/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary

О красоте

Зэди Смит

В своем новом романе Зэди Смит повествует о двух университетских профессорах-врагах. Белси и Кипсе, чьи семьи оказываются тесно связанными друг с другом. Это комедия положений, разворачивающаяся в академическом межкультурном пространстве, такая же яркая, как и первый роман Смит "Белые зубы".В доме Белси, в Бостоне, исповедуют идеи равенства всех людей, бесспорное превосходство демократии, все модные теории об искусстве, пренебрегают идеей богатства и презирают политику. В доме Кипсов говорят о реальной политике, о деньгах, об экономике, объявляют равенство мифом, а мультикультурализм - модной выдумкой. Это противостояние приводит ко многим трагикомическим событиям…Это роман о любви, о понимании того, что есть красота. В 2006 году Зэди Смит получила за роман "О красоте" премию "Оранж" (Orange Broadband Prize for Fiction) - одну из самых престижных в англоязычном мире премий.

Зэди Смит

О красоте

В своем новом романе Зэди Смит повествует о двух университетских профессорах-врагах. Белси и Кипсе, чьи семьи оказываются тесно связанными друг с другом. Это комедия положений, разворачивающаяся в академическом межкультурном пространстве, такая же яркая, как и первый роман Смит "Белые зубы".В доме Белси, в Бостоне, исповедуют идеи равенства всех людей, бесспорное превосходство демократии, все модные теории об искусстве, пренебрегают идеей богатства и презирают политику. В доме Кипсов говорят о реальной политике, о деньгах, об экономике, объявляют равенство мифом, а мультикультурализм - модной выдумкой. Это противостояние приводит ко многим трагикомическим событиям…Это роман о любви, о понимании того, что есть красота. В 2006 году Зэди Смит получила за роман "О красоте" премию "Оранж" (Orange Broadband Prize for Fiction) - одну из самых престижных в англоязычном мире премий.

Благодарность

Спасибо моим первым читателям: Нику Лэрду, Джессике Фрейзьер, Тамаре Барнетт-Херрин, Михалю Шавиту, Дэвиду О'Рорку, Ивонн Бейли-Смит и Ли Клейну. Благодаря их поддержке, критическим замечаниям и добрым советам и была написана эта книга. Спасибо Харви и Ивонн за помощь, а моим младшим братьям Доку Брауну и Люку - за сведения о таких предметах, для которых сама я уже стара. Спасибо моему бывшему студенту Джейкобу Крамеру за заметки об обычаях Восточного побережья и студенческой жизни. За французский благодарю Индию Найт и Элизабет Мерриман. Кассандре Кинг и Алексу Адамсону огромная признательность за все моменты, выходящие за рамки литературы.

Спасибо Беатрисе Монти за приглашение в Санта- Мадцалену - поездка оказалась очень результативной. Спасибо моим английским и американским редакторам, Саймону Проссеру и Энн Годофф, без которых эта книга была бы длиннее и хуже. Спасибо Донне Поппи, самому умному литературному редактору, о котором только может мечтать девушка. Спасибо Джульетте Митчелл из Penguin за ту тяжелую работу, которую она делает от моего имени. Без Джорджии Гарретт, своего агента, я бы вообще ничего не смогла. Спасибо, Джорджи. Ты невероятная.

Спасибо Саймону Шаме за монументальный труд «Глаза Рембрандта» - благодаря ему я впервые по-настоящему увидела живопись. Спасибо Элейн Скарри за изумительное эссе «О красоте и правильности», из коего я почерпнула заголовок, название главы и массу вдохновения. Из первой же строки моего романа становится очевидным, что он продиктован любовью к Э. М. Форстеру - писателю, которому в той или иной степени обязаны все мои произведения. На этот раз мне хотелось вернуть ему долг - с благодарностью и почтением.

А самую большую признательность я выражаю своему мужу, чье стихотворение позаимствовала для украшения своей прозы. Именно Ник знает, что «время - это то, как ты тратишь свою любовь», и потому этот роман, равно как и свою жизнь, я посвящаю ему.

Зэди Смит

Часть 1 Кипсы и Белси

Мы не желаем быть похожими на других.

Г. Дж. Блэкхем

[[1]]

1

Начнем, пожалуй, с джеромовых электронных писем отцу.

Кому: HowardBelsey@fas.Wellington.edu От кого: Jeromeabroad@easymail.com Дата: 5 ноября Тема письма:

Привет, пап! Пишу просто по привычке, раз уж начал, и ответа не жду, но все равно, хоть это и бессмысленно, надеюсь: вдруг черкнешь пару строк.

Мне тут хорошо. Тружусь в офисе у Монти Кипса (ты в курсе, что он, оказывается, сэр Монти??), это на территории Грин-парка. Со мной работает девушка из Корнуолла, Эмили. Она классная. А внизу сидят три стажера- янки (один даже из Бостона!), так что я тут как дома. Я не просто стажер, я личный секретарь: организую обеды, слежу за архивом, веду телефонные переговоры и так далее. У Монти дела не только учебного плана: он состоит в комитете по расовым вопросам, занимается церковной благотворительностью на Барбадосе, Ямайке, Гаити и много где еще - в общем, я занят по самое горло. Контора маленькая, так что приходится работать с ним в тесном контакте… Ну и, к тому же, я теперь живу в его доме и окунулся в абсолютно новую для себя среду. Вот это семья! Ты не ответил, так что пришлось твою реакцию представлять самостоятельно (что совсем не трудно). По правде, в тот момент это был самый удобный вариант. И они его любезно предложили, когда меня выгоняли из съемной комнатенки в Мэрилебоне. Кипсы не обязаны со мной носиться, а они все равно позвали, и я согласился - с благодарностью. Живу у них целую неделю, и никто не заикается о плате, что кое о чем говорит. Знаю, . ты бы предпочел, чтобы я написал, что здесь кошмарно, но не могу: мне здесь нравится. Совсем другой мир. Дом просто класс: ранневикторианский, встык с соседями, снаружи скромный, внутри внушительный. И прост той простотой, что меня покоряет: почти все белое, много вещей ручной работы, лоскутные одеяла, а полки, карнизы и лестница на четыре этажа - из темного дерева, и на все это пространство один-единственный телевизор, да и тот в цокольном этаже, для Монти, чтобы он мог смотреть новости и свои выступления. Иногда этот дом кажется мне негативным снимком нашего жилища. Он находится в том уголке Северного Лондона, что зовется Килберном; название буколическое, но, старик, деревней тут и близко не пахнет, разве что на этой улице, в стороне от «трассы»; вдруг кажется, что ты оглох, и хочется просто сидеть с книгой в руках во дворе в тени громадного дерева (двадцать пять метров в высоту и по всему стволу плющ) и воображать себя героем романа… Здесь совсем другая осень: намного мягче, деревья быстрее облетают и в целом как-то грустнее.

Эта семья - отдельная тема, они заслуживают больше места и времени, чем у меня сейчас есть (пишу в обеденный перерыв). Но вкратце: сын Майкл, приятный, спортивный. На мой вкус, скучноват. На твой тем более. Занимается бизнесом, каким именно, пока не выяснил. И он просто великан! Выше тебя минимум на пять сантиметров. Они все такого карибского, атлетического сложения. В нем росту, наверное, метр девяносто пять. Еще есть очень высокая красавица дочь, Виктория, ее я видел только на фото (она колесит на поезде по Европе), но в пятницу она, кажется, на время заскочит сюда. Карлин, жена Монти, - чудо. Но она не с Тринидада, а с островка Сан-Какого-То или что-то в этом роде, толком не знаю. Сразу я не расслышал, а теперь уж неудобно переспрашивать. Ей хочется, чтобы я потолстел: постоянно меня закармливает. Мужчины толкуют о спорте, Боге, политике, а Карлин парит над всем этим, будто ангел, и еще она помогает мне с молитвой. Вот кто знает толк в молитве. Очень здорово молиться, когда никто из родных не врывается в комнату и не а) пускает ветры, б) кричит, в) несет заумь про «раздутую метафизику» молитвы, г) поет во все горло; д) смеется.

Такая вот эта Карлин Кипе. Передай маме, что она сама печет. Просто скажи ей это и иди, хихикай на здоровье…

А теперь важный момент, слушай внимательно: по утрам Кипсы завтракают ВСЕЙ СЕМЬЕЙ и ВСЕ ВМЕСТЕ общаются, а потом ВМЕСТЕ садятся в машину (ты записываешь?). Знаю-знаю, тебя так просто не проймешь. Я ни разу еще не видел, чтобы домашние проводили друг с другом столько времени.

Надеюсь, из того, что я написал, ты осознаешь: твоя вражда, или что там у тебя, - полная ерундистика. Во всяком случае, враждуешь только ты, а Монти - нет. Вы ведь даже толком не встречались - одни публичные прения да глупые письма. Столько сил понапрасну!

Большинство жестокостей в мире как раз от не по адресу приложенной энергии. Ладно, пойду: работа зовет!

Привет маме и Леви, горячий привет Зоре. И помни: я тебя люблю, папа (и молюсь за тебя). Ух ты! Никогда еще столько не писал!

Джером ХХОХХХХ

Кому: HowardBelsey@fas.Wellington.edu От кого: Jeromeabroad@easymail.com Дата: 14 ноября Тема письма: И снова привет

Папа,

спасибо за сведения о диссертации. Можешь позвонить на кафедру в универ Брауна* и попросить для меня отсрочку? Кажется, до меня доходит, почему Зора подалась в Веллингтон: куда проще заваливать сроки, когда папочка препод © Прочел твой ехидный вопросец и, как дурак, полез искать вложенный файл (письмо, например), но догадался, что ты слишком занят/рассержен/и так далее, чтобы писать. Ну, а я нет. Как подвигается книга? Мама говорит, со скрипом. Как, нашел уже способ доказать, что Рембрандт отнюдь не так прекрасен? ©

Я все больше в восторге от Кипсов. Во вторник мы ходили в театр (весь клан теперь в сборе), смотрели танцевальную труппу из Южной Африки, и, возвращаясь на метро, вдруг стали напевать мелодии с того представления - сначала потихоньку, а потом как запоем в полный

* Частный светский университет в городе Провиденсе, штат Род- Айленд. Основан баптистами в 1764 году. Входит в Лигу Плюща (см. сноску на с. 51).

голос, а громче всех Карлин (ну и голосище у нее!). Даже Монти с нами пел - он ведь совсем не тот чокнутый самоненавистник, каким ты его считаешь. Очень здорово было вот так петь и мчаться в вагоне над землей, а потом под дождиком идти к красивому дому и домашнему цыпленку карри. Печатаю сейчас и вижу твое лицо; ладно, замолкаю.

Другая новость: Монти нацелился на великий недостаток Белси - отсутствие логики. Он пытается научить меня шахматам, и сегодня я впервые за неделю продержался дольше шести ходов, хотя в итоге все равно проиграл. Кипсы считают, что у меня в голове каша да грезы, - не представляю, что они сказали бы, узнай, что среди своих я почти Витгенштейн. Но я их, видимо, забавляю; Карлин нравится, как я управляюсь на кухне, там моя чистоплотность кажется уже положительной чертой, а не маниакальной одержимостью. Хотя, должен признаться, жутковато бывает по утрам просыпаться в здешней мирной тишине (в коридорах говорят ШЕПОТОМ, чтобы никого не разбудить) и частичка моих ягодиц скучает по Левиным шлепкам мокрым полотенцем, а кусочек уха мается без Зориных воплей прямо в ушную раковину. Мама написала, что у Леви теперь целых ЧЕТЫРЕ головных убора (спортивная шапочка, бейсболка, капюшон толстовки и капюшон куртки), а сверху еще наушники - так что виднеются только глаза да немного кожи вокруг них. Поцелуй его туда от меня, пожалуйста. И маму от меня поцелуй, и не забудь, что через восемь дней у нее день рождения. Поцелуй Зору и попроси ее прочесть от Матфея, 24. Знаю, она любит каждый день читать отрывок из Библии.

Побольше вам любви и мира,

Джером ХХХХХ

P. S.: отвечу на твой «деликатный вопрос»: да, я по-прежнему один… Спасибо, но, несмотря на твою очевидную насмешку, меня это ни капли не волнует… Двадцать в наши дни еще не возраст, особенно для того, кто дружит с Христом. Странно, что ты об этом спросил, я как раз вчера шел через Гайд-парк и думал о том, что ты расходуешь себя на человека, которого ни разу не видел и не увидишь. Нет уж, меня такой вариант не привлекает…

Кому: HowardBelsey@fas.Wellington.edu От кого: Jeromeabroad@easymail.com Дата: 19 ноября Тема письма:

Дорогой доктор Белси! Даже не представляю, как ты на это отреагируешь! Но мы любим друг друга! Дочь Кипсов и я! Я буду просить ее стать моей женой, папа! И думаю, она скажет да!!! Обрати внимания на эти восклицательные знаки!!!! Ее зовут Виктория, но для всех она Ви. Она потрясающая, шикарная, великолепная. Сегодня вечером я сделаю «официальное» предложение, но хотел тебе первому об этом сказать. У нас прямо как в Песни Песней Соломона, и иначе как взаимным откровением это не назовешь. Она приехала всего на прошлой неделе - невероятно, но факт!!!! Кроме шуток: я счастлив. Пожалуйста, выпей два «Валиума» и передай маме, чтобы она как можно скорее мне написала. У меня кончились деньги на телефоне, а пользоваться чужим аппаратом неловко.

Джхх

2

- Что, Говард? Куда конкретно мне смотреть?

Говард Белси указал своей жене-американке, Кики Симмондз, нужное место в распечатанном е-мейле. Расставив локти, та низко склонилась над листком, как всегда, когда имела дело с мелким шрифтом. Говард отошел на другой конец их кухни-столовой к свистящему чайнику. Не считая этого пронзительного звука, было тихо. Их единственная дочь Зора сидела на табурете ко всем спиной, в наушниках, благоговейно глядя в телевизор. Леви, младший сын, стоял рядом с отцом перед кухонными шкафчиками. И вдруг они разом, в безмолвном согласии, принялись сочинять завтрак: передавали из рук в руки коробку с хлопьями, обменивались приборами, наполняли миски и по очереди наливали молоко из розового китайского кувшина с золотисто-желтым ободком. Окна дома выходили на юг. Лучи из сада пробивались через двойные стеклянные двери, просачивались сквозь разделяющую кухню арку. И мягко освещали застывшую картину: неподвижная Кики за столом читает письмо. Перед ней португальская глиняная миска темно-красного цвета, в миске горкой яблоки. В этот час лучи проникали еще дальше, через холл в меньшую из двух гостиных. Там полка с затрепанными книгами в мягких обложках, замшевое кресло-мешок и пуфик, на котором нежится на солнышке такса Мердок.

- Это правда? - спросила Кики, но ответа не получила.

Леви нарезал и ополаскивал клубнику, затем раскидывал ее по двум мискам с хлопьями. Говарду оставалось выбрасывать за ним корявые ягодные хвостики. Они почти управились, когда Кики перевернула листки буквами вниз, подняла голову и тихо рассмеялась.

- Что-то забавное? - спросил Говард, упершись локтями в кухонную стойку.

В ответ лицо Кики заволокло непроницаемой тьмой. Из-за этого сходства с сфинксом некоторые американские друзья подозревали у нее более экзотическое, чем в действительности, происхождение. А между тем, Кики была из семьи обычных флоридских крестьян.

- Малыш, попридержи свои шуточки, - посоветовала она.

Потом взяла яблоко, обычным их ножиком с полупрозрачной рукояткой порезала его на неравные дольки. И медленно, кусочек за кусочком, съела.

Говард обеими руками откинул волосы со лба.

- Извини… Просто… Ты засмеялась, и я подумал: может, что забавное.

- А как я должна была отреагировать? - со вздохом спросила Кики.

Она отложила ножик и поймала за пояс Леви, проходившего мимо с миской в руках. Мягко притянула к себе пятнадцатилетнего крепыша и, когда тот присел, заправила за воротник его баскетбольного балахона торчащий ярлык. Затем взялась за пояс просторных длинных шорт, но тут сын возмутился.

- Мам, ну хватит уже…

- Леви, прошу, подтяни их. Они так низко висят, даже задницу не прикрывают.

- Значит, это не забавно, - заключил Говард. Его отнюдь не радовало собственное занудство. Вовсе не с этого собирался он начать - и тем не менее продолжал задавать свои вопросы, прекрасно понимая, что ни к чему хорошему они не приведут.

- О Господи, Говард, - повернулась к нему Кики. - Не можешь подождать пятнадцать минут? При детях… - Она привстала: во входной двери раз, другой щелкнул замок. - Зур, дорогуша, сходи туда, пожалуйста, у меня сегодня колени болят. Открой ей, она не может войти.

Поджаренной питой с сыром Зора ткнула в телевизор.

- Зора, пожалуйста, ступай немедленно. Это Моник, наша новенькая, у нее какая-то закавыка с ключами. Помнится, я просила сделать для нее новый ключ, нельзя же целый день сидеть дома и ждать ее прихода. Зур, да оторви ты свою задницу…

- Вторая задница за утро, - ввернул Говард. - Мило. Цивилизованно.

Зора слезла с табурета и направилась к входной двери. Кики пробуравила Говарда еще одним вопрошающим взглядом, тот сделал невинное лицо. Она подняла е-мейл от их отсутствующего сына, взяла со своего выдающегося бюста очки на цепочке и водрузила на кончик носа.

- Ты должен отдать ему должное, - пробормотала она, читая. - Парень не дурак… Когда ему нужно внимание, он отлично знает, как его добиться, - сказала она, внезапно подняв глаза на Говарда и говоря по слогам, как банковский служащий, пересчитывающий купюры. - Дочь Монти Кипса. Трах-бабах. И вот ты уже весь внимание.

Говард нахмурился:

- Без тебя тут не обошлось.

- Говард, на плите яйца, не знаю, кто их поставил, но они выкипели и чудовищно воняют. Выключи их, будь добр.

- Ведь не обошлось?

Говард смотрел, как жена спокойно наливает себе третий стакан сока «Клэматоу». Она было поднесла его к губам, но передумала и заговорила.

- Да будет тебе, Гови. Ему двадцать. Хотелось отцовского внимания - и он нашел верный способ. Начать с того, что он пошел на практику к Кипсу, хотя у него был миллион других вариантов. Теперь, значит, надумал жениться на младшей Кипе? Тут и к Фрейду ходить не надо. Говорю тебе, худшее, что можно сделать, - принять это всерьез.

- Кипсы? - подала голос возвращавшаяся Зора. - А что, Джером к ним все-таки переехал? Бред полнейший… Подумать только: Джером - и Монти Кипе, - Зора дважды изобразила в воздухе слева и справа от себя две фантомные фигуры. - Джером… Монти Кипе. Живут под одной крышей. - Она притворно содрогнулась.

Кики поперхнулась соком и со стуком отставила пустой стакан.

- Хватит о Монти Кипсе, серьезно. Ей-богу, не желаю за сегодняшнее утро еще хоть раз слышать это имя. - Она посмотрела на часы. - Во сколько у тебя занятия? Почему ты еще здесь, Зур? А? Почему - ты - еще - здесь? О, доброе утро, Моник, - сказала Кики совершенно другим, официальным, без флоридской напевности голосом. Моник прикрыла входную дверь и подошла к ним.

Кики устало улыбнулась.

- Какое-то безумие: все опоздали, все до единого. У вас все хорошо, Моник?

Новая уборщица, приземистая гаитянка Моник, примерно одних с Кики лет, но более темнокожая, пришла к ним сегодня всего во второй раз. У нее куртка- бомбер с поднятым меховым воротником и эмблемой американских ВМС и взгляд, заранее извиняющийся за будущие промахи. Но мучительнее всего было смотреть на ее ткацкое ухищрение: не первой молодости дешевую рыжую накладку из искусственных волос (сегодня, похоже, больше обычного сползшую на затылок), мелко переплетенную с ее собственными жидкими волосами.

- Начать отсюда? - робко спросила Моник.

Ее рука потянулась было к молнии, но застыла.

- Начните лучше с кабинета, Моник, моего кабинета, - быстро, перебив открывшего рот мужа, сказала Кики. - Хорошо? Бумаги, пожалуйста, не трогайте, просто сложите, по возможности, стопкой.

Моник не двигалась с места и не выпускала молнию из пальцев. На мгновение Кики тоже замерла, нервно размышляя о том, что думает черная женщина о другой черной женщине, которая платит ей за уборку.

- Зора вас проводит. Пожалуйста, Зора, проводи Моник, покажи ей, куда идти.

Дочь ринулась по лестнице, перескакивая через две ступеньки, Моник потащилась следом. Говард вернулся на просцениум и к разговору о женитьбе.

- Если это случится, - ровным голосом, между глотками кофе, сказал он, - Монти Кипе станет свояком. И не чьим-нибудь. Нашим.

- Говард, - так же невозмутимо ответила Кики, - прошу, давай без показательных выступлений. Мы не на сцене. Я уже сказала: сейчас об этом говорить не хочу. Ты меня слышал?

Говард слегка кивнул.

- Леви нужны деньги на такси. Если уж тебе приспичило волноваться, поволнуйся об этом. А не о Кипсах.

- Кипсах? - раздался откуда-то голос Леви. - Каких таких Кипсах? Гдей-то они?

Этого псевдобруклинского акцента не было ни у Говарда, ни у Кики, да и у Леви он появился всего три года назад, когда ему стукнуло двенадцать. Джером и Зора родились в Англии, Леви в Америке. Разные американские акценты его детей казались Говарду несколько искусственными - не впитанными в стенах этого дома, не перенятыми от матери. Но Левин был самым труднообъяснимым. Бруклин? Белси жили триста с лишним километров севернее. Сегодня утром Говард решил, наконец, высказаться на эту тему (хотя жена не раз просила его не вмешиваться), но возникший из коридора Леви обезоружил его широкой улыбкой.

- Леви, дорогуша, - сказала Кики, - скажи, ты знаешь, кто я? Ты в принципе обращаешь хоть внимание на то, что происходит вокруг? Помнишь, кто такой Джером? Что он твой брат? Что он в отъезде? Что он пересек большой океан и сейчас живет в месте под названием Англия?

Леви держал в руке кроссовки. Хмуро отмахнувшись ими от материнского сарказма, он сел обуваться.

- Ну и что? Типа, я в курсе, кто эти Кипсы? Да знать я не знаю никаких Кипсов.

- Джером, ступай в школу.

- Я теперь тоже Джером?

- Леви, в школу!

- Ну, вечно ты так… Я просто спросил, и все, а ты вечно… - Тут Леви состроил неопределенную мину, и подразумеваемое слово осталось неясным.

- Монти Кипе. Человек, на которого в Англии работает твой брат, - устало сдалась Кики.

Говард с интересом наблюдал, как Леви добивается этой уступки, простодушностью нейтрализуя едкую Ки- кину иронию.

- Вот видишь, - сказал Леви так, словно в этом доме он единственный поборник вежливости и здравого смысла. - Ведь нетрудно?

- Стало быть, это письмо от Кипса? - спросила Зора, спустившись по ступеням и став за плечом матери. Их поза - дочь, склонившаяся над матерью, - точь- в-точь повторяла картину Пикассо с крепкотелыми разносчицами воды. - Папа, на этот раз мы ему ответим вместе - мы уничтожим его. За кого он выступает? За британских республиканцев? *

- Нет-нет, и близко ничего такого. Это от Джерома. Он женится, - сказал Говард. Он отвернулся и, не обращая внимания на распахнувшийся халат, подошел к стеклянным дверям в сад. - На дочери Кипса. Очевидно, это забавно. Ваша мать находит это уморительным.

- Нет, дорогуша, - сказала Кики. - Кажется, мы как раз выяснили: я не нахожу это уморительным. На мой взгляд, по е-мейлу в семь строк вряд ли можно понять, что к чему. А раз невозможно сказать, что все это значит, я не горю желанием впопыхах решать…

- Вы серьезно? - встряла Зора.

Выхватив у матери листок, она почти вплотную поднесла его к близоруким глазам.

- Что за шутки, твою мать?

Прижавшись лбом к толстому стеклу, Говард чувствовал, как его брови пропитываются влагой. На улице все шел и шел демократичный снег Восточного побережья, выбеливая подряд садовые кресла и столы, деревья, почтовые ящики, заборные столбы. Говард выдохнул на стекло ядерный гриб и стер его рукавом.

- Зора, не пора ли на занятия? И не надо в моем доме таких слов. А? Ну да! Да ну? Нет! - пресекла Кики все Зорины попытки высказаться. - Все? Пусть Леви дойдет с тобой до стоянки такси. Сегодня я не смогу его отвезти; хочешь, спроси у Говарда, может, он его отвезет, в чем, правда, я сомневаюсь. А я позвоню Джерому.

- Меня не надо подвозить, - сказал Леви, и тут только Говард по-настоящему заметил сына и его обновку: тонкий черный женский чулок на голове, завязанный сзади узлом с небрежной, похожей на сосок пипочкой.

* Британские республиканцы (с 1983 года) выступают за отмену монархии в пользу выборного «главы государства».

- Ты не сможешь ему позвонить, - тихо сказал Говард. И оперативно отступил с глаз долой за их гигантский холодильник. - У него нет денег на телефоне.

- Что ты сказал? - спросила Кики. - А? Не слышу.

Внезапно она возникла за его спиной.

- Где у тебя записан телефон Кипсов? - осведомилась она, хотя обоим был известен ответ.

Говард молчал.

- Ах, да, конечно, - сказала Кики, - он записан в ежедневнике, том самом ежедневнике, забытом в Мичигане на знаменитой конференции, на которой тебе было недосуг думать о таких пустяках, так жена и дети.

- Давай не сейчас, а? - попросил Говард. У виновного одна возможность - умолять об отсрочке приговора.

- И так всегда, Говард. Что бы ни случилось - расхлебывать мне, мне отвечать за твои поступки, и…

Говард шарахнул кулаком по холодильнику.

- Прошу, не надо. Дверца отскочила, она и так уже… Все разморозится, закрой плотнее, плотнее, еще… Ну, хорошо: это печально. Печально, если так все оно и есть, но как раз этого мы пока не знаем. Сейчас имеет смысл без суеты, потихоньку выяснить, что за чепуха там творится. Давай успокоимся и поговорим - например, когда мы… Когда приедет Джером и нам в принципе будет, о чем говорить. Согласен?

- Хватит ссориться, - тихонько буркнул, а затем громко воззвал Леви из дальнего угла кухни.

- Мы не ссоримся, дорогуша, - сказала Кики и наклонилась вперед.

Она нагнула голову и размотала широкий огненно- красный платок. Две ее толстые тугие косы спускались до попы, как бараньи рога, если те раскрутить. На ощупь выровняв концы платка, Кики запрокинула голову и дважды обмотала ткань, завязав ее на прежний манер, только туже. После этого Кики оперлась о стол и повернулась к детям подтянутым, непререкаемым лицом.

- Все, спектакль окончен. Зур, в горшке возле кактуса было несколько долларов. Дай их Леви. Если там ничего нет, одолжи ему из своих, я потом верну. У меня в этом месяце туговато с финансами. Хорошо. Иди и учись. Чему-нибудь. Чему угодно.

Когда через несколько минут за детьми закрылась дверь, Кики повернулась к мужу с выражением, в котором только он мог прочесть каждую строку и каждую сноску. Говард беспричинно улыбнулся. Ответной улыбки не последовало. Говард посерьезнел. Случись сейчас схватка, даже идиот не поставил бы на него. Нынешняя Кики (которую однажды, двадцать восемь лет назад, в первый день в их первом доме, Говард перекинул через плечо, словно легкий скатанный ковер, чтобы потом положить и самому лечь сверху) весила верных сто тринадцать килограммов и выглядела на двадцать лет моложе него. Женщины ее этнической принадлежности почти избавлены от морщин, а у Кики, благодаря набранному весу, кожа вообще была поразительно гладкой и упругой. В пятьдесят два года у жены сохранилось совершенно девичье лицо. Красивое лицо норовистой девчонки.

Она метнулась назад в кухню и так стремительно пронеслась мимо, что он рухнул в стоявшее поблизости кресло-качалку. Подлетев к столу, она стала яростно набивать сумку совершенно не нужными на работе предметами. Заговорила, глядя в сторону:

- Знаешь, что меня поражает? То, что один и тот же человек в чем-то профессор профессором, а в чем-то - дремучий кретин! Посмотри «Азбуку для родителей», Гови. Ты узнаешь, что подобные действия приводят к абсолютно противоположному результату. Абсолютно противоположному.

- Но, черт возьми, - задумчиво сказал Говард из кресла-качалки, - все всегда и происходит совершенно не так, как мне хочется, а наоборот.

Кики застыла на месте.

- Ну да. Ты у нас вечно ущемлен. Твоя жизнь - разгул потерь.

Это был намек на недавнее кошмарное происшествие. Предложение распахнуть в их супружеском особняке дверь в прихожую страданий. Предложение было отклонено. И Кики приступила к решению привычной задачки - как разместить маленький рюкзачок посередине широченной спины.

Говард встал и благопристойно запахнул банный халат.

- У нас есть хотя бы их адрес? - спросил он. -• Домашний адрес?

Словно ярмарочный умелец читать мысли, Кики сжала виски и медленно заговорила. И хотя ее поза выражала саркастичность, глаза ее были мокры.

- Мне хочется понять, что, по-твоему, мы тебе сделали. Твои родные. Что мы тебе сделали? Лишили тебя чего-то?

Говард со вздохом отвел глаза.

- Мне все равно во вторник читать доклад в Кембридже… Могу вылететь в Лондон днем раньше, если только…

Кики хлопнула по столу.

- Бог мой! На дворе не 1910-й год, Джером волен жениться, на ком душа пожелает. Или, по-твоему, надо заказать визитные карточки и велеть ему встречаться с дочерьми только тех преподавателей, которых ты…

- А мог этот адрес быть в зеленом молескине?

Она смахнула повисшие на ресницах слезы.

- Понятия не имею, где он мог быть, - передразнила она его. - Ищи сам. Вдруг обнаружится под слоем мусора в твоем свинарнике.

- Ну, спасибо, - сказал Говард и по лестнице пустился в обратный путь в свой кабинет.

3

В жилище Белси, высоком темно-красном здании в типичном для Новой Англии стиле, четыре скрипучих этажа. На плитке над входной дверью выбита дата постройки (1856), и как бы ярко ни било солнце в зеленоватые крапчатые окна, на половицы ложатся лоскуты призрачного света. Эти окна - копии: подлинники слишком дорогостоящи. Застрахованные на крупную сумму, они хранятся в большом сейфе в цокольном этаже. Дом Бел- си и ценен-то, главным образом, своими окнами, однако в них нельзя смотреть, их нельзя открыть. Единственный подлинник - световой люк на самой крыше, с многоцветным стеклом, бросающим на разные; в зависимости от того, под каким углом в тот момент находится над Америкой солнце, - части верхней лестничной площадки круг разноокрашенного света, от которого белая рубашка у проходящего становится розовой, а, скажем, желтый галстук - синим. В семье бытует предрассудок: едва пятно утром появится на полу, ни в коем случае в него не наступать. Десять лет назад можно было увидеть, как дети пытаются втолкнуть в него друг друга. Даже сейчас, став почти взрослыми, они, как и прежде, обходят его стороной.

Лестница крутой спиралью сбегает вниз. Скоротать спуск с его многочисленными поворотами помогает галерея семейных фотографий на стенах. Первыми идут черно-белые снимки детей: пухленьких, с ямочками, в ореоле кудряшек, на подгибающихся ножках- сардельках - так и кажется, что сейчас упадут на тебя или друг на дружку. Хмурый Джером с любопытством разглядывает новорожденную Зору у себя на руках. Зора баюкает крошечного сморщенного Леви, а взгляд у нее безумный и собственнический, как у женщины, крадущей детей из больничных палат. Далее следуют школьные портреты, фотографии с выпускных, с отдыха, из бассейнов, ресторанов, садов - наглядная демонстрация физического развития, формирования характеров. За детьми наступает черед четырех поколений Симмонд- зов по женской линии. Они предстают перед зрителем в триумфальном, тщательном порядке: Кикина прапрабабушка, домашняя рабыня; прабабушка, горничная; наконец, бабушка, медицинская сестра. Именно медсестра Лили унаследовала весь этот дом, ранее принадлежавший великодушному белому доктору, на которого она усердно проработала двадцать лет во Флориде. В Америке наследство такого рода полностью меняет жизнь бедной семьи, поднимая ее статус до зажиточного среднего класса. И действительно, дом номер 83 по улице Лангем - прекрасное строение для средней буржуазии, внутри даже более просторный, чем кажется снаружи, с небольшим бассейном на заднем дворе, неотапливаемый и, как щербатая улыбка, недосчитывающийся многих из своих белых изразцов. Признаться, дом, по большей части, пообветшал, но это лишь добавляет ему величия. В нем нет ничего отnouveau riche. Дом облагорожен своими трудами на благо живущей в нем семьи. На деньги от сдачи его внаймы получила образование Кикина мать (она работала в юридической конторе и умерла минувшей весной) и сама Кики. На протяжении многих лет дом был для Симмондзов запасом на черный день и каникулярным местом: каждый сентябрь они приезжали сюда из Флориды, чтобы увидеть Осень. Вырастив детей и потеряв муж-священника, Говардова теща, Клаудия Сим- мондз решила обосноваться в этом доме и припеваючи здесь зажила, сдавая свободные комнаты поколениям студентов. Все эти годы Говард жаждал заполучить дом. Проницательная Клаудия, прекрасно знавшая о его алчбе, всячески этому препятствовала. Она понимала, что это место подходит Говарду как нельзя лучше: просторно, уютно и рукой подать до неплохого американского университета, куда его могли пригласить преподавать. Миссис Симондз доставляло радость - так, по крайней мере, считал Говард - заставлять его ждать все эти годы. Без серьезных жалоб на здоровье она благополучно перешагнула семидесятилетний рубеж. Тем временем Говард с растущей семьей скитался по второсортным образовательным заведениям: шесть лет на севере Нью-Йорка, одиннадцать в Лондоне, год в предместье Парижа. Лишь десять лет назад Клаудия, наконец, смягчилась и перебралась во Флориду, в местечко для пенсионеров. Приблизительно в это время была сделана представленная в галерее фотография самой Кики - администратора госпиталя и, наконец, владелицы дома номер 83 на улице Лангем. На ней она, белозубая, пышноволосая, получает от штата награду за оказание социальной помощи местному населению. Ее тогда еще чрезвычайно тонкую, туго затянутую в джинсовую ткань талию обнимает чья- то своенравная белая рука, видная лишь до локтя; рука принадлежит Говарду.

После свадьбы часто начинается баталия между родом мужа и родом жены - чья возьмет? По счастью, Говард проиграл эту битву. Недалекие, скупые, жестокие Белси - не тот вариант, который имеет смысл отстаивать. А поскольку Говард уступил с большой готовностью, Кики было легко проявить великодушие. Поэтому на первой лестничной площадке, на максимальной высоте, дозволяемой приличиями, красуется огромное изображение одного из английских Белси: выполненный углем портрет Говардова отца Гарольда в кепке. Глаза Гарольда опущены, словно в отчаянии от экзотического способа, избранного сыном для продолжения их рода. Сам же сын был удивлен, обнаружив этот рисунок - несомненно, единственное произведение искусства за всю историю их семьи - среди груды старинного барахла, оставшегося после смерти матери. За последующие годы этот портрет, как и Говард, вознесся очень высоко. Немало образованных, продвинутых американцев из числа знакомых Белси восхищаются им. Называют «первоклассным», «загадочным», удивительно передающим «английский характер». Кики считает, что дети оценят портрет, когда подрастут, - данный аргумент хитроумно обходит тот факт, что дети уже выросли, а портрет не ценят. Говард же его ненавидит, как ненавидит предметно- изобразительную живопись - и своего отца.

За Гарольдом Белси веселой вереницей мелькают воплощения Говарда образца семидесятых, восьмидесятых, девяностых. С годами меняется одежда, но не индивидуальные черты: прямые и ровные зубы (у единственного в семье); полная нижняя губа, отчасти компенсирующая отсутствие верхней; незаметные (а что еще от них нужно?) уши. Подбородка нет, зато глаза очень большие и очень зеленые. Нос тонкий, красивый, аристократический. От мужчин своего возраста и социального положения Говард выгодно отличается шевелюрой и весом. Они у него практически прежние. Особенно хороши волосы, пышные, сияющие здоровьем. На правом виске - серая заплатка. Нынешней осенью Говард снова, впервые с 1967 года, стал зачесывать волосы на лицо - получилось эффектно. Что прекрасно видно на большом снимке, на котором он возвышается над коллегами по гуманитарному факультету, расположившимися вокруг Нельсона Манделы: Говард самый густоволосый. Говар- довы изображения множатся с каждым новым витком лестницы: вот он в шортах-бермудах, из под которых торчат поразительно белые, восковые колени; вот в твидовом преподавательском костюме под деревом, заляпанном брызгами массачусетского солнца; вот в огромном зале - свеженазначенный делегат на Эмпсонские лекции по эстетике[[2]]; здесь в бейсболке на фоне дома Эмили Дикинсон; здесь почему-то в берете; а тут в ядовитого цвета спортивном костюме в Итонвиле[[3]], штат Флорида, и рядом с ним Кики, загораживающая ладонью глаза - от Говарда ли, от солнца ли, от фотоаппарата.

Говард остановился на средней площадке у телефона. Ему хотелось поговорить с доктором Эрскайном Джиджиди, специалистом по творчеству Шойинки[[4]], профессором африканской литературы и заместителем заведующего кафедры африканистики. Поставив чемодан на пол и сунув под мышку билет на самолет, Говард набрал номер и долго слушал длинные гудки, с содроганием представляя, как его хороший друг роется, извиняясь перед другими читателями, в сумке и выбегает из библиотеки на холод.

- Алло?

- Алло, кто это? Я в библиотеке.

- Эрск, это Говард. Прости, что не вовремя.

- Говард? Ты не наверху?

Обычно он действительно там. Читает в своей любимой сто восемьдесят седьмой кабинке на самом верхнем этаже Гринмена, веллингтонской университетской библиотеки. Каждую субботу, на протяжении уже многих лет, если не разыграется вдруг болезнь или снежная буря. Читает утро напролет, а в перерыв встречается с Эрскайном в вестибюле у лифтов. По дороге в кафе Эрскайн любит по-братски держать его за плечо. Вместе они смотрятся забавно. Абсолютно лысый, с отполированным до эбенового блеска черепом, Эрскайн сантиметров на тридцать ниже, а его широкая, как у всех коротышек, грудь по-птичьи выступает вперед. Его невозможно увидеть не в костюме (Говард же десяток лет носит вариации на тему черных джинсов); аккуратная седоватая бородка клинышком, как у белогвардейца, такие же усы и выпуклые родинки на носу и щеках довершают его сходство с китайским мандарином. За ланчем он имеет обыкновение ругмя ругать коллег, но те об этом ни за что не заподозрят: родинки служат Эрскайну огромнейшую дипломатическую службу. Говард часто жалел, что не может демонстрировать миру такое же благонадежное лицо. После ланча друзья с неохотой расставались, и до обеда каждый возвращался в свою кабинку. Для Говарда не было большей радости среди субботней рутины.

- Ах, как неудачно, - сказал Эрскайн, выслушав новость (данное замечание относилось и к ситуации с Джеромом, и к факту, что Белси и Кипсу лучше бы избегать общества друг друга). И прибавил: - Бедный Джером.

Он хороший. Просто ему хочется что-то тебе доказать. - Пауза. - А что именно, не знаю.

- Но Монти Кипе, - в отчаянии повторил Говард. Он не сомневался, что сполна получит от Эрскайна желанного сочувствия. Недаром они друзья.

Эрскайн понимающе присвистнул.

- Уж мне-то можешь не рассказывать. Помню, во время беспорядков в Брикстоне - дело было в восемьдесят первом - пришел я на «Зарубежное вещание Би- би-си»[[5]] и стал говорить о среде, лишениях, et cetera, - Говарда восхитила мелодичность этого нигерийского «et cetera», - а этот ненормальный Монти сидел напротив меня в галстуке тринидадского крикетного клуба и твердил: «Цветной должен следить за собственным домом, цветной должен нести ответственность». Цветной! И он до сих пор говорит «цветной»! Едва мы делали шаг вперед, Монти всякий раз оттаскивал нас на два шага назад. Печальный случай. Если честно, мне его жаль. Слишком долго он жил в Англии. Эта страна его исковеркала.

На другом конце трубке стояла тишина. Говард проверял, положил ли он паспорт в сумку для ноутбука. Предстоящая поездка и ожидавшая на том берегу битва уже порядком его изнурили.

- С каждым годом он все больше выдыхается. По- моему, его книга о Рембрандте ужасно тривиальна, - великодушно прибавил Эрскайн.

Говарду стало неловко зато, что он толкнул приятеля на эту откровенную ложь. Монти, разумеется, сволочь, но не дурак. Его книгу о Рембрандте Говард находил ретроградной, превратной, раздражающе материалистичной, но отнюдь не тривиальной или глупой. Хорошая книга. Подробная, основательная. Имелось у нее еще одно громадное преимущество: она была помещена в твердую обложку и разослана во все англоязычные страны, меж тем как Говардова книга на аналогичную тему оставалась неоконченной, ее разрозненные страницы устилали пол перед домашним принтером, и иной раз Говарду казалось, что это сам прибор с отвращением их выплюнул.

- Говард?

- Да, я слушаю. Вообще-то, мне пора. Такси заказано.

- Береги себя, мой друг. Джером просто… В общем, когда ты туда доберешься, я уверен, все окажется бурей в стакане воды.

За шесть ступеней до первого этажа Говард наткнулся на Леви. Опять с чулком на голове. Из-под чулка смотрит удивительное львиное лицо с мужественным подбородком, на котором уже два года пробивается, но никак не утвердится в правах щетина. Торс голый, ноги босые. Свежевыбритая тощая грудь благоухает кокосовым маслом. Говард преградил сыну путь.

- Чего? - спросил тот.

- Ничего. Уезжаю.

- Кому звонил?

- Эрскайну.

- Сейчас уезжаешь?

- Да.

- Вот прямо сию секунду?

- А это что? - спросил Говард, вопросительно указав на его головной убор. - Политические дела?

Леви потер глаза. Сцепил руки за спиной и потянулся, выпятив грудь.

- Да не, пап. Что есть, то и есть, - гномически изрек он и куснул себя за палец.

- Значит, - попытался перевести Говард, - это эстетическая штучка. Для красоты.

- Наверное, - пожал плечами Леви. - Просто вещь, которую я ношу. Ну, сам понимаешь. Голове тепло. Практично и отпадно.

- Твоя голова в ней такая… аккуратная. Гладкая. Как боб.

Говард дружески сжал его плечи и притянул к себе.

- Тебе сегодня на работу? А в твоей музыкальной забегаловке разрешают это носить?

- Еще бы. Но сколько раз тебе говорить: это не забегаловка, а огромный гипермаркет. Там, между прочим, семь этажей. Обхохочешься над тобой, старик, - тихо проговорил Леви, его губы щекотно шевелились через Говардову рубашку. Отстранившись, он охлопал отца, как заправский вышибала. - Так ты едешь или нет? Что скажешь Джею? Какой авиакомпанией летишь?

- Не знаю… не решил пока. «Эйр Майлз», на работе забронировали. Знаешь… Я собираюсь просто с ним поговорить - мы побеседуем разумно, как разумные люди.

- Старик, - сказал Леви и прищелкнул языком, - Кики точит на тебя зуб. Думаю, она права. Лучше оставь все как есть, само рассосется. Джером не женится. Да он двумя руками свой член не найдет!

Говард, хоть долг велел возмутиться, был не вполне не согласен с диагнозом. Затянувшая девственность старшенького (которой теперь, надо полагать, наступил конец) являлась, по его мнению, следствием того двойственного отношения Джерома к Земле и ее обитателям, которого сам Говард не умел ни прочувствовать, ни понять. Джером был какой-то бестелесный, что всегда отца огорчало. Зато теперь, благодаря этой досадной лондонской истории, развеялся тот легкий флер морального превосходства, который окутывал Джерома с подростковых лет.

- Допустим, кто-то собирается совершить ошибку в личной жизни. - Говард попытался вывести беседу на универсальный уровень. - Чудовищную ошибку. Ты будешь ждать, когда все «само рассосется»?

Леви на мгновение задумался.

- Ну… Даже если он и правду женится, то с чего такой шухер? Так у него будет шанс хоть с кем-то перепихиваться. - Леви согнулся от громкого хриплого хохота, и его необыкновенный живот пошел складками: так, скорее, морщится рубашка. - Сам знаешь, сейчас у него в этом плане голяк.

- Леви, - начал было Говард, но тут же представил Джерома с его плохой кожей и мягким, застенчивым выражением черного лица, женственными бедрами, с всегда чересчур высоко поддернутыми джинсами и крошечным золотым крестиком на шее - в общем, невинность в чистом виде.

- Что? Скажешь, неправда? Ведь знаешь, что правда, вон, улыбаешься!

- Дело не в женитьбе как таковой, - сварливо заметил Говард. - Тут сложнее. Отец этой девушки э-э-э… не тот человек, которого хочется впускать в нашу семью.

- А-а-а… - протянул Леви и поправил отцовский криво завязанный галстук. - Бона как!

- Просто мы не хотим, чтобы Джером коверкал себе…

- Мы? - Леви изучающе поднял бровь: эту манеру он явно унаследовал от матери.

- Послушай, тебе что-нибудь нужно? Деньги? - спросил Говард.

Он выудил из кармана две двадцатидолларовые банкноты, смятые гармошкой, как китайские бумажные шары. За много лет он так и не научился воспринимать всерьез эти грязные зеленые американские бумажки. Он затолкал их в карман приспущенных Левиных джинсов.

- Спасибо, па, - нарочито растягивая слова в подражание родному для его матери южному акценту, сказал Леви.

- Интересно, сколько тебе платят в час в твоей лавочке, - проворчал Говард.

Леви горестно вздохнул.

- Гроши, старик. Жалкие гроши.

- Ты только скажи, я пойду поговорю с кем надо

и…

- Нет!

Говард подозревал, что сын его стесняется. Видимо, стыд наследовали все мужчины в роду Белси. Как мучительно в таком же возрасте стыдился Говард своего отца! Ему хотелось, чтобы тот не был мясником, чтобы вместо весов да ножа он орудовал мозгами, - в общем, чем-то походил на сегодняшнего Говарда. Но ты меняешься, меняются и твои дети. Может, Леви предпочел бы папашу-мясника?

- Я хотел сказать,- безыскусно закамуфлировал Леви свою первую реакцию, - что сам справлюсь, не боись.

- Хорошо. Мама не просила что-нибудь мне передать?

- Передать? Я ее не видел. Она рано ушла, а куда - без понятия.

- Понятно. А ты? Не хочешь передать что-нибудь брату?

- Скажи ему… - Отвернувшись, Леви с улыбкой расставил руки, уперся в перила, затем поднял ноги «уголком» и вскинул их вверх, как гимнаст. - Скажи ему: «Я простой черный парень, день-деньской кручусь, везде скачу: деньжат на жизнь раздобыть хочу!»[[6]]

- Понятно. Передам.

В дверь позвонили. Говард чмокнул сына в затылок, поднырнул под его рукой и пошел открывать. За стеклом маячило помертвевшее от холода, знакомое ухмыляющееся лицо. Говард поднял палец в знак приветствия. Это был Пьер, один из многочисленных осевших в Новой Англии переселенцев с непростого острова Гаити, и он предусмотрительно шел навстречу нежеланию Говарда водить машину.

- Кстати, а где Зур? - вспомнил Говард на пороге.

Леви пожал плечами.

- Фигзна, - этот странный комок согласных заменял ему ответ на многие вопросы. - В бассейне?

- В такую погоду? Упаси боже.

- Она стопудово где-то в доме.

- Тогда передай ей от меня привет, хорошо? Вернусь в среду. Нет, в четверг.

- Конечно. Береги себя.

В машине по радио какие-то люди орали друг на друга на французском, который, насколько мог определить Говард, отнюдь не был французским.

- В аэропорт, пожалуйста, - перекрикивая звук, сказал Говард.

- Хорошо. Но поедем медленно. На улицах ужас что творится.

- Хорошо, только не совсем уж медленно.

- Терминал?

Из-за его сильного акцента Говарду в этом слове почудилось название романа Золя[[7]].

- Что-что?

- Какой у вас терминал?

- Не знаю… Сейчас выясню, билет у меня под рукой… Не беспокойтесь… Поезжайте, а я вам скажу.

- Все время куда-нибудь летите, - чуть завистливо сказал Пьер и засмеялся, глядя на Говарда в зеркало заднего вида.

Говард подивился на его непомерно широкий нос, вольготно рассевшийся в центре приятного, дружелюбного лица.

- Да, вечно в разъездах, - добродушно сказал Говард, который, впрочем, не считал, что так уж много путешествует; правда, когда все-таки приходилось уезжать из дома, это всегда было и дольше, и дальше, чем ему хотелось бы.

Он снова подумал об отце: по сравнению с папашей он просто Филеас Фогг. Тогда, много лет назад, представлялось, что путешествия - ключ к сокровищам. Все мечтали о возможности ездить по миру. За окном проплыли фонарный столб, наполовину засыпанный снегом, и прислоненные к нему два замерзшие велосипеда на цепочках, отличимые лишь по рукояткам руля. Он попытался представить, как утром выходит из дома, откапывает из-под снега свой велосипед и едет на какую- нибудь подобающую работу, вроде тех, которыми поколениями занимались Белси, - и не смог. На мгновение его поразила мысль: оказывается, он разучился ценить

богатства собственной жизни.

* * *

Вернувшаяся домой Кики решила по пути к себе заглянуть в кабинет мужа. Там стоял полумрак, шторы были задернуты. Говард забыл выключить компьютер. Она собралась было уходить, как вдруг послышался тот утробный, булькающий электронный звук, эдакий сигнал бедствия, который невостребованная машина издает каждые минут десять, при этом, словно в упрек за то, что ее оставили одну, отравляя воздух какими-то миазмами. Кики подошла и тронула клавишу, экран вспыхнул. В папке для входящих лежало новое письмо. Справедливо полагая, что оно от Джерома (муж переписывался лишь со своим помощником, Смитом Дж. Миллером, с Джеромом, Эрскайном Джиджиди и ограниченным кругом газет и журналов), Кики его открыла.

Кому: HowardBelsey@fas.Wellington.edu От кого: Jeromeabroad@easymail.com Дата: 21 ноября

Тема письма: ПОЖАЛУЙСТА, ПРОЧТИ

Пап, отбой. Зря я тебе сказал. Все кончено, если вообще начиналось. Очень, очень, очень тебя прошу никому не говорить, просто забудь обо всем. Каким дураком я себя выставил! Хочется съежиться и умереть.

Джером

Испустив горестный вопль и выругавшись, Кики вцепилась в свой шарф и дважды крутнулась вокруг своей оси; наконец, тело догнало ум и перестало суетиться, ибо ничего поделать было нельзя. Говард уже устраивал свои ноги в тесном пространстве между креслами, мучаясь вопросом, какую книгу оставить для чтения, перед тем как убрать сумку в багажный отсек… Слишком поздно: не остановить, не дозвониться. Говард панически боялся канцерогенов: проверял на этикетках, нет ли в продуктах диэтилстилбестрола[[8]], не терпел микроволновок и не пользовался мобильным телефоном.

4

Относительно погоды у жителей Новой Англии абсолютно бредовые представления. Говард сбился со счету, сколько раз за десять лет, проведенных на Восточном побережье, какой-нибудь дурень из Массачусетса, услышав его акцент, бросал на него сочувственный взгляд и говорил что-нибудь вроде: «Холодно у вас там, а?» Что ж, давайте разберемся, вскипал Говард. В июле и августе в Англии не теплее, чем в Новой Англии, что верно то верно. И в июне, наверное, тоже. Зато октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль, март, апрель и май - то есть все те месяцы, когда важна температура за окном, - в Англии теплее. Там почтовые ящики не забивает снегом. Там редко увидишь дрожащую белку. И нет нужды браться за лопату, чтобы откопать мусорные баки. А все потому, что в Англии не бывает настоящих морозов. Да, моросит дождь и ветер дует; иной раз и град случается, а в январе бывают такие вторники, когда время еле ползет, и впереди ни просвета, и воздух пропитан влагой, и никто никого не любит, но все равно в Англии приличного джемпера и вощеной куртки на шерстяной подкладке вполне хватает при любом метеопрогнозе. Говард это знал и оделся по английской ноябрьской погоде - в свой единственный «приличный костюм» и легкий тренчкот. Он самодовольно посматривал на сидевшую напротив женщину из Бостона, которая жарилась в прорезиненном плаще: у корней ее волос проступали и украдкой скатывались по щеке свободолюбивые горошинки пота. Поезд мчался из «Хитроу» по направлению к городу.

На Паддингтонском вокзале двери открылись, и Говард вышел в теплый смог. Шарф он скатал и запихнул в карман. И, в отличие от туристов, не стал глазеть по сторонам: на исполненный величия интерьер и замысловатый, на манер оранжерейного, потолок с мозаикой из стекла и стали. Он сразу направился на воздух, где можно было свернуть и выкурить самокрутку. Отсутствие снега приятно изумляло. Курить, не надевая перчаток, подставляя лицо ветру! Говарда мало трогал английский пейзаж, но сегодня обыкновенный дуб и какое-то офисное здание, оба без единого белого блика, на фоне голубоватого неба показались ему картиной редкостного великолепия и изящества. Прислонившись к столбу, Говард нежился в узком коридорчике солнечного света. Неподалеку стояли в ряд черные такси. Люди объясняли, куда хотят попасть, а таксисты великодушно помогали им устроить багаж на заднем сидении. Говарда неприятно царапнуло дважды за пять минут прозвучавшее слово «Долстон». Во времена его детства это были грязные трущобы в Вест-Энде, с грязными людьми, которые пытались его, Говарда, уничтожить, и не последнюю роль в этом играли его родные. Теперь в этом районе, похоже, жили вполне нормальные люди. Блондинка в длинном зеленовато-голубом пальто, с ноутбуком и комнатным растением в руках, паренек-азиат в дешевом блескучем костюме, сверкающем на солнце, как железная крошка, - во времена его детства невозможно было и представить, что в Восточном Лондоне появятся такие обитатели. Говард бросил окурок и столкнул его в сточную канаву. Повернув обратно, он прошел через вокзал и влился в поток пригородных жителей, который и увлек его в подземку. В стоячем вагоне, прижатый к какому- то стойкому читателю, Говард пытался уберечь подбородок от твердой обложки и обдумать как таковую свою миссию. Ключевые моменты: что сказать, как сказать и кому - еще не были проработаны. Слишком уж хмурым и предвзятым делали Говарда мучительные воспоминания о следующих трех предложениях:

Даже при такой вопиющей скудости аргументации все это, несомненно, имело бы гораздо большую убедительность, если бы Белси знал, о какой картине идет речь. В письме он обращает свои нападки на «Автопортрет» 1629 года, хранящийся в Мюнхене. К несчастью для него, я в своей статье более чем внятно указал, что обсуждаемая картина есть «Автопортрет с латным на- шейником» того же года, которая находится в Гааге*.

Предложения принадлежали Монти Кипсу. Вот уже три месяца они звенели в ушах, жалили и даже, казалось порой, обретали реальный вес: мысль о них давила Говарду на плечи, как будто кто-то подкрался сзади и навьючил на спину полный рюкзак камней. Говард вышел из вагона на Бейкер-стрит, перешел платформу, чтобы попасть на линию Джубили в сторону севера, а там его удачно поджидал нужный состав. Ясное дело, так вышло потому, что на обоих автопортретах Рембрандт в белом воротнике, черт его дери; на обоих лица проступают из мрачной, параноидальной тени и взгляд полон юношеской робости. И все равно. Говард упустил из виду немного другой поворот головы, описанный в статье Монти. У него

* «Автопортрет с латным нашейником» (около 1629 года, Гаага, Ма- урицхейч) - официальный портрет молодого Рембрандта в элегантном кружевном воротнике, его «визитная карточка».

тогда были большие неприятности в личной жизни, вот он и потерял бдительность. А Монти воспользовался подвернувшимся шансом. Говард бы тоже так поступил. Устроить ни с того ни с сего (так мальчишка сдергивает с приятеля шорты перед командой противника) полное разоблачение, совершеннейший конфуз - одно из излюбленных удовольствий академиста. Для этого и повода не требуется - достаточно просто подставиться. Но тут такое! Пятнадцать лет эти двое вращались в одних и тех же кругах, проходили через одни и те же университеты, сотрудничали с одними и теми же журналами, на всевозможных дискуссиях, случалось, делили трибуну, но ни разу - ни одного мнения друг друга. Говард всегда недолюбливал Монти, как любой здравомыслящий либерал недолюбливает человека, посвятившего жизнь извращенной политике «правого» нонконформизма, но, в общем, не испытывал к нему ненависти - до тех пор, пока три года назад не узнал, что Кипе тоже пишет книгу о Рембрандте. Книга эта, как еще до публикации подозревал Говард, будет увесистым популярным (и популистским) «кирпичом», обреченным прочно, на добрых полгода, застрять на вершине списка бестселлеров «Нью-Йорк Тайме». Именно мысль об этой книге и ее предполагаемой судьбе (столь отличной от судьбы его собственного незавершенного исследования, которое, при самом удачном раскладе, займет место на полке у жалкой тысчонки студентов, изучающих историю искусств) толкнула его на написание того чудовищного письма. На глазах всего академического общества Говард сам себя высек.

Наверху у станции Килберн Говард нашел телефонную будку и позвонил в справочную. Продиктовал точный адрес Кипсов и получил номер телефона. Помедлил несколько минут, изучая объявления проституток. Странно, что тут так много «дневных бабочек»: схоронились в викторианских эркерах, нежатся в послевоенных, на две семьи, домах. Он подивился, сколько среди них черных, - гораздо больше, чем в телефонных будках в Сохо, - и сколько, если верить фотографиям (а нужно ли им верить?), исключительных красоток. Он снова снял трубку. Последний год Говард стал робеть перед Джеромом. Его пугали и вдруг прорезавшаяся юношеская религиозность сына, и его нравственная строгость, и всегда словно бы осуждающее молчание. Говард набрался храбрости и позвонил.

- Алло?

- Алло, слушаю.

Этот голос - молодой и очень лондонский - на мгновение смутил Говарда.

- Привет.

- Простите, это кто?

- Я… С кем я говорю?

- Это дом семьи Кипе. А вы кто?

- А, ну да, сын.

- Что-что? Кто вы?

- Э… Видишь ли, мне нужно… Так неловко… Я отец Джерома и…

- А, хорошо, я сейчас его позову.

- Нет-нет-нет, подожди минутку!

- Да все нормально. Он сейчас ужинает, но я могу его позвать.

- Не надо! Видишь ли, я не хочу, чтобы… Вообще- то, я прямо сейчас прилетел из Бостона. Мы только что узнали, ну, ты понимаешь…

- О'кей, - ответ прозвучал так уклончиво, что Говард ничего толком не понял.

- В общем, - Говард сглотнул комок в горле, - мне бы хотелось сначала перекинуться словечком с кем- нибудь из ваших. А уже потом как следует поговорить с Джеромом. Он ведь нам путем не объяснил… И очевидно… Я уверен, что твой отец…

- Отец тоже сейчас ужинает. Хотите, я…

- Нет! Нет, нет, нет, нет, то есть я хотел сказать, он не захочет… Нет. Нет, нет. Я просто… Дурацкая, конечно, история, дело всего-навсего в том, что… - начал Говард и не смог вспомнить, в чем, собственно, дело.

На том конце провода кашлянули.

- Послушайте, я не пойму - вам позвать Джерома?

- Вообще-то я тут недалеко, - выпалил Говард.

- Простите?

- Да. Говорю из автомата. Я не слишком хорошо знаю этот район и… у меня нет карты. Не мог бы ты… прийти за мной? Я несколько… Я только заблужусь, если пойду сам… Топографический кретинизм… Я стою прямо возле станции метро.

- Понятно. Тут легко добраться, я вам объясню, как идти.

- Если бы ты за мной заскочил, это было бы очень кстати. Уже темнеет, а я точно сверну где-нибудь не в том месте и…

Говард заискивающе замолчал.

- Понимаешь, мне всего лишь хочется кое о чем вас спросить - до встречи с Джеромом.

- Ладно, - наконец сказал голос, уже раздраженно. - Пальто только надену, хорошо? Наверху у станции Квинз-парк,да?

- Квинз?.. Нет, я, эээ… О Боже, я вышел на станции Килберн - неправильно? Я думал, вы живете в Кил- берне.

- Не совсем. Мы живем посредине между двумя станциями, ближе к Квинз-парку. Послушайте, просто… Я приду за вами, не волнуйтесь. Килберн, линия Джуби- ли, да?

- Да, именно так. Очень любезно с твоей стороны, спасибо. Это Майкл?

- Да. Майк. А вас зовут?..

- Белси, Говард Белси. Джеромов…

- Да. Хорошо, тогда стойте там, профессор. Я буду минут через семь.

Возле будки околачивался нахальный белый парень: лицо одутловатое и три разрозненных пятна - на носу, щеке и подбородке. Говард открыл дверь с подходящей случаю примирительной улыбкой, однако, парень пренебрег подходящими случаю старомодными приличиями: со словами «Давно пора, черт драный!» он сунулся навстречу, так что обоим было не выйти, не войти. Говард покраснел. Нагрубил, толкнул плечом не он, а стыдно ему - но почему? Более того, это был не просто стыд, это была физическая капитуляция: в двадцать, тридцать, даже сорок лет Говард нахамил бы в ответ либо предложил наглецу выйти, но сейчас, в пятьдесят шесть, - увольте. Опасаясь обострения конфликта (Чего уставился?), Говард набрал из кармана необходимые три фунта и направился к близлежащей кабинке экспресс-фото. Нагнувшись, раздвинул миниатюрную оранжевую занавеску, словно на входе в крошечный гарем. Сел на стул, кулаки на коленях, голова опущена. Подняв глаза, он увидел свое отражение в грязном плексигласе: лицо на фоне большого красного круга. Первая вспышка сработала неожиданно: Говард нагнулся за оброненными перчатками, при звуке ожившего механизма поспешно стал выпрямляться и, когда камера сделала снимок, как раз поднимал голову, волосы упали налицо и закрыли правый глаз. Вид получился испуганный, побитый. Перед вторым кадром он вскинул подбородок и попытался посмотреть в камеру с вызовом, как это сделал бы тот, давешний, парень, - результат вышел еще невразумительнее. Потом получилась совершенно невозможная улыбка, в обычной жизни Говард так не скалился. За первой невозможной улыбкой последовали другие такие же: печальная, искренняя, сконфуженная, почти исповедальная - такая часто появляется у мужчин под занавес жизни. Говард сдался. Он дождался, когда тот парень вышел из телефонной будки и убрался восвояси. После чего поднял перчатки с пола и покинул свой закуток.

Голые деревья шеренгой стояли вдоль шоссе, простирая вверх обрубленные ветви. Говард подошел и прислонился к одному из них, стараясь не наступить на островок грязи вокруг ствола. Отсюда проглядывались оба конца улицы и выход из метро. Подняв через несколько минут голову, он увидел, как из-за угла соседней улицы вышел, кажется, тот человек, которого он ждал. На взгляд Говарда (а он считал, что на такие вещи глаз у него наметанный), человек был африканского происхождения. В его коже присутствовал характерный охряной оттенок, особенно заметный на скулах и на лбу, где кожа туго натянута. На нем были кожаные перчатки, длинное серое пальто и искусно повязанный темно-синий кашемировый шарф. Плюс очки в тонкой золотой оправе. Примечательна была обувь: очень грязные кроссовки, дешевые, на плоской подошве, Леви такие ни за что бы не надел. Подойдя к станции метро, он замедлил шаг и стал изучать горстку людей, поджидающих своих знакомых. Говард думал, что Майкл Кипе тоже с легкостью его узнает, однако пришлось самому сделать шаг навстречу и протянуть руку.

- Майкл? Говард. Привет. Вот спасибо, что пришел, я не был…

- Нашли без проблем? - чрезвычайно лаконично бросил тот, кивнув в сторону станции.

Говард не понял, к чему относится вопрос, и глупо осклабился. Майкл был существенно выше него, что было непривычно и неприятно. И вдобавок широкоплечий. Правда, в отличие от первокурсников с его семинаров, у которых мускулы начинаются прямо с шеи и тело имеет вид трапеции, Майкл выглядел элегантно. Наследственное. Он из тех людей, подумал Говард, которые воплощают собой какое-нибудь качество, в данном случае - аристократичность. Говард не слишком доверял таким «людям одного качества» - как книгам с броскими обложками.

- Нам сюда, - сказал Майкл и устремился вперед, но Говард удержал его за плечо.

- Мне еще надо забрать вот это, на новый паспорт. - Фотографии выпали в лоток, и включился обдув.

Говард протянул руку за снимками, но теперь Майкл остановил его.

- Постойте, пусть просохнут, а то размажутся.

И они застыли на месте, наблюдая за тем, как колышется от ветра фотобумага. Говарда молчание вполне устраивало, но неожиданно для себя он услышал собственный голос, с потягом произнесший:

- Ита-а-ак…

Что он хотел сказать вслед за этим «итак»? Говард и сам не знал. Майкл с кислым видом вопросительно повернулся к нему.

- Итак, - повторил Говард, - чем ты занимаешься, Майк, Майкл?

- Работаю специалистом но оценке рисков в инвестиционной компании.

Подобно многим людям науки, Говард был совершенно оторван от реальности. Мог назвать три десятка идеологических течений в общественных науках, но не имел ни малейшего представления, кто такой инженер- программист.

- Понятно… Это очень… Работа в городе или?..

- В городе. Недалеко от Святого Павла.

- Но живешь с родителями.

- Приезжаю на выходные. Церковная служба, воскресный обед. Дела семейные.

- Живешь поблизости или?..

- В Камдене, прямо возле…

- О, я знаю Камден, в былые времена любил там слегка покуролесить. А знаешь, там есть…

- Кажется, ваши фотографии готовы, - Майкл вынул снимки из лотка, помахал ими в воздухе, подул. - Первые три не годятся, - не чинясь, заметил он. - Сейчас с этим строго. Самая удачная, наверное, последняя.

Он протянул фотографии Говарду, тот не глядя сунул их в карман. Видать, этот союз ему еще противнее, чем мне, подумал Говард. Даже не удосуживается проявлять вежливость.

Они зашагали по направлению к улице, откуда пришел Майкл. Даже от его поступи веяло каким-то безнадежным отсутствием чувства юмора: каждый шаг был преисполнен достоинства и выверен, словно молодой человек хотел доказать полицейскому свою способность пройти по прямой белой линии. Минуту, потом еще две они шли, не нарушая молчания. Мимо тянулись сплошные дома, без единого вкрапления чего-нибудь полезного: магазина, кинотеатра, прачечной самообслуживания. С обеих сторон - ряды стиснутых соседями однообразных викторианских громадин, незамужних тетушек английской архитектуры, музеев буржуазной викторианы…Это был старый «конек» Говарда. Он тоже рос в одном из таких домов. А вырвавшись из семьи, пустился в радикальные эксперименты с жилищным пространством: коммуны, сквоты. Но появились дети, собственная семья, и подобные варианты отпали за негодностью. Он предпочитал не вспоминать о том, как отчаянно и долго жаждал заполучить тещин дом: мы забываем то, что приятнее забыть. Говард считал себя человеком, который в силу обстоятельств загнан в жизненное пространство, противное ему с личной, политической и эстетической точек зрения, а все в угоду семье. В числе многих прочих угод.

Они свернули на улицу, которая явно пострадала в войну от бомбежек. Построенные в середине века уродливые здания с фасадами «под Тюдоров» и дорожки из разнокалиберных камней. Со стен хвостами больших дачных котов свисает пампасная трава.

- А здесь мило, - сказал Говард, поражаясь своей потребности говорить в точности противоположное тому, что думаешь, хотя за язык никто не тянет.

- Да. Вы живете в Бостоне?

- Поблизости. Рядом с Веллингтоном, гуманитарным заведением, в котором я преподаю. Здесь, наверное, о таком и не слыхали, - притворно поскромничал Говард.

Из всех вузов, в которых он работал, Веллингтон был самым престижным; никогда еще Говард не подбирался так близко к Лиге Плюща*.

- Джером учится в нем?

* Объединение восьми старейших привилегированных учебных заведений на северо-востоке США: Корнельский университет в Итаке, где преподавал русскую и западноевропейскую литературу Владимир Набоков, университет Брауна в Провиденс, Колумбийский университет в Нью- Йорке, Дартмутский колледж в Ганновере, Гарвардский университет в Кембридже, Принстонский университет в Принстоне, Пенсильванский университет в Филадельфии, Йельский университет в Нью-Хейвене.

- Нет-нет. В нем учится его сестра, Зора. А Джером - в университете Брауна. Сдается мне, это гораздо более здравое решение, - сказал Говард, хотя в действительности это решение его тогда сильно задело. - Выпорхнуть на свободу, оторваться от маминой юбки и так далее.

- Не обязательно.

- Вот как?

- Я пошел в тот же вуз, где преподавал отец, единственно потому, что считаю: здорово, когда родных людей связывают тесные узы.

Вся напыщенность молодого человека, как показалось Говарду, сосредотачивалась в его челюсти: он двигал и двигал ею на протяжении всего пути, словно пережевывая мысль о людях-неудачниках.

- Совершенно верно, - Говард почувствовал, что переборщил. - Просто мы с Джеромом не… Мы по- разному смотрим на мир и… Вы с твоим отцом, должно быть, более близкие друзья, вы больше способны к… В общем, не знаю.

- Мы очень близкие друзья.

- Что ж, - сдержался Говард, - вам повезло.

- Тут главное - стараться, - увлеченно сказал Майкл; похоже, тема его расшевелила. - Надо, так сказать, прикладывать усилия. И потом, моя мать всегда сидела дома, а это совсем другое дело, как мне кажется. Материнский пример и все такое. Забота, воспитание. Так сказать, карибский идеал, только многие о нем забывают.

- Верно, - сказал Говард и следующие две улицы (они миновали вафельный рожок индуистского храма и шли вдоль проспекта кошмарных бунгало) представлял, что долбит этого юного субъекта головой о дерево.

На улицах уже зажглись фонари. Впереди замаячил Квинз-парк, о котором говорил Майкл. Он был совершенно не похож на сумрачные королевские парки в центре города. Просто островок зелени с яркой освещенной викторианской эстрадой посредине.

- Майкл, можно мне кое-что сказать?

Тот не ответил.

- Послушай, я никоим образом не хотел оскорбить никого из твоих родных, к тому же, я вижу, что в целом мы сходимся в мнениях… Тогда к чему споры? Лучше нам всем собраться и вместе подумать о… В общем, о том, как, какими доводами убедить этих двоих, ну, ты понимаешь, что это абсолютно безумная идея, - по-моему, сейчас это главное, не так ли?

- Послушайте, вы, - отрывисто сказал Майкл, ускоряя шаг, - я не интеллектуал. И никогда не обсуждаю своего отца. Я всепрощающий христианин, и что бы там ни происходило между ним и вами, это не меняет нашего отношения к Джерому. Он славный малый, вот что главное, и не о чем тут толковать.

- Да, конечно, конечно, разумеется, никто и не спорит. Я просто говорю и, надеюсь, твой отец учтет, что Джером, на самом-то деле, слишком юн и эмоционально незрел, он не тянет на свой возраст и совершенно неопытен, причем вы, скорее всего, даже не представляете насколько…

- Простите, я туплю: вы о чем?

Говард глубоко, притворно вздохнул.

- По-моему, они оба слишком, слишком молоды для брака, Майкл. Вот и все, в двух словах. Не сказать, что я старомоден, но, на мой взгляд, по всем меркам…

- Брака? - Майкл замер на ходу и поправил очки на переносице. - Кто женится? О чем речь?

- Джером. На Виктории. Прости… Я думал, что…

Челюсть Майкла приняла непривычное для себя положение.

- Вы имеете в виду мою сестру?

- Да. Прости. Я о Джероме и Виктории, а ты о ком? Подожди - что?

Майкл громко хохотнул, а затем придвинулся поближе, чтобы посмотреть Говарду в лицо и убедиться, что тот его разыгрывает. Поняв, что это не шутка, он снял очки и медленно протер их о шарф.

- Не знаю, откуда у вас такая идея, но вырвите ее, так сказать, с корнем, потому как это даже не… Фу! - тяжело выдохнул он, покачал головой и снова надел очки. - Да, я хорошо отношусь к Джерому, он отличный парень. Но, сдается мне, у моих родных не будет… спокойно на душе при мысли, что Виктория живет с человеком, который настолько далек от… - Говард смотрел, как откровенно он подыскивает эвфемизм. - Ну, от тех вещей, которые для нас важны, вот. Так что это сейчас не на повестке дня, вы уж извините. Вы потянули не за ту ниточку, уважаемый, но как бы там ни было, надеюсь, вы распутаете свой клубок прежде, чем войдете в дом моего отца. Понятно? Джером совсем не наш вариант, абсолютно.

Все еще качая головой, Майкл прибавил хода, Говард, как на буксире, припустил за ним. Его спутник лишь то и дело поблескивал на него очками и пуще прежнего качал головой; наконец, Говард взбесился.

- Слушай, извини, конечно, но я тоже не прыгаю от радости, ясно? Джером нашел когда выкинуть фортель - в разгар учебы. Допустим, ему приспичило, хорошо; однако я думаю, что ему нужна женщина - я скажу то, чего ты от меня так ждешь! - его интеллектуального уровня, а не первая встречная, которую он умудрился затащить в койку. Послушай, я не собираюсь с тобой препираться: мы оба согласны, и это замечательно, что Джером еще дитя…

Говарду удалось подстроиться под шаг своего спутника, он решительно взял парня плечо и остановил. Тот медленно повернул голову и смотрел на Говардову руку, пока он не сдался и не убрал ее.

- Что такое? - сказал Майкл, и в его акценте проскользнула некоторая грубость, характерная, скорее, для улицы, чем для офисных стен. - Не понял. Не трогайте меня своими руками, хорошо? Моя сестра девственница. Понятно вам? Она так воспитана, ясно? Уважаемый, я даже не знаю, что ваш сын соизволил вам сказать…

Этого средневекового оборота беседы Говард уже не вынес.

- Майкл, не надо. Мы играем за одни ворота. Никто не отрицает, что этот брак - нелепость, посмотри на мои губы, видишь, я говорю: нелепость, полнейшая нелепость. И никто не подвергает сомнению честь твоей сестры, правда… Шпаги на рассвете - это лишнее… Дуэль или еще что-нибудь в таком духе… Послушай, я, разумеется, знаю, что у тебя и твоих родных есть «убеждения», - Говард выговорил это с таким трудом, словно убеждения - какая-нибудь зараза, вроде лихорадки на губах. - И я всецело и полностью уважаю их и толерант- но к ним отношусь… Я не сразу понял, что для тебя это оказалось сюрпризом…

- Да уж. Просто охренеть каким сюрпризом! - воскликнул Майкл, разворачиваясь к нему и произнося грубое слово шепотом, словно опасаясь быть услышанным посторонними.

- Что ж, хорошо… Для тебя это сюрприз, я прекрасно понимаю, что… Майкл, прошу.. Я не ссоры приехал затевать… Давайте спустим все на тормозах…

- Если он ее тронул… - начал Майкл, и Говарда, вдобавок к общему ощущению бредовости их разговора, охватил неподдельный страх.

Бегство от здравомыслия, повсеместно наблюдаемое в новом веке, удивляло Говарда меньше других, но каждый новый случай, с которым доводилось сталкиваться - в телевизоре, на улице или вот сейчас в лице этого молодого человека, - почему-то его подкашивал. У него подрастерялось желание участвовать в дискуссиях, в культурном процессе. Поостыл запал сражаться с обывателями. И сейчас, предчувствуя удар или словесное оскорбление, Говард потупил глаза. Из-за угла, возле которого они стояли, неожиданно налетел ветер и зашелестел листьями деревьев.

- Майкл…

- Не верю.

Его лицо, прежде показавшееся Говарду аристократичным, на глазах ожесточалось, через бесстрастность проступали бурные эмоции - казалось, вместо крови по его венам заструилась жидкая отрава. Молодой человек стремительно отвернулся; Говарда для него уже словно не существовало. Он быстро, едва не рысью, ринулся вперед. В ответ на оклик Говарда он лишь прибавил шаг, затем неожиданно вильнул вправо и пинком распахнул железные ворота. С криком «Джером!» он нырнул под свод из переплетенных голых прутьев, которые торчали во все стороны, как соломинки из птичьего гнезда. Говард тоже миновал ворота и этот свод. Перед внушительной черной дверью с двумя застекленными половинками и серебряным молоточком он остановился. Дверь была приоткрыта. В викторианской прихожей Говард снова замялся: ступать на эти черно-белые ромбы его никто не приглашал. Но через минуту раздались громкие голоса, и он поспешил в следующую комнату - столовую с высоким потолком и впечатляющими застекленными дверьми, перед которыми стоял длинный стол с приборами на пять персон. Говард словно очутился в одной из тех кошмарных клаустрофобных эдвардианских пьес, в которых целый мир втиснут в одну комнату. В настоящий момент в правой части сцены Майкл Кипе прижимал к стене его сына. Из других персонажей Говард успел заметить даму, вероятно, миссис Кипе, которая протягивала правую руку к Джерому, и рядом с ней существо, уронившее голову на стол, так что взору открывалась только замысловато уложенная на затылке коса. И тут живописная картина ожила.

- Майкл, - в голосе миссис Кипе была твердость. В ее произношении это имя рифмовалось с «Вай-Кал», заменителем сахара, который Говард обычно добавлял в кофе. - Отпусти Джерома, пожалуйста. Помолвка уже отменена. Так что это лишнее.

Говард заметил, что Джером удивился, услышав от миссис Кипе слово «помолвка». Попытался вывернуться из захвата и взглянуть на безмолвную фигуру, скорчившуюся за столом, но та не пошевелилась.

- Помолвка! С каких таких пор у них была помолвка? - завопил Майкл и занес кулак, но Говард уже подскочил и, сам себе поражаясь, рефлекторно поймал юношу за запястье.

Миссис Кипе пыталась и, похоже, не могла встать; она снова окликнула сына, и Говард ощутил прилив благодарности, почувствовав, как бессильно повисла Май- клова рука. Джером, весь дрожа, отодвинулся в сторону.

- Никакого секрета тут не было, - спокойно сказала миссис Кипе. - Но все уже закончилось. Точка.

Майкл на минуту смутился, затем ему в голову, похоже, пришла новая мысль, он метнулся к застекленным дверям и стал дергать ручку.

- Папа! - кричал он, но двери не поддавались.

Говард подошел помочь с верхним шпингалетом.

Майкл грубо отпихнул его плечом и вычислил, наконец, заевшую щеколду. Двери распахнулись. Продолжая звать отца, Майкл выскочил в сад, а занавески заколыхались на ветру. В дверном проеме убегал к горизонту травяной ковер и где-то на дальней его стороне оранжево мерцал костерок. Еще дальше виднелся увитый плющом комель дерева-великана, чью крону поглощала ночь.

- Здравствуйте, доктор Белси, - произнесла миссис Кипе, словно все произошедшее было обычной преамбулой милого светского визита. Она убрала с колен салфетку и встала. - Мы ведь с вами еще не встречались?

Она была совсем не такая, как он себе ее представлял. Почему-то он ожидал увидеть женщину помоложе, эдакую жену «на выход». Однако она оказалась старше Кики, лет приблизительно шестидесяти, и довольно стройная. Из уложенной и завитой прически выбились отдельные прядки. Одежда была самая домашняя: темно-фиолетовая юбка в пол и свободная индейская блуза из белого хлопка с вышитым подолом. Шея у миссис Кипе была длинная (теперь понятно, откуда у Майкла этот горделивый вид) и изборожденная морщинами, и на ней, паче чаяния, красовался не крест, а массивное украшение в стиле ар деко с многогранным лунным камнем посредине. Она взяла Говарда за обе руки. И ситуация сразу стала не столь кошмарна, какой казалась еще двадцать секунд назад.

- Давайте без званий, - сказал он. - Я с частным визитом… Зовите меня Говардом. Здравствуйте. Мне ужасно жаль, что так все…

Говард огляделся. Фигура, которую он теперь считал Викторией (хоть с затылка и было трудно определить пол), неподвижно сидела за столом. Джером, будто краска, сполз по стене и сидел на полу, глядя под ноги.

- Молодые люди, Говард, - слова миссис Кипе прозвучали зачином карибской детской сказки, слушать которую Говарду не хотелось, - все делают на свой особенный лад - не всегда так, как привыкли мы, но все же.

Она немного скованно улыбнулась ему пурпурными губами и с едва заметным параличным дрожанием покачала головой.

- Эти двое, хвала Господу, достаточно разумны. Вы знаете, что Виктории лишь недавно исполнилось восемнадцать? Вы помните свои восемнадцать? Я не помню, для меня это как другая Вселенная. А теперь… Говард, вы ведь остановились в отеле, да? Я бы предложила вам остаться у нас, но…

Говард подтвердил существование отеля и свою готовность немедленно туда отправиться.

- Прекрасно. Думаю, вам лучше забрать с собой Джерома…

При этих словах Джером уронил голову в ладони; одновременно, в точной обратной последовательности, молодая леди за столом подняла голову, и Говард боковым зрением углядел эдакую пацанку с заплаканными глазами и паутинкой ресниц, оценил ее мускулистые руки и балетную стать.

- Не переживай, Джером, вещи заберешь утром, когда Монтегю будет на работе. А из дома можешь написать Виктории. Пожалуйста, давайте сегодня обойдемся без новых сцен.

- Можно я хотя бы… - подала голос дочь и осеклась, потому что миссис Кипе закрыла глаза и поднесла к губам непослушные пальцы.

- Виктория, сходи, пожалуйста, посмотри, как там рагу. Ступай.

Виктория встала и с грохотом задвинула стул. Говард обернулся вслед девушке и смотрел на ее юркие лопатки - те ходили ходуном, словно поршни ее гнева.

Миссис Кипе снова улыбнулась.

- Нам было очень приятно жить с ним под одной крышей, Говард. Он славный, честный, справедливый молодой человек. Вы должны им очень гордиться, правда.

Все это время она держала его за руки и теперь, в последний раз сжав его ладони, отпустила их.

- Может, мне остаться и поговорить с вашим мужем? - промямлил Говард, прислушиваясь к приближающимся со стороны сада голосам и в глубине души молясь о том, чтобы в этом не оказалось необходимости.

- По-моему, это плохая идея. Согласны? - миссис Кипе отвернулась, плавно сошла по ступеням в патио (налетевший ветерок чуть всколыхнул ее юбку) и растворилась в сумраке.

5

А теперь перенесемся вперед на девять месяцев и назад через Атлантический океан. Во второй половине августа, в душные выходные, в Веллингтоне, штат Массачусетс, проходил ежегодный семейный фестиваль на открытом воздухе. Кики хотела пойти на него со своими, но к ее возвращению с субботних занятий йогой семья уже разбрелась в поисках прохлады. Во дворе под дрейфующим слоем кленовых листьев замер бассейн, в доме пустынно жужжала проводка. Остался только Мердок - Кики нашла его, разморенного, в спальне: морда на лапах, язык как сухая замша. Она сняла леггинсы, вынырнула из майки и бросила одежду в переполненную плетеную корзину. Затем, стоя голышом перед шкафом, задумалась, как ловчее поладить со своим весом ввиду жары и расстояний, которые ей предстояло пройти на гуляниях одной. В шкафу, похожие на реквизит фокусника, кучей лежали платки на все случаи жизни. Кики вытащила хлопковый - коричневый с бахромой - и обмотала им волосы. Второй - шелковый оранжевый квадрат на шею или голову - был повязан под лопатками, а темно-красная шаль из более плотного шелка преобразилась в парео. Чтобы застегнуть сандалии, Кики села на кровать, рассеянно вывернув Мердоку ухо и превратив его на мгновение из блестяще-бурого в зубчато-розовое. «Ты со мной, красавчик», - сказала она, беря пса на руки и ощущая жар его мягкого живота. Кики совсем уже было ушла, но вдруг услышала шум в гостиной, вернулась из коридора и просунула голову в дверь.

- Джером, детка, привет.

- Привет.

Сын угрюмо сидел в кресле-мешке, держа на коленях потертый дневник в голубом шелковом переплете. Кики отпустила Мердока и смотрела, как тот ковыляет к Джерому и устраивается у него в ногах.

- Пишешь? - спросила она.

- Нет, танцую.

Кики закрыла рот и вновь открыла его, насмешливо дернув губами. Он стал таким после Лондона. Скрытный, язвительный, как подросток. Вечно один со своим дневником. Грозится бросить колледж. Кики чувствовала, что он и она - мать и сын - неуклонно движутся в противоположных направлениях: Кики к прощению, Джером к ожесточению. Пусть это заняло почти год, но память о проступке Говарда понемногу отпустила Кики. Она опять могла болтать с друзьями и говорить сама с собой, она сравнила безликую, безымянную женщину из гостиницы с той Кики, которую знала, она положила на чаши весов одну глупую ночь и годы любви - и сердцем ощутила разницу. Если бы год назад Кики сказали: «Твой муж переспит с другой, и ты простишь, ты его не бросишь» - она бы не поверила. О таких вещах, пока они с тобой не случились, трудно сказать, во что они тебе станут и как ты на них отреагируешь. Кики обнаружила в себе способность прощать, о которой даже не подозревала. Но в сознании задумчивого и одинокого Джерома проведенная девять месяцев назад неделя с Викторией Кипе закономерно раздулась в целую жизнь. Если Кики инстинктивно искала выход, то Джером отписывался от проблем - слова, слова, слова. Уже не в первый раз Кики подумала: слава богу, я не такая. От текста Джерома за версту веяло меланхолией - сплошной курсив и многоточия. Косые паруса, гонимые ветром в дырявом море.

- А помнишь, - рассеянно сказала Кики, касаясь его голой лодыжки ногой, - «писать о музыке все равно что танцевать об архитектуре». Кто же это сказал? *

Джером скосил глаза, как Говард, и отвернулся. Кики села на корточки, чтобы встретиться с ним взглядом, взяла его за подбородок и повернула лицом к себе:

- Ты в порядке, детка?

- Не надо, мам.

Кики взяла его лицо в ладони. Вгляделась в него, ища отражение той, что причинила ее сыну столько боли, но Джером и в начале-то лондонской истории с матерью не откровенничал, а теперь и подавно не собирался. Просто на ее язык это нельзя было перевести: мать допытывалась про девушку, а дело было не в девушке, точнее, не в ней одной. Джером влюбился в семью. Он чувствовал, что не в силах признаться в этом родителям - пусть уж лучше считают, что его «обломал Амур» или что у него был «роман с христианством» (более предпочтительный для Белси взгляд на предмет). Разве можно объяснить наслаждение, с которым он влился в семью Кип- сов? Это было блаженное самоотречение, лето в стиле анти-Белси - в этих людях, в их мире и образе жизни он совершенно растворился. Ему нравилось слушать не-

* Фрэнк Заппа (1940-1993) - американский композитор, певец,

кинорежиссер и сатирик.

привычную для уха Белси болтовню о делах, деньгах и прикладной политике, рассуждения о том, что равенство - это миф, а культурный плюрализм - пустая мечта; он дрожал при мысли, что искусство - Божий дар, ниспосланный кучке избранных, а литература по большей части лишь прикрытие для необоснованных идей демократов. Он делал слабые попытки спорить - чтобы с радостью подвергнуться осмеянию, услышать в очередной раз, что он законченный либерал, книжный червь и горе-философ. Когда Монти сказал, что меньшинство часто требует равноправия, которого не заслужило, Джером беспрепятственно впустил в себя эту новость и лишь сильнее вжался в податливый диван. Когда Майкл заявил, что если ты чернокожий, самосознание тут ни при чем, все дело в меланине, Джером не ответил традиционным для Белси истеричным выкриком: «Скажи это куклуксклановцам, пришедшим в твой дом с горящим крестом!», а просто дал себе слово меньше носиться со своим самосознанием. Один за другим кумиры его отца падали в пыль.

«Во мне столько либеральной чуши», думал в местной церкви счастливый Джером, склоняя голову и вставая на одну из красных подушечек, которые Кипсы использовали для молитв. Он был влюблен задолго до того, как приехала Виктория. В ней его чувство к Кипсам лишь обрело достойную и конкретную форму - нужный возраст, нужный пол и прекрасна, как замысел Творца. Сама же Виктория, впервые проведшая лето за границей вне семьи и смущенная впечатлением, производимым ею на людей вообще и мужчин в частности, внезапно встретила дома вполне сносного юношу, дремучего девственника, не склонного пожирать ее взглядом. Было бы мелочно не одарить парня только что открытым в себе очарованием (Виктория была то, что на Карибах называется «убойная девица»), ведь самому ему так явно его не хватало. К тому же в августе он уезжает. Неделю они тайком целовались в темных углах дома, один раз занимались любовью (полный провал) в глубине сада под деревом. Виктория ни о чем и не думала. Но Джером, разумеется, думал. Думание - упорное и постоянное - было его отличительной чертой.

- Детка, это нездорово, - сказала мать, разглаживая Джерому волосы и глядя, как они возвращаются в исходное положение. - Этим летом ты только и делаешь, что сидишь и ешь себя самого. Уже осень скоро.

- Тебе-то что? - спросил Джером неожиданно грубо.

- Просто смотреть жалко, - тихо ответила Кики. - Вот что, злюка, я иду на праздник - почему бы и тебе не пойти?

- И правда, почему бы? - ответил Джером без всякого выражения.

- Температура здесь за сорок. Все давно ушли.

Джером изобразил театральный ужас и вернулся к

своим записям. Он писал, и его женственный рот вытягивался, сжимаясь в недовольный узел и обрисовывая характерные для Белси скулы. Выпуклый лоб, причина непривлекательности Джерома, навис над глазами, словно стремясь слиться с длинными, как у лошади, взметнувшимися навстречу ресницами.

- Что, так и будешь сидеть весь день над своим дневником?

- Это не дневник, а журнал.

Кики обреченно вздохнула и встала. Словно бы невзначай зайдя сыну за спину, она внезапно навалилась на него сзади, обняла и прочла через плечо: Легко спутать женщину с философией…

- Иди к черту, мам, я не шучу.

- Прикуси язык. К миру вообще нельзя привязьшаться. Он тебя за это не похвалит. Любовь - жестокое откровение…

Джером выдернул книгу у нее из-под носа.

- Это что - сборник пословиц? Звучит мрачно. Надеюсь, ты не собираешься надеть тренч и пойти расстреливать одноклассников?

- Как смешно.

Кики поцеловала его в голову и поднялась.

- Ты слишком много пишешь - начни жить, - сказала она мягко.

- Некорректное противопоставление.

- Джером, умоляю, вылезай из этой мерзкой штуковины и пошли со мной. Ты прирос уже к этому креслу. Я не хочу идти одна. А Зора уже ушла со своими подружками.

- Я занят. Где Леви?

- На работе. Ну пойдем. Я одна как перст - Говард про меня забыл, он ушел с Эрскайном час назад.

Расчетливый намек на пренебрежение со стороны отца произвел на Джерома нужное впечатление. Он вздохнул, и книга в его широких, мягких руках захлопнулась. Кики скрестила руки и протянула их сыну. Джером ухватился за них и встал.

Приятно было пройтись от дома до городской площади: белые дощатые домики, пухлые горлянки на крылечках, роскошные сады, тщательно подготовленные к осеннему триумфу. Национальных флагов меньше, чем во Флориде, но больше, чем в Сан-Франциско. Повсюду желтые змейки в листве, словно кто-то набросал в нее клочков горящей бумаги, чтобы лучше занялась. Были и американские древности: три церкви начала XVII века, кладбище, густонаселенное первыми колонистами, и голубые таблички, уведомляющие вас об этом и о том. Кики осторожно взяла Джерома за руку - он позволил. На дорогу начали стекаться люди - по нескольку на каждом повороте. У площади Кики с Джеромом и вовсе утратили статус самостоятельной пешеходной единицы, слившись с другими в плотное тело толпы. Зря они взяли Мердока. День и праздник достигли апогея, и раздраженные жарой и давкой гуляющие были явно нерасположены давать проход маленькому псу. Троица с трудом пробилась туда, где народу было поменьше. Кики остановилась у прилавка со стерлинговым серебром - кольца, браслеты, ожерелья. Невероятно костлявый черный продавец был одет в зеленую майку и грязные синие джинсы. Обуви на нем не было. Когда Кики взяла серьги в виде колец, его воспаленные глаза расширились. Кики едва скользнула по нему взглядом, но уже решила, что ей предстоит одна из тех партий, в которых ее огромная неотразимая грудь сыграет незаметную (или заметную - зависело от партнера) немую роль. Женщины вежливо держались в стороне от ее прелестей, мужчины - что больше устраивало Кики - отпускали по поводу них замечания, чтобы, как водится, вспыхнуть и остыть. Грудь была сексуального размера и в то же время сексуальностью не исчерпывалась: секс был всего лишь оттенком ее широкого символического значения. Будь Кики белой, ее достоинство ни с чем бы, кроме секса, не ассоциировалось бы, но Кики белой не была, и сигналы ее грудь рассылала самые разнообразные, причем вполне независимо от воли хозяйки. Благодаря ей Кики казалась бойкой, опасной, уютной, хищницей, матерью, сестрой - в это зазеркалье она вступила на пятом десятке, претерпев волшебную метаморфозу личности. Она перестала быть кроткой и робкой. Ее тело указало ей новое «я»; люди начали ждать от нее чего-то другого, иногда хорошего, иногда нет. И как она могла долгие годы оставаться в тени! Как это вышло? Кики приложила серьги к ушам. Продавец вытащил овальное зеркальце и поднес к ее лицу, но не так быстро, как требовало ее самолюбие.

- Извините, вы не могли бы поднять повыше. Спасибо. Там я украшений, увы, не ношу. Уши - другое дело.

Джерома от этой шутки передернуло. Он ненавидел привычку матери вступать в разговоры с чужими людьми.

- Ну как? - спросила она, поворачиваясь к Джерому. Тот пожал плечами. В ответ она шутливо повернулась к продавцу и тоже пожала плечами, но он лишь громко сказал: «Пятнадцать» и уставился на нее. Он смотрел без улыбки, ему надо было продать. У него был грубый акцент. Кики почувствовала себя глупо и поспешила вернуться к торговле.

- Хорошо, а эти?

- Все серьги по пятнадцать, ожерелья тридцать, браслеты есть по десять, есть по пятнадцать - разные. Серебро, здесь все серебро. Примерьте ожерелье - смотрите, какое, - к черной коже очень пойдет. Вам понравились серьги?

- Схожу куплю буррито.

- Джером, пожалуйста, подожди. Можешь ты побыть со мной пять минут? Как тебе эти?

- Волшебно.

- Маленькие или большие?

Джером сделал отчаянное лицо.

- Ну ладно, ладно. Где ты будешь?

Джером ткнул пальцем в марево дня.

- Да там, банальное такое название - «Веселая курица», что ли.

- О боже, какая еще «Курица»! Первый раз слышу. Давай у банка через четверть часа. И возьми мне что- нибудь с креветками, если будет. И побольше сметаны с острым соусом. Ты же знаешь, я люблю остренькое.

Она смотрела, как он трусит прочь, натягивая футболку с Куртом Кобейном на рыхлые английские бока, широкие и тоскливые, как задний вид одной из тетушек Говарда. Затем она повернулась к прилавку и снова принялась очаровывать продавца, но тот был слишком увлечен наличностью в своем поясном кошельке. Кики вяло перебирала серебро, кивала на цены, которые усердно назывались каждый раз, когда ее рука касалась новой вещи. Кажется, ни ее личность, ни образ не интересовали его - только деньги. Он не называл Кики сестрой, не заигрывал с ней, не позволял лишнего. Смутно разочарованная, как это бывает, когда ждешь чего-то вроде бы неприятного, а оно не случается, Кики вдруг взглянула на него и улыбнулась.

- Вы из Африки? - мягко спросила она, беря браслет с крошечными брелоками в виде национальных символов - Эйфелевой башни, Пизанской башни, Статуи Свободы.

Мужчина скрестил руки на узкой, гофрированной груди с чуть ли не прорывающими кожу ребрами.

- Откуда я, вы сказали? Сами-то вы не африканка?

- Нет, что вы, я местная, хотя… - Кики отерла со лба пот тыльной стороной ладони, ожидая, что он закончит фразу - он должен был ее закончить.

- Все мы из Африки, - сказал он услужливо и провел рукой над своим товаром. - И это все - из Африки. Так откуда я, по-вашему?

Кики, безуспешно пытавшаяся застегнуть очередной браслет, подняла на продавца глаза - тот отступил на полшага от прилавка, чтобы ей было лучше его видно. Кики поймала себя на мысли, что ей очень хочется не промахнуться, и некоторое время колебалась между названиями, известными ей из курса французской истории. Попутно она удивлялась скуке собственной жизни. Ей, должно быть, ужасно скучно, раз она хочет не попасть впросак перед этим человеком.

- Берег… - начала было Кики, но лицо его помрачнело, и она назвала Мартинику.

- Гаити, - сказал он.

- Ну конечно! Моя… - Внезапно Кики почувствовала, что слово «уборщица» будет тут не к месту. - Здесь очень много гаитян. - Она рискнула продолжить: - На Гаити такая тяжелая жизнь…

Продавец с силой уперся ладонями в разделявший их прилавок и посмотрел Кики прямо в глаза:

- Да, тяжелая. Ужасная. Каждый день - просто кошмар.

Серьезность этих слов заставила Кики вновь сосредоточиться на спадающем с руки браслете. Она слабо представляла себе беды, на которые намекала (они выпали из ее поля зрения, вытесненные другими, более насущными горестями, личными и государственными), и ей стало стыдно, что ее осадили, когда она играла в осведомленность.

- Это не сюда, а вот сюда, - сказал он, внезапно выйдя из-за прилавка и показывая Кики на щиколотку.

- Это что же, ножной браслет?

- Примерьте его, примерьте, пожалуйста.

Кики спустила на землю Мердока и позволила продавцу поставить ее ногу на бамбуковый стульчик. Чтобы сохранить равновесие, ей пришлось ухватиться за его плечо. Парео распахнулось и обнажило бедро Кики. Ее пухлые коленные сгибы стали влажными. Мужчина словно бы и не заметил этого, сосредоточенно соединяя скользкие концы цепочки вокруг ее щиколотки. В этой-то эксцентричной позе Кики и атаковали сзади. Мужские руки сжали ее за талию, а затем, словно морда чеширского кота, перед ней возникла красная физиономия и чмокнула ее во влажную щеку.

- Джей, перестань…

- Кикс, ну ты даешь, вот это ножки-шоу! Чем это ты тут, убей меня бог, занимаешься?

- О, господи, Уоррен, - привет. Ты из меня чуть дух не вышиб - подкрался как лис, я думала, это Джером, он тут где-то вертится… Я и не знала, ребята, что вы уже вернулись. Как Италия? А где…

Тут Кики заметила ту, о ком спрашивала, - Клер Малколм только что отошла от палатки с массажным маслом. Клер смутилась, в лице мелькнул чуть ли не ужас, но потом она с улыбкой помахала Кики. В ответ Кики изобразила изумление и поводила рукой вверх и вниз, показывая, что оценила перемену - зеленый сарафанчик вместо черной кожаной куртки, черной водолазки и черных джинсов, в которых Клер проходила зиму. Подумать только - она с зимы не видела Клер! Какой румяный средиземноморский загар - из-за него ее светло-голубые глаза стали еще светлее. Кики поманила Клер к себе. Гаитянин, застегнувший-таки браслет, отпустил ее ногу и с тревогой взглянул на нее.

- Уоррен, подожди минутку, я закончу. Так сколько с меня?

- Пятнадцать. Этот - пятнадцать.

- Вы, кажется, говорили, что браслеты по десять - извини, Уоррен, я сейчас, - разве нет?

- Этот - пятнадцать. Пятнадцать, пожалуйста.

Кики полезла в сумку за кошельком. Уоррен Крейн

стоял рядом - огромная голова, слишком мощная для ладного мускулистого тела рабочего из Нью-Джерси, скрещенные на груди здоровенные моряцкие руки и хитрое выражение на лице, словно у зрителя, ожидающего появления комедианта. Когда ты выключена из мира секса - состарилась, растолстела или просто не внушаешь известных чувств, - ты открываешь новый спектр мужских реакций. Одна из них - ирония. Ты кажешься им забавной. Впрочем, подумала Кики, их ведь так воспитывали, этих белых американских мальчишек: я для них тетушка Джемайма с коробки любимого в детстве печенья, пара толстых лодыжек, вокруг которых носятся Том и Джерри. Еще бы я для них не забавная. И все-таки, отправься я хоть в Бостон - прохода не дадут. На прошлой неделе какой-то парень, который мне в сыновья годится, битый час преследовал меня в Ньюбери и не отстал до тех пор, пока я не посулила ему свидание; пришлось дать ему случайный номер телефона.

- Деньги не нужны, Кикс? - спросил Уоррен. - А то могу подбросить.

Кики засмеялась. Наконец она нашла кошелек, заплатила и распрощалась с торговцем.

- Смотрится шикарно, - подтвердил Уоррен, переводя взгляд с ее лица на щиколотку и обратно. - Правда, ты и так шикарная женщина.

Это их вторая особенность. Они отчаянно флиртуют с тобой, поскольку это ни при каких обстоятельствах не всерьез.

- Что она купила, что-нибудь эдакое? Какая прелесть! - сказала Клер, подходя и глядя Кики на ноги. Ее крошечное тело вжалось Уоррену в живот. Фотографии удлиняли Клер, делая ее выше и крепче, но в жизни эта американская поэтесса была чуть больше полутора метров и выглядела как подросток даже в свои пятьдесят четыре. На нее пошло минимум вещества. Можно было проследить малейшее движение ее пальца, током пробегавшее по венам, которые тянулись вдоль ее тонких рук и забирались на шею, похожую своими аккуратными складками на мехи аккордеона. Игрушечная головка Клер в каштановом бобрике как раз вмещалась в ладонь ее возлюбленного. Кики они казались такими счастливыми, но стоило ли этому верить? Веллингтонские пары гениально играют счастье.

- Вот это день! Там и то так жарко не было - мы вернулись неделю назад. Солнце сегодня как лимон. Как огромная лимонная капля. Просто невероятно, - говорила Клер, в то время как Уоррен легонько ерошил ее макушку. Она слегка запиналась - первые минуты разговора Клер всегда нервничала. Она училась с Говардом в магистратуре, и Кики была знакома с ней тридцать лет, только вряд ли они хорошо друг друга знали. Закадычными подругами они не были. В каком-то смысле Кики каждый раз встречалась с Клер впервые.

- Ты потрясающе выглядишь! - продолжала Клер. - Просто пир для глаз! Какой наряд! Как на закате - красный, желтый, терракотовый. Ты, Кикс, заходящее солнце.

- Ну, - сказала Кики, поводя головой с той грацией, которая, как она знала, очаровывала белых, - мое солнце уже зашло.

Клер издала резкий смешок. Уже не в первый раз Кики отметила отрешенность ее умных глаз, противостоящих инерции смеха.

- Ну пойдем, пройдемся с нами, - сказала Клер умоляюще, толкая Уоррена в центр между собой и Кики, словно ребенка. Странный маневр - получалось, что разговаривать они должны через Уоррена.

- Хорошо - главное, не потерять Джерома, он где- то тут. Ну и как Италия?

- Великолепно! Правда, здорово? - спросила Клер, глядя на Уоррена с нажимом, отвечавшим смутному представлению Кики о художниках: страстных наблюдателях, устремляющих весь жар своей души на любой пустяк.

- Это был отдых? Или тебе там что-то вручали?

- А, премия Данте, - ерунда, это совсем неинтересно. А вот Уоррен пропадал на рапсовом поле - чуть не доконал себя своей теорией о вредных агентах над генно-модифицированными полями. Ты не представляешь, Кики, что они там открыли… Теперь он на пальцах может доказать, что эта… как ее?… перекрестная диссе- минация - или инсеминация - ну, в общем, то, про что нам в правительстве врут без зазрения совести, а наука на самом деле… - Клер изобразила, как откидывается крышка черепа, являя миру его содержимое. - Уоррен, расскажи Кики сам. Я так путано объясняю, но это что- то фантастическое… Уоррен?

- Не так уж это и интересно, - буднично сказал Уоррен. - Мы пытаемся прищучить правительство в вопросе о ГМО. Проделана гигантская лабораторная работа, но пока все разваливается - нужно центральное, железное доказательство… Ох, Клер, здесь так жарко, и это скучная тема…

- Ну что ты… - слабо возразила Кики.

- Совсем не скучная! - воскликнула Клер. - Меня не волнуют технологические тонкости и как именно все это отразится на биосфере. Я не хочу ждать ни десять лет, ни пятьдесят - мне это сейчас важно. Это гнусно, гнусно, это ад - вот какое слово меня осенило. Вы понимаете? Мы провалились в новый круг, в глубочайший круг ада. Земля погибнет у нас на глазах при таком раскладе…

- Да-да, - твердила Кики во время тирады Клер. Эта женщина и удивляла, и утомляла ее - не было вещи, которую она не могла бы восторженно приукрасить или расчленить. Кики вспомнила знаменитое стихотворение Клер об оргазме, где она разъяла оргазм на элементы и методично описала их, словно механик, разбирающий мотор. Это было одно из немногих произведений Клер, которое Кики понимала без разъяснений мужа или дочери.

- Дорогая… - Уоррен мягко, но решительно взял Клер за руку. - Кстати, а где Говард?

- Пропал без вести, - сказала Кики и дружески улыбнулась Уоррену. - Кажется, он с Эрскайном в баре.

- Боже, я сто лет не видела Говарда! - объявила Клер.

- До сих пор над Рембрандтом работает? - допытывался Уоррен. Он был сыном пожарника, и это особенно нравилось в нем Кики, хотя она отдавала себе отчет, что романтический ореол вокруг этого обстоятельства - плод ее фантазии, не имеющий отношения к реальному житью-бытью трудяги-биохимика. Уоррен задавал вопросы, проявлял интерес, вызывал интерес, редко говорил о себе. Уоррен мог спокойно обсуждать самые страшные события и катастрофы.

- Угу, - сказала Кики, кивнула, улыбнулась и поняла, что исчерпала набор реакций, позволяющих не развивать эту тему дальше.

- Мы видели в Лондоне «Портрет корабельного мастера и его жены». Королева передала его Национальной галерее - правда, мило с ее стороны? Удивительно… то, как проработаны краски, - торопливо проговорила Клер и продолжала уже себе под нос, - то, насколько они телесны, он словно вгрызается в полотно и извлекает из него правду этих лиц, сущность этого брака - так мне кажется. Это почти антипортрет : он не лица нам показывает, он заставляет нас заглянуть в души. Лица - просто портал. Совершенно гениально.

Повисло неловкое молчание, не то чтобы заметное для Клер. Она часто говорила вещи, на которые было нечего ответить. Кики все так же улыбалась, глядя себе на ноги - на шершавую, загрубевшую кожу черных пальцев ног. Если бы не медсестринское обаяние моей бабушки, сонно думала она, не было бы и дома в наследство, а не будь дома, не было бы денег на мою учебу в Нью- Йорке. Разве я встретила бы тогда Говарда, познакомилась бы с такими людьми?

- Только Говард, кажется, исходит из противоположного мнения, дорогая, - помнишь, он это объяснял? - он доказывает, что мы имеем дело с культурным мифом о Рембрандте, о его гениальности… если можно так сказать, - заключил Уоррен с уклончивостью ученого, говорящего на языке искусства.

- Ну да, конечно, - коротко ответила Клер - похоже, ей не хотелось это обсуждать. - Он его не любит.

- Да, - подтвердила Кики, которая тоже с радостью поговорила бы о чем-нибудь другом, - он не любит.

- А что Говард любит? - спросил, усмехнувшись, Уоррен.

- Тайна за семью печатями.

Внезапно Мердок зашелся от лая и начал рвать поводок из рук Уоррена. Все трое принялись унимать и отчитывать его, но Мердок устремился прямиком к малышу, который ковылял с задушенной лягушкой, неся ее над головой как штандарт. Пес догнал ребенка у ног его матери, тот заплакал. Мать присела и взяла мальчика на руки, бросая взгляды на Мердока и его поводырей.

- Это муж виноват - мне очень жаль, - сказала Клер без особого раскаяния. - Мой муж не умеет обращаться с собаками. Это, собственно, не его пес.

- Таксы людей не едят, - сердито сказала Кики, когда женщина ушла. Она села на корточки и потрепала плоскую голову Мердока, и, подняв глаза, застала Уоррена и Клер за немой перепалкой с перекрестными взглядами - каждый пытался заставить заговорить другого. Первой сдалась Клер.

- Кики… - начала она со стыдливым, насколько это возможно в пятьдесят четыре года, видом. - Это больше не фигура речи. С некоторых пор. Я про слово «муж».

- Ты о чем? - спросила Кики и тут же поняла, в чем дело.

- Муж. Уоррен мой муж. Я только что назвала его так, но ты не обратила внимания. Мы поженились. Здорово, правда? - Восторг до предела растянул гуттаперчевые черты Клер.

- То-то я смотрю вы такие возбужденные. Поженились!

- Окончательно и бесповоротно, - подтвердил Уоррен.

- И ни души на свадьбе? Когда это случилось?

- Два месяца назад. Взяли и поженились. Просто, знаешь, начались бы ахи-вздохи в адрес двух старых окольцованных неразлучников, вот мы и не позвали никого, и обошлось без аханья. Если не считать Уоррена, который ахнул, когда я оделась Саломеей. Ну как, поахать на наш счет не хочется?

Чуть не врезавшись в фонарный столб, их троица распалась, и Клер с Уорреном опять прижались друг к другу.

- Клер, дорогуша, я бы ахать не стала - неужели нельзя было сообщить?

- Честное слово, Кикс, все так быстро случилось, - сказал Уоррен. - Разве я женился бы на этой женщине, если бы у меня было время подумать? Она позвонила мне и сказала: сегодня день Иоанна Крестителя, давай это сделаем. И мы сделали.

- Ну рассказывайте же, - настаивала Кики, хотя эта их черта, их известная всей округе эксцентричность ей не слишком импонировала.

- Так вот, я была в платье Саломеи - красном, с блестками, я купила его в Монреале - как только увидела, сразу поняла - мое. Я хотела выйти в нем замуж и получить мужскую голову. И мне это, черт возьми, удалось! И голова попалась чудесная, - сказала Клер, привлекая это чудо к себе.

- Кладезь мыслей, - подтвердила Кики, гадая, сколько раз в ближайшие недели эта свадебная легенда будет предложена благосклонному вниманию слушателей. Они с Говардом точно такие же, особенно когда им есть что рассказать. Каждая семья - готовый водевиль.

- Да, - воскликнула Клер, - кладезь гениальных мыслей. До Уоррена в моей жизни не было никого, кто знал бы что-то стоящее. Конечно, с тем, что «искусство - истина» все согласятся, но едва ли в нашем городе сыщешь людей, которые бы действительно это знали. Или думали бы, что знают.

- Мам.

К ним подошел Джером со своей джеромовой угрюмостью. Отзвучали пронзительные клики, какими сердобольная зрелость приветствует таинственную молодость, вовремя осеклась рука, потянувшаяся было потрепать непокорные вихры, а на вечно повисающий в воздухе вопрос был получен неожиданный и чудовищный ответ («Я ее бросил». - «То есть, решил сделать перерыв».). На мгновение показалось, что все темы, которые можно было бы спокойно обсудить жарким днем в уютном городе, иссякли. Но потом в памяти всплыла победная весть о брачных узах, и ее радостно провозгласили снова, чтобы увязнуть в унылом обсуждении подробностей («Ну, для меня вообще-то четвертый, а для Уоррена второй»). Тем временем Джером медленно разворачивал фольгу на своем бур- рито. Наконец обнажилась верхушка съедобного вулкана, который тут же изверг лаву, потекшую по руке. Все трое дружно отступили назад. Джером слизнул креветку сбоку.

- Ну, поделились радостью - и будет. Между тем… - сказал Уоррен, доставая телефон из кармана своих шорт цвета хаки, - ух ты, уже час пятнадцать, мы должны бежать.

- Кикс, чудесно поболтали - как-нибудь повторим за чашечкой чая, идет?

Ей явно хотелось уйти. Кики пожалела, что она не столь обаятельна, умна, иронична и артистична, чтобы удержать внимание женщины вроде Клер.

- Клер, - сказала она, но ничего экстраординарного в голову не пришло, - может, что-нибудь передать Говарду? Он почту сейчас не проверяет, старается работать над книгой. По-моему, он даже с Джеком Френчем еще не говорил.

Этот переход к деловой рутине, казалось, озадачил Клер.

- Ах, да… во вторник собрание кафедры - у нас ведь шесть новых преподавателей на гуманитарном факультете, в том числе этот знаменитый говнюк - ты его, наверное, знаешь - Монти Кипе…

- Монти Кипе? - повторила Кики, утопив это имя в прерывистом, сдавленном смехе. Она почувствовала, как Джерома прошибла волна шока.

- Бьюсь об заклад, - продолжала Клер, - кабинет ему дадут на факультете африканистики - бедный Эр- скайн! Другого места для него не найдется - вот увидишь. Интересно, сколько еще скрыто фашистских назначений позволит себе наш колледж? Феноменальное учреждение в этом смысле. Ну просто… что тут скажешь? Вся страна летит в тартарары.

- Черт, - заныл Джером, описывая тесный круг и взывая к сочувствию веллингтонцев.

- Джером, мы обсудим это позже.

- Что за дерьмо, - уже тише проговорил Джером, тряся от изумления головой.

- Монти Кипе и Говард… - уклончиво сказала Кики и покрутила пальцами в воздухе.

Клер, догадавшись-таки, что у ситуации есть подтекст и она его не учла, вновь засобиралась уходить.

- Не бери в голову, Кикс. Я слышала, что когда-то у Говарда с ним были трения, но ведь Говард вечно с кем- то на ножах. - Клер дополнила это замечание неловкой улыбкой. - Ну все, целую - мы пошли. Здорово было вас увидеть.

Кики чмокнула Уоррена и чуть не задохнулась в объятиях Клер, помахала рукой, сказала «пока» и повторила ритуал прощания от имени Джерома, который потерянно стоял рядом с ней на голубых ступеньках марокканского ресторана. Оттягивая неизбежный разговор, она бесконечно долго смотрела, как уходят эти двое.

- Дерьмо, - громко повторил Джером и сел там, где стоял.

Небо слегка затянуло, и солнце надело маску благочестия, проткнув тонкими милосердными лучами ренессансного света картинное, словно нарочно для этого созданное облако. Кики попыталась усмотреть во всем благодать, перевести дурные вести в добрые. Вздохнув, она сняла с головы платок. Тяжелые косы рухнули на спину, пот потек с головы на лицо, но стало легче. Кики села рядом с сыном. Она окликнула его, но Джером вскочил и пошел прочь. Путь ему преградила семья, что-то искавшая в рюкзаках, и Кики догнала его.

- Перестань, не заставляй меня бежать за тобой.

- Свободным людям открыт весь мир, разве нет? - спросил Джером, ткнув себя в грудь.

- Знаешь, я бы тебе посочувствовала, но, по-моему, из детства пора бы уже и выйти.

- Ладно.

- Нет, не ладно. Разве я не вижу, как тебе больно.

- Мне не больно, я растерян. Оставим это. - Он защипнул брови пальцами, как делал его отец, желая над чем-нибудь посмеяться. - Прости, я не взял тебе бур- рито.

- Бог с ним, давай поговорим.

Джером кивнул, но по левой стороне Веллингтонской площади они пошли молча. Кики задержалась у прилавка с подушками для иголок, заставив притормозить и Джерома. Подушки изображали восточных толстячков - вместо глаз две диагональные черточки, а на голове желтенькие шляпы-кули с черной бахромой. Круглые животики были из красного атласа - туда-то и втыкались иголки. Кики взяла одного и повертела в руке.

- Забавно, да? Или безвкусно?

- Как ты думаешь, он едет с семьей?

- Детка, я не знаю. Может, и нет. Но если да, мы все должны вести себя как взрослые люди.

- Не думай, что я тут останусь.

- Отлично, - преувеличенно весело сказала Кики. - Ты можешь вернуться в Браун, и дело в шляпе.

- Нет, я хотел… а что если я куда-нибудь в Европу поеду?

Нелепость этой затеи - с экономической, личной и образовательной точек зрения - подверглась громкому обсуждению тут же, посреди дороги, в то время как продавщица-таитянка бросала опасливые взгляды на мощный локоть Кики, опершийся о прилавок рядом с пирамидой из незаменимых в хозяйстве толстячков.

- Значит, я буду сидеть здесь как последний идиот и делать вид, что ничего не случилось?

- Значит, мы будем вести себя достойно, как семья, которая…

- Ну да, ну да - Кики ведь так решает проблемы, - сказал Джером, не глядя на мать. - Она их просто не замечает, все прощает и забывает, а там, глядишь, снова тишь да гладь.

Они уставились друг на друга - Джером вызывающе, Кики удивленно. По складу характера, по ходу жизни он был мягче других ее детей и, как она чувствовала, теснее связан с нею.

- Не знаю, как ты это терпишь, - с горечью сказал Джером. - Он думает только о себе. Ему плевать даже на чувства близких.

- Мы сейчас говорим не о… не об этом. Мы говорим о тебе.

- В общем, вот что, - нервно заключил Джером, явно испуганный своими же словами. - Ты не можешь упрекать меня в том, что я бегу от проблем, поскольку ты делаешь то же самое.

Кики удивило, что Джером так зол на Говарда, причем из-за нее. Она даже почувствовала зависть - ей бы такую ясность гнева! Но ненавидеть Говарда она больше не могла. Если бы она хотела его бросить, она сделала бы это еще зимой. Но она с ним не рассталась, и теперь уже было лето. Единственное оправдание своему решению Кики видела в том, что в ней еще не умерла любовь к Говарду, то есть не умерла любовь вообще, поскольку Любовь и Говарда она узнала одновременно. Что такое по сравнению с Любовью одна ночь в Мичигане!

- Джером, - сказала она сокрушенно и опустила глаза. Но Джером - подобно всем юным поборникам справедливости - приготовил еще один, финальный удар. Кики вспомнила, как сама была неукротимой двадцатилетней правдолюбкой и мечтала о том, чтобы ее родители не лгали и возвели к свету истины заплаканные, но ясные глаза. Джером сказал:

- Семья умирает тогда, когда быть вместе ужаснее, чем быть одному. Понимаешь?

С некоторых пор ее дети неизменно заканчивали свою речь этим вопросом, но на получение ответа время не тратили. Когда Кики подняла глаза, Джером был уже метрах в тридцати и толпа смыкалась за его спиной.

6

Джером сел на переднее сиденье рядом с водителем, потому что эту поездку он придумал и он организовал; Леви, Зора и Кики заняли второй ряд минивэна, а Говард, к услугам которого оказался целый ряд, разлегся сзади. Личный автомобиль Белси был в починке - ему меняли его двенадцатилетний мотор. А сами Белси направлялись в парк Бостон-Коммон слушать «Реквием» Моцарта. Это была классическая семейная вылазка, предпринятая в тот момент, когда они меньше всего чувствовали себя семьей. В последние две недели в доме сгущалась гроза - Говард узнал о назначении Монти. Он считал это верхом коварства со стороны факультета - как они могли пригласить на кампус его личного, главного врага? Кто стоял за этим? В ярости он обзванивал коллег, пытаясь вычислить предателя, но тщетно. Масла в огонь подливала Зора с ее змеиным знанием веллингтонских интриг. Никто и не вспомнил, что Джерома приезд Монти тоже касается. Кики сдерживалась, дожидаясь, когда эта парочка перестанет думать только о себе, и, не дождавшись, вышла из себя. Последовал скандал, от которого они еще толком не оправились. Они бы и до сих пор продолжали дуться и хлопать дверьми, если бы не всегдашний миротворец Джером, придумавший эту поездку, чтобы дать всем возможность проявить человеколюбие.

На концерт никто особо не хотел, но остановить замыслившего доброе дело Джерома было невозможно. И вот они сидели в машине, наполняя воздух немым протестом: против Моцарта, вылазок вообще, найма такси, часовой поездки из Веллингтона в Бостон, самой идеи качественного времяпрепровождения. Только Кики поддержала Джерома. Кажется, она понимала, что им движет. В колледже ходили слухи, что Монти едет с семьей, а значит, приедет и эта девушка. Джером должен вести себя как ни в чем не бывало. Они все должны себя так вести. Должны быть стойкими и сплоченными. Кики протиснулась вперед и взялась за плечо Джерома, прося включить радио погромче. Оно слишком тихо работало, чтобы развеять всеобщую хандру. Помедлив в этом положении, Кики сжала сыну руку. Наконец они выскользнули из автомобильно-цементных объятий пригорода Бостона. Был вечер пятницы. Однополые группки горожан шумно текли по улицам, надеясь наткнуться на свои половинки. Когда их такси проезжало мимо ночного клуба, Джером скользнул взглядом по выстроившимся у входа полуголым девушкам, похожим на великолепный хвост несуществующей змеи, и отвернулся. Горько смотреть на то, что тебе никогда не достанется.

- Пап, вставай, почти приехали, - сказала Зора.

- Гови, у тебя деньги есть? Кошелек куда-то делся, не могу найти.

На углу парка такси остановилось.

- Слава богу. Я думал, меня стошнит, - сказал Леви, распахивая дверцу.

- Это еще успеется, - весело ответил Говард.

- Может быть, вам понравится, - встрял Джером.

- Конечно, понравится, детка. Иначе бы мы не приехали, - проворковала Кики. Она отыскала-таки кошелек и протянула водителю деньги через окно. - Нам непременно понравится. И что это на твоего отца нашло, не понимаю. С чего это вдруг он ведет себя так, будто терпеть не может Моцарта. Для меня это новость.

- Да ничего на меня не нашло, - сказал Говард, взяв под руку свою дочь у входа в уютную аллею. - По мне так надо делать это каждый вечер. Не думаю, что люди часто слушают Моцарта. Мы тут болтаем, а его наследие гибнет. Вот не будем мы его слушать - что от него останется?

- Гови, перестань.

Но Говард продолжал:

- Думаю, бедняге как никогда нужна помощь. Все- таки один из величайших непонятых композиторов прошлого тысячелетия…

- Джером, дорогуша, не слушай его. И Леви это понравится, и нам всем понравится. Мы же не дикари. Можем мы посидеть полчаса как приличные люди?

- Больше, мам, - где-то час, - сказал Джером.

- Кому понравится? Мне? - тут же спросил Леви. Этот сам себе адвокат с острым интересом отслеживал все упоминания своего имени всуе - не дай бог оно послужит поводом для шуток или насмешек. - Да я даже не знаю, кто такой этот Моцарт. В парике ходил, да? Классик, - подытожил Леви, довольный тем, что он правильно поставил диагноз.

- Верно, - подтвердил Говард. - Классик в парике. Про него еще фильм сняли.

- Ага, видел. Кино реально штырит.

- Это точно.

Кики захихикала. Говард оставил Зору и взялся за жену, обняв ее сзади. До другого ее бедра рука Говарда не доставала, но они с Кики все равно спустились к парковым воротам сладкой парочкой. Это был один из его способов сказать «прости». Так они уравновешивали прожитый день.

- Только посмотрите на эту очередь, - хмуро сказал Джером, мечтавший об идеальном вечере. - Надо было выехать пораньше.

Кики поправила на плечах свой лиловый палантин.

- Ну не такая уж она и длинная. Во всяком случае, не холодно.

- Я махану через забор только так, - сказал Леви, берясь за чугунные пики ограды. - А вы стойте, как лохи, в очереди. Братану ворота ни к чему, он и так перепрыгнет. Это по-уличному.

- Что-что? - переспросил Говард.

- Ну, по-уличному, - протянула Зора. - То есть в согласии с улицей, по уличным законам. В унылом Ле- вином мирке, если ты негр, у тебя тайный священный союз со всякими закоулками.

- Слышь, кончай рот разевать. Что ты знаешь про улицу? Ты ж ее не видала.

- А это что? - спросила Зора, ткнув в землю пальцем. - Зефир?

- Брось. Это не Америка. Разве это Америка, это детская площадка. Я родился в этой стране, я знаю. Ты смотайся в Роксбери или в Бронкс[[9]] - вот Америка и вот улица.

- Леви, ты не живешь в Роксбери, - медленно проговорила Зора. - Ты живешь в Веллингтоне. И мотаешься в Арундел[[10]]. И носишь белье со своими инициалами.

- А я, интересно, уличный? - задумался Говард. - Я полон сил, и у меня есть шевелюра, глаза и прочее. И яйца первый сорт. Конечно, IQ мой выше среднего, но пороху во мне много.

- О нет.

- Папа, не говори «яйца». Пожалуйста.

- Так я гожусь для улицы?

- Черт, почему ты из всего делаешь хохму?

- Я так хочу быть уличным!

- Мам, ну скажи ему.

- Я разве не пацан? Ну погляди. - Говард начал выворачиваться наизнанку, усиленно работая телом и руками. Кики вскрикнула и прикрыла глаза ладонью.

- Честное слово, мам, я иду домой - еще раз он дернется, и я ухожу.

Леви отчаянно искал свой капюшон, чтобы закрыться от пантомимы Говарда, который и не думал останавливаться. Через несколько мгновений Говард порадовал публику единственным хранившимся в его памяти отрывком из рэпперской песни - эти строчки он таинственным образом выудил из лирической жвачки, которую ежедневно жевал Леви.

- Моя шняга не коряга, - начал Говард. Его домочадцы взвыли от ужаса. - Мой батон умен, как Платон.

- Все, меня нет.

Леви ловко рванул вперед и нырнул в муравейник, сочившийся в ворота парка. Все рассмеялись, даже Джером, и, глядя, как он смеется, Кики почувствовала облегчение. С Говардом всегда было весело. Ей уже при первой встрече с ним пришла в голову расчетливая мысль: он из тех отцов, которые могут рассмешить своих детей. Кики ласково ущипнула его за локоть.

- Что-нибудь не так? - самодовольно спросил Говард и разомкнул сложенные на груди руки.

- Все так, милый. Телефон-то у него есть? - спросила Кики.

- Есть - мой, - ответил Джером. - Он стащил его утром из моей комнаты.

Они примкнули к медленно текущей толпе, и парк дохнул на Белси своими сладкими, живыми, плотными ароматами уходящего лета. Этим влажным сентябрьским вечером Бостон-Коммон был мало похож на ухоженное историческое место громких речей и публичных казней. Он презрел садовников и возвращался к естественности и дикости. Бостонская чопорность, присущая, по мнению Говарда, всему историческому, просто не устояла перед наплывом жарких тел, стрекотом сверчков, нежной сыростью деревьев и мелодичной какофонией, создаваемой при настройке инструментов. И слава богу. С ветвей свисали желтые, как рапс, фонарики.

- Вот здорово, - сказал Джером. - Оркестр словно парит над водой. Огни отражаются, поэтому так и кажется.

- Ага, - ответил Говард, глядя на островок, висящий над водой в ореоле отражений. - Ну и ну, ух ты, обалдеть.

Оркестр расположился на маленькой сцене по ту сторону пруда. Говард, единственный неблизорукий представитель Белси, заметил, что все музыканты мужского пола были в галстуках с рисунком в виде нот. Женщины носили тот же узор на талии, на широких, как кушаки, поясах. Над головами оркестрантов маячил гигантский транспарант с печальным профилем одутловатого, похожего на хомяка Моцарта.

- А где хор? - спросила, оглядываясь, Кики.

- Под водой. Он вынырнет попозже, как… - Говард изобразил человека, всплывающего из морских глубин во всем своем великолепии. - Есть Моцарт на льду, а это Моцарт в пруду. Так меньше несчастных случаев.

Кики тихонько рассмеялась, но внезапно ее лицо изменилось, и она сжала запястье мужа.

- Ох, Говард, - сказала она, настороженно глядя в глубь парка. - Есть две новости, хорошая и плохая.

- А? - откликнулся Говард, обернулся и увидел, что обе новости идут к нему по лужайке и машут рукой: Эрскайн Джиджиди и Джек Френч, декан гуманитарного факультета. Джек Френч, в типичных для Новой Англии широких штанах, перебирал своими длинными ногами плейбоя. Сколько же ему лет? Говард вечно терялся в догадках. Джеку Френчу с равным успехом могло быть и пятьдесят два, и семьдесят девять. Спросить его прямо было нельзя, а значит, нельзя было узнать наверное. Он походил на звезду экрана, граненая геометрия его лица напоминала картины Уиндхема Льюиса*. Лирические, слегка удивленные брови Джека норовили сложиться в пирамиду, а кожа была темная, тысячелетняя, словно его извлекли из торфяного болота по прошествии долгих веков. Седые шелковистые волосы, редкие, но покрывающие череп целиком, отметали подозрения Говарда, что декан стар, как баобаб, и были явно пострижены так же, как в молодости, когда, стоя на носу лодки и прикрывая ладонью глаза, двадцатидвухлетний Джек вглядывался в берег Нантакета** и гадал, не Долли ли стоит там на пирсе к нему лицом, держа два стакана виски с содовой. Эрскайн был полной противоположностью: отполированная, без единого волоска макушка и волшебные родинки, наполнявшие Говарда неизъяснимым весельем. На сей раз Эрскайн был в костюме- тройке невозможно желтого цвета, и каждая клетка его свободолюбивого тела противилась всем трем состав-

* Льюис, Перси Уиндхем (1882-1957) - английский художник, теоретик вортицизма, близкого по духу футуризму и кубизму. ** Остров в Атлантическом океане, часть штата Массачусетс.

ляющим этого наряда. На миниатюрных ногах красовались остроносые туфли на кубинском каблуке. В целом он производил впечатление быка, делающего первые па перед боем. Когда парочка еще была метрах в десяти, Говард мог быстро и незаметно поменяться местами с Кики, чтобы Эрскайн естественным образом повернул к нему, а Джек пошел своей дорогой. Так он и поступил, но, к сожалению, Джек не понимал, что значит диалог, он всегда обращался к людям. Точнее даже не к людям, а к пустоте между людьми.

- Так, все Белси в сборе, - очень медленно проговорил Джек, и каждый Белси спросил себя, на кого же из них он все-таки смотрит. - Но одного, кажется, не хватает. Все Белси, кроме одного.

- Нет младшего, Леви, он потерялся. Отстал. Если честно, ему ужасно хотелось отстать, - небрежно сказала Кики и засмеялась. Засмеялись и Зора, и Джером, и Говард с Эрскайном, и наконец, в самую последнюю очередь, раздался бесконечно медленный смех Джека Френча.

- Мои дети… - начал Джек.

- Да? - откликнулся Говард.

- …потратили массу времени…

- Угу, - подбадривал Говард.

- … стараясь…

- Ха-ха, - сказал Говард. - Ну что ж.

- …потерять меня из виду в общественных местах, - закончил Джек.

- Да, - сказал измученный Говард. - Они такие.

- Мы анафема для наших детей, - весело подтвердил Эрскайн своим скачущим голосом, то забирающим вверх, то скатывающимся вниз. - Нас любят только чужие дети. Например, твоим детям я нравлюсь гораздо больше, чем ты.

- Это точно. Моя воля, я бы к тебе переехал, - отозвался Джером и спровоцировал фирменный вопрос Эр- скайна о хороших новостях, - даже мелких, вроде пробы нового сорта джина с тоником. При этом Эрскайн взял в ладони щеки Джерома и поцеловал его в лоб.

- Переезжай, заметано.

- И остальных прихвати. Нечего тут морковкой перед ослиной мордой размахивать, - сказал Говард, выходя вперед и дружески шлепая Эрскайна по спине. Затем он повернулся к Джеку Френчу и протянул ему руку, но тот разглядывал музыкантов и руки не заметил.

- Красиво, правда? - спросила Кики. - Мы так рады видеть вас обоих. А Мейзи с вами, Джек? А дети?

- Да, красиво, - подтвердил Джек и положил руки на свои худые бедра.

Зора уже не в первый раз толкнула отца локтем в ребра. Говард увидел, что она делает ему круглые глаза, кивая на Френча. Это было в духе Зоры: встретив какую- нибудь шишку, которую она целую неделю ругала на чем свет стоит, едва не хлопнуться перед этой шишкой в обморок.

- Джек, - закинул удочку Говард. - Вы ведь знаете Зору? Она уже на втором курсе.

- Неожиданное явление, - сказал, поворачиваясь к ним, Джек.

- Да, - согласился Говард.

- …в столь прозаическом и… - продолжил Джек.

- Хм, - сказал Говард.

- …официальном месте, - закончил декан и одарил Зору улыбкой.

- Мистер Френч, - сказала Зора и потрясла Джека за руку. - Я в восторге от предстоящей учебы. Расписание фантастическое. Я была в архиве - по четвергам я сижу в библиотеке, на кафедре славистики - и видела веллингтонские отчеты за последние пять лет. С тех пор как вы возглавили факультет, подбор преподавателей, лекторов и научных сотрудников становится все блистательнее - мы с моими друзьями с нетерпением ждем каждой лекции. И папа прекрасно читает историю искусств - у меня просто нет слов. В общем, получилась программа, которая действительно развивает тебя как личность. Я так рада, что колледж выходит на новый качественный уровень. Думаю, после удручающей борьбы за власть, которая чуть не сломила его дух во второй половине 1980-х, он движется в нужном, правильном направлении.

Говарду оставалось только гадать, что из этой дикой речи декан выцепил для обдумывания и ответа; не представлял он, и сколько времени займут эти процессы у Джека. На выручку снова пришла Кики.

- Дорогуша, давай не будем сейчас о делах. Это невежливо. Впереди еще целый семестр - успеется. Да, чуть не забыла - у нас же годовщина свадьбы через десять дней. Ничего особенного не намечается, просто пирушка с танцами: Марвин Гэй*, негритянская кухня - это очень вкусно.

Джек уточнил дату. Кики назвала. По лицу Джека прошла невольная, еле заметная дрожь, слишком знакомая Кики в последние годы.

- Ну, если это и впрямь годовщина… - сказал Джек, думая, что его никто не слышит.

- Да, а поскольку в районе 15-го всем страшно некогда в любое время, мы решили отпраздновать ее день в день и дать возможность людям встретиться, познакомиться перед началом семестра и так далее.

* Гэй, Марвин Пенц (1939-1984) - чернокожий американский

певец, музыкант и автор песен. Работал в жанре ритм-энд-блюз

(соул).

- Но вам-то, - сказал Джек, предвкушая конец своей фразы и сияя от удовольствия, - друг с другом знакомиться не придется. Сколько лет вы вместе, двадцать пять?

- Дорогой мой, - ответила Кики, кладя ему на плечо свою полную, в браслетах и кольцах руку, - если честно, целых тридцать.

Что-то мелькнуло в голосе Кики, когда она называла эту цифру.

- Как же говорят про такой брак? - вспоминал Джек. - То ли серебряный, то ли золотой…

- Железный, - сострил Говард, привлек к себе жену и чмокнул в щеку. Кики от души рассмеялась, звеня всей своей амуницией.

- Так вы придете? - спросила она.

- Это будет большая… - начал, сияя, Джек, но тут силой провидения включился громкоговоритель, и всех пригласили занять свои места.

7

«Реквием» Моцарта начинается с того, что ты идешь к огромной яме. Она за обрывом, который нельзя увидеть, пока не подойдешь к самому его краю. В этой яме твоя смерть. Ты не знаешь, как она выглядит, звучит или пахнет. Ты не знаешь, зло она или благо. Ты просто идешь навстречу. Твоя воля - кларнет, а шаги сопровождает скрипка. Чем ближе ты к обрыву, тем крепче уверенность, что впереди нечто ужасное. И в то же время там благословение и дар. Без этой ямы в конце твой долгий путь попросту не имел бы смысла. Но вот ты заглядываешь в пропасть, и тебя захлестывает волна нездешних звуков. За обрывом - мощный хор, похожий на тот, веллингтонский, где ты пела целых два месяца и где, кроме тебя, все были белые. Это и небесное воинство, и дьявольская рать. Это те, кто изменил тебя на земле: армия твоих любовников, твоя семья, твои враги, безымянная и безликая женщина, переспавшая с твоим мужем, мужчина, за которого ты думала выйти замуж, мужчина, за которого ты вышла. Хор тебя судит. Начинают мужчины, и суд их очень суров. Затем вступают женщины, но снисхождения никакого, спор лишь становится громче и яростней. Однако ты понимаешь: это спор. Приговор еще не вынесен. Надо же, какая острая борьба идет за твою жалкую душу. Да еще обезьяны с русалками водят друг вокруг друга хороводы и съезжают вниз по витым перилам во время Купе, в котором, согласно программке, ничего такого нет даже близко.

Kyrie eleison.
Christe eleison.
Kyrie eleison [[11]].

Вот и все, что есть в Kyrie. Никаких русалок, просто молитва. Но Кики все равно видела русалок с обезьянами. Целый час слушать малознакомую музыку и чужой, мертвый язык - это опыт, полный взлетов и падений. Временами ты обращаешься в слух и как будто во что- то вникаешь. Но потом вдруг обнаруживаешь, что сошла с дистанции, - неизвестно как и когда, то ли от скуки, то ли устав вслушиваться, - и музыка от тебя за тридевять земель. Ты хватаешься за программку. Там написано, что последние пятнадцать минут ожесточенных споров о твоей душе уложились в одну единственную не относящуюся к делу строчку. На Confutatis прилежно поверявшая дух музыки буквой программки Кики потерпела окончательное фиаско. Где она теперь, она не знала. В пучине Lacrimosa или гораздо дальше? Застряла на середине или движется к концу? Она повернулась с вопросом к Говарду, но он спал. Взглянув направо, Кики увидела Зору в обнимку со своим «Дискманом»[[12]], в котором голос профессора Н. Р. Э. Гоулда объяснял ей каждую ноту. Бедная Зора - живет комментариями и сносками. В Париже было то же самое: ей так хотелось почитать путеводитель по Сакре-Кер, что она влетела прямиком в алтарь и раскроила себе лоб.

Кики откинулась на спинку кресла и попыталась унять свое странное волнение. Над головой висела тяжелая луна, пятнистая, как кожа старых белых людей. А может быть, Кики увидела старых белых людей - множество лиц, обращенных к луне, голов, лежащих на спинках кресел, рук, тихо танцующих на коленях и выдающих завидное знание музыки. Впрочем, среди всех этих белых людей не было никого музыкальней Джерома - он, как теперь заметила Кики, сидел и плакал. В искреннем изумлении она открыла рот и снова закрыла его, боясь спугнуть это чудо. Слезы текли обильно и беззвучно. Кики была тронута и тут же испытала еще одно чувство: гордость. Я вот не понимаю, думала она, а он понимает. И этого черного парня с умом и сердцем воспитала я. Если разобраться, много ли черных парней придет на такой вот вечер? - ни одного, небось, нет среди нас, подумала Кики, обернулась проверить и с легкой досадой одного все-таки обнаружила: это был высокий юноша с красивой шеей, сидевший рядом с ее дочерью. Нимало не смутившись, Кики продолжила свое воображаемое выступление на воображаемом съезде черных матерей Америки: Не так уж это и трудно, как кажется, надо только верить в успех и бороться с жалкой ролью, которую с рождения навязывают черным в нашей стране - это главное -ну и еще, наверное, надо участвовать в школьных мероприятиях, и чтобы в доме были книги, и деньги водились, и можно было устроить на открытом воздухе… Кики на минуту очнулась от своих материнских фантазий, потянула за рукав Зору и показала ей на слезы Джерома, как если бы они текли по щекам каменной мадонны. Зора глянула, пожала плечами и вернулась к профессору Гоул- ду. А Кики снова посмотрела на луну - насколько же она прекрасней солнца, и можно любоваться ею, не боясь, что заболят глаза. Чуть позже она решила предпринять последнюю отчаянную попытку найти в тексте строки, которые в данный момент пел хор, но выступление внезапно закончилось. Это так поразило ее, что она опоздала с аплодисментами, правда, Говард опоздал еще больше, потому что аплодисменты-то его и разбудили.

- Ну что? - спросил Говард, вскакивая с места. - Порцию благодати все получили? Можно идти?

- Надо найти Леви. Не поедем же мы без него. Может, позвонить на мобильный Джерома? Только включен ли он… - Кики с любопытством взглянула на мужа. - Так тебе не понравилось? Совсем?

- Вон он Леви! - крикнул Джером, махнув рукой в сторону дерева в ста метрах от них. - Эй, Леви!

- А по-моему, это было чудесно, - настаивала Кики. - Совершенно гениальная музыка.

При слове «гениальная» Говард тяжело вздохнул.

- Брось, Говард, - такую музыку может написать только гений.

- Такую - это какую? Дай определение гениальности.

Кики пропустила это требование мимо ушей.

- Думаю, дети под впечатлением, - сказала она, легонько сжимая руку Джерома и не говоря больше ни слова. Ей не хотелось выставлять его на посмешище перед отцом. - И я под впечатлением. Остаться равнодушным к такой музыке просто невозможно. Неужели тебе правда было скучно?

- Почему? - прекрасное исполнение. Просто я не люблю, когда музыка провозит контрабандой метафизические идеи.

- Не понимаю, о чем ты. Она же на божественные темы.

- Я свое мнение высказал. - Говард отвернулся и помахал застрявшему в толпе Леви, который помахал им в ответ. Говард показал ему на ворота, где они должны были встретиться; Леви кивнул.

- Говард, - не отставала Кики, обожавшая вытянуть мужа на разговор и послушать, как он высказывает свои взгляды, - объясни, пожалуйста, почему то, что мы сегодня слушали, не гениально. Что бы ты там ни говорил, эта музыка явно отличается от той, которая…

Они пошли, продолжая спор, в который вплелись и голоса их детей. Черный парень с красивой шеей, сидевший рядом с Зорой, напряг слух, ловя обрывки удалявшегося разговора, - спор был ему интересен, хотя часть его он упустил. В последнее время он все чаще вслушивался в разговоры на улицах и ему хотелось вмешаться. Вот и сейчас он бы кое-что добавил, напомнил бы про то кино. Ведь если верить фильму, Моцарт умер, не закончив «Реквием». А раз так, его должен был закончить кто-то другой, что, наверное, стоит учесть, споря о гениальности автора. Однако заговаривать с незнакомыми людьми он не привык. Да и момент, как всегда, был упущен. Парень надвинул на лоб бейсболку и полез в карман за мобильным. Затем он нагнулся, чтобы достать из-под кресла свой «Дискман». Плеера не было. Ругнувшись, он снова пошарил в темноте и нашел-таки «Дискман», но чужой. На своем он всегда нащупывал сзади липкое пятнышко, остатки содранной контурной наклейки в виде голой красавицы с пышной афропрической. За исключением этой детали плеер был совершенно такой же. Парень быстро смекнул, в чем дело. Он схватил висящую на кресле толстовку - она зацепилась и слегка порвалась. Его лучшая толстовка! Отцепив ее, он со всех ног бросился за той коренастой девчонкой в очках. Казалось, с каждым шагом между ними вклинивается все больше людей.

- Эй, эй!!

Но, во-первых, имени в пару к этому «эй!» не было, а во-вторых, крепкий черный парень почти двухметрового роста, кричащий «эй!» в густой толпе, отнюдь не сеет вокруг себя умиротворение, куда бы он ни направлялся.

- Она взяла мой «Дискман», та девчонка… девушка… вон она… простите… извините, можно пройти? Эй, эй, подруга!

- ЗОРА, стой! - грянул рядом чей-то голос, и девчонка, до которой он пытался докричаться, обернулась и показала кому-то средний палец. Белые люди в толпе беспокойно заозирались - их покой собираются нарушить?

- Черт, сама иди нах, - сказал голос, сдаваясь. Парень обернулся и увидел подростка чуть пониже себя и куда более хрупкого.

- Эй, друг, это твоя девчонка?

- Что?

- Ну та, в очках - ты только что звал ее - твоя девчонка?

- Еще чего - это моя сестра.

- Слушай, она взяла мой «Дискман» с моей музыкой - должно быть, по ошибке. А вот ее - смотри. Я кричу ей, но имени не знаю.

- Серьезно?

- Да вот же ее плеер. Это не мой.

- Стой тут.

Представителям благонамеренного семейно-педагогического круга Леви даже не снилась та скорость, с которой он ринулся вперед ради совершенно незнакомого ему парня. Он стрелой прорезал толпу, схватил сестру за руку и начал ей что-то возбужденно объяснять. Парень подошел к ним позже, и до него долетели слова Зоры: «Не смеши меня, твой дружок мой плеер не получит - да отцепись же ты».

- Ты не слушаешь, что ли? Не твой это плеер, а его, - повторил Леви, заметив парня и кивая в его сторону. Тот слабо улыбнулся из-под козырька своей бейсболки. Даже при этой скудной улыбке было видно, какие у него белые и ровные зубы.

- Леви, если ты со своим дружком решил податься в гангстеры, мой совет: отнимай, а не проси.

- Да не твой он, Зур, а этого парня.

- Я свой плеер знаю, это - мой.

- Слышь, друг, а диск у тебя там был?

Парень кивнул.

- Зора, загляни внутрь.

- О боже мой, ну вот, смотрите - диск для записи. Мой. Убедились? Аривидерчи.

- У меня тоже записывающий, с моей музыкальной подборкой, - твердо сказал парень.

- Леви, надо поймать такси.

- Включи плеер, - сказал Леви Зоре.

- Не включу.

- Включи этот чертов плеер, Зур.

- Что там происходит? - крикнул Говард, который был от них метрах в двадцати. - Нельзя ли поторопиться?

- Слушай, Зора, кончай выпендриваться, включи плеер, и все станет ясно.

Зора скорчила мину и нажала на «play». Жар бросился ей в голову.

- Ладно, диск не мой. Это какой-то хип-хоп, - сказала она резко, как будто диск был в чем-то виноват.

Парень шагнул к Зоре с вытянутой рукой, словно говоря: у меня нет дурных намерений, - перевернул «Диск- ман» в ее руках и показал липкий островок. Затем полез под толстовку с рубашкой и вытащил из-за пояса второй «Дискман», сверкнув выступающей тазовой костью.

- А это твой.

- Но они же совершенно одинаковые.

- Ну, поэтому и перепутать легко. - Парень широко улыбнулся, и стало слишком заметно, что он возмутительно хорош собой. Гордость и предубеждение, однако, заставили Зору не обратить на это внимание.

- Да, только я свои вещи кладу под свое кресло, - колко сказала она и пошла к матери, которая стояла метрах в ста, уперев руки в боки.

- Ну и сестричка! - сказал парень, посмеиваясь. Леви вздохнул.

- Спасибо, браг.

Они хлопнули друг друга по рукам.

- А что ты слушаешь? - спросил Леви.

- Да так, просто хип-хоп.

- Можно посмотреть? Я знаю в этом толк.

- Ну…

- Я Леви.

- Карл.

Интересно, сколько ему лет, подумал Карл. И где это он научился спрашивать у парней, которых впервые в жизни видит, не дадут ли они ему послушать свой «Дискман»? Еще год назад Карлу пришла в голову мысль, что если начать ходить на вечера вроде нынешнего, можно встретить совершенно неожиданных людей, - эта встреча подтверждала ее на все сто.

- Вот эта клевая. И слова что надо. Кто исполняет?

- Вообще-то я, - сказал Карл не гордясь и не смущаясь. - У меня есть шестнадцать треков в черновой домашней записи. Я сам их написал.

- Ты рэппер?

- Ну, это скорее такие ритмы.

- Обалдеть.

Они шли по парку к воротам и говорили. О хип-хопе, о последних концертах в окрестностях Бостона - слишком уж редко их дают и далеко устраивают. Леви забрасывал Карла вопросами, иногда отвечая за него прежде, чем тот успевал открыть рот. Карл все пытался вычислить, что же этому парню нужно, но, похоже, ничего ему нужно не было, просто есть люди, которые любят поговорить. Леви предложил обменяться телефонами, что они у какого-то дуба и сделали.

- В общем, как узнаешь, что в Роксбери что-то намечается, звякни мне, ладно? - чересчур горячо попросил Леви.

- Ты разве в Роксбери живешь? - удивился Карл.

- Нет, но я там часто бываю, особенно по субботам.

- Тебе четырнадцать?

- Нет, мне шестнадцать. А тебе?

- Двадцать.

Этот ответ немедленно осадил Леви.

- То есть ты вроде как в колледже?

- Да нет, я малый неученый… - У него была старомодная, театральная манера говорить, перебирая в воздухе длинными, изящными пальцами. Это пальцеверче- ние напомнило Леви его дедушку по материнской линии с его любовью к «витийству», как называла это Кики. - Я вроде как напал на свои книги, идя своим путем.

- Обалдеть.

- Я учусь на всех перекрестках - например, когда хожу на такие вот бесплатные вечера. Если где-то что-то устраивают и вход свободный, я иду.

Леви уже махали его домашние. Он надеялся, что Карл пойдет к воротам какой-нибудь другой дорогой, но, разумеется, выход из парка был только один.

- Ну наконец-то, - приветствовал их Говард.

Теперь Карл почувствовал себя не в своей тарелке.

Он надвинул козырек на глаза и сунул руки в карманы.

- Ой, привет, - сказала Зора в крайнем смущении.

Карл ответил ей кивком.

- Ну я тебе позвоню, - сказал Леви, надеясь предотвратить церемонию знакомства, неумолимо, как он с ужасом чувствовал, надвигавшуюся. Но он опоздал.

- Привет, - сказала Кики. - Ты друг Леви?

Карл смешался.

- Э.. это Карл. Зора стащила у него «Дискман».

- Ничего я у него не…

- Вы из Веллингтона? Знакомое лицо, - сказал Говард озабоченно, выискивая глазами такси. Карл рассмеялся странным искусственным смехом, в котором было больше гнева, чем веселости.

- Разве я похож на кого-то из Веллингтона?

- Не все ходят в твой чертов колледж, - встрял Леви, краснея. - Других дел, что ли, мало? Он поэт улицы.

- Правда? - с любопытством спросил Джером.

- Не совсем так. Я действительно сочиняю ритмы, но поэтом улицы я бы себя, наверное, не назвал.

- Ритмы? - переспросил Говард.

Зора, считавшая себя главным посредником между уличной культурой Веллингтона и академической культурой своих родителей, пояснила:

- Это вроде устной поэзии в афроамериканском духе - Клер Малколм ее обожает. Говорит, что в ней дышит земная жизнь, и все такое. Она даже ходит со своим выводком в «Остановку», чтобы услышать что-нибудь новенькое.

Пренебрежение Зоры было наигранным: в прошлом семестре она сунулась в поэтическую мастерскую Клер, но ее не приняли.

- Я несколько раз читал свои ритмы в «Остановке», - спокойно сказал Карл. - Классное место. В Веллингтоне таких больше нет. Последний раз я читал там во вторник.

Он поднес большой палец к козырьку и приподнял бейсболку, чтобы получше рассмотреть этих людей. Белый чувак - отец, что ли?

- Клер Малколм слушает стихи по остановкам? - изумился Говард, напряженно шаря глазами вдоль улицы.

- Помолчи, пап, - сказала Зора. - Ты знаешь Клер Малколм?

- Нет, не думаю. - Карл одарил их еще одной подкупающей улыбкой. Возможно, он просто нервничал, но чем чаще он улыбался, тем больше располагал к себе.

- Ну, она поэтический поэт, - объяснила Зора.

- Ах вот как. - Улыбка сползла с лица Карла.

- Уймись, Зур, - сказал Джером.

- Рубенс! - вдруг воскликнул Говард. - Я про ваше лицо. «Эскиз головы негра в четырех ракурсах». Рад нашей встрече.

Семья Говарда уставилась на него. Говард сошел с тротуара и помахал проезжающему такси. Карл натянул поверх бейсболки капюшон и стал оглядываться по сторонам.

- Вам стоит познакомиться с Клер, - с воодушевлением сказала Кики, стараясь загладить неловкость. Вот так лицо у этого парня - чего только не сделаешь, чтобы снова увидеть на нем улыбку. - У нее есть авторитет, говорят, она хорошо пишет.

- Такси! - заорал Говард. - Оно подъедет с другой стороны, идемте.

- Ты говоришь так, будто Клер для тебя терра инког- нита, - сказала Зора. - Ты же читала ее, мам, так вырази свое мнение - не убьют же тебя за это.

Кики пропустила это мимо ушей.

- Уверена, она будет рада встрече с молодым поэтом, она очень отзывчивая - кстати, у нас тут скоро вечеринка…

- Ну идемте же, - канючил Говард с островка безопасности.

- С чего ты взяла, что ему интересна твоя вечеринка? - в ужасе спросил Леви. - Она же юбилейная.

- Детка, дай мне сказать, ладно? Не такая уж она и юбилейная. Между нами говоря, - якобы по секрету сообщила Кики Карлу, - два-три братана на ней совсем не помешают.

Ни от кого не укрылось, что Кики флиртует. Братана, зло подумала Зора, с каких это пор Кики говорит братаны.

- Мне надо идти, - сказал Карл, проводя ладонью по взмокшему лбу. - Я знаю телефон Леви, так что мы можем как-нибудь созвониться.

- Да, конечно…

Они мирно попрощались с Карлом и неуверенно помахали ему вслед, но было видно, что тот дал от них тягу. Зора повернулась к матери и сделала большие глаза:

- Какой еще к черту Рубенс?!

- Милый мальчик, - грустно сказала Кики.

- Идемте в машину, - сказал Леви.

- Симпатичный, правда? - Глаза Кики проводили фигуру Карла за угол. Говард стоял на противоположной стороне дороги, одна рука на дверце минивэна, другая сгребает воздух, зазывая домочадцев в салон.

8

Настала суббота, день вечеринки у Белси. За двенадцать часов до начала веселья дом стоял на ушах, и отлучиться из него можно было только под железным предлогом. К счастью для Леви, предки ему такой предлог обеспечили. Не они ли зудели: найди да найди себе субботнюю работу. Вот он и нашел, и теперь ему надо идти на нее, ничего не попишешь. Леви с радостью оставил Зору с Джеромом начищать дверные ручки и отправился на свою торговую вахту в бостонский музыкальный ги- пермаркет. В самой работе радости было мало: он терпеть не мог носить эту отстойную бейсболку и продавать эту унылую попсу; не выносил менеджера этажа, законченного лоха, вообразившего, что Леви его раб, и мамочек, не знающих ни имени певца, ни названия сингла и склоняющихся над прилавком, чтобы фальшиво промычать отрывок песни. Зато у него была возможность смыться из этого игрушечного Веллингтона, заработать деньжат и здесь же, в Бостоне, их потратить, раз уж он тут оказался. Каждое субботнее утро он ловил автобус до ближайшей остановки метро и ехал в единственный известный ему город. Не Нью-Йорк, конечно, но хоть что-то - Леви обожал городские лабиринты, так же как предыдущие поколения обожали зеленые луга. Он воспел бы город, если бы мог, но у него не было способностей (он проверял - исписал немало блокнотов неуклюжими, напыщенными строчками). Пришлось оставить это дело ребятам, жонглирующим словами в его наушниках, современным поэтам Америки, рэпперам.

Смена Леви закончилась в четыре. Он уезжал из города неохотно, как всегда. Снова спустился в метро, а затем сел в автобус, с ужасом глядя на вырастающий за чумазыми окнами Веллингтон. Девственно белые шпили колледжа казались ему вышками тюрьмы, которая ждала его вновь. Он поплелся к дому, перевалив через последний пригорок и слушая музыку. Судьба парня из его наушников, коротающего вечер в камере, была не так уж далека от его собственной: Леви предстояла кишащая профессорами юбилейная вечеринка.

Войдя в тоннель из поникших ив на Редвуд Авеню, Леви обнаружил, что ему даже головой кивать неохота (он всегда инстинктивно кивал в такт музыке). На середине аллеи он с раздражением понял, что за ним следят. Дряхлая чернокожая старуха, сидевшая на своем крыльце, сверлила его глазами так, словно в жизни ничего интереснее не видела. Он попытался смутить ее ответным наглым взглядом, но она и не думала отворачиваться. Сидела себе на крыльце дома под сенью желтой листвы и таращилась, будто ее для этого наняли. Господи, до чего же она старая и тощая! И волосы кое-как на затылке собраны. Видно, никто за ней не ухаживает. Волосы вон во все стороны торчат. Для Леви это было невыносимое зрелище - старики без присмотра. И одета она нелепо - красное платье не подпоясано, а просто висит, как у королев в детских книжках, скрепленное у горла огромной брошью в форме золотого пальмового листа. На крыльце вокруг нее стояли ящики с тряпьем, чашками- тарелками - нищенка какая-то, с собственным, правда, домом. Нуглазей, глазей, только… черт! А по телевизору, мадам, ничего не показывают? Может, мне футболку купить с надписью: НЕ БОЙТЕСЬ - НЕ ИЗНАСИЛУЮ. Могла бы пригодиться в пути. Раза три на дню пришлась бы кстати. Вокруг полно старых леди, у которых есть сомнения на этот счет. Ну что она там? Выбирается из кресла - ноги в сандалиях, как палочки. Сказать что-то хочет, о боже…

- Извини, друг, подожди минутку.

Леви свернул наушники на сторону.

- Что?

Вроде бы после стольких усилий, потраченных на вставание и подзывание Леви, ей полагалось сказать что-нибудь эдакое: у меня в доме пожар, не могу снять с дерева кота. Не тут-то было.

- С тобой все в порядке? - спросила она. - Выглядишь ты неважно.

Леви вернул наушники на место и продолжил путь, но женщина по-прежнему делала ему знаки. Он снова остановился, снял наушники и вздохнул.

- У меня был тяжелый день, сестра, так что если вам ничего не нужно… Может, надо помочь? Внести вещи?

Между тем женщине удалось подобраться поближе. Она преодолела две ступеньки и вцепилась обеими руками в перила, чтобы не упасть. Костяшки у нее были серые и пыльные, а на венах можно было драть басы.

- Я знала. Ты ведь рядом живешь, да?

- Что, простите?

- Думаю, я знаю твоего брата. Это наверное он, кажется, он. - Когда она говорила, ее голова слегка тряслась. - Нет, точно он. Нижняя часть лица у вас одинаковая. У тебя такие же скулы.

С точки зрения Леви, у нее был кошмарный, смешной акцент. В его мире черные были горожанами. Островитяне и провинциалы представлялись ему диковиной, полумифическим пережитком прошлого. Чем-то вроде Венеции, в которую их возил Говард: Леви не мог избавиться от чувства, что этот город со всеми его жителями - сплошное надувательство. Не бывает городов без асфальта. И что это за водное такси? То же недоверие он питал к фермерам, к людям, которые что-нибудь плетут или вышивают, и к своему учителю латинского.

- Ага… Ну я пойду, ладно? У меня дела и… Вы бы не вставали, сестра, упадете же - счастливо.

- Стой!

- Ну что такое?

Леви подошел к ней, и женщина сделала нечто фантастическое - схватила его за руки.

- Интересно, какая она, твоя мать?

- Мама? Вы о чем? Вот что, сестра, - сказал Леви, высвобождая руки. - Вы меня с кем-то путаете.

- Я к ней как-нибудь зайду. Она, должно быть, очень милая, если судить по детям. Шикарная женщина, да? Почему-то я представляю ее шикарной и деловитой.

Мысль о шикарной и деловитой Кики заставила Леви улыбнуться.

- Не знаю, о ком это вы. Моя мама вот такая… - Леви растянул руки поперек крыльца. - И чуть не воет от скуки.

- Воет от скуки… - повторила та, словно ей сообщили что-то сногсшибательное.

- Ага, вы с ней похожи - у нее тоже крыша слегка набекрень, - пробормотал Леви, понизив голос, чтобы старуха его не услышала.

- Признаюсь, мне тоже скучно. Они там внутри распаковываются, а я сиди на крыльце. Правда, я сейчас не в лучшей форме, - поделилась она с Леви, - да еще пилюли, которые я пью… после них я так странно себя чувствую. Все это меня угнетает - я люблю быть в гуще событий.

- А… Знаете, мама устаивает сегодня вечеринку - может, заглянете? Потрясете костями и все такое. В общем, приятно было с вами поболтать, но мне пора - вы только не волнуйтесь. И на солнце вам лучше не сидеть.

9

Как это нередко бывало, песня, звучавшая в наушниках Леви, кончилась, едва он толкнул калитку дома 83 по улице Лангем. Нынче вечером фамильное гнездо показалось Леви нереальным - неужели он здесь живет? Дом Белси был великолепен. Он тонул в солнечном свете. Солнце ласкало дерево и ослепляло окна золотом своих отражений, солнце заливало дерзкие багряные цветы, которые выстроились у передней стены, жадно впивая его каждой клеткой. Было двадцать минут шестого. Вечер обещал быть чувственным: теплым и уютным, и в меру прохладным, чтобы ты не взмок. Леви представил, как готовятся к нему девушки по всей Новой Англии: раздеваются, принимают душ и вновь одеваются - в свежую, женственную одежду; чернокожие жительницы Бостона выпрямляют волосы и смазывают ноги маслом; в ночных клубах метут полы, бармены приходят на работу, а диджеи еще дома - отбирают, стоя на коленях, диски и складывают их в свои массивные серебристые контейнеры. Однако эти, обычно столь пленительные, картины тускнели и горчили при мысли, что вся компания Леви на сегодня - толпа белых людей в три раза старше его самого. Леви вздохнул и сделал медленный круг головой. Внутрь идти не хотелось, и он остался стоять на садовой дорожке, на полпути к дому, свесив голову и подставив спину заходящему солнцу. Кто-то украсил петуниями подножие бабушкиной скульптуры - метровой каменной пирамиды в передней части двора, обрамленной двумя американскими кленами. Их стволы и ветви обвивали еще не зажженные гирлянды.

Как же все-таки здорово, что я избежал всех этих приготовлений, думал Леви, когда его карман внезапно зажужжал. Он вытащил мобильный - смс от Карла. С минуту он гадал, кто этот Карл такой. «Вечеринка в силе? Могу заскочить. До встречи, К.». Леви был польщен и встревожен. Карл, должно быть, забыл, что это за вечеринка. Леви уже хотел ему перезвонить, но тут с удивлением понял, что он не один - Зора слезала с приставленной к фасаду лестницы. Видимо, украшала притолоку - над ней висели четыре сухих перевернутых букета белых и розовых чайных роз. Спустившись на три ступеньки, она как будто тоже заметила Леви: ее голова медленно повернулась к брату, но взгляд скользнул над ним, устремляясь к чему-то на улице.

- Нет, ты только посмотри, - сказала она себе под нос, козырьком приставляя руку ко лбу, - у нее сейчас глаза из орбит вылезут. Когнитивный отказ, система в ауте.

- Что?

- Спасибо, спасибо! Можете идти - он тут живет, честное слово. Никто никого грабить не собирается. Тронуты вашей заботой.

Леви обернулся и увидел краснеющую женщину, стремительно переходящую на другую сторону улицы.

- Что за люди! - Зора спустилась на землю и сняла садовые рукавицы.

- Она следила за мной? Та же, что и тогда?

- Нет, другая. А с тобой я вообще не разговариваю - ты уже два часа как должен быть дома.

- Начало же в восемь.

- Начало в шесть, идиот. И ты, как всегда, пришел на все готовенькое.

- Брось, Зур, - сказал Леви со вздохом, проходя мимо сестры, - ты просто не в духе. - Он снял свою армейскую безрукавку и скатал ее на ходу. Голая спина Леви, узкая у основания и широкая в плечах, перегородила Зоре дорогу.

- Может быть, перспектива наполнить три сотни крохотных слоеных корзиночек крабовой пастой меня и не радовала, - подтвердила Зора, входя за братом в распахнутую дверь. - Но я отложила свои душевные переживания и сделала это.

Коридор был полон запахов. Негритянская кухня пахнет так, что можно насытиться одним ароматом - сладким благоуханием пирожных, пьянящим духом ромового пунша. Главный кухонный стол был заставлен накрытыми пленкой блюдами, а на маленьких карточных столиках, принесенных по случаю из цокольного этажа, громоздились тарелки и грудились стаканы. Посреди всего этого стоял Говард, держал бокал с красным вином и курил дряблую самокрутку. К его нижней губе пристали блудные крошки табака. На нем был его фирменный костюм шеф-повара, созданный словно в насмешку на самой идеей приготовления пищи: Говард состряпал его из опальных кухмистерских принадлежностей, которые за последние годы накупила Кики, но в хозяйстве так и не использовала. Сегодня он надел поварской халат, фартук, рукавицы, заткнул за пояс несколько кухонных полотенец, а одно лихо повязал себе на шею. В довер- шенье образа Говард был покрыт невероятным слоем муки.

- Милости прошу! А мы тут кухарим, - сказал Говард, поднес палец в рукавице к губам и дважды хлопнул им себя по носу.

- И выпиваем, - подхватила Зора, отбирая у него бокал и относя его в раковину.

Говард оценил ритм и иронию этого жеста и продолжил на той же волне:

- А как твои дела, дружище Джон? [[13]]

- Меня снова приняли за вашего грабителя.

- О нет, - осторожно сказал Говард. Он не любил и боялся говорить с детьми на расовые темы, а именно такой разговор сулили слова Леви.

- Скажете, я псих? - выпалил Леви и швырнул свою влажную безрукавку на стол. - Не хочу тут больше жить. Здесь все только и делают, что пялятся.

- Сливки никто не видел? - спросила Кики, вынырнув из-за двери холодильника. - Не концентрированные, не одинарные, не разбавленные - английские двойные. Они стояли на столе. - Взгляд Кики упал на безрукавку Леви. - Нет, милый мой, здесь ей не место. Неси в свою комнату, где, между прочим, царит форменный кошмар. Если ты мечтаешь отсюда съехать, займись- ка для начала своим логовом. Я не хочу сгорать от стыда при мысли, что его кто-нибудь увидит.

Леви помрачнел и продолжил разговор с отцом:

- А какая-то сумасшедшая старуха с Редвуд Авеню пристала ко мне с расспросами о маме.

- Леви, - сказала, подходя к нему, Кики, - так как насчет того, чтобы помочь?

- О Кики? Да ты что! - заинтересовался Говард, присаживаясь к столу.

- Да, старуха с Редвуд Авеню. Иду себе, никого не трогаю, а она смотрит и смотрит всю дорогу - чуть дырку во мне не прожгла. А потом остановила и давай спрашивать - словно боялась, что я ее пристукну.

Конечно, это была неправда. Но Леви гнул свою линию, поэтому позволил себе слегка согнуть и правду.

- А потом как начнет: твоя мама то да твоя мама се. Старуха при этом черная.

Говард попытался было выразить протест, но он был отклонен.

- А без разницы. Если эта черная старуха такая белая, что живет на Редвуде, то и думает она под стать любой белой.

- Не «без разницы», а «какая разница», - поправила Зора. - Что за идиотский фарс? Зачем подделывать свою речь, воровать язык людей, которым куда меньше повезло в жизни? Это отвратительно. Латинские существительные ты ведь склоняешь без ошибок, так неужели трудно…

- Так что, никто не видел сливки? Стояли ведь вот здесь!

- Думаю, ты слегка перегибаешь, Зур, - сказал Говард, на ощупь исследуя чашу для фруктов. - Так где, ты говоришь, это было?

- На Редвуд Авеню. Сумасшедшая черная старуха. Нет, ну сколько можно!

- Что ж такое? Ничего оставить нельзя. Стоит отвернуться, как… На Редвуде? - переспросила вдруг Кики. - А где на Редвуде?

- На углу, перед детским садом.

- Никаких черных старух там сроду не было. Кто она?

- Не знаю. Вокруг нее еще стояли коробки, как будто она только что приехала. В общем, не суть. Суть в том, что меня задолбали люди, которые следят за каждым моим…

- О Господи, и ты ей нагрубил? - спросила Кики, шлепнув на стол мешок сахара.

- Чего?

- Да ты знаешь, кто это? - воскликнула Кики. - Это же Кипсы въезжают - я слышала, они будут жить у нас под боком. Это жена Монти, я больше чем уверена.

- Не говори ерунды, - сказал Говард.

- Леви, что это за женщина? Как она выглядит?

Смущенный и удрученный тем, что его рассказ воспринимается с таким скрипом, Леви попытался вспомнить подробности:

- Ну, старая… очень высокая, в слишком яркой для старой леди одежде…

Кики со значением взглянула на Говарда.

- А… - выронил тот. Кики повернулась к Леви.

- Что ты ей сказал? Не дай бог ты был с ней груб, Леви, я тебя так отделаю - живого места не останется.

- Что?! Да это была какая-то сумасшедшая… Не знаю я - она такие странные вопросы задавала… Не помню, что я отвечал, но я ей не грубил, не грубил я! Я вообще почти ничего не сказал, а она просто сбрендила! Как насела на меня со своими вопросами, а я ей: мне пора, у моей мамы вечеринка, я должен идти - вот и все.

- Так ты сказал, что у нас вечеринка?

- Да не та это, мам, про кого ты думаешь. Это просто сумасшедшая старуха, которая решила, что раз на мне бандана, значит, я ее сейчас укокошу.

Кики закрыла глаза ладонью.

- Боже, это Кипсы, я должна пригласить их. Надо было через Джека передать приглашение. Я должна их пригласить.

- Ничего ты не должна, - медленно произнес Говард.

- Конечно, должна. Вот закончу с лаймовым пирогом и схожу. Джером ведь за напитками ушел - кстати, мог бы уже и вернуться. А может, Леви сбегает передаст?

- Вы издеваетесь, что ли? Я туда не пойду. Я же вам объясняю, каково мне тут гуляется.

- Не мешай, Леви, я думаю. Ступай в свою комнату и уберись.

- Да иди ты нах!

В доме Белси не слишком рьяно боролись за чистоту языка. Здесь не держали жеманных и бессмысленных копилок для сбора дани за бранные слова, столь популярных в других веллингтонских семьях, и крепкие выражения, судя по всему, были тут в порядке вещей. Однако эта свобода слова ограничивалась рядом странных практических поправок, совсем не очевидных и отнюдь не жестких. Все дело было в чувстве и интонации, а с ними Леви на сей раз не сладил. Рука матери со всего маху опустилась Леви на голову, заставив его проковылять три шага и врезаться в кухонный стол, где он опрокинул на себя соусник с шоколадной подливкой. Во всяком другом случае при малейшем неуважении к его личности и тем более одежде Леви до рвоты требовал бы справедливости, даже если бы - особенно если бы - был неправ. Но сейчас он покинул кухню без звука. Через минуту внизу хлопнула дверь в его комнату.

- Приятный вечерок, - сказала Зора.

- Это еще что, подожди, когда придут гости, - пробормотал Говард.

- Я только хотела, чтобы он понял… - начала было Кики и почувствовала смертельную усталость. Она села к столу и уткнулась лбом в его столешницу из скандинавской сосны.

- Пойду нарежу розог. Для воспитания во флоридском стиле, - сказал Говард, демонстративно снимая колпак и фартук. Он не упускал случая самоутвердиться в кругу семьи, тем более что в последнее время такие случаи были редки. Когда Кики подняла голову, его уже и след простыл. Конечно, подумала она, уходить надо победителем. В этот момент вернулся Джером, потоптался на кухне, сообщая, что вино в прихожей, и вышел через раздвижную дверь в заднюю часть сада.

- И почему в этом доме все ведут себя по-скотски? - с неожиданной яростью сказала Кики. Она встала, намочила в раковине тряпку и вернулась к разлитому шоколаду. Страдание было ей не по силам. То ли дело гнев - стремительный, резкий, простой. Если я заплачу, то не остановлюсь - Кики то и дело слышала эти слова в больнице. Так говорят про запасы скорби, избавиться от которых нет и не будет времени.

- Все, готово, - сказала Зора, равнодушно мешая ложкой вверенный ей фруктовый пунш. - Пойду, что ли, переоденусь…

- Зур, а где у нас могут быть ручка с бумагой?

- Фиг знает. В выдвижном ящике?

Зора вышла. Из сада донесся громкий всплеск, и взгляд Кики поймал темную, курчавую макушку Джерома, через миг вновь ушедшую под воду. Кики выдвинула ящик на конце длинного кухонного стола, отыскала среди батареек и накладных ногтей ручку и отправилась за бумагой - кажется, в коридоре между книгами на полке был втиснут блокнот. Она услышала, как Зора спросила Говарда: «Ну что, в шахматы?», и вернувшись на кухню, увидела их обоих в холле - они расставляли фигуры, как будто ничего не случилось и никаких гостей они не ждут, на коленях у Говарда уютно лежал Мердок. Шахматы? - удивилась Кики. Так это и есть преимущество интеллекта? Гармоничный ум сеет гармонию и вовне? Кики осталась на кухне одна. Она написала Кипсам записку, приветствуя их в Веллингтоне и приглашая присоединиться к скромному торжеству после половины седьмого.

10

Свернув на Редвуд Авеню, Кики принялась собирать улики: на чем приехали, как выглядит дом, что растет в саду. Надвигались сумерки, но фонари еще не зажглись. Она не смогла рассмотреть кашпо, которые висели, как кадила, по сторонам круговой галереи, и это расстроило ее. Кики почти подошла к калитке, как вдруг различила долговязую фигуру женщины, сидящей в кресле с высокой спинкой, и сунула письмо обратно в карман. Женщина спала. Не хотела бы я, чтобы кто-нибудь увидел меня такой, внезапно подумала Кики, глядя на распластавшиеся по щеке незнакомки редкие волосы, ее отвисший рот и подрагивающее, слепое, приоткрытое глазное яблоко. Позвонить в дверь, пройдя мимо нее, словно она кошка или садовая скульптура, было бы невежливо. Но и будить ее было нехорошо. Стоя в сомнениях на крыльце, Кики гадала: может, положить конверт спящей на колени и уйти? Наконец она шагнула к двери, и женщина проснулась.

- Ой, здравствуйте, извините - я не хотела вас беспокоить. Я ваша соседка. Вы не миссис Кипе?

Женщина лениво улыбнулась, посмотрела на Кики и вокруг Кики, явно оценивая ее объемы, измеряя ее вдоль и поперек. Кики завернулась в свою кофту.

- Я Кики Белси.

Тут миссис Кипе издала восторженный клич узнавания - поначалу тонкий, как звук свирели, но постепенно теряющий высоту, - и медленно, словно цимбалы, сложила ладони.

- Да, я мать Джерома, а сегодня вы, должно быть, столкнулись с моим младшим, Леви. Надеюсь, он вам не нагрубил - иногда он может быть ершистым.

- Я знала, что не ошиблась, знала!

Кики неуверенно рассмеялась, продолжая вбирать глазами особенности этого ставшего притчей во языцех, но доселе невиданного явления по имени миссис Кипе.

- Невероятно, правда? Этот случай с Джеромом, а потом вы столкнулись с Леви…

- Ничего случайного, я его тут же узнала. У них такая яркая внешность - у вас красивые сыновья.

Кики была беззащитна перед комплиментами в адрес своих детей, хотя слышала их частенько. Три юных мулата одного роста не могут не привлекать внимания. Кики свыклась с их звездной участью, но не забывала и о скромности.

- Да? Может быть… Для меня они все еще дети, я не думаю о них, как о… - сияя, начала Кики, но миссис Кипе ее не слушала и продолжала:

- А вот наконец и вы. - Она присвистнула и схватила Кики за руку. - Идите же сюда, присядьте.

- Хорошо, - сказала Кики и устроилась у кресла миссис Кипе.

- Но я вас иначе себе представляла. Хрупкой вас не назовешь.

Впоследствии Кики не могла объяснить свою реакцию на это замечание. Ее нутро действовало на свой страх и риск, и Кики привыкла к его оперативным оценкам: к мгновенному ощущению надежности, излучаемой одними людьми, и к тошноте, вызываемой другими. Должно быть, возмутительность слов миссис Кипе вкупе с их сердечностью и совершенным отсутствием в них задней мысли заставили Кики сказать первое, что пришло на ум.

- Точно. Я совсем не хрупкая. Есть что пощупать и спереди, и сзади.

- Так. Но вас это не угнетает?

- Это же мое тело, я к нему привыкла.

- Вам идет полнота, вы умеете ее носить.

- Спасибо.

Странный разговор - словно налетел внезапный ветер, покружил слова и так же внезапно умчал их прочь. Миссис Кипе смотрела перед собой, в свой сад. Было слышно, как она поверхностно дышит.

- Мне… - начала Кики и выждала, но реакции не последовало. - Мне хотелось бы извиниться за эту прошлогоднюю сумятицу - так некрасиво все вышло. Надеюсь, мы это просто… - Она умолкла, почувствовав, как в ее ладонь впился большой палец миссис Кипе.

- Не надо обижать меня, извиняясь за то, в чем вы не виноваты, - сказала она, тряся головой.

- Хорошо, - кивнула Кики. Она собиралась сказать что-то еще, но разговор снова сдуло ветром. Кики решила, что хватит сидеть скорчившись. Она выпрямила ноги и уселась на крыльце.

- Да, да, - садитесь и потолкуем как следует. Что бы там между нашими мужьями ни было, мы тут ни при чем.

Повисла пауза. Кики стало неловко сидеть вот так, на полу, у ног незнакомой женщины. Она обвела глазами сад и неуместно вздохнула, словно окружающая красота пронзила ее только что.

- Как вам мой дом? - неторопливо спросила миссис Кипе.

Стандартный вопрос для светской беседы жительниц Веллингтона, но Кики показалось, что она слышит его впервые.

- По-моему, замечательный.

Ответ как будто удивил хозяйку. Она подалась вперед, оторвав подбородок от груди.

- Да? Не могу сказать, что я от него в восторге. В этом доме все непривычно. Здесь звенят разве что деньги. Вот в Лондоне у меня, миссис Белси…

- Просто Кики.

- А я Карлин. - Она приложила длинную ладонь к своему обнаженному горлу. - Мой лондонский дом такой живой, так и слышишь в нем шуршание юбок. Я уже по нему скучаю. Американские дома… - сказала она, вглядываясь в улицу справа, - словно бы не верят в возможность потерь, их неизбежность. Это, по-моему, очень грустно. Вы меня понимаете?

Кики невольно ощетинилась: всю свою жизнь она слушала, как ее страну поливают грязью, и в последние годы эта тема стала для нее больной. Когда английские друзья Говарда развалились после обеда в креслах и принялись ругать Америку, она вышла из комнаты.

- Что вы хотите сказать? Вам, должно быть, хотелось бы дом, у которого есть история.

- Ну, можно сказать и так.

Это еще больше задело Кики - она подумала, что разочаровала миссис Кипе или того хуже - сказала банальность, на которую и отвечать не стоит.

- Вы знаете, у этого дома она есть, миссис… Карлин. Правда, не очень приятная.

- Хм.

А вот это уже невежливо. Еще и глаза закрыла. Она просто груба. Или нет? Может, все дело в культурных различиях? Кики упрямо продолжала:

- Здесь жил пожилой господин, мистер Вайнгартен. Ему делали гемодиализ в клинике, где я работала, поэтому три-четыре раза в неделю за ним приезжали врачи.

И вот однажды они приехали и нашли в саду его обгорелый труп - это было ужасно. Видимо, у него была зажигалка в халате, он хотел закурить… лучше бы он этого не делал. В общем, на нем загорелась одежда, и он, должно быть, не смог потушить ее. Кошмар. Не знаю, зачем я вам рассказала, простите.

Кики лукавила. Она намеренно рассказала про Вайн- гартена. Ей хотелось вывести эту женщину из равновесия.

- Ну что вы, - нетерпеливо сказала миссис Кипе, оставляя без внимания явную попытку выбить почву у себя из-под ног. Кики внезапно заметила, что у ее собеседницы трясется не только голова, но и левая рука. - Я знаю это от мужа. Ему рассказала соседка.

- А… Грустно, правда? Когда ты совсем один.

На это миссис Кипе отреагировала немедленно - ее лицо исказилось и сморщилось, как у ребенка при виде икры или вина. Она осклабилась, кожа на скулах натянулась. Жуткое зрелище - Кики даже заподозрила припадок, но лицо женщины внезапно разгладилось.

- Для меня это была бы пытка, - с чувством сказала миссис Кипе. Она снова схватила Кики за запястье, на сей раз обеими руками. Темные морщинистые ладони напомнили Кики ее мать. Какие же они хрупкие: отдерни руку - и рассыплются. Кики стало ужасно стыдно.

- Я бы тоже не хотела жить одна, - сказала она, не успев взвесить, верно ли это в отношении нее нынешней. - Но в Веллингтоне вам понравится. Веллингтонцы искренне заботятся друг о друге, чувство локтя здесь очень развито. Почти как во Флориде.

- Но когда нас везли по городу, я видела стольких бедняг без крыши над головой!

Кики достаточно прожила в Веллингтоне, чтобы не доверять людям, обличающим язвы общества с таким

простодушием, словно кроме них этих язв никто не заметил.

- Ну, этот вопрос решается, - бесстрастно сказала она. - В последнее время иммигрантов прибавилось - здесь много гаитян, мексиканцев и просто тех, кому некуда идти. Зимой, когда открываются приюты, дело обстоит не так уж плохо. Хотя проблемы все равно есть… Знаете, мы очень благодарны вам за то, что вы приютили у себя Джерома. Вы так добры - у него ведь были сложности с жильем. Жаль, что все пошло наперекосяк из-за…

- Мне понравились слова из одного стихотворения: Надежный наш приют - друг в друге. По-моему, лучше не скажешь. Правда, замечательно?

Кики, которую прервали на середине речи, так и застыла с открытым ртом.

- Это же… кто это сказал? [[14]]

- Я и сама не знаю. Это Монти у нас эрудит. А я умом не блещу, имена запоминаю плохо. Этот стих я нашла в газете. А вы интеллектуалка?

Возможно, это был самый главный вопрос, который Кики в Веллингтоне всерьез никогда не задавали.

- Нет, не совсем… то есть совсем нет.

- Вот и я нет. Но я люблю стихи. Люблю в них то, что я сама не сказала и не смогу сказать. Нам ведь не все доступно?

Кики засомневалась, не нужно ли ей ответить что- нибудь, но через миг стало ясно, что вопрос риторический.

- А в стихах оно становится доступным. Я долгое время не читала поэзию, меня больше привлекали биографии, но в прошлом году я наткнулась на стихи, и теперь меня от них не оторвешь.

- Завидую вам, у меня со чтением не сложилось. Когда-то я все читала Анджело* - вам не попадались ее автобиографии? Я всегда ее очень…

Кики умолкла. Ее отвлекло то же, что и миссис Кипе: мимо калитки прошли пять полуголых белых девчонок подросткового возраста, со скатанными полотенцами под мышкой и мокрыми, слипшимися в жгуты волосами, напоминавшими змеиную голову Медузы. Все они говорили одновременно.

Надежный наш приют - друг в друге, - повторила миссис Кипе, когда их щебетание стихло. - Монтегю говорит, что поэзия - первый признак истинно культурных людей. Он всегда говорит потрясающие вещи.

Кики, ничего потрясающего тут не видевшая, промолчала.

- Например, когда я зачитала ему эту фразу, эти слова из стихотворения…

- Строчку.

- Строчку, да. Так вот, когда я ее зачитала, он сказал: прекрасно, но это лишь одна чаша весов. А на другую надо положить L'enfer, e'est les autres** и посмотреть, что в мире перевесит. - Она рассмеялась долгим смехом, веселым и не в пример ее голосу молодым. Кики беспомощно улыбнулась - она не знала французского.

- Я так рада, что мы посидели и поговорили, - ласково сказала миссис Кипе.

Это тронуло Кики.

- Вы так добры.

- Очень и очень рада. Мы ведь только познакомились, а болтаем, как близкие подруги.

- Замечательно, что вы к нам приехали, - сказала

* Майя Анджело (Маргерит Энн Джонсон, род. 1928) - чернокожая

американская писательница и поэтесса. ** «Ад - это другие», Жан-Поль Сартр.

смущенная Кики. - Кстати, я пришла пригласить вас сегодня к нам. Кажется, мой сын говорил вам, что у нас вечеринка.

- Вечеринка? Вот здорово! Как мило с вашей стороны пригласить старуху, которую вы знать не знаете.

- Ну если вы старуха, то и я старуха. Джером ведь, по-моему, всего на два года старше вашей дочери. Виктория, да?

- То же мне старуха! - пожурила ее миссис Кипе. - Нет, вас это еще не коснулось. У вас это еще впереди.

- Мне пятьдесят три, и я чувствую себя старухой.

- Мне было сорок пять, когда я родила последнего. Хвала Творцу за все его чудеса! Нет, вам всякий скажет, что вы совершенный ребенок.

Чтобы не менять выражения лица в соответствии с хвалой в адрес Бога, Кики опустила голову, а затем подняла ее вновь.

- Что ж, жду вас на своей детской вечеринке.

- Спасибо. Непременно приду и приведу своих.

- Отлично, миссис Кипе.

- Пожалуйста, зовите меня Карлин. Миссис Кипе - это офисная рутина и клацанье дырокола. Давным-давно я работала в офисе Монтегю, тогда я действительно была миссис Кипе. Вы не поверите, - сказала она, лукаво улыбаясь, - из-за статуса мужа эти англичане даже звали меня леди Кипе. И хоть я очень горжусь Монтегю, но быть леди Кипе все равно что уже умереть. Словом, не дай вам бог.

- Если честно, Карлин, - смеясь, ответила Кики, - в обозримом будущем Говарду получение титула не грозит. Впрочем, я учту, спасибо.

- Не смейтесь над своим мужем, - тут же посоветовала Карлин, - это превращает в посмешище и вас.

- Да мы оба превращаем друг друга в посмешище, - сказала Кики, продолжая смеяться, но уже чувствуя наплыв той грусти, которая охватывала ее, когда какой- нибудь симпатичный таксист вдруг сообщал, что евреи из первой башни знали о предстоящем теракте, что мексиканцы могут свистнуть даже коврик у вас из-под ног или что при Сталине дороги строили чаще. Она решила встать.

- Хватайтесь за ручку кресла, дорогая. Мужчины правят мыслью, а женщины телом, хотят они того или нет. Так задумано Создателем, я всегда это остро ощущала. А поскольку вы крупнее, вам, должно быть, трудней.

- Нет, с этим у меня все в порядке, - добродушно сказала Кики, вставая и делая бедрами легкое танцевальное движение. - Вообще-то я очень гибкая. Йога. А что до ума, то мне кажется, женщины прибегают к нему не реже мужчин.

- Я так не думаю. Нет. Все, что я делаю, я делаю телом. Даже моя душа - это плоть, сырое мясо. На лице правда видна как нигде. Нам, женщинам, лица говорят очень много. Мужчины талантливо делают вид, что это не так. И в этом их сила. Монти вообще вряд ли помнит, что у него есть тело. - Она рассмеялась, и ее рука легла Кики на щеку. - Вот у вас чудесное лицо. Я поняла, что полюблю вас, как только вас увидела.

Нелепость этих слов заставила рассмеяться и Кики. В ответ на комплимент она покачала головой.

- Кажется, мы полюбили друг друга. Что теперь скажут соседи?

Карлин Кипе встала с кресла и, несмотря на протесты гостьи, проводила ее до калитки. Теперь Кики ясно увидела, что ее собеседница нездорова - сомнений больше быть не могло. Стоило Карлин пройти два шага, как она попросила у Кики руку. Та почувствовала, что спутница на ней почти повисла и что тело ее легче легкого. Сердце

Кики потянулось к этой женщине: она говорила только то, что думала и ощущала.

- А вот мои бугенвиллеи - я насела сегодня на Викторию, и она их посадила, но не знаю, приживутся ли они. Сейчас вид у них, впрочем, бодрый, - и на том спасибо. Смотрите, как хорохорятся. Я выращиваю их на Ямайке, у нас там домик. А здешний дом я думаю облагородить садом. Как вам такая мысль?

- Не знаю, что и сказать. И дом, и сад у вас прекрасные.

Карлин прервала этот вежливый лепет быстрым кивком и ласково потрепала Кики по руке.

- Ну ступайте, готовьтесь к своей вечеринке.

- Непременно приходите.

С недоверчивым и снисходительным, словно Кики приглашала ее на Марс, выражением лица Карлин снова кивнула и повернулась к своему дому.

11

Когда Кики вернулась на Лангем, 83, первый гость уже пришел. Есть у этих вечеринок одна странная закономерность: первым приходит тот, чье имя в гостевом списке наиболее спорно. Кандидатура Кристиана фон Клеппера была внесена Говардом, отклонена Кики, вновь предложена Говардом, отклонена Кики, наконец, ближе к делу, Говард тайно ее утвердил - и вот вам, пожалуйста, Кристиан. Сидит в уголке гостиной, преданно кивает хозяину. Находясь на кухне, Кики не могла видеть их целиком, но картина была ясна и без панорамного обзора. Снимая кофту и вешая ее на стул, она незаметно наблюдала за обоими. Говард был оживлен. Запустив руки в волосы, он наклонился вперед и слушал, слушал по-настоящему.

Умеет ведь быть внимательным, подумала Кики, когда захочет. Пытаясь с ней помириться, Говард месяцами обволакивал ее вниманием, и Кики знала, как в этом ласковом коконе сладко и тепло. Кристиан в нем тут же преобразился в юношу, позволив себе ненадолго выйти из образа нервного приглашенного лектора двадцати восьми лет, который мечтает стать штатным преподавателем. Ну и замечательно. Кики взяла из выдвижного ящика зажигалку и начала зажигать расставленные повсюду чайные свечи. Почему до сих пор никто этого не сделал? И пироги не подогреты. Где дети? Она услышала понимающий смех Говарда. Он и его собеседник поменялись ролями: говорил теперь Говард, а Кристиан пил его речь, как святую воду. Вот он скромно потупился в пол, должно быть, в ответ на какую-то любезность со стороны мужа. Лесть Говард возвращал сторицей, здесь он был щедрее щедрого. Когда Кристиан снова поднял лицо, оно сияло от удовольствия, но через миг его накрыла тень догадки, что комплименты Говарда - просто плата той же монетой. Кики подошла к холодильнику, вынула бутылку отличного шампанского и взяла тарелку восхитительных куриных канапе. Авось это заменит приветственные остроты, с которыми ей надлежит выйти к гостям. После встречи с миссис Кипе легкие беседы ей странным образом претили. Она даже вспомнить не могла, когда в последний раз была в таком несветском настроении.

Иногда видишь себя на мгновение глазами других людей. Полученная на этот раз картинка покоробила Кики: черная женщина с замотанной в ткань головой несет бутылку и поднос с едой, как служанка в старом фильме. Настоящей прислуги - Моник с ее безымянной подругой, приглашенной, чтобы разносить напитки, - нигде видно не было. В гостиной обнаружился только один новый персонаж: Мередит, полная и миловидная американка японских кровей, постоянная и, кажется, платоническая спутница Кристиана. На ней был невероятный наряд, и она стояла спиной к окружающим, изучая корешки книг Говарда по искусству. Кики вспомнила, что хотя веллингтонский фан-клуб ее мужа был чрезвычайно мал, по степени идолопоклонства он был прямо противоположен своим масштабам. Педантизм теорий Говарда и его неприязнь к коллегам лишали его львиной доли успеха, славы и денег, которыми наслаждались в Веллингтоне ученые его уровня. Зато он был объектом крошечного местного культа, где роль пастора играл Кристиан, а роль паствы - Мередит. Возможно, существовали и другие члены секты, но Кики никогда их не видела. Был еще Смит Дж. Миллер, помощник Говарда по учебной работе, приятный белый парень с дальнего юга, однако его услуги оплачивал колледж. Кики каблуком распахнула дверь в гостиную, гадая, где же все- таки прячется Моник, которая должна была открыть эту дверь и заклинить. Кристиан к ней еще не обернулся, но уже делал вид, что ему нравится возня Мердс а вокруг его ног. С неловкостью прирожденного собаконенавист- ника и детофоба он наклонился к псу в явной надежде, что ему вот-вот помешают его поймать. Вытянутое, худое тело Кристиана показалось Кики человеческой пародией на Мердока.

- Он вам не мешает?

- Нет, что вы… Здравствуйте, миссис Белси. Он совсем не мешает. Просто я испугался, что он подавится моими шнурками.

- Да? - Кики с сомнением посмотрела на пса.

- Нет-нет, все в порядке. Все хорошо. - Черты Кристиана внезапно исказились в отчаянной попытке сделать светское лицо. - Поздравляю вас с годовщиной. Очень за вас рад.

- Спасибо вам, что пришли.

- Ну что вы, - сказал Кристиан бесцветным, неожиданно европейским (он вырос в Айове) тоном. - Это честь для меня. У вас такое событие. Такая веха.

Кики заподозрила, что ее мужу он ничего подобного не говорил, и точно - Говард слегка приподнял брови, словно эти речи были ему в новинку. Банальности, как всегда, приберегались для Кики.

- Да, к тому же и дата подходящая - начало семестра и все такое… Я заберу собаку?

Кристиан переступал с ноги на ногу, надеясь отвязаться от пса, но в действительности лишь раззадоривая Мердока.

- Я бы не хотел…

- Все нормально, Кристиан, не дергайтесь.

Кики оттеснила Мердока ногой и подтолкнула его к двери. Не дай бог собачья шерсть сядет на эти дивные итальянские ботинки! Впрочем, хватит цепляться к парню. Кристиан пригладил волосы, скрупулезно разделенные пробором в левой части головы - по линейке он провел его, что ли? И опять-таки - хватит к нему цепляться.

- Вот шампанское, а вот закуска! - сказала Кики, искупая свои мысли чрезмерной веселостью. - Кому что?

- Боже мой, - откликнулся Кристиан. Кажется, он догадывался, что здесь хорошо бы вставить шутку, но остроты были ему органически несвойственны. - Опять проблема выбора.

- Давай все сюда, дорогая, - скомандовал Говард и взял у жены только бутылку. - Однако сначала неплохо бы поздороваться, да, Мередит?

Двадцатисемилетняя Мередит увлекалась Фуко* и

* Мишель Фуко (1926-1984) - французский философ, теоретик

культуры и историк.

любила наряжаться (чтобы представлять гостей гостям, надо помнить о каждом хотя бы две вещи). На разных сборищах Кики прислушивалась к Мередит, но так и не поняла, что та говорила, при этом Мередит представала то английской панкушкой, то французской кинозвездой, то дамой fin de siecle * в свободно ниспадающем эдварди- анском платье, то - особо памятный образ - невестой военных лет, с прической, как у Лорен Бэколл**, в чулках с подвязками и неотразимыми черными линиями, змеившимися сзади вдоль ее мощных икр. Нынче вечером Мередит утопала в розовом шифоне; она пришла в широкой юбке-колокол - не обойти, не объехать - и накинутой на плечи черной мохеровой кофточке, на которой сияла огромная, со стразами, брошь. На ногах у нее были красные босоножки на каблуке, добавлявшие ей, по меньшей мере, восемь сантиметров роста. Мередит протянула хозяйке руку в белой лайковой перчатке.

- Мередит, вот это да! - воскликнула Кики, театрально моргая. - Дорогуша, у меня просто нет слов! Мне бы надо было учредить премию за лучшее платье на вечеринке - и о чем я только думала? Выглядишь потрясающе!

Кики присвистнула, и все еще державшая ее за руку Мередит воспользовалась случаем, чтобы повертеться, высоко подняв руку Кики и описав под ней маленький круг.

- Вам нравится? Хотелось бы мне сказать, что я просто оделась и пошла, - громко затараторила Мередит с нервной и крикливой калифорнийской нотой в голосе. - Но увы, я убила уйму времени, чтобы привести себя

* Конец века (фр.).

** Лорен Бэколл (род. 1924) - американская актриса, вдова Хамфри

Богарта.

в порядок. Быстрее мост построить или герменевтическую философию создать. В общем, все это… - Мередит подняла глаза, а затем опустила их к нижней губе - … заняло три часа.

В дверь позвонили. Говард тяжело вздохнул, словно и нынешняя компания его совершенно устраивала, однако чуть ли не пулей бросился открывать. Лишенная своего подлинного связующего звена, троица умолкла и расцвела спасительными улыбками. Интересно, насколько, с их точки зрения, я отличаюсь от идеальной супруги лидера, подумала Кики.

- А у нас для вас кое-что есть, - выпалила Мередит. - Крис вам не сказал? Мы вам кое-что сделали. Может быть, это и чепуха, я не знаю.

- Нет, я еще не сказал, - ответил Кристиан, зардевшись.

- Это вроде подарка. Глупо, наверное. Всякие там метафоры про тридцать лет брака. Глупо, да?

- Я сейчас… - сказал Кристиан, угловато наклоняясь к тахте за своим старомодным портфелем.

- Мы провели на скорую руку исследование, и оказалось, что тридцать лет брака - это жемчужная свадьба, однако средний доход выпускника колледжа не позволяет зайти так далеко, поэтому перл творения мы вам, увы, не преподнесем. - Мередит смеялась, как безумная. - Зато Крис вспомнил эти стихи, а я взяла на себя ремесленную часть дела - и вот вам, пожалуйста, образчик поэтического текстиля.

Кики почувствовала в руках теплое тиковое дерево рамки и залюбовалась мятыми лепестками роз и осколками раковин под стеклом. Текст был вышит наподобие гобелена. Даже не верится, что эти двое подарили ей такую вещь - восхитительно.

- Отец твой спит на дне морском. Кораллом стали кости в нем. Два перла там, где взор сиял… - осторожно прочла Кики, подозревая, что стихи должны быть ей известны.

- Вот и жемчуг, - вставила Мередит. - Все это нелепо, наверное.

- Это замечательно, - сказала Кики, торопливым шепотом дочитывая текст. - Сильвия Плат*? Не угадала?

- Шекспир, - поправил, поморщившись, Кристиан. - «Буря». Он не исчез и не пропал, но пышно, чудно превращен в сокровища морские он**. Плат сделала из этого окрошку.

- Черт, - рассмеялась Кики. - Если сомневаешься, говори «Шекспир», а если речь о спорте, то «Майкл Джордан».

- В точности моя стратегия, - согласилась Мередит.

- Потрясающий подарок. Говарду понравится. Уверена, этот объект предметно-изобразительного искусства он не забракует.

- Нет, он текстуальный, - запальчиво возразил Кристиан. - В этом вся суть. Это текстуальный артефакт.

Кики пытливо уставилась на него. Временами ей казалось, что Кристиан влюблен в ее мужа.

- Где же Говард? - воскликнула она, бестолково вертя головой в пустой комнате. - Ему это точно понравится. Он будет рад услышать, что он не исчез и не пропал.

Мередит снова рассмеялась. Говард вернулся в гостиную, потирая руки, но в дверь позвонили опять.

* Сильвия Плат (1932-1963) - американская поэтесса. Большая

поклонница Шекспира и автор поэтического сборника «Ариэль». ** Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

- О господи! Прошу прощения. Просто Пиккадилли Серкус[[15]] какой-то. Джером! Зора! - Говард приложил к уху ладонь, как человек, ожидающий ответа на свои фальшивые птичьи трели.

Кики с рамкой в руках попыталась привлечь его внимание:

- Говард! Говард, ты только взгляни!

- Леви! Нет? Видно, придется самим. Мы вас ненадолго оставим.

Кики вышла за Говардом в коридор, и они вместе открыли дверь Уилкоксам, едва ли не единственной среди их знакомых действительно богатой веллингтонской паре. Уилкоксы владели сетью магазинов, торговавших одеждой для добропорядочных людей, делали щедрые пожертвования колледжу и выглядели, как панцири атлантических креветок в вечерних платьях. Следом за ними, с домашним яблочным пирогом, пришел помощник Говарда, Смит Дж. Миллер, одетый как приличный кентуккийский джентльмен, каковым он и являлся. Всех их препроводили на кухню терпеть совершенно неприемлемое общество английского профессора Джо Рей- нира, марксиста старой закалки, и молодой женщины, с которой у него на данный момент был роман. На холодильнике висела карикатура из «Нью-Йоркера» - лучше бы Кики ее убрала. Она изображала состоятельную пару на сиденье лимузина. Жена говорила: «Конечно, они умны. Глупость им просто не по карману».

- Проходите, проходите, - покрикивал Говард, как пастух, перегоняющий стадо через дорогу. - Все в гостиной, в саду благодать…

Через несколько минут они снова столкнулись в пустом коридоре.

- Где же Зора? Носилась с этой вечеринкой неделями, а теперь носу не кажет.

- Может быть, за какими-нибудь сигаретами пошла?

- Хоть один из них мог бы показаться? Люди подумают, мы их в подвале в сексуальном рабстве держим.

- Ладно, Гови, я это улажу. А ты позаботься о гостях. И где, в конце концов, Моник? Она что, никого не привела?

- Моник в саду, мутузит мешки со льдом, - ответил Говард нетерпеливо, словно Кики могла бы об этом и сама догадаться. - Генератор льда полчаса назад ек- нулся.

- Черт…

- Вот именно, дорогая, - черт.

Говард притянул к себе жену и ткнулся носом между ее грудей.

- Может, устроим вечеринку прямо здесь? Только ты, я и девочки, - вопросительно стиснув «девочек», предложил он. Кики отстранилась от мужа. Мир к Белси вернулся, а секс еще нет. В последний месяц Говард усилил любовный натиск - прикосновения, поглаживания, теперь вот взял ее за грудь. Видимо, следующий шаг он считал неизбежным, но Кики до сих пор сомневалась, не станет ли нынешний вечер началом умирания их семьи.

- Неа, - мягко сказала она. - Прости, но, кажется, они не придут.

- Почему?

Он снова прижал к себе Кики и положил голову ей на плечо. Кики не противилась. Все-таки годовщина. Свободную руку она запустила в густые, шелковистые волосы мужа, в другой по-прежнему держа неоцененный подарок Кристиана и Мередит. Так, с закрытыми глазами и утекающими у нее сквозь пальцы волосами Говарда, она могла бы стоять в любой счастливый день прошедшего тридцатилетия. Кики была не глупа и знала, что породило эту нежность: бессмысленная жажда повернуть время вспять. Однако в одну реку нельзя войти дважды.

- Девочек раздражает Кристиан фон Говнюк, - сказала она наконец, поддразнивая Говарда, но не отталкивая его. - Они не ходят туда, куда ходит он. Ты же знаешь, они такие. Ничего не поделаешь.

В дверь позвонили. Говард шумно вздохнул.

- Спасительный звонок, - пробормотала Кики. - В общем, я пойду наверх, выманю оттуда детей. А ты открой дверь и не налегай на спиртное, ладно? Ты же отвечаешь тут за все и вся.

- Угу.

Говард ринулся открывать, но у самой двери обернулся.

- Слушай, Кикс… - Его лицо ни с того ни с сего приняло детское, виноватое выражение. Кики ощутила прилив отчаяния. Это лицо превращало их в типичную пару среднего возраста: фурия жена и забитый муж. И когда мы успели стать как все?- подумала Кики.

- Извини, дорогая, но я должен знать: так ты их пригласила?

- Кого?

- Кипсов, кого же еще?

- Ах да, конечно. Я говорила с ней. Она… - Но выставить миссис Кипе на посмешище было так же немыслимо, как описать ее двумя словами (Говард любил, чтобы людей ему подавали на блюдечке). - Не знаю, придут ли они, но я их пригласила.

И снова раздался звонок. Кики направилась к лестнице, положив подарок в рамке на столик под зеркалом. Говард открыл дверь.

12

- Привет.

Высокий, самодовольный, смазливый, как аферист; голые, в татуировках, руки, ленивые движения; накачанный, под мышкой баскетбольный мяч; черный. Говард не стал широко открывать дверь.

- Вам что-то нужно?

Улыбавшийся до этого Карл перестал улыбаться. Он играл на бесплатной площадке колледжа (просто приходишь и делаешь вид, что ты здесь свой); посреди игры позвонил Леви и сказал, что вечеринка сегодня. Странный день для вечеринки, но у всех свои закидоны. Голос у парня был чудной, словно его взбесило что-то, однако он говорил, что Карл должен прийти железно. Адрес прислал раза, наверное, три. Карл, конечно, заскочил бы домой переодеться, но это было бы кругосветное путешествие, и он решил, что жаркой ночью вроде нынешней и так сойдет.

- Нуда. Я пришел на вечеринку.

Теперь Карл держал мяч между ладонями, и Говард увидел, как в свете сенсорного фонаря круглятся его ладные, сильные руки.

- Да, но это закрытая вечеринка.

- Леви тут живет? Я его друг:

- Вот оно что. Знаешь, он… - Говард обернулся, делая вид, что высматривает сына в прихожей. - Его сейчас нет. Как тебя зовут? Я ему передам, что ты был.

Мяч с силой ударился о ступеньки, Говард отпрянул.

- Послушай, - грубо сказал он. - Я не хочу быть невежливым, но Леви не должен был приглашать на сегодняшний вечер своих… друзей. Это вечеринка для узкого круга знакомых.

- Ясно. Для поэтических поэтов.

- Что?

- Забудьте. Я не знаю, какой черт меня сюда принес.

Гордым, стремительным, пружинистым шагом он промахнул дорожку и исчез за калиткой.

- Эй, постой! - крикнул ему в спину Говард, но тот уже ушел.

Невероятно, подумал Говард, закрыл дверь и отправился на кухню за вином. Там он снова услышал звонок - открыла Моник, люди вошли, за ними другие люди. Говард налил себе вина - звонок. Эрскайн и его жена Каролина. Он заткнул бутылку пробкой - в прихожей шумела, раздеваясь, еще одна толпа. Дом заполнялся людьми, чужими ему по крови. Говард начал входить во вкус и вскоре уже уверенно играл роль души общества: предлагал еду, разливал напитки, расхваливал своих упрямых, невидимых детей, исправлял цитаты, ввязывался в споры, дважды и трижды знакомил между собой гостей. За время каждой из бесчисленных трехминутных бесед он успевал проявить интерес и участие, побыть виновником торжества и поборником идеи, посмеяться над вашей остротой прежде, чем вы успевали ее отпустить, и наполнить ваш бокал, невзирая на пузырьки у его края. Застав вас за разыскиванием или надеванием плаща, он разражался мольбой покинутого влюбленного. Вы жали его руку, он жал вашу, - так вы и качались вдвоем, как матросы. Но вот вы осмеливались подколоть Говарда его Рембрантом - в ответ он выстреливал в ваше марксистское прошлое, группу плодовитых виршеплетов или одиннадцатилетнее копание в трудах Монтеня, но так добродушно, что вы не принимали это на свой счет. Плащ был снова забыт на диване. А когда вы опять заводили речь о неотложных делах со вставанием ни свет ни заря и выходили-таки за порог, вас посещало новое отрадное чувство, что Говард Белси не только не презирает вас, как вы всегда считали, но, напротив, тайно и безгранично вас обожает, и лишь природная английская сдержанность не позволяла ему выказать вам это вплоть до сегодняшнего дня.

В полдесятого Говард решил, что пора бы произнести перед собравшимися небольшую речь в саду. Общество не возражало. В десять упоение ролью бонвивана залило аккуратные уши Говарда - они покраснели от удовольствия. Ему казалось, что вечеринка удалась на славу. В действительности это было типичное веллингтонское торжество: боишься, что в доме будет не продохнуть, но до аншлага дело не доходит. Аспиранты кафедры африканистики пришли чуть ли не в полном составе, главным образом, потому что они не чаяли в Эрскайне души, а также потому что в Веллингтоне они были самым светским народом, гордившимся репутацией существ, наиболее приближенных на кампусе к нормальным. Они умели и просто поболтать, и сболтнуть лишнего, собрали у себя на кафедре фонотеку черной музыки, слыли знатоками современного телевизионного мусора и могли о нем красноречиво рассуждать. Их всегда на все приглашали, и они всегда на все ходили. Кафедра английской литературы была представлена куда скромнее: Клер, марксист Джо, Смит и горстка обожательниц Клер, которые забавляли Говарда тем, что, как лемминги, поочередно кидались на Уоррена. Уоррен явно входил в список вещей, одобряемых Клер, вот они на нем и висли. Стая таинственных юных антропологов - Говард их, похоже, не знал - весь вечер вилась на кухне над едой, предпочитая места обитания стаканов, бутылок и закусок. Говард предоставил их самим себе и вышел в сад. Счастливый, он шел по краю бассейна с пустым стаканом в руке; вверху, за рдеющими облаками, скользила летняя луна; вокруг раздавался приятный, полнокровный шум бесед на свежем воздухе.

«Какой странный день для вечеринки», - услышал он чей-то разговор. «А по-моему, в самый раз, - последовал ответ. - Белси празднуют день в день, понимаете? Если мы не реабилитируем дату, то вроде как они победили. Это реабилитация…»*

Таков был главный диалог вечера. После десяти, когда вино ударило в голову, сам Говард участвовал в нем раза четыре. До десяти эта тема не затрагивалась.

Примерно каждые двадцать секунд Говард наблюдал, как поверхность бассейна взрывают пятки, потом всплывает островок спины и стройное, темное тело быстро и бесшумно идет в воде на следующий круг. Видимо, Леви решил, что раз уж он обречен на эту вечеринку, он совместит ее с тренировкой. Сколько он так плавает, Говард точно сказать не мог, но, когда он закончил речь и гул аплодисментов стих, все вдруг заметили одинокого пловца, и почти каждый повернулся к соседу с вопросом, помнит ли он рассказ Джона Чивера**. Профессора не очень друг от друга отличаются.

- Жаль, я не взяла купальник, - громко сказала кому-то Клер Малколм.

- Вы разве стали бы купаться? - благоразумно возразили ей.

* По-видимому, годовщина свадьбы Говарда и Кики приходится на 11 сентября.

** Чивер, Джон Уильям (1912-1982) - американский писатель. Имеется в виду его рассказ «Пловец», герой которого отказывается принимать обрушившиеся на него беды, вытесняя память о них экстравагантными выходками, в частности, решая отправиться до своего дома вплавь через бассейны его бывших друзей и знакомых.

Хотя крайней необходимости в этом не было, Говард хотел найти Эрскайна и спросить, как тому понравилась его нынешняя речь. Он сел на уютную скамеечку, поставленную Кики под яблоней, и стал рассматривать своих гостей. Вокруг толпились женщины с широкими спинами и мощными ногами, совершенно асексуальные. Медсестры, решил Говард. Интересно, как эта самоуверенная, неуниверситетской закваски, тяжеловесная команда Кики восприняла его речь? И как ее, собственно, восприняли все прочие? Произнести ее было нелегко. По сути это были три речи. Одна для тех, кто знает, одна для тех, кто не знает, и одна для Кики, которой адресовались его слова и которая знала и не знала одновременно. Незнающие улыбались, гикали и хлопали, когда Говард говорил о плодах любви, томно вздыхали, когда он рассуждал о радостях и трудностях семейной жизни с тем, кто стал тебе самым близким другом. Поощренный вниманием своей подлунной аудитории, Говард отошел от первоначального сценария. Он напомнил, как высоко ставил дружбу Аристотель, и дополнил его мысли собственными. Сказал, что дружба порождает терпимость. Описал безответственность Рембрандта и готовность к прощению Саскии, его жены. Это была игра с огнем, однако подавляющая часть слушателей нездорового интереса к его лирическим отступлениям не выказала. Он боялся, что знающих будет больше. Но Кики, несмотря ни на что, о его подвигах всему свету не раструбила, и сейчас Говард был ей за это благодарен как никогда. Он закончил речь, и аплодисменты окутали его, как уютный, мягкий плед. Он сгреб за плечи двух своих американских детей, оказавшихся в зоне досягаемости, и сопротивления не почувствовал. Значит, не все потеряно. Его измена не конец света. Это и умаляло, и возвышало его в собственных глазах. Жизнь текла своим чередом.

Джером первый доказал ему: мир из-за твоих любовных катаклизмов не рухнет. Сначала Говард так не думал. Сначала он был в отчаянии. Ничего подобного с ним раньше не случалось, и он не знал, что делать и как быть. Когда он все рассказал Эрскайну, ветерану супружеской неверности, тот снабдил его простым и старым как мир советом: отрицай все. Это была давнишняя тактика самого Эрскайна, которая, как он уверял, никогда его не подводила. Но Говарда поймали с поличным самым что ни на есть классическим способом: Кики нашла в его кармане презерватив и предъявила его Говарду, держа находку двумя пальцами и излучая убийственное презрение. В тот день он мог поступить по-разному, но правду говорить было нельзя - правда исключалась сразу, если, конечно, он хотел и дальше вести хотя бы подобие излюбленного им образа жизни. Время показало, что он принял правильное решение. Правду он оставил при себе. Вместо правды он сказал то, что, с его точки зрения, было нужно для сохранения круга друзей и коллег, этой семьи и этой женщины. Видит бог, даже придуманная им история об одной-единственной ночи с незнакомкой нанесла неслыханный урон, разомкнув волшебное кольцо любви Кики, которое окружало его столько лет и благодаря которому (к чести Говарда, он отдавал себе в этом отчет) он жил так, как жил. А скажи он правду - беды обрушились бы на него лавиной. В итоге под удар были поставлены отношения с несколькими ближайшими друзьями: тех, с кем успела поговорить Кики, поведение Говарда покоробило, и они прямо сказали ему об этом. Нынешняя вечеринка давала возможность выяснить, что друзья думают о нем год спустя, и, обнаружив, что он выдержал испытание, Говард готов был разрыдаться перед каждым, проявившим к нему снисходительность. Общий вердикт был таков: Говард допустил нелепую ошибку, и не стоит лишать его (профессура средних лет не закидывает грешников камнями) такого подарка судьбы, как счастливый и страстный брак. До чего же они любили друг друга! Все думают, что любовь - удел двадцатилетних, но Говард знал любовь и в сорок лет, настоящую и томительную. Он до сих пор не мог привыкнуть к лицу Кики. Оно служило ему постоянным источником радости. Эрскайн частенько подшучивал над ним - говорил, что таким теоретиком, таким противником живых наслаждений, как Говард, может быть только мужчина, получающий всю полноту удовольствия дома. Сам Эрскайн был женат во второй раз. Почти все, кого знал Говард, уже пережили развод и начали новую жизнь с другими женщинами. «У нас с ней перегорело», говорили они, как будто брак - это вязанка дров. Неужели и с ним случилось то же самое? Неужели и у него с Кики перегорело?

Говард заметил ее у бассейна - она склонилась рядом с Эрскайном, и оба говорили с Леви, который держался за бетонный край сильными, морщинистыми от воды руками. Они смеялись. Говард почувствовал печаль. Кики не выманивала у него подробностей измены, и это удивляло его. Он восхищался умением жены держать свои чувства в узде, но понять ее он не мог. Сам бы Говард не успокоился, пока бы не выведал имя, не уяснил черты лица, не вник в хронику прикосновений. В половом отношении он всегда был страшно ревнив. Когда он встретил Кики, она дружила исключительно с мужчинами, вокруг нее их было море (так, во всяком случае, казалось Говарду), и чуть ли не все - бывшие любовники. Даже сейчас, тридцать лет спустя, от одного упоминания о них Говарда начинало трясти. Он сделал так, чтобы их пути с этими мужчинами не пересекались. Злыми шутками, угрозами и холодностью он распугал их всех, хотя Кики всегда говорила (и Говард всегда ей верил), что любовь она узнала, только познакомившись с ним.

Говард накрыл свой стакан ладонью, отказываясь от вина, которое предлагала ему Моник.

- Как дела, Моник? Вы не видели Зору?

- Зору?

- Да, Зору.

- Нет, давно не видела.

- Все хорошо? Вина и прочего хватает?

- Еще как хватает. Даже слишком.

Через пару минут, у дверей кухни, Говард увидел свою неизящную дочь - она стояла как вкопанная рядом с троицей студентов-философов, и он поспешил к ней, чтобы ввести ее в их круг. По крайней мере, это было ему по силам. Отец и дочь прильнули друг к другу: в Говарде бродил алкоголь, и ему хотелось сказать ей что-нибудь теплое, но Зоре было не до того. Она внимала философской беседе.

- Этот белый подавал большие надежды.

- Да уж, метил он высоко.

- На кафедре его чуть ли не на руках носили. В двадцать два, что ли, года…

- Может, это-то его и погубило.

- Да-да, наверняка.

- Ему предложили место на Родосе, но он отказался.

- Но сейчас-то он преподает?

- Да нет. Ни в одном колледже он не значится. Я слышал, у него ребенок, так что кто его разберет. Кажется, он сейчас в Детройте.

- У себя на родине… Еще один талантливый, но неприспособленный ребенок.

- Никакой системы в голове.

- Абсолютно.

Это была типичная Schadenfreude[[16]], но Зора слушала, развесив уши. У нее были странные представления о людях из университетской среды - их способность к сплетням или корысти казалась ей чем-то из ряда вон выходящим. В отношении них она проявляла редкостную наивность. Например, совершенно не замечала, что философ номер два поглощен изучением ее бюста, небрежно выставленного нынче вечером напоказ в хлипкой цыганской кофточке. В общем, когда раздался звонок, Говард послал открывать Зору, и именно Зора открыла дверь Кипсам. Кто перед ней, она догадалась не сразу. На пороге возник высокий черный мужчина около шестидесяти лет, властного вида и пучеглазый, как мопс. Справа стоял его сын, еще более высокий и такой же величавый, а слева - его возмутительно красивая дочь. Прежде чем открыть рот, Зора считала глазами все что можно: странная на мужчине одежда - викторианский жилет, платок в нагрудном кармане. Еще один испепеляющий взгляд на дочь, и мгновенное (обоюдное) признание ее внешнего превосходства. Троица клином потянулась за Зорой, бормотавшей, что можно раздеться и выпить и что сейчас подойдут родители, которые оба куда- то пропали. Говард исчез без следа.

- Черт, он только что был здесь. Отошел, наверное. Да где же он, черт побери?

Этот недуг Зора унаследовала от отца: оказавшись в компании религиозных людей, она начинала жестоко чертыхаться. Гости терпеливо стояли вокруг, наблюдая протуберанцы Зориной паники. Мимо проходила Моник, и Зора кинулась к ней, но ее поднос был пуст, а Говарда она не видела с тех пор, как он искал Зору (на выяснение этого обстоятельства ушло несколько долгих, томительных минут).

- Леви в бассейне, Джером наверху, - сообщила Моник, угрюмо пытаясь разрядить обстановку. - Он сказал, что не спустится.

Эту справку она выдала зря.

- Знакомьтесь, Виктория, - сказал мистер Кипе со сдержанным достоинством человека, не теряющего самообладания в нелепых ситуациях. - И Майкл. С твоим братом - старшим братом - они уже знакомы.

Его тринидадский бас-профундо легко заскользил по морю стыда, устремляясь к новым горизонтам.

- Да, уже знакомы, - подтвердила Зора, ни простодушно, ни всерьез, а как-то неопределенно между.

- Вы дружили в Лондоне, подружитесь и тут, - заключил мистер Кипе и нетерпеливо скользнул взглядом поверх ее головы, словно выискивая снимающую его камеру. - Однако я должен поприветствовать твоих родителей. А то получится, что меня вроде как в деревянном коне сюда провезли. Между тем, я просто гость и никаких сомнительных даров при себе не имею. По крайней мере, сегодня.

Он рассмеялся смехом политика, никак не повлиявшим на выражение его глаз.

- Да-да, - сказала Зора, мягко смеясь в ответ и так же, как мистер Кипе, бесплодно вглядываясь в глубь дома. - Я просто не знаю, где… А вы… вы все сюда переехали?

- Кроме меня, - ответил Майкл. - Я тут на отдыхе. Во вторник возвращаюсь в Лондон. Работа, ничего не поделаешь.

- Очень жаль, - вежливо сказала Зора, ни капли не разочарованная. Он был великолепен, но абсолютно несексуален. Внезапно она вспомнила того парня в парке. И почему приличные мальчики вроде Майкла не могут выглядеть, как он?

- А ты учишься в Веллингтоне? - спросил Майкл без особенного любопытства. Зора посмотрела ему в глаза, такие же, как у нее, маленькие и тусклые из-за очков.

- Ну да. Отец ведь там преподает, так что это, наверное, закономерно. Я собираюсь специализироваться на истории искусств.

- О, я с этого начинал, - сказал Монти. - В 1965 году я был куратором первой американской выставки в Нью-Йорке, посвященной карибской примитивной живописи. На сегодняшний день у меня самая обширная коллекция гаитянского искусства за пределами этого злополучного острова.

- Ого, и вся ваша - вот здорово.

Мистер Кипе догадывался, что его персона обладает комическим потенциалом, и всегда держал ухо востро, стремясь задушить насмешку в зародыше. Он рассказал о коллекции без задней мысли и не мог допустить, чтобы из-за нее его задним числом осмеяли. Сделав паузу, он произнес:

- Я рад, что имею возможность поддержать черное искусство.

Его дочь закатила глаза.

- Да уж, действительно, радость жить в доме с Бароном Субботой* в каждом углу.

Впервые Виктория что-то сказала. Зору поразил ее голос - он был громким, низким, решительным, как у ее отца, и абсолютно не вязался с ее кокетливой внешностью.

- Виктория читает французских философов, - сухо пояснил мистер Кипе и стал презрительно перечислять властителей дум самой Зоры.

* Барон Суббота (Барон Самди) - в религии вуду дух смерти и загробного мира. Изображается в виде скелета в черном фраке и цилиндре.

- А… да… понятно, - мямлила, слушая его, Зора. Она выпила лишний бокал вина. Обычно этого было достаточно, чтобы она начала кивать собеседнику прежде, чем он выскажет свою мысль, и говорить тоном уставшего от жизни европейского буржуа, которого уже в девятнадцать лет ничем не удивишь.

- Боюсь, поэтому-то она и ненавидит искусство самым бездарным образом. Но в Кембридже этому горю, надеюсь, помогут.

- Пап!

- А пока она кое-чему поучится здесь - должно быть, какие-то лекции у вас будут общие.

Девушки взглянули друг на друга без особого восторга по этому поводу.

- Я не ненавижу искусство, я ненавижу твое искусство, - заявила Виктория. Отец ласково потрепал ее по плечу, которым она дернула, как строптивый подросток.

- Ну а наш дом мало похож на музей, - сказала Зора, оглядывая пустые стены и гадая, почему она говорит именно о том, чего не хотела касаться. - Наша семья предпочитает концептуальное искусство. Вкусы у нас экстремальные, поэтому большая часть нашей коллекции немыслима в домашней обстановке. Папа - сторонник теории потрошения, он считает, что искусство должно выворачивать тебя наизнанку.

Последствия этого заявления не успели обрушится на Зору. На плечи ей легли две руки.

- Мама! - Зора обрадовалась матери, как никогда прежде.

- Развлекаешь гостей? - Кики сделала приглашающий жест своей пухлой рукой в блестящих браслетах. - Вы Монти? Кажется, ваша жена говорила мне, что теперь вы сэр Монти.

Плавность, с которой Кики включилась в беседу, произвела впечатление на дочь. Все-таки презираемые Зорой традиционные светские добродетели Веллингтона - уклончивость, умение сглаживать острые углы, лживая любезность и расчетливая речь - кое-что значили. В пять минут все пальто висели, все гости держали по бокалу и вели небрежный разговор.

- Карлин не с вами, мистер Кипе? - спросила Кики.

- Мам, я пойду… Извините, приятно было познакомиться, - сказала Зора, неопределенно ткнув пальцем в комнату и тут же устремившись туда.

- Значит, она не пришла? - снова спросила Кики, удивляясь, почему это ее так расстроило.

- Моя жена редко ходит на подобные сборища. Она не любит светские муравейники. По правде говоря, ей уютнее у домашнего очага.

Кики была знакома с этой извращенной метафорой недоверчивых консерваторов, но подобный акцент слышала впервые. Похоже на Эрскайна - те же развинченные модуляции, но гласные невероятно полновесны и глубоки.

- Очень жаль. Мне казалось, она так хотела прийти.

- А потом внезапно расхотела. - Он улыбнулся, и в его улыбке Кики прочла уверенность деспота в том, что ей хватит ума не продолжать эту тему дальше. - Настроение Карлин переменчиво.

Бедная Карлин! Кики с таким мужчиной и ночь провести побоялась бы, не то что целую жизнь. К счастью, Кипса надо было познакомить с массой людей. Он не мешкая потребовал список видных веллингтонцев, и Кики любезно назвала Джека Френча, Эрскайна, нескольких факультетских шишек; объяснила, что приглашали и ректора, и промолчала о том, что вероятность его прихода равнялась нулю. Дети Кипса быстро растворились в саду. Джером, к большой досаде Кики, по- прежнему отсиживался наверху. Кики водила Монти по комнатам. Его беседа с Говардом была короткой и лукавой - своеобразной моделью их жгучего противостояния: на одном конце Говард, поборник художественного радикализма, на другом Монти с его консервативными культурными взглядами, причем Говард не смог показать себя хозяином положения, потому что был пьян и воспринял все слишком всерьез. Кики разлучила их, отправив мужа к куратору маленькой бостонской галереи, весь вечер пытавшемуся его поймать. Говард вполуха слушал этого нервного человечка, наседавшего на него в связи с запланированной серией лекций о Рембрандте, которую Говард обещал устроить и не устроил. Гвоздем программы должна была стать лекция самого Говарда, увенчанная фуршетом с вином и сыром за счет колледжа. Лекцию Говард не написал, проблемой вина и сыра не озаботился. Он смотрел на Монти, за плечом куратора верховодившего остатками его партии. У камина велся громкий и игривый спор с Кристианом и Мередит, на периферии которого обретался Джек Френч, не успевавший вставлять свои остроты, но все равно пытавшийся. Говард нервничал: защищают ли его предполагаемые сторонники? Что если они над ним смеются?

- Я, собственно, хотел узнать, какова направленность лекции.

Говард повернулся к своему собеседнику, которых оказалось не один, а два. К шмыгавшему носом куратору присоединился лысый молодой человек. У него была такая прозрачная белая кожа и выдающаяся лобная кость, что Говард ощутил подавленность его совершенно замогильным видом. Никогда еще живые не выставляли перед ним напоказ свой череп.

- Направленность?

- «Против Рембрандта», - сказал лысый. У него был визгливый голос южанина, комичность которого застала Говарда врасплох. - Такой заголовок прислал нам ваш ассистент. Я так и не понял, что значит «против». Мы частично спонсируем эти лекции, так что…

- Мы?

- «Ценители Рембрандта». Знаете, я не такой интеллектуал, как люди вашего круга…

- Да-да, вы правы, - пробормотал Говард. Он знал, что на некоторых американцев его акцент действует замедленно: они только назавтра понимают, как он был с ними груб.

- То есть, может быть, «заблуждение о человеке» - для вас похвала, я не знаю, но для членов нашей организации…

Круг Монти на другом конце комнаты расширился-в него влился алчный рой африканистов во главе с Эрскайном и Каролиной, его поджарой женой из Атланты. Это была невероятно жилистая - сплошные мускулы, - безупречного вида женщина, черный аналог дорогостоящей утонченности Восточного побережья: волосы прямые и жесткие, а костюм от Chanel немного ярче и скульптурней, чем у ее белых сестер. Каролина относилась к редким представительницам круга Говарда, которых он не мог вообразить в постели, и внешность тут была ни при чем (Говард нередко рассматривал под этим углом даже самых безобразных женщин). Просто Каролина была непроницаема: воображение Говарда не могло пробить ее броню. Чтобы с ней переспать, надо было перенестись в другую вселенную, но и тогда скорее она бы тебя отымела. Она была скандально горда (большинство женщин ее не любили) и, как всякая жена поверхностно внимательного мужа, восхитительно самодостаточна, лишена потребности в обществе. Однако

Эрскайн отчаянно изменял Каролине, и это придавало ее гордости странную силу, слегка пугавшую Говарда. Она эксцентрично выражалась и снисходительно называла пассий Эрскайна «эти мулатки», не давая ключа к своим настоящим чувствам. Ходил слух, что будучи известным адвокатом, Каролина могла не сегодня-завтра занять кресло в Верховном суде; она лично знала Пауэл- ла и Райе и терпеливо объясняла Говарду, что такие люди «возвышают расу». Монти был как раз в ее вкусе. Изящная наманикюренная ручка Каролины ломтями резала воздух у него перед носом - должно быть, она объясняла ему, как возвысилась раса и сколько еще ей осталось до сияющих вершин.

Между тем беседа Говарда с ценителями Рембрандта продолжалась. Он уже не знал, как отделаться от нее.

- Суть вот в чем, - громко сказал он, надеясь положить всему этому конец с помощью обескураживающего словесного фейерверка. - Рембрандт, говоря коротко, был частью общеевропейского стремления XVII века создать идею человека, - начал он пересказывать главу, оставленную наверху в заскучавшем и уснувшем компьютере, - и следовательно, частью заблуждения, что человек - пуп земли, что его эстетическое чувство помещает его в центр мироздания. Вспомните, как он изображался - ровно между двумя пустыми полушариями на стене…

Фразы вылетали из его уст почти автоматически. Он чувствовал, как его тело пронзает ветер из сада, буравя отверстия, которые организм помоложе держит на замке. Повторение идей, принесших ему скромную славу в его крошечном кругу, нагоняло на Говарда тоску. Любовь в одной части его жизни погасла, и в другой тоже стало холодно.

- Познакомь нас, - внезапно потребовала какая- то женщина, схватив его за дряблую мышцу плеча. Это была Клер Малколм.

- Простите, я украду его у вас на полминуты, - сказала Клер куратору и его другу, не обращая внимания на их озабоченные лица. Она оттащила Говарда в угол комнаты. Прямо напротив них грянул раскатистый смех Монти Кипса, опережая и перекрывая хохот окружающих.

- Познакомь меня с Кипсом.

Они стояли рядом, Клер и Говард, и смотрели в другой конец гостиной, как родители, которые наблюдают за своим гоняющим по футбольному полю сорванцом. Стояли не нос к носу, но близко. Глубокий загар подвыпившей Клер покрылся нежным румянцем, затопившим бесчисленные родинки и веснушки ее шеи и лица и омолодившим ее так, как не снилось ни одной косметической процедуре. Говард не видел ее почти год. Они вели себя аккуратно, не привлекая к своей связи внимания и не договариваясь о конспирации. Просто избегали друг друга на кампусе, обходили стороной столовую колледжа и делали все, чтобы не пересекаться в обществе. В качестве дополнительной меры Говард перестал бывать в марокканском кафе, куда по вечерам стекалась чуть ли не вся английская кафедра покорпеть над стопками эссе. Потом Клер уехала на лето в Италию, за что он был ей благодарен. Видеть ее теперь было невыносимо. Она пришла в простом прямом платье из очень тонкого хлопка. Ее маленькое постное тело то проступало сквозь него, то скрадывалось им - зависело от того, как она стояла. Глядя на эту Клер - небрежный макияж, простая одежда, - никто не догадался бы о маниакальной педантичности, с которой она ухаживала за другими, более интимными частями тела. Говард был изумлен, когда это открыл. В какой же они лежали позе, когда она вдруг решила объяснить, что ее мама парижанка?

- Ради бога, зачем тебе это?

- Он привлек внимание Уоррена. Да и мое. Знаешь, публичные умные люди - загадка, они невероятно притягательны. В них есть какая-то червоточина, а Кипсу еще и сквозь расовые предрассудки продираться приходится… Мне так нравится его элегантность. Он страшно элегантный.

- Страшно элегантный фашист.

Клер помрачнела.

- Но он такой неотразимый. Как Клинтон - харизма зашкаливает. Возможно, это все феромоны, назальные - Уоррен тебе объяснит.

- Назальные, анальные - какая разница, из каких дырок все это прет. - Говард поднес стакан к губам, что смикшировать следующую фразу. - Твои теперь, кстати, в надежных руках - поздравляю.

- Мы очень счастливы, - бесстрастно ответила она. - Боже, я от него в восторге!

Говард было подумал, что она имеет в виду Уоррена.

- Смотри, как он подчинил себе комнату. Он же повсюду!

- Да, как чума.

Клер повернулась к Говарду с ехидным выражением лица. Должно быть, она подумала, что теперь, когда их беседа прочно приняла ироничное направление, она вполне может на него взглянуть. В конце концов, их связь дело прошлое, и за целый год она так и не всплыла на поверхность. Клер даже замуж успела выйти. Теперь воображаемая ночь во время мичиганской конференции - общепринятый факт, а трехнедельного романа Говарда и Клер как бы и не было. Так почему не поговорить друг с другом, не посмотреть друг другу в глаза? И все- таки взгляды были смертельно опасны, - едва Клер повернулась к нему, они оба это поняли. Клер поспешила продолжить разговор, но страх гротескно исказил его.

- А я думаю, - сказала она нелепо язвительным тоном, - ты хочешь быть как он.

- Ты что, выпила лишнего?

Внезапно ему в голову пришла злая мысль: хорошо бы Клер на свете не было. Без его вмешательства - просто не было и все.

- Эти ваши дурацкие идейные войны… - Она скорчила гримасу, задрав губы и обнажив свои розовые десны с дорогущими американскими зубами. - Вы оба знаете, что они не стоят ломаного гроша. В стране есть проблемы и поважнее. Зреют идеи более значимые. Разве не так? Иногда мне даже страшно тут оставаться.

- Так мы что обсуждаем - состояние нации или страхи Клер Малколм?

- Не умничай, - раздраженно сказала Клер. - Я всех имею в виду, а не только себя. Речь же не об этом.

- Ты говоришь, как школьница. Как мои дети.

- Зреют глобальные идеи, они затрагивают самые основы - не только здесь, во всем мире. Основы, понимаешь? При чем тут твои дети или чужие дети? Глядя на то, что творится в этой стране, я благодарю Бога, что у меня вообще нет детей.

Говард, сомневавшийся в том, что эта благодарность искренна, скрыл свою недоверчивость за изучением пожелтевших дубовых половиц.

- Господи, когда я думаю о предстоящем семестре, меня тошнит. Плевать всем на Рембрандта, Говард… - Клер умолкла и горько усмехнулась. - Или Уоллеса Стивенса[[17]]. Есть вещи поважнее, - повторила она, допила вино и кивнула.

- Все взаимосвязано, - скучно сказал Говард, обводя носком проеденную древоточцем брешь в полу. - Мы ищем новые способы мышления, другие люди их осваивают.

- Да не веришь ты в это!

- А что значит «верить»? - спросил Говард и тут же почувствовал себя уничтоженным. Он даже фразу закончить не смог - воздух в горле встал колом. Когда же она от него отвяжется?

- Ах, боже ты мой! - фыркнула Клер, топнула ножкой и уперлась ладонью в грудь Говарда, вызывая его на одну из их старых дуэлей. Природа против теории. Убеждение против силы. Искусство против художественных систем. Клер против Говарда. Он почувствовал, как ее палец бездумно, в пьяном беспамятстве скользнул между пуговицами его рубашки. В этот миг их прервали.

- О чем вы тут сплетничаете?

Клер поспешно отдернула руку, но Кики не смотрела на Клер, она смотрела на Говарда. Прожив с человеком тридцать лет, ты знаешь его лицо как облупленное. Мгновенный, не оставляющий сомнений промельк - и обман раскрыт. Говард понял это сразу, но разве Клер могла заметить крошечную складку в левом уголке рта его жены и догадаться, что она значит? В блаженном неведении, думая что спасла ситуацию, Клер схватила Кики за руки.

- Я хочу, чтобы меня представили сэру Монтегю Кипсу. А Говард увиливает.

- Говард всегда увиливает, - сказала Кики, бросая на него холодный взгляд-приговор, расставляющий все точки над «i». - Думает, он так кажется умнее.

- Кикс, ты потрясающе выглядишь! Как статуя в римском фонтане!

Говард знал, что от комплимента его жене Клер не удержится. Все, чего он хотел, это чтобы она замолчала. Им овладели дикие, буйные фантазии.

- Ты тоже, дорогая, - спокойно откликнулась Кики, гася лживый энтузиазм Клер. Итак, сцены не будет. В этом отношении Кики всегда была на высоте, что очень нравилось в ней Говарду, однако сейчас он предпочел бы услышать ее вопль. Она стояла, как зомби, с приклеенной улыбкой и каменными глазами, невосприимчивыми к любым сигналам с его стороны. Между тем их абсурдная беседа с Клер продолжалась.

- Нужен какой-то предлог, - продолжала Клер. - А то он будет тешить себя мыслью, что я просто хотела с ним поговорить. Чем бы его поддеть?

- Да он везде сует свой нос, - ответил Говард, переводя отчаяние в ярость. - Бери что хочешь. Положение дел в Британии, в Штатах, на Карибах, статус черных, статус женщин, состояние искусства - кинь любую кость, он все поймает. И учти: он считает, что преимущественные права[[18]] - это от лукавого. Он обольститель, он…

Говард умолк. Все выпитое ополчилось против него, его собственные фразы бросались от него врассыпную, как кролики в норы, - ни белую холку мысли, ни черную дыру, в которой она исчезала, он рассмотреть не успевал.

- Гови, не делай из себя посмешище, - внятно сказала Кики и закусила губу. Она явно боролась с собой.

Но вид у нее был самый решительный. Никаких криков и слез.

- Он выступает против преимущественных прав? Странно, - сказала Клер, глядя, как Монти кивает головой.

- Не совсем так, - ответила Кики. - Он просто черный консерватор, который считает, что создание специальных условий унижает афроамериканских детей. Веллингтон пригласил его очень не вовремя: в Сенат внесен проект по ограничению преимущественных прав, так что у нас могут быть проблемы. Мы должны стоять стеной. Впрочем, ты ведь все знаешь. Вы же с Говардом над этим работали. - Глаза Кики округлились, в них мелькнула догадка.

- А… - сказала Клер, вертя пальцами ножку бокала. Мелкомасштабная политика ее не увлекала. Полтора года назад она служила заместителем Говарда в Веллингтонском антидискриминационном комитете - там-то и началась их связь, - но интереса к службе не проявляла и в комитет ходила нерегулярно. Поступить туда ее уговорил Говард, боявшийся назначения другого коллеги, по его мнению, ничтожества. Клер воодушевляли только апокалипсические явления на мировой арене: оружие массового поражения, тоталитарные режимы, гибель тысяч людей. Она ненавидела комитеты и заседания, но любила подписывать петиции и участвовать в маршах протеста.

- Ты можешь поговорить с ним об искусстве - о ка- рибском искусстве. Он же коллекционер, - мужественно продолжала Кики.

- Мне так нравятся его дети. Просто глаз не оторвешь.

Говард презрительно фыркнул. Он был безнадежно пьян.

- Джером влюбился было в его дочь, - коротко объяснила Кики. - В прошлом году. Семья встала на дыбы, Говард подлил масла в огонь. Вышло все очень глупо.

- Какая драматичная у вас жизнь, - сияя, сказала Клер. - Его можно понять - я имею в виду Джерома. Она бесподобна - прекрасна, как Нефертити. Не правда ли, Говард? Как одна из тех статуй в музее Фицуильяма в Кембридже. Ты ведь видел их, да? Не лицо, а древнее чудо.

Говард закрыл глаза и как следует отхлебнул из своего стакана.

- Позаботься о музыке, Говард, - сказала Кики, поворачиваясь наконец к мужу. Странно было смотреть на нее: губы говорили одно, а глаза другое, как у плохой актрисы. - Я сыта по горло этим хип-хопом. Кто его вообще включил? У людей от него уши вянут - Альберт Кениг, по-моему, ушел из-за него. Поставь что-нибудь вроде Эла Грина[[19]] - чтобы нравилось всем.

Клер уже направилась к Монти. Кики пошла было с ней, потом остановилась, вернулась и что-то шепнула Говарду на ухо. Голос ее дрожал, но рука твердо держала запястье мужа. Она произнесла имя и поставила после него вопросительный знак. Внутри у Говарда все сжалось.

- Можешь остаться в доме, - сказала Кики срывающимся голосом. - Но держись от меня подальше. Не смей ко мне приближаться - убью.

Она плавно отделилась от него и опять нагнала Клер Малколм. Говард смотрел, как они идут: его жена и его катастрофа.

Сначала он был совершенно уверен, что его сейчас стошнит, и двинулся по коридору в ванную. Затем он вспомнил о поручении Кики и упрямо решил его исполнить. Теперь он стоял на пороге в пустую вторую гостиную. Здесь был только один гость, окруженный CD- дисками и склонившийся над стереосистемой. Изящный топ с завязками на шее, открытая ночному ветру узкая, выразительная спина - казалось, она вот-вот встрепенется в танце умирающего лебедя.

- Как-то так, - сказала она, обернувшись. У Говарда появилось странное чувство, что это ответ на его последнюю мысль. - Вам нравится?

- Не очень.

- Стало быть, облом.

- Ты Виктория?

- Ви.

- Хорошо.

Ви сидела на пятках вполоборота к Говарду. Они улыбнулись друг другу, и Говард тут же проникся сочувствием к своему старшему сыну. Все загадки прошлого года перестали существовать.

- Так ты, стало быть, диджей? - спросил Говард. - Может, это теперь не так называется?

- Вроде того. Вы не против?

- Конечно, нет. Но некоторые из гостей постарше считают подборку слегка… сумбурной.

- И вас послали призвать меня к порядку?

Какая странно английская фраза и как по-английски сказана…

- Скажем так, я пришел на переговоры. Вот это что играет, например?

- Подборка Леви, - прочла она наклейку на обложке диска. - Похоже, враг ближе, чем вы думали. - Она печально покачала головой.

Ну разумеется, она умна. Джером не потерпел бы глупой девушки, будь она хоть трижды красотка. У Говарда в юности таких проблем не было. Прошло немало лет, прежде чем мозги стали что-то для него значить.

- А та, что прежде играла, чем плоха?

Она уставилась на него.

- Как можно это слушать?

- Это же Крафтверк. Что плохого в Крафтверке[[20]]?

- Два часа Крафтверка?

- Но там и другая музыка есть.

- Да вы видели эту коллекцию?

- Еще бы, я же ее и собрал.

Она засмеялась и встряхнула волосами. У нее была новомодная прическа: спадающий на спину каскад искусственных локонов, забранных на затылке в хвост. Развернувшись к Говарду лицом, она снова села на пятки. Блестящая лиловая ткань обтягивала ей грудь. Должно быть, соски у нее большие, как старые десятипенсовики. Говард, якобы в смущении, уткнулся взглядом в пол.

- Вот, скажем, это как тут оказалось? - Она подняла с пола диск с трескучей электроникой.

- Я купил.

- Вас, наверное, принудили. Вели к прилавку под дулом автомата, - сказала она, приставив к голове палец. У нее был глухой, кудахтающий смех, - такой же низкий, как и голос. Говард пожал плечами. Ее запанибратство его коробило.

- Значит, сумбур продолжается?

- Боюсь, что да, профессор.

Она моргнула, медленно опустив веки. Какие шикарные ресницы! Говард заподозрил, что она пьяна.

- Пойду объявлю гостям, - сказал Говард, поворачиваясь, чтобы идти. Он чуть не споткнулся о ковровую морщинку, но следующий шаг спас положение.

- Э-э, не падать!

- Не падать, - повторил он.

- Скажите, пусть не волнуются. Это всего лишь хип- хоп. От него никто не умирал.

- Ладно, - сказал Говард и вышел из комнаты.

- …пока еще, - донеслось ему вслед.

Часть 2 Урок анатомии

Одна из возможных ошибок - ложная оценка или недооценка отношения университетов к красоте. Университет сам принадлежит к числу драгоценных и хрупких вещей.

Элейн Скарри

[[21]]

1

Лето покинуло Веллингтон резко, хлопнув дверью. С деревьев в одночасье сдуло все листья, и к Зоре Белси вернулось странное, позднесентябрьское чувство, что где-то в тесном классе с детскими партами ее поджидает школьный учитель. Только из дома она почему-то вышла без набора душистых ластиков, не в блестящем галстучке и не в плиссированной юбке. Время измеряется не годами, а чувствами. Зора чувствовала себя по-старому. По-прежнему с родителями, по-прежнему девственница. Хотя и второкурсница с сегодняшнего дня. В прошлом году второкурсники казались ей людьми с другой планеты: четкие убеждения и мысли, сложившиеся вкусы и пристрастия. Утром она проснулась в надежде, что за ночь она тоже стала такой, но превращения не случилось, и Зора поступила, как всякая девчонка, стремящаяся войти в роль: нарядилась. Удачно или нет, она не знала. Теперь, на углу Хаутона и Мейн, она изучала свое отражение в витрине построенного в пятидесятые парикмахерского салона «Лорели». Как же ей совладать с этими туфлями? И что она из себя представляет? Это был очень трудный вопрос. Зора пыталась создать образ богемной интеллектуалки: смелой, отчаянной и грациозной. На ней была темно-зеленая длинная юбка, белая блузка из хлопка с причудливыми рюшами у ворота, широкий коричневый пояс из замши, оставшийся у Кики с тех времен, когда она еще носила пояса, пара громоздких туфель и шляпа - мужская, из зеленого фетра, вроде и федора, но не федора. Выходя из дома, Зора хотела не этого. Это совсем не то.

Четверть часа спустя свою богемность Зора оставила в женской раздевалке бассейна в веллингтонском кампусе. Плавание было частью ее новой осенней программы саморазвития: ранний подъем, бассейн, учеба, легкий обед, учеба, библиотека, дом. Зора запихнула шляпу в шкафчик и поплотней натянула на уши купальную шапочку. Голая китаянка, которой со спины было восемнадцать, повернулась и поразила Зору морщинистым лицом, в складках которого тонули два обсидиановых глаза. Лобковые волосы у нее были длинные, прямые и серые, как увядшая трава. Представь себя на ее месте, смутно подумала Зора, и мысль эта, помедлив в ней на холостом ходу, исчезла навсегда. Она пристегнула ключ от шкафчика к своему черному, без излишеств, купальнику и пошла вдоль длинного края бассейна, влажно шлепая ступнями по плитке. Сквозь потолочное окно над уходящими вверх рядами сидений вливалось осеннее солнце и прошивало гигантский бассейн, как тюремный прожектор. Сверху, с привилегированной точки, на Зору и прочих неатлетичных посетителей смотрела армия спортсменов на беговых дорожках. Там, за стеклом, тренировались совершенные люди, здесь плескались и надеялись на лучшее несовершенные. Дважды в неделю ситуация менялась: бассейн удостаивала вниманием сиятельная команда пловцов, из-за которых

Зора и ей подобные ссылались в лягушатник делить дорожки со стариками и детьми. Пловцы отталкивались от края, вытягивая тела, как дротики, и ныряли в воду так, словно она только того и ждет и примет этот дар с благодарностью. Люди вроде Зоры осторожно садились на шершавую плитку, опускали в бассейн одну ногу и начинали уламывать тело сделать следующий шаг. Зора частенько раздевалась, шла вдоль бассейна, смотрела на спортсменов, садилась, пробовала воду ногой, вставала, шла вдоль бассейна, смотрела на спортсменов, одевалась и уходила. Но не сегодня. Сегодня она начинала новую жизнь. Слегка подавшись вперед, Зора прыгнула; вода окутала ее по шею, как покрывало. С минуту она топталась по дну, затем нырнула и, отфыркиваясь, поплыла - медленно, неуклюже, не в силах совладать с руками и ногами, но все же чувствуя легкость, в которой суша всегда отказывала ей. Скрывая это всеми правдами и неправдами, она соревновалась с соседками по бассейну (выбирала тех, кто был примерно одного с ней возраста и комплекции, - Зора отличалась острым чувством справедливости), и ее решимость не бросать водные тренировки крепла или слабела в зависимости от того, могла ли она тягаться со своими ничего не подозревающими соперницами.

Зора почувствовала, что ее маска пропускает воду. Она сдернула ее, положила на край бассейна и сделала четыре заплыва без нее, но держать голову на поверхности было трудней, чем плыть под водой, - нужно было лучше владеть своим телом. Зора вернулась к бордюру и попыталась нащупать маску вслепую, но ей это не удалось, и она подпрыгнула над ним. Маска исчезла. Разозлившись, она заставила новичка-спасателя ползать в поисках пропажи и отчитала беднягу, как будто бы вором был он. В конце концов, расспрашивать ей надоело, и она поплыла тихим ходом, озираясь по сторонам. Справа пронесся какой-то парень и брызнул ей в глаза. Она еле добралась до стенки, наглотавшись по дороге воды, и глянула парню вслед - на его затылке краснела лямка ее маски. Зора ухватилась за ближайшую лестницу и теперь ждала похитителя. На другом конце он сделал плавное сальто в воде, о котором Зора только мечтала. Это был черный парень в ярких плавках шмелиной расцветки, облегавших тело упруго и четко, словно вторая кожа. Его согнутая спина крутанулась в воде, как новехонький пляжный мяч, потом он выпрямился и проплыл дорожку, не поднимая головы для вдоха. Он был быстрее быстрого, как эти чертовы пловцы-олимпийцы. Между впадиной в основании спины, словно прокопанной ковшиком для мороженого, и его круглыми, выпуклыми ягодицами красовалась татуировка. Может быть, знак какого-то братства. Но от воды и солнца рисунок плясал и рябил, и прежде чем Зора успела его рассмотреть, парень вынырнул перед ней, хватаясь за разграничительную веревку и глотая ртом воздух.

- Эй, постой!

- Что?

- Постой, говорю, - ты взял мою маску.

- Ничего не слышу - погоди.

Он подпрыгнул и уперся локтями в край бассейна. Его пах оказался прямо перед глазами Зоры. Целых десять секунд, словно там вообще не было ткани, она смотрела на широкий бугор, отклонявшийся влево и вздымавший на поверхности плавок полосатые, черно-желтые волны. Завораживающее зрелище дополняли круглившиеся под тканью мячики, набрякшие и тяжелые, уходившие в теплую воду. Татуировка была в виде солнца с лицом человека - кажется, она такую уже видела: толстые лучи вокруг лица напоминали львиную гриву. Парень вынул из ушей затычки, снял маску, положил на край и спрыгнул обратно к Зоре.

- Уши были заткнуты - не расслышал.

- Кажется, у тебя моя маска. Я сняла ее, отвернулась, а ее уже нет. Случайно не ты ее взял?

Парень нахмурился и стряхнул с лица капли воды.

- Мы знакомы?

- Что? Нет. Можно я взгляну на маску?

Все с тем же нахмуренным видом парень перебросил свою длинную руку через край бассейна и достал маску.

- Ну да, моя. Видишь, лямка красная? Прежняя лопнула, и я приделала эту.

Парень ухмыльнулся.

- Ну что ж, раз она твоя - бери.

Его ладонь-длинная, густо-коричневая, как у Кики, а линии и того темней - очутилась у нее перед носом. Маска висела на указательном пальце. Зора хотела схватить ее и смахнула в бассейн. Ее руки метнулись в воду - поздно: маска ушла на дно, кружась в неживом танце и уводя красную лямку за собой. Зора сделала неглубокий вдох астматика и попыталась нырнуть, но подъемная сила с полпути вытолкнула ее обратно задом вперед.

- Давай я? - предложил парень и не стал ждать ответа - сгруппировался, почти без всплеска прянул вниз и через миг вернулся с висящей на запястье маской. Зора получила ее прямо в руки (еще одно неловкое движение, так как идти в воде с поднятыми руками ей было нелегко). Она молча шагнула к лестнице, постаралась вскарабкаться вверх с достоинством и ушла. Правда, ушла не сразу. Какое-то время - столько, сколько нужно на заплыв в один конец - она стояла у кресла спасателя и смотрела, как мелькает в воде солнце с львиной гривой, ныряет тело с простодушным тюленьим плеском, вращаются, словно турбины, руки, ходят мускулы и ладные ноги делают то, что неленивым ногам и положено. Целых двадцать три секунды Зора не думала о себе.

- Я же говорю, мы знакомы - Моцарт!

Теперь он был одет: из-под толстовки с логотипом Ред Соке[[22]] проглядывало несколько футболок, черные джинсы наплывали на белые носы-раковины кед. Поди различи под всем этим тело, которое Зора видела чуть ли не в первозданном виде. Единственной подсказкой была красивая шея парня, придававшая ему сходство с молодым зверем в молодом, неизведанном мире. Он сидел на ступеньках на выходе - в наушниках, расставив ноги и кивая в такт музыке, - Зора чуть об него не споткнулась.

- Извини, дай я… - обходя его, пробормотала она.

Парень сбросил наушники на шею, вскочил и стал

спускаться рядом с ней.

- Эй ты, в шляпе, - я тебе говорю, постой.

Сойдя с лестницы, Зора остановилась, приподняла край свой дурацкой шляпы, глянула парню в лицо и наконец-то его узнала.

- Моцарт! - снова воскликнул он, тыкая в нее пальцем. - Точно! Ты взяла мой плеер, ты сестра Леви.

- Да, Зора.

- А я Карл. Карл Томас. Я же говорю, ты. Сестра Леви. - Он кивал и радовался так, словно они только что нашли лекарство от рака.

- Ты, значит, общаешься с Леви? - неловко спросила Зора. Статность Карла обостряла ее чувство собственной дисгармоничности. Она скрестила на груди руки, потом поменяла левую с правой и вдруг почувствовала, что стоять в такой малоестественной позе не в силах. Карл глянул через плечо на коридор из тиковых деревьев, дрожащий в мареве и уводивший к реке.

- Да я его с тех пор и не видел. Я думал, мы с ним тут по одному поводу встретимся, но… - Карл снова переключился на Зору. - Так ты куда идешь - туда?

- Вообще-то в другую сторону, к площади.

- Отлично. Можно и к площади.

- Э… ладно.

Через несколько шагов пешеходная дорожка кончилась. Теперь они молча ждали сигнала светофора. Карл вставил в ухо наушник и опять закивал головой. Зора посматривала на часы и напряженно оглядывалась, давая понять прохожим, что она и сама не знает, зачем этот парень с ней идет.

- Ты в команде плаваешь? - спросила Зора, так как зеленый свет не загорался.

- А?

В ответ Зора сжала губы и покачала головой.

- Нет, нет, повтори. - Он вынул наушник снова. - Что ты сказала?

- Да так, просто спросила, не плаваешь ли ты в команде.

- Разве я похож на того, кто плавает в команде?

Воспоминание Зоры о Карле внезапно прояснело,

ожило.

- Мм… Я не хочу тебя задеть, я хочу сказать, что ты ловкий.

Карл дернул плечами, потер ими об уши, но его лицо не смягчилось.

- Чтобы быть в команде тех, кто плавает, надо быть в команде тех, кто учится. Надо быть в колледже, чтобы плавать в команде, ведь так?

Две машины, едущие в противоположные стороны, поравнялись друг с другом и встали: водители высунулись из окон и принялись радостно перекрикиваться под нарастающее бибиканье соседей.

- Ну и мастера же они орать, эти гаитяне. Вопят без передыху. Даже когда у них все о'кей, они и то на взводе, - удивлялся Карл. Зора нажала на пешеходную кнопку.

- Значит, ты ходишь учить всякие гуманитарные… - спросил он как раз, когда Зора сказала:

- Значит, ты ходишь в бассейн таскать чужие…

- А, черт, - громко рассмеялся Карл. Неискренно, подумала Зора, сунула кошелек подальше в свой баул и незаметно застегнула молнию.

- Извини за маску. Я думал, она никому не нужна. Неужели ты до сих пор злишься? Мой друг Энтони в раздевалке работает, он меня и пропускает, понимаешь?

Зора не понимала. Светофор защелкал по-птичьи, возвещая слепым, что можно переходить.

- Слушай, а ты часто в таких местах бываешь? - спросил Карл на другой стороне улицы. - Где Моцарта играют, например.

- Вообще-то нет. Надо бы чаще, наверное. Но учеба отнимает кучу времени.

- Ты на первом курсе?

- На втором. С сегодняшнего дня.

- Веллингтон?

Зора кивнула. Впереди показалось главное здание колледжа. Карл как будто хотел задержать ее, отложить момент, когда она войдет в ворота чужого ему мира.

- Обалдеть - ученая сестра. Круто… нет, правда, это так здорово. Будешь судить-рядить обо всем - это награда, образование. Это награда, то, что нам надо, Веллингтон рядом - здесь, за оградой.

Зора слабо улыбнулась.

- Нет, ты это заслужила, ты столько для этого сделала, - сказал Карл и рассеянно огляделся. Зора вспомнила своих бостонских воспитанников: когда было время, она подрабатывала - водила мальчишек в парк, в кино, затем доставляла домой. Карл был похож на них: внимание как флюгер. Да еще эти вечные кивки и притоптывания, словно покой опасен для здоровья.

- Так вот, значит, Моцарт, - выпалил Карл. - Там есть одна штука - в «Реквиеме», я другого у него не знаю, а вот в «Реквиеме», который мы тогда слушали… В общем, ты «Лакримозу» помнишь?

Его пальцы музыкально плавали в воздухе, словно он дирижировал своей собеседницей в надежде извлечь из нее нужный ответ.

- Ну «Лакримоза» - не помнишь, что ли?

- Э… нет, - сказала Зора, нисколько не беспокоясь о том, что перекличка уже началась и она опоздала.

- Это как восемь бит[[23]], - нетерпеливо объяснил Карл. - Я семплировал эту мелодию после того вечера - просто фантастика. Там ангелы забирают все выше и выше, и скрипки ноют - та-а, та-а, та-а, та-а, - аж сердце замирает. А если слова убрать и подложить ритм, то выйдет классный трек. Да знаешь ты ее… - И Карл начал напевать «Лакримозу».

- Я правда не знаю. Я плохо разбираюсь в классической музыке.

- Нет, знаешь - я слышал ваш разговор. Твоя мама и остальные, они спорили, гений он или нет…

- Но это же было месяц назад, - смущенно возразила Зора.

- Да, память у меня отличная, я помню все. Скажи мне что-нибудь - я запомню. И лица я не забываю, как ты уже поняла. А про Моцарта мне интересно, потому что я ведь тоже музыкант.

При этом неподобающем сравнении Зора позволила себе слегка улыбнуться.

- Ну и я раскопал кое-что - я же читаю про классику. Надо же знать про всякие там влияния и прочее - если бы я зациклился только на своем творчестве, я бы не смог делать то, что делаю.

Зора вежливо кивнула.

- Короче, ты понимаешь, - решительно заключил Карл, как будто своим кивком Зора подтвердила справедливость его неписанных музыкальных принципов. - Ну и вот, оказалось, что эта часть даже и не Моцарта - то есть, не совсем его. Он создал основу, а дописывать пришлось другим. И «Лакримоза», по сути, дело рук того парня, Зюсмайера[[24]]. Здесь-то и загвоздка, потому что это лучшая вещь в «Реквиеме», я еще подумал: черт, когда ты так близок к гению, ты поднимаешься над собой. Вот и Зюсмайер - он как новичок, который набрел на биту и запульнул мяч на Луну. И теперь все пытаются доказать, что это был Моцарт, потому что ясно же, кто может писать такую музыку, а кто нет. Но суть-то в том, что эту классную вещь создал Зюсмайер, обычный парень из шоу Джо Шмо[[25]]. Я чуть не упал, когда узнал.

Пока он говорил, а она изумленно пыталась слушать, его лицо безмолвно околдовывало ее, и каждый, кто шел мимо них под аркой, испытывал действие тех же чар. Зора ясно видела, как прохожие взглядывали на него украдкой и замедляли шаг, стремясь задержать образ Карла на сетчатке глаза, где иначе отпечатается какая- нибудь скука вроде дерева, библиотеки или двух играющих в карты мальчишек. На него хотелось смотреть.

- Ну вот, в общем, и все, что я собирался тебе сказать, - подытожил Карл, чей энтузиазм начал сменяться разочарованием, так как Зора молчала.

- Ты собирался сказать мне это ? - рассердилась она.

- Нет, нет, ты не поняла. - Он звонко рассмеялся. - Слушай, я не из тех, кто липнет к прохожим на улицах. - Карл легонько потрепал ее по левой руке, и Зору прошиб электрический разряд, ударивший ей в пах и замерший где-то в области ушей. - Просто это во мне сидело. Я ведь часто бываю на всяких городских вечерах, и кроме меня там негров нету. Не ходят они туда, вот я и решил: если еще раз эту злющую черную девчонку увижу, обязательно выложу ей все, что думаю про Моцарта, - что-то она тогда скажет. Ведь это как в колледже. Вы же там платите за то, чтобы обсуждать с другими всякие штуки. Вы как раз за это платите. - Он убежденно кивнул.

- Может быть.

- Да так и есть, - настаивал Карл.

Торжественно заныл веллингтонский колокол, затем,

с другой стороны дороги, донесся более жизнерадостный четырехнотный призыв епископальной церкви.

- Знаешь, тебе бы с другим моим братом пообщаться, с Джеромом, - рискнула Зора. - Он сечет и в поэзии, и в музыке. Иногда он, правда, задирает нос, но ты мог бы как-нибудь заскочить - раз ты хочешь поболтать и все такое. Сейчас он в Брауне, но каждые несколько недель приезжает домой. Домашние у меня что надо, с ними есть о чем поговорить, хотя они меня и достают временами. Отец у меня профессор, так что…

Карл изумленно отпрянул.

- Нет, я к тому, что с ним страшно интересно общаться… В самом деле, ты не стесняйся, заходи и…

Карл холодно взглянул на Зору. Какой-то первокурсник задел его мимоходом, Карл вздернул плечи и пихнул его в ответ. Тот, видя, что его пихает высокий черный парень, смолчал и пошел своей дорогой.

- Вообще-то, - сказал Карл, сверля спину первокурсника взглядом, - я заходил, но оказалось, что меня не ждали.

- Ты заходил? - недоуменно спросила Зора.

В ее лице читалось искреннее неведение. Карл замял тему.

- Тут дело вот в чем. Оратор из меня никакой. В разговоре я толком ничего не могу выразить. Пишу я лучше, чем говорю. Когда я сочиняю ритмы, я - хрясь! - бью в дерево и протыкаю его насквозь. А когда говорю, набиваю шишки. Всегда.

Зора рассмеялась.

- Послушал бы ты папиных первокурсников. А я ей и говорю, а она мне такая, а я ей, значит, а она ни черта, - изобразила Зора, повышая голос и доставая им до противоположного берега страны. - И так до бесконечности.

Карл был озадачен.

- Твой папа, профессор… - медленно проговорил он, - белый, да?

- Он англичанин. Говард.

- Англичанин! - воскликнул Карл, сверкая своими белоснежными белками и, переварив эту новость, добавил:

- А я вот в Англии не был. И вообще из Штатов не выезжал. - Его пальцы странно, ритмично пощелкивали в ладонь. - Он что, математику преподает?

- Папа? Нет, историю искусств.

- И ты с ним ладишь?

Взгляд Карла опять стал блуждающим, и Зорой снова овладели бредовые страхи. Ей вдруг показалось, что все его вопросы просто заговаривание зубов, которое приведет - какими путями, она не дала себе времени подумать, - к ее родному порогу, маминой шкатулке и их сейфу в цокольном этаже. Она затараторила, как автомат, - она всегда так делала, когда хотела скрыть, что мысли ее далеко.

- Говард? Он классный. Конечно, он мой отец, так что иногда… ну ты понимаешь. Но он что надо. У него тут был роман на стороне, с его коллегой, и это вышло наружу, поэтому дома теперь все вверх дном, мать с ума сходит. А я ей говорю: брось, все развитые пятидесятилетние мужики изменяют своим женам. Это почти норма. Разумеется, умных мужчин тянет к умным женщинам - то же мне неожиданность. Кроме того, мама за собой не следит, весит чуть ли не сто сорок килограммов.

Карл смотрел под ноги, ему было явно неловко за Зору. Зора покраснела и вдавила свои короткие ногги себе в ладонь.

- Полные женщины тоже хотят любви, - философски заметил Карл и вынул из капюшона сигарету - она была заложена за ухо. - Тебе пора, - сказал он и закурил. Должно быть, Зора ему надоела. Ее охватило горькое чувство потери: из-за ее трескотни все померкло - и Моцарт, и этот Гусьмайер вместе с ним.

- Ждут люди, ждут дела и всякое такое…

- Да нет, не то чтобы… То есть у меня встреча, но…

- Наверное, важная, - задумчиво сказал Карл, пытаясь ее себе представить.

- Не очень. Так, надо обсудить будущее.

Зора шла в кабинет декана, чтобы озадачить его своим туманным будущим. Особенно ее беспокоило то, что в прошлом семестре ее не взяли в семинар Клер Мал- колм. Новые списки Зора еще не видела, но если опять случится нечто подобное, ее будущее серьезно пострадает, и это надо обсудить, равно как и многие другие моменты, угрожающие будущему во всей его несомненной будущности. Это была первая из семи встреч, запланированных Зорой на начало семестра. Она обожала планировать обсуждение своего будущего с важными людьми, которых ее судьба заботила явно не в первую очередь. Чем больше народу узнавало о ее планах, тем реальнее они становились для нее самой.

- Будущее как чужая земля, - печально сказал Карл, но тут его осенило, и он расплылся в улыбке. - Но пока без паспорта я.

- Это из твоих ритмов?

- Не знаю, может быть. - Он пожал плечами и потер руки, хотя было не холодно - холода еще не наступили.

- Рад был поболтать с тобой, Зора, - сказал он с глубокой неискренностью. - Познавательный был разговор.

Он как будто опять рассердился. Зора отвела взгляд, поигрывая застежкой своей сумки. Она чувствовала странную потребность помочь Карлу.

- Едва ли. Я почти ничего не сказала.

- Ты внимательно слушала, это не хуже слов.

Зора удивленно посмотрела на Карла. Раньше ей никто не говорил, что она умеет слушать.

- Ты, наверное, очень талантлив, - пробормотала Зора, не успев осознать, что за чушь она несет. Ей повезло - эти слова заглушил грузовик.

- Ну, Зора… - Он хлопнул в ладоши - неужели она кажется ему смешной? - Успехов в учебе.

- Приятно было увидеться, Карл.

- Скажи брату, пусть мне позвонит. Я опять буду читать в «Остановке». Ты же знаешь, где это? На Кеннеди, в четверг.

- Ты разве не в Бостоне живешь?

- В Бостоне, и что? Это же рядом. Нас ведь пускают сюда, не спрашивая, кто мы и откуда. В Веллингтоне здорово - там, на площади Кеннеди. Там и студенты собираются, и наши… В общем, скажи брату, что, если он хочет послушать ритмы, пусть приходит. Может быть, это и не поэтическая поэзия, - сказал Карл, уходя и не давая Зоре возможности ответить, - но я пишу так.

2

На седьмом этаже дома имени Стегнера[[26]], в плохо отапливаемой комнате, Говард распаковывал проектор. Он всунул руки между его боками и коробкой, и, зажав подбородком арматуру, извлек это нелепое устройство на свет. Он всегда просил проектор для первой лекции в году, когда идет отлов студентов; установка его была таким же ритуалом, как развешивание рождественских гирлянд. Та же рутина, те же разочарования. По какой причине он откажется работать в этот раз? Говард осторожно открыл крышку проекционного отсека и поместил туда знакомый титульный лист: СОЗДАНИЕ ОБРАЗА ЧЕЛОВЕКА, 1600-1700 - лицевой стороной к стеклу. Затем он убрал лист, вытер скопившуюся пыль и положил его снова. Проектор был серо-оранжевый - в таких красках виделось будущее тридцать лет назад - и, как всякая допотопная техника, вызывал у Говарда невольное сочувствие. Говард и сам уже был не новейшей модели.

- Power Point[[27]], - сказал Смит Дж. Миллер, стоя в дверном проеме, грея руки о кружку кофе и энергично выглядывая студентов. Говард знал, что нынче утром аудитория будет забита до отказа, но, в отличие от Смита, не придавал этому значения. Студенты займут длинный стол для заседаний; устроятся на грязном полу и подоконниках, подложив свои студенческие ноги под свои студенческие зады; выстроятся у стен, как смертники в ожидании расстрела. Они будут строчить, как ополоумевшие стенографы, и следить за губами Говарда с таким рвением, что тот начнет сомневаться, не попал ли он в школу глухих. И все - в едином искреннем порыве - напишут свои фамилии и е-мейлы, сколько бы раз профессор Белси ни сказал: «Пожалуйста, оставьте свои имена только в том случае, если вы действительно хотите ходить на мои лекции». А в следующий вторник их будет двадцать. А через вторник - девять.

- С Power Point будет гораздо проще. Хотите, покажу?

Говард оторвался от своего жалкого прибора. Его смутно радовала аккуратная клетчатая бабочка Смита, его детское, усыпанное светлыми веснушками лицо и скудная волна пепельных волос. Лучшего помощника, чем Смит Дж. Миллер, и представить было нельзя. Но он был неисправимым оптимистом, не понимавшим, как устроен колледж. Он не знал - так, как знал это Говард, - что к следующему вторнику студенты перещупают весь ассортимент интеллектуальных товаров, предлагаемых гуманитарным факультетом, произведут свой сравнительный анализ с учетом многоразличных величин, как то: известность профессора в университетских кругах, наличие у него публикаций и наград, практическая сторона его лекций (их перспективность, польза для личного дела и аспирантуры), вероятность того, что вышеупомянутый профессор имеет вес в реальном мире, то есть года через три способен дать рекомендации, которые помогут устроиться на стажировку в «Нью-Йоркер», Пентагон, офис Клинтона в Харлеме, французский Vogue, - словом, они прозондируют почву, взвесят все личные «за» и «против» и придут к выводу, что изучать «создание образа человека», не входящее в список обязательных дисциплин этого семестра и преподаваемое человеком крайних политических взглядов, с горсткой публикаций за плечами, не первой молодости, в скверном пиджаке, с прической в стиле 1980-х и неудобным расположением вверху здания без нормального отопления и лифта, не входит в их интересы. Поэтому-то первая неделя года и называлась порой отлова.

- С другого конца попробуйте, - настаивал Смит. - Тогда все увидят, в чем дело. Будет отличная, резкая картинка.

Говард благодарно улыбнулся и покачал головой - прошло то время, когда он осваивал новые трюки. Встав на колени, он воткнул проектор в сеть; розетка выплюнула синее пламя. Он нажал на кнопку позади аппарата. Потеребил шнур. Надавил на проекционный отсек, надеясь восстановить контакт.

- Давайте я, - сказал Смит и забрал аппарат у Говарда, передвинув его по столу. Говард с минуту не менял позы, как будто проектор все еще стоял перед ним.

- Может, опустим жалюзи? - мягко предложил Смит. Как большинство людей в тесном веллингтонском кругу, он прекрасно знал о положении дел Говарда и сочувствовал ему. Он так и сказал Говарду два дня назад, когда они встретились, чтобы решить, какие материалы копировать: Сочувствую вам. Словно тот потерял близкого человека.

- Кофе не хотите, Говард? С пончиком?

Машинально взявшись за шнур жалюзи, Говард выглянул во двор колледжа. На противоположных сторонах площади стояли, грозя друг другу, белая церковь и серая библиотека. Землю устилал пестрый слой желтых, рыжих, красных и бордовых листьев. Было еще тепло, но солнце грело чуть ли не последний день и разве что только молодежь праздно сидела на ступеньках Гринмена, развалившись на рюкзаках. Говард обыскал глазами двор - нет ли Клер или Уоррена? Говорят, они все еще вместе. Он узнал это от Эрскайна, а тот - от своей жены, входившей в опекунский совет Веллингтонского института молекулярных исследований, где обретался Уоррен. Уоррену сказала Кики - последовал взрыв, но никого не убило. Просто теперь надо брести с этой раной до скончания дней. Никто не кинулся собирать веши, не ушел, хлопнув дверью, не перевелся в другой колледж за тридевять земель. Нет, они будут жить рядом и страдать, и ждать, пока их не вылечит время. От этой мысли подкашивались ноги. Про них знали все. Должно быть, блуждающая по колледжу куцая - для беседы у стойки с водой - версия событий, приправленная жалостью и легким презрением, звучала так: Уоррен ее простил. Как будто чувства объяснишь тремя словами. Люди говорили она его простила и о Кики, но круги этого чистилища под названием «прощение» Говард исчислил только сейчас. Люди не знают, о чем говорят. У стойки с водой Говард был просто очередной немолодой профессор, переживающий кризис среднего возраста. Но дома все было иначе, и надо было с этим жить. Вчера, поздно ночью, он встал со слишком короткого, пыточного дивана в кабинете и пошел в спальню. В одежде, поверх одеяла, он лег рядом с Кики, женщиной, которую любил и с которой прожил всю свою взрослую жизнь. В глаза ему бросились антидепрессанты на тумбочке, втиснутые вместе с монетами, наушниками и чайной ложкой в деревянную индийскую шкатулочку с вырезанными по бокам слонами. Он подождал минут двадцать, гадая, спит она или нет, и осторожно положил руку на ей на бедро. Кики заплакала.

- У меня предчувствие, что в этом семестре нам повезет, - сказал Смит, присвистнув и жизнерадостно, по-южному, хохотнув. - Вот увидите, в комнате яблоку будет негде упасть.

Смит прикнопливал к доске репродукцию Рембрандта «Урок анатомии доктора Тульпа». 1632 год, трубный глас эпохи Просвещения еще не прозвучал. Апостолы науки сгрудились над трупом, их лица зловеще озарены святым огнем знания. Левая рука доктора явно имитирует милость Христа (Говард еще обсудит это со студентами); джентльмен на заднем плане смотрит на нас, словно приглашая восхититься бесстрашной человечностью собравшихся, их строго научным следованием максиме Nosce te ipsium, Познай себя самого. Лекция Говарда об этой картине содержала богатый набор спецэффектов, которые неизменно пленяли в дни отлова целую армию студентов, сверливших старую репродукцию своими новыми глазами. Говард видел ее столько раз, что больше видеть был не в силах. Во время лекции он стоял к ней спиной, указывая на фрагменты картины карандашом в левой руке. Но сегодня он словно сам стал ее героем. Это его положили на стол, бледного, покончившего счеты с миром, это его рука разрезана напоказ студентам. Говард снова повернулся к окну и внезапно заметил маленькую, но узнаваемую фигуру дочери, быстро пересекавшую двор в сторону кафедры английской литературы.

- Моя дочь, - невольно сказал Говард.

- Зора? Она сегодня учится?

- Да-да, наверное.

- Толковая студентка. Очень толковая.

- Работает как вол, - согласился Говард, глядя в окно. Зора остановилась на углу Гринмана поболтать с какой-то девчонкой. Даже с восьмого этажа было видно, что она стоит к собеседнице слишком близко, вторгаясь в личное пространство крамольным для американца образом. Зачем она надела эту старую шляпу?

- Точно. В прошлом семестре я наблюдал ее во время занятий - она брала классы по Джойсу и Элиоту. По сравнению с другими первокурсниками, она щелкала тексты как орехи - отбрасывала сантименты и принималась за работу. Я ведь насмотрелся на студентов, которые до сих пор говорят: больше всего мне понравилось место, где… или тут здорово показано, как… Вот и весь их уровень разбора текста в высшем учебном заведении. А Зора… - Смит опять присвистнул. - Она времени даром не тратит. Только дай ей что-нибудь в руки - мигом распатронит, чтобы узнать, как это работает. Она далеко пойдет.

Говард постучал по оконной раме - сначала слегка, потом настойчивее. Внезапно в нем проснулось отцовское чувство, всколыхнулась кровь на защиту своей кровинки и теперь пробивалась сквозь плотный слой его разума в поисках слов, которые как можно точнее выразили бы следующее: не перебегай через дорогу, береги себя и будь человеком; не обижай и не обижайся; живи так, чтобы не чувствовать себя мертвой; не предавай ни себя, ни других; не растрачивайся по пустякам; удержись от, не забудь про, убедись, что …

- Говард, эти окна открываются только на самом верху. Чтобы студенты не достали, видимо. Профилактика самоубийств.

- Одним словом, я считаю, что меня несправедливо лишили возможности посещать этот класс в связи с обстоятельствами, к которым я не причастна, - твердо сказала Зора, на что декан смог ответить разве что невнятным мычанием. - А именно, в связи с отношениями между моим отцом и профессором Малколм.

Джек Френч взялся за подлокотники и откинулся в кресле. Что же это творится в его кабинете? За его спиной полукругом висели портреты великих людей, которые знали цену словам, взвешивали их и думали о последствиях сказанного. Джек восхищался ими и учился у них: Джозеф Аддисон, Бертран Рассел, Оливер Уэнделл Холмс, Томас Карлейль и Генри Уотсон Фаулер, автор «Словаря современного английского языка» - Джек некогда написал гигантскую, болезненно подробную его биографию. Однако весь его арсенал барочных фраз был бессилен перед девчонкой, строчившей языком, как пулеметом.

- Зора, если я вас правильно понял… - сказал Джек, наклоняясь над столом перед началом монолога - чопорно и слишком медленно.

- Мистер Френч, я не понимаю, почему нужно застить мне свет (Джек поднял брови на слове «застить»), препятствуя моему творческому развитию и мстя за то, что выходит за пределы чисто университетского круга проблем. - Зора остановилась. Ее спина была прямая как доска. - Это некорректно, - сказала она.

Они кружили вокруг этой формулировки минут десять. И вот она наконец прозвучала.

- Некорректно, - повторил Френч. На данном этапе он мог лишь пытаться свести потери к минимуму. Роковое слово вылетело.

- Вы имеете в виду, - беспомощно сказал он, - что отношения, которые вы имеете в виду, некорректны. Однако я не вижу связи между отношениями, которые вы имеете в виду, и…

- Нет, вы меня не поняли. То, что произошло между моим отцом и профессором Малколм, меня не интересует, - встряла Зора. - Меня интересует моя судьба в этом заведении.

- Ну разумеется, это превыше всего…

- А что касается отношений между моим отцом и профессором Малколм…

Джек дорого дал бы за то, чтобы она перестала повторять эту дикую фразу. Она сверлила ему мозг: мой отец и профессор Малколм, профессор Малколм и мой отец. Именно то, о чем нынешней осенью нельзя было упоминать в интересах участников конфликта и их семей, носилось по его кабинету, как недорезанный поросенок.

- …то они давно исчерпаны, и я не понимаю, почему профессор Малколм продолжает ущемлять меня, руководствуясь столь личными мотивами.

Джек скорбно посмотрел на часы, висевшие за спиной Зоры. В столовой его ждал именной кекс с пеканом, но когда он со всем этим разделается, идти в столовую будет поздно.

- Стало быть, вы уверены, что это дискриминация, как вы говорите, по личным мотивам?

- А как еще это назвать, мистер Френч? Я просто не знаю. Мой учебный рейтинг - 97 процентов, моя студенческая репутация безупречна - думаю, вы не станете с этим спорить.

- Да, но следует также учесть, - возразил декан, поймав, наконец, солнечного зайчика в этой беспросветной беседе, - что класс профессора Малколм не просто класс, а творческая лаборатория. То есть в данном случае мы выходим за рамки чисто учебного процесса. Когда мы говорим о творчестве, мы должны в известном смысле изменить наши…

Я принесла свои публикации, - сказала Зора, роясь в сумке. - Вот: salon.us, strelbaglazami.com, vernitem- nemoymyachik.com, kudaidtinestoit.com. А что касается печатных изданий, я жду ответа из Open City[[28]].

Она бросила на стол мятую пачку листов, напоминавших распечатки из интернета, - чтобы сказать о них что-то более определенное, декану надо было надеть очки.

- Вот как. И вы намерены отдать эти… труды на рассмотрение профессору Малколм? Нуда, конечно…

- На данном этапе, - сказала Зора, - я думаю о том, как справиться со стрессом и негативом, которые ждут меня при обсуждении этого вопроса на ученом совете. Не знаю, смогу ли я им противостоять. Однако я считаю, что ущемлять права студента подобным образом некорректно, и никому не желаю через это пройти.

Итак, Зора выложила перед ним все карты. С минуту Джек оценивал расклад. Двадцать лет стажа в этой игре не оставили у него ни малейших сомнений: Зора Белси сорвет банк. И все-таки он решил разыграть своего короля.

- А ваш отец знает о ваших намерениях?

- Еще нет. Но я уверена, что он поддержит меня во всем.

Теперь надо было встать, обойти вокруг стола и сесть перед ним, скрестив свои длинные ноги. Зора так и сделала.

- Благодарю вас, Зора, за то, что вы сегодня пришли и рассказали о вашей проблеме столь красноречиво и искренне.

- Спасибо! - ответила Зора, самолюбиво краснея.

- Будьте уверены, мы отнесемся к ней со всей серьезностью - вы гордость колледжа, что для вас, должно быть, не секрет.

- Это честь… я постараюсь оправдать…

- Положитесь на меня, Зора. Не думаю, что на данном этапе нам нужен ученый совет. Скорее всего, мы сможем решить этот вопрос в более узком кругу, щадя и уважая чувства каждого.

- Вы хотите…

- Я поговорю с профессором Малколм о том, что вас тревожит, - продолжал Джек, перехватывая, наконец, эстафету в этой словесной борьбе. - Как только понимание будет достигнуто, я дам вам знать, и мы все уладим. Надеюсь, это отвечает вашим желаниям?

Зора встала и прижала свою сумку к груди.

- Большое вам спасибо.

- Насколько я знаю, вы выбрали класс профессора Пилмана? Очень хорошо. А что еще вы планируете…

- Я взяла класс по Платону, записалась к Джейми Пенфрюку на первую часть цикла по Адорно[[29]] и обязательно буду ходить на лекции Монти Кипса. В воскресенье читала его статью в «Веллингтонском вестнике», где он требует найти корректную замену термину artes liberales[[30]]. Консерваторов, видите ли, притесняют, и им нужна защита в университетской среде. - Здесь Зора не преминула закатить глаза, покачать головой и вздохнуть. - Бред. Ясно ведь, что у нас все на особом положении - и черные, и геи, и либералы, и женщины. Все, кроме бедных белых мужчин. Тем не менее, я хочу послушать, что он скажет. Мой девиз: врага нужно знать в лицо.

В ответ Джек Френч вяло улыбнулся, открыл дверь и закрыл ее, когда Зора ушла. Затем поспешно сел назад в кресло и достал с полки том «Краткого оксфордского словаря». У него возникло подозрение, что слово «застить» имеет более сложную этимологию, чем кажется на первый взгляд. Может быть, оно одного корня с теми жуткими птицами, которых истребил Геракл, стимфали- дами? Нет, ничего подобного. Джек закрыл фолиант и почтительно вернул его на полку к его собрату. Эти два кирпича не всегда оправдывали его ожидания, но в более глубоком смысле никогда не подводили. Джек снял трубку и позвонил секретарю факультета, Лидии.

- Лидди?

- Да, Джек.

- Как вы, дорогая?

- Я в порядке. Дел по горло, вы же знаете. В первый день семестра колледж стоит на ушах.

- Вы удивительным образом умеете это исправить. Думаю, все до единого уже знают, что им надо делать.

- Ну не все. Вокруг еще слоняются дети, которые даже собственной задницы в штанах не сыщут. Простите мне мой французский, Джек.

Джек простил Лидии и это, и ее невольный каламбур[[31]]. Есть время обиняков и время правды в лицо, а поскольку на последнее Джек способен не был, он ценил острый бостонский язычок Лидии и его способность призвать к порядку целый факультет. Отбившиеся от рук студенты, упрямые электрики, бестолковые сисадмины, уборщицы-гаитянки, пойманные за раскуриванием травки в душевых, - Лидия строила их всех. Джек мог позволить себе быть выше всяких дрязг, только потому что Лидия неизменно принимала огонь на себя и разводила тучи руками.

- Лидди, вы не знаете, где я могу найти Клер Малколм?

- Как поймаешь лунный луч рукой?[[32]] - задумчиво проговорила Лидия, обожавшая цитировать мюзиклы, которые Джек никогда не видел. - Я только знаю, что через пять минут у нее занятие. Но это совершенно не значит, что она на него придет. Это же Клер.

Лидия ехидно рассмеялась. Джек не поощрял ехидства в адрес профессоров со стороны представителей администрации, но одернуть Лидию не мог. Она была сама себе командир. Без нее в вотчине Джека царили бы хаос и запустение.

- Я не помню, чтобы я видела Клер Малколм в этих стенах до полудня. Впрочем, может быть, мне просто не повезло. Я слишком занята по утрам, чтобы сидеть у окошка, попивая кофе со сливками.

Для женщин вроде Лидии женщины вроде Клер были чистым недоразумением. Все успехи в жизни Лидии объяснялись ее фантастическими организаторскими способностями и профессионализмом. Не было такого учреждения в Штатах, которое она не могла бы преобразовать и реформировать, и в глубине души Лидия знала, что через несколько лет, покончив с Веллингтоном, она переберется в Гарвард, а оттуда куда угодно, может быть, даже в Пентагон. Она была мастером своего дела, а в ее американском мире уровень профессионализма равнялся занимаемой должности. Ты начинаешь с создания картотеки для какой-нибудь химчистки в Бэк Бее[[33]] и заканчиваешь управлением сложнейшей базой данных самого президента. Лидия знала, как она достигла того, чего достигла, и куда ей дальше двигаться. Но она совершенно не понимала, как достигла своего положения Клер Малколм. Как может женщина, теряющая ключи от кабинета по три раза в неделю и не знающая, где взять канцелярские принадлежности, после пяти лет работы в колледже, носить громкий титул старшего профессора сравнительного литературоведения и получать зарплату в размере, прекрасно известном Лидии, поскольку Лидия имела дело с зарплатными ведомостями? В доверше- нье зла она еще и роман завела на рабочем месте. Лидия знала, что Клер Малколм творческая личность, но для нее это ничего не значило. Ученые степени она уважала - когда Джек опрокидывал кофе на документы, Лидия вспоминала про две его диссертации и смягчалась. Но поэзия?

- Вы не знаете, в какой аудитории у нее должно быть занятие?

- Одну минуту, Джек. Где-то у меня это было… Помните, она как-то устроила занятие на скамейке у реки? Ее иногда заносит. Это срочно?

- Нет, - пробормотал Джек. - Не то чтобы очень…

- Корпус Чепмена, 34С. Хотите, я пошлю ей записку? С кем-нибудь из студентов.

- Нет, я сам пойду и… - сказал Джек, рассеянно тыкая ручкой в мягкую, податливую черноту в центре письменного стола.

- Джек, у меня тут первокурсник, и он выглядит так, как будто кто-то повесил его пса. Ты в порядке, милый? Позвоните мне позже, Джек, если вам что-нибудь понадобится.

- Хорошо, Лидди.

Джек снял свой пиджак со спинки кресла и надел его. Он уже взялся за ручку двери, когда зазвонил телефон.

- Джек? Это Лидди. Клер Малколм пронеслась мимо меня быстрее, чем Карл Льюис[[34]]. Она будет у вас через три секунды. Я послала в ее класс сказать, что она опоздает.

Джек открыл дверь и в который раз подивился точности Лидии. -Клер?

- Привет, Джек. Я спешу на занятие.

- Как дела?

- Ну… - Клер подняла солнечные очки на лоб. О том, как у нее дела, она могла рассказывать при любом цейтноте. - Война продолжается, президент - осел, поэтов никто не слушает, мир катится в тартарары, а я собираюсь в Новую Зеландию. И у меня сейчас занятие. В общем, все как обычно.

- Да, времена темные, - торжественно произнес Джек, по-пасторски сплетая пальцы в замок. - Но мы должны делать свое дело, Клер, - что нам еще остается? Тебе не кажется, что в наши дни университеты сдвигают щиты с четвертым сословием, пробуя свои силы в пропаганде, помогая озвучивать политические проблемы? Мы тоже сидим «там, в галерее репортеров»**.

Даже по меркам Джека это был изрядный крюк на пути к тому, что он хотел сказать. Он сам удивился своему маневру и теперь стоял напротив Клер с лицом, в котором читалось продолжение его мысли, так, впрочем, и не высказанное.

- Хотела бы я так думать, Джек. Во вторник прошла антивоенная акция во Фрост Холле[[35]]. Явилась сотня студентов. А в 1967 году, по словам Элли Рейнхолд, в веллингтонской акции против войны во Вьетнаме участвовало три тысячи человек, и Аллен Гинзберг[[36]] в том числе. Последнее время я просто в отчаянии. По-моему, люди вокруг больше напоминают первое сословие, нежели четвертое. Ох, Джек, я опаздываю, мне надо бежать. Может, встретимся в обед?

Она повернулась, чтобы идти, но Джек ее не пустил.

- Что, выражаясь образно, в меню вашей творческой кухни? - спросил он, кивая на книгу, которую Клер прижимала к груди.

- То есть что мы читаем? Как водится, меня.

Она перевернула тонкий сборник и показала ему обложку: большое фото Клер примерно 1972 года. Джек, неравнодушный к женской красоте, засмотрелся на Клер Малколм своей молодости - такой он встретил ее когда-то, много лет назад. Просто прелесть - с этой дерзкой девчоночьей челкой, переходящей в легкие волны каштановых волос, которые извивались у ее левого глаза а-ля Вероника Лейк[[37]] и устремлялись дальше к ее миниатюрным бедрам. Всю свою жизнь Джек гадал, что заставляет женщин отрез ать такую роскошь в определенном возрасте.

- Боже, какая я была смешная! Но я хотела взять отсюда стих, просто для примера. Мы изучаем пантум.

Джек подпер рукой подбородок.

- Боюсь, мое представление о пантуме нужно освежить. Я подзабыл старые французские поэтические формы.

- Изначально она малайская.

- Малайская?

- Да, она заимствованная. Ее использовал Виктор Гюго, но она малайская. Это четверостишия с повторяющимися строчками и перекрестной рифмовкой, вторая и четвертая строка каждого четверостишия становится первой и третьей… я не путаю? Нет, все правильно - первой и третьей последующего. Мой пантум до конца не выдержан. В общем, это трудно объяснить, проще показать. - Клер открыла сборник на нужной странице и протянула его Джеку.

О Красоте
Нет, я не могу перечислить
то, что нельзя простить.
У всех красивых есть какая-то рана.
Снег выпадает навсегда.
«То, что нельзя простить», -
Слова, великолепная бесполезность.
Снег выпадает навсегда.
Красивые это знают.
Слова - великолепная бесполезность.
Они прокляты.
Красивые это знают.
Они стоят вокруг неестественно, как скульптуры. Они прокляты,
Потому-то их печаль и прекрасна, Хрупкая, как яйцо в ладони. Жестокая, она облагорожена их лицами -
Потому-то их печаль и прекрасна. У всех красивых есть какая-то рана. Жестокая, она облагорожена их лицами. Нет, я не могу перечислить.

Кейп-Код, май 1974

[[38]]

Теперь перед Джеком стояла пугающая задача: сказать что-то после прочтения стихов. Сказать что-то их автору. В странном противоречии со своей должностью, декан гуманитарного факультета не особенно любил поэзию и художественную прозу; его страстью были эссе - если уж быть до конца честным, даже не эссе, а орудие эссеиста, словари. Именно их тенистые рощи манили Джека, с трепетом склонявшего голову и взволнованно внимавшего словарным басням вроде дикой этимологии непереходного глагола «бродить»**.

- Замечательно, - сказал, наконец, Джек.

- Да ну, это просто жалкое старье, но для примера сгодится. И все-таки, Джек, я правда тороплюсь.

- Я предупредил твоих, что ты опоздаешь.

- Да? Что-то случилось?

- Можно тебя на два слова? - В устах Джека это был парадокс. - В моем кабинете, хорошо?

3

Ну вот и они, его воображаемый класс. Говард позволил своим глазам собрать моментальную коллекцию их достопримечательностей, зная, что скорее всего видит их в последний раз. Вот панк с черными ногтями, вот индианочка с очами персонажей Диснея, вот девушка лет четырнадцати на вид с железной дорогой на зубах. Взгляд Говарда двинулся в глубь комнаты: огромный нос, маленькие уши, слишком толстая, на костылях, ржаво-красные волосы, на каталке, рост почти два метра, мини-юбка, вздернутые соски, до сих пор в наушниках, галстук-бабочка, галстук бабочка номер два, анорек- сичка с пушком на щеках, герой футбола, белый парень с дредами, длинные ногти домохозяйки из Нью-Джерси, полосатые колготки, начал терять волосы - их было так много, что Смит не мог закрыть дверь, кого-нибудь не прищемив. Итак, они пришли, они слушали. Говард раскинул свой шатер и начал спектакль. Он представил им Рембрандта не самобытным борцом с устоями, а конформистом; предложил им спросить себя, что такое «гений», и в недоуменной тишине подменил привычную фигуру прославленного в веках мятежного мастера на им, Говардом, созданный образ умелого подмастерья, изображавшего то, что было угодно его состоятельным патронам. Говард призвал студентов подумать об изяществе как маске на лице власти и взглянуть на эстетику как на утонченный язык исключений. Он посулил им курс, который подорвет их веру в спасительную человечность того, что обычно зовется искусством. «Искусство - это западный миф, - провозгласил Говард, в шестой раз за шесть лет, - и утешающий нас, и созидающий». Все записали эту фразу.

- Вопросы есть?

Ответ был неизменным - тишина. Но тишина особого сорта, характерная для престижных, дающих классическое образование колледжей. Слушатели Говарда молчали не потому, что им было нечего сказать - как раз наоборот. В комнате чувствовалось брожение миллионов мыслей, иногда настолько сильное, что казалось, они отскакивают от студентов и рикошетят от мебели. Кто-то скользил взглядом поверх стола, кто-то смотрел в окно, кто-то - с глубокой тоской на Говарда, самые слабые души краснели и утыкались в тетради. Но никто не издавал ни звука. Все страшно боялись своих соседей, а прежде всего - самого Говарда. В начале преподавания он по глупости пытался заглушить этот страх, теперь же явно его лелеял. Страх означал уважение, уважение предполагало страх. Если тебя не боятся, ты ничего не получишь.

- Что, совсем ничего? Неужели лекция была исчерпывающей? Ни одного вопроса?

Его английский акцент, сбереженный в целости и сохранности, тоже подливал масла в огонь страха. Говард дал тишине повисеть. Он повернулся к доске и медленно снял репродукцию, позволяя немым вопросам бомбить его спину. Пока он скручивал Рембрандта в плотное, белое полено, его ум заполонили личные вопросы. Сколько можно спать на диване? Разве секс так много значит? Конечно, он значит кое-что, но почему так много? Неужели надо бросить псу под хвост тридцать лет жизни только потому, что я до кого-то дотронулся? Или я стал другим человеком? Или постель - средоточие всего? Разве секс так много значит ?

- У меня есть вопрос.

Голос, английский, как и его собственный, донесся откуда-то слева. Говард обернулся - из-за сидящего перед ней высокого парня он не заметил ее раньше. Первое, что бросилось ему в глаза, - два блика у нее на лице (возможно, действие кокосового масла, которым пользовалась зимой Кики). Одна лужица света лежала на гладком лбу, другая - на кончике носа; Говард подумал, что невозможно изобразить эти пятна, не уничтожив и не извратив глубокий темный цвет ее лица. Прическа ее изменилась: теперь это были рыхлые, торчащие во все стороны дреды не более пяти сантиметров в длину и с такими ослепительно-рыжими кончиками, словно она обмакнула голову в кадку с солнцем. Говард, который в данный момент пьян не был, убедился, что ее грудь - действительно чудо природы, а не прихоть его воображения: опять эти дерзкие соски, пробивающиеся сквозь толстый, вязанный резинкой свитер из зеленой шерсти. Его жесткий воротник-стойка заметно отставал от шеи девушки, что придавало ее голове сходство с торчащим из горшка цветком.

- Да, Виктория. Это ведь Ви, не так ли? Я вас слушаю.

- Да, это Ви.

Говард ощутил, как класс затрепетал от этой новости: первокурсница, которая знает профессора! Конечно, более целеустремленные охотники за информацией уже знали о вражде между Говардом и вновь прибывшей знаменитостью Монти Кипсом и, может быть, даже о том, что осмелившаяся на вопрос девушка была дочерью Кипса, а сидящая поодаль - дочерью Говарда. Возможно, их осведомленность простиралась еще дальше, и они имели представление о назревавшей на кампусе войне. Два дня назад в «Веллингтонском вестнике» Кипе резко выступил против антидискриминационного комитета Говарда, не только подвергнув критике его цели, но и усомнившись в его праве на существование. Кипе обвинил Говарда и его сторонников в насаждении либеральных взглядов на кампусе и подавлении протестов со стороны правого крыла. Как водится в университетских городах, статья стала сенсацией. Этим утром возмущенные коллеги и студенты завалили электронный ящик Говарда письмами в поддержку комитета. За спиной генерала, не способного держаться в седле, его армия рвалась в бой.

- Вопрос очень простой, - сказала Виктория, съеживаясь под столькими устремленными на нее взглядами. - Я только хотела…

- Пожалуйста, продолжайте, - подбадривал Говард.

- В котором часу занятия?

Говард почувствовал, как у студентов отлегло от сердца. Слава богу, ничего умного она не спросила. Видимо, мысль о сочетании ума с красотой была невыносима для всех присутствующих. Однако Ви не пыталась быть умной. И теперь они оценили ее практичность. Ручки замерли в воздухе. В конце концов, только это они и хотели знать: факты, место и время. Ви тоже приготовила ручку и низко опустила голову, но потом вдруг метнула в Говарда полувопросительный, полукокетливый взгляд в упор. К счастью для Джерома, подумал Говард, он согласился- таки вернуться в Браун. Эта девушка та еще штучка. Говард поймал себя на том, что он самозабвенно смотрит на нее и забыл ей ответить.

- Занятия в три часа, по вторникам, в этой аудитории, - ответил Смит у него за спиной. - Список литературы есть на сайте и при входе в кабинет профессора Белси. Кому нужна подпись в студенческой карточке, несите - я подпишу. Спасибо за внимание.

- Пожалуйста, - сказал Говард, перекрикивая шум сдвигаемых стульев и закрываемых рюкзаков, - оставьте мне свои имена только в том случае, если вы действительно решили взять этот класс.

- Но, Джек, - качая головой, сказала Клер, - эти сайты берут что ни попадя. Пошли им список покупок - они и его опубликуют.

Джек забрал у Клер распечатки и бросил их обратно в ящик. Красноречие, доводы и уговоры не помогли - придется, видимо, выложить все как есть. Джек снова обошел стол, прислонился к нему спереди и скрестил ноги.

- Клер…

- Ну и создание эта Зора!

- Клер, я не могу позволить тебе так отзываться о…

- Вот так экземпляр!

- Может быть, но…

- И ты просишь меня взять ее к себе?

- Клер, Зора Белси прекрасная студентка. Незаурядная, я бы сказал. Возможно, она не Эмили Дикинсон…

Клер рассмеялась.

- Зора Белси не выдавила бы из себя пары строк, даже если бы Эмили Дикинсон лично вылезла из могилы, приставила пушку к ее виску и приказала сочинять стихи. У нее просто нет способностей в этой сфере. Она не хочет читать поэзию, и все, что мне удалось от нее получить, - листки, исписанные в столбик. Между тем, у меня сто двадцать талантливых детей на восемнадцать мест.

- У нее 97 процентов рейтинга.

- Наплевать. Мой класс - это приз за одаренность. Я не молекулярную биологию преподаю, Джек. Я пестую и оттачиваю тонкость чувств, которой, повторяю, Зора лишена. Она умеет рассуждать - это не то же самое.

- Она считает, - проговорил Джек самым глубоким и державным тоном, приберегаемым им для дня вручения дипломов, - что ей не дали возможность посещать этот класс по причинам личного характера, лежащим за пределами круга образовательных и творческих вопросов.

- Что? О чем ты, Джек? Что это за канцелярская тарабарщина?

- Боюсь, она намекает на то, что, с ее точки зрения, это вендетта. Некорректный вид мести.

Клер помолчала. Она тоже долго варилась в университетской среде. Она знала цену слову «некорректный».

- Она так сказала? В самом деле? Какие глупости, Джек! А сотне ребят, которые не попали ко мне в этом семестре, я что, тоже отомстила? Неужели это всерьез?

- Похоже, она намерена довести дело до ученого совета. Обвинить тебя в предвзятости, насколько я понял. И конечно, она сошлется на ваши отношения… - сказал Джек, давая многоточию выразить его мысль до конца.

- Вот так экземпляр!

- Думаю, это серьезно, Клер. В противном случае я бы тебя не беспокоил.

- Но Джек, класс уже набран. Если мы добавим имя Зоры Белси в последний момент, как это будет выглядеть?

- Лучше маленькая неловкость сейчас, чем большая и, возможно, небесплатная неловкость в будущем - на ученом совете, а то и в суде.

Время от времени Джек Френч бывал восхитительно краток. Клер встала. Даже в полный рост она была не выше сидящего Джека. Однако крошечные размеры Клер Малколм не влияли на силу ее личности, и Джек это прекрасно знал. Он слегка отстранился, готовясь к ее нападению.

- Значит, мы больше не поддерживаем факультет, Джек? Мы больше не отдаем предпочтение уважаемым профессорам, а потакаем студентам, чьи претензии шиты белыми нитками? Такова наша политика на сегодняшний день? Бить в набат, едва они заорут «пожар!»?

- Клер, я прошу тебя принять во внимание тот факт, что я сам нахожусь в крайне унизительном положении…

- Тебя, стало быть, подставили, и теперь ты подставляешь меня?

- Клер, Клер, присядь, пожалуйста. Я вижу, что недостаточно ясно выразился. Присядь.

Клер медленно опустилась в кресло, проворно, как подросток, подвернув под себя ногу, и уставилась на Джека, опасливо моргая.

- Я просмотрел сегодня списки. Трех человек из твоего класса я не знаю.

Клер снова удивленно взглянула на Джека, затем подняла руки и с силой хлопнула ими о ручки кресла.

- Ну и? Что ты хочешь сказать?

- Например, кто такая… - Джек сверился с листом бумаги у себя на столе. - …Шантель Уильяме?

- Она секретарь у какого-то оптика. Не помню, какого. А что?

- Секретарь…

- Эта девушка - настоящая находка, она исключительно талантлива, - заявила Клер.

- Как бы там ни было, она не входит в число студентов этого заведения, - спокойно возразил Джек, методично гася восторги правдой жизни. - А значит, строго говоря, не имеет права на…

- Джек, я ушам своим не верю. Мы же три года назад договорились, что, если я хочу взять дополнительных студентов, сверх и помимо обязательных, это на мое усмотрение. Вокруг полно талантливых ребят, лишенных возможностей Зоры Белси. Они не могут позволить себе ни колледж, ни наши летние курсы, и самая радужная их перспектива - армия. Армия, Джек, которая в данный момент воюет. Они не могут…

- Мне прекрасно известны, - перебил Джек, слегка уставший этим утром от читающих ему лекции раздраженных женщин, - проблемы в сфере образования, с которыми сталкиваются в Новой Англии недостаточно обеспеченные молодые люди. Ты знаешь, что я всегда поддерживал твое бескорыстное стремление…

- Джек…

- …разделить свой яркий дар…

- Что ты говоришь, Джек?

- …с теми, кто иначе такой возможности не получит. Но суть в том, что мне задают вопросы о правомерности приема в твой класс лиц, не являющихся студентами колледжа.

- Кто задает? Люди с кафедры?

Джек вздохнул.

- Этих людей немного, Клер. И я отклоняю их вопросы. До сих пор отклонял. Но если Зоре Белси удастся привлечь ненужное внимание к твоей, скажем так, выборочной стратегии, я не уверен, что смогу отклонять их и дальше.

- Это Монти Кипе? Я слышала, он «выразил протест», - едко сказала Клер, изобразив пальцами кавычки (по мнению Джека, лишние), - против работы на кампусе антидискриминационного комитета Белси. Господи, да он тут всего месяц! Значит, он наша новая власть?

Джек вспыхнул. Он мог дергать за ниточки лучших из них, но глубоко личный конфликт был для него неприемлем. Кроме того, он очень уважал способность к лидерству, а Монти Кипе буквально излучал это неотразимое качество. Если бы сам Джек в юности был бойчее на язык и хоть чуть-чуть дружелюбнее (если кто- нибудь хотя бы теоретически мог выпить с ним по пиву), он тоже стал бы общественным деятелем вроде Монти Кипса, или, как покойный отец Джека, сенатором Массачусетса, или, как брат Джека, судьей. Но он был прирожденным пленником одного, университетского, мира. И всегда считался с людьми, которые, подобно Монти Кипсу, сидели сразу на двух стульях.

- Клер, я не могу позволить тебе говорить о наших коллегах таким тоном, это недопустимо. И я не имею права называть имена. Я просто пытаюсь спасти тебя от бессмысленных мытарств в этом колледже.

- Понимаю.

Клер взглянула на свои маленькие загорелые руки. Они дрожали. Ее рябая серо-белая макушка наклонилась к Джеку, - воздушная, подумал он, как перья в птичьем гнезде.

- В университетах… - начал Джек, готовясь произнести превосходную проповедь, но Клер встала.

- Я знаю, Джек, что бывает в университетах, - мрачно сказала она. - Можешь поздравить Зору. Она принята.

4

- Мне нужен домашний, сытный, теплый, фруктовый, зимний пирог, - объясняла, склоняясь над прилавком, Кики. - Аппетитный на вид.

Ламинированный бейджик на ее груди тыкался в пластиковую витрину, защищавшую товар от чихающих покупателей. У Кики был обеденный перерыв.

- Это для моей подруги, - робко приврала она. После того странного вечера трехнедельной давности с Карлин Кипе она больше не виделась. - Ей нездоровится. Мне нужен простой, домашний пирог, понимаете? Не французский, без вычур.

Кики рассмеялась роскошным смехом в скромном магазинчике. Люди подняли головы от выбираемых ими деликатесов и улыбнулись пустоте, радуясь самой идее радости и едва ли догадываясь о ее причине.

- Вот, видите? - Кики решительно ткнула пальцем в пластик, прямо над открытым взгляду пирогом с золотой каемкой теста и желто-красным липким островком печеных фруктов. - Именно это я и имела в виду.

Через несколько минут Кики уже взбиралась на пригорок, неся пирог в картонной коробке из вторсырья с зеленой бархатной тесьмой. Она решила взять дело в свои руки. Между Кики и Карлин Кипе произошло недоразумение. На третий день после вечеринки кто-то своим ходом доставил на Лангем, 83 донельзя старомодную, высокопарную и явно неамериканскую визитку: Дорогая Кики, с вашей стороны было очень любезно меня навестить. Я хотела бы вернуть визит. Пожалуйста, уведомите меня об удобном для вас времени. Искренне ваша, миссис Кипе.

При нормальных обстоятельствах эта карточка стала бы идеальной мишенью для шуток за утренним столом семьи Белси. Но, когда она пришла, от семьи Белси остались только черепки. Веселье в утреннее меню уже не входило. Да и общие завтраки были в прошлом. Кики ела по дороге на работу, в автобусе, купив бублик и кофе в ирландском магазинчике на углу и мирясь с осуждающими взглядами, которые преследуют крупных женщин, если они едят у всех на виду. Через две недели, обнаружив карточку среди журналов на кухне, Кики почувствовала угрызения совести; какой бы нелепой ни казалась визитка, она предполагала ответ. Кики обсудила бы это с Джеромом, но время было неподходящее. Нужно было подбадривать сына и ни в коем случае не пустить волну, которая помешала бы ему взойти на судно, с такими трудами и тщанием сколоченное его матерью и отплывающее в колледж. За два дня до регистрации в Брауне, проходя мимо комнаты Джерома, Кики увидела, что он кидает вещи в ритуальную кучу на полу, - его обычная прелюдия к сборам. Наконец все ее дети вернулись к учебе. Всех их ждали новые открытия и нехоженые земли, предлагаемые юным душам каждый учебный год. Они начинали заново. Кики завидовала им.

Четыре дня назад она снова нашла визитку на дне своей универсальной, как книга Элис Уолкер из Барнз amp;Нобл[[39]], сумки. Сидя в автобусе с карточкой на коленях, она подвергла ее морфологическому разбору: изучила почерк, британский строй фразы, представила себе горничную, домработницу или кто там должен был ее отнести? - подивилась на толщину английской писчей бумаги с логотипом Бонд-стрит[[40]] в уголке и царственному наклону синих чернил. В самом деле, нелепее некуда. И все-таки, когда она смотрела в заднее окно автобуса, отыскивая в памяти счастливые мгновения этого долгого, тревожного лета, - мгновения до беды, вставшей в ее горле комом, мешающей ходить по улицам и завтракать с собственной семьей, - ей почему-то упрямо вспоминался тот вечер на крыльце с Карлин Кипе.

Она звонила, три раза. Посылала с запиской Леви.

На записку ей не ответили, а в трубке всегда был он, ее муж, со своими извинениями. Карлин неважно себя чувствует, Карли спит, и, наконец, вчера:

- В настоящее время моя жена не в состоянии принимать гостей.

- Я могу с ней поговорить?

- Будет лучше, если вы оставите сообщение.

Кики дала волю воображению. Для успокоения совести было проще считать, что Карлин Кипе прячут от мира некие темные брачные силы, нежели представить, что она оскорблена грубостью Кики. И вот сегодня Кики освободила два часа в обед, чтобы пойти на Редвуд и найти способ вырвать Карлин из лап Монтегю. И принести пирог - пироги ведь все любят. Она вынула мобильный, проворно пролистала список контактов до Джей_кол- ледж и нажала «вызов».

- Да? Привет, мам. Погоди, возьму очки.

Кики услышала, как что-то грохнуло и пролилась вода.

- О нет! Мам, сейчас.

Кики поджала губы - в его голосе чувствовался табак. Но в лоб нападать было нельзя, поскольку в том, что Джером снова закурил, вроде как она сама и виновата. Пришлось напасть косвенно.

- Каждый раз, когда я звоню, Джером, ты только что со сна. Странно, честное слово. Когда бы я ни позвонила, ты еще в постели.

- Прошу тебя, мам, поменьше нотаций. Мне тут несладко.

- Нам всем несладко, детка. Слушай, Джей, - деловито сказала Кики, отложив свой громоздкий южный педагогизм ради ближайшей деликатной задачи, - расскажи в двух словах - там, в Лондоне, отношения миссис Кипе с ее мужем, Монти… они были прохладные, да?

- О чем это ты? - спросил Джером, и Кики ощутила в трубке приглушенный пульс прошлогодней тревоги. - Что там у вас происходит?

- Нет, нет… ничего такого. Просто когда я звоню ей… звоню миссис Кипе… только чтобы узнать, как она… мы ведь соседи…

- Поболтай со мной - я твой сосед.

- Что?

- Да так. Это из песни[[41]]. - Джером засмеялся себе под нос. - Извини, мам, я тебя слушаю. Что там про соседей?

- Ну так вот. Я просто хочу ее поприветствовать, но каждый раз, когда я звоню, он словно против, чтобы мы общались. Взаперти он ее держит, что ли… Не знаю, но это странно. Сначала я думала, что она обиделась - знаешь, как легко обидеть таких людей, в этом смысле они хуже белых, - но теперь… даже и не знаю. Что-то тут не так. Я думала, может, ты в курсе?

В трубке послышался вздох.

- Мам, я не думаю, что надо вмешиваться. Если она не подходит к телефону, это еще не значит, что злобный республиканец ее бьет. Слушай, я не хочу возвращаться домой на Рождество и столкнуться на кухне с Викторией, попивающей яичный коктейль. Нельзя ли как- нибудь заглушить в себе добрососедские порывы? Это очень замкнутые люди.

- Да кто их трогает! - воскликнула Кики.

- Ну, конечно, никто! - передразнил ее Джером.

- Не пристаю я к ним, - раздраженно проворчала Кики и посторонилась, давая дорогу женщине с коляской для близнецов. - Просто она мне нравится. Женщина живет рядом и явно нездорова, могу я зайти и узнать, как она? Или это запрещено?

Кики впервые озвучила мотивы своих действий, скрытые даже от нее самой. Вняв им из собственных уст, она вдруг почувствовала, как неточно и убого только что сказанное и как сильно в ней безотчетное желание снова оказаться в обществе Карлин.

- Нет, но… я не понимаю, зачем нам надо с ними дружить?

- У тебя ведь есть друзья, Джером? И у Зоры есть друзья, и Леви практически живет у друзей, и… - Кики дала последней мысли достигнуть пика и сорваться в пустоту. - …мы, черт возьми, знаем, насколько близок со своими друзьями твой отец. А я? Мне что, друзья не положены? У вас есть личная жизнь, а у меня нет?

- Брось, мам, не перегибай палку… Я просто… не думал, что она твоего поля ягода. Это слегка усложняет мне жизнь, вот и все. Но, конечно… ты вправе поступать так, как знаешь.

Взаимное раздражение накрыло их разговор мрачной тенью.

- Мам, - в раскаянии пробормотал Джером, - слушай, здорово, что ты позвонила. Как ты? В порядке?

- Я? Я в порядке.

- Рад это слышать.

- Правда - все хорошо.

- Голос у тебя невеселый.

- Я в полном порядке.

- Так… что же будет? С тобой и… с папой?

В его голосе стояли слезы, он боялся, что ему не скажут правды. Сердиться на него было нельзя, но Кики все-таки почувствовала досаду. Эти дети так упорно добиваются статуса взрослых, даже когда его признание совершенно немыслимо, а случись какая-нибудь петрушка, при которой их взрослость очень пригодилась бы, как они вдруг снова дети.

- О господи, Джей, я не знаю. Честное слово. Я живу, как живется, и все.

- Я люблю тебя, мам, - с чувством сказал Джером. - Ты сдюжишь. Ты сильная черная женщина.

Кики твердили это всю жизнь. Должно быть, ей повезло - многим еще не то говорят. Но факт оставался фактом: эта фраза ей порядком поднадоела.

- О да, конечно. Ты же знаешь, детка, меня голыми руками не возьмешь. Я гнусь, но не ломаюсь.

- Точно,- грустно подтвердил Джером.

- Я тоже люблю тебя, милый. Со мной все хорошо.

- Ты вправе хандрить, - сказал Джером и откашлялся. - Это не криминал.

Мимо с ревом промчалась пожарная машина. Старая, блестящая, латунно-красная, как в детстве Джерома. Мысленно он увидел ее и ее двойников: в конце их улицы, во дворике, стояло шесть таких готовых к старту машин. Ребенком он любил представлять, как в окна дома влезают белые люди и спасают из пламени его семью.

- Хотел бы я быть рядом.

- Детка, но ты же занят. Со мной Леви. Правда, - весело сказала Кики, вытирая навернувшиеся слезы, - он где-то пропадает. Мы ему только стираем, готовим и даем ночлег.

- А я тут утопаю в грязном белье.

Кики помолчала, пытаясь вообразить себе Джерома в эту минуту: на чем он сидит, просторная ли у него комната, где расположено окно и куда оно выходит. Кики скучала по нему. При всей неопытности он был ее союзником. Нельзя иметь любимцев среди своих детей, но можно иметь союзников.

- И Зора со мной. Я в порядке.

- Я тебя умоляю - Зора! Да ты тонуть будешь, она не почешется.

- Нет, Джером, это неправда. Она просто злится на меня, это нормально.

- Ты явно не тот человек, на которого ей надо злиться.

- Джером, учись себе спокойно и не волнуйся обо мне. Я гнусь, но не ломаюсь.

- Аминь! - заключил Джером, по шутливой семейной традиции подражая южному выговору своих предков, и Кики, смеясь, откликнулась: Аминь!

И тут же он все испортил, сказав с невероятной серьезностью:

- Мам, храни тебя Бог.

- Детка, ну что ты, в самом деле…

- Просто прими благословение, ладно? Это не заразно. Ну я побежал, опаздываю на лекцию.

Кики захлопнула телефон и втиснула его в карман джинсов, в миллиметровый зазор между тканью и телом. Она уже шла по Редвуд Авеню. Во время разговора пакет с пирогом висел у нее на запястье, и Кики теперь обнаружила, что пирог опасно кренится в коробке. Она выбросила пакет и взяла пирог в обе руки, не давая ему елозить. В дверь Кики позвонила тыльной стороной запястья. Ей открыла черная девушка с тряпкой в руке, едва говорившая по-английски и сообщившая, что миссис Кипе «в библетеке». Ни спросить, кстати ли ее приход, ни предъявить пирог Кики не успела - девушка мигом провела ее по коридору к распахнутой двери и пригласила в белую комнату с книжными стеллажами от пола до потолка. У единственной свободной от полок стены стояло блестящее черное пианино. На полу, на вылинявшем ковре из воловьей шкуры, как фишки домино, змеились сотни книг, положенные страницами вниз и корешками вверх. Среди них, на краешке белого коленкорового викторианского кресла, сидела миссис Кипе. Она наклонилась вперед, держа голову в ладонях.

- Привет, Карлин.

Карлин взглянула на Кики и слабо улыбнулась.

- Извините, если я в неурочное время.

- Ну что вы, дорогая. Время скорее скучное, чем неурочное. Похоже, я взвалила на себя непосильную ношу. Пожалуйста, миссис Белси, садитесь.

Второго кресла в комнате не было, и Кики села на скамейку у пианино, гадая, что случилось с договоренностью называть друг друга по именам.

- Вот, расставляю по алфавиту, - пробурчала миссис Кипе. - Думала, за несколько часов управлюсь. Это сюрприз для Монти - он любит, когда книги стоят по порядку. Однако я тут с восьми утра и до сих пор не разделалась с «В».

- Надо же. - Кики подняла книгу и непонятно зачем перевернула ее в руках. - Признаюсь, мы никогда так не делаем. Это Золушкин труд.

- Да, вы правы.

- Карлин, я принесла вам это в знак того, что…

- Вы не видите книг на «Б» или «В»?

Кики поставила пирог рядом с собой и склонилась над полом.

- О-ей, Андерсон - вон он Андерсон.

- О, нет. Пожалуй, мы заслужили перерыв и чашку чая, - сказала Карлин, как будто Кики помогала ей с утра.

- Прекрасная идея, потому что я как раз принесла пирог. Скромный, но вкусный.

Однако Карлин Кипе не улыбнулась. Стало ясно, что она и впрямь задета и больше не намерена это скрывать.

- Уверяю вас, это лишнее. Я совершенно не предполагала…

- Нет, в том-то и дело, что вы предполагали, - возразила Кики, привставая с места. - И с моей стороны было страшно невежливо не ответить на ваше трогательное письмо. Все так перепуталось, и…

- Я понимаю, ваш сын, возможно, чувствует…

- Нет, просто нелепое стечение обстоятельств- как бы там ни было, он уже в колледже. Джером - он решил вернуться. И теперь я не вижу, почему бы нам не стать друзьями. Мне бы хотелось этого. Если вы по-прежнему не против, - сказала Кики, чувствуя себя глупой школьницей. Для нее это было в новинку. Дружба с женщинами долгие годы ничего не значила для Кики. Будучи своему лучшему другу женой, она и думать о ней не думала.

Хозяйка дома бесстрастно улыбнулась.

- Конечно, я только за.

- Прекрасно. Жизнь слишком коротка, чтобы… - начала было Кики, но Карлин уже кивала.

- Абсолютно с вами согласна. Ужасно коротка. Клотильда!

- Прошу прощения?

- Это я не вам, дорогая. Клотильда!

Вошла девушка, открывшая Кики дверь.

- Клотильда, принеси нам сюда чаю, пожалуйста. У миссис Белси с собой пирог, его нужно порезать. Я пирог не буду. - Кики попыталась возразить, но Карлин покачала головой. - В последнее время я не могу заставить себя съесть что-нибудь до трех часов дня. Я попробую его, но позже, а вы угощайтесь сейчас. Рада снова вас видеть. Как вы?

- Я? В порядке. А вы?

- Я, как со мной иногда бывает, несколько дней не вставала. Смотрела телевизор. Длинное документальное кино - серию передач - о Линкольне. С разными теориями его смерти, заговора против него и так далее.

- Мне жаль, что вам нездоровится, - сказала Кики, смущенно отводя взгляд при мысли о собственных теориях заговора.

- Пустяки. Так вот, кино очень хорошее. Как оказалось, не стоит верить россказням об американском телевидении - во всяком случае, не все из них верны.

- Каким россказням? - спросила, принужденно улыбаясь, Кики. Ответ был ей известен и угнетал ее, но то, что он ее угнетает, угнетало ее еще больше.

Карлин пожала плечами, слабо, не вполне владея своим телом.

- Боюсь, в Англии мы склонны считать, что это чудовищный бред.

- Так и есть. Бреда там достаточно. Наше телевидение выдающимся не назовешь.

- Впечатление такое, что оно жует ту же жвачку изо дня в день. Я не очень-то в него вникаю - оно слишком быстрое: дыр-дыр-дыр, какая-то вечная истерия. Но Монти говорит, что даже Четвертому Каналу далеко до либерализма PBS*. Он терпеть PBS не может. Смотрит с зубовным скрежетом, как там пропагандируют стандартные либеральные идеи и делают вид, что это благо для меньшинств. Он это все ненавидит. Вы знали, например, что большинство доноров живут в Бостоне? По мнению Монти, такие факты говорят сами за себя. И все-таки кино про Линкольна было замечательное.

- Так оно было по PBS? - спросила Кики подавленно. Приклеенная улыбка сползла с ее лица.

Карлин подняла руку к брови.

* Четвертый Канал - коммерческий канал британского независимого телевидения. PBS (Public Broadcasting Service) - американский некоммерческий телеканал.

- Да. Я разве не сказала? По PBS. Отличное кино.

Их разговор топтался на месте, теплый ток, бежавший между ними три недели назад, исчез. Кики гадала, насколько она опоздала со своими извинениями. Словно в ответ на ее немой вопрос, Карлин откинулась в кресле и опустила ладонь на глаза. Страдальческий ропот ниже ее обычного голоса вырвался из ее уст.

- Карлин, дорогуша, что с вами?

Кики собралась было встать, но Карлин замахала на нее другой рукой.

- Пустяки, сейчас пройдет.

В напряженном ожидании Кики замерла на краешке стула, переводя взгляд на дверь и обратно на Карлин.

- Вы уверены, что вам не нужно ничего из…

- А скажите, - медленно произнесла Карлин, убирая ладонь от лица, - вы тоже волновались, что они опять могут встретиться? Джером и моя Ви?

- Волновалась? Нет. - Кики небрежно рассмеялась. - Не особенно.

- Волновались, я знаю. Как и я. Я была так рада, когда узнала, что на вечеринке Джером ее избегал. Глупо, но я совсем не хотела, чтобы они снова встретились. С чего бы это?

- Ну… - Кики уткнулась в пол, подбирая уклончивый ответ, но, взглянув в серьезные глаза Карлин, обнаружила, что опять говорит правду. - Я со своей стороны опасалась, что Джером все примет слишком близко к сердцу. Он ужасно неопытен. А Ви такая красавица, я никогда ему не говорила, но она птица не его полета. Абсолютно не его. Девчонка - отпад, как сказал бы мой младший. - Кики посмеялась и перестала, видя, что Карлин следит за ее словами так, словно это вопрос жизни и смерти. - Джером всегда высоко метил. Но суть в том, что все связанное с Ви кажется мне землей разбитых надежд. Разбитых вдребезги, так что не скоро склеишь. Между тем, этот учебный год очень важен для Джея. На нее только взглянешь, и сразу ясно, что она огненный знак, - сказала Кики, ища прибежища в системе символов, которая никогда ее не подводила. - А Джером - водный. Он Скорпион, как и я. Типичный Скорпион.

Кики спросила, кто Ви по гороскопу, и с удовольствием убедилась, что угадала. Астрологический поворот беседы, по-видимому, обескуражил Карлин Кипе.

- Таким образом, Ви может его сжечь, - рассуждала она, пытаясь расшифровать слова Кики. - А он может ее погасить. Затормозить ее… да, да, это точно.

Кики почувствовала себя задетой.

- Я не знаю… конечно, любая мать это скажет, но у меня очень умный сын, в интеллектуальном плане я все время за ним тянусь. В нем есть искра, Говард наверняка считает его самым талантливым в семье. Видит Бог, Зора упорно трудится, но Джером…

- Вы меня не так поняли. Я ведь имела возможность за ним наблюдать. Он кроме Ви ничего вокруг не видел, вздохнуть ей не давал. Это было похоже на манию. Если уж ваш сын возьмет что-то в голову, он не отступится. Мой муж такой же, поэтому мне известна эта черта. Джером отъявленный максималист.

Кики улыбнулась. Это-то ей и нравилось в Карлин: она прекрасно выражала мысли - прямо и в точку.

- Да, я понимаю. Все или ничего. Честно говоря, все мои дети из такого теста. Втемяшат себе что-нибудь - и хоть ты тресни. Влияние отца. Упрямые до безобразия.

- Особенно ярыми максималистами мужчины бывают в отношении красивых женщин, - продолжала Карлин, неторопливо следуя собственной, скрытой от Кики мысли. - И если они не могут заполучить их, они чувствуют гнев и ожесточение. Это заполняет все их существо. Я такой женщиной не была. И хорошо. Раньше я об этом жалела, а теперь вижу, что тем самым освободила Монти для других задач.

Ну что на такое ответишь? Кики порылась в сумке в поисках бальзама для губ.

- Странный угол зрения, - сказала она.

- Да? Я догадывалась, что это кривая мысль. Я никогда не была феминисткой. Вы выразились бы лучше.

- Нет, просто… тут важно, что хочет каждый, - сказала Кики, накладывая на губы слой вязкого, бесцветного вещества. - И насколько каждый может дать другому реализоваться.

- Реализоваться?

- Ну вот, например, ваш муж, Монти, - отважно продолжала Кики. - Он много пишет - я читала его статьи - о том, какая вы прекрасная мать, и часто представляет вас - как бы это сказать? - идеальной подругой христианина, благочестивой домоседкой, и это все замечательно, но… должно быть что-то еще… что-то, что вы хотите… может быть, вам хотелось бы…

Карлин улыбнулась. Единственное, что портило ее царственный облик, это зубы - неровные, с зазубринами и большими промежутками, как у детей.

- Я хотела любить и быть любимой.

- Ясно, - сказала Кики, не зная, что еще сказать. Она прислушалась, надеясь уловить шаги Клотильды, знак неминуемого вмешательства, но тщетно.

- А вы в молодости, Кики, небось горы ворочали?

- Не то чтобы ворочала, но хотела свернуть. Долгое время я мечтала стать секретарем Малкольма Икса[[42]]. Ничего не вышло. Собиралась стать писательницей.

В какой-то момент порывалась петь. Мама хотела, чтобы я была врачом. Черная женщина - врач. Это три ее любимых слова.

- Вы были хорошенькой?

- Однако! С чего вдруг такой вопрос?

Карлин пожала своими худыми плечами.

- Мне всегда интересно, как выглядели люди до того, как я с ними познакомилась.

- Была ли я хорошенькой? Честно говоря, да. - Странно это звучало из ее собственных уст. - Между нами, Карлин, мужчины от меня с ума сходили. Недолго, лет шесть, но сходили.

- Это видно. По-моему, вы и до сих пор очень хороши собой.

Кики пронзительно рассмеялась.

- Вы мне безбожно льстите. Знаете, Зора постоянно беспокоится о своей внешности, и мне хочется ей сказать: брось, детка, глупа та женщина, которая надеется на свое лицо. Конечно, Зора не станет меня слушать, но это правда. Рано или поздно мы все кончаем одинаково. Таков закон.

Она вновь рассмеялась, на сей раз печальнее. Теперь Карлин пришлось вежливо улыбаться.

- Я вам не говорила? - спросила она, обрывая недолгую паузу. - Мой сын Майкл помолвлен. Мы только на прошлой неделе узнали.

- Вот так новость! - воскликнула Кики, уже не так легко вылетавшая в кювет на неожиданных виражах беседы с Карлин. - И кто его невеста? Американка?

- Англичанка. Амелия. Ее родители с Ямайки. Очень простая, приятная, тихая девушка из нашего прихода. Не из тех, кто может выбить из равновесия, скорее друг и помощник. И слава Богу, по-моему. Другая Майклу была бы не по зубам. - Она умолкла и глянула в окно, выходившее во двор за домом. - Свадьба у них будет здесь, в Веллингтоне. Они приедут на Рождество присмотреть подходящее место… Я на минутку отлучусь. Пойду узнаю, что там с вашим пирогом.

Кики смотрела, как уходит Карлин - покачиваясь, опираясь на мебель по дороге. Оставшись одна, она зажала кисти рук коленями. При мысли, что какой-то девушке предстоит путь, на который сама она встала тридцать лет назад, голова у Кики пошла кругом. И она попыталась восстановить самое раннее воспоминание о Говарде - их первую встречу и первую ночь. Это был нелегкий трюк: в последние десять лет ее память превратилась в забытую под дождем негнущуюся железку, в ржавый музейный экспонат, переставший быть ее собственностью. Даже дети знали ее воспоминания наизусть. Итак, на индийском ковре в ее бруклинском доме без лифта, все окна распахнуты, большая серая нога Говарда наполовину за дверью, упирается в раму запасного выхода. В Нью-Йорке смог и температура под сорок. Ее дешевенький магнитофон играет «Аллилуйю» Леонарда Коэна, песню, которую Говард называл «псалом, разрушающий псалом». Кики давно смирилась с этой музыкальной частью воспоминания, хотя в тот раз «Аллилуйи» не было - «Аллилуйя» была позже, несколько лет спустя. Однако разве устоишь перед очарованием такой возможности, и Кики включила «Аллилуйю» в семейный миф. Теперь она понимала, что совершила ошибку. Крошечную, конечно, но свидетельствующую о глубоких изъянах. И почему она всегда соглашалась на исправленные Говардом версии прошлого? Например, ей следовало возразить Говарду, когда на званых ужинах он заявлял, что презирает прозу. Остановить его, когда он называл американское кино идеализированной чепухой. «Погоди! - следовало ей воскликнуть. - Не ты ли подарил мне первое издание "Великого Гэтсби" на Рождество в 1976 году? Не мы ли смотрели "Таксиста" в какой-то грязной дыре на Таймс-сквер, и он тебе очень нравился?» Ничего этого она не сказала. Она позволила Говарду ретушировать и подправлять. Когда на двадцатипятилетие их свадьбы Джером поставил родителям «Аллилуйю» неземной красоты, в исполнении парня по имени Бакли, Кики подумала: все верно, наши воспоминания с каждым днем становятся все прекрасней и нереальней. А потом этот парень утонул в Миссисипи, вспоминала она, поднимая глаза от колен на цветастую картину, которая висела за пустовавшим сейчас креслом Карлин. Джером тогда плакал, как плачут о тех, кого лично не знали, но кто создал что-то прекрасное и любимое. Семнадцатью годами ранее, после гибели Леннона, Кики потащила Говарда в Центральный парк и плакала, когда толпа кричала All you need is love, а Говард разразился злой тирадой о Милгрэме* и массовом психозе.

- Она вам нравится?

Карлин протянула Кики дрожащую чашку, Клотильда тем временем поставила причудливое китайское блюдце с куском пирога на скамеечку у пианино и, не дожидаясь, когда ей скажут спасибо, вышла из комнаты и затворила дверь.

- Кто?

- Госпожа Эрзули, - сказала Карлин, указывая на картину. - Я думала, вы ею любуетесь.

- Она великолепна, - ответила Кики, приглядываясь к ней только теперь. Полотно изображало высокую, обнаженную черную женщину с красной банданой на голове, стоящую посреди идеального белого пространства, которое окаймляли тропические растения с пестрой рос-

* Стенли Милгрэм (1933-1984) - американский психолог, известный своим экспериментом подчинения авторитету.

сыпью цветов и фруктов. Четыре розовых птицы, один зеленый попугай, три колибри. Бурые бабочки. И все это в примитивной, детской манере, с плоско лежащими на холсте предметами. Ни перспективы, ни глубины.

- Это Ипполит.* Стоит кучу денег, наверное, но не за это я ее люблю. Я купила ее в свой первый приезд на Гаити, еще до знакомства с мужем.

- Замечательно. Я люблю портреты. В нашем доме нет картин. По крайней мере, изображающих людей.

- Это ужасно, - потрясенно сказала Карлин. - Приходите сюда, когда хотите, и смотрите мои. У меня их много. Они мое общество, им я обязана изрядной долей радости. Я совсем недавно это поняла. А Эрзу- ли - моя любимица. Она богиня вуду, одна из главных. Ее называют Черной Девой, Жестокой Венерой. Бедная Клотильда на нее не глядит, даже в комнате с ней оставаться не может, вы заметили? Предрассудок.

- Вот как. Значит, госпожа Эрзули - символ?

- Именно. Символ идеальной женщины, чистоты, Луны… Эрзули - источник ревности, мести и раздора с одной стороны и любви, доброжелательности, готовности помочь, здоровья, красоты и удачи с другой.

- Ого, сколько всего!

- Вы правы. Она как все католические святые, вместе взятые.

- Это интересно… - робко начала Кики, припоминая наблюдение Говарда, которое она собиралась высказать Карлин как свое. - Ведь мы очень двойственны в своем мышлении. В христианском мире мы мыслим противоположностями. Так уж мы устроены. Говард говорит, что в этом вся беда.

- Тонкое замечание. Мне нравятся ее попугаи.

* Гектор Ипполит (1894-1948) - легендарный гаитянский художник.

Кики улыбнулась, обрадовавшись, что ей не нужно углубляться в этот темный лес.

- Попугаи прекрасные. Значит, она мстит за себя мужчинам?

- Да, конечно.

- Ах, если бы и я могла! - вполголоса пробормотала Кики, не думая, что Карлин ее услышит.

- Мне кажется, - прошептала Карлин и ласково улыбнулась гостье, - это было бы недостойно вас.

Кики закрыла глаза.

- Иногда я этот город ненавижу. Все про всех все знают. Слишком он маленький для большого пути.

- Но вы не сломлены, и я этому очень рада.

- О! - сказала Кики, которую тронуло непрошеное сочувствие собеседницы. - Ничего, прорвемся. Я ведь не первый год замужем. Не так-то просто причинить мне боль.

Карлин откинулась в кресле. Края век у нее были розовые и влажные.

- Но почему бы вам ее не чувствовать? Это очень больно.

- Да, конечно, просто… я имею в виду, что моя жизнь этим не ограничивается. Как раз сейчас я пытаюсь понять, для чего я живу, для чего стоит жить дальше. Для меня это гораздо важнее. А Говард пусть решает, что важно для него. Словом… расстанемся мы - не расстанемся, не имеет значения.

- А я вот не спрашиваю себя, для чего я живу, - твердо сказала Карлин. - Это мужской вопрос. Я спрашиваю себя, для кого я живу.

- Не думаю, что вы так думаете, - отмахнулась Кики, но, глядя в строгие глаза Карлин, поняла, что сидящая напротив нее женщина думает именно так, и это бессмысленное пренебрежение собственной жизнью вывело ее из себя. - Вынуждена признать, Карлин, я так вопрос не ставлю. Я точно знаю, что живу не для кого- то, и вообще, по-моему, это отбрасывает всех женщин, по крайней мере, всех черных женщин, на триста лет назад, когда…

- Ну вот, дорогая, мы спорим, - огорчилась Карлин. - Вы опять меня не поняли. Я не собиралась с вами пререкаться. Я просто поделилась своим теперешним ощущением. Недавно я осознала, что жила не ради идеи и даже не ради Бога - я жила, потому что любила конкретного человека. В самом деле, я очень эгоистична. Я жила ради любви. Меня мало интересовал широкий мир: моя семья - да, но не мир. Мне нечем оправдать свою жизнь, но все именно так.

Кики пожалела, что повысила голос. Леди стара, леди больна. Какая разница, что леди думает?

- Должно быть, у вас прекрасный брак, - сказала она примирительно. - Это чудо. А в нашем случае, знаете… в какой-то момент понимаешь, что…

Карлин прервала Кики знаком и наклонилась к ней в кресле.

- Да, да. Вы рискнули - вверили другому свою жизнь. И теперь разочарованы.

- Я не то чтобы разочарована. Врасплох меня это не застало. Всякое случается. Я ведь выбрала мужчину.

Карлин взглянула на нее с любопытством.

- А что, были варианты?

Кики встретилась с Карлин глазами и решила быть бесстыжей.

- У меня да, одно время были.

Собеседница смотрела на нее непонимающе. Кики удивлялась себе. В последние дни она то и дело била мимо цели, и вот теперь дала промашку в библиотеке миссис Кипе. Но ее это не остановило; Кики овладело старое, некогда постоянно донимавшее ее желание шокировать и говорить правду. То же чувство, редко находившее выход, она испытывала в церквях, дорогих магазинах и залах суда. Местах, где, как она подозревала, правду говорят редко.

- Ну, тогда ведь была революция, люди примеряли на себя всевозможные образы жизни, прикидывали, например, могут ли женщины жить с женщинами.

- С женщинами, - повторила Карлин.

- Вместо мужчин, - подтвердила Кики. - И я чуть было не выбрала этот путь. То есть я пробовала по нему пойти.

- Вот как, - сказала Карлин, унимая левой рукой дрожащую правую, и, еле заметно покраснев, задумчиво продолжала: - Да, я понимаю. Может быть, так проще - вы об этом думали? Я часто спрашивала себя… не проще ли так узнать другого? Наверное, да. Ведь этот другой как ты. Моя тетя была такой. На Карибах это не редкость. Монти, конечно, громил подобные отношения до истории с Джеймсом.

- Джеймсом? - резко переспросила Кики. Ей было досадно, что ее откровение Карлин проехала без остановки.

- Преподобным Джеймсом Делафилдом. Это старый друг Монти, преподает в Принстоне. Кажется, он благословлял Рейгана во время его инаугурации.

- Это не тот, который потом оказался… - начала Кики, смутно припоминая материал в «Нью-Йоркере».

Карлин хлопнула в ладоши и - подумать только! - расхохоталась.

- Да! И это заставило Монти пересмотреть свои взгляды. А Монти ненавидит их пересматривать. Однако перед ним встал выбор: друг или… не знаю… Евангелие. Я знала, что Монти нравится общество Джеймса, не говоря уж о его сигарах, может, даже больше, чем нравится. И я сказала: дорогой, жизнь должна быть превыше Библии. Разве не ради жизни она написана? Возмущению Монти не было предела. Это мы обязаны сообразовываться с Библией, ты заблуждаешься, уверял меня он. Ну конечно, я заблуждалась. Но они до сих пор проводят вдвоем вечера за сигарами. И говоря между нами, - прошептала Карлин, - они очень хорошие друзья.

А как же насчет не высмеивать собственного мужа, подумала Кики и подняла левую бровь лаконичным, убийственным движением.

- Лучший друг Монти Кипса - гей?

Карлин хихикнула.

- Боже правый, он никогда бы так не выразился. Никогда! Он об этом в таком ключе даже не думает.

- Но в каком еще ключе об этом можно думать?

Карлин вытирала слезы смеха.

Кики присвистнула.

- Он, небось, даже не думает, что Билл О'Рейли* думает в этом ключе.

- Ох, дорогая, вы несносны, несносны!

Карлин не на шутку развеселилась, и Кики с удивлением заметила, как посветлели ее глаза и разгладилась кожа. Теперь она выглядела моложе и здоровей. Они дружно посмеялись еще, каждая над своим, как показалось Кики. Потом прилив веселья спал, и разговор вошел в обычное русло. Маленькие взаимные откровения напомнили им о том, что у них было общего, вывели их туда, где они чувствовали себя вольготно и лавировали легко. Обе были матерями, имели представление об Англии, любили собак, возились с цветами, обеих слегка

* Билл О' Рейли - популярный американский телеведущий, известный как своими консервативными взглядами, так и выступлениями в защиту гомосексуализма.

пугала одаренность собственных детей. Карлин много говорила о Майкле, по-видимому, очень гордясь его практичностью и чутьем на деньги. Кики в ответ потчевала ее отретушированными семейными историями, умышленно сглаживая острые углы Леви и рисуя изысканно лживый портрет влюбленной в домашнюю жизнь Зоры. Она не раз упоминала про госпиталь, надеясь перебросить мостик к вопросу о природе недомогания Карлин, но все колебалась и не спрашивала. Время было упущено. Чаепитие закончилось, Кики обнаружила, что съела три куска пирога. У дверей Карлин расцеловала гостью в обе щеки, и на Кики вдруг ясно, отчетливо дохнуло местом ее работы. Она отпустила хрупкие локти Карлин и вышла по красивой садовой дорожке на улицу.

5

Гипермаркетам нужны гиперздания. Добравшись семь лет назад до Бостона, субботние работодатели Леви взяли на заметку несколько монументальных кандидатов XIX века. Победила построенная в 1880-х годах старая муниципальная библиотека из ломкого красного кирпича, с черными блестящими окнами и высокой наддверной аркой во вкусе Рескина*. Здание занимало большую часть квартала. Оскар Уайльд в свое время прочел в нем лекцию о превосходстве лилии над другими цветами. Раньше, чтобы войти в него, нужно было обеими руками крутить чугунное кольцо, дожидаясь негромкого тяжкого стука металла, высвобождающего металл. Теперь вместо четырехметровых дубовых дверей были трехчастные

* Джон Рескин (1819-1900) - английский писатель, поэт, художник и теоретик искусства; поклонник средневекового готического стиля.

стеклянные панели, бесшумно раздвигавшиеся при появлении посетителей. Леви вошел в них и сдвинул кулаки с охранниками - Марлоном и Большим Джеймсом. Спустился на лифте в цокольный этаж и переоделся на складе в фирменные футболку, бейсболку и дешевые, в облипку, рейтузы - пылесборники из черного полиэстера, которые их заставляли тут носить. Затем поднялся на четвертый этаж и пошел в свой отдел, глядя в пол на путеводную цепь логотипов фирмы, красовавшихся на синтетическом паласе. Леви был не в духе. Он чувствовал, что его надули. Проходя по коридору, Леви исследовал генеалогию этого чувства. Он устроился сюда с чистым сердцем, уважая стоящий за его местом работы мировой бренд, восхищаясь размахом и широтой его замыслов. Особенно его подкупил отрывок из рабочей анкеты:

Наша группа компаний - это семья, а не финансовая структура. Несмотря на то, что компании ведут дела вполне независимо, они помогают друг другу, используя для решения проблем самые разнообразные ресурсы. Можно сказать, что мы община с единой системой ценностей, общими принципами, интересами и целями. Наш успех реален и ощутим. Будь его частью!

Он хотел быть его частью. Леви нравилось, что таинственный британский перец, владелец бренда, действовал, маркируя мир, как художник граффити. Поезда, самолеты, машины, мобильники, ценные бумаги, туристические путевки, безалкогольные напитки, вина, музыкальные диски, печатные издания, свадебные костюмы - на всем, что имело поверхность, стоял его дерзкий логотип. Леви мечтал когда-нибудь тоже замутить нечто подобное. И решил, что будет неплохо поработать скромным продавцом-консультантом в этой огромной фирме, изучая механизмы ее функционирования изнутри. Смотри, учись и вытесняй - в духе Макиавелли. Даже когда работа оказалась нелегкой и малооплачиваемой, он ее не бросил. Потому что верил, что он часть семьи, чей успех реален и ощутим, несмотря на 6,89 долларов в час, которые ему платили.

И вдруг сегодня утром, как гром среди ясного неба, пришло смс от Тома, хорошего парня, работавшего в отделе фольклора. Том сообщал, что по слухам менеджер этажа, Бейли, намерен заставить весь этаж и кассиров выйти на работу в канун Рождества и на Рождество. И тут Леви осенило, что он так толком и не выяснил, что же его наниматель, могучий мировой бренд, подразумевал под единой системой ценностей, общими принципами, интересами и целями, которые якобы разделяли Том, Кенди, Джина, ЛаШонда, Глория, Джамал и остальные. Музыку - в массы?Главное - возможность выбора?Любая музыка в любое время ?

Выжми деньги, - предположил за завтраком Говард. - Не важно как. Вот их девиз.

- Я не буду работать в Рождество.

- Ты и не должен, - согласился Говард.

- Этого просто не будет. Это бред.

- Если ты в самом деле так думаешь, тебе нужно объединиться с коллегами и предпринять что-то вроде прямого действия.

- Я даже не знаю, что это такое.

За кофе с тостами отец объяснил Леви принципы прямого действия образца 1970-х, когда он сам прибегал к нему вместе со своими друзьями. Потом рассказал о парне по имени Грамши[[43]] и каких-то ситуационистах[[44]].

Леви кивал быстро и ритмично - он всегда так делал во время отцовских тирад, - чувствуя, что ложка в его руке тяжелеет, а веки тянет вниз.

- Наверное, теперь так не принято, - мягко сказал наконец Леви, не желая огорчать отца, но боясь не успеть на автобус. Занятная история, однако он уже опаздывает.

…Леви дошел до своей вахты в западном крыле четвертого этажа. Недавно его повысили, правда, повышение носило скорее идеологический, нежели финансовый характер. Вместо того, чтобы быть мальчиком на побегушках, он отвечал теперь только за хип-хоп, ритм- энд-блюз и урбан[[45]]; это должно было вдохновить его и уверить в том, что его знание вышеупомянутых жанров пригодится любознательным покупателям, которым он будет помогать так же, как помогали приходившим сюда читателям его предшественники библиотекари. На деле все выглядело несколько иначе. Где туалет? Где тут джаз ? Где музыка мира ? Где кафе ? Где певцы ? То, что он делал по субботам, мало отличалось от стояния на перекрестке с указателем, направляющим граждан на распродажу излишков военного имущества. И хотя сквозь высокие окна мягко сеялся пыльный свет, и дух ученой созерцательности покоился на псевдотюдоровских стенах, резных розах и тюльпанах, украшавших бесчисленные балкончики, - просвещения здесь никто не жаждал. А жаль, потому что Леви любил рэп; красота, гениальность и душевность этой музыки были ему очевидны и понятны, и он готов был спорить, что рэп нисколько не уступит любому другому художественному явлению в истории человечества. Полчаса клиентского времени, потраченные на восторженные излияния Леви, могли бы сравниться с поэтической лекцией Харолда Блума о Фальстафе[[46]], но так и не воплотились в жизнь. Вместо этого Леви проводил субботы, направляя людей к стойкам с рэпперскими треками из популярных фильмов. При столь скудной оплате и скучной работе он, ясное дело, не допускал даже мысли о трудовом Рождестве. Он просто не мог пойти на это.

- Кенди, эй, Кенди!

Стоявшая в ста метрах от него и не сразу разобравшая, кто ей кричит, Кенди отвернулась от клиента, которого она обслуживала, и отмахнулась от Леви. Тот подождал, пока клиент уйдет, потом подскочил к Кенди в отдел «Альт. Рок/Хеви-метал» и тронул ее за плечо. Как всегда со вздохом, она обернулась. У нее был новый пирсинг - болтик, прошивавший кожу подбородка прямо под нижней губой. Такая уж была у этой работы особенность: ты встречал здесь людей, которых при другом раскладе никогда бы не встретил.

- Кенди, мне надо с тобой поговорить.

- Слушай, я здесь с семи товар переписываю и сейчас иду на обед. Так что даже не проси.

- Да нет, я только что пришел, у меня перерыв в полдень. Ты слышала про Рождество?

Кенди охнула и усиленно потерла глаза. Леви увидел, какие у нее неопрятные руки: кутикулы рваные, прозрачная бородавка на большом пальце. Когда она оставила глаза в покое, ее лицо было в красных пятнах, мало гармонировавших с черно-розовыми прядями ее волос.

- Да, слышала.

- Они ошибаются, если думают, что я появлюсь тут в эти выходные. Я не стану работать на Рождество, этого не будет.

- Так ты что, уволишься, что ли?

- Нет, с какой стати? Это глупо.

- Ты, конечно, можешь пожаловаться… - Кенди выгнула пальцы да хруста. - Но Бейли на все наплевать.

- Я не собираюсь жаловаться Бейли, я сделаю другое - устрою что-то вроде прямого действия.

Кенди смотрела на Леви, медленно моргая.

- Ну что ж, желаю удачи.

- Слушай, я буду ждать тебя у заднего выхода - приходи через пару минут, ладно? Собери наших - Тома, Джину, Глорию - всех с нашего этажа. А я разыщу Ла- Шонду - она на кассе.

- О'кей, - сказала Кенди, и в ее устах это прозвучало, как затертая цитата. - Не дадим сталинизму распоясаться.

- Значит, через две минуты.

- О'кей.

Леви нашел ЛаШонду в самом конце длинного ряда касс - она была выше и крупнее любого из шести мужчин-кассиров, работавших вместе с ней. Амазонка розничной торговли.

- Эй, подруга, привет!

ЛаШонда быстро и экономно взмахнула своими длинными ногтями, стукая ими друг о друга и раскрывая кисть, как веер. Она широко улыбнулась Леви.

- Привет, детка. Как ты?

- В порядке. Кручусь помаленьку, делаю, что могу.

- О, детка, ты многое, многое можешь.

Леви напряг волю, чтобы выдержать взгляд этой невероятной женщины, и, как всегда, спасовал. До ЛаШон- ды до сих пор не дошло, что он - шестнадцатилетний пацан, живущий с родителями в среднеобеспеченном районе Веллингтона и, следовательно, мало подходящий на роль заместителя отца ее троих малышей.

- ЛаШонда, можно тебя на минутку?

- Для тебя, детка, у меня всегда есть время, ты же знаешь.

ЛаШонда вышла из-за кассы и повела Леви в тихий уголок, где висел список «Классическая музыка: лучшие продажи». Для матери троих детей тело у нее было потрясающее. Длинные рукава черной блузки облепляли ее мощные предплечья, а передние пуговицы впивались в край петель, сдерживая бюст. По мнению Леви, большая старая задница ЛаШонды, дававшая себя знать сквозь утягивающие нейлоновые шорты, была великим негласным бонусом этой работы.

- Придешь к заднему выходу через пять минут? У нас собрание, - сказал Леви, чей акцент спустился на несколько ступенек навстречу Л аШонде. - Позови Тома и всех, кто может отлучиться. Это по поводу Рождества.

- А что такое, детка? Что по поводу Рождества?

- Ты не знаешь? Нас хотят заставить работать в праздник.

- Правда? За сверхурочные?

- Ну, я не знаю…

- Если доплатят, я готова. Ты ведь знаешь, что я имею в виду.

Леви кивнул. У ЛаШонды все было с точностью до наоборот. С самого начала она исходила из того, что их экономические условия равны. Но нуждаться в деньгах можно по-разному, и Леви в них нуждался не так, как ЛаШонда.

- Я точно буду работать, по крайней мере, с утра. Я не могу прийти на собрание, но внеси меня в списки, ладно?

- Да, да… конечно, внесу.

- Если чуть-чуть доплатят, я готова, без вопросов - хоть Рождество наконец справлю по-человечески. А то каждый раз говорю себе, что надо бы заранее подсуетиться, и хоть бы хны - все в последний момент. И так, скажу я тебе, оно бьет по карману.

- Да, - задумчиво сказал Леви. - В это время года всем туго.

- Не говори. - ЛаШонда присвистнула. - За меня ведь делать некому - все сама, ну ты понимаешь. У тебя перерыв или как? Не хочешь со мной перепихнуться? Я уже собираюсь к метро.

Иногда Леви мысленно перемещался в другую вселенную, где он принимал приглашение ЛаШонды, отправлялся на склад и занимался там с ней любовью стоя. Вскоре после этого он переезжал с ней в Роксбери и заботился о ее детях, как о своих. И они жили долго и счастливо - две розы, выросшие на асфальте, как говорил Тупак*. Но в действительности он не знал, что делать с женщинами вроде ЛаШонды. Он хотел бы знать, но увы. Типичная девушка Леви походила на смешливых ла- тиноамериканочек из католической школы рядом с местом его учебы, и у этой девушки был невзыскательный вкус: сводил ее в кино да пообжимался с ней в веллингтонском парке - она и довольна. В минуты смелости и уверенности в себе Леви мог подцепить в бостонском ночном клубе одну из пятнадцатилетних лашондоподоб- ных прелестниц с фальшивым паспортом, которые полусерьезно крутили с ним недельку-другую и исчезали, смущенные его странной решимостью ничего не рассказывать о своей жизни и не показывать, где он живет.

- Нет, спасибо, ЛаШонда. У меня перерыв попозже.

* Тупак Амару Шакур (1971-1996) - легендарный американский рэппер, попавший в Книгу Рекордов Гиннеса как самый успешный хип-хоп артист.

- Что ж, детка. Буду по тебе скучать. Ты сегодня клево выглядишь - кожа и все такое.

Леви вежливо надул бицепс под наманикюренной рукой ЛаШонды.

- Черт! А другие мышцы? Да не стесняйся ты.

Он слегка приподнял рубашку.

- Детка, тут не шесть кубиков, а все тридцать шесть! Девушки небось глазами сверлят моего мальчика Леви. Черт! Да он совсем уже не мальчик.

- Ты же знаешь, ЛаШонда, я слежу за собой.

- Да, и кто-то следит за тобой. - ЛаШонда рассмеялась долгим смехом и потрепала его по щеке. - Ну ладно, детка, я пошла. До следующей недели, если больше не увидимся. Береги себя.

- Пока, ЛаШонда.

Леви прислонился к стойке с записями «Мадам Баттерфляй» и смотрел, как она уходит. Кто-то тронул его за плечо.

- М-м… извини, Леви… - Это был Том из отдела фольклора. - Мне сказали, что ты… что у нас что-то вроде собрания. Что ты, в общем, хочешь устроить…

Том был крут. Когда речь шла о музыке, они спорили так, как только могут спорить двое парней, но Леви отдавал себе отчет, что Том крут во многих других отношениях. В отношении этой безумной войны, в отношении покупателей, которым он не позволял мотать ему нервы; кроме того, Том был легок на подъем.

- О, дружище Том, как твое ничего? - воскликнул Леви и попытался сдвинуть с ним кулаки - его обычная ошибка. - Да, точно, у нас собрание. Я уже иду. Эта рождественская история - бред собачий.

- Абсолютная бредятина, - согласился Том, убирая с лица густую светлую челку. - Здорово, что ты… хочешь бороться и все такое.

Впрочем, иногда - вот как сейчас - Леви замечал в Томе какую-то нервозную почтительность, словно тот боялся, что Леви достанется приз, за которым Леви и не думал гнаться.

Тут же выяснилось, что пришли только белые ребята. Ни Глории и Джины, двух латиноамериканок, ни братана Джамала из «Музыки мира», ни иорданца Халеда из «Музыки на DVD» - были только Том, Кенди и приземистый, веснушчатый парень по имени Майк Клаусси, который работал на третьем этаже в отделе попсы и которого Леви почти не знал.

- А где все? - спросил Леви.

- Джина обещала прийти, но… начальник отдела повис у нее на хвосте, глаз не спускал с нее, так что… - объяснила Кенди.

- Но она обещала прийти?

Кенди пожала плечами, а затем взглянула на него с надеждой, как и прочие. Леви посетила уверенность, что пока он не заговорит, никто не заговорит, - то же странное чувство преследовало его и в школе. Он пользовался авторитетом, и это имело какое-то сложное и невысказанное отношение к цвету его кожи - слишком глубокое, чтобы он мог его измерить.

- В общем, есть черта, которую переходить нельзя, ниже которой нельзя опускаться. И эта черта - работа на Рождество. Вот так и никак иначе. - Леви размахивал руками сильнее, чем требовал его темперамент, потому что этого, кажется, ждали его слушатели. - Я считаю, что мы должны выразить протест. Действием. Получается, что, если ты не на полной ставке и отказываешься выйти на Рождество, ты можешь распроститься со своей работой. По-моему, это бред.

- А как это - выразить протест действием? - спросил Майк. Он был дерганый - много двигался, когда говорил. Интересно, подумал Леви, каково быть таким маленьким, розовым, нервным и смешным. Размышляя над этим, он, наверное, смотрел на Майка хмуро, поскольку паренек совсем разволновался, сунул руки в карманы и тут же снова их вытащил.

- Ну, например, устроить сидячую забастовку, - предложил Том. Он держал пачку табака German Drum с сигаретной бумагой и хотел свернуть самокрутку. Повернувшись к двери и согнув свой медвежий торс, он пытался уберечь этот замысел от ветра. Леви, на дух не переносивший табак, помогал Тому, стоя прямо перед ним и играя роль живого щита.

- Сидячую забастовку?

Том начал было объяснять, что это такое, но Леви, поняв, к чему он клонит, прервал его.

- Эй, я не стану сидеть на полу. Никакого пола не будет.

- Ты и не должен… это необязательно. Мы можем и выйти. Походить у магазина.

- Ага, только выйди - и ты дойдешь до биржи труда, - сказала Кенди, достав из кармана окурок Мальборо и прикурив от зажигалки Тома. - Бейли об этом позаботится.

- Ни одна зараза отсюда не двинется, - сказал Леви, беспощадно пародируя Бейли: резкие петушиные рывки его неуклюжей головы и скрюченную фигуру, превращавшую его в четвероногое животное, которое только что освоило прямохождение. - Ни одна зараза не выйдет из этого магазина, или ее вышвырнут из этого магазина, потому что из этого магазина ни одной заразе ходу нет и быть не может.

Компания невесело рассмеялась - пародия била не в бровь, а в глаз. С точки зрения работавших под его началом подростков почти пятидесятилетний Бейли был бесспорно жалок. Для человека старше двадцати шести они считали его должность унизительной, свидетельствующей об ограниченности личности. Кроме того, Бейли, по их сведениям, десять лет проработал в Tower Records[[47]], что совсем уже никуда не годилось. В довер- шенье зла он весь состоял из болезненных черт, и одного этого вполне хватало, чтобы превратить его в мишень для насмешек. Из-за гиперактивности щитовидки его глаза вылезали из орбит. Подбородок висел индюшачьей бородкой. В косматых кудрях встречались чужеродные объекты: какой-то пух непонятной природы и даже спички. Выпирающий, курдючный зад был неотличим от женского. Бейли отчаянно путал слова, что замечала даже команда невежественных юнцов, и его ободранные руки кровоточили вследствие жесточайшего псориаза, более скромные островки которого проявлялись также на его шее и лбу. Леви холодел при мысли, что Бог мог так сурово обойтись со своим творением. Несмотря на физические недостатки (а может быть, как раз из-за них) Бейли был ловеласом. Он хвостом ходил за ЛаШондой и прикасался к ней чаще, чем следовало. Однажды он даже осмелился обнять ее за талию и подвергся прилюдному унижению: ЛаШонда отчитала его на весь магазин («Говорить потише? Не дождешься! Я так заору - штукатурка посыплется, пол будет ходить ходуном!»). Но Бейли был неукротим - через два дня он снова за ней волочился. Передразнивание Бейли стало доброй традицией всего этажа. Его изображали и ЛаШонда, и Леви, и Джамал. Белые коллеги вели себя скромнее, боясь перейти черту, за которой пародия на шефа превратится в расистский выпад. Зато Леви и ЛаШонда чувствовали себя свободно и высмеивали каждую нелепость Бейли, как будто его уродство оскорбляло их красоту.

- К черту Бейли, - настаивал Леви. - Давайте выйдем из здания. Что скажешь, Майки, по рукам?

Майк скривил губы на сторону, как ныне действующий президент.

- Я не совсем уверен, что это сработает. Мне кажется, Кенди права и нас просто уволят.

- Что, всех сразу?

- Возможно, - сказал Майк.

- Знаешь… - Том как следует затянулся самокруткой. - Я тоже не хочу работать на Рождество, но, может, мы подумаем еще? Взять и покинуть здание, мне кажется, проигрышный вариант. Что если мы напишем письмо начальству? Поставим свои подписи и…

- Дорогие говнюки, - сказал Леви, держа невидимую ручку и изображая дурацкую сосредоточенность на лице шефа. - Благодарю вас за ваше письмо от 12-го числа. Клал я на вас с прибором. Дуйте на работу, мерзавцы. Искренне ваш, мистер Бейли.

Все рассмеялись, но смех был сдавленный, сникший, словно Леви насильно вытащил его из глоток своих коллег. Иногда он спрашивал себя, не боятся ли они его?

- Они тут деньги гребут лопатой, - сказал Том, сплачивая команду и вызывая гул одобрения, - неужели нельзя закрыться на один несчастный день? Да и кто в рождественское утро покупает диски? Идиотизм какой-то.

- Вот-вот, - поддержал Леви, и все замолчали, оглядывая пустынные задворки, мертвую зону, где не было ничего, кроме забитых упаковочным материалом баков и баскетбольного кольца, к которому не подпускали игроков. Мрачная перспектива возвращения к работе в ближайшие тридцать секунд усугублялась зимним, в розовых прожилках, небом, отмеченным ясностью негре- ющего солнца. Паузу прервал звук сдвигаемой щеколды запасного выхода. Том помог открыть дверь, думая, что это крохотная Джина, но на крыльцо вдруг вывалился Бейли, и Том отскочил на три ступеньки вниз.

- Извините, я не думал… - сказал Том, убирая руку с того места, где в дверь впились разукрашенные псориазом пальцы Бейли. Тот вышел, щурясь на солнце, как пещерный зверь. Фирменная бейсболка сидела на нем козырьком назад. Отверженность превратила Бейли в невероятного упрямца, держащегося за свои маленькие причуды. Это был его способ понять причину направленного на него презрения и в каком-то смысле им управлять.

- Так вот где моя команда, - сказал он в слегка ау- тичной манере, обращаясь к кому-то над головами собеседников. - А я-то думаю, что такое? Все пошли курить одновременно?

- Ну… да. - Том бросил окурок под ноги и наступил на него.

- Ваша привычка вас погубит, - мрачно изрек Бейли, не предупреждая, а предсказывая. - И вас погубит, милочка.

- Это осознанный риск, - тихо сказала Кенди.

- Что?

Кенди покачала головой и затушила свой Мальборо о бетонную стену.

- Итак, - начал Бейли, натянуто улыбаясь, - вы тут готовите против меня затвор. Слух такой прошел. Птичка на хвосте принесла. Затвор, значит. И вот я вас тут вижу.

Том с Майком недоуменно переглянулись.

- Простите, мистер Бейли, что вы сказали? - спросил Том.

- Затвор, говорю, вы тут замышляете. Плетете тут против меня. Ну я и пришел поглядеть, как это у вас получается.

Заговор, - сказал Том, еле слышно поправляя Бейли, чтобы самому понять, о чем идет речь. - То есть мятеж.

Леви, не разобравший вначале, в чем дело, услышав Тома, громко рассмеялся.

- Затвор, Бейли? Мы замышляем затвор? Это как?

Кенди и Майк прыснули. Том отвернулся и проглотил свой смех, как аспирин. Сияющее лицо Бейли, секунду назад предвкушавшего триумф, померкло от смущения и гнева.

- Вы знаете, о чем я. И политика магазина не изменится. Не довольны - милости просим освободить занимаемую должность. И никаких интриг. А теперь марш работать!

Но Леви продолжал смеяться.

- Это просто незаконно - мы не выводок куриц, чтобы держать нас под замком. Кое-кто из нас пригласил к себе подружек. Вот с подружкой на Рождество я бы затворился с радостью - вы бы тоже, Бейли, разве нет? Ну мы и хотели найти какой-то выход, чтобы никому обидно не было. Бросьте, Бейли, вы не можете удерживать нас в своем затворе на Рождество. Не можете.

Бейли пристально взглянул на Леви. Прочие ребята отступили, встав под дверной козырек и выражая готовность уйти. Леви твердо стоял на месте.

- Это не обсуждается, - сказал Бейли тихим решительным тоном. - Это распоряжение, ясно?

- Можно сказать? - Том сделал шаг вперед. - Мистер Бейли, мы не хотели вас сердить, мы просто думали, нельзя ли…

Но Бейли от него отмахнулся. В этом дворе никого больше не было. Только Леви.

- Ясно? Так решило высшее начальство - и точка. Это решение не изменится. Ты понял, Леви?

Леви пожал плечами и качнулся в сторону, показывая, что плевать он хотел на этот патовый расклад.

- Понял. И считаю, что это полная фигня.

Кенди присвистнула. Майк отрыл дверь запасного выхода и удерживал ее, поджидая других.

- Том и другие, за работу - быстро! - велел Бейли и почесал руку, оставляя на ней розовые, сочащиеся следы. - Леви, а ты погоди.

- Не только Леви, нам всем кажется… - храбро встрял Том, но Бейли снова поднял палец, чтобы он замолчал.

- Быстрее, пожалуйста. Настоятельская просьба - все по местам.

Том скорбно взглянул на Леви и последовал за Кенди и Майком. Дверь медленно закрылась, дохнув на голый бетон теплом магазина. Послышался лязг замка, эхом разнесшийся по двору. Бейли приблизился к Леви. Тот стоял с высоко сложенными на груди руками, но нависшее над ним лицо так поразило его, что он не смог удержаться от безостановочного моргания.

- Кончай - вести - себя - со мной - как нигер, - зашипел Бейли, ставя каждое слово на постамент, бросая их размеренно, как дротики. - Я вижу, как ты ломаешься, делаешь из меня идиота - вообразил, что ты самый черный, что чернее тебя эти парни сроду не видывали. Так вот что я тебе скажу. Я знаю, откуда ты, братец.

- Что? - сказал Леви, чувствуя, как от странного слова в его животе перекатывается свинец. Будто что-то врезалось во фразу на огромной скорости - никто и никогда даже в гневе так его не называл. Бейли повернулся к нему спиной и дошел до запасного выхода, печально свесив верхнюю часть туловища.

- Ты знаешь, что.

- О чем вы, Бейли? Почему вы так со мной говорите?

- Я мистер Бейли, - сказал тот, обернувшись. - Я старше тебя, если ты не заметил. Как так я с тобой говорю? А как ты говорил со мной перед теми ребятами?

- Я просто сказал, что…

- Я знаю, откуда ты. Те парни ни черта не знают, а я знаю. Они скромные дети из пригорода. К ним в мешковатых джинсах приди - и ты уже крутой. Но я-то знаю, кем ты притворяешься, откуда ты хочешь быть. - Ярость Бейли снова сочилась ядом. Он уже взялся за дверь, но наклонился к Леви. - Потому что это я оттуда. Но я себя как нигер не веду. Следи за собой, парень.

- Что вы сказали? - Ярость Леви захлестывал гиблый страх. Он был мальчишка, а Бейли - мужчина, и этот мужчина говорил с ним так, как ни за что не стал бы говорить с другими ребятами. Кончился мир гипер- маркета, где все они были семья и «уважение» входило в набор из пяти слов, определявших принципы поведения сотрудников и ежедневно писавшихся в комнате отдыха на доске. Бейли и Леви выпали из рамок законности, безопасности и приличий.

- Я сказал то, что должен был, и повторяться не намерен. Тащи свой черный зад в магазин и работай. И чтобы больше перед теми ребятами так со мной не разговаривал. Понял?

Леви демонстративно прошел мимо Бейли, гневно тряся головой и рыча себе под нос, миновал четвертый этаж, Кенди и Тома, не отвечая на их вопросы и преувеличенно хромая, словно его левый бок оттягивало ружье. Внезапно его движение обрело скорость и цель: он сдернул бейсболку и пнул ее ногой так, что она вылетела в балконную дверь и описала внушительную дугу, прежде чем прянуть вниз. Когда Бейли заорал ему вслед, спрашивая, куда это он направляется, Леви вдруг понял, куда он направляется, и показал Бейли средний палец. Через две минуты он был в цокольном этаже, через пять - на улице в собственной одежде. Спонтанное решение вытолкнуло Леви из магазина, теперь же, ссутулив его спину и замедлив его шаг, на него навалилась тяжесть последствий. Посреди Ньюбери Стрит он остановился и приник к ограде какой-то церквушки. На глаза навернулись жирные слезы, Леви вытер их серединой ладони. Черт, черт, черт! Он хлебнул холодного воздуха и прижал подбородок к груди. В практическом отношении это была катастрофа. И в лучшие-то времена, чтобы выпросить у родителей доллар, приходилось ужом извиваться, а теперь совсем хана. Зора говорит, он спятил, раз думает, что они разводятся, но что еще он должен думать, когда они даже не садятся друг с другом за стол? При этом поди попроси у одного пятерку - мигом отфутболит тебя ко второму. Иногда Леви взрывался: Так мы богаты или как? Мы живем в хоромах - почему я должен вымаливать десять баксов?

На уровне глаз Леви висел длинный, зеленый, еще не ссохшийся лист. Он сорвал его и начал методично превращать в скелет, отделяя от черешка полоски зеленой плоти. Ужас в том, что, если он не получит свои жалкие 35 долларов в неделю, у него не будет денег, чтобы сбежать в субботу вечером из Веллингтона, не будет возможности потанцевать с ребятами и девчонками, которым плевать на то, кто такой Граманаши, и на то, что Рем- брат лох. Порой ему казалось, что только благодаря этим 35 долларам он еще чувствует себя полунормальным, полувменяемым, получерным. Леви поднял лист к солнцу, чтобы полюбоваться своим творением. Затем он смял его в зеленый влажный комок и бросил под ноги.

- Пардон, пардон, пардон.

Резкий французский акцент принадлежал высокому тощему парню. Он толкал перед собой вагонетку и пытался объехать замечтавшегося Леви. Тут же появилось еще с полдюжины ребят, галдящих, сгружающих огромные бельевые баулы, набитые добром и завязанные фонтанчиком а-ля рождественский пудинг. Теперь они развязывали их, являя миру CD, DVD, постеры и почему-то дамские сумки. Леви сошел с тротуара и наблюдал за ними, сначала рассеянно, потом с интересом. Кто-то из них нажал на кнопку стереомагнитолы, и летний - неуместный, но такой желанный в этот холодный осенний день хип-хоп хлынул на идущих мимо покупателей. Многие зафыркали, Леви улыбнулся. Эту композицию он знал и любил. Без труда вписываясь в музыкальный зазор между тарелками и барабаном - или что там за машина производит эти звуки в наши дни? - Леви начал кивать головой и наблюдать за суетой парней, движения которых отыгрывали исступленную партию басов. Обложки DVD выстроились в ряд, сложившись в лоскутное одеяло всевозможных цифровых оттенков: одна новинка скандально новее другой, каждый следующий диск не- лицензионнее прежнего. Кто-то из парней развесил на вагонетке дамские сумочки, и этот парад цветов накрыл Леви волной радости, такой внезапной, такой сказочно своевременной, и поэтому мощной. Парни начали петь и перебрасываться шутками, как будто вопрос клиентов их не беспокоил. Разложенный ими товар был настолько грандиозен, что в дальнейшей рекламе не нуждался. Леви показалось, что он увидел прекрасных существ, пришельцев с другой планеты, совсем не похожей на ту, где сам он мыкался пять минут назад, - спортивных, пружинистых, черных, как уголь, беспечно шумных, невосприимчивых к косым взглядам бостонских дамочек, идущих мимо со своими глупыми собачонками. Братанов. В уме Леви всплыла фраза из утренней лекции Говарда, одинокая, дрейфующая в отрыве от унылого изначального контекста, - ситуационисты изменили городской пейзаж.

- Эй, тебе хип-хоп? Хип-хоп, да? У нас есть все, что хочешь, - сказал один из них, словно актер, ломающий затаенное недоверие зрителя. Он протянул к Леви длинные пальцы, и Леви тут же шагнул к нему навстречу.

6

- Мам, что ты делаешь?

Неужели это так странно - сидеть на высокой ступеньке, наполовину в кухне, наполовину в саду, с закоченевшими на холодной плитке ногами, и ждать зимы? Почти целый час Кики было хорошо: она слушала свист ветра, смотрела, как он пригибает последние листья к земле, - но вот явилась ее подозрительная дочь. Чем старше мы становимся, тем все больше наши дети хотят, чтобы мы ходили по прямым дорожкам с нейтральным, как у манекена, выражением лица, вытянув руки по швам, не глядя по сторонам и ни в коем случае не ожидая зимы. Тогда они будут спокойны.

- Мама, ты меня слышишь? Ветер просто штормовой.

- Доброе утро, детка. Мне не холодно.

Мне холодно. Закрой, пожалуйста, дверь. Что ты делаешь?

- Не знаю. Смотрю.

- На что?

- Смотрю и все.

Зора грубо уставилась на мать, затем также внезапно потеряла к ней интерес и принялась открывать кухонные шкафчики.

- Ладно. Ты завтракала?

- Я поела, детка. - Кики упрямо обхватила колени руками - пусть Зора не думает, что мать у нее с приветом. Она сидела так неспроста и встанет тоже неспроста. - Неплохо бы приложить к саду руки. Вся трава в жухлых листьях. И яблоки никто не собирает, так они и гниют на земле.

Но Зора была к этому равнодушна.

- Что ж, - сказала она со вздохом, - сделаю себе тост и болтунью. Хоть в воскресенье-то я могу поесть болтунью? По-моему, я ее заслужила - на этой неделе я чуть не надорвалась в бассейне. Яйца есть?

- Правый дальний шкафчик.

Кики подобрала под себя ноги. И все-таки она замерзла. Ухватившись за тонкий резиновый край раздвижной двери, она подтянулась и встала. Бельчонок, которого она выслеживала, в конце концов распатронил сетчатый мешочек с жиром и орехами, приготовленный Кики для птиц, и теперь сидел там, где, по ее подсчетам, должен был оказаться полчаса назад - прямо перед ней, на плитке, подняв свой вопрошающий, дрожащий в северо-восточном ветре хвост.

- Зур, погляди на этого красавца.

- Не могу понять, почему нельзя класть яйца в холодильник? Кроме тебя, все спокойно это делают. Яйца должны быть в холодильнике, это как дважды два.

Кики закрыла раздвижную дверь и подошла к доске из пробкового дерева с прикнопленными счетами, открытками, газетными вырезками и фотографиями. Она стала рыться в бумажных слоях, заглядывая под квитанции, листая календарь. Все здесь как висело, так и висит. Вот картинка Буша-старшего с наложенной на лицо мишенью. А вот, в верхнем левом углу, гигантский значок, купленный на Юнион Сквер в Нью-Йорке в середине 1980-х: Я так и не смогла понять, что же такое феминизм. Я только знаю, что меня называют феминисткой всякий раз, когда я выражаю мнение, отличающее меня от половика [ [48]]. На него когда-то что-то пролили, и цитата пожелтела, закудрявилась, скукожилась в своем каркасе из металла и пластика.

- Зур, а где у нас телефон того парня, спеца по бассейнам? Надо бы ему позвонить. Все у нас разваливается.

Зора тут же мотнула головой с озадаченной скукой.

- Фиг знает. Спроси у папы.

- Включи вытяжку, детка. Пожарная сигнализация сработает.

Зора снимала с крючка сковородку из висящего над плитой кухонного набора, и Кики схватилась за лицо, боясь пресловутой неловкости дочери. Ничего не упало. Заработала удобно громкая и нечуткая к тонкостям вытяжка, заполняя механическим фоновым шумом пустоты в комнате и беседе.

- А где все? Уже поздно.

- Леви, кажется, дома не ночевал. А папа, я думаю, спит.

- Ты думаешь? Ты не знаешь?

Они взглянули друг на друга. Зрелость всмотрелась в лицо юности, пытаясь пробиться сквозь лед бесцветной иронии, которую так старательно взращивали в себе Зора и ее друзья.

- Что? - воскликнула Зора с лукавой невинностью, уворачиваясь от этого цепкого вглядывания. - Я же не знаю, что там у вас творится, как вы там супружеские обязанности распределяете. - Она отвернулась и открыла створки холодильника, шагнув к его пещерному нутру. - Я в вашей мыльной опере не участвую. Хотите страдать - на здоровье.

- А никто и не страдает.

- Как скажешь, мам.

Зора достала тяжелый пакет с соком и держала его обеими руками - высоко и на отлете, как кубок победителя.

- Окажи любезность, Зур, не мути с утра воду. Я хочу прожить этот день без ругани.

- Как скажешь, говорю.

Кики села за стол и принялась буравить пальцем его край. Шкворчала и плевалась яичница, подгоняемая нетерпением Зоры, воняла раскаленная сковорода - вечное приложение к готовке, стоит только зажечь газ.

- А куда делся Леви? - весело спросила Зора.

- Понятия не имею. Я не видела его со вчерашнего утра. Он не пришел домой с работы.

- Надеюсь, он предохраняется.

- О боже, Зора!

- Что такое? Напиши мне список тем, которые мы больше не затрагиваем, - я буду знать!

- Думаю, он пошел в клуб. А может быть, и нет. Не могу же я запереть его дома.

- Да, мам, - ровно пропела Зора, утишая паранойю, успокаивая жертву унылого климакса. - Конечно, не можешь.

- Хотя бы в будни он здесь. Я сделала все, что в моих силах. Но я мать, а не тюремщик.

- Ладно, проехали. Где соль?

- Вон там, сбоку.

- Какие планы на сегодня? Йога?

Кики качнулась в кресле и обхватила руками колени. Из-за веса она прогибалась ниже, чем большинство людей, могла поставить на пол обе ладони.

- Нет, в прошлый раз я что-то там растянула.

- Знаешь, я не буду обедать. Сейчас я могу есть только один раз в день. Я собираюсь по магазинам, хочешь со мной? - вяло предложила Зора. - Мы сто лет этого не делали. Надо бы обновить гардероб. Я видеть не могу свою одежду.

- Ты прекрасно выглядишь.

- Конечно, прекрасно. Лучше не бывает, - сказала Зора, печально оттягивая свою мужскую ночнушку. Поэтому-то Кики и боялась иметь дочь: она знала, что не сможет спасти ее от отвращения к себе. Она пыталась запрещать девчонке телевизор, и, насколько ей известно, помады и дамские журналы не пересекали порога их дома, но эти и другие меры предосторожности не дали ровным счетом ничего. Женская ненависть к собственному телу словно витала в воздухе, сквозила из всех щелей, проникала с грязью на ботинках, била в нос запахом газет. Оградиться от нее было невозможно.

- Магазины сегодня не для меня. Кроме того, мне надо навестить Карлин Кипе.

Зора оторвалась от своей яичницы.

- Карлин Кипе?

- Я была у нее во вторник, ей, кажется, нездоровится. Отнесу ей замороженную лазанью.

- Ты понесешь лазанью миссис Кипе? - переспросила Зора, направляя на мать деревянную ложку.

- Надо бы.

- Вы что, подруги?

- Вроде того.

- Ладно, - с сомнением сказала Зора и повернулась назад к плите.

- Что-то не так?

- Да нет.

Кики на долгий миг прикрыла глаза и ждала продолжения.

- То есть ты, наверное, в курсе, что Монти устроил на папу облаву. Написал в «Веллингтонском вестнике» еще одну гнусную статью. Он хочет читать свои подлые лекции и, представь себе, упрекает Говарда в том, что тот ограничивает его свободу слова. Удивляюсь, как этот господин еще не лопнул от ненависти к себе. Он не успокоится, пока антидискриминационная политика не заглохнет в колледже совсем. И возможно, пока папу не выгонят с работы.

- Мне кажется, ты преувеличиваешь.

- Должно быть, ты читала не ту статью. - В голосе Зоры послышался металл. Год за годом они с дочерью вместе познавали силу ее крепнущего характера, его молодую мощь. Кики чувствовала себя оселком, о который Зора затачивала свою волю.

- Я вообще ничего не читала, - сказала Кики, отступая. - В последнее время я предпочитаю думать, что на Веллингтоне мир клином не сошелся.

- Я просто не понимаю, как можно носить лазанью людям, уверенным, что тебя пожрет геенна огненная.

- Конечно, не понимаешь.

- Так объясни.

Кики со вздохом опустила голову.

- Оставим это, ладно?

- Уже оставили. Зарыли, похоронили, насыпали курган. Как и над прочими темами.

- Как там твоя яичница?

- Цветет и пахнет, - откликнулась Зора тоном Берти Вустера и подчеркнуто села спиной к матери, придвинув стул к стойке для завтрака.

Несколько минут они молчали под плодотворное гудение вытяжки. Затем дистанционно ожил телевизор. Кики увидела (но не услышала), как по тропической улочке несется дикий табун парней затрапезного вида в переходящей от брата к брату спортивной одежде из более благополучных, чем их родина, стран. То ли танец племени, то ли переворот. Они тыкали кулаками в воздух и, кажется, пели. Затем экран мигнул, и возник новый парень, бросающий самодельную гранату. Камера проследила ее траекторию, показала взрыв, сотрясший пустой армейский джип, который и без того уже врезался в пальму. Мелькнул один канал, второй, наконец, Зора остановилась на погоде - пятидневном прогнозе с размеренно и неуклонно ползущими вниз цифрами. Из него Кики точно узнала, сколько еще ей осталось ждать: зима придет в следующее воскресенье.

- Как учеба? - закинула удочку Кики.

- Отлично. Похоже, мне понадобится машина во вторник вечером. У нас что-то вроде экскурсии - в «Остановку».

- В клуб? Будет интересно?

- Надеюсь. Мы идем туда с Клер.

Кики уже поняла это и молчала.

- Правда, здорово?

- Ты о чем? О прогулке на машине?

- Я о том, что ты ничего не сказала о моем поступлении к Клер, - пояснила Зора, обращаясь к телевизору. - Я бы не взяла ее класс, но знаешь, это важно для аспирантуры. У нее ведь есть имя. Конечно, фигня это все, но может сыграть свою роль.

- Да я и в голову не беру, Зур. Ты одна комплексуешь по этому поводу. Поступила - и отлично. Рада за тебя.

Их взаимная любезность фонила, как речь администраторов, заполняющих бланк.

- Я не хочу из-за этого мучиться.

- Никто тебе мучиться не предлагает. У вас уже было занятие?

Зора проткнула вилкой кусочек тоста и сказала, поднеся его ко рту:

- Только ознакомительное. Просто чтобы сориентироваться. Кто-то что-то читал. Состав довольно пестрый. Многие косят под Сильвию Плат. В общем, я особенно не волнуюсь.

- Хорошо.

Кики посмотрела через плечо в сад, и среди мыслей о воде и листьях и их взаимопереплетении в ее уме вдруг всплыли воспоминания лета.

- А помнишь, когда мы Моцарта слушали, там парень был, красивый такой. Он ведь читает в «Остановке»?

Старательно жевавшая тост Зора ответила углом рта:

- Может быть, не знаю.

- У него удивительное лицо.

Зора взяла пульт и переключилась на местный общественный канал. В студии сидел Ноум Чомски[[49]]. Он смотрел прямо в камеру и говорил, очерчивая в воздухе круги своими большими выразительными руками.

- Конечно, тебе не до таких вещей.

- Мам!

- Но любопытно ведь, что ты на это не смотришь. Ты думаешь о высоком. Удивительное свойство.

Зора прибавила Ноуму звук и наклонилась к экрану, навострив уши.

- Просто мне хочется чего-то… более умственного.

- В твоем возрасте я шпионила за парнями на улице, потому что они обалденно выглядели сзади. Мне нравилось смотреть, как у них все трясется и болтается.

Зора в изумлении взглянула на мать.

- Я ем, ничего?

Послышался звук открываемой двери. Кики встала. Ее сердце, необъяснимым образом переместившееся в правое бедро, билось свирепыми толчками и грозило свалить ее с ног. Она шагнула к коридору.

- Это из комнаты Леви?

- А того парня я видела. Совершенно случайно, на прошлой неделе на улице. Вроде бы его зовут Карл.

- Правда? И как он?.. Леви, это ты?

- Как он, я не знаю - он мне историю своей жизни не рассказывал. На вид отлично. Меня его манеры покоробили. Самовлюблен малость. Наверное, уличный поэт - это… - начала Зора и умолкла, видя, что мать бросилась навстречу ее брату.

- Леви! День добрый, детка. Я не знала, что ты здесь.

Леви надавил костяшками больших пальцев на опухшие от сна глаза и двинулся навстречу матери и ее облегченному вздоху, без сопротивления утонув в ее домашней груди.

- Детка, ты плохо выглядишь. Когда ты пришел?

Леви вяло поднял взгляд и снова зарылся в грудь матери.

- Зора, сделай-ка ему чаю. Бедняжка говорить не может.

- Пусть сам делает себе чай. Бедняжке следовало бы меньше пить.

Тут Леви оживился. Он вынырнул из объятий матери и направился к чайнику.

- Заткнись, а!

- Сам заткнись.

- Ничего я не пил. Я просто устал. Вернулся поздно.

- Никто не слышал, как ты пришел. Я, между прочим, волновалась. Где ты был? - спросила Кики.

- Да нигде особенно - так, встретил ребят, потусили. Пошли в клуб. Было здорово. А завтрак есть, мам?

- Как работа?

- Как обычно. Хорошо. А завтрак есть?

- Яичница - моя, - сказала Зора, нависая над тарелкой и придвигая ее к себе. - Где мюсли, ты знаешь.

- Заткнись.

- Детка, я рада, что тебе было весело, но на этом все. Следующую неделю по вечерам ты дома, договорились?

Защищаясь, Леви тут же скакнул по шкале громкости:

- А я никуда и не собирался!

- И отлично, потому что у тебя финальный тест на носу - тебе бы подналечь на учебу.

- Ой, слышь, мне надо будет уйти во вторник.

- Леви, что я только что сказала?

- Но я к одиннадцати вернусь. Это важно.

- Ничего не знаю.

- Нет, правда. Парни, которых я встретил, они… у них выступление. Я в одиннадцать уже буду. Это всего лишь «Остановка», я поймаю такси.

Зора вскинула голову, оторвавшись от завтрака.

- Э, это я иду во вторник в «Остановку»!

- Ну и что?

- А то, что я не хочу тебя там видеть. Я иду туда с классом.

- Ну и что?

- Ты в другой день пойти не можешь?

- Отвяжись, а! Мам, я в одиннадцать буду. И у меня в среду нет двух уроков. Чесслово. Все путем. Я вернусь вместе с Зорой.

- Нет!

- Да, - сказала Кики тоном, не допускающим возражений. - Тема закрыта. Чтобы оба были в одиннадцать.

- Что?!

По дороге к холодильнику Леви отпраздновал победу, всадив в воздух невидимые кинжалы, и по-джексоновски вильнул задом, поравнявшись со стулом сестры.

- Но это несправедливо! - воскликнула Зора. - Лучше бы я училась в другом городе!

- Ты все еще живешь в этом доме, и будь добра считаться с нуждами семьи, - сказала Кики, взывая к основе основ в надежде защитить решение, несправедливость которого она и сама про себя отметила. - Будет так, как сказала я. Ты пока не платишь здесь ренту.

Зора сложила руки в покаянной молитве.

- О, как ты добра, благодарю! Благодарю за то, что ты позволяешь мне жить в родительском доме!

- Зора, не заводи меня, я серьезно, даже не…

В кухню незаметно вошел Говард. Он был полностью одет и обут, мокрые волосы были зачесаны назад. Чуть ли не впервые за неделю Говард и Кики стояли в одной комнате, всего в трех метрах, и смотрели друг на друга, к