/ Language: Русский / Genre:antique

Союз летящих

Завацкая Яна


antiqueЗавацкаяЯнаСоюз летящихrusЗавацкаяЯнаcalibre 0.8.4816.7.2012da999124-a70b-4582-a9d9-f8429d4369cc1.0

 

Яна Юльевна Завацкая

 

СОЮЗ ЛЕТЯЩИХ

фантастический роман

   На одной из улиц города Бонн, бывшей столицы Западной Германии, в районе Бонн-Бойель проживала тайри по имени Алейн Бинар Льолена, что в переводе с тайрина означает Алейн Нежная.

   Тайри жила в Бонне не просто так, не по собственной прихоти, а выполняла cложнейшие задачи, важные как для всего Тайрийского Союза, так и для нашей Земли, небольшого, в сущности мира, бедного, малоизвестного, одного из более чем пятисот тысяч населенных миров нашей Галактики.

   Соседи и сослуживцы тайри, конечно, ничего этого не знали. Для них Алейн носила имя Аманда Роше и считалась мексиканкой, проведшей большую часть жизни в США, вдовой французского коммерсанта, получившей блестящее научное образование и по какой-то причине избравшей местом своей деятельности Боннский институт нейрофизиологии.

   Аманда обреталась в большой и комфортной квартире двухэтажного дома, окруженного садиком, с отдельным входом, с видом из широких окон на лесистые отроги гор. По соседству с Амандой проживало шумное семейство с тремя детьми. У самой же тайри детей, разумеется, не было. Она жила в двухэтажной квартире со своей собакой, черным большим пуделем по кличке Сатурн.

   По утрам Аманда в спортивном костюме выходила из дома и совершала пробежку. Пудель следовал за ней по пятам, ничего не обнюхивая по пути, не отвлекаясь и даже не пялясь по сторонам. Потом около восьми утра пес выходил из дома в одиночку, у ворот вставал на задние лапы и вытаскивал из ящика утреннюю газету. Соседи специально приходили подивиться на такую дрессировку. Сатурн не обращал ни на кого внимания и бодро трусил домой с газетой в зубах. Еще через некоторое время Аманда появлялась без собаки, но в элегантном костюме. Спускалась в подземный гараж, и через некоторое время выезжала на маленьком фольксвагене цвета "серебристый металлик".

   В институте у Аманды имелся собственный кабинет. Она занималась обработкой данных, полученных при экспериментах, и реферированием всей научной прессы по вопросам, интересующим лабораторию.

   То есть это все считали, что 9 часов в день (включая обеденный перерыв) фрау Роше работает в собственном кабинете, читает и составляет рефераты по иностранным публикациям (все-таки фрау Роше владела 7ю языками, в том числе испанским как родным, французским - как языком покойного мужа, а также английским, итальянским, русским и японским).

   А также сводит данные, полученные из лаборатории, переписывается с иностранными коллегами и выполняет тысячу разных поручений герра доктора Клаузе, начальника лаборатории.

   На самом деле все это Аманда выполняла по ходу дела, а в основном занималась своей собственной работой тайри. Задачи для института нейрофизиологии она решала параллельно, 4м потоком сознания.

   Дело в том, что тайри умеют расщеплять свое сознание на 5-6 разных потоков, а при большой необходимости - даже хоть и на 12. Как так можно одновременно воспринимать и разумом, и эмоциями два-три хотя бы разных дела - не спрашивайте, ответа я не знаю.

   Но ясно, что если бы не эта способность, Аманде никак не удалось бы выполнять столько разных дел, сколько она выполняла теперь.

   В данный момент Аманда-Алейн наблюдала вторым потоком своего сознания сцену, которая захватила ее почти целиком.

   Наблюдала она эту сцену через имплантированный в мозг суперкомп, принимающий передачи орбитальной наностанции, через которую можно было видеть в любой момент любую точку земного шара.

   Узкий нос лодки ткнулся в илистый берег. Первым выскочил парень по имени Серхио и стал привязывать лодку. Один за другим молча люди стали выбираться на берег. Подхватывая автоматы, они старались не брякать железом и вообще вели себя бесшумно.

   Пробравшись через прибрежные заросли, они очутились на каменистой тропе, ведущей к скалам. Росита, единственная в группе девушка, отошла от остальных. Ей было семнадцать лет. Она с интересом смотрела на жука - жук был восхитительно красивый, сверкающе-бронзовый, он медленно двигался по темному твердому листу, усыпанному капельками после дождя. Росита подставила палец, и жук переполз на ее руку. Постоял, привыкая к новой поверхности, и медленно двинулся вперед.

   Жук полностью поглощал внимание девушки. Остальные нервничали гораздо больше. Росита была очень красивая, так думали все, но один смотрел на нее прямо сейчас, не отрывая глаз. Камуфляжная куртка на Росите была на два размера больше, чем требовалось. Но даже под этой курткой проступали твердые бугорки грудей. Глаза девушки были похожи на темные нефтяные озерца, а на оливково-смуглом носике темнели крупные веснушки. Ансельмо - самый старший в группе - смотрел на нее. Ансельмо стукнуло сорок лет, но выглядел он еще старше - крестьянин, лицо сожжено солнцем и собрано в морщины. Он ни разу не заговорил с Роситой по-человечески, а по дороге наорал на нее, потому что она чуть не уронила в воду сумку с патронами. Росита даже заплакала. Теперь Ансельмо смотрел на нее, и ему хотелось то ли немедленно ее изнасиловать, то ли сию же минуту отдать за нее жизнь...

   Здесь Алейн вздрогнула, и пальцы ее крепко сжали компьютерную мышь.

   Она поняла, что сейчас все кончится. Ее мозг заработал в стресс-режиме, анализируя возможности. Нет, она ничего не может сделать.

   Туда нельзя попасть мгновенно. И даже если попадешь, не остановишь неизбежного.

   В полукилометре от берега за скалами притаились национальные гвардейцы.

  -- Companeros, - деловито сказал юноша в очках. Он был студент из города, и он руководил этой операцией, - пошли! Пора идти.

   И все потихоньку двинулись за очкариком. Алейн сжала зубы. Скоро все кончится. Ей надо отключиться и не отсматривать всю сцену. Она не может ничего изменить, значит, надо принять неизбежное. Но сама не зная, почему, тайри не отключалась от происходящего. Она даже сконцентрировала на этом пять из шести потоков сознания, благо, никто не мог ее видеть в собственном изолированном кабинете.

   Все случилось очень быстро. Раздались очереди, и первым упал очкарик, не успев даже поднять автомат, нелепо взмахнув руками, будто теряя равновесие. Очки отлетели в сторону, легко стукнулись о камень, стекла рассыпались в пыль. Партизаны бросились кто куда. Ансельмо в первую же секунду кинулся к Росите, схватил ее и швырнул изо всех сил в сторону, на землю, потом прыгнул следом так, чтобы его тело все время было между Роситой - и пулями, и упал на землю уже прошитый очередью, с огромной дырой в животе и груди, из которой хлестала кровь. Но и Роситу тоже зацепило, и она теперь лежала за большим камнем без сознания. Еще троим, последним, удалось грамотно залечь за камни и кусты и начать отстреливаться. Но гвардейцы быстро окружили их. Двух убили сразу, третьего, уже раненого, потащили к скале, и добивали еще минут пятнадцать, ботинками и прикладами. Потом гвардейцы ушли, оставив все трупы на месте. Они не проверили, действительно ли все убиты. Они не были такими уж хорошими профессионалами, и чего ждать от национальной гвардии, даже не армии, мелкой латиноамериканской республики.

   И это очень хорошо, что они не проверили. Потому что Росита осталась жива. Это Алейн видела. Через несколько минут девушка пришла в себя. Ей было очень больно, и она сразу застонала. Страшно болел правый бок, и правая рука тоже. Росита завозилась. Подняла голову. Увидела, что творится вокруг, и заплакала.

   Потом она поняла, что слезы и стоны ничему не помогут, что будет только хуже. Это рано или поздно понимает каждый человек. И стала отползать от тропинки - подальше в скалы, туда, где раздавался еле слышный плеск ручья.

   Теперь, по крайней мере, все кончено. И можно подумать, чем и как помочь. На Земле все время умирают люди, и большинству из них еще можно было помочь. Привыкнуть к этому почти невозможно. Алейн в сущности и не привыкла до сих пор.

   Но Роситу она вытащит. Пропади все пропадом.

   Алейн уже собралась было звонить шефу, сообщить, что отлучится ненадолго. Полчаса хотя бы ей потребуется, даже учитывая телепортацию. Но посмотрела на изменившуюся картину и положила телефонную трубку.

   Росита снова потеряла сознание и лежала на животе, беспомощно вытянув правую руку с пальцами, перемазанными в крови. Со стороны дороги к ней приближались двое.

   Это были не опасные люди. Свои.

   Они слышали перестрелку и пошли посмотреть - что и как.

   Это были два брата, которые жили тут неподалеку, у самой дороги, и работали в автомеханической мастерской в двух километрах к северу. Один из братьев был женат и имел троих детей, второй, младший - холост. Они сами не воевали, но иногда сталкивались с войной. По-разному. На месте перестрелки можно, например, подобрать оружие, а это, что ни говори, деньги. Но братья были порядочные люди, не злые, и Алейн понимала, что девушку умирать они не бросят.

   Они уже нашли ее. Перевернули на спину. Росита не приходила в себя. Старший брат велел младшему что-то, тот убежал по следу, оставленному Роситой. Старший присел рядом с девушкой, растерянно глядя на рану. Алейн снова почувствовала девушку и попыталась изнутри оценить степень опасности для жизни. Нет, рана в общем не опасная. Если грамотно лечить. Младший брат вернулся, нагруженный тремя автоматами, гвардейцы действительно кое-что оставили на поле боя. Старший одобрительно хлопнул его по плечу. Братья подняли Роситу и понесли ее прочь. Cканируя старшего, Алейн почти успокоилась, ему было жаль девушку, и он был возмущен происшедшим, заодно думал о каком-то знакомом враче из общины, его можно будет позвать. У Роситы появились шансы. Можно успокоиться...

   Алейн снова подключила все потоки сознания и занялась делом.

   Первый поток управлял ее пальцами, которые работали на клавиатуре, и занимался рефератом статьи американского исследователя "Некоторые особенности возбуждающих постсинаптических потенциалов аминергических синапсов". Второй поток через блок дальновидения суперкомпа непрерывно сканировал Землю, отслеживая наиболее яркие и значимые события. Но в целом Алейн не отвлекалась на мелочи, просто регистрируя их в памяти, откладывая на потом, для анализа. Впрочем, текущим анализом происходящего и так постоянно занимался третий поток сознания. Четвертый поток Алейн посвящала себе - она непрерывно сознательно контролировала состояние организма и психики, давление, сердцебиение, дыхание, настроение, работоспособность, возникающие внезапно, как молния, новые мысли, озарения и наоборот мрачные предчувствия и негативные мыслишки.

   Пятым потоком Алейн поддерживала непрерывную связь с Союзом Тайри, хотя сейчас эта связь и была пассивной, Алейн как бы вслушивалась в эфир, отслеживая происходящее. А шестой поток, как обычно, играл: занимался творчеством. Алейн продолжала придумывать новый рисованный фильм, в частности, сейчас она сочиняла музыку для кульминационного момента и сохраняла удачные задумки прямо в память имплантированного суперкомпа.

   В крупном сибирском городе пожилая женщина поднималась по лестнице.

   Лестница была высокая. Но Светлана Григорьевна знала, что сможет. Она просто должна. В их доме не было лифта, а она жила здесь уже почти тридцать лет. Но раньше лифт был и не нужен. Третий этаж, удобно. А сейчас вот...

   Если ты не сможешь, сказала себе Светлана Григорьевна, ты скоро вообще не выйдешь из дома. Ляжешь умирать. Придется просить кого-нибудь, чтобы доставляли продукты. Кого? Сын и невестка работают целыми днями. Старший сын в Москве. Светлана Григорьевна не признавалась себе в этом, но она стала бояться собственной квартиры. Квартира казалась ей ловушкой. Если однажды не хватит сил спускаться и подниматься по лестнице...

   Светлана Григорьевна поставила авоську на ступеньки. Тяжело оперлась на перила, пережидая одышку и разгорающуюся боль за грудиной. Обойдемся без лекарства или..? Ей хотелось обойтись. Конечно, она может подняться по лестнице. Ей еще нет и восьмидесяти.

   Самое главное - голова еще ясная. А все остальное - пустяки.

   Светлана Григорьевна тяжело дышала. А ведь была когда-то спортсменкой, разрядницей, да и профессия обязывала быть в форме. Эх, жизнь, что ж ты делаешь с нами...

   Есть же социальная служба. Они будут, если что, приносить продукты. Но... засесть навечно в четырех стенах, до самой смерти? Светлана Григорьевна и думать боялась об этом.

   Переехать к сыну... Сын, в общем-то, предлагал, но Светлана Григорьевна понимала - предлагает из вежливости. Невестка ее терпеть не могла. Светлана Григорьевна не знала, в чем она виновата. Вроде, старалась быть хорошей свекровью. Просто несовместимость, видно. С самого начала. Как эта девица шепотом выговаривала мужу с возмущением - дескать, что это твоя мать, кухню вымыть не может, вся стена в потеках... и в шкафу бардак. Светлана Григорьевна тогда сделала вид, что ничего не слышит. Они постарались как можно быстрее разъехаться. Обычно про свекровей такое говорят - вот придираются к бедным девочкам, ревнуют к сыну, шпыняют за нехозяйственность. У Светланы Григорьевны все было ровно наоборот. Лена была очень хозяйственная девочка, из крепкой деревенской семьи вязала салфеточки на мебель и обвязывала всю семью, да еще на продажу оставалось. Аккуратная, ловкая. Практичная. Получила высшее образование и работала в конторе, одевалась как крутая, детей воспитывала правильно - спорт, музыкальная школа, репетиторы. Мужа держала в мягких, но крепких руках. Придираться было не к чему - Лена идеальна, такую каждая мать пожелает для своего сына.

   Но вот невзлюбила Светлану Григорьевну. И до сих пор, уже пятнадцать лет, на дух не выносит. Конечно, в случае, если будет нужен уход, возьмет к себе и все организует, и сама будет ходить... Только вот очень уж не хочется этого. У Вани времени нет, да и мужчина он, не станет сам ухаживать. А Лена...

   Светлана Григорьевна снова почувствовала в сердце тягучий долгий укол льда. Это одиночество колет. У детей своя жизнь. Когда-то пацанов учила забираться на гору на лыжах, скатываться через трамплины. Когда-то ходили в походы. А теперь... У них своя жизнь. Мужа, Володю уж семнадцать лет как доел рак. Подруги... а что подруги... Жизнь кончена. Все-таки не обойтись без нитроглицерина. Светлана Григорьевна дрожащими пальцами потянула упаковку из кармана.

   Вот так. Теперь легче. Теперь дойдем. Светлана Григорьевна медленно двинулась наверх.

   Это тьма подступает. Ничего, это привычно. Так уже давно, много лет уже. Но что делать? С тьмой надо справляться.

   В индийском ашраме встающий рассвет окрасил беленые стены оранжево-алым. Старший менеджер преуспевающей рекламной фирмы из Детройта Джеральд Айри старался сдержать дрожь - от холода у него зуб на зуб не попадал. Это называется Индия. Впрочем, нет еще и пяти утра. Однако паломники уже заполонили всю площадь перед воротами - так, что Айри сразу понял, сегодня ему не пробиться к Гуру.

   А впрочем - кто его знает?

   Айри смирно сидел, стараясь не обращать внимания на мерзкий холод и боль в суставах - позу лотоса он до сих пор выдерживал с трудом. Он старался углубиться в медитацию, но никакого сосредоточения не выходило - так и лезли мерзкие негативные мысли. Айри думал о том, что без него на фирме точно завалят систему отчетов, которую он с таким превеликим трудом и терпением наладил. И вообще все пойдет наперекосяк. Что Лиз опять примется за коньяк. Что Томми...

   Вот из-за Тома он и решился на все это. Поддался на уговоры Шейлы, сдвинутой на всех этих делах. Шейла, чертова дура, восьмой год медитирует. Она в день четыре часа должна провести в позе лотоса, неподвижно глядя в одну точку. От этого зрелища свихнуться можно. Но если она просидит меньше - у нее начинается ломка, как у наркомана. Это еще хуже. Шейла-то здесь отлично бы устроилась, она может сидеть на земле в собачий холод и ничего не чувствовать, поза лотоса для нее так привычна, будто в ней она и родилась. Все стены в ее доме увешаны видами Гималаев, портретами каких-то гуру, а в последнее время все эти портреты вытеснил один, вот этот, новомодный... живой бог на земле. Шри Шанкара Рамананда. Какой-то там аватар Шивы, великий чудотворец, который, как говорят, может все. На вид вроде - нормальный такой индус, круглолицый, смуглый, в ярко-оранжевом одеянии.

   Шейла от этого Шанкары писалась кипятком. Айри просто терпел. Ну мало ли? Шейла была его другом. Иногда они спали - чисто по-приятельски, Лиз об этом, наверное, догадывалась, но ей было все равно. В общем, что-то в Шейле привлекало, а на мелочи Айри был готов закрыть глаза.

   Но однажды все это перестало быть мелочью.

   Томми лежал под капельницами, огромные глаза, полные недетского страдания, лысый большой череп, стекло бокса, Томми готовили к пересадке костного мозга, а Лиз - Лиз опять сорвалась, запила. С Томми в больнице лежала бабушка. Лиз саму было впору лечить, но Айри было не до жены - мозги закипали от всего этого. Врач озабоченно говорил, что форма лейкоза очень злокачественная, что он такого еще не видел, и что шансы...

   В какой-то момент он поверил. Может быть, просто в отчаянии. Нет, так нельзя думать. Он своими глазами видел научный - действительно научный журнал - где подтверждались исцеления. Семь совершенно безнадежных случаев. На расстоянии. За пазухой у Айри лежала - на всякий случай - фотография сына.

   Шейла уже много лет сходила с ума по всему индийскому, тантрическому, йоговскому, она только этим и жила. Но она за всю жизнь не видела воочию свой предмет обожания и даже как-то не стремилась. Айри со свойственной ему нечеловеческой деловой энергией за полмесяца устроил себе поездку в ашрам.

   И сейчас, на широкой площади, сидя в белом одеянии в ряду в таких же облаченных в балахоны паломников - он вдруг заробел. Гуру не примет его. Не обратит внимания. Здесь все высокодуховные, вроде Шейлы, все умеют медитировать и вообще продвинутые. А что Айри? Он и в позе лотоса сидеть не умеет как следует. И как было сказано в брошюре, которую он читал в самолете - "его душа полна страстей". Еще бы!

   Айри приоткрыл один глаз, глянул - служители уже суетились у ворот. Страстей сразу прибавилось, но он усидел. Он уже читал о процедуре впуска: ломиться, рваться внутрь - здесь не поможет. Терпение. Только терпение.

   Черт возьми, гуру даже и не подумает его принять... Айри скосил глаза на соседей. Лица все больше индийские, но вот явно какие-то европейцы. Тоже смуглые, итальяшки, может, или испанцы. Бледная высокая женщина с белым стриженным ежиком волос - Германия, Скандинавия? Весь мир стремится к Шри Шанкаре. И все в своих балахонах выглядят просветленными, чистыми, как ангелы, далекими от мирских страстей... Наверняка медитируют много лет, как Шейла. Шейла тоже такая - медитация изменила ее, она никогда не выходит из себя, не нервничает, всегда абсолютно позитивна, бушующие в мире страсти ее совсем не касаются. Все они уже близки к просветлению, или как это тут у них называется. Путем духовного восхождения через множество перевоплощений достигли внутреннего покоя. И только он, Айри... Что он делает здесь, на что надеется? Шанкара не станет помогать ему. Первый раз в жизни Айри вдруг начал рефлексировать. Страсти... а что с ними сделаешь? Томми умирает. Лиз, сука, гадина, давно надо было уйти от нее. Она просто пользуется им, алкоголичка проклятая. Еще ее мамаша... А уж если вспомнить о фирме - и вовсе страшно. Вот где страсти! Берроуз точно завалит всю систему. А удастся ли выбить кредит на филиал в Чикаго? Тьфу, идиот. Айри усилием воли прекратил привычный поток мысленной сутолоки. Сейчас надо другим заниматься. Всем этим ты займешься, когда окажешься в кабинете. На новом уровне. С легкой улыбкой на губах, абсолютно спокойный, просветленный. "Мистер Берроуз, в последнее время я несколько раз говорил вам, что недоволен вашей работой. Боюсь, мы с вами не сойдемся. Вы не могли бы поискать другое место?" И - никаких страстей. И Берроуз уходит, посрамленный.

   Служители в оранжевом - по трое с каждой стороны - развели в стороны створки ворот. Паломники продолжали сидеть неподвижно. Служители начали свой обход.

   Айри крепко стиснул зубы. Закрыл глаза.

   Он здесь только первый день. Люди ждут месяцами.

   Правда, у него нет этого времени. Но и нет другой возможности. Только ждать... Айри вздрогнул всем телом, когда мягкая по-женски рука коснулась его плеча. Низенький круглолицый индус в оранжевом стоял перед ним, легко улыбаясь. Сердце менеджера совершило крутой скачок.

   Индус, похожий на гея, сделал плавный жест рукой. Дескать, за мной. Айри на негнущихся ногах поднялся и последовал за служителем.

   Во дворе сидели точно так же - рядами, только здесь паломников было уже поменьше. Один из служителей гортанно завывал какую-то индуистскую молитву, и все подтягивали временами "о-мм-м", "ом-мм".

   Айри ощущал себя удивительно. Он сидел в одном из последних рядов, но теперь даже не думал о том, примет ли его Великий. И о Томми он забыл. И о фирме. Вообще Айри забыл обо всем. С ним такое было только в молодости, в колледже, когда он баловался травкой.

   Ему вдруг стало хорошо. Легко так на душе, спокойно. Сидел бы и сидел часами, тихо подвывая "о-м-м". И даже в общем-то все равно, что будет дальше, думал Айри. Все равно - не зря летел. Не зря пробивался. Ради одного этого - только чтобы понять, что бывает и вот так - уже стоило.

   Томми... Удивительно, но Айри будто смирился со всем. Миропорядок отсюда выглядел очень стройным и гармоничным, и болезнь сына была всего лишь одной из ячеек, одним из кругов этого миропорядка, да и возможная смерть - тоже. Айри и собственной смерти перестал бояться.

   Время будто остановилось.

   В какой-то момент Айри отметил появление Шри Шанкары - где-то там, далеко впереди, невысокая фигура в оранжевом, и казалось, что от нее волнами расходится оранжевое сияние. Паломники с новым энтузиазмом затянули "ом-м-м".

   Шри Шанкара в сопровождении служителей двинулся вдоль рядов, благословляя. С руки его временами сыпался коричневатый сухой порошок - "священный пепел", который аватар материализовал прямо из воздуха. Говорили, что этот пепел обладает целебными свойствами. Самые предприимчивые паломники - все больше европейцы - быстренько собирали пепел в подставленные бумажные пакеты. Айри пакетом не запасся. И что ему пепел? Пепел Томми не спасет. Айри твердо верил лишь в непосредственное вмешательство самого Благословенного.

   Но теперь это было не так уж и важно. Слезы умиления проступили на глазах менеджера. Он внезапно умалился и ощутил себя никчемной точкой во Вселенной, и эта точка была безумно счастлива лишь оттого, что где-то рядом существовало Солнце... и это Солнце было - сам Шри Шанкара.

   Сияние приближалось. Айри начал волноваться. Он чувствовал себя, как святой Франциск, увидевший Иисуса. О, как он недостоин этого Великого Присутствия!

   Оранжевый свет затмил его глаза. Одеяние Шри Шанкары колыхалось. Айри вдруг увидел руку - полную, смуглую, короткопалую - протянутую в его сторону. С пальцев сыпался - он это своими глазами видел! - мелкий-мелкий порошок, похожий на пудру из бурого сахара. Внезапно Благословенный произнес несколько слов на телугу. И опустил руку на плечо Айри. Тот замер.

   Аватар Шивы постоял рядом с ним, а потом медленно удалился.

   Один из служителей подошел к Айри, и жестами стал ему показывать, что нужно встать и идти в ашрам.

   Айри удостоился интервью! Никто не знает, по каким признакам Благословенный определяет, кого вызывать на встречу. Очевидно, читает в душах. Но почему он приглашает одних, а другие годами безуспешно ездят в ашрам, живут там и так и не получают возможности встретиться с Учителем наедине?

   А что Айри - абсолютно бездуховный, ничего не умеющий, новичок, ни разу в жизни даже не молился. Разве что в детстве, когда мать таскала его в церковь. Приехавший с исключительно корыстной, хотя и вполне понятной целью. И вот - интервью в первый же день!

   Айри просидел несколько часов в неширокой прихожей, вместе с другими вызванными, и все не мог понять, почему так произошло. Но наконец дверь распахнулась, индус-служитель жестом велел ему входить.

   Айри стало неловко. Блаженное чувство смирения, растворения в мире полностью исчезло. Он снова стал самим собой, обыкновенным менеджером, твердо знающим, что если человек не просит двадцать долларов у тебя прямо, это значит, что он хочет выманить у тебя деньги каким-то более хитрым способом.

   Но ведь Благословенный должен быть в курсе всего этого.

   Раз уж он аватар Шивы, а значит, между нами говоря, Бог.

   Как я на это согласился, размышлял Айри. Неужели горе лишило меня разума?

   Он вечно хихикал над знакомыми Шейлы - всякими там провидцами и целителями. Все их предсказания были туманными и приблизительными. А то и просто неверными. Айри был убежден в том, что все они - шарлатаны.

   Что с ним произошло теперь?

   "Я поверю ясновидцу тогда, - говорил он Шейле, - когда я зайду, и он не спросит меня, сколько мне лет, где я работаю и какие у меня проблемы. А просто возьмет и решит проблему. Понимаешь? Не скажет, в чем кармическая причина моих недомоганий, а возьмет - и решит... Но никто из них проблемы решить не может".

   Шейла еще отвечала что-то в том духе, что дескать, проблемы мы должны решать сами, ведь мы на этой земле для того, чтобы учиться, а не просто так жить, чтобы расти духовно, а этот духовный рост достигается лишь самостоятельным одолением проблем...

   Айри только морщился. В духовный рост он не верил.

   Теперь, рядом с Шри Шанкарой, его снова обуяла непонятная робость. Вроде бы Айри и не чувствовал себя "просветленным и смиренным", вроде, сохранял ясность мысли, но в то же время как-то застеснялся, словно ученик первого класса перед директором школы. В конце концов, ведь он приехал сюда просить помощи.

   Черные глаза пронзительно взглянули на него из-под облака темной индийской шевелюры.

   Так пронзительно, что Айри качнулся, почти теряя пол под ногами. Он почти ничего не видел, кроме этих глаз... Гад, он меня загипнотизировал, мелькнула мысль.

   Индус неожиданно засмеялся и положил руку ему на плечо. Рука была по-женски мягкая, легкая. Внезапно - Айри вздрогнул - тело пронзила почти сексуальная волна. Да, именно сексуальная... Черт возьми, я же не гей, подумал он.

   - Тебе надо будет сменить работу, - сказал вдруг аватар на чистом английском языке с американским выговором, - ты перерос свою должность, Джерри.

   - А... - открыл было рот Айри. Индус покачал головой.

   - Не беспокойся. С твоим сыном все будет в порядке.

   У него было удивительное выражение лица. Полный покой - вот что выражало это лицо. Не то, что спокойствие - а именно абсолютный, непередаваемый, ничем не колебимый покой. Тишину. Безмятежность. Казалось, индус - частица Великого Равновесия, основы Вселенной. Такой вот покой излучают гигантские старые деревья, вековые дубы или клены, вечно тихо шумящие листвой, неколебимые, безмятежные.

   - Ты будешь моим преданным чела.. моим послушным, верным чела. Отныне я буду с тобой повсюду. Ты всегда можешь обратиться ко мне. Попросить помощи.

   Айри почти не вникал в смысл речей Благословенного. Он видел пронзительный черный взгляд, яркие пятна оранжевых одеяний, белые стены. Он никогда еще не жил так полно и так остро, как в этот миг. И снова сексуальная волна, приятная волна прошла через все его тело. Одна, и другая, и третья...

   Индус убрал руку с его плеча. Айри пошатывался.

   В руках индуса, неизвестно откуда, появилась вдруг чашка с чем-то темным и остро пахнущим.

   - Спасибо, Благословенный, - пробормотал менеджер.

   - Ну а теперь иди, - интонации воплощенного бога вдруг изменились, и сам голос стал резким, визгливым, как у базарной торговки, - а ну иди, долбанный козел!

   Айри вздрогнул от неожиданности. В следующую секунду индус плеснул ему в лицо теплую вонючую жидкость из чашки.

   - Катись отсюда, дерьмо, кому говорят! Все получил, чего хотел - чего еще надо?

   Айри вывалился из кабинета, что-то бормоча, дико сверкая глазами, отирая рукавом струйки гадости, затекшие уже за ворот и промочившие спину.

   После работы по обыкновению тайри заходила в уютную забегаловку напротив института - выпить чашку кофе. Раскрыв перед собой нетбук, она читала новости в своей RSS-ленте и временами зачерпывала ложечкой сладкую пену капуччино. На самом деле Алейн просто нравилось сидеть здесь, наблюдая за окружающими. Она вообще любила просто так смотреть на людей. Не сканируя, не выясняя подробностей - разве что кто-то уж очень заинтересует.

   - Разрешите? - молодой человек был смущен. В кафе и правда не осталось свободных столиков. Аманда-Алейн приветливо кивнула. Парень грохнул на стол тарелку с бутербродом и большую чашку кофе.

   Она уже видела его в коридорах института. Алейн, естественно, запоминала любое увиденное однажды лицо. Молодой человек в институте был новичком. Видно, собирался только перекусить - и сразу назад, на его свитере висел бейджик - д-р Мартин Клаус, отдел электрофизиологии мозга. Лицо у доктора Клауса было хорошее - обыкновенный белобрысый круглолицый немец, вряд ли старше 30 лет.

   - А я видел вас в институте. Вы ведь тоже у нас в "мозгоедах" работаете, - заметил доктор Клаус. Он, очевидно, стремился завязать разговор. Аманда навесила на лицо приятную, но холодноватую улыбку симпатичной, замужней и старомодной научной дамы.

   - Да, я тоже "мозгоед". А вы у нас недавно, правильно?

   - Меня недавно пригласили, я работал в Дуисбурге.

   - О-о, это для вас шаг вперед, верно?

   - Ну конечно, я рад, здесь гораздо больше возможностей. В научном плане, конечно. Все-таки ведущий институт...

   - Скажу вам по секрету, доктор...

   - Мартин. Просто Мартин.

   - Меня зовут Аманда, - улыбнулась она. Ученые скрепили знакомство рукопожатием.

   - Это испанское имя.

   - Да. Я мексиканка, но очень долго жила в Штатах. А мой муж был француз.

   - А я так и подумал, в тебе есть что-то испанское, южное...

   Аманда-Алейн вздохнула и внимательно посмотрела на Мартина -- тот поежился под неожиданно пристальным, прицельным взглядом черных глаз. А тайри просканировала его. И вздрогнула.

   Жутким, таинственным страданием повеяло на нее. С одной стороны, молодой физиолог казался абсолютным теленком - добрый, простой, обычное детство и юность без особых потрясений, влюблен в науку. Но... личность его показалась Алейн оборванной. Будто детства и юности и не было, и вот так, как есть, Мартин родился всего два года назад. Да, два года. И стояла за этим какая-то дикая, невероятная жуть. Алейн сосредоточилась и просканировала память собеседника подробнее.

   Ах, вот оно что. Три года назад доктор Клаус попал в тяжелую автокатастрофу. Он вел машину. Вез своих родителей на какую-то встречу. У него сохранились очень хорошие, добрые отношения с родителями, он их искренне любил.

   Родители в той катастрофе погибли... да, точно, погибли. Сам Клаус попал в больницу и пролежал чуть ли не год в коме. Амнезия. Большая часть предыдущих воспоминаний - детство, юность - стерты, восстановлены позже, по рассказам. Он знал, что учился, скажем, в гимназии имени брата и сестры Шолль, но почти не помнил лиц одноклассников, учителей... Странно, но сохранились все профессиональные знания. Доктор Клаус оказывается котировался среди коллег как перспективный начинающий гений... Ничего себе.

   А в целом он понравился Алейн.

   В его мире не существовало зла. Доктор Клаус был искренне увлечен своим делом, и сейчас в его подсознании напряженно крутились формулы, описывающие распространение электрического импульса на поверхности синапса. И хотя, как любой нормальный западный немец, доктор Клаус не различал понятий "коммунизм" и "абсолютное зло", но в нем самом было что-то от героя коммунистических утопий, многократно описанного фантастами ХХ века - "работа, любовь и друзья", увлеченность, энтузиазм, невинность и младенческий гуманизм.

   Обидеть такое существо -- все равно, что плюнуть в лицо ребенку. А значит, лучше не связываться. Никаких интрижек. Но чем-то Мартин заинтересовал Алейн. Может быть, случившаяся с ним трагедия наложила отпечаток, невольно вызывающий сочувствие.

   - Так вот, о чем я... скажу тебе по секрету, Мартин: наш шеф большой патриот, его уже несколько раз приглашали в Штаты.

   - Я и сам подумывал об эмиграции... но...

   - Да, большая наука делается там. Но к счастью, наш шеф решил остаться в Германии, и добиться здесь Нобелевки. По-моему, шансы есть.

   - Погоди, шеф -- это ты про герра Дайнера?

   - Да нет. Я про нашего "главного мозгоеда", Лонке.

   Профессор Лонке руководил отделом нейрофизиологии мозга или, в просторечии, "мозгоедами", Дайнер же был директор всего института.

   - Ну а здесь, в Бонне ты давно живешь?

   - Несколько лет, - не стала вдаваться в подробности Алейн.

   - Неплохой город, верно? Зеленый, небольшой, хотя вроде и бывшая столица.

   - О да! Наша "федеральная деревня", бундесдорф, - усмехнулась девушка.

   - Я уже опробовал байдарку по Рейну. Ты не плаваешь на байдарке?

   - Как-то приходилось. Но вообще нет. А ты спортсмен?

   - Любитель. Хочешь, прокатимся вместе? Например, в эти выходные...

   - О, в эти я как раз собираюсь... словом, у меня другие планы. Как-нибудь потом, возможно...

   Алейн подобрала ложечкой остатки пены со дна. Мартин умял свой бутерброд. Большие глаза его сделались печальными. Но Алейн была довольна собой -- она не вызвала у парня комплекса неудачника, но и не дала излишних надежд. На этом можно было бы и распрощаться, но тут вторым потоком сознания она уловила слово "мескалин".

   Оно крутилось где-то там, в подспудных мыслях физиолога. Алейн повернула голову и крикнула девушке у стойке.

   - Еще один капуччино, пожалуйста!

   Тайри в упор посмотрела на доктора Клауса. Да, слово "мескалин" занимало, оказывается, довольно большую долю его размышлений, касающихся работы. И это очень интересно. Специалист не усмотрел бы связи между основной темой Клауса -- влиянием электро-магнитных излучений на работу нейронов -- и скандальным наркотиком. Но Алейн понимала, в чем тут дело. Она еще немного посканировала и обнаружила маленького тибетского терьера по кличке Руди.

  -- А мне кажется, я видела вас с собакой... нет?

   Через пять минут Мартин с восторгом рассказал, что его Руди знает кучу фокусов, имеет родословную, а в молодости даже ходил на выставки. Алейн в свою очередь поведала физиологу о своем замечательном пуделе, и они условились встретиться в парке Рейнауэ для прогулки с собаками в самые ближайшие дни.

   Размышляя о Мартине, мескалине и еще сорока восьми важнейших событиях, которые никак нельзя было упускать из виду, Аманда зарулила свой Фольксваген в гараж. Снаружи доносились радостные вопли соседских детей, которые гонялись друг за другом на велосипедах по узкому тротуарчику, то и дело вылетая на проезжую часть.

   Надо сказать, хотя мышление тайри и протекало в нескольких потоках, хотя она и контролировала постоянно через суперкомп все ключевые точки, где происходили важнейшие для планеты события , Аманда вовсе не производила впечатления отрешенности от мира. Наоборот, взгляд у нее был живой, внимательный, и ни одну деталь вокруг себя она из виду не упускала. Выключив зажигание, Аманда вынула губку из бардачка и смахнула с приборной доски накопившуюся пыль. "Доброго пути" - просигналил ей борткомпьютер. Аманда вышла из машины, щелкнула кнопкой ключа, закрыв двери, и заботливо сняла с серебристой крыши несуществующую грязинку. Цокая каблучками, прошла к двери гаража, нажала кнопку и поскорее вышла, пока дверь не начала медленно опускаться.

   - Ой, извините! - Аманда едва успела отскочить, семилетняя соседская девочка спрыгнула с велосипеда в полуметре от нее.

   - Привет, Лиза! - Аманда-Алейн улыбнулась, - как поживает хомячок?

   - Мы ему купили колесо, - сказала девочка, - и он всю ночь в нем бегает. Так громко! Папа ругался.

   - Наверное, придется переставить клетку, - предположила Аманда, - может быть, в подвал.

   - А у вас тоже был хомяк?

   - Нет... Но я знаю, что они шумят ночью. Это ведь ночные зверьки.

   Обсудив с Лизой хомяка и заодно ее братьев и новую учительницу, Аманда поднялась по ступенькам к собственной квартире. Дверь сама приоткрылась, почуяв ее шаги.

   Сатурн, как положено приличной собаке, сидел в коридоре и пристально глядел на вернувшуюся хозяйку, длинный пушистый хвост его мерно постукивал по ламинату. Но в отличие от собак, пудель не делал даже попытки встать, прыгнуть на Аманду или хотя бы сунуть голову ей под руку для ласки.

   Он смотрел печально и чуть укоризненно.

   - Извини, Сат, - смущенно сказала Аманда, - я задержалась. Нужно было.

   "Ты могла бы вспомнить обо мне и сообщить", - протелепатировал ей Сатурн. Аманда слегка покраснела.

   - Ой, действительно... Сат, я страшная свинья.

   Пудель поднялся, подошел и сунул голову ей под руку. Аманда почесала ему кудрявую макушку.

   "Ладно. Я тебя люблю", - сообщил пес.

   Аманда пошла в кухню. Кухня у нее была небольшая, но с хорошим акриловым светло-голубым покрытием, самыми современными приборами. Есть после двойного капуччино не очень-то хотелось, Аманда достала из холодильника вчерашний салатик и откупорила сок.

   - Ты-то хочешь есть, Сат?

   "Спасибо, наелся. Лучше расскажи, чем ты там занималась".

   Аманда посадила пса перед собой, взяла его узкую породистую голову в ладони, и глядя в небольшие темно-коричневые глаза, послала ему несколько информационных пакетов -- самое интересное из сегодняшних новостей. Включая Роситу и мескалин.

   "Ты думаешь, это оно?" - спросил пудель.

   - Надо будет проверить.

   "А с этой девушкой я тебя не понимаю. Каждую минуту на Земле умирают люди. Их убивают. Иногда зверски. Умирают маленькие дети. Ты сама все это знаешь. Я думал, ты давно перестала рвать себе душу, иначе ведь не выдержишь".

   - Сат, дело не только в этом. Дело не в сентиментальности. Я не могу ее себе позволить. Но тут... - Аманда беспомощно задумалась. Слов ей не хватало. Она медленно, старательно создала образ -- и послала его прямо в мозг собаки. Сатурн лизнул ей руку.

   "Наверное, я понимаю".

   - И вот что, Сат, в среду тебе придется пообщаться с собакой. Сыграть роль.

   "О Господи, если этот пес еще и доминантен, и мне придется либо драться..."

   - Нет, драться не надо, пожалуйста! Ты мне испортишь все отношения с Мартином.

   "...либо играть подчиненного..."

   - Сат, ну пожалуйста!

   "Ты же знаешь, для тебя я на все готов. Я же не собака в самом деле".

   Улыбка Аманды и почесывание за ухом были ему наградой.

   И в самом деле Сатурн на самом деле вовсе не был собакой. Он принадлежал к расе кэриен -- или, как их называли в Галактике, "спутник". Кэриен давно обрели разум, но разум этот был своеобразный. Например, психика кэриен была с самого начала завязана на человека -- или реже представителя другой разумной расы, с которым это существо вступало в энергетический симбиоз. Кэриен могли существовать и самостоятельно, но смысл жизни их расы составляла помощь и служба людям. Сат -- его настоящее имя звучало как Йисат-ллир-вайо -- стал спутником Алейн уже двадцать земных лет назад. Он не раз доказывал свою полезность, а главное, Алейн как-то привязалась к нему, да что там говорить, Сат здесь, на Земле был единственным физическим представителем мира, по которому она так тосковала.

   Для пребывания на Земле он сам избрал облик королевского черного пуделя, сочтя эту породу наиболее отвечающей его личному характеру и вкусу.

   По своему исходному облику кэриен, впрочем, тоже напоминали крупных собак. Но как и у большинства разумных существ, их личность ("керу") и память легко можно было перенести, благодаря научным достижениям, в любое другое тело.

***

   Поужинав, Аманда поднялась по лестнице в свой кабинет. Он был выдержан в простом икеевском стиле -- серенькое ковровое покрытие, полукруг стола, полочки до потолка, забитые книгами и дисками, но вот техника -- техника вся была современная и хорошая. На стене над монитором висел карандашный мужской портрет. Простенький, ничего особенного. Симпатичный делового вида мужчина средних лет, коротко стриженный, с прищуренным взглядом и открытой веселой улыбкой. Аманда тоже чуть улыбнулась, взглянув на портрет.

   Настоящей роскошью в кабинете блистало кресло -- белое, мягкое, эргономичное, с подлокотниками и подставкой для ног. Аманда уселась, нажала на кнопку пульта, и кресло моментально подстроилось под ее тело, мягко охватив руки, и чуть приподняв подножие. Пудель устроился у ее ног, на полу.

   Казалось, что он дремлет, но на самом деле Аманда постоянно тоненьким потоком транслировала ему значительную часть того, что чувствовала и воспринимала.

   В этом и заключается выгода симбиоза кэриен с другими расами. Дело в том, что сами кэриен не способны активно воспринимать сложные виды информации из физического мира -- они даже читают с трудом. Из органов чувств и соответственно, отделов мозга -- у них высоко развиты только обоняние и отчасти слух. Но эти отделы не позволяют воспринимать действительно большие потоки информации и дают мало материала для анализа.

   Кэриен и телепатией обладает очень слабенькой, и своего хозяина чувствует издалека лишь в минуты опасности или же когда хозяин целенаправленно вспомнит о нем и сообщит что-нибудь. Но вот когда хозяин рядом, его мозг для кэриен -- почти открытая книга, и симбионт может смотреть на мир, ощущать, видеть, анализировать -- с помощью своего хозяина.

   Алейн полностью отключила все потоки своего сознания от физического мира. Она перестала даже и наблюдать, перепоручив эту функцию орбитальным автоматам.

   Ей требовалось теперь почти все сознание, потому что наступило время очередной встречи Локальной Сети.

   Как всегда, в эфире собрались тайри, постоянно работающие в секторе Ли-45, к которому относилась и Солнечная система. Их было пятеро, но Лий Серебрянка отсутствовала, как это часто случалось. Лий была свободной тайри, жила сама по себе и на собрания являлась, когда ей заблагорассудится. Подумав об этом, Алейн вдруг снова ощутила неприятную тянущую тоску -- просто вспомнила легкую свободу Серебрянки, и позавидовала ей очередной раз. Почему, почему у нее-то все не так?

   Так что сейчас их было четверо, но к тому же в районе Тау Кита болтался один из кораблей Тайри, под названием Виэрел, и хотя в сети участвовало не все население корабля, но около 20 тысяч тайри все же подключилось.

   Внешне казалось, что Алейн спит. Веки ее были опущены, она ровно дышала, откинув голову назад, сцепив руки на солнечном сплетении. На самом деле она вся обратилась во внутренний слух, внимая остальным, встречаясь с ними, отдавая импульсы любви и радости, и получая такие же в ответ.

   Вдруг на губах ее заиграла легкая улыбка, а щеки порозовели.

   К Сети присоединился еще один тайри -- чего она никак не ждала. Это случалось редко и всегда неожиданно.

   В эфире она встретила Дьенара Мелл Трицци, Дьена Молнию -- своего тейра, с которым ее связывали самые лучшие отношения, какие только возможны у тайри. Дьен Молния -- сейчас он и вправду был похож на сверкающую золотистую молнию -- коснулся ее в эфире, и это касание было похоже на девятый вал, сметающий все лишнее, омывающий душу.

   - Алейн...

   - Я люблю тебя, - без слов ответила она.

   - Алейн...

   И потом он добавил.

   - После сети нам надо остаться вместе, чила... не уходи сразу. Поговорим.

   - Да.

   Они редко пользовались словами -- в общем-то, это было не нужно.

   Вслед за Дьеном к сети присоединился Ульвир Черный, работавший с ним на одной планете, на Монроге. Это был очень старый и заслуженный тайри, но Алейн испытывала рядом с ним некоторую неловкость, и сама точно не знала, какие у нее с Ульвиром отношения.

   Сеть началась. Говорила, как обычно, Ташени Радуга, ответственная за весь сектор Ли-45.

   Конечно, тайри говорили не словами. Они просто посылали друг другу целые образы, а также информационные пакеты -- и это экономило время. Ташени рассказала о ходе решения проблемы с безымянной звездой 1225Ли, которая собиралась вскоре коллапсировать. В район выслана звездостроительная экспедиция, звезда будет разделена на две небольшие массы, ни одна из которых не достигает предела Чандрасекара -- одну из масс выведем в подпространство и отправим в Большое Магелланово облако, а вторая останется на месте, чтобы заменять материнскую звезду, и чтобы массы в секторе не слишком сильно сместились.

   Маренна Крыло (она работала навигационным смотрителем в секторе Ли-45) выразила опасение, что звездостроительная команда не поспеет вовремя. На это Дьен напомнил, что в секторе всего три населенные планеты, включая Землю, и все они расположены так, что их достигнут в крайнем случае лишь отдаленные последствия взрыва. И то опасность угрожает лишь одной планете, населенной негуманоидным разумом, мыслящими кристаллами матур, а для них биосфера не принципиальна.

   Один из корабельных тайри заметил, что можно в крайнем случае быстро окружить планету щитом, и посовещавшись, тайри Виэрела решили, что стоит на всякий случай перегнать корабль поближе к системе матур и дежурить там, это решение работники сектора Ли-45 приветствовали дружным одобрением.

   Один за другим тайри отчитывались в глобальной сети о своих делах и происшествиях за истекшие дни. Кроме угрожающего взрыва звезды, ничего экстраординарного и срочного не было. Ташени Радуга рассказала -- показала яркими мгновенными вспышками -- о трех своих последних спасательских акциях в секторе Ли-45. Одна акция была в Космосе, и две на планетах. В Космосе Ташени вытащила из гравитационной ловушки заигравшегося молоденького свободного тайри. О второй акции Алейн знала, уже встречались после этого с Ташени -- та оказала помощь нескольким тайри, исследующим вулканологические процессы на остывающей новообразованной планете. А третья акция Ташени была на планете, где работали Дьен и Ульвир Черный, на Монроге (на земле эта система была известна как 61 Лебедя). В ответ на рассказы Ташени вся локальная сеть взрывалась сочувствием, и каждый словно переживал заново все, что происходило с тайри.

   После Ташени коротко выступил Кьонар Ветер, который был занят научными исследованиями на Земле. Он поделился своим последним маленьким открытием из области сравнительной архитектоники мозга у разных социальных групп. А затем захотела поделиться своим также Маренна Крыло. Ее беспокоила проблема скопления комет у небольшой звездочки, красного карлика 445Е2. Это скопление неминуемо станет затруднять навигацию. Маренна уже начала расчистку пространства в этом месте. Тайри локальной сети почти в один голос заявили, что конечно, ей потребуется помощь, а некоторые с корабля даже сразу предложили свое участие в этом деле. Маренна поблагодарила, залившись светом радости. И еще показала всем самые красивые картинки, которые ей довелось увидеть за последнее время -- систему двойной звезды, цветную туманность, метеоритный рой в свете звездных лучей... Алейн лежала, распростертая на кресле у себя дома, и ей казалось, что она плывет как Маренна в черном пространстве в одном только маленьком скутере, и вокруг разливается черное и цветное бесконечное великолепие Космоса. Ей тоже захотелось работать в Космосе, как Маренна, да и кому этого не захочется. Ведь тайри -- крылатые -- только потому и тайри, что могут летать, что Космос не убивает их, а является для них родным домом. Все остальные способности выработаны позже, а главное для тайри -- это полеты в Космосе.

   Как же тайри не любить Пространства?

   Но настало время Алейн рассказывать о себе. Когда Алейн рассказывала, все тихо и смущенно замолкали. А ведь она старалась не гнать чернуху, не упоминать самого неприятного, и говорить только по делу. И потом ей посылали множество волн любви, сочувствия, понимания, массовым разумом решали ситуации и давали советы, и Алейн прислушивалась к ним -- но вот чувствовать она уже ничего не могла, внутри было пусто и черно. Сегодня она впервые почувствовала, что это как-то уж очень неправильно. С ней что-то не так. Она слишком остро ощутила свое отличие от остальных. И хотя тут же, почувствовав ее замешательство, все стали ее утешать и говорить, какая у нее ответственная и прекрасная работа, и как они ее понимают и любят -- Алейн оставалась словно глухой. Она думала об остальных -- у них ведь была нормальная, хорошая работа, они жили полноценной, насыщенной жизнью. А кто-то даже и не работал, а просто жил для себя, как хочется, как нравится -- как Лий Серебрянка.

   Тайри уже перешли к другим вопросам, и Алейн снова почувствовала что-то похожее на легкую обиду. Они ее оставили. Они не могут понять. Не могут. Это для них слишком непостижимо -- ее жизнь, ее земная жизнь. На этой проклятой Богом или избранной Богом планете. Не могут - и даже не попытались. Как поется в одной здешней песне -- отряд не заметил потери бойца. А разве это правильно? Надо было тормошить ее, не дать замкнуться, не дать почувствовать боль. Уговаривать, пока она не согласилась бы и не влилась бы душой в радостное единое созвучие. А они...

   Алейн лишь формально участвовала в общей сети. И только когда встреча закончилась, и Алейн осталась наедине с Дьеном Молнией, сверкающим золотистым зигзагом в полумраке, и Дьен сделал робкий шаг ей навстречу, тогда только Алейн поняла, что все это было не от равнодушия и не случайно.

   Она поняла, о чем с ней будет говорить Дьен. И поняла, что все остальные тоже это знали. Может, он дал им всем понять. А она, занятая собой, не уловила этого. Обвиняя других в равнодушии, была сама равнодушной к окружающим.

   - Алейн...

   Если в эфире могут быть объятия, то это было объятие. У Алейн волосы тихо зашевелились на голове, а по ногам пробежала горячая волна. Она была счастлива.

   Он так и не выпускал ее из объятий, и ей было тепло. Это было так, как ребенок прибегает с мороза, уставший, замерзший, и отогревается на руках мамы. Или отца. Дьен и был ей -- будто отец. И он же, по странному сочетанию обстоятельств -- возлюбленный, ибо Дьена с Алейн объединяли самые лучшие, самые высокие среди тайри отношения, канри. Мы бы назвали это "любовью", имея в виду то чувство, которое иногда возникает между мужчиной и женщиной.

   На самом деле, конечно, Дьен вовсе не обнимал ее, потому что тело ее было здесь, в кресле, а его руки и вообще тело находились очень далеко, за много парсеков отсюда. И какой-то долей сознания Алейн понимала, что Дьен не на самом деле ее обнимает. А только, как выразились бы современные поклонники компьютера, виртуально.

   Дьен заговорил -- и это было так, будто он тихо и нежно шептал ей на ухо.

   - Тебе плохо, Алейн. Это видно. С тобой надо что-то сделать, Аленькая. Ты очень устала.

   Чувства все эти Алейн очень нравились, но вот по смыслу она не соглашалась со своим тейром.

   - Но мне кажется, я нормально живу и работаю. У меня все хорошо. Никаких отклонений.

   Сейчас ей казалось -- не только хорошо, но и прекрасно, лучше не бывает. В объятиях-то любимого...

   - Детка, тебе плохо, - сказал он настойчиво. И Алейн подумала, что ему, наверное, виднее. Ведь он для нее - тейр.

   У тайри не бывает никаких командиров, чинов, начальства и подчиненных. У тайри бывают только отношения. И отношения эти бывают двух видов -- эльтар или тейрен. Как перевести эти выражения на наш язык -- я в точности и не знаю. Если выразиться очень приблизительно, то эльтар -- это такие отношения, какие бывают между любящими друг друга друзьями или же родными братьями и сестрами. А тейрен -- отношения между тейром и чилом -- как между родителем и ребенком. Бывают еще канри, и они могут быть и в том, и в другом случае -- но это другой вопрос.

   - А что делать? - покорно спросила Алейн, - я же не могу отсюда уйти... нельзя же, да?

   Произнося последнюю фразу, она вдруг полыхнула в эфир чувством надежды. А может быть, все-таки можно? Уже можно? Она работает на Земле давно. Честно говоря, ей это порядком поднадоело. Но... она вспомнила Роситу. Вспомнила мескалин. Еще с десяток вещей, которые никак нельзя было бросать. Вздохнула.

   Дьен молчал. Молчал с видом "мне все это не нравится" и посылал ей при этом такой образ, будто гладит ее по голове, как малышку.

   Он должен был бы сказать "да, Алейн, бросать нельзя, ты должна, ты же знаешь, надо это все закончить, ты же знаешь, сколько в это было вложено". Но он ничего этого не говорил. Потому что -- Алейн вдруг поняла -- ему не хотелось это говорить.

   - Да я все понимаю, - сказала она, - конечно, я буду работать, это я так... просто. Не обращай внимания.

   - А может, ну их всех... - сказал он тихо, - давай, я заберу тебя оттуда. Хоть сейчас, честное слово. Полетим на Тайрон. На Лив-Лакос, помнишь? Зеленый океан, белый песок. Мы с тобой там будем валяться на песке, и я буду гладить тебя по плечу... купаться будем, а потом обсыхать на солнце. Песочек такой мягкий... И так -- сколько ты захочешь.

   - Нет, - сказала Алейн, - ты же знаешь, что нет. Зачем ты так?

   - Да просто надоело мне это. Чувствую себя как последняя сволочь. Не хочу быть палачом. По крайней мере, твоим.

   Алейн выразила сомнение в том, что здесь уместно такое сильное выражение. Дьен горько усмехнулся и ничего не ответил.

   Ей вдруг стало жалко Дьена. Она сказала.

   - Ладно. Перестань. Мы выдержим, и потом мы полетим на Лив-Лакос или куда угодно. Мне все равно куда, лишь бы с тобой...

   - Ты права. Не надо расклеиваться. Значит так, с тобой на самом деле надо что-то делать, потому что иначе станет хуже. И я знаю, что.

   - А что именно?

   - Ты будешь вспоминать. Свою жизнь. Просто вспомнишь.

   - Зачем? Я прекрасно все помню.

   - Это тебе кажется. Ты помнишь поверхностно, ты многое забыла, и это естественно в твоем положении.

   - А что вспоминать, Дьен? С рождения, с детства?

   - Нет, не с самого начала, конечно. В этом нет смысла. Теперь смотри... я кладу ладони тебе на лоб. Ты закрываешь глаза... чувствуешь?

   - О да... да. Твои руки.

   - Тебе хорошо, свет мой?

   - Да, Дьен, мне очень, очень хорошо.

   Она улыбалась. Это было понарошку, но она будто и правда чувствовала руки Дьена на лбу. Она уже и забыла его прикосновения -- а ведь это было и на самом деле. Когда-то давно. Слишком давно.

   Она вспоминала.

   - Маркова! Алена!

   Вопли Гусеницы доносились из-за третьего корпуса. Лидочка посмотрела на подругу большими оленьими глазами и попыталась было встать, но Алена дернула ее за руку.

   - Сиди. Поорет и перестанет.

   Лидочка шумно вздохнула. Она была в малышовом отряде, ей исполнилось всего восемь. Они с Аленой вообще-то не дружили, но так как в городе жили в одном дворе -- как-то получилось, что здесь, в лагере, стали держаться вместе.

   Аленка оказалась права -- их воспитательница скоро затихла. Увела девочек из четвертого Аленкиного отряда в кружок макрамэ. Вообще-то Алене было немного жаль, что она пропустит кружок, надо ведь еще закончить сову, у мамы как раз день рождения сразу после окончания смены, вот и подарок... Но на сегодня у Алены Марковой, ученицы теперь уже четвертого класса и пионерки третьей смены в лагере "Солнечная поляна", были другие планы.

   Она осторожно высунулась из кустарника, осмотрела местность. Лидочка рванулась было за ней, но Алена моментально спряталась снова.

   - Погоди... там малыши идут.

   Это шел первый отряд "Отважные", семилетки. Впереди вихляющей походкой плелся вожатый Вася, ему было жарко, лицо его под самодельной треуголкой из газеты "Правда" выражало нестерпимую скуку. Пацаны из отряда изображали что-то вроде строя и писклявыми голосами нестройно тянули речевку.

   Это очень важно,

   В жизни быть отважным

   - Ален... а там что, правда, сокровища?

   - Да я же тебе говорю... Говорила же. Здесь Демидовы были, заводчики такие богатые. Миллионеры. Потом, когда революция, их всех прогнали. А сундук этот они зарыли в доме у себя, в подполе. Потом во время войны один шпион...

   - Немецкий, что ли?

   - Да, конечно, какой же еще? В общем, он тут у нас околачивался. Хотел пробраться на военный завод. И вот однажды он ночевал в старом доме и там, в подвале наткнулся... понимаешь, грунтовые воды! Они вымыли землю, и сундук этот поднялся, так что его прямо видно было. И шпион этот сундук захватил и с ним скитался туда, сюда. Потому что бросить жалко было, вещь-то очень ценная. А здесь клуб. Он ведь и раньше тут стоял, ты же видишь -- здание совсем другое, старинное. Сюда колхозники ходили из Шевелева. И вот шпион этот ночевал на чердаке в клубе... а ребята из Шевелева заметили какие-то следы, вроде от сапог, и решили проследить...

   Алена врала вдохновенно. Каждый раз история сундука обрастала все новыми подробностями. В глубине души Алена не знала, верит ей Лидочка или нет. Одно несомненно -- сундук существовал на самом деле. Она его видела. Она уже однажды пыталась залезть на чердак клуба. Очень уж таинственный чердак, манящий, там так здорово играть, наверное -- что хочешь можно представлять себе. Тетя Женя, повариха, заметила ее на лестнице и отругала. Но Алена успела бросить взгляд на внутренность чердака, и она видела там, видела этот старинный сундук, небольшой, но очень красивый, кованый, и как будто новенький, даже не покрытый пылью...

   Он стоял в углу, и Алена пообещала себе, что обязательно вернется за ним.

   - Все, пошли! - оборвала она саму себя. Короткими перебежками они добрались сначала до поленницы, потом до угла, а потом уже до стенки, где висела на гвоздях лестница. Алена представляла, что они партизанки и пошли на разведку в немецкий тыл. От восторга и страха у нее мурашки по спине бегали под ситцевым платьем. Кругом враги! Только бы никто их не заметил...

   - Снимай лестницу! - шепотом скомандовала она и огляделась по сторонам -- нет ли чего подозрительного... не мелькнет ли в кустах черная свастика на рукаве (по крайней мере, в кино Алена точно видела такую форму у фрицев), не послышится ли вдали лающая немецкая речь... Но слышались, к сожалению, только вопли первого отряда на игровой площадке -- они там играли в вышибалы, и эти вопли сильно портили ситуацию.

   Девочки не без труда освободили лестницу, Лидочка все-таки ее не удержала и уронила на землю, ойкнув и едва успев отскочить. К тому же она занозила палец.

   - Больно! - губы Лидочки задрожали, а глаза налились влагой.

   - Терпи, - приказала Алена, - а то все испортишь!

   Лидочка послушно сунула палец в рот и не стала плакать. Про себя она думала, как больно будет вытаскивать занозу вечером... Алена между тем размышляла, как поставить лестницу. Задача была сложная. От Лидки, похоже, никакого толку. Надо думать самой...

   - Держи тот конец... да не так уж тяжело, стой на месте просто.

   Наконец общими усилиями, кряхтя от натуги, им удалось поднять лестницу и даже прислонить ее к стене. Прямо под чердачное небольшое окошко. Оно было прикрыто, но Алена очень надеялась, что не заперто изнутри на щеколду.

   Если заперто -- то на чердак можно попасть только изнутри клуба, а там практически безнадежно, обязательно кто-нибудь заловит.

   Алена в последний раз огляделась по сторонам и поставила ногу на ступеньку. Стала медленно подниматься вверх. Лидочка стояла у подножия лестницы.

   - Ты жди, - велела Алена, обернувшись назад, - я как залезу, тебя позову...

   Девочка послушно кивнула. Четвероклассница поднялась еще выше. Конечно, Алена боялась высоты. Но это ничего, мало ли... Стыдно бояться высоты. А если придется быть летчицей или прыгать с парашютом?

   Алена старалась не смотреть вниз. Земля казалась безнадежно далекой и маленькой с невероятной трехметровой высоты. Девочка протянула руку и толкнула пыльную, в ветхой светло-зеленой краске скрипучую дверку.

   Дверка медленно откатилась внутрь. Она не была заперта.

   Алена заглянула вовнутрь чердака -- сундучок был на месте. Он стоял под балкой, там же, где девочка видела его и в прошлый раз. Солнечный луч падал прямо на него и высвечивал таинственную резьбу на крышке. Интересно, получится ли вообще его открыть? А если получится -- то что там? Эту мысль Алена отгоняла. Ясно, что сокровищ там нет... но ведь Лидка же понимает, что это все понарошку. А что-то там должно быть. Так что можно будет просто так поиграть. Кстати, интересно -- что там на самом деле. Могут ведь оказаться очень любопытные вещи...

   Алена обернулась и прищурив глаза, чтобы не смотреть вниз, негромко сказала.

   - Сундук на месте... Ну я пошла!

   Она занесла ногу. Подтянулась. Перевалилась через край чердака, и сделала первый шаг вперед.

   Через секунду раздался грохот и оглушительный визг -- девочка провалилась сквозь ветхий потолок вниз, не выдержали слабые перекрытия.

   Алена открыла глаза. Веки были тяжелые, и на них что-то будто налипло.

   Вокруг стоял туман, и в тумане плавало лицо. Знакомое лицо, очень хорошо знакомое. Мама, вспомнила Алена.

   - Мама.

   - Доченька! - у мамы задрожали губы.

   - Пить, - прошептала Алена. Во рту было очень сухо и противно. И ужасно болела голова. Во-первых, она болела изнутри, во-вторых, на нее противно и безжалостно что-то давило снаружи. Особенно слева у темечка.

   Мама приставила Алене к губам носик какого-то смешного чайничка. Алена стала пить. В чайничке был морс.

   ... еще побаливала нога, но не сильно. Неприятно просто. У самой лодыжки.

   - А мы где? - спросила Алена.

   - В больнице, - сказала мама, - у тебя сотрясение мозга.

   Алена напряглась и стала вспоминать. Она занесла ногу, перешагнула порожек. Ступила вовнутрь... Потом под ногами все как-то поехало, и она закричала.

   - Я провалилась... сквозь крышу.

   - Да, - сказала мама.

   - Ничего не помню, - призналась Алена, - я потом, значит, потеряла сознание?

   - Как же не помнишь? А как я приехала -- тоже не помнишь?

   - Не... а когда ты приехала?

   - Да вчера...

   Алена помолчала.

   - Я сразу и приехала, как мне позвонили. На работу сообщила, и сюда. Я же когда вошла, помнишь, ты сразу -- мама! Голова вся в крови...

   - Не помню. Ничего.

   - С тобой фельдшер еще был, этот парень, Алексей, кажется. Он сказал, надо ехать быстро в больницу, сейчас машина... ты же еще сама до машины дошла. Не помнишь, разве?

   - Нет. Я только помню, как залезла на крышу... И все.

   - Ты же разговаривала еще. То придешь в себя, то опять... И в машине разговаривала.

   - А что я говорила? - насторожилась Алена.

   - Да ерунду всякую... Доченька, ты поспи. Сейчас ведь ночь еще...

   Утром профессор сам посмотрел рентгеновские снимки Алениной головы. Он заверил маму, что все в порядке, никаких кровоизлияний нет, и операция не понадобится. Но вот полежать Алене придется. Недели две, как минимум. Не двигаться. А вы что думали, черепно-мозговая травма -- это вам не шуточки!

   Алена спросила.

   - Скажите, а почему я... ничего не помню совсем. Вот как упала -- да... а потом -- совсем ничего.

   - Антероградная амнезия, - буркнул профессор и сказал громче, - это бывает. Когда головой ударишься, еще и не такое бывает.

   Алена много позже, дома посмотрела в Большой Медицинской энциклопедии значение слов "антероградная амнезия". Она даже приблизительно поняла, что эти слова означают. Но это изумление -- она говорила, ходила, она жила -- но ничегошеньки об этом не помнит -- не оставляло ее еще много лет.

   И долго еще ей казалось, что в этом промежутке, когда она вроде бы и жила -- но вроде бы и нет -- случилось с ней что-то странное. Настолько странное и необычное, что просто нельзя было это сохранить в памяти.

   Что память об этом просто стерлась.

   Но с другой стороны, Алена всегда была страшной фантазеркой, и сама о себе это знала, и на это известное качество, она понимала, надо все-таки делать скидку.

   Она больше никогда в жизни не видела Лидочку. Сразу после лагеря Лидочкина семья куда-то переехала, и когда Алена вышла из больницы, ей уже больше не пришлось встретить Лидочку во дворе.

   В дверь постучали. Полковник Лисицын машинально включил скринсейвер на ноутбуке и крикнул "входите".

   - Разрешите... - начал вошедший, но полковник показал на стул.

   - Садись. Как парень?

   - Скучает, товарищ полковник, - осторожно сказал подчиненный, присаживаясь у стола.

   - Ему Нинтендо подарили, а он скучает... во, блин, дети пошли. Ладно, пусть еще поскучает.

   Подчиненный его, высокий и суховатый мужчина с коротенькой блондинистой щетинкой, зализанной на висках, в капитанских погонах на кителе, коротко вздохнул.

   - Так ведь у него запросы, товарищ полковник. Ведь не простой пацан.

   - Психолог-то работает?

   - Да, конечно. Все в пределах нормы, не беспокойтесь. Ситуация под контролем.

   - С матерью говорили?

   - Да. Общается раз в день с сыном по видеофону. Оплата нормальная, а она разведенка с двумя детьми, еще дочь младшая. Ее все устраивает.

   - Что здесь важно учитывать, Фролов... - полковник взял со стола карандаш, сделал какую-то пометку в блокноте, - надо, чтобы у нее было к нам доверие, понимаете? Чтобы не возникало подозрений...

   - Не беспокойтесь, товарищ полковник, работа проводится. Мать убеждена, что сын на государственной службе, получит хорошее образование и будущее.

   - Вот! Вот это правильно. Нам не нужно, чтобы она начала думать, дескать, с сыном может что-то случиться. Вы же понимаете, к чему это приведет? Нервы, раздражение, не дай Бог, огласка, а главное -- мальчика выведем из равновесия. А его душевное состояние нам сейчас важно. Кстати, я надеюсь, с образованием все в порядке?

   - Да, учителей пускаем.

   - Вот и хорошо. Вопросы есть у вас, Фролов?

   - Товарищ полковник, а... с ним может что-то случиться? Или это не положено?

   - Нет, почему, вы это знать должны, - Лисицын нервно покрутил карандаш между пальцев, - так вот. Если сказать как на духу -- я не знаю. Мы вскоре начнем с ним работать. По медицине никаких препятствий нет, я консультировался, вреда здоровью это нанести не может. Разве что минимальный. Но мы имеем дело не с обычным ребенком. Вы же знаете, какой был отбор. Психиатра я держу, разумеется, но наша современная психиатрия, - он покрутил головой, - я не уверен, словом, что психика не съедет. И что будет со способностями -- не представляю.

   - Так может быть, проконсультироваться с... не знаю. Ясновидящими, шаманами. Экстрасенсами.

   Лисицын сморщился.

   - Вы же знаете, что это шарлатаны. Мы ведь и взрослых через программу пропускали. Все сто процентов -- шарлатаны.

   - Но что-то у них есть. У некоторых.

   - Ну это все темная вода во облацех. Они нам не помогут. Со священником консультация была, вы в курсе. Что-то он там невнятное сказал.

   - Что Господь посылает какие-то способности... короче, надо поститься и молиться.

   - Словом, Фролов, здесь нам никто не поможет. Мы сами должны разбираться. И мы в этом разберемся. Потому что нам надо в этом разобраться. Если не мы, то больше никто. Понимаешь?

   - Да, товарищ полковник.

   - Идите. Я сейчас сам к пацану хочу подойти, поговорить. Познакомиться хотя бы. Надо начинать программу.

   Капитан Фролов вышел. Лисицын шлепнул пальцем по клавише ноутбука, оживляя экран. На экране были данные по отбракованным детям. Лисицын вообще-то надеялся выловить хотя бы троих-пятерых, но остался только вот этот. Сергей. Тринадцатилетний пацан, с которым теперь непонятно, что будет. Впрочем, понятно, оборвал себя Лисицын. Даже если не получится результата, который я планирую, может получиться полезный побочный эффект.

   Полковник переключился на камеру. Она постоянно отслеживала помещение, где содержался мальчик, через большое настенное зеркало.

   Парень слонялся по комнате. Лисицын лично позаботился, чтобы подросток был хорошо устроен. Все оформили: игровую приставку "Нинтендо", телевизор, ноутбук, правда, без интернета. Книги -- какие попросит. Пацан попросил "Гарри Поттера", но и его что-то не особенно читал. Помещение просторное, приличное, мебель фирменная. Дома пацану ничего подобного даже не снилось, жил в однушке с матерью и сестрой, папаша платит алименты с белой зарплаты, какие-то копейки. Однако довольным Сергей не выглядел, шатался из угла в угол, подходил к окну, смотрел туда, шевелил губами. На столе валялись изрисованные бумажные самолетики.

   Лисицын вздохнул, погасил экран и вышел из кабинета.

   - Здравствуй, Сергей, - Лисицын протянул ему руку. Мальчик посмотрел исподлобья и вяло ответил "здрасте".

   - Присаживайся, - велел полковник, подвигая к себе стул, - ну, я рад с тобой познакомиться. Как тебе здесь, нравится?

   Мальчик пожал плечами.

   - Жалобы есть?

   - Да все нормально. А вы... - мальчик покосился на его погоны.

   - Называй меня Виталий Андреевич, - велел Лисицын, - я руководитель проекта. Что, Сережа, скучновато здесь?

   - Да, - признался мальчик.

   - На компьютере играешь? - Лисицын кивнул на технику.

   - Да, немного...

   - На улице вроде тоже гуляешь, да? Прогулки два часа в день, кино, кафе-мороженое, зал игровых автоматов.

   - Да, это здорово... не знаю, Виталий Андреевич. Как-то тоскливо.

   - Общения с ребятами не хватает? Или по маме скучаешь? Так вроде уже не маленький. А с ребятами, я слышал, у тебя не ладилось.

   Насколько знал полковник из заключений психолога, у Сергея вообще не было друзей. В классе его травили. За непохожесть -- это часто бывает. От этого и учился плохо -- школа была сплошной мукой.

   - Все хорошо вроде, - сказал Сергей, - но... я не могу это объяснить. Вот тут, - он показал себе на грудь.

   Предчувствия, подумал Лисицын, и под ложечкой неприятно засосало. Интуиция там всякая, чувства, ощущения. А может, как там психолог написал, смена привычной обстановки приводит к фрустрации. Черт их разберет, экстрасенсов этих.

   - Значит так, - заговорил он, глядя мальчику в глаза, - я понимаю, Сергей, тебе нелегко. Но я хотел бы немного рассказать тебе, о чем идет речь. А речь идет о важнейшем проекте государственной важности. Проект секретный. Так что ни мама, ни кто-то еще об этом знать не должен. Да и тебе я подробности рассказывать не буду. Пока не буду. Но кое-что расскажу. Ты, конечно, слышал об экстрасенсах, чудотворцах и прочем. Скажу тебе откровенно, я во все это никогда не верил, и правильно делал. И ты не верь. Мы проверили тысячи таких чудотворцев, и все они -- шарлатаны. Или психически нездоровые люди. Никаких чудес не бывает. Но могут быть неизученные свойства человеческой психики. И вот эти свойства, если их правильно использовать, могут принести очень большую пользу. У нас есть некоторые данные об этом. Тебе это знать не положено. Словом, нам понадобилось отобрать детей и подростков, которые потенциально годятся для развития определенных способностей по методу, о котором ты узнаешь позже. Отбор велся три года. Скажу тебе честно -- было сложно. Как ты понимаешь, мы брали тех, у кого уже были какие-то проявления необычности... слухи ходили. Или что-то еще. Таких и найти сложно, но мы искали по всей стране...

   Лисицын замолчал. Действительно, работа была грандиозной. И ведь все это -- под прикрытием, истинные цели отдела никому не известны. Хорошо еще, что генерал дал добро. Иначе, пожалуй, не удалось бы провернуть такое дело. Но зато в случае успеха Лисицына ждет больше, гораздо больше, чем какой-то очередной орденок...

   ...Детишек привозили из фешенебельных районов Москвы и глухих деревень, из вымирающих сибирских городков и с Дальнего Востока. Только самых перспективных, очевидно интересных. И все они проваливались. Никто не прошел до конца систему тестов, которую полковник разрабатывал почти в одиночку, пользуясь разве что услугами консультантов, и особенно часто -- целителя Евгения Марченко. Первыми отсеялись дети всяких восторженных лупоглазых эзотериков, рериховских дам, бородатых цигуньцев, пышущих каленым здоровьем последователей Порфирия Иванова. У таких людей прямо через одного -- что ни ребенок, то чудо, дети индиго, расторможенные маленькие экстрасенсы и предсказатели будущего. Избалованные, восторженно-счастливые, они с удовольствием играли для родителей роль "детей Эры Водолея". Всех этих детей следовало уже лечить у психиатра. Но это, в конце концов, не его, Лисицына, дело.

   Он стал сразу отсеивать: родители увлекаются эзотерикой, оккультизмом? Не подходит. Брали только из обычных семей. Только таких, мимо которых нельзя пройти. О которых ходили слухи. Сергей из них был далеко не самым перспективным. И "процента чуда" в нем было немного. Евгений, правда, глянув на фотографию, сказал коротко "этот пойдет". И этот аргумент для Лисицына был одним из сильнейших. А так... Обыкновенный троечник и тихоня, синдром дефицита внимания, нелюдимый, любит сбегать из школы и болтаться где-то по улицам, мать с ума сходит.

   Единственное, что в нем было странным: в одиннадцать лет заболел лейкозом, все было -- хуже некуда, нужна пересадка костного мозга, а мать не смогла собрать денег на лечение, врачи объявили безнадежным, выписали домой умирать, а парень вдруг выздоровел. Сам. Без всякого следа, без рецидивов. Такие случаи Лисицын отслеживал.

   Но ведь были дети и гораздо круче. Взять хоть ту десятилетнюю девчонку с глазом-рентгеном, которая безошибочно ставила диагнозы...

   Нет. В них не было того, что нужно. Лисицын не точно знал, что именно нужно, и эта неточность раздражала -- но что поделаешь? Главное, чтобы это работало.

   - Так вот, в тебе это есть, Сережа. Именно поэтому ты выздоровел от лейкоза. Мы прогнали тебя через всю систему тестов, и ты их выдержал. Понимаешь -- ты один. Единственный из всех. И теперь мы попытаемся пройти с тобой программу. Она безопасна для здоровья, но в результате у тебя могут появиться такие способности, которых у людей обычно не бывает. Понимаешь?

   - Не очень, - признался мальчик, - а что за способности?

   - Я пока точно не могу сказать. Но это очень, очень серьезно. Фантастику ты же любишь? Стругацких читал, нет? Гм. Ну Гарри Поттера... вот там есть волшебники и обычные люди, да?

   - Ага. Маглы.

   - Вот-вот. Маглы -- это обычные? И вот представь, что ты будешь, ты реально станешь первым волшебником на Земле. Не экстрасенсом, который сидит там и впадает в транс, а потом ставит какие-то диагнозы. А настоящим волшебником. Сможешь творить чудеса. Не скрою, что именно это будет и как -- мы пока не знаем. Но я уверен, это будет. Ты станешь первым таким человеком будущего на Земле. Как Юрий Гагарин.

   - И что я должен буду делать? - спросил мальчик.

   - Пока сложно сказать. Посмотрим! Мы ведь пока еще не знаем, в чем будут точно заключаться твои способности. Но ты пойми, это -- будущее России! Вслед за тобой появятся многие другие такие же. Мы поймем, как получать такие способности. Люди будущего! Представь, что наша страна получит такое... сверхоружие. Сверхлюдей. В этом наш шанс! Великий шанс России. Мы сможем стать сильнее других, понимаешь? И построить наше новое, светлое будущее. И для этого, Сережа, нужно, чтобы ты сознательно работал с нами. Понимаешь?

   - Да, - сказал мальчик. Его взгляд чуть просветлел. Во взгляде появилось понимание.

   - Вот и хорошо, - Лисицын отечески положил руку ему на плечо, - я могу на тебя рассчитывать, Сергей?

   - Можете, - гордо ответил мальчик.

   У Светланы Григорьевны было хорошее настроение.

   Все объяснялось просто -- у нее побывали Костик с Надей. Уже почти все забыли старуху, а вот Костик все еще помнит, заходит. Визиты воспитанников радовали Светлану Григорьевну едва ли не больше, чем посещения собственных внуков. Внуков ей доверяли редко, ребятишки почти ее и не знали, общение с ними каждый раз становилось проблемой. Чужие они, совсем не такие, как сыновья. Да и сыновья отдалились, стали чужими. Неужто жены так сильно влияют? Или просто жизнь их изменила... наверное, жизнь.

   Но вот пришли Костик с Надей и с десятилетним Алешкой -- как будто луч солнца упал в чащу. В непролазную чащу ее дремотной депрессии. Пили чай, смотрели старые альбомы. Разговаривали. Алешка у них ходит в секцию спортивного ориентирования, от старых времен еще что-то осталось: кое-где есть бесплатные секции для детей.

   Весь вечер Светлана Григорьевна была почти счастлива. Если бы не тоска, свернувшаяся калачиком внутри, ждущая своего часа. И утром было счастье. Было хорошо. Светлана Григорьевна написала несколько страниц своего романа. Ей бы мемуары писать, а она взялась -- фантастику. На старости-то лет. Получалось наивно, старомодно, как в тех тоненьких книжечках "Искателя", которые она искала и запоем перечитывала еще в 70е годы. Нынешние-то не так пишут. Ну да какая разница -- не в издательство же посылать!

   Но к вечеру это счастливое искрящееся -- угасло. Ей не стало плохо, но и радость исчезла, опять наступила обыденность. Светлана Григорьевна решила, пока еще не так все тяжело, заняться чем-нибудь полезным. Например, вымыть шкафчики на кухне.

   Стыдно же, запустила, скажут, старуха, из ума выжила -- пыль, грязь. Печенье прошлогоднее еще в вазочке.

   Светлана Григорьевна напустила воды в тазик, бросила в воду тряпки. Стерла для начала пыль с хлебного ящика и с иконы Спасителя в углу. Всю жизнь Светлана Григорьевна была неверующей, но вот к старости что-то будто сдвинулось, а тут еще подруга подарила эту икону. Не то, чтобы Светлана Григорьевна сразу уверовала в Бога или, тем более, начала ходить куда-нибудь в церковь, куда уж на старости лет начинать -- но икону на кухне повесила и иногда посматривала на нее, и в голову приходили разные мысли о Боге, и разные вопросы -- но задать их было некому, и Светлана Григорьевна все это потом забывала.

   Забравшись на табуретку, а с табуретки -- коленом на буфет, Светлана Григорьевна отдраила верх шкафчика. Потом открыла и стала вынимать посуду.

   И за большим пузатым, никогда не пользуемым чайником обнаружила еще одну старую папку, которую надо было бы вчера достать и показать Костику с Надей. Хотя это не при них было. Это еще раньше, когда она только начинала. Зарисовки все эти. Светлана Григорьевна слезла с буфета. Тем более -- приустала, надо бы передохнуть. И затылок что-то начинает побаливать, как бы не давление.

   Зарисовки были карандашные. Урал, Башкирия. Янган-Тау. Хребет Сука (и нечего пошлить, ударение надо правильно ставить). Речка Белая у истоков, камни, изгибы. А вот девочка на камнях, это Юлечка, маленькая такая была, большеглазая. Не очень-то хорошо получилась, хотя фигурка динамичная. А вот лицо совсем не похоже. Ну какой я художник, подумала Светлана Григорьевна. От слова "худо".

   А ведь здорово было тогда. Очень хорошо. И Надя вчера даже сказала: "Светлан-Григорна, а чего вы не напишете воспоминания? Ну здорово же было! У вас наверняка есть что рассказать. Мы-то вспоминаем это все... как лучшее время жизни".

   Комок вдруг подступил к горлу. Светлана Григорьевна тяжело поднялась и заковыляла в комнату -- за платком.

   Она училась на геологическом факультете. А как же? Это была романтика! "Держись, геолог! Крепись, геолог! Ты солнцу и ветру брат". Или там, допустим, "За белым металлом, за синим углем, за синим углем, не за длинным рублем..."

   Света и хотела романтики. Для этого и поступила. И закончила, чуть-чуть не добрав до красного диплома.

   И была романтика -- но, к сожалению, недолго. Три раза побывала она в тайге, в экспедициях, вышла замуж за Сашу, а потом родился Олежек, старший. У Олежка оказался врожденный вывих бедра, а потом еще развилась тяжелая астма.

   Распорки на бедрах, операции. Больницы. Упражнения -- каждый день по тысяче раз развести и свести ножки, это движение снилось ей по ночам, оно стало автоматическим. К двум годам Олежек пошел. Но о возвращении в разведку не могло быть и речи: теперь у Олежка открылась астма, а то и еще что похуже. Никто понять ничего не мог -- какие-то каверны в легких. Делали бронхоскопию. Каждый год возили в санатории. Но приступы становились все чаще, Олежек простывал от малейшего сквозняка, а почти на все антибиотики у него была аллергия, а от простуды он сразу же начинал задыхаться, и сразу же клали под капельницу, все ручки были исколоты. Как бы в пику своей болезни Олежек очень хорошо развивался, в четыре года начал читать, и читать любил, Светлана только успевала таскать ему книжки из библиотеки.

   Когда Олежку было семь, она нашла выход. Во-первых, узнала про Ужгород. Добиться путевки было нереально, Светлана поехала с детьми одна, "дикарем". Работала там уборщицей в санатории, а Олежка пускали в соляные пещеры дышать, вылечивать астму. После этого полгода он не болел. А потом Светлане подсказали хороший метод, разработанный в 30е еще годы врачом Залмановым для лечения туберкулеза. Надо было делать горячие обертывания, и чтобы ребенок дышал при этом свежим холодным воздухом. Светлана делала так каждый день, и года через два приступы сильно сократились, а в свои 12 Олежек ходил на физкультуру вместе со всеми, а позже и в длительные категорийные походы.

   С Сашей к тому времени давно развелись. Романтика романтикой, Светлана давно все понимала и, перестрадав, решила не обращать внимания на его таежные романы. Мало ли? "Не может мужик полгода в одиночестве", говорили ей умудренные жизнью родственники. Светлана в глубине души этого не понимала: а женщина -- может? Должна? Обязана?

   Однако решила терпеть. А потом Саша нашел свою Настоящую Любовь, какую-то там сибирячку, и там в итоге и остался. Алименты платил, но неаккуратно, а потом и вовсе как-то это сошло на нет, Светлана мыкалась одна, как получалось, стребовать с Саши не выходило -- у него в новой семье родилось двое погодков.

   Когда Олежку уже стало полегче, да и сама она поуспокоилась, пришла в норму -- встретился Володя. Володя был не романтик, надежный, спокойный. Работал инженером на "Калибре". Родили с ним Ванечку, и Ваня получился весь в отца -- здоровый, круглолицый, беспроблемный ребенок, одна только радость от него.

   Светлана давно уже работала в конторе геологоразведки. Сидя за столом, перебирала скучные бумажки. И работа ее была нужной -- обеспечивала тех, кто "по мерзлой земле идет за теплом, за белым металлом, за синим углем, не за длинным рублем". Сводила и анализировала то, что им удалось добыть в тайге и степях. Но разве об этом мечталось в молодости?

   Теперь все были уверены, что у Светланы все хорошо. Что она, несомненно счастлива. Хороший, надежный муж, двое прекрасных здоровых уже детей. Спокойная работа, самая подходящая для женщины. Неплохая трехкомнатная квартира.

   А ей временами хотелось выть.

   И муж был хороший. Чтобы уважать, чтобы вместе ездить на картошку или по грибы. Порядочный, говорили все. Домовитый. Все умел -- в отличие от нее самой, но ее, опять же, не упрекал. Ценил. По сравнению с этим что был Саша -- негодяй, сволочь кудрявая, эгоист. Когда она выходила замуж первый раз, так и знала, что бросит, чувствовала, притом бросит в самый тяжелый момент -- и так и получилось, наплевал на ребенка больного, и даже с деньгами кинул. Да и жили они тяжело, нехорошо жили -- может, лучшее время было, когда Саша в экспедиции, а она его ждет.

   И сейчас ни в коем случае не хотела бы она вернуться к Саше. Но вот как вспомнишь блестящий этот взгляд из-под вихров, полуоборот головы, и вдруг сильная рука на плече - "хорошая моя". Сволочь, негодяй... Это все был самообман, дурацкая романтика, слепые чувства -- но черт возьми, может, это было лучше, чем так.

   И работа была хорошая, с коллегами ровные дружеские отношения, никаких проблем. Но разве этого она хотела в молодости-то? Конечно, теоретически можно попробовать. Пробиться, добиться, чтобы взяли в экспедицию. Но хочется ли ей этого теперь? Бросать налаженный быт, Володьку -- что он скажет? Тоже не выдержит "мужик один полгода", и сбежит от нее? А главное -- детей. Так уж получилось, что детей Света растила сама, при минимальной помощи бабушек. Ее собственная мать жила у сестры в Свердловске, у той было трое детишек. И куда теперь, как? С кем оставить пацанов? Не с кем. Да и привыкли они к матери. Какие там экспедиции...

   И вот тогда Светлана совершила финт ушами.

   Продуманный, конечно, финт. Шило в заднице у нее было всегда, ничего не скажешь -- но при этом Светлана была ответственной, не из тех, кто сбежит с гусаром. Но все-таки финт... Светлана пошла работать в районный Дом пионеров, руководителем кружка по туризму.

   Занимались четыре раза в неделю. Этого было мало, и Светлана еще устроилась на полставки с утра гардеробщицей в библиотеку. Впрочем, Володя неплохо зарабатывал, на "Калибре" постоянно давали премии, так что на жизнь хватало.

   После разрушения Союза -- этот процесс, как и многие, Светлана называла исключительно "катастройкой" - Дом пионеров реорганизовали. Там теперь были тоже кружки и секции для детей, и курсы подготовки к школе - но все это уже платное, и очень дорогое. Секция по туризму, ее детище, созданный, выстраданный, выстроенный клуб "Странник" - оказалась в этой парадигме лишней. Светлана даже попробовала предложить новым хозяевам "бизнес-план", сделать секцию платной, но они лишь пожали плечами... Через три года, после того, как Светлану выперли, в Доме пионеров появилась новая туристическая секция, где учились вязать узлы, лазать на скалы в обязательных шлемах, проводили шумные пикники на природе, от родителей требовали покупки дорогого оборудования, ездили на слеты и соревнования, и ходили туда, конечно, только дети приличных родителей, которые могли себе это позволить.

   У Светланы дети бывали всякие. Был Мишка, сын одинокой алкоголички-дворничихи. Была Катя из английской спецшколы, дочь профессора. Две девочки из семьи уборщицы-технички и пьющего сантехника. Сын главного инженера "Калибра". Об этом не думали, не замечали, какая разница в походе-то? Об этом она задумалась лишь после падения Союза. Где теперь такие дети, как Мишка Приходько, как Оля и Наташа Буреевы? Кто будет заниматься с ними?

   Светлана и сама уже была на пенсии, когда случилось все это. На пенсии по возрасту -- но бодрая, веселая, совершенно здоровая. По-прежнему каждый день -- в Доме ("на фирме", называли они это, не подозревая, что через сколько-то лет иностранное слово станет обыденным и неярким), по 20-30 выездов в год, категорийные походы... И подготовила себе преемника, Игорька, который занимался у нее же, а теперь работал вожатым в школе и учился заочно в пединституте, собираясь остаться в педагогике. Были и другие, но на Игорька Светлана рассчитывала: он не карьерист, не станет рваться в директора и завучи, он из тех, кто способен за идею и за копейки десятилетиями возиться с ребятишками, вольный воздух Уральских гор любит куда больше начальственных кабинетов, он сохранял и хорошо понимал тот дух, который ей удалось создать и поддерживать в клубе.

   Когда все сломали, Игорек уехал работать на турбазу. Водил группы в горы -- за деньги, разумеется. Потихоньку начал пить, несколько раз приезжал к ней, сидели подолгу, он пытался играть на гитаре, но пальцы плохо слушались. Несколько лет назад Игорек сорвался со скалы на Таганае, где казалось бы, знал каждый квадратный метр -- очевидно, позволил себе лишнего...

   Вообще перебирая мысленно судьбы своих воспитанников, Светлана старалась поменьше думать о мальчиках. Это было как-то особенно больно. В Чечне погиб только один из них, Славик Гориков. Он, кстати, и занимался у нее всего два года. Но сколько их умерло просто так, непонятно -- и почему именно мальчиков? Светлана не понимала этого. Женьку зарезали из-за новой машины -- вытащили из-за руля и бросили тело в канаву, машину угнали. Еще трое погибли вот так же, от рук уголовников. Один утонул в озере. У одного случился инсульт в 25 лет. Саша Смирнов покончил с собой -- это для Светланы было выше всякого понимания, хотя она знала, что Саша после катастройки увлекся какими-то оккультными учениями.

   Девочки вот все живы. Цепкие, выкарабкались. Все родили хотя бы по одному ребенку, а Танька Хохлова -- уже троих.

   Что-то мистическое было в этой фатальной мужской смертности. Как на войне. Но ведь войны, кажется, нет!

   Светлана начинала думать о тех ребятах, у кого все сложилось благополучно. И отчего-то становилось еще тоскливее.

   Костик, например, с Надей. Они и познакомились в "Страннике". Светлая юношеская дружба. Ничего между ними не было "такого", хотя нынешние непременно постарались бы это извратить, говоря о "правде жизни". Но ведь и это полуправда. Да, были и тогда девочки-давалки, развращенные с 12ти лет, но ведь это было не большинство и даже не меньшинство -- это были единицы. Надя слыла нормальной девчонкой, и Косте никогда в голову не пришло бы ничего грязного. Светлана знала, когда они поцеловались впервые -- ему было 16, ей 14. Она знала о них все. Теперь они были ей ближе, чем собственные дети. Их сын Алешка -- как родной внук.

   У них все сложилось благополучно. Костя работал в филиале крупной московской фирмы, старшим менеджером, торговал ширпотребом. Надя занималась с дошкольниками в "Школе раннего развития", за немалые деньги готовила их к поступлению -- нынче, чтобы пойти в школу, малыш должен уже уметь читать, писать и считать.

   Одна из очень благополучных семей. Они даже летали в отпуск в Турцию, а в этом году съездили по "Золотому Кольцу", причем это обошлось дороже заграничной поездки. Собственная "Тойота", евроремонт в квартире, доставшейся от бабушек-дедушек. Иногда поругивали совок, где "жили в нищете". Светлана отмалчивалась. Она помнила блестящие глаза Кости, отражения костра в зрачках, увлеченный, срывающийся в петуха басок -- он пересказывал фантастику Ефремова, Шекли, Кларка, планировал заниматься космической медициной. Он и поступил в медицинский, но ушел после третьего курса, когда женился и понял, какая зарплата и какое будущее его ожидает по окончании вуза. Позже закончил заочный менеджерский факультет...

   Светлана видела тусклый взгляд и нервную повадку Кости-нынешнего, устало потирающего виски - "блин, с работы только в 9 возвращаюсь"... Как и все, он пил. По выходным, для разрядки -- пил обязательно.

   Светлана помнила Надю, тоненькую девочку с оленьими большими глазами. Она закончила музыкальную школу и почти профессионально играла на виолончели. Надя была похожа на нее саму, Свету, в молодости. Всерьез рассуждала, что вот закончит школу -- и сначала поедет на БАМ, а что? Интересно же. Романтика.

   Закончила пед. Поработала в школе, но устала от микроклимата в учительском "гадюшнике" и от мизерной зарплаты -- а тут подвернулось неплохое место, устроили по блату. Дрессировала детишек к школе. Любила ли она своих учеников? Получала ли хотя бы удовольствие от работы? Светлана не знала.

   У обоих неплохая работа и зарплата, всего один -- и здоровый -- ребенок. "Для меня теперь главное в жизни -- это вот он", - веско говорил Костя, поглядывая на сына, увлеченно копающегося в Светланиной коллекции минералов. И Светлана кивала. Да, конечно, дети это главное. А у нее разве было не так? Дети -- это главное, все ради них. Но что-то внутри сжималось болезненно, что-то протестовало...

   Глупость, говорила себе Светлана. А чего ты хотела для них?

   Там, у костра, ночью, после давящих лямок рюкзаков, почти отвесных скал, переправ через горные реки -- что тебе чудилось? Ты сама инфантильна, ты всю жизнь была по сути подростком. И так же, как воспитанникам клуба, тебе тогда казалось, что впереди -- несказанно прекрасная жизнь, счастье, что-то необыкновенное. Полет. "Только небо, только ветер, только радость впереди". Что это было? Космос, звезды, мир и счастье во всем мире? Коммунизм? Неизвестно. Но тогда было так очевидно -- их ждет необыкновенная судьба.

   Их всех.

   А судьба, жизнь -- она всегда обыкновенная. Не зависит от общественного строя. Вот и твои ребятишки -- поиграли и выросли, выросли самыми обычными людьми. Кому-то повезло, а кому-то -- нет. Кто погиб, кто спился, кто штопает детям драные колготки -- а кто-то выбился в люди, ездит отдыхать в Турцию, оплачивает уже своим детям занятия в дорогой теперь секции.

   Но что, если это неправда? Если -- зависит? И действительно, все могло бы быть иначе? Однажды Светлана спросила об этом Игорька -- в последний раз, когда он побывал здесь, заросший бородой, с красным носом и тусклым взглядом.

   - Игорь, ведь я-то тоже десять лет просидела с больным ребенком. Но ведь можно изменить свою жизнь. Я это сделала. У нас был "Странник". Было же -- помнишь -- здорово! Что случилось с вами? Разве мы не научили вас бороться? Не сдаваться? Не падать духом? Почему же вы стали такими?

   - У тебя была возможность, Света, - ответил он. Они давно уже перешли на "ты", - ты могла это сделать. Мы -- не можем. Этого просто больше нет. Это убили.

   - Что убили? Что, Игорь? Я не понимаю. Что -- сейчас нельзя организовать туристический клуб? Да они даже и существуют. Если не больше, чем раньше. И посмотри, какое теперь оборудование есть, какие палатки, спальники! Сейчас нельзя заниматься с ребятишками? Чем-то увлекаться полезным? Развиваться, куда-то ходить, вести беседы о возвышенном? Жить так, как жили мы -- Игорь, ведь у нас тоже были дети, работа, а с бытом ведь намного хуже было, и стиральных этих машин не было, и очереди в магазинах... Почему вы не можете так жить? Почему, я не понимаю?

   - Можно, - сказал он, - все можно. И увлекаться, и клуб организовать. И песни петь можно. Только -- незачем.

   Через полгода Игоря не стало. Светлана в общем-то понимала его. Но с трудом переводила это понимание в слова. "Бороться и искать, найти и не сдаваться" - все это было из другой эпохи, ценно и правильно только для нее. Только в определенных условиях. Бороться - за евроремонт в квартире? Искать - денежную работу? Найти -- иномарку за вполне приличную цену? Не сдаваться -- в борьбе за место под солнцем, за элитное потребление? Пошлость, гадость. И даже за "семью и детей", в которых нынче многие находили последний и единственный смысл жизни -- это не то. Те слова были предназначены для другой жизни и других целей.

   Бороться -- только за всех людей. Искать -- для всех. Не сдаваться -- в борьбе за высочайшие цели, выходящие за пределы повседневного существования. Кажущиеся недостижимыми. "Прав лишь горящий, презревший покой, - пели они, - к людям летящий яркой звездой".

   Светлана мало думала об этом. Так же, как мысли о Боге, все это скользило по поверхности ее сознания, она просто не позволяла себе вдумываться всерьез.

   Когда-то, лет десять назад ей казалось -- вот сейчас кто-нибудь позовет на борьбу. Скажет - "вы с ума сошли, народ!" Кончится этот дурной сон, и опять вернется все, что было. Да она бы и на баррикады в своем возрасте пошла ради такого-то.

   Но потом стало ясно, что сон -- не кончится. И никто никуда не зовет. Зюганов проиграл Ельцину, да если бы и выиграл -- ничего бы не изменилось. Наверное, все эти мечты у костра ночью, все эти песни -- были блажью. Фантастикой. Эскапизмом. Это надо забыть и жить нормальной, реальной человеческой жизнью. Жить для себя.

   Тем более, что и жить осталось уже недолго.

   Бэнки, кряхтя, выбрался из палатки. Сел на пенек, задумчиво стягивая шерстяные носки.

   Солнце медленно, лениво поднималось над каньоном, продиралось сквозь тягучую пелену утреннего тумана. Интересно, подумал Бэнки, какого дьявола я встал в такую рань...

   Все ведь улажено. Можно отдыхать.

   Он просто не мог больше спать. Виски нестерпимо ломило, а во рту как будто костер развели. Бэнки протянул руку и выпростал из-под брезента бутылочку минералки. Верный ацетаминофен оказался в нагрудном кармане. Бэнки положил на пересохший язык таблетку, с наслаждением, крупными глотками стал хлебать воду. Посидел, задумчиво глядя на каньон, на вялое шевеление меж пестрых палаток. Бэнки употреблял от головной боли самый дешевый ацетаминофен. Еще бы, у него был целый институт маркетологов, которые только и занимались тем, что придумывали все эти новомодные названия для лекарств, хоть того же незамысловатого ненаркотического анальгетика, все эти "Хрупса", "Филенол"... Названия, упаковки, дизайн. Еще хуже Бэнки относился к препаратам комбинированным -- нет уж, лучше всего простые, проверенные временем таблетки.

   Вода сразу принесла облегчение. Раскаленное железо, стянувшее виски, сменилось нудным неприятным, но терпимым зудением бормашины под черепом. Ветерок ласково охладил кожу. Теперь можно было сидеть, вытянув ноги, отдыхать, любоваться прекрасным видом. Солнце поднималось все выше над склоном, над зелеными зарослями чапараля. Ярко-рыжие откосы взлетали вверх, причудливо извиваясь. И старая секвойя была видна отсюда, и пестрые крыши палаток, флаги колледжей, поднятые кое-где старыми энтузиастами. И серо-голубая сильно усохшая ленточка реки внизу, и Бэнки даже казалось, он слышит голоса ребятишек, с утра пораньше бродящих по колено в холодной воде. Он сам вчера полдня провел с удочкой, и побеседовал в это время как раз с нужными людьми -- вчерашним днем он был доволен. Поймал с полдесятка форелей.

   Вот только перебрал лишнего -- но иначе было нельзя.

   Чьи-то дети действительно кричали внизу звонкими голосами. Бэнки сморщился. Не понимал он этой манеры являться на тусовку с детьми и женами. С семьей нужно отдыхать отдельно. У него все организовано иначе. Глэдис умотала в Нью-Йорк на какой-то конгресс пролайферов. Дети... собственно, трое старших домой являются теперь только на каникулы, дома живет только младшенькая, тринадцатилетняя Лу, и она сейчас занята своим школьным театром. Потом можно будет съездить куда-нибудь... Скажем, в Акапулько. Или даже в Европу -- почему бы и нет? Хотя в Европу с ребенком нужно ехать основательно, хотя бы на неделю, с хорошей культурной программой.

   Бэнки полюбовался еще прямыми, как стрелы, сосновыми стволами с западной стороны каньона. Натянул ботинки. Швырнул носки в душное нутро палатки. И потихоньку двинулся к Белому Дому.

   Неподалеку от огромной снежно-белой палатки организаторов тусняка, на Пятачке уже толпился народ, гремя жестяными кружками с утренним кофе. Бэнки присоединился, нацедив и себе ароматного, непроницаемо-черного из гигантского термоса. Надо же, и какой-то оратор уже вылез с утра пораньше к микрофону. Его никто не слушал толком, но видно, в другое время парнишка никак не мог пробиться.

   Бэнки прислушался. В речи то и дело всплывали какие-то арабы, а проблемы Ближнего Востока ему были безразличны. Бэнки пригляделся к оратору, точно, это был израильтянин, довольно молодой, да ранний, на тусняке, видно, первый раз, но Бэнки уже это лицо намелькалось. Еще было странно, что парень напялил шмотки от Пола Смита. Парнишка явно волновался. Может, ему казалось, что он прямо сейчас решает судьбы человечества? По крайней мере, своей Нации?

   - Привет...э-э...

   - Чарли, - помог Бэнки собеседнику, - просто Чарли.

   Очень приятно, Стив, - рукопожатие Стива было крепким, и Бэнки ощутил себя неожиданно польщенным. Это был известнейший голливудский режиссер. Властитель дум, дирижер общественного мнения... Вообще-то странно, что он попал на тусняк, но с другой стороны, каждому приятно пообщаться с таким человеком. А ведь режиссер, скорее всего, даже и не поймет, что здесь происходит. Тусовка. Экономические и политические боссы -- так ведь большую часть из них он даже и не знает, кто нынче любит мелькать в светской хронике? Или засвечиваться в открытой политике? Рыбалка, песни у костра, пьянка, разговоры на пьяную голову о мировых проблемах...

   - Как вам здесь, Стив? Нравится? Вы ведь впервые у нас?

   - Да, приятно. Напоминает масонскую ложу, - брякнул режиссер и отхлебнул свой кофе. Он пил со сливками. Бэнки рассмеялся.

   - Это почему же масонскую? Вроде тайных ритуалов не наблюдается. Да и как видите, у нас все открыто, обстановка самая простая. Просто старые знакомые. Ну, конечно, все из известных кругов. Да, по сути вы здесь видите элиту Америки. И не только Америки... Да, сэр, все мы кое-чего добились в жизни. Но по сути все мы просто старые друзья, привыкшие раз в год выбираться вместе на рыбалку в каньон.

   - Так и масоны, по сути, неформальное объединение представителей элиты. А что до обстановки... посмотрите, эти сосны, каньон, эти костры, палатки, гигантская секвойя в центре -- все это образует отличный фон, на котором я бы снимал мировые заговоры, тайные совещания планетарной элиты.

   - О-о, Стив, я вижу, вы ко всему относитесь профессионально!

   Они посмеялись, потом замолчали. Бэнки вслушался в страстную речь израильтянина. Смысл ее сводился к тому, что палестинцев не следует рассматривать как локальную проблему. Это -- проблема глобальная. Удерживать арабов в узде становится все сложнее. Мы все знаем, что договариваться с этими людьми невозможно. Согласитесь, ни одного мусульманина здесь...

   Бэнки зевнул. Парень крупно ошибался. У него лично было уже трое друзей, принявших ислам. Религия как религия, ничего особенного. Бэнки, правда, предпочитал придерживаться веры предков и регулярно подкармливал методистов. Но ислам довольно удобен. Другое дело -- арабы. Понятно, что израильтянам эта проблема надоела. Никто не любит свою работу... тем более -- грязную. Но кто-то же должен ее выполнять. А задумывался ли парень, что собственно, Израиль никогда не жил без этого противостояния, и что получится -- во всех смыслах -- если это противостояние будет убрано?

   Убрать-то его можно, конечно.

   Бэнки повернулся к режиссеру.

   - Стив, ваша последняя картина -- мои комплименты! А это не будет слишком нагло, если я спрошу, чем вы собираетесь дальше заниматься? Или... немного отдохнуть? Вы много работаете в последнее время.

   - Работа у меня творческая. Что ж, вам могу сказать, тем более, это и журналюги уже разнесли -- хочу снять фильм о Сьерра-Бланке.

   Сердце Бэнки медленно стукнуло и опустилось.

   - Вот как?

   - Да. Вы знаете, это интереснейшая тема... кока, партизаны, национальная гвардия, теология освобождения. Живописные места, красивые девушки...

   - Да, Латинская Америка -- всегда благодатная тема для режиссера, - дежурно согласился Бэнки. Ему хотелось придушить звезду Голливуда, - а когда вы планируете начать съемки?

   - Да в общем-то, они уже начинаются.

   - Ну что ж, желаю, чтобы вас там не пристрелили. Не будет ли разумнее снимать, скажем, в Колумбии? Все практически идентично, зато не так опасно.

   - В Колумбии ведь тоже есть партизаны.

   - Верно. Но в Сьерра-Бланке они сейчас... э-э... активизировались. Я не шучу, Стив. Я немного в курсе этой проблемы, это может стать опасным.

   Режиссер отшутился. Бэнки еще раз пожал ему руку, бросил свою кружку в чан с грязной посудой и отошел подальше от толпы. Сдвинул микрофончик из-за уха, набрал номер на телефоне-браслете.

   - Лаки, ты? У меня новости. Насчет вчерашнего я уже говорил. Теперь вот что. План один полностью отодвигаем. Да. Никакого наступления. И вообще -- помягче. Даже с заключенными пусть проследят. И никаких эксцессов в деревнях и вообще. В Бланку едут киношники, будут снимать блокбастер. Ты понял? Пусть проследят. Вопрос будем решать потом, очевидно. После кино. Что? Ладно, если это стоящий план... поговорим об этом завтра -- не горит.

   Алейн отключила свой третий канал от тусовки в каньоне. Сьерра-Бланка, маленькая, ничем не выдающаяся нищая страна. Но ведь и Куба когда-то была никому не известной. Революционеров, желающих свергнуть местный режим -много, они есть везде. Но они везде разные, по названию, направленности, составу, интересам. И вот именно в Сьерра-Бланке... Алейн поставила себе задачу на завтра: проследить за ситуацией. О чем Бэнки будет говорить со своим непосредственным помощником?

   Алейн перебрала в памяти прошлые известные ей ситуации. Сколько уже гремело взрывов, сколько убийств, нападений -- совершенных вот так же, по команде даже не директора ЦРУ или там Моссада, или ФСБ, а по телефонному звонку какого-то малоизвестного, хотя и крайне хорошо обеспеченного фармацевта или, допустим, форекс-брокера.

   Правда, кроме нее, об этом на Земле практически никто и не знал.

   Алейн-Аманда раскрыла зеркальные дверцы гардероба и стала выбирать костюм для прогулки по лесу.

   Сат неторопливо бежал рядом с хозяйкой по аллее. Тайри любовалась нежной зеленой листвой, вдыхала лесные запахи, аллея, к счастью, была почти безлюдной.

   "Я ведь забыла поводок, Сат. Встретится полиция..."

   "Да ладно уж!", обиженно протелепатировал кэриен.

   "Веди себя хоть прилично. Охота была разборки устраивать".

   "Обязательно укушу полицая за ногу". Сат предался кровожадным фантазиям о том, что он сделает с блюстителями порядка, если таковые встретятся. Потом уловил течение мыслей в основном потоке Алейн и тихо спросил.

   "Почему ты так переживаешь из-за этого Бэнки? Ты неравнодушна к Сьерра-Бланке?"

   "Я ко всему неравнодушна. Я знаю, в это трудно поверить, но это так. Но я не принимаю решений, исходя из собственных чувств".

   "А что такого особенного в Сьерра-Бланке?"

   "Новое, Сат. Я это чувствую. Новое, хорошее, настоящее. И это хотят убить, причем убить не только и не столько физически. А вон идет Мартин. Сат, извини. Действуем, как договорились".

   "Ладно. Я вынужден актерствовать, изображая собаку, но учти, я делаю это только ради тебя".

***

   Текучка, как всегда, грозила затопить с головой, едва разгребешься немного -- наваливаются новые дела. Лисицын уже недели две не посещал спортзал, но теперь решил выбраться. Пусть два часа свободных, их надо потратить с толком.

   Он думал о том, что программу с пацаном надо начинать. Содержание Сергея не дешево, средства уходят, а средств, между прочим, у него совсем не много. Начальство смотрит на эту затею более, чем косо. Скажем так, если бы это был не Лисицын... не его авторитет "непобедимого и безошибочного" (в некоторых кругах, полковник знал, его называли " "нашим Штирлицем"), никогда бы ему не получить средства и отдел под такое сомнительное дело. Свое прямое назначение -- наблюдение за гражданским настроем -- отдел, впрочем, тоже выполнял.

   К тому же меняется и настроение пацана. А вдруг это неуловимое, то, что в нем, эта чудесная штука, не захочет работать? Вот возьмет и не захочет...

   Пока Лисицын сумел объяснить мальчику, что, зачем и почему. Кстати, отчасти он и сам в это верил. Может, совесть не позволяла видеть в мальчишке только средство... манок... А может, и на самом деле очень уж заманчивая картина рисовалась. Сверхлюди, прекрасное будущее. Россия как сверхдержава. Всех победить, наладить жизнь лучше, чем в Европе и вырваться в Космос. Вот только где-то все это Лисицын уже читал.

   Но все равно -- если основное не получится, может, из этого опыта выйдет что-то? Ну не сверхчеловек, конечно. Но какие-то небольшие способности... толчок. Мало ли что?

   Этим, по-хорошему, научники должны заниматься. Но какие сейчас научники -- грантососы... Всем на все плевать. Лисицын ощутил внутри знакомую горечь.

   Ладно, разберемся. И с этим разберемся тоже.

   После тренировки настроение полковника улучшилось. Он сел в свой "Опель" и поехал домой.

   Полковник был родом из Любани, а квартирку в Питере смог прикупить после Ирака. Недавно совсем, можно сказать. Квартира на Седьмой линии Васильевского была очень неплохая, трешка, старинная, добротно отремонтированная. Может, стоило купить вместо нее две небольших и переселить мать из Любани -- но мать переезжать не хотела, там ведь у нее внуки, племянники Виталия, ну а Виталий так и остался бобылем.

   Маринка бросила его еще в 90е, когда было неясно, будет ли он жить дальше, и как, инвалидом или нормальным человеком. В общем, обыкновенная сука. А с тех пор у полковника толком не было времени на личную жизнь.

   Надо, кстати, матери позвонить, подумал Лисицын. Но сначала -- Евгению.

   Он легко взбежал по ступенькам. Старый питерский дом, с широким парадным, крашеными перилами, стертыми от времени ступенями, допотопным лифтом в железной клети. Лисицын любил Питер -- Ленинград -- еще с детства, приезжал сюда с родителями к тетке в гости. Каждый год они ходили на Неву, смотреть парад в день Военно-Морского флота. И может быть, эту квартиру он решился брать именно потому, что она, очень недешевая, напомнила ему старую теткину коммуналку на Лиговке.

   Тогда жили десять человек в семи комнатах, а теперь вот он один -- в трешке. И зачем ему столько места -- непонятно...

   Лисицын аккуратно запер папку с работы в сейф. Поставил ботинки в шкафчик. В ванной помыл руки, напевая себе под нос: "Мой Фантом, как пуля быстрый, в небе голубом и чистом"... Улыбнулся. Это была его песня-тотем, еще из пионерского счастливого и сложного детства 70х годов прошлого века. Может показаться глупостью, но в этом Виталий видел некое предзнаменование.

   "Кто же тот пилот, что меня сбил?", -

   Одного вьетнамца я спросил.

   Отвечал мне тот раскосый, что командовал допросом:

   "Сбил тебя наш летчик Ли-Си-Цын".

   Уж конечно, этой песней его дразнили. А песня ему нравилась.

   До такой степени, что одно время Виталя Лисицын (золотой медалист, победитель олимпиад, вне конкурса в любой физико-математический вуз) даже подумывал поступить в штурманское училище. Но пошел в общевойсковое. А потом в разведку. И ни разу об этом не пожалел.

   Он заварил себе кофе на идеально вычищенной сверкающей кухне. Вылил в чашечку. Тем временем комп загрузился в кабинете. Лисицын уселся перед огромным плоским монитором в эргономическое кресло. Отключил вручную интернет. Вставил флэшку -- он не хранил свою важнейшую информацию на жестком диске. Хакеры нынче пошли такие, что доверять нельзя никаким антивирусам -- особенно если сам не программист.

   А эта информация для мало-мальски умного человека... хотя как знать? Поймет ли даже самый умный человек то, над чем Лисицын работал последние пять... нет, по-хорошему -- уже пятнадцать лет.

   Да, уже пятнадцать -- потому что он никогда не упускал из виду даже самые мельчайшие и неважные вроде бы факты и сразу укладывал их в определенную ячейку памяти, откуда они при необходимости легко извлекались и использовались в анализе.

   Именно пятнадцать, уже почти шестнадцать лет назад его и стукнуло впервые.

   Потому что тогда, в Грозном, он и осознал первый раз присутствие этой Силы. К тому времени он уже кое-что понял о расстановке сил в мире, и Система уже родилась -- пусть пока только в его мозгу. Тогда Грозный был захвачен чехами, и он -- один из немногих -- знал и понимал, как должны были пойти события. Но -- они почему-то пошли иначе, и объяснения этому он не нашел. Случились Хасавюртовские соглашения, все затихло, ни шатко, ни валко, но затихло -- а ведь сценарий развивался куда хуже, и кончилось бы это едва не полным отделением Кавказа от России, а не каким-то там "неопределенным статусом Чечни", отделением, а затем полным распадом страны уже к концу тысячелетия.

   Сложная это была ситуация. Главное, что Лисицын оттуда вынес -- прорыв бритвы Оккама. Не вводи лишних сущностей без необходимости. Но вот эта необходимость -- возникла.

   С тех пор Лисицын и начал собирать факты и строить схему, свою Сеть... которая теперь разворачивалась на экране в трехмерной проекции.

   Он набрал на мобильнике номер. Поправил наушник.

   - Евгений? Привет. Говорить можешь?

   - Могу, но недолго, - ответил знакомый спокойный голос.

   - У меня к тебе просьба, - Евгений был всегда занят и говорил строго по делу, но эта его манера полностью устраивала полковника, - Не посмотришь еще раз мальчика? Что-то он мне не нравится.

   Евгений молчал примерно с полминуты. Лисицын, привычный к его манере, терпеливо ждал.

   - Посмотрел, - сообщил Евгений. Лисицын вздрогнул -- ему это не нравилось. Он рассчитывал, что Евгений подъедет. На худой конец посмотрит фотографию, - Все в порядке, но опыты надо начать не позднее следующей недели. Потом будет неблагоприятно.

   - Откуда информация? - поинтересовался Лисицын.

   - Я посмотрел, - настойчиво повторил целитель, - больше ничего не могу сказать.

   - Ладно, - Лисицын вздохнул, - организуем. Женя, тебе что-нибудь нужно? Говори. Ты знаешь, пока у меня есть возможности...

   - Да, - так же просто ответил целитель, - мне сейчас понадобится десять тысяч долларов.

   Лисицын прикинул бюджет.

   - Сделаем, - пообещал он, - подъезжай на работу завтра в любое время.

   - Если не возражаешь, приедет Соня.

   - Хорошо, пусть Соня, - согласился Лисицын.

   Евгений попрощался и отключился. Лисицын тяжело вздохнул. Разговоры с Марченко действовали на него угнетающе. Но что поделать?

   Он никогда не связал бы воедино все факты, если бы не Марченко. Логик и прагматик, Лисицын ненавидел всяческих целителей, эзотериков и всю эту оккультную шушеру. Не переносил на дух. Он никогда не занялся бы этим делом, не подошел бы к этому -- так.

   Но ведь это Марченко восстановил ему ноги. Позвоночник. Ведь никто уже, никто из врачей не обещал, что Лисицын будет хотя бы ходить. Хотя бы как-то ковылять.

   Его карьера, да что там, хоть более-менее нормальная жизнь должна была закончиться после первой чеченской. Когда он еще был еще обыкновенным старлеем из армейской разведки. Когда прямым попаданием из АК-47 ему разворотило спинной мозг. Вот на такой случай ребята и носили с собой гранату -- лишь бы только не жить инвалидом. Но Лисицын потерял сознание, а пришел в себя уже в госпитале. Когда было поздно.

   Мать таскала его к каким-то бабкам, несмотря на сопротивление. Все это ерунда. Он сам к каким только профессорам не пробился, используя все возможные связи. Но те профессора лишь головой качали.

   А Марченко...

   Евгений не делал себе никакой рекламы. Ему реклама была не нужна. Не создавал флера и антуража, не завывал про "древнейшие школы колдовства". Все, что у него было из антуража -- портрет индуса, похожего на бабу, с огромной копной черных волос, в оранжевом одеянии. Какой-то аватар, который вроде бы как помогал Евгению в лечении больных.

   И помогал, получается, эффективно.

   Вот этот аватар и привел постепенно Лисицына к мысли, что не все так просто в мире, как кажется.

   Это ему было противно, даже думать не хотелось, не то, что верить во всю эту ерунду, но факт оставался фактом: безнадежные заключения и прогнозы врачей, и -- отлично работающие конечности. Против фактов не попрешь.

   С фактами Лисицын и собирался работать.

   Улыбаясь, Аманда поставила перед Мартином три разнокалиберных пустых стакана.

   - В одном из этих стаканов была вода. В другом -- уксус. В третьем -- одеколон. Теперь попробуй определить, что и где было налито.

   Физиолог поднял один из стаканов, понюхал. Неуверенно взглянул на девушку. Потом взял другой.

   - Вот здесь, кажется, одеколон был... да.

   - Ты уверен?

   - Ну... не то, чтобы очень... лучше Руди дать понюхать, но он ведь не скажет.

   Ирландский терьер поднял голову, услышав свою кличку. Умотавшись после прогулки, он валялся на коврике. Сатурн счел ниже своего достоинства еще и теперь лежать рядом с безмозглым Руди, и степенно удалился на собственный низкий диванчик.

   - Не знаю, - сказал, наконец, Мартин, - но вот здесь, по-моему, точно уксус. Я эти кислотные запахи... - он сморщился, - за километр чую. А одеколон? Наверное, в этом, но очень-очень слабенький. Ты его разводила, что ли?

   Аманда наконец выпустила долго сдерживаемую улыбку, растянув рот до ушей.

   - Одеколон-то я не разводила... Знаешь, в чем фишка? Во всех трех стаканах была вода!

   Мартин уставился на нее обиженно. Аманда потрепала его по руке.

   - Это просто эксперимент. Психологический. Не дуйся! Ты спросил, что такое внушаемость вообще. Вот это -- простейший тест на внушаемость. Не расстраивайся, больше половины людей чувствуют несуществующие запахи. Это совершенно неважно. Те, кто не чувствует -- тоже обладают внушаемостью. Она есть у всех. И зависит, кстати, от обстоятельств еще.

   - Конечно, - согласился Мартин, - тебе-то я доверяю!

   - А я видишь, подло обманула твое доверие! То есть внушаемость охватывает определенную шкалу, как мы видим, у нее есть градации. Кофе хочешь, кстати? Не волнуйся, это не тест!

   - Ну если не тест, то давай!

   Они вышли на кухню.

   - Уютно тут у тебя, - Мартин окинул взглядом сверкающие поверхности, - у меня вот вечный бардак...

   Аманда достала две хрупкие чашечки, запустила громадный серебристый агрегат -- он сразу заурчал и замигал разноцветными лампочками.

   - Эспрессо, капуччино? Что хочешь?

   - Давай капуччино.

   - Так вот, о внушении, - Аманда споро накрывала на стол, - итак, это способность, имеющая градации. Как межличностные, так и в рамках одной личности, внушаемость можно повысить, чем пользуются адепты разнообразных сект и спецслужбы. Скажем, недосып, голод, усталость, разнообразные наркотики.

   - Сыворотка правды...

   - Да, ведь действие подобных наркотиков -- это тоже усиление внушаемости. Или снижение внутреннего сопротивления. Подавление воли. Все это -- синонимы. Но правда заключается в том, что абсолютной сыворотки правды не существует. То есть любому наркотику -- пока еще, по крайней мере -- при известной подготовленности можно сопротивляться. И потом... - она села за стол и жестом пригласила Мартина, - наркотики можно применять лишь в узком спектре условий. Допрос? Да, пожалуйста. Тем более, когда здоровье допрашиваемого никого не интересует. Да, в принципе можно создать такую комбинацию наркотиков, которая подавит волю любого человека. Но это нельзя делать в массовых масштабах, дешево и при любых обстоятельствах. А вопрос, согласись, актуальный... попробуй печенье, вкусно? Сама пекла.

   Мартин взял печенье из серебряной вазочки.

   - Ну ты даешь, - сказал он, - есть вещь, которую ты не умеешь делать?

   - Таких вещей много, - улыбнулась Аманда.

   - Никак не ожидал бы, что ты так здорово умеешь печь.

   - Почему бы и нет? Так вот, вернемся к теме. Создать метод, позволяющий надежно повысить внушаемость до предельных величин -- и потом бабахнуть по мозгам пропагандой. Представь, как это можно использовать в армии... в рекламе... в предвыборной борьбе... Нет, конечно, методы промывания мозгов уже разработаны, применяются постоянно. Но вот беда, есть предел восприятия, человеческое сознание не может верить до бесконечности. И если этот предел снизить... максимально повысить внушаемость...

   - Да кому же это надо?

   - Не знаю. Мало ли? - пожала плечами Аманда.

   - И ты что, думаешь, у нас...

   - Я ничего не думаю, Мартин. Это информация к размышлению. Более ничего.

   Собаки тем временем перебрались на кухню. Сатурн сел рядом с хозяйкой и подсунул голову ей под руку. Аманда почесала пуделя за ухом, как он любил. Мартин тоже погладил пса по курчавой черной шапке. Сатурн страдальчески скосил на него глаз и даже чуть приподнял верхнюю губу. Он не выносил фамильярностей.

   Вообще-то кэриен ценят физические ласки, тем более, от рас, которым обычно служат -- людей и гуманоидов. Но в данном случае для Сатурна подобные ласки были мучительны, ведь человек не воспринимал его как разумное существо, равное себе, хотя иное, и ласка эта подразумевала в своей информационной составляющей некое унижение, она была направлена от разумного существа к лишенному разума. Но Мартин, разумеется, никак не мог знать этих психологических тонкостей, он видел перед собой всего лишь собаку, к тому же не какую-нибудь неотесанно-агрессивную, а -- собаку-интеллигента, которой просто положено быть душечкой.

   Сатурн молча ушел под стол. Алейн послала ему в мозг импульс утешения и понимания. Он в благодарность, высунув черный нос из-под скатерти, лизнул ей руку.

   Мартин тем временем смотрел на картину чуть выше холодильника. Простенький пейзаж, написанный маслом -- горы, долина, но что-то было в нем неуловимо иное, сквозящее, то ли чуть смещенная -- но не грубо -- цветовая гамма, то ли неведомым образом вложенное художником настроение.

   - Неплохая вещь... нетривиально. Кажется, что-то современное. Откуда она у тебя?

   Аманда обернулась. На щеках ее заиграли ямочки, она поправила черную прядь.

   - Ну что ты, Мартин, - сказала она смущенно, - это я писала.

   - Ты?! Ты художница?

   - Да нет, какая я художница! И я давно уже этим не занимаюсь. В последние месяцы увлеклась флэш-видео, сейчас делаю фильм...

   Мартин помолчал немного.

   - Знаешь, на кого ты похожа?

   - На кого?

   - На Пеппи Длинный Чулок.

   - О! - она засмеялась, - вряд ли я подниму лошадь. И самая большая проблема -- у меня, к большому сожалению, нет сундука с золотыми монетами.

   - Зато на деревья ты лазаешь отлично!

   Они рассмеялись, вспомнив недавний эпизод в парке -- Аманда на спор легко вскарабкалась чуть ли не на верхушку огромного дуба.

   - Понимаешь, чем привлекает Пеппи? Она яркая. Очень яркая, бросается в глаза, ее невозможно не заметить. И она почти всемогущая. И печет отличные кексы!

   - Ну с кексами комплимент принимаю. Получилось вкусно. Кстати, хочешь еще кофе?

   - Нет, спасибо. А вот чайку, если есть...

   - Пожалуйста, - Аманда легко поднялась и стала разливать чай.

   - И еще знаешь что? Она добрая. Свою силу она использует для того, чтобы всем помогать.

   Аманда вздрогнула, и на миг в глазах ее мелькнула нечеловеческая тоска. Но тут же исчезла.

   - Тогда я точно не Пеппи. Мне бы хотелось быть доброй, Мартин. Хотелось бы помочь всем. Очень бы хотелось... Но... я не добрая.

   - А мне кажется, ты очень добрая, - тихо сказал Мартин. Аманда снова уселась за стол. Физиолог положил руку ей на предплечье.

   Теплая волна побежала по коже вверх от его крепкой ладони. Алейн снова позволила себе заглянуть в душу Мартина, посмотрела в его глаза, и поймала такой водопад восхищения и нежности, что ей стало не по себе.

   - Вот ты добрый, - ответила она. Накрыла его руку своей ладонью.

   В нее часто влюблялись. С этим ничего нельзя было поделать.

   - Чай мятный с медом, - сказала она тихонько, - очень вкусно. Мой любимый.

   - Ага.

   Алейн хотела бы теперь убрать руку, но это невозможно было сделать так, чтобы не обидеть Мартина.

   Черт возьми, ведь легко можно было держать его на расстоянии и использовать без всякого сближения.

   И снова она ощутила непонятную тревогу. Надо просканировать его подробнее. Да нет... все чисто. Только очень уж смутные детские воспоминания.

   - Знаешь, - сказал он, - у меня была девушка когда-то. Но... все равно, что нет. Я почти ничего не помню. Амнезия. Глупо, правда? Заниматься изучением мозга, и самому вот так... Я разбился на машине два года назад.

   - Да ты что?

   - Вот, видишь, - Мартин взял ее руку, прижал к темени, там под волосами угадывался полукруглый длинный шрам, - все, что осталось. Все вылетело из головы. Знаешь, мне так странно жить... Я очень многие вещи должен был изучить заново... Главное, профессиональные знания сохранились. Даже наоборот... вроде как-то мышление стало яснее. И вообще дело двинулось, меня вот сюда перевели, мои статьи заметили...

   Алейн уже знала все это, но сочувственно выслушивала, внимательно глядя на мужчину. Провела ладонью по его голове, по шраму, погладила волосы.

   - Значит, ты не помнишь ничего...

   - Нет. Я знаю, что у меня была девчонка, мы еще учились вместе. Тоже студентка. Звали Карин. Она на тебя была совсем не похожа. Но... вот ты знаешь - совсем ничего. Ноль. Мне про нее рассказали. К моменту аварии мы уже не были вместе.

   - Может, если бы ты ее увидел...

   - Да, но зачем я буду ее искать, лезть в ее жизнь. Да знаешь, все это мне в общем не очень мешает. Работа у меня теперь хорошая, вот Руди завел... И потом, это бы не помогло, - он мрачно замолк.

   - Почему ты так думаешь?

   - Потому что я в Дуисбурге был везде... в своей гимназии. В доме, где вырос. Родни у меня нет, родители не поддерживали с ними отношения. И... ничего не помогло. То есть я что-то вспоминаю, очень смутно. Коридор, залитый солнцем, квадраты на полу. Машины на стоянке. Детская площадка. Иногда бывают дежа вю. И это все.

   - А друзья? У тебя же должны остаться какие-то друзья, одноклассники?

   - Я не знаю их... у меня не сохранилось адресов, и по-видимому, не было близких отношений ни с кем. Знаешь, я был очень привязан к родителям.

   - А родители...

   - А они тогда же, - Мартин перевернул свою чашечку и аккуратно поставил на блюдце, - Это я... я их убил.

   Алейн вздрогнула.

   - Нет! Что ты, это была случайность! Ты был за рулем?

   - Да.

   Он отвернулся. Потом посмотрел на нее и заговорил снова.

   - Получается, что я в детстве и юности был очень нелюдимым. Может, у меня легкая форма аутизма? Или еще что-то такое. Но сейчас я не могу о себе этого сказать. У меня нормальные отношения с коллегами, соседями...

   - Ты вообще очень славный, - тихо сказала Алейн. Он вдруг слегка улыбнулся.

   - А ты... Таких как ты, я никогда не встречал. Знаешь, ты похожа на солнце. Как Пеппи.

   - Я же не рыжая, я черная. Чикана, как говорят в Штатах.

   - И все равно. Ты какая-то невероятная, Аманда... и имя красивое у тебя.

   - Аманда по-испански значит "любящая".

   - Знаю. Я же учил испанский.

   - Да... - она опустила глаза, - солнце любят... оно -- источник тепла и света. И оно ничего не требует, только отдает.

   Мартин придвинулся к ней совсем близко. Их руки сплелись.

   - Мне кажется, - искренне сказала она, - за тобой стоит какая-то тайна. Я не понимаю ее.

   - Я тебе все рассказал. Я за эти два года знаешь... ни с кем больше не откровенничал. Так что мою тайну ты знаешь.

   Его рука переместилась и тихо гладила теперь кожу Алейн выше локтя.

   - Мне кажется, за этим стоит что-то еще. Хотя возможно, я ошибаюсь. Может быть, это просто эмоциональное.

   - Тебе хочется рассказывать... ты правда какая-то... совсем необыкновенная.

   - Я обыкновенная, Мартин, - прошептала она. Потянулась к нему - и губы их легко и мягко соприкоснулись.

   - Только я ничего не помню, - предупредил он шепотом, выныривая из блаженного забытья.

   - Ничего, - так же тихо ответила Алейн, - я помню. Я научу тебя.

   - Девочка пусть пока подождет в коридоре, - вежливо, но твердо произнес детский психолог. Алена невозмутимо кивнула и вышла. Мать уселась в удобное кресло, напротив психолога, у журнального столика, расписанного хохломой.

   Психолог был известный. Полгода пробивались на прием, да и ехать пришлось аж в Ленинград, за две тысячи километров -- а что поделаешь? С девочкой что-то происходит, и это матери очень не нравилось. Не дай Бог, ранняя шизофрения! Говорят, у шизофреников очень хорошая память и способности открываются. Но идти к психиатру она боялась. Хорошо еще, подруга дала вот такой совет.

   - Понимаете, ей сейчас двенадцать. И она очень сильно изменилась.

   - В этом возрасте как раз и начинаются изменения, - улыбнулся психолог, - меняется гормональный статус, а ведь ваша дочь физически неплохо развита для своего возраста.

   - Да, но... это как-то выходит за рамки. И это началось уже давно, с начала прошлого учебного года.

   - Расскажите мне все подробно, - сердечно сказал психолог. Он еще раз бросил взгляд на карточку. Алена Маркова, 1963 года рождения, родилась в городе Миасс Челябинской области, где и проживает до сих пор с родителями и младшим братом Ваней, родившимся в 1968 году. Отличница. Занимается в музыкальной школе по классу пианино, четвертый класс, а с октября этого года -- спортивной гимнастикой, причем уже имеет третий взрослый разряд. Ведет общественную работу в классе, председатель пионерского отряда. Гм, когда она все успевает? Родители: мать -- инженер легкой промышленности, отец -- инженер-машиностроитель.

   Мать между тем рассказывала подробности.

   Алена всегда была живой и активной девочкой, с богатым воображением. Но начиная с этого года она резко изменилась. То есть эта ее активность, с одной стороны, повысилась до фантастических пределов. Первое, что заметила мать -- Алена стала очень увлекаться учебой и разными умственными занятиями. Нет, девочка и раньше была отличницей. Но -- как все. Проскальзывали четверки и даже тройки. Читать -- любила, но читала в основном приключения, Жюль Верна, Астрид Линдгрен и сказки разных народов. А с осени этого года вдруг началось -- в доме появились натасканные из библиотеки массивные тома по биологии, палеонтологии, генетике, астрономии, истории, археологии и разным другим наукам. Сначала популярные иллюстрированные, а вот в последнее время Алена читает какие-то вузовские учебники с химическими формулами, которых она, мать, толком не понимает. Мало того, девочка залезла в родительскую библиотеку и потихоньку штудирует справочники и учебники по технике и инженерному делу. И она изучает английский язык! Самостоятельно, причем уже ходит в иностранный отдел и читает там в оригинале Джека Лондона. Да, кстати, русскую классику она тоже читает усиленно.

   Она полностью забросила свои игрушки, и это еще можно было бы понять -- девочка выросла. Но ведь она все свободное время проводит только за книгами! Правда, иногда она играет с братом, но...

   - Вы поймите... мы, конечно, сначала радовались. Но... это уже ненормально! Но главное даже не в этом. У нее не просто сменились интересы. Она стала совершенно взрослой. И это произошло как-то вдруг. Вот вы говорите, гормоны. Переходный возраст. А она не ведет себя как подросток! Никогда не капризничает, не скандалит. Если я выйду из себя, она... раз, раз, сказала несколько слов -- и смотришь, все уже спокойно. Такое ощущение, что она умнее всех нас. Не только в смысле книг, но... Понимаете, - с трудом выговорила мать, - наверное, я схожу с ума... Но иногда мне кажется, что это не моя дочь. Что ее подменили. Это холодный, умный, невозмутимый, правильный... совершенно чужой человек.

   Психолог подумал.

   - А физические жалобы есть? Головные боли, судороги, головокружения, слабость? Утомляемость? Были черепно-мозговые травмы?

   - Да нет, она абсолютно здорова. Я удивляюсь, откуда она на все берет энергию и силы. Хотя травма была, год назад. Она упала... словом, с крыши. Сотрясение мозга было сильное, в больнице лежала. Но с тех пор -- никаких последствий. Хотя вообще если подумать, она где-то после этого и начала меняться. Но ведь это же не может быть от травмы!

   - Да, вряд ли.

   - Вы, может быть, думаете, мы ее перегружаем? Или она очень честолюбивая? Да я бы не сказала. Но ведь спортом она пошла заниматься сама. Я была против. Или пусть бросает музыку, или это... Ведь у нее четыре тренировки в неделю! И она еще по утрам бегает. И музыка, хотя бы час в день -- но поиграет. Другие родители были бы счастливы... детей из-под палки не заставишь заниматься. А я вот не знаю, как она справляется! Нет, она, конечно, способная, но...

   - Она стала нелюдимой? Общение с другими ребятами прекратилось? И как ее отношения с братом?

   - Да и этого нет! Наоборот даже. Раньше у нее было 2-3 подруги. А тут вдруг появился авторитет в классе, выбрали председателем совета отряда. Каждый день то звонят, то заходят. Иногда они что-то в классе организуют, сборы макулатуры там... или ходят в парк, в кино все вместе. И у меня такое впечатление, что это она же и организует... В общем, ребята к ней очень стали прислушиваться. Но опять же, разве это нормально? Ведь раньше так не было. С братом -- играет. Из садика всегда заберет, если надо. Но как мать, понимаете? Как взрослый человек. Учит его читать... У них отношения как у матери с сыном, мне даже иногда кажется, что я вообще лишняя в семье... Хотя это не ее вина, понимаете? Она для Вани авторитет, больший, чем я.

   Женщина помолчала. Пальцы ее нервно теребили кожаную сумочку.

   - Вы, наверное, думаете, что я ненормальная. Такая идеальная дочь... Все так прекрасно. Надо быть счастливой, а я... У нас в поликлинике мне так и сказали -- вы что, мамаша? Таких здоровых и умных детей, как ваша девочка, во всем городе нет, а вы недовольны.

   - Нет, почему же, я этого не говорю, - медленно произнес психолог, - я вижу во всяком случае проблему ваших взаимоотношений с дочерью. То есть никаких патологических проявлений -- например, ночные кошмары, энурез, истерики, депрессия -- ничего этого у нее нет?

   - Нет... говорю же -- она действительно здоровая. Слишком даже.

   - А скажите, вот эти ее способности... То есть у нее открылись именно новые способности? Изменилась память, например, или появился новый талант?

   Женщина задумалась.

   - Вы знаете, нет. Вот говорят про "шизофреническую память". А у нее нету этого. То есть она не вундеркинд какой-нибудь. Да, она много знает и умеет, но я же вижу, каким трудом она этого достигает. Она действительно занимается. Работает. И память у нее обычная. Меня другое удивляет -- ведь должен ребенок в этом возрасте... ну как-то лениться, безобразничать. Да, я забыла сказать -- она и комнату свою теперь содержит в порядке. Раньше постоянно скандалили из-за этого, а теперь... И посуду помоет, и погладит. Меня вот это удивляет -- откуда? И если бы это было постепенно, я бы подумала, что наверное, воспитание... или там взрослеет, умнеет. Но у нее это как-то очень сразу! Взрывом. Так же не бывает.

   - Действительно, случай необычный, - вежливо сказал психолог, - скажите, а что вас... вот как-то особенно задевает? Что именно в ней вам кажется неприятным?

   Она пожала плечами.

   - Вы знаете... даже сложно сказать. Я же говорю -- она как чужая.

   - Перестала воспринимать ласку, относиться к вам как к матери?

   - Нет... не знаю. Я не могу сказать, что она ко мне плохо относится. Но... понимаете, я боюсь! - вырвалось у женщины, губы ее задрожали, в глазах набухла влага, - я боюсь ее. Она... слишком необычная. И как будто это не моя дочь. Мать всегда знает, что и откуда у детей берется, понимает... А откуда это у нее все -- я вообще не могу понять! Начинаешь с ней разговаривать по душам... вроде бы и говорит охотно, а -- ничего не понимаю! Вы знаете... мне кажется, что мою дочь подменили. Это чужой человек. Это дико звучит, я знаю, но...

   - Выпейте воды, - психолог налил водички из графина, протянул женщине стакан, - мы попробуем разобраться. Успокойтесь. И пригласите сюда вашу дочь, теперь я хотел бы побеседовать с ней отдельно.

   Девочка села в кресло -- в противоположность своей матери, спокойная и веселая. Обычный ребенок, ничего особенного.

   Черные косички, круглое, еще детское лицо. Улыбка, наверное, с ямочками. Большие глубокие темные глаза. Еще несколько лет -- будет красавицей.

   - Здравствуй, Алена.

   - Здравствуйте, Николай Петрович, - вежливо сказала она.

   - Ты знаешь, почему вы с мамой приехали сюда?

   - Знаю, - ответила девочка, - мама беспокоится. Но я не знаю, как ей объяснить... Объяснить, что все в порядке, все хорошо. Я не понимаю...

   Она замолчала, глядя в сторону.

   - Хочешь, я скажу тебе, о чем мы говорили с мамой?

   - Обо мне, наверное? - Алена взглянула на психолога.

   - Да уж конечно. Твоя мама считает, что ты очень изменилась. А ты сама как думаешь?

   - Ну... да... но ведь люди же всегда меняются, разве нет?

   - Твоя мама думает, что ты изменилась слишком быстро и неожиданно. Понимаешь, обычно ведь видно, как человек меняется... почему... Например, маленький ребенок учится говорить. Сначала он произносит какие-то слова. Потом соединяет их в коротенькие предложения. Потом появляется связная речь. А представь, что десятимесячный малыш вдруг сразу начал бы рассказывать наизусть "Руслана и Людмилу". Как отнеслись бы к этому родители?

   Алена подумала.

   - Я понимаю, о чем вы.

   - Как ты считаешь, то, что в тебе изменилось -- это действительно необычно?

   - Не знаю. Да... может быть. Или нет.

   - А что изменилось в тебе?

   - Вы же знаете, - сказала Алена, - мама же рассказала.

   - Но мне бы хотелось узнать, как ты на это смотришь...

   - Не знаю. Дело в том, что... - девочка замолчала, и во взгляде ее возникла беспомощность, - понимаете, я не помню. Ерунда какая-то. Я не могу объяснить. У меня что-то случилось с памятью, - выговорила она с трудом.

   - Что именно? И когда это началось?

   Видно было, что говорить ей трудно.

   - Это... когда я голову разбила... ну мы полезли на чердак. И потом, когда я пришла в себя в больнице, мне сказали, что я еще говорила... была в сознании. А я ничего не помню! Вот только помню, как упала, и все.

   - Это бывает. Это такой симптом бывает при сотрясении мозга. А то, что было до травмы -- ты все помнишь?

   - Да. Я помню. Как в лагерь приехали. Как я раньше ходила в школу.

   - Бывает ведь, что человек после травмы все забывает. Даже как его зовут.

   - Да, я знаю. Я помню, но... как-то странно. Как будто это было не со мной, понимаете?

   - Нет, не очень. Это как?

   - Ну вот как будто... Вот я помню, как мы катались с горки с девчонками. Но не могу понять, что в этом было такого... здоровского. Я помню, что играла в куклы. И тоже не знаю -- зачем. Помню, что мы полезли на чердак, и сейчас не понимаю тоже -- зачем.

   Психолог подумал.

   - То есть ты считаешь, что это связано с травмой?

   - Да, - уверенно ответила девочка.

   - Изменилось твое отношение к происходящему... Твои чувства в отношении многих вещей. Тебе кажется, что изменилась сама твоя личность.

   - Да.

   - А ты говорила маме о том, что это связано с травмой?

   - Нет, - Алена покачала головой, - но ведь она и не спрашивала! Это так странно. Мне кажется, что она... она рассматривает меня как неодушевленный объект.

   Психолог хмыкнул, но тут же лицо его приняло профессиональное выражение.

   - А почему тебе так кажется?

   - Потому что она не говорит со мной прямо о том, что ее волнует. И когда я пытаюсь с ней поговорить об этом, она старается меня успокоить... Понимаете, она относится ко мне так, как будто мне... ну года два. И я только лепечу какие-то глупости, а человеческого разума у меня нет, и всерьез воспринимать мои слова все равно невозможно.

   Она подумала.

   - И потом, я сама не уверена, что с травмой. Я не знаю. Может быть, и нет. Я не помню, как это началось. И когда. Просто я вдруг стала думать о жизни. Я вспоминаю это ощущение. Беспомощность какая-то. Я хочу вспомнить то, что было после того, как я упала, провалилась... и не могу. И вдруг думаю, что и до того... вся моя жизнь. Она как бы не моя. Это была не я. Я вела бы себя иначе. Это была... какая-то другая Алена, понимаете?

   - Она была -- плохая или хорошая?

   - Нет. Не плохая, не хорошая... другая. Это была такая девочка, маленькая, любила играть, придумывать что-нибудь, школу она ненавидела, домашние задания тоже... всех боялась, считала себя маленькой и слабой... не знаю, как объяснить.

   - А ты какая? Другая?

   - Да. Я другая. Я не знаю, хуже или лучше. Наверное, взрослее. Хотя нет. Я чувствую, что мне двенадцать лет, не больше.

   - А что тебя отличает от той Алены?

   Девочка подумала.

   - Не знаю, трудно формулировать. Мышление вообще. То, что для меня важно -- и что было важно для нее.

   - А что важно для тебя? - спросил психолог.

   - Да есть много важных вещей, - спокойно ответила девочка, - достаточно посмотреть вокруг. Даже трудно понять, что важнее. Многие люди страдают. Даже в нашей стране! У нас в классе есть мальчик, его мама пьет... он плохо учится, и вообще. И у нас в доме живет одна женщина, она тоже пьет, и у нее все плохо. Но вообще многие люди страдают внутри, им больно. Это видно. Даже учителя... они страдают, и от этого злятся и портят другим жизнь. А если не только нашу страну брать, то ведь вообще на Земле много всего плохого. Столько ядерного оружия! А если какой-то сбой в технике -- вся Земля может быть уничтожена. Все живое. Это же ужас! Люди во многих странах голодают. У нас хотя бы все сыты, живут в домах, имеют работу. А в других странах умирают от голода. Даже дети. Много болезней, люди от них умирают, а ведь могли бы еще жить. Я даже не знаю, что важнее -- может быть, заниматься медициной, чтобы изобрести способы лечения, например, рака? Или важнее социальная сторона, изменения общества? Мне еще надо это понять. Но в любом случае, много вещей, которые волнуют. Надо этим как-то заниматься.

   - Это все правильно, - терпеливо сказал психолог, - но что интересно лично тебе? Почему тебе стало интересно учиться, а раньше было -- нет?

   - Ну вот раньше я обо всем этом как-то не думала. Наверное, была маленькая, что ли. А сейчас ... да вот это и интересно. Все, что происходит на земле. Я не понимаю даже, как можно об этом не думать. Я все время думаю и помню. Поэтому надо учиться. А что я еще сейчас могу делать? Мне двенадцать лет, я еще ничего не знаю и не умею. Конечно, что-то, рядом с собой, вокруг себя, сделать можно всегда. Но надо ведь думать о том, что я буду делать в жизни. Поэтому важно учиться, готовиться. Разве не так?

   ...- Ваша девочка -- очень честолюбивая, - объяснял психолог матери, смотревшей на него усталыми несчастными глазами, - в сущности, это хорошее качество. Она любой ценой хочет быть первой. Наверняка, зачатки этого были и раньше, просто вы не обращали внимания. Конечно, это у нее приняло уже не совсем здоровые формы, но это мы подкорректируем... Может быть, стоит приехать на каникулы, и я с ней поработаю какое-то время. Однако ничего фатального не происходит. Вам не нужно волноваться. Просто ей хочется выигрывать, хочется добиться своего, но цели она ставит вполне адекватные, социально приемлемые, так что, думаю, добьется. Важно лишь следить, чтобы она во время подросткового кризиса не сорвалась в другую крайность, не пустилась, так сказать, во все тяжкие...

   Честолюбивая девочка в коридоре с упоением загоняла шарик в пластмассовый лабиринт.

   Психолог не вызвал у нее особого интереса.

   С другой стороны, думала она, может быть, это наконец успокоит маму. А то в последнее время мама совсем расстроилась, и как ее утешить -- совершенно непонятно.

   "Подожди здесь", сказал Мануэль, и Росита ждала. Бок так и продолжал болеть, как будто в ребра воткнули тупой кол, и он торчал там постоянно и ворошил внутренности при каждом движении. Росита привыкла жить с этим колом. С момента ранения прошло полтора месяца, она уже не помнила времени, когда не было боли.

   Когда Росита была легкой, вскакивала, как на пружине, летала.

   А теперь девушка была рада передышке. Двое суток они с Мануэлем шли через сельву. Двое суток, и поспали всего часа три, на земле, и то Мануэля едва не укусила здоровенная змея сурукуку. Росита не признавалась в том, что эти двое суток были кромешным ужасом для нее -- из-за боли в боку. Но что делать? Оставаться в Сан-Мигеле было нельзя, невозможно.

   В голове гудело. А ведь она, Росита, с детства работала в поле, она была всегда такой подвижной, ловкой. А теперь что -- старуха? Из-за одной-единственной, дурацкой пули... Это никогда не пройдет, никогда. На глаза Роситы навернулись слезы, она сердито смахнула их рукавом.

   Ужасно хотелось есть, прямо живот подводило -- но это, опять же, пустяки, это привычно. И спать хотелось.

   Она положила руки на столешницу из двух сколоченных разнокалиберных досок, оперлась. Кажется, так легче. На замызганной доске лежала одна-единственная книга. Росита потянула книгу к себе. Читать она умела, недалеко от деревни была миссия иезуитов, и там Росита почти год училась в школе. Правда, читала плоховато. Последнее, что ей довелось читать месяца три назад -- это когда Рене, студент, очкарик из города, заставил ее прочесть "Манифест коммунистической партии". Ужасная тягомотина, и ничего не понятно, честно говоря. Хотя начинается красиво: призрак бродит по Европе, призрак коммунизма!

   Книга, лежавшая на столе, оказалась Евангелием. Ну понятно, а что же еще -- пришли-то они к падре. Вон и Распятие на стене, как же без него. И рядом портрет какого-то бородатого, немного похожего на Мануэля. Хотя нет, не похож.

   Росита бездумно раскрыла книгу.

   "Ибо так возлюбил Бог мир, - с трудом разобрала она, - что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий верующий в него не погиб, но имел жизнь вечную".

   Фраза была красивая. "Отдал сына своего", мысленно повторила Росита, и почему-то при этих словах вспомнился ей сосед, одноглазый старый Рито, у которого забрали сына, Камило, а этот Камило, между прочим, ухаживал за Роситой, а она была еще совсем дурой, ей еще четырнадцати не было. И вот они пришли и забрали его, вроде как по подозрению в связях с партизанами. Может, у него и были связи, кто знает... А сестру Камило, Тину, они пнули в живот. Сволочи. Они вообще сволочи.

   Занавеска откинулась, и пригнувшись, в узенькую дверь вошел священник, а за ним Мануэль. Росита сразу поняла, что это и есть священник, отец Фелипе. Таким она его и представляла. Падре был очень высокий, макушкой задевал потолок, и оттого все время должен был горбиться. Глаза у него были светлые, большие и очень странные. Необычные глаза. А так -- вроде обыкновенный, довольно темная кожа, намечающаяся на темени лысина. Одет он был тоже по-обычному, в камуфляж. Росита невольно привстала.

   Отец Фелипе подошел и осторожно пожал ей руку.

   - Здравствуй, Роса Каридад. Ну вот мы с тобой и познакомились. Меня зовут отец Фелипе. Давай присядем. Скажи мне честно, Росита -- можно тебя так называть? - ты есть хочешь?

   - Да, - быстро сказала она.

   - Ты тоже садись, - сказал отец Фелипе Мануэлю. В несколько минут на столешнице оказались две миски с горячим супом и две полузасохших маисовых лепешки. Росита ела, не разбирая вкуса, и почти не слушала, о чем скупо переговариваются священник с Мануэлем. Лишь однажды отец Фелипе обратился к ней.

   - Сколько тебе лет, Росита?

   - Восемнадцать, - она слегка преувеличила. Восемнадцать ей должно было вскоре исполниться.

   - Давно в партизанах?

   - Три года, - сказала она. Сытная похлебка вернула способность чувствовать, и Росита ощутила, как подхлестывает горечь. Тогда, три года назад, не было другого выхода. Когда и отца тоже забрали. Мамы нет уже давно, она умерла от какой-то внутренней болезни, так и не узнали даже -- от какой. А они теперь забирают всех. Может, отец правда был связан с партизанами... у них ночевали какие-то незнакомые люди. Кто знает? В общем, Росите тогда стало некуда деваться, и она пошла к единственному знакомому, который мог бы помочь, в деревне Вилкаваман - к старому Пако, а он-то уже и показал дорогу.

   Отец Фелипе кивнул и положил руку ей на плечо, похлопал. Росита улыбнулась. Ей стало отчего-то очень хорошо. Только вот усталость совсем сморила после еды.

   - Девочка, ты ложись спать, - тихо сказал священник, - ты сейчас совсем никакая, правда?

   Подстилка из сухих ветвей и двух одеял в углу показалась ужасно удобной -- после трех-то дней пути в сельве. Росита сразу провалилась в сон, не чувствуя даже боли.

   И так она и спала остаток вечера и всю ночь. А Мануэль, двужильный, невозможно сильный человек, и отец Фелипе очень долго сидели в хижине, когда уже свалилась ночь с кромешной тьмой, и бормотали, и бормотали что-то. Росита временами просыпалась от этого бормотания. Смотрела сонными глазами во тьму, где две фигуры заслоняли пляшущий огонек очага, слушала обрывки разговора -- и снова проваливалась в сон, не разобрав смысла. Первый раз она проснулась оттого, что услышала свое имя. И еще "Куба". Мануэль часто говорил про Кубу. И тогда она сообразила, чей портрет висит под Распятием, это же Че, святой, великий Че.

   - Росита на Кубе сейчас бы училась, - сказал Мануэль, и в голосе его слышалась боль, - закончила бы школу. Может, пошла бы учиться на врача или учителя. Ее мать была бы жива. Она ведь умерла, потому что врачей в их деревне никогда не бывало, только и всего, отец Фелипе... Ее брат и отец... На Кубе...

   Росита снова провалилась в сон. Потом ее разбудил яркий свет огонька, бьющий в глаза, но тут же кто-то сел к огню, так что вновь наступил приятный полумрак. И засыпая, она слышала спокойный, четкий голос отца Фелипе.

   - ... и я об этом, Мануэль. Ты спрашиваешь, почему я, священник, пришел сюда, и почему я остаюсь при этом священником. Хотя сейчас, честно говоря, и не знаю, имею ли право служить официально. Потерял связь... Нас ведь не любят в Ватикане, это, к сожалению, не секрет. Но я ведь вырос здесь, понимаешь? Я смог выучиться благодаря помощи церкви, но я -- сам такой вот крестьянин, как они все. Я знаю, как они живут. А последние десять лет -- этот террор правительства, самый настоящий, не против партизан, какое там, против собственного народа. Где был бы Христос, приди он сегодня к нам? На нашей стороне, Мануэль, я убежден в этом. Он всегда был на стороне бедных, нищих, отверженных. Тех, кого убивают. Христос -- он в этих людях. А не там, в официальной церкви, которая защищает богатых и хорошо устроенных и позволяет им грабить и убивать нас.

   - Но разве твой долг, как пастыря, не в другом заключается? - поинтересовался Мануэль, - вы же должны заниматься духовным, а не политикой, разве не так?

   - А в чем разница между духовным и политикой? Как разграничить эти вещи? Ты имеешь в виду личностное и общественное. Да, церковь всегда была обращена к личному, к персональному в человеке. Но как можно помочь лично человеку, которого пытают в тюрьме? Духовно -- как ему помочь? Да только прекратить этот ужас...

   Росита снова расстроилась при этих словах. Она всегда старалась не думать о том, что произошло с ее папой. Известно только, что он умер. Умер -- и все. Но ведь опять же, известно, что практически все, кто попадает к ним в лапы, умирают не просто так. Но она старалась не думать об этом, слишком жутко. Вот и Мануэль, кстати, он два года просидел в тюрьме, и она видела у него на боку шрамы. Остальное, он говорит, зажило, а это вот так и осталось. Потом Мануэля обменяли, это во время операции в Сан-Мигеле, когда захватывали солдат в заложники. Росита, кстати, тоже участвовала немного в той операции.

   - Как можно духовно помочь человеку, который голоден? Матери, у которой умирает ребенок? Неужели можно читать этим людям проповеди с амвона, и не обращать внимание на их положение? А ведь таких у нас -- большинство. А что касается моего долга как священника... Да, я должен сделать все, чтобы люди встретились с Богом. А для этого самый эффективный путь -- сделать так, чтобы люди служили народу по совести.

   - Даже неверующие? Тебя как, устраивает положение, что мы, коммунисты, вообще-то не верим в Бога?

   - Я не стремлюсь агитировать моих братьев-коммунистов, чтобы они приняли вероучение и практиковали церковный культ. Что даст такая агитация? Но я требую, чтобы все люди действовали сообразно со своей совестью...[1]

   И снова Росита заснула, не поняв почти ничего из того, что говорил отец Фелипе. Она слишком вымоталась. В следующий раз ее разбудил голос Мануэля.

   - Но какова твоя программа? Политическая, я имею в виду. Ведь мы когда-то придем к власти.

   Отец Фелипе помолчал. Потом сказал.

   - Христианство -- это мотив, а не наука революции. Наука революции -- это марксизм. По этой причине мы собираемся строить не христианское общество, а социалистическое. Может быть, могло быть иначе. Но сложилось вот так. Но...

   В следующий раз Росита проснулась почти в полной тьме. Только угли еще тлели в очаге. Но двое мужчин, сидя на полу, продолжали разговаривать. Снова говорил отец Фелипе.

   - Во-первых, одна из самых важных задач- гуманизация революции. Она не всегда возможна, но это наш идеал. Во-вторых, человек сам по себе, как личность, обладает ценностью и достоинством. И мы должны соблюдать баланс между нуждами личности и нуждами коллектива.

   Девушка, не поняв ни слова, очередной раз провалилась в сон и не просыпалась больше уже до рассвета.

   Карьера Айри за последний год прямо-таки взлетела.

   Вообще это был год прорыва. Томми выздоровел. Неожиданно для врачей, без пересадки костного мозга, которую так и не успели сделать -- просто чудом. И похоже, окончательно. У него уже отросли волосы после химиотерапии, он бегал в школу, занимался в бейсбольной команде. Лиз бросила пить. Занялась делом, преподавала что-то в своем колледже, стала ездить на вечеринки -- всегда одна. Похоже, у нее кто-то завелся. Айри это не волновало -- он и сам ближе сошелся с Шейлой. Надо жить с женой, пока растет Томми, мальчику нужна семья. И вообще.

   Айри и дома-то бывал редко.

   Как и предсказывал Бхагаван, он сменил место работы. Шефа. И на этом, новом месте, перспективы открылись куда более интересные.

   И главное -- совсем ушло беспокойство. Несколько раз Айри ощущал -- его ведет отныне по жизни невидимая рука. У него все получится. Все будет хорошо. Ему больше не грозит поражение. Нет, он не чувствовал себя марионеткой. Он по-прежнему боролся, сражался за карьерный рост, за благополучие, за победу на этом проклятом жизненном ристалище. Но... ушел стресс, появилась глубинная уверенность в себе. В том -- что получится. Просто не может не получиться.

   Вот и сейчас -- казалось бы, надо волноваться. Айри даже не предполагал, что когда-нибудь доберется до таких высот, что будет вызван на прием к такому человеку. Более того, до сих пор он и не знал, что этот человек как-то связан и даже является владельцем фирмы, которой Айри теперь руководил. Но почему-то менеджер совсем не испытывал волнения... Все будет хорошо. Несомненно.

   Приемная казалась слишком простенькой. Айри раскрыл папку с ноутом на коленях, еще раз просмотрел отчет. Он знал, о чем пойдет речь. О его плане шеф доложил наверх, и вот -- аудиенция. От которой зависит очень, очень многое. Наверняка -- его нынешний пост. Конечно, на дно не упадешь, но потерять этот пост было бы очень, очень жаль... Секретарша, мило улыбаясь, пригласила его входить.

   Стоя в центре просторного кабинета, Айри сглотнул от волнения.

   - Присаживайтесь, мистер Айри. Кофе? - радушно предложил Главный.

   - Благодарю, сэр.

   Главный поражал воображение. Крепкий пожилой человек с чуть обрюзгшими щеками, спокойным, мудрым взглядом выцветших глаз. Какой там мультимиллиардер, какой сенатор, какой приятель Президента? Он напоминал пожилого фермера со Среднего Запада, непонятно как попавшего в этот кабинет. Клетчатая рубашка, простенький свитер, купленный в GAP.

   Прямо-таки кадр из голливудского фильма, иллюстрирующий равенство возможностей в нашей благословенной стране.

   Если, конечно, не знать -- как и все, Айри знал это -- что за плечами Главного несколько поколений высокопоставленных предков, одна из самых обеспеченных семей Соединенных Штатов.

   Фермер в свитере приветливо улыбнулся.

   - Что я вам хотел сказать, мистер Айри... Я слышал немало хорошего о вас. Ваши знания рекламного дела...

   Айри слегка отключился. Сосредоточился на том, чтобы сохранять спокойное выражение лица в тот момент, когда хотелось широко улыбаться и даже повизгивать от восторга.

   - Вот так... - Главный постукивал по столу широкой холеной ладонью, на его безымянном пальце красовалось не очень дорогое золотое обручальное кольцо, - кроме того, мы произвели проверку. Вы абсолютно лояльны корпорации. Это очень радует -- мне нужны преданные честные люди. Вся Америка держится на таких людях!

   Он вдруг слегка подался вперед.

   - Мистер Айри, я должен вам сказать, что Сьерра-Бланка важна для нас по ряду причин. Во-первых, это источник важного сырья. Это вы знаете. Во-вторых, распространение коммунистической заразы надо прекратить, иначе она опять расползется. В общих чертах я с вашим планом ознакомлен. Не возражаю. Сколько человек будет задействовано? Сколько будет знать об этом?

   - Мне предоставили команду из пяти человек, сэр. Мистер Лейвен позаботился об этом, я лично не проверял их, но...

   - Хорошо, вам и не нужно беспокоиться, раз это сделал Лейвен. Значит, вы, я, Лейвен -- и эти пять человек?

   - Им дадут только конкретные деловые инструкции. Но я думаю...

   - Да, они могут понять, - Главный чуть нахмурился, - в идеале, конечно, этот след должен затеряться полностью. Ладно, я побеседую с Лейвеном. Вот что, Айри. Если вы сохраните Сьерра-Бланку -- в дальнейшем можете рассчитывать... на очень многое.

   ...Выходя из кабинета, Айри не сдержал улыбки. Он уже получил очень многое.

   Такая аудиенция была бы совершенно немыслима еще год назад, когда он был всего лишь топ-менеджером известной рекламной корпорации.

   Но вот справится ли он с операцией? Задумано вроде бы неплохо. Но осуществление... Он сам встречался с "командой Ч" - четверо мужчин, одна женщина, все мусульмане, из разных стран Востока, где-то специально обученные. Это выгодно -- даже в самом крайнем случае, если партизаны каким-то образом обелят себя, виноваты будут мусульманские террористы.

   Айри понимал, что Лейвен связался со спецслужбами, что группу эту ему могли дать только в CIA -- или в подобной организации. Об источнике, откуда получен боевой штамм холерных вибрионов, Айри старался даже не думать. Нет, разумеется, фармацевтический концерн, который принадлежит Главному лично, даже не через подставное лицо, делает что-то и для военки. Но это уж слишком! Однако это не его дело.

   Его дело -- добиться того, чтобы виноватыми в глазах всего мира выглядели именно партизаны.

   И он, черт возьми, этого добьется! Ведь сколько всего уже произошло за последний год... И Айри, на миг остановившись у лифта (хорошо, что он был один), по привычке обратился внутрь себя и вновь увидел сияющее улыбкой полное смуглое лицо, обрамленное шаром темных волос.

   "Конечно, получится! Ты сможешь!"

   И волна божественной любви залила его.

   Алейн закончила свой отчет. В эфире какое-то время было тихо, но она ощущала напряжение. Послышался голос Ташени -- и Ташени как бы коснулась ее издалека, как бы обняла за плечи.

   "Ты очень волнуешься, девочка".

   "Но ведь ты сама видишь, что происходит".

   Она услышала несколько малознакомых голосов братьев с Виэрела, они говорили примерно одно и то же: это дела людей, ты же знаешь, чего от них можно ждать, и если растрачивать свои силы и эмоции на каждую мерзость, которую они делают, ты вообще не выдержишь этой работы... Они были, наверное, правы.

   "Дело не в моих эмоциях. Повторяю еще раз, ситуация критическая. Согласно плану Айри, команда Ч-1 должна распространить в Сьерра-Бланке островирулентный штамм холеры. Далее средства массовой информации сообщат миру о том, что это сделали партизаны. Между тем, именно в Сьерра-Бланке я вижу - и вы это тоже видите -- организация не только достигла реальной возможности прийти к власти, но и создала действительно очень позитивный настрой в своих рядах, без обычных склок, без возможности коррупции -- это чистые, хорошие люди. И дело не только в потере этого очага прогресса. И дискредитации любого прогрессивного движения. Дело еще в том, что на Земле такие методы информационной войны если и применялись до сих пор, то не так широко и беззастенчиво. Это создаст прецедент. Это на уровне взрывов в Хиросиме и Нагасаки, только хуже..."

   "Да, дело не в ее эмоциях, - послышался суховатый жесткий тон Ульвира Черного, - дело в том, что назревает действительно неприятное событие, и нужно выработать тактику обхода. Алейн, твои предложения?"

   Алейн собралась. В данном случае холодность Ульвира действовала живительно.

   "Я намереваюсь действовать лично. У меня есть два плана. Во-первых -- личная работа с командой Ч-1, их всего пятеро, и подходы к каждому найдутся. Во-вторых, при неудаче первого плана, я попытаюсь обезвредить штамм"

   "Все это связано с риском для твоей жизни".

   "Я знаю".

   Она переждала поднявшуюся ментальную дискуссию на тему, не должно ли Сообщество Тайри категорически запретить ей любые действия, связанные с риском для ее драгоценной жизни. Потом усмехнулась мысленно и напомнила, что любая тайри абсолютно свободна в своих действиях, и запретить ей ничего не смогут.

   "И все-таки, - осуждающе сказала Лий, тоже забредшая в локальную Сеть, - подумай, у тебя еще тысячелетия впереди... ты же не из короткоживущих".

   Все тайри молчали подавленно -- никто не считал себя вправе высказаться. Но ощущая их молчаливую поддержку, Алейн сказала.

   "В момент, когда мы начнем считать собственную жизнь более ценной, чем жизнь любого обычного человека на любой планете -- Союз можно считать мертвым".

   Ей показалось, будто сразу тысячи рук обняли ее за плечи. Лий вспыхнула непокорной звездочкой и утихла.

   "Наверное, ты права. Я должна это обдумать".

   "Твой план я считаю разумным, но следует уточнить детали", - вступил Ульвир. Они стали обмениваться инфопакетами, корректируя и уточняя план дальнейших действий Алейн.

   "И вот еще что. Это к вам, Виэрел. Лока-тайри, за которой я наблюдаю, готова к инициации. Кроме того, я прошу вас поторопиться! Здоровье моей подопечной оставляет желать лучшего. Боюсь, что если вы не заберете ее в ближайшие дни, мы можем ее потерять..."

   Тайри с Виэрела зашумели, что сейчас невозможно перебросить корабль к Земле -- ведь он должен дежурить у системы Матур, это тоже важно! Одна из них, старая и мудрая тайри, по имени Кринн Быстрая, вставила спокойно:

   "Не понимаю причин волнения! Мы поступим обычным образом -- сейчас же пошлем к земле челнок и инициирующую команду! Челнок доставит лока-тайри на корабль всего за несколько часов".

   Восприняв простой навигационный расчет, тайри успокоились и даже несколько устыдились -- действительно, решение лежало на поверхности, и сложно было его не увидеть.

   Светлана Григорьевна успела доползти до телефона и набрать скорую.

   Говорить было уже трудно. Она кое-как прошамкала в трубку свой адрес и потеряла сознание.

   Вновь в себя она пришла уже в больнице. И сразу поняла, что случилось.

   Все-таки худший исход. Именно то, чего она боялась больше всего.

   Вот так это и случается. Прозаически. Широкая трещина в краске через всю стену рядом с кроватью. Желтая казенная краска, пупырышки на ней. Ветхий пододеяльник еще советских времен с веселенькими пестрыми надписями "Минздрав". Голое окно, и за ним -- одно только небо, и то серое, затянутое пеленой туч.

   Сознание было затуманено -- не то болезнью, не то лекарствами, которыми ее накачали. В руке торчала игла капельницы. Отдельная палата, осознала Светлана. Совсем маленькая, отдельная. Это что значит -- я умираю?

   Умираю, подумала она. И это самое лучшее, что со мной может произойти. Потому что это, дорогие товарищи, инсульт. Вся правая сторона -- будто исчезла. Ее нет. Невозможно шевельнуть рукой или ногой, нет и чувствительности. Голова тупо побаливает, и что-то со зрением -- все плывет перед глазами.

   Говорят, что иногда эти параличи проходят... через сутки вроде. Прошли уже сутки, или нет? Светлана чувствовала, что ничего у нее не пройдет.

   Слишком уж сильно все это. Слишком тяжело.

   Даже если она не умрет - жизнь кончена. Начинается умирание. Оно может растянуться еще лет на десять... ужас какой! Но жизни больше не будет. А лучше бы, конечно, закрыть глаза и уйти сразу... вот прямо сейчас... Светлана закрыла глаза.

   Неужели это все... вот и вся жизнь... а что там -- дальше? Как ее уверяли с детства -- ничего? Или, как ей рассказывала подруга -- Бог? Вдруг резанула несправедливость: почему именно она, именно сейчас должна умереть? Смерть казалась такой далекой... даже когда уже состарилась, уже было ясно, что несколько лет -- и все. Так приговоренный к казни не боится, потому что осталось еще целых полчаса... пятнадцать минут. Это время впереди кажется вечностью. Но вот больше нет времени. И над беспомощной шеей -- топор гильотины.

   Светлана Григорьевна заплакала.

   Пришел Ваня. Он был весь какой-то потерянный, напуганный. Посидел, держа ее руку в своей. Что-то говорил, тихо, не очень понятно. Светлана Григорьевна попыталась ответить, но заметила, как сын вздрогнул от звуков ее голоса. Голос изменился, и говорила она теперь непонятно, неразборчиво. Ваня с врачом вышел в коридор, и они там о чем-то беседовали.

   Потом Ваня сказал ей, что завтра должен прилететь Олег.

   Я умираю, снова кольнул ужас. Поэтому они и... Я умираю! И они не могут помочь. Никто не может помочь.

   Светлана Григорьевна проснулась ночью. Состояние было непонятное. Правая сторона все так же не двигалась. Кажется, кровать мокрая. Кожу неприятно жгло. Светлана решила не обращать на это внимания.

   Через высокое окно в палату лился лунный свет.

   Что там будет, когда я умру, снова подумала Светлана. Вот ведь всю жизнь гадала. Раньше была атеисткой, да и вопрос этот сильно не волновал. Ее слишком занимала жизнь -- некогда было думать о смерти. Потом вроде стала во что-то верить. Но сейчас это опять уже казалось глупостью. Бог, ангелы... черти... ей, наверное, по церковным канонам положено попасть в ад. Она и не ходила никогда в церковь. А чувство говорило ей, что ничего этого не будет. Какая там душа, отдельная от тела? Как вообще может что-то существовать отдельно от тела? Ничего этого нет. Просто сон -- вечный сон.

   Но сейчас это не пугало ее. И вообще ничто уже не пугало.

   Старая ведь уже, подумала Светлана. Пожила достаточно. Все умирают.

   Почему-то эта простая мысль -- все умирают -- успокаивала ее. Мало ли людей умирают молодыми... вот как ее мальчики. Умирают даже дети. А она -- прожила долгую, хорошую, интересную жизнь. Чего же ей еще нужно?

   Она просто смотрела на лунный свет. Как это, оказывается, просто и прекрасно -- лунный луч ложится на шероховатый белый подоконник, высвечивает трещины, исчезает в синеватой дымке внизу.

   Это было новое, доселе неизвестное ей занятие -- умирать. Даже интересное чем-то занятие.

   Только хорошо бы все-таки это случилось уже сейчас, подумала Светлана. Лежать годами, мучиться самой и быть обузой для окружающих... и ведь все равно это не что иное, как тот же процесс умирания, только растянутый и мучительный.

   И в этот миг от стены отделилась легкая тень.

   Светлана перепугалась на миг -- сама не зная, чего. Глупым был этот ужас -- кто будет нападать на умирающую парализованную старуху? Но это и не был простой страх -- а безотчетный мистический ужас... Кто это?!

   Перед ней стояли двое. Девушка и молодой мужчина. Обычно одетые, темноволосые, и оба -- в темных очках.

   Безумная мысль шевельнулась -- может, кто-то из воспитанников решил зайти? (ночью?!) Непонятно, как они сюда попали... Но... других-то объяснений вообще нет.

   - Не пугайтесь, Светлана, - произнесла девушка спокойным, звучным голосом, - все будет хорошо. Мы к вам.

   - Вы... кто? - прошептала она с трудом.

   Девушка присела рядом с ней, наклонилась.

   - Вы понимаете, что с вами?

   - Да, - выдохнула Светлана, - инсульт.

   - Вы умираете, - безжалостно сообщила девушка, - мы пришли, чтобы помочь вам.

   - Ххто... вы... - прохрипела Светлана.

   - Мы -- частицы Союза Тайри. Вы позже узнаете, что это такое. Сейчас не время. Вы в очень тяжелом состоянии. Скорее всего, вы не доживете до утра. Поэтому мы должны торопиться. Мы хотим забрать вас с собой.

   - Кху... кхуда?

   - Вы ведь читали фантастику, Светлана. Много. Вы даже ее пишете. Так вот мы -- другая цивилизация. Более развитая, чем на Земле. Несравненно лучше развитая. Почему мы хотим забрать именно вас -- вы поймете позже. Но мы хотим вас спасти. Вы готовы на это?

   - Вы-ы... мошшете меня выле... вылечить? - выговорила Светлана.

   - Это не нужно. Вы получите новое тело. Старое уже слишком дряхлое. Оно останется здесь.

   - Я... умру?

   - Нет. Это не смерть. Это жизнь, новая жизнь. Очень долгая.

   Девушка положила руку ей на голову.

   - Соглашайтесь, Светлана, - сказала она ласково, - мы хотим вам помочь. Правда.

   - Кха... как?

   - Это просто. Ваша личность и ваша память будут отделены от тела и помещены в специальный прибор. Затем мы перенесем запись на новое тело. Это не страшно. Мы постоянно проделываем такие операции. Для нас это рутина. Те, кого вы оставляете здесь, будут считать, что вы умерли. Похоронят ваше старое тело. А вы начнете жить заново.

   Светлана молчала. Потом выдавила из себя.

   - Снимите... очки... очки.

   Девушка послушно сняла очки. Глаза у нее были самые обыкновенные. Голубые или серые, добрые и спокойные.

   По ее знаку мужчина поставил на стол небольшой серебристый ящик.

   - Закройте глаза, Светлана. Вы сейчас заснете, а когда откроете глаза, все уже будет позади.

   Светлана открыла глаза.

   Ей было хорошо. Никакой боли. Да и тела она почти не ощущала. Ясное, совершенно ясное сознание. Легкость. И странное небо над головой.

   Молча Светлана рассматривала это небо, словно из двух половинок. Темно-синее закатное, пересеченное розовой полосой, в центре оно заканчивалось широкой дугой, и дальше, за этой невидимой гранью начиналось другое небо -- звездное. Не привычно-городское, а такое, как бывает где-нибудь на море -- со сливающимися бриллиантовыми дорогами, такое яркое, что больно смотреть. Даже, пожалуй, на море или в горах Светлана никогда не видела такого неба.

   - Привет, лока-тайри! - услышала она. Повернула голову на этот мелодичный женский голос.

   Опять эта девушка. Но волосы у нее светлые, и очков нет. Но Светлана ее узнала. А может, девушка только показалась темноволосой там, в больничной палате?

   Воспоминание обрушилось как шквал, сжало сердце. Невероятно... невозможно.

   Девушка протянула ладонь и провела над ее лбом. Светлане стало как-то легче. Спокойнее.

   - Все хорошо, - тихо сказала девушка, - все уже хорошо, лока-тайри. Светлана. Ты уже дома.

   - Я что, умерла? - голос Светланы дрогнул. Она не узнала собственного голоса. Ничего похожего на старушечий скрип, к которому давно привыкла.

   - Чтобы считать себя живым, непременно надо сидеть в подвале, имея на себе больничные кальсоны? - поинтересовалась девушка, и Светлана заулыбалась этой цитате.

   - Меня зовут Кьена. Кьена Лучистая, на вашем языке. Я стану твоим куратором, Светлана. Прежде всего, тебе надо понять, что изменилось тело. Не пугайся. Ты снова стала молодой. Никакой мистики, сплошная наука и техника. Но сейчас тебе надо подождать несколько часов, пока сознание адаптируется к телу. Ты слишком рано проснулась. Это не страшно, но пока несколько часов ты не сможешь ходить. Тем лучше -- мы можем спокойно все с тобой обсудить. Но сначала посмотри на себя.

   Светлана подняла руку. Рука молодой женщины, красивая, мускулистая, без единой морщины, без старческих пятен. С ухоженными изящными ногтями и пальцами.

   Светлана молча долго рассматривала обе руки.

   - Посмотри в зеркало.

   Прямо в воздухе перед ней повисла рамка, заслоняя небо. И в этой рамке Светлана увидела... себя, поняла она тут же.

   Себя -- хотя это было невозможно. Светлана даже узнала себя сразу. Видны были только голова и плечи -- дальше тело окутано дымкой. Что-то вроде одеяла из энергии? Но свое лицо Светлана узнала. Она себя уже видела такой. Лет в 20. Может быть, в 25. Пожалуй, даже еще красивее, чем тогда. Свежая, юная... Блестят серые глаза, чистейшая кожа прямо-таки сияет. Алые губы, легкий румянец, золотые пушистые волосы.

   Так не бывает. Я свихнулась, поняла Светлана. Что же делать? Надо как-то выходить из этого бреда. Вот ведь не представляла, что это такое -- когда теряешь рассудок! Оказывается, все так ярко, так реально, и настоящий мир даже не пытается прорваться сквозь эту иллюзию.

   Настоящий мир, где она -- парализованная умирающая старуха на больничной койке.

   Да, здесь гораздо лучше, но я хочу обратно -- в реальность.

   Легкая рука Кьены легла на ее лоб. Провела по волосам.

   - Светлана, - тихонько сказала она, - ты здесь. Ты дома. Я знаю, ты не можешь поверить. Но это так. Ты поверишь со временем.

   И Светлана не то, что поверила -- а как-то успокоилась. Чего дергаться? Назад в реальность, на койку, она всегда успеет. Почему бы и не поиграть немного в эту забавную игру?

   - Как вы это сделали? - спросила она.

   -