европейские фирмы, заинтересованные в широких контактах с развивающимися странами.

- Но ведь американские фирмы ближе?

- Мы пока что не получили от них предложений... Одни слова... Тем не менее мы готовы рассмотреть любое деловое соображение с севера, если оно поступит.

- Кто в Европе проявляет особый интерес к сотрудничеству с Гаривасом?

- У нас есть довольно надежный партнер в лице Леопольдо Грацио. Впрочем, я бы просил тебя не упоминать это имя, я не до конца понимаю всю хитрость взаимосвязей китов мирового бизнеса, конкурентную борьбу и все такое прочее, так что, думаю, имя Грацио не стоит упоминать в твоем интервью. Санчес вопросительно посмотрел на своего помощника Гутиереса. Тот кивнул. - Во всяком случае, - добавил Санчес, - до той поры, пока я не проконсультирую это дело с ним самим... А еще лучше, если это сделаешь ты, я дам тебе прямой телефон...

- Спасибо. Я непременно ему позвоню, как только вернусь в Шёнёф.

- Я дам тебе прямой телефон его секретаря фрау Дорн, которая, если ей звонят именно по этому телефону, соединяет с Грацио, где бы он ни был: в Лондоне, Палермо или Гонконге.

- Хорошо быть миллионером.

- Честным трудно.

- А разве есть честные?

- Я считаю, да. Это люди, ставящие не на военно-промышленный комплекс, а на мирные отрасли экономики...

- Мне кажется, что коммунисты отнесутся к твоему утверждению без особой радости.

- Во-первых, я говорю то, что думаю, не оглядываясь ни на кого. Во-вторых, надо бы знать, что Ленин призывал большевиков учиться хозяйствовать у капиталистов.

- Среди членов твоего кабинета есть коммунисты?

- Насколько мне известно, нет.

- Ты говоришь: "Мы - это национальная революция". Нет ли в этой формулировке опасности поворота Гариваса к тоталитарной националистической диктатуре армии?

- Ни в коем случае. Национал-социалистская авантюра Гитлера была одной из ярчайших форм шовинизма. Его слепая ненависть к славянам, евреям, цыганам носила характер маниакальный. А наша национальная революция стоит на той позиции, что это верх бесстыдства, когда белые в Гаривасе считали себя людьми первого сорта, мулатов - второго, а к неграм относились так, как это было в Северной Америке во времена рабства - не очень, кстати говоря, далекие времена. Шовинизм основан на экономическом неравенстве, бескультурье, предрассудках и честолюбивых амбициях лидеров или же несостоявшихся художников и литераторов. В нашем правительстве бок о бок работают негры, белые и мулаты.

- Ты позволил мне задавать любые вопросы, не правда ли? "Я всегда позволял тебе это, любовь моя, - подумал он, - а ты чаще всего задавала мне только один: "Ты любишь меня? Ну, скажи, любишь?" А я отвечал, что не умею говорить про любовь, я просто умею любить, а ты шептала: "Женщины любят ушами..."

- Да, я готов ответить на все твои вопросы, - сказал он, добавив: - Впрочем, я оставлю за собой право просить что-то купировать в твоем материале...

- В вашем кабинете нет разногласий?

- В нашем кабинете есть разные точки зрения, но это не значит "разногласия".

- Позволь напомнить тебе строки Шекспира... Когда Кассий говорит Бруту:

"...Чем Цезарь отличается от Брута?

Чем это имя громче твоего?

Их рядом напиши, - твое не хуже.

Произнеси их, - оба

Также звучны.

И вес их одинаков".

Санчес пожал плечами.

- Тот не велик, кто взвешивает свое имя... Сравнивать кого-либо из государственных лидеров двадцатого века с Цезарем неправомочно, ибо он полностью был обуреваем мечтою осуществить на земле прижизненное обожествление... Это особая психологическая категория, присущая, как мне кажется, лишь античности... Все остальное - плохое подражание оригиналу... Впрочем, меня в Цезаре привлекает одна черта: больной лысый старик, он не боялся смерти; этот страх казался ему неестественным, противным высоте духа... Словом, Брутом в наш прагматический век быть невыгодно; в памяти поколений все равно останется Цезарь, а не его неблагодарный сын... (1)

- Брут был республиканцем, полковник Санчес... Он чтил римлянина Цезаря, но Рим был для него дороже...

"Женщина всегда остается женщиной, особенно если любит, подумал Санчес. - Она относится к любимому только как к любимому, в ее сознании не укладывается, что мои слова сейчас обращены не к ней одной, а ко многим, и ведь как же много среди этих многих врагов... А для матери Цезарь был и вовсе хворым мальчиком, а не великим владыкой умов и регионов..."

- Если говорить об объективной - в ту пору необходимости монархизма, о трагедии Брута, который поднял руку на личность, а она беспредельна, то я должен буду отметить, что он выступил не против своего отца императора Цезаря, но за свободу республики... Ведь не во имя тщеславия Брут поднял нож...

- Ты его оправдываешь? - спросила Мари Кровс.

- Я размышляю, а всякое размышление складывается из тезы и антитезы.

- Это термины Маркса.

- Взятые им у Гегеля, а тот в коммунистической партии не состоял, - улыбнулся Санчес.

- Что ты считаешь главным событием, побудившим тебя вступить в ряды заговорщиков?

- Я никогда не примыкал к заговорщикам... Видишь ли, мне кажется, что заговор обычно рожден посылом честолюбия, в нем нет социальной подоплеки... Несправедливость в Гаривасе была вопиющей, несколько человек подавляли миллионы... К людям относились, как к скоту... Знаешь, наверное, впервые я понял свою вину перед народом, когда отец подарил мне машину в день семнадцатилетия и я поехал на ней через сельву на ранчо моего школьного друга. Его отец был доктором с хорошей практикой, лечил детей диктатора... И мы с моим другом в щегольских костюмчиках поехали в школу, а учитель Пако сказал тогда: "Мальчики, я вас ни в чем не виню, только запомните, тот, кто пирует во время чумы, тоже обречен". Мы тогда посмеялись над словами Пако, но вскорости арестовали отца моего друга из-за того, что внук диктатора умер от энцефалита, и мои родители запретили мне встречаться с сыном отверженного... А я испанец, со мной можно делать все что угодно, но нельзя унижать гордость кабальеро... Словом, я ушел из дома, и приютил меня учитель Пако, а жил он в бидонвилле с тремя детьми и больной теткой... Безысходность, всеобщая задавленность, в недрах которой все ярче разгорались угольки гнева, - вот что привело меня в нашу революцию...

Гутиерес посмотрел на часы, стоявшие на большом камине.

- Полковник, в три часа назначена встреча с министрами социального обеспечения и здравоохранения...

- Я помню, - ответил Санчес. - Увы, я помню, - повторил он и поднялся. - Мари, я отвезу тебя на аэродром, и по дороге ты задашь мне те вопросы, которые не успела задать сейчас, о'кэй?

Он пригласил Мари в гоночную "альфа ромео", сказал начальнику охраны, что испанцы, потомки конкистадоров, не могут отказать себе в праве лично отвезти прекрасную Дульсинею в аэропорт, посадил Мари рядом, попросил ее пристегнуться и резко взял с места.

- Слава богу, мы одни, девочка, - сказал он.

- Мы не одни, - сказала она, - за нами едет машина с твоими людьми.

- Но мы тем не менее одни... И послушай, что я сейчас скажу... Если ты сумеешь, вернувшись, опубликовать - помимо этого интервью, в котором, мне кажется, я выглядел полным дурнем - несколько статей о том, как сложна у нас ситуация и никто не в состоянии сказать, что случится завтра, если ты, лично ты, без ссылки на меня, сможешь напечатать репортаж про то, что нас хотят задушить, ты сделаешь очень доброе дело...

- Тебе так трудно, родной...

- Да уж, - ответил он, - не легко. Но я обязан молчать... Понимаешь?

- Нет.

- Поймешь...

- Мне ждать, Мигель?

- Да.

- Может, ты позволишь мне приехать сюда? У меня так тяжко на сердце там... Я аккредитуюсь при твоем управлении печати...

- Нет.

- Почему?

- Потому что я не смогу не видеть тебя и это будет рвать нам сердца, а если мы станем видеться, мне этого не простят, я же говорил. Уйти сейчас из-за тебя, точнее, из-за того, что я тебя люблю, это значит дезертировать... Помнишь рассказ русского про старого казака и его сына, который влюбился в полячку? Это сочли изменой.

- Он изменил из-за любви...

- У нас мою любовь тоже назовут изменой... Я очень верю в тебя, Мари, я верю в себя, но я знаю наших людей... Тут царит ненависть к тем, кто говорит не по- испански... Считают, что это янки... Погоди, у нас прекрасный урожай какао, мы получим много денег, сюда приедет масса инженеров и механиков из Европы... Тогда приедешь и ты... А сейчас мы будем слишком на виду, нельзя, мое рыжее счастье...

- Я не очень-то ревнива, но мне горько думать, что кто-то может быть с тобой рядом...

- Я встаю в шесть и засыпаю в час ночи... - Он улыбнулся. - Да я даже и не вижу женщин... У меня есть хорошая знакомая, но она любит моего друга и мне она как сестра, а когда мне совсем уже безнадежно без тебя, я еду к ним и там ложусь спать, а они устраиваются в разных комнатах, чтобы не дразнить меня...

- Кто бы мог подумать, что революционный премьер Гариваса ведет жизнь монаха...

- Ты не веришь мне?

- Я люблю тебя...

- Это я люблю тебя.

- Скажи еще раз.

- Я тебя люблю.

- У меня даже мурашки пробегают по коже, когда ты это говоришь... Нельзя как- нибудь оторваться от твоих телохранителей?

- В сельве нет дорог, а если мы с тобой станем любить друг друга на шоссе, соберется слишком много водителей, - он засмеялся. - А вот я верю тебе, Мари. До конца. Во всем.

- Можно мне иногда звонить тебе и задавать дурацкие вопросы о твоей энергопрограмме?

- Не называй мою мечту дурацкой.

- Дурацкими я назвала свои вопросы...

- Никогда так не говори ни про себя, ни про свои вопросы.

- Не буду. А сколько еще ехать? Ты не можешь сбавить скорость?

- Могу, только они окажутся тогда совсем рядом.

- Лучше б мне и не приезжать к тебе... Я никогда не думала раньше, что ты такой...

- Какой?

- Гранитный...

- Не обижай меня... Просто сейчас особый момент, понимаешь?

- Нет, не понимаю, ты же не объяснил мне...

- Сейчас, в эти дни решается, очень многое... Я не вправе говорить тебе всего, но ты настройся на меня, Мари, почувствуй меня. Ты думаешь, я не знаю, сколько у меня недругов, завистников, открытых врагов? Ты думаешь, я не знаю, как будут счастливы многие, если мой проект провалится? Да, ты верно чувствуешь, что Грацио - ключевая фигура этих дней, но не один он, тут и Дэйв Ролл, и Морган, и Барри Дигон, но ты забудь про это, я и так сказал тебе слишком много, не надо бы мне, нельзя посвящать женщину в мужские дела, это безжалостно...

- Мигель, а помнишь, что я сказала тебе, когда ты впервые у меня остался?

- Помню. Я помню каждую нашу минуту... Помню, как просто и прекрасно ты спросила меня...

И вдруг, как в хорошем детективном фильме, из переулка на дорогу выскочили двое парней. Лица их были бледны до синевы; они встали, нелепо раскорячившись, вскинули к животам короткоствольные "шмайссеры"; Санчес резко вывернул руль, успел резко и больно пригнуть голову Мари, снова крутанул руль, услышал автоматную дробь за спиной - это, высунувшись из "шевроле", по террористам палили охранники, нажал до упора на акселератор и понесся по середине улицы к выезду из города...

Когда Санчес вернулся во дворец, там шло экстренное заседание кабинета; о покушении докладывал начальник управления безопасности; заговор правых ультра; министр обороны майор Лопес внес предложение, чтобы отныне в машине премьера всегда ездил начальник охраны, а сопровождали премьера две машины с офицерами из соединений "красных беретов" - самые тренированные соединения республиканской армии; несмотря на то, что Санчес голосовал против, а начальник генерального штаба Диас воздержался, предложение Лопеса было принято большинством голосов.

5

Что такое "цепь"? Иллюстрация № 1

"БНД (2), Пуллах; 24/176-Л

Строго конфиденциально

Сектор исследования информации

Гамбургская журналистка Мари Кровс (досье б-ад-52), аккредитованная при европейском Пресс-центре, дважды на протяжении последних одиннадцати месяцев выступила с материалами, заслуживающими оперативного изучения.

а) 12.02.83 она опубликовала в "Блице" сообщение из Женевы о том, что лидером правых экстремистов, действующих с территории Сальвадора против Никарагуа, является Хорхе Аурелио, агент ЦРУ по кличке Нортон, состоящий на связи с Джозефом.

По сообщению, полученному от наших коллег из Лэнгли, Нортон действительно состоит на связи с Джозефом, который работает в Сальвадоре "под крышей" советника национальных компаний, занятых производством сои, бобов какао и бананов.

Следовательно, по мнению наших американских коллег, либо существует утечка совершенно секретной информации из штаб-квартиры ЦРУ, что может принести непоправимый ущерб интересам не только США, но и всего западного сообщества, либо утечка информации постоянно происходит в Сальвадоре.

Поскольку никто из журналистов не сообщал в свои газеты об упоминавшемся выше факте, затрагивающем интересы наших американских коллег, отдел "У-ф-14" ЦРУ просит предпринять возможные шаги для того, чтобы установить канал, по которому упомянутая информация пришла к Мари Кровс.

б) 27.03.83 именно Мари Кровс напечатала в леворадикальной газете "Войс" статью под заголовком "Без пяти двенадцать". В этом материале М. Кровс писала, что часы "кровавой диктатуры в Гаривасе" сочтены, силы национального обновления не намерены терпеть далее "тиранию, коррупцию и предательство национальных интересов", что, "видимо, падение нынешнего прогнившего продажного режима есть вопрос не месяцев и недель, но дней, а возможно, и часов".

Через сорок два часа в Гаривасе власть взяли "революционные офицеры" во главе с полковником Санчесом.

ЦРУ просит установить наблюдение за Мари Кровс с целью выяснить возможность ее контактов с секретными службами Москвы или Гаваны.

П. Либерт".

Заместитель директора БНД посмотрел на шефа сектора "изучения информации", улыбнулся и спросил:

- Ну, а если допустить возможность такого рода: Мари Кровс - просто-напросто талантливая журналистка? А талантливость предусматривает элемент предвидения. Я как-то читал информацию из Бонна, записали беседу одного из наших оппозиционеров с русским писателем Степановым; тот великолепно сказал: "Я ощущаю грядущее ладонями; локаторность человека еще не понята, и к исследованию этого качества, присущего не какой-то элите, а всем, живущим на земле, наука даже не подошла..."

- Тогда надо бы порекомендовать Мари Кровс, - так же добродушно ответил шеф сектора, - поменять ее имя на "Кассандра".

- Это уже было... В сороковых годах парижская журналистка Женевьева Табуи выпустила книгу "Они называли ее Кассандрой".

- Чисто французская скромность...

- Я бы уточнил: чисто женская скромность... Давайте будем стараться любить нашего юго-западного соседа, несмотря на весь его шовинизм и врожденную ветреность... Ваши предложения?

- Установить наблюдение за Кровс и дать указание нашей швейцарской резидентуре проследить все ее контакты.

- Настоящая фамилия Кровс также любопытна. Ее отец-Пике, из концерна ярого консерватора Бельсмана, - сказал заместитель директора.

Шеф сектора "изучения" оценил осведомленность своего руководителя, поэтому позволил себе восхититься, во-первых, но и показать свою компетентность, во- вторых:

- Ах, вот как?! Это тот Пике, который живет в Париже с массажисткой мадам Гала и пишет обзоры под фамилией Вернье?

- Именно так, и я поздравляю вас с исключительным профессионализмом памяти... Нет, я бы не торопился с началом такого рода работы по Кровс... Я бы рекомендовал начать с цепи. Попробуйте обратить эту самую всевидящую Кровс в нашу... ну, если не приятельницу, то хотя бы в... невольный источник информации...

Через пятнадцать минут из Пуллаха, что под Мюнхеном, ушли шифротелеграммы в женевскую и бернскую резидентуры БНД.

Через три часа советник по прессе созвонился с руководителем адвокатской конторы "Розен унд Шульц" господином Брюкнером, тот специализировался по делам, связанным с издательствами и редакциями.

Через пять часов девять минут господин Брюкнер увиделся с хозяйкой фирмы "Розен унд Шульц" фрау Розен.

Через семь часов фрау Розен договорилась о встрече с редактором журнала "Фрайе трибюне" Гербертом Доле.

Через девять часов двенадцать минут секретарь господина Доле нашла Мари Кровс по домашнему телефону и пригласила ее посетить редактора завтра, десятого сентября, в девять утра.

- Я заканчиваю срочный материал, - ответила Мари, только что вернулась из Латинской Америки... Может, вы будете любезны назначить мне время на послезавтра?

- К сожалению, дорогая фройляйн Кровс, послезавтра босс улетает на Канарские острова... А он хотел бы предложить кое-что до того, как улетит...

- Хорошо, спасибо, я приду.

Доле поднялся из-за резного, восемнадцатого века стола карельской березы, дружески протянул руку, пошел навстречу Мари, не скрывая восхищения, оглядел ее, не выпуская длинной, тонкой руки женщины из своей сухой и горячей, проводил к креслу, спросил, что будет пить его зеленоглазая гостья, достал из холодильника, вмонтированного в стеллажи, бутылку "виши", лед, орешки и сразу же приступил к делу.

- Когда-то я тоже писал, - сказал он. - Будь проклята моя нынешняя профессия, но ведь кто-то должен быть бюрократом... Кто-то должен кромсать ваши материалы, быть козлом отпущения в скандалах с правительственными остолопами, выбивать у хозяев побольше средств на оплату наиболее талантливых материалов, улаживать споры с бастующими наборщиками...

- Очень хочется вернуться к пишущей машинке? - спросила Мари. - Или кресло окончательно засосало?

Доле горестно усмехнулся.

- Именно поэтому у меня не кресло, я сижу на вращающемся секретарском стуле, и все меня упрекают за эклектику; век восемнадцатый и нынешний несовместимы, говорят люди.

- Все совместимо, - убежденно ответила Мари. - А дальше все будет еще более совместимо, поскольку химия подарила миру гуттаперчу и люди спроецировали это прекрасное синтетическое качество на врожденное - совесть...

Лицо Доле на мгновение замерло, а глаза по-кошачьи сузились, но так было лишь какую-то долю секунды - он владел мускулатурой, не только глазами.

- Ваше заключение - хороший повод перейти к деловой части разговора, фройляйн Кровс... Вы, полагаю, знаете про мой журнал и, думаю, не обращаете внимания на те небылицы, которые распускают обо мне...

- Обо всех говорят разное.

- Именно... Так вот, я внимательно присматривался к вашим публикациям, меня особенно заинтересовали материалы о сальвадорских дядюшках из американского секретного ведомства, которые вроде бы растят бананы, и ваше предчувствие переворота в Гаривасе... Не хотели бы поработать на меня?

- Вы согласны печатать все, что я стану писать?

- Ну, если что-либо и помешает мне это сделать, вы получите сполна, по высшему разряду, все, что хотите получить за свой материал; фикс я готов оговорить заранее.

- Заманчиво... Конечно, согласна... Но я не очень понимаю, чем вызвано столь лестное предложение, господин Доле?

- Все очень просто... Вы угадали дважды... Вы угадали в угоду левым, а я правым... Но ведь меня покупают и левые, и правые, а самое главное - болото, оно-то и дает прибыль... В конечном счете крайне левый Маркузе всю войну работал в сугубо правом Центральном разведывательном управлении... Я коммерческий редактор, и мне не важно, на ком я подниму тираж... Вы же не агитируете за то, чтобы нами стали править коммунисты? Нет. Вы угадываете? Да. Вас читают? Бесспорно. Вы имеете все шансы стать звездой? Да. Меня это устраивает... Что за срочный материал вы вчера заканчивали?

- Интервью с полковником Санчесом.

- Ого! Но ведь, сколько я знаю, он никому не дает интервью.

- Мне дал.

- Где это интервью?

- Здесь, - она кивнула на свою сумку. - Только не перепечатано.

- У меня прекрасная стенографистка фройляйн Жоссе. Продиктуйте ей, я сразу прочитаю и пущу в набор... Думаю, три тысячи франков вас устроит?

- И вы согласны оплатить стоимость авиационного билета?

- Бесспорно, но тогда я уплачу вам две тысячи франков, и это будет справедливо.

- О'кэй... Я ставлю, правда, одно условие, господин Доле...

- Вы само очарование, я готов пойти вам навстречу во всем, но, увы, не умею подчиняться условиям... Предложение - пожалуйста...

- Я отдам интервью с Санчесом только в том случае, если вы напечатаете и мой комментарий. Я в чем-то не согласна с полковником и пищу об этом со всей определенностью...

- Диктуйте комментарий моей фройляйн Жоссе, я посмотрю.

Через два часа Доле пригласил к себе Мари.

- Интервью блистательно, вы побьете мадам Фалачи, верьте нюху коммерсанта от журналистики. Я ставлю материал в номер. Ваш комментарий о том, что в Гаривасе грядут тревожные события, я поставлю через номер, после того, как появятся отклики на интервью.

- Отклики появятся, я вам это обещаю. Мне хочется увидеть комментарий, не дожидаясь откликов...

- Фройляйн Кровс, - сказал Доле, и улыбка на его лице исчезла, словно ее и не было, - я сказал вам лишь то, что считал нужным сказать. Решайте. Все на ваше усмотрение...

Через сорок минут комментарий Мари Кровс вместе с интервью был ксерокопирован и отправлен фрау Розен.

Через час пятнадцать материал оказался в конторе господина Брюкнера.

Через семь часов копия документов была вручена в Мюнхене представителю ЦРУ президентом БНД.

Назавтра - по той же цепи - редактору Доле было предложено оплатить издержки за неопубликование комментария Мари Кровс о том, что "в Гаривасе взрывоопасная ситуация" и что "если лидеры революции не называют имен тех, кто намерен свергнуть Санчеса, то не потому, что не могут или ни хотят этого сделать, а лишь в связи с тем, что ждут нужного времени - удобного и целесообразного для такого рода заявления".

"Активность групп, породненных с концерном Дигона, заключала Кровс, - не может не быть связана с надеждой на то, что в Гаривасе к власти придут новые люди, более "покладистые" и "трезво" оценивающие традиционную роль северного соседа и его государственные, а также и деловые интересы. Один из молодых майоров сказал мне в заключение беседы: "Продержавшись пару месяцев, мы надолго сохраним власть; в противном случае нас ждет катастрофа".

Мари Кровс обратилась в те редакции, с которыми ранее поддерживала устойчивые контакты, но ее разговоры теперь фиксировались; рычаги давления на редакторов были найдены заранее.

Ей ничего не оставалось как метаться в поисках той газеты или журнала, которые могли бы напечатать то, что она обещала Мигелю Санчесу.

6

11.10.83 (18 часов 23 минуты)

Дон Баллоне теперь день делил на три равные части; перед завтраком он час плавал в бассейне, потом, выпив кофе, изучал телексы, поступавшие из его контор в Палермо, Риме, Милане, Вене, Марселе, Никосии, Хайфе, Каире, Гонконге, Далласе и Майами, отправлял указания, диктуя их своему стенографисту в присутствии адвоката Доменико Ферручи; без консультации с Ферручи он не предпринимал ни одного шага; затем просматривал отклики мировой прессы на новинки кино, сам, не доверяя никому, подбирал досье на ведущих актеров; изучал данные, поступившие с бирж; прежде всего интересовался "скачками" цен на серебро - исходный материал в производстве кинопленки; после этого анализировал сообщения из Южной Америки - там его интересовала земля, он носился с проектом создания своего "Лас-Вегаса"; генерал Стреснер, "пожизненный президент" Парагвая, был на связи; старый диктатор понимал, что пополнить казну фашистского режима без привлечения иностранных туристов невозможно, необходима индустрия; впрочем, Дон Баллоне как- то заметил адвокату Ферручи, что "Стреснер слишком одиозен, лучше бы завязать хорошие связи с Уругваем, там вроде достигнута стабильность"; после этого он спускался на второй этаж обедать, как правило, вместе с Ферручи; порой приглашали продюсера Чезаре - из безвестного администратора, работавшего на съемках, он вырос - с подачи Дона Баллоне - в крупнейшего европейского кинобосса, имел двадцать четыре прекрасных кинотеатра в Милане, Неаполе, Риме, Париже, Токио и Нью-Йорке, финансировал талантливую молодежь, понимавшую толк в бизнесе и киноделе (главный закон мафии преемственность, ставка на тех, кого вытащил из дерьма, те не предадут); раза два в месяц приезжал личный духовник Дона Баллоне, при нем не подавали ни мяса, ни вина; его визиты падали на понедельник, именно этот день у Дона Баллоне был разгрузочным, он ел яблоки и пил соки, ничего больше.

После часового отдыха возле бассейна Дон Баллоне выходил на яхте в море; радиостанция была оборудована по последнему слову техники, связь со всем миром отлажена, шифр надежен.

Здесь он получал секретную информацию, поддерживая контакт с людьми, которые непосредственно связаны с агентурой Центрального разведывательного управления. Со "службой анализа и исследования" банков Кун Леба и Дэйва Ролла, то есть с подразделениями, проводившими работу, сходную с каждодневной практикой ЦРУ, но сориентированную на политиков лишь в той мере, в какой они могли помогать или мешать бизнесу, Дон Баллоне вел переписку лично, не доверяя своих тайн никому; после радиопередачи тексты немедленно сжигались, память у него была феноменальная.

На яхте он работал до семи часов, потом в море спускали канатную лестницу, он еще раз купался, как и предписал его личный врач Джузеппе Исидоро, до тяжелой усталости единственное средство против болезни века, остеохандроза; затем ему приносили средиземноморские фрукты - лучшая гарантия легкого получасового сна, а уж потом возвращался в Ниццу, смотрел с внуками фильмы, которые лично выбирал, чтобы не было кадров с обнаженными женщинами и тому подобной мерзости, играл партию в шахматы с адвокатом Ферручи, очень не любил проигрывать, Ферручи это знал, но тем не менее никогда не поддавался патрону; шел в спальню к своему любимцу, самому младшему внуку Луиджи, садился на краешек его кровати и рассказывал сказку на ночь. Чаще всего он сочинял сказки на ходу, хотя Луиджи больше всего любил историю про Чипполино, только чтобы не было страшно.

Дон Баллоне гладил мальчика по мягким шелковым волосам, и столько в его голосе было нежности, любви к малышу, что тот засыпал очень быстро, ухватив деда ручонками за большой палец...

В полночь Дон Баллоне отправлялся в свою часовенку, преклонял колени перед иконой, молился и уходил в спальню, после того, как три года назад умерла жена, он не был близок ни с одной женщиной; когда же узнал, что средний сын, Гвидо, отец Луиджи, постоянно изменяет жене, а недавно купил квартиру какой-то балерине, он лишил его права жить в своих замках.

- Ты живешь в семье, а не в борделе, - сказал Дон Баллоне, - ты член моей семьи, а я свято берегу нашу честь. И до тех пор, пока ты не расстанешься со своей паршивой шлюхой, сына ты не увидишь. Ступай вон и подумай над моими словами...

Однако сегодня Дон Баллоне был вынужден нарушить свой распорядок; выйдя в море, он получил три радиограммы по своему личному шифру, прочитал их и, поднявшись на мостик, сказал капитану:

- Эмилио, пожалуйста, срочно в Ниццу.

В порту его ждал огромный "крайслер", одна из самых заметных машин в городе; шофер медленно провез Дона Баллоне по набережной; седоголовый старец открыл окно, улыбаясь, любовался редкими уже отдыхающими, лежавшими на песчаном пляже; в сентябре негде было повернуться, даже начало октября выдалось знойное, а потом, в ночь на восьмое, заштормило, ударил косой дождь, и природа за какую-то ночь изменилась, пришло ощущение осени; ржавая листва каштанов устилала дороги, они казались золотистыми, ходить по ржавым листьям было до боли в сердце грустно, словно бы топчешь ушедшее счастье.

Когда шофер медленно свернул с набережной, лицо Дона Баллоне в одно мгновение изменилось, стало жестким, морщинистым.

- Резво, - сказал он.

Шофер нажал газ, машина рванулась, словно бы кто-то перерезал невидимые канаты, ее державшие, проскочил под желтый свет, скрипуче повернул в маленький переулок, затормозил у магазина; Дон Баллоне быстро, не по годам легко выскочил, вбежал в магазин, прошел его насквозь, вышел на параллельную улицу, проверился, стремительно оглянувшись, толкнул дверь бара, кивнул хозяину, который вытирал стойку, и быстро спустился по крутым ступенькам вниз, к телефонным кабинам.

В кармане, как всегда, были припасены мелкие монеты.

Первый звонок Дона Баллоне был в Берн.

- Здравствуйте, - сказал он глухо, изменив голос, услышав брата, - это я, Витторе. Мой племянник сегодня прибыл. Проследите за тем, чтобы он хорошо отдохнул. У него завтра хлопотный день.

- Я постараюсь, - ответил Дон Аурелио, поняв то, что ему надлежало понять, и положил трубку.

Второй звонок в Вашингтон.

- Алло, это я, все будет в порядке, только пусть позаботятся, чтобы лакеи как следует посмотрели за костюмами для завтрашней гала-партии.

- Постараемся, - ответил первый заместитель директора ЦРУ Майкл Вэлш. - Лакеи вполне квалифицированные.

Разговор закодирован, голос изменен, однако каждое слово имеет свой смысл, расшифровать невозможно.

Потом Дон Баллоне позвонил в Нью-Йорк сказав лишь одно слово:

- Скандальте!

7

11.10.83 (18 часов 55 минут)

Полковник Санчес понял, что сидеть за столом нет больше смысла; переизбыток информации; он приехал во дворец в восемь утра, прочитал шифротелеграммы, переданные из МИДа, министерства общественной безопасности и генерального штаба; внимательно изучил статьи, опубликованные мировой прессой в связи с его проектом экономической модернизации; провел совещание с директором энергетического проекта Хорхе Кристобалем, с управляющим Банком развития Веласко и министром энергетики и планирования Энрике Прадо; внес коррективы в речь, подготовленную для него аппаратом по случаю открытия библиотеки иностранной литературы; обсудил текущие дела с министром обороны Лопесом; принял посла Испании - беседа носила отнюдь не протокольный характер, Санчес дал понять, что Гаривас заинтересован в тесном экономическом сотрудничестве с Мадридом и готов, как это предлагает Леопольдо Грацио, самым серьезным образом учесть интересы тех банков за Пиренеями, которые решат включиться в решение экономической программы Гариваса.

Санчес посмотрел на часы, поднялся из-за стола, вышел в секретариат, сказал дежурному, что уезжает минут на сорок в "Клаб де Пескадорес" сгонять партию на биллиарде единственная теперь возможность собраться перед работой ночью, до трех утра (ездить к Эухенно и Кармен под блицы фоторепортеров, которые постоянно караулят ее, нельзя - в правой прессе сразу же появятся статьи о "распутстве одного из полковников, взявшего себе в любовницы прима-балерину Гариваса"; а откуда им знать, что Кармен никакая не любовница, а верный дружочек, как и ее Эухенно, что самый любимый человек, Мари Кровс, далеко и никогда - во всяком случае, пока он сидит во дворце - сюда не прилетит; им не суждено быть вместе, ему не простят иностранку, таков характер его народа, слишком уж натерпелся от них; обжегшись на молоке, дует на воду; националистическая слепота исчезнет лишь тогда, когда люди будут иметь равные права на свободу и достаток, иначе, декретом национализм не изжить.

Начальник охраны премьера майор Карденас поинтересовался, на каком автомобиле поедет премьер; он знал, что Санчес никому не отдаст руль машины, это его страсть. С трудом по решению правительства, под нажимом майора Лопеса после покушения полковник согласился, чтобы теперь его повсюду сопровождали две машины с вооруженными до зубов офицерами из соединений "красных беретов", находящихся под командованием министра обороны.

- Слушай, майор, давай поедем на "альфа ромео", но не бери ты этих молодцов, право же! Если меня захотят кокнуть, то кокнут. Карденас пожал плечами.

- Меня эти головорезы раздражают не меньше, чем тебя, полковник... Добейся отмены решения правительства...

Санчес и Карденас заканчивали одну школу, их связывала юношеская дружба; вместе примкнули к движению "патриотических офицеров за прогресс родины"; вместе вышли под пули диктатора, когда чаша терпения народа переполнилась; Карденас восторженно любил Санчеса с той еще поры, когда ходили в бойскаутские походы; это и решило его судьбу - после победы именно Карденаса назначили возглавлять охрану правительства; потом, впрочем, майор Лопес вошел с предложением доверить ему охрану одного лишь премьера.

"В конечном счете, - доказывал он членам кабинета, собравшимся на экстренное заседание после того, как правые террористы предприняли попытку взорвать центральный телеграф, - судьба страны всегда зависит от судьбы лидера, поэтому, полагаю, армия вместе с силами безопасности сможет обеспечить охрану членов кабинета, а вот охрану полковника Санчеса я предлагаю поручить Карденасу, и все мы знаем, отчего я называю именно это имя".

Санчес тогда укоризненно посмотрел на полковника Диаса, передвинутого на пост начальника генерального штаба вопреки воле Лопеса; на этом настоял министр общественной безопасности Пепе Аурелио; он, как и Диас, не верил Лопесу; полковника Санчеса это раздражало: "Нельзя поддаваться ощущениям; Вест-Пойнт ни о чем еще не говорит! Хуан Мануэль (так звали министра финансов) получил образование в Бонне, нельзя же из-за этого подозревать его в тайных связях с Геншером или Штраусом!" Шеф общественной безопасности, искренне преданный Санчесу, вынужден был пойти на маневр: "Диас нужен рядом с майором Лопесом для того, чтобы нашим ведомствам было легче координировать работу по защите родины; Диас имеет опыт штабной школы, он и в моем министерстве просидел три месяца на закордонной разведке; ситуация такова, что с Лопесом должен быть человек-координатор, у меня нет никаких претензий к майору, видимо, я неловко пошутил".

Санчес досадливо заметил: "Вопрос не в неумелой шутке, Пеле, а в том, что ты действительно не любишь Лопеса... Это твое право, но надо уметь скрывать свои симпатии и антипатии во имя общего Деда, которое невозможно без единства... И потом, не сердись, Пене, шизофрения начинается с бестактности... Я порою восторгаюсь выдержкой майора Лопеса, когда ты - не называя, конечно же, по имени обвиняешь его во всех смертных грехах..."

Шеф общественной безопасности долго с горестным недоумением смотрел на Санчеса, словно бы заново оценивая раннюю седину, что так контрастировала с молодыми глазами и губами, в которых угадывалась недавняя юность (Санчесу только что исполнилось двадцать девять лет), а потом, поднявшись, сказал: "Хорошо, полковник, я обещаю тебе посетить психиатра" и если доктор скажет, что я шизофреник, то завтра же попрошу об отставке". Он хотел было добавить, что перед тем, как уйти в отставку, передаст ему, Санчесу, неподтвержденные, правда, агентурные данные о том, что Лопес проявляет весьма подозрительную активность в тех округах, где наиболее мощные плантации какао-бобов, и что он дважды встречался с личностями, которые находятся под подозрением по поводу тайных контактов с "дипломатами" из американского посольства.

Он, однако, не знал и не мог знать, что у Санчеса есть более тревожные сведения об активности Лопеса, полученные от Леопольдо Грацио. Как человек талантливый и честный, Санчес требовал неопровержимых улик; он вполне допускал возможность провокации со стороны его противников - нет ничего проще погубить прогрессивное движение, как посеять семена вражды между теми, кто составляет костяк руководства.

Воистину справедливо сказано было: всякое царство, разделенное внутренней враждой, обращается в пустыню, и дом на дом падает.

Стратегический план Санчеса строился на факторе времени: как только соглашение об энергопрограмме будет подписано, как Только страна получит заем, то есть реальные деньги, главная опора, на которой держались правые, спекулируя на экономических трудностях, будет выбита у них из-под ног. Санчес, впрочем, никогда не думал, что тягучка, связанная с получением займа, столь изматывающа; Грацио, однако, говорит, что это в порядке вещей, эксперты банков перепроверяют через свои разведслужбы надежность режима, платежеспособность гаривасской валюты, компетентность министерств финансов и экономики. А что делать? Вкладывают ведь не что-нибудь, но золото, дьяволов металл.

Санчес верил Грацио; он, конечно же, отдавал себе отчет в том, что этот человек лелеет честолюбивую мечту сделаться отцом нации, оттеснить американцев, доказать всем в третьем мире выгоду "европейской ставки"; пусть себе, дадим ему лавры "отца нации", только бы сделал дело, Однако чем дальше, тем больше Санчесу казалось, что Грацио несколько утерял реальную перспективу, поскольку был человеком могучим, жил собою, своим миром и не очень-то оглядывался. Санчес в аккуратной форме сказал ему об этом, Грацио рассмеялся: "Моя мама всегда жалела меня и говорила, что я бездумно трачу деньги, верю не тем людям и люблю не тех женщин... Но ведь я жив, и дела мои идут неплохо, и женщины пока еще не жалуются на меня, и друзья рядом, хотя кое-кто порою продает по мелочи, я смотрю на это сквозь пальцы".

...Санчес жил сейчас особой жизнью: он тревожно ощущал каждую минуту, понимая, что реализовать себя, то есть свою мечту, он может лишь во времени. А время - оно никому из смертных неподвластно.

...В машине, пристегнув ремень безопасности, Санчес с усмешкой посмотрел на Карденаса, который передвинул маузер на колени.

- Дружище, неужели ты вправду считаешь, что твоя штука может гарантировать нам жизнь, если кто-то хочет ее у нас отнять?

- Конечно, нет, - ответил Карденас. - Мы все живем в мире приспособлений, как артисты. Тем не менее так мне спокойнее, хотя я понимаю, что никакой маузер не спасет, если из-за угла снова выскочат два негодяя со "шмайссерами".

...В клубе полковник Санчес обычно играл несколько партий со стариком Рамиресом, маркером, работавшим здесь полвека. Рука у старика тряслась, он с трудом двигался вокруг огромного стола, но в момент удара лицо его было словно вырубленным из мрамора, морщины расходились, глаз бесенел, а рука становилась собранной, никакой дрожи. Он давал Санчесу фору, научив его диковинной польско-русской игре в "пирамиду". В молодости, семнадцатилетним палубным матросом, Рамирес ходил на кораблях в Европу, крепко перепил в Петербурге, отстал от экипажа и год прожил в северной столице, помирая от промозглого холода; спас его трактирщик Влас Егорович Сырников, оставил посудомоем и одновременно учителем испанского языка для своих сыновей. Те однажды привели Рамиреса в биллиардный зал, дали кий в руки, и, на удивление всем, матрос начал класть такие шары, что все только диву давались. Здесь молодой испанец заработал на приличную одежду, выучился объясняться по-русски, поднакопил денег, нанялся на американский корабль и вернулся за океан, сначала в Нью-Йорк, а оттуда уже в Гаривас.

Было старику сейчас восемьдесят девять, однако именно к нему, сюда приезжали учиться удару и стратегии игры не только со всего Гариваса, но из Штатов, Бразилии, Чили.

Он жил игрою, зарабатывал хорошо, все деньги тратил на своего единственного внука Пепе, тридцатилетнего хлыща; больше у старика никого на свете не осталось. Пепе работал в баре "Эль Бодегон", щипал гитару, мечтал о карьере актера; старик Рамирес отправлял его в Мексику на съемки, пробоваться; все было хорошо, пока парню не надо было выходить на площадку под "юпитеры" - он цепенел, двигался, как робот на батарейках; старик хотел было пристрастить его к биллиарду, но внук ответил: "Вьехо (3), тут надо считать и думать, а мне скучно, я хочу просто- напросто жить".

Именно Рамирес научил Санчеса, когда тот был еще лейтенантом, хитрости оттяжки шара на дальний борт, умению прятать от противника тяжелый костяной "свояк", словом, стратегии этой мудрой, рискованной игры, поэтому и сейчас, когда полковник приезжал в полутемный зал, где низкие старомодные абажуры высвечивали изумрудное поле столов, старик по-прежнему называл его Малышом и грубо бранил за плохие удары.

- Хочешь похитрить? - спросил он, подавая Санчесу кий с монограммой. - Устал?

- Немного, - ответил Санчес, - ты, как всегда, прав, дорогой Бейлис.

(Рамирес однажды рассказал ему про русского мастера Николу Березина, который обыгрывал всех подряд; его звали Бейлис, потому что в Киеве он играл так рискованно, что продулся до нитки, сделал последнюю ставку на свой костюм и его просадил; профессионалы собрали ему деньги на пиджак и брюки; в Киеве тогда шел процесс Бейлиса, обвинявшегося черносотенцами в ритуальном убийстве русского мальчика. Тому тоже собирали деньги по "подписньм листам"; с тех пор Березина звали Бейлисом, и Санчесу очень понравилась эта история. Рамирес вообще был напичкан всякого рода историями. Санчес слушал его завороженно. "Ты очень хороший человек, Малыш, - сказал ему как-то Рамирес, - ты умеешь слушать. А это большая редкость в наш век - хороший человек на посту премьера".)

- Сколько даешь форы, вьехо? - спросил Санчес.

- И не стыдно тебе брать у старика фору, Малыш?

- Совсем не стыдно, потому что ты играешь в десять раз лучше меня.

- В семь. В семь, а не в десять. Наша партия будет стоить десять песос, о'кэй?

- 0'кэй.

- Я дам тебе десять очков форы, сынок, и этого достаточно, ты стал классным игроком...

Рамирес легко подкатил шар к пирамиде, еще раз помазал кий синим мелком и сказал:

- Ну, давай...

Санчес, чуть тронув "своим" пирамиду, спросил:

- Сильно меня ругают твои аристократические гости?

- Достается, - ответил Рамирес. - Я попробую сыграть пятерку от двух бортов в угол, Малыш. - Он мастерски положил шар. - Но тебя ругают слишком зло, значит, наступаешь кому-то на пятки. Надо ли так резко? Может, как я учу тебя на пирамиде, не стоит особенно торопиться? Начнешь свои реформы попозже, когда люди поверят, что это не есть насилие во имя насилия, а принуждение для их же блага. Десятку к себе в угол.

Наблюдая за тем, как Рамирес собирался перед ударом, Санчес ответил:

- Ты прав, нужно уметь ждать, но еще страшнее опоздать. И потом те, которым мы наступаем на пятки, имеют возможность посещать этот прекрасный клуб, а девяносто пять процентов нашего народа и не знают, что даже днем, в жару здесь можно отдыхать при температуре двадцать градусов, когда жужжит кондиционер и ты вправе вызвать чико, который принесет виски со льдом, или раздеться и залезть в мраморный бассейн... Если бы хоть четверть нашего населения жила в мало-мальски сносных условиях, вьехо, можно было бы погодить, но, когда нищенствует большинство, приходится наступать на пятки тем, кого не волнует судьба сограждан...

- Смотри, - вздохнул Рамирес. - Ты слишком смело машешь красной тряпкой перед мордами очень крепких быков, килограммов по пятьсот каждый, и рога у них острые, как шило... Смотри, Малыш...

Рамирес промахнулся на этот раз, шар остановился возле лузы, и Санчес красиво положил его, а потом положил еще два шара и почувствовал, что началась кладка.

- Послушай, Малыш, мой внук Пепе, я рассказывал тебе о нем много раз, неплохо поет... Ты говорил в последней речи по телевидению, что намерен открыть театр для народа... Он мечтает спеть тебе несколько песен, может быть, его примут в труппу?

- Я плохой ценитель, вьехо, - ответил Санчес, но, заметив, как огорчился старик, заключил: - Пусть придет в следующий раз, пусть споет... Если мне понравится, я скажу ему честно, пусть тогда идет в театр и, не ссылаясь на меня, запишется на конкурс.

(Агент ЦРУ Орландо Негро вплотную работал с Пепе Рамиресом последние три месяца по плану, разработанному в Лэнгли. Он доказывал парню, что время художественного кино кончилось, сейчас настала пора хроники, документального кадра, триумф Якопетти и все такое прочее. Звездою экрана и сцены можно стать, совершив нечто такое, о чем заговорит мир. Пепе на это клюнул. "А что, по-твоему, может заинтересовать мир?" Орландо ответил: "Ну, не знаю... Человек входит в клетку к львам, выпрыгивает из самолета, терпящего катастрофу, и спасается, лезет в извергающийся вулкан или участвует в заключительном акте революции, когда герой устраняет тирана". Орландо увидел страх в глазах Пепе. Тот спросил, понизив голос: "Какого тирана ты имеешь в виду?" - "Сальвадорского, - ответил Орландо. - Или гватемальского. Не считаешь же ты нашего Санчеса тираном?" - "Он друг моего деда, а дед не стал бы дружить с тираном". - "Санчес - не тиран, смешно и говорить об этом, а вот ты дурак. Используй это знакомство, он подтолкнет тебя коленом под зад на сцену. Я дам тебе двух лучших гитаристов из Мексики, подготовь номер и попроси деда сделать так, чтобы тебя послушал премьер. Об этом через час узнают на телевидении, назавтра ты выступишь солистом в ночной программе".

Гитаристами из Мексики были ребята из группы "завершающих операций ЦРУ".

Дворец охраняют силы безопасности, верные Санчесу; штурм поэтому невозможен.

Компрометировать майора Лопеса не входило в план Майкла Вэлша, ибо Лопес должен провозгласить себя преемником дела Санчеса, он обязан поклясться в верности погибшему герою.

Оставался один выход - ликвидация премьера фанатиками из специальной группы, которым будет сказано, что "красные береты" из охраны дадут им возможность беспрепятственно уйти из "Клаб де Пескадорес", на пирсе их ждет сверхмощный катер.

В свою очередь, Лопес проинструктирует "красные береты" об особой бдительности - после того, как дело будет сделано, Пепе и гитаристов изрешетят пулями, никаких следов.

Это был один из проектов ликвидации Санчеса. Помимо этого проекта существовало еще девять, проработанных и отрепетированных до мелочей.)

- Когда ты приедешь ко мне в следующий раз? - спросил Рамирес. - Я бы предупредил Пепе...

- Не могу сказать, вьехо... Я бью четырнадцатого налево в угол... Старик достал из кармана рубашки алюминиевый цилиндр, открыл его, достал толстую сигару "упман", заметив:

- Плохо целишь, бери левее.

- Спасибо, вьехо, - Санчес ловко положил шар. - Сейчас предстоит много дел, понимаешь... Но, видимо, в пятницу я вырвусь к тебе. Или в субботу. Предупреди Пепе, чтоб ждал твоего звонка... Восемь к себе в середину.

- Не стоит. Слишком рискованный шар.

- Кто не рискует, тот не выигрывает.

- Это в политике. В биллиарде все по-другому.

Санчес промазал, рассмеялся.

- Вот я и отдохнул у тебя, вьехо.

- Это правда, Малыш, что ты собираешься жениться на балерине Кармен?

- И об этом говорят?

- Еще как... Девять налево в угол.

- Мы просто-напросто друзья с нею, жениться я не собираюсь ни на ком, даже на той, которую люблю, вьехо, потому что нельзя себя делить: я принадлежу этой стране, а если рядом будет любимая, я стану отдавать ей слишком много сердца...

Рамирес положил десятку и вздохнул.

- Малыш, мне очень тебя жаль... Когда ты был лейтенантом, жилось тебе легче и беззаботнее... А за этот год ты стал седым, и хотя в газетах пишут, что у тебя молодые глаза, но я-то помню, какими они были, когда ты был действительно молодым...

8

11.10.83 (23 часа 06 минут)

Последний раз Леопольдо Грацио позвонил из отеля "Континенталь", где, как обычно, остановился в президентском пятикомнатном люксе.

Он попросил фрау Дорн, свою секретаршу из франкфуртского филиала корпорации, прилететь первым же рейсом в Берн; никто, кроме нее, не умел оформлять стенограммы особо важных совещаний; завтра предстояло именно такое совещание с представителями американской "Юнайтед фру т" и голландской "Ройял Шелл".

Затем Леопольдо Грацио заказал себе ромашкового чая ничто так не помогает пищеварению; попросил Метрдотеля приготовить на завтрак кусок полусырого мяса и авокадо с икрой, пошутив при этом:

- Бюнюэль назвал свой фильм, обращенный против нас, замученных бизнесменов, "Большая жратва", но вы-то знаете, что я позволяю себе шиковать лишь в исключительных случаях...

- О да, - почтительно согласился метрдотель, не посчитавший возможным заметить, что автором фильма "Большая жратва" был вовсе не Бюнюэль, - они все обозлены на мир, эти режиссеры, полная безответственность.

Положив трубку телефона, метрдотель в сердцах сплюнул: как и всякий человек, вынужденный лакействовать, он в глубине души ненавидел тех, кого обслуживали чьею милостью жил в довольстве, если не сказать - роскошестве.

9

11.10.83 (23 часа 07 минут)

- Месье Лыско, через три хода я объявлю вам мат, - сказал Серж, хозяин маленького кафе, куда советский журналист приходил почти каждый вечер - выпить чашку крепкого чая и сыграть пару партий в шахматы. Он жил в этом же доме на Рю Курнёф; квартиру занимал маленькую: редакция срезала бюджет на жилье; одинокий, вполне хватит двух комнат, кабинет можно оборудовать и под гостиную, холостяку не обязательна столовая, тем более многие иностранцы знают, что москвичи принимают порой гостей по-домашнему, на кухне - самый обжитой уголок в доме, даже тахту умудряются поставить, чтобы телевизор было удобнее смотреть.

- Через два хода вы согласитесь на ничью, месье Не, ответил Лыско задумчиво.

В кафе никого уже не было, только парень в парижской сине-красной кепочке с помпоном тянул свой "пастис" (4), устроившись возле запотевшего окна так, словно он намерен остаться здесь на ночь.

- Может быть, еще одну чашку сладкого чая? - спросил Серж. - Чтобы горечь поражения не так была ощутима?

- Я готов угостить вас рюмкой кальвадоса, чтобы не было слишком грустно просадить выигрышную партию, месье Не.

- Объясните, месье Лыско, отчего в России нельзя играть в шахматы в таких кафе, как мое?

- Это необъяснимо. Я за то, чтобы играть в наших кафе в шахматы. Впрочем, культура быта нарабатывается не сразу; мой покойный отец впервые увидел телевизор в пятьдесят первом году, и экран был величиной с консервную банку, а мой пятнадцатилетний племянник родился в доме, где уже стоял цветной ящик, и это считалось само собой разумеющимся. Как и то, что я мог только мечтать о мопеде, а он гоняет на нем в техникум... Когда-нибудь доживем и до того, что станем в кафе играть в шахматы...

- Вы мыслите так четко и, несмотря на это, проигрываете в шахматы, месье Лыско. Я обещал вам мат?

- Обещали.

- Может, вам угодно сдаться?

- Никогда, - ответил Лыско, понимая, что партия проиграна. Ему очень нравилось это французское "жамэ" (5), оно казалось ему столь же абсолютным, как и наше "никогда"; слово это особенно понравилось ему, когда он, юношей еще, увидел его на киноафишах - фильм Поженяна так и назывался "Никогда"; все-таки талант не может не быть дерзким, так и надо, вот я не талантлив, оттого и дерзости во мне ни на грош, подумал он и, поднявшись, пошел к телефону, что стоял на стойке бара.

- Итак, вы сдаетесь, - торжествовал Серж, - не правда ли, господин красный коммунист?

- Я проиграл данную конкретную партию, господин мелкий буржуа, но общий счет тем не менее в мою пользу.

Набрав номер, Лыско сказал:

- Мари, я закончил дело. Ты приедешь ко мне завтра утром? Жаль, я начну диктовать первый кусок в десять, хотелось, чтобы ты посмотрела все начисто... А когда? Ладно, я попробую перенести разговор с редакцией на час... Отчего у тебя грустный голос? Ну-ну... Ладно, обнимаю тебя, спокойной ночи... Что? Не знаю...

Парень в парижской сине-красной кепочке с помпончиком бросил на стол пять франков, лающе зевнул и вышел из кафе.

Серж налил себе глоток кальвадоса, медленно выпил терпкую яблочную водку и убрал фигуры в большую инкрустированную доску.

Лыско медленно опустил трубку, усмехнулся чему-то, пожелав месье Не доброй ночи, пошел к себе, хотя спать ему не хотелось - он жил ожиданием завтрашнего утра...

10

12.10.83 (8 часов 45 минут)

Полицейский инспектор криминальной полиции Шор долго сидел на белом стуле с высокой золоченой спинкой, разглядывая Леопольдо Грацио; голова его была разнесена пулей, огромная кровать залита темно-бурой кровью; пистолет валялся на белом мохнатом ковре; когда эксперт поднял на инспектора глаза и отрицательно покачал головою, Шор снял трубку телефона и набрал номер шефа, комиссара Матэна.

- Отпечатков нет.

Матэн долго молчал, потом сказал сухо, рубяще:

- Никаких контактов с прессой! Постарайся сделать все, чтобы информация не попала в вечерние газеты!

- Не обещаю, - буркнул Шор. - Слишком заметная фигура.

- Тем не менее я полагаюсь на твой опыт, Шор.

11

12.10.83 (8 часов 45 минут)

Степанов всегда останавливался здесь, на авеню Симплон, когда издатель вызывал его из Москвы править верстку. Хозяйка маленького пансиона мадам Брюн давала хороший завтрак (в отличие от других отелей и пансионов-с сыром, ветчиной и яйцами по-венски, а не один лишь джем и кофе), клиенты у нее были поэтому постоянные, и цены за номера не росли так стремительно, как в других местах.

Степанов просыпался до того еще, как начинало рассветать, снотворное не помогало; он Поднимался не сразу, лежал, запрокинув руки за голову, устало рассматривал потолок, оклеенный ситцевыми обоями, такими же, как на стенах и на полу; мадам Брюн любила завершенность во всем, даже в том, чтобы маленькую комнату сделать коробочкой, уют прежде всего.

"Чем старше люди, особенно женщины, - подумал Степанов, тем больше их тянет к законченной ограниченности пространства... Неужели это врожденное стремление к тому, чтобы не было страшно ложиться в ящик? Все равно ведь страшно. На этом страхе состоялось новое качество Толстого, да одного ли его разве?"

Он повернулся на бок и стал считать до ста, раньше ему это помогало заснуть хотя бы на полчаса; день предстоял хлопотный: надо было еще раз встретиться со славным журналистом из "Суар" Бреннером (о нем много говорили после его цикла интервью с финансистами и политиками Европы и Азии), в четыре часа, сразу же после ленча, ждали на телевидении - он хотел посмотреть съемки фильма в павильоне, здесь это умели делать чуть ли не в одной декорации, очень быстро и дешево; вечером Алекс пригласил в "Гран серкль", там помимо хорошей рыбы и вина из Прованса было маленькое казино, играли тузы, Степанову надо было подышать тем воздухом, в голове отливалась новая книга, чувствовалась необходимость сцены в игорном доме, один раз он был в Монте-Карло, несколько раз в Баден- Бадене, но все происходившее там казалось опереттой: старухи в шиншиллах, быстрые арабы в расклешенных брючках, туго обтягивающих ляжки, алкоголики в галстуках, взятых напрокат при контроле - в казино нельзя без "бабочки" или галстука, традиции прежде всего, приличие и еще раз приличие, даже стреляться разрешено лишь в туалете, только бы не портить общую картину...

Когда надоело считать и он решил было подниматься, наступил тревожный, жаркий сон; видения были отвратительные - какой-то черно-белый пес с рогами катался по траве, видимо, к перемене погоды, да и вообще, когда Степанов видел во сне собак, быть неладам.

Проснулся он, словно вскинулся, хотел отогнать видение, но оно было явственным, как назойливый визитер с рукописью, которую необходимо прочитать, дать отзыв, написать предисловие и порекомендовать в журнал. "Только б Бэмби послушала меня, - думал он, - хоть бы не переторопилась, ведь она такая упрямая, и хоть доверчива, как маленький олененок, доверчива, но и скрытна, все в себе носит, дурашка, нет, чтобы рассказать, так ведь всегда недоговаривает... А ты, - спросил он себя, - разве ты не такой же?"

Сквозь жалюзи пробивалось солнце, его было много, но оно было особым, парижским, холодным, даже когда жарко; отчего-то парижское солнце сопрягалось в сознании Степанова со словом "этранже", столь распространенным во Франции; иностранцев, "этранже", здесь не очень-то жалуют, солдат Шовен, по имени которого утвердилось понятие "шовинизм", родился не где-нибудь, но именно здесь...

А потом лучи солнца стали похожими на форель, которая подолгу, недвижно затаившись, стоит в бочажинах у каменных порогов на речке, что возле Раквере, на востоке Эстонии, во время белых ночей. Форель исчезала, если ее "подшуметь", так же нереально, как и появлялась; невозможно было заметить то мгновение, когда вместо большой рыбы с синими и красными крапинками по бокам оставались медленные круги на воде. Лучи солнца на потолке исчезали так же мгновенно и возникали вновь неожиданно, словно кто-то невидимый закрывал щель на бордовой портьере.

"Голубые - для уюта, красные - для сладострастии - так, кажется, у Маяковского, - подумал Степанов, вспомнив "Клопа". - Или наоборот? Учителя всегда ставили мне двойки за то, что я ошибался в деталях. Я-то ладно, пережил все это, а бедная моя Ольга продолжает страдать. За что ей Зипа влепила двойку? Ах, да, я сказал Ольге, что Чехов написал: подробность - сестра таланта. А Чехов, оказывается, говорил, что "краткость - сестра таланта". Вообще-то одно лишь подтверждает другое: подробность обязана быть краткой, иначе это и не подробность вовсе, а досужее описательство".

Степанов услыхал шаги в коридоре. Шаги были мягкие и быстрые - мадам Брюн, сама убиравшая эти три комнаты на мансарде, ходила в тапочках, подшитых войлоком, чтобы не тревожить гостей маленького пансиона; ее друг и сожитель месье Рабефф любил повторять: "Мы не можем предоставить постояльцам телефонный аппарат в клозете, как это принято сейчас в "Жорж Сан", но мы гарантируем каждому восемь часов сна в любое время суток".

Степанов вылез из-под толстого, нереально легкого пухового одеяла, подошел к окну и захлопнул форточку комнату за ночь выстудило, месье Рабефф экономил на отоплении, и радиаторы были обычно нагреты лишь наполовину и снова лег.

Кровать еще хранила тепло его тела; Степанов натянул одеяло до подбородка, взял со столика "голуаз", глубоко затянулся и снова стал наблюдать за солнечными лучами, которые, казалось, замерли недвижно лишь для того, чтобы спружиниться, набрать побольше силы и исчезнуть - точно как форель.

"Мы стареем незаметно, - подумал Степанов, - и отмечаем вехи времени, лишь когда исчезают фамилии фаворитов от футбола. Был в ЦДКА Григорий Федотов - умер. А потом играл его сын. Ага, значит, отстучало двадцать лет. Или восемнадцать - футболисты в отличие от дипломатов рано начинают и так же рано заканчивают... Я очень постарел. Даже страшно подумать, как я постарел. Если бы мне кто-то сказал десять лет назад, что я стану нежиться под одеялом на мансарде в Париже в девять утра, я бы даже не рассвирепел, хотя свирепею, когда за меня решают или придумывают мои поступки... Что я снова свожу счеты с Надей, - усмехнулся он. - Зря. Сводить счеты надо с врагами; с женщиной, которую любил, нельзя, это трусость. Подстраховка мужской гордости - сводить счеты в мыслях, чтобы, упаси бог, не вернуться в один прекрасный день. А может, это противоядие против ревности. Ладно. Хватит об этом. Как говорят наши классовые враги: "Но коммент..." Если бы я приехал в Париж десять лет назад или даже пять, я ложился бы в три, а просыпался в пять и был бы все время на улицах. Париж относится к тем городам, которые сначала понимаешь через улицу, а потом уже через людей. Впрочем, люди здесь похожи на массовку в декорации, сделанной Леонардо; не они определяют лицо Парижа, скорее, Париж милостиво дает им право называть себя парижанами. Как мы, русские, прячемся в литературе под шатер, поставленный Пушкиным и Толстым, так и здешние горожане несут на себе отблеск величия своего города. Это точно... Я заметил, как вчера Бреннер знакомил меня с Шарлем Бисо. Он не смог скрыть презрения: "Бисо из Вандеи". Зачем, между прочим, Джордж Мельцер так накачивал меня виски? Вообще-то он напился первым. Хотел, чтобы я, напившись, признался ему, что мой кодовый номер в КГБ "007"? Но боятся нас только не очень умные люди. Особенно те, которые в детстве не успевали по литературе и увлекались спортом. Они знакомы с Гоголем по "Золотой библиотечке", издаваемой в "Оксфорд пресс"; те "Мертвые души" умещаются на двадцати страничках, и про Собакевича там сказано, что он "жадный и негостеприимный старик". Как, между прочим, доехал Джордж? Он же был на машине. Хотя у него дипломатический номер. Журналист с дипломатическим номером. Сам он шпион, сукин сын. А девка с ним была славная. Сам шпион, поэтому и считает, что вокруг тоже одни шпионы. У него глаза вечно испуганные. И только когда напивается и снимает свои дымчатые очки, видно, что его глаза какие-то молочные, и вообще он, наверное, в детстве любил ловить бабочек большим сачком".

Степанов вдруг увидел - явственно, будто кадр из цветного фильма - громадный луг, поросший жесткой желтой травой, и синих кузнечиков, которые летали, издавая странное жужжание, будто далекий треск вертолета. Но тогда, в известинском пионерском лагере, ребята еще не знали, что скоро вертолеты сделаются бытом, и не знали они, что их будут увозить оттуда под бомбежкой, никто еще ничего не знал, потому что было лето тридцать восьмого года. Степанов вспомнил, как тогда, бегая с большим сачком за кузнечиками, он вдруг испугался чего-то неведомого, остановился, а потом лег на жесткую траву, ощутил ее тяжелый солнечный запах и вдруг заплакал неудержимо, как женщина, которую обидели, совсем не по-детски, долго не мог понять, отчего же он так плачет, и, только когда семилетняя Алка Блат стала гладить его по плечам и успокаивать, вдруг понял, что испугался смерти, представив себе, что когда-нибудь исчезнет этот желтый, иссушенный луг, и синие кузнечики, и солнце, и все вокруг исчезнет, потому что умрет он сам...

"Все-таки курить натощак, - подумал Степанов, - типично русская манера. Американцы пьют стакан сырой воды, французы торопятся получить свой кофе, а мы тянемся за сигаретой. Жаль, что у нас исчезли маленькие пачки "Дуката" по семь копеек. Самые были хорошие сигареты. Они появились году в сорок шестом - первые наши сигареты. До этого были папиросы "Норд", "Беломор" и "Казбек". Отец, правда, курил "Северную Пальмиру", пока не перешел на "Герцеговину флор". Его восстановили в партии и на работе в первые дни войны; в четыре часа утра к нам домой позвонил Поскребышев, помощник Сталина, и сказал отцу, что сегодня же надо выехать в Смоленск - готовить загодя партизанские типографии... Да, лет пять назад я бы, конечно, не предавался в Париже воспоминаниям, а ездил в метро - утренние поезда в любом городе мира похожи на социальную анкету, успевай только анализировать информацию: кто во что одет, что читают, как говорят друг с другом, много ли смеются, толкаются ли в дверях. Говорят, у нас толкаются. Черта с два. Это здесь толкаются, а у нас верх галантности, чудо что за пассажиры. Только у наших старух особые локти, словно у них не кости, а деревянные протезы. "Советские старухи - самые старые старухи в мире!" А что, с точки зрения социологии, в этом тоже есть свой прекрасный смысл..."

- Месье Степанофф! - пропела мадам Брюн, чуть прикоснувшись к двери подушечками своих толстых пальцев. Месье Степанофф! Вам звонят!

Стучать она не решилась - слишком резкий звук, постоялец может вздрогнуть от неожиданности; мягкость, во всем мягкость, гостя нужно холить. Степанов тем не менее вздрогнул. Он никому не давал номер телефона, предпочитал звонить сам.

- Я сплю.

- Я знаю, месье Степанофф, я сказала об этом абоненту, но он срочно требует вас к аппарату.

"Наверное, Джордж. Он мог узнать, где я остановился".

- Кто звонит?

- Какой-то советский господин.

Степанов накинул халат и попросил:

- Мадам Брюн, не смотрите на меня, я голый.

Брюн рассмеялась, словно рассыпала по столу пуговицы. "В моем варварском французском она поняла лишь то, что я голый, - подумал Степанов. - Наш самоучитель ни к черту не годится".

Телефонный аппарат стоял в маленьком коридоре, оклеенном ситцевыми, в цветочках - на немецкий манер - обоями.

Мадам Брюн стояла возле телефона и держала в руке трубку.

- Я думала, вы действительно голый, - сказала она, - мне было бы так интересно увидеть голого красного.

- Еще увидите, - пообещал Степанов, и мадам Брюн ушла по винтовой лестнице вниз, раскачивая задницей, необъятной, как аэродром. - Слушаю, - сказал Степанов, провожая взглядом мощные телеса мадам Брюн.

- Дмитрий Юрьевич, посол просит вас приехать к нему в десять.

- А сколько сейчас?

- Спали еще?

- С чего это вы?

- Мадам сказала, что вы голый.

- Вот как... Когда же это она успела?..

- Они проворные... Сейчас девять пятнадцать...

- Хорошо, я буду к десяти.

Степанов наскоро принял холодный душ, бросил в стакан воды таблетку аспирина - французы утверждают, что аспирин надо пить профилактически каждый день, чтобы разжижать кровь, а после пьянки три раза в день; заел кислую воду жестким красным безвкусным яблоком и, только спустившись вниз, недоумевающе подумал: зачем он, приехавший на этот раз править корректуру своей книги, а не по журналистскому мандату, мог понадобиться столь неожиданно?

12

12.10.83 (10 часов)

Посол Андреенко был сед, моложав, поразительно быстр в движениях; со Степановым их связывала давняя дружба; разница в возрасте - двадцать лет - чем дальше, тем больше стиралась; особенно после того, как Степанов провел военкором в джунглях Вьетнама и у партизан Лаоса полгода, побывал в переделках в Чили, на Борнео, в Западном Берлине во время бунта "новых левых", в Ливане, когда Израиль только- только начинал планировать агрессию, и тот незримый разрыв, отделявший фронтовиков ото всех тех, кто не был солдатом Отечественной, все больше и больше стирался, хотя, конечно же, ни одно из трагических событий, свидетелем которых был Степанов, не могло сравниться с теми четырьмя годами битвы, участником которой - с первого дня - был Андреенко.

- Я не очень нарушил ваши планы? - спросил Андреенко, когда Степанов пришел к нему.

- А я люблю, когда нарушают мои планы... Особенно если вовремя и по делу. Если мне мешают работать, - усмехнулся Степанов, - это еще больше аккумулирует добрую злость, пишется потом особенно жадно...

Андреенко покачал головой.

- "Добрая злость"? Не слишком ли много здесь от фокуса?

- Ну и что? Плохо, если его мало. Фокус, как и анекдот, суть сюжета для книги, повод для дискуссии, побудитель несогласия...

- И это хорошо?

- Бесспорно, Петр Васильевич. Я пришел в этот мир, чтобы не соглашаться - кажется, сие Горький. Подвергай все сомнению - Маркс.

- Когда это говорят мыслители, они готовят мир к новому качеству, Дмитрий Юрьевич, и я с ними солидарен, но к великим часто примазывается могущественная прослойка лентяев, которые козыряют гарантированным правом не соглашаться во имя того, чтобы бездельничать.

- Отлито в бронзу, - Степанов вздохнул. - Можно чеканить.

Андреенко открыл красную папку, цепко пробежал машинописный текст, спросил, не поднимая глаз:

- Вы журналиста Лыско знаете?

Степанов нахмурился, вспоминая, поинтересовался:

- Он аккредитован во Франции?

- Нет, в Шёнёф, это европейский Пресс-центр...

- Что-то слыхал, Петр Васильевич, но знать не знаю. Быть может, встречались где... Что-нибудь случилось?

- Да. - Андреенко протянул Степанову два сколотых листка бумаги. - Почитайте.

На первом листке сообщалось, что ночью был избит до полусмерти и отправлен на самолете Красного Креста в бессознательном состоянии в Москву журналист Николай Иванович Лыско, сорок пятого года рождения, украинец, холостой; в консульстве об этом узнали от неизвестного, который назвал место, где лежит Лыско, и предупредил, что, если красный еще раз посмеет приставать к его любимой женщине Мари Кровс, он будет убит.

На втором листке сообщалось, что Мари Кровс - журналистка из Гамбурга, аккредитована при Пресс-центре, там же, где работал Лыско.

Степанов пожал плечами.

- А какое все это имеет отношение к Парижу, если не считать, что бедный Лыско - наш гражданин?

- Непосредственное, - ответил Андреенко. - Сегодня утром мне доложили, что кто- то, назвавший себя доброжелателем, оставил в консульстве папку, в которой хранилась запись разговоров Лыско и этой самой Кровс... Интимные разговоры...

- Ну и что? - Степанов снова пожал плечами, - Я не пуританин.

- Вам можно позволить себе эту роскошь, - Андреенко, в свою очередь, улыбнулся. - Мне, увы, нет, и не столько потому, что я посол, сколько потому, что я старше вас и дольше работаю здесь, за рубежом... Словом, в записке, оставленной вместе с пленкой, говорится, что Лыско дурно себя вел...

- Что-то пахнет грязью...

- Согласен. Именно поэтому я и хотел предложить вам этот "сюжет для небольшого рассказа"... Беретесь? Или дел невпроворот?

- Я же сказал: мне нравится, когда мешают.

13

12.10.83 (10 часов 45 минут)

Первый выброс акций гаривасских какао-бобов, на которые ставил Леопольдо Грацио, оказался громом среди ясного неба; кто-то резко снизил цену за единицу товара; к продаже было объявлено акций на общую сумму в десять миллионов долларов.

Маклеры осаждали кабинеты двух представителей Леопольдо Грацио - шефа европейского бюро Хуана Бланко и специального консультанта по связям с биржами Северной Америки и Гонконга доктора Бенджамина Уфера; ни того, ни другого не было; секретари отвечали, что ждут боссов в течение получаса; биржа гудела, как улей; кто-то пустил слух, что к вечеру цена упадет еще больше; репортеры передали сообщения в "Бизнес ньюс" и "Файненшл тайме" о том, что кто-то начал игру на понижение акций Грацио, возможна кризисная ситуация; экономический советник Гариваса отказался прокомментировать вопросы журналистов.

14

12.10.83 (10 часов 45 минут)

- Ты должна мне оставить хотя бы иллюзию свободы, сказал Бреннер и отошел к окну, чтобы сдержать ярость. - Мы живем с тобой девять лет, и тебе пора понять меня. Я не могу ездить в Киль, потому что там, по твоим сведениям, у меня была любовница Хельга, и в Рим - там была Вероника. По твоей милости Европа сделалась для меня очень маленькой. Лгать тебе? Говорить, что я лечу в Лиссабон - там у меня, кажется, пока еще никого не было, - и заворачивать в Гамбург, чтобы выгодно продать цикл репортажей под чужим именем, получить деньги и смиренно привезти их тебе? Я чем дальше, тем больше - не могу понять, чего ты хочешь, Мишель?

- Правды. Я хочу правды.

Эти унылые скандалы, ставшие составной частью их быта, повторялись не менее трех раз в месяц. Сначала они довольно быстро мирились, чаще всего в постели, но потом, чем известнее становился Бреннер, чем уважительнее говорили о его политических анализах в газете, чем более серьезные задания ему давал шеф- редактор, отправляя то в Москву, то в Вашингтон, то в Пекин и Токио, тем тяжелее и горше было ему дома, ибо Мишель, не желавшая знать его дел, требовала невозможного. Бреннер был убежден, что она любила не его, а свою любовь к нему. Он считал, что Мишель - на самом-то деле несостоявшийся художник, причем очень талантливый, она поэтому и требовала от окружающего ее мира той полной и законченной гармоничности, которую, как правило, создают живописцы в своих творениях, однако в мире такого рода гармонии нет и быть не может. А потом он стал думать, что ей просто-напросто не хватает его. "Мы с тобою одного роста, - кричал он во время очередного скандала, начавшегося из-за ерунды, у них все скандалы начинались из-за ерунды, моя обувь только на размер больше твоей, а тебе нужен громила с бицепсами! Ходи в бассейн! Уставай! Перекопай сад! Или заведи себе кого-нибудь, но так, чтобы это было в рамках элементарного приличия! И перестань вить из меня веревки! Если я сдохну от инфаркта, тебе будет очень несладко! Я всюду в обороне. В редакции я обороняюсь от завистливых друзей, в поездках - от врагов, дома - от тебя! С тобой нужно жить с позиции силы, как это делают другие мужчины! Купить любовницу, и все! Не нравится - развод! Хочешь жить, как живешь сейчас рядом со мной - с машинами и летними поездками в Биарриц, - терпи!"

...Бреннер всегда вздрагивал, когда звонил телефон. Он купил в Лондоне громадный золоченый аппарат начала века. В отличие от современных аппаратов (борьба с шумами и все такое прочее) этот золоченый ящик издавал звук, напоминающий сигнал тревоги в тюрьме.

- Да! - яростно, словно продолжая опор с женой, крикнул Бревнер в замысловатую трубку, формой напоминавшую ему японку в кимоно. - Кто?!

- Добрый день, можно попросить месье Бреннера?

Он быстро передал трубку жене.

- Спроси, кто говорит, и скажи, чтобы оставили свой номер, я в ванной...

- Алло, - пропела Мишель. - Что передать месье Бреннеру? Он в ванной...

- Передайте, что звонит Дмитрий Степанов, мы провели вместе вчерашний вечер.

- Вечер? - поюще усомнилась Мишель. - Он вернулся домой в пять утра.

"Родные мотивы, - усмехнулся Степанов, - видно, я несколько подвел коллегу, мы действительно расстались в полночь..."

- Нам было так весело, мадам Бреннер, что я потерял счет времени.

Мишель закрыла мембрану ладонью и шепнула мужу:

- Какой-то Стефа... Очень плохо говорит по-французски...

Бреннер взял у нее из рук трубку.

- Привет вам, Степанов... Простите, я от всех скрываюсь... Очухались после вчерашнего?

Степанов перешел на английский:

- Я вас не очень подвел своим звонком?

- Меня уже нельзя подвести: - я давно занес ногу над пропастью, любимые подталкивают, но я пока что балансирую, нелепо размахивая руками...

Степанов усмехнулся.

- Вам не приходилось читать "Молитву для людей среднего возраста", рекомендованную англиканской церковью?

- Нет.

- Там есть прекрасный постулат: "Сохрани мой ум свободным от излияний бесконечных подробностей".

- Приобретаю.

- Постулаты не продаются. Их пишут для того, чтоб распространять бесплатно... Пропаганда...

- Тогда давайте все, что у вас есть из этого англиканского пропагандистского арсенала...

- Могу. Мне, например, нравится такая заповедь: "Я уже не смею просить о хорошей памяти, но лишь припадаю к стопам твоим с просьбой не делать меня самоуверенным, а потому смешным, при встрече моей памяти с чужой". Или, например: "Я не умею быть святым, ибо жизнь с иными из них слишком трудна для нормального человека, но желчные люди - одна из вершин творений дьявола".

Бреннер посмотрел на Мишель с тоской, покачал головой и потянулся за сигаретой.

- Слушайте, - сказал между тем Степанов, - у меня к вам вопрос...

- Пожалуйста...

- Вам имя журналистки Мари Кровс ничего не говорит?

- Это левачка, которая сидит в Шёнёф?

- Да.

- Любопытная девка.

- Может быть, выпьем кофе?

- Хорошо, в пять часов у Пьера, в Латинском квартале.

...Однако в пять часов Бреннер не пришел в кафе; к Степанову подплыл официант Жобер, доверительно и ласково положил холеную ладонь на плечо гостя, низким басом, глухо покашливая, сказал:

- Месье Бреннер просил передать, что у него чрезвычайно важное дело, он не может приехать и, если ваш вопрос не терпит отлагательства, ждет вас к себе в редакцию что-то к девяти вечера, он полагает к этому времени высвободить тридцать минут, а кофе вам приготовит его секретарь, жирная шлюха с блудливыми, как у мартовской кошки, глазами... Я убежден, она тайно плюет в его кофе, потому что он перестал с ней спать после того, как она раздалась, словно винная бочка... Что-нибудь выпьете?

- Нет, спасибо, - ответил Степанов. - Я немного поработаю. Пожалуйста, принесите мне еще стакан воды.

Жобер томно вздохнул и отплыл к стойке - открывать "минераль".

Степанов достал из кармана маленький диктофончик, включил его и, завороженно разглядывая красную моргающую точку индикатора, начал неторопливо диктовать, ловя себя на мысли, что профессия, то есть постоянная работа со словом, выработала в нем какое-то особое, осторожное отношение к фразе произнесенной; воистину, вылетел воробей - не поймаешь, хотя он отдавал себе отчет, что пленку можно просто-напросто стереть, слово исчезнет, будто и не было его, но такова уже природа профессии, видимо, человек делается ее подданным, особенно если эта профессия стала счастьем, трагедией, судьбой.

Степанов хотел надиктовать для себя набросок плана действий на ближайшие дни, выделить те вопросы, связанные с делом Лыско и Кровс, которые показались ему наиболее интересными - кое-что он успел узнать, позвонил коллегам из Рейтер, ТАСС и Юнайтед пресс интернэшонал, - но неожиданно для самого себя начал рассказывать красному индикатору совсем о другом: о детях, Плещеевом озере и Пицунде, когда там собираются его друзья...

15

12.10.83 (17 часов 12 минут)

"Центральное разведывательное управление

Майклу Вэлшу

Строго секретно

Через час после того, как в Гаривас пришло, сообщение о самоубийстве Грацио, президент Санчес собрал экстренное заседание кабинета, как только что сообщил агент Серхио.

Санчес начал с того, что предложил почтить память "убитого" Грацио вставанием и минутой молчания.

Затем он сказал, что это "преступление есть первое в числе тех, которые, видимо, спланированы как против самостоятельно мыслящих бизнесменов Европы, не поддающихся нажиму военно-промышленных многонациональных корпораций, так и против режимов, отстаивающих свою самостоятельность и национальную независимость". Он подчеркнул далее, что с гибелью Грацио "вопрос об энергопроекте и займе под это гигантское - в масштабах Гариваса - предприятие поставлен под удар. Все мои попытки снестись с Фрицем Труссеном, который, в принципе, не отвергал возможность своего участия в финансировании проекта, пока что безрезультатны. Так же безрезультатны были и попытки снестись с представителями Грацио на биржах, Уфером и Бланко; телефоны молчат, секретари не дают ответа, где их можно найти. Я опасаюсь удара по тем акциям на бобы какао, которые мы выпустили под заем Грацио. Я опасаюсь финансового кризиса, который может разразиться в ближайшие часы. В какой мере мы готовы к такого рода испытаниям?".

Первым выступил директор радио и телевидения, посоветовав Санчесу обратиться к нации по поводу случившегося. Его поддержал министр финансов. Однако министр обороны майор Лопес предложил воздержаться от выступления, "в котором Санчес обязан выразить мнение кабинета", но предложил "ввести военное положение в стране и вывести из казарм армию, заняв все стратегически важные узлы в городах, на побережье и вдоль сухопутных границ". Министр общественной безопасности Пепе Аурелио резко возражал майору Лопесу, считая, что такого рода мера вызовет панику и может привести к непредсказуемым последствиям. "На севере будут рады подобным жестам правительства, - заключил шеф сил безопасности, - ибо это позволит начать кампанию по поводу неустойчивости положения в Гаривасе, "угрозы" национальным интересам Штатов, которые, конечно же, обязаны быть защищены не только всеми возможными дипломатическими демаршами, но и морской пехотой". Адъютант Санчеса по военно-морским силам капитан Родригес открыто заявил, что считает миллиардера с Уолл-Стрита Барри Дигона повинным в настоящем кризисе, ибо "американский финансист развернул активную деятельность в Гаривасе, особенно в течение последнего месяца". Он предложил выступить в печати с резкой критикой северного соседа и тех его представителей в лице миллиардера Барри Дигона, которые в своих узкокорыстных целях мешают развитию нормальных отношений между двумя странами. Министр иностранных дел высказался против такой позиции, заявив, что правительство не располагает документами по поводу незаконной деятельности людей Дигона, это может привести к еще более серьезным осложнениям с администрацией Белого дома, чутко реагирующей на то, как затрагиваются интересы Уолл-Стрита в Центральной Америке.

Министр энергетики и планирования Энрике Прадо считал, что необходимо немедленно отправить делегации в Вашингтон, Мадрид, Бонн и Москву, чтобы на местах внести предложения о финансировании энергопрограммы, если после гибели Грацио его концерн откажется проводить линию покойного.

В заключение Санчес задал вопрос: "Не настало ли время объявить о вооружении народа, создании народной милиции и одновременно обратиться в Международный валютный фонд с просьбой о немедленной помощи - на любых условиях, под самые высокие проценты?"

Мнения членов кабинета разделились.

Санчес предложил провести следующее заседание правительства завтра утром, когда, по его словам, "мы получим более или менее полную информацию от наших послов в Европе и Северной Америке".

Резидент Роберт Бош".

Секретарь, передавший Вэлшу эту телеграмму с пометкой "срочно", спросил:

- Видимо, копии стоит отправить директору и помощнику президента?

Вэлш ответил не сразу:

- Ничего определенного пока нет, не о чем информировать... Я предпочитаю сообщать начальству о конечном успехе, это хоть отложится у них в памяти.

16

12.10.83 (17 часов 17 минут)

Бреннер действительно угостил Степанова крепким кофе, поинтересовавшись при этом:

- Любите каппуччино?

- Это когда холодные сливки кладут в горячий кофе и получается сладкая темно- желтая пена?

- Именно.

- Люблю.

Бреннер нажал кнопку селектора, странно поклонился микрофону, словно бы извиняясь перед ним, и сказал:

- Вивьен, будет очень славно, если вы найдете возможность попросить кого-нибудь подать нам мороженое, я хочу угостить русского визитера итальянским каппуччино.

- Я постараюсь, - ответил сухой женский голос, и Степанов сразу понял, что эта та самая секретарша, о которой с раздражением говорил официант в кафе; только те женщины, которые были близки с мужчиной, могут говорить с такой обидой и снисходительным превосходством, особенно если обе стороны чувствуют невозможность восстановить отношения; женщина, которая надеется, на окончательную победу, умеет быть постоянно нежной, или же мужчине встретился ангел, но есть ли они на земле?

Бреннер отключил селектор, мазнул Степанова рассеянным взглядом - понял ли тот интонацию; не смог определить; открыл новую пачку "голуаз", неловко прикурил и, видимо, досадуя на себя, заметил:

- Я не смог приехать к вам оттого, что пришла сенсация, но мы не втиснули ее в выпуск, позор, стыд, конец миру свободной журналистики!

- Что-нибудь интересное?

- Застрелился Леопольдо Грацио...

- Кто это?

- Фу, Степанов, как не стыдно! Либо вы хитрите, либо я был о вас слишком высокого мнения... Леопольдо Грацио чудо послевоенной деловой Европы, парень нашего возраста, пятьдесят один год, начало заката, но силы хоть отбавляй, стоит семьсот миллионов долларов, президент "Констракшн корпорейшн", содиректор Банка валютных операций, хозяин двух гонконгских банков, человек, который тратил на себя двенадцать долларов в день и обедал в рабочих столовых... Правда, у него свой "боинг", две яхты и семнадцать апартаментов в крупнейших отелях мира...

- Насколько мне известно, в одной из крупнейших столиц мира, - отчего-то обиделся Степанов, - я имею в виду Москву, у него апартаментов не было.

- Убежден, что были. Через подставных лиц, на имя другой корпорации, но были непременно! Через пару дней я дам вам точный ответ, но верьте, мне, Диметр, он был вездесущ... Полиция поступила подло, он застрелился утром, а мне позвонили только в половине пятого, после того, как тираж пошел подписчикам... Я готовил экстренный выпуск, поэтому не смог к вам приехать... Кстати, почему вы интересовались Мари Кровс?

- Это связано с судьбой нашего коллеги, русского журналиста Лыско.

- Диметр, это не по правилам.

- То есть? - не понял Степанов. - О чем вы?

- Я люблю русских, мне это завещал отец, он был в маки, его завет для меня свят, но иногда ничего не могу поделать с собою: меня гложет червь недоверия, когда я имею дело с вами.

- Персонально со мной?

- Я имею в виду красных. Вы скрытничаете, недоговариваете, словно бы страшитесь самих себя...

Степанов вздохнул.

- По молодости бывает....

- По зрелости тоже. Вы утром спросили меня о Мари Кровс. Это было что-то около одиннадцати. Значит, вы знали про Грацио, но мне об этом не сказали, а пошли своим обычным российским, окольным путем... Ведь я только что кончил говорить с мадемуазель Кровс, она специалист по людям типа Грацио, встречалась с ним, занималась его концерном и банками, писала о нем... Вот так-то.

- Какая-то чертовщина, Бреннер... Я ничего не знал про Грацио, даю слово... Все иначе... Я скажу вам, в чем дело, но я говорю вам об этом доверительно, хорошо?

- Я буду нем как рыба.

- В Шёнёф работал наш коллега Лыско, молодой парень... Его увезли в Москву с проломленным черепом... Чудом не угробили, чудом... За то, что он якобы был слишком близок с Мари, понимаете? Вот отчего я интересовался ею...

- Когда его хлопнули?

- Вчера.

- Она знает об этом?

- Я не говорил с нею... Я жду визу.

- Хотите, позвоню я?

Степанов неторопливо закурил, ответил задумчиво:

- Черт его знает... А почему нет?

- Я могу сказать ей про этого самого...

- Лыско?

- Да, - поморщился Бреннер.

- Говорите, как считаете нужным... И предупредите, что я приеду в Шёнёф сразу же, как получу визу.

- Забудьте про ваши русские номера: как только получу визу... Это ваше личное дело, когда вы получите визу... Ее дело согласиться на встречу и назначить время и место...

Бреннер набрал номер, представился, попросил соединить его с мадемуазель Кровс, зажал мембрану ладонью, объяснил:

- Она в баре Пресс-центра... Хорошая жизнь, а?!

- Спросите, какого она мнения о Лыско как о журналисте...

- Если его били за близость с этой фройляйн, надо спрашивать про другие качества. - Бреннер отчего-то вздохнул, нажал на селекторе кнопку, поинтересовался: Хотите слышать наш разговор?

- По-французски я не пойму.

- Я поговорю с ней на английском, не на немецком же, право...

- Нет, но вы, французы, неисправимые националисты...

- Имеем право на это, Диметр, имеем право...

В селекторе прозвучал низкий голос:

- Кровс.

- Здравствуйте еще раз, это снова Бреннер.

- Добрый вечер, мистер Бреннер.

- Могу я задать вам еще несколько вопросов?

- Пожалуйста, хотя я сказала то, что мне представлялось возможным сказать...

- Речь пойдет не о Грацио, мисс Кровс. Известно ли вам имя русского журналиста Лы... Лы... - Бреннер посмотрел на Степанова, снова прикрыл ладонью мембрану, но Кровс ответила:

- Вы имеете в виду мистера Лыско?

Степанов кивнул.

- Именно, - ответил Бреннер.

- Мне не просто известно его имя, мы дружны.

- Вам известно, что его в бессознательном состоянии увезли в Россию?

- Что?!

- Да, на него было совершено нападение... Он, как говорят его русские коллеги, очень плох... Мотивом избиения послужили якобы ваши отношения...

- Ах, вот так? Его обвиняют в том, что он спал с представительницей бульварной прессы?

- Его обвинили в том, что он был близок с женщиной, которую любит неизвестный друг...

- Неизвестный друг, конечно же, связан с корпорацией Дигона, мистер Бреннер, потому что Лыско исследовал те же материалы, которыми занималась и я... Точнее говоря, он... Словом, у меня нет ревнивого друга, который пошел бы на такое безумство...

Степанов показал пальцем на себя. Бреннер быстро закрыл трубку ладонью, спросил:

- Хотите поговорить?

- Да.

Бреннер на секунду закаменел лицом; видимо, стремительно продумывал то, как он должен объяснить Кровс про красного; снова потянулся за сигаретой, мгновенно прикурил, прижал трубку острым плечом к уху.

- Мисс Кровс, у меня в гостях наш русский коллега Степанов; он писал репортажи о партизанах Лаоса и Вьетнама, был в Чили накануне трагедии и дружил с вождем РАФ (6) Ульрикой Майнхоф. Он хочет поговорить с вами.

- Пожалуйста, - ответила женщина, помедлив. - Я слушаю.

Бреннер протянул Степанову трубку.

- Добрый вечер, мисс Кровс. Я жду визы, думаю, мне дадут ее в ближайшие дни... Вы сможете повидаться со мной?

- Конечно.

- Я возьму у господина Бреннера номер вашего телефона?

- Можете записать домашний. Тридцать семь, двадцать четыре, сорок девять... Лыско плох?

- Да.

- Почему его не госпитализировали здесь?

- Потому что кто-то позвонил в наше консульство и угрожал ему... Потому что его обвиняют в том...

- Я уже слышала... У меня нет ревнивых друзей, а у него могли появиться серьезные враги... Из-за меня, это верно. Приезжайте, я вам расскажу кое-что... Днем я обычно в бюро или баре, вечером дома.

Когда Степанов положил трубку, Бреннер заметил:

- Странная история... Концерн Дигона... Пошли посмотрим по справочникам? Она - хоть и не прямо - все же обвинила этого старика... Вы ничего же о нем не знаете?

- Я знаю о нем, и знаю немало.

- Вот как?! - Бреннер удивился; - Все-таки вы непредсказуемые люди! А может, мы доверчивые агнцы в сравнении с вами и вы постоянно играете нами, словно детьми?

- Если бы, - усмехнулся Степанов. - Каждый из нас норовит поиграть другим, что не есть хорошо, как говорят мои немецкие друзья.

- Пошли в досье, там расскажете мне про Дигона, проверим эти данные по нашим последним справочникам...

17

Ретроспектива I (семь месяцев назад, весна 83-го)

Барри Дигон начал сдавать, как-никак семьдесят семь, но все наиболее важные дела по-прежнему вел сам, не передоверяя даже самым близким, проверенным помощникам.

Поэтому, когда департамент концерна, отвечавший за все биржевые операции в мире, обработал информацию о том, что люди Леопольдо Грацио (конечно же, не служащие его концернов и банков, а контакты в иных фирмах) начали играть на повышение курса акций какао-бобов, когда служба разведки концерна сообщила, что в Гаривасе, где всего лишь пять месяцев назад пришли к власти военные во главе с полковником Мигелем Санчесом, наметилась тенденция к расколу в руководстве и министр обороны, сорокалетний Армандо Лопес, выпускник Вест-Пойнта, примкнувший к левым силам, дважды нелегально встречался с послом США Дональдом Бэркли, причем запись беседы сразу же ушла в Белый дом с пометкой государственного секретаря "Срочно, совершенно секретно, только для президента", Барри Дигон дал указание внешнеполитическому департаменту концерна выяснить, существуют ли высокоавторитетные контакты, которые смогут обеспечить встречу с министром обороны в самое ближайшее время, желательно на нейтральной территории; в случае же, если это может бросить тень на майора Армандо Лопеса, следует срочно купить какой-нибудь замок в Гаривасе на берегу океана - ничего вызывающего, десять, пятнадцать комнат от силы, не более двадцати акров земли, незачем привлекать внимание левой прессы - и пригласить среди прочих на новоселье этого самого майора Лопеса.

После этого Дигон позвонил помощнику государственного секретаря Полу Гоу, договорился с ним о ленче; перед тем как ехать в клуб, внимательно просмотрел данные, полученные от своих дилеров на биржах Цюриха, Амстердама, Лондона, Гонконга и Франкфурта-на-Майне; речь шла исключительно о ценах на какао-бобы, Гаривас - один из крупнейших поставщиков этого продукта; попросил Зигмунда Шибульского, помощника по специальным связям с администрацией, договориться о встрече с первым заместителем директора ЦРУ Майклом Вэлшем; попросил секретаря, занятого составлением ежедневных компьютерных сводок, выяснить, отчего Леопольдо Грацио начал играть на повышение акций какао-бобов именно после прихода к власти военных в Гаривасе, и отправился на ленч в клуб "ЗЗ".

(Брат помощника государственного секретаря Пола Гоу был директором филиала треста Дигона в Швейцарии, курировал интересы концерна на биржах Цюриха, Антверпена и Франкфурта-на-Майне, поэтому разговор Гоу и Дигона был, как и всегда, доверительным. Впрочем, Пол Гоу понимал, что излишняя откровенность с магнатом нецелесообразна; дипломат, он полагал, что информация, отданная по частям, ценится куда как выше; профессионал от экономики не понял бы избыточной открытости, это может свидетельствовать о шаткости позиции чиновника; как правило, откровенничают люди, взявшие бога за бороду, стоящие на грани краха или же дурни; все остальные ведут свою партию, иначе говоря, торгуют знанием.)

- Мой иглотерапевт, - сказал Дигон, рассеянно поглядев на официанта, стоявшего возле их столика, - мистер Гарольд Личжу утверждает, что Александр Македонский был убит совершенно поразительным образом...

- Насколько мне известно, он умер от лихорадки, возразил Гоу. - Латынь...

- Я закажу нам спаржу, - пожевав губами, сказал Дигон, и телячье филе, здесь это делают специально для меня по венскому рецепту.

- Прекрасно, - откликнулся Гоу, - по-моему, прекрасно.

- По-моему, тоже, - и Дигон передал официанту меню, запрессованные в сафьяновые с атласом папки. - Что же касается латыни, которую вы изучали в колледже, то в этой капле бытия отражается все несовершенство нашего мира, его непоспеваемость за неразумной устремленностью знания... "Античность, античность, нет ничего мудрее античности!" Ерунда... Пришло время, и античность рассчитали на компьютерах дошлые мудрецы от математики. И установили с абсолютной точностью, что в некоем индийском храме жрецы предложили Македонскому "приблизиться к богам". Тот, ясное дело, согласился, но как это осуществить? Очень просто. Надеть самую дорогую корону с алмазом величиной с кулак и совершить ритуальный выход ровно в полдень на площадь в самый жаркий день месяца. Великий полководец прошел с алмазной короной по плацу, с лица его струился пот, щеки покрылись бледностью. Вернувшись на родину, Македонский начал мучиться головными болями и вскорости умер. В чем дело? Да в том, что жрецы сожгли ему гипоталамус... Или гипофиз, я путаюсь в медицинских обозначениях. Никакого ожога волосяного покрова, а человек тем не менее убит... Месть побежденных - алмаз фокусирует полуденную энергию солнца, чрезмерное тепло делает свое страшное дело...

Гоу усмехнулся.

- У меня нет личного иглотерапевта, Барри, поэтому я лишен той информации, которой владеете вы, однако же моя латынь, то есть античность, позволяет прокомментировать историю об убийстве Македонского несколько иначе. Если согласиться с тем, что мы рождены под определенными планетами, если позволить себе - с известной долей снисходительности - признать правомочие астрологии для тех, кто желает в нее верить, тогда следует вспомнить историю про то, как астролог, живший при дворе матери великого завоевателя, молил, ее, рожавшую Македонского, потерпеть еще пятнадцать минут, всего лишь пятнадцать, и он, тот, который вдет на свет из твоего чрева, станет властелином земли! Но женщине неподвластна природа... Александр родился в свой срок, и жрец предсказал, что мальчик завоюет полмира, создаст великую империю, но умрет в возрасте тридцати трех лет, и царство его распадется, лишь только он испустит дух. Случилось именно так...

- Значит, по-вашему, - сказал Дигон, подвигая к себе тарелку со спаржей, - прогулка по плацу с короной-лазером была предопределена свыше? Как и завоевание Азии?

- А это на ваше усмотрение, - ответил Гоу и добавил: Спаржа действительно отменна.

- В таком случае, я ставлю новый вопрос на ваше усмотрение, Пол... Вопрос из другой области: что определит будущее министра обороны Гариваса майора Лопеса предсказание астролога или же месть жрецов?

- Какого рода жрецов вы имеете в виду, Барри?

- Мне любопытны все жрецы, которые входят в поле вашего интереса.

- Чем дальше, тем больше мы, дипломаты, стремимся к тому, чтобы говорить откровенно, Барри. Вы недостаточно четко формулируете вопрос. Вас интересует моя точка зрения на отношения Лопеса с Мигелем Санчесом? Или же вам хочется узнать мое мнение о перспективе нашего присутствия в Гаривасе?

- Меня интересует все. В частности, мне любопытно ваше отношение к активности наших европейских союзников в Гаривасе.

- Кого вы имеете в виду?

- Концерн и банк Леопольдо Грацио.

- Это серьезный вопрос, Барри. Новая информация об активности Грацио в Гаривасе недавно пришла к нам, он ставит на Санчеса, так выгодно западноевропейской тенденции, однако я не думаю, что Грацио добьется успеха: как-никак Гаривас в непосредственной близости от наших границ, а не от европейских, поэтому разумнее ставить на майора Лопеса, армия есть армия, тем более он говорит по-английски, как мы с вами, традиции Вест-Пойнта и все такое прочее...

- Он надежный человек?

- Задайте этот вопрос вашим друзьям из ЦРУ, для меня, как дипломата, важны тенденции и возможности; они же, парни из Лэнгли, в первую очередь интересуются личностями.

- Не грех бы и вам не разделять тенденцию и личность, заметил Дигон, - это в конечном счете неразделимо.

- Верно. Однако же работаешь с увлечением, оперируя глыбами теории, а не суматохой практики... Если бы все же я был заинтересован в личности, а не тенденции, я бы занялся и ею.

- Следовательно, вашего брата, то есть всю вашу семью, должна занимать именно личность майора Лопеса, мой дорогой Пол. От того, куда он пойдет, этот загадочный майор, примкнувший к левым военным, зависит успех моего дела, а это значит - дивиденды вашего брата...

Пол Гоу отодвинул тарелку с мягким телячьим мясом (чересчур мягкое, ощущение безвкусицы), аккуратно вытер чуть ли не жестяной - так накрахмалена - салфеткой чувственные крупные губы и ответил:

- Я бы поставил на майора Лопеса. Так, во всяком случае, посоветовал бы поступить брату, если он решит поиграть на бирже.

- А что ему играть на бирже? В Гаривасе есть немного каучука, виды на нефть, серебро, бананы и какао-бобы. На что нам играть с вашим юным братом?

Пол Гоу рассеянно кивнул метрдотелю, поставившему перед ним кофе, и ответил, когда тот отошел:

- По нашим данным, не до конца проверенным, майор Лопес через подставных лиц скупает плантации какао-бобов... Особенно в тех районах, где скрываются люди, которых нынешний режим называет крайне правыми.

- Откуда у этого майора деньги?

- А он рискует, Барри, он взял ссуду на год... Опять-таки не он лично, кто именно и где, я не знаю, но, по слухам, ссуду ему открыл один из наших банков.

- Какой конкретно? - спросил Дигон. - Видимо, это знает ваш посол.

- Барри, я люблю моего брата, который служит вам, и очень хочу, чтобы он получил лишнюю пару сотен тысяч баков, но я не могу делиться с вами сверхсекретной информацией...

"Красиво поделился, - отметил Дигон, - знает, как продавать себя, молодец, смекалист, надо бы продумать вопрос о том, как заранее пригласить его к нам, если Рейган с Шульцем уйдут, этот с головой".

Назавтра люди Дигона вылетели в Гаривас и купили небольшой испанский замок в сельве, неподалеку от тех мест, где скрывались формирования правых экстремистов; следом за ними прибыла бригада реставраторов; представитель европейской корпорации "Бельжик минераль" месье Ласен никто, понятно, не знал, что он работал на Дигона - во время приема в перуанском посольстве был представлен послом США не только Санчесу и министру энергетики Прадо, но и Лопесу; повернувшись спиною к залу, месье Ласен поинтересовался, не согласится ли майор посетить - конечно же, вместе с другими членами правительства - новоселье, которое собирается отметить Барри Дигон, в данном случае не только банкир с Уолл-Стрита, но член наблюдательного совета Международного банка инвестиций; старик думает о будущем, он готов помогать республике, он считает руководителя армии высоко авторитетным деятелем страны и хочет перемолвиться с ним парой слов в доверительной обстановке...

- Я готов к встрече, - усмехнулся майор Лопес, - имя Дигона говорит само за себя любому латиноамериканцу, особенно такому, как я, натерпевшемуся от гринго не только на родине, но и за годы учения в Штатах...

18

13.10.83 (9 часов 45 минут)

Инспектор Шор попросил Папиньона, своего молодого помощника, на все звонки журналистов отвечать в том смысле, что никакой новой информации не поступало, версия самоубийства остается прежней, хотя с его, Шора, точки зрения, во всем случившемся есть ряд "черных дыр", которые он пока что не намерен комментировать.

Звонили беспрерывно; Папиньон отвечал так, как ему сказал Шор; корреспондент "Геральд трибюн" связался с комиссаром полиции Матэном, пожаловался на нарушение закона об ответственности чинов сыска за гласность информации; Матэн пообещал разобраться и решил было уехать из офиса, понимая, что и ему не будет покоя, но, как раз когда он собирался надеть легкое пальто из невесомой ангоры, секретарь сказала, что на проводе мистер Джон Хоф, просит соединить его хотя бы на три минуты; шеф знал, кто такой Джон Хоф, подошел к аппарату, не уследил за лицом, почувствовав гримасу некоторого подобострастия, рассердился на себя, ответил поэтому сухо:

- Комиссар Матэн слушает.

- Доброе утро, комиссар, спасибо, что нашли для меня время... Меня замучили покровители из нашего посольства, в газетах появились странные сообщения, связанные с трагической кончиной Грацио, он был большим другом Штатов, его самоубийство всполошило всех... Не согласились бы вы пообедать со мною, комиссар? В час дня, - торопливо закончил Хоф, опасаясь услышать отказ, - в ресторанчике Пьера Жито?

Джон Хоф был резидентом Центрального разведывательного управления, жил здесь под крышей вице-директора "Уорлд иншурэнс компани", поддерживал отношения с полицией открыто, как-никак возглавляет страховую компанию; связи его были широки и надежны; комиссар Матэн ответил поэтому:

- А у вас нет никаких сведений, связанных с этой трагедией?

- Кое-что есть.

- Хорошо, я принимаю ваше приглашение, мистер Хоф.

Комиссар снял пальто, попросил секретаря ни с кем его не соединять, сварил себе кофе и вызвал инспектора Шора.

- Изложи-ка мне свои соображения по делу Грацио, дорогой Соломон....

Шор удивился: комиссар обычно не вмешивался в его дела, ждал, когда инспектор сам придет с новостями; за помощью никогда не обращался, волк среди волков, он привык работать в одиночку.

- Еще рано делать выводы, шеф.

- Мне надо быть готовым к разговору с человеком, который интересуется этим делом....

- Не один человек этим интересуется, шеф.

- Тот человек интересуется не ради любопытства, Шор, дело экстраординарное, ищут политическую подоплеку, словом - ты уже читал материалы Пресс-центра - приплели мафию, ЦРУ, КГБ и палестинцев...

- Я не убежден, что он шлепнулся, - Шор пожал плечами. Экспертиза только что прислала мне ответ на повторный запрос: на пистолете нет отпечатков пальцев, а Грацио лежал на кровати без перчаток...

- Ну, а если горничная с испуга вытерла рукоять?

Шор закурил и, вздохнув, заключил:

- Ха-ха-ха!

- Ты будешь шутить, - поморщился комиссар, - когда свалишь дело в архив, пока что тебе не до шуток, Шор. Дальше, пожалуйста.

- Дальше проще. Я установил, что Грацио вызвал на десять утра Бенджамина Уфера и Хуана Бланко... И тот и другой были его доверенными людьми - биржа и международные связи; Хуан искал контакты в России и Пекине, а Уфер выполнял самые щекотливые поручения на бирже. Помнишь эпизод, когда кто-то решил свалить Ханта, пустив бедолагу по миру с его запасами серебра? Так вот, Уфер приложил к этому руку, сработал по высшему классу, никаких улик... Я вызвал их на допрос... Фрау Дорн была невменяема... Обрывки информации... Буду беседовать с нею сегодня, думаю, что пришла в себя... Довольно любопытна его записная книжка... Там телефон посла Гариваса Николаев Колумбо и запись о ленче, который должен был состояться у них сегодня в два часа во французском ресторанчике, даже меню записано: "салад меридиональ", антрекот "метрдотель", на десерт "шуа де фромаж"(7) и "айриш кафе" (8)... Как быть? Имею ли я право вызвать на допрос этого посла?

- Ты сошел с ума? - деловито осведомился комиссар Матэн.

- Отнюдь. Трижды звонила какая-то баба из Гамбурга, она аккредитована в Шёнёф при Пресс-центре, требует встречи, говорит, что ей известны причины, приведшие к преступлению... Прямо говорит, что Грацио убили, и утверждает, что ей известно, кому это было выгодно.

- Кому же?

- Она требует встречи и предметного разговора... Я отказываюсь... Грозит бабахнуть свою информацию...

- Ты знаешь ее фамилию?

Шор медленно поднял глаза на комиссара и кивнул.

- Как ее фамилия? - повторил свой вопрос комиссар.

- Кровс.

- Пригласи ее, не надо ссориться с прессой... Послу Гариваса я бы на твоем месте позвонил и попросил его назначить встречу... Ни о каком допросе речи не может быть...

- Хорошо.

- Как у покойника было с бабами?

- Как у всех...

- То есть?

- Имел двух-трех любовниц, с женой, Анжеликой фон Варецки, давно не живет... - Где она?

- В Торремолинос, это где-то в Испании...

- Тебе не кажется разумным слетать к ней?

- Оставленные жены всегда валят три короба на своего бывшего избранника, стоит ли брать в толк ее показания?

- А если она исключение?

- Бывшие жены не бывают исключениями. Тебе, как шефу, можно позволить себе иллюзии, а я живу грубой явью...

- Я женат вторым браком, Шор, и сохраняю с первой женой самые дружеские отношения...

Шор знал первую жену Матэна, слушал запись ее бесед с тем альфонсом, который спал у нее, когда сыновья уезжали на ферму, оставленную семье комиссаром; как же она говорила о бедняге, что несла - уши вянут! Наивная, святая простота; воистину, стареющие мужчины невероятно глупеют, самая глупая баба в сравнении с ними - Ларошфуко; в сравнении со мною тоже, поправил себя Шор, и я не юноша, пятьдесят четыре все-таки возраст, куда ни крути.

- Я понимаю, - сказал наконец Шор, - наверно, ты прав, я и первым-то браком не успел сочетаться, сплю со шлюхами, это дешевле, чем благоверная, никаких претензий, семь раз в месяц по пятьдесят франков. Коплю на гостиницу в Сен Морице...

Комиссар рассмеялся.

- Разве вам, евреям, надо копить? Обратись в свою общину, сразу соберут деньги, это нам, католикам, трудно жить... Ну, хорошо, вернемся к делу... Кому могло быть выгодно убийство, если это, как ты считаешь, действительно убийство?

- Черт его знает... Сегодня иду на биржу, надо посмотреть, как там. Что же касается меня, я патриот швейцарской конфедерации, в бога не верю, в синагоге не молюсь, акции не покупаю. Еще не научился продавать совесть... А на бирже началась игра... Через пятнадцать минут после того, как я вошел в номер покойника, его акции полетели вниз, кто-то греет на нем руки...

- Вечером или, в крайнем случае, завтра утром я бы попросил тебя рассказать мне, как прошел день.

Шор поднялся.

- О'кэй... Я свободен?

- От меня да, - улыбнулся комиссар, - но не от обстоятельств...

Джон Хоф был, как обычно, весел и резок в жестах (постоянно бил посуду в ресторанах, платил за убыток щедро, поэтому его приходу радовались и хозяева, и официанты; впрочем, он выбирал для деловых встреч маленькие ресторанчики, где официантов не было - хозяин готовил, хозяйка, дочь, сын или невестка обслуживали гостей, очень удобно, полная конспирация, времена крутые, клиентом дорожат).

- Месье Матэн, нас угощают сегодня оленем, ночью привезли с гор, стараются охотники Венгрии, у них на границе с Австрией замечательно отлаженные охотничьи хозяйства... Выпьете кампари? Или, как мы, грубые янки, виски жахнете?

- Немного виски со льдом, благодарю вас.

- Забегая вперед, хочу вас обрадовать: Жиго договорился с кубинцами и напрямую покупает у них самые роскошные сигары, так что я обещаю вам двадцать минут блаженства после кофе.

- Сегодня придется сократить, - ответил комиссар, - в связи с делом Грацио у меня совершенно нет времени, каждая минута на счету.

Он тактично пригласил Джона Хофа к делу, тот был смекалист, к беседе всегда готовился тщательно.

- На нас часто обижаются, - заметил Хоф, - за излишний практицизм... Между прочим, именно из-за этого наш государственный департамент проиграл Франца Йозефа Штрауса; мне рассказывали, как баварский фюрер жаловался друзьям. "Они высокомерны, эти янки, смотрят на часы, прерывают беседу, ссылаются на занятость, никакого такта..." Как представитель крестьянского изначалия, он никогда не простит этой нашей прагматичной, действительно весьма специфической манеры поведения...

- Мы, швицы (9), нация банкиров и лыжников, - ответил комиссар, - и те, и другие в ладу с понятием "время".

Джон Хоф рассмеялся.

- Вы меня прямо-таки толкаете коленом под зад, комиссар Матэн... Хорошо, я готов... Утром у меня было три разговора с Нью-Йорком и Вашингтоном, звонили люди, так или иначе связанные с Леопольдо Грацио... Они потрясены случившимся. Их, понятно, интересуют все обстоятельства трагедии... Сейчас, как вы понимаете, те, кто был с Грацио на ножах, распустят слух о банкротстве и все такое прочее, может начаться паника, он ведь не только строил электростанции и мосты, играл на бирже и вкладывал деньги в рискованные предприятия, он еще давал займы целому ряду режимов, особенно в Латинской Америке... Что, по-вашему, могло привести его к столь страшному решению?

Комиссар понял, что Хофу угодно выслушать объяснения версии самоубийства; он сразу же отметил, что американца устраивает именно эта версия. "А почему? - спросил он себя. - Или Хоф хитрит? Он же хитер, как дьявол".

- Поскольку наши разговоры, как обычно, весьма доверительны, мистер Хоф, я позволю себе заметить, что у нас не все разделяют версию самоубийства Грацио...

Джон Хоф откинулся на спинку красного плюшевого кресла.

- Не может быть! Кто же убил, в таком случае? Нет, нет, вряд ли. Он не занимался нефтью и не поддерживал Израиль... Куба? Чья-то ревность к диктатору Гариваса полковнику Санчесу? Мафия?

- На главный вопрос "кому это выгодно" я пока не могу ответить...

- Кто ведет следствие?

- Инспектор Шор...

- О, это, как я слыхал, ваш главный ас...

- Верно.

- И он всерьез полагает вмешательство какой-то неведомой силы в эту трагедию? Я еще не слыхал о такого рода версии. В прессе пока не было?

- Шор не любит прессу, он привык работать в тишине... Олень действительно был великолепен...

- Я рад... Пьер Жиго вымачивает мясо - хотя бы три-пять часов - в очень терпком вине, кажется, он предпочитает португальские, там есть совершенно черные вина, рот вяжет... Хм... Вы меня озадачили... Если такого рода версия появится в печати, это может позволить левым начать очередную кампанию против банкиров - и ваших, и наших, - но, поскольку, как мне объяснили друзья, последние годы Грацио ориентировался на европейский бизнес, кампания обрушится на головы бедных дедушек с Уолл-Стрита...

- Ваши предложения?

Хоф отпил вина, пожал плечами.

- Идеально, если бы вы смогли удержать прессу - хотя бы в ближайшую неделю - на той версии, которая сформулирована в выпусках вечерних газет...

- Почему именно недели?

- Для того чтобы наши люди толком подготовились к объяснениям... Вы же знаете, чем кончается неконтролируемость слуха...

- У русских есть точное выражение: "На каждый рот не набросишь кашне". Где гарантия, что какой-нибудь журналист - а желающие уже есть - не опубликует свою версию в газете? Телевидение и радио можно в какой-то мере держать под контролем, а за газетами разве усмотришь?

- А кто этот "желающий" дать свою, оригинальную версию? Поскольку комиссар Матэн держал акции трех нью-йоркских корпораций, швейцарской "Нестле" и западногерманской "БМВ", поскольку Хоф несколько раз - обычно после такого рода встреч - давал дельные советы, на какую кампанию следует ставить в ближайшие недели, он ответил, чуть, впрочем, помедлив:

- Некая Кровс из Гамбурга.

Хоф пожал плечами.

- Это имя мне ничего не говорит.

"Пережал, - отметил Матэн, - надо было ответить спокойнее, а может, и вовсе не отвечать, просто-напросто пожать плечами. Он знает эту гамбургскую девку, нет сомнения..."

- Сегодня вечером или завтра поутру Шор сообщит мне результаты допросов весьма важных свидетелей... Потом он что-то ищет на бирже, - Матэн усмехнулся и отдал Джону Хофу главную информацию. - Предупредите вашего коллегу по бизнесу Барри Дигона, чтобы он аккуратнее вел свои дела, его имя в журналистских кулуарах связывают с трагедией Грацио. (Запись телефонного разговора Мари Кровс с Бреннером и русским писателем Степановым он прочитал сегодня утром, отделом прослушивания фиксировались все разговоры, связанные с делом Грацио; имен Степанова и Бреннера тем не менее отдавать не стал.) А что касается поисков моего Шерлока Холмса, то я подскажу вам, в каком направлении он пойдет, мистер Хоф...

- Я убежден, что все будет идти, как и шло, - ответил Хоф. - То есть в нужном направлении... Я, со своей стороны, позвоню моим друзьям в столицу и Нью-Йорк... Возможно, у меня появятся небезынтересные новости; резервирую за собой право позвонить вам завтра... Кстати, если думаете, что интересовавшая вас "Энилайн корпорейшн" закачалась, побейтесь со мною об заклад. Помните нашу дискуссию на эту тему во время прошлой встречи?

- Я, как и вы, помню все, мистер Хоф. Благодарю за точность, - он снова усмехнулся, - за американский прагматизм, столь импонирующий представителям обленившегося Старого Света...

Вернувшись в свой офис, Джон Хоф трижды звонил в Нью-Йорк; ему отвечали руководитель страховой компании "Салливан", вице-директор "Бэнкинг корпорейшн" Уолт Грубер и президент "Кэмикл индастри" Пастрик. Разговор касался дела Грацио; собеседники информировали Хофа, что в Штатах все громче звучат голоса, объясняющие кончину Грацио тем, что он был на грани банкротства, хотя умел это весьма мужественно и достойно скрывать; видимо, предстоит ревизия его активов; если так, то, значит, он пустил по миру огромное количество европейцев, вложивших свои средства в его дело; возможна паника на бирже.

После этого Хоф посетил Роберта Дауэра, представителя цюрихской биржи, выпил чашку кофе с испанским журналистом Хорхе Висенте, который исследовал конъюнктуру латиноамериканских рынков (нефть, бананы, какао-бобы и серебрр), и лишь после этого, позвонив предварительно по телефону (конспирация и еще раз конспирация), отправился в посольство, попросив "аудиенцию" у советника по экономическим вопросам; под этой "крышей" сидел его второй заместитель Нольберт Кук, вел связи с наиболее серьезными газетчиками, аккредитованными и в столице конфедерации, и при Пресс-центре.

В посольстве Хоф сразу же поднялся в свой звукоизолированный кабинет.

Закончив запись беседы с комиссаром Матэном и журналистом Хорхе Висенте, отправив информацию в Центр, Джон Хоф приступил к изучению шифротелеграмм, полученных из Лэнгли за время его отсутствия; в посольстве он бывал четыре раза в неделю, на связи с Майклом Вэлшем сидел его первый заместитель Джозеф Буш, в экстренных случаях тот приезжал к шефу в офис или на квартиру - там тоже существовали комнаты, где можно было разговаривать, не опасаясь подслушивания.

"Джону Хофу. 10 часов 27 минут. Предпримите все возможные шаги для того, чтобы в местной прессе никто не подверг сомнению версию самоубийства Грацио. Джордж Уайт".

"Джону Хофу. 12 часов 55 минут. Соответствует ли действительности информация, согласно которой инспектор полиции Шор готов выдвинуть обвинение против неизвестного (или неизвестных), лишившего жизни Леопольдо Грацио? Уильям Аксель, отдел стратегических планировании".

"Джону Хофу. 17 часов 42 минуты. До начала операции "Коррида" осталось тринадцать дней. За это время - в случае, если вы не сможете убедить инспектора Шора в нецелесообразности опровержения факта самоубийства необходимо организовать кампанию в местной прессе, а также в прессе сопредельных стран, устроив "утечку информации", о том, что Леопольдо Грацио был убит по поручению левоэкстремистских элементов в правительстве полковника Мигеля Санчеса; предположительно, одним из этих людей был Массимо Куэнка, проходивший обучение в специальных лагерях для левых террористов. Фотография Массимо Куэнки отправлена, обеспечьте встречу курьера, рейс 42-14, компания "ТВА". Советуем также связаться с представителем всемирного сионистского союза в Швейцарии Гербертом Буркхардом и через него оказать влияние на инспектора Шора. Версию Куэнки считать запасной, использовать в крайнем случае; все указания о том, как вывести Куэнку из операции, получите в надлежащий момент. В настоящее время он проживает в Вадуце в пансионе фрау Шольц под фамилией Питер Лонгер; пароль для встречи; "Дядя Герберт просил вас срочно отправить ему ваши последние фотографии, сделайте это, ибо старик очень хвор". Отзыв: "Дядя Герберт поменял свои апартаменты и не удосужился прислать мне новый адрес". После этого он выедет в Базель, где будет ждать встречи в ресторане "Цур голден кроне", пароль для связи: "Милый Питер, вы же всегда обедаете в итальянских ресторанах, не следует менять привычки". Отзыв: "Привычки существуют только для того, чтобы лишний раз убедиться в глубине своей главной привязанности". Затем вы излагаете ему задачу, проработав заранее места, где он будет жить, рестораны, где он обязан питаться так, чтоб его запомнили; в дальнейшем никаких прямых контактов; выведение его из комбинации проведете после того, как он выполнит задание, на котором будет скомпрометирован; комбинацию планируйте сразу же после получения данного сообщения; основные узлы сообщите непосредственно мне. Уильям Брайен".

"Джону Хофу. 18 часов 12 минут. Передайте дополнительную информацию о Мари Кровс, 1953 года рождения, место рождения Гамбург, отец - Ганс Иоганн Пике, профессор экономики, журналист, оплачиваемый концерном Бельцмана, выступает в прессе под псевдонимом Жюль Вернье, постоянно проживает в Париже вместе со своей любовницей Гала Оф; мать - Элизабет Пике, домохозяйка в Западном Берлине, Ам Альтплац, 12, живет сепаратно от мужа, официально не разведены; брат - Ганс Пике, студент Свободного университета в Западном Берлине, придерживается левоэкстремистских убеждений, употребляет марихуану, попытка подвести к нему людей, которые могли бы приучить к героину с тем, чтобы, используя это, повлиять в нужном аспекте на отца, успехом пока не увенчалась. Соберите информацию о русском журналисте Лыско в плане его компрометации по поводу сотрудничества с КГБ. Следует подготовить человека, который в случае необходимости дал бы показания о том, что Лыско платил ему деньги за развединформацию. Человек обязан быть высоконадежным, ибо, по нашим сведениям, Лыско никогда с КГБ не был связан и всякое непродуманное заявление может быть использовано во вред нам. Уильям Аксель, отдел стратегических планировании".

Закончив чтение шифровок, Джон Хоф усмехнулся; он взял за правило не подделываться под запросы Лэнгли, не подгонять полученную им информацию под линию, разработанную стратегами ЦРУ; он привык ошеломлять своих боссов; эту его самостоятельность тем не менее ценили; Майкл Вэлш как-то сказал: "В каждом серьезном учреждении должен быть свой "анфан террибль"; Хоф - именно такого рода шалун, но в его вздорной информации встречаются подчас зерна правды".

Хоф написал на Бланко шифрованного сообщения: "Уильяму Акселю. 19 часов 57 минут. В здешней прессе предположительно через интересующую вас Мари Кровс - может быть поднят вопрос о конфронтирующем пересечении интересов концерна Барри Дигона и фирм, которые контролировал Грацио; если это так, следует срочно подготовить контрдоводы, которые я смогу через моих людей напечатать в ряде здешних газет. Приступаю к выполнению ваших указаний. Джон Хоф".

Он знал, что эта телеграмма вызовет в Лэнгли бум.

И не ошибся; Майкл Вэлш сразу же позвонил Дигону, договорился о встрече; выслушав заместителя директора ЦРУ, старик, помолчав, ответил:

- Все теперь зависит от вас. Я отмоюсь, какие бы помои на меня ни вылили, я к этому привык; вопрос заключается в том, успеете ли вы привести к власти майора Лопеса? Если опоздаете, скандал будет громким, интересам Штатов может быть нанесен вполне чувствительный удар. Только в том случае, если Лопес обоснуется в президентском дворце (в намеченный срок, через тринадцать дней), я смогу заставить замолчать наших с вами противников, цена на какао-бобы позволит мне заинтересовать тех, кто ставил на Грацио, бедный, бедный, кто бы мог подумать...

Вэлш посмотрел на телефонную трубку с изумлением, не мог найти слов, чтобы заключить беседу, подумал: "И это про нас-то говорят как про костоломов, а?! Какая все-таки несправедливость! Мои люди выполняют то, что им предписано уставом и руководством, а Дигон одной рукой толкает человека в пропасть, а в другой держит цветы, чтобы возложить их на крышку гроба".

19

Директор ФБР еще раз перечитал запись телефонного разговора и спросил своего помощника, ведавшего наблюдением за высшими чиновниками администрации:

- Вы убеждены в том, что Майкл Вэлш крутит свой бизнес в Гаривасе без санкции босса?

- Этого я утверждать не могу. Я утверждаю лишь то, что он встречается с людьми Уолл-Стрита, соблюдая все законы конспирации. А от своих, если есть санкция босса, не конспирируют.

- Подождем, - подумав, заметил директор ФБР. - Умение ждать - это больше, чем наука или талант, это призвание... Конечно же, оптимальным решением этого любопытного дела была бы организация прослушивания бесед Вэлша... Я понимаю, что мы не имеем права записывать его разговоры без санкции босса, но ведь можно продумать, как подкрасться к нему со стороны его собеседников...

- Вы дадите мне санкцию на прослушивание разговоров Барри Дигона? - Помощник директора ФБР улыбнулся. - Я стану считать этот день первым в новом временном отсчете...

- Посоветуйтесь с нашими финансистами, - заметил директор ФБР. - Из тех, кто контролирует банки и связан с оппозицией в конгрессе. Может, вам подскажут какую-то любопытную зацепку, связанную с вывозом капитала, или что-нибудь в этом духе... Может, у них есть что-то на людей Дигона, тогда мы получим право послушать дедушку... Мне нужен повод, малейший повод, ничего, кроме повода...

20

14.10.83

Майкл Вэлш обычно просыпался в шесть часов; несколько минут лежал, не открывая глаз, силясь вспомнить сон; он верил снам, и очень часто днем с ним случалось то, что виделось ночью; потом, если ночь была пусто-темная, полное отключение, он собирался перед началом дня, четко выделял основные задачи и только после этого поднимался с кушетки (спал в библиотеке, перед сном обычно читал, порою среди ночи вставал к столу, не хотел тревожить Магги, она опала очень чутко; перебирался в комнату жены только на "уикенд", когда позволял себе роскошь отключать телефон или, того лучше, уезжать с ней на ферму) и отправлялся на гимнастику. Он разминался недолго, радуясь тому, что наступил день; все те недели, что он на свой страх и риск играл в "Корриду", были до того тревожны и рискованны, что по вечерам он не находил себе места, мечтая, чтобы скорее прошла ночь и началась ежедневная круговерть, которая засасывала, убаюкивала, давала привычное ощущение надежности.

Во время гимнастики он все время слышал в себе самом музыку из фильма "Рокки", когда неистовый Сталлоне - ах, какой замечательный художник, как много всевышний отпустил одному человеку: и режиссер, и актер, и драматург, да и боксер отменный - бежал по Филадельфии и возносился по ступеням храма закона, его окружали болельщики, и он скакал, как молодой жеребец, а комментаторы так его и называли "жеребец"; все-таки странная мы нация, то, что у других, особенно в Испании или России, звучит как оскорбление, у нас вполне приложимо к настоящему мужчине.

Затем Вэлш принимал холодный душ и шел на кухню, это был самый любимый уголок дома: Магги уже приготовила овсянку на сливках, можно десять минут поболтать перед тем, как придет машина, выпить кофе, послушать сына. Дик по-настоящему увлечен нейрохирургией, будет толк; если с "Корридой" все пойдет так, как задумано, можно помочь ему с приобретением лицензии на клинику, огромное поле для эксперимента, своя рука - владыка. Люси убегала в школу первой; в этом году надо решать, в какой колледж стоит поступать, девочку интересует международное право, будь оно трижды неладно, права нет вообще, тем более международного, у кого больше силы, тот и победит, а эту победу, какой бы бесчестной она ни была, припудрят правоведы, им за это и платят деньги. Как отвлечь ее от этой затеи? Говорить в лоб нельзя - грех топтать иллюзии молодости, все свое приходит в срок, да здравствует эволюция мысли, постепенность и еще раз постепенность; девочка имеет на это право, поскольку я принял на себя тяжелое бремя игры со временем, всякое убыстрение чревато, но и промедление тоже... Милый мой человечек, она уже собрала денег на первый курс, как-никак две тысячи долларов...

(Действительно, Люси в прошлом году проработала месяц в универмаге упаковщицей, а потом помощником продавца в отделе детских игрушек; зимние каникулы поделила на две части: рождество праздновала дома, а в оставшиеся дни нанялась мойщицей автомашин на бензозаправочной станции, платили хорошо, не скупясь.)

По дороге в Лэнгли, особенно когда машина вырывалась из города, Майкл Вэлш закуривал свою первую сигарету, тяжело затягиваясь; с невыразимым наслаждением ощущал сухой аромат "лаки страйк", вот уж воистину солдатские сигареты, какая-то в них сокрыта надежность, право слово... Впервые он закурил эти сигареты, когда семнадцатилетним мальчишкой с войсками Паттона ворвался в маленький немецкий городок и увидел штабеля трупов - расстрелянные военнопленные, истощенные, одни кости; гримаса ужаса и одновременно избавления на лицах; воронье кружит, и белые тряпки на домах "сдаемся"... Второй раз он закурил эти же сигареты ими снабжали армию, - когда его подразделение захватило золотой запас третьего рейха; приехали офицеры; мешки с золотом вскрывали, взвешивали каждый брусок, упаковывали наново, шлепали сургучными печатями (запах чем-то напоминал ладан, у него был друг Иван Вострогов, вместе ходили в русскую церковь, с тех пор в памяти отложился этот особый, загадочный запах) и укладывали в "студебеккеры". Его поразил и обидел вид товарного золота; какая-то серятина, ничего романтического, дьявольского в этом металле не было, если не смотреть на страшное клеймо свастики. Только назавтра, когда колонна грузовиков ушла, Вэлш ощутил странное чувство. Это была не обида, нет, скорее недоумение или же ощущение несправедливости: они, солдаты, отбили это золото, выставили охрану, берегли как зеницу ока, как-никак военный трофей, а потом приехали молчаливые старики в форме, которая сидела на них, словно на корове седло, и, не поблагодарив даже за службу, не выдав ни цента премии, не поставив ни бутылки виски, увезли клад в неизвестном направлении, ку-ку, мимо...

Когда он начал работать в Центральном разведывательном управлении, при Аллене Даллесе еще, ритм работы увлек его; он свято верил, что все, исходящее из Лэнгли, посвящено одному лишь: борьбе за демократию, за идеалы свободного мира, против красной тирании, которая методично, не останавливаясь ни на день, пульсируя, разрасталась, проникая во все регионы мира.

После того, как Даллес заметил его - Вэлш был привлечен к разработке операции против Кастро на Плайя-Хирон, дело планировал лось лично им, хотя Кеннеди понимал, что тот возражать не станет, тем не менее он привык свои коронные операции замышлять и разрабатывать единолично, - рост молодого разведчика стал стремительным. Когда Даллес после провала его операции вынужден был уйти, ибо Кастро неожиданна для всех - легко и убедительно победил, борьба против интервентов оказалась воистину всенародной, надежда на выступление оппозиции не оправдалась, он рекомендовал Вэлюа своему преемнику; директоры могут (и должны) меняться, служба не имеет права на прерывание.

Вэлш перешел в тот сектор, который организовывал надежные крыши для "благотворительных фондов"; его личным детищем был фонд "Американские друзья Среднего Востока". Поначалу газетчики - в глубине души он восторгался ими, ненависти в нем не было, "пусть победит сильнейший", а он себя слабым не считает, состязание угодно прогрессу - получили информацию, что фонд финансирует Кэйлан, и это было правдой, нежелательной правдой, ибо люди знали, что еще со времен войны тот был "богом финансов" и проводил головоломные операции по финансированию акций ОСС (10) в Мадриде и Португалии, под боком у нацистов... Тогда-то он завязал довольно прочные связи в Северной Африке, оттуда с Ближним и Средним Востоком; был создан тайный пул-сообщество финансистов и промышленников, в основном, из Техаса, которые заинтересованы в надежных контактах ЦРУ, рассчитывая получать точную информацию из первых рук, Лэнгли надежнее страховой компании, самой мощной; деньги потекли рекою, Вэлш легко платил, перекупая на корню редакторов газет, местных шейхов, вождей племен, генералов; скандал в прессе удалось замолчать; ему пришлось поработать над операцией "прикрытия", поднять все материалы; его подчиненные - он это поначалу чувствовал, лотом лишь убедился в правоте своего ощущения - не хотели отдавать всего, кое-что берегли, утаивали, и не столько из корыстного интереса, такого рода данных Вэлш не сумел получить, не пойман - не вор, сколько из соображений оперативной целесообразности на будущее. Однако он подсчитал, какую прибыль извлекли из "фонда" три нефтяные компании Техаса - более семидесяти миллионов долларов; эта сумма показалась Вэлшу астрономической, и тогда впервые родилась мысль: "А ведь вот на кого я работаю... Что означают мои скромные сто тысяч в год в сравнении с их десятками миллионов?!"

Потом, когда он стал начальником отдела и разрабатывал "вариант" под кодовым названием "Соло" ("вариантов" было четыре), его был признан наиболее точным: завербованный среди ультраправых военных офицер организовывает покушение на премьера Италии, документы о том, что он на самом деле тайный коммунист, сразу же уходят в газеты, купленные ЦРУ; скандал начинает разрастаться, начата кампания по "нагнетанию кризисной ситуации", обывателя пугают неотвратимостью коммунистического путча и военной интервенцией Москвы; после этого особые подразделения военной контрразведки арестовывают лидеров коммунистов и социалистов, к власти приходит правительство военных, игра сделана.

Когда план этот стал трещать - и не по вине Вэлша и его аппарата, но ввиду утечки информации в Риме, - пришлось еще раз провести срочную операцию "прикрытия"; было имитировано самоубийство полковника Роока, руководившего ключевым отделом военной разведки. Главный свидетель устранен, все, что будет потом, неважно.

Анализируя причины неудачи "Соло", Майкл Вэлш пришел к выводу, что свара американских финансистов, нацелившихся на итальянские рынки, столь очевидна, страсти так накалены еще бы, в игру вложены огромные деньги, - дилеры на биржах так затаились перед началом "Соло", что провал можно было предполагать. И Вэлш второй рай подумал о несправедливости мира: победи он в Риме, никто об этом все равно не узнал бы, во всяком случае, в этом столетии, да и личного выигрыша нет, в то время как банки Уолл-Стрита положили бы в свои сейфы сотни миллионов долларов.

И, когда ему удалось одержать победу в Греции и привести к власти "черных полковников", Вэлш впервые намекнул директору "Бэнк интернэшнл", который передал в "Фонд свободы и спокойствия Средиземноморья" триста тысяч долларов перед началом операции в Афинах, что "люди моего аппарата должны быть заинтересованы в конечных результатах своего рискованного и благородного труда".

Его поняли и передали чек на сто тысяч долларов для того, чтобы "мистер Вэлш смог отметить наиболее достойных рыцарей разведки".

Во время подготовки операции в Биафре Вэлшу подсказали, куда следовало вложить деньги, какие фирмы могут получить прямой профит от успеха внешнеполитической операции США, планируемой ЦРУ; он купил акции на пятьдесят тысяч долларов; прибыль оказалась, по его масштабам, громадной - двести сорок процентов.

Однако при разработке комбинации, когда компьютеры исследовали все заготовленные "варианты", он убедился, что его прибыль смехотворно мала, ибо те фирмы, которые ему даже не были названы, получили семьсот двадцать четыре процента прибыли. Именно тогда он и пришел к мысли (ворочалась она в нем еще со времен "Соло"), что ставить на одну силу нецелесообразно, надо играть. Рискованно? Бесспорно. Но кто выигрывает не рискуя? Перераспределение доходов не санкционировано законом, тем не менее им же, законом, и не запрещено, а понятие "взятка" к людям, поднявшимся на верхние этажи власти в Лэнгли, неприложимо, честь мундира превыше всего.

Он приехал в Лэнгли ровно к девяти, сразу же попросил секретаря приготовить кофе, осведомился, как здоровье его сына - мальчик температурил уже вторую неделю, хотя был весел, подвижен и не жаловался на боли; пообещал устроить консультацию у профессора Рэбина - великолепный педиатр, любит детей, но не сюсюкает с ними и совершенно не старается угодить родителям, потому-то и ставит великолепные по своей точности диагнозы, - устроился на диване и начал просматривать срочную информацию, пришедшую за ночь.

Московская резидентура не сообщала ничего интересного; после того, как люди КГБ разоблачили наиболее ценного агента Трианона, оттуда шли слухи, сколько-нибудь серьезной информации не поступало. Довольно любопытные новости передавал резидент в Каире, надо бы сразу отправить телеграмму в Тель-Авив, перепроверить, возможна комбинация, вполне перспективная. Сообщения из Центральной Европы он проанализировал особо тщательно, главным образом, информацию из Ниццы, Берна и Палермо, посвященную, казалось бы, событиям, не имеющим сколько-нибудь серьезного значения: реакция на гибель Леопольдо Грацио и подробный отчет о передвижениях людей, завязанных на окружении крупнейшего кинопродюсера и бизнесмена Дона Баллоне.

После этого он позвонил в шифроуправление, спросил, отчего нет новой информации о Гаривасе, пригласил к себе начальника сектора, ведавшего разработкой данных по биржам, обсудил с ним вероятия, допустимые в связи с ухудшением обстановки на ирано-иракской границе, забастовками в Чили и экономическими трудностями Гариваса, вызванными тем, что приостановлена реализация энергопроекта, задуманного полковником Санчесом; на ленч он пригласил одного из руководителей отдела валютного управления по контролю за иностранным капиталом, порекомендовал ему (сугубо доверительно) немедленно потребовать ареста активов Грацио, поскольку вполне проверенные источники полагают, что он обанкротился, в этом-то и причина самоубийства, а уж после, вернувшись в кабинет, снял трубку телефона, который связывал его с директором, и, заранее прокрутив предстоящий разговор (исходя из анализа психологического портрета своего шефа), сказал, затягиваясь сладкой, сделанной на меду "лаки страйк":

- Я все-таки решил попробовать несколько вариантов с Гаривасом... Ситуация такова, что мы, не рискуя многим, можем получить все...

Он так сформулировал эту фразу, она казалась ему такой литой и неразрываемой, что, думал Вэлш, ответ шефа будет однозначным, ему ничего не останется, как сказать "да".

Однако же директор ответил не сразу, спросил почему-то, нет ли тяжести в висках у Вэлша, синоптики грозят резким падением барометра, порекомендовал постоянно пить сок тутовника, а еще лучше - есть натощак эти диковинные черные ягоды, "разжижает кровь"; поинтересовался, не видел ли Майкл новую ленту Фрэнсиса Копполы, "чертовски талантлив, бьет по больным местам, честь ему за это и хвала", и только потом лениво и безо всякого интереса сказал:

- А что касается "вариантов", то думайте... Составьте записку на мое имя, пусть будет под рукою, я при случае посмотрю...

- Упустим время... Без вашей санкции все будут оглядываться, ждать вашего слова...

- Так-то уж вы все и ждете моего слова, - рассмеялся директор, - так уж я вам и поверил...

На этом разговор кончился, и тон его показался Вэлшу странным. Он довольно долго прослушивал каждое слово директора, включив автоматическую запись разговора (все разговоры, даже по внутреннему телефону, записываются), не нашел чего-либо угрожающего ему, но все равно какой-то осадок остался на душе и он погрузился в работу, которая лишь и приносила успокоение.

21

14.10.83

В библиотеке Сорбонны было тихо и пусто еще; Степанов устроился возле окна; работал со справочниками и подшивками газет упоенно; страсть к документу - пожирающая страсть; если она по настоящему захватила человека, тогда получается книга под названием "История Пугачева" и одновременно "Капитанская дочка". Но Пушкин был только один раз, больше не будет, никто с той поры не смог так понять документ, как он, подумал Степанов, такие, как Александр Сергеевич, рождаются раз в тысячелетие. Он предупреждал власть, когда писал "Пугачева", но требуется умная власть, чтобы понять тревожное предчувствие гения, а откуда ей было взяться тогда в России...

Степанов копался в справочниках по американским корпорациям; британская школа аналогов казалась ему интересной и не до конца еще понятой современниками.

Отчего, думал Степанов, и Мари Кровс словесно, и несколько провинциальных американских газет в статьях с разных сторон, исходя из разных, видимо, посылов, трогают имя Дигона именно в связи с Гаривасом?

Он искал и нашел в старых документах дело Чарльза Уилсона, министра обороны в кабинете Эйзенхауэра. Именно он, доверенный человек группы Моргана, один из блистательных президентов "Дженерал моторс", резко сломал свой прежний курс, выступил за ограничение гонки вооружений, обвинил в политической слепоте своих коллег по правительству, а затем подал в отставку.

Подоплека неожиданной смены ориентиров стала понятной значительно позже - это была одна из форм скрытой драки за власть в Вашингтоне между империями Морганов и Рокфеллеров. Если человек Моргана настаивает на необходимости "мирных переговоров" с русскими, на развитии с ними добрых отношений, на прекращении военного психоза, значит, по логике вещей, именно Морганы лучше всего чувствуют настроение народа, значит, им и надлежит получить ключевые позиции в администрации; ничто "просто так" за океаном не делается, за всем, коли поискать, сокрыт глубокий и тайный смысл.

Степанов нашел документы и об одном из лидеров республиканцев Гарольде Стассене. Связанный с тем же Морганом, именно он, Стассен, начал в свое время громкую кампанию против братьев Даллесов - государственного секретаря Джона и директора ЦРУ Аллена. В подоплеке этого скандала, в который были втянуты крупнейшие политики и журналисты, была та же схватка Морганов с Рокфеллерами.

Но это драка на Уолл-Стрите. А существует глубинное могучее, противоборство банкиров Юга и Среднего Запада против твердынь банковского Нью-Йорка. Группа Джанини требует поворота Вашингтона к Латинской Америке за счет западноевропейской активности. Отчего? Видимо, банки Юга и Среднего Запада не успели закрепиться в Западной Европе, им необходим новый рынок, Латинская Америка и Азия, они хотят получить свой профит, они готовы к сражению против "старых монстров" Уолл-Стрита, которые захватили все, что можно было захватить, и в этой их борьбе со старцами заручились поддержкой и генерала Макартура, и могучего сенатора Тафта.

"Дигона выталкивают на первый план, - подумал Степанов, именно так; слишком уж выставляют напоказ. Кому это выгодно? Поди найди; не найдешь, старина, такое становится ясным после того лишь, как закончено дело, когда оно стало историей".

Степанов отчего-то вспомнил, как Гете объяснял пейзажи Рубенса. Его собеседники верили, что такая красота может быть написана только с натуры, а великий немец посмеивался и пожимал плечами; такие законченные картины, возражал он, в природе не встречаются, все это плод воображения художника. Рубенс обладал феноменальной памятью, он природу носил в себе, и любая ее подробность была к услугам его кисти, только потому и возникла эта правдивость деталей и целого; нынешним художникам недостает поэтического чувствования мира...

"Имею ли я право в данном конкретном случае с Лыско, который отчего-то - так, во всяком случае, утверждает Мари Кровс" - поднял голос против дигонов, воображать возможность некоей коллизии, в которой до конца не уверен, ибо не имею под рукою фактов? Наверное, нет. Я ведь не пейзаж пишу, подумал Степанов, - я пытаюсь выстроить концепцию, отчего произошло все то, что так занимает меня, и чем дальше, тем больше".

Он хмыкнул: ничто так не обостряет и страдания, и одновременно высшие наслаждения, как активная работа ума, будь она трижды неладна; хорошо быть кабаном - пожрал, поспал, полюбил кабаниху, вот тебе и вся недолга...

22

Из бюллетеня Пресс-центра:

"Выходящий в Париже журнал "Африкази" опубликовал статью, посвященную политике администрации Рейгана в Центральной Америке, и комментарий известного экономиста, профессора Вернье: "Когда в первые дни вьетнамской войны усилия американцев подавить движение сопротивления с помощью тактики "борьбы с подрывными элементами" провалились, Вашингтон попытался обеспечить себе победу с воздуха, осуществляя систематические бомбардировки районов, которые якобы находились под контролем Национального фронта освобождения. Поскольку сегодня в Сальвадоре борьба с подрывными элементами оказывается столь же малоэффективной, Вашингтон вновь планирует меры, которые должны компенсировать военные неудачи на земле. Сальвадорская авиация все чаще проводит рейды и бомбардировки; разрабатываются планы, направленные на расширение американского авиационного присутствия в районе. Нет сомнения, что подобный метод приведет лишь к увеличению числа жертв в Центральной Америке, но будет иметь не больше успеха, чем когда-то в Юго-Восточной Азии.

Хотя президент Рейган обещал, что не станет "американизировать" войну на сальвадорской земле, он сделал это в форме, которая не отрицает возможности военных акций американцев в Центральной Америке.

"С 1979 года, - отметил недавно сенатор от штата Коннектикут Кристофер Додд, - мы затратили на Сальвадор более миллиарда долларов, и к чему это нас привело?"

Вернье заключает свой комментарий весьма пессимистично: "Белый дом не считается со своими западноевропейскими союзниками, планируя "старую политику новых канонерок".

23

14.10.83 (9 часов 05 минут)

Инспектор Шор подвинул фрау Дорн, секретарю покойного Грацио, чашку кофе.

- Я заварил вам покрепче... Хотите молока?

- Нет, спасибо, я пью без молока.

- С сахарином?

- Мне не надо худеть, - сухо, как-то заученно ответила женщина.

- Тогда погодите, я поищу где-нибудь сахар...

- Не надо, инспектор, я пью горький кофе.

- Фрау Дорн, я пригласил вас для доверительной беседы... Однако в том случае, если в ваших ответах появится то, что может помочь расследованию, я буду вынужден записать ваши слова на пленку. Я предупрежу об этом заранее. Вы согласны?

- Да.

- Пожалуйста, постарайтесь по возможности подробно воспроизвести ваш последний разговор с Грацио.

Женщина открыла плоскую сумочку крокодиловой кожи ("Франков триста, не меньше, - отметил Шор, - а то и четыреста"), достала сигареты, закурила; тонкие холеные пальцы ее чуть подрагивали.

- Он позвонил мне что-то около одиннадцати и попросил срочно, первым же рейсом вылететь в Цюрих, там меня встретят, ему нужна моя помощь, прибывают люди из-за океана, беседа будет крайне важной... Вот, собственно, и все.

- Какие люди должны были прилететь из-за океана?

- Кажется, он упомянул "Юнайтед фрут", но я могу ошибиться...

- Спасибо, дальше, пожалуйста."

- Это все...

"Это не все, - отметил Шор, - разговор-то продолжался более семи минут".

- Как вам показался его голос?

- Обычный голос... Его голос... Только, может быть, чуть более усталый, чем обычно... Господин Грацио очень уставал последние месяцы...

- Жаловался на недомогание?

- Нет... Он был крайне скрытен... Как-то раз сказал, что у него участилось сердцебиение накануне резкой перемены погоды... Но потом врачи провели курс югославского компламина и ему стало значительно легче...

- Он не жаловался на здоровье во время последней встречи?

- Нет.

- Следовательно, попросил вас прилететь утренним рейсом, и на этом ваш разговор закончился?

- Да.

- Вы живете одна?

- С мамой.

- А кто подошел к телефону, когда он позвонил вам? Матушка или вы?

- Я, конечно. Мама рано ложится спать.

- Фрау Дорн, я вынужден включить диктофон и попросить вас воспроизвести разговор с мистером Грацио еще раз.

- Пожалуйста... "Добрый вечер, дорогая..." Нет, нет, мы никогда не были близки, - словно бы угадав возможный вопрос Шора, заметила женщина, - просто господин Грацио был обходителен с теми, кому верил и с кем долго работал... "Не могли бы вы завтра первым рейсом вылететь ко мне, вас встретят в аэропорту. Если вы захотите арендовать в "ависе" машину, счет будет, понятно, оплачен; прилетают люди из-за океана, предстоит сложная работа, пожалуйста, выручите меня..." Вот и все.

- А что вы ему ответили?

- Сказала, что сейчас же забронирую билет и прилечу с первым рейсом; на всякий случай, попросила я, пусть концерн вышлет машину; как я понимаю, за рулем будет Франц, я помню его "ягуар"... Вот и все...

- Понятно... Спасибо, фрау Дорн, я выключаю запись... Расскажите, пожалуйста, когда вы начали работать с Грацио?

- Давно, инспектор... Лет семь назад.

- Каким образом вы к нему попали?

- Я пришла по объявлению... Выдержала конкурсный экзамен и начала работать в его банковской группе... Знаю итальянский и английский, выучила французский... Однажды пришлось стенографировать совещание наблюдательного совета, на котором были представители итальянских и американских фирм... Господину Грацио понравился мой итальянский, с тех пор я часто с ним работала...

- Вы стенографировали все важные совещания?

- Да. Особенно если собирались представители разноязычных стран...

- Господин Грацио приглашал вас когда-нибудь на ужин?

- Только с компанией.

- Вы знали его близких друзей?

- Как вам сказать... По-моему, близких друзей у него не было, инспектор. Я знаю, что он уезжал отдыхать - дней на пять, не больше - на свою яхту в Палермо... Там не бывал никто из его служащих... Он был со всеми очень добр и ровен... Нет, я не знаю его близких друзей.

- А какими были его отношения с господами Бланко и Уфером?

- Это его... Как бы сказать... Я не уверена, являлись ли они его компаньонами, но, мне кажется, он доверял этим людям и делал с ними серьезный бизнес.

- Какого рода?

- Господин Грацио никогда и никому не рассказывал о своем бизнесе, инспектор, это не принято.

- Вы хорошо знакомы с этими людьми?

- Нет. Поверхностно.

- Вы хорошо относились к покойному?

- Очень.

- Вы не хотите помочь мне в установлении истины?

Женщина снова закурила; пальцы ее не дрожали больше, но лицо было бледным и глаза тревожными.

- Я готова помогать во всем, инспектор.

- Меня интересует любая подробность, любое ваше соображение о случившемся... Может быть, вас тяготит что-то, вы подозреваете кого-либо?

- Нет.

- Вы считаете, что у Грацио были веские причины уйти из жизни?

- У каждого человека есть своя тайна.

- Вы не замечали каких-либо аномалий в его поведении за последние недели или месяцы?

Женщина покачала головой, ничего не ответила.

- Вчера по телефону вы говорили, что все случившееся ужасно, что это невозможно, он так любил жизнь и все такое прочее... Господин Грацио был человеком настроения?

- Нет, он был человеком дела, там настроения невозможны.

- Почему господин Грацио мог решиться на такой страшный шаг, фрау Дорн?

- Я не знаю...

- Скажите, пожалуйста, на последних совещаниях вашего наблюдательного совета не было тревожных сигналов о близящемся банкротстве?

- Если бы эти разговоры и были, я не ответила бы вам, инспектор, потому что подписала обязательство не раскрывать секреты концерна в течение десяти лет после окончания работы...

- Я понимаю вас, фрау Дорн... Когда вы беседовали с господином Грацио перед его последним телефонным звонком?

- Это было... Мне кажется, дней восемь назад... Он звонил из...

- Откуда?

- Из Гариваса...

- И что же?

- Продиктовал памятку...

- Это секрет?

- Думаю, нет... О подробностях я вам говорить не стану, но касалась эта памятка - только для членов наблюдательного совета - энергопроекта для Гариваса...

- В ней не было ничего тревожного? Простите, но я вынужден поставить вопрос именно в такой плоскости, фрау Дорн.

- Нет, - чуть помедлив, ответила женщина. - Я бы сказала...

- Что? - подался вперед Шор. - Что бы вы хотели сказать?

- Я бы сказала, что тон памятки был вполне... оптимистичным...

- Вы можете предположить, что могло подвигнуть господина Грацио на самоубийство?

- У всякого человека есть своя тайна... Я уже сказала...

Шор откинулся на спинку кресла, бросил под язык мятную таблетку, потянулся и, нажав на одну из кнопок селектора, спросил:

- Что там с расшифровкой записи беседы? Готова?

- Да, - ответили ему.

- Очень хорошо. Прочитайте мне, пожалуйста...

- Да, но...

- Нет, она не услышит, я переведу разговор на трубку, читайте.

Он не смотрел на женщину, он смотрел в окно, где ее отражение было четким; и сразу же заметил, как она потянулась к сумке и нервно закурила.

Шор сидел, словно каменный, только открывал и закрывал глаза, лицо его иногда сводило гримасой...

По прошествии нескольких томительных минут он сказал:

- Благодарю, Папиньон, молодец.

Положив трубку, Шор повернулся к фрау Дорн и усмехнулся, не разжимая рта.

- Вы все поняли?

- Не-ет...

- Фрау Дорн, вы читающий человек, у вас дома прекрасная библиотека и большую ее часть составляет детективная литература, не надо лгать мне попусту... Поскольку я не очень-то верю в самоубийство вашего босса - говорю вам об этом доверительно, вы не вправе передавать мои слова кому бы то ни было, - мне пришлось взять под опеку и контроль всех тех, кто был близок к Грацио... От греха... В ваших же, кстати, интересах... Если Грацио действительно убили, то и вас шлепнут, как муху... Ясно?! О чем вы говорили с тем человеком, который позвонил вам в отель в девять и пришел в десять вечера? Я хочу, чтобы вы это сказали на диктофон, потому что в противном случае я обращу записанную моим помощником беседу с этим человеком против вас! Вы утаиваете правду от следствия! Следовательно, вы покрываете тех, кто повинен в гибели Грацио! Ну, давайте !

- Я не знаю этого человека... Я не знаю, я ничего не понимаю, - женщина заплакала. - Если тем более вам уже все известно...

- Повторяю, я не желаю вас позорить... Одно дело - вы сами рассказали мне все, а другое - если я вызову вас в суд в качестве человека, который скрывает правду! Говорите, фрау Дорн, можете говорить так, как вам представляется удобным сказать, я вправе представить следствию запись, но могу и не представлять, а передать ваши скорректированные показания.

- Я не знаю этого человека, - повторила женщина, - он позвонил и сказал, что ему необходимо увидеть меня по поручению господина Раффа...

- Кто это?

- Мой бывший шеф.

- Где он?

- Он вице-президент филиала "Кэмикл продакшнз" во Франкфурте.

- Дальше...

- Рафф никогда бы не стал тревожить меня попусту... Значит, что-то случилось...

- Дальше...

- Этот господин отрекомендовался его новым помощником; он сказал, что его зовут мистер Вакс... Говорил, что вокруг гибели господина Грацио начинается скандал... Втянуты темные силы... Словом, я не должна давать никаких показаний, чтобы не поставить в опасность жизнь мамы и мою...

- Дальше.

- Это все.

Шор покачал головой.

- Пожалуйста, подробнее, фрау Дорн.

- Но это все! - воскликнула женщина. - Вы же можете сверить с вашей записью?

- Помните телефон Раффа?

- Триста сорок четыре, тринадцать, семьдесят.

Шор посмотрел в телефонной книге код Франкфурта-на-Майне, набрал номер; ответила секретарь, как всегда, с улыбкой, поюще, заученно:

- "Кэмикл продакшнз", добрый день, чем я могу быть вам полезна?

- Тем, что соедините меня с господином Раффом.

- У господина Раффа сейчас переговоры, с кем я говорю?

- Я инспектор криминальной полиции Шор. Звоню по крайне срочному делу, связанному с гибелью Грацио.

- Не будете ли вы любезны подождать у аппарата?

- Мне ничего не остается делать, как ждать у аппарата, пробурчал Шор.

В трубке щелкнуло, наступила громкая, слышимая тишина. Прикрыв мембрану тонкой, девичьей ладошкой, Шор спросил:

- Этот самый мистер Вакс передал вам письмо от Раффа?

- Визитную карточку.

- Где она?

Женщина открыла сумочку, достала помаду, два листочка бумаги, плоскую коробочку пудры, визитную карточку, протянула ее Шору.

Тот взял визитку, хмыкнул, показал ее женщине - на глянцевой бумаге не было ни единой буквы.

- Поняли, отчего мы за вами смотрели? Это ж фокусы. Суют визитку, напечатанную таким образом, что шрифт сходит через пять-восемь часов...

Глаза женщины сделались до того испуганными, что Шору стало жаль ее.

"Сколько же вас с такими вот крокодиловыми сумочками садилось в мое кресло, - подумал он, - как все вы были поначалу неприступны, как точно следовали тому, чему вас научили юристы, любовники, гадалки, сутенеры, мужья, черти, дьяволы, а я знал, что должен вырвать у вас признание, добиться правды, и я добивался ее, но как же мне было жаль вас всех, боже ты мой, кто бы знал, как мне было вас жаль..."

В трубке щелкнуло.

- Это Рафф. Слушаю вас, господин инспектор Шор.

- Я хочу вас предупредить, господин Рафф; что наш разговор записывается на диктофон, так что вы вправе отказаться от беседы со мною.

- Все зависит от ваших вопросов, господин инспектор Шор. В том случае, если они не будут меня устраивать, я свяжу вас с моими адвокатами, они станут отвечать за меня.

- У меня пока что единственный вопрос, господин Рафф: вы знаете фрау Дорн?

- Конечно! Она была моим секретарем... Что-нибудь случилось?

- К счастью, нет. Если позволите, второй вопрос, господин Рафф: в связи с чем вы направили мистера Вакса вчера вечером к фрау Дорн?

- Кого?!

- Мистера Вакса. Он позвонил к фрау Дорн от вашего имени...

- Господин инспектор Шор, я не знаю человека с такой фамилией.

- Я благодарю вас за исчерпывающий ответ, господин Рафф, приношу свои извинения, до свидания...

Шор положил трубку, бросил под язык еще одну мятную таблетку и сказал:

- Вас проводит мой человек... Расплатитесь в своем отеле и сразу же улетайте домой... За вашей квартирой будут смотреть наши коллеги, живите спокойно, только перед тем, как мы попрощаемся, расскажите мне все, что вы знаете о последних днях Грацио... И передайте в точности последний разговор с ним, фрау Дорн... Грацио говорил с вами семь минут - нет, нет, ни его, ни тем более вас мы не подслушивали, не было оснований, просто счет на разговор с Франкфуртом отмечен как семиминутный... Я выключаю диктофон и даю слово не ссылаться на вашу информацию при допросах тех людей, которые так или иначе входили в окружение покойного...

После того, как фрау Дорн увезли, Шор пригласил Папиньона и, посмеиваясь, заметил:

- Ну, что я тебе говорил? Она обязана была клюнуть на удочку и клюнула. Запомни, с умной женщиной можно бороться только одним - жесткой логикой. Из нашего с тобой разговора она поняла, что нам известно о вчерашнем визитере; мы вовремя успели выяснить про ее франкфуртские связи, про маму и библиотеку детективов. Эрго: она, как и все, читающие Флеминга, считает, что в полиции денег куры не клюют и мы записываем все беседы в отелях, бардаках и даже в телефонных будках. Остальное - дело техники; ненавистные мятные таблетки, гримаса гнева и чуть повышенный голос... Но кто-то крепко вертит все это дело, Папиньон... Такого рода визитки, - он кивнул на глянцевый листок бумаги, - мелкие шулеры не делают, этим занимаются, мой милый, тайные типографии могучих разведывательных институций... Возьми на анализ и запроси "Интерпол", не было ли зафиксировано такого рода фокусов у мафиози... И пригласи на допросы всех тех, кого она только что упомянула... В первую очередь эту самую Мари Кровс, журналистку... А я попробую выпросить у комиссара Матэна десяток хороших сыщиков, чтобы они последили за теми, кого она назвала... И последнее... Она сказала про какого-то русского журналиста, с которым у него была обговорена встреча... - Шор пролистал записную книжку Грацио. - Ты можешь разобрать его почерк? - Он подвинул книжку Папиньону. - Лисо? Лиско? Узнай к вечеру, кто этот человек, о'кэй?

В два часа дня Папиньон передал копию записи допроса фрау Дорн быстрому холодноглазому Паулю Заборски, наиболее доверенному контакту резидентуры ЦРУ в Берне.

В три часа Джон Хоф отправил шифротелеграмму Майклу Вэлшу.

Ответ из Лэнгли пришел незамедлительно: "Предпримите все меры, чтобы Шор был отстранен от расследования хотя бы на ближайшие пять дней. Поручите Папиньону производство обыска на квартире Лыско - неожиданно для Шора - в тот момент, когда получите наше на то указание. Майкл Вэлш".

24

Из бюллетеня Пресс-центра:

"Как стало известно, группа финансистов Уолл-Стрита вошла с интерпелляцией в Верховный суд с требованием немедленного ареста всех активов покойного Леопольда Грацио, поскольку, предположительно, он покончил с собою в связи с надвигавшимся банкротством.

Поскольку Грацио в последнее время, как утверждают чиновники банковских корпораций, предпринял ряд весьма рискованных операций, финансировал гигантские проекты в развивающихся странах, поддерживал прогрессивный режим в Гаривасе, скупал акции на биржах. Гонконга, Чикаго и Франкфурта, его положение резко пошатнулось; он выбрал для себя самый легкий путь, чтобы уйти от ответственности.

В случае, если решение об аресте активов покойного Леопольда Грацио войдет в законную силу, предполагается ревизия всех его бумаг.

Однако уже сегодня активы Грацио находятся под подозрением, а цена на его акции катастрофически падает; если день назад он был тайным банкротом, то сегодня стал банкротом явным. Если же он не был банкротом, то его им сделала самим фактом такого рода открытой, широко рекламируемой интерпелляции".

25

Ретроспектива II (шесть месяцев назад, лето 83-го)

Заместитель директора ЦРУ Майкл Вэлш мельком глянул на большие часы, показывавшие местное, вашингтонское время; до встречи с Дигоном оставалось еще четыре часа; вертолет идет в Нью-Йорк сорок семь минут; времени хватает, можно и нужно прочитать последние сводки из пограничных с Гаривасом государств; особенно интересно работает резидент в Паме, совсем еще молодой Юджин Пат; к разговору с Дигоном следует хорошо подготовиться.

В 14 часов 45 минут Пат сообщал: "Предстоящая конференция в Гаване понудила меня предпринять ряд срочных мер, особенно после того, как я получил информацию, что официальный представитель нынешнего режима Гариваса примет участие в ее работе в качестве наблюдателя. Агент Сидней, работающий на телевидении, имеет ряд материалов, компрометирующих полковника Мигеля Санчеса. Эти материалы были переданы мне ЮСИА (11), но не выдерживали никакой критики в силу их прямолинейности и недоказанности обвинений, выдвинутых против лидера. Я подключил к переработке материалов моего агента из газеты "Эль Эпока"; ныне "тайные связи" полковника Санчеса с режимом Кастро кажутся вполне правдоподобными; хорошо прозвучит история о том, как Санчес не пожелал спасти своего друга во время охоты на акул в заливе и его друг (профессор Мориета) погиб в пасти хищника; есть также показания девушки, обвиняющей полковника Санчеса в покушении на ее добродетель. Я предложил тогда добавить еще один эпизод: агентура, работающая в среде левых профсоюзов, организовала материал о том, что некий Мигель Санчес из Гариваса еще девять лет назад ездил в Прагу и Улан-Батор на средства, не заявленные финансово-контрольным органам; следовательно, эти средства не что иное, как деньги КГБ или ЦРУ, хотя я порекомендовал допустить версию "кубинской черной валюты". Послезавтра появится заявление "Конфедерации демократических граждан Памы", в котором будет превозноситься предстоящая конференция, в резких выражениях "заклеймят" американский империализм и колониализм, предпринимающий все возможное, чтобы "задушить" прогрессивные режимы Латинской Америки; после этого наша агентура напечатает сообщение о том, что "Конфедерация демократических граждан" есть не что иное, как запасная штаб-квартира компартии и именно отсюда исходят все приказы на проведение забастовок в Паме, разрушающих и без того ослабленную экономику страны".

В 15 часов 05 минут Юджин Пат передал:

"Мой агент, работающий ныне в посольстве Гариваса, во время конспиративной встречи, состоявшейся только что, сообщил, что начальник генерального штаба полковник Диас, весьма близкий к премьеру Мигелю Санчесу, находится в крайне натянутых отношениях с министром обороны майором Лопесом. Предполагают, что это происходит оттого, что в новом кабинете не все верят Лопесу, получавшему образование в Вест-Пойнте, хотя министр иностранных дел режима полковника Санчеса, доктор Малунде, выпускник Гарварда, стоит тем не менее на позициях, приближающихся к крайне левым. Пока что Санчес сохраняет видимость единства кабинета, но я предполагаю начать в здешней прессе кампанию против начальника генерального штаба Диаса, обвинив его в тайных связях с "американским империализмом" и в заговоре против полковника Санчеса, опасаясь, что чрезмерный либерализм гаривасского лидера может ввергнуть республику в пучину гражданской войны.

Представилась возможность выйти на один из контактов майора Лопеса, связанных с его операциями по перекупке на фиктивные имена плантаций какао-бобов, однако контакт требует пятьдесят тысяч долларов в качестве аванса, объясняя это условие крайним риском всей операции. Он полагает, что информация, которой он снабдит нас, позволит провести конспиративную встречу с майором Лопесом и установить с ним деловые отношения. Жду указаний".

Майкл Вэлш пожал плечами, откинулся на спинку кресла, легко взбросил ноги На краешек стола, закурил "лаки страйк", нажал на кнопку селектора.

- Пожалуйста, передайте в шифровальный отдел, что я согласен с предложением Пата, мы переведем ему десять тысяч баков - десять, а не пятьдесят - сегодня же. Это первое. Теперь второе: я вылетаю через пятнадцать минут, сообщите в Нью- Йорк, в наше бюро. - И третье: меня интересуют имена всех людей, которые соприкасались с министром обороны Гариваса майором Лопесом в ту пору, когда он учился у нас в Вест-Пойнте, Это все. Я вернусь к одиннадцати. Если что-нибудь срочное, звоните мне за город, я лягу спать поздно, осталось много незавершенной работы.

В шесть часов вертолет Майкла Вэлша приземлился на плоской крыше небоскреба, где располагался среди прочих контор, банков, директоратов филиал акционерного общества "Гонконг - Лос-Анджелес трэйд асошиэйшн лимитед". Под такой "крышей" помещался конспиративный центр ЦРУ, сориентированный на работу по странам Центральной Америки и островам Карибского бассейна.

...Дигон приехал в подземный гараж; там его машина была погружена в автолифт и поднята на семьдесят девятый этаж; возле лифта его встретил Вэлш, осведомился о здоровье, рассказал новый анекдот о президенте Рейгане; посетовал на постоянные глупости, которые творит администрация "старого артиста", пожурил государственный департамент: совершенно запутались, никакого курса, отдали право политических решений Белому дому, забвение уроков Джона Фостера Даллеса; о времена, о нравы; конечно же, Кремль стрижет дивиденды с такого рода глупости; мы одни пытаемся что-то делать, но все эти высылки из Европы русских дипломатов - с нашей подачи вряд ли возымеют сколько-нибудь продолжительное действие, нет, пришла пора кардинальных решений, от слов надо переходить к реальному делу, иначе мы потеряем все то, что с таким трудом наработали...

- Верно, - согласился Дигон, когда они остались одни в большом зале с голыми стенами, в которые были вмонтированы карты важнейших регионов Центральной Америки, они начинали светиться после легкого прикосновения к пульту, установленному на письменном столе, за который сел Майкл Вэлш, пригласив собеседника устроиться рядом с собою в удобном мягком кресле.

- Отсюда вам будет сподручнее знакомиться с нашими материалами, мистер Дигон, - сказал Вэлш. - Я усадил вас в кресло директора, а он любит комфорт.

- Готов поступиться комфортом во имя надежности, заметил Дигон. - Если бы ваш директор и наш президент руководствовались такого рода постулатом, думаю, американцам жилось бы спокойно и счастливо. Как у вас со временем, мистер Вэлш?

- Я должен вернуться в Вашингтон не позднее десяти тридцати, в Европе напряженное положение, шифровки из наших резидентур приходят каждые три минуты; хотя бы пятую часть, увы, приходится читать...

- Тогда я сформулирую предмет нашего интереса как можно жестче...

- Я в курсе, мистер Дигон.

- Нет, мистер Вэлш, вы в курсе того, о чем вас проинформировали мои помощники... Я им доверяю и люблю их, но они - это они, а я - это я. Дело в том, что Гаривас меня интересует не только потому, что я не хочу, как и всякий патриот Штатов, повторения Кубы или Никарагуа, но и оттого, что я принципиально озабочен деятельностью Леопольдо Грацио, Именно поэтому и попросил моих людей устроить нам встречу.

- Но они ничего не сказали мне о Леопольдо Грацио, - Вэлш удивленно пожал плечами и полез за своими "лаки страйк". Я понял их так, что объектом вашего интереса являются плантации бобов какао в Гаривасе, мера стабильности нынешнего режима, угроза национализации или социализации, персоналии, которые могут оказаться полезны вашему предприятию... Я понял ваших коллег именно таким образом.

Дигон улыбнулся.

- Я же сказал вам: они - это они, а я - это я... Убежден, что телефонные разговоры моей корпорации фиксируются аппаратом ФБР, оттуда вполне возможна утечка информации, она, впрочем, возможна, увы, и в моем штабе... Поэтому главное я открываю вам. Одному, И никому более.

Вэлш нажал на Одну из кнопок пульта; пророкотал низкий бас из двух динамиков, укрепленных где-то под потолком:

- Центральный пункт информации слушает.

- Меня интересуют данные по Леопольдо Грацио, финансисту.

- Центральный пункт информации настаивает на том, чтобы вы назвали свой пароль и номер удостоверения.

- Тридцать восемь - восемьдесят семь, номер карточки девять тысяч один, дробь кэй даблью.

- Благодарю вас, - пророкотал низкий бас, и на стене как раз напротив кресла, где расположился Дигон, появилось изображение Леопольдо Грацио: высокий, чуть располневший мужчина с белозубой улыбкой, в строгом черном костюме. Приблизительная стоимость акций, скупленных его фирмами в последние месяцы, - начал рокотать бас еще в более низком регистре, - исчисляется в сто семьдесят миллионов долларов; близок к концерну Блика, владеет контрольным пакетом акций в фирме "Грацио корпорейшн", стоимость которых равна двумстам сорока миллионам долларов; особая активность его представителей зафиксирована за последние месяцы в Гаривасе, Бразилии и Эквадоре. Объект интереса в Бразилии - акции "Фольксвагена", в Эквадоре - игра на понижение акций компании ИТТ, в Гаривасе он поставил на какао-бобы, скупая акции "Фрут компани" на биржах Женевы, Гонконга, Амстердама и Франкфурта. Имел две беседы с премьер-министром Гариваса полковником Мигелем Санчесом, предложил заем в сто миллионов долларов для реализации проекта единой энергосистемы в стране после того, как какао бобы завоюют мировой рынок. Концерн Грацио проявляет серьезный интерес к энергетическому бизнесу, владеет семнадцатью процентами акций в "Электрисите женераль" и семью процентами "Электрищегезельшафт ам Майн". Грацио имеет надежные связи с руководителями профсоюзов работников электростанции Федеративной Республики Германии, Бельгии, Дании и Испании, которые, в свою очередь, постоянно контактируют с министрами экономики соответствующих государств Таким образом, в случае, если Грацио разместит заем в Гаривасе и правительство полковника Санчеса подпишет с ним договор, интересам Соединенных Штатов может быть нанесен определенный ущерб, поскольку ключевые посты по связям с экономикой Гариваса перейдут в руки центристских, а возможно, и социалистических (Испания, Франция) правительств Европы.

Рокочущий бас продолжал выдавать бесстрастную информацию:

- Оперативные данные о Леопольдо Грацио весьма скромен во время публичных выступлений, порочен до определенной меры, к гомосексуализму, группенсексу не склонен, имеет двух любовниц Мадлен Роша в Париже, рю Тильзит, семь, и Анжелику Фор, Бад-Годесберг-Лисем, Ауф дем Колленхоф, тридцать два, по итальянским законам не имеет права на развод, платит жене Анжелике фон Варецки, с которой не живет уже двенадцать лет, сорок пять тысяч долларов на содержание, к азартным играм не пристрастен, упрям в достижении цели, внутренне одинок, ценит ласку, к попытке подвести к нему нашего агента Муар отнесся подозрительно, в прошлом поддерживал деловые связи с представителями марсельской и палермской мафии через некоего Гастона, предположительно Яна Гломбу, проживавшего в Мюнхене, его дилерами на бирже Цюриха являются Хуан Бланко и Бенджамин Уфер, сам он никогда в зале бирж не появляется, во время кризисных ситуаций, как правило, находится на борту своего самолета, откуда держит постоянную связь с дилерами; из концернов США в связях с ним зафиксирована группа Моргана, однако попытка использования его в интересах концерна успехом не увенчалась; можно полагать, что он относится к числу финансистов "новой волны", которые полагают разумным развитие связей не только с представителями националистических режимов, выступающих с критикой нашей политики, но и с социалистическими странами, поскольку это, по словам гамбургской журналистки Мари Кровс, взявшей интервью у Грацио, "угодно европейской тенденции, а она весьма условно делима на "западную" и "восточную", да и то чаще всего в идеологической сфере; что же касается экономики, то Европа не может не быть единым организмом...".

- Хватит, - сказал Дигон, - это самое важное. Что известно о его контактах с Кремлем?

Вэлш снова закурил, вместо него пророкотал низкий бас:

- Зафиксирован факт переговоров фирмы "Петролеум индастри" с Внешторгбанком России по поводу совместного проекта; работа экспертов продолжается, Грацио имеет одиннадцать процентов акций "Петролеум".

- Пусть он теперь не слушает нас, - сказал Дигон Вэлшу, поблагодарите его, и пусть отключится...

- Это автомат, - усмехнулся Вэлш, - робот, он не умеет реагировать на слово "благодарю", глядишь, и ответит бранью... Что касается подслушивания, то гарантировать ничего не могу, мы находимся в оперативном центре, здесь каждое слово фиксируется, как в кабине реактивного бомбардировщика...

- Хорошо, тогда ответьте мне под вашу поганую запись: как долго вы намерены терпеть этого самого полковника Санчеса? Если нет, то существует ли у вас замена ему и опасно ли для моих и ваших интересов в пограничных с Гаривасом странах возможное развитие ситуации, сумей Леопольдо Грацио закрепить там свои позиции?

- Существует девять вариантов, разработанных, - зарокотал было бас, но Вэлш живо нажал на одну из кнопок, и на втором экране, вмонтированном в стену, тревожно зажглись два слова: "Но ансэ!" - "Не отвечать!"

- У нас есть кое-какие соображения, мистер Дигон, нас не может не тревожить политика полковника Санчеса, хотя пока нет реальных доказательств его связей с Кремлем или Кастро... Пожалуй, мы готовы будем помочь вам информацией, если вы решите поставить на здравомыслящие элементы в Гаривасе... В первую очередь я имею в виду майора Лопеса, министра обороны... Я солидарен с Карлом Марксом - лишь уповая на решение экономических проблем, мы сможем добиться угодных нам политических корректив...

- По поводу этого самого министра Лопеса тоже будет "Не отвечать!"? Или какими- то сведениями об этом парне вы можете поделиться?

- Мы им очень дорожим, мистер Дигон, поэтому я готов дать вам лишь строго дозированную информацию. В случае, если вы решитесь на прямой контакт с Лопесом и он пойдет на этот контакт, я открою вам то, что пока должно оставаться тайною Штатов.

- Спасибо, мистер Вэлш, я тронут вашей откровенностью, мне хотелось бы увидеться с вами после того, как я обговорю мои планы с майором Лопесом, не возражаете?

- Мои коллеги заинтересованы в этом не меньше вас, мистер Дигон, несмотря на то, что это не затрагивает их финансовых интересов...

Дигон усмехнулся.

- А вы покупайте акции моей дочерней фирмы "Континентл фуд индастри", именно она станет играть на понижение стоимости акций какао-бобов Гариваса... Тогда вы в случае удачи предприятия на доллар получите не меньше пяти. Спасибо за то, что нашли для старика время...

26

14.10.83 (17 часов 04 минуты)

Корреспондент провинциальной "Стар" Фрэнк По прилетел в Шёнёф в девять вечера, взял такси возле маленького аэропорта и попросил шофера отвезти его в европейский Пресс-центр.

Там он сразу же пошел в бар, надеясь отыскать кого-либо из знакомых; сейчас здесь шумели, пили, спорили, рассказывали анекдоты; это были, в основном, европейцы; один лишь американец - Фрэнк определил его по клетчатому пиджаку, узеньким брюкам и тяжелым черным полуботинкам (никто так не традиционен в фасоне одежды и обуви, как американцы, которым за пятьдесят) - сидел за стойкой и, быстро пролистывая страницы пресс-бюллетеней, пил лимонный сок птичьими, очень маленькими, жадными глотками.

К нему он и подошел.

- Я Фрэнк По из "Стар", можно, я сяду рядом?

- Я "сэр Все" из ниоткуда, - ответил американец. - Здесь не принято спрашивать разрешения, если свободно, садитесь, и все тут...

- Меня пригнали сюда, потому что коллега из Гамбурга, кажется, Мари Кровс имеет какую-то информацию по делу шлепнувшегося миллионера из Палермо. Вы ее не видели?

- Видел. Она скоро вернется, куда-то уехала... Мечется все время, пытается опубликовать свои разоблачения, воюет против нашего агрессивного империализма, а беднягу никто не печатает... Как это все смешно, - вздохнул "сэр Все", суета сует и всяческая суета... Вот, глядите, - он подвинул Фрэнку несколько страниц, - я передал в бюллетень Пресс-центра свою подборку самой важной информации о том, что сотрясает сегодня мир. Однако и у нас здесь, как везде, во всем и всюду, сплошная тенденция... Вот прочтите мое сообщение о том, что у нас изобретен препарат - тимолол, который уменьшает рабочую нагрузку на сердце и снижает смертность на сорок процентов. А ведь подсчитано, что в этом году от инфаркта у нас с вами на родине умрут миллион человек. Миллион, понимаете? Не умерли, а умрут... Спокойно пишут, отстраненно... Так вот, про тимолол печатать не стали, "еще не проверено до конца"... Ладно... Дал другое: токийский профессор Касуга доказал, что жена человека, который вроде меня смолит шестьдесят сигарет в день, "пассивно выкуривает" полпачки в сутки. А некурящая секретарша курилки босса тем не менее также пассивно выкуривает двадцать штук в сутки... Мне сказали; "Ну и что? Вы хотите отпугнуть стенографисток? Они и так бегут, как крысы с тонущего корабля, потому что мы спим с ними бесплатно, заставляем работать по ночам без сверхурочных и легко передаем друг другу, когда они нам приедаются, называя этот акт "списанием в национальное хозяйство". Ладно. Я просил, чтобы напечатали сообщение о работе голландцев, которые доказали, что мы стоим перед катастрофой: химические удобрения убивают червей в почве, а это означает умерщвление структуры пахотной и луговой земли. Мне ответили, что эта информация носит дурно пахнущий, не эстетический оттенок. Тогда я принес сообщение из Манилы о том, что филиппинская армия делает взрывчатку для бомб из кокосовых орехов. Надо мной посмеялись - не может быть. Ладно, нас, янки, просто так не скрутишь. Я им сунул информацию про то, что акулы не болеют раком, да и другим серьезным инфекционным заболеваниям не подвержены и ученые сейчас бьются над тем, как обнаружить вещества, которые стимулируют их иммунную систему, а еще лучше - выделить, чтобы спасти род людской от рака. Мне ответили, что нечего прославлять акулу в прессе... Знаете, что напечатали?

Фрэнк По, завороженно слушавший "сэра Все", покачал головой.

- Ума не приложу.

- Зачитываю, - "сэр Все" факирским жестом отмахнул три страницы бюллетеня. - Британская фирма "Строуб айдент" сконструировала портативный маяк для подачи сигнала бедствия. Длина - двести миллиметров, масса - двести пятьдесят граммов, стоимость - шестьдесят долларов... Ничего, а? Каждый тонет в одиночку, век разобщенности, эра тенденции и крушения человеческого духа... А бедненькая Мари носится с идеей добра, изоляции наших финансовых китов и спасения красивого полковника Санчеса, последнего идеалиста испаноговорящей Америки...

- Простите, а как вас все-таки зовут? - поинтересовался Фрэнк.

- Меня зовут "сэр Все", я же вам представился, раздраженно ответил американец. - Или у вас дырявая память, как у всех молодых людей? Когда я поверю вам, тогда расскажу, отчего у меня такое странное имя... У меня нет оснований вам верить, потому что я трезв, а пить начну через неделю, когда кончу работу, запланированную на этот месяц.

...Мари пришла в бар около одиннадцати; растерянная, с ярким румянцем на острых скулах.

- Я Фрэнк По из "Стар", мисс Кровс... Так же, как и вы, я ненавижу наших старых мумий, готовлю материал о ситуации в Гаривасе, а в Париже мне сказали - я там аккредитован, хотя работаю по всей Западной Европе, - что у вас есть какие-то новые данные в связи с интересующей меня проблематикой...

Мари ответила не сразу, а лишь после того, как изучающе осмотрела По.

- Какая проблематика вас интересует? Я, признаться, прежде не читала ваших корреспонденции.

- Меня интересует то же, что и вас: загадочный клубок "Грацио - Гаривас - Санчес", будущее этой несчастной республики, тайна палермского миллионера...

- Можете гарантировать, что информация, которой я располагаю, появится в вашей газете?

- Я не редактор и не владелец контрольного Пакета акций, мисс Кровс... Я представляю нашу провинциальную прессу, вы же знаете, сколь консервативны наши люди в глубинке...

Мари усмехнулась.

- Думаю, не более, чем любые... Мне, кстати, очень нравятся глубинные америкашки, в них много еще от прошлого века.

Фрэнк горько вздохнул.

- Вы слишком добро сказали "америкашки"... Вы не знаете, что такое американский прошлый век... Это же рабство, мисс Кровс... Я не чистый американец, мы выходцы из Европы, отец всегда вспоминает настоящую родину с тоской и нежностью. Увы, я не могу гарантировать опубликование ваших материалов... Но я обещаю молчать, подскажите только, в каком направлении и у кого искать мне.

- Опять-таки можете гарантировать, что сами напечатаете то, что я вам открою? Я готова отдать вам все, только напечатайте...

- Я был бы бесчестной свиньей, если бы сказал, что гарантирую... Нет, не гарантирую...

- Мне обидно за Америку... За Северную Америку, - быстро поправилась Мари, и Фрэнк сразу же понял, что у нее много друзей на южноамериканском континенте, там не любят, когда о Штатах говорят "Америка". - Почему Белый дом так нетерпим ко всему тому, что не укладывается в схему, выработанную в пору доктрины Монро, великого североамериканского изоляционизма?! Это ж китайская Стена двадцатого века, мистер По... Возьмите подборки ваших газет по Гаривасу, колонки комментаторов, послушайте радио, посмотрите телевидение... Нагнетают психоз, это понятно непосвященному, не то что нам с вами, циникам, которые прекрасно знают, как все это делается... Почему? Все просто: поднимите таблицы внешнеторгового баланса Гариваса за последние семь месяцев... Правительство взяло в свои руки то, что раньше было бесконтрольной монополией Дигона, Рокфеллера, Моргана. Особенно Дигона... Ну, а потом попросите редакцию финансировать ваш полет в Гаривас - я готова помочь вам получить интервью у Санчеса.

- Это он вам дал интервью, и я восхищаюсь его прямотой, хотя кое-чего вы не договариваете... Вы красивая, это понятно, отчего он согласился дать вам интервью... Мне он покажет фигу...

Фрэнк сказал это до того жалостливо, что Мари улыбнулась, положив свою мягкую ладонь на его руку.

- Слушайте, прежде чем лететь в Гаривас - Санчес вас примет, я обещаю, - попробуйте в Париже встретиться с профессором Вернье, он знает латиноамериканский узел, как никто другой... Только не ссылайтесь на меня... Если вы упомянете мое имя, он вряд ли станет говорить с вами...

- Как Вернье относится к американцам?

- А как он должен к ним относиться? - удивилась Мари.

- В Европе нас не любят... Ракеты, нейтронная бомба и все другие дела...

- Нет... Вернье - культурный человек, у него много друзей в Штатах, он не страдает ущербностью западноевропейского шовинизма... Если вы его разговорите" вам будет над чем подумать... Как раз он-то не станет требовать гарантий, чтобы вы напечатали то, что он вам скажет... Это человек щедрый, и у него нет в данном случае такого интереса, какой есть у меня.

Фрэнк По сдержался, чтобы не спросить про то, какой же интерес у мисс Кровс, поднялся и пошел к бару заказать два кофе.

Мари, словно бы почувствовав это, крикнула:

- Не вздумайте меня угощать, я плачу за все сама...

Ночью, возвращаясь в пустом курьерском поезде в Париж, Фрэнк По притулился к окну, но уснуть не мог, со щемящим чувством тоски вспоминал Мари, думая о том, как будет счастлив человек, которого полюбит эта зеленоглазая пшеничноволосая женщина с ярким, нездоровым румянцем на острых скулах и такой ласковой, мягкой, теплой ладонью...

27

Ретроспектива III (пять месяцев назад, лето 83-го)

"Директору Центрального разведывательного управления

Подлежит расшифровке в аппарате директора

Докладываю лично директору

Совершенно секретно

Агент Жозеф передал вчера документацию о том, что на биржах Лондона, Антверпена, Женевы и Гонконга возможен в течение ближайших месяцев бум, связанный с атакой на цены бобов какао, это следует расценивать как удар по режиму лидера Гариваса полковника Санчеса.

По неподтвержденным еще сведениям, полученным Жозефом от его контакта в Цюрихе с Андрэ, за предстоящей акцией угадываются интересы концерна Дигона. Однако Андрэ предполагает, что не один лишь Дигон заинтересован в устранении Санчеса для того, чтобы во время хаоса, который последует за этим, укрепить свои позиции в Гаривасе. В связи с предстоящими событиями трижды было упомянуто имя Майкла Вэлша.

Ульрих".

После того, как шифровальщик доложил директору эту телеграмму суперагента ЦРУ, человека, руководившего службой телефонного и радиопрослушивания контрразведки одной из западноевропейских стран, в надежности информации которого не приходилось сомневаться, директор вызвал своего первого заместителя Майкла Вэлша, угостил его кофе, попросил рассказать о последних новостях в Азии и Центральной Америке, выслушал сдержанный ответ о том, что никаких особенно секретных событий в ближайшие часы там, по его сведениям, не предвидится, поделился информацией, пришедшей только что из Каира, о возможных перестановках в египетском кабинете, следует загодя подготовиться к этому, поинтересовался - вскользь, очень легко, - нет ли сведений с ведущих бирж, которые могли бы привлечь внимание перед предстоящей завтра беседой с президентом, получил ответ, что никаких тревожных симптомов агентура не зарегистрировала, затем перевел разговор на ситуацию в Албании и в заключение с улыбкой уже попросил Вэлша рассказать, что нового на теннисных состязаниях в Лондоне. "Я не читал газет последние три дня, разламывается голова, видимо, придется лечь в госпиталь для обследования и профилактики, так что, Майкл, вам придется пересесть на неделю в мой кабинет и взять на себя и мою - не очень-то в сравнении с вашей объемную - часть работы... За вашей многоопытной спиной я чувствую себя великолепно, постоянно благодарен вам за то, что вы ведете всю текущую, столь изнурительную работу с присущим вам блеском и профессорской обстоятельностью; выручайте и на этот раз, мой друг..."

Попрощавшись с Вэлшем, директор попросил помощника срочно зашифровать запрос Ульриху о том, какие предположительно цены будут на акции бобов какао во время кризисной ситуации в Гаривасе, кто получит профит в случае, если обстоятельства станут развиваться так, как это угодно заинтересованному концерну (или концернам), каковы уязвимые точки в предполагаемой на бирже комбинации и кто возьмет сверхприбыль, если ситуация начнет развиваться не в том направлении, которое запланировано.

Он не уезжал из офиса до тех пор, пока от Ульриха не пришел ответ, в котором назывались оптимальные цены и давался - впрочем, весьма гипотетически - анализ тех шагов конкурентов Дигона, которые могут нанести ему поражение на биржах и дать профит тем, кто в самый последний момент поставит на акции других концернов и банков.

После этого директор отправился на встречу со специальным помощником президента, показал ему расшифрованные телеграммы и в течение двух часов разрабатывал план предстоящих мероприятий в связи со вновь открывшимся обстоятельством, которое заключалось в том, что Майкл Вэлш предпринимал такого рода внешнеполитические шаги, которые он не имел права предпринимать без санкции Белого дома, на худой конец, директора.

Через двадцать минут после того, как директор уехал, помощник президента пригласил к себе старого друга Роберта Кара, ведущего специалиста по биржевым операциям, ознакомил его с сообщениями, оставленными ему шефом ЦРУ, и попросил, соблюдая абсолютнейшую конспирацию, просчитать возможные ходы, позволяющие поставить на такого рода акции, которые принесут максимальную прибыль тем, кто решит поиграть, вложив свои деньги в эту рискованную комбинацию.

Через сорок минут после того, как помощник президента попрощался со своим другом, к нему приехал директор ФБР.

Вернувшись к себе поздно вечером, директор ФБР пригласил двух самых доверенных сотрудников и поручил им в течение сегодняшней ночи разработать план операции, цель которой заключалась в том, чтобы организовать тотальное наблюдение за Майклом Вэлшем.

28

14.10.83 (17 часов 05 минут)

- Господин Хуан Мануэль Мария Хайме Антонио Бланко? спросил Шор учтиво.

- Де Бланко, с вашего позволения, - уточнил высокий малоподвижный человек, - я дворянин, инспектор.

- С вашего позволения, господин инспектор. Но мы отвлеклись от темы нашего разговора... Я пригласил вас в качестве свидетеля по делу о гибели Леопольдо Грацио. Мне необходимо задать вам ряд вопросов, господин де Бланко.

- Я к вашим услугам, инс... господин инспектор.

- Хочу предупредить, что наш разговор записывается на пленку. Если вы намерены пригласить адвоката, я готов назначить вам другое время, но не позже четырнадцати часов завтрашнего дня.

- Все будет зависеть от ваших вопросов, господин инспектор.

Шор кивнул.

- Мой первый вопрос: когда и на каком бизнесе началось ваше сотрудничество с мистером Грацио?

- А отчего вы называете покойного "мистер"? Он материковый европеец, точнее говоря, итальянец, следовательно, его должно называть "синьор".

- Справедливое замечание, господин де Бланко, но его бизнес мало распространялся на Италию, все больше на американский континент... Кстати, вы были первым, кто проводил зондаж среди членов кабинета Санчеса по поводу энергопроекта?

- На этот вопрос вам ответит юрист нашей корпорации, господин инспектор... Что же касается времени, когда началось мое сотрудничество с Грацио, то это, дай бог памяти, началось году в семьдесят пятом... Да, именно так...

- То есть после смерти испанского диктатора?

- Я бы не стал так говорить о генералиссимусе Франсиско Франко. Он не был диктатором, во всяком случае, последние годы своего правления... Мы, люди бизнеса, через жену Франко, отдав ей акции крупнейших магазинов "Корт инглез", смогли ввести его в нашу среду, А нам не нужна диктатура, во всяком случае, пока не возникла кризисная ситуация и дело может быть чревато бунтом черни.

- Такого рода точку зрения можно дискутировать, а вы занятой человек, господин де Бланко, я не вправе злоупотреблять вашим временем. Но вы обязаны согласиться, что ваше сотрудничество с синьором Грацио началось в первые дни детанта, не правда ли?

- Вы хотите сказать, что я левый бизнесмен? - улыбнулся де Бланко. - Нет, я монархист, то есть живу в мире реальностей. Мой брат занят в сфере бизнеса с Америкой, я с Востоком, дядя поддерживает контакты на европейском континенте; нормальная жизнедеятельность планеты невозможна без и вне надежных контактов с русским колоссом, худой мир лучше доброй войны.

- У Грацио был хороший бизнес в коммунистическом мире?

- Этот вопрос вы зададите моему юристу, господин инспектор.

- Хорошо, я подойду к интересующему меня делу с другой стороны... Леопольдо Грацио никто никогда не угрожал? Особенно после того, как он наладил широкие контакты с коммунистическими режимами и развивающимися странами?

Бланко спросил разрешения закурить, достал самые дорогие сигареты "ротман" (без фильтра, густо-сладкие), прикурил от массивного золотого "дюпона", потом наконец ответил:

- Мне такого рода факты неизвестны, господин инспектор.

- А вам, особенно последнее время, никто не угрожал?

- Даже если бы это было, я не стал бы вам говорить, господин инспектор, это не по правилам.

- Господин де Бланко, - медленно, чеканя слова, произнес Шор, - я тоже поступаю не по правилам, предупреждая вас о том, что ваша жизнь в опасности. Данные прослушивания ваших телефонных разговоров позволили мне сделать вывод: будете вы откровенно разговаривать со мною или не станете этого делать, поделитесь своими соображениями, связанными с убийством Грацио, или будете, как вас просят, настаивать на версии его самоубийства, опасность вам грозит постоянно. И это связано, как мне представляется, с судьбой энергопроекта для Гариваса. Это все, господин де Бланко, я больше вас не задерживаю.

Лицо Бланко враз сделалось морщинистым; Шор поразился этой перемене: только что перед ним сидел лощеный моложавый красавец, и вдруг стало видно, сколько усилий тратит этот старик, чтобы сохранять себя на людях; постоянная схватка с возрастом!

- Я могу это ваше заявление, господин инспектор, повторить представителям прессы?

- Вы не решитесь, господин де Бланко, вы никогда не решитесь на это, ибо отдаете себе отчет, в каком сложном положении находитесь. Вы правы, полиция коррумпирована, Мегрэ - выдумка доброго и талантливого Сименона, вы правы, мы работаем хуже, чем преступники, но все-таки мы пока еще умеем охранять ключевых свидетелей. А вы свидетель именно такого рода.

- Господин инспектор Шор, вы были весьма любезны, советуя мне избрать верную линию поведения, благодарю вас сердечно. Но позвольте и мне дать вам совет: знайте, на кого можно замахиваться, а на кого рискованно. Не думайте, что ваша жизнь будет вне опасности, если вы и дальше станете заниматься правдоискательством.

- Вас уполномочили сказать мне это? Или вы сделали такого рода заявление по собственной инициативе, исходя из добрых ко мне чувств, господин де Бланко?

- Мне импонирует ваша манера поведения, господин инспектор. Вы очень смелый человек, но вы еще более беззащитны, чем я. Де Бланко поднялся, сухо кивнул и пошел из кабинета. Шор остановил его.

- Господин де Бланко, для вашего сведения: человек, назвавший себя Роберто, да, да, тот самый, который советовал вам не влезать во все это дело, прилетел сюда из Палермо, он, сдается мне, из семьи Дона Валлоне, из их группы влияния. Вам это известно?

- Нет, мне это не было известно.

- Можете использовать мою информацию в ваших целях, господин де Бланко, фрау Дорн великолепно владеет итальянским, она поможет вам в доверительной беседе с Доном Валлоне, если вы на нее решитесь.

29

14.10.83 (17 часов 27 минут)

Советник посольства по вопросам культуры был, как всегда, дружелюбен.

- Мистер Степанов, я думаю, ответ из столицы придет с часу на час, у вас нет никаких оснований для беспокойства, можете покупать билет, надеюсь, вы с пользой проведете время в Шёнёф, согласитесь, я и так пошел на нарушение всех норм, ведь гражданам вашего блока надо ждать ответа из министерства иностранных дел две недели, я же взял на себя смелость, и мне приятно было это сделать для вас...

Степанов испытывал усталость, когда ему приходилось посещать консульства, заполнять три анкеты, бежать в универмаг, чтобы сфотографироваться в цветном автомате; он обычно ходил без галстука, дипломаты - люди вежливые, замечаний не делали, но кряхтели, обрезая маленькие портретики, о чем-то переговариваясь друг с другом явно осуждающе; он уже привык к тому, что ему приходилось платить за телеграммы, которые отправляли консульские работники в министерства, мотивируя это необходимостью убыстрить выдачу визы; привык к тому, что надо искать среди знакомых тех, кто знал кого-то в посольстве, звонить, объясняя цель поездки, просить поднажать, замолвить слово; с тех пор, как он начал много путешествовать, все это стало бытом, но таким, привыкнуть к которому не дано - и унизительно, и по нервам бьет.

Положив трубку, он отчего-то вспомнил выездной секретариат российского писательского Союза, когда один из правдолюбцев обрушился с трибуны - это было в Волгограде на тех руководителей хозяйств, кто в своей практике пользуется "отвратительным, не нашим правилом": "Хочешь жить - умей вертеться". А потом писателей пригласили в замечательный совхоз между Волгой и Доном. Директор водил гостей по усадьбе; все восторгались прекрасными домами, крытыми оцинкованным железом ("Товар фондовый, посмеиваясь, удивлялся директор, - как попал к нам, неизвестно; в конституции записано "можно", а на словах больше предпочитают "нельзя"; у нас прибыль хорошая, хотели открыть музыкальную школу, договорился с пенсионерами, педагогами из города, те согласились приехать, обратился наверх - "нельзя"; хотели открыть клинику, нашли пенсионеров врачей, на общем собрании решили построить им квартирку при новой больнице, поехал в город - "нельзя"!).

А потом директор привел писателей в огромный транспортный парк, представил гостям маленького голубоглазого, очень быстрого человека, оглядел его любовно и сказал: "Это наш транспортный гений. Если бы не он, все планы бы завалили. Истинный талант, живет по замечательному принципу "время деньги" или же, на наш манер: "Хочешь жить - умей вертеться".

Правдолюбец, сторонник степенности, враг шустрости смущенно улыбался, пожимая плечами. "И сюда проникла зараза".

...Степанов научился "вертеться", когда путешествовал по миру; первый раз он столкнулся с такого рода необходимостью, когда ему надо было попасть на антифашистский съезд писателей в Латинской Америке, а лететь туда можно было только через Париж, на "Эр Франс". Французы тянули с визой; тогда он купил билет, сел на самолет и в аэропорту Орли получил без всякого труда (экономика диктует свои законы политике, "Эр Франс" нужны перевозки, компанию не интересует партийная принадлежность того, кто платит деньги за билет, компанию интересует профит, иначе будет забастовка, нестабильность, кризис) транзитную визу на семьдесят два часа, ибо пассажир должен иметь гарантированную возможность состыковать свои рейсы. Однако же самолета в Буэнос-Айрес не было, точнее, все места проданы, и Степанов отправился в городской полицейский комиссариат, заполнил обязательные анкеты, представил три фотографии и получил вид на жительство. Он мог теперь провести здесь месяц; улетел, впрочем, через пять дней, как только подошла очередь на рейс...

Сегодня он тоже вертелся достаточно долго, пока наконец не вышел на Жюля Вернье, профессора экономики, который занимался проблемами биржи; знал, как говорили, все обо всех финансистах; напрямую к нему позвонить нельзя было; на Западе люди весьма подозрительно, а порою со страхом относятся к тем, кто прилетел из Москвы, нужен гарант, личные связи, будь они трижды неладны, а, впрочем, нечего бурчать на самого себя и на весь мир, мы же уговорились: "Хочешь жить - умей вертеться..."

В отличие от Москвы здесь, как правило, встречи с иностранцами назначали не дома, а на службе или же в кафе, за стаканом минеральной воды, в том случае, понятно, если собеседник не был фирмач, который угощает обедом, но при этом берет у официанта счет, который оплачивает ему компания; всякий перспективный контакт стоит того, чтобы выставить бутылку вина, кусок мяса и салат, в будущем может окупиться сторицей.

...Жюль Вернье оказался маленьким лысым толстяком, страдающим одышкой; по- английски он говорил с чудовищным, явно не французским акцентом и до того правильно, что Степанов только диву давался такому разобщению фонетики и морфологии.

- Мистер Степанов, мне объяснили предмет вашего интереса. Вы нащупали одну из самых интересных тем мировой литературы; если вы сможете понять причинность связей, историю и будущее, сопряжение золота с политикой, вы напишете поразительную книгу.

Он достал дешевую сигару, откусил кончик, сплюнул, поморщился; Степанов обратил внимание на зубы профессора, они были темно-желтыми, как у старого-престарого коня; отхлебнул минеральной воды и утверждающе поинтересовался:

- Вы уже ужинали?

- Да. А вы?

- Я не ужинаю. Иначе лопнет брюхо, я толстею по неделям, не то что по месяцам, хотя стараюсь ограничивать себя в еде.

- Французы - страшные антикитайцы, - улыбнулся Степанов. - Те предлагают ужин отдать врагу, а вы предпочитаете поесть на ночь...

- Животные спят после еды, отчего же не следовать естеству? - Профессор пожал покатыми, округлыми плечами и тяжело, с хрипом закашлялся, затянулся сухим сигарным дымом. - Вы предпочитаете телевизионное шоу "Спрашивайте постараемся ответить".

- Поначалу введите, пожалуйста, в существо проблемы.

- Извольте... Итак, что такое биржа? Когда задумана? Кем? Отчего? Началась, полагаю я, с того, что голландцы научились выращивать такие тюльпаны, каких не знал мир. Красотою надо дорожить - то есть продавать по самой высокой ставке. И вот в Амстердаме в тысяча шестьсот сороковом году, кажется, появилась биржа тюльпанов, да, да, именно так. Ее создание было продиктовано чисто человеческой потребностью в гарантии, хоть какой-то, сугубо относительной, но тем не менее гарантии, без которой немыслимо экономическое развитие общества. Я, Питер ван дер Гроот или же Матильда Нилестроль, или же черт с дьяволом, выращиваю тюльпаны, я должен быть уверен, что мой труд не пропадет даром, я должен знать, что продам мои тюльпаны по заранее зафиксированной цене и цена эта, что бы ни случилось, не упадет к тому моменту, когда мои тюльпаны вырастут. Сколько бы тюльпанов ни произвел мой сосед, я убежден, что договор, заключенный на бирже, гарантирует хлеб и кров мне и моей семье. Следовательно, по первоначальному замыслу, биржа была местом сделки не на произведенный товар, но на обязательство произвести товар. И ту биржу я считал и продолжаю считать разумным инструментом хозяйствования... Однако биржа в Голландии сложилась не сразу, это не было изобретением гения от экономики, это был поиск тяжкий и рискованный, потому что в течение тридцати лет спекулянты взвинчивали цены до тысячи процентов за одну луковицу; тюльпаны приводили страну на грань бунта, экономического краха, гражданской войны... Впрочем, нет, тогда, как и сейчас, в Нидерландах нет граждан, там были и есть подданные... Но в Голландии уже в то время существовал первый в мире банк векселей, были пущены в обращение первые акции Нидерландской ост-индской компании, то есть там существовали экономические предпосылки для упорядочения хаоса торга... Смысл акций этой компании заключался в том, чтобы производители и спекулянты не следовали за скачками цен, не зависели от жуликов; заранее оговаривалась твердая цена, я же говорю, начиналось все во благо прогресса. Если хотите, тюльпановая биржа была неким планирующим органом на товар - впрок, на определенный период... Я также могу считать разумной Чикагскую и Нью-Йоркскую биржи, созданные в середине прошлого века, это были целенаправленные биржи зерно и скот... Тут уже, однако, смысл заключался не в гарантии цены, а в логике ценообразования. Отсюда цена на хлеб и мясо навязывалась миру; знаете ли, американский менталитет, страсть к первооткрывательству, желание доминировать везде и во всем... Но тогда цены образовывать было легче, на земле жил всего один миллиард людей, а ныне каждые пять дней рождается больше миллиона. За последние полстолетия, кстати говоря, человечество получило такой объем знаний, который был накоплен им за предыдущую тысячу лет. Но это так, заметки на полях, нотабене... Вопрос заключается в том, к чему мы пришли ныне. В чем смысл сегодняшней биржи? Ее теперешний смысл ужасен, ибо это продажа бумаг... Запомните, пожалуйста, расхожий термин нынешней биржи "комодити"... Знаете, что это такое?

- Серия товаров? - спросил Степанов.

Вернье отхлебнул воды, глаза его сделались колючими.

- Мне сказали, что вы полный профан в биржевых делах... Видимо, что-то вы все же знаете, если вам знакомо понятие "комодити"... Может, вы и про тюльпановую биржу знали раньше?

Степанов легко солгал:

- А вот про это я услышал впервые.

- Так вот, ныне биржи продают "комодити", это благословенная биржей спекуляция, хуже, чем спекуляция, это смертельный покер - либо миллион, либо пуля, которую надо пустить себе в лоб, если проиграл ставку. В восьмидесятом году нынешнего века реального золота, которое можно было купить и продать, существовало что-то около тысячи шестисот тонн, а на биржах Лондона, Штатов и в Цюрихе "комодити" на золото было куплено на восемьдесят тысяч тонн, можете себе представить?! Таким образом, биржа ныне стала местом, где проходит купля и продажа бумаг, то есть несуществующего! Если раньше производитель тюльпанов страховал свой труд у серьезных торговцев, то ныне между садоводом и тем, кто финансирует производство, стоит от двадцати до сорока посредников, то есть, пока товар идет от производителя к потребителю, цена на него возрастает от двадцати до сорока процентов - по количеству спекулянтов-прилипал, играющих на бирже... Вам это внове?

- Кое-что слышал, но ваша концепция внове мне. Спасибо, мистер Вернье... Я бы хотел просить вас объяснить мне значение ряда терминов, расхожих на бирже... И не просто объяснить их суть, но проиллюстрировать, если можно, как биржа увязана с политикой...

- Но это же яснее ясного! Каждый из сорока посредников имеет связи! Нельзя жить вне связей в мире бизнеса, а особенно биржи... А связь-это цепь, замыкающаяся на том человеке, который - корыстно или по-дружески или исходя из соображений карьерных - может оказывать влияние на политические решения... Археолог Шлиман, открывший Трою, некоторое время жил в Санкт-Петербурге, играл на бирже и купался в роскоши, потому что имел широчайшие связи в правительственных кругах, подсказывая те или иные ходы министрам; проекция на прошлое в политике ценится более высоко, чем упражнения футурологов... Политики боятся нового, им удобнее жить по британскому принципу аналогов...

- Что означает биржевой термин "рулетка"?

- Это гангстеризм, игра на риск, это не серьезно...

Степанов не удержался:

- Мистер Вернье, у вас очень странный английский правильный, но акцент явно не французский...

- Немецкий, мистер Степанов, немецкий, я немец, Вернье мой псевдоним, по правде я Пике, колбасник, и платит мне деньги Аксель Шпрингер... Нет, нет, я не разделяю его убеждений, просто он платит так хорошо, что у меня остается время и на то, чтобы написать ему пару обзоров, и на свои книги...

- Почему вы живете в Париже?

- Но коммент, - отрезал Вернье, - как говорят американские президенты, этот вопрос я не комментирую...

- Обзоры Вернье мы читаем, - заметил Степанов, - они умные...

Вернье улыбнулся.

- Давайте ваши вопросы, отвечу с удовольствием... Между прочим, вы знаете, что вашего Распутина охраняли две службы: тайная полиция, конечно же, но лучше всего - частные детективы банков. Те берегли его как зеницу ока, он же влиял на политиков... Назревал путч... Механика заговора прочитывается абсолютно...

- А биржа может иметь отношение к заговору?

- Непосредственное... Только, ясное дело, не так, как пишут коммунистические пропагандисты...

- А как они пишут? - поинтересовался Степанов. - Мне не доводилось читать книги коммунистических пропагандистов о бирже...

Вернье крякнул.

- Вы хороший собеседник, и мне приятно рассказывать вам, потому что умение заинтересованно слушать утеряно человечеством, сплошные вулканы, все самовыражаются, а за душой ни черта нет, изрыгают мятую вату... Вы спросили про связь биржи с политикой... Докажу на примерах... Только все же выпьем кофе, а?

- И немного "пастис". Я угощаю.

- Вы мой гость.

- Мы с вами оба гости Парижа, а я уже получил гонорар за книгу, вы пока еще нет.

- Мне говорили, что русские обижаются, когда им предлагают стол по немецкому счету: каждый платит за себя...

- Не то чтобы обижаются... Не очень это понимают.

- Ну, хорошо, платите, согласен. И слушайте, что я вам стану рассказывать... Итак, я дилер...

- Что такое "дилер"?

- Крупный биржевой воротила с хорошими связями... Допустим, хозяин одной из крупнейших корпораций, который заседает в наблюдательном совете своего концерна вместе с братом вице-президента или племянником государственного секретаря или с мужем личной стенографистки премьер-министра, сообщает дилеру, что ему точно известно: через три месяца два дня и восемь часов в какой-то африканской республике, богатой серебром, будет свергнуто правительство и вместо президента "икс" сядет новый президент, "мистер игрек", который пообещал в благодарность за то, что я, президент корпорации, и мои контакты в том или ином правительстве приведем его к власти, продавать мне серебро или олово или бананы, которыми богата его страна, по ценам, которые угодны моему концерну. Ясно?

- Пока да.

- Отлично. Только внимательно следите за логикой развития моей мысли... Получив гарантии сильных мира сего, что через три месяца два дня и восемь часов к власти придет "игрек", финансист вызывает своего дилера - на каждого из них в картотеке разведок мира и концернов есть подробнейшие досье - и предлагает ему начать одну из игр: либо "шорт", либо "лонг"...

- Вот теперь я перестал что-либо понимать.

Вернье удовлетворенно кивнул.

- Если бы вы и это поняли, я бы уверился в том, что вас сюда прислало ЧК... Что такое "шорт"? Это игра на короткое время и в стремительно точном времени... - Я начинаю игру на понижение...

- Не понял.

Вернье снова кивнул.

- "Мистер игрек" подписал со мною, главой концерна, тайный контракт, по которому он взял на себя обязательство продавать мне серебро или бананы, к примеру, по пятьдесят долларов вместо двух тысяч за единицу, по которой сейчас идут акции этого товара, принадлежащие какой-то другой корпорации. По моей команде мой дилер начинает продавать акции на серебро или бананы за тысячу девятьсот долларов. Мои люди организовывают прессу - в газетах появляются статьи о предстоящем крахе тех компаний, которые вложили свои сбережения в акции серебра, бананов или сосисок, какая разница, во что! - рассердившись вдруг, резко заключил Вернье. - Начинается паника, цены катастрофически падают, все продают "горящие" акции, цена доходит до тысячи долларов... Продают "комодити", то есть бумаги, заметьте это себе. Я, шеф концерна, который смог купить "мистера игрек", затаившись; жду; мои дилеры на страже. И, как только получаю сообщение, что "игрек" победил, мои дилеры на всех биржах мира начинают стремительно скупать "горящие" акции по тысяче долларов. Скупают тотально, делая меня монополистом товара. Сбив поначалу цену с двух тысяч до тысячи, я-то был уверен, что стану получать от "игрека" реальный товар, а не бумаги, и не за тысячу долларов, а за пятьсот. А дело моих дилеров снова взвинтить цену - теперь уж под царствующего "мистера игрек". Словом, с каждой единицы товара я получил пятьсот долларов прибыли. А когда взвинчу цену, моя прибыль составит полторы, две тысячи за единицу товара. Это сотни миллионов долларов чистого барыша, если не миллиард... При этом, понятно, я заранее тайно, через третьих лиц скупил весь реальный товар у "мистера игрек" по пятьсот долларов, то есть стал реальным хозяином товара заранее. Риск? Да, бесспорно. В случае, если "игрек" не придет к власти, я могу оказаться если и не банкротом, то позиции в мире бизнеса потеряю.

- Действительно, сюжет поразителен.

- Это не сюжет, мистер Степанов, это жизнь, а она всегда трагедийна. Проследите, как танцевали акции многих компаний накануне переворота в Чили. Или проанализируйте, как ртутно скакали цены на акции Родезии накануне прихода к власти национального правительства; за спиною, если так можно выразиться, этих скачков стояли кланы, интересы которых тайны, могущественны и не управляемы никем, кроме двух-трех стариков, страдающих язвенной болезнью или гипертоническими кризами...

- Очень интересно проследить связи между людьми, втянутыми в кровавую игру, я это имел в виду, когда говорил про сюжет...

- Тогда есть сюжет почище... Интересы политиков и банкиров сплетаются еще более явственно - при всей тайности предприятия, - когда начинается игра на повышение.

- А это как?

- Это так: я ставлю на того же "мистера игрек". Как и в случае "шорт", я знаю, что он придет к власти двадцать пятого мая в девять утра, именно утром, ибо я должен начать игру на бирже в тот момент, когда "игрек" сядет к микрофону в президентском дворце, в кресло, залитое кровью убитого предшественника, и обратится к нации со словами поздравления по поводу избавления от тирании коммуниста "икса" или националиста "зета", или правого экстремиста "даблью". Понятно, я поставил условием прихода "игрека" к власти то, что в течение ближайших двух лет он не будет продавать свое серебро или марганец ни одной корпорации, но возьмет в Международном валютном фонде кредит под будущий товар из расчета две тысячи пятьсот долларов за единицу товара. Я заранее подписываю договор с "игреком" о том, что он будет лишь мне продавать товар через два года за пятьсот долларов. И я начинаю через своих дилеров взвинчивать цену. Начинаю покупать за тысячу долларов, тысячу двести, тысячу четыреста... Начинается бум, все кидаются покупать акции, которые пошли в цене... "Игрек" взял власть. Товар никому не продает, только мне. И через два года я пускаю на бирже акции "игрека" по моей, монопольной цене.

- Мистер Вернье, мне было очень интересно слушать вас, многое прояснилось, спасибо... Последний вопрос... Один наш с вами коллега, точнее говоря, одна - речь идет о журналистке, выдвигает версию возможной связи концерна Дигона с делом Грацио... Как вы относитесь к такого рода допуску?

- Эту журналистку зовут Мари Кровс, не так ли? Дело в том, что эта версия не столько ее, сколько моя, во-первых. Я выдвинул ее месяца четыре назад, когда мы были неразлучны с Мари, во-вторых. И, в-третьих, эта версия базируется не на допуске, но на тех фактах, которые я вам открывать не намерен.

- Почему?

- Да потому, что мне жаль вас. Вас уничтожат, если узнают про то, что вы знаете. Меня, впрочем, тоже, поэтому молчу.

30

15.10.83 (19 часов 49 минут)

- Он мелкий, трусливый сластолюбец, - очень тихо сказала фрау Элизабет Пике доктору Кроллю. - Я прожила с ним девятнадцать лет, видела его в разных переплетах... Все те годы, что мы были вместе, я, в сущности, ждала, когда он попадет в Лапы какой-нибудь бабенки. Дети - ни Мари, ни Ганс - не верили мне, любили его больше, чем меня, потому что он хороший актер... Теперь наконец они убедились в моей правоте, теперь они со мною...

- Но карты говорят, что он был искренен с вами, - сказал доктор Кролль, тронув длинными пальцами с обгрызанными ногтями червового туза. - Впрочем, я готов посмотреть по старогерманскому раскладу, рейнский вариант незаменим в такого рода коллизиях... Вы родились в маленькой деревне, что спускалась по ущелью к берегу Рейна, не правда ли?

- Да, именно там, - ответила Элизабет Пике, и большие красивые глаза женщины сделались испуганными, а потому беззащитными. - Мне говорили, что вы знаете все про тех, кто к вам приходит, но я не могла представить, что вы можете угадать даже место рождения...

- Это просто, - отрезал доктор Кролль. - Я настроился на вас, я выполняю свою работу, фрау Пике, причем весьма высокооплачиваемую, я раскрепостил мои магнитные поля и отдал вашим полям свою энергию. Я даже увидел сейчас, какой была ваша деревня: всего двадцать, тридцать дворов, не более того; лишь два или три новых дома, остальные старого типа, с деревянным каркасом, очень много красной герани в окнах, разве я не прав?

- Да, - женщина завороженно кивнула, - у нас в деревне было всего три новых дома, вы совершенно правы...

Доктор Кролль неторопливо раскидал карты, отбросил семь последних в сторону, закурил, сожалеюще заметил:

- Вы еще любите его? Или карта лжет?

- Не знаю. Иногда ненавижу, но порой мне, в сущности, жаль его...

- А как быть с трефовым королем, что подле вас?

- Это другое.

- Ну, хорошо, и что же это? Как объяснить это другое? Вы увлечены им? Или обычная дань естеству?

- Не знаю. Наверное, мне нужен рядом именно такой человек.

- Вы преклоняетесь перед ним? Он умен? Силен? Надежен? Богат? Или он покорил вас другими качествами? Девятка червей, лежащая между вами и этим королем, странная карта, в такого рода рейнском раскладе она свидетельствует о разном, как толковать. Вы хотите, чтобы я остановился на этом аспекте вашего настоящего и будущего?

- Да, - чуть помедлив, ответила Элизабет Пике. - Хотя я живу в прошлом, я не верю в будущее, его, в сущности, нет уже для меня...

- Это как сказать... Как сказать. - Доктор Кролль открыл карты, лежавшие под пиковой дамой, раскидал их веером; первыми лежали девятка, десятка и король пик. - Это к смерти, фрау Пике, нет, нет, не к вашей. Скорее, к гибели кого-то из близких... Вы еще считаете вашего мужа своим близким?

- Не знаю.

- Если хотите, я могу обратить этот удар на того, кто враг вам... За вами решение... Или все-таки вы хотите вернуть его?

- Да, я хочу его вернуть... Не для себя - для Ганса, мальчик, в сущности, привязан к нему...

- Расскажите мне, - тасуя (карты, поинтересовался доктор Кролль, - на что острее всего реагирует ваш бывший муж? На мягкость иди силу? На страх или на радость? Что точнее всего может на него подействовать?

- Он трус, невероятный трус, я же помню, что он говорил мне, когда мы были молоды, он лишен стержня...

- Словом, вам кажется, что если я попытаюсь что-то предпринять в плане ваших интересов, то это надо делать без экивоков, сразу, наотмашь?

- Только так.

- Расскажите что-нибудь такое, за что можно уцепиться. Если только вы и вправду намерены просить меня, чтобы я вернул его вам... Что может испугать его?

- Не знаю, - растерянно ответила женщина. - Я знаю про него все, но не знаю, чем его можно испугать... Я думала, он вернется, когда дети перестали видаться с ним... Наверное, ему станет очень страшно, если он не сможет и дальше содержать Ганса, помогать ему.

- Он любит детей?

- Мне так, в сущности, казалось порой...

Доктор Кролль снова разбросал карты, усмехнулся трефовой десятке, лежавшей подле червового короля, поинтересовался:

- У него нет капитала, который хранится в банке?

- Наверное, есть.

- Вы убеждены в этом?

- Мне так кажется... Он много зарабатывает...

- А каковы его траты?

- Ах, он никогда не считал пфенниги...

- Но карты говорят, что вы живете на его средства...

- Вы же знаете, доктор Кролль, каковы ныне расходы, цены растут, эта ужасная инфляция, конечно, он содержит нас, но он так много печатается в газетах, читает лекции... Нет, он богат, это точно...

- Вы когда-нибудь работали, фрау Пике?

- Нет. Впрочем, я вела дом... - Эти работа тяжелее всех других...

- Вы не находили в ней счастье? Мне кажется, это высшее счастье женщины - вести дом, не всем оно дается.

Доктор Кролль стремительно выбросил несколько карт; шли, в основном, пики; лицо фрау Пике было отрешенным, на колоду и пальцы мага она смотрела завороженно.

Наконец доктор Кролль спросил:

- С кем он считается?

- Он всегда говорил, что я, в сущности, чудовищно авторитарна... Нет, это он авторитарен, сам же боится авторитета, особенно если человек сух и резок! Он пугается приказов, я же помню его, я помню... Он считается с тем, кто у власти, вот что я считаю...

- А как он относится к слову и мнению детей?

- Я же говорила, мне казалось, он любит их...

- А что если сын еще раз потребует его возвращения? Я внимательно изучил фотографию вашего сына, он похож на вас, и хорошо, что вы привезли мне его рубашку, я смогу подействовать на него, мальчик поддастся мне, моей энергии, он поставит перед ним дилемму: или - или.

- Но я уже была у... - фрау Пике оборвала себя, замолчав.

- Вы уже были у другого человека моей профессии, и он не помог вам, я понимаю... Расскажите, когда у вас случилась первая ссора? Отчего? Кто был виноват в этом? Только рассказывайте как на исповеди, фрау Пике, не себе и не детям, и не подругам, а богу, без снисхождения к себе...

- Это было через два месяца после того, как мы поженились. Ко мне на улице подошла женщина... У нее были огромные сине-черные глаза, и она сказала, что я буду несчастна с тем, кого люблю. Она говорила про то, что меня ждет, и мне сделалось так страшно, как никогда еще в жизни не было... Я просила эту старуху отойти, дала ей десять марок, но она шла рядом и говорила, будто читала, словно бы знала, как я верю картам, словно бы чувствуя, что муж всегда смеялся над моей тайной страстью узнать сегодня то, что ждет нас завтра... Она так говорила о нас, что мне показалось, будто она, в сущности, знает и его, и меня много лет.

(Фрау Элизабет, сказав это, была близка к истине; дядюшка, у которого она воспитывалась, был против ее брака с Гансом Иоганном Пиксом; он нанял эту женщину, ее звали Магдалена, норвежская цыганка, она брала много, долго готовилась к удару, но умела бить наверняка.)

- Дальше случилось то, что она вам предрекала, понимающе сказал доктор Кролль. - Она обещала вам, что муж поздно придет с пирушки, так и произошло, вы не сдержали себя, а затем стали таиться и следить, началось взаимное отчуждение, потом ссоры, разве я не так говорю?

- Да, так все и случилось, а я ждала ребенка и не нашла в себе силы расстаться с Пиксом.

- Отчего он не ушел от вас?

- Не знаю. У меня был дом, машина, я была обеспечена, а он только начинал, наверное, поэтому я была нужна ему и он терпел...

- Может быть, он любил вас?

Лицо женщины на какое-то мгновение дрогнуло, смягчилось; Кролль угадал в ней борьбу, потом увидел, как верх взяло глубинное, свое, что противно логике и памяти.

- Нет, - она покачала головой, - он меня никогда не любил...

- Но он терпел сцены, скандалы, обиды?

- И я терпела... Да, так будет, в сущности, честно, если я скажу, что терпели мы оба...

- Фрау Пике, вы хотите, чтобы он ушел?

- Как? - тихо спросила женщина. - Я не...

- Вы хотите, чтобы он исчез? Разрыв сердца, автокатастрофа... Карта лежит так, что я могу это сделать. Принесите мне его вещи, ведь что-то вы храните в доме. Я помогу вам... Или вы надеетесь на другой исход? Тогда я стану работать с вашими детьми... Они сделают ему так больно, что жизнь его превратится в муку...

...Через два часа резидент БНД, курировавший этот район, знал все, что ему было поручено узнать о характере Пикса и его детей; в первую очередь интересовала Мари, понятно.

Доктор Кролль получил обычное в таких случаях вознаграждение, плюс к тому служба продвинула его объявление о сеансах провидения в те газеты, где работали верные контрразведке люди; экономия весьма ощутимая; действительно, инфляция, цены растут, приходится считать каждую марку; получая гонорар, доктор Кролль вернул ту фотографию деревни, где родилась фрау Пике, которую ему вручили накануне; резидент, впрочем, сообщил в Пуллах(12) про то, как доктор Кролль заметил, что фотография эта не очень хороша, снята только часть деревни, левая; "по крайней мере, восьми домов, которые спускаются по крутой улице к Рейну, здесь нет". На вопрос резидента, откуда ему это известно, доктор Кролль ответил, что ему это удалось, ибо он честно делает свою работу и серьезно относится к своему дару.

- Можете перепроверить, - заключил он. - Самый последний дом окрашен в желтоватый цвет, построен в начале пятидесятых годов, и его владелица - старуха с больными ногами.

Проверили.

Доктор Кролль сказал правду, словно бы сам побывал в этой деревне, но он там не был...

...Получив - через три дня после встречи Элизабет с доктором Кроллем - страшное письмо от сына, Вернье ощутил жуткую пустоту; несколько дней молчал, на расспросы Гала не отвечал, потом начал пить, ярясь на себя, что не может работать, а работа его - это же не просто так, это во имя Мари, во имя девочки, именно эта его работа может спасти то, что так дорого ей и нужно, это защита. Он несколько раз брался за перо, чтобы написать ответ сыну, но так и не смог, понимая, что истинным ответом будет его дело, посвященное Мари, да и ему, Гансу, а уж потом правде...

31

Из бюллетеня Пресс-центра:

Здесь распространено сообщение Франсуа Райтбергера с комментарием профессора Вернье, в котором говорится:

"Падение жизненного уровня, рост инфляции и безработицы в обремененных долгами странах Латинской Америки вызвали волну недовольства общественности, отмеченную мятежами, забастовками, грабежами и взрывами бомб. Участники беспорядков в Сан- Паулу громко требовали работы. В Кито они сражались с полицией в ходе демонстрации из-за цен и зарплаты. В Чили они выступили против жестокого военного правительства, протестуя против безработицы и мер жесткой экономии.

В ходе мятежей несколько человек были убиты, десятки получили ранения и сотни арестованы. За последний месяц произошли всеобщие забастовки в Аргентине, Перу и Эквадоре.

Внешняя задолженность района возросла в прошлом году, и нескольким странам, в том числе крупнейшим должникам Бразилии, Мексике и Аргентине, - пришлось пересматривать сроки погашения долгов и обратиться за помощью к Международному валютному фонду (МВФ).

Чилийский пятилетний экономический бум внезапно закончился в прошлом году 14- процентным падением валового внутреннего продукта. Сейчас безработица достигла 20 процентов, причем еще 12 процентов рабочей силы занято в государственных программах трудоустройства с зарплатой от 27 до 54 долларов в месяц.

Католическая церковь, которая организует бесплатные столовые в бедных районах, охарактеризовала правительственную политику жесткой экономии как бесчеловечную.

В Перу, где меры такой экономии и спираль инфляции быстро подрывают популярность гражданского правительства, в прошлом месяце в ходе всеобщей забастовки были убиты четыре человека. Усиливается падение и так низкого жизненного уровня по мере того, как уровень инфляции приближается к 100 процентам. Правительство, сталкивающееся с внешней задолженностью в размере 11,5 миллиарда долларов, сократило государственные капиталовложения и субсидии на продукты питания.

Политические деятели указывают на возрождение малярии и туберкулеза как на тревожный признак обнищания. Должностные лица профсоюзов сообщают, что дневное потребление калорий сократилось до 1500 - намного ниже тех 2500, которые рекомендует Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН".

32

15.10.83 (20 часов 03 минуты)

В Торремолинос было душно; всю дорогу из Малаги инспектор Шор просидел у открытого окна такси, жадно вдыхая воздух, в котором ему постоянно чудился запах моря.

Перед тем как вылететь сюда для встречи с вдовою Грацио, он успел прочитать проспект о новом испанском курорте; понятно, что в красивом глянцевом издании говорилось про море, микроклимат, пляжи, бассейны, рестораны ста национальных кухонь, бары, концерты фламенко, корриду в Малаге; вот бы отдохнуть здесь недельку, подумал Шор, нет ничего прекраснее, чем запах моря, я бы спал на берегу первые три дня, выхаркал бы табачную гарь и перестал кашлять по утрам.

Шор, однако, запаха моря так и не ощутил, сплошной бензин; испанские водители носятся со страшной скоростью, несмотря на повсеместные ограничения и посты дорожной полиции.

"Поэтому, наверное, они так отстали в своем развитии, подумал Шор. - Нельзя насильно ограничивать скорости в век, когда люди открыли эру космической устремленности в пространстве. Элита - Гагарин и Армстронг - летала с неведомыми ранее скоростями, а их земных братьев понуждают не превышать стокилометровую отметку спидометра на сверхмощных машинах. И рождается некая трагическая вольтова дуга: угодные прогрессу скорости в небе противоборствуют с жестокими ограничениями на земле. А чем тише едешь, тем меньше успеваешь, то есть познаешь, тем меньше у тебя возможности сделать, а ведь это самое главное в ритме нынешней жизни - сделать..."

С другой стороны, возразил он себе, ученые подсчитали, что избыток бензиновой гари необычайно высок при больших скоростях, загрязняется окружающая среда, но ведь она неизмеримо больше загрязняется при взрыве одной водородной бомбы... Ограничения не спасут окружающую среду, только людей покалечат, ведь шофер, который вынужден проезжать поселок со скоростью не большей, чем пятьдесят километров, всего два года назад служил в армии, в танковых или автодесантных войсках и его приучили яростно проноситься сквозь населенные пункты, агрессии угодна устремленность, она подобна выпаду на рапире... А их снова ломают... Нет, подумал он, люди, конечно же, некоммуникабельны и разрозненны по своей сути, все попытки собрать их в общность, расписанную по графам законов, ни к чему, кроме горя, не приведут...

...Шор позвонил фрау фон Варецки перед вылетом; голос у вдовы Грацио был красивый, низкий, очень ровный; нет, я не смогла вылететь отсюда, оттого что был гипертонический криз, это уже не первый раз, я бы не пережила похорон; да, конечно же, я готова принять вас, отель "Палома", пятый этаж, я ложусь поздно, особенно сейчас, так что можете прийти хоть в полночь.

Торремолинос ошеломил Шора; ярко освещенные улицы этого города, выросшего в дюнах за последние двадцать лет, полны народа; заметно, что днем люди жарились на пляжах, такие они были загорелые; Шору даже показалось, что он ощутил запах кокосового масла; хотя бы так, подумал он, пусть не море, пусть масло для загара, все равно атрибут отдыха; надо заканчивать это дело и возвращаться сюда, к черту, устал, хватит.

(Шофер такси заметил, что слово "палома", то есть "голубь", так же распространено в испанских отелях, как в Германии "мове" - "чайка" - в дорожных ресторанчиках. "Я бывал в Западной Германии и Швейцарии, подрабатывал там, объяснил шофер, - сплошные "чайки", а моря нет, разве Северное может считаться морем, бррр, сплошные ветры, у меня там насморк не проходил".)

От номера, забронированного ему фрау фон Варецки, инспектор отказался; в кармане был билет на шестичасовой рейс в Женеву, отосплюсь в самолете, решил он, "Эр Франс" хорошая компания, вкусно кормят, выпью хорошего вина и два часа сладко подремлю.

...Анжелика фон Варецки приняла Шора в холле; огромный, трехкомнатный апартамент, долларов двести в день, не меньше, сразу же прикинул Шор, с жиру бесится, ведь у нее здесь особняк, почему не жить там?

Женщина была красива, хотя ей уже за сорок; впрочем, определить это можно лишь по морщинам на шее да еще по чуть отекшему лицу.

В ней не было ничего подчеркнуто траурного; это понравилось Шору, он не любил, когда переживаниям (если оные имели место, а чаще всего одна лишь видимость, соблюдение приличий) придавали определенный цвет и форму; все подчинено памяти, она и диктует манеру поведения; самые лицемерные люди - плакальщики, отслуживают горе...

- Хотите выпить с дороги? - спросила женщина.

- Нет, благодарю, раскисну.

- От такого вина, как тинто, не раскиснете.

- Спасибо, я с удовольствием выпью воды. У вас здесь очень душно.

- Я скажу, чтоб кондиционер поставили на "холод", но в таком случае бойтесь простуды.

- Нет, нет, сразу подхвачу насморк, я имел в виду духоту на улицах, у нас идет промозглый дождь, а под утро в парках просто холодно...

Женщина усмехнулась.

- Я живу здесь седьмой год, и мне вдруг после ваших слов очень захотелось обратно в эту самую промозглость... Это так прекрасно, когда в мокрых парках под утро ощущается холод, студеный, предзимний... Здесь же нет зимы...

- Почему вы не живете у себя, фрау фон Варецки?

- Потому что тот дом построил Грацио... Он там постоянно присутствовал... И сейчас присутствует... Мне страшно там, господин...

- Шор.

- Да, простите, у меня отвратительная память на имена, даже такие простые, как у вас...

- Я понимаю... Это болезнь века, слишком увеличился объем информации, в голове остается самое необходимое, остальное мы пропускаем мимо, чтобы не мешало попусту...

- У вас есть вопросы, господин Шор? Я готова ответить.

- Спасибо... Вы можете не отвечать мне на те вопросы, которые вам покажутся... Ну, не знаю, неправомочными, что ли.

- Господин Шор, я каждый вечер смотрю телевизор... Поэтому законы детективного жанра мне известны... Я готова ответить на все ваши вопросы...

- Тогда начну с главного. Вы верите в то, что Грацио покончил с собой?

- Нет.

Шор удовлетворенно кивнул, спросив:

- У вас можно курить?

- Разумеется.

- Благодарю... Значит, вы полагаете, что официальная версия необъективна?

- Это же ваша версия...

- Лишь в какой-то мере... Но, если бы я ее держался до конца, я бы не стал к вам прилетать, фрау фон Варецки.

- Я звонила Леопольдо за три дня до... Я говорила ему... У меня болело за него сердце... Но ведь он был одержимый человек, редкостный, господин Шор, один из самых прекрасных на этой земле.

"Все-таки баб не поймешь, - подумал Шор, тяжело затягиваясь, - я был убежден, что она начнет нести его по кочкам из-за любовниц..."

- Куда вы ему звонили и в связи с чем, фрау фон Варецки?

- На яхту. В Сицилию. Я вообще очень испугалась за него после того, как он провел конференцию с Дигоном, Роллом и Труссеном...

- Почему? Мне кажется, эта встреча продемонстрировала их дружество.

- Вы хитрите со мною, господин Шор... Не надо вовлекать меня в разговор, я к нему и так готова, я рада, что вы ко мне прилетели.

- В таком случае объясните, что произошло на этой встрече? Я имею в виду именно то, что породило у вас страх за Грацио.

- Меня испугала демонстрация дружества, господин Шор, именно то, что вас так умилило...

- "Умиление" - не то слово, которое можно сопрягать с участниками этой встречи, - не удержался Шор.

- Грацио начал с нуля, он сам себя сделал, он никогда не имел отношения к торговле оружием, он занимался энергетикой, химией, ботинками и бумагой.

- Я тоже начал с нуля, большинство начинают с нуля, фрау фон Варецки, но они на нуле и остаются...

- Это их беда. Значит, у них нет таланта Леопольдо...

Женщина плеснула себе в высокий тяжелый стакан виски, положила длинными пальцами с очень красивыми, коротко обстриженными ногтями без лака кусок льда, добавила чуть содовой воды, выпила; в глазах вдруг появились слезы; она по-детски шмыгнула носом.

- Простите... Чтобы вы поняли, каким был Леопольдо, я должна объяснить, отчего мы с ним расстались... Хотя, быть может, это вас не интересует?

- Меня интересует все, связанное с ним, фрау фон Варецки.

- Я его очень любила... И сейчас люблю... Наверное, даже больше, чем раньше... Все прекрасное особенно очевидно на расстоянии и особенно таком, через которое не переступить... Он был как пружина, понимаете? Сгусток энергии, устремленность... Но при этом очень добрый человек... Нежный... И еще он не умел лгать... Да, да, я знаю, что говорю. Как у всякого мужчины, у него были подруги, и он тяготился тем, что эти связи ему надо скрывать от меня... Его мать была болезненно ревнива... Видимо, глубокая шизофрения. Отец страдал из-за этого, умер молодым от разрыва сердца, у Леопольдо поэтому был комплекс - страх перед домашними сценами... Больше он в жизни ничего не боялся... Его независимую позицию в бизнесе поддержал в свое время Энрике Маттеи, которого убили, когда он решил сделать Сицилию цивилизованным государством, частью Италии... Знаете это имя?

- Да. Он был шефом нефтяного концерна, его самолет взорвали...

- Верно. Именно Маттеи нацелил Леопольдо на энергетику...

Ведь ничто так не объединяет людей, как свет... Я говорю сумбурно, не сердитесь... Словом, я не желала быть обузой и не умела сносить его увлечения, поэтому и предложила ему свободу... Мы ведь не разведены с ним... Мы остались друзьями... Я мечтала, что он вернется ко мне... Рано или поздно... Сюда, в мой дом, он привозил Мигеля Санчеса, когда тот еще не был премьером Гариваса, и они два дня говорили о будущем, а потом Санчес вернулся к своей подруге в Бонн, к Мари Кровс, а Леопольдо сказал мне: "Если этот парень победит, тогда мы утрем нос дяде Сэму и докажем третьему миру, что именно с большим бизнесом Европы можно и нужно иметь дело". Я ему возражала... Я не верила, что дядя Сэм простит это... Гаривас - их вотчина... А он ответил, что все это ерунда, что трус не играет в карты и что хватит всем жить с оглядкой на Белый дом... Мужчины знают, женщины чувствуют, в этим наша разница... Когда я прочитала в газетах интервью Барри Дигона после их встречи, мне сделалось страшно...

- Я тоже читал это интервью, фрау фон Варецки, но я не испытал чувства страха.

- Потому что вы не знаете их... Ролл и Дигон - жестокие люди... Их интересы замкнуты на Латинской Америке... Труссен с его западногерманскими монополиями всегда стоял в стороне... Он осторожный человек, а Леопольдо с его энергопроектом для Гариваса, который должен был изменить эту несчастную страну, дать людям свет, избавить от унизительного ручного труда, замахивался на интересы тех американцев, которые сделали ставку на юг их континента...

- Значит, последний раз вы говорили с Грацио за три дня до гибели?

- Да.

- Вы его просили о чем-либо?

- Как всегда, об одном лишь - об осторожности.

- Что он ответил?

- Он пообещал мне прилететь сюда на несколько дней после того, как заключит контракт в Гаривасе. Он был так нежен и добр, бедненький, так смешно шутил...

Женщина снова налила себе виски, положила лед, воды наливать не стала; выпив, вздохнула:

- Я, видимо, говорю совсем не то, что вас интересует, господин Шор?

- Вы говорите именно о том, что меня интересует прежде всего... Как вы относитесь к господину де Бланко?

- Он мышь... Маленькая мышь... Отчего вы спросили о нем?

- Потому что фрау Дорн, Бланко и Бенджамин Уфер видели Грацио последними и говорили с ним последними...

- Нет, - женщина покачала головою, - не они... Последними видели те, которые убили...

- Кто мог его убить?

- Вы знаете, что после гибели Энрике Маттеи он два года жил под постоянной опекой телохранителей?

- Нет, я этого не знал. Почему?

- Потому что Леопольдо финансировал расследование обстоятельств убийства Маттеи. Потому что он не скрывал, что не верит в версию авиакатастрофы. Потому что он прямо говорил, что нефтяные концерны Далласа были заинтересованы в Сицилии и связаны с американской мафией, а Маттеи стал им поперек дороги...

- Что же изменилось за те два года, которые он прожил под охраной? Исчезла мафия? Или господин Грацио стал иным?

- Ни то, ни другое... Просто Леопольдо за те два года очень окреп...

- Вы допускаете какой-то договор о перемирии, заключенный им с мафией?

Женщина вздохнула.

- Допускаю.

- С кем конкретно?

- Он никогда не говорил того, что могло угрожать мне или моим близким... Он был очень открытым, но умел молчать про то, что могло принести мне горе...

- А где телохранители Грацио?

- Один, Эрнесто, живет на моей вилле... Второй уехал в Сицилию.

- Я могу поговорить с Эрнесто?

- Бесполезно. Он ничего не скажет.

- Почему?

- Потому что он сицилиец. Потому что сам ничего не знает... Он умеет только охранять, следить за теми, кто идет по улице, стрелять и резать...

- Силач громадного роста?

- Нет, Эрнесто как раз очень маленький. Громадным был Витторио, который уехал в Катанью...

- Почему?

- Кончился контракт... Прокурор республики заверил Грацио, что опасность миновала...

- Как фамилия этого Витторио?

- Фабрини.

- У него очень большой размер обуви, не правда ли?

- Да, сорок пятый...

Шор снова закурил.

- Мне бы все-таки очень хотелось поговорить с Эрнесто...

Женщина поднялась с низкого сафьянового овального дивана, подошла к перламутровому, старой модели телефонному аппарату, набрала номер, долго ждала ответа, пояснила, что Эрнесто рано ложится спать, они такие сони, эти сицилийцы, так любят поспать...

- Алло, Эрнесто, простите, что я потревожила вас поздно... Здесь у меня...

Шор поднес палец к губам, шепнул:

- Не говорите обо мне! Просто попросите приехать...

Женщина кивнула.

- Вы бы не смогли сейчас приехать сюда? Нет, нет, ничего не случилось... Хорошо, спасибо, я жду.

- Не вздумайте ему сказать, что я из полиции, - попросил Шор, - он тогда не станет со мною ни о чем говорить... Скажите, что я стараюсь понять причину гибели Грацио...

- Господина Грацио, - поправила женщина. - Он не станет говорить с вами, если вы скажете о Леопольдо просто "Грацио"...

- Господин Бланко тоже очень следит за тем, чтобы его фамилия произносилась с обязательным "де".

- Он мышь, - повторила женщина, - он только играет в больших, он не в счет.

- А Уфер?

- Тоже мышь, но дрессированная, знает все о бирже, Леопольдо верил ему как себе... Он может догадываться, кто против концерна Леопольдо в Гаривасе, он знает пружины... После того, как Леопольдо не стало, дни Санчеса сочтены, и Уфер и Бланко знают это...

- Вы согласитесь под присягой повторить то, что сказали сейчас?

- Конечно.

- У вас хватит денег, чтобы держать трех телохранителей, фрау фон Варецки?

- Я не люблю, когда считают мои деньги, господин Шор. Вы спросили, я ответила. И достаточно.

- Прошу простить, но я осмелился спросить вас о телохранителях оттого, что понимаю всю меру опасности, которую я, лично я навлеку на вас после такого рода заявления... Мы не сможем дать вам охрану, а она потребуется, в этом я не сомневаюсь.

- Я сказала то, что сочла нужным сказать. Какие у вас еще вопросы?

- Господин Грацио называл вам тех, кого он подозревал в гибели Энрике Маттеи? - спросил Шор, отметив, что более не смеет называть покойного просто Грацио. Женщина сумела корректно, но твердо навязать ему свое отношение к нему.

- Его врагами были те, которые крепче всех пожимали на приемах руку и громче других клялись в дружбе.

- Простите, но этот ответ слишком общий.

- Другого не знаю.

- Постарайтесь вспомнить: вам никто не подсказал дружески, вскользь - переехать из вашего дома сюда, в "Палому"?

Женщина нахмурилась, снова потянулась к бутылке, глаза ее сделались прозрачными, водянистыми, поэтому казалось, что в них постоянно стоят слезы, хотя они были сейчас сухи...

- Мне звонила фрау Дорн... Обещала прилететь ко мне... Она спросила, не слишком ли мне тяжко в доме одной... Но она ничего не советовала...

- Когда это было?

- Когда Леопольдо не стало.

- У вас в доме есть сейф?

- Да.

- Ключи от него у вас?

- Да.

- Там хранятся документы господина Грацио?

- Нет. Только мои бумаги.

- Когда господин Грацио был у вас последний раз?

- Весною, пятнадцатого апреля...

- Он был один?

- Да.

- Работал?

- Нет. Отдыхал. Конечно, он много звонил по телефону, он умел прекрасно работать по телефону, но ничего не писал... Хотя нет, конечно, что-то писал, все это осталось у него на столе, я храню все его бумаги, он не любит... он не любил... Погодите, вы спрашивали о его врагах... Вы слыхали о Доне Баллоне?

- Да.

- Ну, и что вы о нем слыхали?

- Я слыхал, что он крупный мафиози, занят в кинобизнесе...

- Леопольдо как-то сказал, что это самый страшный человек, которого он когда- либо встречал в жизни... Дом Леопольдо стоит рядом с замком Дона Баллоне... В Палермо... Внешне они были очень дружны, но я никогда не забуду, как мне сказал о нем Леопольдо... Сказал шепотом, а ведь он не знал, что такое страх...

...Эрнесто от виски отказался, посмотрел маленькими колючими глазами на Шора, выслушал Анжелику фон Варецки о том, что этот господин намерен разобраться в обстоятельствах гибели ее мужа, аккуратно присел на краешек кресла, сжал в кулаки толстые маленькие пальцы, поросшие темными волосками, и сказал:

- Я готов помочь господину в его деле, как же иначе-то?

- Где Витторио? - спросил Шор. - Хорошо бы нам поговорить вчетвером...

- Вы служите в полиции? - утверждающе уточнил Эрнесто.

- Я частный детектив.

- А ваша фамилия, случайно, не Шор?

- Ну, а если моя фамилия действительно Шор? Что тогда?

- Тогда я погожу говорить с вами, покуда вы не изложите всю правду о деле господина Грацио...

- Вам звонил кто-нибудь по поводу этого дела? Давал советы?

- Господин Шор, я же сказал, что пообожду с вами говорить, мы люди неторопливые, умеем ждать своего часа... - Он обернулся к Анжелике фон Варецки. - Пожалуй, я поеду, а то псы воют, покормлю...

33

Из бюллетеня Пресс-центра:

"Как стало известно, представители "Континентл фуд индастри", контролируемой финансовой группой Дигона, которые прилетели на встречу с Грацио в тот день, когда он покончил жизнь самоубийством, встречались с ним до этого трижды на протяжении последней недели в Лондоне, Далласе и Гонконге. Переговоры проходили при закрытых дверях, в обстановке полной секретности, однако обозреватели, близкие к финансово-промышленным кругам, утверждают, что целью этих встреч было удержать Леопольдо Грацио от подписания договора с режимом Санчеса в Гаривасе о строительстве энергосистемы; оплата гарантировалась реализацией урожая бобов какао, который, как утверждают, ожидается весьма высоким.

Грацио наотрез отказался торпедировать свой проект; ситуация во время переговоров накалилась, однако коммюнике для прессы, как всегда, были весьма обтекаемые, полные заверений о "единстве и общности взглядов по всем обсуждавшимся вопросам".

Предполагают, что встреча, назначенная в день кончины Леопольдо Грацио, должна была оказаться решающей. Можно допустить, что в случае отказа итальянского мультимиллионера подчиниться нажиму "Континентл фуд индастри" против его концерна была бы объявлена война, причем не только на американском континенте, но и в Европе.

Предсказать исход битвы гигантов никто не мог до того дня, пока Грацио не покончил с собой, ибо его позиции были особенно сильны как в Европе, так и в третьем мире, с мнением которого приходится считаться чем дальше, тем серьезнее".

34

Ретроспектива IV (за два месяца до убийства Грацио)

На каждую "тревожную" страну Латинской Америки в Центральном разведывательном управлении - в различных его подразделениях - хранятся закодированные, под сургучными печатями, в подземных сейфах так называемые варианты.

Это проработанные до последних мелочей, по частностям давно отрепетированные, но до поры не сведенные воедино планы свержения правительств, организации военных переворотов, захвата правительственных учреждений, аэропортов, радиостанций, казарм, тюрем, сенатов, портов, банков; здесь же подобраны сведения о тех людях, которых надо убрать или, наоборот, привести к власти, причем для каждого "варианта" существует свой кандидат на лидерство; сотрудники, которые готовили "вариант № I", не догадываются даже, что существует "вариант № 7", который предусматривает немедленное уничтожение того человека, который у них был утвержден на руководство путчем.

Правом знать все "варианты" обладает лишь директор ЦРУ.

Именно поэтому, понимая, что настало время сводить "варианты" воедино, отдавая себе отчет в том, что игра начата им, первым заместителем директора, на свой страх и риск, Вэлш тем не менее решил подстраховаться и, таким образом, получить санкцию на продолжение начатой работы, во-первых, и, во-вторых, узнать все "варианты".

Он попросил директора найти для него время; тот сразу ответил ему согласием и назначил встречу на вечер; никто не помешает; суматоха кончилась, можно выпить виски со льдом, съесть соленого миндаля и, не торопясь, без изматывающих душу телефонных звонков поговорить тридцать-сорок минут.

Разговор с директором Майкл Вэлш начал не впрямую; сначала он рассказал ему о том, как служба вычислила французского резидента в Брюсселе, очень потешался деталями; став вдруг сосредоточенным, вспомнил молодого сотрудника в Париже Фрэнка По, который был задействован в этой операции и проявил себя блистательно.

- Он не родственник Эдгара По? - спросил директор.

- Мне как-то не приходила в голову возможность такого родства, - улыбнулся Вэлш. - Но я обязательно попрошу навести справки.

- Было бы славно, окажись он каким-нибудь правнуком родоначальника нашей детективной литературы... Мы бы могли это обыграть в пропагандистском плане.

- После его выхода на пенсию...

- Ради такого дела мы бы его рассекретили, пусть выступает в телевизионных шоу... Вполне могли придумать ему пару-тройку подвигов в Кампучии или Гаривасе.

Вот спасибо, подумал Вэлш, ты сам мне помог, упомянув Гаривас; после целого дня нервотрепки довольно трудно вязать кольца, чтобы без нажима подойти к делу, ты сам мне помог, босс, благодарю.

- Кстати, о Гаривасе, - заметил Вэлш. - У меня есть всякого рода любопытные наметки, я как-то говорил вам, но не хотел мучить вас подробностями...

- Почему? - директор пожал плечами. - Это даже приятно, когда вы меня мучаете подробностями, я дилетант, а вы профессионал, есть чему поучиться.

Вэлш не ждал, что директор так ответит ему, поэтому он начал говорить медленно, взвешивая каждое слово, стараясь в паузах обдумать несколько позиций вперед.

- Санчес есть Санчес, он не нуждается в комментариях... Тот "вариант", который я визировал - его проработали в секторе анализа и планирования, - предполагает начало кризисной ситуации в декабре этого года, когда правительству Гариваса придется пойти на частичное повышение цен после получения займа от европейского концерна Грацио... Авторы "варианта" исходят из того, что заем все-таки будет получен и работа по энергопроекту начнет раскручиваться... Поскольку люди там стояли в стороне от машинной цивилизации, городского рабочего класса практически нет, в основном, сельскохозяйственные арендаторы и мелкие предприниматели, занятые в сфере сервиса, можно предполагать срыв графиков строительства, порчу оборудования, весьма дорогостоящего, естественно; начнется ломка привычного уклада спокойствия, возникнет недовольство срединного элемента, возникнут экономические неурядицы, правительство разобьется на две противоборствующие группы, правое крыло, видимо, возглавит министр энергетики и планирования, дипломированный инженер Энрике Прадо, который войдет в блок с Лопесом, у нас есть возможность помочь созданию такого блока; на левом крыле будет министр иностранных дел Малунде и начальник генерального штаба Диас, Санчес постарается балансировать, но сектор проработал вероятность создания кризисной ситуации, выход из нее наиболее вероятен в проведении плебисцита, который кончится либо переходом власти к Энрике Прадо, это мирный пассаж, либо же, в случае если агентура сообщит о возможном перевесе сил влево, майор Лопес захватит дворец, став президентом; кресло премьера будет передано Прадо...

Директор принес виски, два стакана, банку со льдом, соленый миндаль, заметив:

- Я, в общем-то, помню этот вариант, Майкл... Вы говорили о любопытных наметках... Я думал, принесли мне что-либо новое...

- Резидентура сообщает о повышении интереса Барри Дигона к событиям в Гаривасе... Причем, и это довольно занятно, его люди словно бы идут по нашим следам...

- Вы допускаете утечку информации?

- Исключено...

Директор улыбнулся.

- Значит, Дигон и его люди так же умны, как наши сотрудники... Что вы предлагаете?

- Мне бы казалось целесообразным присмотреться к активности мистера Дигона... Может быть, его действия в Гаривасе каким-то образом подтолкнут развитие ситуации в выгодном нам направлении, убыстрят процесс. Я не знаком со всеми вариантами, но, полагаю, среди них есть и такие, которые предполагают начало кризиса не, на декабрь, а на более ранний период...

Директор, однако, не ответил так, как ожидал Вэлш, он не сказал, как хотелось бы, что, мол, ознакомьтесь со всеми вариантами, подумайте, что можно сделать, почему бы нет... Он смотрел в стакан с виски своими водянистыми пронзительными глазами и молчал тяжело и, как показалось Вэлшу, настороженно.

- Или вы полагаете; что в нынешней ситуации следует, затаившись, ждать? - не выдержав паузы, спросил Вэлш.

Он не мог и не имел права говорить сейчас о своем контакте с Дигоном, потому что за этим сразу же прочитался бы его личный интерес; он обязан был вынудить директора подтолкнуть его к такого рода контакту или хотя бы высказаться в том смысле, чтобы потом его слова можно было толковать как санкцию на действия.

- Я чту диалектику, - откликнулся наконец директор. Когда стоит ждать, надо ждать, если возникает необходимость форсировать события, что ж, надо форсировать...

- Активность Дигона, мне сдается, может форсировать ситуацию в Гаривасе... Естественно, в нашу пользу...

...Все это время директор ждал, что Вэлш скажет о контакте с Дигоном, объяснит свой замысел, и тогда вопрос о тревожной телеграмме Ульриха решится сам собою, однако первый заместитель, ас разведки, лучший профессионал управления молчал, более того, он хитрил, и чем дальше он хитрил, тем яснее становилась директору та задача, которую Вэлш намеревался решить.

- Вы хотите просить у меня санкции на какие-то действия? - спросил наконец директор. - На какие именно?

- Если бы вы посчитали возможным позволить мне встречу с Дигоном, чтобы просчитать вероятность использования его людей в Гаривасе, я думаю, это бы не помешало нам в будущем.

- Вы с ним вообще-то знакомы?

Столь прямого вопроса Вэлш не ждал, поэтому ответил не сразу, несколько заторможенно:

- Мы, кажется, встречались с ним на коктейлях...

Директор выпил свой стакан до конца, поняв, что Вэлш лжет ему. Что ж, у него в этом случае развязаны руки, он получил право на поступок, и пусть потом никто не обвиняет его в провокации.

Да, он ведет свою игру, подумал директор, угощая Вэлша сигарой, он не хочет делиться идеей даже со мной, я уж не говорю об администрации, что ж, пусть пеняет на себя...

35

15.10.83

Вольф Цорр просыпался еще затемно. Он подолгу нежился под огромной, но очень легкой периной, сладостно ощущая тело; однажды вспомнил шутку своего приятеля Герберта Аша, с которым вертел дела в Мюнхене в последние месяцы войны: "Если человек, которому исполнилось шестьдесят, проснулся и не чувствует неудобства, отека или колотья под лопаткой, значит, он умер".

Цорр просыпался, словно бы кто толкал его в бок; он не сразу открывал глаза; поначалу осторожно, чего-то неосознанно пугаясь, шевелил пальцами; начинал с мизинца; когда был молодым, пятидесятилетним еще, всегда просил мадемуазель Сизи делать особый маникюр на левом мизинце растил ноготь, но, конечно же, не безобразно длинный, а на особый манер, лопаточкой. Вспоминал, как Герда любила, когда он щекотал этой лопаточкой у нее за ушами, там, говорила она, у нее эрогенная зона; "Я млею, как кошка, милый".

Убедившись, что все пальцы двигаются, особого хруста в суставах нет, Цорр поднимался, делал себе легкий массаж, особенно тщательно разминал икры, надевал тренировочный костюм и отправлялся на пробежку.

Он мог бы трусить с закрытыми глазами, маршрут был знаком до мелочей; Цорр знал, когда фрау Тузен выбросит перины на балкончик своего дома, можно не смотреть на часы, семь двадцать пять; в семь двадцать ее муж, начальник почты, уезжал на велосипеде в контору; сын Паульхен отправлялся в школу; когда мальчик приближался к разлапистому кусту облепихи, не раньше и не позже, фрау Тузен начинала уборку.

Он чувствовал по запаху - бензин здесь, в маленьком пригородном поселке на склоне гор, ощущался далеко окрест, что часы на кирхе пробьют семь сорок пять, потому что именно в это время фройляйн Гизен начинала прогревать "фольксваген"; она прогревала его четыре минуты и налаживалась в свой детский сад.

С герром Вюрстом он обычно перебрасывался несколькими фразами, тот выходил в садик в семь пятьдесят и начинал поливать цветы; розы он продавал лишь нескольким клиентам, растил чайные, желтые, тяжелые.

Для Цорра теперь было событием, если на дорожках поселка встречался новый человек; особенно радостной была встреча с незнакомой женщиной; он еще сильнее втягивал живот и поднимал плечи, представляя себя со стороны; горделиво думал, что никто и никогда не давал ему семидесяти семи, максимум шестьдесят, а то, что седины много, то ныне она ценится, даже женщины стали красить волосы в бело- голубой цвет, очень элегантно.

Вернувшись домой, он принимал холодный душ, растирался цветным - обязательно с детским рисунком - полотенцем (специально ездил в универмаги на распродажу, выбирал такие, на которых были изображены голенькие шалуны, перевязанные ниточками-складочками с белыми, пепельными кудряшками или девчушки в ванночках с куклами в руках), надевал белый свитер, эластичные спортивные брюки, обтягивающие ноги, кеды фирмы "Ромика", на толстой подошве, тоже непременно белые, и отправлялся на кухню, где фрау Курс, соседка из коттеджа напротив, готовила ему завтрак (платил сущий пустяк - триста франков в месяц).

Он приучил себя есть только поридж; англичане не дураки, правильно делают, начиная рабочий день с этой каши на воде, с добавлением четверти стакана сливок, съедал немного меда из Шварцвальда и выпивал полчашечки кофе.

Потом он ставил себе в особом дневнике оценку за утро; в случае, если трусил не сорок минут, а всего лишь полчаса, выставлял минус; так же и в воскресенье, когда позволял роскошь - ломтик ветчины и кусок семги.

Затем переходил в кабинет, поднимал жалюзи и погружался в изучение утренних газет.

Просмотрев прессу, Вольф Цорр отправлялся в маленькую комнату, где жили его любимицы, Изольда и Анжелика, сиамские кошки, рыжая и голубая; он никому не доверял приготовления пищи для малышек, сам готовил им завтрак; считал варварами тех, кто покупал в магазинах специальную кошачью еду: бесстыдно кормить животных мороженой пищей, отбросами, второсортицей; коль уж ты завел в доме этих бессловесных доверчивых тварей, приручил их, изволь относиться к ним, как к равным себе; разве они виноваты, что творец не одарил их счастьем речи? Вглядись в их глаза, там сокрыты мысль и тоска по слову, которого они лишены. Обычно он разогревал для Изольды и Анжелики куриный бульон, насыпал гренки, добавлял немного сыра; печень он давал им мелко резанную, перемешав предварительно с огурцами, - помогает обмену веществ.

Затем он выгуливал малышек во внутреннем дворике дома, кидал им теннисные мячики, чтобы мускулатура сиамочек была еще ярче выражена и шкурка отливала, а уже после этого садился за еженедельные журналы; прежде всего он открывал те страницы, где была подборка "Отвечаем на ваши вопросы"; более всего его интересовал западногерманский "Квик": "Если вы не можете сами решить свои проблемы, немедленно обращайтесь в нашу редакцию, вам ответит врач-психолог и дипломированный специалист по вопросам семьи и брака из Мюнхена доктор Ханс Нигенабер".

Вольф Цорр периодически отправлял в "Квик" свои заметки по поводу рекомендаций дипломированного психолога доктора Нигенабера; сегодня его возмутило письмо некоего К. Н. Любека, который жаловался, что его жена после пятнадцати лет счастливого супружества поехала на отдых в Барселону и завела там флирт с молодым испанцем. "Я не нахожу себе места; крах, конец счастью, перечеркнуто прошлое. Как мне поступить?" Дипломированный психолог отвечал К. Н. Любеку, что во многих семьях пятнадцатилетнее партнерство может быть подвергнуто такого рода испытанию, чувства стерлись, необходим допинг. "Это событие должно мобилизовать вас, наставлял терапевт, - и, если вы откровенно обсудите с вашей супругой все происшедшее, выясните детали флирта и заставите себя быть прежним, а может, еще более изобретательным партнером вашей любимой, счастье вернется и происшедшее окажется лишним импульсом в вашей сексуальной жизни и счастливом семейном содружестве".

Он достал из шкафа пишущую машинку и направил в "Квик" ответ, не перепечатывая начисто, так был раздражен: "Уважаемый господин редактор Ханс Вагнер! Каждый волен писать в журнал все, что хочет, но "Квик", как мощное оружие пропагандистского воздействия, не вправе отвечать ложью на вопрос обманутого мужа, над чувством которого надругалась взбесившаяся самка. О какой "мобилизации" может быть речь, когда супруга отдалась молодому испанцу?! Прекрасно известно, что испанцы, являясь жертвами кровосмешения с семитским племенем арабов и евреев, избыточно сексуальны, и надежда на то, что "изобретательность" супруга убьет в женщине память о темпераментном любовнике, совершенно химерична. Не стоит обманывать доверчивых читателей, господин редактор Вагнер! Вы потеряете подписчиков!"

Еще большее раздражение вызвал в нем ответ психолога на письмо фрау Бергкамен; та жаловалась, что после родов в течение уже трех месяцев муж перестал быть с нею близок, не появляется дома, пьет.

"Настоящий мужчина всегда чувствует себя властным собственником, - наставлял дипломированный доктор, - именно поэтому вы должны уделять мужу еще больше внимания, чем уделяли до брака; более того, он должен видеть, что он важнее для вас, чем бессловесное пищащее дитя, лишь в этом случае вы сможете сохранить семью. Отец начинает интересоваться ребенком, когда тот повзрослеет, до той поры он не понимает его".

Второе письмо в редакцию было еще более резким: "Какая гнусность! Какое падение нравов, господин редактор Вагнер! Дитя всегда должно быть первым и главным в семье! Любовь к ребенку свята, любовь к мужу греховна! Нельзя подвигать женщину на то, чтобы она ублажала самца, забыв о главном своем призвании: воспитывать дитя, наше будущее!"

После этого Вольф Цорр отправлялся в ресторан Вольфганга; хозяйка фрау Анна не спрашивала даже, что он будет есть; столик возле окна был заранее сервирован; чашка супа из бычьих хвостов, антрекот с кислой капустой (по пятницам отварная рыба, ничего больше), а на десерт сыр (по вторникам, средам и субботам); в остальные дни мороженое или же малиновый сок со взбитыми сливками.

Затем он возвращался к себе, спал до пяти и уходил в плавательный бассейн; в тяжелой зеленоватой воде он ощущал свое тело особенно радостно; сравнивая себя с молодыми, сорока- или пятидесятилетними мужчинами, не видел особой разницы; его возраст, казалось Цорру, можно установить лишь по дряблым морщинам шеи; живот, руки и ноги были гладкими, никакой патологии, свойственной тем, кто сдался.

(Два раза в месяц он уезжал в Западную Германию; там "дома любви" были вполне надежны, истинная индустрия здоровья. Он приходил туда в пять часов, перед ужином; посетителей было еще мало; девочки в купальниках стояли в темном зале, курили, переговаривались о чем-то своем; не приставали, вполне воспитаны, можно было не торопясь выбрать партнершу; в молодости Цорр любил больших, толстых женщин; к старости потянуло на миниатюрненьких. Правда, теперь он к этому относился как к необходимому физиологическому отправлению, некоей терапии от старения. Выбрав партнершу, шел мимо бдительных стражей, сидевших между первым и вторым этажами, в маленькую комнатку с зеркальным потолком и стенкой возле кровати; обычно на посетителя здесь отпускалось не более двадцати минут; поднимаясь по лестнице, обговаривал с партнершей стоимость без обязательного здесь предохранения; как правило, хозяйка запрещала это своим подопечным - опасность венерического заболевания, удар по престижу дома, и все такое прочее. Девушки, правда, шли на нарушение; это стоило ему лишние тридцать марок.)

...В шесть часов Вольф Цорр заваривал себе кофе, а потом отправлялся на прогулку в лес. Обычно он шел быстрым шагом, тихонько напевая песни молодости; несколько раз ловил себя на том, что чаще всего на ум приходила "Лили Марлен", хотя он никогда не служил в армии. Просто, видимо, маршевый ритм угоден вечернему моциону.

А в восемь часов после легкого ужина садился к телевизору, предварительно переодевшись. Как всегда, надевал черный костюм; в девять, после передачи последних известий, Цорр готовил себе легкий аперитив; искал наиболее интересную программу, благо можно принимать передачи из Италии, Франции, Федеративной Республики плюс три своих, национальных канала.

Последние семь лет, после того, как его вынудили уйти на пенсию, распорядок дня был раз и навсегда заведенным, баюкающим, но в то же время именно таким, который позволял Цорру чувствовать себя словно бы оторванным от течения времени, он как бы законсервировался, не ощущал своих лет, и был - чем дальше, тем больше - уверен в том, что впереди его ждут истинное, незнакомое дотоле счастье, борьба и победа.

Единственное, впрочем, что он запрещал себе, это воспоминания.

Цорр боялся памяти; почти все те, с кем он рос, работал, мужал, умерли; он жил в пустыне, один.

Поэтому, когда в девять часов вечера раздался звонок и отдаленно знакомый голос пророкотал в трубку "добрый вечер, дорогой Вольф, счастлив слышать вас", он поначалу испугался; ощущение такое, будто звонок с того света.

- Кто это? - спросил он, откашлявшись. - Пожалуйста, представьтесь... Что-то очень знакомое, но...

- Ах, Вольф, как грустно, когда мы забываем друг друга! Неужели вы забыли Берлин сороковых годов, наши дружеские застолья, пирушки на Кудаме и беленькую красотку Хельгу?!

- Боже мой! Неужели это вы?! Ведь вы, как я слыхал...

- Да, да, - быстро перебил его собеседник, - это я, но об остальном не по телефону! Я могу прислать за вами машину, давайте выпьем и вспомним молодость, а?

Звонил Вольфу Цорру, бывшему представителю концерна "Нестле" в третьем рейхе, заместитель руководителя "европейского отдела" министерства пропаганды Ханс Эпплер; от ареста его спас генерал Гелен, помог перебраться в Испанию; американцы морщились, в "Управлении стратегических служб" работало много евреев, однако Гелен доказал разумность использования своего многолетнего агента на Ближнем Востоке. "В ряды национального движения надо загодя вводить наших людей, - убеждал начальник разведки Федеративной Республики, - они будут незаменимыми в работе с экстремистами, одержимыми реанимацией идеи "окончательного решения еврейского вопроса", именно эти люди дадут нам право проникнуть в Египет, чтобы мы имели возможность охранить мир от новой кровавой резни. А никто, кроме Эпплера, не сможет дать нам повод, он наладит такую антисемитскую пропаганду, которая даже Геббельсу не снилась, разве это не основание для компрометации руководства, вывода на сцену верных людей и закрепления наших демократических позиций в арабском мире?!"

Американская секретная служба помогла Эпплеру в Испании, где он поначалу отсиживался, опасаясь, что его выдадут Советам как нацистского преступника, затем перебрался в Египет. Там взял новую фамилию, Салах Шаффар, и начал работать в "Исламском конгрессе", сделавшись консультантом в "отделе психологической войны против евреев".

После семидневной войны Гелен был вынужден передать контакт с ним военной разведке Пентагона, хотя оставил за собой право получать от Салаха Шаффара годовые обзоры деятельности "Исламского конгресса".

Пентагон высоко ценил Салаха Шаффара, его работа оплачивалась беспрецедентно высоко; курировал его лично шеф ближневосточного сектора военной разведки полковник Исаак Голденберг; они периодически встречались, чаще всего в Швейцарии; после того, как племянник Голденберга, тридцатилетний Абрахам, начал работать во внешнеполитическом департаменте "Ролл бэнкинг корпорейшн", этим источником остро заинтересовался Наблюдательный совет - надо было исследовать вопрос о возможности гарантированных вложений капитала в развитие судоходства по Нилу. С тех пор встречи Исаака Голденберга с Салахом Шаффаром проходили не только в Швейцарии, но и Вене, шесть раз в году.

Вот после такой встречи Салах Шаффар, увидавшись накоротке с неким Ламски, состоявшим в контакте с резидентом ЦРУ, и отправился в Базель для беседы с Вольфом Цорром.

Они расстались в полночь, подобревшие, размягченные воспоминаниями той поры, когда были тридцатилетними мальчишками.

Цорр с радостью взялся выполнить просьбу Шаффара. Чек на три тысячи долларов принял легко, как визитную карточку, положил в портмоне, будто забыв о нем. Попросил трижды изложить то, что он должен сделать с переданной ему информацией - в тот именно момент, когда к нему позвонят, но лишь после того, как сообщат по переданному ему телефону имя человека, который к нему обратился.

36

16.10.83 (19 часов 15 минут)

Комиссар Матэн подвинул Шору чашку с кофе и, откинувшись на спинку вертящегося кресла, сказал:

- Соломон, я совершенно задерган, заместитель министра требует доклад по делу Грацио, пожалуйста, сформулируй сжато все, что ты обещал доложить, вооружи меня, иначе эти дилетанты не слезут, ты ж знаешь их интерес к сенсации, никакого профессионализма...

- Надо писать?

- Нет. Ты рассказываешь лучше, чем пишешь.

- Ты в курсе, что на пистолете нет отпечатков пальцев, я уже докладывал... Я кое с кем побеседовал, и это понудило меня побродить по чердаку отеля... Нашел там след одного пальца... На окне, которое выходит как раз на ту сторону, где расположен апартамент покойника...

- Этот палец есть в нашей картотеке?

- Нет.

- Слава богу.

- Я запросил "Интерпол".

- Прекрасно... Пусть ищут... Дальше?

- Я нашел там же еще след, ботинок сорок пятого размера... Отправил химикам... Они полагают, что обувь итальянская... Ответят определенно завтра поутру...

- Дальше?

- Ну, а что дальше? Дальше кто-то спустился по веревке это научились хорошо делать после итальянских фильмов о мафии... Форточка в номере Грацио была открыта... Жахнули бедолагу, свертели бесшумную насадку и бросили револьверчик поближе к койке, возле которой он лежал...

- Дальше?

- Дальше химики ищут след от веревки с чердака. Что-то нашли, исследуют.

- А что тебе может дать исследование веревки?

- Многое, Профессионалы возят свои, отечественные. Выйдем на страну, уже зацепка.

- А что? Вполне. Опросил всех в отеле?

- Конечно. Папиньон передал мне допросы семнадцати служащих... Никто никого не видел... Я затребовал карточки всех, проживавших и проживающих в отеле поныне... Изучаем...

- Когда получишь информацию?

- Ее уже обрабатывают, шеф. Думаю, завтра к вечеру будут исчерпывающие данные.

- Считаешь, что в нашем деле можно получить исчерпывающие данные? Завидный оптимизм. Дальше?

- Дальше хуже. Допустим, палец, ткань веревки, следы от ботинок и все такое прочее приводят нас в никуда. Как же нам в таком случае выяснить личность человека, посетившего Грацио вполне легально, через дверь?

- Не знаю.

- Я знаю, что войти мог только хорошо знакомый Грацио человек. Логично?

- Вполне.

- Таких здесь трое.

- Кто они?

- Сюда накануне прилета Грацио приехал Бланко; из Амстердама прискакал Уфер; и, наконец, мне только что стало известно, тут появился сосед Грацио по замку в Палермо, брат Дона Баллоне, сеньор Аурелио, вполне серьезный старичок из высшего круга мафиози.

- Ну и?..

- С Бланко я говорил, но на него жмут. За Уфером и Аурелио смотрю.

- Итак, если позволишь, я подытожу, Соломон... В номере "Континенталя" погиб Леопольдо Грацио... Никаких следов насилия, на ковре валяется пистолет, никто не слыхал выстрела, никто не видел человека, который направлялся в апартамент покойного... Вопрос был бы решенным, если бы на рукояти пистолета мы обнаружили пальцы нашего бедолаги. Когда ты пришел в номер, там до тебя уже находились директор, шеф охраны, портье, метрдотель, который привез каталку с завтраком, горничная и полицейский, что дежурит возле отеля. Я задаю себе вопрос: а если один из этих людей схватил - в ужасе, без злого умысла - пистолет, потом испугался, что обнаружат его следы, вытер рукоять полотенцем и положил на место? Такое допустимо?

Шор прищурился, рассеянно глянул на Матэна, полез за сигаретами, достал мятую пачку "голуаз", закурил и, стремительно глянув на комиссара еще раз, ответил:

- Вообще-то если...

- Что "если"?

- Если очень хочется считать это дело самоубийством, то...

- Ты полагаешь, я подталкиваю тебя именно к такой точке зрения? Соломон, что с тобою? Ты выдвигаешь свою версию, но и я имею право на свою.

- Пресса берет в оборот не тебя, а меня, Луи.

- Так было всегда, так будет и впредь, пока ты не сменишь меня в этом кресле, а на твое место не сядет Папиньон... Но я отнюдь не отвергаю твою версию. Имей в виду, я на твоей стороне, куда бы ты ни повернул дело... Как всегда, я стану прикрывать тебя. Копай, Соломон.

Через два часа, после мимолетной встречи с комиссаром Матэном в кафе, Джон Хоф нацелил резидентуру ЦРУ на то, чтобы журналисты, состоящие на связи со службой, побеседовали с работниками "Континенталя".

Подразделение, отвечавшее за выполнение специальных мероприятий, получило задание организовать такого человека в "Континентале", который вспомнит, что не далее, как три дня назад, примерно за день до самоубийства Грацио, вызывали мастера по профилактике электропроводок на чердаках, в подвальных и складских помещениях; приходил мужчина средних лет, очень крупного телосложения что-то около пяти часов пополудни; приглашение мастера было вызвано тем, что шли дожди, ужасная погода, что-то случилось с климатом, эти американцы и русские наверняка доведут мир до нового потопа с их космическими безрассудствами; мастер был из какой-то конторы, надо вспомнить, вероятно, где-то в бумагах есть телефон или соответствующая запись; нет, в день гибели Грацио этого человека в отеле не было, мы внимательно следим за всеми, кто входит в наш отель...

Через три часа, после соответствующей шифрограммы Хофа в Лэнгли, Майкл Вэлш отправил указание римской резидентуре ЦРУ предпринять все возможное, чтобы подействовать на соответствующих людей в кабинете и добиться отправки телеграммы в Берн с официальным запросом по поводу обстоятельств гибели итальянского гражданина Леопольдо Грацио; поскольку письмо должно исходить от секретной службы, то, естественно, на этот запрос должна ответить секретная служба Швейцарии. А отвечать на письмо, не затребовав в криминальной полиции все документы, допросы, заключения экспертов, невозможно.

Правдолюбцы - это хорошо, но Шор решил поиграть в это дело слишком уж серьезно. Не время.

Впрочем, осталась еще надежда на завтрашний контакт с Шором тех, кому резидентура в Берне верит безоговорочно.

37

Ретроспектива V (месяц тому назад, 83-го)

Прием был устроен на английском газоне перед новым домом Дигона в Сарагоса де Вилья; пальмы подсвечивали лампами дневного света, и ночь поэтому казалась нереальной, пожалуй, слишком уж черно-белой, как у режиссеров первых фильмов раннего итальянского неореализма.

Дигон, как всегда, был в своем скромном черном костюме; он позволял себе только одну роскошь - шофер покупал ему невероятно дорогие туфли, невесомые, лайковые, в шикарнейшем магазине Нью-Йорка. Как и всякий состоявшийся человек, Дигон не придавал значения одежде, любил старые, привычные вещи; впрочем, в молодости, как и все ему подобные, рвавшиеся вверх, он заказывал себе изысканные костюмы, покупал самые большие машины, ибо человек, стремящийся состояться, должен уметь пускать пыль в глаза; чем меньше реальных денег, тем больше должно быть показного богатства; только купив три дома, более тысячи акров земли, богатой нефтью, завязав - через третьи страны - надежные связи с банками Саудовской Аравии, он перестал обращать внимание на внешнее, "жениховское", как шутил позднее, и стал, наоборот, играть в скромность; поначалу переигрывал, она выглядела ненатуральной. По прошествии лет, особенно после сорок пятого года, получив доступ в Западную Германию через концерн Дорнброка, он жил понятием дела - агрессивного, всепожирающего, беспощадного; всякое - со стороны проявление богатства казалось ему теперь смешным и нелепым.

...Когда посол Никльберг подвел его к министру обороны, когда они обменялись прощупывающим, настороженным рукопожатием, кряжистый майор Лопес отчеканил:

- Наша революция против роскоши, но этот дом отмечен печатью достоинства; праздник не режет глаз излишествами, столь угодными сильным вашего мира; рад чести засвидетельствовать свое уважение, мистер Дигон, и выразить надежду, что вы не только поправите здоровье в благодатном климате Гариваса, но и поразмыслите на досуге, какую помощь можно оказать республике, развивающейся ныне столь динамично.

Возле майора стоял высокий холодноглазый полковник, начальник генерального штаба Диас, близкий друг премьер-министра; Дигон сразу вспомнил то, что говорил ему о Диасе Майкл Вэлш, когда они встретились на конспиративной квартире ЦРУ в Нью- Йорке, поэтому Дигон чопорно поклонился майору и ответил:

- Хотя я, не скрою, являюсь противником любой революции, кроме американской, но тем не менее, господин Лопес, меня воодушевляет динамика вашего развития и то чувство стабильности, которое я здесь ощущаю... Не вижу поэтому оснований для того, чтобы хоть в какой-то мере бойкотировать деятельность вашего министра финансов... Думаю, коллеги по наблюдательному совету нашего концерна поддержат мое предложение пойти навстречу вашим предложениям...

- Ну что ж, - сухо усмехнулся майор Лопес, - если они поддержат вас и ссудят нас займом, республика позволит им жить здесь, на берегу, как они того захотят... В роскоши так в роскоши...

Дигон пожевал губами.

- В какой-то книжке, мне сдается, переводной, я прочитал любопытный анекдот о моем юном друге Дэйве Рокфеллере... Будто бы он вспомнил, что в одной из соседних с вами стран его дед купил пару миль хорошего пляжа и дворец восемнадцатого века... Дэйв отправил туда несколько своих помощников - цент любит счет, с него начинается доллар...

Лопес резко заметил:

- Две мили нашего побережья меряют не центом, мистер Дигон, а миллионом...

- Для Рокфеллера миллион и есть цент, - улыбнулся Дигон. - Так вот, его люди прибыли на двух вертолетах, увидели причудливый замок, пальмы на песчаном берегу, банановые рощи, вызвали управляющего и сказали: "Через неделю сюда прилетит большой босс. Поэтому, пожалуйста, снесите этот помпезный замок, мы пришлем строителей, и они сделают небольшой двухэтажный коттедж с хорошим бассейном, бомбоубежищем и радиоцентром; босс не любит пальм, надо засадить два километра крымской сосной. Песок следует посыпать красной галькой Средиземноморья, это мы доставим на самолетах... Теперь так, - продолжил самый доверенный помощник Рокфеллера, - какое созвездие появляется над домом, если сесть на пляже, опереться руками о землю и задрать голову?" Управляющий ответил, недоумевая: "Мне кажется, Южный Крест или что-то в этом роде". А помощник, посмотрев в свою записную книжку, отрезал: "Нет, он не любит это созвездие, пожалуйста, сделайте так, чтобы над головой у него был Козерог, мы уплатим любые деньги..." Через неделю прилетел Дэйв, вышел из своего сверхмощного вертолета - в поношенных белых джинсах, стоптанных кедах марки "пума" и стираной фланелевой рубашке, - прошелся по берегу океана, усыпанного красной средиземноморской галькой, глубоко вдохнул сухой сосновый воздух, какой бывает, наверно, только в Крыму, сел, задрал голову, спросил управляющего, какая звезда загорается здесь в полночь, выслушал ответ, что тут появится Козерог, вздохнул горестно и направился в свой небольшой двухэтажный коттедж, бросив на ходу: "Какая благодать, боже ты мой! Жить бы здесь и думать о вечности... Кому нужны эти проклятые деньги?! А мы их все делаем и делаем... Для чего?!"

Начальник генерального штаба Диас рассмеялся; посол Никльберг взял его под руку и увлек к столику, на котором стояли бутылки с легким розовым вином, привезенным с юга Франции; полковник Диас понял" что его ловко понудили оставить, своего министра с глазу на глаз с Дигоном; он не хотел этого, однако не вырываться же.

Взяв майора Лопеса под руку, Дигон заговорил быстро, но не частя, так, чтобы каждое слово было литым:

- Если вы сможете взять власть и я буду осведомлен о точной дате, когда это произойдет, вы станете самым богатым человеком Латинской Америки, ибо я знаю биржу, цены на бобы какао и понимаю силу армии. Пусть в Нью-Йорк перебежит ваш человек, пусть он станет изменником - через него и его цепь я смогу координировать все наши шаги в будущем.

Дигон почувствовал, как закаменела рука майора, нажал:

- Детали обговорит ваш друг Луис, вы же верите ему, не так ли? Мне нужен определенный ответ, причем сейчас, здесь, иначе я продам это бунгало и считайте, что нашего разговора в природе не было.

- Когда бы вам хотелось видеть здесь перемены?

- Через пять месяцев. Я жду ответа, потому что времени у нас в обрез, дольше оставаться одним - значит, навлечь на вас подозрения...

- Хорошо, я обговорю детали с Луисом.

- Тогда я пускаю в дело на бирже для начала миллионов сто, чтобы повалить цену на какао-бобы. Я должен быть уверен, что, когда к власти придете вы, ваша цена будет ниже, я выброшу на рынок скупленные акции, а вы на этом получите не менее двадцати пяти миллионов. О'кэй?

Плечо Лопеса расслабилось, мышцы правой руки сделались дряблыми, и, усмехнувшись чему-то, он ответил:

- О'кэй.

- Скажите Луису, куда перевести первый взнос, - закончил Дигон и, отпустив руку Лопеса, заторопился к полковнику Диасу и послу Никльбергу, начав на ходу еще рассказывать им смешную историю про скаредность Моргана-младшего.

Рассказывая, Дигон только два раза мельком глянул на ладную фигуру министра обороны, который сухо разговаривал с военным атташе США; отдал должное манере этого майора конспирировать, точно выстраивать линию поведения с разными представителями разных концепций северного соседа. "Чего-чего, а концепций у нас хоть отбавляй", - успел подумать Дигон, переходя к завершающей, самой смешной части своей новеллы; у него был набор такого рода новелл, проверенных в его особом бюро "психологических разработок"; он заранее знал, о чем говорить с азиатами, европейцами, латиноамериканцами; был утвержден также и набор рекомендаций для бесед на приемах, в самолетах, накануне заключения сделки, при первом зондаже, после того, как партнер сломлен, во время острого душевного криза у человека, принужденного во имя интересов концерна - преступить черту закона; впрочем, Дигон никогда не следовал рекомендациям слепо: заметив неловкость в беседе с контрагентом, магнат тут же ломал схему, которую ему заранее готовили помощники, и легко шел на экспромт. В данном случае, однако, он отдал должное Бэйзилу, Маку и Кроми, которые исследовали майора Лопеса последние три недели самым тщательным образом; поначалу Дигон возражал против той жесткой схемы, которую предложил его штаб; парни настаивали на своей правоте; Дигон уступал нехотя: "Вы предлагаете говорить с ним так, будто он прагматичный ирландец из Бостона или быстрый нью-йоркский еврей, принявший англиканство еще в прошлом веке! Но ведь он испанец! Может впасть в амбицию - и делу конец". Ему возражали: "Лопес - выпускник Вест-Пойнта, прожил среди наших "зеленых беретов" четыре года, он сделал ставку на премьера Санчеса, поняв, что к власти можно прийти только на гребне левого или хотя бы центристского движения; ничто иное не возможно на том континенте, где столь сильны антипатии к северному соседу; в бизнесе, в своем тайном бизнесе, он ведет себя, как прагматичный ирландец и быстрый нью-йоркский еврей одновременно, а конспирирует эту свою деятельность подобно супер-агенту ЦРУ. Он понимает, что мы знаем про него то, что нам надлежит знать, и поэтому хочет разговора скорого и предметного". - "А если фыркнет? - спросил тогда Дигон. - Возможность дела улетучится как дым, а мы на грани самого великого предприятия из тех, какие концерн проводил за последние годы. Обидно". - "Не фыркнет, - ответил Кроми. - Всю ответственность мы берем на себя. Лопес знает, что его заместитель по военно-воздушным силам пытается наладить контакты с государственным департаментом, он умеет считать возможности".

38

16.10.83 (23 часа 21 минута)

Сенатор Эдвардс прилетел в Гаривас на рейсе "Эр Франс" с частным визитом; от пресс-конференции отказался, хотя в аэропорту его ждали более сорока журналистов.

- Пока еще не о чем беседовать, друзья, - улыбнулся сенатор. - О том, какой вкус у манго, говорят после того, как его отведают.

Он приехал в отель "Шератон", принял душ, позвонил в Вашингтон; секретарь рассказала о последних новостях; потом поговорил с сыном, а уже после этого устроился возле телефона в мягком кресле, ожидая, когда с ним свяжется Санчес, - только ради этого он и оказался здесь.

Санчес позвонил, как об этом было заранее договорено, в полночь, сказал, что машина отправлена, можно спускаться, у выхода сенатора встретят.

Они увиделись через полчаса в загородной резиденции правительства, на берегу океана.

Знакомство Эдвардса и Санчеса, однако, началось не сегодня, а четыре года назад, когда молодой выпускник Боннского университета Санчес, возвращаясь на родину, сделал остановку в Вашингтоне. Он позвонил в сенат, в секретариат Эдвардса, представился и попросил о встрече. Эдвардс, загруженный делами сверх меры, вряд ли выбрал бы время для безвестного Мигеля Санчеса, но накануне во всех газетах Штатов были опубликованы сообщения о том, что гаривасский диктатор расстрелял двенадцать профессоров, обратившихся с призывом о либерализации режима и проведении муниципальных выборов.

Эдвардс передал секретарю, что он готов принять мистера Санчеса от семнадцати до семнадцати десяти; Санчес приехал загодя, походил по длинным коридорам сената, вдыхая сладкий воздух капитолийской свободы, без трех минут пять вошел в приемную; там было полно народу; двое сыновей Эдвардса в спортивных, довольно заношенных костюмах разбирали корреспонденцию; секретарь, на столе которой стояла бронзовая табличка с одним лишь словом "смайл" (13), отвечала на бесконечные звонки стандартно учтивым вопросом:

- Мэй ай хэлп ю? (14)

И при этом строго следовала указанию, отчеканенному на бронзовой табличке, постоянно, совсем не деланно улыбаясь тем, с кем говорила, и каждому, кто заглядывал в комнату.

- Я Санчес, - представился Мигель, - сенатор назначил мне встречу.

- О да, мистер Санчес, он вас ждет, пожалуйста, проходите.

Кабинет был не очень большой, похож на декорацию из американских фильмов, где рассказывалось о банде богатых злодеев, противостоящем им бедном прокуроре и покровительствующем правде сенаторе; старинная мебель, фотографии с дарственными надписями, вполне домашние шторы на широком окне, закрытом металлическими жалюзи, и множество книг в застекленном шкафу - в основном, по вопросам права и истории.

Эдвардс улыбнулся своей обычной белозубой улыбкой, пошел навстречу Санчесу, резко тряхнул его руку, предложил сесть, осведомился о профессии гостя, намерениях и цели визита в Штаты; Санчес ответил, что он правовед, мечтает свергнуть диктатора в Гаривасе и хочет просить сенатора оказать ему и его друзьям помощь в этом нелегком деле.

Эдвардс был осторожным прагматиком, и такой предельной открытости ему не приходилось встречать с той поры, как он вышел из колледжа.

- Я уложусь в шесть минут, сенатор, - продолжал между тем Санчес. - Передам вам список всех тех, кто томится в тюрьмах и концлагерях, скорбный лист, куда занесены фамилии расстрелянных без суда и следствия за то лишь, что они имели свою точку зрения на происходящее, я оставлю вам документы об уровне детской смертности, о количестве начальных школ в стране и коек в трех больницах. Вам, видимо, известно, что хранение такого рода данных карается в Гаривасе двадцатипятилетней каторгой; распространение расстрелом, так что просил бы предупредить ваших сотрудников, которые, возможно, решат перепроверить мои материалы, чтобы не ссылались на меня, ибо моя гибель будет означать крах движения в стране....

Они беседовали сорок девять минут; через два месяца после этой встречи Эдвардс выступил в телевизионной передаче компании Си-би-эс и обвинил администрацию в том, что она поддерживает "откровенно фашистский, режим, глава которого называет себя самым близким другом Соединенных Штатов. Назовите мне своих друзей, и я скажу, кто вы, гласит мудрость древних; это позор двадцатого века - кровавая, слепая тирания, боящаяся правды и мысли, провозглашающая себя при этом "самым надежным партнером североатлантического сообщества в борьбе против сил агрессии и зла". То, что мы поддерживаем дипломатические отношения с этим режимом, то, что там есть наши советники, то, что полиция диктатора вооружена нашими автоматами и минометами, а повстанцев расстреливают с "фантомов", отправленных нашими ВВС, недопустимо и безрассудно, бросает пятно позора на демократию".

Эдвардс был первым человеком, который узнал о перевороте в Гаривасе; он сразу же послал поздравительную телеграмму Санчесу, и, хотя ряд его коллег, не говоря уже об аппарате государственного секретаря, выразили глубокое сожаление по поводу столь неосмотрительного жеста сенатора, Эдвардс стоял на своем и поддерживал открытые контакты с посланцами полковника.

...Санчес и Эдвардс обменялись рукопожатием, а потом неожиданно для них самих обнялись, похлопали друг друга по спинам.

- Ну что, - сказал Эдвардс, - сильно пахнет порохом?

- Очень, - ответил Санчес.

- Я знаю... Меня восхищает ваше спокойствие в создавшейся ситуации... Я читал, что вас обвиняют в бесхребетности, в неумении и нежелании стукнуть кулаком по столу, но я считаю вашу линию единственно правильной... Прежде чем задать ряд вопросов, связанных с экономическими проблемами, я хотел бы выяснить главный...

В случае если ваш энергопроект окажется заблокированным финансы, таким образом, полетят к чертовой матери, возникнет кризисная ситуация, - вы намерены пустить сюда кубинцев или русских в обмен на их экономическую поддержку?

- Если мы очутимся в безвыходном положении и все откажут нам в помощи, мы вынуждены будем принять помощь марсиан, не то что кубинцев.

- Полковник, я имею в виду их военное присутствие.

- С правыми ультра, обстреливающими нас из сельвы, мы справимся, народ ненавидит их... Но с американским флотом тягаться нам не под силу.

- Я пока не имею данных о такого рода выходе из кризиса. А вы?

- Мы помним Гватемалу и Санто-Доминго.

- Как это говорил Маркс? - Сенатор нахмурился, память у него была завидная. - История повторяется дважды: один раз в виде трагедии, другой раз в виде фарса.

- Жизнь вносит коррективы, - заметил Санчес. - Сначала была трагедия в Гватемале, потом в Доминиканской Республике; не фарс, еще более страшная резня... А после Чили... А потом Уругвай...

- Как правило, Белый дом оказывался втянутым в ситуацию...

- Кто же говорит в таком случае "а"?

- Те, кто заинтересован в кризисе. Те из наших крупных финансистов, кому вы и Грацио наступили на мозоль... А бедной администрации ничего не остается делать, как покрывать случившееся.

- У нас есть основания предполагать, что Белый дом уже давно готов покрыть то, что готовится в Гаривасе, усмехнулся Санчес.

- Основания? - Эдвардс недовольно поморщился. - Мы люди одной профессии, полковник... Дайте мне факты, и я обещаю вам начать драку, когда вернусь в Вашингтон.

- Хорошо, фактов нет, но я могу заверить вас, что правительство пока что не обсуждало возможность заключения военного союза ни с Гаваной, ни с Москвой. Я готов заверить вас, сенатор, что мы не пойдем на то, чтобы благословить военное присутствие тех, кто гарантирует Гаривас от интервенции с севера, до самого последнего момента. Если же мы получим заверения вашего правительства о том, что нам будет оказана помощь в реализации энергопроекта, то кризис, очевидно, будет погашен.

- Тут дело не в правительстве, полковник... Ваши люди испробовали все возможности на Уолл-Стрите?

- Насколько мне известно, да.

- Не убежден. В конечном счете лишь двадцать процентов наших бизнесменов завязли в военно-промышленном комплексе... Остальные действуют именно в мирных отраслях экономики.

- Сенатор, мы готовы пробовать еще и еще раз, но, согласитесь, терпение - не мое, я умею терпеть, но моих коллег, которые выражают мнение большинства нации - отнюдь не безгранично. Согласитесь и с тем, что вопрос престижа в нашем испано- говорящем мире имеет особый, обескоженный, что ли, характер... У меня создается впечатление, что Вашингтон намеренно подталкивает нас к повороту на восток, чтоб иметь развязанные руки. Не находите?

- С точки зрения формальной логики, не могу не согласиться с вами, но я требую фактов... Я готов оказать вам посильное содействие в контактах с Японией, это был бы оптимальный, полагаю, вариант выхода из сложившейся ситуации...

- А почему не Бонн?

Эдвардс вздохнул.

- Какая разница, Италия или Федеративная Республика? И та и другая в Европе... Я согласен с вами: гибель Грацио была слишком угодна вашим противникам, чтобы считать это самоубийством... У нас довольно сильны сейчас те группы, которые весьма ревниво относятся к "западноевропейской тенденции" экономической модели... Впрочем, политической тоже - в первую голову я имею в виду контакты Европы с Кремлем... Бонн вряд ли займет открытую позицию в нынешних условиях. Они будут ждать. Токио может решиться на то, чтобы сразу же войти в ваш энергопроект...

- Мы были бы глубоко вам признательны, сенатор, если бы вы оказали нам содействие...

- Я приложу все силы. Вы даете мне возможность выступить в Вашингтоне перед прессой и сказать о вашей позиции по поводу вероятного присутствия русских и кубинцев?

- Бесспорно...

- Хорошо... И вот что, полковник... Наши сообщения о разобщенности в вашем правительстве соответствуют действительности?

Санчес достал сигареты, протянул сенатору, закурил сам, ответил нехотя:

- Я бы считал недостойным ни себя, ни вас лгать... Поэтому я отвечу вашим же вопросом: у вас есть факты?

- Нет.

Санчес пригласил сенатора к столу. Ужин был скромным, на американский манер - два куска мяса, много овощей, вино.

Именно здесь, поливая острым соусом салат, огурцы и помидоры, Санчес и спросил:

- А как вам кажется, тем у вас, кому не нравится эксперимент, проводимый в Гаривасе, угоден разброд в правительстве?

- Конечно, - ответил Эдвардс. - Салат чертовски вкусен, назовите мне этот соус, дома будут счастливы, если я смогу привезти две или три банки.

- Считайте, что я подарил вам эти три банки:

- Спасибо, - Эдвардс поднял бокал и сказал: - Я желаю вам успеха в ваших начинаниях, полковник. Я отношусь к вам с откровенной симпатией... Мне импонирует ваша сдержанность, и я буду говорить в Вашингтоне о том, что неразумно провоцировать ситуацию, именно так, провоцировать, обещаю вам это. Но не торопитесь, используйте все, чтобы заручиться поддержкой нашего бизнеса. Если вы повернетесь к Москве, мне станет трудно защищать вас и впредь... Я обещаю вам также использовать свое влияние на администрацию, чтобы удержать наши горячие головы от неразумной активности...

Президент, выслушав сенатора Эдвардса, когда тот назавтра возвратился в Вашингтон, заметил:

- А не кажется ли вам, что все, что происходит в этой несчастной стране, есть следствие интриг противников наших с ними добрых отношений?

- Я допускаю такую вероятность.

- Не мы, не американская пресса, но Кремль нагнетает кризисные настроения...

- Я не располагаю фактами такого рода, господин президент. Я располагаю иными фактами: в целом ряде наших изданий Санчеса прямо обвиняют в антиамериканской активности, тогда как это не соответствует действительности. Он заверил меня, что вопрос о военном присутствии русских и кубинцев не стоит на повестке дня, он сказал, что больше всего надеется на нашу помощь, но все его попытки договориться наталкиваются на сдержанную стену непонимания... Я мягко выразился, господин президент, я отношу себя к числу тех, кто чтит корректность в политике...

- Благодарю вас, сенатор, за то, что вы побывали в Гаривасе. Ваша информация носит исключительный характер. Немедленно же поручу моим коллегам еще раз самым тщательным образом изучить наши возможности нормализовать положение в Гаривасе...

- Положение там вполне нормальное.

- Вы пробыли там одну ночь, сенатор, - заметил президент, - а ночь не та пора, когда все можно увидеть... Я бы рекомендовал вам найти время для директора адвокатской фирмы Роберта Корра, ему поручено следить за ситуацией в Гаривасе, соотнося ее с тем, что творится на ведущих биржах мира... Думаю, ваша информация поможет ему выполнить возложенную на него миссию...

- Я это сделаю непременно, господин президент, но, со своей стороны, хочу спросить вас: а нет ли смысла предложить кому-либо из ваших помощников выступить и успокоить общественность по поводу "гаривасских страхов"? Это было бы высоко оценено Санчесом и его коллегами.

Президент кивнул, улыбнувшись чему-то, и поинтересовался:

- Всеми? Или только определенной их частью?

39

17.10.83 (20 часов 11 минут)

Вернье поговорил с Франком По, который разыскал его по телефону; решил было, что встречу с русским Степановым недурно бы уравновесить беседой с американцем, это угодно нынешней европейской концепции, а потом снова посмотрел на лист бумаги, лежавший на полированном холоде стола, письмо Гансу; он перечеркивал его уже столько раз; всего нельзя писать мальчику о наших отношениях с его матерью, все- таки ему еще только двадцать два, да и вообще нельзя всего открывать детям, хотя, с другой стороны, Элизабет открывала сыну все с самого детства, правды было там мало, одни эмоции, впрочем, кто доказал, что правда не эмоциональна?

- Знаете, мистер По, я сейчас очень круто занят... Сколько времени вы пробудете в Париже?

- Да я здесь живу постоянно! Аккредитован здесь! Я-то готов ждать, но не знаю, будет ли дожидаться развитие ситуации в Гаривасе! Там пахнет жареным, мои соплеменники готовят им хорошую баню, не считаете?

- Дайте-ка мне ваш номер... Сейчас запишу, погодите... Но лучше позвоните мне сами через пару дней в это же время... Я пока не читал ваших публикаций, подошлите что-нибудь, иначе я плохо чувствую собеседника...

- Отправлю сегодня же, мистер Вернье, а еще пошлю и те журналы, которые создавал вместе с моими германскими и испанскими друзьями, только они чересчур левые, вы уж не взыщите, может, по молодости лет...

Вернье явственно увидел лицо Мари, круглые глаза Ганса, милые мои леваки, как же мне ужасно жить без вас, почему вы не приняли мою подругу, добрую Гала, как безумно и непонятно все происшедшее....

- Хорошо, - оборвал он разговор, - присылайте и звоните, сейчас я занят...

Он скомкал листок, лежавший перед ним, бросил в корзину под столом, начал писать наново.

"Дорогой Ганси!

Никогда мне не было так трудно как сейчас, никогда. Ты написал мне, повторив, видимо, во всем Мари: "Или Гала, или я. До тех пор, пока вы вместе, я не стану с тобой видеться и не приеду к тебе в Париж ни за что и ни при каких условиях". Замечу, кстати, что ты, исповедующий свободу и честность, то есть право человека на выбор, стоящий на левых позициях, то есть на позиции человеческой свободы, грешишь в такого рода постановке вопроса против самого себя; что-то не сходится в твоей гражданской логике. Свобода - это в первую очередь уважительное отношение к поступку и мысли другого человека, желание понять мотив, смысл, цель деяния или слова, им произнесенного.

Помню, однажды мы ездили в Гренобль кататься на лыжах и ты сказал о женщине, которая жила рядом с нами в номере и показывала тебе, как надо исполнять поворот с подскоком на особо крутых склонах: "Па, вот какая тебе нужна подруга". Я тогда подумал: слава богу, он понимает, что мне нужна подруга, которая была бы всегда рядом; те пятнадцать лет после того, как мы расстались с мамой, я посвятил вам и работе, а здоровье не вечно, кто-то должен помогать жить... Или доживать, пожалуй, точнее... Ладно, это мои заботы... Просто ты тогда не знал того, что знал я: та женщина очень хотела быть подле меня, но я-то видел, что Она мечтает о семье (а я это слово стал ненавидеть из-за наших домашних неурядиц, оно стало казаться мне кабальным, ассоциируется со словами "ревность", "скандал", "собственность", "неприятие", "авторитарность"), о ребенке (а я знаю, что в мире существуют только два ребенка - ты и Мари, другие просто невозможны, да и потом в моем возрасте как-то неловко выглядеть смешным); в ее представлении содружество мужчины и женщины отличают замкнутость и взаимопринадлежность, которые чужды мне, ибо я... Ладно, опять-таки не хочу надоедать тебе исследованием собственной персоны, бог с нею... Давай без гнева и пристрастия восстановим все, что произошло.

И ты, и Мари просили меня знакомить вас с моими подругами; пятнадцать лет я не решался на это; Хелена, которую ты любила ты, я заметил, очень любишь иностранок, но хорошо говорящих на нашем с тобою берлинском диалекте, - не была, как тебе казалось, моей подружкой; она была мне другом, да и продолжает оставаться им и поныне, приезжает ко мне в Париж, останавливается в комнате, которую я (и, понятно, Гала) называю твоей; иногда Гала стелет ей в библиотеке, но это значит, что Хелена будет работать всю ночь и, следовательно, станет варить себе кофе, а из твоей комнаты на кухню надо проходить мимо меня, я просыпаюсь от любого шороха, потому что постоянно жду вашего с Мари звонка в дверь... Ладно, и это сантименты... Я человек факта, всегда стремился привить это качество тебе и Мари, если не привил, плохой, значит, воспитатель, проиграл вас, нет мне прощения... Надеюсь, ты понимаешь, что слово "проиграл" не из карточного лексикона... Это более приложимо к Ватерлоо, Дюнкерку или Сталинграду... Я познакомил тебя и Мари с Гала, и сначала Мари ужасно огорчилась, а я обиделся на это, и она почувствовала, позвонила мне в отель (парижская квартира еще не была закончена) в шесть утра, нет, шести еще не было, и сказала своим нежным хрипловатым прекрасным голоском, что все хорошо, что я не должен обращать внимание на ее настроение и что мы встретимся вчетвером - ты, она, Гала и я, - попьем кофе и поговорим о том, как вместе съездим на море на неделю, она так мечтает научиться кататься на водных лыжах... Но, сказала Мари, я поговорю с мамой, если она будет против, я не поеду, не сердись... Я очень ждал этого разговора, и мама сказала, что в ней уже все перегорело и ей плевать на моих шлюх (естественно, ни одна приличная женщина не может быть близка мне), и это дало вам право, никак ее не обижая, поехать на море. Вы полетели в Ниццу первыми, я должен был подписать три контракта, поэтому прилетел назавтра. Весь день перед вылетом Гала носилась по городу в поисках сувениров для вас, и это было честно, ничего показного; когда мы прилетели и она вам эти сувениры отдала, Мари улыбнулась. "Знаешь, Гала относится к числу редкостных людей, которым постоянно хочется сделать кому-либо подарок, я такое испытываю далеко не ко всем". Было зарезервировано два номера в Сен-Поль, один большой и один маленький. Я сказал, прилетев, что, мол, давайте переселяйтесь ко мне, станем жить табором, втроем, как всегда, а у Гала будет своя комната, через дверь от нашей. Мари ответила, что вы прекрасно устроились вдвоем, не надо переселений, пошли лучше ужинать, а потом плясать, и мы плясали вчетвером и говорили о том, как завтра утром спустимся вниз, на пляж, арендуем лодку и начнем учить Мари катанию на водных лыжах. Мы учили Мари кататься, и как же прекрасно она падала в море, теряя равновесие, и как хохотала, и ее смех был слышен на пляже всем, и лица людей от этого делались мягче, потому что наша Мари совершенно особый человек, таких нет больше на свете... Мы тогда здорово нажарились на пляже, загорели, вернулись к себе, у меня сильно трещала голова, и Гала измерила мне давление; здорово подскочило; когда мы вечером пошли в наш ресторанчик и официант спросил, что я буду пить, чай или кофе, Гала ответила: "Месье не будет пить ни чая, ни кофе, он будет пить сок". Наверно, она и не предполагала, что эти ее слова вас так обидят, ведь она думала о том, чтобы мне не стало хуже, это, я полагаю, можно было простить... Вы не простили, потому что привыкли, что все, всегда и везде я решал сам и никто не может решить за меня ничего и никогда. Но, поверь, так же все решаю и сейчас, ничего не изменилось.

Я не очень-то обращаю внимание на мелочи, особенно когда погружаюсь в новое исследование, видимо, и тогда не заметил, что вам стало неприятно, когда Гала бросалась к холодильнику, готовя для нас в номере последний ужин... Сердце мое надрывает ее фраза: "Я же хотела как лучше..." Казалось бы, такая простая фраза... Важно, чтобы человек действительно хотел, как бы сделать лучше, наверное, тогда можно простить форму во имя этой доброй сути: "Я же хотела как лучше..." А вы потом сказали, что не желаете быть гостями в моем доме. Разве нельзя было сказать иначе? И не мне, а Гала: "Поучись, как надо накрывать для папы, мы это знаем лучше, мы знаем все, что он любит". Но ведь вы не сделали этого. Почему? А потом на пляже, когда Гала стала на лыжи и сразу же упала в море, вы отрубили: "Мы никогда не приедем к тебе в Париж, в квартиру, которую ты строишь, если рядом с тобою будет Гала". - "Почему?" - "Это все, что мы тебе можем сказать..." Я пишу это письмо восьмой уже раз, вижу, что и этот вариант никуда не годится, потому что я не писатель и не художник, я лишен дара слова... Что могло подвигнуть вас на такую бескомпромиссность? Что?! Да, Гала - человек самосделанный, у нее не было тех возможностей, какие были у вас, путешествовать, как вы со мной, встречать разных людей, иметь под боком мою библиотеку; да, она лишена дара писать, как Мари, и блистательно рецензировать работы по археологии, как это умеешь делать ты, Ганс, но она умеет быть доброй и заботливой подружкой, которая помогает мне жить и работать, не требуя ничего взамен, а в наш скоростной и жестокий век это редкостный дар, поверь мне, сын... Сначала я подумал, что на тебя повлияли мамины черномагические старухи, такой неожиданный слом настроений-то было все прекрасно, а то вдруг жесткий ультиматум... Потом, когда ты попросил перевести на тебя мою берлинскую квартиру, когда сказал, чтобы я понаблюдал, какой будет реакция на это Гала, мне сделалось до боли обидно: неужели ты рассматриваешь отца не как человека, к которому женщина может относиться с симпатией и дружественностью, но лишь как преуспевающего профессора экономики, подвизающегося в хорошо оплачиваемых изданиях? Старый, толстый, безвольный сластолюбец, объект отлова модными хищницами? Хотя, возразил я себе, может быть, все дети считают своих родителей стариками, не имеющими права на личную жизнь?

Мне стыдно напоминать тебе, но я должен это сделать, Ганс... Прости... Я до сих пор слышу и вижу голос и лицо твоей первой подружки из Гамбурга. Я помню все наши разговоры с тобой про то, что эта девушка - или больной, или очень дурной, хищный человек... Я считал (да и продолжаю считать), что нельзя никому ничего категорически запрещать, любой ультиматум - проявление честолюбивого властвования, даже если в подоплеке ультиматума любовь; кстати говоря, чаще всего и бывает так. Я не запрещал тебе ничего и никогда, я ждал, пока наконец ты не понял, кто есть кто... А чего мне это все стоило, помнишь? Или твой первый брак? Брррр, какое ужасное слово, ненавижу... Помнишь, как я просил тебя подождать, как доказывал преждевременность этого шага и ты вроде бы соглашался, но потом заехал ко мне и сказал: "Папа, я завтра женюсь". И все. Как отрезал... Ты же знал, что я не выдвину ультиматум, ты же знал, что я не брошу тебя, не скажу: либо я, либо твоя подруга... Ты это знал... И я был с тобою, я забросил работу над книгой, пригласил тебя и твою Ингеборг поехать на север, в дюны, и там тебе наконец стало страшно, потому что ты убедился в моей правоте, и я принял на себя весь ужас твоего расставания с женщиной, которую ты столь сурово и наперекор мне назвал своею женой... Если ты убежден, что Гала не просто добра ко мне, что ее интересую не я, Вернье, а мой новый парижский дом, почему же вы с Мари так легко бросили меня и отдали на "поживу"?! А если бы вы убедились в своей неправоте, приехав ко мне сюда? Что тогда? Или, помнишь, ты приехал ко мне и сказал, что профессор Видеке - негодяй и мерзавец, не дает тебе работать над той темой, которую ты выбрал, а я-то знал, я-то помнил, как он рассказывал мне, за что любит тебя, как гордится тобою... Эта горестная разность - твоя неприязнь к нему, слепая и необоснованная, и мое знание отношения к тебе доброго старого Видеке - терзала мое сердце, не давала работать, я мучительно думал, как переубедить тебя, доказать твою неправоту, но ты был неумолим к бедному Видеке, как и ко мне сейчас... И лишь год спустя ты сказал, защитив у Видеке свою работу по раскопкам в Азии, что он замечательный старик и что ты был не прав... Но ведь на это ушел год... Ты не поверил мне, ты хотел сам дойти до правды. Что ж, желание понять правду - прекрасное и высокое желание, но тогда не надо выводить как примат свое право на то, чтобы сначала думать о человеке плохо, а потом год идти к тому, чтобы эту точку зрения изменить. Надо бы наоборот, Ганс. Всегда начинай с того, что человек отменно хорош, все люди рождены на свет, чтобы делать добро, жизнь их ломает, если они слабы, корректирует, если умны и честно говорят себе о собственных недостатках.

Конечно, я могу расстаться с Гала, она добрая и умная подружка, я могу с ней говорить обо всем без утайки, да она и сама все видит, понимает мое состояние и бежит ко мне в кабинет, когда в библиотеке звонит международный телефон: "Может, это дети, скорей!" Она знает, что вы не хотите говорить с нею, и очень боится, как бы я не пропустил ваш звонок. Я могу снова остаться один - смешно требовать от Мари или тебя, чтобы вы поселились навсегда со мною в Париже и меряли мне давление, готовили еду, делали массаж, перестилали кровать, переносили правку в мои рукописи, ездили по моим поручениям в библиотеки, на биржи, в досье банков... Ты хочешь этого? Ты берешься поставить крест на своей жизни? Посвятить ее мне? Конечно, нет. Как же тогда быть? Или все случившееся - детский эгоизм? Но ведь эгоизм - прагматическое понятие, оно включает в себя ясное осознание того, что я скоро уйду, и вы останетесь одни, и некому будет брать на себя твои горести с Ингеборг и с той вздорной девушкой из Гамбурга, и никто не сможет удержать тебя от разрыва с добрым старым Видеке, и никто не сможет заряжать тебя на новую работу, спасать от метаний, неуверенности в себе, убеждать в том, что ты призван в этот мир - как, впрочем, и каждый, - чтобы сказать свое единственное, неповторимое слово... Помнишь, я взял тебя в редакцию, мне хотелось, чтобы ты уже в юности прикоснулся к делу, и познакомил с моим другом, добрым и шумным Клобером? Помнишь? Он отчего-то не понравился тебе, и ты, клоп, не посчитал нужным скрывать свою к нему неприязнь, а он так старался заинтересовать тебя, так заботливо водил по редакции, так весело знакомил с коллегами... Но он тебе отчего-то не понравился, и ты смотрел на него презрительно, и мне было ужасно обидно за Клобера и страшно за тебя: как же ты сможешь жить с таким характером, хороший мой, умный Ганси?! А потом ты прочитал книгу Клобера о его путешествии в Чили и сказал, что он замечательный журналист и что тебе очень хочется сходить к нему еще раз... Я отвел тебя, как же иначе, ты ведь мой любимый маленький сын, кровь моя, все тебе прощал и прощу, защищу ото всех, помогу всем, чем могу, но, если я уйду раньше срока, кто станет охранять тебя, мальчик?!"

"Получается, - подумал Вернье, отложив ручку, - что я угрожаю ему... Это ужасно... И я не имею права писать ему про то, что его мать любит другого, а до этого любила другого и хранила его слащавые пустые письма в своем портмоне вместе с портретами детей, я, видно, впервые в жизни позволил себе уподобиться ей, Элизабет, открыл ее портмоне дрожащими руками и увидел там эти письма вместе с фотографиями Мари и Ганса. Но я это сделал потому, что она вскрывала все мои письма, особенно если в графе обратного адреса стояла женская фамилия... Я не имею права писать им про то, что их мать полюбила другого, когда я был в Санто-Доминго, где шла война, если написать это, я порву им сердца, разве нет? Я не смею писать им, что она прощала своему другу все, абсолютно все то, что никогда мне не простилось бы... Я не могу писать им про то, как их мать водит своего любовника в дом к их деду и они там скорбят о жизни, а потом веселятся и пируют, пока мы с вами путешествуем. Хотя, конечно, она вдолбила им, что в ее любовных связях виноват тоже я, во всем кругом виноват я, такая уж у меня планида - быть виноватым! Почему все кругом так странно и горько устроено, все как-то сделано, а потому неразумно! Ведь я мог бы - а дети сами подвигают меня к тому - утаивать свою дружбу с Гала, расставаться с нею на тот месяц, когда они приезжают ко мне, но неужели же ложь угодна даже самым близким? А может, на них давит Элизабет с ее сонмом старух, спящих на подушках, набитых книжками по черной магии и ворожбе?! Я боюсь за Ганса порой, его настроения меняются, как у девушки: то говорит одно, а через день совсем другое. А ты? - сказал себе Вернье. Разве ты не такой же? Человеческая модель одинакова, модификации разные, и как много от этого зависит в мире, если не все... Да, я не должен отправлять ему это письмо, потому что оно нечестно, ибо в нем нельзя написать всего, что надо... И про то, что нельзя дозволять говорить при вас гнусности об отце, и про то, что нельзя думать гадко про других, считая, что их поступки рождены только материальным интересом, а никак не чувством... Я не могу корить Ганса тем, как он жил все эти годы; я принимал на себя удары, я терпел характер Элизабет, только бы ему и Мари жилось спокойно, только бы они не узнали того, что узнал я в детстве - нищету, ужас. Неуверенность в завтрашнем дне... Да, у меня много интересных друзей, и дети хотят, чтобы все, кто появляется возле меня, были равны им по интеллекту, знанию, обостренным чувствованиям, но ведь это невозможно! Слово "равенство" придумано для добрых идеалистов; для прагматиков существует иное слово - "жизнь", оно страшнее, ибо предполагает неравенство... Отчего Пауль ушел от Маргарет и женился на Лоте, а его дети приезжают к нему в горы и живут весело и смешливо все время своих каникул?! Почему так много моих друзей развелись с женами, но остались с ними друзьями и дети не казнят их этим расставанием?! Почему? Потому что ты сам во всем виноват, - сказал себе Вернье, - потому что ты... А что я? - споткнулся он. Почему и в этом виноват я? Чем я виноват, в конце концов?! Я даже с их матерью не разведен, хотя она любит другого все эти пятнадцать лет и гордится им, и преклоняется перед его даром... Даром... Вот именно, а ты консервативный профессор, который умел терпеть, ну и сейчас терпи, а порвется сердце - даже лучше, может выйти замуж, главное, чтобы во всем был соблюден приличествующий обстоятельствам порядок. Ах, боже, родиться бы мне актером или живописцем, дал бы мне всевышний дар выразить себя в музыке или камне, тогда, может быть, и мне разрешили бы право на чувство, на желание хоть когда-то стать самим собою... Не разрешили бы, не простили, - усмехнулся Вернье, - потому что люди всегда трагически путают два понятия: мягкость и безволие... Они думают, что, если человек мягок, значит, он безволен, боже, как это глупо! Ничего не глупо! Раз такое мнение существует, значит, оно разумно, а вот если бы ты умел ощериваться... Стоп, а разве я не умею ощериваться? Еще как умею, только я это умею с теми, кого не люблю... Нет, сказал себе Вернье, - ты и на тех не умеешь ощериваться, ибо человек, который умеет ощериваться, никогда в этом не признается, считая себя в глубине души самым добрым, беззащитным и ранимым... И потом ты беспороден, в тебе нет столь любезной авторитарным натурам, а таких большинство, непререкаемости, аристократизма, равнодушия, вальяжности... Ты слишком горячишься, когда споришь, слишком давишь, если убежден в своей правоте, слишком яришься, если видишь несправедливость... А это в наше время дурно... Надо уметь посмеиваться, тогда будут уважительно говорить: "Человек с железной выдержкой..." И потом ты консерватор, сторонник удержания существующего баланса, а это тоже не модно, сейчас надо быть левым ниспровергателем либо тем, кто держит дома портрет Гитлера. Этого твоего консерватизма тебе тоже не прощают, считая его приспособленчеством... Нет, - твердо решил Вернье, - я не стану переписывать письмо Гансу в который раз, все равно не смогу его написать, лучше сяду за работу, которая поможет Мари, она скажет об этом Гансу, если, конечно, я смогу ей помочь, и Ганс тогда позвонит вечером и назовет номер поезда, на котором он выезжает ко мне, мальчик терпеть не может самолетов, в нем много созерцательности, и это прекрасно, такой видит больше, поезд - это чувство, а ничто так хорошо не входит в душу, как понятое чувством... Я поеду на вокзал - черт, теперь мне уже никогда не научиться водить машину, тем более с моим брюхом, я и на заднее-то сиденье с трудом влезаю - и встречу его, и прижму к себе, и вспомню те годы, когда он был маленьким и отталкивал меня, когда я хотел обнять его, он ведь так любит мать, но сейчас он не оттолкнет меня, хотя и не обнимет, потому что не терпит внешних проявлений любви... А какие, кроме внешних, есть у нее проявления? - подумал Вернье, вставая из-за стола. - Внутренние проявления настолько сложны и таинственны, что понять их не дано никому, даже порою самому себе, потому что ты ведь помнишь слова Ганса, который сказал: "Все равно, папа, вы расстанетесь с Гала; она моложе тебя на двадцать лет и мечтает о другом... Увлечение никогда не бывает длительным". Ты всегда помнишь эти его слова и часто думаешь над ними, разве нет, Вернье?"

Он хотел было порвать письмо, но потом сложил листки, сунул их в стол и, сняв трубку телефона, набрал номер фрэнка По; в голосе этого парня, в его манере говорить было что-то от Ганса; даже сердце защемило, когда снова подумал о сыне, увидел его большие добрые голубые глаза, ощутил, какие у него мягкие белые волосы, какой прекрасный выпуклый лоб, какой смешной нос с площадочкой на самом конце; "аэродромчик", называл его Вернье, услышал его раскатистый смех... Детство принадлежит родителям, всего лишь детство, короткие, как миг, пятнадцать лет, потом наступает новое качество отцовского бытия, и никто не волен изменить это, никто, нигде и никогда, а уж тем более сам ты...

- Алло, слушаю...

- Это Вернье, могу я говорить с мистером...

- О, это я, Фрэнк! Сижу и вырезаю свои публикации сплошная преснятина, даже стыдно посылать такому мэтру, как вы!

- Ну и не посылайте... Вы где живете?

- На Рю Лемуан, а что?

- Да ничего, просто я сейчас иду гулять и мог бы с вами увидаться где-нибудь в кафе... Угощу вас похлебкой и стаканом пива...

- Вы так добры, мистер Вернье, скажите, куда подойти, мне стыдно приглашать вас в мой бедлам, назовите адрес, я бегу!

40

17.10.83 (21 час 27 минут)

Сообщение из Пресс-центра о том, что в Торремолинос, на вилле "Каса нуэва" в кровати были обнаружены тела Анжелики фон Варецки, вдовы Леопольдо Грацио, и смотрителя дома Эрнесто Суретти, доставили Шору поздним вечером.

Он закурил, потер лоб пальцами, потом снял трубку, позвонил в полицию Малаги и сказал, глухо покашливая:

- Пожалуйста, пришлите мне подробный отчет о вскрытии, их же отравили, и пусть тщательно исследуют отпечатки пальцев, хотя я, увы, убежден, что их притащили в кровать, надев предварительно резиновые перчатки.

Он выслушал учтивый ответ испанского комиссара, который говорил на плохом французском, и закончил:

- Я дам свидетельское показание о том, что их убили, поскольку был последним, кто говорил с Анжеликой фон Варецки, у меня есть данные, чтобы утверждать это, коллега...

- В таком случае, вы подробно расскажете нам, о чем шла беседа с сеньорой фон Варецки-Грацио, не так ли, господин Шор?

- Нет, не так. Я не стану давать вам никаких показаний до той поры, пока не закрою дело, которое веду, а вы прекрасно знаете, какое я веду дело.

41

Ретроспектива VI (месяц тому назад, лето 83-го)

"Премьер Санчес. Граждане министры, я позволю себе суммарно изложить ту краткую программу действий, которую намерен - если вы ее одобрите - вынести на обсуждение нации. Я не стал раздавать текст, полагая, что будет много корректив, пожалуй, целесообразнее размножить более или менее единый вариант... Нет возражений?

Министр финансов. Ты намерен предложить к обсуждению статистические таблицы? Будут цифры?

Премьер Санчес. Нет, только общий абрис.

Директор Национального банка.. Тогда, пожалуй, можно и без текста.

Премьер Санчес. Спасибо... Итак, я исхожу из той данности, что диктатура настолько искалечила людей, что нам следует в первую голову определить экономическую доктрину, ибо лишь она гарантирует надежное и относительно быстрое лечение нации. Те аморфность, праздность и леность, которые и поныне видны повсеместно, декретом, как это стало всем нам ясно, не излечишь, нужны такие стимулы, какие побудят людей к деятельности, инициативе, ответственности, предпринимательству, смелости. Полагал бы разумным - после того, как министерство финансов еще раз просчитает все резервы платежного баланса, если вы согласитесь с моим предложением - объявить немедленное повышение заработной платы рабочим и пеонам не менее чем на сто процентов...

Министр энергетики и планирования Прадо. Это утопия, Мигель!

Премьер Санчес. Позволь мне закончить, потом ты аргументирование возразишь... Я не договорил: немедленное повышение заработной платы на сто процентов при условии, что лентяи и демагоги подлежат увольнению, понятно, при согласовании каждого конкретного случая с профсоюзами и рабочим контролем на плантациях, фабриках, в отелях и мастерских... Ждать истинного творчества от людей, которые получают в месяц лишь столько, чтобы не умереть с голода, вот что такое утопия. Да, только производительность труда, ее эффективность сможет вывести нас из болота. Да, я отдаю себе отчет в том, что повышение заработной платы вызовет общую радость, но жесткое требование отдачи всех сил понравится далеко не каждому: многие крикуны, примкнувшие к нам в первые дни, представляют себе революцию немедленной панацеей от нищеты. Это химера! Революция обязана гарантировать труд, требовать продуктивный труд, щедро вознаграждать за честный труд и жестоко карать бездельников; только тогда придет национальное оздоровление. Я считаю целесообразным вынести на обсуждение законопроект, по которому рабочие и пеоны станут получать определенный процент от реализации произведенного ими продукта; чем выше прибыль предприятия, тем больше денег мы платим всем, занятым в той или иной отрасли... Раздаются голоса о создании сельских кооперативов в тех районах, где мы производим какао-бобы. Это разумные голоса, но важно, чтобы хорошее дело не обернулось во благо митингующих лентяев, против рачительных хозяев. Нам нужно сразу же оговорить принцип: если я, Мигель Санчес, вхожу в кооператив со своим гектаром плантаций, десятком свиней, полестней кур, а Пеле Суарес имеет всего полгектара и трех свиней, то при распределении дохода я, Санчес, должен получить десять процентов от прибыли, а Пепе лишь два. Необходимо доказать Пепе Суаресу, что эти два процента будут, по меньшей мере, в несколько раз больше нынешних его ста процентов. Но мы встретим стену непонимания, если сразу же, немедленно с завтрашнего дня не бросим в деревню студентов - что поймет грамотный человек, то отвергнет тот, кто живет под давним гнетом привычек, въевшихся в сознание. И если мы в данном деле можем надеяться на помощь студенчества, то вопрос о здравоохранении я бы выделил в особую тему. Мы пока не вправе пойти на то, чтобы медицина, как образование, стала бесплатной... Мы еще слишком бедны, а врачи получали большие деньги при диктатуре. Мы должны сохранить их заработную плату, и правительству придется взять на себя дотацию; примерно семьдесят процентов за визит к врачу оплачивать будем мы, это даст экономию каждой семье, не очень большую, но все-таки. Мы не имеем права превратить медицину в фикцию; за гроши доктора работать не станут; мы можем толкнуть их на путь подпольной практики, коррупции, взяточничества. Когда профсоюзы окрепнут, когда прибыли отраслей промышленности сделают их финансово самостоятельными, они смогут взять на себя все бремя бесплатного медицинского обслуживания; мы, правительство, не в силах сейчас пойти на это. Мы должны далее честно сказать о том, что увеличиваем налоги на тех, кто работает в сфере сервиса, приняв какую-то часть затрат в этой крайне важной отрасли, гаранте стабильности, на себя: придется поставлять предпринимателям в рассрочку соковыжималки, мини-трактора, кофейные агрегаты для баров, мебель, которой станут обставлять квартиры-пансионаты, стиральные и швейные машины... Мы должны пойти на то, чтобы снизить арендную плату за подвалы и чердаки тех домов, которые принадлежат муниципалитетам - пусть там открывают ателье, кафе, прачечные, бары. Мы должны объяснить мелким предпринимателям, что повышение налогов необходимо для того, чтобы строить дороги, вокзалы, аэродромы, клиники, пляжи, школы, дома для престарелых... Мы должны открыто сказать, что у нас нет сейчас возможности увеличить заработную плату служащим таких министерств, как сельского строительства и лесного хозяйства, энергетики и продовольствия, но мы идем на то, чтобы отчислять этим коллективам процент с годовой прибыли отрасли; это намертво свяжет чиновников с каждодневной практикой; не переписывание бумаг, но живое дело; умеешь проявить себя, инициативен, смел, предприимчив - получай деньги, они заслужены, это не нанесет ущерба бюджету, не вызовет инфляции, заработок подтвержден товаром, который можно приобрести в магазинах... Я бы не побоялся вынести на всенародное обсуждение вопрос о концессиях... В пограничных областях, не связанных с центром шоссе и железными дорогами, можно и нужно приглашать тех, кто поднимет эти земли - под нашим контролем, естественно, лишь на определенный период и, понятно, с нашим участием. Я бы решился сказать народу, что мы готовы субсидировать тех крестьян, которые живут на побережье, чтобы они расширяли свои дома для ускорения притока туристов: шестьдесят процентов валюты отчисляют государству, сорок берут себе. Туризм дает Испании чуть ли не четверть бюджетных поступлений, туризм организует все районы страны в нерасторжимую общность, это индустрии будущего... Лишь после того, как программа будет одобрена и войдет в повседневную практику, мы приблизимся к следующему этапу: к изучению науки парламентской демократии, к свободным выборам, к переходу власти в руки депутатов, формирующих правительство... Вот, собственно, вчерне набросок обращения к народу... Я готов ответить на ваши вопросы, граждане министры...

Директор Национального банка. У нас нет денег на дотации мелким предпринимателям, Мигель, у нас нет денег на то, чтобы взять на себя семьдесят процентов оплаты за визит к врачу...

Министр обороны Лопес. Мигель, я думаю, тебе следовало бы обратиться к армии: если ты честно объяснишь невозможность прибавки к жалованью офицерам, тебя, полагаю, поймут патриоты. Не сказать этого нашим товарищам по борьбе с диктатурой я считаю неправильным и недостойным тебя.

Адъютант премьера по ВМС капитан Родригес. Санчес должен особенно четко разъяснить ситуацию морякам, на плечи которых сейчас возложена наиболее трудная задача по охране наших океанских границ... Именно там мы испытываем наибольшие трудности, именно по воде правые ультра получают военную помощь от потенциальных агрессоров.

Министр финансов. Я не готов к детальному обсуждению. Прости меня, Мигель... Я должен сесть за компьютер и как следует просчитать. Бюджет в ужасном положении, граждане, мы штопаем его из последних сил... Если республика не получит обещанного Леопольдо Грацио займа, мы станем банкротами. И это вопрос не отдаленного будущего, это дело недель, от силы месяцев... Я понимаю, как это неприятно слушать, но я сказал правду...

Санчес. Мы получим заем через две недели. Я только что получил шифротелеграмму от Грацио, он сообщил, что все детали отрегулированы, его поддержали "Креди де Женев" и "Дрезденер банк".

Министр общественной безопасности. Именно этого страшатся наши противники, Мигель... Если они узнают точную дату возможного соглашения, можно ждать усиления вооруженной борьбы против нас на севере. Не исключена попытка путча в столице; мы пока что держим под контролем две наиболее серьезные подпольные группы, но их активность растет угрожающе.

Министр финансов. Пора пресечь эту деятельность... Ждать неразумно.

Министр общественной безопасности. Преждевременный удар - до той поры, пока мы не узнаем всех участников - не спасет положения.

Министр обороны. Армия готова включиться в твою работу.

Министр общественной безопасности. Я надеюсь на твою помощь, но еще рано, Лопес.

Министр обороны. Как бы не было поздно.

Начальник генерального штаба Диас. Я готов служить неким связующим звеном между силами безопасности и армией.

Министр общественной безопасности. Хорошо, мы обсудим это в рабочем порядке.

Министр энергетики и планирования Прадо. Мигель, понимаешь... Я опасаюсь, что нас после твоего выступления могут начать травить, как марксистов... Северный сосед ударит во все колокола...

Министр обороны Лопес. Нам незачем оглядываться на янки, Энрике! Мы суверенное государство. Я еще более ужесточил бы ряд аспектов правительственной программы и, может быть, коснулся вопроса о национализации тех земель, которые были захвачены янки...

Директор радио и телевидения. Я, наверное, сейчас буду выглядеть довольно глупо, но я не могу согласиться с проектом Мигеля... Он слишком прагматичен... "Дело, дело, дело..." Это не программа, а погонялка какая-то... Я стану голосовать против... Наши люди только-только получили высший дар - свободу... Они наконец могут открыто и без страха говорить и думать, собираться на митинги...

Санчес. И треть рабочего времени сотрясают воздух словесами, красиво говорят о свободе и угрозе империализма...

Министр обороны Лопес. Но она же существует...

Санчес. Да. Но свободу нужно защищать не словом, а делом; время болтовни кончилось... И не вчера, а, по крайней мере, полгода назад... Править - не значит заигрывать; править - значит планировать возможности.

Директор радио и телевидения. Я не перебивал тебя, Мигель.

Санчес. Прости.

Директор радио и телевидения. Понимаешь, тот престиж у народа, который получило правительство, свергнув кровавую диктатуру и даровав свободу, может оказаться поколебленным... Нам станет трудно работать... Если мы введем те меры, какие ты предлагаешь, нам наверняка припомнят фразу, что, мол, революция - это когда галерка меняется местами с партером, а на сцене продолжается все тот же старый фарс...

Министр здравоохранения. Увы, Мигель, это правда, припомнят.

Директор радио и телевидения. Если кабинет примет проект, мне не останется ничего другого, как уйти в отставку, я не смогу организовать сколько-нибудь действенную пропаганду в поддержку твоему новому курсу, жесткому курсу...

Санчес. В чем ты видишь его жесткость? В том, что мы будем требовать работы? Хорошо - с полученных прибылей - за нее платить? И карать, да, беспощадно карать всех тех, кто болтает и по три часа дрыхнет после обеда?

Директор радио и телевидения. Мигель, прости, но ты рос в гасиенде и катался, мальчишкой еще, на автомобиле... А я рожден в бидонвиле... Я был оборвышем, Мигель, нищим оборвышем... Я помню, как люди, таясь, говорили по ночам... А теперь они получили право говорить днем, громко, без страха...

Санчес. У них никто не забирает этого права... Но его заберут, силой заберут, если мы превратимся в республику свободных болтунов! Больницы для народа строит сам народ и школы тоже, и дороги, и отели, и библиотеки... То, что ты говоришь, демагогия!

Министр здравоохранения. Хорошо, а если первым пунктом твоей программы, как предлагает Лопес, мы обозначим немедленную национализацию всех банков, иностранных фирм и компаний? Это будет хорошо принято, под это можно подверстать жесткие пункты программы...

Санчес. Во-первых, с каких это пор правда стала обозначаться как "жесткость"? Во-вторых, кто сказал, что революция отменяет такое понятие, как "требовательность"? И, в-третьих, ты убежден, что, объявив о национализации, немедленной и безусловной, мы получим заем, без которого нам не сдвинуться с мертвой точки? Заем позволит нам поднять экономику, построить базу независимости, а уж следом за этим мы национализируем банки и земли иностранных фирм. Первым актом правительства было объявление ревизии всех договоров иностранных фирм с нашими пеонами, мы ведь взяли под защиту пеонов, разве нет? Мы положили конец бессовестной эксплуатации; движение только тогда одержит конечную победу, если оно будет постепенным и последовательным... До тех пор пока мы не получим энергии, достаточной для того, чтобы стать цивилизованной страной, всякая ура-революционная фраза на самом деле будет фразой контрреволюционной...

Директор радио и телевидения. И тем не менее я уйду в отставку, Мигель, если ты соберешь голоса и кабинет поддержит тебя..."

Дэйвид Ролл, президент наблюдательного совета "Ролл бэнкинг корпорейшн", кончил читать этот секретный стенографический отчет о заседании правительства Гариваса, походил по своему маленькому кабинету, что располагался на сорок втором этаже здания, построенного еще его отцом, долго любовался маленькой картиной Шагала, потом вернулся к столу, нажал кнопку селектора и сказал:

- Загляни ко мне...

...Когда пришел его шурин - он любил не столько его, сколько младшую сестру Дези, на которой тот был женат, Ролл протянул ему текст.

- Ну-ка, определи, кто из этой команды служит мне? Это экзамен на то, как ты готов к своей будущей деятельности...

42

17. 10. 83 (20 часов 25 минут)

Когда Шор, ответив на большинство вопросов, объявил атаковавшим его журналистам, что он попросил итальянских коллег помочь ему задержать для допроса в качестве свидетеля жителя города Палермо синьора Витторио Фабрини, который работал в течение двух лет телохранителем Леопольдо Грацию, но при этом был связан с Доном Баллоне, подозреваемым в принадлежности к мафии, телефонные линии, связывавшие Пресс-центр в Шёнёф с Римом, оказались занятыми.

На все запросы журналистов в Риме отвечали в высшей мере корректно:

- Мы предложили синьору Витторио Фабрини, местонахождение которого неизвестно, добровольно отдаться в руки властей; мы гарантируем ему честь и достоинство; у нас пока что нет достаточных оснований подозревать этого человека, однако то глубокое уважение, которое мы испытываем к синьору Шору, обязывает нас помочь ему.

43

17.10.83 (21 час 00 минут)

В девять часов вечера Мишель позвонила Бреннеру в кабинет; его телефон не отвечал, секретарь вышла к главному редактору; Бреннер сидел в досье, просматривал документацию, связанную с Грацио; час назад из Шёнёфа с ним связался Степанов, назвал несколько имен; интересно, есть над чем подумать; увлекся. Когда Бреннер приехал домой в половине одиннадцатого, на столе лежала записка: "Мой любимый! Я ждала тебя, как мы и договорились, до девяти, ибо мы, как и полагается каждой счастливой семье, должны были сегодня поехать на маленькое торжество к Бернару и Мадлен. Если бы ты позвонил или поручил это сделать одной из твоих редакционных бабенок, я бы задержалась, извинившись перед нашими друзьями. До свидания, Мишель".

Бреннер пошел на кухню, открыл огромный холодильник; запасов еды могло хватить на месяц, такой емкой была морозильная камера, достал йогурт с земляникой, сливки, два ломтика ветчины, поставил кофе, наскоро перекусил, вернулся в кабинет, набрал номер Бернара, там, понятно, никто не Ответил; только безумцы при нынешней дороговизне устраивают вечеринки дома; значительно дешевле посидеть где-нибудь поблизости в небольшом ресторанчике и выпить вина; держать служанку, которая готовит еду и моет посуду, ныне могут только миллионеры.

"Ездить по кабачкам вокруг их дома? - подумал Бреннер. - Искать? А если они рванули в "Купель"? Или в "Клозери де Лила"? Или куда-нибудь в Латинский квартал? Там сейчас довольно дешевые итальянцы, очень вкусно кормят, вино сказочное, одно "Лямбруско" чего стоит... Нет, все-таки характер у Мишель чудовищный... Я, конечно, не сахар, но нельзя же так, работаю до кровавого пота, неужели непонятно?! Непонятно, - сказал он себе, - потому что она никогда не работала, не знает, что это такое, как бы я ни пытался ей объяснить. Опыт, да здравствует опыт, только он примиряет человека с миром, а значит, и с теми, кто этот мир населяет..."

Бреннер любил Мишель, и все его случайные, а потому быстротечные связи с женщинами были следствием домашних сцен; первый раз это случилось через одиннадцать месяцев после свадьбы; позвонил Франсуа и сказал, что хотел бы навестить Бреннера; "Знаешь, я бы приехал с моей невестой, с Лолой, мы женимся, она, оказывается, прекрасно знает Мишель, учились в одном колледже". - "Мишель, - крикнул тогда Бреннер, - к нам едет Франсуа с Лолой, это твоя подруга!" "Если эта лупоглазая сволочь приедет сюда, - очень спокойно, только закаменев лицом, ответила Мишель, - я уйду из дома". Бреннер зажал трубку ладонью, чтобы разговор не услышал Франсуа. "В чем дело, Мишель? Франсуа на ней женится, я не могу отказать другу, он ведь и тебя любит, как сестру". "Я сказала, - так же спокойно ответила Мишель, - если он привезет эту девку, которая считала себя самой гениальной в классе и пялила на всех свои голубые блюдца, думая, что она неотразима, я, сказала уже, уйду из дома, можешь их принимать сам". Бреннер сказал Франсуа: "Давайте, ребята, Мишель ждет вас", - положил трубку и отправился в спальню ублажать жену. Та одевалась. "Ну что с тобой? - спросил он. - Нельзя же так, родная... Если ты не любишь ее, то не будь жестокой к Франсуа". - "А ты не будь жестоким ко мне". - "Но почему?! - закричал он. - Объясни мне, отчего такое упорство?! Она предала тебя? Увела любимого? Отравила папу?" - "Нет, просто я не могу ее видеть, и все тут. Когда мне можно вернуться домой? Сколько времени ты намерен сюсюкать с ними?" - "Мишель, ну зачем ты так? В конце концов, отнесись к этому визиту, как к нужному! Франсуа дает мне работу, за которую хорошо платят, на эти деньги я содержу тебя так, как ты к этому привыкла!" - "Не смей меня упрекать!" - "Я не упрекаю, просто пытаюсь тебе объяснить, почему этот визит нельзя отменить!" Мишель вышла в прихожую, накинула плащ; Бреннер снял плащ с нее; сказал, что встретит Франсуа у подъезда; в ярости ходил по улице, ожидая, когда тот подъедет... Франсуа выскочил из машины радостный; "Познакомься, в наш самый счастливый день мы решили приехать к Мишель и тебе". Лола держала в руках огромный букет роз. "Мишель была самой красивой и умной в классе, - сказала она, - я перед ней преклонялась, да разве я одна? Все, все без исключения!" - "Мы заказали столик в "Секте", - объявил Франсуа, - заберем Мишель и попируем". Бреннер, ощущая ненависть к себе, начал униженно лгать про то, что Мишель ждет врача, подскочила температура, озноб, как бы не корь, сейчас, говорят, эпидемия, она боится вас заразить, просила поцеловать Лолу. "Я привезу врача, - предложила Лола, - мой друг Патрик, ты его знаешь, Франсуа, лучший специалист по инфекционным заболеваниям". - "Нет, нет, - растерялся Бреннер, - спасибо, я уже пригласил доктора, созвонимся позже, я обязательно свяжусь с вами, друзья, поздравляю тебя, Франсуа, рад, что у тебя такая красивая и добрая подруга, Мишель обожает Лолу, она рассказывала о ней так много хорошего..."

Он вернулся домой, чувствуя себя обгаженным; какой-то ничтожный, жалкий подкаблучник, настоящий мужчина никогда бы не допустил подобного. "Ты удовлетворена? - спросил Бреннер. - Я не пустил их". - "Ах, какое мужество, отозвалась Мишель. - Не пустить в семейный дом шлюху!" "Но она говорила о тебе так, как могут говорить только о подруге". - "Ну, конечно, я мегера, а эта особа - лучший в мире человек, тебе ведь всегда нравились блондинки". - "Ты сошла с ума? Или начинаются месячные?" - "Мерзавец, сказала Мишель, - не припутывай физиологию!"

Бреннер вышел из дома, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

Денег не было, он еще не зарабатывал тогда, еле сводил концы с концами, одолжил у Люсьена триста франков, поехал на Клиши, крепко выпил, сторговал старую проститутку в высоких лаковых сапогах, зашел в ее номер на третьем этаже маленького пансиона, наскоро переспал с ней, лишь бы потушить в себе гнев и острое чувство неприязни, возникшее к Мишель, потом уехал к тетке, она жила возле Эйфелевой башни, выпил виски и сказал, что останется ночевать, если ему позволят устроиться на диване в гостиной. Он проснулся в три часа утра, увидев прекрасное лицо Мишель над собою; начал чиркать спичками, потому что забыл, где выключатель, оделся и пошел через весь Париж домой; Мишель сидела на кухне в слезах, добрая и беззащитная; они помирились; Бреннер ненавидел себя за ту отвратительную измену со старой бабой; одолжил денег, увез Мишель на море; первые недели все было чудесно, но потом их пригласили в компанию и Мишель снова темно и внезапно возненавидела какую-то женщину, сказалась больной, ушла к себе, а когда Бреннер с друзьями, выпив сухого вина с гор, начал дурачиться и танцевать, Мишель выскочила и надавала Бреннеру пощечин; той же ночью он уехал; уехала и Мишель; он прислал к ней адвоката, чтобы оформить развод; из клиники позвонил ее отец, он все знал уже! "Слушай, - сказал он, - девочка ждет ребенка, в это время они становятся дурными, прости ее, я слег со стенокардией из-за всей вашей передряги".

Полгода прошло спокойно, примирение было искренним, хотя ребенок не родился, она сделала операцию. "Мне нужен только один ты, любимый".

Но потом к Бреннеру приехал профессор из Польши, Мишель не было дома, он не успел ее предупредить о визите, поэтому попросил хозяина соседнего ресторанчика принести пару антрекотов и хорошего сыра - идти в ресторан им было не с руки, надо успеть поработать над рукописями, поляк привез с собой манускрипт.

Мишель вернулась от отца; Бреннер вышел ей навстречу. "У нас гость, я представлю сейчас его тебе, поразительно интересный человек, я кормлю его антрекотом". - "Зачем же тебе нужна я? - Мишель побледнела, так бывало у нее всегда, когда накатывали приступы ярости. - Если можешь его кормить сам, ну и корми, я-то здесь при чем? Лучше пойду в парикмахерскую". - "Но я сказал, что познакомлю его с тобой! Это некрасиво!" Тем не менее она ушла, и тогда впервые Бреннер подумал, что Мишель больна, так было с женой Скотта Фицджеральда, об этом писал Хемингуэй, она слишком красива и здорова, меня ей не хватает, это шизофрения, сомнений не может быть. Когда Бреннер предложил ей пойти к психиатру, был новый скандал; он любил ее, не мог решиться на развод, примирения были сладостны, по крайней мере, пять медовых месяцев в году; потом он ушел в работу, сказав себе, что семейная жизнь для него кончена, крах, катастрофа; те женщины, с которыми он сходился, не могли заменить ему Мишель, его тянуло к ней...

А ее нет...

Она вышла замуж за него случайно, как-то слишком уж стремительно и лишь потом, по прошествии месяца, поняла, что это не тот, кто нужен ей; сначала, как советовал отец, пыталась заниматься психотерапией, сдерживала себя, но чем дальше, тем труднее ей, целостной и честной натуре, привыкшей к отцовской непререкаемой твердости, было жить вместе с Бреннером, который казался ей чересчур легким, быстрым, поверхностным, а потому жалким. К его успехам в газете она относилась равнодушно, считая это случайностью; жизнь сделалась ожиданием; впрочем, иногда в ней рождалась какая-то жалость к мужу, которая проходила, как только она прислушивалась к его ловким разговорам с бесконечными компромиссами.

Поэтому сейчас, в "Куполе", куда ее пригласили Бернар и Мадлен, она с особенным интересом всматривалась в сильное лицо Клода Гиго, профессора математики, огромноростого человека с острыми, пронзительными глазами.

Он говорил фразами, подобными всему его облику рублеными, сильными:

- В подоплеке любого мирового открытия, которое определяет философию века, лежит случай, то есть судьба. Яблоко, упавшее на землю, позволило Ньютону сформулировать свою идею, а уж из нее родилось динамическое миропонимание, ставшее альфой и омегой структуры западного духа... Но каждое великое открытие, отданное миру гением физика, астронома или математика, гибельно для той правды, которую оно собою являет. Да, именно так. Слово есть выражение власти. Сказав, то есть определив суть, я наложил на нее свою руку. Но ведь противостояние существует не только в мире музыки, когда сталкиваются в споре последователи Глюка и Моцарта, не только в литературе.

В науке такие же распри. Великая идея, властно желающая подтолкнуть мир в том направления, каким он видится гению, рождает другую великую идею. Именно Ньютон вызвал к жизни Эйнштейна, а Эйнштейн, сформулировав теорию относительности, в которой прошлое может быть будущим и наоборот, самим фактом открытия породил своего врага, который, может, еще и не появился на свет. Все, что начато, обречено на смерть. Телесное зачатие есть первый акт в той трагедии, которую называют жизнью, а кончится эта трагедия лишь одним смертью. Я назвал ребенка, я дал ему имя, значит, я обрел над ним власть. Маги древности могли ниспослать смерть только после того, как получали имя того, кого надо извести; вне и без слова они были бессильны. Через слово выражается знание, а именно знание есть высшее проявление власти.

Мишель слушала математика завороженно; он, казалось, не замечал ее; Бернар склонился к ней и шепнул:

- Бойся этого математического Казанову.

- Он очень талантлив? - так же шепотом спросила Мишель, хотя в ее вопросе было больше утверждения.

Бернар пожал плечами.

- Говорит хорошо, но пока еще ни одной новой теоремы не выдумал...

Гиго, не обращая внимания на то, что за столом шептались, продолжал, упершись тяжелым взглядом зеленых глаз в надбровье Мишель:

- Математика любит тайну. Она не разгадывает ее, но лишь создает все новые и новые загадки. Именно поэтому философия так боится нас, именно потому-то философия родилась из чувства страха перед недоступным разуму смертных. Поэтому философские школы тяготеют к схеме, они тщатся сделать чертеж мысли, привести его в систему, но ведь нам, математикам, легче разрушить начерченную систему, так как всегда сподручнее разрушать созданное уже, легче всего обнаружить изъян в явном. Ныне философы стремятся поставить знак равенства между понятиями "число" и "время". Это наивно. Урок рисования в школе есть акт живописи. На вопрос "когда?" нельзя ответить, ибо все люди-подданные этого слова. Лишь математики вправе ответить на вопрос "что?". До тех пор, пока каждый человек на земле не научится отвечать самому себе на этот вопрос, мир будет несчастным, неудовлетворенным, мятущимся. Надо просчитывать отношения с любимым, отвергнутым, тем, к кому ты испытываешь нежность и, наоборот, с тем, кто неприятен тебе, раздражает, делает существование маленьким и оттого скучным...

Произнеся последнюю фразу, Гиго перевел наконец свой тяжелый взгляд с надбровья Мишель на ее глаза и замолк. Он не произнес ни слова до конца вечера, только неотрывно смотрел на нее и много пил; когда одевались в гардеробе, сказал так, будто это было предрешено:

- Я провожу вас, потому что вы очень грустны и вам не хочется идти домой.

Она вернулась в три утра; Бреннер работал в кабинете; посмотрел на Мишель с недоумением.

- Я звонил в полицию...

- Покойников отправляют в морг, - Мишель улыбнулась и сочувственно посмотрела на него: бедный маленький человечек, живет тщетой, мир его эфемерен и суетен, боже милостивый, как слепа первая любовь, кем я увлекалась?!

Она приняла душ, легла в постель, закрыла глаза, и перед ней сразу же возник Гиго, то извергающий мысли, словно вулкан, а то тяжко молчаливый, и в этом молчании была такая же властность, как и во всем его облике; вроде отца, громадный и сильный, слову такого мужчины сладостно подчиниться...

А Бреннер еще долго сидел над бумагами, силился читать их, но писал на полях одно и то же слово: все, все, все.

Потом он допил холодный кофе, выкурил сигарету и понял, что надо уезжать в пекло; так он уходил от себя, от скандалов, от ощущения безысходности; после Кампучии, Ольстера, войны на границе между Ираном и Ираком, где он провел три месяца, после фолклендских островов, куда он прилетел на второй день после кризиса, его отношения с Мишель как-то налаживались, хоть и ненадолго.

Гаривас, видимо, самое подходящее место, сказал он себе, надо бежать туда, где стреляют. Или разводиться. А что тогда будет с нею? Что она может без меня? Ей кажется, что она все понимает, но ведь я-то знаю, что это не так. Она погибнет, а я ведь люблю ее...

...Тем не менее утром Бреннер сказал:

- Мишель, видимо, нам стоит разойтись. Когда мы займемся этим делом?

- Когда? - она усмехнулась. - Хоть сегодня... Только это не тот вопрос - "когда?", милый мой... Ты бы сначала постарался ответить на другой вопрос, самый честный: а что лежит в подоплеке твоего желания развестись? Что?

- Увлеклась философией? - спросил он, усмехнувшись. Ну-ну... Я улечу дня через два, у тебя есть неделя для того, чтобы ответить на мой вопрос. А я чуть позже отвечу на столь необходимое "что". Договорились?

44

17.10.83 (23 часа 55 минут)

Степанов всегда приезжал в аэропорт загодя; он любил наблюдать совершенно особую жизнь в пограничье земли и неба; дух происходившего здесь порою напоминал ему последний миг за кулисами перед открытием занавеса в день премьеры, когда Борис Равенских обкусывал свои короткие крестьянские ногти, стряхивал ладонью чертиков с левого плеча, не видимых никому, кроме него, бледнел до синевы, но обязательно улыбался, заговорщически подмигивая окружающим, словно бы намекал, что заранее знает исход и абсолютно убежден в шквальном успехе пьесы; как быстро он сгорел, как многого не успел сделать! А Галина Волчек приходила за кулисы в каком-то странном платье, хрипло, по-одесски бранилась, гладила актеров по головам, находила для каждого особые слова, подбадривала, а сама шептала Степанову на ухо: "Мы провалимся так, как еще никогда не проваливались". И все за кулисами были словно шальные, точно как здесь, в аэропорту; отрешенные улыбки; рассеянные, будто в последний раз, взгляды; напряженное ожидание, когда диктор объявит посадку на самолет.

Здесь, в Орли, Степанов отчего-то особенно часто вспоминал ночной ханойский аэропорт, когда он возвращался в Китай после трехмесячной командировки к партизанам; свет был тусклый, голоса тихие, война есть война; посадка на "Ил-12" шла быстро, надо взлететь до того момента, пока не появятся "фантомы"; добрый лучеглазый Фам принес тогда бутылку ликера; в отличие от лаосцев, которые пили крепкую рисовую самогонку, здесь, в Ханое, предпочитали тягучую сладость неведомого европейцам настоя, очень вкусно, только начинаешь чувствовать себя женщиной, слишком уж изысканно; самогон надежнее, особенно когда предстоит взлетать на пассажирском самолете под снарядами "фантомов"...

Степанов четко увидел скорбное лицо Константина Михайловича Симонова; тот рассказывал, как он летал в сентябре сорок первого на неуклюжих полуфанерных бомбардировщиках бомбить Берлин. "Я тайком выпил полстакана спирта, - говорил он, - и не потому, что панически боялся смерти, ее каждый боится; я боялся не успеть сделать то, что обязан сделать, я очень боялся не написать того, что был не вправе не написать. С тех пор я всегда пью перед полетом, все-таки подъем в небо пока еще противоестествен, лет через сто это сделается бытом, а "Ту" превратится в некий заменитель дорогой нам всем "эмочки".

Степанов подошел к стойке бара, заказал кофе, до посадки на самолет в Шёнёф оставалось еще минут сорок; вспомнил Романа Кармена; тринадцать лет назад, всего тринадцать ("Иных уж нет, а те далече") он провожал Степанова сюда же, в Орли; Степанов решил тогда во что бы то ни стало попасть в Испанию; Кармен грустно говорил, как он ему завидует: Испания - это совершенно особая страница нашей биографии, лилипут, это молодость, это Гриша Сыроежкин, Владимир Антонов- Овсеенко, Хаджи Мурат Мамсуров, Илья Эренбург, Алексей Толстой, Всеволод Вишневский, это Арагон, Эрнест Хемингуэй, это генерал Лукач, это очень хорошие люди, лилипут, это прекрасное, горькое, но чистое время, Митька.

Степанов явственно помнил этот же аэропорт, когда он возвратился сюда из Сантьяго после того, как убили Альенде; жизнь шла здесь, как обычно, своим чередом; люди шало улыбались друг другу, спешили к выходу на посадку, обменивались телефонами, пили виски; мужчины кадрились к хорошеньким стюардессам, все было, как всегда, однако два дня тому назад где-то в мире победил фашизм, убили Альенде, загнали на стадион под палящее солнце художников и поэтов, типографов и врачей; именно в эти минуты, когда Степанов прилетел сюда, в веселый, благополучный парижский аэропорт, прекрасному певцу Виктору Хара отрубали в застенке руки... Маленьким, хорошо направленным топориком....

Все пересекаемо, подумал Степанов, все странно и быстролетно. Память проявляет себя непознанно; она резерв мыслей; однако же иногда может быть и балластом, уступая место новым впечатлениям, которые откладываются в черепушке от дня вчерашнего, но высверкнет вдруг неведомо почему и поднимается балласт; резервы, вперед! Прошлое видится въяве и рвуще больно... Это только для меня заходит солнце; для кого-то другого оно восходит именно в этот миг... Почему не допустить мысль, что наша земля - это огромный космический корабль; таинственное огнедышащее ядро - двигатель; верхние слои атмосферы - стены, сделанные из материала, неведомого нам еще и не изученного; несемся себе, в звезды врезываясь, не помышляя о том, что все мы братья и сестры, но кто сказал, что родство гарантирует от кровной вражды? Понять себя и тех, кто вокруг тебя, это значит творить эпоху. И не так-то уж много требуется для этого: ум, во-первых, и точное понимание прошлого, во-вторых. Без ватиканских мракобесов не состоялись бы ни Лютер, ни Жижка, ни Гойя, без тирании последних Людовиков, без их слепого упорства не было бы ни Марата, ни Робеспьера, а те, в свою очередь, породили Наполеона... Все увязано, все, абсолютно все на этой грешной земле... Так мало времени всем отпущено, а поди ж ты, забросили поезда, все норовим в небо, время экономим... Черта с два, не экономим, а теряем... Как же неразумно мы тратим время сплошь и рядом! Хотим понять то, что не поняли с первого раза, бьемся, мучаемся, а часы летят, ибо каждому отпущено свое; тот, кого тянет в математику, не должен терять дни, штудируя эстетику, если, понятно, его к этому не тянет; в нашей короткой жизни все нужно делать весело и с наслаждением, к чему душа лежит. То, что делаешь через силу, с натугой, всегда оказывается второсортным; никто точно не знает, сколько есть эскизов "Сикстинской мадонны" или "Тайной вечери", все видели не эскиз, а работу... Легкость не есть слабость, как у нас считают, легкость - это верх мужественности, это умение скрывать скорбь в себе самом; чего стоит такое, вопрос иной, только высший суд оценит силу того, кто умеет легко жить, скрывая ото всех горе и окружая себя не эскизами - а лишь законченными работами....

Степанов всегда восторгался римлянином, осужденным на смерть Калигулой; император любил наблюдать казнь, таинственный миг насильственного перехода в небытие; он спросил приговоренного за мгновение перед тем, как должен был свершиться последний акт трагедии, что он ощущает и о чем думает. Тот ответил: "Я хочу напрячь все силы, чтобы уловить - в течение краткого мгновения смерти, - произойдет ли какое-нибудь движение в моей душе и ощутит ли она свой уход из тела". Император рассмеялся: "Зачем тебе это? Ты же погружаешься в безмолвие!" Осужденный пояснил: "Нет, обо всем том, что я подмечу, я по возможности сообщу моим друзьям, правда, это случится несколько позже..." Не было у него самомнения, тяжелого и натужного, он не считал, что совокупность вещей и предметов, определяющих планету, содрогнется в момент его исчезновения, он легко ждал встречи с неизвестностью, но ведь каждая чистая страница - это неизвестность; мало ли, какая формула будет на ней начертана?! А вдруг после этого откровения мир перевернется? Люди обретут духовное зрение? Поймут все про себя? И тогда вздохнет человечество, сбросив с себя груз предубежденности...

О чем ты, спросил себя Степанов, снова хитришь с собою? Наверное, даже не знаешь толком, что надо тебе искать в Шёнёф, видимо, такие крутые задачи, которые нужно уложить в столь краткое время, не под силу уже тебе и к слову ты стал относиться с определенного рода страхом, хоть и понимаешь всю его малость; прежде всего дело, факт, опыт, практика; слово вторично, бытие рождает Сознание, а не наоборот; когда человек знает, что его выкинут с работы за леность и неряшливость, он трудится в поте лица своего, а если он убежден в безнаказанности, тогда, хоть кол на голове теши, не станет он работать с полной отдачей, на станет, и все тут...

"Я понял, что мне надо сделать, - сказал себе Степанов, я это сейчас понял совершенно ясно. В Штатах есть семьсот корпораций, и только восемьдесят из них работают на военную промышленность, остальные заняты внутренними делами, торгуют с миром станками для легкой промышленности или жилищного строительства. Мне надо найти тех, кто в Штатах заинтересован в мирной торговле с Гаривасом. А такие есть там. И встретиться с ними. Или написать им письмо. Или позвонить. Впрочем, на телефонный звонок денег у меня не хватит, хотя времени на то, чтобы соединиться с маленькой фермой где-нибудь в Калифорнии, уйдет всего ничего, секунд восемь - десять... Вот где экономия, вот в чем сокрыт успех скоростной динамики конца века... Вложи мы средства в автоматическую телефонную связь по всей стране, прибыль исчислялась бы в миллиардах, но ведь мы хотим дать рубль и получить немедленную отдачу в количестве десяти рублей, Маркса забываем; если на единицу вложения получено пять процентов, это уже сверхприбыль, на большее нельзя рассчитывать, закон не перескочишь..."

Степанов попросил бармена разменять сто франков на жетоны для телефона-автомата, раскрыл справочную книгу, нашел телефон Вернье; к телефону подошла женщина, сказала, что Вернье нет дома, спросила, что ему передать, куда позвонить, поинтересовалась, не может ли помочь она; голос у нее был добрый и веселый, в нем слышалась звонкость, такие голоса бывают у женщин, которые любят; они поэтому счастливы.

"Мне нужны имена серьезных людей, которые хотели иметь бизнес с Гаривасом, - раздумывал Степанов. - На старости лет ты стал приходить к решению загадки окольным путем, собираешься слишком долго, как стареющий боксер перед последним боем или балерина, которая сходит со сцены. Ты думал о чем угодно, только не о том, к чему сейчас пришел. Нет, - возразил он себе, - я думал об этом же, только я действительно старею и собираюсь перед боем, как старый боксер, это верно подмечено. Разминка мысли. Хорошо сказалось, именно так, разминка мысли... В Штатах накануне трагедии в Чили медеплавильщики костили Альенде, ибо он сделал все, чтобы поднять эту отрасль у себя в стране, зато те, которые производили станки для медеплавильной промышленности, были готовы к дружеской кооперации с Народным единством. Надо найти несколько дней и засесть в Шёнеф в библиотеку, чтобы посмотреть, какие мирные отрасли промышленности Штатов и банки, что их финансируют, готовы к сотрудничеству с Санчесом. Эти люди только и могут сказать правду о том, почему сейчас стали поговаривать именно о Дигоне как сатане антигаривасского заговора. Впрочем, возразил он себе, - когда люди Морганов и Меллонов начали драку против своего главного конкурента, они называли его открыто: Рокфеллер. Может быть, и сейчас происходит то же? И я зря придумываю сюжет? Такое возможно, - сказал себе Степанов, - все возможно в этом самом странном изо всех миров..."

Он посмотрел на указатели (весь аэропорт в указателях нельзя терять ни секунды, ибо из них складываются века, по которым историки судят о нации); почтовых отделений было несколько; купил красивый, с разводами лист бумаги, конверт для авиаписьма, написал адрес - не так, как принято у нас, начиная с города, а с имени: "Харрисон Болс, 67 улица, отель "Плаза", Нью-Йорк, США". (Успел подумать: "В нашем бюро проверки пришлось бы сражаться с читчиками; наверняка требовали бы, чтобы я писал "Гаррисон", так дают в наших справочниках, значит, так и пиши; господи, сколько он мучился со словом "гаухсляйтер", будь оно трижды неладно; всегда исправляли "я" на "е", чтоб все было, как в немецком письме, но ведь буквосочетание "ей" звучит у немцев как "яй", именно "гаухсляйтер"; ничто не помогало, без бумажки таракашка, а с бумажкой человек, точнее не скажешь".)

"Дорогой Харрисон, привет тебе из Орли. Я был тут по своим делам, но жизнь - штука быстро меняющаяся, я, увы, до сих пор не могу последовать совету Плиния- младшего, который мудро поучал друга: поручи своим людям утомительные хлопоты по хозяйству и, воспользовавшись после этого полным уединением, целиком отдайся наукам, постижению тайн знания, чтобы после тебя осталась хоть крупица такого, что принадлежало бы тебе одному.

Судьба нашего с тобой коллеги Лыско (если ты бывал в Пресс-центре Шёнёф, мог с ним встречаться, говорят, славный парень) понудила меня присмотреться к делу Леопольдо Грацио самым внимательным образом, и, как только я стал к этому делу присматриваться, всплыла фамилия Барри Дигона. Поверь, это не есть зловредные козни коммунистической пропаганды, пинающей ногами бедных уоллстритовских акул, это пришло ко мне не от нас, а от вас. Поэтому, если ты не разгласишь строжайший секрет, пожалуйста, помоги мне понять, порасспроси своих коллег в редакции - "Нью-Йорк таймс" знает все, да здравствует "Нью-Йорк таймс"! - почему ваши люди столь недвусмысленно приторачивают именно Дигона к узлу Гариваса. Кто из его конкурентов может быть заинтересован в том, чтобы кивать именно на него, а не на Рокфеллеров, как это по традиции делается? Или же Дигон совершенно переориентировался с Европы на американский континент? Ведь он никогда не работал на юге. Я, впрочем, им давно не занимался, с конца шестидесятых годов, вполне мог отстать. Как и ты, я не очень-то люблю, когда мне навязывают точку зрения, "во всем мне хочется дойти до самой сути", это писал Пастернак. А он писал прекрасно. Вот я и обращаюсь к тебе с такого рода просьбой.

Напиши мне в европейский Пресс-центр в Шёнёф. Напиши про себя, мы ж не виделись черт-те сколько лет. Что касаемо меня, то, пока судьба дарит меня своей благосклонностью, я потихоньку готовлю себя к ее неблагосклонности; знаешь, Монтень прав: мы приучаем себя к войне, фехтуя на роскошных турнирах в дни мира.

Буду бесконечно признателен тебе, если выполнишь мою просьбу.

Дмитрий Степанов".

...В самолете уже Степанов написал еще две открытки, Францу Зиблиху в Гамбург и Хуану Мануэлю в Мадрид; больше всех других ему мог бы помочь, конечно же, Хуан Мануэль, но, как истый гидальго, он был силен в слове произнесенном; мог часами рассказывать поразительные истории в "Хихоне", что на углу бывшей авениды Хенералиссимо и бывшей калье Примо де Риверы; ныне, к счастью, многое вернулось на круги своя, к прекрасной поре того Мадрида, когда там жили Хемингуэй, Сыроежкин, Андре Мальро, Роман Кармен и Пикассо; Гран Виа что может быть достойнее этого названия одной из самых красивых улиц Европы?!

45

17.10.83 (23 часа 58 минут)

Шору позвонили, когда он уже лег спать; передачи телевидения ФРГ стали почти такими же скучными, как и здешние, последние известия он обычно слушал в машине, возвращаясь из комиссариата домой, или же утром, за кофе, пролистывая газеты; одно и то же, читать нечего; в каждой строке тревожное ожидание чего-то неотвратимо страшного; пугают друг друга, пугают...

Шор включил светильник, снял трубку, уверенный, что звонят из отдела, не иначе, как Папиньон - активен, словно матадор первого поля.

- Шор.

- Месье Соломон Шор?

Голос был незнакомый, властный, раскатистый.

- Да.

- Извините за поздний звонок. Мне сказали, что у вас может быть пресс- конференция, полагал, что окончится за полночь... Вы спали уже?

- Засыпал. Кто говорит?

- Я из "Союза лиц, подвергавшихся расовой дискриминации", месье Шор. Моя фамилия Зеккер. У меня есть кое-какие новости, связанные с судьбой вашего брата Эриха.

Шор резко поднялся, почувствовал, как глухо застучало сердце. Потянулся за сигаретой; откашлявшись, спросил:

- Он нашелся?

- Все не так просто, месье Шор. У меня практически нет времени, приехал всего на два дня, но я готов увидеться с вами завтра до работы, скажем, в восемь. Могли бы выпить кофе, я остановился в "Цур голден пост"...

- Хорошо, я приеду в восемь, месье Зеккер... На всякий случай, пожалуйста, оставьте ваш телефон.

- Сейчас, минуту, надену очки... У них такие маленькие цифры на аппарате... Так, тридцать три, семнадцать, сорок четыре... Записали?

- Запомнил. Вы остановились в номере на втором этаже, над входом в ресторан?

- Совершенно верно.

- Завтра я буду сидеть за первым столиком возле двери в сером костюме...

- Месье Шор, я видел ваши фотографии в газетах, я вас узнаю, спокойной ночи.

- И вам хорошего сна...

Шор выключил ночник, забросил руку за голову, правой сжал сигарету, словно бы хотел расплющить ее.

...Эрих был старшим, ему исполнилось шестнадцать в сорок четвертом, и он жил в немецком Базеле; родители развелись; он с матерью остался в Германии, отец и Соломон уехали в Берн, здесь были знакомые, которые определили мальчика в хорошую школу; когда отец договорился о квартире для своей бывшей жены и сына, немцы закрыли границу; маму угнали в Равенсбрюк, а потом в Освенцим и там сожгли; Эриха прятали знакомые, а в декабре сорок четвертого он исчез; после войны отец искал его по всему свету вплоть до самой своей смерти; завещал поиск Соломону; и вот этот ночной звонок; так здесь не звонят, что-то не то...

Шор снова включил ночник, набрал номер дежурного по управлению.

- Шарль? Это я, дорогой, прости, что так поздно тебя тревожу. Не сочти за труд установить, причем сразу же, но тактично, без шума, когда в "Цур голден пост" остановился некий господин Зеккер, откуда он прибыл, один ли, ну, и все остальное, что удастся выяснить, о'кэй?

- О'кэй, инспектор... Если будет что-то интересное, разбудить или доложить утром?

- Обязательно буди... Впрочем, вряд ли я усну.

- Вы прекрасно говорили с журналистами.

- Спасибо.

- Я позвоню, Соломон...

Шор положил трубку, поднялся, накинул халат, достал в кухне из холодильника банку пива, открыл - белая пена, пахнувшая дубовой бочкой, обрызгала его, - выпил одним махом и подумал, снова:

"Это неспроста, я пока еще не могу понять, в чем дело, но это неспроста".

Он пошел в свой кабинет, включил свет, присел к столу, подвинул ближе фотографию Эриха: носатый, маленький, курчавый, шея тонкая; отчего, вдруг пришло ему в голову, у всех еврейских детей, рожденных в бедных семьях, такие жалкие, тонкие шеи?

И вдруг представил себе слякотное шоссе, колонну маленьких узников, собак, эсэсовцев, а потом ощутил запах барака, куда их загнали перед тем, как отправить в "баню", где маленьких человечков отравят газом и они будут корчиться на цементном полу, а в глазок за этим станут наблюдать взрослые мужчины в черной форме и смеяться над "жиденятами", а потом пойдут в свою столовую и сытно пообедают супом и картофельными котлетами.

Шор вспомнил, как отец впервые повел их в театр смотреть "Синюю птицу". Они с Эрихом тогда сидели на галерке, замерев от счастья, взяв друг друга за руки, и как же долго они потом мечтали, что к ним тоже прилетит добрая фея и жизнь их сделается радостной, такой, как и у этих бедных детей дровосека...

"Только дети умеют играть в чужое счастье, - подумал Шор. - Только они умеют верить, что вся галька на берегу моря драгоценные камни, изумруды и сапфиры... Видимо, лишь в детстве бывает такое невосполнимое чудо, когда окружающий нас мир кажется не таким, каков он есть, а таким, каким я его чувствую и в какой я верю... Никто не будет несчастным, если мы будем добры. Никто не умрет, если мы сможем не забыть... А я стал старым и посмел забыть лицо Эриха... Значит, он умер... Папа верно говорил, что надо в мыслях быть героем, чтобы в жизни не сделаться подлецом... Почему я вспомнил эти папины слова? Наверное, оттого, что убежден: звонок Зеккера не связан с памятью Эриха... Это связано с делом Грацио... А если я ошибаюсь, мне надо уходить из криминальной полиции, я обязательно наломаю дров, обвиню невиновного или сяду за один стол с насильником и грабителем..."

Он вернулся на кухню, достал из холодильника три яйца и включил электрическую плиту - не мог заснуть, если испытывал даже легкое ощущение голода; снотворное принимать боялся, очень следил за здоровьем, больше всего страшился осенних простуд, осенью и весной кутался, как глубокий старик.

"Я ощущаю себя сейчас, - подумал он, - преступником, за которым следят мой Папиньон и его бригада. Он меняет квартиры, прячется в однозвездочных пансионатах, лишь бы уйти от постоянного, изматывающего душу наблюдения... А почему я себя так чувствую? Я сижу в своем доме, пью пиво, сейчас буду есть яичницу на оливковом масле; я посыплю ее сверху тертым сыром и, видимо, возьму батон и масло; откуда же такое ощущение? Может быть, просто-напросто одиночество? Но я привык к нему и не хочу ничего другого... Нет, скорее всего, этот звонок сомкнулся с тремя вопросами на пресс-конференции... Мне задавали очень хитрые вопросы эти три человека. Кажется, первый был марокканцем, второй из Уругвая, а третий англичанин... Эти вопросы могли задать либо провидцы, либо люди, которые знают о моем деле столько же, сколько я, либо, наконец, эти вопросы им вручили профессионалы накануне встречи со мною... Точно, они были подготовлены..."

Шор вздрогнул, потому что зазвонил телефон.

Он снял трубку, но в трубке было глухое молчание, звонок продолжался; "Вот дурень, - подумал Шор, - я же отключил здесь аппарат". Он побежал в спальню; звонил Шарль, дежурный по управлению.

- Берите ручку, инспектор, я кое-что выяснил....

46

Ретроспектива VII (двадцать дней тому назад)

"Резидентурам ЦРУ в Гаривасе, Паме, Далласе, Милане.

Шифром директора.

Тем, кого это касается.

Строго секретно.

Представляется целесообразным сбор материалов на членов кабинета министров Гариваса - майора Лопеса, Энрике Прадо, Хорхе Кристобаль, а также на сотрудников аппарата премьера: Гутиереса (связь с прессой) и Родригеса (адъютант по ВМФ).

Цель. Не комментируется.

Что интересует в первую очередь? Связи, скрываемые от семьи, друзей и правительства, финансовые операции, прошлое, тайные пристрастия.

Возможны ли во время этой работы акции, не разрешенные конгрессом США? По усмотрению руководителей резидентур, которые всю свою деятельность подчиняют интересам США и статьям Конституции.

Финансирование. Ввиду того, что ситуация в Гаривасе грозит национальным интересам США и чревата коммунистическим проникновением в Центральную Америку, все траты представляются разумными в случае, если предлагаемые материалы того стоят.

Отчет о работе отправлять в адрес директора ЦРУ по его шифру".

После того как этот запрос ушел, директор пригласил к себе Джеймса Боу, толстого, огромного, вечно потеющего техасца, старого и верного друга, в прошлом боксера, шерифа, репортера, затем адвоката, работавшего последнее время в Голливуде, и сказал ему:

- Старина, дело, которое надо сделать, я могу поручить только одному тебе... И знаешь почему? Не только потому, что ты тертый, а значит, умный, в этом здании таких много; не только потому, что я тебе бесконечно верю, здесь тоже есть такие люди. Дело в том, что ты не являешься частью нашей проклятой бюрократической структуры, ты не должен писать бумажки, нести их одному из моих заместителей, опасаясь ревности другого, сетуя на черствость третьего и ярясь от излишней эмоциональности четвертого. Дело чрезвычайное, Джеймс. Ты хорошо обкатался в Голливуде, истинный разведчик обязательно должен быть хорошим актером, у гениев это врожденное, у тебя благоприобретенное... Вот прочитай шифротелеграмму, которая ушла в наши резидентуры... Я познакомлю тебя с первыми откликами, наверняка придет масса муры... Твоя задача будет заключаться в том, чтобы отделить злаки от плевел и придумать сценарий на каждого из пяти перечисленных в телеграмме людей... Ты сначала придумай сценарий на каждого, исходя из тех материалов, директор кивнул на пять папок, что лежали на столе, которые я уже имею... Психологический портрет можно нарисовать, какой-никакой, но все же нечто приближенное к оригиналу... Я дам тебе послушать - здесь, в этом кабинете - их голоса; здесь же, только здесь ты посмотришь на видеомагнитофоне их выступления с трибун, поведение на приемах и даже в семейном кругу... Посмотришь также съемки их друзей и близких... Исходя из всего этого, ты и начнешь фантазировать, Джеймс, кого и на чем легче взять... Причем исходя из того, что брать придется не кому-нибудь, а тебе...

- Эта работа займет все мое время... Закрыть контору в Голливуде? Или как?

- Закрывать контору нет смысла, старый толстый хитрец... Я скажу тебе позже, какие акции стоит приобрести на биржах Цюриха, Женевы, Парижа и Франкфурта... Вложишь миллион, я гарантирую возможный проигрыш своими пятью процентами, так или эдак, но заработаешь славно.

Джеймс Боу вытер пот, катившийся по его огромному лицу, мятым платком, сунул в рот сигарету, но не стал прикуривать, поинтересовался:

- Что, в Гаривасе действительно пахнет порохом, как об этом пишут в газетах?

Директор улыбнулся.

- Не хитри, Джеймс. Тебе прекрасно известно, что все это пропаганда, просто твой друг, - он толкнул себя пальцем в грудь, - не любит, когда его считают глупее, чем он есть на самом деле...

47

18.10.83 (8 часов Об минут)

Зеккер поднялся навстречу Шору, раскинул тонкие руки, дружески обнял, повел к столу, где был уже накрыт завтрак на две персоны.

- Милый Соломон, позволь мне так называть тебя, я не хотел вчера говорить по телефону, здесь живут еще мерзавцы, которые были с Гитлером и симпатизировали ему, потому что все здешние банкиры швицы, а никакие не евреи; уверяю тебя, твой телефон прослушивают, нигде в мире, никогда и никто по-настоящему нам не верит; я заказал яйца по-венски, сок и хороший сыр; хочешь чего-нибудь еще? Я не стал тебе говорить главное, хочу обо всем информировать сейчас, как, кстати, твое коронное дело с итальянцем? Бесспорно, это загадка века, убежден, многие из твоих коллег мечтают заполучить такое дело в свои руки, можно крупно подзаработать, поверь мне! Да, ты не взял фотографию Эриха? У нас только две, те самые, что в свое время прислал твой папа....

Шор выпил стакан холодной воды (научились у американцев, ставят на стол, словно аспирин пьянице или хлеб голодающему), достал сигарету и, продолжая слушать тараторившего без умолку Зеккера, медленно, сладостно затянулся, долго размахивал спичкой, наблюдая, как ее пламя мечется в воздухе, прищурился, представив себе цирк, там дрессировщики делают похожие фокусы - выключают свет и гонят сквозь огненное кольцо несчастных собачек, одаривая их за это дешевыми конфетами, потом набросал психологический портрет собеседника, понял то, что ему нужно было понять, и перебил:

- Господин Зеккер, последний раз я пил на брудершафт семь лет назад с марсельской потаскухой напротив пятизвездочного отеля для собак, кошек и пони, хозяева гарантируют люксовое обслуживание... Сколько помню, я не видел вас ни разу, так что не церемоньтесь и называйте меня по-свойски "инспектор Шор". Завтракать я не намерен, утром пью только кофе, крайне занят и приехал лишь потому, что вы сказали, будто имеете сведения об Эрихе. Слушаю вас внимательно.

Зеккер словно бы споткнулся, заговорил еще мягче:

- Ах, Соломон, ну, перестаньте, мы братья по крови, а что есть выше этого братства, не надо же, право, выпускать колючки, словно ежик, у моей внучки он живет под кроватью, чудное существо с жестокими глазами, разве можно запретить крохе?! По поводу Эриха я имею информацию, вот она, - он достал из кармана конверт, положил его на стол, оглянулся по сторонам, - пожалуйста, уберите в карман, я чувствую себя затравленным с тех пор, как смог вырваться от Гитлера, я всюду всего боюсь... Ты... Вы думаете, нам легко работать? Это только кажется, что нам сочувствуют, на самом деле были бы рады, сожги нас всех в печках ефрейтор! Так вот, тот человек, адрес которого мне удалось достать - и не думайте, что это было легко, - не нацист, хотя, кажется, им симпатизировал. У него есть уникальные материалы по еврейскому вопросу в рейхе, можно найти следы к Эриху, этот тип швейцарец, но тебе... вам будет довольно сложно говорить с ним, он нас не любит, живет в Базеле, ему семьдесят семь, Вольф Цорр, ты прочитаешь о нем все в этом конвертике, торопись, пока он не умер, если надо, нажми... Нажмите как следует, не мне вас учить, но есть еще один господин, однако подойти к нему почти невозможно. Он хочет встретиться с вами, Соломон, и открыть кое-что, назвать имена тех, кто знал, куда угнали евреев из немецкого Базеля в январе сорок пятого, но он хочет быть уверен, что ты... что вы введете его в курс дела с итальянцем, объясните истинную ситуацию, не так, как журналистам. Он связан с Барри Дигоном, пытался помочь его несчастному брату Самуэлю, но того убили наци и самого Барри тоже чуть не убили. Он знал отца Грацио, а тот был дружен с Муссолини и его за это союзники сажали в тюрьму, но, говорят, он тайно помогал евреям, этого не простили, палестинцы отомстили Леопольдо Грацио, око за око, зуб за зуб, они мстят и по третьему колену... Тот господин хочет узнать всю правду, он понимает, что ты... что вы не можете говорить открыто, но он наш, у него болит сердце за всех, он будет содействовать вам в поисках брата, его имя... Нет, сначала я должен понять, хотите ли вы искать бедного Эриха и для этого... словом, что ему передать? Шор поднялся, громко высморкался и сказал:

- Киш мир ин тухес, менш, унд зай гезунд! (15)

48

18.10.83 (11 часов 02 минуты)

Мари Кровс оказалась совсем еще молодой женщиной с узкими зелеными глазами, золотоволосая, коротко, под мальчика стриженная.

- Я вас представляла себе другим, - сказала Мари, когда они встретились в баре "Дворца прессы".

- Каким? - заинтересовался Степанов.

- Русские очень традиционны в одежде... Или же, наоборот, как-то вызывающе неряшливы, носят черные брюки и коричневые туфли... А вы прямо-таки парижский журналист....

- В Париже живут разные журналисты... Бреннер - одно, а Вернье - прямо ему противоположное.

Что-то стремительно промелькнуло в лице Мари, в ее узких зеленоватых глазах; "беззащитная цепкость", - отметил Степанов, удивляясь тому, что возникло именно это словосочетание, казалось бы, взаимоисключающее, хотя, впрочем, мир ведь еще не исчерпал себя, человек, умирая, удивляется тем ощущениям, которые приходят вместе с последним вздохом. "Беззащитная цепкость" - в этом есть что-то от избалованного ребенка...

- Вернье - мой отец, - заметила Мари. - Пожалуйста, не говорите, что он работает на консерватора Бельсмана. Отец честный человек.

- Он мне тоже показался славным человеком, Мари, но я никак не думал, что он ваш папа.

Глаза ее засияли, но так было лишь одно мгновение, потом они вновь стали настороженными, изучающими, закрытыми.

- Вам что-либо известно, как сейчас Лыско? - спросила она.

- Жив... Это все, что я знаю... Времени не было, я из аэропорта сразу к вам. И потом, знаете, когда человек уезжает оттуда, где он какое-то время жил, начинают действовать законы той общности, куда он вернулся...

- Вас интересует, отчего с ним так поступили, мистер Степанов?

- Ради этого я приехал.

- Вы можете попасть в его квартиру?

- Не знаю...

- Дело в том, что на его письменном столе должно лежать страниц тридцать машинописного текста... Прочитав этот материал, вы поймете, пусть не до конца, кому Лыско мог мешать...

- Кому же? Дигону?

- Да.

- У вас есть факты?

- Они были в квартире Лыско.

- Можно от вас позвонить в посольство?

- Хотите, чтобы разговор стал известен полиции?

Степанов улыбнулся.

- Считаете, что ваш аппарат подслушивают?

- Мне намекнули об этом. Мне дал это понять инспектор Шор, который ведет дело Грацио... Я пыталась взять у него интервью...

- Он сказал, что слушает ваши разговоры?

- Не только один он. Есть частные детективы, есть еще и другие силы, научно- техническая революция и все такое прочее.

Степанов поднялся, поменял у бармена монету на жетон для телефона-автомата, позвонил в бюро, где работал Лыско, представился, попросил ключ от его квартиры.

- У нас нет ключа, товарищ Степанов, его отправляли в таком состоянии, что было не до ключей, попросите у консьержки.

- Почему вы думаете, что она даст мне его ключ? Я и по-французски не говорю...

Мари, стоявшая рядом, шепнула:

- Я говорю, пусть только они позвонят...

- А вы не можете позвонить? - спросил Степанов.

- Мы не знаем номера. Поезжайте, поговорите, в конце концов, можете обратиться в консульство...

- Вы очень любезны, - сказал Степанов. - Дайте адрес, пожалуйста....

Мари снова шепнула, словно бы понимала русскую речь:

- Не надо, я знаю, где он живе... где он жил...

...Консьержка приняла подарок Степанова, рассыпавшись в благодарностях (уроки краткосрочных командировок; всегда бери с собою, если, конечно, сможешь достать, пару баночек черной икры по двадцать восемь граммов, три цветастых платочка, три бутылки водки и набор хохломских деревянных ложек).

Прижав к груди "горилку з перцем", женщина достала ключ от квартиры Лыско, заметив:

- Он всегда предупреждал меня, когда уезжал на несколько дней, а теперь даже не оставил записки...

Мари и Степанов переглянулись; консьержка шла первой по лестнице; Мари приложила палец к губам; Степанов действительно готов был спросить: "Неужели вы не знаете, что с ним случилось?" В России все бы уже все знали или строили догадки, а тут личность в целлофане; есть ты, нет тебя - никого не колышет, каждый живет сам по себе, и если наша заинтересованность друг в друге порою утомляет, особенно если это выливается в "подглядывание в замочную скважину", то здешнее равнодушие все- таки куда как страшнее, есть в нем нечто от глухой безнадеги, иначе как этим российским словом не определишь.

Консьержка обернулась, опершись о теплые (так, во всяком случае, показалось Степанову) деревянные перила старого дома, достала из кармана фартука платок, вытерла лоб.

- Я ощущаю свой возраст, только когда поднимаюсь по лестнице. С тех пор как я начала здесь работать, а это было пятьдесят лет назад, лишь в этом году лестница показалась мне немножко крутой.

Степанов неожиданно для себя попросил Мари:

- Пожалуйста, узнайте, сколько раз в этом подъезде делали ремонт?

Мари удивилась:

- Почему вас это интересует?

- Потому что у нас нет консьержек и ремонт делают раз в три, а то и в два года....

Мари спросила старуху; та нахмурилась, начала загибать пальцы, сбилась.

- Последние лет пятнадцать, в этом я уверена, ремонта не было.

- А сколько ей платят в месяц? - поинтересовался Степанов.

Консьержка погрозила пальцем.

- Разве можно называть сумму заработка, месье? Это мой секрет.

Мари улыбнулась.

- Месье иностранец, его все интересует...

- Я живу очень хорошо, - ответила консьержка, - у меня пенсия, и хозяин платит вполне прилично, так что выходит где-то тысяча двести франков....

Степанов спросил:

- А как вы думаете, Мари, сколько стоит ремонт подъезда?

Та пожала плечами.

- Пятнадцать тысяч, не меньше... Да нет, что я, добрые двадцать пять, квалифицированная работа очень ценится, краски и все такое прочее... Хотите, узнаю точно?

- Очень хочу. А я подразню тех, кто у нас в Москве занимается этой проблемой... На спичках экономим, а электричество жжем...

Мари вздохнула.

- Все еще относите себя к "бунтующему поколению"?

Степанов покачал головой.

- В пятьдесят лет не бунтуют, Мари; в моем возрасте доделывают недоделанное.

...Консьержка открыла дверь, пригласив Степанова и Мари в маленькую квартиру; прихожая была очень темной, зато, когда старушка отворила дверь в комнату, Степанова поразило огромное, во всю стену окно, такие бывают у парижских художников, что живут на Монмартре рядом с проститутками, студентами-иностранцами и томными сутенерами.

А возле стола, впечатанный в голубой проем неба, сидел помощник инспектора Шора, высокий улыбающийся Папиньон.

- Первые гости, - сказал он, - я вас жду.

Консьержка возмутилась:

- Месье, как вы здесь очутились?!

- Я из полиции, действую с санкции властей, а вот как сюда попали эти люди? И кто они такие? Впрочем, мадемуазель Кровс я мельком видел. Ваши документы, месье, обратился он к Степанову.

- Я пришел в дом моего коллеги; в отличие от вас я пришел сюда совершенно открыто; мне нужны материалы моего согражданина, оставленные им здесь на столе вечером накануне покушения на его жизнь.

- Здесь не было никаких документов, - ответил Папиньон и, достав из кармана жетон полицейского инспектора, учтиво предъявил его каждому из вошедших. - А теперь я попрошу вас сделать то же, что сделал я. Судьба документов господина Лыско интересует моего шефа так же, как и вас.

"Началось, - подумал Степанов. - Значит, надо звонить в консульство, вызывать нашего представителя, полиция станет дуть дело, это понятно, фу ты, глупость какая... Да здравствует Черчилль. "Советуетесь ли вы с женой, господин премьер?" - "О да, и поступаю наоборот". Все давно известно. К тому же эта самая Мари не жена мне, я не Черчилль, но повел себя как дуралей... А, впрочем, как мне надо было себя вести?"

- Если вы задерживаете нас, - сказал Степанов, - меня в частности, я вызову сюда представителя нашего консульства, я русский.

- О? - Папиньон покачал головою. - Даже так? Нет, я пока не задерживаю вас, просто-напросто я обязан идентифицировать ваши личности.

- Мою тоже? - спросила консьержка. - Я не намерена подниматься сюда второй раз, извольте спуститься вниз, я покажу вам свою пенсионную книжку, паспорт я не выписываю, оттого что уже три года как не езжу за границу...

Папиньон снял трубку телефона, набрал номер.

- Шеф, у меня гости, без вас не разобраться, они издалека.

Шор приехал через пятнадцать минут, по лестнице взбежал легко, словно ему было двадцать, а не пятьдесят четыре, сразу же спросил консьержку:

- Я требую от вас ответа под присягой, что говорили вам эти люди, когда просили открыть дверь квартиры Лыско? - Он показал на Мари и Степанова. - И еще: почему вы впустили их в квартиру русского журналиста?

- Эти люди сказали, что знают месье Лыско, - ответила женщина, и лицо ее вдруг стало багровым. - Они сказали, что здесь лежат их общие бумаги. К месье Лыско часто приходили люди, и он всегда позволял мне открывать им дверь. "Пусть ждут, - говорил он, - покажите им, где кофе, могут читать журналы".

- Благодарю вас, мадам. Месье Степанов, вы являетесь официальным представителем русской стороны?

Степанов озлился.

- Я пришел сюда, в квартиру моего коллеги, которого у вас пытались убить. Вы до сих пор не нашли тех, кто покушался на него. Я пришел сюда с женщиной, из-за которой якобы его хотели уничтожить...

- А эта женщина, - сказала Мари, - полагает, что здесь у Лыско остались материалы, которые были нужны тем, кто в этом заинтересован.

- Вы отказались отвечать мне на этот вопрос, когда мы беседовали по телефону, фройляйн Кровс, - заметил Шор. Отчего же вы решили рассказать все этому человеку?

- Оттого, что я не верю полиции, господин инспектор, а этот человек, - она кивнула на Степанова, - мой коллега.

- Он русский, - заметил Папиньон.

Мари снова усмехнулась.

- Достоевский, кстати, не был швейцарским гражданином.

Шор рассмеялся.

- Хорошо, едем в полицию, я задержу вас на пятнадцать минут, формальность должна быть соблюдена...

49

Ретроспектива VIII (семь дней назад)

Майкл Вэлш выглядел усталым, под глазами залегли темные тени, на висках то и дело выступала испарина, хотя работал кондиционер и народа собралось в его кабинете не так уж много: ЗДП, как сокращенно называют в ЦРУ заместителя директора по планированию, ЗДР - заместитель директора по развединформации, ЗДН - заместитель директора по сбору информации научно-техническими методами и ЗДА - начальник управления анализа и оценки разведданных, получаемых агентурой ЦРУ во всем мире; докладывал Уильям Аксель, шеф управления стратегических операций.

Вэлш вернулся в Вашингтон на рассвете; за два дня успел слетать в Паму, Гватемалу, Сальвадор; провел переговоры с министром обороны и рядом ведущих политиков; три часа ушло на то, чтобы встретиться с главным редактором "Эпока", крупнейшей газеты Памы, и обсудить ситуацию в Центральной Америке; летал "под крышей" вице-президента "Стил констракшн", в дымчатых очках, будь они трижды неладны, терпеть не мог грима, но понимал, что сейчас необходима предельная осторожность: газетчики - ушлые люди, если его расконспирируют накануне дела, может быть нанесен удар по всей операции.

Как всегда, Аксель докладывал не спеша, очень следил за словом, фразы строил точные, краткие, без какого бы то ни было двоетолкования.

- До начала операции осталось пятнадцать дней и семь часов. Поскольку мистер Вэлш определил "Корриду" как "локальный эпизод", мы работаем силами внутренней агентуры в Гаривасе с тем, чтобы придать этому предприятию "чилийский флер" - никакого вторжения, никаких связей с Пентагоном или государственным департаментом, ставка лишь на своих людей. Просчитаны все варианты неудачи. Они сведены к минимуму. Однако же при утечке информации, я имею в виду появление материалов о том, что Лопес проявляет интерес к плантациям какао-бобов, левые группировки начнут шумное расследование. В этом случае Лопес может прийти к власти не как преемник дела Санчеса, но как диктатор, что нецелесообразно. Деятельность Леопольдо Грацио по-прежнему кажется мне нежелательной, так как у него очень широкие связи в Европе, он активно играет на повышение ставок на бобы какао и крайне заинтересован в стабильности нынешнего режима Гариваса. Грацио дважды предупреждал Санчеса о том, что в правительстве полковника зреет оппозиция. По нашим сведениям, несколько людей из разведывательного департамента его концерна готовятся к поездке в Гаривас; мы получим подробную информацию об этом завтра в полдень, агентура к ним подведена вполне квалифицированная. Скорее всего, Санчес будет изолирован в "Клаб де Пескадорес", террористов затем уничтожат "красные береты"; к народу обратится по радио и телевидению майор Лопес, объявит о введении военного положения для борьбы с силами реакции...

- Я бы подумал о формулировке, - заметил ЗДА. - "Силы реакции"... Это сразу же свяжут с нами, левые начнут вопить, что Санчеса убили проклятые янки и все такое прочее...

Вэлш усмехнулся.

- Можно подумать, что не мы устраняем Санчеса, а дядя Ваня. Живите реальностями... В разведке - на нашем уровне - опасно пребывать в мире пропагандистских иллюзий... Что же касается "сил реакции", то, пожалуй, разумнее заменить на "экстремистские элементы" - значительно более нейтральная, многозначная формулировка... Как будет устранен начальник генерального штаба Диас и министр общественной безопасности Пепе Аурелио?

- Одновременно с Санчесом. Группа Хорхе отрепетировала операцию в Гватемале, на нашей базе пятьдесят четыре ноль три, - ответил Аксель.

ЗДА закурил, обернулся к Вэлшу.

- Майкл, у меня есть целый ряд замечаний к тем статьям, которые подготовлены для публикации в прессе Гариваса и Памы после предстоящих событий... Там есть ряд недодуманных пассажей... В частности, редакционные статьи, которые дадут утренние газеты, никак не реагируют на присутствие наших военных советников в Гватемале и Сальвадоре - это непростительная ошибка; майора Лопеса сразу же свяжут с нами. Затем, совершенно недостаточен гнев против тех, кто совершил "кровавое злодеяние". В-третьих, ни слова не говорится о необходимости приложить все силы для проведения в жизнь курса Санчеса на модернизацию экономики, ни словом не упоминается его энергопроект...

Заместитель директора по науке, ЗДН, покачал головою.

- Я до сих пор крайне сожалею о том, что идея "Белой книги" по Гаривасу была кем-то отвергнута.

- Она была отвергнута мною, - уточнил Вэлш. - Как только появляется "Белая книга", весь мир начинает ждать, где мы ударим. Вспомните Гватемалу и Доминиканскую Республику, наши "Белые книги" предшествовали операциям... В тех случаях мы силились доказать советское военное присутствие, а что можно доказать в Гаривасе? Нет, нет и еще раз нет, мы опробуем качественно новый вариант смены руководства, мы делаем ставку на преемственность дела Санчеса.

ЗДН усмехнулся чему-то, достал из кармана два маленьких листочка.

- Аппаратура прослушивания, установленная нашими людьми на квартире заместителя министра финансов Гариваса, позволила записать его разговоры... Пока ничего тревожного... Впрочем, одна фраза насторожила, - ЗДН заглянул в листочек, - вот она: "Я убежден, что Санчес разумнее, осторожнее и собраннее, чем о нем думают... Он отнюдь не идеалист, он очень рационален, и если он ждет, то знает, чего ждет".

Вэлш посмотрел на Акселя.

- Вы говорили о вашем источнике, близком Санчесу... Что он дает?

- Убежден, что Санчес ждет какой-то крайне важной информации от Леопольдо Грацио...

Вэлш посмотрел на часы.

- Пусть ждет. Сколько времени ему осталось ждать? Я всегда путаю временные пояса...

Аксель ответил:

- Сейчас должно прийти официальное сообщение, что Грацио ушел со сцены.

- Вы убеждены, что его сотрудники не пойдут в атаку? впервые за все время задал вопрос ЗДР. - По моим данным, Хуан Бланко - ловкий парень, он в деле, он стоит десяток миллионов, он давно поставил на Санчеса, и он испанец, человек чести, слова и все такое...

Вэлш вопрошающе посмотрел на Акселя; тот покачал головой.

- Сейчас еще рано проводить с ним беседу. Мы это сделаем позже, и я почему-то убежден в его здравомыслии. Дон Баллоне имеет на него влияние....

ЗДР повторил:

- По нашим сведениям, Хуан Бланко цепок, но мозговой трест группы Грацио возглавляет Бенджамин Уфер.

- Верно, - согласился Аксель. - К нему у нас нет подходов, но, судя по психологическому портрету, мы довольно тщательно его анализировали, Уфер не решится на драку. Он из породы тех, кто подпевает, а сам не может вести первую партию.

- Какие есть уточнения или добавления к проекту "Корриды"? - осведомился Вэлш.

- Все определится сразу после того, как уберут Санчеса, сказал ЗДН. - Сколько мы ни планируем, как тщательно ни выверяем детали, машина бюрократии где-то и в чем-то не срабатывает. Во всяком случае, наши люди, наблюдающие за Лопесом, удовлетворены тем, как он ведет свою партию: никакой суеты, великолепная конспирация, сдержанность и достоинство в отношениях с начальником генерального штаба Диасом. Тревога, которую объявят в частях "красных беретов", расквартированных в столице, будет замотивирована тремя взрывами пластиковых бомб - перед входом в наше консульство, в посольство Кубы и Эквадора. Взрывы запланированы за пятнадцать минут до изоляции Санчеса, в этом смысле аппарат продумал план вполне точно.

Вэлш оглядел собравшихся, кивнул.

- Спасибо. Послезавтра проведем уточняющее совещание. Возможны коррективы, к ним надо быть готовыми заранее. До встречи.

Когда коллеги, приглашенные им, первым заместителем директора ЦРУ, ушли, Вэлш набрал номер телефона Дигона.

Старик в это время ехал в своем старом "кадиллаке" из Нью-Йорка в парк Токсидо, всего двадцать миль до города, а тишина, зелень, птицы, поляны, озера, перелески, маленькая церковь, оформленная Шагалом; полная иллюзия далекой провинции. Подстанция концерна переключила разговор на автомобиль, Дигон снял трубку - по этому номеру могли звонить только самые доверенные люди.

- Слушаю.

- Это я, мой дорогой друг,

- Боитесь, что наш разговор могут подслушать? усмехнулся Дигон. - Избегаете называть по имени?

- Вы снова правы, - ответил Вэлш. - Именно поэтому мне хотелось бы повидаться с вами.

- В любое время. И в любом месте.

- Хорошо, я прилечу к вам.

(Директор ЦРУ выключил запись - кабинет Вэлша теперь прослушивался круглосуточно - и пригласил к себе ЗДН; шеф науки обещал дать "глубинный анализ" происходящего, Вэлша он давно не любил, сообщал директору обо всем и вся в ЦРУ.)

...После легкого обеда (салат, кусок слегка обжаренного на тефлоновой сковороде мяса, мороженое по русскому рецепту и чашка кофе) Вэлш заключил деловую беседу вопросом:

- Барри, вы до конца убеждены, что европейские партнеры Грацио спокойно отнесутся к тому, что ваши сотрудники предпримут свои шаги на биржах мира в тот день и час, когда это будет признано целесообразным?

- Есть основания для беспокойства?

- Особых нет, но мистер Грацио серьезно готовился к своей игре на повышение акций какао-бобов, им задействованы многие люди...

- Кстати, вы на мой замысел поставили?

- У меня нет свободных денег, Барри, я служащий, живу на оклад.

- Отвечаю на ваш вопрос, Майкл... Связи бывают прямые, бывают опосредованные, эти последние значительно устойчивее, они построены на двойной и тройной проверке надежности того человека, с которым вступаешь в дело... Возьмем ситуацию накануне мировой войны и - с определенной натяжкой трагическую пору мировой битвы. Кто был главным объектом нападок нацистской пропаганды? Этот мерзкий финансовый кровопийца Ротшильд. Но он имел - через "Бритиш метал корпорейшн" - тайные выходы на германские фирмы "Металлгезелыпафт" и "Фельтон унд Гильом", а это есть не что иное, как империя Симменса. Та, в свою очередь - через фирмы со смешанным капиталом, чаще всего швейцарские, типа "Электро- анлаген, Базель", - постоянно поддерживала деловые взаимовыгодные контакты с немецкой "АЭГ", напрямую связанной с нашими "ИТТ" и "Дженерал электрик". Понятно?

- Вот меня и одолевает любопытство: давно ли Грацио связан с Рокфеллером? - аккуратно поинтересовался Вэлш.

- Разговаривая со мной, открывайте все карты, Майкл... Если у вас есть неопровержимые данные о связи Грацио с империей Рокфеллера, я должен пересмотреть ряд ходов, запланированных на ближайшие часы...

- У меня нет доказательств... Но мои информаторы в Паме назвали цепь, подобную той, которую вы только что вычислили, Барри... Эта цепь началась еще в двадцатые годы: "Чейз нэшнл бэнк" Рокфеллера, затем "Стандард ойл", там налажены прямые связи с "Дойче газолин", а оттуда "Хёхст", с которым бизнес у Грацио. Так вот - повторяю, источник требует проверки, Барри, это скорее слух, а не информация, - на каком-то этапе люди Рокфеллера в одной из европейских, дочерних фирм оказывали помощь Грацио...

Дигон задумчиво покачал головой.

- Я не убежден, что и мои люди на каком-то этапе не поддерживали Грацио... Во- первых, я не обязан знать все детали, во-вторых, это было давно, в-третьих, помогали какому-то Грацио, а не нынешнему Леопольдо Грацио... По-настоящему поддерживают лишь ту тенденцию, которую можно обратить в свою пользу. Это безумие - поддерживать состоявшуюся, самостоятельную силу, Майкл, это значит выпустить джина из бутылки, процесс может оказаться неуправляемым... Если бы Грацио сделал то, что он намерен сделать, я бы понес определенные убытки, это поправимо, но он станет таким могучим, что с ним потом будет трудно сладить, а это уже весьма и весьма тревожно... Я согласен с Оскаром Уайльдом: самое несомненное на свете - страдание... Именно из страданий созидались и гении, и сатрапы, именно в схватке между ними и рождался мир. Обыденность наших дел величава, жаль, что нынешнее искусство проходит мимо этого. Мне очень жаль Грацио, поверьте, но больше всего я опасаюсь неуправляемости... Грацио еще не перешагнул поры возрастной зрелости, в это время сильные люди с безудержной фантазией могут нарушить баланс, а нет ничего страшнее, чем раскачать лодку, особенно когда она болтается в наших пограничных водах... Нет, я не думаю, что интересы Рокфеллера могут пересекаться с интересами Грацио, но, даже если б они в чем-то пересекались, дело надо доводить до конца - начав, не оглядываются.

50

18.10.83 (12 часов 01 минута)

Шор включил приемник, долго искал Москву, странно подмигнул Степанову, поинтересовался:

- Хотите услышать родные голоса?

- Так я ж не понимаю французского, даже если текст читают русские дикторы...

Передавали концерт эстрадной музыки; пела Пугачева.

- Вполне европейская певица, - заметил Шор, чуть увеличив громкость.

- А Шаляпин? Чайковский? Европейцы? Или варвары? Степанов не счел нужным скрыть раздражение.

- На западе я тоже делю художников на европейцев и варваров, господин Степанов, - возразил Шор. - Поверьте, я не отношусь к породе слепцов или шовинистов.

- Это одно и то же.

Шор закурил, пожал плечами.

- Видимо, так. Не сердитесь.

"Хитрит, - подумал Степанов. - Он куда-то клонит, а вот куда? Слава богу, его английский похож на мой, на этом языке легче всего говорить иностранцам".

- Если вы хотите допрашивать меня, господин инспектор, я буду вынужден вызвать работника нашего консульства.

- Нет, я не намерен вас допрашивать, господин Степанов, ни в коем случае не намерен... Я хочу задать вам несколько вопросов, которые не будут фигурировать в деле. Согласны?

- Пожалуйста.

- Я не читал ваших книг, хотя успел посмотреть в американских литературных справочниках, что они про вас пишут... Поэтому я задам вам первый вопрос: вы верите в то, что Леопольдо Грацио покончил жизнь самоубийством?

- Я прочитал в "Интернешнл геральд" ваш ответ на этот же вопрос, заданный журналистами... Вы говорили на американский манер: не комментируется...

- Если бы я верил в его самоубийство, я бы ответил однозначно, господин Степанов.

- Ну, хорошо, а почему вас занимает моя точка зрения на это дело?

- Потому что вы им интересуетесь, во-первых, а во-вторых, как написано в американских литературных справочниках, вы работаете в жанре политических книг, следовательно, неспроста включились в это дело.

- У нас есть детская игра, господин инспектор: "Черного и белого не называть, "да" и "нет" не говорить..."

- Как это? - удивился Шор.

- Очень просто... Я задаю вам вопрос: "Хотите выпить рюмку хорошей русской водки?" Что вы отвечаете?

- Хочу.

- А вы любите икру?

- Конечно.

- Крабы?

- О, да!

Степанов улыбнулся.

- Вы проиграли, господин инспектор. Вы произнесли слово "да". А оно по условиям этой игры запрещено.

- Платить штраф?

- Я же учил вас... А с учеников мы не берем... Только в следующий раз аккуратнее обращайтесь со словом "да".

- Господин Степанов, я намеренно включил радио... Не только литераторы живут ощущениями, порою сыщики вроде меня тоже чувствуют нечто... Понимаете? Нечто... Помогите мадемуазель Кровс начать скандал в прессе... Я пока еще хорохорюсь, господин Степанов, но очень может статься, что дело Грацио у меня заберут... И сдадут в архив... А это нечестно.

- Почему вы говорите об этом мне? Иностранцу? Тем более русскому?

- Я говорю об этом именно вам, потому что русские спасли в Тюрингии моих родственников... А я пока еще умею помнить добро... Как, впрочем, и зло... Хочу назвать вам одно имя... Вольф Цорр... Он работал в концерне "Нестле" представлял здесь интересы молочных королей Гитлера... Вольф Цорр - это имя может вам пригодиться, он живет в Базеле... Это все, о чем я хотел вам сказать, вы свободны, господин Степанов, факт вашего визита в полицию не зафиксирован в документах... Мадемуазель Кровс я задержу на пять минут, не более, подождите ее в кафе напротив, там прекрасные марципаны...

- Мадемуазель Кровс, вы отказались отвечать на вопросы, когда мы говорили по телефону, и это, бесспорно, ваше право... Вы можете отказаться говорить со мною и сейчас мы, слава богу, живем не в тоталитарной стране, и я не могу подвергнуть вас превентивному аресту... Хочу лишь задать вопрос, я, как вы понимаете, не смогу его зафиксировать, как и ваш ответ, из-за помех, - он кивнул на радиоприемник, по-прежнему настроенный на волну Москвы. - Отчего вы так категорически убеждены в убийстве Грацио?

- У вас свои секреты, господин инспектор, у меня свои.

- Хорошо... Я открою вам свои секреты... Они сводятся к следующему. Первое: на пистолете, из которого был произведен выстрел в Грацио, нет отпечатков пальцев. Второе: форточка в его спальне была открыта. Третье: его номер находился на четвертом, то есть предпоследнем, этаже отеля, а на последнем этаже занимал номер человек, предъявивший портье весьма сомнительные документы, да, да, мы не смогли обнаружить его по тому адресу, который он продиктовал, когда снимал апартамент.. Впрочем, поиски продолжаются, кто знает, может быть, кто-то успеет подготовить за эти часы алиби интересующему меня объекту. Но про этот секрет знаете только вы и я, понятно?

- Почему вы говорите об этом мне?..

- Потому что вы единственный человек, который открыто заявил об убийстве Грацио. Потому что на вас из-за этого станут жать. Потому что, наконец, вообще вы много знаете, но ни о чем не хотите со мною говорить...

- Не с вами лично, господин инспектор Шор...

- Просто "инспектор"... Терпеть не могу словесной шелухи, экономьте время, я ведь сказал Степанову, что задержу вас не более чем на пять минут.

- Дело не в вас, инспектор. Просто я сталкивалась с полицией в шестьдесят восьмом году в Западном Берлине, потом два месяца лечилась, мне тогда было пятнадцать, и у меня был шок, понимаете?

- Это когда там улюлюкали "новые левые" (16)?

- Я была просто левой, инспектор...

- Вы коммунистка?

- Нет, я не принадлежу ни к одной партии, просто придерживаюсь левых убеждений... Повторяю, я уверена в том, что Грацио убили... Он принимал меня, дал интервью... Понимаете? Он взял с меня слово, что я пока не буду публиковать это интервью целиком... Он предупредил, что мне позвонит господин де Бланко и скажет, когда и где можно печатать материал... Я жду...

- Вы говорите только часть правды, мадемуазель Кровс. Шор, вздохнув, покачал головой. - Неужели я не понимаю, отчего убрали русского журналиста Лыско? Я думаю, вы рассказали ему то, что представляло для кого-то угрозу... Ну, может, я сказал слишком резко... Допустим, смягчу. Неудобство - так, видимо, точнее?

- Я все-таки не стану отвечать вам, инспектор Шор... Я разговариваю с вами, а внутри у меня кошки скребут: "Не верь ему, он же флик (17)..."

- Ну и не надо, коли скребут кошки. На прощание мой совет. Первое: не ждите звонка де Бланко, он не позвонит вам... Так мне, во всяком случае, кажется... Второе: начинайте скандалить, если хотите, чтобы меня вынудили продолжать это дело... Третье: если чувствуете, что вам этого сделать не позволят, попробуйте использовать Степанова...

Мари изучающе разглядывала Шора своими длинными зелеными глазами, потом, закурив, сказала:

- Я пробовала делать нечто в этом духе не раз и не два, инспектор Шор... Только поэтому и возник Лыско... Если вам действительно так трудно жить, как вы мне по секрету сказали, то мне жить раз в семьсот сорок труднее.

- В семьсот сорок? Вы относитесь к той породе женщин, которых слушаешь с обостренным вниманием... Вы сокрыли какой-то смысл в этой сумме превалирующих трудностей - я имею в виду "семьсот сорок"?

- Я перестала верить в мудрость "каббалы" (18), инспектор Шор... Жизнь научила меня прагматизму и юмору... Так что "семьсот сорок" можно легко заменить на "тридцать четыре"... Глядишь, когда у вас будет хорошее настроение, посмеетесь над моей игрой в цифры...

- Посмеюсь, - пообещал Шор, - обязательно посмеюсь... В декабре, во время отпуска... А теперь я назову вам несколько имен и вы их запомните... Это в ваших интересах...

...Степанов сидел на застекленной веранде маленького каф