/ / Language: Русский / Genre:sf_space / Series: Амальгама

Инквизитор и нимфа

Юлия Зонис

Конец третьего тысячелетия. Столетняя война с лемурийцами, потомками землян-колонистов, овладевшими секретами генетической пластичности, истощила Конфедерацию Земли, Марса, Венеры и миров Периферии. А где-то на горизонте еще маячат союзники лемурийцев — атланты, оцифровавшие сознание. Единственное, что пока спасает Конфедерацию от поражения, — Викторианский орден, объединение людей с телепатическими способностями. Марк Салливан в свое время не пожелал вступить в орден — эмпату с низким R- и O-индексами там рассчитывать не на что. Но от миссии, предложенной главой внешней разведки викторианцев, не отказался. В космическом захолустье погиб отец Франческо, лицейский наставник Марка. Не исключено, что в деле замешан миссионер с Геода, одной из самых загадочных планет Периферии. Марку намекают, что, если удастся обвинить геодца в убийстве, у слабого эмпата есть шанс существенно развить свои способности и занять очень высокое положение в ордене…

Юлия Зонис

Инквизитор и нимфа

Автор благодарит за оказанную помощь Евгения Пожидаева, Ину Голдин, Сергея Белякова, Екатерину Чернявскую и Тима Талера

Граница между светом и тенью — ты.

Станислав Ежи Лец

Человек — это звучит гордо!

Буревестник

Пролог

Ангар

Из детства ему лучше всего запомнился не дедушкин дом на вересковых пустошах за Фанор и не маленькая квартирка родителей в университетском кампусе, а старый авиационный ангар: огромный, пустой и гулкий, с отслоившимися железными листами крыши. Отец с Миррен часто уезжали, и времени на то, чтобы забросить сына к деду, у них не хватало. Тогда мальчика поручали старшему брату отца, дяде Шеймасу. Дядя Шеймас владел клубом по реконструкции стрелкового оружия, расположенным в том самом ангаре и вызывающим немалый интерес у дублинской полиции. В клубе были тир и мастерская, и все же по сравнению с величиной ангара все казалось крохотным, как игрушечные домики на полу в гостиной.

Марка сажали на стол и давали в руки длинный тяжелый пистолет. Самопальный, пистолет и стрелял не пулями, а свинцовыми шариками. Марк прицеливался, стараясь удержать дрожь в руках. Мишень почему-то всегда была одна, и всегда на ней угрюмо набычивал голову полисмен в шлеме. Марк стрелял, больше заботясь не о том, чтобы попасть в цель, а о том, чтобы не свалиться со стола от отдачи. И все равно попадал. Мужчины вокруг, обычно сосредоточенно-угрюмые — что странно для членов исторического клуба, — разражались одобрительными криками. «Галчонок опять угодил в яблочко! Стрелок растет, а, Шеймас? Возьмешь его в отряд?» Самый противный, низенький крепыш по имени Шон Келли, от которого всегда несло потом и ментоловой жвачкой, подсаживался к Марку и спрашивал: «Что, пойдешь к дядьке в отряд?» В лицо Шеймасу неприятный человечек улыбался, но Марк слышал, как тот говорил у дяди за спиной: «Хвастается тем, что произошел от гэллоуэйских О'Салливанов, а ведь те все как один мерзавцы. Приличные О'Салливаны остались в Корке и Керри. А эти почему на север подались? Да потому, что предок их, Донал О'Салливан, вступил в армию предателя О'Коннора и вместе с ним убивал честных ирландцев под знаменами Де Бурка. Так и вошел в Коннахт, по колено в ирландской крови. Весь их род англичанам прислуживал, а тут вдруг вспомнили о совести?» На радость Марка, собеседник Келли, рыжий, как и Шеймас, Патрик Райли спокойно ответил: «Заткнись».

Полиция не зря уделяла немало внимания делам дяди Шеймаса. Шеймас Салливан возглавлял одну из «активных ячеек» ИРА, и свинцовые шарики действовали в уличных стычках ничуть не хуже, чем знаменитые «перчатки смерти», которые Марк видел в компьютерных играх. Впрочем, игр у него было мало. Миррен считала, что мальчику нужно учить языки, а отец вообще такими вещами не интересовался.

Они с Миррен интересовались лишь собой, вот в чем беда. Дед, не стесняясь присутствием Марка, не раз бурчал: «Поспешили вы с этим делом. Не успели наобжиматься, а уже вон — сидит, рот разинул. Что, нравится за старшими подслушивать?» Иногда он еще и брал Марка за ухо пальцами, жесткими, как старые корни, и крутил, вроде бы понарошку. Больно было не понарошку, но Марк молчал. Отец морщился, а Миррен смеялась. Ей нравился дед. «Колоритный старый хрен у тебя папаша, прямо докембрийское ископаемое», — говорила она. Докембрийскими ископаемыми отец с Миррен набивали и без того тесную квартирку. Их профессия называлась длинно: палеонтологи. Они познакомились на четвертом курсе в экспедиции и так влюбились, что тут же и родили Марка. Только ездить в свои экспедиции не перестали, вот Марк и сидел на железном столе, болтал ногами, ожидая, когда снова попросят стрелять. В отряде его прозвали Галчонком. Марк и правда немного смахивал на тощую, растрепанную галку. «Галку с уныло опущенным клювом», — добавлял дядя Шеймас и щелкал Марка по носу. Потом они с товарищами шли на улицу курить и обсуждать планы, а Марк оставался в ангаре и казался себе галкой, случайно залетевшей в утробу космического корабля. Ты такой черный, встопорщенный и маленький, а все вокруг такое большое, серое и гладкое, и за стенкой — пустота. Корабли Марк тоже видел только в играх или в сетке, но Миррен и сетку не особенно одобряла — только когда им с папой приходило в голову пообжиматься. Хорошо, что эта мысль посещала родителей довольно часто.

Когда Марк пошел в школу, необходимость в ангаре, к сожалению, почти отпала. В ангаре, пахнущем железом и смазкой, среди крепких, угрюмоватых и занятых нужной работой людей, конечно, интересней, чем в классе. В ангаре Марка уважали, потому что он хорошо стрелял, приходился племянником Шеймасу и вообще считался своим парнем, а в школе была просто скукота. Читать он научился года в два, потому что дома и делать-то больше нечего, знал расстояние от Земли до Марса, мог с закрытыми глазами перечислить все геологические периоды и даже нарисовать трилобита. Пожалуйста, что там рисовать — мокрица и мокрица, только каменная. Докембрийское ископаемое. Единственное, что нравилось Марку, — это разноцветные трехмерные головоломки. С ними он мог возиться часами, отчего остальные ребята считали его придурком.

На переменах Марк устраивался поодаль от одноклассников, под древней кирпичной стеной. В самые жаркие дни от нее тянуло прохладой. Здесь жили занятные красные жучки, иногда слипавшиеся в длинные цепочки. Наблюдать за ними Марк тоже мог часами, а однажды набрал полный пакет и приволок домой. Миррен, неравнодушная ко всему докембрийскому, очень рассердилась, когда настоящие жучки разбежались и обжили квартиру. Отец потрепал сына по черным, и без того растрепанным волосам и сказал жене: «Ну что ты скандалишь? Парень вырастет, будет биологом». Чарльз Салливан оказался прав, хотя и не успел убедиться в своей правоте.

В ту субботу они втроем отправились в супермаркет. Все ходят в супермаркет, чтобы кататься на ракетах, лазить по «стенке невесомости» и жевать сахарную вату. Отец с Миррен пошли в супермаркет, чтобы обжиматься. То есть не совсем обжиматься, а держать друг друга за руки, смеяться и молоть всякую чушь. На Марка они внимания не обращали, поэтому Марк мог свободно глазеть по сторонам и показывать себе язык в зеркальных витринах. Язык он, конечно, не показывал, потому что не дурак и уже взрослый, но вполне мог показать. Увлеченный вопросом, стоит или не стоит показать язык своему витринному двойнику, Марк не сразу почувствовал знакомый… запах? Ему показалось сначала, что пахнет потом и ментоловой жвачкой, но потом он понял, что так пахнет страх. И сразу сделалось зябко, как в продуваемом сквозняками ангаре, хотя климат-контроль в супермаркете работал отлично. Марк бросил палочку с сахарной ватой в урну и потянул отца за руку. «Ну чего тебе, чего? Хочешь на стенку? Беги на стенку». Отец выпустил его ладонь и положил обе руки на плечи Миррен. Родители стояли так, отражаясь друг в друге, как Марк в витрине — а он был совершенно лишний. «Папа, пойдем!» — крикнул Марк и дернул отца за рубашку, но тот только нетерпеливо отмахнулся, чуть не задев сына по лицу. И тогда Марк подумал: «Ну и ладно». И, совсем как дед, буркнул: «Черт с вами, жамкайтесь». Оставайтесь, если вам так хорошо. Не слушаете? Убедитесь сами. Он отступил на пару шагов и еще постоял, а потом развернулся и пошел, все быстрее и быстрее, к вращающейся зеркальной двери.

По улице, на августовском солнцепеке, катился киоск с клубничным мороженым и звенел бубенцами.

Потом Марку часто снились этот зной и звон, только мороженое пахло не клубникой. Мороженое пахло гарью. Во сне он, Марк, сам вырывал руку из пальцев отца, отталкивал отцовскую ладонь и громко смеялся — «Дураки, дураки! Так вам и надо!» — и ему даже казалось, что ментолом, потом и страхом пах он сам. Марк просыпался, в ниточку сжимал и без того тонкие губы и долго смотрел на обитую деревянными панелями стену или в окно, на черные пустоши за дедовским домом. «Это не я, — говорил Марк сам себе. — Это не я». Но запах ментоловой жвачки никуда не девался. Запах слился с железным запахом ангара, со смехом Шеймаса, с хлопками газового пистолета и с треском пробитой мишени.

Четверть века спустя, глядя на горящий аэрокар, в котором бился пахнущий ментолом и страхом человечек, Марк Салливан так и не смог решить, кого убивает. Этого жалкого неудачника? Ангар вместе с Шеймасом, его парнями и простреленной фигурой полицейского? Или самого себя, шестилетнего?

Часть первая

Куколка

НИМФА, нимфы, род. мн. нимф, жен. (греч. nymphe).

1. Женские божества природы, живущие в горах, лесах, морях, источниках.

2. Личиночная стадия развития членистоногих животных с неполным превращением.

Толковый словарь

Глава 1

Замок святого ангела

Любовно восстановленное по старым чертежам, макетам, фотографиям и голограммам здание Замка Святого Ангела алело на закате, как бочонок с кровью. Тибр катил мимо свинцовые воды, изгибался над ними серый каменный мост. Все было таким же, как тысячу, пятьсот, двести лет назад… «Нет, вру, — подумал Марк Салливан. — Двести лет назад не было никакого Замка, одни заросшие сорняком руины в проплешинах от недавнего огня. А вот сто пятьдесят лет назад уже снова был, уже глядел на реку узкими глазками бойниц — с тем же прищуром, с каким впервые взглянул на эти воды и этот называющийся вечным Город».

Аэрокар мягко опустился на посадочную площадку на крыше. Пилот выпрыгнул из кабины и, кажется, вознамерился услужливо распахнуть перед Марком дверь, но Марк его опередил. Молодой человек уже выбрался из машины и стоял у края площадки, глядя вниз, на кольца стен, переходы, дворики и обманчиво ветхие контрфорсы. Он знал, что из толщи огнеупорного кирпича всегда готово взметнуться силовое поле, накрыть здание колпаком, легко противостоящим и прямому удару ядерной бомбы, и «стопе великана», и лазеру. Старый Замок казался, он очень умело казался архитектурной нелепостью, добродушным подслеповатым старичком. Марк подумал о десятках подземных этажей, о системе коммуникаций, охватывающих весь город — да что там, всю планету — и сходящихся здесь, под неказистым кирпичным бочонком. Генеральная ставка верховного магистра и орденская тюрьма располагались в Лиалесе, искусственном астероиде, курсирующем где-то в поясе Койпера, а Ученый совет обосновался на Марсе: горячее сердце и холодная голова викторианцев. Но длинные руки Ordo Victori росли несомненно отсюда.

Когда-то, еще коротко остриженным, легко краснеющим и нескладным подростком-лицеистом, Марк впервые ступил на эти прогретые солнцем камни. Старшеклассников вывезли на экскурсию. Отец Франческо, их ментор, говорил что-то о Бенедикте XVI и его письме к иезуитскому генералу Гансу Кольвенбаху, а Марк недоумевал. Он видел штаб-квартиры ордена в Мюнхене и в Брюсселе, монолиты из композитного стекла и керопласта — угрюмые китовьи туши, смахивающие на линкоры времен Второй Периферийной. А Замок, этот пузатый старикашка с раззявленным краснокирпичным ртом, этот толстяк, рассевшийся у всех на виду, как пожилой рыбак у реки?… Сейчас раскурит трубочку и поведает о том, как вытащил о прошлом годе во-от такую форель…

— Ты хочешь что-то спросить, Марк?

От глаз отца Франческо разбегались веселые лучики морщинок. Ментор смотрел доброжелательно, но Марк знал, что вопрос задан не зря. Ученик с готовностью поддержал игру и ответил с нарочитой глуповатостью:

— Да, наставник. Зачем вообще надо было восстанавливать Замок? Мы ведь не наследники христианской церкви или что-то в этом роде? Какой смысл?

— Отличный вопрос. — Отец Франческо улыбнулся с таким удовольствием, будто Марк с ходу оттарабанил пять уроков латыни.

— Я хочу, чтобы каждый из вас, дети, подумал об этом и написал эссе на тему: «Зачем и почему викторианцы восстановили Замок Святого Ангела и сделали его своей штаб-квартирой». Название, понятно, можно сформулировать и получше. Ожидаю ваших работ в пятницу после вечерних занятий.

Однокашники наградили Марка злобными взглядами. Похоже, в дормитории его опять будут ждать мокрая насквозь кровать и подушка, измазанная пастой. Или еще чего похуже. Над Марком оказалось так легко издеваться. Он же ни черта не умел.

Ненависть. Марк Салливан, сегодняшний, изрядно повзрослевший Марк, знал, что Замок питают не силовые кабели, не мощь подземных энергостанций и даже не протянувшиеся с орбитальных энергонакопителей лучи. Ненависть и гордыня подняли из земли эти стены, как поднимают — шептались мальчишки в темноте дормитория — мертвые кости с забытых людьми и богами кладбищ. Площадка под ногами чуть ощутимо вибрировала. Это шли под толщей камня, бетона и глины бесконечные товарняки, но Марку на мгновение показалось, что дрожит сам Замок. Так ощетинивается почуявший опасность зверь. Зачем же зверю понадобился школьный учитель из деревушки Фанор, что в графстве Клер?

Марк обернулся на звук шагов — но рядом стоял уже не пилот, а один из братьев, лысоватый, с бледным вытянутым лицом, в серой робе с капюшоном. Носить серое тряпье было вовсе не обязательно, однако многие неофиты-клерики видели в этом знак почитания традиций. Этот, лысоватый, явно был не из военных. Наверное, чей-нибудь секретарь.

— Прошу вас следовать за мной, — сказал викторианец.

В его английском слышался густой романский акцент.

— Я говорю по-итальянски, — сообщил Марк. Никак не отреагировав, викторианец развернулся и направился к лестнице. Марк пожал плечами, кинул последний взгляд на город в мутной весенней дымке и зашагал за проводником.

Коммодор ордена Антонио Висконти был военным, а военным на время кампании разрешалось ставить регенерационные импланты. Это послабление ввели лет тридцать назад, когда лемурийцы поперли вперед столь нахально, что всем стало ясно — большой войны не избежать. Вроде бы оно и правильно — проще слегка объехать по кривой устав, чем заменять командиров в разгар боевой операции. Самые истовые из братьев, однако, послаблением не воспользовались. Марку приятно было бы думать, что сделали они это не из преданности викторианскому кодексу, а просто потому, что снимать и снова ставить имплант чертовски больно. К коммодору Висконти, увы, эта мысленная гимнастика не имела ни малейшего отношения. Он действительно чтил устав.

Тяжелые, крупные кисти викторианца лежали на столешнице. Поза примерного ученика. Марк знал, что, если бы коммодору вздумалось перевернуть руки ладонями вверх, в свете люминофора блеснула бы гладкая поверхность шрамов. Еще мальчишкой Висконти угодил в 14-й десантный, и его батальон одним из первых швырнули на Терру. Надо было затыкать дыру, и четырнадцатые ее послушно заткнули, и полегли там почти все. Будущий коммодор, а тогда просто сержант Тони Висконти, выжил. Их гнездо располагалось на самой макушке водонапорной башни. Внизу и в воздухе бесновались лемурийцы. У батальонного лучемета полетела система охлаждения и автоматического наведения, и тогда сержант ухватился за раскаленные чуть ли не добела рукоятки и вел огонь, пока площадь, как колоколом, не накрыло P-излучением с подошедшего крейсера. Вырубило всех, кроме, опять же, обожженного и воющего от боли Тони. Наверное, было бы милосерднее, если бы его отрубило с остальными. В госпитале руки, конечно, вылечили, но ставить дорогущий индивидуальный имплант сержантишке никто не почесался. Остались шрамы. И вот когда Тони сидел на койке и задумчиво разглядывал свеженькие шрамы, в палату вошел… Да, в палату вошел тот, кто получил донесение о странной реакции сержанта на P-излучение. Кто-то из тех, кто упустил Тони, дал ему просочиться сквозь сито первичного и вторичного отбора и теперь, похоже, сильно сожалел о своей ошибке. У Тони оказался крайне высокий потенциал, но двадцатилетний сержант был слишком стар. В таком возрасте ученики флорентийского и прочих лицеев уже давно заканчивают подготовку и проходят квалификационный тест. Тот самый, который провалил Марк. Тот, который через каких-то жалких два года после госпиталя с блеском сдал будущий коммодор, опровергая все стройные теории.

Сейчас Антонио Висконти в неофициальном, но известном каждому лопоухому первоклашке-лицеисту ранжире ордена числился лучшим ридером и вторым по силе оператором. После ускоренного курса он вернулся в армию, правда, уже не в десант, а в разведку, где и дослужился до нынешнего звания. Участвовал в операциях на Шельфе, Либерти, Нью-Уругвае и снова на Терре. Два года назад Висконти возглавил внешнюю разведку ордена. А импланта он себе так и не поставил, поэтому ладони коммодора оставались гладкими, обтянутыми глянцевитой поверхностью шрама.

Дубовые панели стен. Красный бархат драпировок. Серенький вечерний свет за окном, мягкое свечение люминофора на потолке. Кто бы ни обустраивал этот кабинет, он постарался, чтобы внутреннее содержание соответствовало внешнему облику Замка. Если бы вместо люминофора комнату освещали свечи, легко было бы представить, что ты угодил на пятнадцать веков назад и сейчас из-за стола тебе навстречу встанет его преосвященство кардинал Висконти в отливающей багрянцем мантии. Впрочем, нет. Кардиналы не встают навстречу посетителям. Это посетители спешат к кардинальскому креслу и, почтительно склонившись, целуют кольцо с папской печатью. Марк усмехнулся. Висконти поднял выпуклые, с темным агатовым блеском глаза и сделал приглашающий жест. Марк не двинулся с места.

— Присаживайтесь, Салливан. Разговор у нас будет долгий.

Акцент в речи коммодора не прослеживался, зато породистое, с хищным крючковатым носом лицо вполне могло бы принадлежать одной из многочисленных статуй, украшающих Форум. Висконти происходили из древнего патрицианского рода. Когда-то они были хозяевами этого города. Марк подумал, что за прошедшие тысячелетия мало что изменилось. Всегда будут господа и вылезшие из болот варвары, каких бы фамилий те и другие ни носили.

— Ваших предков тоже не пальцем делали, — неожиданно хмыкнул хозяин кабинета. — Род О'Салливанов успел создать себе неплохую репутацию в старушке Ирландии.

— Вы не могли бы воздержаться?…

— А вы не могли бы присесть? Мне неудобно разговаривать с собеседником, который застыл на пороге, как оловянный солдатик. Еще немного, и я тоже вынужден буду встать. А мне трудно стоять.

Правую ногу коммодора заменял протез. Это был хороший электромеханический протез — без чипа и без грамма искусственной ткани. Коммодор не изменял принципам.

Марк пересек комнату и уселся на указанный Висконти стул.

Хозяин кабинета некоторое время разглядывал гостя, не говоря ни слова. В подобных ситуациях Салливан всегда чувствовал себя диковинной расцветки жабой под стеклом террариума. Не лягушкой, а именно жабой, с сухой и голой кожей и беспомощно раздувающимся горлом. Он знал, что его читают — и ничего не мог поделать. Он также знал, что, достанься ему хоть на грамм — на полграмма — больше способностей, в кресле мог бы сейчас сидеть он, Марк, а посетитель ерзал бы на жестком стуле. Чисто из духа противоречия Марк попробовал снять эмоциональный фон викторианца. Уж от него-то коммодор не станет закрываться, а эмпатия была единственным параметром, по которому Марк не завалил финальный тест. Потянуться вперед. Коснуться. Раскрыться. Так… Он удивленно присвистнул. Смущение. Неуверенность. Недовольство собой. И стоящая за ними, подпирающая их темная стена, которую можно было определить как решимость.

— А вы наглец, — тихо проговорил коммодор. — Похоже, Франческо насчет вас не ошибался.

И в том, как Висконти произнес «не ошибался», и, главное, в самом имени — в том, что мелькнуло за темной стеной при звуке этого имени, — Марк уловил неизбежность.

— Да, он умер. Погиб. — Коммодор сделал паузу, и в течение этой паузы черные глаза внимательно изучали лицо Марка.

А Марк… Марк знал, что должен был чувствовать сейчас стыд. Или хотя бы сожаление. Они очень плохо расстались с отцом Франческо. Настолько плохо, что, вопреки традиции, Марк ни разу не заглянул на годовщину выпуска. Единственный не написал ни строчки, когда наставник удалился в добровольное (добровольное ли?) изгнание. А ведь почти восемь лет проходил в любимчиках… Самый ярый из лицейских соперников и мучителей Марка, Лукас Вигн, не поленился заявиться в Фанор и на пороге школы обозвать Салливана предателем.

— Как он умер? — глухо спросил Марк.

— Как? — раздумчиво повторил Висконти, не сводя глаз с лица собеседника. — В том-то и вопрос — как. Наверняка мы не знаем. Собственно, для этого я вас и пригласил.

Марк вскинул голову. Висконти поморщился:

— Время милосердное, Салливан! Вы еще и параноик. Конечно, мы не считаем, что вы приложили руку к гибели Франческо Паолини. Нам просто нужен человек на Вайолет. Наш человек.

— Ваш?

— Наш. А вы не считаете себя нашим?

«Лучше бы ты меня своим протезом по башке огрел», — мрачно подумал Марк. Он тут же подавил злобу, но не раньше, чем в глазах коммодора блеснули озорные чертики.

— Вам и вправду так небезразличен орден?

— Вы сказали — «к гибели»?

Коммодор побарабанил пальцами по столу.

— К гибели. К смерти при невыясненных обстоятельствах. Так, Салливан, обычно говорят, когда не уверены, что речь идет об убийстве.

— Кому бы понадобилось убивать отца Франческо?

— Кому бы не понадобилось его убивать?

— Что?

— Не важно. Важно то, что на Вайолет он был не один.

Марк пожал плечами:

— Я слышал. Там нашли потомков колонистов, не долетевших до Новой Ямато. Говорят, они совсем одичали… Насколько я понял, отец Франческо отправился их выручать.

— Не выручать, а изучать, если уж быть совсем точным. Но его опередили.

У Марка пересохло во рту.

— Лемурийцы?

— Кабы так. Лемурийцы, скорее всего, взяли бы его в заложники — если, конечно, не предпочли бы разобрать на молекулы. Впрочем, они нами брезгуют. По их мнению, наш геном не стоит затраченных усилий. Нет. Там сидел миссионер. Геодец, из тамошних апокалиптиков. И вот именно поэтому, Салливан, нам нужны вы.

— Геодец?

В выпуклых глазах коммодора мелькнуло недовольство, но Марк уже сообразил:

— «Заглушка»? Так вот почему вы не можете отправить никого из своих…

— Салливан, мне приятна ваша щепетильность, но сейчас она не к месту. Вы выпускник флорентийского лицея. Вы сдавали экзамен. У вас подпороговые баллы по чтению и оперированию и высокая эмпатийность. Вы могли вступить в орден, и, насколько я знаю, Паолини вам это предлагал. Вы отказались сами.

«Да, я отказался, — мог бы ответить Марк. — Отказался, потому что мне не улыбалось всю жизнь просидеть секретарем у провинциального чинуши, время от времени отсылая отчеты в региональный магистрат. И чинуша бы знал, что я за ним шпионю. И я бы знал, что он знает. И все бы знали. И он брал бы меня на встречи с местной администрацией, и администрация являлась бы на переговоры с холодной головой и чистыми руками, видя, что за плечом чинуши стоит викторианец. Викторианец, который не умеет ни черта. Но этого они бы не знали. А чинуша непременно дознался бы, и вел бы за моей спиной темные делишки, обычную их торговлишку, и посмеивался бы над дураком-секретарем, и все это было бы не важно, потому что вы законопатили бы меня в такую дыру, коммодор, где и вправду не важно все».

— Неправда, — спокойно произнес коммодор.

Марк вздрогнул. Он одиннадцать лет старался держаться подальше от викторианцев с их погаными фокусами, и вот опять…

— Я знаю о вашем конфликте с университетом, Салливан. Они закрыли вашу тему — и вы ушли. Между тем в лабораториях ордена ведутся сходные исследования, и нам нужны молодые кадры. Вы могли бы обратиться к нам…

Если коммодору хотелось проехаться по больному месту, у него неплохо получилось.

Марк корпел над этим проектом полгода, в лаборатории и дома. Он даже во сне видел чертовы последовательности ДНК. Чтобы не раздражать сотрудников, аспирант Салливан подключал к комму гарнитуру, надвигал на глаза очки и крутил, крутил нуклеотидные цепочки. Он пытался обнаружить сходство в генах психиков, выявить те участки, которые отличают телепатов от остальных и, следовательно, отвечают за их способности. До сих пор ни одна программа не показала нужной закономерности. И все же закономерность была, иначе оставалось предположить, что мистические бредни викторианцев недалеки от истины. Что человек — и правда сосуд света, и лишь в сосуд беспорочный, никакой электроникой и ген-тьюнингом не испоганенный, этот свет вливается. Но Марк упрямо усмехался и снова прокручивал генные последовательности. На него уже начали коситься — совсем как раньше, в школе, когда он строил свои бесконечные стены из кубиков «Тетриса». Точно так же, как в школе, ему было плевать. Марк знал, что делает. Он твердо решил доказать, что телепатия наследуется, как и любой из признаков, а значит, никакой мистики за ней не стоит.

Кое-что ухитрился накопать еще шеф Марка, печальный еврей по имени Александр Гольдштейн. Марк подозревал, что немалой долей печали Гольдштейн обязан именно успеху былого проекта. Тридцать лет назад профессор резко переключился на другую тему. Или его переключили. Наполненные светом сосуды имели свое, довольно своеобразное представление о свободе мысли.

Наполненные светом… Именно свет ему в конце концов и помог. Свет и способность улавливать логику там, где остальным чудилась лишь невнятица. Марк раскрасил метильные островки, испестрившие ДНК, ядовито-зеленым, отрубил остальные цвета и вновь запустил программу. Сначала ничего не изменилось. Потом… Это напоминало след, светящийся зеленью след на рыхлом черно-белом снегу. Кое-где четко пропечатавшийся, кое-где — полустертый и едва заметный, но след был. В разных участках генома, на разных хромосомах, метильный след присутствовал у сорока процентов психиков. Марк видел его глазами, почти чувствовал пальцами, перебиравшими одну последовательность за другой. Теперь оставалось лишь найти алгоритм, чтобы след увидела и машина. Тогда отпечаток наверняка обнаружится и у остальных психиков…

Марк несся по следу, как резвая гончая, когда его тронули за плечо. Отключив очки, он поднял голову и обнаружил стоящего рядом профессора. Еще Марк понял, что уже поздний вечер. В лаборатории никого не осталось, кроме десятка попискивающих над препаратами роботов да их двоих.

— Марк, — сказал профессор, — бросьте вы все это. Пойдемте лучше в шашки сыграем, и по домам.

Шашки были невинной страстишкой Гольдштейна, но Марку показалось, что на сей раз профессора вовсе не тянуло к шашкам.

— Минутку, — ответил он и, надвинув очки, вновь нырнул в раскрашенный зеленью мир.

В шашки они в тот раз так и не сыграли.

«Механизм наследования телепатических способностей» — так звучала тема его диссертации.

Комиссия быстро и бесповоротно зарезала тему, и одним из проголосовавших «против» был шеф Марка.

Старый ученый поймал аспиранта в коридоре, когда тот уже готов был скатиться по широкой лестнице биологического корпуса и навсегда покинуть университет.

— Вы обиделись, — спокойно сказал Гольдштейн. — Обижаться не надо. Я ведь вас предупреждал, и не раз.

Салливан угрюмо ожидал, когда профессор закончит дозволенные речи и можно будет наконец уйти.

— Понимаете, Марк, — продолжил Гольдштейн, наставив на собеседника грустные еврейские глаза, — бороться с Богом можно и нужно. Мой народ, к примеру, этим занимается уже шесть тысячелетий. Весь вопрос в мотиве. Такая борьба требует большой веры. Можно верить в самого Бога — так было, например, с Иаковом. Можно верить в науку. Но бороться с Богом от обиды, оттого, что Всевышний тебе недодал или не угодил в чем-то, — и бесполезно, и глупо. А ведь вы неглупы. И должны бы понимать, что никто не даст вам использовать университетскую лабораторию как средство для личной вендетты против ордена.

Помолчав, ученый добавил:

— Если хотите совет, вот он: постарайтесь найти что-то, во что вы верите искренне, — и тогда все у вас получится.

Марк нашел в себе силы, чтобы поблагодарить за совет, которым не собирался воспользоваться.

— Напомните, Салливан, как вы окрестили ту штучку, которую раскопали у нас в генах? — Висконти улыбался. Улыбался с видом отеческим и покровительственным, так что вежливый ответ потребовал от Марка немалой сдержанности.

— «Эпигенетическая подпись».

— Мудрено. У нас это называется проще — «генетическая память». Научники раскопали вашу подпись уже больше ста лет назад, просто орать об этом на каждом углу не стали. Вы промахнулись в одном — к наследованию телепатии она прямого отношения не имеет. Зато имеет прямое отношение к… как там вы, ученые головы, выражаетесь? «Степени проявления признака»?

— Зачем вы мне это говорите?

— Вы себя-то в объекты исследования включили?

Марк почувствовал, как мурашки ползут по хребту.

Ладони мгновенно вспотели.

— Что вы имеете в виду?

— Что примерно пятьдесят лет назад мы научились активировать генетическую память. Простенькая процедура, что-то вроде томографии. Облучение электромагнитными волнами определенной частоты.

Коммодор продолжал улыбаться, и в улыбке этой Марку виделась издевка.

— Половина ваших соучеников, Салливан, обязаны высокими R— и О-индексами какому-нибудь средневековому козопасу. Что касается лично вас, то один из ваших пра-пра… уж и не знаю сколько раз прадедов, живший примерно пятнадцать веков назад, вполне мог бы стать королем Ирландии. Да что там Ирландии! Он мог сколотить неплохую империю, ваш прапрадедуня, если бы догадался воспользоваться своими талантами. Чертовски жаль, когда пропадает талант…

Насмешливый голос всё звучал, но Марк уже не разбирал слов. Кабинет пульсировал красным, и пульс этот отдавался в висках так сильно, что почти заглушал речь коммодора. Одиннадцать лет потрачены впустую. Одиннадцать лет он бился о стену — и вот, оказывается, нет никакой стены… Смешно. Обидно и смешно.

Оставалась еще надежда, что коммодор лжет. Марк велел себе успокоиться и прислушаться. Что-то там было: не прямая ложь, но и не чистая правда. Беспокойство, смущение, неоднозначность…

— Салливан, не борзейте. Я спускаю вашу наглость с рук только до тех пор, пока это меня развлекает.

— Почему я ничего не знал об активации?

Викторианец перегнулся через стол и ухмыльнулся в лицо Марку:

— Не должен бы я вам об этом говорить, но скажу. Решение о том, пройдет тот или иной студент лицея активацию, принимает его ментор. Франческо возражал. У вас очень высокий потенциал, и вашему наставнику настойчиво рекомендовали пересмотреть решение. Дважды он запросил дополнительное время, а уже перед самым выпуском — вам было шестнадцать — отказал окончательно. Не знаете, почему?

О, Марк отлично знал почему, но думать об этом сейчас себе не позволил. Он уже нащупал след… Ложь пряталась где-то здесь и касалась не его, а другого. Паолини, Франческо, «ваш наставник…»

Аристократический нос наморщился, а черные глаза комически округлились.

— Не тратьте на меня свои дедуктивные способности, Салливан. Они вам еще понадобятся на Вайолет. Впрочем, вы можете отказаться.

Да, и вернуться в Фанор, как возвращался после каждой неудачи — отчего приветливая и, в общем, симпатичная деревушка стала ему ненавистна.

— Знаю, Марк. — Коммодор выпрямился, и в глазах его больше не было смеха. — Знаю. Именно поэтому вы нужны мне. А я нужен вам. Ваш ментор зарвался и угодил в опалу. Он поджал хвост и убрался на Вайолет, якобы для этнографических исследований. И там вполне бесславно подох. Время ему судья. Однако его смерть может послужить и мне, и вам… многим. Если вы проведете расследование на месте и результаты меня удовлетворят, я лично, Марк, буду ходатайствовать о том, чтобы вы прошли активацию. И плевать на то, что там померещилось Франческо…

Вот. Вот оно…

— Он был вашим другом, коммодор? Не сейчас, раньше.

Висконти вздрогнул. Взгляд его сделался тяжелым и неприятно пристальным:

— Другом… вряд ли. Еще в лицее мы спорили слишком часто. Он был и моим учителем.

— Чему же он вас научил, коммодор?

— Не лгать самому себе. А чему он научил вас?

Марк улыбнулся — впервые за время их разговора.

Ответной улыбки не последовало, и тогда он сказал:

— Видимо, ничему. Какие результаты вам нужны?

Тринадцать лет назад тоже была весна. Мирты еще не зацвели, но на пиниях появились зеленые стрелки новых побегов. Клумбы усыпали ирисы. Отец Франческо и Марк шагали по саду, который располагался на верхней террасе, как раз над столовой и беговой дорожкой, опоясывающей футбольное поле. Слева виднелись желтые лицейские корпуса, а впереди, за рекой, разогретый воздух дрожал над крышами палаццо и пасхальным яйцом Дуомо. Заходящее солнце облило медью колокольню Джотто. Навязчивый запах свежей краски смешался с ароматом цветения и свежестью, поднимавшейся от реки.

Пожилой викторианец шел, опираясь на руку ученика — и это было скорее знаком доверия, чем старческой немощи. Остановившись у чугунной скамьи с узорной спинкой, отец Франческо обернулся к подростку:

— Марк, я хочу тебя кое о чем спросить.

— Да, наставник?

— Задавая свой вопрос, ты ведь прекрасно понимал, что я предложу написать эссе. Ты знал, что для тебя это кончится очередной хорошей оценкой, а для кое-кого из твоих одноклассников — взысканием. Тем не менее ты спросил. Почему?

Марк хмыкнул:

— Может быть, мне просто хотелось получить хорошую оценку. И хотелось, чтобы кое-кто заработал взыскание.

Отец Франческо уставился ему в лицо, пожевывая губами. Губы у наставника были коротковаты и не натягивались на длинные желтые зубы, как детскую простынку не натянуть на двуспальную кровать.

— Спасибо за то, что не стал выкручиваться, — сказал наконец ментор. — Многие на твоем месте просто сделали бы вид, что не поняли вопроса. Хотелось бы, чтобы ты и впредь сохранял подобную честность.

— Я постараюсь.

— Да уж постарайся. В ордене принято скрывать дурные побуждения за красивыми словами. Надеюсь, ты сможешь удержаться от лицемерия.

Настала очередь Марка закусить губу.

— Отец Франческо… Вы же знаете. Скорее всего, я не вступлю в орден.

Старый викторианец некоторое время не отвечал, увлеченный, казалось, затопившим небо закатом. А когда заговорил, сказал следующее:

— Марк, сейчас мои слова могут показаться тебе жестокими. Однако я крайне рад, что у тебя нет выдающихся способностей. И знаешь, почему? Потому что со способностями ты бы несомненно добился высокого положения в ордене. И это неудивительно. Ты — живое воплощение викторианства, Марк. В твоем характере я вижу все хорошее и все плохое, что есть в братстве. И плохое, к моему глубочайшему сожалению, перевешивает…

У скамейки рос куст спиреи. Садовник проявил недобросовестность: половина куста была покрыта пышными белыми соцветиями, а вторая засохла, и ветки ее мертво и голо торчали на фоне пламенеющего неба. Отец Франческо протянул руку и дотронулся до цветущей ветки. Та закачалась, роняя белые лепестки.

— Гордость, мальчик, может помочь слабому. Она — как древесина молодого растения, помогающая ему не сломаться под ветром. Но у взрослых и сильных гордость быстро превращается в гордыню. А гордыня — очень плохая подпора. Она делает тебя сухим и хрупким, словно мертвая ветка. Тронешь — и переломится.

Говоря это, викторианец взял в пальцы тонкий сухой прут и с треском переломил его пополам. Марк молчал, нахмурившись. Отбросив обломок, отец Франческо развернулся к ученику и как ни в чем не бывало сказал:

— А теперь, мой юный друг, пойдем-ка ужинать.

Глава 2

Лаура Медичи

Набережная Тибра цвела и пахла. Цвела мелкими ржавыми водорослями вода, а пахли окрестности. Кошачьей мочой. Гнильем. Канализационными стоками. Можно было подумать, что в воздухе разбрызгивают специальный ароматизатор — но это просто пласты, многовековые залежи ила, потревоженные цветением, источали запахи прошлого. Слежавшиеся, хорошо утрамбованные за столетия запахи. Марку оставалось лишь порадоваться, что идущая к нему по набережной девушка не почувствует всего этого великолепия — ее ноздри закрывали нанопоровые фильтры. Хотя радоваться тут, если честно, было совершенно нечему.

Пилот в аэрокаре сменился, а машина осталась та же. Проводивший Марка на крышу лысоватый брат с поклоном удалился. Пилот сообщил, что довезет пассажира до гостиницы и подберет в пять утра. Оттуда, Салливан знал, его доставят в Монтеспеккато, к ближайшей станции орбитального лифта. На лунной базе уже грузился военный транспорт, один из тех, что постоянно курсировали между Землей и Приграничьем.

Еще слегка оглушенный быстротой, с которой изменилась его жизнь, Марк занес ногу на подножку машины… и замер. На дальний конец площадки плавно опустились три аэрокара с номерами Совета Объединенных Наций. Из серебристого «Мерса-Сиагал» выбрался высокий человек в светлом костюме. Судя по жестикуляции, он спорил о чем-то со вторым пассажиром. Высокого человека звали Флореан Медичи, и он был сенатором — так по старой привычке еще титуловали представителей СОН. Во втором, приземистом и черном, Марк узнал его советника по международным вопросам. На площадку тем временем село еще полтора десятка машин. Пилот за спиной нетерпеливо кашлянул и чуть ли не силой впихнул Марка в салон.

Марк позволил отвезти себя в гостиницу, где у входа в кадке томился искусственный фикус, а с экрана улыбалась симпатичная мордашка виртуальной хостесс. Он даже поднялся в номер. Убедившись, что дверь надежно заперта, развернул комм и набрал номер Лауры.

Девушка шла, белел в сумерках ее плащик. Ореол пушистых волос окружал лицо, а рот прикрывала антисептическая маска. Марк усмехнулся. Посмотришь на них со стороны — ни дать ни взять ворон и чайка. Темноволосый, долговязый парень в черном пальто и тоненькая светлая девочка. Она выглядела намного младше своих двадцати пяти.

Марк шагнул вперед. Когда они поравнялись, Лаура приподнялась на цыпочки и обвила руками его шею. Молодой человек ощутил, как щеки на мгновение коснулась прохладная ткань маски, обдав едва различимым медицинским запахом. И все, и ничего больше…

Девушка отступила и, прищурившись, оглядела Марка:

— А ты, кажется, еще вытянулся. Похудел. Не кормят тебя там, в твоей деревне? Или ученички доконали?

Она говорила по-итальянски, с резковатым северным акцентом.

— Кормят как на убой. Ученики ходят по струнке. А ты все такая же красивая.

— А ты все так же не умеешь делать комплименты. Следует говорить: «Как ты похорошела. Да ты просто расцвела!» Откуда ты узнал, что я в Риме?

— Видел в новостях твоего отца. Я же знаю, что он тебя всегда таскает с собой, если у него намечается важная встреча. Ты же у него талисман.

— Lucky charm[1].

— Mascot[2].

Лаура улыбнулась:

— Мне казалось, отец не хочет афишировать эту свою встречу. Мы прилетели только вчера.

— Ну ты же знаешь журналюг — всюду пролезут. Он все так же уговаривает тебя сменить профессию?

— Уже нет. Поздно, знаешь ли, менять шило на мыло перед самой защитой. А ты так и не собрался вернуться в университет?

— Нет. Мне и в моем медвежьем углу неплохо. Пойдем куда-нибудь?

— Пойдем.

Лаура решительно и привычно взяла его под руку, и они пошли по набережной. Они шли, не выбирая дороги, не замечая скользящих низко над головой аэрокаров — люди возвращались домой после рабочего дня, к ужину, к семьям. В окнах загорались огни. Ажурные тени листьев путались под ногами, и чуть слышно, неизменно гудела брусчатка мостовой от подземного движения товарняков. Свернув в тесный переулок, где балконы противоположных зданий почти смыкались над головой, миновав гомонящую стайку туристов у маленькой траттории, Марк и Лаура вышли на площадь. Слева белела колоннада, то ли простоявшая тут тысячелетия, то ли недавняя подделка. Город-музей, где главным экспонатом было само Время, — недаром орден почитал Рим своей законной вотчиной.

Впереди поблескивали истертые множеством ног ступени. Наверху виднелся маленький парк. Между деревьями поблескивали гирлянды цветных фонариков. Марк с Лаурой поднялись на холм и выбрели на небольшую, усыпанную гравием площадку. Посреди площадки висел воздушный шар. Светящуюся красным надпись «Coca-Cola» и мультяшного Пиноккио кто-то заботливый поместил в верхнюю часть шара, чтобы не досаждать воздухоплавателям. Человек в клоунском наряде надрывался, зазывая публику:

— Последний полет! Спешите, спешите, пока совсем не стемнело! Ощутите себя птицей! Скидка двадцать процентов для влюбленных пар!

Марк огляделся и обнаружил автоматическую кассу.

— Ощутим себя птицами?

Лаура хмыкнула под маской:

— Ты же боишься высоты.

— Откуда ты взяла?

— Помнишь, в Баррене… Ты истошно цеплялся за мою руку и вопил, что просто не можешь глядеть вниз.

Марк расхохотался.

— Обманул?

Мокрые от брызг скалы, истошный ветер с залива, горько-соленый воздух. Девушка в красной вязаной шапочке и неизменной маске прыгает по камням и кричит: «Ну же, Марк, иди сюда! Посмотри, какой прибой… У-у! Сейчас разнесет тут все по камешку». И Марк, нарочито неловко перебирающийся по скользким валунам ближе к краю…

— Мне просто хотелось подержать тебя за руку. Когда я приезжал к деду на каникулы летом, я с этих скал только так сигал.

— Жулик. — Лаура с деланой укоризной покачала головой и провела ладонью по груди Марка. В светлых глазах промелькнула нежность… Нет, показалось. Девушка уже отвернулась и теперь внимательно разглядывала шар.

От кассы Марк крикнул:

— Мы сойдем за влюбленных?

— Опять жульничаешь? Давай раскошеливайся на полный билет, видишь — у них и так, кроме нас, никого нет.

Марк раскошелился.

Когда шар наконец поднялся, стемнело до того, что под ними различимы были лишь ближайшие крыши, черный массив парка и световая разметка посадочных площадок. Ближе к центру становилось оживленнее. С пьяцца Навона взлетал многометровый огненный фонтан, отсюда казавшийся маленькой королевской короной. От Форума катилась толпа, в которой мелькали разноцветные фонарики — очередной из здешних бесконечных фестивалей. Над угрюмым овалом Колизея вздымался керопластовый купол, отражавший бортовые огни туристических аэробусов. Колоннаду перед базиликой Святого Петра подсвечивали прожекторы, а за ее желтой подковой темнели прямоугольники лужаек и светлели недавно отстроенные дворцы Ватикана. В воде Тибра отражались цепочки фонарей. С запада поднималась густая стена туч, и время от времени ее прострачивала огненными стежками вертикаль орбитального лифта. Вечный Город — Вечный не потому, что время не могло разрушить камни. Нет, он падал и поднимался из руин вновь и вновь в прежнем обличье, ибо ничто не обладает такой цепкостью, как людская память.

Марк не смотрел вниз. Он вглядывался в узкое лицо, окруженное крупными завитками светло-русых волос. Лаура. На солнце ее волосы казались золотыми. Не о тебе ли грезил великий поэт, грезил и не мог утешиться, потому что вас разделяли не годы — века?

Era il giorno ch'al sol si scoloraro
per la pieta del suo factore i rai,
quando i' fui preso, et non me ne guardai,
che i be' vostr'occhi, donna, mi legaro[3].

Да нет, то была совсем другая Лаура.

Пятнадцать лет назад зима выдалась необычно морозной, и на площади перед палаццо Веккьо залили каток. Лицеисты и ученики местных гимназий высыпали на лед. Здесь же за пару юно выдавали напрокат коньки, а в ларьках можно было раздобыть все что угодно — начиная от рождественских ангелов и кончая калеными орехами, панеттоне и разноцветными свечками.

Марк почти не умел кататься. Если честно, мальчишка-эмпат пришел на площадь, чтобы зарядиться чужой радостью, потому как со своей дела обстояли неважно. Заодно он собирался купить пару антикварных открыток для дедушкиной коллекции. Но не успел Марк даже шагнуть к ларьку, как в толпе нарисовался Лукас Вигн с приятелями. Те решительно пробивались к катку, и что самое печальное, Лукас заметил своего лицейского недруга. После этого об открытках можно было забыть.

— Эй! — заорал долговязый красавчик. — Смотри-ка, кто пожаловал! Салливан, ты никак собрался демонстрировать нам класс в танцах на льду?

Марк похолодел. Он отлично помнил мерзкое ощущение, когда руки и ноги дергаются помимо твоей воли и ты пляшешь — пляшешь, как марионетка в ярмарочном вертепе, пляшешь, чувствуя под пятками ледяной пол, и молишь о том, чтобы хотя бы боль привела тебя в чувство. Лукас был лучшим оператором в их потоке. За фокусы ему часто попадало от отца Франческо и остальных преподавателей, но наглец только усмехался — он отлично знал, что теплое местечко в Планетарном корпусе ему все равно обеспечено. Так бы и случилось, если бы не один досадный инцидент, навсегда оборвавший блестящую карьеру Вигна. Тринадцать лет спустя Вигн наведается в маленькую деревушку на западе графства Клер и сообщит Салливану, что считает его предателем… Но все это будет потом. Пока Лукас ухмылялся, его дружки откровенно скалились, а Марк со вздохом перебрал в карманах мелочь и пошел к киоску проката.

— Давай-давай! — заорал в спину Лукас. — Если надумаешь хлопнуться на задницу, я, так и быть, тебя подхвачу!

Марк смотрел на острый край конька и размышлял о том, как хорошо было бы этим коньком вспороть глумливую пасть Лукаса. Нарисовать улыбку от уха до уха. Из него получился бы неплохой Гуинплен. Он и так всегда ржет. Марк не сомневался, что Винченцо, один из корешков его недруга, уже шепчет приятелю на ухо. Винченцо, он же Хорь, был лучшим ридером, а Марк и не особо скрывал свои мысли — напротив, задержал картинку подольше. Красная мокрая улыбка. Неприятностей по-любому уже не избежать.

И неприятности не замедлили случиться — хотя и не совсем такие, как Марк ожидал. Он проехал с остальными уже десяток кругов, когда движение замедлилось. Катающиеся поворачивали головы. Марк тоже притормозил и оглянулся.

В центр круга вышла девочка. Русоволосая девчонка в коротком пальтишке. Так же, как и Марк, на неудобных прокатных коньках. Тонкое бледное личико казалось необычайно серьезным и чуть заметно светилось в сгустившихся сумерках, и вообще вся она была словно нарисована световой кистью по темному стеклу толпы. Вспыхнули фонари. Вспыхнули золотом волосы маленькой фигуристки. Из динамиков полилась мелодия из «Щелкунчика». Девочка кружилась, следил за ней узкий луч прожектора — будто она и правда выступала на большом льду… Или так казалось? Или не было никакого прожектора, просто для Марка оставались лишь световое пятно в центре круга, тени по бокам и маленькая фигуристка. Ему почудилось, что даже вырывающиеся изо рта у зрителей клубы пара замерли, складываясь белесым кружевом… и тут его ноги поехали сами собой. «Нет!» — отчаянно и беззвучно заорал Марк. Он еще успел оглянуться, заметить ухмыляющуюся — от уха до уха, почти как мечталось — физиономию Лукаса, ощутить холод в мгновенно отмерзших ступнях — и от удара его развернуло и бросило на лед.

Маленькой фигуристке пришлось хуже: все-таки Марк весил намного больше и разогнал его Лукас хорошо, просто здорово разогнал. Девочка отлетела в толпу — где, к счастью, ее подхватили чьи-то руки. Свидетели возмущенно загудели, надвигаясь на Марка. Он едва успел убрать ладонь, иначе по пальцам проехались бы коньком. Кто-то толкнул его в плечо. Марк попробовал встать, но ноги разъехались. Над толпой колыхалось багровое облако ярости — так случается всегда, когда грубо разрушается мечта. Толпа не склонна поддаваться очарованию момента, но если уж поддалась, горе тому, кто отнимет у нее игрушку. Марк снова попробовал встать, и его снова швырнули на лед. Может быть, серая лицейская шинель отпугнула бы горожан, но шинель Марк оставил на скамье у катка. Мальчик оперся на руку. Чиркнул конек, и по пальцам потекло. Все же задели. Марк уставился на аккуратный, сочившийся красным разрез, и тут же глумливый голос в ушах захихикал: «Ну и как оно, конёчком да по тепленькому?» Лукас и ридером был неплохим. «Дурак, — как можно спокойнее подумал Марк. — Меня же сейчас затопчут. Тебя из лицея выгонят». — «А я знал?» — уже неувереннее вякнуло в голове. Марк отмахнулся от ненавистного голоса и попытался поймать хоть кого-то в толпе. Не обращая внимания на мельтешение ног вокруг, он смотрел, как учили, на каток сверху. Мальчишка на льду в центре круга, толкающиеся люди — они уже и сами не прочь бы отсюда убраться, да подпирают те, что сзади. «Вот ты, высокий, жирный, в меховой шапке, стоящий справа от меня, — глазами Марк уставился на заляпанную брючину, а мысленно пытался пробиться к толстяку, — давай, протяни мне руку, ты же такой кабан, ты можешь проложить проход в этой давке». Брючина исчезла. Здоровяк и впрямь заработал локтями, но на ворочающегося внизу пацана ему было плевать. Стало еще теснее. Из носа закапала кровь. Так часто случалось, когда Марк слишком сильно старался. Рядом вскрикнули: у кого-то поехала нога, взметнулось лезвие конька, чуть не задев щеку Марка. «Попросишь — я тебя вытащу, — хихикнуло, кажется, прямо в затылке. — Давай, не выеживайся. Ботинки мне неделю будешь чистить и математику сделаешь. Мне и Хорю. И…» — «Спой себе отходную», — громко и внятно подумал Марк. И тут чья-то мощная рука ухватила его за шиворот и выволокла на свет.

Когда Марк проморгался, он понял, что упирается в стену. Стена — пальто из темной материи, над ней каменеет лицо с прозрачными стеклами очков. Марк готов был поспорить, что на внутреннюю сторону линз выводится оперативная обстановка по кварталу. Или району. Или городу. Рядом громко спорили. Марк дернулся. Телохранитель выпустил его ворот, и мальчишка сел в подтаявший снег. Высокий светловолосый человек, смутно похожий на маленькую фигуристку, что-то втолковывал ей — дочери? — и одновременно нежно стирал пятно грязи у нее со щеки. Девочка упрямо мотнула головой и оглянулась на Марка:

— Он не виноват! — Она еще и ногой притопнула.

— Я видел, как другой мальчишка его толкнул.

В чем в чем, а в том, что его никто не толкал, Марк был уверен. По крайней мере, не толкал руками.

— Лаура, мы сейчас говорим не об этом. Тебе вообще никто не разрешал выходить из дому. Одна, без маски, в толпе… Тут полно микробов! Ты что, заболеть хочешь?

Девочка по имени Лаура снова упрямо тряхнула светлой шевелюрой, но ничего не ответила.

— Сойер, принесите его пальто. Проводите мальчика в лицей. Кажется, он не в себе.

Марк собрался уже сказать, что вполне в себе, спасибо, ни в каких сопровождающих он не нуждается, но тут девчонка высунулась из-за спины телохранителя и залихватски подмигнула лицеисту.

— Папа, у него рука поранена и нос разбит. До нас ближе. Пусть он поедет с нами, медсестра Полин его перевяжет.

Высокий человек с сомнением посмотрел на Марка. Тот ответил нарочито ошалелым взглядом. Высокий покачал головой и тихо сказал дочери:

— Только среди лицеистов тебе еще приятелей не хватало. — И громче, обращаясь к телохранителю: — Посадите его в машину.

Имени Марка высокий человек так и не спросил. В машине девочка протянула ему платок и, пока Марк вытирал лицо, доверительно шепнула:

— А у меня мама была знаменитая фигуристка. Из России, Майя Метлицкая. Ее часто по спортивным каналам показывали. Я тоже хочу выступать, но папа не разрешает. — И, подумав, добавила: — Можешь звать меня Лаури.

Так Марк Салливан познакомился с Лаури, Лаурой Медичи, дочерью младшего сенатора Флореана Медичи. С тех пор прошло пятнадцать лет. Лаура успела закончить биологический факультет Парижского университета и сейчас доделывала диссертацию в институте Паскаля. Младший сенатор Медичи стал старшим сенатором. А Марк провалил тест и остался просто-напросто Марком. Ах да, еще одно не изменилось. Сенатор Медичи так и не получил разрешения на генную терапию, которая могла бы избавить его дочь от врожденного иммунодефицита.

Иногда Марк воображал, что все случилось совсем по-другому. Если в подвыпивших студенческих компаниях спрашивали: «Где ты подцепил такую красотку?» — говорил, что Лаура споткнулась на катке, вывихнула ногу, а он подхватил девочку на руки и дотащил прямо до ворот отцовской виллы. Чем больше было выпито пива, тем длиннее становилась дорога до виллы, так что в конце концов получалось, что Салливан тащил Лауру чуть ли не через полгорода. Хорошо, что приятели зачастую оказывались еще более пьяны, чем сам Марк, и никто так и не спросил, почему он просто не вызвал такси.

Наверху было хорошо. Душные испарения, вонь и сырость от реки остались ниже, а здесь — прохладный ветерок, чернильно-синее небо в телеграфной росписи спутников и орбитальных станций и огни пересекающихся над центром воздушных трасс. Пухлый бок шара матово поблескивал от скопившейся росы, временами озаряя облака бегущей строкой рекламы. Это совсем не походило на полет на аэрокаре: так тихо, неспешно, словно кто-то качает тебя в гигантских ладонях.

В темноте светлые, прозрачные днем глаза Лауры сделались почти черными. Марк помнил, как легко они меняют цвет — от серого с легкой зеленью до нефритового и темнейшего агата. Таким непостоянством обладают глаза приморских девушек, но Лаури родилась далеко от побережья. Иногда Марку казалось, что внутри Лаури плещется собственное море, недоступное никому. И губы, скрытые сейчас маской, у нее неправильные — верхняя тоненькая, строгая, а нижняя припухлая и капризная… Мысль о губах была уже совсем лишней, и тогда Марк решился.

— Мне нужно тебе что-то сказать…

— Мне нужно тебе что-то…

Они произнесли это почти одновременно и рассмеялись. У них так часто получалось.

— Ты первая.

— Нет, давай ты.

— Хорошо. — Марк положил руки на борт корзины и замолчал. Он молчал несколько минут, так что под конец Лаура нетерпеливо ткнула его кулачком в бок:

— Ну?

— Я улетаю с Земли. На несколько месяцев, может быть, дольше.

— Ты нашел работу на Периферии?

— Не совсем. Совсем нет. Так, надо кое-кого проведать…

— Всё у вас, серых братьев, какие-то тайны. Марк резко обернулся, но Лаура уже потупила глаза:

— Извини. Старая привычка.

«Если бы ты знала… Если бы я мог сказать», — подумал Марк. Но сказать он, конечно, не мог, и потому быстро спросил:

— А что у тебя?

Лаура, не поднимая головы, ковыряла многострадальную корзину.

— Давай уже, колись.

— А я тоже, может быть, уезжаю.

— Да ну? Напросилась-таки в экспедицию? Отец отпускает?

Лаура, специализировавшаяся на нейробиологии высших приматов, давно мечтала побывать в резервации катангов на Терре. Марк ощутил мгновенный укол зависти: все же она добилась своего… Лаура резко мотнула головой:

— Нет, не в экспедицию. Хотя и в экспедицию, может быть, тоже. Потом… Я выхожу замуж, Марк.

Второй раз за день Марк Салливан услышал такое, от чего жизнь переворачивается вверх тормашками. Наверное, следовало что-нибудь сделать. Например, закричать. Или сигануть с шара. Он сухо откашлялся и спросил:

— За кого?

— За Фархада.

В ответ на недоуменный взгляд Марка Лаура нахмурилась:

— Ты его знаешь. Сам же нас познакомил тогда, помнишь? На новогодней вечеринке у Пресли. Он программист, с тобой одновременно заканчивал. Ты сказал, что он гений, а он тогда заржал: «Разве что гений места, если местом считать ближайшую пивнушку».

Марк порылся в памяти.

— Фархад? Фархад-иранец?

Наверное, Лаура почувствовала в его голосе что-то такое и немедленно ощетинилась:

— Его семья из Ливана. Но тебя ведь такие мелочи никогда не интересовали.

— При чем здесь это? Да будь он хоть с Марса…

— Он не с Марса. Его родители бежали из Бейрута. И два года торчали в лагере беженцев, пока не получили вид на жительство. А его старшая сестра там умерла. И только когда она умерла, им позволили поселиться в городе и выдали разрешение на работу. Но тебя все это не интересует. Зачем нам переживать за других? Центр вселенной Марка Салливана — это конечно же сам великолепный Марк Салливан и его многочисленные несчастья.

— Так. — Марк почувствовал, что начинает заводиться. — Ты вообще сейчас о чем?

— Ты знаешь, о чем. Если тебе угодно сидеть в деревне и упиваться обидой на весь мир — кто я такая, чтобы тебе мешать?

— И поэтому ты выходишь за Фархада-ливанца?

— И поэтому я выхожу за Фархада, да. Он, по крайней мере, меня любит.

— Я тоже тебя люблю, — тихо сказал Марк.

Он смотрел на запад, где тучи постепенно рассеивались. Струну орбитального лифта можно было принять за запоздалую молнию, отвесно и регулярно бьющую в одну точку. Раз за разом, в одно и то же место…

Тогда, полтора года назад, была осень. Лил дождь. Дорожка перед домом Марка — учительским коттеджем на задворках фанорской школы — размокла, ее усыпали раскисшие дубовые листья. Машина Лаури, новенький «лексус», почему-то все не заводилась. Лаури тихо ругалась за стеклом кабины. Водоотталкивающее стекло повесило над серебристой тушей «лексуса» ореол капель. Марк стоял на пороге и говорил себе, что надо подойти, рывком распахнуть дверцу, вытащить Лаури из кабины. Обнять и заставить остаться. Он уже почти решился подойти, но тут машина завелась… Все могло бы быть по-другому…

— Нет, не любишь. — Лаури упрямо прятала от него глаза. Она как будто решала некую задачу, пыталась доказать теорему — сначала себе, а уже потом ему. — Я очень хотела в это верить. И верила… долго, до глупости долго. А потом поняла, что тебе всегда было плевать на меня. Тебе только хотелось, чтобы ради тебя, такого вот неудачливого, дочь сенатора бросила к черту все: университет, работу, отца, друзей — и потащилась на край света. И я бы потащилась, если бы ты действительно меня любил. Но ты лишь в очередной раз тешил свое самолюбие… Ты ведь понимаешь, что я права?

Теорема сформулирована, доказательство изложено. В математике Марк всегда был сильнее, но здесь ему не на что было опереться. Вот разве что на утлое дно корзины, на сто метров влажного ночного воздуха… может, кому-то этого и хватило бы, но Марк не умел летать.

— Конечно. Ты всегда права. — Он развернулся к клоуну и громко спросил: — Вниз уже можно?

— Еще пять минут, — буркнул тот. — Катаем ровно полчаса.

— И знаешь еще что? — спросила из-за спины Лаура.

— Что?

— Я не поехала с тобой еще и потому, — прозвучал задыхающийся голос, — что мне больно и обидно было бы видеть, как ты заживо хоронишь себя. Прошло бы несколько лет, и ты стал бы угрюмым отшельником и запил, как твой дед. Или начал бы подкладывать бомбы, как твой дядюшка Шеймас…

Вот этого говорить уже не следовало, и Лаура замолчала.

Шар как-то странно бултыхнулся в воздухе, словно яичный желток в скорлупе, и начал снижаться. Отчетливее затемнели древесные кроны. Листья блеснули красным, отражая кокакольное волшебство. Марк оперся о борт корзины и мрачно подумал: «А и вправду сигануть вниз, что ли? То-то будет потеха». Вместо этого он спросил:

— Что твой отец делал в Замке?

Еще не отошедшая от ссоры, запыхавшаяся и поправляющая маску девушка замерла.

— Откуда ты знаешь?

— Не важно. О чем он собрался говорить с викторианцами?

Лаура оглянулась на клоуна. Тот суетливо отвязывал веревку, которой крепилась дверца корзины. Марк оттолкнул покровителя влюбленных, схватил девушку за руку и поволок прочь от шара. Пиноккио растерянно помахал им вслед полупустой бутылкой и пошел морщинами — из шара выходил гелий.

Остановившись за сладко пахнущей купой жасминовых кустов на вершине холма, Салливан повторил вопрос:

— Что твой отец делал в Замке? Это важно.

Лаура недоуменно нахмурилась:

— Я не знаю точно. Они хотят открыть в Голландии свободную экономическую зону наподобие Терры. Отец надеется, что, увидев преимущество новых технологий, люди перестанут слепо подчиняться ордену…

Марк закусил губу. Как же скверно все получалось. Если свести два и два…

Голос Лаури прервал его размышления:

— Это то, что я пыталась тебе сказать… Мы с Фархадом подали прошение о выезде. После того как поженимся, мы улетаем на Терру.

Марк вскинул глаза. Девушка попятилась.

— Что? Что еще, Марк?! Я хочу быть здорова. Хочу, чтобы у меня были здоровые дети. Неужели это так трудно понять? Ваш идиотский закон о чистоте генома… На Терре не рождаются больные дети. Если бы я родилась на Терре, я смогла бы стать фигуристкой, как мама…

— Если бы ты родилась на Терре, ты бы сдохла! — взорвался Марк. — Ты бы даже до двадцати пяти не дожила. Там же вечная война! То ее наши оккупируют, то лемуры. И успевают в первую очередь вырезать коллаборационистов и подполье, а можно не сомневаться, что твой политически сознательный папаша примкнул бы либо к тем, либо к этим…

Но Лауру было не так просто сбить с однажды взятого курса. Совсем как пятнадцать лет назад, она упрямо топнула ногой:

— Мой отец хочет сделать как лучше. Неужели в лицее тебе и вправду так промыли мозги? Или нет, как же я не сообразила! Ведь все викторианцы и весь ваш дурацкий кодекс — это точь-в-точь ты, Марк.

Он вздрогнул. Лаура почти дословно повторила слова покойного отца Франческо… Девушка между тем продолжала, для убедительности тыкая в грудь Марка белым перчаточным пальцем:

— У лемуров лучше получаются генмодификации — к черту генмодификации, они нам не нужны, не больно-то и хотелось. Атланты давно создали пять дополнительных уровней реальности, а у нас даже простые прошивки запрещены — все равно так круто, как у них, не получится. Та же больная логика: если я не первый, то вообще никакой. Даже хуже: если другой осмелился делать что-то лучше меня, надо уничтожить этого другого. Чтобы наглец впредь не высовывался. Не смел рыпаться, не смел быть совершенней нас, мы же высшая раса… Так ваши идеологи рассуждают? А пора бы им понять, что лемурийцы нас до сих пор не прибили только из жалости. Мы же для них музей, паноптикум, животики надорвешь! Нам на практикум привозили образцы с лемурийских биокораблей, это такое вообще, до чего земной науке сто лет ползти…

Лаура еще говорила что-то, горячо и убедительно, но Марк уже не слушал. Он знал все эти доводы, сам их не раз прокручивал в голове. Нашлась бы сотня убедительных аргументов и сотня убедительных контраргументов, и все это было не важно. Важно лишь одно. И кибермозги атлантов, и пластичный геном лемурийцев напрочь убивали то, что викторианцы считали главным признаком человеческой расы — способность к телепатии. Даже отец Франческо со всеми его сомнениями ни разу не возразил против того, что именно в этом направлении должен эволюционировать род Homo Sapiens. Атланты и лемурийцы — тупиковые ветви. Их следует изолировать, а еще лучше — отсечь, как происходило уже не раз. И дело тут не в идеологии, а в самой обычной генетике…

Но сказать всего этого дочери сенатора-либерала Марк не мог и поэтому сказал совершенно другое:

— Твоего отца собираются подставить. Или убить.

— Что?

— То. Похоже, затевается новая свара. Флореан всегда был в партии мира, и сейчас их начнут выводить из игры по одному. Возможно, уже начали. Все эти разговоры насчет свободной зоны — сплошная подстава. Ему следует убираться из Рима.

Лаура снова попятилась и уперлась спиной в куст. С листьев на белый плащ полетели капли.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу.

Наверняка он и не знал. Однако после сегодняшнего разговора в кабинете с красными занавесями и, главное, после того как Висконти прямо сообщил, каких результатов желает от расследования, догадка казалась верной…

Лаура мотнула головой, вызвав свежий водопад капель.

— Что за новая дурацкая шутка, Марк?

Прищурившись и даже приподнявшись на цыпочки, девушка вгляделась в его лицо. Марку неожиданно захотелось шагнуть вперед и обнять ее, сдавить, втиснуть в промокший куст, чтобы их окатило общим дождем. Лаура, должно быть, что-то заметила, потому что ступила в сторону и прижала ладони к маске.

— Марк… зачем ты вообще в Риме?

Эссе Марка, написанное по заданию отца Франческо, называлось «В поисках традиций: стоять на плечах титанов». Если бы викторианский орден действительно наследовал средневековым христианам, за такое сочинение лицеиста непременно произвели бы в ересиархи. Марк потянулся к шее и вытащил из-под плаща тонкую золотую цепочку. К цепочке крепился кулон в форме латинской «V», вписанной в круг. Ordo Victori. Лаура, неважно видевшая в темноте, вытянула шею — и, догадавшись даже прежде, чем сумела разглядеть цеховой знак викторианцев, отпрянула. Она не вскрикнула и не побежала, нет. Просто развернулась и медленно зашагала прочь с холма.

— Вызвать тебе машину? — крикнул ей вслед Марк, уже зная, что не получит ответа.

Глава 3

Геодец

Марка лихорадило и вдобавок немилосердно тошнило. Он с трудом поднял голову и уставился на низкий, закопченный потолок, в центре которого сияло дневным светом отверстие дымохода. От света резало глаза. В хижине кисло пахло вчерашней едой, рвотой и прогоревшими углями. Со стоном Марк сполз с лежанки и, одолев вторую комнату, вывалился через заднюю дверь в огород. Здесь он, не обращая внимания на радостный блеск утра, уткнулся лицом в кустик какой-то местной культуры — то ли брюква, то ли тыква — и его вывернуло.

Утирая рот, Марк еще некоторое время таращился на темно-зеленые кожистые листья. На землю упала тень. Молодой человек обернулся. В паре шагов стоял геодец, и за плечами его колыхалось невысокое пока солнце. Светлые, почти белые глаза геодца на загорелом лице насмешливо щурились, и весь он был невозмутим, как архангел на крыше собора.

— Я вам там, между прочим, специально для этих целей оставил горшок. Эдак вы мне весь огород истопчете. Ну что, поползли обратно?

Марк честно попытался встать и честно плюхнулся обратно на землю. Геодец, не растеряв ни капли невозмутимости, присел рядом на корточки и подставил плечо. Марк оперся рукой, и вместе они все же ухитрились подняться. С уровня брюквенного — или тыквенного — куста геодский священник казался чуть ли не великаном, но сейчас, когда он подпирал Марка, стало ясно, что ростом спаситель едва по подбородок викторианцу. Это было странно, потому что обычно геодцы те еще оглобли. Впрочем, плечо под ладонью Марка было крепким, и вздернул его непрошеный помощник на ноги почти без усилий. Неудивительно — сила тяжести на родной планете геодца, по слухам, была чуть ли не вдвое больше земной.

— Левая нога — раз, правая — два. Тронулись.

И снова Марку показалось, что в голосе чужака слышится едва заметная издевка. Пошатываясь, они побрели в дом. Уже на пороге молодой человек оглянулся. Солнце, встающее из-за реки, блестело на листьях брюквотыквы, и стальной ионнанитский, возвышавшийся за огородом крест отбрасывал веселые зайчики.

Первое космическое путешествие Марка оказалось настолько паскудным, что хоть бы и не вспоминать. Стартовав с Луны-5, они поднялись к Пузырю Уилера — ближайшему к Земле входу в систему гипертуннелей. Если верить снимкам, вход в «червоточину» действительно смахивал на мыльный пузырь, оболочка которого отражала солнечный свет, а внутри плыли розоватые туманы. Насладиться этой картиной Марку не удалось. Непрошеного пассажира запихнули в стазисный «гроб» прежде, чем он даже понял, что находится на настоящем корабле. Пока сознание угасало, в голове крутились какие-то скобы, переборки, расчерченный венами стекловолокна пластик обшивки. А в последнюю секунду неожиданно четко нарисовалась паучья сеть гипертуннелей с сидящим в центре пауком — серо-стальной тушей «Цереруса». Вокруг паука краснотой и ядовитой зеленью мерцала туманность Ориона, а четыре звезды Трапеции показались Марку гирляндой паучьих глазок. Паук подмигнул новоиспеченному викторианцу и сказал голосом коммодора Висконти: «Впущу, но не выпущу».

Полет к UC-1762, известной также как Вайолет, прошел ничуть не лучше. Еще не пришедшего в себя после стазиса Марка угрюмый субалтерн-офицер проводил в каютку, где отовсюду таращился все тот же серый цвет. Марком были недовольны. За то краткое время, что корабль провел на контрольном пункте «Цереруса» — дольше двух дней военные транспорты там старались не держать, так что пассажира даже не стали выводить из искусственной комы, — капитан «Консорциума» получил новости. Новости оказались таковы, что «Консорциум», вынырнув из ведущего к системе Ригеля D туннеля, вместо мягкого торможения еще два дня шел на маршевых с двойной перегрузкой. Салливану чудилось, что на грудь ему уселся небольшой, но вертлявый слон. Ступни отекали. В каютке не было даже обзорного экрана, только голые стены, койка и крошечный санузел. Спасибо еще, что сухпаек и бутилированная вода обнаружились тут же, во встроенном шкафчике, и не пришлось таскаться в столовую. Лишь однажды он выбрался из каюты на сколько-нибудь продолжительное время — когда корабельный врач решил накачать его гипоаллергенами пролонгированного действия. Марк попробовал найти экран, чтобы полюбоваться приближающимся белым шариком Ригеля, но экраны были, как нарочно, затемнены. Задница и предплечья распухли после инъекций и немилосердно чесались. Впрочем, страдания отчасти окупились: в медчасти Марк выцыганил для себя полевую мини-лабораторию. Военврач в подполковничьем чине расстался с диагностом неохотно и не отдал бы вообще, кабы не магическая сила золотого кулона.

Чтобы не видеть кислые взгляды военных, Салливан заперся у себя. Вытянувшись на койке — ноги при этом упирались в переборку, — он жевал галеты, хлебал безвкусную воду из бутылки и, развернув комм в голограмму планшета, изучал тот единственный отчет, который отец Франческо отправил в Комиссию по колонизации. Полезной информации в отчете оказалось до обидного мало.

Да, обитатели Вайолет, судя по ДНК-пробам, происходили от потерпевших крушение колонистов. Отец Франческо обшарил с металлоискателем окрестности пещер, где обитало племя, но не обнаружил ни остатков корабля, ни первой стоянки выживших. За триста лет потомки переселенцев благополучно скатились к первобытно-общинному строю. Сильная языковая эрозия. Жапглиш, на котором говорили колонисты, упростился до трех сотен слов и устойчивых фраз. Учитывая, что ко времени прибытия отца Франческо на Вайолет в племени осталось около двухсот человек, больший лексикон им и не требовался. Примитивная общественная организация, с вождем и жрецом во главе. Единственной интересной особенностью Марку показалось то, что с духами общался мужчина, а людьми руководила его жена. Утабе-секен — «говорящий с миром», и утаме-миншуу — «говорящая с людьми». Впрочем, слова «утабе» и «утаме» означали и просто «отец» и «мать», а собственные имена вождей хранились в секрете. Себя аборигены называли «утан» — «говорящие». Тамошнюю религию отец Франческо отнес к разновидности земных пантеистических культов. Туземцы одушевляли природу, недаром «секен» — «мир» — было в их речи понятием, наиболее близким к «богу». Марк усмехнулся. «Слово для бога и мира одно». Может, не такие уж они и примитивные. Для горстки людей, вооруженных лишь пращами и костяными гарпунами, богом и правда был мир: бело-синяя планетка в системе оранжевого карлика Ригель D, что в шестидесяти трех световых днях от вечного пожара Ригеля А.

Планета находилась на самой границе комфортной зоны. Здешний год насчитывал сто восемнадцать дней, а день был на пять часов короче земного. Большой угол наклона оси гарантировал резкую смену сезонов и ураганные ветры. Сколько-нибудь пригодна для жизни оказалась лишь экваториальная область, заросшая хвойными лесами. Туда-то пилот поврежденного ковчега и посадил корабль. Крупных млекопитающих на планете не водилось. Вайолет застряла на границе мелового периода и эоцена, в небе царствовали птицы, а на земле — медленно вымирающие ящеры. Впрочем, пресмыкающиеся здесь додумались до теплокровности. Оно и неудивительно: с севера и с юга на узкую полосу лесов катились ледники.

Марк вглядывался в приложенные к отчету видеозаписи. Белая скальная стена, известняк или песчаник. Темные устья пещер. Отвесный берег отражается в водах широкой и медленной реки. Лес на другом берегу. Ни одного крупного плана. Вот панорамная съемка: пещера, спуск к воде, темная фигурка — то ли девочка, то ли мальчик — легко прыгает по камням. В руках у прыгуна что-то вроде бурдюка. Марк открыл последний файл. В отличие от остальных, обозначенных только порядковыми номерами, этот назывался «Utame».

Те же пещеры на закате. Небольшая площадка перед входом, на ней вертикальный стежок… Марк увеличил разрешение и слегка развернул кадр. Да, женщина с длинными неубранными волосами вглядывается во что-то из-под руки… одежда сшита из мелких шкурок, украшена перьями… ближе. Марк выставил максимальное разрешение и почти окунулся в кадр. На него наплыло резко очерченное, сухое лицо с лихорадочно блестящими темными глазами. Скулы обтянула смуглая воспаленная кожа. Верхняя губа приподнята, обнажает ощерившиеся зубы… Салливана окатило такой волной чужой ненависти, что он вздрогнул и быстро закрыл файл. Кадр схлопнулся, но ненавидящее лицо утаме еще долго стояло под веками, не желая уходить. Марк нахмурился. Ему редко удавалось считывать эмоции с записи. Кого же она так страстно, так люто ненавидела, эта дикарка? Неужели отца Франческо? Если так, то задание усложняется. Марк прикидывал и так и эдак, даже снова прокручивал запись, но ничего больше уловить не смог.

Был в отчете и еще один момент, сильно смущавший Марка. Там ни слова не говорилось о геодце. Между тем миссионер-апокалиптик (в официальной переписке ордена его упорно не желали именовать ионнанитом) засел на Вайолет задолго до прибытия отца Франческо. На пять стандартных лет раньше. Именно он сообщил о смерти викторианца, хотя из каких-то соображений отправил свое послание не на Землю, а на Геод. Рапорт проплутал больше года, пока наконец не достиг адресата — генеральной ставки Ordo Victori на Лиалесе. Итого, со смерти отца Франческо прошло почти восемнадцать месяцев. Если ситуация была достаточно смутной тогда, вряд ли с тех пор она прояснилась. В коротком сообщении геодца, брата-ионнанита Клода Ван Драавена, значилось, что Фран-ческо Паолини погиб в результате несчастного случая. Коммодор Висконти хотел услышать другое. Салливан осознавал, что сейчас ломать голову бесполезно, на месте бы во всем этом разобраться, но все же не мог не думать. Кто изъял информацию о геодце из рапорта отца Франческо? Кого так люто невзлюбила утаме? Страдая от дурноты (двигатели наконец-то отрубили, и на корабле воцарилась невесомость), Салливан цеплялся за страховочные ремни и в сотый раз прокручивал все тот же кадр: изможденная, но гордо выпрямившаяся туземка на узкой каменной площадке. Закат освещает ее правую щеку, ветер раздувает полуседую гриву, а в глазах горит неистребимая, холодная, многолетняя ненависть. Нет. Женщина смотрела не на отца Франческо. Судя по углу съемки, утаме вглядывалась во что-то — или кого-то — за левым плечом викторианца.

В лицее Марк никогда не спрашивал, какие баллы получил их ментор на выпускном экзамене. Это считалось бестактностью. Профильные занятия вели другие викторианцы. Марк до сих пор иногда краснел от стыда, вспоминая собственные уроки у прим-ординара Такэси Моносумато, обучавшего старшеклассников оперированию. Японец был безжалостен к отстающим, а не слишком свободное владение итальянским отнюдь не мешало ему высмеивать бездарного ученика. «Итак, вам поручили вести три лемурийских корабля средней мощности, условно говоря, две «бабочки» и «стрекозу». То есть на руках у вас примерно сорок мартышек… О чем это вы задумались, Салливан? Мартышек считаете? Поздравляю, вас уже распылили. Возьмите банан». Бр-р… Сейчас, листая файл с рапортом и размышляя, Марк утвердился в давних своих подозрениях. Отец Франческо был не талантливее его. Да, ментор тоже специализировался на эмпатии и мог на раз считать настроение класса. Но не более. Поэтому, а вовсе не из ложной скромности, он и остался в низком чине капеллана. Поэтому и прожил на Вайолет больше года — ведь любой сколько-нибудь одаренный психик не протянул бы и двух дней рядом с геодцем. Для эмпатов обитатели темной планеты считались не опасными, в худшем случае вызывали легкое головокружение. Сильного ридера или оператора ожидала мигрень, непрекращающийся шум в ушах, наподобие треска радиопомех, тошнота. А если совсем не повезет и «заглушка» на долгое время останется рядом — полная потеря способностей. Или смерть. Смерть… На руках у Марка не было медицинского отчета, но кровоизлияние в мозг не перепутаешь с несчастным случаем. Ему не приходилось раньше самостоятельно проводить вскрытие, однако ничего не поделаешь: надо будет удостовериться лично, что геодец не соврал.

Если верить сообщению Ван Драавена, отец Франческо поскользнулся на скалах и сломал шею. Геодский миссионер равнодушно добавлял, что в реку его неудачливый коллега свалился уже мертвым — в легких не было воды. Что ж. Вот и посмотрим, и новенький диагност опробуем. Надо же извлечь хоть какую-то пользу из университетских занятий по анатомии.

Едва Марк успел приспособиться к невесомости и даже научился довольно ловко летать по каюте, избегая обидных ударов о стены и потолок, двигатели врубили опять. Корабль начал торможение. Марк был в наушниках — он старательно заучивал произношение немногих слов языка утан и, конечно, пропустил сигнал интеркома и настойчивый стук в дверь. Сначала молодого человека впечатало в стену, а затем швырнуло на пол. Прокушенная губа закровила. Правой рукой с браслетом комма Марк тормозил падение, и коммуникатор неплохо шарахнуло об пол. Противоударная модель даже не отключилась — только отскочила серебряная нашлепка «вечной» флэш-карты.

Еще два дня мучительных перегрузок и скачков силы тяжести, и все тот же мрачный субалтерн в синей униформе Военно-космических сил проводил Марка к спасательной шлюпке. Посадочный модуль, конечно, ему никто предоставлять не собирался. Шлюпка оказалась примитивной и тесной лоханкой, едва способной к самостоятельным маневрам. Марка должны были вести по лучу. На борту имелся обычный НЗ: вода, сух-пай, медикаменты, палатка, фонарик и осветительные ракеты. Защитный комбинезон и оружие военные забрали — Вайолет не принадлежала к классу планет с агрессивной биосферой, а разбрасываться снаряжением было не в обычаях земного космофлота. Марк добавил к НЗ мини-лаб, со вздохом плюхнулся на противоперегрузочное ложе и истово пожелал, чтобы его не скинули в болото. По соседству со стоянкой утан болот хватало. Люк над головой с тихим свистом загерметизировался. Марк принялся считать: «Десять… девять… восемь…» Считал он нарочито медленно, поэтому уже на цифре «три» его вдавило в кресло с такой силой, что почудилось, глаза сейчас выскочат из орбит. Взревело. Затрясло. Пальцы Марка впились в жесткую оболочку ложемента. Молодой викторианец не боялся. Он не боялся, вот только экран опять не работал, и даже не увидишь — то ли шлюпка врезалась в атмосферу и сбрасывает внешний слой обшивки, то ли хлипкая посудина сейчас развалится ко всем чертям. Едва он уверился в последнем, тряска прекратилась и ребра перестали трещать от жестокой перегрузки. Это, похоже, включились антигравы. «Или я умер», — невесело подумал Марк, которому еще секунду назад казалось, что вибрация и костоломный пресс форсажа не кончатся никогда. В окошке навигатора вспыхнул красный огонек. Марк попытался сообразить, что бы это значило, но тут ремни ложемента сами собой отстегнулись и въехали в пазы, а люк снова засвистел.

Насквозь мокрый от пота — он и не заметил, когда ухитрился так вспотеть, — Марк приподнялся и сел. Над головой прорезалась узкая щель. Шире. Шире. Он встал во весь рост, оперся руками и по пояс высунулся из люка. Привычные к искусственному освещению глаза мгновенно ослепило. Прикрыв веки, Марк всей грудью вдохнул воздух, пахнущий хвоей, сырой землей и немного болотом. Прохладный ветерок лизнул щеку и побежал дальше. Сверху чирикнула птица, падали с едва слышным треском сбитые при посадке сучки. В висках загудело — воздух был разреженный, как на Земле высоко в горах. Что-то шелестело, гулял в кронах ветер, неподалеку слышался приглушенный голос реки. Так и не открывая глаз, Марк нырнул обратно в шлюпку и активировал комм.

Вайолет проинсталлировали еще при вторичном открытии, более двадцати лет назад, и сейчас на орбите вращался INCM — Interstellar Navigation and Communication Module, ИНКмэн или попросту ИНКа. Марк подключился и с радостным изумлением обнаружил, что лоцман «Консорциума» не промазал. Его посадили в получасе ходьбы до цели: через редколесье и вниз к реке. Еще раз сверившись с картой, викторианец убрал голограмму. Можно было навесить стрелку навигатора, но совершенно не хотелось начинать знакомство с Вайолет с CG-стрелки. Марк закинул за плечи рюкзак и выбрался наружу.

Когда глаза приспособились, свет оказался вовсе не резким, а мягким, желтовато-оранжевым. Вокруг шумел лес: высокие, голые, терракотового цвета стволы и корона ветвей у самой верхушки. Почву укрывала местная разновидность папоротника, а кое-где у подножий деревьев виднелись большие желтые подушки — то ли камни такие, то ли мох. Ни дать ни взять, обычная тайга или сосняк в районе Великих озер — только там, где на Земле располагались Великие озера, Вайолет укрывали сплошные массивы льда.

Салливан помнил университетский курс ксенобиологии, и все же одно дело — услышать на лекции, и совсем другое — собственными глазами увидеть, до чего все миры Приграничья похожи на Землю. Ни один из них не потребовал терроформирования. Ни один… Почему? Присев на корточки, Марк оторвал верхушку папоротникового листа и растер между пальцами. Сухая зелень, волоконца, почти неощутимый земляной запах. Ладонь покрыли липкие споры. Лес глядел на викторианца сверху вниз, без интереса и без осуждения. Присевший на корточки человек мгновенно становился его частью: куртинкой мха, стеблем камыша на болоте, скольжением солнечных пятен по древесной коре. Лес принимал в себя, обволакивал, встраивал…

Салливан оглянулся, когда шлюпка уже заканчивала маскировку, сливаясь с лесным фоном. Теперь суденышко было надежно укрыто защитной голограммой от любопытных глаз, а силовым экраном — от непогоды и желающих пробраться внутрь. Землянин развернулся, поправил рюкзак и зашагал туда, откуда раздавался шум бегущей по камням воды.

Первый сюрприз ждал Салливана, когда тот выбрался из зарослей на пологий, заросший кустарником склон, ведущий к реке. Справа, как и следовало из отчета отца Франческо, виднелись белые скальные выступы и черные устья пещер. Зато впереди вместо чистого берега с серым куполом палатки — или где там обитал геодец — обнаружился целый поселок. Низенькие кособокие хижины, чахлые огородишки. С краю торчала хижина побольше, и из отверстия в ее крыше поднимался дымок. За хижиной что-то металлически поблескивало — то ли воткнутый в землю штырь, то ли антенна. Слева пойма реки была расчищена от кустов, и там желтело поле, заросшее каким-то злаком. По полю бродили приземистые полуголые фигурки. Там и сям поднималась тяпка, но большинство работали руками — кажется, пололи сорняки. Марк остановился и целую минуту боролся с желанием протереть глаза. От реки поднимался трепещущий блеск. Землянин моргнул. Что за чудеса?

Когда он снова пригляделся, оказалось, что от поселка навстречу ему шагает человек в черной сутане. Человек приостановился, приветливо помахал рукой и снова двинулся вперед. Кажется, здесь ждали гостя. Марк повернулся к скалам. Там, у самого обрыва, полускрытый ребром скалы, виднелся каменный порожек и на нем — темная черточка.

Даже не доставая бинокля, Марк знал, кто стоит на порожке и смотрит на новоприбывшего… нет, не с ненавистью. Со свирепой надеждой. Странно. Обычно на таком расстоянии он не ловил ничего, кроме фона, а ведь тут еще и «заглушка»… Переведя взгляд на приближающегося геодца, Марк напрягся. Это было уже чистым мальчишеством, и землянин тут же получил щелчок по носу: его встретила пустота, словно то место, которое занимал в пространстве священник с темной планеты, заполнял один воздух… Воздух, в котором разлилась звенящая предгрозовая тишина и со щелчками пробегали электрические разряды.

— Браво.

Марк невольно отшатнулся. Оказалось, священник стоит уже совсем рядом и смотрит на него с нескрываемым интересом. «С научно-исследовательским таким, препараторским интересом», — невольно подумалось Марку.

По меркам геодцев, миссионер был невысок, в плечах скорее узок, но хлипким притом не казался. На загорелом лице выделялись светлые, как и у всех обитателей его мира, глаза. Волосы коротко остриженные, черные, чуть тронутые сединой. По тонким губам пробегает улыбка, пробегает и прячется, будто переменчивый блеск от реки.

— Вашему коллеге потребовалось три недели, чтобы набраться храбрости и попытаться меня прочесть. Вы намного решительней. — Он говорил по-английски без всякого акцента, настолько чисто и правильно, что, если бы не чуть нарочитая сухость интонации, на его месте вполне могла бы быть машина.

— Извините. Привычка.

— За что же извиняться? Вы, как я понимаю, тоже эмпат?

Тоже. Значит, Марк не ошибся.

— Вы не выглядите изумленным, преподобный… Ван Драавен?

— Зовите меня Клодом.

Предложение геодца перейти на имена собственные Салливан проигнорировал:

— Вы не ответили на мой вопрос.

— А что мне изумляться? Меня предупредили о вашем прибытии.

— Кто, позвольте спросить?

Вместо ответа миссионер развернулся и зашагал вниз по склону. Только сейчас Марк заметил, что селение отделяет от скал что-то вроде изгороди — или скорее территориальной разметки. Белые валуны, отстоящие друг от друга на метр, может чуть больше, тянулись от леса и до реки, рассекая берег на две части. Поселок. И пещерный город. Примятая вокруг камней трава давно успела подняться, и валуны вросли в землю глубже, чем на сантиметр. Очевидно, они стояли здесь не первый год. Вот и гадай теперь, отчего Паолини в своем отчете ни словом не упомянул про здешнее строительство…

Марк угрюмо посмотрел в спину уходящему геодцу и не придумал ничего лучшего, как пойти следом за ним. Тропинка пылила под ногами. Похоже, дождя тут не было уже несколько месяцев. Марк шагал, чувствуя, как в лицо ему упирается внимательный взгляд. Женщина на уступе не двигалась. Все, казалось, замерло, лишь медленно валил дым из большой хижины да перекликались на поле работники — и в то же время по коже Марка ползли мурашки. Его очень пристально разглядывали — здесь, из щелей глинобитных развалюх, и там, со скал. Чего они все ожидали?

Поселок пах неприятно. От хибарок разило сажей, кислой бурдой, немытым человеческим телом. Воздух, казалось, застоялся между этими стенами, едва превышающими человеческий рост. Сейчас Марк разглядел, что стенами домишкам служили плетенные из тростника циновки поверх каркаса из древесных веток. Крыши тоже покрывал тростник, в каждой было отверстие дымохода. На вытоптанных площадках у дверей — таких же циновок, скатанных и привязанных витыми из травы веревками, — сушилась неказистая глиняная посуда. Глину даже не удосужились обжечь. Кое-где в темном отверстии входа поблескивали глаза и мелькали изможденные лица старух. На порог одной из хижин выполз ребенок со вздувшимся животом, но его тут же подхватили чьи-то руки и утащили внутрь.

Кожа у туземцев была смуглая, а может, попросту грязная. Глаза, чуть раскосые по-восточному, и скуластые лица выдавали родство с жителями Архипелага. Больше Салливан ничего разглядеть не успел. Поселок оказался невелик, всего две дюжины домов. Несколько десятков шагов — и гость уже очутился на центральной площади. Слева темнела большая хижина. Она, единственная в поселке, возвышалась над землей на четырех крепких сваях и была сложена из бревен, конопаченных мхом. В комнаты вела лесенка: две длинные толстые ветки и примотанные к ним поперечины. Паводки у них тут, что ли?

За избой на сваях начинались огороды и поле, где трудилось, кажется, все взрослое население деревни. Геодец направился прямиком к лестнице. Дверь была распахнута настежь — воровать тут то ли нечего, то ли привычки такой у местных не завелось. «То ли они боятся миссионера», — трезво и холодно добавил про себя Марк. Пока походило на то. Как ни мало Марк разбирался в первобытных культурах, он был уверен, что ленивых дикарей так просто в поле не загонишь. Еще недавно, если верить отчету Паолини, утан жили одной охотой. С какой же стати им потеть на жарком летнем солнышке? И потом, чувствовалось в геодце что-то такое… Опасность. Марк нахмурился, но слово показалось верным. Миссионер был опасен. Что ж, хорошо. Вполне возможно, Висконти получит то, чего хотел, — и Марку не придется при этом кривить душой.

— Вы так там и будете стоять или все же войдете в дом? — Геодец остановился на пороге дома на сваях и без выражения смотрел на Марка.

Приглашение или приказ? Ладно, посчитаем это приглашением.

— Спасибо. Вы мне потом покажете, где находилась палатка отца Франческо?

Все же чертовски неудобно, когда собеседник не читается. Никак.

— Она и сейчас там находится, если еще не смыло в реку или не стащили утесники. Последнее, впрочем, вряд ли. После чая я вам все покажу. — Не сказав больше ни слова, священник проследовал в дом.

Марк одолел шаткую лесенку, пригнулся, чтобы не задеть головой притолоку и окунулся в полумрак комнаты. Когда глаза приспособились, из темноты выступили бревенчатые стены. Узкая лежанка, крытая сухим папоротником. По стенам развешаны пучки трав, на полках теснится посуда. На полу стоят крупные глиняные сосуды — то ли с зерном, то ли с водой. Вверху перекрещиваются деревянные балки. Их подпирают два столба — ни дать ни взять деревенский дом старшего Салливана. Только здесь столбы не квадратные в сечении, а круглые. В скудном свете Марк успел заметить, что столбы украшены резьбой, но узора было не разглядеть.

Свет падал узкими лучами сквозь щели в тростниковой крыше и кругом лежал на камнях очага, расположенного прямо под дымоходом. Очаг был обмазан растрескавшейся глиной. Окон в хижине не имелось. Пол укрывали циновки. Пахло сажей, высушенными травами, и запах был скорее приятный, но на Марка вдруг, на какое-то мгновение, накатила древняя жуть. Припомнились дедовские рассказы. Старик в подпитии любил травить байки о прежних временах, о колдунах и ведьмах — обитателях заповедных пустошей и болот. Ведьмы норовили заманить усталого путника, опоить травяным зельем, а потом сварить в котле… Марк встряхнулся. Только этого не хватало.

Присмотревшись, он обнаружил, что внутренняя дверь ведет в другую комнату, намного большую. Там не было очага, зато вдоль стен тянулись дощатые нары. Комната пустовала, по углам копился сумрак. От дальней стены четырехугольником пробивался свет — похоже, еще одна дверь, открывающаяся в огород. Марк скинул рюкзак и по пригласительному жесту хозяина уселся на лежанку. Словно подслушав его мысли, геодец снял с полки котелок, налил из большого кувшина воды. Раздув огонь и подкинув щепок, поставил котелок в очаг.

— Имеете что-нибудь против мяты? Это, конечно, не настоящая мята, но похоже.

— Давайте мяту.

Марк сглотнул, сообразив, что больше суток ничего не ел. Поспешно отстегнув клапан рюкзака, он вытащил пачку галет и саморазогревающиеся консервы. Стола в комнате не было, как и стульев — вообще ничего, кроме низкой лежанки. Геодец устроился прямо на циновке. Он застыл в неудобной на первый взгляд позе, подогнув под себя ноги, сидя на пятках и упираясь коленями в пол — Салливан вспомнил, что мастер-оператор тоже любил так посиживать. Но Моносумато был японцем. А геодец что, набрался у местных? Отметив это как еще одну странность, с которой предстояло разобраться, Салливан положил галеты и консервы на вторую циновку. Затем сполз на пол и уселся на плетеный коврик в неловком полулотосе.

Ван Драавен колдовал над чаем, бросал в кипящую воду какие-то резко пахнущие стебельки, и Марк понял, что разговор предстоит начать ему.

— Я толком и не представился. Марк Салливан. — Он протянул руку.

Геодец, неспешно отряхнув пальцы от травяной шелухи, пожал ладонь Марка. Пожатие было крепкое, но не особенно теплое.

— Мое имя вы знаете.

— Да.

Миссионер легко поднялся и шагнул к полке доставать чашки. Марк подождал, пока он разольет парящий напиток, и даже решился пригубить отвар. Колдовское зелье пахло ромашкой и мятой, а на вкус оказалось горьковато-вяжущим, но приятным. Отставив чашку, землянин сказал:

— Объясните мне одну странность…

— Да?

— Насколько я понимаю, вы довольно много общались с отцом Франческо?

Ван Драавен не спешил подтвердить слова Марка — но не спешил и опровергнуть. Он просто смотрел поверх края своей чашки, и Марк опять пожалел, что священника невозможно прочесть.

— Почему он ни словом не упомянул вас в отчете Комиссии?

Геодец улыбнулся:

— Откуда мне знать?

Марк внимательно наблюдал за выражением его лица. Улыбка не коснулась светлых глаз. Он что-то скрывает или просто характер такой?… Не понять.

— Это еще не самое интересное, — вкрадчиво проговорил Марк. — Самое интересное состоит в том, что он также ни слова не написал про ваши… нововведения. Я ведь не ошибся? Это ваша идея — устроить тут сельскохозяйственную коммуну?

Говоря это, Марк разорвал упаковку галет и протянул открытую пачку геодцу. Миссионер взял из пачки галету и внимательно на нее уставился, как будто ржаной хлебец представлял для него немалый интерес.

— Моя.

— Что? — В первую секунду Марку показалось, что Ван Драавен говорит о галете, но тот поднял голову и повторил:

— Идея моя. Она вам не нравится?

— Ну почему же?… Загнать бездельников-туземцев полоть грядки… В этом есть высшая справедливость.

Геодец расхохотался.

— Что, в этом нет высшей справедливости?

— Отец Франческо в вас не ошибался.

«Где-то я это уже слышал», — подумал Марк.

— Он говорил обо мне? Что же?

— Что вы, Салливан, та еще змея. Что пальца вам в рот не клади.

В голове Марка одновременно мелькнули несколько мыслей. Первая, и самая важная: «Отец Франческо никогда бы не стал рассуждать о своем ученике с чужаком». В чем в чем, а в этом Марк испытывал железную уверенность. По собственной воле не стал бы. Вторая: «Геодец меня читает». Это было маловероятно, но не исключено. О жителях темной планеты немногое известно. Кто поручится, что эффект «заглушки» — не сильнейший ментальный блок? Может, они все как один телепаты, до которых даже коммодору Висконти как отсюда до Земли? Это было тоже важно, и следовало — раз уж представилась такая возможность — сей вариант прощупать. Третья: «Он знает, зачем я здесь. Он знает и испытывает меня, так же, как я испытываю его. Хорошо же. Поиграем».

Между тем геодец с аппетитом вгрызся в галету. Не забыл он и о консервах. Довольно бесцеремонно вскрыл банку с синтетическим рыбным филе и принялся зачерпывать, как будто на него каждый день с неба валились земляне с мешками еды.

— Да вы не стесняйтесь, — развязно заявил миссионер. — Ешьте. Тут из еды только ячменная каша с тыквой, да и то по большим праздникам.

Марк придвинул консервы и как бы невзначай обронил:

— Это то счастье, ради которого аборигены вкалывают на свежем воздухе? Ячменная каша с тыквой по праздникам?

Геодец прищурился:

— Мне казалось, что викторианцы почитают труд за добродетель…

Прежде чем Салливан успел ответить, священник поднял руку:

— Не будем ссориться в первый же день знакомства. Я сижу здесь несколько дольше, чем вы или даже чем ваш патрон… ныне покойный. Позволю себе предположить, что я лучше знаком с местной обстановкой.

Сообщив это, миссионер водрузил котелок с остатками чая на горячие еще угли. Марк его не торопил. Разлив подогретый напиток по чашкам, геодец отхлебнул и продолжил:

— Племя облюбовало эти скалы больше трехсот лет назад по местному или почти век по стандартному счислению. До этого они, насколько я понимаю, кочевали за крупными ящерами. Проблема в том, что зимы тут суровые, в шалашах особо не спрячешься, а ничего основательней они строить не умели. А здешние края оказались удачными: по реке поднимается на нерест рыба, весной и осенью мигрируют гирки — так утан называют травоядных ящеров, основной их источник мяса. Вот ребята и осели в скалах. Но ледники наступают, пути миграции животных изменяются. Утан бы откочевать к югу, однако скалы им чем-то полюбились. Последние двадцать лет рацион у племени был довольно скудный. Когда я прибыл на Вайолет, племя фактически вымирало. Что мне оставалось? Кормить их всех из полевого синтезатора? Сразиться с вождем за главенство и отвести утан дальше к югу? Вы же понимаете, что это глупо. Пришлось действовать по обстоятельствам. За это меня, конечно, сильно невзлюбили. Люди бегут со скал. Людям хочется есть. Это естественно. Утаме пребывает в ярости, изгнанникам назад ходу нет. В скалах их называют «наиру» — «мертвые» на их языке…

Помолчав, священник добавил:

— Сначала тут было что-то вроде временного лагеря, но потом я велел соорудить эту хижину. Здесь наиру скрываются от холода зимой и от весенних паводков. Я их размещаю там… — Он махнул в сторону большой комнаты. — Тесно, конечно, и запашок еще тот… но лучше, чем замерзнуть в снегу или заработать копьем в бок от соплеменников. Так что, как видите, «говорить с миром» — это прекрасно, но труда на свежем воздухе не заменяет.

Марк, слушая геодца, почувствовал себя как-то странно. То ли от травяного запаха, то ли от здешнего низкого давления начала кружиться голова. Или сказывались последствия перелета? Или священник и впрямь его опоил… Нет, вряд ли — зачем? Марк провел ладонью по лбу, стирая выступивший пот. Геодец его жест заметил.

— Вам нехорошо? Отец Франческо заболел сразу после прилета, и довольно тяжело. Радости акклиматизации.

— Нет, все в порядке.

Не хватало еще расклеиться перед этим холодноглазым чужаком. Марк нахмурился. Язык ворочался с трудом, и ощутимо подташнивало. Что же он собирался спросить? Ах да…

— Насчет Говорящих…

Но спросить Марк не успел. Снаружи закричали сразу в несколько голосов. Одним слитным движением священник вскочил и метнулся из комнаты. По пути он сделал странный жест — как будто нащупывал что-то за левым плечом. Прежде чем Марк сообразил, что это значило, дверь за геодцем захлопнулась. Землянин с трудом поднялся на ноги — пришлось опереться о лежанку, и икры немедленно прострелило иглами — и тоже выбрался из дома.

С высокого порожка открывался неплохой вид на поселок и скалы. Местность к скалам повышалась, отчетливо был виден ряд белых камней. К камням от пещер двигался человек. Двигался он как-то странно, полупрыжками, подволакивая правую ногу. Снова закричали. Марк приложил руку козырьком ко лбу и прищурился. Солнце мешало, и все же он разглядел ту же черточку на скальном уступе. Утаме. Рядом с ней стоял еще кто-то, пониже ростом. Этот кто-то раскручивал над головой узкую полоску — веревку или кожаный ремень. Марк услышал новый крик, перекрывший свист камня, и увидел, как бегущий от скал человек ткнулся лицом в пыль. Из-под головы упавшего потекло темное. Неподалеку длинно и зло выругался священник — Марк не знал этого языка. Геодский? В глазах землянина тоже почему-то потемнело. «Какого черта», — подумал Марк, а больше ничего подумать не успел. Ноги мягко подкосились, и он стукнулся затылком о бревенчатый бок хижины.

Глава 4

Кадавр

Марк бредил, и в бреду ему впервые явился сон о личинке. Личинка ворочалась внутри, прорастая сквозь плоть всеми усиками, и антеннами, и сочленениями, и это было непереносимо больно. Кожу царапал жесткий хитин. Открывая глаза в редкие моменты просветления, Марк ожидал увидеть залитые кровью простыни, но ни крови, ни простыней не было — только смятый, крошащийся папоротник лежанки и степлившаяся тряпка у него на лбу. Иногда вверху маячило лицо со светлыми глазами и расплывалось, гасло, и снова скреблась, рвалась наружу личинка. Марк пытался цепляться за реальность, жалобно просил геодца: «Не уходите», потому что казалось, что в присутствии светлоглазого чужака личинка ведет себя менее нагло. И геодец не уходил, это Марк проваливался в полусон-полубред.

Ему виделась его кровать под окном, в маленькой спальне дедовского дома. Марк болел скарлатиной, и дед сидел рядом, покачивая большой косматой головой. Окно, выходящее на вересковые пустоши, распахивал ветер, и оттуда рвалась ночь и еще что-то, но дед качал головой, и ночь убиралась, клубком сворачивалась под кроватью. В горле першило. Это царапалась личинка. Геодец убирал уже совсем теплую тряпку. Марк видел, что это смоченная водой рубашка, и ни секунды не сомневался, что чужак снял ее с мертвого отца Франческо. Отец Франческо являлся тоже, и Висконти был там, и они яростно и долго спорили о чем-то. Гремели танковые колонны, горели золотом имперские орлы на штандартах, с бесчисленных космодромов стартовали армады. Грохот затихал, его поглощала ночь, клубящаяся над болотом. Болото медленно затягивало Марка, и он рвался наружу, рвал липкие нити кокона, а рядом колыхалось что-то большое, теплое, тяжелое, во что надо было впиться и грызть… Он грыз собственные руки.

В последнем сне, таком ясном, что происходящее вовсе не казалось сном, ему снова было шесть лет и он с отцом и Миррен шагал по светлой аркаде дублинского супермаркета. Кругом мельтешила толпа, кто-то постоянно оттирал Марка от родителей. Он тянул отца за руку и канючил: «Папа, пойдем». Но отец не обращал внимания, они с Миррен были слишком заняты друг другом, молодые, счастливые, всегда такие полные общим счастьем, — и тогда ладошка Марка выскальзывала из отцовских пальцев и толпа выносила мальчика за крутящуюся дверь. Сон повторялся, и во сне Марк знал, что кто-то большой и взрослый взял его за руку и потащил к выходу, потащил, хотя Марк отчаянно отбивался. Неподалеку расцветал желтенький липкий страх, человек в оранжевой парке служителя исчезал в толпе, в кармане его лежал-полеживал самодельный радиодетонатор, и влажная от пота рука нашаривала кнопку. Марка вышвыривало за дверь, звенели бубенцы, катился клоунский киоск с мороженым. У мороженого был привкус гари. Не оглядываясь, мальчик видел, как стеклянный короб супермаркета оплывает под нестерпимым жаром, проваливается внутрь себя, оставляя неопрятную лужу. Криков не было. Почему не было криков? Марк пытался смотреть вверх, чтобы увидеть того, кто вытащил его из превратившегося в раскаленный ад здания, и встречался с собственным взглядом.

«Папа, — плакал Марк. — Вернись, папа».

На лоб ему плюхалась прохладная тряпка, и вновь оживала личинка.

Косой свет с потолка. Пятна мокрети на циновке. Запах рвоты и пепла. Дрожь в руках и ногах. Марк выкатился на задний порожек и ткнулся лицом в блестящий лист брюквотыквы. Он смутно надеялся, что туземцы его не видят. Блики скользили по привядшей ботве, и Марк неожиданно понял, что косой металлический крест в огороде отмечает могилу.

— Сколько я провалялся?

Геодский священник аккуратно устроил его на лежанке и сейчас возился у очага. На вопрос Марка он оглянулся. Интересно, где спал сам геодец, пока гость пачкал его кровать мочой и блевотиной?

— Больше десяти дней. Я стал уже опасаться, что вы не очухаетесь. Порылся у вас в рюкзаке — надеюсь, вы меня извините. Нашел диагност.

— Вы умеете им пользоваться? — Вместо голоса из горла вырывался какой-то слабый хрип. Перханье старика.

— Тоже мне бином Ньютона.

— И что он показал?

— Что вы здоровы, как конь, если не считать высокой температуры и легкого системного воспаления.

Марк усмехнулся:

— На Геоде есть лошади?

— Еще какие, — кивнул Ван Драавен. — На Геоде лошади крылатые. — Произнес он это с грустью — но скорее всего, соврал. Снял с огня котелок и перелил темный отвар в чашку. Сунул под нос Марку: — Пейте.

— Что это?

— Народное средство. Пейте, вам полегчает.

Марк отхлебнул. Зелье пахло сеном и сосновой корой, а на вкус оказалось таким горьким, что глаза полезли на лоб. Марк закашлялся и оттолкнул чашку.

— Вы еще и натуропат вдобавок ко всем своим талантам? — злобно проперхал он.

— Я много чего, — с неожиданной серьезностью ответил геодец.

В голове и правда прояснилось. Марк огляделся. Те же пучки трав на стенах. Котлы по углам. Проведя рукой по груди, вместо выданного на корабле комбеза он обнаружил рубашку. Рубашка была чужая и на пару размеров мала. Скосив глаза, он с облегчением убедился, что хотя бы брюки на нем его собственные. Те самые, в которых он направился в Замок памятным днем три недели — или уже пять? — назад.

— Комбинезон вы изодрали, — известил геодец, с любопытством наблюдавший за его манипуляциями. — Я вытащил рубаху у вас из рюкзака, но и с ней вы быстро расправились. Ни разу не видел, чтобы человек с таким упорством рвался из собственной кожи. Дай я вам волю, вы бы сгрызли себе руки до кости.

Марк только сейчас понял, почему запястья опухли и покрылись синяками. Похоже, его связывали.

— Мне чудилось… неприятное.

— Догадываюсь. Что интересно, Франческо, когда болел, все пытался вцепиться в меня. С хорошим таким каннибальским блеском в очах. А кто такая Миррен?

— Моя мать, — сумрачно сказал Марк. — Я ее никогда не звал «мама».

— Ваши родители погибли?

— Да. В супермаркете. Взорвалась плазменная бомба.

Интересно, что он еще наболтал?

— Я думал, на Земле давно нет супермаркетов.

— Вы путаете нас с атлантами.

Пустой разговор. Опираясь на все еще дрожащие руки, Марк сел на кровати и прямо посмотрел на геодца:

— Вы говорили, что отец Франческо тоже болел?

— Да.

— Сколько?

— Меньше, чем вы. Может быть, дней пять. Иммунная система послабее, вот и не было такой аллергической реакции.

Аллергия. Как же. Марк не сомневался, что отца Франческо тоже накачали на корабле антигистаминными препаратами.

— И после этого он совершенно оправился?

Геодец опустился на циновку, поджав по себя ноги.

Он уставился в чашку, медленно болтая ее содержимое — как будто гадал на кофейной гуще. А может, и правда гадал. Черт его разберет со всеми этими колдовскими зельями и сизоватым дымом из очага.

Подняв голову, Ван Драавен уставил на Марка прозрачные глаза. «Рыбьи, — подумал Марк и тут же поправился: — Нет, не рыбьи. Хрустальный взгляд статуи».

— Давайте не будем юлить, Салливан. Я догадываюсь, зачем вы сюда прибыли. Видимо, отнюдь не затем, чтобы продолжить этнографические труды вашего предшественника — если это можно так назвать. Вам интересно, кто прикончил Паолини.

— И кто же?

— Вы удивитесь. Никто. Все обстояло ровно так, как я указал в своем рапорте. С утреца пораньше он отправился в скалы, чтобы пообщаться с утабе. Я работал в огороде. Может быть, часом позже я услышал крики от воды. Присмотрелся и обнаружил отца Франческо, спокойно и отстраненно плывущего к морю. Из реки я его выловил, но он был мертвей мертвого.

— И это вас ничуть не шокировало?

— Меня мало что способно шокировать.

В это Салливан почему-то поверил сразу. Не поверил в другое.

— Хорошо. Допустим. Вам не приходило в голову, что Паолини не сам поскользнулся на скалах? Что ему помогли? Например, тот же утабе?

Геодец покачал головой:

— Вряд ли. Утесники любили Франческо. В нем им виделась хоть какая-то управа на меня.

— Безосновательно?

Ван Драавен улыбнулся:

— Вы в чем-то меня обвиняете?

— Упаси меня время. С чего бы?

Геодец прищурился и неожиданно брякнул:

— А вы поклоняетесь времени, Салливан?

— Откуда вы взяли?

— Так. Интересное выражение.

— А вы поклоняетесь Разрушителю, Ван Драавен?

— У вас неверное представление об ионнанитах.

— Так просветите меня.

— Вечером я обычно читаю проповедь. Если вы уже достаточно оправились, приходите послушать. Или просто откройте парадную дверь. Я сижу прямо на лестнице.

— То есть вы не только приучаете аборигенов к полезному труду, но и заботитесь об их духовном благосостоянии?

— Если вы не заметили, я миссионер. Чем, по-вашему, занимаются миссионеры?

«Морочат людям голову, к примеру. И убирают с дороги тех, кто этому мешает».

Марк и сам не понимал, почему его так и тянет обвинить геодца в каких-нибудь непотребствах. Казалось бы, человек ухаживал за ним, блевотину подтирал, тряпье менял. Наверняка не самое приятное дело. Почему же он не испытывает ни малейшей благодарности? Неужели всему виной задание коммодора? Неужели он, Марк, заранее готовится к предательству, а потому не допускает и мысли о дружбе с чужаком?…

Нет. Марк Салливан умел трезво оценивать себя. Без этого ценного качества жизнь в лицее была бы совсем невыносима. Лучше узнать правду о себе прежде, чем тебя ткнут в нее мордой другие. Так вот, просьба — или, вернее, приказ Висконти — тут ни при чем. Ни при чем грызня в верхушке ордена, дележ лакомого пирога власти. Просто геодец врет. Не во всем, но в чем-то врет несомненно. Марк по-прежнему не мог его прочесть, по-прежнему на месте человека таращилась пустота, и даже электрические искорки куда-то спрятались. Но не надо быть психиком, чтобы понять: миссионер чего-то не договаривает. Чего?

— Я непременно приду послушать, — пообещал Марк. — В конце концов, наши ордена в чем-то родственны. Ростки из общего корня.

— Да, и два других ростка ваши братья уже благополучно затоптали.

— Григорианцы и юлианцы поддерживали враждебные Земле силы.

— Так вам сказали.

— А это неправда?

Священник равнодушно пожал плечами:

— Давно это было.

Два неполных века — не такая уж старина, но Марк с охотой сменил тему:

— Хорошо. Поговорим о том, что было недавно. Перед смертью отец Франческо собирался встретиться с утабе-секен?

— Да.

— Что ж. Вполне возможно, туземец больше расскажет о случившемся. Завтра я побеседую с ним.

В ответ на эту идею геодец весьма паскудно ухмыльнулся:

— У вас, Салливан, был шанс побеседовать с утабе, но вы его упустили.

— В смысле?

— В смысле, на том свете. Утабе мертв.

Та-ак. Отец Франческо погиб. Единственный свидетель — покойник. Как интересно. Или не единственный?

— Хорошо. Возможно, кто-нибудь из утесников…

— Вряд ли они с вами будут разговаривать. Утаме совсем чокнулась, как вы могли заметить… если успели заметить до того, как грохнулись в обморок. Она приказывает убивать всех, кто пересек или даже собирается пересечь черту. Не говоря уже о тех, кто является из-за черты.

— Как умер утабе?

Глаза геодца хрустально блеснули.

— Несчастный случай.

Ригель А, смутно видимый даже днем, горел в ночном небе, как новенький гвоздь в лакированной крышке гроба. Его младших братцев, близнецов Ригель B и С, вокруг которых вращался таинственный мир Новой Ямато, скрывала сейчас меньшая из двух здешних лун. Вторая и третья планеты системы, газовые гиганты, еще прятались за горизонтом. Марк срезал дерн саперной лопаткой, чувствуя себя, во-первых, осквернителем могил, во-вторых, идиотом.

Священник убрался лечить кого-то из туземных доходяг и должен был задержаться до утра. Местные постоянно хворали. Похоже, труд на свежем воздухе не шел им на пользу. За крестом, венчающим могилу отца Франческо, виднелся целый ряд свежих холмиков. Умершие весной дети. Их могилы не украшали склепанные из арматуры монстры — там торчали простые ионнанитские кресты, связанные из веток.

Саперная лопатка оказалась приторочена к рюкзаку с НЗ. Все же военные молодцы. Не будь ее, Салливану пришлось бы разгребать землю руками или украденной у священника тяпкой, и следы замести стало бы гораздо сложнее. Марк аккуратно откладывал срезанные пласты в сторону. Если повезет и он обернется быстро, могилу можно будет накрыть дерном, и геодец ничего не заметит. Пахло разрытой жирной глиной, сонной зеленью от огорода, свежестью от реки. Над водой стояла белесая дымка, поплескивали о берег небольшие волночки. Туманность Голова Ведьмы распростерлась на полнеба, и не будь Марк так занят, он не сумел бы удержаться от восхищенного возгласа. Пылевое облако, подсвеченное Ригелем, горело ярче земной авроры. Сейчас, однако, небесный салют занимал землянина в последнюю очередь. Чтобы отвлечься от мыслей о том, что он увидит под полуметровым слоем грунта, Марк прокручивал в голове сказку, рассказанную геодцем.

Вечерняя проповедь пользовалась успехом. Напахавшиеся за день туземцы расселись полукругом. Они болтали, перешучивались, пихали друг друга локтями — ни дать ни взять младшеклассники на открытом уроке. У Марка, устроившегося на пороге за спиной священника, наконец-то появилась возможность как следует разглядеть местных. У утан не было никаких украшений — если не считать украшениями неприятного вида шрамы, пятнавшие кожу мужчин. Из одежды — полоски кожи, травяные юбочки. Только у нескольких обнаружилось что-то вроде рубах. Рванина, пожалованная с миссионерского плеча. Здесь собрались и взрослые, и дети. Вид и у тех и у других был нездоровый. Редкие нечистые зубы, воспаленная кожа, ноги, слишком тощие и опухшие в лодыжках. На лица мужчин и женщин свисали нечесаные космы грязно-черных волос. И все же настроение у собравшихся было радостное. Наверное, им было приятно посидеть на мягком закатном солнышке, а не вкалывать в поле. Багровый, слишком насыщенный цвет валящегося за лес светила лишний раз напомнил Марку, что он не на Земле. Перистые облака сулили перемену погоды. Ветер уже начинал поддувать, и самые хилые из туземцев зябко поеживались. Странно. Они должны быть привычны к злым холодам.

Весь день Марк просидел на пороге. После того как он подкрепился галетами и обещанной праздничной кашей, которая оказалась сладковатым и дымным варевом с вкраплениями чего-то оранжевого, сил у него прибыло. Вообще он выздоравливал с неожиданной быстротой, и это радовало. Черт его знает, что еще предстоит.

Салливан наблюдал, как возвращающиеся с поля туземцы складывают тяпки. Зерно еще не созрело, но кое-кто нес в руках продолговатые плоды вроде земных огурцов, только синеватые и покрытые нежным пушком. Псевдоогурцы честно сваливали в общий котел — наверное, на хранение. Ни дать ни взять коммуна. Интересно, что они дома едят?

Недоумение Марка разрешилось чуть позже, когда женщины выстроились у хижины с ковшами и священник принялся оделять их зерном из большого мешка. Зерна теткам доставалось не так чтобы много, кому две лопатки, а кому три — видимо, по числу ртов. Все это Марку не нравилось. Может, оно и лучше, чем подыхать от голода в пещерах, и все же было в молчаливой, напряженно ждущей очереди что-то такое… Они зависели от Ван Драавена. Сильно зависели от своего геодского хрустальноглазого божества. А что случится, если бог рассердится? Если ему попросту надоест? Община не переживет зимы. С этим надо было что-то делать.

По окончании раздачи геодец окликнул Марка.

— Поможете мне затащить мешок в дом? Или вам еще не по себе?

— Вполне по себе, — буркнул Салливан. Удивительно, насколько по себе — особенно если учесть, что еще вчера он выблевывал кишки и звал давно умершую Миррен.

Легко подхватив мешок, землянин внес его вверх по лестнице. Священник шел сзади. Марк свалил мешок в угол и присел на лежанку.

— Чаю?

— Не надо мне чаю, — огрызнулся Марк. — Начаевничался. Скажите лучше, почему вы хоть как-то не облегчите этим беднягам труд?

— Вы предлагаете выписать им робокомбайны? — невозмутимо осведомился геодец.

Он уже присел на корточки перед очагом и приступил к чайному священнодействию.

— Нет, не предлагаю. Но я видел, как они таскают воду от реки в бурдюках, чтобы полить ваш чертов огород. Неужели нельзя организовать хоть какую-нибудь систему ирригации? Поставить колесо, прорыть каналы… Да хоть колодец выкопать.

Геодец заломил бровь:

— Вы, как я погляжу, знаток сельского хозяйства? И где же вы предлагаете рыть колодец? Или вы магическим образом чувствуете присутствие артезианских вод?

— Ничего я не чувствую. Зачем вы заставляете их вкалывать, как рабов на плантации?

Священник усмехнулся:

— Затем, что у вкалывающего раба, как правило, нет времени задуматься, насколько печально его положение.

— Вы о чем?

Геодец, похоже, не собирался развивать тему, но от Салливана было не так просто отделаться.

— Хорошо. Вы миссионер. Почему вы не открыли хотя бы школу?

— Вам хочется — вы и открывайте. Из меня педагог неважный.

Показалось — или и на сей раз в голосе геодца мелькнула издевка? Он в курсе, чем занимался его гость на Земле? Тут, кстати, Салливан припомнил, что миссионер так и не объяснил, откуда узнал о его прилете. Беседа сама собой увяла, поскольку землянин погрузился в догадки — были или нет у геодца шпионы в ордене? Никто, кроме викторианцев — коммодора и, может быть, его секретаря, — о задании Марка ведать не мог. Ну, еще экипаж «Консорциума». Похоже, Ван Драавен как-то ухитрился связаться с Землей или с кораблем… А что он тогда вообще собой представляет? Откуда у рядового миссионера связи в верхушке ордена и в космофлоте? Или он подключил к ИНКе аппарат наблюдения? Или даже запустил на орбиту свой спутник? Что Марк вообще о нем знает?

Ионнанит встал, отряхнул сутану и направился к выходу. Уже у двери он обернулся и сказал:

— Не ломайте голову, Салливан. Меня известили с корабля на случай, если вы потеряетесь в лесу или потерпите аварию. Это обычная практика.

Марк вздрогнул, но священник уже притворил за собой дверь.

Ионнанитов не зря прозвали апокалиптиками. Двести лет назад эсхатологические культы расползлись по Земле, и это никого не удивляло.

Затянувшаяся Вторая Периферийная, «черепашья», война истощила ресурсы Триады. Военный союз Земли, Марса и Венеры трещал по швам. До центра вялотекущего восстания, Юры, вращающейся вокруг эпсилон Эридана, приходилось пилить на субсвете дольше шестнадцати лет. Оккупационный гарнизон на Юре то вымирал от таинственных местных болезней, то целиком переходил на сторону бунтовщиков. Названная в честь первого в мире космонавта планета упрямо выплевывала пиратские галеоны, и отслеживать их было не легче, чем какую-нибудь джонку в Тихом океане. При подлете к планетам корабли уничтожались орбитальной артиллерией, зато пираты весьма ловко грабили транспорты с сырьем, непрерывный поток которых тек с периферийных миров на Землю. Пираты, не строившие крупных баз, образовывали временные скопления, их легкие корабли отстыковывались и мгновенно рассеивались при приближении земных линкоров. Таких Тортуг вдоль больших торговых путей насчитывалось не меньше пяти десятков. Легче было вообще отказаться от поставок, забыть о существовании Периферии и замкнуться в своем треугольнике, однако имперские амбиции земных правительств не иссякли, а к мнению экспертов СОН мало кто прислушивался. Экономике трех планет грозил полный крах. И вот тут-то из Пузыря Уилера, поглотившего двести лет назад ковчеги с переселенцами, вынырнули первые биокорабли лемурийцев.

В свое время переселенцы ушли в ничто. В звездный туман, в небытие. Нет, конечно, автоматические разведчики успели побывать по ту сторону гипертуннеля и сообщить, что выход находится в Туманности Ориона. Они даже заякорили там, у выхода, первую ИНКу. Второе поколение зондов обнаружило еще двадцать Пузырей Уилера в пределах десятка астрономических единиц от земного канала. Зонды нырнули в гипертуннели. Поступившие от разведчиков на первую ИНКу сообщения взорвали мир. Каждый гипертуннель вел к звездной системе с планетами, пригодными для колонизации. В те годы человечество еще только-только осваивало ближние звездные системы — то, что впоследствии стало Периферией. Десятки новых миров, связанных гиперсетью, восприняли как подарок от неведомого божества. Коммерческие фирмы перехватили инициативу, и прежде чем первый ажиотаж схлынул, сотни ковчегов совместного производства «Арианспейс — Вирджин Галактик — ЮМАК Авионикс» стартовали с европейских, китайских и индийских космодромов. Первопроходцы благополучно добрались до выхода из земного канала, который уже окрестили «трансфер-пойнтом». Передали приветы родным через ИНКу, рассеялись по новым туннелям… и исчезли на двести лет. Если верить позднейшей легенде, собравшиеся в «трансфер-пойнте» колонисты решили создать новый, непохожий на прародину мир. Так или нет, но Великое Переселение обернулось для Земли финансовым крахом, приведшим через тридцать лет к Первой Периферийной войне. В течение последующих двух веков в Пузырь Уилера не совался никто. Через два века выяснилось, что затея пилигримов полностью удалась.

Когда земляне осознали, насколько потомки переселенцев обогнали метрополию, началось великое брожение умов. Лемурийцы предлагали помощь, обещали снабдить прародину новейшими технологиями, показывали всем желающим карту гиперсети и потчевали байками о совсем уже невозможных атлантах. Они были общительны и дружелюбны, эти существа с печальными глазами лемуров и тонкими бледными пальцами. Они охотно давали интервью и показывались на публике, они посещали концерты и благотворительные вечера. Они вошли в моду. Богачи платили бешеные деньги за право поучаствовать в фуршете с иномирцами. Фирмы по производству игрушек миллионными партиями выпускали плюшевых лемуров.

Вскоре, однако, обнаружилось, что за дружелюбным фасадом таится трезвый и холодный расчет. Лемурийцы подали в СОН запрос о праве свободной торговли с Триадой и планетами Периферии. Земных инженеров на борт чужаки не допустили, но по прикидкам их биокорабли были чуть ли не в полтора раза быстрее самых скоростных судов Конфедерации. Это означало, что контроль над поставками с периферийных планет очень скоро окажется в руках пришельцев.

Тогда-то и всплыл «меморандум Пожидаева». Изначально документ предназначался только для чиновников торговой палаты СОН, но очень быстро распространился по сети. В меморандуме утверждалось, что при заявленном уровне лемурийских технологий через десять лет Периферия станет сырьевым придатком Лемурийского протектората, а перенаселенная и истощенная Земля — центром низкотехнологических производств. Приток дешевых и качественных товаров приведет к краху земной экономики. Местные производители не способны конкурировать с лемурийцами. Через тридцать лет Земная конфедерация утратит самостоятельность и в лучшем случае станет одной из административных единиц Лемурийского протектората.

Случившееся позже было мутно, кратко и кроваво. Для начала выяснилось, что, пока экономисты ломали копья, права на торговлю с лемурийцами приобрел вновь образованный концерн «Атлантико». Выпущенные концерном акции разлетелись в мгновение ока. Золотые рудники девятнадцатого века и урановые двадцать первого не вызывали подобного ажиотажа. Среди держателей акций оказались крупнейшие банки, не говоря уже о миллионах рядовых вкладчиков.

То, что обещало стать новым Эльдорадо, рухнуло в одночасье, когда боевики из так и не обозначившей себя организации ворвались в лемурийское посольство в Гааге и быстро и эффективно перерезали и послов, и их земную охрану. Вдобавок информация со всех камер наблюдения в здании оказалась стерта, а свидетельские показания лишь окончательно запутали следствие.

Действия террористов списали на борьбу конкурирующих фирм, но те, кто оплатил резню, явно получили больше, чем рассчитывали. «Кровавая пятница» переросла в «черный понедельник», когда на очередных торгах биржевые котировки «Атлантико» полетели в тартарары. Последовала череда банкротств, арестов и увольнений. Земная экономика, и без того шаткая, зависла над пропастью. Достаточно было одного толчка, и этот толчок был получен. Кто-то из лемурийцев перед смертью успел отослать сообщение на ИНКу, и через две недели после резни в СОН поступила нота о разрыве дипломатических отношений между Конфедерацией и Лемурийским протекторатом. Мир замер в ожидании новой войны. Части поспешно отзывались с Периферии, но должны были пройти годы, прежде чем основная часть космофлота Конфедерации соберется в кулак и сможет защитить Триаду. Этого, впрочем, и не понадобилось. Лемурийцы отомстили по-другому.

Двадцать маленьких и очень быстрых объектов — настолько быстрых, что ни лазеры, ни ракеты-перехватчики блокпоста, охранявшего Пузырь Уилера, не успели их остановить, — вырвались из гипертуннеля и полетели к Земле. Они почти опередили сообщение командующего блокпостом, генерала Ходжсона. Двадцать маленьких блестящих объектов рассыпались над Землей, и двадцать величайших архитектурных памятников человечества: пирамиды Гизы, комплексы Мачу-Пикчу и Чичен-Ица, а также Лувр, Ватикан, Кремль, Вестминстерское аббатство, Капитолий и больше десятка других — взлетели на воздух. Лемурийцы пощадили лишь Тадж-Махал — как предположили историки, потому, что многие из них были потомками выходцев из Индии.

Двадцать убитых послов. Двадцать разрушенных памятников. Возможно, главам Протектората такая математика показалась справедливой. То, что при взрывах погибли тысячи землян, в расчет, похоже, не принималось.

В последующие месяцы безработица росла. Демонстрации переходили в уличные потасовки, потасовки — в грабежи и погромы. В кризисе обвиняли лемурийцев, богачей и продажных политиков. Перепуганные Марс и Венера объявили Земле эмбарго и закрыли порты для земных кораблей.

Сто лет копилось напряжение, сто лет не прекращались стычки на Периферии, сто лет метрополия держалась из последних сил, из остатков гордости, из упрямства — пришло время платить по накопившимся за сотню лет счетам. Земля подыхала. Земля повторяла тот же путь, который пять веков назад прошли Соединенные Штаты, и крах казался неминуемым. Так умирают империи.

И вот тогда впервые подняла голову одна из четырех ветвей полузабытого Ordo Tempore, Ордена Времени. Викторианцы, Воины Настоящего. Они ухитрились вытащить мир из кризиса лишь потому, что внушили надежду тем, у кого никакой надежды не оставалось. И не важно, что надежда было иллюзорной, навеянной ридерами ордена. Человечество живо иллюзиями.

Меньшая и здравомыслящая часть человечества, не склонная верить в чудеса, но знакомая с римской юстицией, высказала сомнение. «Ищите того, кому выгодно». «Кровавая пятница» принесла выгоду лишь ордену. Однако голоса сомневающихся быстро увяли. Викторианцы действовали странно. Пожалуй, не менее странно, чем лемуры. Они начали отстраивать Ватикан — на собственные деньги и на пожертвования, — когда люди тысячами подыхали от голода, заводы закрывались, а флот устарел настолько, что кружащие по околоземным орбитам корабли грозили превратиться в кучи железного мусора. Казалось бы, совершенно бессмысленный жест. Но земляне, как ни странно, поняли и одобрили эту оскорбительную улыбку, направленную в небеса. Подобный стиль характеризовал орден и позже: смесь мистики, пафоса и откровенной насмешки.

Вторым деянием викторианцев стало Очищение — уничтожение двух родственных ветвей.

Юлианцев и григорианцев — Воителей Прошедшего и Грядущего — обвинили в связях с лемурами. Возможно, небеспочвенно. Третья ветвь — ионнаниты, Воины Неслучившегося — оказалась проворнее. Поговаривали, что ионнаниты всерьез увлекались предсказаниями будущего и даже достигли в этом деле немалых успехов. Неизвестно, помогло ли тут ясновидение или сработала хорошо поставленная разведка, но за три дня до Очищения вся верхушка ордена ионнанитов с чадами и домочадцами погрузилась на корабль и отбыла прямиком к Пузырю Уилера. Командир блокпоста впоследствии утверждал, что разум его захлестнули чудные видения, но викторианские психики быстро установили, что видения эти выражались в сумме три миллиона юно на счету одного из марсианских банков. Вынырнули высокопоставленные ионнаниты спустя долгие годы на Геоде. А оставшиеся без руководства рядовые братья сдались на милость победителей. Информация, предоставленная побежденными, оказалась достаточно ценной, и им позволили жить. Большинство ионнанитов влились в викторианский орден. Немногочисленные ортодоксы потрепыхались еще несколько десятков лет, а затем, объединившись с другими культами апокалиптического толка, выродились в безобидную секту. Достаточно безобидную, чтобы адептов не преследовали официально. Просто зарегистрированным ионнанитам приходилось конкурировать с робоуборщиками, чтобы получить хоть какую-то работу. В течение последующих полутора веков число верующих в скорое пришествие Освободителя заметно поубавилось.

Марк знал, что в ранней юности Лаура ходила на собрания апокалиптиков. Чисто из духа противоречия — в те времена она изо всех сил пыталась доказать, насколько независима от отца. Сейчас Марк пожалел, что ни разу не соблазнился дармовыми пончиками и не отправился на проповедь вместе с Лаурой.

Тогда бы, по крайней мере, он мог сказать, насколько речи геодца близки к старой доктрине. А геодец поведал следующее:

«Демиург, творец всего сущего, создал этот мир. Но мир был недвижен. Ничего не шевелилось. И тогда Демиург создал Смерть. Так страшна оказалась Смерть, что всё кинулось от нее прочь, и в мире появилось движение. Демиург возрадовался, но радость его была преждевременной. Всё разбегалось от Смерти, и скоро творение рассеялось бы на мельчайшие частицы. Тогда Демиург запел Песню Любви. Творение потянулось на зов, перестав разбегаться, и заметалось в вечном движении между Любовью и Смертью. И возрадовался Демиург, и сказал, что это хорошо весьма. Однако снова поспешил, ибо у Смерти имелись иные планы. Смерть обернулась к Демиургу и сказала: „Пойдем, пришла и твоя очередь“. Демиург устрашился Смерти, и бежал прочь, и создал Запретный Сад. А в центре Сада воздвиглась Башня без дверей и окон, без мельчайшей щелочки, куда могла бы проникнуть Смерть. Но и этого недостало испуганному Демиургу. Поставил он вокруг Сада высокую, неприступную Стену и призвал четырех Стражей, чтобы со Стены следили за приближением врага. И заперся Демиург в Башне, продолжая петь Песню Любви — ведь иначе Смерть одолела бы и все сущее рассеялось. Но и Смерть была хитра. Родила она Четыре Звезды, и, вооружившись, двинулись Звезды на битву со Стражами. Страшная то была битва. Кипели моря в новорожденных мирах, рушились горы, стонала земля. Гибель грозила творению. Уже рухнули на твердь два Стража, сраженные Звездами, и пали с неба три Звезды, сраженные Стражами. Там, где они упали, ядом стали моря, а землю обожгло неистовое пламя. Осталась лишь одна Звезда, но была она столь могуча, что стала одолевать обоих Стражей. И тогда старший из Стражей взял брата своего и обратил в оружие, в неистовый и непобедимый клинок. И снова ринулся Страж в бой, и пала Звезда, и мир был спасен. На время. Ибо не погибла павшая Звезда, лишь рассеялась каплями крови по многим мирам. И придет час, и соберутся капли, и вновь завяжется бой, в котором Стражу суждено проиграть. И падет Стена, падет неприступная Башня, и настигнет Смерть Творца, и Песня Любви оборвется навсегда. Так кончится мир».

Туземцы слушали внимательно и, кажется, не впервые — никто не перебивал и не требовал разъяснений. В загоне на углу площади тихо квохтали курики — мелкие серо-зеленые ящеры. Им нынче досталась рыбья требуха, и от курятника тянуло тухлятиной. Солнце нанизалось на копья сосновых ветвей, заливая берег кровью. Резко похолодало.

Когда после проповеди геодец спросил у Марка, как ему понравилась история, землянин хмыкнул:

— Ну… забавная аллегория для описания гравитации и центробежной силы. Или имелась в виду энтропия? По-моему, для дикарей в самый раз.

Ван Драавен ответил прозрачным и невозмутимым взглядом.

— Все на свете — отголосок какой-то истины, Салливан. Включая энтропию и гравитацию. А мораль сей басни как раз проста: не связывайтесь с тем, чего не понимаете.

Это прозвучало как предупреждение, настолько недвусмысленное, что Марк сильно пожалел об изъятом вэкаэсовцами парализаторе.

Сняв верхний слой дерна, Марк стал действовать осторожнее. Не доверяя свету лун и звезд, включил галогенный фонарик. Белое пятно запрыгало по кочкам, и он поспешно прикрыл фонарь ладонью.

Углубив лопаткой яму, принялся разгребать землю руками. Почва оказалась комковатой, пересыпанной мелкими камешками из-за близости скал. Каменная крошка забивалась под ногти. После получаса такой работы землянин взмок, проклял не вовремя окочурившегося старика и заодно геодца, который так основательно зарыл труп. Можно подумать, кому-то могло понадобиться это сокровище. Крупные хищники к деревне не подходили, если вообще здесь водились. Разве что паводки… Как раз на этой мысли рука коснулась ткани. Марк принялся копать еще яростнее.

Он ожидал запаха тления, однако из могилы пахло только землей. Сильно мешал крест. Марк опасался, как бы здоровенная бандура не рухнула, наделав шуму. В белом свете фонарика он расширил яму и убедился, что опасения его правильны: крест нижним основанием упирался прямо в труп. Пришлось встать и потихоньку раскачать железную дуру. Крест вылезал неохотно, и на секунду Марку показалось, что он обязательно себе что-нибудь надорвет — однако с несытым чавканьем глина все же раздалась, выпуская измазанную грязью палку. Марк тихо опустил крест в траву и, придерживая фонарик локтем, лопаткой отгреб остатки земли. Странно. Тлением по-прежнему не пахло. Неужели в здешней почве не нашлось микроорганизмов, способных подкормиться земной органикой? Да нет, растения и животные на Вайолет вполне съедобны, значит…

Что это значит, Марк так и не додумал, потому что на дне ямы показалось лицо. Грязное, со слипшимися комками земли в редких волосах, и все же очень знакомое лицо, даже верхняя губа чуть приподнималась, обнажая полоску зубов. Левая половина головы отца Франческо почернела и как-то смялась, но правый глаз был открыт. Под веко насыпался песок. Полз какой-то муравей, поблескивая в свете фонаря — или это блестела склера? Узкий луч фонарика вновь задрожал, запрыгал, потому что дрожала рука. Марка затошнило. Он сел на землю рядом с могилой и с минуту часто и глубоко дышал. Дрожь унималась. Марк протер лицо, оставляя грязную полоску, — и брезгливо отдернул ладонь. И опять вернулось поганое ощущение, что надо почувствовать что-то особенное, чего не выразишь словами. Нет. Не чувствовалось ничего, кроме омерзения и смутного страха перед трупом. Отец Франческо спокойно смотрел в небо, где Ригель А висел неподвижно — гвоздь, вбитый в центр мироздания. Маленькая луна катилась к лесу. Времени рассиживаться не оставалось. Марк подтянул к себе ящик с минилабом и, встав на четвереньки, осветил могилу.

Он почти сразу заметил черное обугленное пятно в том месте, где крест соприкасался с телом. Ван Драавен обрядил мертвого викторианца в серую робу — в знак уважения к чужим обычаям или просто шмотки получше решил раздать дикарям? Роба из серой сделалась бурой, и все же пятно было видно отчетливо, словно труп прижигали клеймом. Молнии, что ли, били в чертову железяку? Зачем вообще ее надо было втыкать прямо в покойника? На ум пришли нехорошие мысли о трупах, встающих из могил. Беспокойных мертвецов протыкают осиновым колом. Только этого не хватало. Еще одно дивное ионнанитское суеверие?

Положив фонарик на край могилы и приподняв мертвеца, Марк обнаружил, что шея покойного неестественно вывернута. Устраивая отца Франческо в могиле, геодец попытался придать ему пристойный вид, а сейчас труп, потревоженный Марком, смотрелся нелепо и жалко. Ворона со сломанной шеей. Разбитый манекен. Мертвый обвис тяжким грузом, торчала левая сломанная рука. Преодолевая отвращение, Марк ощупал череп покойника. Челюстная кость раздроблена. «Так. Допустим, он падал с большой высоты. От удара шею свернуло набок, разбило подбородок, скулу… Похоже». На всякий случай потрогал затылок мертвеца, но никаких повреждений не обнаружил. Что ж, отца Франческо не били сзади тупым тяжелым предметом… Марк нервически хихикнул — это становилось забавным, словно работаешь в анатомическом театре, только, увы, без удобного стола, — включил диагност и выставил нужную программу. Отвел истлевшую робу там, где виднелось пятно ожога. Щуп присосался к животу мертвеца, беря пробы ткани. «Посмотрим, не подсыпали ли нашему этнографу отравы. Что, кстати, полезно знать на случай, если меня самого поят медленным ядом. Знаем мы этот ваш чай… А заодно проверим, не при жизни ли поставили старому викторианцу тавро…»

Салливан с сомнением покосился на лазерный скальпель. В принципе, диагност справится и без вскрытия, его зонды проникнут в тело и так… Но почему-то хотелось попробовать самому. Он натянул перчатки, решительно взял скальпель, установил глубину разреза и интенсивность луча и провел лучом от горла до диафрагмы покойника. Лазер сводил кровотечение к минимуму, но Марк подсознательно ожидал, что из раны хлынет бурая гниль. Вместо этого в свете фонарика и маленького экрана ему на руки вывалился какой-то скользкий комок. Невольно вскрикнув, Марк отпрянул и ткнулся локтем в край могилы. Так выглядела бы разрезанная спинномозговая оболочка — желтоватое переплетение каких-то нитей, серые ганглии… но до позвоночника скальпель не дошел, затронув лишь верхний слой кожи и мышц. Сжав зубы, Марк сделал уже намного менее аккуратный разрез ниже, в районе брюшины, и оттянул кожу. Опять зажелтели нити, цепочки, узлы… словно какой-то гигантский паразит поселился в теле старого викторианца, разросся, вытянул соки… Марк затрясся. Не паниковать. Главное — не паниковать. У него на руках перчатки. Это не заразно. Наверное, не заразно… Сдернув перчатки, он вывел на экран диагноста программу быстрого чтения ДНК… а есть ли вообще в этой штуке нуклеиновая кислота? Диагност, радостно бикнув, вытянул щуп и взял пробу. Марк отодвинулся от ямы и нервно плеснул на руки антисептик. Он тер и тер ладони, словно хотел стереть саму кожу, сквозь тонкий слой перчатки еще ощущавшую прикосновение скользкой мерзости.

Экран вспыхнул, выводя цепочки нуклеотидов. Анализ. Homo Sapiens Sapiens. ДНК в желтой нитяной дряни была человеческой. Нахмурившись, Марк взял пробы с разных участков тела. Все то же. Немного бактериальных генов, но это нормально… Значит, болезнь, а не паразит? Марк переключился на анализ белковых маркеров, и через несколько минут диагност сообщил, что имеет дело с нервной тканью. Очень разросшейся нервной тканью. Непомерно разросшейся нервной тканью с преобладанием сенсорных и глиальных клеток и с недифференцированными скоплениями нейронов в ганглиях. Наверное, это больно, когда сенсорные нейроны прорастают под эпидермис, во все мельчайшие участки… наверное, это как будто с тебя сдирают кожу. Марк похолодел. Уже равнодушно он смотрел на результаты поверхностного скана, подтвердившего, что плотные нейронные сети потеснили мышечную и жировую ткань во всем теле мертвеца. Диагност попищал еще немного и не без сомнения заявил, что предполагает в пациенте злокачественную нейроглиому. А что еще он мог предполагать? Но умер отец Франческо не от глиомы. Умер он от падения с большой высоты и удара о камни… Нелепица. Старый викторианец тоже болел по прилете, недолго, пять дней… «меньше, чем вы, Марк». А потом вскочил, здоровее не бывает, и бродил от скал к поселку еще год, и только потом влез на утес и… бросился вниз? Когда отец Франческо понял, что неизлечимо болен, болен непонятно чем? У него ведь не было с собой диагноста.

Это решение далось Марку тяжелее, чем все предыдущие решения в его жизни. Скальпель весил, казалось, не меньше тонны. И все же Марк выставил его на полусантиметровую глубину разреза и быстро чиркнул по собственному предплечью. Показалось красное. Вместе с красным полезли серые нити… Марк рухнул на колени, раскачиваясь вперед-назад. Сообразив, что он низко и страшно воет, запихнул в рот кулак. Не помогло. Вой прорывался наружу, карабкался к рыжей луне. Так воют оборотни в ночь на Самайн, воют, потому что неведомая сила отделила их навсегда от человеческого рода, отбросила в лес, на пустоши, к голодному и свирепому зверью. Так прокаженные бредут по дорогам, звеня колокольцами… Обо всем этом, конечно, Марк не думал. Не мог думать. Какие, к черту, оборотни, какая проказа? Вцепившись в фонарик, он медленно, с силой выдохнул. Надо успокоиться. Что там сказал диагност? Нейроглиома? Хорошо, пусть будет нейроглиома. Отец Франческо не окочурился сразу, не умрет и он. Надо срочно подать сигнал на Землю. Пусть его заберут, госпитализируют… Скинуть на комм результаты тестов. Шлепнуть коллоид на руку, пока в рану не попала какая-нибудь дрянь. Марк переложил скользкий от пота фонарик в другую руку и потянулся к чемоданчику. Дрожащий свет упал ему на предплечье, и воздух встал в глотке колючим комом. Рана зарастала. Волоски, нежные, дрожащие окончания втягивались внутрь, укрывались мышцами, кожей… Марк взвыл и, выронив фонарик, кинулся прочь от могилы.

Если бы он хоть что-нибудь соображал, то побежал бы к дому или хотя бы к шлюпке. Вместо этого ноги понесли его вперед, к реке. Ботинки зашлепали по воде. Вода. Вода смывает грязь. Следовало помыться. Марк скинул одежду и бросился в реку.

Он плыл быстрыми саженками. Холод вцепился в мышцы, потянул на дно, но Марк привык бороться с ледяными водами Гэллоуэйского залива. В детстве он специально отплывал далеко от берега, давил страх. Марк не боялся воды. Он следовал за красной лунной дорожкой, и вскоре ноги коснулись дна. На мелководье перед ним встал обрывистый скальный берег, и пловец даже успел удивиться — где же лес? Но удивление скатилось водяными каплями с покрытой пупырышками кожи. Луна, побелевшая, словно истекшая кровью, звала. Он знал эти места. Слева, за пустошью, был дом деда. Поверху шла дорога к деревне. В деревне больница. Там люди, они помогут. Марк быстро вскарабкался по камням и, перевалив через кромку, очутился на освещенной луной равнине. Вдалеке мягкими тенями перекатывались холмы. Справа маячил шпиль церкви. Оттуда надо спуститься до древнего каменного креста, а там уже перекресток, станция наземки, дома. Он развернулся и зашагал к церкви, отогреваясь на ходу.

У церкви было неладно. Это здание восемнадцатого века с заросшими мхом каменными надгробиями небольшого кладбища было знакомо Марку до последнего камешка, до последнего тенистого уголка. Он излазил здесь все ребенком. Водя пальцем, пытался читать стершиеся надписи на могильных камнях. Собирал некрупную, но сладкую землянику, так толком и не вызревавшую до самого конца лета. Больше нигде в округе земляника не росла. Сейчас над церковью стояла луна. Стояла как-то неправильно, словно от нее отсекли половинку — белый полукруг, хирургически аккуратный срез и темнота. Темнота колыхалась за церковью, волглый туман. Кладбище будто бы разрослось и проваливалось в эту мглу. Ни света звезд, ни болотного огонька — одна мокрая хмарь. Хоть бы баньши завыл над покойником. Но баньши, если и водились здесь, молчали.

На каменном порожке сидел человек. Сидел себе и сидел, чертил на земле какой-то железякой. Марк пригляделся. Длинный, чуть изогнутый меч. Катана. Такие коллекционировал их мастер-оператор. Металл не блестел в свете располовиненной луны. Металл покрывала ржавчина.

Человек поднял голову. Лицо его прятала тень, но хрустальный блеск глаз Марк ни с чем бы не спутал.

— Чего тебе надо, Салливан? Зачем ты сюда лезешь? — Голос у сидящего был равнодушно-скучливый.

— Куда — сюда?

Светлоглазый хмыкнул:

— Это ничейная земля. Туда, — при этих словах он ткнул мечом себе за спину, в сторону бесконечного кладбища, — тебе пока рано. — Помолчав, геодец — или все же кто-то другой? — непонятно добавил: — За долгую жизнь обзаводишься обязательствами. С некоторыми я уже развязался. — Отложив катану, он привстал на пороге и скрестил руки на поясе. Склонив голову к плечу, странный господин констатировал: — Ты пришел о чем-то попросить.

— С чего ты так решил?

— Живые сюда ходят только за этим. Итак, чего ты хочешь?

«Это дьявол», — понял Марк. Обыкновенный дьявол из дедушкиных побасенок, Старый Ник или как его там. А Марк спит. Он болен, спит и бредит во сне. Что ж, будем играть по правилам сна.

— Если я скажу, чего хочу, то что ты потребуешь взамен?

— Убей моего сына.

«Логично, равнодушно», — подметил землянин. Если Бог требовал от Авраама принести во всесожжение несчастного Исаака, то дьявол, конечно, возжелает смерти собственного отпрыска. А чего еще ожидать от дьявола?

— Кто твой сын?

— Он похож на меня.

— Геодец? Ван Драавен?

Светлоглазый усмехнулся. Он выступил из тени козырька, и сейчас Марк отчетливо увидел сходство.

Только этот казался младше. Ах да, в его волосах нет седины.

Хтонический двойник геодца заломил бровь:

— Он нынче так называется?

— А как он назывался раньше?

— По-всякому. Мой сын большой любитель менять имена и личины.

— И как же его зовут по-настоящему?

Владелец катаны поморщился, словно отведал кислого:

— Я не могу произнести его имя. Впрочем, это не важно. Обещай мне его убить, и я дам тебе то, чего ты желаешь.

С дьяволом следует вести себя осторожно. Марк покачал головой:

— Не ты один добиваешься его смерти. Твоему сынишке светит трибунал Верховного магистрата.

Бес задрал голову и расхохотался, и расхохоталась в ответ уцелевшая половинка луны.

— Люди, люди, — проговорил он сквозь смех. — Все еще грезите о собственном величии. Весь ваш трибунал, и магистрат, и орден не больше пылинки в зрачке моего сына.

Чувство реальности происходящего уходило вместе со страхом, и с их уходом к Марку вернулось мрачноватое чувство юмора, присущее гэллоуэйским О'Салливанам. Вот и сейчас он подумал, что столкнулся с самым странным проявлением родительской гордости, о котором ему доводилось слышать.

Между тем загадочный господин прервал свое веселье и вновь уставился на гостя:

— Я вижу, ты уже не боишься.

— Не особо, — признался Марк.

— Зря. Страх прочищает мозги. Уходи и возвращайся, когда поймешь, чего хочешь. И помни о моем предложении.

Человек или бес развернулся и зашагал туда, где колыхалась волглая мгла. Ржавый клинок он оставил на пороге. Марк присел рядом с мечом и закрыл руками глаза. Это сон. Дурацкий сон. Надо проснуться.

— Салливан? Салливан, очнитесь, черт вас побери!

Кто-то сильно тряхнул его за плечо.

— Вы что, решили приползти на могилу учителя и подохнуть, как пес верный?

— Смердящий.

— Что?!

— Пес, говорю, смердящий.

Сильно болела шея. В каждый глаз как будто сыпанули по щедрой горсти песка. А может, так оно и было. Марк лежал, уткнувшись головой в дерновый холмик у самого подножия весело блестевшего креста. Уже занялся рассвет, и оранжевый шарик солнца пригревал все увереннее. Марк потер затылок — неужели успел обгореть? Да нет, просто заснул в неудобной позе, да еще прямо в грязи. Что-то ему снилось такое… неприятное.

— У вас, никак, рецидив, — с сомнением протянул Ван Драавен.

— У меня ремиссия. Вы когда меня нашли?

— Да вот сейчас и нашел. Всю ночь у меня на руках Тоити кровью харкал. Теперь еще вы. Не планета, а чумной барак.

Чудилась в тоне геодца некая фальшь, нарочитое какое-то возмущение.

Марк оперся руками и встал. И правда, зачем он сюда притащился? Эксгумация… Ах да, эксгумация. Недавний сон надвинулся, погустел — и Марк понял, что за все богатства, земные и небесные, не возьмется раскапывать эту могилу.

— Вы идти можете?

Геодец его раздражал. Резко развернувшись и нависнув над невысоким Ван Драавеном, Салливан процедил:

— Перестаньте мне покровительствовать. И сетовать перестаньте. Эта планета — то, во что вы ее превратили. А мне теперь результаты ваших трудов разгребать.

Он поднял рюкзак и, крутанувшись на каблуках, зашагал к хижине. Роса обильно сыпалась на ботинки. Надо сегодня же поставить палатку. Много чего надо сделать.

Войдя в комнату и убедившись, что геодец остался снаружи, Марк присел перед рюкзаком и уставился на саперную лопатку. Лезвие ее было чистым. Ни крупицы земли. Ни пятнышка грязи. Ни царапинки. Лопатка блистала новизной, словно только что сошла с заводского конвейера. Будучи сторонником системного подхода, Марк проверил и диагност. Кроме его собственных данных, ничего в памяти компьютера не нашлось, а перчатки и антисептик так и лежали в своем отделении нераспечатанные.

Скальпель землянин решился опробовать лишь вечером, в палатке, разбитой на речном берегу поодаль от деревни. Из разреза показалась быстро коагулирующая кровь, и ничего больше. Марк смазал рану коллоидом, костеря свою глупость и дедовские суеверия. Он постарался забыть располовиненную над церковью луну.

Но не забыл.

Глава 5

Смерть на камнях

Следующие несколько дней прошли безо всякой пользы. В первую очередь Салливан осмотрел палатку старого викторианца. Похоже, подозрения насчет вороватости ионнанита оказались напрасными: Ван Драавен не взял ничего из вещей покойного. Одежда была аккуратно упакована. Нашелся и бумажный блокнот с набросками. Салливан знал о пристрастии старика к древним вещам и потому не удивился. Наставник и книги предпочитал не слушать и не читать с комма, а покупать в антикварных лавочках. Рассохшиеся древние тома… Марк хмыкнул. Очень похоже на отца Франческо — тащить на чужую планету бумагу, пожертвовав полезным грузом.

В блокноте были в основном карандашные портреты туземцев. Несколько рисунков пастелью. Мужчина с одутловатым, добродушным лицом монгольского типа — похоже, покойный утабе-секен. Его жену Марк узнал по записи. Мужчина — жрец. Женщина — вождь. Понятно, кто у них в семье брюки таскает, сказал бы дедуня. Часто встречалась физиономия мальчишки лет одиннадцати-двенадцати. Живое, нервное лицо, любопытные темные глаза, длинные волосы свешиваются на лоб. От жителей поселка Салливан узнал, что мальчика зовут Нарайя и он единственный сын утабе. Старый викторианец изрисовал блокнот примерно до середины. Последний рисунок был вырван из книжки, остался лишь разлохмаченный край. Впрочем, может, и не рисунок, может, чистая страница. Оттиска карандаша на следующем листке не было.

Туземцы сначала чурались Марка, но вскоре первое отчуждение прошло. Работающие в поле охотно отрывались от прополки, чтобы поговорить с землянином. Марк заметил, что словарный запас у обитателей деревни заметно шире того, что отец Франческо привел в своем отчете. Расширился он в основном за счет голландского и английского, и местные, кажется, были не прочь покатать на языке новые слова. Толку от разговоров, правда, оказалось немного. Да, все поселковые видели, как Ван Драавен вытаскивал тело неудачливого этнографа из реки. Да, утром ионнанит работал в огороде, а старый викторианец направился в скалы. Могли ли утесники убить отца Франческо? Аборигены пожимали плечами. Кое-кто, жалуясь, показывал шрамы — там, где их приласкали пущенные из пращи камни соплеменников. Однако все в один голос утверждали, что викторианца в скалах жаловали. Какие отношения были у отца Франческо с геодцем? Работники покачивали головой и возвращались к прополке. Ячменное поле заросло темно-зелеными сорняками с иззубренными острыми листьями, напоминавшими земные одуванчики. Одуванчики пускали длинные корни — так просто не выдернешь, работы много, некогда лясы точить. Зима не за горами. Скрипя зубами, Марк отворачивался и возвращался к вещам старика.

Больше всего ему хотелось найти комм. В лицее у отца Франческо была допотопная модель, которую приходилось таскать в кармане. Похоже, он и здесь не изменил своим привычкам. Ван Драавен предполагал, что викторианец прихватил коммуникатор в свое последнее путешествие и искать приборчик стоит на дне реки. Если и врал, то уверенно и нагло. Он, впрочем, все делал уверенно. Когда Марк предложил ему диагност для помощи в лечении многих здешних болящих, геодец отказался вежливо, но непреклонно. И Марка с собой в обходы не брал, хотя тот пробовал напроситься.

Повезло Салливану лишь однажды. В тот день он выбрался на реку, чтобы постирать рубашку. На камешке у самой воды сидел старик-утан. Сидел, щурился, грелся на позднем летнем солнышке. Рядом лежали костяная острога и несколько крупных рыбин. Марк подошел, чтобы поздравить туземца с успехом в рыбалке. Тот удовлетворенно потер живот и обнажил беззубые десны в улыбке:

— Жена сына не будет называть старого Синкту бездельником. Сварливая сварит похлебку. Синкту будет есть и радоваться.

Салливан присел рядом на камень, на втором камне разложил для просушки рубашку. Желто-оранжевое, как свежий яичный желток, солнце заметно пригревало — и не скажешь, что скоро осень.

— Хорошая нынче погода.

— Когда Небесный Свет жарок, старым костям весело, — довольно ухнул рыбак.

— Мой учитель тоже был старым человеком, — осторожно начал Марк. — Жаль, что он не увидел этого лета.

— Да, Сеску, — (так местные называли отца Франческо), — сильно жалели. Он был хороший человек, добрый человек, хотя и не слушался бога Риберата.

Салливан прищурился. Апокалиптики называли свое божество Либератор — Освободитель. Местные не выговаривали «л», так что у старика и получилось что-то вроде «риберата». В университетских кругах Марка этот бог был более известен под именем Разрушитель.

— А что, бог Освободитель и вправду сильнее секена? — наугад спросил Марк.

Старик воздел узловатый палец и покачал плешивой головой:

— Сильнее ли вода скалы, которую она точит? Скала крепка, но пройдет много зим, и скала станет песком в воде.

— Вода может и высохнуть, — пробормотал Марк.

— Не высыхает вода истинного знания, — заученно повторил старик.

Да, основательно им здесь задурили головы. Между тем рыбак, поразмыслив, решил поразить собеседника еще одним аргументом:

— Секен терпит кривизну, и от кривого слова изменяется, а бог Освободитель карает сказавшего кривду. Значит, секен мягок, как песчаник скал, а бог Освободитель тверд, как кварцевый нож, что прорубает проход в скале.

Что-то в этом теологическом высказывании насторожило Марка.

— Бог Освободитель карает сказавшего кривду? И кто же сказал кривду?

Старик опасливо огляделся, но, видно, очень уж ему хотелось поболтать.

— После смерти Сеску утабе-секен пришел в поселок и сказал, что господин Кодду, — (так здесь именовали Клода Ван Драавена), — сделал нехорошее. Что господин Кодду затуманил разум Сеску и Сеску прыгнул со скалы, желая умереть. Господин Кодду рассмеялся и ответил, что кривду говорит утабе-секен и кривда его не станет правдой. Утабе-Секен очень рассердился, потому что в последнее время — и про то всякий знает — все чаще говоренное им не делалось правдой. Он побежал в огород, где господин Кодду зарыл Сеску, и схватился за крест бога Освободителя, и закричал, что бог Освободитель подобен зловонной язве. И тогда пал на утабе Небесный Свет и поразил его, и сделался утабе мертвым.

Рыбак смотрел на молодого викторианца с торжеством, а тот лихорадочно соображал. «Затуманил разум… А что, вполне мог опоить какой-нибудь гадостью. Наверняка и опоил. — Марк припомнил свой сон на могиле… — Ну конечно, такой бред мог быть вызван галлюциногенным наркотиком. Хорошо, что я там и свалился и не побежал, как во сне, к реке. Тут бы и потонул, и одной проблемой у геодца стало бы меньше…

Павший небесный свет… Что-то вроде молнии? Электрического разряда? Э, а не засунул ли наш святоша под крест батарею? Вполне мог засунуть и дистанционно подключить контакт, когда жрец развоевался. Бегают они тут босиком, несколько сотен вольт вполне бы хватило, чтобы прикончить не в меру борзого утабе. Вот вам и убедительное доказательство силы бога Освободителя. А заодно и покойного отца Франческо поджарило… Или это было во сне?…

«Надо бы проверить крест», — подумал Марк. Подумал, и тут же навалилось — ночь, скалящаяся белой половинкой луна, дрянь, лезущая из покойного… «Нет, к черту. Если и была там батарея, священник давно ее вытащил и куда-нибудь запрятал. Кто вообще сказал, что под крестом что-то есть? Если геодец опоил отца Франческо ядом или наркотиком, след отравы мог остаться в тканях. Наверняка он и от трупа избавился, а крест для отвода глаз поставил. Нужны доказательства. Время его побери, нужны доказательства!»

Старик уже давно подобрал свою рыбу и уковылял к сварливой невестке, а Марк все сидел на берегу, бездумно глядя в медленно текущую воду.

Второй раз землянину повезло несколько дней спустя. Было утро, и Салливан бездельно бродил вокруг хижины геодца. Он надеялся, что хозяин отлучится — тогда можно будет взять образцы травок, из тех, которые Ван Драавен так любовно заваривал, и проверить их на наличие опиатов. Или чего-нибудь поинтереснее.

Священник, однако, отлучаться не спешил, будто видел насквозь планы гостя. Сидел на порожке и что-то такое вырезал из чурочки. Салливан уже совсем отчаялся и решил, что перенесет рейд на другое время, когда по пыли затопали босые пятки. Мальчишка лет шести промчался через поселок, вихрем взлетел по лестнице и что-то шепнул на ухо геодцу. Тот отложил чурочку и нож, выпрямился и уставился в направлении скал. Когда малолетний вестник убрался восвояси, сжимая в руках награду — оранжевую спелую тыковку, — Салливан подошел:

— Гляжу, у вас тут шпионы на жаловании.

Геодец прищурился:

— Не без этого.

— И что же рассказал вам быстроногий Меркурий? Или секрет?

— Почему же. Не секрет. Утаме заболела.

— Она вроде бы и до этого здоровьем не отличалась.

— А я говорю не об умственном здоровье. Сегодня на рассвете она потеряла сознание. Сейчас вроде бы очнулась, лежит в пещере и стонет. Сын за ней присматривает.

Салливан напрягся:

— И что? Вы пойдете ее лечить?

Ван Драавен помедлил с ответом, как будто прикидывая. Потом качнул головой:

— Нет. Не пойду. От моего лечения ей лучше не станет.

— А вы жестокий человек.

Геодец хмыкнул:

— Тут вы правы, но в данном случае о жестокости речи нет. Утаме скорее сама себе живот прогрызет, чем примет от меня помощь.

— А от меня?

Ван Драавен молча уселся и принялся за свою поделку.

— От меня примет?

Миссионер пожал плечами:

— Попробуйте. В крайнем случае вытащу еще одного викторианца из реки. Мне не привыкать.

«А чтоб ты лопнул», — подумал Марк и отправился в палатку за диагностом.

На скалах ощутимо припекало. Близость воды совсем не ощущалась. Горячий воздух дрожал, струясь над камнями. Между кустиками сухой травы сновали ящерки, а больше никакого движения — словно пещерный поселок вымер.

Марк приближался к черте из белых камней не без трепета. В руке он сжимал ремень диагноста, а лопатки щекотали любопытные взгляды. Кажется, все наиру бросили дневные труды и столпились у крайних домов, следя за отчаянным. Только взгляда геодца Марк не ощущал. Геодцу было неинтересно. А что ему? Выловит, как и сказал, труп из реки и похоронит за огуречной грядкой. Каждую секунду Салливан ожидал камня, но камень так и не прилетел. Гудели в неподвижном воздухе стрекозы. Горизонт пылал. Духота стала такой насыщенной, что и без барометра ясно — идет гроза.

Марк карабкался по узкой тропинке. Из-под ног катились камешки. Устья пещер выглядели безжизненными — с тем же успехом это могло оказаться неолитической стоянкой где-нибудь в Кантамбрийских горах, не хватало лишь наскальных росписей. И правда, почему они ничего не рисуют? Или рисунки внутри? Марк зашел в одну из пещер. Оттуда пахнуло сырой нежилью. Кажется, большая часть племени уже переселилась под крыло бога Освободителя и его хрустальноглазого слуги.

Выйдя из пещеры, Марк услышал крики.

Глаза землянина не сразу приспособились к полумраку, и это была опасная минута — если бы на него сейчас кинулись, он бы не успел отреагировать. Загремел бы тогда с узкого порожка прямо вниз, на каменистую осыпь, где закончил свой земной путь его старый наставник.

Полдневное солнце сюда не заглядывало, и под сводом стояла влажная темнота. В темноте стонали и хрипло дышали. Несло трупным запахом, словно утаме уже умерла и теперь разлагалась. Несло плесенью, сыростью, мокрым камнем — видимо, дальше ход уводил в глубь скалы. Геодец рассказывал, что в толще скального массива все коридоры соединялись, образуя что-то вроде пещерного города со своей системой коммуникаций и даже подземными колодцами. Какие-нибудь Маккавеи могли бы здесь держать римскую осаду. Но выродившихся потомков землян никто не осаждал. Их врагами были голод, мороз и болезни.

Из полумрака выступили стены. У дальней стены сквозь щель в камнях узким снопиком пробивался свет. В пятне света на полу ворочался пук тряпья — и только через секунду Марк понял, что это виденная им высокая и грозная женщина. Слева что-то метнулось. Марк рефлекторно отклонился, выкинул вперед руку, и очень вовремя — по пальцам резануло острым камнем. Второй удар пришелся в воздух. Все же не зря мастер Моносумато вел практикум по боевым искусствам, не зря, хоть и не гордился бездарным учеником. Салливан перехватил тощее предплечье и основательно приложил нападавшего о стену. Тот сверкнул глазами из-под спутанных косм. Зубы щелкнули в двух сантиметрах от лица Марка. Хорошенькое начало.

— Я знаю, что ты меня понимаешь, — сказал Марк в перекошенное злобой детское лицо. — Я пришел помочь утаме. Я не слуга бога Освободителя и не слуга его слуги. Я ученик Сеску и желаю добра.

Неясно, понял ли мальчишка, но комок злобы начал медленно рассасываться. Марк попытался поймать что-нибудь еще, но тут волчонок открыл рот и фыркнул, заляпав щеки землянина слюной.

— Сеску утратил разум. Ты тоже утратил разум, если пришел сюда. — Голос был ломкий и хриплый, словно маленький утесник нечасто им пользовался.

— Я пришел, чтобы лечить утаме.

Мальчик по имени Нарайя перестал дергаться, и Марк отпустил его руку. Лицо паренька приняло равнодушное выражение. Когда он снова заговорил, голос прозвучал бесстрастно:

— Лечи.

Марк оглянулся на стонущую женщину. Вслушался. Ничего, кроме пелены страдания.

— Мне надо, чтобы ты ее подержал. Лечение может причинить боль.

Без слова мальчик присел рядом со стонущей матерью и положил ее голову себе на колени.

Когда диагност выдал результаты, перед Марком встал весьма неприятный вопрос. У женщины обнаружился рак в терминальной стадии. Первичная опухоль матки дала метастазы в печень и кости. Такой рак могли бы вылечить на Терре. Там, в нейтральной зоне, вовсю пользовались лемурийскими биотехнологиями. Почистили бы организм от переродившийся ткани, выкинули мутировавший ген, добавили стволовых клеток — через неделю утаме была бы как новенькая. На Земле опухоль не запустили бы до такой степени. Здесь, в пещерном городе, женщина была уже фактически мертва. Может, ей оставался месяц. Вряд ли два.

Сказать мальчишке? Отец Франческо наверняка бы сказал, но отца Франческо доедают черви. Отца Франческо доедают черви, его возможный убийца разгуливает безнаказанный, а единственный союзник Марка в этой войне сидит сейчас на корточках и с деланым безразличием ждет приговора. Мальчишка что-то знает, ведь не зря он говорил о Сеску, утратившем разум. Но зачем бы утеснику делиться знанием с тем, кто не смог помочь его матери? Сказать — значит проиграть наверняка.

Марк наполнил шприц кетаморфином и ввел женщине два кубика в локтевую вену. Рука была такой костлявой, а вена такой тонкой, что он едва не промазал. Мальчик настороженно наблюдал.

— Сейчас я дал утаме лекарство, и она заснет. Она будет спать долго, может быть, до возвращения Небесного Света.

Лицо женщины расслабилось. Судорога боли, сводившая челюсти, ослабла, веки над закатившимися глазами опустились. Утаме задышала ровно, хотя и неглубоко. Да, до рассвета она проспит наверняка. Марк проверил пульс, а потом взглянул на мальчишку:

— Когда утаме проснется… она примет у меня лекарство?

Как и ожидалось, Нарайя резко кивнул. У местных это означало отрицание.

— Хорошо. Завтра встретишь меня у Красного Лба, когда Небесный Свет встанет над лесом. Я дам тебе лекарство, которое надо подмешивать в воду. Через день или два утаме станет лучше.

Хотя бы в этом он не соврал. Убойная доза кетакса — и утаме забегает, как горная коза, и будет бегать еще месяц, пока рак не разъест окончательно ее печень и легкие. Еще месяц… Месяца ему хватит.

Пока Марк собирал диагност, мальчишка молчал, баюкал в руках спящую мать. Наверное, он очень любил свою свирепую утаме — однако так и не сказал, придет или нет к Красному Лбу. Шагнув из пещеры, Марк смутно понадеялся, что не придет.

Внизу катилась река. Может, она и собиралась искрошить эту скалу в песок, но скала пока держалась. Отбивалась, откупалась от реки, жертвуя сантиметр за сантиметром. Несколько лет назад от берега отвалился солидный пласт. Сейчас осыпь поросла редким сухим кустарником, но внизу торчали голые и острые камни. Их омывала вода. Марк остановился над обрывом. Поднявшийся ветер вычищал смертный запах из складок рубашки. В воздухе заметно посвежело. На севере небо клубилось, стремительной волной надвигались тучи. Надо было спешить, чтобы попасть в поселок до грозы. И все же что-то приковывало Марка к этому месту. Слишком явно представлялась там, внизу, на камнях поломанная человеческая фигура в черном затасканном костюме — в том самом, в котором он видел наставника в последний раз. С прядками сивых волос на затылке. С разбитым в кровь лицом.

— Мне очень жаль, — тихо сказал Марк.

Ему действительно было жаль. Жаль, что старый викторианец умер так глупо. Жаль, что они так и не успели помириться. Жаль, что Висконти хочет использовать смерть старика в своих целях. Жаль, что приходится ему в этом помогать. Жаль, что нельзя обойтись без обмана. Даже ионнанитского миссионера немного жаль. Коммодор не отступится. Не в этот раз, так в следующий, но предлог для конфликта будет найден, и земные войска оккупируют Геод. К сожалению, это необходимо — иначе темная планета достанется лемурийцам, давно уже рвущимся к «заглушкам», и вот тогда Земле несдобровать. Сейчас одного сильного оператора хватало, чтобы вывести из строя несколько лемурийских биокораблей. Если в игру вступят «заглушки», шансы не просто уравняются — у лемуров будет сильный перевес. Даже без союза с атлантами, который пророчат аналитики СОН, лемурийцы разнесут бывшую метрополию в пух и прах. Вы хотите жить при лемурах, сэр? Как вам понравятся жабры, сэр, и плавательные перепонки на ногах? Может быть, крылья и хвост?

Салливан поморщился. Повесил диагност на плечо и, не обращая внимания на порывы ветра, стал сползать по качающимся камням. Интересно, что Висконти собирается делать, когда Марк доставит ему геодца тепленьким, на блюдечке? Устроит громкий публичный процесс? На Земле за убийство викторианца полагается смертная казнь. Ну, казнят Ван Драавена, а дальше что? Геод, конечно, отправит возмущенную ноту. Ее отфутболят в СОН. СОН принесет публичные извинения. Может быть, парочку геодцев, добровольно сотрудничавших с лемурийцами и угодивших в одиночное заключение в Лиалесе, освободят. И дело заглохнет. Или нет? Что там придумал коммодор, какой сюрприз готовит? Фальшивая попытка освобождения? Или не фальшивая? Или адепты ратующего за всеобщее и окончательное Освобождение бога и правда полезут спасать собрата, и Висконти рассчитывает на хорошую драчку? Но с чего бы затевать спасательную операцию ради обычного миссионера? Нет, коммодор что-то знает о Ван Драавене, что-то такое, чего не знает Марк.

И Марку это не нравилось. В детстве он слишком много часов провел, дергаясь марионеткой в руках Вигна, и хорошо запомнил, как больно режут натянутые нити. Что ж. Он сумел одолеть Лукаса без способностей, на чистой логике. Справится и с нынешней задачей.

Это было обычное практическое занятие по оперированию, игра «сети-сети». Группа из десяти человек разделялась на две пятерки: операторы и ведомые. К выпускному классу все чаще и чаще оказывалось, что Марк попадает в число ведомых. Остальные сменялись, а Марк оставался в позорной пятерке. То есть ничего особо позорного, если умения хватает. Задача ведомых — скинуть «узы», взять своего оператора. Можно прихватить и чужого. Задача операторов — увести ведомых у коллег и, конечно, самому не попасться. К концу занятия обычно становилось ясно, что Лукас держит всех девятерых. Мастер в нем души не чаял, на свой, конечно, лад.

Прим-ординар в течение урока посиживал на циновке, время от времени бросая любовные взгляды на надежно запертый шкаф с мечами. Поговаривали, что в юности их оператор якшался с икэсугиру. Молодые годы прим-ординар провел на Терре, так что вполне мог и якшаться. В общем, лучшей наградой любимчику Моносумато считал уроки фехтования.

«Тело, — вещал прим-ординар, — само запоминает движения. Чем больше отключаешь голову, тем чище работаешь. Помни мозжечком, помни руками и ногами, Люк».

Это был единственный случай, когда Лукас радовался роли ведомого. Марк бы не обрадовался, как бы красиво его клинок ни отбивал атаки Моносумато. Марионетка всегда остается марионеткой. Когда в последние пять минут спарринга мастер-оператор отпускал ученика, тот двигался совсем не так проворно. И все же учился быстро, пожалуй, даже быстрее, чем мог бы на обычных тренировках. Остальная девятка полукругом рассаживалась на полу и завистливо любовалась. Марк знал, что отец Франческо не одобряет методов прим-ординара. Здоровая конкуренция, здоровая и чистая зависть… да, много ее было в те дни.

На последнем уроке Лукаса мастер-оператора вызвали из класса. Меч свой он в шкафу не запер — слишком уж спешил. Марк старательно организовал этот звонок в учительскую. Звонила Лаури, которая как раз тогда с отцом отдыхала на Марсе. Сенатор катался на лыжах по пологим трассам Олимпа. Лаура, понятно, не каталась, а исполняла ПЛАН. ПЛАН основывался на том, что жена Моносумато недавно угодила в аварию и теперь долечивалась в одной из олимпийских высокогорных клиник. Звонок с марсианского номера, взволнованный женский голос, затемненный экран… даже невозмутимого Моносумато это должно было пронять. И проняло. Он пулей вылетел из класса. Меч остался лежать на циновке. Марк, изображая любопытство, подобрал катану, провел пальцем по гравировке на лезвии… и услышал из-за спины издевательский голос:

— Салливан решил подра-аться. Брось бяку, а то ненароком обрежешь себе чего-нибудь не то.

Сзади обидно заржали. Марк развернулся, отсалютовал самурайским мечом и нагло заявил:

— А что, Люк, давай подеремся. Или ты без Оби Вана не такой смелый?

Вигн почернел лицом. Он терпеть не мог, когда его звали Люком, — может, потому, что и правда немного смахивал на парнишку из древней космооперы. Мог простить эту кличку только Моносумато, но никак не Салливану.

— Ну давай, — хмыкнул Вигн. — Становись. Ох я тебя и разукрашу.

Только разукрасить Вигн никого не успел. Едва они встали друг напротив друга, Марк остекленел взглядом — это у него от долгих тренировок отлично получалось — и проплясал несколько тактов джиги. Ребята неуверенно захихикали, узнавая подпись вожака. Сам вожак сильно удивился, но прежде чем успел что-то сказать, Марк деревянным движением марионетки вогнал острющий меч себе в ногу. Не сильно, однако достаточно, чтобы кровь брызнула во все стороны. Угодил точнехонько в одну из мелких артерий, которую долго перед этим выбирал в анатомическом атласе. Лукас посерел еще больше, чем стремительно теряющий кровь Марк, уронил меч и завопил: «Это не я!» Но, конечно, ему никто не поверил.

Лукаса Вигна с позором исключили на следующий же день. А еще через неделю, когда Марк вышел из лазарета, из лицея исчез и мастер-оператор.

Марк уже почти одолел осыпь, когда камешек выскочил из-под ноги. Последние метры викторианец позорно прокатился на заднице в компании мелких и крупных булыжников. Хорошо еще, что не поехал весь склон. В небо взвилось облако пыли. Чихая, Марк встал и вышел на пятачок острозубых камней у воды. Ветер усиливался и разгонял тучи. Похоже, не будет никакой грозы. Серая пелена рвалась, в просветах уже замелькали багровые закатные лучи. По воде побежали алые блики.

Вот здесь упал отец Франческо. Марк остановился и принялся разгребать ногой щебенку. Была осень, река вздулась от дождей, труп смыло и потащило вниз по течению. Марк и сам не понимал, что ищет, — даже кровь давно унесла вода. Желто-серые валуны, обломки, чешуйки глины… Повинуясь неясному импульсу, он опустился на колени и распростерся на камнях. Лежать было неудобно, в тело впивались острые осколки. Это если ты живой. А если мертвый, то уже все равно.

Тогда, за два месяца до окончания лицея, вернувшись в класс и не увидев Лукаса, Марк ощутил странное удовлетворение. Не облегчение и не злорадство, а именно удовлетворение, как от хорошо проделанной работы. После того как урок закончился и остальные студенты потянулись из аудитории, отец Франческо попросил Салливана остаться. Стоя перед учеником, который к тому времени заметно перерос учителя, старый викторианец покачал головой:

— Я понимаю, почему ты это сделал.

— О чем вы, наставник?

Отец Франческо поднял руку:

— Не перебивай меня, Марк, пожалуйста. Не считай окружающих дураками. Этот звонок, выключенный экран… Такэси настаивал на расследовании, и мне с трудом удалось его отговорить. Кто тебе помогал? Дочка сенатора Медичи? Только не делай большие глаза. Ты хотя бы представляешь, как эта ваша невинная шалость могла сказаться на карьере сенатора? Не говоря уже о том, что ты поломал жизнь однокласснику, а Такэси никогда теперь не сможет преподавать. Ты этого добивался?

Марк молчал.

— Я хочу услышать от тебя только одно. Я хочу услышать, что тебе стыдно. Что ты осознал, насколько низко и бесчестно поступил. И что впредь это не повторится.

Марк взглянул на наставника и смутно удивился — он и не заметил, насколько отец Франческо сдал за последний год. Редкие волосы, окружавшие лысину, напоминали пух одуванчика, а по коже головы рассыпались пигментные пятна.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — спокойно сказал Марк.

Отец Франческо развернулся и вышел из класса. Это был их последний разговор.

«Я поступил бесчестно», — мысленно произнес Марк.

Он и сам толком не понимал, к кому обращается. К памяти наставника? К изломанной тени, привидевшейся на камнях? К себе самому?

«Я поступил бесчестно, и я поступлю бесчестно еще не раз. Тебе нужно мое раскаяние? Хорошо. Я раскаиваюсь. Только это ничего не меняет».

Вверху гудел ветер, совсем рядом бормотала вода. Камни отдавали тепло, но под ними, под тонким слоем разогретой земли, чувствовался вечный, неизменный холод. В этой битве всегда выигрывает смерть, забвенье, зима… Марк оперся на руку, чтобы встать, и тут в горке щебня что-то блеснуло. Серебряная искорка. Он потянулся вперед, и пальцы сомкнулись на кнопке «вечной» флэшки.

Глава 6

Нарайя

Красным Лбом аборигены прозвали гранитный выступ, расположенный выше по течению. Он и правда выделялся ярким пятном на фоне желтоватого песчаника. На граните росли высокие сосны, и от них шел сильный смолистый дух. Марк забредал сюда пару раз во время своих бесцельных блужданий по округе, и место ему полюбилось. Хорошо было сидеть на большом, прогретом солнцем камне, любоваться падающим за реку солнцем, вдыхая смоляной запах. В трещинках камня желтела опавшая хвоя. Поселок отсюда был не виден.

На рассвете следующего дня Марк прихватил истолченные в порошок и смешанные с безобидной травкой таблетки, обошел скалы лесом и устроился на привычном валуне. Ржаво-красный шарик Ригеля D непривычно быстро карабкался в небо, и тени от сосен стремительно укорачивались. В реке поплескивала рыба, по стволам сновали изумрудные бесстрашные ящерки. Где-то долбил кору местный хохлатый дятел. Утренняя прохлада уже сменилась надоевшей жарой, а мальчишка все не появлялся. Устав ждать, Марк открыл вчерашний файл.

Вернувшись в палатку, он первым делом подключил флэшку. Большая часть файлов не открывалась или выдавала какую-то мешанину символов. То ли карточку подпортила вода, то ли отец Франческо использовал код, неизвестный бывшему ученику. Два работающих файла погрузили Марка в раздумья. В первый момент ему даже показалось, что старый викторианец собирал компромат на собратьев по ордену. Однако ничего инкриминирующего в записях не было. Первый файл оказался таблицей с именами и рангами в левом столбце и краткими заметками в правом. В заметках перечислялись планеты и сроки. Судя по всему, планеты, посещенные братьями, и сроки их пребывания там. Иногда указывался возраст, в котором викторианцы навестили указанные миры. В среднем столбце во всех строчках стояло «Земля».

Марк нашел в списке и себя (Земля, прочерк), и самого Паолини (Земля, прочерк). С интересом узнал, что Лукас посещал в двухлетнем возрасте Либерти (что-то он этим в классе не хвастался). Моносумато, если верить таблице, провел на Терре пять лет в возрасте от двенадцати до семнадцати. Он, как и Висконти, был поздней пташкой и в лицей угодил переростком.

Два вложенных листа представляли собой сортировку по рангам и еще по какому-то параметру — как Марк догадался после минуты раздумий, внеземельному опыту. Списки перекрывались. Это было неудивительно — способных ридеров и операторов активно использовали в разведывательных и боевых операциях и быстро повышали в звании. Интересно, а что здесь делает Вигн, так и не вступивший в орден? И он, Марк? Было там и еще около десятка фамилий, не сопровождающихся чинами. Еще поразмыслив, Марк решил, что сортировка идет не столько по званию, сколько по баллам, набранным в квалификационном тесте. Отец Франческо руководил лицеем больше тридцати лет, и конечно, у него был доступ к личным делам выпускников. Все-таки компромат? Или исследование? Исследование, имеющее мало отношения к этнографии…

Второй файл оказался картинкой. Пиктограммой. На пиктограмме было изображено что-то вроде куриного яйца, от него стрелка шла к мерзкой на вид, свернувшейся клубком личинке. Марка передернуло — вспомнился недавний бредовый сон. Личинка. Опять личинка? От личинки стрелка вела к большому знаку вопроса.

Рядом с личинкой и яйцом имелась еще одна композиция. Там цвели пышным цветом два тюльпана, белый и красный. Рядом с красным было написано: «Бетельгейзе (Геод)», рядом с белым — «Ригель (Ямато)». Какой-то шифр? Что, если это ключ к остальным файлам? К сожалению, Салливан понятия не имел, как этим ключом — если все-таки ключ — воспользоваться.

Закрыв файл с пиктограммами, он вернулся к таблице. Промотав ее донизу, обнаружил две строки, где зеленый цвет шрифта сменялся красным.

Ссылки на дополнительные файлы. Так. Марк выбрал первое имя, и комм услужливо открыл окошко с уже знакомой мешаниной букв и цифр. Черт! Он собрался закрыть окно и вернуться к корневой базе данных, когда одно из чисел привлекло его внимание. Сто четырнадцать. Сто четырнадцать — почему это важно? Сто четырнадцать, Висконти… Ах да. Запредельный, невозможный балл по оперированию. Завистливый шепот, с которым Вигн назвал это число. Лукас Вигн со своими девяноста пятью мало кому завидовал.

Марк лихорадочно нырнул в одну из собственных папок. Во время памятной беседы в Замке он попросил коммодора скинуть на комм все данные, касающиеся его, Марка. Включая генетический импринт и — да, вот он — результат квалификационного теста, открываемый программкой Praetorian (самое оно для служебной программы ордена, метко, так сказать, характеризует). Установив «Преторианца» на комм, Марк вновь вывел на экран файл с датабазой… Да! Он оказался прав. Результат финального теста коммодора, ридинг, оперирование, ну это мы знаем… Результат первичного теста. Подпороговая эмпатия. Нулевой ридинг. Нулевое оперирование. Пятилетний Тони Висконти был куда бездарнее Марка.

Он прислонился к пружинящей стенке палатки и прикрыл глаза. Что случилось с двадцатилетним Висконти на Терре? Правильно — вдруг, ни с того ни с сего проявились способности. Если следовать логике, вторая красная строчка должна означать, что потенциал отца Франческо тоже резко, скачкообразно возрос. Здесь, на Вайолет. В возрасте шестидесяти трех лет.

Не поднимая век, Марк прислушался. Клапан палатки вздувался и вновь опадал от ветра. Под пологом зудел комар. О лампочку бился большой мотылек: мягкие глухие удары, суматошный треск крыльев. Над западным полушарием бело-голубой планетки Вайолет стояла ночь. Марк потянулся к комму и принялся один за другим открывать файлы с результатами тестов.

Красный Лоб потел сосновой смолой. Солнце пробивалось сквозь красивую трехмерную схему, зависшую над панелью комма. Марк смахнул с лица прилетевшую из леса паутинку. Паутинка сорвалась с пальцев, чуть не задев белую точку Ригеля. Блеснула на мгновение, молнией перечеркнув туманность Голова Ведьмы, и поплыла дальше, к звездам пояса и расплывчатому облачку М42. Там, куда плыла паутинка, в красно-зеленых туманах М42, прятался страж Приграничья — боевая станция «Церерус». А в Приграничье, если верить свихнувшемуся отцу Франческо, творились чудеса. Здесь родившиеся на Земле слабенькие эмпаты становились мощными операторами. Да, вот прямо здесь, на Вайолет, и становились. Получалось что-то вроде активации генетической памяти, о которой говорил Висконти, но гораздо, гораздо сильнее…

Дунул ветер, и паутинку унесло к бликующей под солнцем реке. Землянин протер усталые глаза. После бессонной ночи блеск раздухарившегося светила не радовал. Когда Марк отнял руки от лица, обнаружил, что уже не один.

Мальчишка стоял в трех шагах от камня. Он смотрел по-прежнему настороженно, как выманенный из леса дикий зверек — шевельнешься, и умчится обратно. Марк шевельнулся: выключил комм, убирая схему, и свернул панель в привычный ручной браслет. Нарайя, вопреки ожиданию, не порскнул прочь, а шагнул вперед и вытянул руку. Хвойная подстилка, неизменно шуршащая под ногами Марка, под босыми пятками пацана молчала.

— Ты обещал лекарство.

Марк вытащил из кармана порошок, завернутый в сухой лист одуванчика.

— Подмешивай в воду два раза в день. Завтра я дам тебе свежую порцию. Оно действует только свежим.

Это было откровенным и наглым враньем. Кетакс мог храниться при любых температурах до двух лет, но Марку хотелось, чтобы Нарайя пришел опять.

Мальчик взял сверток и развернулся, намереваясь исчезнуть в лесу. Марк спрыгнул с камня:

— Нарайя!

Тот обернулся.

— Почему вы так ненавидите ушедших к Кодду, что даже зовете их мертвецами?

Юный туземец оскалился:

— Они и есть мертвецы. Мертвец, который ходит, дышит и похож на живого, все равно мертвец. Он даже хуже мертвого. Он искривляет мир.

Похоже, искривление мира — ложь? — считалось у местных худшим грехом. Мертвые лгут, потому что выдают себя за живых. Интересно.

— А чем наиру в поселке отличаются от живых?

Пацан снисходительно усмехнулся:

— Живые говорят. Мертвые квакают, как жабы в болоте.

Марк насторожился. Что он имеет в виду — новые слова, которые туземцы подцепили от Ван Драавена? Или?…

— А ты сейчас говоришь или квакаешь?

— Я квакаю, потому что ты не слышишь речи.

— Сеску тоже квакал?

Парень помедлил и резко кивнул. Нет.

— Сеску говорил? А Ван… Кодду — он квакает?

Нарайя снова ощерился, тронь — и цапнет мелкими острыми зубками.

— Твой Кодду — юма, дух из пустоты. Он как камень, который летит из пращи и рвет все на своем пути. Он как камень, который порвал паутину.

Свирепая женщина на скале. Рядом фигурка пониже. Кожаная полоска, свист летящего камня…

— Вы убиваете тех, кто уходит к Кодду. Но самого Кодду вы не тронули. Почему?

Пацан важно и медленно скрестил руки на груди и выпрямился во весь свой невеликий рост.

— Пока секен спит, я войду в силу. И когда Небесный Свет пробудит секен, я вызову Риберата на поединок.

Ого. Следующим летом геодцу придется несладко.

— Ты имеешь в виду Кодду? Вряд ли он примет твой вызов.

Нарайя опять кивнул. Нет.

— Кодду слеп, не видит и не слышит ничего. Он только исполняет то, что говорит ему Риберата. Чтобы убить врага, недостаточно сломать его нож или порвать пращу.

— И как же ты собираешься победить Риберата? Он ведь не человек, его не ударишь ножом и не зашибешь камнем.

Мальчишка окинул землянина надменным взглядом:

— Я буду говорить с секеном. Я стану утабе-секен, Говорящим-с-Миром.

Салливан усмехнулся. Что бы там ни придумал маленький утабе, Ван Драавен вряд ли ответит на вызов. А уж его фальшивое божество точно на поединок не явится. Впрочем, не важно. Если все пойдет так, как задумал Марк, утан избавятся от бога Освободителя и без всяких поединков.

Видимо, утомленный кваканьем, мальчишка развернулся и исчез в зарослях — лишь солнечные пятна мелькнули и чуть дрогнула потревоженная ветка.

Салливан провел в лесу весь день. Сначала на своем любимом камне, а потом, когда жара окончательно достала, углубился в чащу. Спугнул какого-то мелкого зверька вроде крысы, видел перепархивающего со ствола на ствол местного дятла, а больше никого и ничего. Солнечный свет копьями вонзался в землю. В воздухе разлилось напряжение. Лес будто замер в ожидании. Ждал беды, грозы, пожара… Насыщенный электричеством воздух покалывал кожу. Магнитосфера Вайолет была гораздо сильнее земной. На полюсах сейчас бушевали магнитные бури, но и здесь что-то ощущалось. Ломило виски. Боль мешала сосредоточиться. Так ничего и не надумав, Салливан обогнул скалы и поселок и по заросшему кустарником берегу выбрался к реке.

Уже смеркалось. На западном горизонте плясали молчаливые зарницы, высвечивали неровную гребенку сосен на той стороне. Вода казалась светлее потемневшего воздуха. Река успокаивающе бормотала. Марк выбрал камень покрупнее, уселся и, скинув ботинки, опустил усталые ноги в воду. Ступни обволокла прохлада. Землянин вздохнул и прикрыл глаза.

Кажется, он задремал, потому что проснулся от холода. Небо усыпали звезды. Дрожащими каплями они отражались в потоке. Чужие созвездия — или не чужие, просто Марк не узнавал знакомых очертаний. Вон та, бело-голубая, должно быть, Хатсия, острие меча. Или это более далекий, но и более яркий Альнитак? На востоке искрилась огромная туманность, и в ее сиянии почти тонул багровый шарик Марса… Стоп. Какой Марс? «Да ты, братец, совсем расклеился, — усмехнулся Марк. — Это же Бетельгейзе, альфа Ориона. Метастабильный красный гигант, вокруг которого вращается темная планета Геод. Странная звезда, странная, искусственная планета. Красный тюльпан, белый тюльпан… что же означает пиктограмма?»

Шагов он опять не услышал. Не скрипнула галька, не свистнула потревоженная чужим присутствием сонная птаха, лишь отраженные в реке звезды накрыла тень. Геодец присел на соседний камень.

В последние дни они с Марком почти не разговаривали. Казалось, священник его избегал — или просто внял предупреждению и решил оставить землянина в покое? Сейчас, однако, Ван Драавен первым нарушил молчание:

— Как продвигается лечение?

Показалось — или в голосе чужака опять мелькнула издевка?

— Нормально продвигается, — спокойно ответил Марк.

— И какой же диагноз у пациентки?

— А вам что за дело?

Священник обернулся. Его глаза отчетливо светились во мраке, словно у кошки или у волка. Марку пришлось напомнить себе, что геодцы вынуждены приспосабливаться к вечному полумраку. В их сетчатку входят отражательные элементы, как у земных хищников.

— Вы правы. Абсолютно никакого, — тихо сказал Ван Драавен. — Я просто поддерживаю беседу. Когда людям не о чем разговаривать, они говорят о пустяках.

— А для вас человеческая жизнь — пустяк?

— А для вас нет, Салливан?

Марк наклонился к воде, набрал полные пригоршни и сполоснул лицо. Кожу продрало холодом. Геодец был прав. Но что такое одна человеческая жизнь по сравнению с миллионами и миллиардами? Или все это опять лицемерие и важен лишь результат? Результат, достигнутый им, Марком?

Он выпрямился и, не глядя на миссионера, спросил:

— Вы принимаете исповеди, святой отец? У ионнанитов вообще есть понятие «исповедь»?

Геодец хмыкнул:

— Есть. Практически только оно и есть. Что делать перед концом света, как не исповедоваться?

— Хорошо. Примите исповедь у меня. Я солгал сегодня.

— И о чем же вы солгали?

— Я сказал мальчишке, что вылечу его мать.

— Зачем?

— Чтобы заслужить его доверие.

— Зачем?

— Чтобы узнать наконец правду о том, что здесь произошло. Вы отпускаете мой грех?

После недолгого молчания из темноты прозвучало:

— Кто я такой, чтобы отпускать ваши грехи?

Марк развернулся и уставился на геодца. Тень чернее самой ночи, светящиеся во мраке глаза. Не человек. Чужак.

— Вот именно, святой отец. Мне очень интересно — кто вы такой?

Священник ничуть не смутился:

— Это ваша исповедь, Салливан, или моя?

— А вам не в чем исповедоваться? Хорошо. Тогда объясните мне, какое отношение ваша сказка про Стражей и Звезды имеет к богу Освободителю.

Выражения лица геодца Марк разглядеть не мог, но в голосе Ван Драавена прозвучала насмешка:

— Ну как же, бог Освободитель и есть последняя Звезда. Та Хеспер, Звезда Заката.

— И от чего же он освобождает? От жизни?

Тон геодца сделался вкрадчивым:

— Вы невнимательно слушали мою историю, Салливан. Вам не показалось, что пресловутого Творца тоже стоит кое от чего освободить? В первую очередь от страха?

— Нет, — после краткого раздумья ответил Марк. — Не показалось.

— И очень жаль. Я был лучшего мнения о вашей сообразительности.

Миссионер поднялся с камня и двинулся прочь — туда, где угадывались горбатые домишки поселка. Еще секунда, и он растворился в прибрежном кустарнике.

Марк вновь уставился на реку. Темная, уже растерявшая все краски заката вода катилась к горизонту и там валилась за край. Щетина леса на противоположном берегу слилась с чернильным небом. Над головой плыла огромная, подсвеченная Ригелем туманность, и звезды гасли в ее торжествующем сиянии. Неожиданно Марк ощутил такое одиночество, которого не чувствовал еще нигде, никогда. Вздрогнув, он вытащил ноги из воды, растер онемевшие ступни и встал. Бросив короткий взгляд в том направлении, куда удалился священник, землянин подобрал ботинки и зашагал к палатке.

В следующие дни жара все усиливалась. Каждый вечер горизонт вспухал зарницами. Наиру озабоченно поглядывали на высохший, как солома, сосняк на другом берегу. Желтая хвоя осыпалась с веток. Достаточно одной искры, чтобы полыхнуло. Преодолевая неприязнь, Марк подошел к геодцу и спросил, нормальна ли такая жара для первых месяцев осени. Ван Драавен, который время проводил в основном на крыльце, занимаясь резьбой по дереву, скривился:

— Нет, не нормальна. Сейчас уже должны начинаться дожди.

Одним прекрасным утром Марка разбудил запах гари. Наверное, где-то в подкорке давно засела мысль о пожаре, потому что он, не успев толком продрать глаза, пулей вылетел из палатки. Округу затопили дымные облака. В горле першило от копоти. Землянин уже готов был схватить рюкзак и помчаться к реке, когда с востока подуло. Дым слегка рассеялся, и Марку предстало странное зрелище. Туземцы под предводительством Ван Драавена жгли кустарник. Полоса огня отделила хижины от леса и шла рыжим полукругом. В дыму суетились наиру — кое-где затаптывая горящие ветки, а кое-где подкармливая огонь сушняком.

— Какого черта? — пробормотал Марк и побежал туда, где мелькала черная ряса священника.

Тот, невозмутимый, как брандмейстер на учениях, руководил пожоговыми работами. Он не обернулся на звук торопливых шагов и задыхающийся кашель землянина. Марк схватил геодца за плечо, резко развернул к себе и чуть не свалился в тлеющий куст. Физиономия Ван Драавена была черной, как у негра, только белые глаза сверкали. Лишь спустя мгновение Марк сообразил, что это копоть и сам он сейчас выглядит не лучше.

— Что вам надо, Салливан?

— Вы что, спятили? Вам зарниц мало, так вы сами решили тут все спалить?

Геодец легко стряхнул с плеча руку Марка и постучал согнутым пальцем по лбу:

— Вы голову хоть изредка включаете? Надо убрать кустарник. Если лес загорится и огонь перекинется на кусты, деревня обречена. Куда вы мне тогда предлагаете народ гнать — в воду? Или на скалы, под камни вашего малолетнего дружка? Мы создаем защитную полосу. Отойдите и не мешайтесь под ногами.

Сколь бы ни был геодец противен Марку, но определенный смысл в его словах имелся. Туземцы уже почти затушили пламя, и между лесом и деревней пролегла голая черная полоса. Гореть тут было нечему. Салливан развернулся и зашагал к палатке. Всю дорогу ему казалось, что спину между лопатками сверлит насмешливый взгляд.

Кроме конфуза с пожогом, Салливана преследовали и другие неудачи. Мальчишка послушно являлся к Красному Лбу и брал лекарство, но разговорить его, как в первый день, не удавалось.

Марк вернулся к записям с флэшки. Половина файлов по-прежнему не открывалась. Он только сообразил, что файлы содержат какую-то закодированную аудиозапись, но программа для прослушивания этого формата осталась на комме старого викторианца. Однако кое-что Марку сделать удалось. Он задумался, что объединяет перечисленные в базе данных планеты, и горько сожалел, что не может подключиться к земной сети — через ИНКу проходили только короткие импульсные пакеты сигналов. И все же совсем безоружным в этот бой Марку вступать не пришлось. Под рукой имелся предусмотрительно загруженный на комм планетарный каталог Хейфеца, четвертое исправленное издание. Марк написал коротенькую и простую программу, сортирующую миры Приграничья по нескольким параметрам: масса, наклон оси, удаленность от звезды, эллипсоидность орбиты, расстояние от Земли и прочее. По всему выходило, что, кроме галактического адреса — относительной близости к бете Ориона, Ригелю, — планеты объединяет лишь одно. А именно, намного более мощная по сравнению с земной магнитосфера. Тут Салливан вспомнил пиктограмму и радостно присвистнул. Если у этой кривой и был пик, то как раз там, на пике, лежали Геод и Новая Ямато. Обе планеты выходили из рамок нормального распределения. Их магнитосфера отличалась такой интенсивностью, что больше подошла бы небольшой звезде — скажем, белому карлику. Ученые долго бились над загадкой и в конце концов списали все на деятельность Предтеч.

Эту завиральную теорию Марк слышал еще в школьные годы, и что неудивительно, от Лауры. В детстве она готова была поверить в любую чушь, лишь бы чушь казалась таинственной и красивой. Отсюда, может, и ее временное увлечение апокалиптиками. Когда они с Марком познакомились, девчонка как раз носилась с модной в те годы теорией происхождения Ориона. Мол, созвездие возникло в результате миниатюрной копии Большого Взрыва, и его молодые звезды все еще разлетаются. Когда Марк поинтересовался, откуда в их старушке-галактике взялось сверхплотное вещество, Лаури, не моргнув глазом, заявила, что оно прорвалось из параллельной вселенной. Юный Салливан не сдержал обидного смеха, о чем тут же и пожалел — подружка надулась и не разговаривала с ним больше недели.

Предтечи были не лучше сверхплотного вещества, хотя, конечно, с Геодом и Ямато оставалось много непонятного. Откуда у совсем молодых по галактическим меркам Ригеля и Бетельгейзе взяться планетам, да еще планетам с органической жизнью? Опять же не поддающаяся объяснению мощь магнитосферы, без которой близость огненных гигантов превратила бы поверхность планет в кипящий ад. Все это подкармливало защитников теории искусственного происхождения двух странных небесных тел. Как раз когда Марк сражался за свою диссертацию, по физическому факультету Королевского колледжа поползли слухи об отличной от земной природе времени на Ямато. Сейчас оба мира были закрыты для землян. Если верить щедрым на домыслы любителям сенсаций, на Ямато развилась странная, чуть ли не феодальная цивилизация. О Геоде не знали вообще ничего — кроме, понятно, эсхатологических настроений его обитателей. Впрочем, где еще и ждать апокалипсиса, как не под мерцающим оком Бетельгейзе?

Салливан отвлекся от бесполезных рассуждений и вновь уставился на результат своих трудов. Диаграмма мерцала над панелью комма. Крутящиеся шарики — планеты, рядом с каждой светящимися буквами выведено название. Ямато и Геод высоко вверху. Намного ниже и все же третьей в распределении по интенсивности магнитосферы кружилась бело-синяя малышка Вайолет. Теперь, по крайней мере, понятно, отчего именно ее выбрал старый викторианец. Этнография тут, кажется, действительно была ни при чем.

Ямато, Вайолет. Терра, крутившаяся вокруг желтого карлика Гелиос-5 — практически двойника земного Солнца. И всего в десяти световых годах от Вайолет… Марк пораскинул мозгами и внес в диаграмму еще один параметр — близость к Ригелю. И присвистнул. Все планеты, за исключением Геода, улеглись на аккуратную прямую. Чем ближе к голубому гиганту, тем сильнее магнитосфера с максимумом, приходящимся на Новую Ямато. Что-то в этом есть… Перед глазами мелькнула пиктограмма. Распустившийся белый тюльпан… При чем здесь цветок?

В те дни, прячась от жары в относительной прохладе палатки и корпя над схемами, Марк не раз спрашивал себя — чего он бьется? Не легче ли просто отловить любого туземца, да хоть давешнего рыболова Синкту, болтливого тестя сварливой невестки, и попробовать наложить «узы»? Ничего сложного, минутное дело. Если теория Франческо верна и способности Салливана многократно усилились, Синкту у него будет ловить рыбу прямо посреди деревенской площади. Или отвести его подальше, чтобы не вмешался Ван Драавен…

Ван Драавен. Вот уж кому не стоило знать об опытах старого викторианца.

Останавливали Салливана три вещи.

Первое. Он не слишком доверял записям Паолини. Под конец жизни старик определенно спятил. Марк уже давно не считал, что геодец напрямую расправился с отцом Франческо. Нет, не тот тип. Не стал бы он спихивать викторианца со скалы. Если и сделал что-то, то тишком. Марк так пока и не улучил возможности проверить гербарий миссионера — между тем безумие и галлюцинации идут бок о бок с навязчивыми идеями. Правда, отец Франческо начал свою работу задолго до прибытия на Вайолет, но почему бы не поспособствовать шизофрении природными средствами? Натуропатия — мать наук.

Второе. Сам геодец. Как бы они с Марком ни старались держаться друг от друга подальше, а сталкиваться все же приходилось. Попыток прочесть Ван Драавена землянин больше не делал, но и без этого, если бы Марк заделался оператором, эффект «заглушки» был бы ему обеспечен. Между тем ни тошноты, ни головокружения в присутствии миссионера он не ощущал.

И третье… Третье, в чем Марк боялся признаться себе самому. Сны. Сны, от которых он пробуждался в холодном поту, наполовину вывалившись из спального мешка, скребя скрюченными пальцами днище палатки. Сны о личинке. О тонких ниточках, живых и беспокойных волосках, прорастающих сквозь плоть. О жвалах, жальцах, мандибулах, впивающихся в живое и мягкое. О липком коконе, из которого на свет пробивается… Марк стонал и переворачивался на другой бок, и в лицо ему светила рассеченная пополам луна, и дьявол на пороге церквушки требовал своего… Задохнувшись, викторианец просыпался в уютном чреве палатки и долго еще сидел, обнимая колени, не решался уснуть. Порой он так мучился до рассвета.

Дневная одуряющая жара и отсутствие сна начали сказываться. Реальность плыла. В раскаленные полдневные часы Марк уже не был уверен — то ли это горячий воздух дрожит над скалами, то ли рябит у него в глазах. «Вот так и сходят с ума, — думал он, — сходят с ума и бросаются башкой вниз на камни».

Пытка кончилась неожиданно. И опять все началось с запаха гари.

В эту ночь Марк прометался до утра и заснул только на рассвете. Его не разбудили ни красные солнечные лучи, ни птичий гомон от реки. Он проснулся от криков.

С тяжелой головой выбравшись из палатки, Марк обнаружил, что все наиру столпились на берегу. От леса на противоположной стороне поднимались дымные столбы. Наконец случилось то, что грозило округе уже больше месяца. Пожар. Сосняк занялся от одной из беззвучных вечерних молний. Из черных облаков вырывались птичьи стаи. Марк и не подозревал, что в лесу столько птиц. Треск огня был еще не слышен, но все бежало прочь — землянин видел, как какая-то игольчатая и гребенчатая тварь ростом с теленка бросилась в воду. Трое наиру сорвались с места. Они помчались к хижинам и вынырнули оттуда с длинными копьями. Кажется, тыквенная каша на сегодня отменяется. Марк поморщился. Ему отчего-то противна была мысль об убийстве спасающихся от общего бедствия животных. Однако и у туземцев жизнь несладкая. Мясо есть мясо.

Натянув рубашку, он подошел к берегу. Священник уже торчал там и смотрел в окутанный дымом лес. Выражение лица у него было кислое. Марк встал рядом.

— Огонь не перекинется сюда?

Ван Драавен оглянулся:

— Вряд ли. Река обмелела, но все же не настолько. Разве что ветер переменится и нанесет горящие ветки.

Ветер сильно и ровно дул с севера вдоль речного течения, относя пожар к югу. Там огонь шел полосой, уничтожая все на своем пути.

Оставшиеся туземцы быстро разобрали ведра и принялись — видимо, по распоряжению Ван Драавена — заливать водой тростниковые кровли своих хатенок. Теперь если и упадет на крышу горящий сучок, вспыхнет не сразу.

— Вижу, вы обо всем позаботились, — с мрачным одобрением буркнул Салливан.

Священник скривился еще больше:

— Обо всем позаботиться я, увы, не могу. Я не господь бог и не мать Тереза. Вашему дружку крышка.

Марк замер.

— В смысле?

— В смысле, Нарайя на рассвете отправился в лес проверять силки. Надо же ему кормить матушку, которую вы так чудесно излечили. Ну и… — Замолчав, священник кивнул на лес.

Дым к этому времени повалил гуще. Пожар приближался к реке. Птиц больше не было — все, кто мог, убрались, а оставшиеся сгорели. Ниже по течению туземцы ловили теленка-дикобраза. У скал поток пересекала еще тройка его собратьев. Салливан поднял глаза и увидел на утесе уже привычную черточку. Женщина стояла, вытянув руки к реке. Если она и кричала, то беззвучно.

Марк молча потянул с плеч рубашку.

— Вы куда, Салливан?

Землянин скинул ботинки и шагнул к реке. Его запястье обхватили железные пальцы.

— Вам жизнь надоела?

Марк стряхнул руку священника и ступил в воду.

— Рубашку возьмите, — процедил за спиной Ван Драавен. — Смочите водой и дышите через ткань. Хотя бы не так быстро задохнетесь.

Марк обернулся, и в лицо ему полетел серый комок рубашки.

Река обмелела от засухи настолько, что хоть вброд ее переходи. Марк брел, пока мог, а потом поплыл, рукой придерживая рубаху у лица. Надеть ее он так и не успел. В голове металась нелепая мысль: «Зачем? Из-за бабы на утесе? Из-за собственной растревоженной совести, из-за черной, как гарь, несправедливости? Мальчика лишили веры, отца, матери… а теперь неведомо кто, неведомо кто с зеркальным взглядом геодца и насмешливой улыбкой бога собирается лишить его и жизни. Неужели из-за этого?» Хотелось думать, что нет. Хотелось думать, что мальчишка нужен ему живым, чтобы дать наконец показания против Ван Драавена. Очень хотелось бы так думать…

Выбравшись из тепловатой воды, Марк сразу нацепил рубашку. Сделав пару шагов, он наступил на шишку, пожалел об оставленных на том берегу ботинках и стал осторожнее выбирать дорогу. Дым пока не ел глаза. Почти прозрачными облаками дым стоял между красными стволами прибрежных сосен. Его просвечивали косые солнечные лучи. Это было почти красиво. Красиво и смертельно.

Итак, он на другом берегу. Что дальше? Мальчишка либо уже задохнулся, либо сгорел, либо жив, но выбраться к реке не может. Понадеемся на последнее. Марк присел на корточки, набрал полную горсть желтой и колкой хвои. Он не был ни лесовиком, ни следопытом. Он и в настоящем лесу-то был всего три раза: в канадском Алгонкине, еще с отцом, потом с Лаури и Флореаном в душных бразильских тропиках и с университетскими друзьями, когда они ходили на байдарках в Бафе. Марк прислушался. Вдалеке, но все приближаясь, слышались треск и низкий зловещий гул. Землянин закрыл глаза и вслушался не слухом. Гибнущие жизни деревьев, мечущиеся маленькие жизни… не то, не то. Смотри на сцену сверху. Да, но как? Это вам не каток на знакомой до каждого булыжника площади. Как спроецировать абсолютно незнакомый лес? Будь у него хотя бы карта… Марк потянулся к запястью и сообразил, что оставил комм в палатке. Кретин! Он и сам теперь не выберется, если придется заходить вглубь. Подняв глаза в подернутое черной дымкой небо, Марк увидел парящий крестообразный силуэт, полукруг крыльев… Ястреб. Откуда здесь взяться ястребу? Марк не замечал до этого крупных хищников. На юге обитали летучие ящеры наподобие птеродактилей, а в здешнем небе самые опасные летуны были не больше земной пустельги, самые крупные — белые болотные цапли. Должно быть, пожар выгнал ястреба из самого сердца леса. Должно быть, огонь сожрал его гнездо, и осиротевшая птица кружила над разоренным домом… Что ж. Ястреб не смог спасти собственных птенцов, пусть спасет хотя бы человеческого детеныша. Марк лег на спину и, поймав взглядом летящий силуэт, потянулся вверх…

Он совершенно не был уверен, что из этого что-то выйдет — а потому контакт чуть не порвался, когда лес прыгнул вниз и река разлеглась горящей на солнце лентой.

Он видел как человек и как ястреб: желтизна тянущихся к небу, будто стремящихся оторваться от полыхающей земли сосновых верхушек — и стремительный бег мелких зверьков у их корней. Рыжие плети огня и мерцание расслоившегося воздуха. Горячие вертикальные потоки, распирающие его крылья, заставляющие взмывать выше, еще выше, туда, откуда лес в петле реки кажется блюдом… Марк сложил крылья и ринулся вниз, пропахал дымное облако, едва не задев ветки на макушках деревьев, и, снова расправив крылья, поплыл вверх… И тут он наконец увидел. Там, где огонь карабкался по стволам, и тлела хвоя, и пламя перескакивало с куста на куст, с ветки на ветку, бежал мальчик. Огненная полоса отсекла его от реки, и он что было сил мчался к югу. Над головой его со ствола на ствол парили летяги, прыгали мелкие белкоподобные твари, а в стороне щетинились иглами спины ящеров-дикобразов. Звери спешили, но пламя бежало быстрее. Вот объятый огнем ствол затрещал и рухнул, отсекая дорогу дикобразам. Выбил из себя новые искры, рассыпал тлеющие сучки… Ветер усиливался. Ветер мерно дул к югу, раздувая пожар, снося Марка-ястреба с курса.

— Нарайя! — заорал Марк, и ястреб, раскрыв клюв, крикнул резко и недовольно.

Бегущий замер. Он завертел головой, оглядываясь по сторонам, но по сторонам были лишь горящая хвоя, дым, треск, запах гари… Да что же ты застыл, недоумок! Беги!

Марк отпустил ястреба и ринулся вниз, упал камнем в клубящееся огненное месиво. И пламя распахнулось, пропуская его…

Он слышал от сильных ридеров, как это бывает. Все было совсем не так.

За порогом пещеры бушевала гроза. От ударов грома тряслись скалы, ветер завывал в расщелинах камня. Сквозняк задувал скудное пламя очага, прижимал к чихающим пеплом углям. Дым стлался под сводом пещеры. В дыму шевелилось что-то страшное, что-то каталось за порогом, стучало, просилось войти. Ливень рушился там сплошной стеной, и в ливне шагал страх. Утабе ушел на охоту, утабе не вернется. Его съела гроза. Скуля, мальчик ткнулся головой в мягкое, но жесткие руки перехватили его, подняли. Закопченный потолок приблизился. На лицо упала прядь волос, волосы пахли домом.

Жесткие руки пронесли его через пещеру и выставили на дождь. Ледяные капли ужалили кожу. Мальчик задрожал. Тьма и ливень, и холод, и руки не пускают. Он забарахтался, и тогда голос утаме сказал в его сердце:

— Смотри.

Он не хотел смотреть. Он уткнулся в пахнущее дымом и домом плечо. Тогда жесткие руки взяли его за подбородок, развернули лицом к бушующей ночи.

— Смотри и не бойся.

Небесный огонь падал белыми зигзагами, бичуя вздрагивающую от страха землю.

— Смотри. Это говорит секен. Ты вырастешь и станешь понимать его слова.

От уверенности в этом голосе страх пропал. Сжался и уполз в норку. Засмеявшись от радости, мальчик потянулся вперед, и его рука сомкнулась на белом полотнище молнии. Голос в сердце тоже рассмеялся и ликующе сказал:

— Твое имя будет Нарайя — Небесный Свет, что приходит в грозу.

Мальчик хохотал, сжимая в кулачке белую молнию, и молния говорила на его языке.

Они неслись сквозь огонь. Марк швырнул мальчишку прямо в полосу горящего леса, туда, куда не сунулась бы ни одна разумная тварь. В этом была гибель, и было спасение. Легкие разрывались, глаза промывались слезами — и вновь все заволакивал дым. Под ногами и вокруг что-то трещало — или это трещала лопающаяся кожа на пятках и скрутившиеся от жара волосы. Кругом гудело, хохотало, завывало, по рукам, закрывшим лицо, стегали ветки. Р-раз — рвануло бок, распороло сучком. Два — нога провалилась в яму, выдернуть ногу, бежать, бежать, не останавливаться. Три — грудью вперед, на ощерившиеся зубья бурелома, пробиться, бежать дальше. Сердце колотилось в глотке, колоколом гудела голова, и воздуха не оставалось — только нестерпимый жар.

Бежать.

Не останавливаться. Бежать.

Марк не оглядывался, но знал, что там, за спиной, оплывает от жара прозрачный короб супермаркета. Превращается в липкую черную лужу все то, что было жизнью Марка. Следовало развернуться и спасти, следовало кого-то спасти там, за крутящейся дверью. Марк вырывался, но жестокая рука тянула прочь. Мальчик глядел вверх, чтобы узнать, кто уводит его все дальше от Миррен и папы, и видел лишь дымное небо и пляшущий по веткам огонь.

Он не сразу сообразил, что его трясут за плечи. Он бы долго еще всматривался в собственные лихорадочно расширенные глаза, где зрачки затопили всю радужку — но небо нехотя перевернулось, и все встало на свое место.

Марк лежал на спине. Над ним распростерлась голубизна, испятнанная черными клубами. Кто-то тормошил его, не желая оставить в покое. Марк оторвал взгляд от неба и равнодушно уставился на закопченную физиономию туземного мальчишки. Абориген ощерился и потянул землянина по скользкой хвое. Шишка впилась в бок. Надо было вставать и бежать к реке, пока на прибрежные заросли не накинулось пламя. Но Марку было все равно. Ему все было безразлично, и хотелось только лежать, уставившись в сине-черное пространство над головой. Мальчишка шевелил губами и даже, кажется, кричал. Еще вечность под тревожащим небом, и Марк наконец услышал, что выкрикивает маленький туземец. Тот повторял одно слово: «Утабе».

Глава 7

Кривизна

Марк Салливан был крайне недоволен собой. А если бы завиральная теория отца Франческо оказалась неправильной? Или пусть бы даже старый викторианец оказался прав — что произошло бы, если бы мальчишка погиб? Марк так и остался бы валяться на берегу бесчувственной болванкой и наверняка сгорел бы или задохнулся. Уж геодец точно не полез бы его выручать. Первое погружение всегда следует делать в присутствии мастера. А у него кто был вместо мастера? Правильно, дурацкий ястреб.

С животными вообще следует работать осторожно. Это узкая и крайне сложная специализация, в ордене зоопсихиков считаные единицы, и те в основном подбирались к контролю биомашин лемуров, а отнюдь не диких и вольных ястребов. В итоге все, конечно, обернулось как нельзя лучше, но Салливан клятвенно обещал себе больше в такие авантюры не ввязываться.

Вчерашний пожар как будто сломал жару. Дым от все еще тлеющего на другом берегу черного и страшного леса сливался с низкими тучами. Резко похолодало. Подножие Красного Лба окутал туман. На гранит осела смешанная с пеплом влага, и камень словно оброс жирной свечной копотью. Грязь, повсюду грязь. И себя Марк чувствовал прокопченным и грязным. Надо бы хоть рубашку сменить, а то после вчерашнего ее хоть выброси. К сожалению, кроме миссионерских обносков, оставались лишь вещи отца Франческо, а к ним Марк притрагиваться почему-то не решался.

Он передернул плечами и взглянул на стоящего перед валуном Нарайю. Тот накануне здорово обжег пятки, пробиваясь сквозь горящий подлесок, и обвязал ноги широкими листьями местного лопуха. Сейчас повязка запачкалась и растрепалась, мальчик напоминал карлика в стоптанных травяных башмачках.

Странно. После вчерашнего Нарайя ничуть не стал ближе Марку. Напротив, его чуждость ощущалась еще острее. Маленький, остро пахнущий потом и сорной травой зверек. Нет, Марк ничего не забыл — ни грохота секущего скалы дождя, ни жестких рук на подбородке. Ни белого электрического зигзага, бьющегося под пальцами, как готовая укусить змея. Он знал, что имя пацана означает «молния», знал его любовь к матери и отцу, его гордость и его страх. Только это ничего не меняло. Парнишка вызывал брезгливость пополам с раздражением — Марк слышал, что так случается иногда после глубокого погружения. В лицее другие, более успешные ридеры делились впечатлениями, а опытный не по годам Хорек с улыбочкой добавлял: «Как после траха». Несмотря на всю неаппетитность сравнения, точнее не скажешь. Еще секунду назад ты жил с человеком одним дыханием и вот уже отваливаешься от чужого и неприятно обмякшего тела. И чувствуешь, что обманул и сам обманут. У Марка так было всегда, почти всегда, со всеми, кроме Лаури… Гадко. А гаже всего, когда партнерша или партнер не замечают обмана и тянутся к тебе в ожидании ласки. Вот примерно как сейчас.

— Ты говорил в моем сердце, — упрямо повторил парнишка. — Ты говорил в моем сердце голосом секена. Голосом утабе.

«Хорошо хоть не голосом утаме», — мрачно подумал Салливан.

— Ты говорил, и огонь пропустил меня.

Последнее сомнений не вызывало: пацану явно было больно стоять, он поджимался, переминался с ноги на ногу.

Марк хлопнул по мокрому камню рядом с собой:

— Давай садись. Поговорим. От сердца к сердцу.

Нарайя то ли не понял насмешки, то ли не пожелал понять. Сопя, он залез на камень и устроился рядом с землянином.

План Марка был до неприличия прост. Все, что ему нужно, — это одно свидетельство. Одно-единственное доказательство, а дальше завертятся маховики судебной машины ордена. И не таких, как геодец, в них перемалывали.

Поначалу Марка смущало то, что показания туземного мальчишки трибунал может и не принять. Слово одного чужака против слова другого — получалось слабовато. Явно недостаточно, чтобы раскрутить громкий процесс. И лишь через полночи лихорадочных раздумий он сообразил, где зарыта удача. Потерпевшие крушение три века назад эмигранты не успели получить иного гражданства — значит, с юридической точки зрения они до сих пор считаются подданными Земли. А слово земного гражданина против слова геодца… Это уже что-то. С этим можно работать.

Остальное не имело значения. Если удастся уговорить мальчишку дать ложное свидетельство — хорошо. Если нет, придется использовать «узы». Файлы отца Франческо он сотрет, и никто никогда не узнает, каким способом Марк добился сотрудничества. А потом… Конечно, маленького дикаря не потащат в суд. Хрупкая психика ребенка, никогда не видевшего не то что космического корабля — обычной телеги. Вполне хватит и записи. А даже если и потащат, Нарайя будет помнить лишь то, что захочет Марк.

Пока он обдумывал свой план, все было просто замечательно. В теории. На практике эта затея ему абсолютно не нравилась.

«Грязь, — говаривал светлой памяти дедуня, — бывает разная. Одна неплохо смывается обычным мылом, другую и керосином не ототрешь. Третью приходится смывать кровью, но бывает и такая грязь, которую не смоешь ничем. И вот в эту-то грязь лучше не вляпываться». Не вляпываться, конечно, — оно завсегда лучше. За деда вляпывались другие. Дядя Шеймас, например, до сих пор прячется от властей неведомо где, отбывает срок их семейного изгнанничества. Отец и Миррен навеки вросли в эту грязь, в черное липкое месиво расплавившегося супермаркета. Застыли в ней, как комарики в янтаре. И сам он, Марк… Почему фамильная гордость в их роду всегда оборачивалась каталажкой, смертью, изгнанием? Или, вот как сейчас, обыкновенной подлостью? Неужели всему виной проклятый Донал О'Салливан, который в своем двенадцатом веке пошел служить не тому королю?

Единственное, что слегка утешало Марка: если все случится так, как он задумал, утан признают гражданами Земной конфедерации. Должны признать для успешного хода процесса. А это означает, что им окажут гуманитарную помощь. Спасение двух сотен человек чего-нибудь да стоит, даже если купить его придется ценой небольшого предательства.

Хмурый и дерганый после бессонной ночи, Марк завернул в лист одуванчика очередную порцию лекарства («Грязь, Салливан, опять грязь!») и, запечатав за собой клапан палатки, направился к Красному Лбу. И Красный Лоб тоже, как нарочно, оказался грязным.

Будущий генеральный свидетель по делу Ван Драавена болтал обожженными ногами. С веток сыпалась серая хмарь, мелкие занудные капли. Река внизу налилась свинцом. Кроме основного вопроса, предстояло еще кое-что выяснить.

— Секен, значит, говорит в сердце. А Сеску как говорил, тоже у тебя в сердце?

Кивок. Опаленные волосы мальчишки взметнулись и упали на тощие плечи.

— Нет. Сеску говорил, как говорят утан. В голове. — Для пущей наглядности Нарайя приложил ко лбу чумазую пятерню.

— А утаме?

Мальчишка вздохнул, поражаясь чужой тупости:

— Утаме говорит в голове. Утан говорят в голове. Секен говорит в сердце голосом утабе.

Рука ко лбу. Рука к груди. Сердце у него, как и у Салливана, было слева. А чего еще ожидать? За триста лет люди прыгнули от паровых котлов к звездам, но остались людьми. Здесь история покатилась вспять, но биология по-прежнему отставала. За одним исключением. Марк догадывался уже давно, но лишь сейчас получил окончательное подтверждение. Перед ним, босоногая и лохматая, сидела золотая жила, его собственный Эльдорадо. Кажется, все утан были телепатами. Странными, необычными телепатами, непохожими на земных собратьев.

На Земле лишь один из ста тысяч демонстрировал хотя бы подпороговую эмпатию. Орден насчитывал около тридцати тысяч братьев, из них больше половины — эмпаты самого низкого уровня. Притом среди викторианцев не было женщин. Единственная мутация, стабильно обнаруживаемая у психиков, находилась в Х-хромосоме и наследовалась сцепленно с полом. Шеф Марка не без ехидства сравнивал телепатию с гемофилией. Сравнение пользовалось бы успехом, если бы найденный профессором ген на самом деле отвечал за передачу способностей психиков. Вместо этого находка лишь дразнила. Мутация была маркером, да и то не самым верным. Она неизменно метила психиков, но встречалась и у обычных людей, а при подсадке мутантного гена подопытные телепатами не становились. И все же…

— Кроме утаме, остальные женщины утан… они тоже говорят? Не квакают?

Нарайя мотнул головой. Да.

Целый рассадник ридеров, половина из которых женщины! Абсолютно новый, альтернативный механизм наследования телепатии. Замечательная тема для докторской. Просто сенсационная, готовьте моргановскую медаль. А если приплести еще исследования отца Франческо, магнитосферу, Приграничье, то и вообще на Нобелевку потянет. Это ведь не просто еще один новый ген, это возможность превратить всех земных телепатов в мощнейших операторов и ридеров…

Марк даже хмыкнул, настолько мысль о Нобелевке показалась дикой здесь и сейчас. Вот грязь, пепел, ползущая из лесу хмарь — это да, это реально. Першащее от вчерашнего дыма горло, дергающая боль в виске… Избавиться. Как можно скорее убраться отсюда, скинуть с плеч ненавистное задание и забыть о чертовой Вайолет. И может быть, через год или два воспоминания станут достаточно призрачными, чтобы вернуться сюда и завершить начатое отцом Франческо.

— Нарайя, скажи что-нибудь. Не квакай — скажи.

Парнишка оттопырил нижнюю губу. Обезьянья вышла гримаска.

— Пожалуйста, Нарайя.

«Кодду — грязный вонючка».

Салливан едва не съехал с камня от неожиданности, а затем расхохотался.

— Кодду и впрямь не сахар, — пробормотал он по-английски, отсмеявшись.

— Что?

— Полностью с тобой согласен.

Парнишка заморгал, как совенок на свету.

— Те, кто меня послал, думают, что Кодду убил Сеску, — добавил Салливан.

Снова кивок:

— Кодду не убивал. Сеску пришел на утес. Он говорил с утабе. Утабе не хотел, чтобы Сеску прыгнул, но Сеску все равно убил себя.

— Почему утабе его не удержал?

— Сеску хотел смерти. Его разум был помрачен. Он говорил, что в нем поселилось злое. Как акана…

Ящер-людоед? Неслабо же скрутило спятившего отца Франческо.

— В Сеску жил ящер? Мальчик снова оттопырил губу:

— Не ящер. Он говорил, это как вторая жизнь бабочки.

— В смысле?

Нарайя вздохнул:

— Мне тяжело квакать. Давай я скажу. Салливан кивнул, потом, вспомнив о местном языке жестов, мотнул головой из стороны в сторону.

Мальчик закрыл глаза. На лице его появилось сосредоточенное выражение. «Готовит мыслеобраз», — понял Салливан и тоже для верности зажмурился.

Тьма под веками. В темноте белое, продолговатое, округлое… яйцо. Яйцо трескается, из него выползает гусеница. Гусеница ползет по сочному листу, проедая дорожку… Образ мигнул и погас.

— Нет, — квакнул Нарайя. — Неправильно. Слушай так.

Он, Марк, лежит в траве. Трава высокая-высокая.

Перед ним, под самым носом, жирная белая личинка жука. Низкое гудение. С неба опускается черная оса. Оса обнимает личинку задними лапками. Яйцеклад осы задирается, удар… личинка дергается, а потом замирает. Оса откладывает в нее яйца.

Затем, как в убыстренном кино, из несчастной личинки начинают лезть полупрозрачные муравьеподобные твари с огромными жвалами.

Бр-р. Все же земной наездник выглядит не столь отвратительно.

Марк стер картинку под веками, но ее тут же сменила другая. Пиктограмма. Яйцо, личинка, знак вопроса… цветок. Личинка с пиктограммы Франческо, личинка из собственных кошмаров Марка… Что же все это значит? Ладно, обдумаем после, пока надо решать вопросы более насущные.

— Значит, Сеску сошел с ума, так?

Паренек ковырнул ногтем мох, покрывающий камень.

— Утабе и утаме спорили. Утаме говорила, что виноват Кодду. Он юма, он съел ум Сеску, как съел ум наиру. Утабе говорил, что Сеску не потерял ума. Они спорили и спорили, сначала в голове, так что у меня даже в макушке затрещало…

Да уж, если они тут постоянно настроены на волну друг друга, сладко им живется. Семейные склоки, которыми наслаждается все племя. Двадцатичетырехчасовое реалити-шоу.

— Потом даже квакали, потому что утаме не хотела, чтобы другие слышали. Она сказала, что утабе трус и ему давно следует прогнать Кодду. Утабе послушался и пошел…

Губы мальчишки скривились. Только плача еще не хватало. Однако Нарайя, шмыгнув носом, пересилил себя и продолжил:

— Утабе пошел в поселок, и его убил Злой Огонь Риберата. — Он сжал кулаки.

— А я убью Риберата.

Так, это мы уже слышали. Злой Огонь, значит?

— Была гроза? С неба лилось много воды?

Нарайя мотнул головой, снова разметав по плечам вороные патлы.

— В тот день, и после, и после, и после. Утаме говорила, что это плачет секен.

Кто же постарался убрать непокорного утабе — природа или все же человеческий умысел? Если геодец предполагал, что нагрянет следователь — а он достаточно не дурак, чтобы это сообразить, — лучшей маскировки и не придумаешь. Не для того ли он и врыл в могилу железный крест? Бушует гроза, посередь чиста поля торчит металлическая болванка — натуральный громоотвод. Наверное, что-то он сказал утабе про крест, недаром тот бросился его выворачивать. Нажать на кнопочку — и пожалуйста, не подкопаешься. Молния ударила. Аккуратно так, в нужную минуту взяла и ударила. Только зачем убивать злосчастного утабе? Чем он геодцу мешал? Пытался вернуть заблудших овец в материнское лоно секена? Грозился открутить миссионеру голову или еще кое-чего? Салливан подозревал, что ответа на последний вопрос никогда не узнает.

Рядом раздался прерывистый вздох. Нет, мальчишка не плакал. Он зло кусал и без того искусанные губы. И не открываясь, Марк чувствовал тяжелую, взрослую ненависть, исходившую от Нарайи. «Что ж, апокалиптик, если ты этого добивался, то преуспел. Возрадуйся. Тебя ненавидит очень сильный психик, а добром это обычно не кончается». Вызовет мальчишка на бой Ван Драавена или нет, в любом случае ионнанита вполне может пришибить один из наиру, если случайно попадет под «узы» маленького мстителя. Или так, или камера Лиалеса и электрический стул, но геодец наверняка доиграется.

— Нарайя, я хочу тебя кое о чем попросить…

— Я знаю, — тихо проговорил мальчик.

— Знаешь?

— Ты уже сказал это в моем сердце, и я услышал. Ты хочешь, чтобы я произнес кривду. Чтобы я сказал перед твоей черной штучкой, которая показывает образы, что Кодду убил Сеску. И тогда придут похожие на тебя и заберут Кодду.

Марк нахмурился. Ему совсем не понравилось, что мальчишка его читает. Или нет? Или он и правда успел это сказать… в сердце? Хорошенькое же у него сердце.

— И что ты об этом думаешь?

Мальчик прямо встретил взгляд Салливана и ответил без секунды колебания:

— Я думал много. Кодду плохой человек. Но если утабе-секен говорит кривду, искривляется мир. Стоит ли искривлять целый мир ради одного плохого человека?

«Хороший вопрос», — внутренне признал Марк, но вслух произнес лишь:

— Мне очень жаль.

Нарайя недоуменно моргнул — и замер.

Салливан ожидал, что набросить «узы» на мальчика будет сложно. Все же сильный ридер, не меньше сотки. Оказалось — легко. То ли магнитосфера Вайолет на самом деле творила чудеса, то ли Нарайя слишком ему доверял. И зря. Салливан, опутывая мальчика, почувствовал разницу: телепатию викторианцев можно было сравнить с летящим в цель копьем, а здешняя напоминала молодое гибкое деревце — в чем-то более слабая, в чем-то неизмеримо более сильная.

Марк включил комм, поставил на запись и внятно произнес:

— Нарайя, расскажи мне, как Клод Ван Драавен убил Франческо Паолини и твоего отца.

По крайней мере, хоть дурацкими кличками теперь можно было не пользоваться. Нарайя заговорил.

Когда запись была закончена, Марк положил руку на растрепанную шевелюру мальчишки и приказал:

— Спи.

Паренек послушно улегся щекой на камень. Продрыхнет пару часов и побежит домой, к утаме, поить ее чудодейственным лекарством. Уверенный, что просто задремал в лесу. Уверенный, что Кодду убил Сеску. Нет, точно искривится секен. Покажет геодцу козью морду.

Козью морду, однако, секен показал Марку Салливану.

Входной клапан, который он, уходя, запечатал, был распахнут настежь — так что Марк не особо удивился, когда, заглянув в палатку, обнаружил рассевшегося на спальнике геодца. Не удивился, но и не обрадовался. Уставив на землянина светлые глаза, геодец осклабился и издевательски спародировал ломающийся голос Нарайи:

— «Кодду плохой человек. Но если утабе-секен говорит кривду, искривляется мир. Стоит ли искривлять целый мир ради одного плохого человека?» — Ухмылка исчезла, хрустальные зенки сверкнули ярче, и миссионер продолжил уже собственным голосом:

— Как вы думаете, Салливан, стоит? Или все же не стоит?

Салливан думал отнюдь не об этом. Он внимательно разглядывал тускло блестящую полоску на пальцах правой руки Ван Драавена. Кастет. Такой был у Шеймаса, и таким однажды Шеймасу чуть не проломили череп… Марк попятился, но Ван Драавен одним неуловимым кошачьим движением оказался рядом и заехал ему кастетом в висок.

Очухался Марк в хижине. Голова раскалывалась, руки ломило в плечах. Вывернув шею, он обнаружил, что геодец привязал его к одному из столбов. Запястья уже успели онеметь. Еще Марк наконец-то рассмотрел резьбу. Цепочки крылатых коней по спирали взмывают к темному потолку. Неужели тех самых, геодских?

— С добрым утречком.

Марк вздрогнул и обернулся.

Ван Драавен восседал на лежанке и крутил в пальцах черный браслет — не что иное, как комм Марка. Кастет куда-то подевался. Хижину освещала лампа, как землянин понял минуту спустя, позаимствованная из палатки. Черная сутана священника казалась тенью от мягкого крыла ночной птицы. В опровержение слов Ван Драавена, утро еще не наступило. В отверстие дымохода пялилась рыжая луна. Чуть слышно потрескивали крылья слетевшихся на свет мотыльков.

— А я думал, что вы уломаете мальчишку. — Голос чужака был суше мотылькового треска.

— Особенно мне полюбился заключительный штрих. «Ты говорил в моем сердце голосом утабе». У вас, Салливан, абсолютно нет совести.

— Кто бы говорил, — огрызнулся Марк. Почему-то хотелось оправдаться. Хотелось сказать:

«Я не специально». Нет уж, обойдемся без оправданий. Все ведь, в сущности, просто. Все как с дядюшкой Шеймасом. Не попадайся. А попался — не плачь.

— Как вы узнали? — вместо этого спросил Марк. — На мой комм прослушку поставили?

Геодец хмыкнул:

— Я там на ветке сидел и подслушивал. Включите голову, Салливан. Я зашил микрофон в воротник вашей рубашки, еще когда вы валялись тут у меня без сознания. Что касается комма, можете с ним попрощаться.

То-то он так озаботился, когда Марк, переплывая реку, решил скинуть рубашку…

Между тем геодец сжал кулак, и комм треснул, осыпался пластиковой крошкой. Комм. По которому может проехать тяжелый танк и оставить разве что пару царапин. Марк поневоле вылупил глаза, но быстро с собой справился. Прощайте, фальшивые показания. Наверное, следовало бы огорчиться, но ни малейшего огорчения он не почувствовал. Почувствовал оторопь.

Ван Драавен задумчиво разглядывал землянина. Удовлетворившись осмотром и произведенным эффектом, он снова заговорил:

— Объясните мне одну вещь, Салливан. Зачем вам это было надо? Силу хотелось получить? Получили, вон как мальчишка у вас запел. В орден вас тоже уже приняли. Ну не принесли бы вы им меня в клювике — по-другому бы выслужились. Нет. Вам так упорно хотелось меня подставить, что вон даже секен не постеснялись искривить.

«Да пошел ты к дьяволу со своим секеном», — подумал Марк.

— Ну и как оно? Стоило того?

— Что стоило? — зло спросил Марк.

— Стоило секен искривлять?

— Стоило. Чтобы спасти Нарайю и всех этих несчастных дураков, которым вы голову заморочили, стоило вас прирезать.

— Что же вы не прирезали? Любите чужими руками жар загребать?

— Кто бы говорил, — снова окрысился Марк. — Вы утабе зачем убили?

— А я его убил?

— Не убивали? А кто же?

— Не поверите, но в утабе и вправду шарахнула молния. В тот год были сильные грозы.

Как бы не так.

— Не верите? Ну и правильно. Не было никакой молнии, все сделал я. Обожаю, знаете ли, режиссировать бездарные любительские спектакли.

На мгновение Марку показалось, что Ван Драавен смеется не над ним, а над кем-то другим. Неужто над собой? Нет. Померещилось. Светлые глаза смотрели стеклянно и холодно, не было в них и намека на смех.

— Зачем вы его убили? — спросил Марк.

Очень хотелось проверить крепость веревки, но не сейчас. Сейчас геодец раздавит его глотку с такой же легкостью, с какой раскурочил комм.

— Затем, что слабый он был Говорящий, — ответил Ван Драавен без тени сожаления. — Слабый, слабенький. Не слушался его секен, иначе утан бы так не голодали. Был бы сильный, пригнал бы тучные стада ящеров. А так — увы. Вот сынишка у него силен. Сильный, злой и вконец отчаявшийся, как раз такой, как мне нужен.

— Нужен для чего?

— Чтобы заставить секен проявить себя.

— Зачем?

— Потому что финальная стадия развития паразита проходит в присутствии хозяина, — непонятно ответил геодец и зачем-то полез в карман.

Марк насторожился, но из кармана священник извлек только смятый листок… бумаги? Приглядевшись, Марк узнал лист из блокнота отца Франческо. Похоже, тот самый, выдранный с корнем.

— Что это?

— Отчасти предсмертная записка. Отчасти письмо вам.

— Мне?!

— Вам, Салливан, вам. Если обещаете не трепыхаться, я вас развяжу. Если нет, придется читать из моих рук.

— Развяжите, — выдавил Марк. — Трепыхаться не буду.

Священник зашел ему за спину и некоторое время возился у столба.

— Всё.

В занемевшие кисти хлынула кровь, руки немедленно прострелило иголками. Еще с минуту Марк просидел, растирая запястья, и только затем принял листок у Ван Драавена.

Если у землянина и были сомнения относительно авторства письма, то при виде аккуратного, бисерного и очень знакомого почерка они полностью исчезли. И тут накатило.

Марку восемь лет. Вместе с другими новичками он входит в аудиторию. Светлый пустой класс и столы, на которых вместо привычной виртуальной раскладки школьных коммов лежат белые прямоугольники и непонятные шестигранные палочки. И человек в серой рясе стоит у световой доски. Человек оборачивается. У него редеющие желтоватые волосы и немного лошадиное лицо. Верхняя губа не прикрывает зубы. Кто-то сзади хихикает. Новоиспеченные лицеисты рассаживаются по местам. Учитель внимательно их оглядывает и спрашивает:

— Кто из вас умеет писать?

Смех становится громче. Что за дурацкий вопрос? Конечно, большинство из них наговаривают уроки на комм, но набить пару фраз умеют все.

— Вы не поняли вопроса. Кто из вас умеет писать от руки?

Ребята в классе недоуменно переглядываются. Идея писать от руки им просто в голову не приходила.

Учитель сводит брови к переносице и говорит, нет, не говорит даже, а восклицает:

— Стыдитесь!

Они не знают, чего надо стыдиться, и человек с лошадиным лицом снисходит до объяснения:

— Многие из вас уже сегодня считают себя избранными, чуть ли не сверхлюдьми. А по-моему, вы и до обычных людей не дотягиваете. Просто обезьянки. Чем, по-вашему, человек отличается от других животных?

— Мозгами! — выкрикивает светловолосый мальчишка с первой парты.

Впоследствии Марк узнает, что выскочку зовут Лукасом Вигном. Лукас Вигн очень любит, когда одноклассники пляшут для него босиком.

— Мозги есть и у таракана, — возражает учитель. Над Лукасом смеются — кажется, в первый и в последний раз.

— Ну, еще кто-нибудь хочет высказаться?

Марк поднимает руку, и учитель кивает.

— Технологией? — предполагает Марк.

— Уже ближе, и все-таки не то. Муравьи строят огромные и сложные гнезда. Пчелы сооружают соты. Чем это вам не технология?

Класс молчит. Учитель закладывает руки за спину и нервно вышагивает у доски. Он говорит:

— Человек отличается от животных в первую очередь тем, что записывает свое «я», свою индивидуальность на носителях, отличных от биологических, то есть генов. Кто-нибудь не знает, что такое гены?

Нет. Все знают.

— Отлично. Вы умные и начитанные обезьянки. Любое животное копирует себя в потомках. Это автоматический, запрограммированный эволюцией механизм. Так же как и многие другие. Лисица роет нору, это обусловлено инстинктом. Человек строит Лувр и Кристал-сити. Чем Лувр отличается от муравейника?

— Размером, — нагло заявляет Вигн.

Ему уже плевать. Он понимает, что любимчиком ему здесь не быть — так будет хотя бы заводилой. Снова раздается смех.

— Тем, — говорит учитель, — что все муравейники похожи один на другой. Все лисы роют одинаковые норы. Все малиновки поют одни и те же песни, это обусловлено генетически. Только человек вкладывает индивидуальность в свою работу. Он записывает себя — в камне, в музыке, в книгах.

— Ага, а атланты еще и на харде, — довольно громко произносит курчавый пацан, сидящий слева от Вигна.

Курчавый получает от соседа одобрительную ухмылку.

Паренька зовут Винченцо, но здесь он станет более известен как Хорь.

Учитель не обращает внимания.

— Мы говорим: «Это Моцарт, это Гауди, это Толстой, это да Винчи». Мы говорим так про то, что сделали эти люди, потому что их творения — слепок их самих. И слово, слово записанное — одно из самых важных орудий человека. Да-да, важнее, чем винтовка или лопата. Словами мы можем записать себя. Среди вас наверняка есть будущие ридеры. Может, кто-нибудь уже и сейчас пробовал читать. Что вы видите, когда читаете?

— Слова. — Винченцо говорит неохотно — ему и выпендриться хочется, мол, он не будущий ридер, а самый уже настоящий, и перед Вигном боязно. Вигн ему кивает. Настоящий ридер и будущий Хорь облегченно улыбается.

— Когда вы начнете писать свои команды на сознании объектов, что вы будете использовать?

— Слова, — повторяет уже половина класса.

— Отлично, милые мои обезьянки. Слова, именно слова. Поэтому берите-ка карандаши и повторяйте за мной.

Человек подходит к доске, лазерным маркером выводит заглавную букву «А» и рядом маленькую строчную «а».

Нет, Марку по-прежнему не было жаль погибшего наставника. Он просто не понимал: как из этого светлого класса, где говорили понятные и умные вещи, его, Марка Салливана, занесло на затерянную планетку в тысяче световых лет от Земли? Почему он сидит на полу прокопченной хижины, зачем саднят ободранные веревкой запястья, отчего он читает предсмертную записку человека, который так ясно и правильно говорил тогда? Ведь что-то же привело их обоих из простого и честного мира в эту проклятую дыру, и это что-то было заложено еще там, в классе, в сказанных у доски словах. Иначе зачем вообще всё? Острое чувство ирреальности происходящего охватило Марка. Казалось, еще минута — и бревенчатые стены раздвинутся, и проступят дорога, пустошь с тенями холмов и церквушка с располовиненной ударом катаны луной.

— Э-э, как вас развезло. Кажется, зря я приласкал вас кастетом.

Голос выдернул Марка из паутины сна. Нет, никакой дороги, и церкви тоже никакой. Твердый пол с жестким ребром циновки. Столб за спиной, резьба чувствуется сквозь ткань рубашки. Запах трав, и пепла, и мокрой земли снаружи. Биение мотыльковых крыльев у фонаря. Склонившийся над ним человек со светлыми глазами. Листок бумаги в руке.

Марк наконец-то всмотрелся в то, что написал перед смертью учитель.

Карандаш в нескольких местах продавил бумагу, грифель срывался. Лист был истрепанный, покоробившийся от влаги и с отпечатком здоровенной пятерни, явно не принадлежащей субтильному геодцу. Кто и как доставил записку?

В своем последнем письме старик вернулся к языку детства. Он писал по-итальянски.

«В МОЕЙ СМЕРТИ ПРОШУ НИКОГО НЕ ВИНИТЬ.

Франческо Паолини, капеллан, PhD».

И дальше, мелкими строчными буковками:

«Я сильно подозреваю, что любезным собратьям по ордену захочется раздуть из моей смерти большое дело и во всем обвинить, конечно, Геод и тамошних ересиархов. Драгоценный мой Антонио, если ты читаешь эту записку — представь, как я пожелтевшими от табака пальцами сворачиваю у тебя перед носом здоровенный кукиш. Шиш тебе. Никто меня не убивал. Скажем, я спятил. Скажем, меня преследует дикая мысль, что цветок вскоре расцветет. Песня усиливается ежечасно. Я пытаюсь записать сигнал, но комм барахлит, да оно и к лучшему — ведь, милый мой Тони, тебе бы сильно хотелось наложить руки на эти записи. Да, тебе очень хотелось бы заполучить песню целиком, чтобы делать из людей чудовищ. Шиш тебе вторично. Однажды ты ухитрился меня разжалобить, но теперь, перед самой смертью, я вижу как никогда ясно: ты всегда стремился лишь к одному. К власти. Бедный, бедный Тони, ты так ненавидел собственного батюшку, и все лишь для того, чтобы вырасти совершенной его копией. Жаль, что я не разглядел этого с самого начала. Таким образом то, что я делаю, я делаю для себя, для людей, но и для тебя тоже, Тони, — для того тебя, каким ты мог бы быть, но так и не стал. Я закрываю, своей смертью запечатываю бутылку с джинном. Комм и все файлы я приберу с собой, а оставлю только эту записку. Я сильно надеюсь, что утабе донесет ее до поселка, не потеряет и не запутается. Он добрый человек, но умом не отличается. Тот, кто сидит в поселке, напротив, весьма сметлив — так что и без записки вам его не заполучить. Я забочусь не столько о его безопасности, сколько об очистке своей совести. И да, милый Тони, твоя геодская авантюра не увенчается успехом еще и потому, что сосед мой вовсе не геодец. Я не знаю, из каких соображений он выдает себя за геодца. По-моему, он атлант или вообще киборг (извините, Клод, если написанное здесь по каким-то причинам Вам неприятно. Я сделал такой вывод на основании нескольких наблюдений: Вы необычайно сильны, очень быстро соображаете, Ваша логика напоминает машинную — то есть на поверхности она кажется рациональной и даже гуманной, но глубоко бесчеловечна внутри. Извините и во второй раз, но то, что Вы сотворили с бедными утан, чудовищно. И наконец, у Вас полностью отсутствует даже самая примитивная эмо-аура. Такого не встретишь даже у высших приматов. Даже у душевнобольных. Подобную пустоту я наблюдал лишь у машин. И снова извините). Ну вот, я в третий раз извинился перед Клодом, и теперь для пущей гармонии надо показать третий кукиш тебе, Тони. Итак, ты не увидишь ни геодца, ни моих записей, ни меня, превращенного в чудовище. О, я знаю, что час мой близок! Мне хочется грызть и кусать, кусать и грызть, вгрызаться в мягкое и высасывать соки. Но я не буду. Нет. Не хочу, и всё. Я подозреваю, что это существо превосходит меня по всем параметрам, но не хочу и не хочу. По чести, следовало бы оставить эту записку в палатке. Тут очень неудобно на камне писать, и я вдобавок не уверен, что утабе доставит ее по адресу. A propos[4], надеюсь, мой труп унесет река. Если нет — о счастье, вот повод для четвертого и финального кукиша, — он все равно не достанется тебе, благородный коммодор Висконти! У лжегеодца могут быть странные планы, но мою просьбу он исполнит. Не отдавайте меня никому, Клод! Сожгите и похороните прах под вашим идиотским крестом, да воткните крест поглубже, чтобы я не встал!»

Марк прочел записку, прочел снова и остановился, только когда понял, что перечитывает ее в третий раз. Землянин почувствовал, что, перечитай он написанное на этом клочке бумаги еще раза два, свихнется и сам.

— Вы правда киборг? — поинтересовался он у геодца.

— Смотря что вы называете киборгом, Марк, — мягко ответил лжеионнанит.

— Человекоподобную машину.

— Я относительно человекоподобен, и я функционирую, так что можно сказать и так.

В эту минуту Ван Драавен был до раздражения похож на самого отца Франческо. «Чем Лувр отличается от лисьей норы?» А чем ворон отличается от конторки?

— Кто вы такой, Ван Драавен?

— Прежде чем выяснять, кто я такой, я бы все же на вашем месте прочел то, что написано на обороте. Может, это слегка прочистит вам мозги.

Так, а что там у нас прочищает мозги по мнению батюшки лжегеодца, предположительно дьявола? Правильно, страх. Салливан развеселился. Вот только страха ему не хватало в комплекте. Он перевернул листок и увидел два слова, накарябанные огромными дрожащими буквами:

«МАРК, БЕГИ!»

Наверное, в своем безумии старый викторианец вообразил, что очень ловко заговорил геодцу зубы в первой части письма.

Глава 8

Цветение

Основная беда заключалась в том, что Марк ничего не понимал. А понять ему было необходимо. Без понимания мир превращался в хаос: в липкое нутро расплавившегося супермаркета, в дымную и пьяную дедовскую вечеринку, в сходки соратников Шеймаса на задах старого авиационного ангара. Короче, в болотные миазмы кельтской логики, которая до сих пор годилась лишь на то, чтобы выяснять, кто и когда угнал у соседа стадо рыжих буренок и как отплатить обидчику. Марк даже отчасти завидовал безумному отцу Франческо. Вот тому, похоже, все было ясно.

Можно, конечно, принять его версию о лжегеодце за рабочую гипотезу и счесть все происходящее секретной операцией атлантов. Наблюдения старого викторианца казались верными, только выводы из них следовали отнюдь не столь однозначные. Да, может, Ван Драавен и киборг. А может, невероятно сильный психик, придумавший новый блок «пустота» («Если выживу, — подумал Марк, — надо взять на вооружение») и ловко наводящий галлюцинации. А может, Предтеча из научпоповских статеек, так любимых Лаури. А может, сын дьявола. Последнее выглядело наиболее вероятным, потому что сейчас Марк висел на кресте.

Еще ночью, в хижине, дочитав записку отца Франческо и осознав, что больше никаких закодированных посланий в ней не содержится, Марк попытался сделать две вещи. Во-первых, накинуть на лжегеодца «узы». С тем же успехом можно было ловить несуществующими сетями невидимую рыбу. Ван Драавен, с интересом наблюдавший за его потугами, усмехнулся и тихо сказал:

— Я бы на вашем месте воздержался, а то провалитесь ненароком. Там, куда вы тянетесь своими ручонками, довольно неприятно.

Марк опять не понял. Это уже становилось привычным.

Во-вторых, проанализировав письмо отца Франческо и отделив крохи смысла от горячечного бреда, землянин сделал кое-какие выводы. О второй части записки он предпочитал пока не думать.

— Значит, утабе явился, чтобы доставить вам письмо?

Ван Драавен кивнул. Он опять сидел на лежанке и пялился на Марка прозрачными зенками.

— И вы продолжаете утверждать, что не убивали его?

— Я ничего не утверждаю.

— Хорошо. Допустим, я верю, что вы его пальцем не тронули. Похоже, Франческо знал вас лучше, чем я. Чокнутый или нет, а дураком он не был. Он не послал бы утабе в лапы убийцы.

— Я аплодирую вашей проницательности. Есть лишь один изъян в этом рассуждении: знать меня лучше, чем вы, еще не означает знать меня хорошо.

— Может, хватит развлекаться, Ван Драавен? Почему бы вам просто не рассказать мне, что произошло?

— Это вас утешит?

— Да, это сильно меня утешит. Вы доказали, что можете придушить меня голыми руками. Хотелось бы быть уверенным, что вы этого не сделаете.

Лжегеодец расхохотался. Марка пробрал холодок. Уж очень он сейчас напоминал своего… батюшку?… из давешнего кошмара. Отсмеявшись, Ван Драавен наклонился вперед и опустил подбородок на сцепленные кисти. Похоже, Марк его забавлял.

— Хорошо. Как пожелаете. Утабе приволок мне эту записку, изрядно пожеванную, и потребовал труп своего возлюбленного Сеску. Мол, Сеску хотел, чтобы его тело швырнули в реку. Читать утабе не умел, так что доказать обратное я не мог никак. Да я ничего и не имел против, но выкапывать тело под дождем мне совершенно не улыбалось. Сжигать Франческо я, кстати, тоже не стал, потому что сухих дров почти не осталось, а тратить на него последнюю канистру медицинского спирта мне не хотелось. Короче, я предложил утабе самому заняться перезахоронением останков. Он протопал к могиле и ухватился за крест, собираясь его вывернуть. Но бог Освободитель не привечает святотатцев…

— Опять вы морочите мне голову, — поморщился Салливан. — Нет никакого бога Освободителя.

Ван Драавен улыбнулся:

— Вам лучше знать, есть он или нет. Он, я бы сказал, грядет.

— Оставьте свои проповеди для идиотов.

— А вы полагаете себя очень умным, Салливан?

— Я полагаю, что конфликт исчерпан. Я доставлю Висконти эту записку…

— То-то он порадуется, — не преминул ввернуть миссионер.

— …доставлю записку, и он от вас отстанет. Кстати, зачем вы ему вообще нужны?

— О, я очень важная шишка на Геоде. Тамошние правоверные считают меня Предтечей. Так и зовут — Предтеча.

Марк поперхнулся. Миссионер недоуменно вгляделся в его ошарашенную физиономию, но быстро сориентировался:

— Нет, не тот Предтеча, о каком вы подумали. Тем меня считают атланты. А на Геоде я предшествую богу Освободителю.

— Это четвертой Звезде по имени Та Хеспер? — зачем-то уточнил Марк.

— Именно ей.

— Потрясающе. А кем вас считают на Земле?

— Если честно, вы — второй землянин, которого я в этом прекрасном мире встречаю. Первый, как можно понять из письма, считал меня киборгом. Кем считаете меня вы, не знаю, да мне это и не интересно.

— Зато мне крайне интересно, — процедил Марк. — Очень интересно, кто вы на самом деле такой.

— Если мы оба переживем этот день, я с радостью удовлетворю ваше любопытство. Если нет, особого смысла в представлениях не вижу.

Круг неба в дымоходе наливался предрассветной синевой. Ван Драавен поднялся с лежанки и распахнул дверь, ведущую в огород. Пахнуло утренним холодком. Свет лампочки побледнел.

— Кажется, пора, — сказал лжесвященник.

— Что пора? — спросил Марк.

Ван Драавен обернулся, и вот тут-то Марк понял, что еще ничего не кончилось. В смутном свете утра лицо миссионера было сосредоточенным и каким-то злым.

— Видите ли, Салливан, я наверняка не убивал вашего наставника и с большой долей вероятности не убивал утабе. Но вас мне, может быть, убить придется.

Ионнанитский крест походил то ли на дерево с обрубленной верхушкой, то ли на меч с косо обломанным лезвием. От вертикали отходили две V-образные крестовины, побольше и поменьше, а почти у самого основания имелась еще одна, короткая, поперечина. К большой крестовине — гарде сломанного меча — Ван Драавен прикрутил запястья Марка.

Марк осознавал, что надо бежать. Он понял это еще до того, как миссионер поделился своими планами насчет убийства. Понял, когда очнулся в хижине привязанным к лошадиному столбу или даже раньше, едва уловив холодный блеск металла на пальцах лжесвященника. К сожалению, понимание это было сродни пониманию мыши, с которой забавляется кошка. Кошка резвится, прежде чем переломить позвоночник беспомощной жертве. Ван Драавен тоже резвился. Правда, в отличие от мыши, землянин знал, к чему приведет игра.

Пока геодец тащил его к кресту, Марк вяло попробовал сопротивляться — больше для проформы, чем от искренней веры в возможность побега. Все равно его трепыхание для Ван Драавена было, как для кулачного бойца бокс с обнаглевшей улиткой.

Крест валялся в огуречных зарослях. Без малейшего усилия миссионер швырнул Марка на землю и привязал его руки к влажному от росы железу. Потом, все так же не напрягаясь, поднял крест и водрузил на прежнее место, глубоко вдавив ось в рыхлую после дождя почву. Хорошо хоть задыхаться под собственным весом не пришлось — ступни Марка уперлись в нижнюю короткую планку.

Геодец встал рядом с крестом и уставился на скалы, сереющие в предрассветных сумерках.

— Что вы делаете? — в десятый, наверное, раз и уже без всякой надежды на ответ спросил Марк.

Как ни странно, сейчас миссионер до ответа снизошел:

— Жду рассвета.

— Зачем вы меня к кресту привязали?

Геодец хмыкнул:

— Какой же ритуал без креста? Не одному ордену воровать чужую параферналию.

— Оставьте орден в покое, — процедил землянин. — Он вам ничего не сделал.

— Похвальная лояльность, — весело отозвался Ван Драавен. — К сожалению, не на то направленная. Вам, Салливан, не приходило в голову, что Ordo Victori сильно напоминает отнюдь не средневековые рыцарские ордена, а другую организацию, развившую бурную деятельность чуть позже?

— О чем вы говорите?

— Об СС. Двадцатый век, Германия. Припоминаете?

«Нашелся еще праведник», — злобно подумал Марк, а вслух спросил:

— Вот скажите, Ван Драавен… если бы я не пытался вас сдать… вы бы меня оставили в покое?

— Вас интересует, отказался бы я от идеи привязать вас к кресту, если бы вы не пытались так настойчиво меня оболгать?

— Да.

— Увы, нет. Не отказался бы. Но пусть вас утешит мысль, что мне было бы мучительно стыдно.

Встающее солнце ласково пощекотало лучами затылок Марка. Сегодня распогодилось. Денек обещал быть отличный. Дымка над сгоревшим берегом наконец рассеялась. В прозрачном воздухе утра кресты сгоревших сосен смотрелись бы голо и страшно, если бы не выгнувшаяся над мертвым лесом радуга.

«Как разноцветная гирлянда над входом кладбищенской церкви», — подумал Марк.

— Откуда вы вообще взяли крест? В шлюпку запихнули или на месте склепали? Это ж надо такую бандуру через полгалактики тащить. — Он осознавал, что ведет себя примерно как школьница, застрявшая в лифте с опасным маньяком — тем самым, чей портрет она только вчера видела в сети. Школьнице тоже кажется, что, пока она говорит и маньяк отвечает, ничего особенно страшного не случится.

Из каких-то своих соображений геодец решил поддержать игру. По крайней мере, он снова ответил:

— Не через полгалактики, а всего-то около четырехсот парсеков. А вы, Салливан, могли бы и подчитать материал. Знали ведь, с кем придется общаться.

«Если бы я знал! — мысленно взвыл Марк. — Я бы не книжки читал, а свистнул на корабле парализатор. Или лучше „перчатки смерти“.»

— Ионнанитский крест — основной религиозный символ Геода, — дидактически продолжал Ван Драавен. — Он устанавливается на любой территории, принадлежащей церкви бога Освободителя. Я мог бы оставить на корабле-матке еду, одежду и медикаменты, а крест обязан был прихватить с собой.

— Чтобы привязывать к нему людей?

— В том числе.

— Что вы собираетесь сделать? Сжечь меня во славу бога Освободителя? Прирезать?

— Если бы так, — вздохнул геодец. — Все перечисленное я бы отлично мог проделать без посторонней помощи.

— А сейчас вы помощи дожидаетесь? От кого? От Павшей Звезды? От архангела с трубой и бубенцами?

— Нет. От вашего приятеля.

И тут словно что-то щелкнуло в голове Марка. Сложились кусочки мозаики: вчерашние оговорки ионнанита, записи и бред старого викторианца, слова маленького Нарайи и вот этот крест, так отчетливо видный от скал в прозрачном рассветном воздухе.

— Вы думаете, что Нарайя придет меня спасать?

— Я в этом стопроцентно уверен.

Ну конечно. Человек, еще вчера говоривший в сердце голосом утабе, сегодня привязан к страшному, убившему отца кресту. Да в возрасте Нарайи Марк и сам побежал бы спасать любого, кто заговорил бы в его сердце голосом Чарльза Салливана.

— И вы считаете, что он обратится к секену? Вызовет на поединок вашего чертова Риберату?

— Ваша сообразительность, правда, слегка запоздалая, не устает меня поражать.

Плевать на насмешки!

— И вы уверены, что Освободитель придет?

— Если позвать как следует, он несомненно придет.

Этот ненормальный просто и методически выполняет свою работу Предтечи. Он тоже чокнулся. Все здесь чокнутые.

— Вы сумасшедший, — громко и обреченно сказал Марк. — И все здесь сумасшедшие. На этой планете люди сходят с ума.

Лжесвященник резко обернулся к нему. В свете солнца глаза Ван Драавена щурились, как у кошки, и горели так же ярко. Присмотрись — и увидишь тонкий вертикальный зрачок. Салливана пробрала дрожь.

— Говорят, сильные магнитные поля разрушительно влияют на человеческую психику, — промурлыкал Ван Драавен. — Я, к сожалению, не могу подтвердить или опровергнуть это утверждение, потому что человеком отнюдь не являюсь.

— Да? А кто же вы такой?

Школьница, щебечущая с маньяком. Это безнадежно.

— Как бы мне вам представиться? — протянул лжесвященник, все так же по-кошачьи щурясь. — Может быть, сыном дьявола?

Марк вздрогнул так, что покачнулось врытое в землю основание креста.

— Что, не нравится? Вы полагали, что я не замечу ваши шашни с моим папашей? Что он вам обещал за меня — силу? Власть? Бессмертие?

— Дьявола не существует, — выдавил Марк.

— Тут я с вами абсолютно согласен. Дьявола, конечно, не существует. Но что он вам все-таки обещал?

— Вы хотите предложить мне вдвое больше?

— Закатайте губу, Салливан. Я хочу вас предупредить. Я, собственно, уже предупредил вас: не связывайтесь с тем, чего не понимаете.

— Да я ничего не понимаю! — рявкнул Марк, раскачивая что было сил крест.

— Тем более не связывайтесь, — уже мягче добавил лжесвященник. — Потому что результат вас не обрадует.

— А что меня обрадует — смерть на кресте?

— Это хотя бы поэтично.

Улыбкой геодца можно было поджечь город. Два города с пригородами в придачу.

Но здесь не было городов. Только поселок с убогими хижинами, такими эфемерными в жарком струящемся воздухе, что, кажется, взойди солнце повыше — и поселок растает, как фата-моргана. Лишь скалы казались твердыми и основательными, крепко вгрызшимися в бурую землю. От скал к белой разделительной цепочке камней двигалась маленькая фигурка.

Он шел совершенно один, хотя наверху, на узкой каменной кромке, наконец-то показались и остальные утесники. Два десятка жалких горбатых фигур. Но идущий не выглядел жалким. Только очень одиноким и очень маленьким.

— Отпустите меня! — взвыл Марк. — Отпустите или убейте, но его не трогайте!

— Вот когда в вас проснулись родительские чувства. — Лжесвященник ухмылялся, но как-то неуверенно, словно происходящее его не слишком смешило. На землянина он не смотрел. Он следил за мальчишкой.

Марк отчаянно и бессмысленно прокричал, то ли вслух, то ли в сердце: «Нарайя! Брысь отсюда! Уходи, не надо мне помогать!» Ответа он не услышал, но ощутил спокойную уверенность, исходящую от пацана. Нарайя знал, что делает. Или ему казалось, что знает. Такой надежностью веяло от него, что Марк на секунду усомнился — а вдруг? Чертовски захотелось поддаться мгновенному чувству, поверить, что хоть кто-то здесь понимает, что происходит. Нет. Марк стиснул зубы и, закрыв глаза, попытался набросить «узы». Если парень не желает развернуться сам, придется его развернуть… «Узы» соскользнули, едва коснувшись маленького утесника. То ли у Марка совсем не осталось сил, то ли решимость мальчишки стоила усилий десятка самых крутых операторов. Вывернув шею, Марк различил жесткий профиль лжесвященника и прошипел:

— Не смейте, Ван Драавен! Если вы к нему прикоснетесь хоть пальцем…

— То что? — Геодец наконец обернулся. Взгляд у него был сумрачный.

— Что, Салливан? Ваша голова будет прикатываться ко мне ночью и кусать за голые пятки? Да не дергайтесь вы так, все равно не вырветесь. А за мальчика не беспокойтесь. Если я не ошибаюсь — а я ошибаюсь довольно редко, — его ждет великое будущее. О вас я бы этого не сказал.

«Меня ничего не ждет, — подумал Марк. — Я сдохну сегодня, так или иначе». И он знал, что это правда. Некогда у гэллоуэйских О'Салливанов был пророческий дар. Многие из них предвидели день и час своей смерти. И вот когда он вновь прорезался, этот проклятый дар, — на забытой людьми и богом планетке, в двух шагах от скалящейся в улыбке смерти. На смерти была черная священническая сутана. Может быть, так умирали пра-пра-пра-прадеды и прабабки Марка — у столба, на костре, под вой толпы и мерное бормотание святого отца. Может быть, так умер тот, чью память пробудила в его генах поющая магнитосфера планеты.

— Нет, — неожиданно и отчетливо произнес лжесвященник. — Тот Марк Салливан умер не так. Он сам поджег много костров. Ваш предок был инквизитором.

— Жаль, что он не добрался до тебя, бесовская тварь, — прошипел Марк.

С него, как кожица с обожженного яблока, сползали десять веков изгнания, налет чужого слова и смысла, мнившийся таким прочным — и оказавшийся шелухой. И лезло из глубины, изнутри то древнее, гэльская ярость и гэльское тяжелое упрямство, то, что заставляло Ангуса Салливана, захлебываясь, пить четвертую бутылку виски на поминках собственного сына, то, что бросало Шеймаса Салливана вон из дома, на полицейские шокеры и силовые щиты заграждения, и тысячи тысяч других Салливанов — цепочка, уходящая в века. Серебряный ионнанитский крест задрожал, но пока держался.

— Кажется, началось, — пробормотал человек с прозрачными глазами убийцы.

Глаза Марка Салливана, выпученные и налитые кровью, остановились на тонкой мальчишеской фигурке. Сын мертвого утабе воздел руки к раскаленному солнцу и, кажется, запел, но землянин все равно не услышал бы песни за набатом крови в ушах. И вот тогда лжесвященник вытянул руку и взял Марка за горло.

— Слушайте меня внимательно, Салливан, повторять не буду. Вы биолог, так что должны понять меня быстро. От этого многое зависит, в частности ваша жизнь.

Жесткие пальцы на подбородке… Слушай, как говорит секен, смотри, как бьется в кулаке белый зигзаг молнии… С кем это было?

— Тварь, живущая в вас и в той цепочке ваших гэльских предков, о которых вы так красочно размышляли, — это узкоспециализированный паразит. Его цикл размножения проходит в существах, подобных секенам, или цветкам, как выражался ваш наставник. В них паразит откладывает яйца, из которых вылупляется первая личиночная стадия. Это убивает секен. Земной, насколько я понимаю, издох около пятидесяти тысяч лет назад. А вылупившиеся личинки выбирают животных с наиболее развитой нервной системой на планете — к примеру, людей — и, поселяясь в них, впадают в спячку. Личинки не могут самостоятельно перемещаться в космосе и ждут, ждут тысячелетиями, оставляя свой оттиск в генах и проявляясь у носителей как слабая способность к эмпатии. Они ждут, пока их промежуточный хозяин разовьется настолько, что начнет расселяться по галактике. И вот тогда наступает их звездный час. Личинки вместе с хозяевами распространяются по планетам, часть из которых облюбовали секены…

Горячий ветер хлестнул по кресту, швырнул в лицо лжесвященнику горсть пыли и травяного сора. Но голос, негромкий и четкий, не потерялся в ветре.

— Секены тоже проходят две стадии развития. Первая, стадия роста, еще не годится для размножения паразитов, но вызывает переход личинок во второй возраст. Это резко увеличивает способность к телепатии у носителей, как правильно догадался Франческо. Все ваши вундеркинды с рано проявившимися способностями побывали на планетах с молодыми секенами. Что касается личинок, то они снова ждут, пока секен не созреет и не начнется цветение. Почуяв цветущий секен, личинка проходит третий метаморфоз. Затем перелинявшая нимфа покидает промежуточного хозяина и заражает секен, парализуя его нервную систему и направляя метаболизм на свои нужды. В секене она растет, жиреет, и наконец из нее вылупляется взрослый паразит, который откладывает яйца. Цикл завершен.

Геодец мог бы с тем же успехом заткнуться. Марк все уже знал и сам. Мозгом, расширившимся, казалось, до пределов этого мира, он впитывал и обрабатывал пикабайты информации ежесекундно — от писка полевой мыши до коловращения ветров над полюсом и пульса магмы в огненном сердце планеты. Он видел не глазами, как в ответ на призыв мальчишки над горизонтом вспухают медленные электромагнитные дуги, лепестки огромного цветка. Он чувствовал биение всеобщего ритма, музыку цветения, несколько нот из которой случайно досталось викторианцам. Эта магнитная пульсация, непрерывная, поднимающаяся на ионосферную высоту и опадающая до самого железного ядра, завораживала. Он знал все о полевой природе секенов, о том, что маленькая людская колония вступила в симбиоз с невероятным планетарным организмом, — и может быть, через тысячу лет потомки Нарайи и правда научились бы говорить с секенами на их языке. Им просто чуть-чуть не хватило времени, ведь биология всегда отстает, эволюция вида измеряется не столетиями. А у Салливана времени не было вовсе. Ему хотелось грызть и кусать, вгрызаться и впитываться, расти, расширяться, контролировать и подавлять.

— Зачем?… — прохрипел он.

Единственным центром спокойствия, зрачком бешеного планетарного смерча, закрутившего птиц, скалы, ветры и облака, оставался голос Ван Драавена:

— О, конечно, не затем, чтобы вы сожрали секен. Я хочу, чтобы вы взяли контроль над этой тварью. По крайней мере, попытались. Вы сможете контролировать паразита, а паразит будет контролировать секен. Видите, как все просто. А если вам не удастся, я успею вас остановить.

На пальцах лжесвященника вновь тускло блеснул металл. «Он просто проломит мне череп», — понял Салливан, но мысль его ничуть не взволновала. Ему казалось, что с него живьем сдирают кожу, что тонкие нити просачиваются сквозь поры, сквозь роговицу, пробивают дорогу, тянутся, тянутся, чтобы впиться и не пускать.

Он закричал, завыл, как умирающая собака.

— Возьмите себя в руки. Вы можете это контролировать. — Голос Ван Драавена перекрывал и песню секена, и рев урагана.

— Если бы не могли, я бы давно выпроводил вас с планеты. Сконцентрируйтесь.

— Помогите! — провыл Салливан.

— А я чем, по-вашему, занимаюсь? Но вы сами должны его удержать.

— Что?!

— Сами, Марк, сами. Я видел — у вас достаточно силы воли и упрямства. Это существо — часть вас. Оно жило в ваших генах, в генах ваших предков, может быть, тысячу поколений. Теперь предстоит решить, кто из вас хозяин — вы или оно. Поверьте, наконец, в себя. Я же в вас верю.

Он говорил так спокойно, словно читал лекцию в университете. Так, как говорил у доски отец Франческо, там, в просвеченном солнцем классе. Пыль секла лицо Марка, срывая остатки человеческого, в клочки раздирая память. Крест шатался. Марк знал, что у лезущей на волю личинки нет ни хитина, ни жвал, что это переплетение сложных разночастотных полей, — но ему все казалось, что из груди высовываются блестящие черные сяжки в пятнах крови и в сизой пленке внутренностей.

— Это первый секен из кластера. Скоро созреют его братишки и сестренки, потомство старой секеньей матки. Мне нужен способ контроля над цветением.

— Я не могу его удержать!

— Вы и не пытаетесь.

Холодные слова, холодный блеск металла.

Геодец врал. Марк пытался, он изо всех сил пытался удержать то, что рвалось изнутри, но тварь была в тысячи, в миллионы раз сильнее. Она тысячелетиями наблюдала за дедами и прадедами Марка, лениво поджидала, поводя усиками, она всегда была с ними, от кровавых судорог рождения до шелеста сыплющейся на гроб земли, — и сейчас тварь намеревалась для начала потребить то, что было Марком, чтобы собраться для последнего рывка. Марк швырял в эту прорву все, что нашлось под рукой: страх, ненависть, боль, рассветы, закаты, улицы, дома, лица, лица, лица… Тварь глотала и требовала еще.

Наконец у Марка осталось последнее.

Россыпь огней над рождественским катком.

Девочка танцует под музыку из «Щелкунчика».

Картинка полоскалась на ветру, лопалась, расползалась под пальцами, но Марк держался за этот клочок памяти из последних сил.

Девочка на льду.

Светлые волосы разлетаются.

Из простуженного динамика льется «Вальс цветов». Лепестки планетарного цветка распускаются, приоткрывая беззащитную мякоть.

Ритм становится все лихорадочней. Впиться и грызть. Рвать и кусать. Истошное биение пульса.

Это поет секен или надрывается его собственное сердце?

Спасения нет. Спасения не было никогда. Светлые глаза, сощурившись, приблизились.

— М-да, — констатировал голос, все такой же спокойный, но уже несущий нотку разочарования. — Похоже, я в вас ошибся. Что ж, я тоже иногда ошибаюсь. Вы намного слабее, чем мне показалось… а жаль. Считаем этот проект закрытым.

Лицо геодца было так близко, что Марку захотелось вцепиться в него зубами. Вместо этого он поймал взгляд чужака и швырнул вперед все то, что было им, Марком, и все, что было тварью, тысячи, миллионы нитей, самые крепкие в этой галактике «узы». Прозрачные глаза расширились, в них мелькнуло изумление… и Марк провалился.

На пустоши горел костер — синеватое негреющее пламя. Луна закатилась, исчезла и церковь — ведь нельзя же было считать церковью поросшие мхом развалины? У костра перед развалившейся церковью сидел человек. Сидел, чертил в пыли лезвием ржавой катаны.

Когда Марк подошел, человек поднял голову:

— Я вижу, ты обдумал мое предложение?

— Обдумал, — сказал Марк и тоже присел на корточки у костра.

Со времени их последней встречи человек нисколько не изменился, но Марк сейчас видел — или просто знал, — что обладатель ржавого меча намного старше геодца. Возможно, он старше и самой этой безвидной равнины с тенями холмов у горизонта.

— Что же ты решил?

— Я согласен, — медленно ответил Марк. — Но сначала я хочу знать, кто ты такой.

Человек пожал плечами:

— А я своего имени и не скрываю. Ты можешь звать меня Эрлик Владыка Мертвых.

— Значит, я уже умер?

Эрлик Владыка Мертвых усмехнулся:

— Еще нет, но мой сынок тебя основательно потрепал. Смотри, у тебя даже тени не осталось.

Марк оглянулся. Тени он действительно не отбрасывал. Зато тень сидящего у костра была черной, густой, чернее лишенного звезд и луны неба. Тень подрагивала — то ли от неспокойного пламени, то ли была в ней и собственная жизнь.

— Это не он. Не твой сын. Это другое.

Эрлик поднял на собеседника отливающие белизной глаза:

— Ты уверен?

— Я ни в чем уже не уверен.

Человек с катаной поднялся и встал у костра.

— Итак. О чем ты хочешь меня попросить? О чем может попросить умирающий?

— Дай мне силу. Не дай мне погибнуть от этой твари, и я убью его.

Эрлик покачал головой:

— Больно ты скор. Не так-то просто это сделать. Оборотня можно убить лишь серебряным мечом, а меч у лисы.

— У какой еще лисы?

— У девятихвостой. В мире, который вы называете Новой Ямато.

— Я достану меч.

— Как бы тебя самого сперва не достали. Жидок ты, братец.

Владыка Мертвых склонил голову к плечу и окинул Марка критическим взглядом. Неужели и здесь не дождаться помощи?

— Я бы отдал тебе свой меч, — после минутного раздумья произнес Эрлик, — только ты его не удержишь. Вот разве что тень меча. Так ведь у тебя и тени нет, кому же ее держать?

В насмешке явственнее проступило семейное сходство, и Марк обозлился:

— Не издевайся. Я же вижу, ты что-то придумал.

Не отвечая, Эрлик резко чиркнул у себя под ногами лезвием ржавого меча. Марку послышался отдаленный крик. Крикнуло — и замолчало. Тень черным комком скрючилась у ног Владыки Мертвых.

— Позови ее.

— Что? — оторопел Марк.

— Позови ее любым приятным тебе именем — и она станет твоей.

Марк смотрел на тень. Она походила на карлика, маленького черного карлика под черным зонтом. Оле Лукойе из сказок Миррен. Когда-то, трехлетним малышом, Марк заболел скарлатиной. Об этой болезни давно забыли, но бациллы, как выяснилось, еще таились по дальним деревням. Марк подхватил скарлатину во время поездки к дедушке. Миррен примчала сына в город, и его вылечили на следующий же день — но он помнил ночь в дедушкином доме, когда к постели подбиралось жгучее, красное. Марк метался и звал. Приходил добрый черный карлик, укрывал его прохладным зонтом — и красное отступало, пряталось в щель за потолочными балками.

— Оле, — позвал Марк. — Оле, иди ко мне.

Тень радостным щенком метнулась к его ногам и улеглась там, словно от века не знала другого хозяина. Что-то изменилось, хотя Марк пока не понял — что.

Он взглянул на стоящего у костра:

— Как же ты теперь без тени?

Владыка Мертвых усмехнулся усмешкой своего сына и ответил:

— Я сам себе, Салливан, самая черная тень. И кстати, забыл предупредить… Оле придется кормить.

— Чем?

Усмешка Эрлика стала шире. Сверкнули мелкие белые зубы.

— Он сам тебе об этом расскажет. Развернувшись, Владыка Мертвых закинул катану на плечо и тяжело и мерно зашагал в глубь своего непроглядного царства. Салливан остался сидеть у костра. Откуда-то он знал, что должен дождаться, пока прогорит огонь.

Интерлюдия

Допросная

Лучше всего ему почему-то удавался кровосток. Нет, были здесь и железные скобы для факелов, и мокнущий от вечной сырости камень, и уродливый скелет дыбы. Но кровосток — узкий, заполненный бурой и густой жижей желоб — получался особенно реальным. Можно пощупать его склизкие стены, ощутить запах, сладковатую вонь падали и кислый привкус железа, можно окунуть пальцы в густую и липкую гниль на его дне. В буром канальце отражалась луна, до половины скрытая земной тенью. Или даже две луны, две лунные половинки. Будем щедрыми.

Одновременно, не зрением, он видел, как ежится за стенкой — которая и не стенка вовсе, а металлопластовое окно — секретарь и как ухмыляется ко всему привычный Висконти.

Марк открыл глаза. Конечно, не было никакого кровостока. Была серая комната в одном из многих подвальных помещений Замка. Были кресло с высокой спинкой, в котором сидел следователь, и два стула для арестованных. Следователь — он, Марк. Допрашиваемые — две личные «заглушки» лемурийского посла.

Старший действительно выглядел старым: первый старый геодец, встреченный Марком. На костистый лоб свешивались седые пряди, и вся его длинная фигура казалась какой-то пыльной, словно геодец целый век просидел под камнем. Лишь прозрачные глаза смотрели ясно. Второй, значительно младше, таращился испуганно и походил на первого, как сын походит на отца. Они и были отец с сыном. Вышли они из-под камня, щурясь на белый свет… Можно ли использовать их родство, Марк пока не знал.

— Вы хотели меня видеть? — В глухой подвальной комнатке и голос прозвучал глуховато.

Марк два с половиной года не вел допросов. После первых трех или четырех сеансов он с помощью ментоскопа записал для Висконти мультичастотный сигнал, взламывающий «заглушки», и устранился от следствия. Слишком уж притягателен становился всплывающий из подсознания образ пыточной камеры — до того, что выступал из плотного сумрака под веками и заполнял серую комнату, и тогда геодцы начинали кричать… «Это не я, — твердил Марк. — Не я, а Оле». Хорошо, когда все дурное можно списать на собственную тень.

Висконти хвастался, что с помощью «дудочки Салливана» взломал около двухсот «заглушек», накрыв обширную сеть лемурийских агентов. Лемурийцы доверяли своим «заглушкам». Геодцы молчаливыми и верными тенями следовали за хозяевами, спасая их от вечного невидимого присутствия викторианских психиков, а еще доставляли послания — те, что не доверишь почте и ИНК-граммам. Обычные методы допроса на «заглушек» не действовали, и до появления Марка в стане Висконти викторианские контрразведчики оставались бессильными. С помощью «дудочки» Висконти обнаружил, что лемурийская сеть частично перекрывает сеть агентов магистра Вачински, и последнее немало позабавило новоиспеченного генерала. Но с этими двумя геодцами было что-то не то.

«Мы их вывернули, — сообщил генерал по дороге в допросную, — и ничего. Только какие-то облака, красные, как мясо». Живописный образ. Геодцы не поддавались взлому и требовали Марка Салливана. Марк Салливан явился, хотя и без малейшей охоты…

— Вы хотели меня видеть?

Без слова оба геодца вскочили с отведенных им стульев и распростерлись на полу. В лицо Марку дохнуло неприятным призрачным ветерком. «Аура», предвестник припадка. Нехорошая сегодня ночь, а ведь он обещал навестить старого сенатора и Лаури. Совсем нехорошо…

Секретарь за фальшивой стенкой качнулся к стеклу. Он ни разу не видел падающих ниц геодцев.

— Мы шли долго, — проскрипел старший из допрашиваемых. — Мы пришли, чтобы разделить твою ношу и облегчить ее бремя. Мы твои верные слуги, Либератор.

Глаза секретаря медленно полезли из орбит, и даже Висконти выглядел озадаченным. Марк подумал, что должен бы удивиться. Два тощих геодца на полу, как тени от двух черных восклицательных знаков, — да, это обязано удивлять. К сожалению, после одного неприятного инцидента, включавшего ванну с холодной водой, бритвенное лезвие и сожженное антикварное кресло, Марк напрочь утратил способность удивляться. Любопытства два полоумных геодца у него тоже не вызвали. Устало прикрыв глаза, он произнес:

— Вы сильно облегчите мою ношу, если подробно расскажете, как лемурийский посол Лионель фон Бьюлик и средиземноморский магистр Карел Вачински злоумышляли против Земной конфедерации и ордена викторианцев.

Геодцы продолжали валяться на полу, словно оглохнув.

— Встаньте, — повысил голос Марк. — Встаньте и говорите.

Геодцы, сначала младший, а затем, с его помощью, и старший, поднялись с пола. Они заговорили и говорили долго.

Часть вторая

Тень

Положи мя, яко печать, на сердце

твоем, яко печать, на мышце твоей:

зане крепка, яко смерть, любовь…

Песнь Песней

Глава 1

Полулуние

Опять за окном раскинулся закат, нарочито красный, как фальшивое пламя в камине.

— Паршиво выглядишь, Марко. Плохо провел ночь?

— Не моя фаза лунного цикла, генерал.

Вот и все, что было сказано вслух, но из разговора двух ридеров вслух произносится лишь малая часть.

Я знаю, что ты знаешь, и я знаю, что ты знаешь о том, что я знаю. Молчаливый и быстрый обмен. Слов не нужно, и хорошо. Так, вероятно, общаются волки, столкнувшиеся на границе территорий: ощеренные зубы, встопорщенная на загривке шерсть — и все ясно. Один зверь отступает, второй остается на месте. Если, конечно, соперники не сочтут себя равными и не вцепятся друг другу в глотку. Миллионы лет эволюции замкнулись в кольцо. Все опять сводится к длине клыков и быстроте реакции, Марко. Ты можешь сидеть в моем кресле, а я — устроиться на краешке стола и крутить цигарку из венерианской махорки, но клыки остаются клыками, и мои еще достаточно остры.

Генерал сунул самокрутку в рот, оттянул пальцем слишком тесный воротничок мундира и щелкнул зажигалкой. Сделанная из пулеметной гильзы времен Великой войны безделушка стоила целое состояние. Прослеживалась в действиях Висконти эдакая поза — паршивый табак, немыслимо дорогая зажигалка, — намекавшая на то, что генерал в очередной раз ломает комедию. Так совсем юный Тони, наследник ветхой патрицианской славы и новеньких миллионов, браво маршировал под «Semper Fidelis» и с показушной серьезностью тянул носок. Так создавалась легенда о безвестном сержантишке, выскочившем из грязи в князи — однако нынешний, изрядно поумневший Марк Салливан уже не верил в легенды. Прошлое рода Висконти уходило во мрак, где копошились неприятного вида чудовища. Тони мог сколько угодно изображать ковбоя или храмовника, но на самом деле был тем же, кем и Марк, — заложником собственных генов.

— Хватит иронизировать, Салливан. Лучше скажи, что ты об этом думаешь. — Генерал выдохнул струйку синеватого вонючего дыма и ткнул пальцем в сторону раскинувшейся на полкабинета голограммы.

По мнению Марка, картинка сильно смахивала на двух сцепившихся иглами ежей. Только вместо яблок, груш и прочей ежиной добычи на каждую иголку было нанизано по звездной системе. Автор модели постарался соблюсти пропорции, хотя звезды, конечно, пришлось увеличить на много порядков. Где-то в правом боку того ежа, что поменьше, топорщилась игла с наколотым на нее Солнцем. От кончика иглы, Пузыря Уилера, кружащего на расстоянии в четверть астрономической единицы от барицентра Солнечной системы, и до основания — железного сердца ежа, боевой станции «Церерус» — было порядка полутора тысяч световых лет. «Церерус» плыл сквозь красные туманы М42, мерцали справа и чуть сверху гиганты пояса Ориона — Альнитак, Альнилам и Минтака, а еще правее и ниже поблескивал белый фонарик Ригеля. Намного ближе к Солнцу наливалось красным яблоко Бетельгейзе. Ежиная игла до него не дотягивалась. Она утыкалась в систему оранжевого карлика HD43256, расположенного в полутора световых годах от Бетельгейзе. Туда же устремлялась и иголка второго, более крупного ежа, мягкое брюшко которого располагалось в туманности Голова Ведьмы. Мягкое, но не беззащитное. Двойником «Цереруса» плыла через туманность боевая станция «Лакшми» — один из лемурийских центров, самый близкий к «Церерусу» и оттого самый неприятный. Часть исходящих от «Лакшми» туннелей пересекалась с гиперсистемой «Цереруса». Лакомые яблочки Гелеоса, Аль-Суфи, Нагни, Амона — солнц Терры, Шельфа, Либерти, Триполи и еще полутора десятков планет Приграничья — были насажены на иглы обоих ежей. Не затухающая больше полувека война во многом объяснялась этим огорчительным обстоятельством.

Движением руки Марк приблизил «Церерус» и всмотрелся в его бронированное лицо. «Церерус», как и многие неприступные крепости, пал жертвой предательства — и в роли троянской лошадки выступили психики молодого еще тогда ордена. Сто шестьдесят лет назад станция принадлежала лемурийцам.

Как и земляне, лемурийцы не сумели изобрести сверхсветового двигателя или передатчика. Система коммуникаций в Протекторате зависела от гиперсети не меньше, чем транспорт. Сигналы шли через гипертуннели и поступали на терминалы центральных станций, таких, как «Церерус» и «Лакшми», а уже оттуда ретранслировались на ИНК-станции отдельных планет. Спустя тридцать лет после «кровавой пятницы», когда орден установил на Земле подобие порядка и обновил дряхлеющий космофлот, эта особенность связи в Лемурийском протекторате привлекла внимание верховного магистра Альфреда Стеньге. Лемурия — огромное тело с точечными нервными центрами. Достаточно поразить один такой центр, чтобы парализовать всю иннервированную им область гиперсети. Магистр довольно усмехнулся в седеющие усы и засел сочинять приветственную ноту аютаке «Цереруса», господину Агастье Пади.

Все последующее викторианцы окрестили операцией «Пир во дворце», хотя, по мнению Марка, это здорово смахивало на похождения трех наполеоновских маршалов на Таборском мосту в пересказе остроумца Билибина. «Господа, — говорит один, — вы знаете, что Таборский мост минирован и контраминирован и что перед ним грозный tete de pont и пятнадцать тысяч войска, которому велено взорвать мост и нас не пускать. Но нашему государю императору Наполеону будет приятно, ежели мы возьмем этот мост. Поедемте втроем и возьмем этот мост». — «Поедемте», — говорят другие; и они отправляются и берут мост»[5]. Правда, вместо французских маршалов на «Церерус» прибыла мирная делегация землян, но в остальном все совпало, включая мантии, страусиные перья и уверения в самых дружелюбных намерениях. Из пятидесяти членов делегации тридцать восемь очень удачно оказались викторианцами, сильнейшими психиками ордена. Пока их коллеги заговаривали зубы лемурийским дипломатам, психики рассредоточились по станции и напрочь парализовали все боевые расчеты. Двое захватили терминал ИНК-связи и отослали сообщение на Землю. Еще через пять часов из гиперканала вывалился земной космофлот, и «Церерус» был взят без боя. Прогремевший в сети через пару лет блокбастер «Тридцать восемь» довольно подробно отобразил события того дня, хотя режиссер изрядно приукрасил действительность. Никакого особого героизма не потребовалось ни при взятии «Цереруса», ни позже, в войне за Приграничье.

Во время своего злосчастного визита на Землю лемурийцы утверждали, что войны в Протекторате не ведутся уже больше ста лет. Их слова блистательно подтвердились. На планетах гиперсети «Цереруса» обнаружились лишь слабые полицейские гарнизоны, которые почти мгновенно пали под координированными ударами земных флотилий. Перед завоевателями раскинулся новый Эльдорадо. Ресурсы. Технологии. И не растянувшимися на световые годы караванами, а сразу. Из Пузыря Уилера как из рога изобилия сыпалось богатство. Захватившие Рим варвары кутались в императорский багрянец и пировали среди обломков статуй. Пережившие кризис корпорации Триады полностью восстановили былую мощь, а орден… из просто спасителей викторианцы превратились в почти мессий. На время.

Двадцать связанных с «Лакшми» планет тлели, как незатушенные уголья. Ни на одном из завоеванных миров так и не обнаружилось ни завода по производству биокораблей, ни нужных специалистов. Оккупационные гарнизоны за годы затишья подрастеряли бдительность, а лемурийцам некуда было спешить. Лемурийцы обучали солдат и строили боевой флот. А когда наконец построили, тлеющие угольки вспыхнули пожаром.

— О чем задумался, Салливан?

Марк отвернулся от тревожной голограммы. Висконти уже успел докурить самокрутку и слезть со стола. Хромота генерала, как и многое другое, служила лишь для отвода глаз. Когда необходимости морочить голову собеседнику не возникало, Висконти вышагивал на своем протезе шустрее пьяницы, поспешающего в кабак.

Сейчас генерал остановился у окна, заложил руки за спину и уставился на вечерний город. Опять была весна. Где-то в парке белели венчики жасмина. Над Тибром носились чайки, а в темнеющем небе разгорались ленты воздушных трасс.

— Как вы думаете, генерал, кто создал гиперсеть?

Висконти отвернулся от окна и недоуменно хмыкнул:

— Предтечи, надо полагать.

— Встречал я одного Предтечу. Он в основном специализировался на резьбе по дереву.

— Опять твои шуточки?

— Нет, я вполне серьезен, — спокойно сказал Марк. — А вот вы всерьез полагаете, что получится во второй раз провернуть тот же фокус? Вы, должно быть, считаете лемурийцев полными идиотами. Они не подпустят к «Лакшми» ни одного психика. Тем более не подпустят меня.

Вечерний свет резче очертил морщины, спускавшиеся от крючковатого носа генерала к подбородку. От этого выражение лица Висконти казалось брюзгливым. Он повел массивными плечами. Нет, все-таки тесен мундирчик. Пора менять на просторную мантию верховного магистра.

— Ты бы, Салливан, хоть закрывался, — буркнул генерал. — О начальстве думают либо почтительно, либо под блоком.

— Если бы я закрывался, вы бы решили, что я плету заговор.

— А ты не плетешь заговора?

— Для плетения заговоров надо быть компанейским человеком. Я не люблю толпу.

Глаза старого викторианца блеснули.

— Марко, помнишь себя три года назад, в этом же кабинете? Нет, я догадывался, что соображалка у тебя работает, но в первую минуту ты показался мне серым, как мышь. Из тех чистюль, что поступают в университет на государственную стипендию, зубрят с утра и до утра, а потом устраиваются в какую-нибудь контору и каждый месяц откладывают по пятьсот юно на старость. И вдруг ты полез меня читать. Ты, с подпороговым ридингом, эмпатишко не из самых сильных, — меня, коммодора ордена. И вот тут-то я понял, что ты наглый. А наглые мне нравятся. И только потому, что ты мне нравишься, Марко, я отвечу на твой вопрос. У нас нет выбора. А теперь оторви-ка задницу от моего кресла и подойди к карте.

Марк оторвал задницу от генеральского кресла и подошел к переливающейся цветными огоньками голограмме. Пока он шел, все ярче разгорались, наплывали из глубины миры Приграничья. Казалось, прищурься — и различишь голубые океанические просторы Шельфа или рыжие пустыни Либерти.

— Лемурам некуда спешить, — прозвучало из-за спины Марка.

Генерал уже уселся за стол и исподлобья смотрел на карту.

— А зачем им спешить? Средняя продолжительность жизни мартышек — триста стандартных лет. Они потеряли «Церерус», когда нынешние их лидеры были молодыми и впечатлительными политиками. Теперь ребята заматерели, но былого страха не забыли и ошибок тогдашнего руководства повторять не собираются. Их изначальный замысел был таков: отвоевать все двадцать планет Приграничья, чтобы полностью отсечь нам возможность добраться до «Лакшми», а потом ударить одновременно с двадцати плацдармов и свалить «Церерус». Но я им помешал. Я, понимаешь ли, зубами впился в Терру. А хватка у меня бульдожья. Пока Вачински от меня не избавится, Терру я им не отдам. Пусть «Лакшми» чувствует, как я точу зубы на ее жирный бок.

Марк задумчиво глядел на сине-голубой шарик, вращающийся вокруг оранжевого карлика. Гелиос, незаметная звездочка в созвездии Эридана, в двух сотнях парсеков от украшенного бордовыми занавесями кабинета. Терра, так похожая на Землю.

Марк знал, в чем состоит план его собеседника — и план этот Марку не нравился. Что дозволено верховному магистру Стеньге, то совсем не обязательно удастся лишь недавно произведенному в генералы ордена Висконти.

А замысел генерала был прост до идиотичности. Уже четвертый год лемурийский флот сосредотачивался на отвоеванных планетах Приграничья для одновременного удара на «Церерус». Если верить разведданным, все силы Лемурии стягивались в один здоровенный кулак — или, точнее, в девятнадцать острых кулачков. Удар с одного направления земляне легко бы отразили. Для того чтобы перекрыть девятнадцать каналов, не хватило бы даже мощи «Цереруса».

Лемурийская контрразведка не справлялась с психиками, поэтому дату начала операции командование тщательно скрывало даже от своих офицеров. Атаку на «Церерус» должны были координировать с «Лакшми». По плану генерала, достаточно было повторить фокус Стеньге — временно парализовать «Лакшми», чтобы земная эскадра через гиперканал Терры прибыла на станцию и захватила ее. После чего лемурийцы окажутся между молотом и наковальней, «Церерусом» и «Лакшми», и под прицелом земного космофлота. Лишенные связи на своих девятнадцати мирах, неспособные скоординировать атаку, лемурийцы либо сдадутся, либо погибнут. Если бы одной наглости хватало, чтобы добиться победы, Висконти уже возглавлял бы триумфальный парад в столице Лемурии. Ну а пока генералу даже не известно было, где находится эта столица.

Красный бархат портьер чуть раздувался и вновь опадал. По кабинету гулял сквозняк, хотя окна оставались герметично закрытыми.

— Антонио, вы уверены, что нас не подслушивают?

— Конечно, подслушивают, Марко. Меня всегда и везде подслушивают. Я уже привык. Вачински повсюду таскает с собой двух «заглушек» и, говорят, мучается от постоянной мигрени. А я предпочитаю иметь свежую голову на плечах.

— Свежая голова на плечах, конечно, приятней, чем несвежая на блюде.

— Что?

Марк не шевельнулся, но голографическое изображение гиперсети мигнуло и погасло, сменившись другой картинкой. Смуглая большеглазая физиономия. Чем-то посол лемурийцев напоминал индийца, сухого и вежливого. Эдакий Махатма Ганди, вестник мира. Только мир, вымечтанный Ганди, привел к распаду страны и непрекращающейся войне. Как правило, наилучшие намерения этим и оборачиваются. Вот и появление лемурийского посла раскололо орден, а с ним и всю Земную конфедерацию на две неравные части.

Верховный магистр скончался три месяца назад, и с тех пор в Капитуле шла непрерывная грызня. Два волка, Карел Вачински и Антонио Висконти, намертво сцепились в борьбе за магистерское кресло. Впрочем, Вачински на волка не тянул — по мнению Марка, глава «мирной» фракции здорово смахивал на шакала. Проблема в том, что в курии обнаружилось немало таких шакалов, и все они радостно щерили зубы, когда Вачински говорил «фас». А Висконти был волком и был одиночкой. В этом они с Марком походили друг на друга.

Вачински для победы нужен был подписанный мирный договор. Висконти — успешная война. И то, и другое еще недавно относилось к области чистой фантастики, но с появлением лемурийского посланника чаша весов все увереннее начала клониться в сторону Вачински.

Что касается самого посла, то он представлялся тишайшей воды человечком, больше всего, кажется, озабоченным судьбой останков предыдущего посольства.

Похоже, его соплеменники не ощущали особой разницы между одной потерянной жизнью и миллионами. Гуманность, доступная лишь самым благополучным. Двести лет назад убитых лемурийцев с почестями похоронили на военном кладбище в Амстердаме. К несчастью, с тех пор кладбище ушло под воду, и посол Лемурии, Лионель фон Бьюлик, разъезжал на катерке по заливу и следил за работой водолазов. Компанию послу неизменно составлял магистр Средиземноморского округа Карел Вачински.

Если курия подпишет мирный договор, Терра будет сдана и военные планы генерала заодно с претензией на титул верховного магистра накроются крышкой. От гроба. Орден, в отличие от добродетельных лемуров, не щадил проигравших.

Марк оглянулся на сидевшего за столом человека. Со всеми своими придурями, с нелепой антикварной зажигалкой и даже при том, что именно он отправил Марка на Вайолет, — Висконти ему нравился. А не этим ли в конечном счете все и решается?

— Вы помните «кровавую пятницу», Антонио? — медленно произнес Марк. — Страшно подумать, где бы мы были сейчас, если бы не акция нескольких самоотверженных фанатиков.

Еще секунду генерал недоуменно смотрел на него, а затем восторженно хлопнул ладонями по столу и расхохотался.

Ночной сад террасами скатывался к воде. Пальмы, кипарисы, ближе к берегу — широколапые ливанские кедры, но все это казалось смутными тенями, кроме трепещущих белых звездочек магнолий. На растения декларация о чистоте генома пока не распространялась. Светящиеся цветы пахли навязчиво и сладко, не уступая своим более скромным предкам. Далеко в море, как воздушная гимнастка на трапеции, раскачивалась розоватая луна.

Террасу освещали бледные фосфоресцирующие шары без подвесок. Шары перемещались в воздухе под упорным дыханием бриза. Ветер дул от согревшейся за день земли к воде, и в конце концов шары скапливались у края веранды, утыкались в плети дикого винограда или вылетали в сад. Тогда приходил старый слуга и загонял их обратно пальмовым веером. Все эти манипуляции изрядно раздражали Марка, но ночью дом выглядел лучше, чем при дневном свете. Днем вилла казалась заброшенной, ветхой и какой-то пыльной — так и ожидаешь, что по вымощенному мраморной плиткой полу пронесет сухие листья или даже пожелтевший, как вечность, газетный листок. Газеты Флореан Медичи коллекционировал и с гордостью демонстрировал свою коллекцию Марку. Он теперь все делал с гордостью, как будто эти маленькие достижения — отрытая в антикварной лавочке газета, или фарфоровая трубка с надколотой чашечкой, или выписанный с Терры куст бархатных роз — и составляли смысл его жизни. «А пожалуй, так и есть, — подумал Марк. — Стальным стержнем Флореана Медичи была работа. Оставшись не у дел, он быстро пришел в негодность, как пылящаяся в сарае газонокосилка или двадцать лет не включавшийся комм».

Впрочем, нынешним вечером сенатор взбодрился. То ли вино разогрело его, то ли последние новости — а новости пошли такие, что могли бы гальванизировать труп.

— Ваш генерал окончательно спятил! — сердито выпалил сенатор.

Рука его дрожала, и вино в бокале дрожало вместе с рукой.

На первый взгляд Флореан Медичи не ошибался. Последние действия Висконти нельзя было объяснить ничем, кроме безумия. Генерал назначил встречу с лемурийским послом. Лионель фон Бьюлик заявился в Замок, но выйти из Замка ему не удалось. Посла вынесли по частям. Голову, по слухам украшенную розочками из бумаги и с печеным яблоком в зубах, водрузили на серебряное блюдо, аккуратно упаковали и отослали аютаке «Лакшми» Нииле Парвати. А вот чего бывший сенатор не знал и что отлично было известно Марку — операция прошла не совсем удачно. Лемуриец, уже накрытый двумя операторами и с дротиком снотворного в спине, все же успел раскусить капсулу с быстрым ядом. Иначе, конечно, голова отправилась бы на «Лакшми» чуть позже.

Марк усмехнулся и качнул бокал. Красные тяжелые капли поползли по хрустальной стенке.

— Напротив. Антонио совершенно нормален. Лемурийцы ведь рационалисты и гуманисты. Им очень сложно понять, что их прародина населена оторванными кровожадными ублюдками, которые будут драться до последнего в ущерб собственным интересам. Вот генерал им эту нехитрую истину и продемонстрировал.

— Не морочьте мне голову, молодой человек! Единственное, что ваш Висконти продемонстрировал, — это решимость любой ценой дорваться до власти. И плевать, что мирные переговоры сорваны, что мы теперь вполне можем потерять не только Терру, но и «Церерус», и все Приграничье. Главное, что его политические противники выставлены дураками…

— Тонко подмечено. Одним выстрелом двух зайцев… точнее, мартышку и крысу.

Бывший сенатор возмущенно уставился на Марка.

Трехлетней давности затея со свободной экономической зоной обернулась, как Салливан и предполагал, полным крахом. Флореан Медичи угодил под трибунал по обвинению в шпионаже и предательстве и провел несколько незабываемых месяцев в политической тюрьме ордена на Лиалесе. К счастью для старика, Марк вовремя вернулся с Вайолет, а разведке ордена срочно требовалось разобраться с «заглушками». Если бы сенатор представлял, как связаны воображаемый, гнилью разящий кровосток и его внезапное освобождение, вряд ли Марка допустили бы на освещенную шарами веранду. Впрочем, как знать. Говорят, благодарность не чужда и некоторым политикам.

— Кем этот солдафон себя вообразил?! — взорвался Флореан.

Рука бывшего сенатора дрожала уже так сильно, что он вынужден был поставить бокал на стол.

— Юлием Цезарем? Царем Леонидом? Он хотя бы осознает, что после его… вивисекции об автономии можно забыть? Если лемурийцы победят в этой войне, они полностью ассимилируют человечество, сотрут с лица Земли!

— Если.

— Что?

— Это же вы у нас любитель примеров из истории? Когда Филипп Македонский заявился к воротам Спарты, он предложил горожанам сдаться примерно в таких выражениях: «Сдавайтесь, потому что если я захвачу Спарту силой, если я сломаю ее ворота, если я пробью таранами ее стены, то беспощадно уничтожу всех жителей». На что спартанцы спокойно ответили: «Если».

Бывший сенатор тяжело уставился на собеседника. Ветер мазнул Флореана по высокому лысеющему лбу. Взвились и упали легкие седые волосы, и Марк вновь подумал, что перед ним сидит глубокий старик.

Пожевав губами, Флореан произнес:

— Вы мало изменились за последние восемнадцать лет, Марк. Все так же любите ставить старших на место. Только, извините, Висконти — не Леонид, и вы — не Лисандр. Мы не можем выиграть эту войну.

— Посмотрим.

Марк пригубил вино. Каприйское горчило. Даже хорошего вина сенатор не мог себе позволить. Марк подумал, что в следующий раз надо будет прихватить пару бутылок, и оглянулся на освещенные окна. Он искал глазами тонкую тень. Лаури хлопотала в доме над закусками.

Обернувшись к столу, Марк заметил устремленный на него печальный и проницательный взгляд сенатора. И неожиданно обозлился. Какое право у этой старой обезьяны так на него таращиться? Если бы не Лаури, если бы чертов политикан не был отцом Лаури, если бы Лаури так его не любила — Марк не пошевелил бы для него и пальцем. Сенатор обязан жизнью дочери… и ее другу, которого терпеть не может.

— Вы думаете, Марк, что я вас недолюбливаю, — сказал Флореан.

— Угадали.

— А и не надо гадать. Вы до сих пор не научились скрывать свои мысли. У вас на лице слишком много написано. В тех кругах, куда вы сейчас залетели, это большой минус.

— Ошибаетесь, Флореан. Психики давно уже не верят ни лицу, ни глазам собеседника. А то, что у меня творится в голове, я скрыть сумею.

— Вы молоды и самоуверенны, Марк, — вздохнул сенатор. — Я тоже когда-то был таким. И как видите, обжег крылышки. Однако вы правы. Я вам не симпатизирую, но я беспокоюсь о Лауре. Она и так оставила мужа… как бишь его? Фарид, Фархад…

— Фархад.

— Пусть будет Фархад. Она порвала с ним, чтобы опекать меня…

— Я так не думаю.

— Я знаю, что вы думаете. Молодость и самоуверенность. Вы думаете, что Лаура вас любит.

Марк ощутил непреодолимое желание выплеснуть вино из бокала в глаза старику.

— Может, это и так, — недовольно произнес сенатор. — Настают трудные времена, и я не сумею защитить свою дочь. Мне бы хотелось верить, что вы сумеете. Но пока мне кажется, что вы только втянете ее в неприятности.

Дверь на террасу открылась, поэтому Марк сказал совсем не то, что собирался сказать.

— А вот и Лаури. — Он встал и отодвинул кресло. Светловолосая девушка улыбнулась Марку и уселась на предложенное место. Маски на ее лице не было. В открытую дверь вкатился робослуга с кофейником, чашками и подносом с пирожными.

Они гуляли по маленькому пляжу. Впрочем, прогулкой это не назовешь — пять шагов вперед, пять шагов назад. С обеих сторон на клочок берега, усыпанный галькой, наступали черные заросли. Побелевшая луна бросила на воду полотнище света. Волны терлись о камни, словно котенок о хозяйскую ногу. Терлись, ластились и отступали, и разговор получался как это морское качание — вперед и назад, без видимой цели, если не считать целью эрозию побережья.

Пять шагов, и девушка в светлом платье остановилась. Из темноты на нее нацелились колючие ветви барбариса. Лаура обернулась — сделала она это аккуратно, стараясь не напороться на колючки, с осторожностью человека, привыкшего к собственной уязвимости. Ее спутник стоял в двух шагах позади и, засунув руки в карманы плаща, смотрел на море. В зрачках молодого человека отражалась белая ополовиненная луна. Девушка тряхнула головой, отчего выбившиеся из свернутого на затылке пучка локоны рассыпались по плечам, и резко сказала:

— Что тебе нужно от меня, Марк?

— Разве это не очевидно?

— Нет. Совсем не очевидно. Кто я для тебя? Игрушка? Ценный приз?

Лаури подождала ответа, но Марк молчал.

— Иногда мне кажется, что так и есть. Ты достиг всего, чего хотел. Ты в ордене, в Ученом совете, к тебе прислушивается курия. Отец говорит, что тебя прочат в магистры. Самый молодой магистр за последние сорок лет. Изумительно! А я тебе нужна как полное и окончательное подтверждение успеха. Как медаль. Или талисман на удачу.

— Это неправда.

— Неправда, Марк? Тогда почему я чувствую себя фарфоровой куклой, которую ты выкопал в куче хлама на блошином рынке? Добрый дядя подобрал куколку, отмыл, склеил и поставил на полку. И иногда протирает тряпочкой, чтобы блестела ярче.

Салливан криво усмехнулся, или просто губы его дернулись в нервической гримасе.

— И что должна означать эта метафора?

— Она должна означать, что мы взрослые люди, Марк. Либо уже оттрахай меня, либо отпусти. Все эти походы в театры, церемонное держание за ручку, поцелуй у ворот… цветы. Кто сейчас дарит цветы?

— Я дарю.

Лаура сделала два шага вперед и почти уткнулась в грудь Марка. Ее светлая макушка была вровень с его губами, и викторианцу стоило большого усилия не поцеловать эти теплые, пушистые волосы. Дочь сенатора положила ладони ему на плечи. Ее лихорадочно блестящие глаза надвинулись, потемнели.

— Марк. Мне не нужны цветы. Мне нужен ты. Целиком. Или никак. Ты что, не понимаешь? Сломанной вещи нужен хозяин. Если не ты, найдется кто-то другой…

Не отвечая, викторианец попятился, и на секунду ладони Лаури зависли в воздухе. Она уронила руки и отвернулась.

— Странная сегодня луна, — проговорила Лаура через некоторое время.

Голос ее почти не дрожал.

— Как будто ее пополам разрубили. Плывет корабликом.

Луна действительно легла на воду. Белое сияние померкло, тени слились с тенями. Кроме одной. Той, что металась под ногами Марка, хотя хозяин ее стоял неподвижно. Он протянул руку и сжал колючую ветку — не замечая или, напротив, очень хорошо чувствуя, что из проколотых пальцев потекла кровь.

— Обычная луна. Слушай, я не о том хотел поговорить.

— А о чем же?

— На днях я выступаю перед Ученым советом. Я попрошу у них грант на продолжение работы, и грант мне скорее всего дадут. Через пару месяцев я открою новый институт, буду продолжать свою тему. Хочешь поработать вместе?

— Марк, я три года в лабораторию не заходила.

— Я читал твою диссертацию. Говорил с твоим бывшим шефом. Он очень хорошо о тебе отзывался.

— Я не занималась генетикой.

— Это будет работа на клеточном уровне. Мы уже добились успехов в трансплантации нескольких генов, отвечающих за телепатию.

— То, что ты накопал на Вайолет?

После очень короткой паузы Марк подтвердил:

— Да. То, что я накопал на Вайолет.

— Это означает эксперименты на людях?

— Только на добровольцах.

— На добровольцах-срочниках? Добровольцах-заключенных? Я знаю, как работает орден. — Когда Лаури оглянулась, ее глаза уже не блестели. Лицо стало сосредоточенным и каким-то жестким.

— На добровольцах из общего населения. — Марк отпустил ветку и сунул руку в карман. — Думаешь, мало желающих заделаться психиками?

— Думаю, много.

— Мы хотим пойти дальше — выяснить, что происходит на уровне белкового синтеза и сигнальных механизмов в нервной системе. Мне казалось, тебе будет интересно.

— Хочешь развлечь дамочку, чтобы она не скучала и не приставала к тебе с сексуальными домогательствами?

— Глупости. Хочу, чтобы ты работала со мной в команде. Мне нужен кто-то, кому я могу доверять.

— А ты можешь мне доверять? Мне казалось, ты никому не доверяешь с тех пор, как вернулся со своей чертовой Вайолет.

Марк улыбнулся:

— Я и раньше был не из доверчивых.

Лаури снова приблизилась и остановилась в полушаге:

— Но мне ты доверяешь?

— Тебе — да.

— Тогда поцелуй меня. Я не кусаюсь.

Марк нагнулся и коротко коснулся губами губ девушки. Та шепнула: «Нет, не так». Прильнув к Марку, она обняла его за шею, зарыла пальцы в волосы и нашла губами его губы. Марк почувствовал гладкость ее зубов, и мягкую шероховатость языка, и чуть терпкий привкус слюны — кажется, Лаури успела кинуть в рот пару прошлогодних барбарисовых ягод. Он и сам не заметил, что целует ее, целует жадно, зло и сильно. Галька заскрипела у них под ногами, волны нахлынули, прощально улыбнулась тонущая в море луна…

Марк невероятным усилием расцепил руки и отшвырнул девушку от себя. Та вскрикнула, неловко приземлившись на камни.

Он провел ладонью по лицу и только потом выдавил:

— Извини. Ты в порядке?

— В полном. — Голос у Лаури был злой. — Я все же не из фарфора. Вот только набойка с каблука слетела. Жаль.

Девушка держала в руках слетевшую при падении туфлю-лодочку и с огорчением ее рассматривала. Салливан подошел ближе, наклонился, приглядываясь.

— Найду я твою набойку.

— Темно. Я завтра отдам починить. Это прошлогодняя коллекция Файнберга. Черт, Марк, неужели ты не мог изувечить что-то другое?

Все еще негодуя, Лаура потянулась, чтобы обуть туфлю — и замерла. Марк выпрямился и провел рукой над галькой. Девушка протерла глаза, потому что ей померещилось, как что-то маленькое, что-то блестящее поднялось над землей и влетело прямо в ладонь Марка. Когда она отняла руки от лица, викторианец уже стоял рядом на коленях и протягивал ей стальную подковку набойки.

— Что за фокусы?

Без слова Марк отобрал у нее туфлю и очень осторожно, очень бережно, одной рукой придерживая щиколотку Лаури, другой надвинул легкую лодочку на узкую ступню. На секунду он задержал обе руки на тонкой и теплой голени. Его пальцы сжались… и, прежде чем Лаури успела отстраниться, Салливан прижался лицом к ее коленям.

— Господи, Марк!.. — Девушка положила руку на черноволосую, все сильнее и сильнее вжимающуюся в ее колени голову и успокаивающе забормотала: — Марк, ну что ты, ну что, хороший мой?… Подумаешь. У всех бывают проблемы. Мы найдем врача…

Молодой человек вздрогнул всем телом и оторвался от Лаури. Темные глаза блеснули в нескольких сантиметрах от ее лица. Она не смогла разгадать их выражения.

— А ведь тебе меня жаль, — протянул Марк. — Как трогательно. Тебе. Жаль. Меня.

Девушка отшатнулась, закрывая лицо руками — словно это могло чему-то помочь.

— Нет, Марк, пожалуйста, не читай меня! Не надо!

Он помедлил и сказал:

— Хорошо. Не буду. Если ты обещаешь подумать насчет работы.

— Я подумаю, — выдохнула Лаури.

— Вот и отлично. — Марк легко поднялся с колен и так же легко поставил девушку на ноги.

За ними белела лестница, ведущая к дому. На последней ступеньке Марк, все еще придерживающий спутницу за талию, опустил руки и нежно и коротко поцеловал Лаури в висок.

Той же ночью, примерно часом позже, произошли еще два события.

Во-первых, «Хонда-Хаук», некоторое время парившая над одной из улиц Ниццы, тронулась с места и медленно полетела, держась на высоте третьего этажа. Улица была из центральных, с обшарпанными желтыми особняками восемнадцатого и девятнадцатого веков. В этот поздний час прохожих почти не осталось, кроме двух развеселых девиц, бредущих по брусчатому тротуару. Люминесцентные шары фонарей здесь висели редко, и девушки то вываливались в полосу света, то снова ныряли во мрак. Одна обнимала другую, и обе казались изрядно пьяными. Их облегающие платья по последней фестивальной моде пестрели кадрами из программы. Одно имитировало африканскую саванну, по плотно обтянутым ягодицам ночной бабочки крался лев. Ее подруга предпочла космическую тему, под низким лифом что-то бесшумно взрывалось — возможно, лемурийские биокорабли, подбитые отважными землянами. На перекрестке бабочки поцеловались, и первая, со львом, свернула налево, а вторая зашагала прямо.

«Хонда» тоже была непроста. Дорогая машинка, со стелс-технологией, она успешно сливалась с желтой штукатуркой домов. Лишь когда «хонда» низко опустилась над переулком, стала заметна скользящая по брусчатке тень. Девушка со львом не оглядывалась. Она неуверенно перебирала длинными ногами и напевала что-то немелодичное. Голос эхом носился между слепыми стенами второсортных отелей.

Дверца «хонды» бесшумно отъехала вверх, и на тротуар спрыгнул молодой человек в черном плаще. В загаженном переулке камер видеонаблюдения не установили — и зря, потому что, поставив аэрокар на режим ожидания, молодой человек решительно зашагал за полуночницей.

В тридцати пяти километрах южнее по побережью, в одной из верхних спален маленькой виллы, девушка в светлом платье сидела перед развернутой панелью комма. Она уже набрала текстовое сообщение, и палец ее медлил над желтым прямоугольником кнопки Send. Сквозь виртуальную клавиатуру смутно просвечивало покрывало кровати. На покрывале лежала туфля-лодочка со сбитой набойкой. На палевой коже туфли темнело несколько бурых пятнышек.

Адресатом сообщения значился «Скайуокер». Послание неуверенно мерцало, готовое сорваться и по шифрованному каналу скользнуть на коммутаторную ИНК-станцию, а оттуда проследовать к пункту назначения. По указанному в адресе провайдеру человек сведущий легко бы догадался, что речь идет о Терре, район Нью-Токио.

Мерцающие буквы складывались в два слова: «Я согласна».

Подумав, девушка снова опустила пальцы на клавиатуру и добавила еще четыре: «Если он не пострадает».

Как будто удовлетворившись результатом, Лаури отослала сообщение.

Глава 2

«Мокрый Дракон»

Лукас Вигн работал гидом в резервации катангов на Пушистых Островах. Работал он там уже пятый год, и суть его деятельности заключалась в том, чтобы не дать самым жирным и неповоротливым туристам сверзиться с воздушных дорожек. Банальная страховка. А чем еще заниматься на Терре нелегальному оператору? Был, однако, у Лукаса и другой бизнес, приносивший куда больше дохода и располагавшийся в самом сердце Нью-Токио.

Маленькую забегаловку на перекрестке Кингару и Олимпик заполняли облака пара, отчего посетители — а набилось их сюда в обеденный час как сельдей в бочку — напоминали то ли небожителей, то ли призраков. В чадном дыму медленно полз конвейер с суши. Суши готовили здесь же, за пластиковой перегородкой, и обедающие предпочитали не знать, из каких нефтяных отходов сварганили их порции. Там же на глубоких сковородках жарили падтай и китайские овощи. Китайским в овощах были разве что имбирь и дородный лысый повар. В обеих руках повара парили скворчащие сковороды, на которых тот подкидывал свое жарево.

Двое сидящих за столиком энергично уничтожали фальшивого угря. Первый, золотоволосый и голубоглазый молодой человек, орудовал палочками с некоторым затруднением. Молодой человек сошел бы за полного очаровашку, кабы не длинный, неприятного вида шрам, пересекавший его левую щеку. Шрам достался ему около четырех лет назад, когда одному американскому фермеру вздумалось угостить катангового альфа-самца булочкой.

Что касается второго, сухопарого пожилого японца, то палочками он владел с завидным мастерством. Ел неторопливо, закусывая каждую порцию розовым лепестком имбиря и прихлебывая зеленый чай из пиалки. Длинные и тонкие усы японца свисали в пиалку наподобие пойманного курицей червяка. Время от времени японец оглаживал усы пальцами, а его маленькие глазки необычайно умного ежа щурились с нескрываемым удовольствием.

Первого звали Лукасом Вигном. Второго — Такэси Моносумато. Выбрались они в «Мокрого Дракона», и чтобы подкрепиться, и по делу, хотя о деле за столом не разговаривали. Завершив трапезу, оба молчаливо оплатили счет кредитками, встали и не сговариваясь тронулись к служебной части забегаловки. Там пар был еще гуще, так что парочка как бы растворилась в пахнущих подгоревшим маслом облаках.

Спустя примерно минуту дверь одной из кладовых открылась и вновь закрылась. Кладовая, кроме стоящих на полке жестянок с консервированными крабами, маринованной редькой и соевым соусом, могла похвастаться небольшим круглым люком в полу. Лукас приподнял крышку люка, пропуская Моносумато вперед. Когда лысеющая макушка японца скрылась в дыре, младший компаньон последовал за ним. Люк он не забыл аккуратно задвинуть на место.

Спустившись по длинной железной лесенке наподобие тех, что вели в городскую канализацию, Вигн и Моносумато очутились в обширном подвале. Здесь пахло плесенью, мочой и острыми корейскими специями. Подвал освещался тусклыми лампочками, где-то мерно покряхтывал движок. Терра, до недавней поры бывшая свободной зоной, опять угодила под земной протекторат, и последствия немедленно начали сказываться. Уложение об импорте технологий вступило в силу всего два с половиной года назад, но земные наблюдатели и оккупационный гарнизон делали все возможное, чтобы планета оставалась в технологических сумерках. Технологические сумерки здорово напоминали вот этот самый подвал, однако аборигены быстро приспособились — запустили генераторы, оставшиеся еще с прошлой оккупации, и продолжали свои темные делишки. Помещения под «Мокрым Драконом» могли бы послужить символом темных делишек терран.

Кроме генератора и некоторого количества ящиков, а также двух выкрашенных зеленой краской железных дверей, ведущих в подсобки, в подвале находились три большие клетки. В первой сидели несколько чахлых типов восточноазиатского вида. Во второй угрюмо скорчились два солдата в форме миротворческих сил СОН. На полу третьей валялся темноволосый молодой человек. Судя по серому одеянию, он принадлежал к ордену викторианцев и был капелланом. Судя по торчащей из-под воротника тонкой маслянистой стрелке, молодой человек сильно кому-то не угодил.

Кроме обитателей клеток, в подвале обнаружился и давешний проворный повар. Как он ухитрился опередить спускавшуюся через люк парочку, оставалось непонятным. Повар деловито вытирал руки о замызганный фартук и казался озабоченным.

Заметив Вигна и Моносумато, толстяк просеменил к ним и церемонно поклонился японцу. Моносумато коротко кивнул в ответ и сказал на том жутком пиджине, на котором общались местные:

— Ну давай, показывай.

Повар еще раз поклонился и двинулся к клеткам, по пути прихватив длинный жезл электрошокера. Земляне последовали за ним. Обитатели клеток отреагировали по-разному. Восточноазиатские типы завизжали и скучились в дальнем углу клетки. Солдаты сторожко обернулись, причем старший, здоровенный негр, лениво оскалился. Молодой викторианец не отреагировал никак, поскольку был без сознания.

Остановившись перед клеткой с поскуливающими азиатами, повар обернулся к Моносумато и принялся расписывать товар. Делал он это с видом хозяина зверинца, заполучившего редкий экземпляр сумчатой макаки — хотя азиаты не тянули и на обычную крысу.

— Господин Суггобу почтительнейше шлет привет и надеется, что достопочтенный господин Моносумато примет этих недостойных сыновей Ихсу в счет погашения долга.

Лукас скривился:

— Должники. Гнилое мясо. На что они нам вообще сдались? — Перейдя на английский, он добавил: — Такэси, ты вообще представляешь, как эти доходяги будут смотреться на арене? Разве что на разогрев их пустить.

Моносумато смерил младшего товарища нечитаемым взглядом и развернулся к повару. На лбу толстяка выступил пот, хотя в помещении было прохладно.

— Передайте господину Суггобу, что я приму его людей в счет погашения трети долга и ожидаю остальное не позднее двадцатого числа.

Повар суетливо кивнул и перешел к следующему загону. Негр остался сидеть на полу, а его белый товарищ вскочил и затряс прутья клетки.

— Эй, мартышки, что вы задумали?! — заорал он по-английски. — Я лейтенант Грегори Николсон, а это мой сержант Абрахам Круг! Если мы не вернемся к вечерней поверке, у вас тут такой шмон устроят, что мало не покажется! Гляделки из жопы моргать будут!..

Лейтенант продолжал распинаться на тему глаз, мозгов и детородных органов своих похитителей. Сержант Круг опустил голову на сложенные кисти — кажется, он молился.

Повар, послушав миротворца с минуту, сунул между прутьями электрошокер и легонько ткнул буяна в грудь. Затрещало, полетели белые искры, и солдата отбросило к задней стенке клетки. Там он и остался лежать, спазматически вздрагивая.

— Мозги ему не поджарь, — пробормотал Вигн. Повар не обратил внимания. В этой паре он обращался только к старшему.

— Поймали кайри на выходе из заведения госпожи Белой Ласки. Они там, кажется, девушек обижали.

Сержант Круг вздрогнул и поднял голову. Пиджин — жутковатую смесь японского, английского и малайского — он явно понимал.

Моносумато улыбнулся и присел перед клеткой на корточки.

— Обижали девушек? — поинтересовался он у миротворца.

Произношение у японца было чисто оксфордское. Негр молча качнул крупной, обритой наголо головой.

— А если подумать?

Чернокожий сержант поднял на японца глаза с яростно блестевшими белками и тихо сказал:

— А какая тебе разница, ты, убийца? Ты, можно подумать, отпустишь нас с Грегом, если мы твоим шлюхам бусы из натурального жемчуга дарили.

Японец, казалось, погрузился в размышления. Подумав с минуту, он выдал результат:

— Нет. Не отпущу. — И, поднявшись, шагнул к следующей клетке.

Вигн уже стоял у самых прутьев и смотрел на отрубившегося викторианца — так голодный уличный кот смотрит на шмат бекона.

— Вот и на моей улице праздник, — почти пропел золотоволосый красавчик.

Моносумато покачал головой, но ничего не сказал. Вигн обернулся к повару:

— Кто такой?

— Секретарь лорда Миидзи. — Повар ухмыльнулся. — Лорд Миидзи решил, что уважаемый секретарь проявляет излишнее любопытство как к его рабочим файлам, так и к новой супруге высокочтимого лорда. Он просил передать, что лицо… м-м… бывшего секретаря должно быть скрыто от публики.

— Лорд Миидзи нас что, идиотами считает? — буркнул Вигн. — Отопри клетку.

Повар коротко взглянул на японца. Тот чуть опустил тяжелые веки, и хозяин заведения полез за ключом. Когда решетчатая дверь открылась, Вигн шагнул в клетку, бросив через плечо:

— Ринеке, брысь отсюда. Он может попытаться сразу взять контроль.

Повар сложил толстые лапки на груди и комически поклонился:

— Ухожу, ухожу. Оставляю молодого синуси наедине с его… объектом особой любви — могу ли я так выразиться? Полагаю, мне следует начать готовить аппаратуру?

Моносумато чуть заметно свел седеющие брови, и хозяин быстренько ретировался к одной из зеленых дверей. Рядом с дверью виднелось что-то вроде распределительного щитка с цифровым табло. Повар еще слегка погремел ключами, нашел нужный и убрался в подсобное помещение. Второго входа в подвал Ринеке Сент-Джон по прозвищу Мокрый Дракон так и не показал.

Лукас осторожно вытянул дротик со снотворным из шеи лежащего человека. Согласно городской легенде, именно такими пользовались катанги, стреляя из защечного мешка и поддувая сжатыми кишечными газами. Лукас ничего подобного за катангами не замечал — возможно, то было одно, продвинутое племя, начисто истребленное первыми колонистами. Зато местные триады пользовались дротиками от души, вполне обходясь и без кишечных газов.

Через некоторое время человек заворочался. Он открыл еще подернутые мутной сонной пеленой глаза и напоролся на взгляд ясных голубых глаз оператора. Викторианец дернулся, но паралич еще не отпустил целиком. Лукас улыбнулся, почти нежно взял лицо викторианца в ладони и наклонился ниже. Сержант в соседней клетке прижался лицом к решетке. Со стороны это выглядело так, будто светловолосый парень собрался поцеловать своего пленника. Только пленник совсем не обрадовался ласке. Он еще раз безуспешно попробовал вырваться — и застыл, лишь в темных глазах плясали страх и бешеная ненависть. Впрочем, вскоре потухли и они, взгляд у лежащего сделался покорным и стеклянным. Все же Вигн был лучшим оператором по эту сторону пояса Койпера.

— Наигрался? — с легким раздражением спросил Моносумато, прислонившийся к решетке. — Давай его в операционную.

С чем-то похожим на сожаление Лукас отпустил викторианца. Тот встал, пошатываясь. Движения его после наркотика еще оставались слегка деревянными, и все же бывший секретарь сам прошагал к зеленой двери и даже постучал. Дверь распахнулась. За ней обнаружилась небольшая комната, напоминающая хирургический кабинет. Большую часть комнаты занимала машина для магнитно-ядерной томографии — или, возможно, не совсем томографии. Давешний повар суетился у аппарата, ослабляя петли. Викторианец протопал к ложу и покорно улегся. Ринеке затянул крепления у него на руках, голове и груди. Лукас и Моносумато остались снаружи. Убедившись, что пленник надежно закреплен на ложе, повар, временно переквалифицировавшийся в нейротехника, резво вышел из помещения и прикрыл за собой дверь. Обернувшись к щитку, он выставил таймер и защелкал тумблерами. После чего вдавил блестящую красную кнопку. Загудело. Замигали лампочки. Из-за закрытой двери раздался крик.

Ринеке покачал головой и пробормотал, обращаясь к собственному переднику:

— Технология, всюду у нас теперь технология. То ли дело раньше — раскаленный прут в мозги, и кончено. Воняло, правда, изрядно.

— И сколько у вас после раскаленного прута выживало? — хмыкнул Вигн.

— Сколько бы ни выжило, а в новых не было недостатка. Людям всегда надо платить долги. Людям всегда нужны зрелища, — непонятно отозвался повар.

Моносумато во время этого разговора пристально разглядывал сержанта Круга. Тот снова скорчился на полу клетки и то ли молился, то ли плакал. Когда в операционной отгудело и лампочки перестали мигать, японец поднял руку и указал на чернокожего пальцем:

— Этого — следующим.

Вигн и повар распахнули дверь и принялись отвязывать обмякшего викторианца. Кожа у него стала белее эмали, покрывавшей аппарат, и тем отчетливее выделялись на мертвенно-белом лице огромные, черные, широко распахнутые и абсолютно пустые глаза. Направленным электромагнитным импульсом машина разрушила лобные доли викторианца. Он мог дышать, есть, пить и испражняться, но во всем остальном отныне и навсегда подчинялся единственному хозяину. Тому, под чьи «узы» угодил перед операцией. Запечатление шло через неповрежденные височные и затылочные части мозга и оставалось единственной связью несчастного секретаря с реальностью.

Хозяин ласково провел рукой по темно-каштановым кудрям нового икэсугиру и сказал:

— Пожалуй, буду звать тебя Марком. Марк хороший, да, Марк?

Икэсугиру кивнул, как фарфоровый болванчик. Старый японец насупился. Их подельник уже отправился за следующим неудачником, поэтому Такэси Моносумато смог высказать свое неодобрение без помех. Впрочем, и в неодобрении мастер-оператор проявлял сдержанность. Пожевав губами, он проговорил только:

— Люк, не увлекайся. Это не Салливан.

Белые зубы Вигна блеснули в улыбке. Если бы не шрам, молодой синуси точь-в-точь сошел бы за ангела со средневекового витража.

— Я знаю, что это не Салливан, — ответил Лукас. — До такой степени я еще не спятил. Салливан давно бы уже взял меня за жабры.

Ответ явился, откуда не ждали.

— Подожди, может, еще и возьмет. А если нет, я возьму. Нечего тут наезжать на моего племянничка.

Раздавшийся от двери зычный голос заставил обоих операторов вздрогнуть. Такое уж было свойство у Шеймаса Салливана — подбираться незамеченным даже к операторам. Тесное общение с международными сыскными агентствами, как правило, развивает это свойство до отпущенного природой максимума.

Из-за широкой спины ирландца выглядывал Мокрый Дракон. Разнообразно одаренный кулинар ухмылялся откровенно и злорадно.

В те моменты, когда Шеймас Салливан не старался остаться незамеченным, он ухитрялся заполнить собой все доступное пространство. Сейчас троица устроилась в отдельной кабинке того же «Дракона». Кабинку от общего зала закрывали экраны, расписанные то ли портретами родни хозяина, то ли раздувшимися океанскими тварями. Дымили ароматические палочки. Лукас и японец прихлебывали саке, а сын зеленой Эйре добыл из кармана бутылку виски и ухитрялся пить и ругаться одновременно. От его присутствия и без того тесный закуток становился вдвое теснее.

Шеймас Салливан совсем не походил на своего острого как игла племянника. Был он широк, крепок, на шестом десятке буйно рыж и громок, когда не находил нужным оставаться тихим. Как, например, сейчас.

— Крысы! — сетовал Шеймас. — Поганые викторианские крысы засели за периметром базы. И не снимешь.

— Как насчет дронов? — вставил Лукас.

— У них там двойные фильтры в вентиляции, муха не пролезет… Эх! — Ирландец махнул рукой и присосался к бутылке. Вылакав почти половину, он оторвался от виски и уставил заскорузлый от работы с химикатами палец на Моносумато. Ногтя на пальце не было.

— Ты, хитрый япошка. Дашь мне пятерых зомбей и своего ученичка?

Моносумато, если и оскорбился, виду не подал. Он спокойно допил саке, отставил чашечку и только потом сказал:

— Ты, глупый ирландишка, знаешь, сколько мне это будет стоить?

— Заплачу!

— С поддельной карточки?

— Оружием заплачу.

— И на кой мне сдались краденые винтовки?

— Японский баран! Не винтовки, а «перчатки». Целый гребаный контейнер новехоньких «перчаток». Пойдет?

Моносумато задумчиво подобрал салфетку и принялся скручивать бумажную фигурку. Тон у Шеймаса стал просящий:

— Послушай, о присномудрый сын зари, ученик Будды и светоч конфуцианства! Войдут на базу мои ребята. Твои пойдут вторым эшелоном. Когда викторианцы бросят чесать задницы и вылезут, успокоите их. Мы берем товар и уходим. И всё. Никакого риска. Твой ангелок может там и не показываться, в машине отсидится.

— А патрули?

— Обход каждые два часа. Патруль снимаем сразу. Все продумано.

Японец вежливо улыбнулся и поставил бумажного зверька на дощечку от суши.

— Склад в пяти километрах от воинской части. Через пятнадцать минут там будет зелено от солдат.

— Мы обернемся за десять. Послушай… Если мы не будем держаться вместе, поодиночке нас просто слопают.

Не прислушиваясь к уговорам ирландца, Моносумато взглянул на Вигна. Шеймас окаменел. Он крайне не любил молчаливого разговора психиков. Молчаливого, неуловимого и быстрого, как местные электрические змейки. И не заметишь, откуда ударит.

Через пять секунд Вигн кивнул и опустил глаза. Японец обернулся к подпольщику:

— Два контейнера с «перчатками» и ящик уКАЗок.

— Ты же сказал, винтовки тебе ни к чему! — немедленно взвился Шеймас.

Лазерные винтовки Казимирова, более известные как уКАЗки, пользовались на черном рынке Синагавы большим спросом, о чем японец не замедлил известить своего партнера.

— Хорошо. Перчатки и уКАЗки, полный набор.

— Десять минут.

— Десять, клянусь непорочностью пречистой девы Мэри.

— Что бы ни случилось, Люк уходит через десять минут.

— Люк, ты уходишь через десять минут, даже если наши задницы будут поджаривать, — издевательски подтвердил старший Салливан.

— Я ухожу через десять минут, даже если черти будут тащить тебя в ад живьем, дядюшка Шеймас, — спокойно сказал Лукас. — Ты ведь позволишь называть тебя дядюшкой?

— Только если вы с моим Марком официально оформите отношения.

Лукас потемнел лицом, а довольный ирландец загоготал. Отсмеявшись, Шеймас задрал голову и проорал:

— Эй, Мокрая Рыба, в этом заведении подают виски? Тут намечается помолвка!

Ответа достопочтенного Ринеке Сент-Джона Лукас не услышал, потому что как раз в этот момент его комм загудел. Молодой оператор принял сообщение. По браслету побежали буквы. Лукас прочел и скривил губы. Перегнувшись через стол, новоявленный дядюшка обозрел текст, громко фыркнул:

— «Если он не пострадает». Кажется, Люк, у тебя объявились конкуренты. — И снова заорал:

— Сент-Джон, не надо бухла, помолвка на сегодня отменяется!

Вигн ничего не ответил. К сожалению, ему нравился ирландец, ломавший сейчас комедию под названием «Робин Гуд из Вольного леса». У Шеймаса в запасе нашлось бы немало таких комедий.

Таланта психика дяде Марка не досталось, да тот в нем и не нуждался. Умевший казаться простецом, прежний боевик ИРА и нынешний активист терранского подполья Шеймас Салливан работал другими методами и был гораздо опаснее плазменной бомбы с полетевшим детонатором.

Еще через несколько минут троица расплатилась и беззвучно исчезла в облаках вонючего пара. Сент-Джон по прозвищу Мокрый Дракон проводил клиентов задумчивым взглядом и, когда дверь за ними закрылась, нырнул под прилавок. Обратно он вынырнул нескоро.

Глава 3

Песок Колизея

Марк смотрел в узкое окно конференц-зала, и ему было скучно. Скука и тоска — самые серые краски из всей палитры. Он надеялся хотя бы за окном увидеть зеленый цвет, но деревья росли с другой стороны. Отсюда открывались лишь сумрачная набережная, река и низкое небо, затянутое облаками.

В одной из аудиторий Замка развернули трехмерный экран. Доктор Олаф Митчинсон, старший научный сотрудник группы Салливана, делал презентацию. Марку досталась роль заинтересованной публики. Еще полвека назад члены комиссии по распределению грантов отправили бы в зал свои голограммы, однако традиции отмирают. Доклад транслировался прямо на коммы Ученого совета с обратной голосовой связью, и зал пустовал.

Митчинсона, впрочем, отсутствие публики не смущало. Кривоногий и коренастый, как гном из скандинавских сказок, биофизик энергично разворачивал один слайд за другим. Первая часть презентации, посвященная выявлению ответственных за телепатию генов, еще хоть как-то интересовала Салливана, и то лишь потому, что он сам собирал пробы крови на Вайолет и провел начальную работу по сканированию ДНК и поиску генов-кандидатов. Лишь потом, когда стало ясно, что Салливан наконец-то нащупал нужные участки генома, к работе подключились еще два десятка человек. В том числе и его бывший университетский приятель Олаф Митчинсон. Салливан вытащил биофизика и его жену из терранского гетто Аль-Сахид — практически лагеря для политзаключенных. Он помог оформить визу Марине Митчинсон, которая вообще землянкой не была и могла рассчитывать в лучшем случае на экстрадицию обратно на Шельф. За это или за что другое, но Олаф с головой нырнул в работу, быстренько докопался до таргет-генов и занялся их трансплантацией подопытным. Конечно же не добровольцам. Конечно же солдатам из срочников.

Картинка сменялась картинкой. Аденовирусная система доставки кодирующей ДНК. Встройка новых последовательностей в геном. Пациенты до и после подсадки генов. Контрольная группа, не проявляющая никаких способностей к телепатии, и экспериментальная группа, такую способность получившая. Активность лобных и теменных зон коры больших полушарий во время телепатических сеансов у подопытных. Вспышки пирамидальных нейронов в области гиппокампа. Замеры по эмпатии. Замеры по ридингу. Статистика. Критерий Пирсона-Фишера. Погрешности распределения… Марк устало прикрыл глаза. Азарт вчерашней ночи угас, и сейчас будущему руководителю сверхсекретного института больше всего хотелось отправиться в ближайший сортир и сблевать.

Наконец бубнеж затих, и Марк с трудом разлепил тяжелые веки. Надо было отвечать на вопросы. Впрочем, Митчинсон неплохо справлялся и с этим. Низенький и косматый, он агрессивно скалился и возражал невидимым оппонентам со всей яростью прозелита, бичующего маловерных. Салливан вновь прикорнул на скамье, вяло прислушиваясь к перепалке. Голоса сливались в одно монотонное гудение.

— Насколько я понимаю, ДНК встраивается специфически в клетки коры больших полушарий, гипоталамуса и гиппокампа, и этого достаточно для проявления телепатических способностей?

— Абсолютно верно.

— Очевидно, что при этом гены не наследуются. Вы намерены провести опыты по подсадке вашего генного кластера в половые клетки?

— Да, такие опыты ведутся. Должен заметить, что наша система доставки позволяет трансплантировать ДНК в любой специализированный тип клеток.

— Как относится обнаруженный вами механизм к наследованию телепатии у землян?

— Никак не относится. Что касается наследования психических способностей у землян — а это не является темой сегодняшнего обсуждения, — нам известно лишь то, что один из маркеров расположен на Х-хромосоме. Речь идет, видимо, о сцепленном с полом наследовании рецессивного признака, поскольку у мужчин проявление способностей к телепатии встречается во много раз чаще, чем у женщин. Тут возможна параллель с гемофилией или дальтонизмом…

— Вы сравниваете способность к телепатии с генетической болезнью?

— Я привожу наиболее близкую аналогию. Если это как-то задевает ваши чувства, прошу прощения.

— Вы утверждаете, что одним из медиаторов телепатической активности мозга является дофамин?

— Предварительные эксперименты показали…

И так далее, в том же духе. Салливан насторожился, лишь когда опознал тонкий металлический тенорок председателя комиссии. Викторианец подобрался и сел на скамье, уставившись в направлении невидимого динамика.

— Все это великолепно, — заявил председатель таким тоном, что сразу стало ясно: великолепного тут мало. — Полученные вашей группой данные впечатляют. Однако мое внимание привлекла одна деталь. В отчете вы старательно опустили все, что касается оперирования. Следует ли это понимать так, что результат отрицательный?

Митчинсон тряхнул кудлатой башкой и совсем уж было собрался ринуться в атаку, но Салливан сделал ему знак помолчать и встал. Время собирать камни.

— Спасибо за вопрос, доктор Корбник, — ласково проговорил, почти пропел Марк. — Да, в популяции утан способность к оперированию близка к нулевой. Однако следует учесть, что перед вами лишь результаты первых опытов. Мы успешно трансплантировали отвечающие за телепатию гены в общую популяцию. Следующая стадия эксперимента, как вы могли бы заметить, если бы ознакомились внимательней с моей заявкой на получение гранта, как раз и состоит в исследовании механизмов, связанных с телепатией. На основе этой серии опытов мы надеемся выявить сигнальные пути, отвечающие за активацию operculum frontoparietalis…

На «оперкулуме» Алан Корбник, специализировавшийся на регенерации земноводных, сломался.

— Я в курсе ваших планов, — сухо прозвучало из динамика. — Мне только хотелось бы знать, как вы оцениваете вероятность успеха и сколько времени вам потребуется.

— Вы хотели спросить, сколько еще миллионов юно я намерен вбухать в свою авантюру? — Всякая сладость из голоса Марка исчезла.

Председатель откашлялся и раздраженно ответил:

— Да, если вам угодно так это сформулировать.

— Разрешите и мне задать вопрос. Какой у вас R-индекс, доктор?

— Восемьдесят семь, но при чем здесь…

— В случае мобилизации военнообязанными считаются все психики ордена с R-индексом выше восьмидесяти. Так что вы предпочитаете — совершать подвиги на поле боя или дать мне возможность завершить работу, чтобы за вас воевали профессионалы с трансплантированными генами?

В наступившей тишине раздался громкий стук — это биофизик уронил свою любимую лазерную указку.

Ответа так и не последовало. Члены комиссии молча, один за другим, отключались от канала трансляции, и лишь доктор Корбник кратко поблагодарил Марка за отличную презентацию.

Олаф убрал комм и искательно уставился на Марка:

— Пива, шеф? Или у тебя принято отмечать удачный шантаж бутылочкой французского коньяку?

Марк покачал головой и уселся на деревянную скамью. Сейчас, когда проектор погас, маленький зал вновь погрузился в свое нарочитое средневековье. Высокая полированная кафедра, тяжелые капители колонн, стрельчатые окна. Не самая удобная площадка для научных презентаций — зато вполне подходит для второй части представления.

— Мы еще не закончили.

— В смысле? Вроде все разбежались подсчитывать свой R-индекс.

— В смысле, у меня запланирована еще одна встреча.

— У тебя? А у меня нет, значит? Опять ваши вшивые орденские тайны, Салл? Надоело, ей-богу.

Прищурившись, Салливан глядел на своего ведущего биофизика. Олаф был на три курса старше и в пять раз талантливее Марка в том, что касалось науки. Въедливый гном тащил на себе лабораторию, пока его шеф разрывался между сбором материалов в гуманитарной миссии на Вайолет и выколачиванием денег из Совета. Митчинсон знал о проекте все, что знал Салливан. Точнее, почти все.

— Нет, — сказал наконец Марк. — Никаких тайн. Можешь остаться. Только тогда, братец мой Митч, из-под зеленого грифа ты перейдешь в красный.

Красный гриф — максимальная степень секретности для процедур ордена. Митчинсон яростно почесал шевелюру и выдал:

— Красный гриф, белый гриф, ушастый гриф… Только пугать меня не надо, ладно? Ты скажи одно: надо тебе, чтобы я остался, или не надо?

— Надо, — честно ответил Марк.

— Так чего ломаешься, как красна девка?

— Тебя жалко. У тебя ж язык длиннее ракетного выхлопа. Вот и думаю: память тебе придется стирать или так, без особых затей придушить?

Марк сказал это без улыбки. Митчинсон неуверенно хмыкнул:

— Лучше придуши. Маришка меня прибьет, если я опять про годовщину свадьбы забуду. — Не получив ответа и вглядевшись в лицо шефа, он нахмурился. — Да ты, никак, серьезно? Что у вас тут за дела?

Марк встал со скамьи, хлопнул биофизика по плечу и громко сказал:

— Нет, несерьезно. Шучу я, братец. Шучу.

— Да ну тебя с твоими дурацкими шутками.

— Ладно. Не кипятись. Руку давай.

— Что?

— Дай, говорю, руку. Левую.

Биофизик моргнул и сунул Марку под нос здоровенную, поросшую шерстью лапищу. Марк защелкнул на его запястье тонкий черный браслет, здорово смахивающий на браслет комма. Некоторые сейчас так и носили — один комм на левой, один на правой, а порой и не по одному. Результат смахивал на украшения индийских танцовщиц.

— Это что?

— Подарок.

— Какой, к черту, подарок? — обозлился Митчинсон. — У тебя что, от общения с лягушковедом мозги окончательно сплавились?

Не отвечая, викторианец легонько пихнул его, и — странное дело — кряжистый биофизик так и плюхнулся на скамью. Наклонившись к нему, Салливан тихо проговорил:

— Ты хотел остаться? Оставайся. Сиди и не отсвечивай. А насчет подарка… Есть у меня предчувствие, что он тебе сегодня понадобится. — Еще раз сжав запястье Олафа, он обернулся к скрытым в стенах камерам и объявил: — У меня все готово. Доктор Митчинсон поможет мне с презентацией.

Но помочь доктор Митчинсон не мог, потому что к науке вторая презентация не имела ни малейшего отношения.

Сорок лет назад Бейрут был разрушен в очередной стычке израильского спецназа с Ливанской освободительной армией. Город решили не восстанавливать. Столицу автономии перенесли в Захле, расположенный ближе к сирийской границе, а Бейрут заняли миротворческие силы СОН. В основном развалины использовали для антитеррористических учений и симуляций боевых действий в условиях города.

Марк был там. Он помнил сухой, пахнущий нефтью ветер с залива, ветер, в котором не осталось ни капли влаги. Беспощадное солнце — в тени температура доходила до сорока пяти градусов по Цельсию — стояло в зените белым шариком. Горизонт затянули желтые пылевые облака. Мертвые растрепанные пальмы набережной, мусорная накипь в волнах. Беспорядочная паутина улиц, где времянки облепили древние панельные здания. Обгоревшие стены, раздетые до поликарбонатного скелета машины, арматура, гарь, гарь…

В эксперименте участвовали две роты десантников в «попрыгунчиках», вооруженные учебными винтовками Казимирова. Задачей был захват небольшого укрепрайона, роты действовали автономно. Снаряжение практически боевое, лишь попадания условные: поражение целей рассчитывал компьютер и посылал сигнал на экзоскелеты бойцов. Убит — полное обездвиживание. Ранен — частичная иммобилизация. На сетчатку солдат проецировалась развернутая картина сражения. В небе шныряли виртуальные бомберы, с тылов жарила артиллерия, то и дело неподалеку вспухали облака иллюзорных разрывов. Зато земля содрогалась вполне реально: экзоскелеты реагировали на сгенерированные компьютером данные о силе взрывной волны и швыряли бойцов мордой в пыль. Сильнее всего Марк сочувствовал засевшим на крышах снайперам. Тех солнышко пропекало основательно, до самых костей. Климатизаторы сервоброни не особенно выручали, а огонь противника, реального и виртуального, прижимал к раскаленному керопласту и мешал часто менять позиции.

Салливану быстро надоело следить за суетой военных. Он отправился на прогулку и, конечно, тут же заблудился. Комм Марк благоразумно забыл на КП — совершенно не хотелось, чтобы армейские орлы обнаружили гражданского коллегу и затащили обратно в душный бункер. Но и навигатор он сейчас вызвать не мог. Так уж получается — хочешь, чтобы тебя потеряли, для начала потеряйся сам.

Один ряд раскуроченных зданий был неотличим от другого. Когда-то нижние этажи занимали продуктовые магазинчики и кафешки. Сейчас разноцветные вывески покрыла копоть, и палитра города свелась к трем краскам: желтой, белой и черной. Черные пятна гари. Желтая пыль. Белое раскаленное солнце. Марк закатал рукава рубашки, расстегнул воротник, но и это не помогло. От жары звенело в ушах. Спину щекотали струйки пота. Тогда викторианец стянул рубашку и накинул на голову. Стало чуть легче.

Марку казалось, что он движется к заливу, но минута проходила за минутой, а лабиринт сожженных домов не изменялся. В конце переулков не мелькала вода. Завидев просвет, Марк поспешил туда и выбрался на разрушенный рынок. В груде мусора рылась кошка. Ее пытались отогнать две тощие вороны. Марк остановился в тени обгоревшего павильона и залюбовался. Жизнь упряма, упрямей ее, пожалуй, лишь смерть. Сзади зашуршало. Марк знал, что ему нечего здесь бояться, что в обломках, скорее всего, роется еще одна кошка или крыса, и все же мускулы невольно напружинились. Оле оказался сообразительнее. Прежде чем хозяин успел оглянуться, тень уже взяла нарушителя спокойствия за горло.

Марк медленно развернулся. У стены замерла девочка или девушка в хиджабе. Из-под черной ткани испуганно блестели глаза. К груди она прижимала разбитый ящик — может быть, собирала дрова. Миротворцы натыкались иногда на группки упрямых местных, даже спустя сорок лет не желавших покинуть развалины. Чем эти люди жили, кроме подачек военных, оставалось непонятным.

Марк шагнул к девочке. Та попыталась вырваться, но «узы», наброшенные теперешним, новым Салливаном, и не такую удержали бы. Марк улыбнулся — нет, это Оле раздвинул его губы в улыбке, это Оле двумя неслышными шагами пересек разделяющее их пространство. Это Оле протянул руку и взялся за край хиджаба… Стоял полдень, время, когда тени уходят, но тень Марка никуда уходить не собиралась. Девочка еще сильнее вжалась в разогретый на солнце пластик. Под пальцами Марка сминалась грубая ткань накидки. И тогда викторианец сделал единственное, что оставалось. Он открылся.

В лицо ударил такой сумасшедший страх, что Оле заскулил и попятился, а Марк одним рывком сорвал «узы» с несостоявшейся добычи. Оскалившись, он прохрипел: «Беги». Девочка вряд ли понимала английский, но отлично поняла выражение, с которым было произнесено слово. Скользнув вдоль стенки, она прыснула в переулок — только босые пятки засверкали. А Марк остался, словно врос в горячий, потрескавшийся асфальт. Он дал ей время скрыться, все время во вселенной и еще каплю.

Когда солнце перевалило наконец за полуденную черту, Марк тронулся с места. По белому, стоящему над западным горизонтом крыш сиянию он уже догадался, что море находится там. За следующим рядом домов обнаружился командный пункт миротворцев Союза. У них тоже проходили учения, где-то на северной окраине города, и Марк шкурой чувствовал идущие оттуда вспышки электромагнитных импульсов. Он переспросил у обалдевшего часового дорогу к набережной. В ту же минуту, когда викторианец скрылся за углом, солдат забыл об их встрече.

Позже, стоя над мусорной пленкой залива и сжимая в карманах все еще сведенные судорогой кулаки, Марк сильно понадеялся, что девочка тоже забыла. Растрепанные пальмы успокаивающе шептали под ветром, но Марк не верил ни их шепоту, ни своей надежде.

Побелевший экран равнодушно подводил итоги учений. В контрольной, первой роте уложили полсостава, еще четверть отделались ранениями разной степени тяжести. Во второй роте десять легкораненных. Первая выполнила задание за шесть часов, вторая управилась за полтора. Марк уже видел эти результаты, но даже сейчас статистика впечатляла. У обеих групп в распоряжении были предварительно полученные разведданные, дроны и тепловизоры. И те, и другие пытались подключиться к коммуникациям противника. Идентичные участки, командующие с одного курса военной академии. Идеально равные условия. За исключением одного: солдатам первой группы имплантировали контрольную ДНК. Солдаты второй несли гены, кодирующие способность к ридингу.

«Доля секунды, — думал Марк. — Враг выцеливает тебя и нажимает на спуск — сколько это длится? Чуть больше, чем вдох и выдох. Вполне достаточно, чтобы прочесть и уйти из зоны поражения. Доля секунды, единственная значимая разница между жизнью и смертью…» Иногда эта мысль пугала его. Иногда завораживала. По тому, пугает или завораживает мысль, можно было отличить, кто хозяйничает у него в голове: Марк или Оле.

Сегодня мысль попахивала азартом. Сдержав смешок, викторианец потянулся и легонько дотронулся до сознания Олафа Митчинсона. Олаф Митчинсон серьезно подумывал о том, чтобы вскочить со скамьи и удрать. Марк, будучи Марком, неслышно сказал бы: «И не вздумай». Марк, будучи Оле, находил ситуацию крайне забавной. Он знал, что представление еще далеко не закончилось.

На сей раз бестелесного голоса из динамика не состоялось. Состоялось явление гостей, тоже, впрочем, не без театральной помпы. В дальней, темноватой части аудитории разлился свет, и в свету прорезались три фигуры. Главы крупнейших авиакосмических корпораций: американской «Локхид Мартин», северокитайской CASC и европейской «Арианспейс». Производители девяноста процентов выпускаемого в Земной конфедерации оружия. Марк знал их имена, но про себя немедленно окрестил новоприбывших «черными никами». Фигуры плотно облегал непроницаемый колпак маскировки, словно какой-то шутник решил закрасить голографические изображения гостей черной краской. Олаф, не привычный к подобным явлениям, чуть не рухнул со скамьи.

— Привествую лорда ситхов и вас, его темные подручные! — воскликнул Марк.

Ему становилось все веселее — надежный признак приближения Оле.

— Салливан, перестаньте юродствовать, — угрюмо сказал самый высокий из черных ников, он же лорд ситхов. — И попросите вашего сотрудника покинуть помещение.

— Доктор Митчинсон остается.

— Я остаюсь? — пробормотал несчастный Олаф.

Биофизик был завзятым пацифистом, не раз участвовал в антивоенных демонстрациях — от кутузки его спасало лишь влияние Марка — и совсем не радовался происходящему.

Шеф его вопрос проигнорировал.

— Хорошо, — миролюбиво согласился черный ник номер раз. — Пусть останется. Салливан, ваши данные впечатляют…

Марк мысленно заржал, и даже Олаф неуверенно ухмыльнулся. Очень уж вступление лорда ситхов напоминало похоронные речи профессора Корбника.

— Данные впечатляют, но сумма, которую вы запросили, впечатляет еще больше. Мне слабо верится, что генная трансплантация — или как вы там это называете — обойдется в три миллиарда юно.

Митчинсон отвалил челюсть. В заявке Ученому совету Марк указал скромные двадцать миллионов. Три миллиарда юно равнялись годовому бюджету небольшой, но небедной страны.

— В то же время, — продолжал черный ник, — генерал намекнул, что вы готовы продемонстрировать… нечто особенное. Нечто из ряда вон выходящее. Нечто, отчего у меня и коллег немедленно появится желание изъять из оборота солидную часть наших капиталов…

— Ну зачем же скромничать? Не такую уж и солидную, — улыбнулся Марк.

— Салливан, я хорошо знаком с вашим чувством юмора и в дальнейших его образчиках не нуждаюсь. Поэтому придержите язык и покажите нам то, что намеревались показать. И я очень сильно надеюсь, что генерал не преувеличивает и не выдает желаемое за действительное.

Марк задумчиво посмотрел туда, где у черного ника должны были быть глаза. Если, конечно, лицо под маской оставалось человеческим. Иногда, общаясь с этими господами, он ловил себя на мысли, что говорит с очень умными машинами. А вот сейчас и проверим. Мечтают ли андроиды о белом кролике из шляпы?

Биофизик тяжело ворочался на своей скамье, переводя взгляд от Марка к странной троице. Олаф не понимал, что происходит, и ему не нравилось то, что происходит, и он хотел очутиться подальше отсюда… но оранжевым бенгальским огоньком в ученом разгоралось любопытство. Та удочка, на которую ловятся самые жирные окуньки университетского разлива. Марк — то, что в нем оставалось от Марка, — сильно надеялся, что к концу демонстрации огонек разгорится вовсю.

Викторианец шагнул к центру аудитории, поближе к деревянной кафедре. Сначала ничего не происходило. Ничего, внешне заметного, — только Олаф удивленно уставился на собственные руки. Густые волосы, покрывавшие его предплечья и запястья, медленно встали дыбом. Между волосками побежали едва видимые искорки. Треснуло. Пахнуло паленым.

— Ой! Салливан, какого черта…

Воздух в аудитории трещал. Искры и ленточки разрядов пробегали от стены к стене. Маски черных ников заколебались, искаженные помехами. Когда щелканье разрядов сделалось почти непрерывным, Марк поднял руки. Между его ладонями заклубился желто-белый шарик молнии. Молния висела, тихо шипя, наливаясь все большей белизной. Плазма внутри нее разогревалась.

Марк сосредоточился на электрическом сгустке, но краем сознания продолжал читать. Это было важно. Страх. Страх, удивление… «Он это контролирует. Если не фокус… нет, не стал бы он фокусничать… Мать моя женщина, чертов Салливан контролирует шаровую молнию. Хрена контролирует, он ее сделал… Несколько тысяч кельвинов… Какой же там заряд? Вашу мать, как?!»

Марк улыбнулся и резко подкинул шарик. Но перед тем как вспыхнуло и громыхнуло, он еще успел активировать защитный браслет на руке Митчинсона.

Огнеупорная краска выдержала, хотя и несколько обуглилась. Оконные панели вынесло напрочь. Свежий ветерок гонял по аудитории облачка пепла. Кафедра превратилась в головешки. Резко пахло горелым деревом и пластиком. Черных ников смело взрывом, и кажется, во всем здании отрубилось электричество.

Марк стоял в центре разгрома и смотрел на Митчинсона. Это выглядело забавно. Скамья сгорела, кроме той ее части, которая попала в сферу защитного поля. Начисто срезанные черные края и нетронутая сердцевинка. Скамейка даже ухитрялась стоять, словно и ее поразил столбняк.

Биофизик пожевал губами, ощупал себя и неуверенно позвал:

— Марк… — Он с первой встречи окрестил Салливана Саллом. Похоже, беднягу здорово тряхнуло, если вдруг вспомнил настоящее имя шефа.

— Что это было? Ты и вправду взорвал тут только что шаровую молнию? Или это твои психические викторианские штучки?

Салливан покачал головой:

— Викторианские штучки, увы, не передаются по сети.

— А может, этих черных тоже не было? Может, я сейчас вообще дома на диване сижу? Может, презентация у нас завтра?

— Ты сидишь на остатках скамьи. И я бы настоятельно посоветовал тебе встать, потому что сейчас она опрокинется.

Митчинсон резво вскочил. Скамейка тут же грохнулась на пол, подняв новое облако пепла. Биофизик яростно вцепился в собственные патлы, дернул, взвыл и дико уставился на Марка:

— Это то, о чем я думаю? Это электрокинез? Ты гребаный электрокинетик?!

Марк кивнул.

— Но как?… Нет, подожди, не говори. Ты для этого меня оставил? Салливан, эти три миллиарда, о которых черный человек трепался, — это правда? Это наш грант?

— Да.

— Но он не для генетических исследований?

— Нет.

— Чертов ирландец! — Олаф хлопнул себя по ляжке и расхохотался. Забыв, что скамейки уже нет, попытался усесться и шлепнулся на пол. Падение ничуть его не утихомирило. Он продолжал заливаться хохотом. — Салл! — просипел он между спазмами. — Бешеная ирландская лисица! Ты надул Ученый совет! Мы не будем исследовать дурацких Говорящих-с-Собственной-Жопой аборигенов. Мы будем исследовать тебя! — Митчинсон обвиняюще ткнул пальцем в Марка и снова заржал.

Марк присел на корточки, так что его голова оказалась вровень с кудлатой башкой биофизика.

— Нет, почему же. Мы будем исследовать и говорящих с тем, о чем ты упомянул. Нужно же нам официальное прикрытие. Только этим будешь заниматься не ты.

— А кто?

— Я уже нашел человека.

— Кого?

— Ее зовут Лаура Медичи. Доктор биологии, защитила у Лавье диссертацию по нейронным сетям. Очень смышленая барышня. А теперь, может, ты встанешь? Или предпочитаешь еще поваляться в золе?

Митчинсон хмыкнул, но без слова принял протянутую руку. Марк легко вздернул биофизика на ноги. Тот только пробормотал: «Ого!»

Когда Олаф утвердился на ногах, Марк стряхнул с ладони золу и поинтересовался:

— Так что ты там говорил насчет пива?

Уже на выходе Митчинсон придержал шефа за рукав. За ними осталась разрушенная аудитория. Веселые искорки в гномьих глазах куда-то подевались.

— Слушай, ты заранее знал, что этим кончится? Я ведь не генетик, я еще, помню, тогда удивился — с чего это он меня зовет в чисто генетический проект? Подумал даже, что ты по доброте душевной пользуешься работой как предлогом, чтобы меня вытащить… — Митчинсон оборвал фразу. Возможно, ему не хотелось озвучивать мысль, что веру в добросердечие викторианца он сегодня утратил. — Так, короче, ты знал?

— Я учитывал такую возможность.

— Хорошо. А ты хоть представляешь, что мы в тебе будем искать?

— Мы будем искать во мне то, чего в человеке никак не должно быть, — сказал Марк.

Ирландский паб они нашли на перекрестке Санта-Мария-дель-Анима и Паскуино, в двух шагах от пьяцца Навона. Здесь было накурено до такой степени, что зеленые футбольные штандарты на стенах и латунные таблички с именами игроков и датами терялись в дымных облаках. Кажется, ирландцы за границей — единственное племя, до сей поры потребляющее никотин в виде белых смертоносных палочек. Марк к сигаретному дыму привык еще в детстве, а вот Митчинсон яростно протирал слезящиеся глаза и покашливал.

Биофизик был необычно тих. На экране в глубине зала крутили футбольный матч, болельщики то и дело ахали. Митчинсон и сам любил посмотреть на хорошую игру, но сейчас на экран даже не покосился. Он вообще не двигался — только, когда принесли заказанное «Гиннесс», отстегнул браслет и по столу придвинул к Марку.

Тот, отхлебнув пива, предположил:

— Ты хочешь меня о чем-то спросить.

Биофизик поднял на Марка маленькие умные глаза и буркнул:

— Ага. Хочу.

— Так спрашивай.

— А в башке у меня покопаться слабо? — В голосе Митчинсона мелькнула тень обычной язвительности. Впрочем, бледноватая вышла тень.

— Не слабо. Но зачем?

— Хорошо. Я спрошу. Когда ты там резвился с молнией… ты меня читал?

Марк кивнул.

— Понятно. А вот если бы я сдрейфил окончательно? Если бы ты своим фокусом меня не купил, чудотворец хренов… ты бы браслет включил?

Салливан подумал и честно ответил:

— Наверное, нет.

— Хорошо, — повторил Митчинсон. — Секретный гриф. Сопутствующий ущерб и все такое. Принимаю. А вот твоя смышленая барышня… по-твоему, она не догадается, чем мы на самом деле занимаемся?

Марк снова поразмыслил, прихлебывая горькое пиво. Болельщики ревом приветствовали очередной гол. Дождавшись, когда вопли стихнут, Марк сказал:

— Нет. Не думаю.

— А если все-таки догадается?

На это викторианец не ответил, но про себя решил, что больше Саллом его не назовут и на пиво не пригласят. Он ошибался. Как ни странно, даже теперешний Марк Салливан еще не утратил способности ошибаться.

Глава 4

Дочь сенатора

До встречи с Марком прошло два дня. Вновь был вечер. Лаура сидела на веранде и нервно курила. Самая дурацкая из возможных привычек, но подправленные на Терре гены позволяли и не такое. Похолодало, и бабочек стало меньше — а все же два или три мотылька настойчиво бились о световые шары. Их крылатые тени метались по веранде. Отец задремал, старый слуга удалился в сторожку, и только луна и мотыльки составляли компанию молодой женщине.

Она уже поднялась с кресла, чтобы пройти в дом, когда комм загудел. Лаура взглянула на браслет и нахмурилась. Сообщение бежало по черному ободку. Сообщение от Скайуокера. Лаура затянулась, стряхнула с сигареты тонкий столбик пепла. Искорка попала на запястье и ужалила. Большая мохнатая бабочка порхнула вниз, заметалась перед лицом. Лаура подняла руку, чтобы отогнать насекомое…

Она попалась мгновенно и безнадежно, как летящий на свет мотылек… Нет. Как яркая рыбка в сачок аквариумиста. Шестнадцать прошедших лет ровно ничего не изменили, словно над ней, вмороженный в хрусталь, все еще стоял вечер давнего Рождества.

В тот день Лаури даже не успела испугаться. Только увидела отчаянные глаза летящего к ней темноволосого паренька. Почувствовала толчок, отшвырнувший ее назад. Тело знало, что встретит твердый лед, — трещина или перелом, она так часто ломала кости, хрупкая от рождения. По пальцам мазнуло холодом. Свет прожектора ударил в зрачки. Музыка обернулась криком… И все замерло.

Девочка парила надо льдом. Ей казалось, что ее держат надежные и крепкие руки. Руки, которые ни за что не дадут упасть. Так сама Лаура подхватывала на лету сброшенные случайным движением фигурки из маминой коллекции. В чашечку ладоней, в мягкое, чтобы драгоценный фарфор не треснул. Она была фарфоровой статуэткой в чьих-то нежных ладонях. Нет, она была пушинкой, легкой-легкой пушинкой.

«Не бойся. Я там подтолкнул кое-кого сзади, тебя подхватят. И вообще извини. Я Салливана хотел проучить, а ты ни при чем. Этот урод тебя не зашиб?»

Лаура все еще висела в своем хрупком коконе, но взгляд ее лихорадочно метался по толпе. Откуда идет этот голос?

Секунда миновала. Время вновь ускорилось до лихорадочного галопа, и Лауру метнуло назад и вниз. Чьи-то пальцы больно сжали плечи, останавливая падение. Девочке так и не дали коснуться жестокого льда. Над ней заохали, бережно ставя на ноги. И только когда острия коньков вновь утвердились на поверхности (руки непрошеных помощников все еще стискивали плечи и талию, так жестко и грубо), Лаура заметила его. Голубые глаза смотрели одновременно насмешливо и обеспокоенно. Копна светлых волос надо лбом, разрумянившиеся щеки. Шапки на мальчишке не было. «Как ты это сделал? Ты психик, да?» «Ага. Оператор. Самый крутой на курсе, между прочим. Я Лукас. Лукас Вигн. А ты Лаура, я знаю. Классно катаешься».

Выдав эту небрежную похвалу, Лукас улыбнулся, и девочка улыбнулась в ответ.

Ее затормошили за плечи, кто-то громко проорал в ухо, обрызгав щеку слюной:

— Девочка, ты в порядке? Ничего не ушибла?

Женский голос проохал:

— Да у бедняжки шок. Видите, она улыбается, совсем ум от страха потеряла. Перестаньте ее трясти.

И та же тетка, визгливо сорвавшись:

— Вы только посмотрите на этого шутника! Сидит себе как ни в чем не бывало. Таких надо изолировать!

— Вот гаденыш!

— Надо позвать полицию.

— Да просто мордой его об лед, чтобы знал в следующий раз.

Связь между ними уже истончалась — Лаура еще успела ощутить злорадное торжество светловолосого мальчишки, приправленное небольшой порцией вины, — и оборвалась. Хлынул холодный свет, горячее дыхание столпившихся вокруг людей, толчки, ругань, разноголосица. Толпа раскалялась злобой. Надо было выбираться, а Лаура все медлила, все длила в себе это чувство подхвативших ее рук — самых крепких, самых надежных и теплых рук в мире.

А Марк ей поначалу совсем не понравился. Тощий, взъерошенный, он хлюпал разбитым носом и смотрел виновато и угрюмо. Очень не хотелось приглашать его домой. Наверное, этот мальчик и правда противный, если Лукас так его невзлюбил. Гад какой-нибудь, подлиза или ябеда. К тому же Лауру подташнивало от вида крови — чужой, к своей она привыкла, потому что часто брали на анализ. И все-таки надо было позвать неприятного мальчика и непременно познакомиться. Уже там, на катке, пока еще длилась ниточка между ней и Лукасом, девочка поняла: Лукас забудет ее, как только отвернется.

Случайная вещь, не разбилась — и ладно. Вигна интересовал только его враг. Значит, надо подружиться с врагом.

Лаура выглянула из-за широкой спины телохранителя и лихо подмигнула взъерошенному мальчишке. Тот как раз вытирал кулаком кровь из расквашенного носа, да так и замер. Выглядел паренек довольно глупо. Ну и хорошо. Если дурак, значит, долго не догадается, что нужен ей вовсе не он, а Лаура тем временем тихо, подробно выспросит все-все про голубоглазого оператора по имени Лукас Вигн. Девочка обернулась к отцу и капризно заявила:

— Папа, у него рука поранена и нос разбит. До нас ближе. Пусть он поедет с нами, медсестра Полин его перевяжет.

Отец был недоволен, но, конечно, выполнил ее просьбу. Он всегда исполнял просьбы Лаури, всегда — или уж наверняка с тех пор, как умерла мама.

Если бы Лаури в тот предрождественский вечер знала, что на исполнение ее плана потребуется четыре с лишним года, она наверняка позволила бы Сойеру отвести Марка в лицей. Это тогда. А потом…

Марк Салливан не был похож ни на ее одноклассников, чванливых сынков политиков и бизнесменов, ни на веселых, шумных и глуповатых детей прислуги, с которыми ей иногда — чем дальше, тем реже — разрешали играть. Он вообще ни на кого не был похож. Хмурый. Неразговорчивый. Осторожный в движениях, словах и поступках.

Лаура быстро поняла, что друзей у ее нового знакомого в лицее нет. Казалось бы, мальчишка должен запрыгать от счастья — с ним подружилась дочка сенатора. Такой круг, такой интересный дом! Однако первые месяцы Марк по большей части отмалчивался. Лишь иногда, случайно оборачиваясь, Лаура ловила его взгляд и не могла понять, чего в этом взгляде больше: жадности? Ненависти? Восхищения?

А потом, в один прекрасный день, Флореан Медичи решил проверить, чем там занимаются детки. Он вошел в комнату, где Лаури с Марком мастерили модель замка. Замок был по пояс Марку, из серого, пористого и легкого материала, очень похожего на камень. Из крепости выступало войско почти настоящих рыцарей, а атаковал ее почти настоящий, извергающий нежаркое пламя и дистанционно управляемый дракон. Оба играющих старательно притворялись, что делают друг другу одолжение. Марк прикидывался, что он слишком взрослый для подобных игр, а Лаура — что ее вовсе не интересуют кибернетические игрушки и модельки.

Сенатор уселся в кресло и некоторое время снисходительно наблюдал за их возней. Марк в присутствии хозяина дома всегда становился особенно, не по-хорошему тих. Вот и сейчас он отложил конструктор и выжидающе уставился на взрослого. Флореан изобразил доброжелательную улыбку и решил почтить дочкиного приятеля беседой.

— Марк Салливан, — раскатисто начал сенатор. Таким голосом он покорял сердца парламентариев и молоденьких журналисток.

— Ты ведь внук Ангуса Салливана, если я не ошибаюсь?

— Да.

— Твой дедушка прослыл большим оригиналом. Помнится, я видел несколько репортажей о нем в сети. Лет двадцать назад это было, двадцать пять? Профессор бросает кафедру и удаляется в деревню, чтобы построить дом. Ученый заделался каменотесом. Насколько я помню, он чуть ли не толстовство проповедовал? Толстой — это…

— Это русский писатель и философ девятнадцатого века. Я знаю.

Сенатор с деланым изумлением поднял брови:

— Не думал, что русская литература входит в программу вашего лицея.

— Она и не входит. — Марк говорил резко и неприязненно. Лаура вспомнила, что ее новый друг не переносит снисходительности взрослых.

— Хм. Так вот, о чем бишь я… — продолжил сенатор.

Тон его оставался благодушным, и зря.

— Вы назвали деда толстовцем, — не замедлил перебить Марк. — Это довольно глупо, учитывая, что основой учения графа было непротивление злу насилием, а мой дедуня так и норовил затеять драку в ближайшем пабе и огреть кого-нибудь по башке бутылкой. Не говоря уже о том, что в молодости он возглавлял дублинскую секцию «Шинн Фейн», а потом до самой смерти поддерживал ИРА.

— Э-э, — сказал сенатор.

— Если вас интересует, то по взглядам он был ближе к луддитам и нитехам. Он бы с радостью подорвал какой-нибудь заводик, не будь большая их часть расположена на орбите или на Луне.

— О, — сказал сенатор.

— Зато дед пописывал неплохие стишки. Хотите, почитаю?

Флореан растерянно кивнул.

Марк выпрямился и с выражением прочел:

Out-worn heart, in a time out-worn,
Come clear of the nets of wrong and right;
Laugh, heart, again in the grey twilight,
Sigh, heart, again in the dew of the morn.
Your mother Eire is always young,
Dew ever shining and twilight grey;
Though hope fall from you and love decay,
Burning in fires of a slanderous tongue.

Сенатор ошалело тряхнул головой и пробормотал:

— И в самом деле, выдающееся стихотворение…

— Это Йейтс. Уильям Батлер Йейтс, ирландский поэт и драматург. В тысяча девятьсот двадцать третьем году он получил Нобелевскую премию по литературе. Вы хотите об этом поговорить?

Флореан Медичи вскочил, резко отодвинув кресло, и едва не выбежал из комнаты.

Лаури, расширив глаза, смотрела на Марка. Физиономия у недавнего строителя игрушечных замков была каменная. Лаура моргнула, плюхнулась спиной на ворсистый ковер и расхохоталась. Марк чуть заметно улыбнулся.

Отсмеявшись, девочка попросила:

— Дочитай стихотворение, а? Красивое. Я, правда, английского не понимаю, но все равно красиво звучит.

— А оно и на итальянский переведено, — сказал Марк. — Только там концовка неправильная. Про гору, а в оригинале нет никакой горы.

— Это так важно?

— Да нет, — ответил Марк, немного подумав. — Не особо. Мне с горой даже больше нравится.

И он прочел стихотворение с начала.

Дряхлое сердце мое, очнись,
Вырвись из плена дряхлых дней!
В сумерках серых печаль развей,
В росы рассветные окунись.
Твоя матерь, Эйре, всегда молода,
Сумерки мглисты и росы чисты,
Хоть любовь твою жгут языки клеветы
И надежда сгинула навсегда.
Сердце, уйдем к лесистым холмам,
Туда, где тайное братство луны,
Солнца и неба и крутизны
Волю свою завещает нам.
И Господь трубит на пустынной горе,
И вечен полет времен и планет,
И любви нежнее — сумерек свет,
И дороже надежды — роса на заре[6].

С этого дня Лаури начала относиться к Марку по-другому. Она сама еще не понимала как, но, думая о своем неожиданном друге, всегда представляла пустынную гору и стоящего на ней человека. Или даже бога. Не того бога на маленьком крестике, который мама целовала перед соревнованиями, и не того бога, который смотрел из-под купола флорентийских храмов — большого, выцветшего и в трещинах. Ее Господь здорово походил на Марка, только взрослого и усталого Марка. Мир кружился вокруг одинокой горы, потому что Господь велел ему кружиться. Планеты, и звезды, и люди, в вечных сумерках они не прекращали полета. Такая вот странная картинка.

За четыре с лишним года многое забывается. Вот и память о нежных ладонях притупилась, отошла в самый дальний закуток сознания.

Поначалу Лаури твердо держалась своего плана, но разговорить Марка удалось далеко не сразу. А когда он все же разговорился, образ золотоволосого оператора оброс довольно несимпатичными подробностями. Заводила, жестокий шутник, да еще и не семи пядей во лбу. Уже достраивая цитадель из серого псевдокамня, Лаури задумалась: а может ли Лукас Вигн наизусть читать стихи? Знает ли он, кто такой граф Толстой? Оказывается, поняла Лаура, бывает иной блеск, кроме блеска улыбки и голубых глаз — пусть и очень похожих на глаза рождественских ангелов.

С Марком оказалось интересно. Он многое знал и до многого мог додуматься. Например, он единственный из знакомых школьников не заучивал доказательства теорем, а выводил их заново. «Зачем? — удивлялась Лаури. — Все же есть в учебнике». — «А так я лучше понимаю», — отвечал Марк. Для него отчего-то очень важно было понять, выстроить цепочку и найти решение. В мире, где решения легко отыскивались в сети, такой талант казался ненужным, но захватывающим.

После увлекательной беседы о толстовцах и луддитах Флореан долго избегал дочкиного дружка и старался как можно реже поминать его в разговоре. Лишь однажды, когда Лаура увлеченно рассказывала об их новом проекте — водяной мельнице, вырабатывающей электричество, — сенатор высказался.

— Я запросил в лицее файл Салливана. Пришлось кое-где нажать рычаги. Твоего друга ждет в жизни много разочарований.

— Почему? — удивилась Лаури.

— С такими амбициями и такими невыдающимися способностями он никогда не преуспеет. Мальчишка рвется в орден, где ему совсем не место. Вот что… поговорила бы ты с ним. Меня он слушать не станет, а тебя, может, и послушает.

— О чем поговорить? — подозрительно спросила девочка.

— В твоей гимназии освободилось место. Там дают замечательное образование. У выпускников перспективы огромные. Я бы предложил Марку стипендию, если он оставит лицей и перейдет к вам. А после выпуска… кто знает. В СОН нужны умные и зубастые люди, способные противостоять викторианцам. Твой друг знает орден изнутри, и мне кажется, ему самое место по другую сторону баррикад. Да, Лаури, ты ведь понимаешь, что наш разговор не для посторонних ушей?

— Я понимаю, папа. Только он не примет от нас денег и лицей не бросит.

Флореан задумчиво покусал костяшки пальцев — была у него такая скверная привычка.

— Возможно. Возможно, ты и права. Что ж, тем хуже для него. А все же попробуй.

Обычно Лаура отца ни в чем не слушалась, но тут набралась мужества и рассказала Марку о стипендии. Тот конечно же скривил губы и процедил:

— Господин сенатор раздает милостыню? Как трогательно.

В тот день они впервые серьезно поссорились и два месяца не разговаривали.

Во второй раз Лаура поругалась с Марком уже совсем по дурацкому поводу. Из-за религии.

Нет, она в бога не верила, хотя бы потому, что богов насчитывалось слишком много, и все разные. У мамы был бог на серебряном крестике, а еще иконка, где грустная женщина склонялась над младенцем, похожим на маленького старичка. Женщина грустная, а иконка веселая, золотая и красная, как елочная игрушка. В этом заключалось одно из противоречий. Бог мог прикинуться кем угодно: стариком с бородой на фреске, пустоглазым пузатеньким буддой, мудрецом, нищим, женщиной… или даже убийцей, как страшный Либератор апокалиптиков. И все же совсем без бога тоже было как-то неуютно.

Вечерами Лаура выходила на террасу и смотрела в небо. Девочке казалось, что она проваливается и проваливается в чернильную пустоту, испещренную белыми огоньками. Огоньки равнодушно перемигивались. Для Марка огоньки всегда оставались старыми или новыми мирами, звездами с выводками планет. Каждую можно найти в каталоге, у каждой есть имя и порядковый номер, история, такой-то процент гелия и водорода, такой-то срок жизни и смерти. Лауру бездонный купол пугал. Ноги цеплялись за поверхность, но силы притяжения не хватало — сделай шаг, и сорвешься, и ничья рука не остановит падения.

К тому же девочке не нравилась сухая механистичность рассуждений Марка.

— Значит, всё только вещество? Атомы и молекулы, химические связи? И когда мы умрем, ничего не будет?

Марк пожимал плечами:

— Какая разница? Ты ведь уже будешь мертвой.

— Но мне важно знать, понимаешь, важно… — Она хватала друга за руку и сжимала его пальцы, надеясь на ответное пожатие.

Марк осторожно высвобождал ладонь.

— Что именно тебе важно? Знать, что ты встретишься с матерью в каком-то там раю?

— Хотя бы это. И вообще… что всё не зря.

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем тебе знать, что всё не зря?

— А зачем иначе жить?

— Чтобы думать. Как тебе такой ответ?

— Ага. Я мыслю, следовательно, существую. Ты, наверное, считаешь меня окончательной дурой.

— А не наоборот?

— Что не наоборот?

— Я существую, следовательно, мыслю.

— Дурак. Тебе бы только зубы скалить. Чем ты лучше Вигна?

Марк отвернулся, побарабанил пальцами по перилам террасы. Под террасой устроили гнездо шмели. Прислуга собиралась их вытравить, но Лаури взбунтовалась — ей с малолетства не нравилось, когда мучили и убивали живое. Сейчас мохнатые чудища, возбужденные то ли громкими голосами, то ли нездоровой энергией, исходящей от Лауры и Марка, вылетели и принялись кружиться с низким гудением. В другое время Марк выдал бы какую-нибудь сентенцию о чувствительности насекомых к биополям, но теперь лишь ответил на вопрос.

— Ничем, — сказал он. — Я хуже. Вот наш Люк не сомневается, зачем живет. А я иногда задаюсь вопросами.

— И какими же? Как бы половчее подставить других ребят?

— И этим в том числе.

— Кретин!

— Истеричка. Хочешь, я расскажу, что именно тебе надо от религии?

— Давай, блесни интеллектом.

— Тебе надо, чтобы кто-нибудь решал за тебя, — невозмутимо заявил Марк. — Ты же ни черта не привыкла делать самостоятельно. Когда была поменьше, все решал папочка, а теперь вдруг оказалось, что папа наш не пуп земной, а так, мелкая сошка. Тут-то тебе и понадобилась детерминистская вселенная. Чтобы в центре сидело божество и за тебя думало. Причем ты даже готова, чтобы это был полный урод или психопат вроде твоего дебильного Разрушителя. Ты готова, чтобы бог тебя прикончил, лишь бы можно было сложить ручки, повиснуть у кого-то на шее и доверить этому кому-то все решения.

— А если я хочу, чтобы этим кем-то был ты? — тихо спросила Лаура.

Марк фыркнул:

— Делать мне больше нечего — тешить избалованных аристократических отпрысков.

Лаура зашипела и убежала в дом. И не звонила Марку две недели. А потом позвонила и пригласила на свой день рожденья. Ей исполнялось четырнадцать лет.

Отец мягко, но настойчиво намекнул, что видеть Марка на общем празднике не желает. Должны были прийти друзья сенатора по экономической подкомиссии СОН. Понятно, с детьми, и все же для взрослых эти встречи давно превратились в неофициальные совещания. Меньше ушей и меньше глаз. Марк в своей серой лицейской форме здорово бы подпортил им банкет.

Лаура хмыкнула, но, против обыкновения, возражать не стала. Ей хотелось поговорить с другом наедине. Она долго размышляла после их разговора, нервно покусывая костяшки пальцев. Эту привычку Лаури унаследовала от отца и совершенно не замечала. Марк шлепал ее по рукам. Вот и сейчас — отшлепал и ушел, и носа не кажет. Как будто ему все равно. Как будто стопроцентно уверен в собственной правоте. Лаури это его качество ненавидела, хотя и подозревала, что за стопроцентной уверенностью скрывается нечто совсем противоположное. И многое прощала именно потому, что могла разглядеть, какой он там, внутри, за стеной.

Лаури заказала место в кафе и нарядилась в платье. Платья терпеть не могла, а вот сейчас нацепила. Сидела за столиком в желто-лимонном и тянула желто-лимонный коктейль через трубочку, сдвинув маску на шею. Была весна. Вовсю цвели ирисы на клумбах, белые столики с тонкими ажурными ножками грелись на солнцепеке, каблуки прохожих деловито постукивали по брусчатке. Прохожие спешили, а ей спешить некуда. Сиди себе, щурься на солнце. Поводи крылышками, как присевшая на край бокала бабочка-лимонница. Лаури еще надела широкополую летнюю шляпу. Белые хлопковые поля шляпы отбрасывали на лицо нежную тень. Ей хотелось, чтобы Марк увидел ее такой: небрежно-красивой, элегантной и почти взрослой.

Пискнул комм. Лаура выронила соломинку и уставилась на браслет. Сообщение от Марка.

«Извини, — писал Марк. — Я не смогу прийти».

День померк. Вроде бы ничего не случилось — сколько раз он так отписывался. Но ведь сегодня особенная, особенная дата. Лаура подобрала соломинку и смяла ее в кулаке. На коже остались липкие следы, и захотелось облизать ладонь, но это совсем неприлично. Еще неприличнее плакать на публике. Дочери сенаторов не плачут. Они смотрят на ирисы, и желто-фиолетовые цветы расплываются перед глазами, потому что от слез никуда не денешься. Взять бы белый зонтик, который укрывает стол от солнца, и спрятаться под ним. Но зонтик слишком велик. Лаура все же не удержалась и облизнула пальцы, а потом промокнула щеку…

— Тебе носовой платок дать?

Девочка резко обернулась. За ее стулом стоял Вигн, и улыбался, и был все таким же, как четыре года назад. Лаура ощутила легкое ментальное прикосновение и мгновенно ощетинилась:

— Ты что здесь делаешь? — Два и два сложились, и, сузив глаза, девочка прошипела: — Где Марк? Что ты с ним сделал?

Не обращая внимания на ее ярость, Вигн отодвинул соседний стул и сел.

— Ма-арк? Он, скажем так, попал в небольшую аварию. Споткнулся на лестнице. Сейчас отдыхает в лазарете.

Лаура почувствовала, что с радостью впилась бы в довольную физиономию Вигна ногтями.

— Ты… скотина!

— Ага, — подтвердил Вигн. — Скотина и есть. Ты что заказала? Коктейль? Вкусный?

— Пошел вон.

Вигн с минуту смотрел на нее, качая левой ногой, закинутой на правую. Он вырос. Он очень вытянулся, детская округлость щек сменилась твердостью и четкостью линий. Волосы чуть потемнели, налились цветом старого золота. Лишь глаза остались безмятежно-голубыми, небесными. Был красив, мерзавец, и знал это. Лицейская форма выглядела на нем как мундир.

Насмотревшись, Вигн встал и сказал:

— Я уйду. Нет проблем. Если ты и вправду этого хочешь.

Если бы он сейчас упомянул Марка… «Пожалуйста, — мысленно взмолилась Лаури, — скажи что-нибудь плохое о Марке. Скажи, что он урод и вообще меня не достоин. Тут я и выплесну остатки коктейля тебе в рожу».

— Марк? — Вигн удивленно поднял бровь. — Да при чем здесь Марк?

— Не смей читать мои мысли! — Голос у Лаури сорвался.

Вигн улыбнулся:

— Извини. Иногда забываю поставить блок. Я, конечно, могу сказать, что Марк урод, запросто. Если тебе так хочется. Даже твое липкое пойло могу на себя выплеснуть. Беда в том, что на Марка мне наплевать. Мне нравишься ты. Сразу понравилась, еще на катке. Только дружить с девчонками я не умею. Пришлось подождать, пока ты малость подрастешь. Могла бы и оценить мое терпение.

— Пошел вон, пока я телохранителя не вызвала.

Вигн пожал плечами, развернулся и зашагал прочь.

Так просто? Его оказалось так просто прогнать?

Лукас остановился, присел рядом с клумбой и выдрал полную охапку ирисов. Прежде чем сработала сигнализация, он уже вернулся к столику и бухнулся на колени, рассыпав цветы у ног Лаури.

— О прелестная мадонна! — взвыл он голосом мартовского кота. — Примите глубочайшие извинения за мою чрезмерную пылкость. Ослепленный вашей неземной красотой, я забылся. Каюсь, каюсь! — И еще в грудь себя кулаком стукнул, шут гороховый.

Это выглядело до того глупо, что Лаури невольно улыбнулась. К месту происшествия уже спешил патруль. Робополицейский истошно сигналил, словно собрался разогнать демонстрацию весьма опасных для общества элементов.

— Сейчас, — простенал Вигн, — я буду пленен! Но и в заточении своем, в сырой и тесной камере ни на миг не пожалею о содеянном. Ради ваших прекрасных глаз, сударыня, я даже готов уплатить штраф в размере двухсот юно за вандализм и повреждения зеленых насаждений. Даруете ли вы мне свое драгоценное прощение? — С последними словами он согнулся вдвое и смачно поцеловал туфельку Лаури.

— Побежали, — сказала девушка.

— Что?

— Сматываемся, говорю. Я знаю тут одно место, где можно оторваться.

— Я тоже знаю много мест, где можно оторваться, — глубокомысленно заметил Вигн.

И все же вскочил с немалой резвостью и рванул в переулок.

Лаури не отставала, хотя дурацкое желтое платье и каблуки здорово мешали.

Они до ночи промотались по подземным барам и кафешкам. За тысячелетия под Флоренцией вырос другой, незнакомый большинству туристов и обывателей город. Захоронения времен Черной Смерти, катакомбы гвельфов — конечно, не чета римским, на виа Аппиа, и все же вполне настоящие, со спертым и сырым воздухом подземелья. Их подтачивала вода, и люди зарывались дальше: подземные театрики, галереи, кафе, рестораны, заброшенные хранилища. На Лауру и Вигна поставили таг, и на поверхность до ночи лучше было не соваться. Коммы они выбросили сразу.

Ныряя в очередной подвальчик, Вигн обернулся к Лауре и предложил:

— Слушай, возвращайся домой, а? Чего тебе вместе со мной таскаться? Ты-то вообще ни при чем.

— Ты зачем цветы оборвал?

— Так. Покуражиться захотелось. — Он пригнулся, вступая под низкую арку, и подал Лаури руку. Лестница была крутой, узкой, со сбитыми ступеньками, так что руку пришлось принять.

Внутри оказалась картинная галерея. Они быстро свернули в один из закутков, где висели невыразительные серо-бурые полотна. Лишь одно цепляло взгляд. На картине изображен был обычный клерк в деловом костюме, с прилизанной шевелюрой и солидным брюшком. Только брюшко отчего-то было прозрачным, и в нем, как в стеклянном аквариуме, поводила хвостом золотая рыбка.

— Ты всегда делаешь то, что тебе хочется? — спросила Лаури.

От бега девушка еще слегка задыхалась. В полумраке галереи платье ее чуть заметно флуоресцировало.

— По большей части да. А что, нельзя?

— Почему же, — усмехнулась Лаури, — можно. Издеваться над слабыми — можно. Цветы с клумбы обрывать — можно. Гордиться тем, чего не заслужил, тоже можно.

Вигн нахмурился:

— Это когда я над слабыми издевался? Если ты о своем ненаглядном Салливане — счет у нас примерно равный.

— Да? Что же он тебе сделал?

Лукас отвернулся и уставился на картину с клерком и рыбой. Дурашливо улыбнулся:

— Тебе нравится? Давай ее украдем.

— Как?

— А вот так.

Прежде чем Лаури успела его остановить, он снял полотно со стены и решительно направился к выходу. Картина была здоровенная, не меньше метра в поперечнике, но ни дежурившая при входе тетка, ни немногочисленные посетители даже не оглянулись. Только у двери Лаура нагнала похитителя, вцепилась ему в руку и прошипела:

— А ну повесь на место!

— Как скажешь, — покладисто согласился Вигн. Вернув картину, он отступил на шаг и залюбовался.

— Ты психопат? — спросила Лаура. — У врача давно проверялся?

Вигн крутанулся на каблуках и прищурившись взглянул на девушку:

— Давно. Лет одиннадцать назад. Сразу после того как прикончил своих родителей.

— Опять выеживаешься?

— Да нет, почему же…

Вигн улыбался. Лауре совсем не понравилась эта улыбка.

— Знаешь, что самое смешное? — медленно проговорил он. — Я ведь пару раз забавы для устраивал Салливану глубокое сканирование. Так вот он, бедняга, верит, что своих стариков грохнул. Не сумел их вытащить из супермаркета, когда там бомба рванула. А сам ушел, потому что почуял террориста. Он довольно сильный эмпат, так что это для него пустяки. Страх, ненависть… нормальные человеческие чувства.

— При чем здесь Марк?!

— Правильно. При чем здесь Марк? Мы же вроде бы обо мне и о психиатрии. Так вот. Когда мне было пять лет, родители обещали мне на день рождения пони. Настоящего шетландского пони. А подарили гоночную машинку, такую, детскую. А мне хотелось пони. Мы жили в Брайтоне. Я велел им зайти в море. Сначала по колено. Затем по пояс. Затем по шею. Затем…

— Перестань!

— Им тоже очень хотелось, чтобы я перестал. — Вигн наконец замолчал.

Лаура прижала ладони к щекам. Щеки горели.

— Зачем ты мне это рассказал?

— Я отвечал на твой вопрос. Ты же хотела узнать, когда я в последний раз был у психиатра? Вот тогда и был. Шринк[7] меня спровадил в спецприют. А затем уже в лицей. Раннее проявление способностей. Вундеркинд я.

— Не нужны мне твои исповеди.

— Не нужны, так и проваливай.

— Захочу и уйду. Кто ты вообще такой, чтобы мне приказывать?

На них уже оборачивались. Тетка-галерейщица снялась с места и поплыла к парочке, возмущенно колыхаясь. Два центнера как минимум, эдакий Харконнен-старший на антигравах.

— Она нас задавит, — спокойно сказал Вигн. — Как слон моллюска. Слушай, есть идея. Ты на дискотеке ксено была?

— Нет. И ты не был. Там с двадцати одного вход, и в костюмах.

Вигн усмехнулся:

— Я сам себе и костюм, и какое хочешь удостоверение. И тебя провести могу.

Тетка подплыла и предложила им убираться вон. На лесенке Лукас развернулся, галантно предложил Лауре руку и спросил:

— Так ты как? Пойдешь, нет?

«Когда рак на горе свистнет», — хотела сказать Лаура, но неожиданно сказала совсем другое:

— А пошли.

Охранник — в костюме ящера, с ярко-алыми линзами и внушительным черепным гребнем — пропустил их без слова. Что уж там Вигн показал ящеру, какую картинку внушил — бог его ведает. Лицеист подтолкнул девушку в темноту, бурлящую странными формами и разрываемую вспышками строблайтов. Сам он куда-то исчез, и оторопевшая Лаура стояла, пытаясь хоть что-то разглядеть в этих черных дрожащих клубках. Она даже сделала шаг назад, но тут Вигн объявился и прошипел в ухо:

— Не дрейфь. Вот, я «буйки» достал.

— Ты что? Это же…

— Нет, не дурь. Просто электроды. Без них ты тут ни черта не увидишь, будет неинтересно. Погоди, дай прилажу.

Лаури ощутила, как ее висков и затылка касается холодное, скользкое. Касается, присасывается — и темнота сменилась тысячей цветов. Багровая и зеленая чешуя. Желтоватые клыки, щупальца, секущие воздух хвосты. Острые, гладкие, вообще никак не описуемые формы. Ксено, имитирующие жизнь других планет, жизнь, по большей части так и не найденную.

Лишь немногие из них повторяли облик известных животных или растений, остальные полностью отдались на волю фантазии. Мимо Лауры пролетел маленький фиолетовый джинн, тритон танцевал с наядой, волк обнимал овечку («БДСМ», — шепнул на ухо Вигн). Зеленый марсианский треножник колыхался размеренно и ритмично. Слева извивалась целая стайка существ, меняющихся с каждым тактом танца. Но больше всего было хищных, чужих и попросту страшных.

— Потанцуем?

В голове зазвучала музыка, или не музыка — щелкающие, свистящие, булькающие звуки сливались в странную гармонию. Лаури обернулась и увидела Вигна. За плечами юноши раскинулись белые крылья, а над головой навис скромный, как будто игрушечный нимб.

— Нравится?

— Тоже мне ангел.

— Я не ангел. Я архангел. Крылышки пересчитай. Так что, танцевать будем?

— Я не умею.

— Ничего. Это легко. Дай руку.

Не дожидаясь ответа, он взял правую руку Лауры и положил себе на плечо. Музыка сменилась чем-то медленным, томным: кларнет, фортепьяно и скрипки. У Лауры закружилась голова и вновь — совсем как четыре года назад — нахлынуло чувство хрустальной, прозрачной легкости.

Они были одни на вечернем катке. Падали крупные снежинки. За спиной расстилалась гладь озера, подернутая льдом. Каток освещали тусклые прожекторы, и никого, никого за снежной стеной, только скольжение и музыка, покалывающий щеки мороз и холодное дыхание залива.

— А ведь ты ундина, — улыбнулся тот, кто катился рядом с ней. — Русалка. Говорят, русалки — это души покончивших с собой от несчастной любви девушек. Ты несчастна?

Нет. Она была почти счастлива. Лаури так давно не каталась, ноги забыли лед — но все вспомнилось, как будто навсегда сохранилось тут, в хрустальной шкатулке. Скольжение, наклон, разворот, едва слышное чирканье коньков, крупный и легкий снег.

— Подожди, ты еще ничего не видела.

Лаури не поняла, как, но они очутились перед водной стеной, и ангел-Вигн настойчиво потянул ее в эту стену.

— Я не умею плавать!

— Русалка, не умеющая плавать? Глупости.

Девушка рассмеялась и кинулась в воду, и вода, расступившись, приняла их.

Где-то над головой качался солнечный шар: искаженное отражение, блики. Зеленоватую толщу пронизывали лучи, кругом мельтешили маленькие пестрые рыбки. Внизу колыхались поля водорослей.

— Что это? «Буйки»?

— Нет, это почти взаправду. Наполовину «буйки», но на самом деле просто галерея с невесомостью. Отталкиваешься от стенки и летишь. Смотри.

Он отдрейфовал чуть в сторону, туда, где виднелся красно-бурый, заросший ракушками бок скалы, оттолкнулся и поплыл вперед, разгребая воду руками-крыльями. Перья не намокали. В них отражалось искрящееся солнце. Лаури снова рассмеялась и оттолкнулась от скалы… хвостом? У нее был самый настоящий русалочий хвост — с раздвоенным плавником на конце, в ладной бирюзовой чешуе. Плыть оказалось легко. Кожу ласкали пузырьки, невидимые ленты теплого течения. Вперед, туда, где сверкают крылья подводного ангела! Она заспешила — и вырвалась в совсем уже странный мир, алый, кипящий, как жерло вулкана. Она пронзила потоки магмы, не жгучей, а только греющей — и вот уже новый мир, небо, перистые и грозовые облака, электрическая щекотка, блеск враждующих молний. Ангел подхватил ее. У ангела оказались теплые человеческие руки и глаза цвета мерцающей в разрывах туч синевы. Все выше и выше, и вот уже ближе стали острые огоньки звезд. Они надвигались. Двое летели или падали в черной бесконечности, прямо на раскаленное тело звезды, сплавляющей их собственные тела в одно целое, неразделимое, вечное…

Лаури поняла, что стоит на ногах. Ее окружали зеркальные стены, тысячи и тысячи отражений золотоволосого юноши со сложенными за спиной крыльями. Пока Лаури смотрела, крылья мигнули, вспыхнули и исчезли.

— Я отключил «буйки», — хрипло сказал Вигн. — Это Зеркальный лабиринт. Здесь может находиться тысяча человек, но видишь ты только себя и того, кто рядом. И нас не видит никто.

Лицо Вигна приблизилось, надвинулось, как лицо звезды. И было совершенно естественно потянуться вперед и вверх и коснуться его губ своими губами. Как будто так и должно быть, как будто это что-то правильное и единственно возможное. Губы оператора оказались горячими и неожиданно мягкими. Странно — твердое лицо и такие мягкие губы, и неровное, прерывистое дыхание…

Девушка не сразу поняла, что что-то не так. Лукас отстранился. Лаури вновь потянулась к нему, но он прижал ее плечи к зеркалу и смотрел… странно смотрел.

— Ты что? — выдохнула Лаури. — Что случилось?

Вигн опустил руки и отступил на шаг.

— Что ты делаешь?

— Бросаю тебя одну в страшном клубе.

— Что?!

— Бросаю. Тебя. Одну. Надо было бы по-хорошему все это заснять и скинуть Салливану на комм, чтобы он знал, чего его большая и чистая любовь стоит. Жаль, что мы коммы выбросили.

Лаура все еще не могла поверить в такое вероломство.

— Что ты несешь?

— Да бред всякий несу в основном. Кстати, насчет предков я тебе соврал. А ты и уши развесила. Живы они. Сидят в своей дурацкой гостиной и шоу по сетке смотрят, цыплячий карри кушают. Тысячу лет так просидят, не заметят.

— Ты врешь! Зачем ты опять врешь?! — Лаури показалось, что разум мечется в ней, как канарейка в клетке. Словно кто-то протянул руку и сейчас сцапает бедную птичку… — Ты меня сюда затащил… ты меня заставил! Наложил «узы» и заставил!

Лукас широко улыбнулся:

— Вот уж нет. Никаких «уз» я на тебя, милая, не накладывал. Ты сама со мной пошла. Пока твой рыцарь бедный в лазарете валяется со сломанной ножкой. Так что, lumen coelum, sancta Rosa[8], счастливо оставаться.

Она в жизни никого не била, а тут размахнулась и отвесила Вигну пощечину. Голова его дернулась, на щеке отпечатался красный след пятерни. Вигн задумчиво потер скулу.

— Вот мне и награда за знание поэзии. А ты ведь не думала, что я тоже могу стишки цитировать? — Сверкнув озорной улыбкой, он сделал шаг назад и растворился в зеркальном сиянии.

Из клуба ее выкинули, пригрозив, что сообщат родителям. Ей было плевать. Пусть сообщают. Подло, подло, так подло и гадко! Ее никогда в жизни не обижали. Самые задиристые из одноклассников щадили ее, маленькую и слабую. Да и кто решился бы обидеть дочь сенатора? Кто?!

Лаури бежала. Каблук подломился, она сняла туфли и швырнула через перила моста. Камни мостовой больно впивались в ступни, но разве это настоящая боль?! Настоящая боль вот тут, в груди, где суматошно стучит сердце. Редкие прохожие шарахались. Было от чего. В рассветном тумане мчался растерзанный лимонно-желтый призрак. Если Вигн расскажет Марку, она умрет. Просто возьмет и умрет. А он непременно расскажет. Не может не рассказать, подлая, бесчувственная гадина!

Лаури вихрем взлетела по холму и чуть не ткнулась лицом в холодную, покрытую капельками росы решетку. За решеткой начинался лицейский парк, а за ним виднелись и смутно желтеющие корпуса. Небо засерело. Как странно. Она не может дышать от боли в груди, а здесь все так спокойно. Так медленно пробуждался сад. В кустах чирикнула птица. На листьях блестели капли. По дорожке полз крупный зелено-черный жук. Лаура подняла ногу и наступила на жука. Она забыла, что бросила туфли, и вскрикнула от отвращения, когда под ступней хрустнуло. Гадко, гадко, гадко! Вцепившись в решетку, Лаура опустилась на дорожку и закрыла глаза.

Взять и умереть. Вот здесь взять и умереть. Пусть Марку расскажут, что она не вынесла позора и умерла. Острый гравий впивался в колени, платье испачкалось. Ее наверняка ищут. Отец поднял на уши полицию. Зачем она выбросила комм? Сейчас бы уже нашли, завернули в одеяло и потащили домой. Она бы посопротивлялась для виду, но на самом деле это же так здорово: оказаться в постели, укрыться с головой, ничего не видеть и не знать.

— Лаури?

Девушка медленно подняла голову, и ладонь ее метнулась ко рту. По ту сторону решетки стоял Марк. Взъерошенный, заспанный, он стоял, чуть кривясь, сместив всю тяжесть на левую ногу. Правая штанина его пижамы была закатана. Лодыжку охватывала медицинская шина.

— Лаури, что с тобой?

Она не могла говорить. Марк тяжело шагнул вперед. Поморщился, наступив на больную ногу, и взялся за решетку. Только тут Лаури сообразила, что он собирается перелезть.

— Нет, нет, не надо! Подожди, я сама.

Она взвилась с земли. Никогда не умела лазить через заборы, а тут и не заметила, как вскарабкалась, хватаясь за чеканные завитушки. На ту сторону девушка просто спрыгнула, приземлилась на четвереньки, здорово ушибив руки. Марк помог ей подняться. И не выпустил, когда Лаури встала.

— Как ты понял, что я здесь? Ты ведь не…

— Не ридер, нет. Просто эмпат. Но ты так кричала… — Марк не договорил, потому что Лаури вцепилась ему в плечи, прижалась вс