/ Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Волки Лозарга

Волки Лозарга

Жюльетта Бенцони

Поиски убийцы родителей приводят Гортензию в Париж, но и здесь ее ждут опасности и разочарования. Могущественный враг завладел всем ее имуществом и жаждет расправиться с ней самой. На помощь приходит подруга — отважная Фелисия Морозини. Вместе с ней Гортензия едет в Вену. Отважные женщины мечтают вызволить сына Наполеона, легендарного Орленка, но их заговор не удается. Гортензия возвращается домой в Лозарг, где ее ожидает невероятное известие…

ru fr С. Хачатурова Roland roland@aldebaran.ru FB Tools 2006-03-15 http://www.litportal.ru OCR Valerya 5A630ADB-0FDB-453D-BC62-DF78287B4D2A 1.0 Волки Лозарга АСТ Москва 2001 5-04-008645-8

Жюльетта Бенцони

Волки Лозарга

Часть I. ПАРИЖСКИЕ КВАРТАЛЫ

Глава I. ЖИЛЕЦ

Гортензия уже и забыла, что Париж такой шумный город. Ровно в семь под звуки рожков на почтовый двор, что на бывшей улице Платриер, гремя копытами, влетел тулузский почтовый дилижанс, на который она пересела в Кагоре. Лошади были все в мыле. В Орлеане случилась задержка — потерялся мешок с почтой, его долго искали, потом лошадям задали овса, вот и пришлось до Парижа гнать во весь опор. Спрыгнув на землю, всадники разминали затекшие ноги, конюхи с попонами стали перепрягать лошадей, почтовые служащие побежали за почтой, а разные комиссионеры и носильщики накинулись на пассажиров в надежде заполучить клиентов. Поднялся невероятный гомон, все кричали, перебранивались, а тут еще зазвенели лошадиные колокольчики, и ко всему добавилось скрежетание ручных тележек.

Оглушенная, с разболевшейся головой, Гортензия на не гнущихся от усталости ногах сделала шаг к выходу. Руку ей подал один из молчаливых попутчиков, не старый еще человек, лет сорока, не более. Военная выправка выдавала бывшего офицера, но офицера небогатого, видно, жил на половинное содержание отставника. Над верхней губой его красовались гусарские усы, а в петлице старого, лоснящегося на локтях редингота, как цветок, алела розетка кавалера Почетного легиона.С тех пор как он сел в Лиможе, они с Гортензией не перемолвились и словом. Не то что двое других пассажиров, супружеская чета из Тулузы. Вот уж кто болтал без умолку! Но офицер, видимо, чтил, как святую заповедь, глубокий траур этой молодой светловолосой дамы, едва отвечавшей на вопросы попутчиков, так что в конце концов тулузцы даже перестали обращаться к ней. А он лишь приветствовал ее утром и вечером, да еще, как сейчас, подавал руку, помогая выйти из экипажа. Правда, за время долгого пути Гортензия не раз ловила его взгляд на своем лице, скрытом густой черной вуалью.

На этот раз незнакомец опять молча протянул ей руку в поношенной черной кожаной перчатке, но, когда она уже ступила на землю, он, поклонившись, вдруг отважился задать вопрос:

— Вас кто-нибудь встречает, мадам?

— Нет, никто.

— В таком случае вам, может статься, понадобятся мои услуги? Особой властью я не наделен, но, надеюсь, хоть смогу должным образом проводить до места одинокую даму…

Гортензия печально улыбнулась, про себя отметив серьезный тон и некоторую горечь в словах. Еще один ветеран Великой Армии принужден влачить жалкое существование без будущего…

— Благодарю вас, месье…

— Полковник Дюшан, к вашим услугам.

— Прекрасно! Спасибо, полковник. Буду весьма вам обязана, если соблаговолите найти для меня наемный экипаж.

— Прошу вас подождать минуту.

Он и в самом деле не задержался, и уже через минуту около молодой женщины остановился экипаж, куда принялись загружать ее нехитрый багаж.

— Куда приказать вас отвезти?

— На шоссе д'Антен. Я сама покажу дом. Дюшан крикнул кучеру адрес и вновь поклонился:

— Ваш покорный слуга, мадам… — И, чуть помедлив, добавил с некоторой робостью в голосе: — Если когда-нибудь вам понадобится помощь или хотя бы дружеская рука… Я собираюсь обосноваться здесь поблизости, в отеле «Рона».

Его заботливость тронула Гортензию. Неужели ее глубокое отчаяние так бросалось в глаза, что даже совершенно незнакомый человек смог разглядеть его за маской траура и молчания?

Гортензия быстро приподняла вуаль, желая отблагодарить его хотя бы улыбкой, пусть и не слишком веселой.

— Отчего вы сочли, что мне может понадобиться помощь? — тихо спросила она. — Я родилась в Париже, здесь прошло мое детство.

— Сам не знаю. Просто так показалось, когда я в карете сидел против вас. Очень надеюсь, что ошибся. И простите великодушно, коли проявил нескромность.

— Вам не за что просить прощения… Всегда приятно найти друга.

— Спасибо, что приняли мою дружбу. Да сохранит вас бог, госпожа Кудер…

Прямая фигура офицера исчезла, скрывшись за дверьми отеля Мессажери. Гортензия закусила губу. Госпожа Кудер… Так звалась одна из престарелых кузин доктора Бремона, это имя ей и проставили из предосторожности в паспорте в Шод-Эг. Она еще не привыкла к новому имени и не сразу отзывалась. Одна в фиакре, она с усталым вздо-хом откинулась на пыльное, с запахом старой кожи сиденье и стала думать о полковнике Дюшане.

Какая неожиданная предупредительность, и когда — чуть только нога ее ступила на мостовые Парижа! Эта мысль наполнила Гортензию умиротворением, как и в тот день, когда после бешеной скачки по плохим дорогам под дождем перед ней в Шод-Эге гостеприимно распахнул двери дом доктора Бремона. С какой теплотой и добросердечием встретила ее вся его семья!

Однако ведь и трех недель не минуло с той страшной ночи в Лозарге, когда Жан, Волчий Князь — ее единственная и тайная любовь, — вырвал ее из когтей самой смерти. Сейчас ей казалось, что с тех пор прошла целая вечность и, отдаляясь от башен лозаргского замка, она попала в иную эпоху, хотя воспоминания были еще совсем свежи. Быть может, потому, что частица ее души осталась там. Нечто подобное произошло с ее матерью, когда та покидала Лозарг.

Удивительное, сложное чувство испытывала Гортензия. Она никак не могла в нем разобраться. С одной стороны, так хотелось, чтобы события последних месяцев отошли в призрачный мир дурных снов и утренняя заря прогнала бы их навсегда из ее памяти. Но так не могло случиться. Гортензия и не собиралась ничего забывать. Даже упрекала себя за бегство, как за проявление трусости. Былой страх исчез. Осталось только отчаяние, оно, как зловещий отблеск, бередило ей душу, словно бы утратившую согласие с собой.

А может быть, в ней жили две совершенно разные женщины? Одна была беглянкой, в ужасе спасавшейся от навязанной маркизом — одновременно ее дядей и свекром — постыдной сделки: ее заставляли стать его любовницей, если только она захочет видеть сына, отнятого на следующий день после рождения. Могли и убить, представив дело так, будто она умерла от грудницы. Другой женщиной была возлюбленная Жана — повелителя волков. Она представляла себя в бирюзовой комнате, где родился их сын. Там ее душа леденела от страха, пылала любовью, ее переполняли радость, надежда, гнев. Там вопреки всему осталось лучшее, что в ней было.

Конечно, Гортензия возмутилась бы, скажи ей кто-нибудь, что она любила Лозарг так же, как ее мать, и что, уезжая, она увозит с собой скорее сожаление, нежели обиду. И, однако, в Париже, где она родилась и где провела столько счастливых беззаботных лет, Гортензия чувствовала себя совсем чужой. Ее корни уже глубоко ушли в землю Оверни, не так-то легко вырвать их, все позабыть…

Кабриолет, запряженный крепкой лошаденкой, катился быстро, и вскоре они добрались до сверкающей огнями полосы бульваров. Фонарщики как раз начинали зажигать большие масляные светильники, а также не так давно установленные газовые рожки.

Тем разительнее был контраст с плохо освещенными улочками, по которым они только что проезжали. Бульвары опоясывали Париж времен Людовика XIV как бы горящим кольцом, освещавшим само небо. Огни театров и кафе, где за стеклянными широкими витринами двигались посетители, сливались с огнями широкого проспекта, запруженного снующими экипажами и верховыми лошадьми. Желтый свет падал и на листву высоких деревьев, стоящих в ряд у каменных парапетов, ограждавших царство пешеходов.

Это был час начала спектаклей, и за мерцающими стеклами ландо виднелись замысловатые женские прически, посверкивали брильянтовые серьги, мягко покачивались страусовые перья на шляпах и краснели, желтели, зеленели бу-кетики цветов в обрамлении кружев. То и дело мимо проскакивал тильбюри с каким-нибудь франтом в подбитом шелком плаще, со шляпой, лихо сдвинутой набок, и сигарой в зубах, а некоторые даже щеголяли в каких-то немыслимых цилиндрах с кокардой.

Цвет города слетался навстречу еще одной праздничной ночи, как две капли воды похожей на вчерашнюю, да и на завтрашнюю тоже. Только Гортензия, несмотря на свое громкое имя и сказочное состояние, была им чужой.

Ее от всех этих счастливых людей отделяла не только дверца экипажа: огни бульваров слепили глаза, привыкшие к величественному темному небу, окутывавшему Овернь. Пока кабриолет катился вперед, она жаждала лишь одного: поскорее добраться до родного дома, хотя в нем, пустовавшем уже около двух лет, ее встретят лишь пыльная мебель, кресла в белых чехлах, лампы без масла и голые кровати. Но даже если никто из родных ее там не ждал, даже если предстояло встретиться со страшной пустотой заброшенного дома, лишенного души, — это был ее дом, единственное место, где она сможет вновь обрести себя, спасительная соломинка в бурном водовороте, каким казалась ей жизнь после рождения маленького Этьена. Она всей душой стремилась домой.

Экипаж поравнялся с шоссе д'Антен, но прежде, чем кучер успел завернуть за угол ресторана Нибо, Гортензия высунулась из окошка.

— Остановите у дома напротив особняка Периго! — крикнула она.

Тот обернулся.

— У особняка Гранье де Берни?

— Да…

— Так бы и сказали!

Что она себе вообразила? Разве может дом отца потерять свое имя из-за происшедшей там трагедии? Она опасалась, что кучер что-нибудь скажет в ответ, боялась какого-нибудь жестокого замечания, от которого ей станет больно.

Вдруг Гортензия позабыла обо всех своих прежних опасениях, так она была поражена. Она ожидала увидеть темные стены, запертую дверь, слепые окна. А заброшенный особняк от высокого портала, верхний ярус которого украшал треугольный фронтон с возлежащей нимфой, до боковых крыльев, выходящих на улицу, весь сиял огнями. Обе створки широко распахнутых ворот открывали вид на благородные очертания внутреннего двора с пышной зеленью апельсиновых деревьев в кадках. Откуда-то издалека доносились звуки ариетты Моцарта, а у крыльца как раз остановилось ландо, доставившее сюда неизвестную ей пару в вечерних туалетах: даму в сиреневом платье с черной эгреткой и господина в черном фраке, коротких панталонах и шелковых чулках. Встречал их лакей в пурпурной, расшитой серебром ливрее — у них в доме лакеи так не одевались.

Кучер остановил кабриолет у ворот.

— Там у них праздник, — проворчал он. — Вы уверены, что не ошиблись адресом?

На мгновение онемев от удивления, Гортензия быстро взяла себя в руки:

— Ошиблась адресом?

— Да откуда я знаю! Если приехали просить места, то заезжать нужно не с этой стороны…

Туалет пассажирки явно не внушил ему уважения. Ледяным тоном Гортензия постаралась дать ему понять, что он имеет дело отнюдь не с прислугой.

— Этот дом принадлежит мне, — сухо бросила она. — Остановитесь у самого подъезда. Надо выяснить, что все это означает.

— Ладно.

Не вполне удовлетворенный ее словами, кучер все же потихоньку стал продвигаться вперед. Но не успели они доехать до ограды, как из каморки привратника выскочил какой-то старик и буквально кинулся наперерез.

— Эй, ты! Куда правишь? Здесь вам не кабак какой-нибудь!

Но обрадованная Гортензия уже выпрыгнула из экипажа и, откинув черную вуаль, бросилась на шею привратнику.

— Може! Милый мой Може! Наконец-то встретились!

Бывший кучер Анри Гранье де Берни удивленно вскрикнул, но в его радостно загоревшихся глазах сквозило какое-то беспокойство.

— Мадемуазель Гортензия! Это вы? Неужели правда вы? Но что вы здесь…

— Что я здесь делаю? Приехала к себе домой, милый Може, собираюсь тут пожить. Только вот никак не могу понять, что происходит. Неужели кто-то посмел поселиться в доме отца?

Вмиг погрустнев, Може опустил взгляд и смущенно начал теребить шапку, сорванную с головы при виде Гортензии.

— Господин принц де Сан-Северо, председатель административного совета банка Гранье, попросил всемилостивейшего разрешения въехать сюда, чтобы жить поближе от конторы. Король соизволил дать разрешение. Чтобы дом не пустовал… Не годится же бросать так, без хозяина…

Бедняга будто силился ответить плохо выученный урок. Но печаль, застывшая в добрых глазах старого слуги, выдавала его истинные чувства.

Что тут скажешь? Но их молчание вскоре прервал нетерпеливый кучер:

— Ну что? Куда ехать? Назад, что ли?

— Об этом и речи быть не может! Везите меня к подъезду! — приказала она, садясь обратно в экипаж. — Увидимся позже, Може. А пока у меня дела…

Не слушая более невнятных объяснений старика, она сделала знак кучеру трогать и протянула монету за труды. У входа пораженный лакей, даже не подумав броситься навстречу, стоял и наблюдал, как простой наемный экипаж подъезжает к беломраморным ступеням крыльца. В окошке показалась голова Гортензии.

— Друг мой, вас так и не научили открывать дверцу? — сухо осведомилась она.

Повелительный тон вывел лакея из оцепенения, он, словно заводной, подошел и распахнул дверцу, выпуская Гортензию. Она спрыгнула на землю.

— Отнесите в дом багаж и скажите хозяину, что я хочу с ним поговорить.

— Но, мадам, — пришел в себя лакей, — это никак нельзя. Монсеньор сейчас дает званый ужин, и я не смогу…

— Сможете, если не хотите, чтобы я зашла к ним прямо в зал.

— Госпожа! Монсеньор терпеть не может, когда его беспокоят.

— А я терпеть не могу, когда кто-то без предупреждения вселяется в мой дом, и еще ненавижу, когда пытаются помешать мне войти. Идите и доложите: графиня де Лозарг. Я буду ждать в гостиной Времен года… если, конечно, она еще существует.

Лакей покачал головой, однако, смирившись, с низким поклоном растворил перед Гортензией дверь слева от главного вестибюля, выложенного черно-белой плиткой. Она прошла в очаровательную бирюзовую гостиную. Выпуклые рельефные украшения на стенах, выполненные под белый мрамор, изображали четырех нимф, олицетворявших времена года.

Как ни храбрилась Гортензия, хотя гнев и придавал ей новые силы, она все же обрадовалась, что наконец-то осталась одна — так легче справиться с накатившими чувствами. Ее мать любила эту комнату, она сама выбирала всю мебель, даже безделушки, вот, например, эти две старинные хрустальные вазы. Ей нравилось ставить в них охапки чайных роз. Дрожащей рукой Гортензия погладила серебристую обивку канапе у камина. Сколько раз Виктория Гранье де Берни возлежала тут среди пышных кружев и радужного муслина, принимая самых близких друзей! Как в те времена, на столике стоял длинный сиреневый хрустальный рог с тремя белыми розами в зеленоватых прожилках, лучшими из тех, что росли в оранжереях Берни.

Гортензия на мгновение прикрыла глаза, сдерживая подступившие слезы. Эти три цветка были последней каплей: именно такие подбирала мать к этой вазе, и, если бы, довершая картину, где-нибудь со спинки кресла свисал оброненный шарф, она, быть может, не удержалась бы и разрыдалась.

Но тут, к счастью, скрипнула дверь. Гортензия, широко раскрыв глаза, резко обернулась. Креповая вуаль взлетела кверху. На пороге, склонившись в поклоне, стоял невысокий худой человечек с пронзительными черными глазами на узком лице. Сухопарая фигура напоминала статуэтку из оливкового дерева, но руки были удивительно красивой формы, да и сам он казался безукоризненно элегантным. Бархатный фрак со стоячим воротничком, из-под которого выглядывали пышные кружева жабо, и черные шелковые панталоны сидели на нем как влитые.

Коротко поздоровавшись, принц быстрыми шагами приблизился к неподвижно стоявшей Гортензии, словно замершей при виде незваного гостя. Взгляд его упал на пальцы молодой женщины, все еще поглаживавшей лепестки розы.

— Они всегда стоят в этой вазе, — мягко заметил он. — Помнится, ваша матушка так их любила…

— Мой свекор маркиз де Лозарг действительно как-то говорил, что вы, кажется, были старым другом отца, однако я совсем не помню вас.

Тон граничил с дерзостью, но Сан-Северо только улыбнулся.

— Как может девушка, воспитывавшаяся в монастыре, знать всех, с кем общается могущественный банкир? Ваши родители, графиня, были окружены множеством друзей. Иные были им ближе, иные дальше. Наши отношения в основном оставались деловыми. Однако позвольте узнать… чему обязан столь нежданному приезду?

— Поверьте, принц, ваше присутствие здесь для меня тоже неожиданность. Я и не знала, что в особняке родителей появился новый хозяин.

— Не хозяин, а просто жилец. Для пользы дела в банке, где я председательствую в административном совете, нужно, чтобы и жилье мое было поблизости. Так по крайней мере считает премьер-министр господин Полиньяк, а также… Его Величество король Карл X. Добавлю, что маркиз де Лозарг полностью в курсе дела.

— Мне он ничего об этом не говорил… И вообще складывается такое впечатление, что меня нарочно держат вдали от всего, чем ведал отец…

— Быть может, потому, что вы хорошенькая женщина?Простите, что до сих пор не предложил вам сесть, однако не стану скрывать, ваш вид меня просто потряс. Вы поразительно похожи на вашу матушку. Я был не более чем преданным поклонником ее красоты, но, надеюсь, она со своей стороны видела во мне друга.

Он подвинул ей кресло, но сесть она отказалась.

— Благодарю. Раз я здесь не дома, то нет смысла и задерживаться.

— Не говорите так! Дом по-прежнему ваш, уверяю, и если бы вам было угодно предупредить меня заранее о своем приезде…

— Как я могла бы это сделать, если даже не подозревала о вашем присутствии здесь? К тому же и время для беседы выбрано неудачно. У вас, кажется, сегодня вечером прием?

— Просто несколько друзей к ужину, потом еще кто-то подъедет, но вас это ни в чем не стеснит. Вам, наверное, необходимо отдохнуть с дороги, я сейчас распоряжусь, чтобы приготовили самые дальние покои. Слава богу, дом достаточно просторный…

— Прошу вас, принц, — оборвала его Гортензия, — вы меня неправильно поняли. Я собиралась пожить у себя дома, но у вас не останусь ни за что. Вы заняли дом, пускай! Остается Берни, и если вы поможете мне туда добраться, считайте свой рыцарский долг по отношению к одинокой путешественнице выполненным с лихвой.

— Вы хотите… на ночь глядя ехать в Берни?

— Это не так далеко. Надеюсь, вы поймете, что мне лучше побыть одной.

Сан-Северо нервно закусил губу и, сцепив руки за спиной, медленно прошелся по большому цветастому ковру. Казалось, он был чем-то весьма смущен.

— Сударыня, — наконец вымолвил он, — по-видимому, вам действительно ничего не известно об имуществе вашего отца. Признаться, я удивлен, что господин маркиз де Лозарг держит вас в полном неведении. Разве что… вы с ним очень давно не виделись?

— Не такой уж большой срок — три недели, — ответила Гортензия, охваченная тяжелым предчувствием. Ей с трудом удавалось побороть дрожь в голосе.

— Конечно, нет. Тем больше мое удивление. Сделка состоялась вот уже полгода назад, и с полного согласия вашего свекра, действовавшего от вашего имени.

На этот раз она не удержалась и прямо-таки выкрикнула:

— Какая сделка?

— Но ведь… купчая на Берни… Боже мой, вы хоть в обморок-то не упадите…

Удар и в самом деле был настолько силен, что ноги у Гортензии подкосились. В отчаянии она ухватилась за кресло, чтобы не упасть, к глазам подступили слезы. Милый, родной Берни… продан! Чудесный белый дом у пруда. Замок детства, погожих летних дней… А оранжереи, их ведь некогда построили для матери Гортензии! Берни и его живые воды!

Взгляд ее вдруг упал на сиреневый хрустальный рог, она протянула к нему дрожащую руку.

— Если Берни продан, тогда откуда эти розы? Это редкий сорт, отец вывез его из Персии, а садовники долго выращивали, чтобы доставить удовольствие моей матери.

В голосе зазвенел гнев, прогоняя боль. Зато ответ принца прозвучал приторно, словно строки любовной поэмы.

— Зная, как я их обожаю, новый владелец — вернее, владелица, ведь речь идет о даме — иногда посылает мне их. Дорогая графиня! Искренне сочувствую вашему горю, но вы должны понять: Берни — это поистине королевские владения. Чтобы их содержать, требуется целое состояние.

— Значит, состояния больше нет? Пока был жив отец, содержать свои поместья для него не составляло большого труда.

— Я знаю, знаю… но многое изменилось с тех пор. Банк, конечно, все еще процветает, но политика очень повредила делам. У нас был большой военный долг после поражения…

— О чем вы говорите? Ведь мне известно, что отец еще при жизни выплатил большую его часть по договору с банком Лафит и с несколькими другими банками.

— Но ведь что-то и осталось. Кроме того, потом у нас был миллиард эмигрантов, война с Испанией и, наконец, после известного несчастья, потеря доверия вкладчиков. Сохранить Берни было бы безумством, банк Гранье такого бы не выдержал. Уверяю вас, содержание подобного поместья стоит целого состояния… а леди Линтон весьма богата.

— Леди Линтон? Вы продали дом моего отца англичанке? Да наяву ли это?

— Мы продали тому, кто готов был заплатить, сударыня! Англичане больше нам не враги, скорее наоборот. Сближение происходит во всех сферах, и даже осмелюсь утверждать, что сейчас во Франции английское исключительно в моде. Что до леди Элизабет… она любезнейшая и гостеприимнейшая из женщин. В конце концов, возможно, ваше намерение вернуться в Берни не так уж и неуместно. Уверен, она примет вас с радостью…

— Прошу вас, сударь, прекратите! Во всяком случае, прежде чем уехать, я хотела бы узнать кое о чем…

— Буду рад удовлетворить ваше любопытство.

— Вы мне сказали, что господин де Лозарг был поставлен в известность об этой… сделке?

— Даю вам честное слово. Впрочем, маркиз получил для вас и для вашего сына сумму, соответствующую половине продажной стоимости, а остальное хранится в банке и впоследствии, конечно, будет положено на счет вашего сына.

Уже не в силах справиться с раздражением, Гортензия, вставая, отшвырнула кресло.

— Но в конце концов, сударь, деньги принадлежат мне, и я просто поражена, что никто в банке даже не подумал об этом вспомнить. Я слишком хорошо знаю отца, чтобы предположить, что он не сделал необходимых распоряжений, обеспечивающих мою финансовую независимость. Почему не выполнили его волю?

— Насколько мне известно, все распоряжения были скрупулезно выполнены. До вашего замужества банк переводил вам пенсию на счет маркиза де Лозарга. Затем ваше приданое, сто тысяч ливров, то есть дивиденды, не считая части от продажи Берни, также регулярно переводились…

— Господину де Лозаргу? А почему не мне? Ведь я вдова, сударь.

— Я знаю, и все мы глубоко сочувствуем горю, которое вас постигло, но…

— Да я не прошу у вас сочувствия! Я хочу только вступить во владение тем, что мне принадлежит и на что маркиз де Лозарг не имеет никаких прав. Я, конечно, молода, но дееспособна и в своем уме, и нигде в кодексе Наполеона не сказано, что женщина, а тем более мать, может быть лишена своего имущества в пользу третьих лиц. Завтра я поеду в банк.

— Успокойтесь, умоляю, успокойтесь! В этом доме полно людей. Вас могут услышать… — Это мне как раз безразлично. Пусть слышат! Они и так еще услышат обо мне!

— Но что вы собираетесь сделать?

Она с усталой улыбкой обернулась к нему:

— Прежде всего немного отдохнуть. Мне это просто необходимо.

— Ну конечно же, я ведь говорил… Прошу вас, позвольте предложить вам свое гостеприимство, по-дружески…

— Благодарю, но принять ваше предложение не смогу.

— Но почему? В конце концов, это же ваш дом!

— Вот именно «в конце концов». А кстати, вы женаты, принц?

— Увы, нет. Моя супруга вот уже почти пятнадцать лет назад покинула сей мир, и как-то сердце не лежало искать ей замену.

— Похвальные чувства, однако в таком случае вы поймете, что мне не пристало оставаться под одной крышей с одиноким мужчиной. В моем положении нужно заботиться о репутации.

— Вы считаете, что отправиться в гостиницу для вашей репутации будет лучше? — поинтересовался Сан-Северо, оскорбленный преподанным ему уроком добродетели.

— В гостиницу я тоже не поеду. Если вы будете так любезны нанять мне экипаж, я отправлюсь туда, где воспитывалась, в обитель Сердца Иисусова. Уверена, что настоятельница, мать Мадлен-Софи Бара, даст мне приют. Увидимся завтра в банке, я заеду днем.

— Ни к чему спешить. Отдохните как следует.

— Сударь, у меня не хватит средств па долгий отдых. Я намерена потребовать у кассиров отца хотя бы часть того, что мне причитается.

— Ах, дело только в этом? Тогда не беспокойтесь. Завтра же распоряжусь, чтобы вам отнесли на улицу Варенн… это ведь на улице Варенн?.. некоторую сумму на первые расходы. А затем мы вместе с вами посмотрим, как лучше обеспечить вас, не затрагивая ничьих интересов.

— А теперь, пожалуйста, вызовите мне карету.

— Ну что вы! Я скажу, чтобы запрягали. Вы отказались от крова, но хоть каретой-то, надеюсь, воспользуетесь?

Не дожидаясь ответа, Сан-Северо бросился к двери, распахнув ее с такой поспешностью, что Гортензия даже задумалась: желает ли он побыстрее вернуться к гостям или спешит от нее избавиться? Принц исчез прежде, чем она успела заметить ему, что здесь достаточно просто позвонить и незачем бежать на конюшню самому. Во времена Анри Гранье на любой звонок откликались по крайней мере два лакея, что бы ни случилось. Но, может быть, принцу просто надо было размять ноги, а заодно и потренировать слух своих людей? Гортензия чувствовала себя такой усталой, что все это на самом деле было ей безразлично. Единственное, что ей было нужно, это присутствие друга, а кто лучше ободрит, утешит, обласкает, чем мать Мадлен-Софи? А потом… в постель!

Принц появился мгновение спустя.

— Экипаж сейчас будет готов, — заявил он, потирая руки жестом, явно несвойственным знатному вельможе и потому шокировавшим Гортензию. — Завтра я сам заеду справиться о вас и привезу то, что обещал.

— Только поймите меня правильно! — холодно возразила Гортензия. — Я не милостыню прошу, а добиваюсь получить то, что мне положено по праву рождения. В мои намерения не входит всю жизнь провести в монастыре. Раз этот дом занят, мне придется искать для себя и сына под-ходящее жилище. Или, может быть, ваш договор о найме подходит к концу? Это было бы предпочтительней всего.

Смуглое лицо принца приобрело легкий кирпичный оттенок.

— Разве вы не собираетесь возвращаться в Овернь?

Вопрос этот явно заботил его больше всего, и Гортензия, пораженная столь грубой откровенностью, чуть не рассмеялась ему в лицо.

— Пока нет.

В этот момент лакей доложил, что карета подана, и это прервало беседу. Принц церемонно проводил свою гостью до парадного крыльца. На смену ариетте Моцарта теперь пришла песнь Шуберта, слышались голоса и звяканье бокалов. Взглянув в высокое окно в вестибюле, Гортензия увидела сразу два экипажа. В один из них слуга ставил ее багаж, а из другого, роскошного черно-желтого лакированного ландо, лакей с тысячью предосторожностей помогал выйти даме в богатом вечернем туалете.

— О, господи! Наконец-то она! — воскликнул принц. — Простите, графиня, я на минуту покину вас.

Он устремился навстречу вновь прибывшей, приветствуя ее и рассыпаясь в любезностях. Но дама того стоила. Гортензия залюбовалась широким пурпурным шелковым плащом, надетым поверх светло-серого платья. Замысловатая двухцветная шляпа роскошно сидела на черных блестящих волосах дамы, со смехом отвечающей на слишком восторженные комплименты хозяина. И не подумав извиниться за опоздание, она заявила, что задержалась в зоопарке, наблюдая, как ужинает жираф.

— Жираф! — вскричал Сан-Северо, силясь найти это забавным. — Когда же, дорогая, обожаемая графиня, вы перестанете мучить меня, своего раба?

— Когда перестанете меня приглашать. Что поделаешь, мой милый, к вам идешь, только когда ничего лучшего не остается.

Она смеялась, но Гортензия, сначала из деликатности отступившая в тень огромной античной вазы с черными ирисами и белыми лилиями, уже узнала этот голос, смех, это лицо… И, покинув свое напоенное ароматами цветов убежище, она шагнула на свет. Смех дамы резко оборвался, глаза ее округлились.

— Я не сплю? Гортензия? Здесь?

— Ну да, Фелисия, это я. А судя по всему, вы — это вы.

С одинаковым юным пылом обе бросились друг к другу в объятия под ошеломленным взором хозяина. Алое, словно кардинальская мантия, одеяние прильнуло к скромному плащу из черного сукна, и Гортензия почувствовала, как тает ее сердце вблизи давно разыскиваемой подруги. Она нашла Фелисию! Княжну Фелисию Орсини! Много лет они были врагами, а потом, в час печали, Фелисия оказалась ее самой ярой защитницей! Сколько раз, страдая от одиночества в Лозарге, Гортензия с тоской вспоминала непримиримый характер и гордую поступь южанки! А теперь, словно по мановению волшебной палочки, они встретились вновь! Гортензии даже почудилось, что в цепи ее бесконечных несчастий мелькнул, наконец, лучик надежды. Фелисия первой перевела дух:

— Что вы здесь делаете? Я думала, вы в Оверни.

— Я только что приехала и собиралась поселиться здесь, в доме родителей. Я не знала, что им уже распорядились.

— А теперь, конечно, уезжаете? И куда?

— Хотела просить приюта у нас в монастыре.

— Я предлагал остановиться у меня… — вмешался Сан-Северо, чувствуя, что о его присутствии просто позабыли. Но вышло совсем некстати: Фелисия буквально испепелила его взглядом.

— У вас? Где нет даже женщины, что могла бы прислуживать ей? Да вы просто разума лишились, мой бедный Фернандо! Где вы воспитывались? У неаполитанских лаццарони ?

— Но что же вы мне прикажете делать?

— Правила галантности требуют, чтобы вы немедленно вернули госпоже… кстати, Гортензия, какая у вас теперь фамилия?

— Лозарг. Я вышла замуж за своего кузена Этьена и потеряла его почти сразу же после свадьбы. Я вдова, Фелисия!

— Правда? Как и я, — задумчиво протянула подруга. — Однако вернемся к нашему разговору. Итак, по-моему, с вашей стороны было бы очень красиво предоставить дом госпоже де Лозарг, а самому отправиться ночевать в гостиницу!

— Бог с вами, графиня! Разве вы забыли, что у меня полон дом приглашенных? И вообще нам с вами пора идти к гостям. Сейчас посажу госпожу де Лозарг в экипаж и…

— Нам с вами пора? Говорите только о себе, мой милый! Я наконец нашла свою подругу Гортензию и никуда ее не отпущу. И поскольку вы оказались не в состоянии предложить ей достойное пристанище, я увожу ее с собой! Велите подать обратно мой экипаж!

Гортензии вдруг показалось, что Сан-Северо сейчас заплачет.

— Но не уедете же вы сразу, как только приехали, ведь все вас ждут!

— Кто? Ваши любезные друзья из ведомства Полиньяка? Монбель, Герон-Ранвиль, Ла Бурдонне? Эти ничтожества? Мой дорогой Фернандо, вы должны только радоваться, что я уезжаю, ведь вам прекрасно известно, что я встречаюсь с ними лишь ради удовольствия наговорить им дерзостей! Хоть один вечер спокойно проведете!

— Но я так люблю, когда вы бываете у меня, Фелисия, дорогая…

— И напрасно!

— Это такое блаженство и так редко случается…

— Я просто оказываю вам услугу! Вы отлично знаете, что я как была, так и осталась бонапартисткой! Идемте, Гортензия, вам нужно отдохнуть!

— А как же наш вист?

— Благодарите небо, что я вас сегодня не обыграю!

В сопровождении принца, все более напоминавшего расквохтавшуюся курицу, обе дамы приблизились к карете. Но перед тем как усесться, Фелисия окинула суровым взором приготовленный для Гортензии экипаж.

— Ваш ли это экипаж, Фернандо? А где же тогда ваш кучер, где ваши гербы? Мне казалось, вы могли бы оказать больше чести госпоже де Лозарг.

— От вас ничего не укроется, дорогая графиня, — вздохнул Сан-Северо. — Если уж вам угодно все знать, мой Луиджи заболел. А экипаж этот совсем новый, к нему еще не успели прибить гербы. Целую руки, сударыни.

Он помог обеим дамам подняться в экипаж и отступил на шаг. Из окошка показалась головка Гортензии:

— Так не забудьте же свое обещание, принц. Я хотела бы как можно раньше все получить.

Он поклонился.

— Завтра же сам принесу на улицу Бабилон к графине Морозини.

— Не знаю, о чем речь, но сделайте обязательно!крикнула Фелисия, пока экипаж отъезжал от дома.

— Ох! — вздохнула она, откинувшись на обитое белым шелком сиденье, и лицо ее на белом фоне сразу стало похоже на камею. — Слава богу, я получила сегодня двойное удовольствие: встретила вас и избавилась от скучной компании.

— Зачем же туда ходить?

— Потому что, моя милая, я обожаю игру, люблю все карточные игры, а у Сан-Северо, случается, играют дьявольски рискованно.

— Вы хотите сказать, — возмутилась Гортензия, — что он превратил мой дом в притон?

— Ну, это, пожалуй, слишком сильно сказано. Там играют в своей компании, среди порядочных людей… во всяком случае, чаще всего. Лучше расскажите мне о себе. Что вы делали с тех пор, как мы виделись в последний раз?

— Это долгая и темная история, когда-нибудь я вам все расскажу. А разве в пансион после вашего возвращения не дошли об этом слухи?

— К несчастью, я так туда и не вернулась. Помните, мне срочно пришлось уехать под неясным предлогом?

— Да, действительно, припоминаю, вам срочно надо было ехать к кузине в Париж, к графине Орландо, но я считала, что ваш внезапный отъезд мог быть связан и с тем странным происшествием в день похорон моих родителей. Там был замешан один молодой человек, и мне показалось, вы его знали.

— У меня все основания полагать, что это был мой брат, Джанфранко Орсини. Если хотите, потом я подробно все вам расскажу. Знайте только, что, приехав к графине Орландо, я застала ее за письмом к матери Мадлен-Софи с просьбой о моем скорейшем возвращении.

— Это было совпадение?

— Конечно. Так случается. Но в этом случае совпадение для меня крайне неблагоприятное: отец требовал, чтобы я ехала в Рим. И едва я переступила порог, как меня посадили обратно в карету и повезли в направлении отцовского палаццо. Я так и не успела справиться о брате, хотя, наверное, к тому времени он уже был в тюрьме.

— Но к чему столь скорый отъезд? У вас в семье случилось несчастье?

— Нет. Просто отец решил выдать меня замуж. Спустя два месяца сыграли мою свадьбу с Анджело Морозини… я поселилась в палаццо на Главном канале в Венеции… я была счастлива…

— Вы знали друг друга только два месяца? Или познакомились с вашим будущим мужем раньше?

— Я увидела его впервые, когда подписывала брачный контракт. И влюбилась с первого взгляда. Он был таким мужчиной, о каком я могла только мечтать: благородный, смелый, щедрый, со свободолюбивой душой. Очень красивый. И любил меня так же, как я любила его.

Гортензия на мгновение задержала дыхание. Дивный низкий голос вдруг оборвался, и послышалось что-то похожее на сдерживаемые рыдания. Тишина заполнила тесное пространство кареты с двумя узницами-пассажирками. Как будто боясь подступивших воспоминаний, Фелисия не решалась вымолвить страшные слова, ведь то, что ей предстояло рассказать, и в самом деле было ужасным.

— Через полгода после свадьбы Анджело убили. Австрийцы расстреляли его у стен арсенала за подстрекательство к восстанию.

Гортензия негромко охнула, и снова стало тихо. Она чувствовала, что словами тут не поможешь, утешить подругу не в ее силах, и только крепко сжала ее руку, затерявшуюся в складках ярко-красного шелка. Сверх ожидания, та ответила на пожатие, она прямо вцепилась в руку Гортензии, как ребенок, ища защиты, цепляется за мать. И Гортензия поняла, что гордая, дерзкая Фелисия носила в своем сердце рану, которой, быть может, никогда не суждено затянуться.

Они долго сидели так, рука в руке, не двигаясь, близкие, как никогда раньше. Экипаж мерно катился; они миновали площадь Людовика XV. Въехали на мост Людовика XVI, и Гортензия залюбовалась широкой муаровой лентой Сены с черными точками пришвартованных на ночь барж и шаланд. В воде тысячей огней отражались окна Тюильри и домов по набережной Вольтера, за ними виднелись башни собора Парижской Богоматери и каменные сторожевые башни тюрьмы Консьержери. Ночной Париж был удивительно красив.

Наконец Фелисия справилась с волнением. Она мягко высвободила руку, достала маленький носовой платочек и приложила его к глазам. А затем продолжила свой рассказ:

— Трое верных слуг (они и теперь со мной) помогли мне вовремя бежать из Венеции. Меня тоже собирались арестовать. Мне удалось вывезти драгоценности, деньги, несколько ценных вещей. Возвращаться в Рим не было смысла. Мне нужен был Париж, ведь я хотела и сейчас хочу только одного: отомстить. Для этого лучше всего было вернуться во Францию.

— Но я не понимаю, почему именно во Францию? Ведь это австрийцам вы собираетесь мстить.

— Вы правы, однако вспомните: в Австрии содержится исключительно важный для Франции пленник, он может стать чрезвычайно опасен, если получит свободу действий.

— Римский король?

— Да, тот, кому присвоили такой смешной для французского принца крови титул: герцог Рейхштадтский. Когда станет Наполеоном Вторым, он наверняка отомстит тем, кто держит его в заключении. Меттерних просто умрет от бешенства… А сюда я приехала затем, чтобы расчистить место к тому времени, когда его вырвут из тюрьмы.

— Это означает, что вы, Фелисия… участвуете в заговоре?

— А почему бы и нет? — с вновь вспыхнувшим весельем парировала она. — Вам что, очень нравятся Бурбоны? Я-то, моя милая, их просто ненавижу. Не забудьте, что в их тюрьмах томится мой брат. И вообще они Франции не подходят. Старая немощная монархия, как инвалид, тщится прикрыть свое уродливое морщинистое лицо бронзовой маской императора. Меня это просто выводит из себя. Чтобы сохранить власть, они не гнушаются самыми низкопробными средствами, уповают только на полицию, угнетают народ, но все равно эта монархия прогнила. Просто, как всякие отбросы, они нуждаются в хорошей метле, чтобы вымести их в сточную канаву.

Гортензия инстинктивно схватила подругу за руку, взглядом указывая на кучера.

— Тише, прошу вас! — шепнула она. — Вы говорите ужасные вещи! Какая неосторожность!

Фелисия в ответ только рассмеялась и даже поцеловала подругу в щеку.

— Испугались Гаэтано? Ах, да! Вы же его не знаете. Вместе с моей горничной Ливией и моим телохранителем и дворецким Тимуром они составляют то самое трио верных слуг, которому я обязана своим спасением. В этой карете мы можем говорить так же свободно, как у меня в будуаре. Но, конечно, если мое общество так вас пугает, еще не поздно сделать крюк и отправиться под крыло к матери Мадлен-Софи, ведь я живу на улице Бабилон, между шко-лой для девиц из бедных семей и казармами швейцарских гвардейцев.

— Что это вам вздумалось? Я тоже могу пожаловаться на нынешние власти, на короля, да и на все королевское семейство. Просто ваши разговоры о метле…

Вдруг карета резко остановилась. Кучер закричал кому-то, чтобы освободили дорогу. Фелисия выглянула в окошко.

— Что случилось, Гаэтано?

— Госпожа графиня может убедиться сама: толпа перегородила улицу. Здесь кого-то арестовывают.

Во всю ширину улицы Бак растянулся полицейский кордон. Тут же стояла и тюремная повозка с распахнутой, словно в ожидании, дверцей. Двое в длинных рединготах и бобровых шапках со свирепыми лицами освещали фонарями вход в какой-то небогатый дом. Сгрудившись позади повозки, прохожие вытягивали шеи, пытаясь увидеть, что происходит, а в окнах соседних домов мелькали головы в шерстяных колпаках с помпонами или в чепцах с лентами. Люди перешептывались в ожидании, побаиваясь повысить голос.

То, что случилось потом, не заняло много времени. Из дома вывели троих бедно одетых мужчин и женщину со связанными за спиной руками. Их стали грубо вталкивать в повозку. Женщина вскрикнула от боли, в ответ трое мужчин хором выкрикнули: «Да здравствует свобода! Смерть Бурбонам!» В толпе опять зашептались. Трое полицейских с дубинками кинулись разгонять толпу, а фургон, высекая искры из-под колес, сорвался с места. Минутой позже путь был свободен, и Фелисия, которая, высунувшись в окошко, наблюдала за этой сценой, уселась на место.

— Ну вот, — вздохнула она. — Так почти каждую ночь, потому что они уже боятся арестовывать днем. Вы слышали, что говорили люди в толпе? Пока они только шепчутся, ведь сила не на их стороне. Поверьте, в тот день, когда они обретут голос, гнев их будет страшен.

Словно стремясь поскорее удалиться от этого невеселого места, Гаэтано пустил лошадей галопом. На улицах уже не было ни души. Несколько минут спустя они въехали во двор небольшого особняка. За крышей виднелись кроны деревьев — там был сад.

— Вот мы и приехали. Будьте здесь как дома, живите, сколько хотите, — сказала Фелисия.

— А вы уверены, что я вас не стесню? Не хочется быть для кого-то обузой. Да и опасно иметь со мной дело. Я ведь в неважных отношениях со двором.

— Тем вы мне интереснее, милое дитя. Добро пожаловать. Кстати, сбежать вам уже не удастся. Ведь наш дорогой Сан-Северо должен завтра сюда кое-что принести.

— Да, деньги. Мне кажется, он не хотел, чтобы я ехала в банк отца. Но, пожалуй, воздержимся от слишком поспешных суждений. Увы, есть у меня такой недостаток…

— Когда имеешь дело с Сан-Северо, предусмотрительность не помешает. Несмотря на всю свою родовитость и связи в высших сферах, доверия, будь я на вашем месте, он бы у меня не вызвал. Но пойдемте в дом! Успеем поговорить и завтра…

Когда они вошли в элегантную прихожую, где за колоннадой в тосканском стиле прелестным завитком поднималась лестница с витыми железными перилами, навстречу им выбежал человек в черной ливрее без позументов.

— Ты уже вернулась, госпожа графиня! — вскричал он громовым голосом, казалось, доносившимся откуда-то из-под земли. Голос исключительно гармонировал с его оригинальным видом. Ростом и шириной плеч он напоминал какой-то огромный шкаф. Бритый череп и плоскоелицо с длинными и тонкими монгольскими усами совершенно не годились для слуги из приличного дома. Он скорее мог бы сойти за джинна, появлявшегося из лампы Аладдина.

Но Фелисия нимало не возмутилась, когда к ней обратились на «ты». Она только рассмеялась и весело ответила:

— Вот и радуйся, ведь ты не любишь, когда я хожу к принцу Сан-Северо.

— Ты знаешь, хозяйка, что я об этом думаю. Он плохой, опасный человек. Жди от него чего угодно.

— Ну, положим, душить свою гостью на виду у всех он не станет, к тому же на этот раз вышло удачно, что я тебя не послушалась, потому что я встретила у него старую подругу. Скажи Ливии, чтобы сейчас же приготовила комнату для госпожи графини де Лозарг.

Странный слуга вдруг на удивление грациозно, склонился в поклоне, а Фелисия сказала:

— Познакомьтесь, это Тимур, мой дворецкий. Анджело вывез его с берегов Каспийского моря . Тимур был так предан моему дорогому мужу! А сейчас он для меня лучший из телохранителей.

— Телохранитель, которого не берут с собой, когда едут в плохое место! — сверкнул глазами турок.

— Ты сам знаешь почему. В последний раз, моя дорогая, он так избил лакея принца, что тот целых три недели не мог разогнуться.

— Он это заслужил! Грубое животное!

— И все только потому, что лакей, помогая мне снять пальто, оступился и легонько меня толкнул. Принцу не очень-то понравилось, как поступили с его слугой, и я решила больше не брать с собой Тимура, когда еду туда. А теперь оставь нас! Когда переговоришь с Ливией, принеси нам ужин в будуар. Госпожа де Лозарг устала после долгого пути.

Дворецкий удалился величавой поступью императора, а обе дамы рука об руку стали подниматься по каменной лестнице.

Но стоило им добраться до второго этажа, как сердце Гортензии не выдержало. Тревога, горести последних дней в Лозарге, крайняя усталость после долгого, утомительного путешествия, наконец, жестокие разочарования последнего дня сделали свое дело. Она горько зарыдала.

Глава II. КАРБОНАРИЯ

Видя, как Гортензия, словно задыхаясь, ловит ртом воздух и, привалившись к перилам, захлебывается в рыданиях, Фелисия не растерялась. Она обхватила подругу за талию и, оторвав от перил, где та рисковала свалиться вниз, повлекла в небольшую комнатку, обитую зеленым велюром. Фелисия ногой толкнула дверь, уложила Гортензию на диван, сняла с нее шляпу и вуаль, расстегнула плащ, воротничок платья и бросилась к звонку. Подергав за шнурок звонка, она вернулась к Гортензии, села рядом и взяла ее руки в свои, пытаясь их согреть. Мгновение спустя в комнату вихрем влетела смуглая худенькая женщина невысокого роста в крохотном муслиновом чепчике и шуршащих крахмальных юбках.

— Принеси скорее одеколон, нюхательной соли и свежей воды, — приказала Фелисия, — потом поможешь мне расшнуровать графине корсаж. — Еще одна графиня! О, Мадонна, где вы их только находите? Она хорошенькая, но уж очень бледная… Такая красавица, а несчастная, ну разве можно?

— Ты еще успеешь поделиться своими воззрениями о прекрасном. Сейчас, Ливия, ей срочно нужна твоя помощь. Делай, что тебе сказано!

Не успела она договорить, как та уже подала ей стакан воды, а сама смочила одеколоном виски Гортензии и, сняв с нее плащ, укутала в мягкую кашемировую шаль.

— Потом ее разденем. Теперь главное согреться. Бедняжка… Такая молоденькая… и уже страдает!

— Я тоже не старая, — проворчала Фелисия, — и почти так же несчастна. Но меня ты не жалеешь!

— Вас, ваша милость? Вас так же мудрено сломить, как мраморную статую. Пойду посмотрю, куда запропастился ваш турок с подносом.

Она исчезла, как и появилась, в вихре шуршащих крахмальных юбок, а Гортензия стала успокаиваться. Рыдания стихли, она смогла выпить, не поперхнувшись, несколько глотков воды, но была еще так слаба, что, не в силах подняться, осталась полулежать на кушетке, подложив под голову подушку. Смущенно взглянув на подругу, Гортензия попыталась улыбнуться:

— Боюсь… я выглядела очень смешно.

— Это сейчас вы смешно себя ведете, придумывая бог знает какие неуместные оправдания. Я просто умница, что поехала сегодня вечером к Сан-Северо…

Внезапно став серьезнее, она склонилась так низко, что ее дыхание коснулось щеки Гортензии.

— Неужели пришлось совсем туго? — тихо спросила она.

— Даже хуже, чем вы можете себе представить… Фелисия, я даже не знаю, поверите ли вы мне, не сочтете ли безумной. В моей жизни было столько отчаянья… ужасов… гнева. Любви, конечно, тоже, но боли и горя все-таки больше.

— Так попробуйте рассказать! Только сначала поешьте. А может, все-таки заснете?

Тут появился Тимур с подносом, уставленным множеством кастрюль с серебряными крышками, так что все сооружение весьма напоминало мечеть, а бутылка с длинным горлышком, стоящая посередине, по всей видимости, должна была изображать минарет. Он поставил все это в стороне, затем установил возле кушетки круглый столик на одной ножке, в несколько секунд накрыл его на двоих и приподнял крышку одной из кастрюль. По комнате распространился аромат свежего бульона. Это был, конечно, пустяк, всего лишь маленькое удовольствие, но оно помогло Гортензии приободриться. Запах напомнил ей кухню в Лозарге, царство Годивеллы, и ей показалось, что добрая старая кухарка где-то рядом. Словно мелочи повседневной жизни подали ей некий таинственный добрый знак.

— Мне кажется, если я выпью немного этого бульона, то у меня достанет сил рассказать вам все сегодня же вечером. В конце концов, Фелисия, вы имеете право знать, кого приютили под своей крышей.

— А разве я и так не знаю?

— Нет. Эти два года обеих нас очень изменили. Вас, впрочем, меньше, чем меня. Но мы обе пережили любовь и смерть, в этом-то все дело.

Фелисия даже понизила голос, словно одно лишь упоминание о любви было чревато опасностью и требовало большой секретности.

— Значит, вы тоже любили?

— Я и сейчас люблю и, наверное, буду любить всегда. Но… возможно, вы станете меня презирать, когда все уз-наете. Ведь вы так гордитесь своим именем и происхождением.

— Вы не заставите меня поверить в то, что ваше сердце могло пасть слишком низко. Были времена, я вам изрядно досаждала. Потом сама объяснила почему. Так не упрекайте же меня теперь за то, что я слишком ценю древность своего рода. Я в конце концов поняла, что по происхождению мы с вами равны.

— Не спорю, но вы полюбили человека своего круга, за которым были замужем, и не уронили чести.

— Мне просто повезло. А вам нет?

— Мой избранник не был моим супругом. Тот, кого я люблю, одной со мной крови, но он внебрачный сын. Он живет, как дикарь, в глубине ущелья, затерянного в чаще леса, где одни хозяева — волки. Волки слушаются его, он их повелитель… и мой тоже.

Черные глаза римлянки запылали огнем. Едва заметная улыбка тронула ее губы, добавив странного, таинственного очарования ее чертам. Но улыбалась она скорее не Гортензии, а самой себе.

— Рассказывайте, — коротко бросила она.

Была уже глубокая ночь, когда обе дамы наконец отправились спать, но ни той, ни другой не спалось. Очарование немногих часов откровенной беседы объединило их так, как не сблизили и годы жизни в пансионе. Они тогда тоже жили рядом, но их разделяло взаимное непонимание, а ребяческая запальчивость суждений застилала им взор.

От слов Гортензии в стены кокетливого парижского особняка, казалось, ворвалась буйная природа Оверни. В воображении возникло суровое ущелье, где одиноко ютился Лозарг. Слова были просты, даже слишком просты, особенно когда посреди этого дикого пейзажа появился Жан, Князь Ночи. Тут уже говорила не она, сердце само находило слова, это оно рисовало картины их встреч.

Фелисия как завороженная вслушивалась в эхо, которое будили в ее душе страстные речи подруги. С замиранием сердца она внимала рассказу этой почти незнакомой женщины, ставшей ей теперь ближе сестры. И когда наконец Гортензия, чуть стыдясь своей смелости, спросила, не шокировал ли ее рассказ о тайной любви, римлянка только плечами пожала:

— У нас, у Орсини, внебрачные дети порой дают законным сто очков вперед. Они красивее, сильнее, ловчей. Даже иногда смелее… или бесстыднее, но ни один не оставляет окружающих равнодушными. Я думаю, что на вашем месте тоже была бы околдована. Этот Жан — настоящий мужчина, а со времен падения Империи истинно мужские качества, на мой взгляд, встречаются все реже и реже.

На том и порешили. С мечтательностью во взоре обе отправились в постель. Исповедь Гортензии всколыхнула воспоминания и тайные устремления Фелисии. В ней, такой женственной, жила амазонка, именно эти струны ее сердца затронул рассказ подруги. Теперь обитатели Лозарга поселились в ее душе навсегда.

Гортензия, наконец побежденная усталостью, уснула в милой комнатке со стенами цвета темного золота и белыми пальметтами. А Фелисия в своей строгой спальне, где императорский орел, раскинув крылья на аналое, взирал на венского льва, величаво восседавшего на беломраморной каминной доске, долго еще лежала без сна, прикрыв веки, в темноте за задернутыми тяжелыми портьерами красного бархата. Мечты ее были сладки, она улыбалась и тогда, когда ранним утром, под звуки пробуждающейся улицы, наконец забылась сном.Особняк, который занимала Фелисия, принадлежал маркизу де Ла Ферте, главному распорядителю королевских утех; домик был небольшой и лишенный парадной чопорности. Маркиз в свое время поселил там свои собственные утехи в лице молоденькой, нежной и очаровательной оперной фигурантки, для нее он и обставлял эту бонбоньерку, которая, кстати, совсем не шла величественной красоте Фелисии. Упитанные амурчики, увитые голубыми лентами, парящие над дверьми, крикливая позолоченная вязь, украшающая фризы и пилястры, несколько великосветских картин, где кокетливые пышнотелые нимфы прятались в кустах роз от игривых сатиров с курчавой бородой и зелеными рогами, — все это говорило о легкомысленных сборищах и ужинах на двоих.

— Эта обстановка меня положительно угнетает, — жаловалась графиня Морозини гостье, — но хозяин не хочет ничего менять, и так как плата не особенно высока, я стараюсь не замечать этих ужасов.

— Мне кажется, вы слишком строги. Вам, конечно, все это мало подходит, но не настолько уж они кошмарны…

— Ну, конечно же, по крайней мере так считают мои «верные» друзья, которых вы сегодня здесь увидите. Особенно виконт де Ванглен, он просто готов прослезиться всякий раз, когда взирает вон на ту нимфочку с голубой вуалью у второго окна. Говорят, она напоминает ему о собственных минувших амурах. Только, конечно, не с супругой. Как-то трудновато представить себе виконтессу в подобном одеянии…

В комнатах для приемов Фелисия оставила все как есть, зато свою спальню и комнаты второго этажа переделала по собственному вкусу. Там взору представала строгая красота былой Империи: блестящее красное дерево, бронзовые сфинксы и фигуры богини победы, на стенах пчелы и пальметты. В доме, где все дышало пышностью ушедшей монархии, подобная обстановка выглядела почти как вызов.

— Никто сюда не входит, — успокоила подругу Фелисия, — только те, кого я люблю и в ком уверена. Обычно гости не идут дальше первого этажа. Сейчас увидите целое сборище проеденных молью париков и несколько их истинных друзей, которые помогают мне поддерживать репутацию слегка эксцентричной дамы. Мой салон, кстати, вполне благомыслящий, близкий к ультрароялистам.

Гортензия, решившая поначалу, что Фелисия шутит, вскоре поняла свою ошибку, особенно когда Тимур, все в том же черном фраке, но с головой, покрытой положенным ему белым париком, отчего он сразу стал походить на огородное чучело, ввел в гостиную целую толпу диковинных стариков и старух. Последние по старинной версальской моде были одеты в широченные юбки, хотя и без стесняющих движения неудобных фижм, с мушками на густо накрашенных щеках и в огромных шляпах с цветами. Вдоль увядших шей свисали длинные напудренные букли, туго затянутые корсеты силились подчеркнуть осиные талии. Мужчины были в длинных расшитых бархатных камзолах и в париках с косичкой, затянутой черными лентами из тафты. Все общество чинно расселось по креслам и канапе, словно изображая фон для нескольких молодых дам в современных платьях и их спутников, облаченных во фраки от Блена или Штауба.

Гортензию, одетую в черное бархатное платье, одолженное у Фелисии, приняли тепло, хотя и несколько сдержанно из-за ее траура. Парочка богатых вдовиц, видно, думая доставить ей невероятное наслаждение, принялась щебетать об «этом милом, чудном маркизе», как они были счастливы видеть его в последний раз, когда он проездомостанавливался в Париже, и как они ликовали, когда Его Величество столь благосклонно его принял… Спросили было о ее жизни в Оверни, но поскольку ей нечего были поведать этим жадным до сплетен людям, ее наконец оставили в покое.

Общая беседа вращалась вокруг театральных новостей. Многие успели посмотреть драму Виктора Гюго «Эрнани», шедшую с неизменным скандалом на каждом спектакле. И, конечно, представление никому не понравилось. Один маркиз, чья выспренная речь доставила бы удовольствие мадам де Помпадур, с важным видом заявил:

— Эта пьеса — просто позор. Подумайте, сударыни, в ней мы видим принца крови, императора Карла Пятого, ставшего соперником какого-то голодранца и вынужденного прятаться в шкафу. Это немыслимо…

И все в один голос пустились рассуждать о невероятном падении нравов и о великой доброте, даже слишком большой снисходительности Его Величества, которому было угодно разрешить показывать подобные ужасы на парижских подмостках. Потом похвалили последний бал у герцога де Блака, куда приглашали только «незапятнанных», тех, кто никогда не был замечен в связях ни с революционерами-цареубийцами, ни с императорскими подонками, которым корсиканец пожаловал смехотворные титулы.

— Мы были среди своих… Это так прекрасно…

Ошеломленная, Гортензия слушала, не зная, как поступить. Взгляд ее время от времени искал Фелисию, но та, казалось, и не слышала беседы. Сама она, конечно, ничего не говорила. Как радушная хозяйка, переходила Фелисия от одной группки гостей к другой, нигде подолгу не задерживаясь. Может быть, она и вправду не слышала? Возможно ли, чтобы она, так пылко приверженная Империи, терпела бы под своей кровлей подобные речи? Но вдруг совсем уж ни с чем не сообразное оскорбление в адрес Наполеона, услышанное из уст манерного молодого человека с непомерно высоким воротничком, вздернутым кверху носом и в огромном галстуке, едва не заставило Гортензию позабыть о правилах приличия. К счастью, в разговор вмешалась блондинка со славянским акцентом:

— Не стоит плохо говорить о Наполеоне, барон! Мы, поляки, все еще высоко его ценим. Ведь он дал нам свободу, а такие вещи не забываются…

— Могу понять вас, дорогая княгиня, но все же странно, что представительница рода Сапега столь… гм… снисходительна к узурпатору.

В это время Тимур, который прохаживался по залу, вооружившись большим подносом с чаем, так неожиданно подсунул чашку барону прямо под нос, что тот даже отскочил. Это всех отвлекло, заговорили на другие темы, да и сама княгиня отошла в сторону, передернув плечами.

Когда все наконец стали расходиться, Гортензия, не в силах дольше сдерживаться, побежала к Фелисии. Стоя у колонны, она нервно покусывала платок и провожала взглядом последних гостей.

— В самом деле, Фелисия, я не понимаю… не понимаю вас.

— Вас удивляет то, что я принимаю всех этих стариков? Да ведь они мои соседи, и благодаря им я легко могу получить в полиции справку о благонадежности. То же касается тюильрийских болтунов — знакомство с ними служит прикрытием для моей истинной деятельности.

— Для вашей деятельности? Так, значит, вы вправду участвуете в заговоре?

— И весьма опасном, моя дорогая! Из всех мне приятны только две иностранки, которых вы здесь сегодня видели, — княгиня Сапега и ее мать.

— А та женщина, некрасивая, но приятная, графиня Каволи? Разве она не австрийка?

— Еще какая австрийка! Дочь министра, — спокойно ответила Фелисия. — От нее тоже может быть кое-какая польза. Вот, например, когда я вскоре поеду в Вену.

— Вы собираетесь в Вену?

— Когда придет время. Разве я вам не говорила, что у меня имеются некие планы в отношении Шенбруннского узника ? Чтобы добиться цели, все средства хороши. А вам, друг мой, давно пора узнать, у кого вы живете. Вчера вы боялись назвать себя подругой Жана, вожака волчьей стаи, а теперь, быть может, и сами не захотите разделить кров с изменницей. Меня ведь со дня на день могут посадить в тюрьму.

— Так, значит, это так серьезно?

— Еще бы. Я, моя дорогая, карбонария.

Когда-то у монахинь Сердца Иисусова Гортензия учила итальянский и английский, но сейчас, переводя в уме дословно, она решила, что ослышалась:

— Угольщица ? Фелисия, вы что, смеетесь надо мною?

— Нисколько. Понятно, что в Оверни вы были далеки от политики. Карбонарии — это члены тайного общества, которое, кстати, возникло уже давно и, между прочим, сначала действительно в среде французских угольщиков, но потом здесь оно пришло в упадок и возродилось вновь сперва в Неаполитанском королевстве, а затем и в землях, что сейчас под папским владычеством. Все его члены, так называемые «добрые братья», делятся на группы, венты. Наше общество борется с любым угнетением, а возродилось оно к жизни, кстати, чтобы противостоять французскому вторжению. Но с тех пор многое изменилось, и теперь нашим главным, единственным врагом сделалась Австрия. Что же до Франции, карбонарии пришли сюда в 1818 году и объявили о своем намерении бороться с Бурбонами. Не скрою, цели у нас революционные, но у каждой группы своя задача. Некоторые стремятся восстановить Республику. Другие, к ним принадлежу и я, желают возвращения сына Орла.

— А много вас?

— Кажется, да. Трудно сказать наверняка. Каждая вента, в которую входит человек двадцать, не имеет представления о том, что творится в других группах. Это необходимо ради безопасности.

— Но глава у вас все-таки есть?

— В каждой венте есть руководитель. Есть и верховный, но, хотя все мы его знаем, я вовсе не уверена, что он истинный вождь. Я говорю о том, кого все знают, но есть еще другой, неизвестный большинству.

— А кто известен?

— Генерал де Лафайет. Само имя говорит о многом, но он так стар и неразумен, что ясно: генерал — лишь прикрытие, символ былой свободы.

— А скоро будет эта революция?

— Может быть, и скоро. Король и его окружение совершают один промах за другим. Зачем, например, они распустили национальную гвардию, любимицу народа? Видите ли, двор восстает против частных интересов граждан, и люди, которых в других условиях трудно было бы представить вместе, начинают объединяться. Что касается вас,

то, судя по тому, как складывается обстановка, пора и вам примкнуть к кому-нибудь. Политические симпатии могутпослужить отличным оружием. Соратники — это такая сила, которой не следует пренебрегать, и особенно в наше время нет смысла оставаться вне политических страстей. Каждый выбирает себе компаньонов по вкусу. А кстати, мои гости, видимо, так на вас подействовали, что вы и не заметили, кого сегодня не хватало.

— Кого же?

— Нашего любезного Сан-Северо. Он должен был прийти, но не пришел… и даже не предупредил.

— Верно, — огорчилась Гортензия. — Я и забыла. А ведь это бог знает как важно для меня. Что же его отсутствие могло означать?

— То, что у него нет ни малейшего желания давать вам деньги. Но успокойтесь. Мы сейчас освежим ему память.

Фелисия уселась за небольшой секретер, взяла новое перо, лист бумаги и быстро начертала что-то причудливым размашистым почерком. Несколько слов в мгновение ока заполнили белый лист. Не перечитывая, она сложила письмо, запечатала его большой печатью красного воска, отчего оно сразу же приняло официальный вид, и энергично потрясла маленьким бронзовым колокольчиком, стоявшим тут же на столе. Тимур явился почти тотчас.

— Возьми карету и отвези это письмо принцу Сан-Северо.

— Я? К нему? А я-то думал, хозяйка, ты не хочешь, чтобы нога моя ступала на его проклятую землю.

— Случай исключительный. Мне нужно, чтобы письмо было передано адресату в собственные руки, а ты единственный, кого не собьешь с пути. Только никого не убивай и ничего не ломай. Во всяком случае, не разбивай слишком много.

— Ответ будет?

— Думаю, да. Письмо… и сверток. Впрочем, письмо не обязательно.

Закутавшись в голубой пеньюар, расстроенная Гортензия недоверчиво посмотрела вслед выходящему дворецкому.

— Вы правда думаете, что получится? Фелисия одарила ее лучезарной улыбкой.

— Ну, конечно. Очень трудно ответить Тимуру отказом, когда он выполняет возложенное на него поручение. Никакая человеческая сила не способна ему помешать…

— Но от пуль он все-таки не застрахован?

— Даже пули ему не страшны. С тех пор как мы уехали из Венеции, Тимур носит под одеждой тончайшую кольчугу, шедевр флорентийского оружейных дел мастера шестнадцатого века. Он нашел ее на чердаке в палаццо Морозини. Так что никакая безрассудная выходка врагов не сможет лишить меня лучшего из стражей. Когда ведешь такую жизнь, как я, это немаловажно.

Тимур вернулся как раз в тот момент, когда дамы садились за стол. В руках у него действительно были письмо и небольшой сверток.

— Ничего не разбил? — поинтересовалась Фелисия.

— Ничего, хозяйка. Разве что дверь чуть посильнее толкнул. Придется теперь замок менять.

Пока Фелисия развязывала довольно увесистый сверток, в котором, как выяснилось, оказалось сто экю, Гортензия распечатала письмо. Принц в цветистых выражениях извинялся за то, что не смог найти времени побывать лично у графини Морозини, как предполагалось ранее, и извинялся за посланную скромную сумму:

«К моему величайшему сожалению, мне не удалось убедить господ из банка Гранье выделить часть средств из ежемесячной ренты, посылаемой господину маркизу де Лозаргу. Поскольку средства эти весьма значительны и добавить к ним что-либо не представилось возможным, мне пришлось из своих собственных денег переслать вам сто луидоров, достаточных, по моему мнению, для непродолжительного пребывания в Париже…»

Читая вслух, Гортензия чуть не задохнулась от возмущения. Яростно скомкав письмо, она скатала его в шарик и сердито забросила в дальний угол комнаты.

— Он не только смеет предлагать мне милостыню, но и, как несмышленую девчонку или скорее как нежелательную персону, отсылает назад к Лозаргу!

— Вы и есть нежелательная персона, даже не сомневайтесь, — подтвердила Фелисия. Подобрав письмо, она бережно его разгладила и убрала в секретер. — Я начинаю думать, а не было ли все это тщательно подстроено, чтобы обобрать вас?

— Вы так считаете?

— Да это просто очевидно. Вы и сами знали, что ваш добрый дядюшка с большим интересом относится к вашему имуществу, а теперь мне кажется, что не только он, но и Сан-Северо тоже получил свою часть пирога. Видимо, нетрудно было это сделать, когда стоишь во главе крупного банка.

— Хорошо же! Посмотрим. Завтра поеду в банк, по крайней мере увижусь с кем-нибудь из администраторов. С господином Жироде или, к примеру, с де Дюрвилем, или с Дидло, ведь они знали меня еще ребенком и наверняка примут…

— Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, там вас ожидают новые сюрпризы.

— Вы считаете, они больше не администраторы? И правда, ведь нашего доброго Луи Берне, доверенное лицо отца, его личного секретаря, выпроводили в отставку. О, если бы только мне удалось увидеться с ним… но я даже не знаю его адреса.

— Пойдемте обедать! Ничто так не успокаивает и не приносит такого внутреннего удовлетворения, как хороший обед, а ведь нам необходимо порассуждать спокойно!

Обед, состоящий из грибного супа, бараньей отбивной с пюре из испанского артишока и взбитых с сахаром яичных белков, был легким и вкусным, но у Гортензии не было аппетита. Она так надеялась, что с приездом в Париж все устроится, а теперь ей казалось, что ее заманили в ловушку, она чувствовала себя крохотной потерявшейся мошкой, угодившей в огромную паутину, откуда уж не выбраться. Если нельзя будет распоряжаться состоянием, тем самым состоянием, которое привлекало столько алчных глаз, то и никак нельзя будет привести в исполнение довольно простой, намеченный ею план: вывезти в Париж малыша Этьена, жить с ним здесь и воспитывать его вдали от светской жизни. Именно вдали от света, потому что она еще тешила себя надеждой, что когда-нибудь к ним сможет присоединиться и Жан.

В этих мечтах не последнее место занимал замок Берни с его густыми лесами и великолепным садом. И пока почтовая карета везла Гортензию в столицу, она представляла себе, как маленький мальчик бегает среди зарослей роз, играет с собачкой, катается на пони, а потом и на настоящей лошади и постепенно становится мужчиной. Мужчиной, которому впоследствии будет передано бремя управления банком… если только он не предпочтет какую-нибудь другую карьеру. И вот все эти дивные мечты рухнули от нескольких горьких слов: Берни продан, Берни теперь чужой…

Без денег Гортензия уже не сможет купить другой, пусть даже самый скромный дом… Как тут не впасть в отчаяние…

— Где вы витаете, Гортензия? Наверное, очень-очень далеко, — сказала Фелисия, не проронившая ни слова в течение всего обеда. Она только с сочувствием наблюдала за грустным выражением на красивом лице подруги и, заметив, что грусть вот-вот сменится слезами, решила прервать затянувшееся молчание…

Гортензия подняла на нее полные слез глаза и чуть улыбнулась в ответ, но и это потребовало от нее немалого мужества.

— И правда. Простите меня, Фелисия. Я думала о сыне. Боюсь, мне уготована злая судьба… не скоро я его увижу… разве что придется подчиниться воле маркиза…

— Ну, этого-то, я надеюсь, вы не сделаете? Подчиниться ему? Склониться перед извергом, пойти на бесчестье? Нет, этого я вам никогда не позволю. Мы поступим иначе.

— Но как?

— Лишь только в борьбе, дорогая, возможно одержать победу.

— Да ведь нужно еще иметь оружие…

— Оружие можно выковать. Первым делом необходимо разузнать, что происходит или происходило у вас в банке. Так что завтра я постараюсь заполучить имена членов административного совета. Посмотрим, остался ли там кто-нибудь из вашего бывшего опекунского совета, который был распущен после вашего замужества. Затем вы попытаетесь увидеться с этим господином Верне.

— Говорю вам, я не знаю его адреса и очень удивлюсь, если мне его там дадут.

— Вам не дадут. Но моя горничная Ливия — изумительная актриса. Переоденем ее и пошлем за адресом.

Пусть спросит хоть у привратника в банке. А потом вы потихоньку съездите к нему. Я полагаю, он должен быть в курсе многих вещей. Что его отстранили от должности — уже тому доказательство. Затем надо будет попробовать узнать, что именно удалось раскопать моему брату по поводу смерти ваших родителей. Судя по тому, как с вами обращаются, сдается мне, что он, возможно, был прав… их убили.

Гортензия вдруг густо покраснела.

— Извините меня, ради бога, я такая эгоистка, даже не спросила о нем, а ведь его бросили в тюрьму только за то, что он хотел меня предупредить… Просто непростительно с моей стороны.

— Непростительно? Да вовсе нет, — ответила Фелисия, и в голосе ее прозвучала грусть. — Я все равно не смогла бы вам ничего о нем рассказать… Я… я так и не знаю, что с ним. Наверняка все еще сидит в тюрьме, но где? Никак не удается узнать, хотя одному богу известно, куда я только не обращалась с тех пор, как приехала во Францию, да все напрасно.

— Но ведь после ареста его судили?

— По всей вероятности, нет. И вообще, когда дело касается политических процессов, власти предпочитают избегать огласки. Его просто держат взаперти. Где и на какой срок его заточили — никто не знает. Полиция хранит все в секрете, в этом ее сила. Вот вам и здешнее правосудие. Но я не отчаиваюсь.

Она взяла с сервировочного столика деревянную коробочку, раскрыла ее и, к величайшему изумлению Гортензии, достала оттуда длинную тонкую сигару, обрезала с одного конца и привычным движением прикурила от свечи в канделябре, освещавшей стол. Потом откинулась в кресло и несколько раз затянулась, задумчиво глядя на голубо-ватые колечки дыма. По комнате распространился тонки аромат табака.

Фелисия прикрыла глаза, наслаждаясь сигарой, и в маленькой домашней столовой с желтыми стенами и позолоченными деревянными панелями, в которых отражались огоньки свечей, наступила тишина. Гортензия от удивления едва дышала.

Сообразив, какой она производит эффект, Фелисия открыла глаза и улыбнулась.

— Держу пари, вы сейчас представляете, что было бы с матерью де Грамон, нашей директрисой в пансионе, окажись она вдруг на вашем месте. Хотя, вообще-то, и так все ясно, достаточно взглянуть на ваше лицо. Я вас ужасно шокирую?

— Ну, не ужасно, но… но все-таки… Ведь это мужская привычка!

— Есть и пить — тоже мужские привычки. Однако все женщины пьют и едят… а иные даже больше, чем мужчины. Все это навело меня на мысль, что нет никаких причин женщине не курить. К тому же я в Париже не одна такая.

— Дамы здесь курят?

— Вообще-то нет, или скрывают это. По крайней мере мне известна только одна, которая курит не таясь: это баронесса Аврора Дюдеван, уроженка Берри. Она любовница публициста и сама тоже пишет. Большая оригиналка, иногда даже переодевается в мужское платье и называет себя Жоржем, но тем не менее человек она интересный. И так умна! Насколько я ее знаю, мне кажется, у нее есть талант. Мы встречались изредка в салонах, то у Жюли Давилье, то у Делессеров. Там она мне и открыла все прелести сигары: она чудодейственно усиливает способность рассуждать и вместе с тем помогает успокоиться. Хотите попробовать?

— Боже упаси! — рассмеялась Гортензия. — Вот уж чего мне хотелось бы меньше всего на свете!

Фелисия встала, положила сигару в пепельницу из оникса, развеяла окутывавший ее дым и, подойдя к Гортензии, по-сестрински обняла подругу.

— Не отчаивайтесь, дорогая, — серьезно сказала она. — Посудите сами, ведь вы уже не одна в Париже, полном ловушек. Я буду рядом столько, сколько потребуется, а уж вдвоем-то мы осилим любые трудности.

— Как благородно с вашей стороны, милая Фелисия, предложить мне помощь! Но ведь ваша жизнь и без меня полна сложностей. Боюсь, как бы ваши невзгоды не умножились из-за меня…

— Гоните эти мысли прочь. Наоборот, с вами мне не так одиноко, от вас я вправе ждать поддержки… и, быть может, симпатии.

— Уж в этом-то можете не сомневаться!

— Вот видите, а мне как раз не хватало участия.

Волнение мешало им говорить, ведь обе они, такие молодые, красивые, но уже много пережившие, теперь надеялись найти друг в друге опору. Так юные еще деревца, сплетясь ветвями, поддерживают одно другое в бурю, не давая упасть, черпая в единении новые силы. Они поцеловались и пожелали друг другу спокойной ночи. Фелисия пошла в салон докуривать свою сигару, а Гортензия поднялась к себе.

Закутавшись в голубой шерстяной халат, Гортензия уселась за небольшой письменный стол у одного из двух окон своей спальни и принялась за письма. Разложив листы бумаги на бюваре, обтянутом светлой кожей, она тщательно разгладила один, подыскивая слова для первого послания, затем выбрала перо и окунула его в чернила.

Первое письмо было написано быстро, как бы самособой. Оно адресовалось доктору Бремону и его семье. Она обещала, как только приедет в Париж, написать им и ни за что не хотела, чтобы задержка, пусть даже ничтожная, заставила их волноваться или, что еще хуже, подумать, будто в столице она успела позабыть все, что они для нее сделали.

Сложив письмо, Гортензия отложила перо и, откинувшись на бархатную спинку кресла, глубоко задумалась. Наступил тот редкий момент, которого она так давно ждала: пришло время написать Жану, Князю Ночи, человеку, которого она любила и чье отсутствие ранило ее даже больше, чем потеря сына.

Гортензия адресовала письмо Франсуа Деве, фермеру из Комбера, — это был единственный способ доставить письмо Жану, не боясь, что оно попадет в руки врагов.

Она долго сидела, устремив взгляд на пламя в камине, лизавшее толстые поленья. Отблески огня играли в старинных темных зеркалах, отражались в золоченых рамах, а Гортензия будто снова перенеслась в Лозарг, в комнату с зелеными стенами, где в маленьком секретере, принадлежавшем матери, она обнаружила свидетельство любви Виктории к молодому крестьянину Франсуа. На пожелтевшем листке рука матери вывела первые робкие слова любви, в которой она едва осмеливалась признаться. Да, огонь уничтожал и время, и пространство; глядя на него, достаточно было чуть-чуть напрячь память, чтобы вновь оказаться там…

Конечно, здесь едва ли услышишь волчий вой, доносящийся издалека. Вот с улицы, прогоняя навеянные воображением грезы, прошуршал колесами по мостовой какой-то проезжавший мимо экипаж, но в сердце Гортензии уже ожили крепкая фигура Жана, его суровое лицо со светлыми глазами, ослепительный блеск зубов, обнаженных в улыбке, его нежные руки, обнимавшие ее. О, этот жар, эта страсть, охватившая их обоих, единство тел и душ, любовь, давшая жизнь маленькому человечку!..

— Мой маленький, — прошептала Гортензия с болью. Сына, ее плоть и кровь, оторвали от нее, она едва успела его поцеловать, как ребенка унесли, отдали кормилице, которую она даже не знает. Гортензия ясно представила его себе, своего малыша Этьена, так похожего на Жана, с непослушным хохолком черных волос на головке, этого крепкого маленького овернца. Когда она сможет вновь обнять его? Сколько недель, сколько месяцев пройдет, прежде чем ей будет дано это огромное счастье, когда наконец ребенок увидит лицо матери? Жан обещал: «Я тебе его верну…» Но где, когда, как? Ведь его нужно было сначала найти, а Овернь так велика, маркиз де Лозарг так коварен…

Гортензия выпрямилась, взялась за перо. Страсть, казалось, ослабленная долгой разлукой, была, как прежде, сильна в ее сердце. Она могла обращаться к Жану так, как если бы они расстались только вчера, как будто завтра им суждено увидеться вновь. Перо коснулось белой бумаги и само вывело:

«Любовь моя…»

Было уже очень поздно, когда наконец Гортензия вложила это письмо в другое, покороче, адресованное Франсуа. Она не чувствовала ни усталости, ни страха перед будущим. Быть может, очень скоро Жан найдет для нее и ребенка неприступное убежище где-нибудь в долине, в гуще непроходимого леса. И Гортензия уедет к нему, без тени сожаления расставшись с надеждами на благоустроенную жизнь, оставив состояние в руках тех, кто его так жаждал… даже позабыв о своей репутации…Она чуть было не поддалась искушению написать и мадемуазель де Комбер, но потом сочла, что это будет неосторожно. Слишком крепки узы, связывавшие Дофину с ее кузеном Фульком де Лозаргом. С детских лет она без ума от него, и естественно, что в борьбе маркиза со своей невесткой Дофина должна была принять сторону любовника… Ладно, потом будет видно!

Уже совершенно успокоившись, Гортензия забросала пеплом огонь в камине, как делала в Оверни, чтобы назавтра легче было его разжечь, скинула халат, задула свечу и легла.

На следующий день, хоть это было и не воскресенье, она решила сходить к мессе и исповедаться. Вот уже несколько месяцев она не представала перед Высшим судом, и ей казалось, что подобает быть с богом в мире. По совету Фелисии она отправилась за несколько домов от них в часовню иностранных миссий, которая с 1802 года была вспомогательной церковью при обители св. Фомы Аквинского, расположенной намного дальше.

Фелисия не советовала ходить к капеллану монастыря Сердца Иисусова, куда она вначале было собралась.

— Этот милый человек привык к мелким девичьим грешкам, — со свойственной ей прямотой заявила подруга, — он в ужас придет от вашей жизни, полной страстей, и может ранить вас. У священников, которые на языческих землях повидали жизнь во всей ее жестокости, вы найдете больше понимания. И участия, а вас ведь надо подбодрить…

Совет оказался правильным. В строгой холодной часовне в янсенистском стиле за деревянной решеткой исповедальни Гортензия увидела молодого священника. На очень бледном лице в полумраке, как звезды, горели глаза. В голосе, обратившемся к ней, было столько теплоты и внимания, что ей стало удивительно легко… Что-то подсказывало ей: наказания не будет, никто не предаст анафеме ее греховную любовь. Но все же голос ее прервался, когда пришлось рассказывать о смерти Этьена.

— Я должна была догадаться, почувствовать, что он не переживет рождения ребенка. Если бы я знала, то не поступила бы так…

— Вы так считаете? Любовь — это страшная сила, сопротивляться ей невозможно. Ваша самая большая вина, конечно, в том, что вы отвернулись от бога. Бог бы поддержал вас. А несчастный супруг ваш Все равно рано или поздно бы совершил этот грех над собой. Бог бы ему простил. Вина не его, а того, кто не уберег свое дитя, дал развиться в нем отвращению к жизни, жажде небытия. Вы стали лишь орудием… Но каковы же ваши чувства к тому, кто стал отцом ребенка?

— Я люблю его… и, наверное, никогда не перестану любить… Он нужен мне…

— И все же хорошо, что вы по крайней мере некоторое время побудете врозь. Примите разлуку как божью кару и не пеняйте на бога, если кара будет долгой. Господь никогда не посылает смертным больше, чем они могут вынести. Даже если это мученик, потому что мученики открывают путь к вечному блаженству. Мужайтесь, дочь моя, и молитесь за тех, кого любите. Это будет для них наилучшая поддержка.

После отпущения грехов, прослушав положенные молитвы, Гортензия долго еще оставалась коленопреклоненной на скамеечке для молитвы, но она не молилась, завороженная тишиной, усиливавшей ощущение легкости, в согласии с самой собой после исповеди и высшего прощения. И когда наконец вышла из часовни, то летела как на крыльях.Погода в то утро вовсе не соответствовала ее настроению. Первый майский день выдался теплым, но пасмурным, один из особенных парижских серых дней, когда на фоне неба ярче зеленеют только что развернувшиеся листочки. Листва волнами окутывала высокие стены на улице Бабилон.

Высоко подняв голову, любуясь розовыми цветочками ухоженного куста боярышника, выбивавшегося из-за решетки какого-то сада, Гортензия не замечала, что происходит на улице, как вдруг внимание ее привлекли доносившиеся сзади крики.

— Сударь! Эй, сударь! Куда же вы, я ведь не сделаю вам ничего плохого!

Она обернулась и увидела Тимура, летевшего прямо на нее. За ним бежал высокий молодой брюнет, это он кричал. Гортензия подумала, что турок остановится возле нее рассказать, как он сходил в Мессажери: в то утро он относил ее письма. Но этого не произошло. Тимур ее даже не заметил. Ей пришлось быстро отойти в сторону, иначе он наскочил бы на нее.

Оба, как ветер, пронеслись мимо, один — бормоча проклятия на своем родном языке, другой — продолжая звать и увещевать. Удивленная забавным происшествием, Гортензия увидела, как они один за другим скрылись во дворе особняка Морозини, и пошла за ними, благо была совсем рядом.

Когда она вошла во двор, то заметила лишь спину турка, уже почти скрывшегося за дверью. Незнакомец, сорвав с головы элегантную шляпу, кинул ее наземь и в бешенстве принялся топтать.

— Господи, какой дурень! Ну какой дурень! — ругался он.

После недолгих колебаний он собрался было в атаку на дверь, как вдруг, заметив Гортензию, подобрал с земли шляпу, отряхнул ее и подошел с видом человека, которого застали в смешном положении.

— Извините меня, сударыня… Вы, случайно, не живете в этом доме?

— Живу. Правда, я тут только гостья…

— А-а, — явно разочарованно протянул молодой человек. — Не сочтете ли слишком бесцеремонным вопрос, кто здесь хозяин… или кто снимает этот дом?

Прежде чем ответить, Гортензия пристально на него взглянула. Элегантный темно-серый костюм, зеленый жилет. Человек молодой, лет тридцати, а какой худой! Но лицо интересное, глядя на него, даже забываешь о худобе. Под густыми черными, торчащими в разные стороны волосами чуть смуглое лицо. Глаза фавна. Дикие глаза с густыми, загнутыми вверх ресницами. Тонкие губы. Зубы ослепительной белизны. Волевой сильный подбородок. Чуть вздернутый нос, подчеркнутый тонкой полоской усов, придавал лицу вызывающий вид.

Вполне удовлетворенная осмотром, Гортензия ответила, что в особняке живет графиня Морозини, и спросила, что такого мог наделать Тимур, отчего его так преследовали.

— Абсолютно ничего, сударыня. И, откровенно говоря, боюсь, что этот славный человек понял меня неправильно. Сейчас я вам все объясню, если только соблаговолите послушать меня еще минуту. Хотя раньше осмелюсь задать вам еще один вопрос. Этот человек очень похож на турка…

— Не только похож, сударь, он и есть турок. Если не ошибаюсь, он родился у берегов Каспийского моря.

Молодой человек расцвел в улыбке, словно на него вдруг упал ласковый солнечный луч.

— Чудесно! Он-то мне и нужен!

— Вы сказали, он вам нужен? — изумилась Гортен-зия. — Но, сударь, что вы под этим подразумеваете? Это самый верный слуга графини Морозини, и она ни за что не согласится уступить его…

— О, сударыня, я так много не прошу…

— В таком случае что же вам все-таки нужно, сударь? — вдруг холодно прозвучал голос Фелисии, появившейся на ступенях. Возле нее стоял Тимур, направив на незнакомца указующий перст.

Мятая шляпа описала в воздухе дугу, достойную Великого века , а ее владелец раскланялся, как настоящий светский лев.

— Я хотел бы просить вас, сударыня, разрешить своему слуге попозировать у меня в мастерской. Если, конечно, он согласен… в чем я, увы, сомневаюсь.

— Вы художник?

— Имею честь им быть, — несколько высокомерно ответил молодой человек. — Меня зовут Эжен Делакруа.

Тучи, сгустившиеся было в прекрасных очах графини, вмиг улетучились.

— Вы автор «Ладьи Данте» и этой удивительной «Смерти Сарданапала»?

Если он и был польщен, то виду не показал, даже не улыбнулся, а поклонился снова.

— Заметив мое творчество, вы, сударыня, оказываете мне великую честь.

Фелисия рассмеялась.

— Да как же его не заметишь? Ваши картины, господин Делакруа, столь же сильны, сколь и оригинальны. Но прошу вас, зайдите в гостиную. Мне стыдно, что приходится беседовать с вами тут, во дворе.

В сопровождении Тимура, не спускавшего с незваного гостя подозрительного взгляда, все отправились в салон.

— Итак, — начала Фелисия, указав своему удивительному гостю на кресло, — вы хотели бы, чтобы Тимур позировал для вас?

— Буду просто счастлив. Я безумно интересуюсь левантинцами и, чуть только увидел вашего слугу, почувствовал, как у меня замерло сердце. Турок, настоящий турок! И где? В Париже! Я заговорил с ним, но у него ведь такой буйный нрав! Тогда я побежал за ним…

— Как настоящий преследователь! — рассмеялась Гортензия. — Вы оба неслись, будто сам дьявол летел за вами по пятам.

— И чуть было вас не сбили. Прошу прощения, сударыня, но, знаете, когда дело касается моей работы, я просто перестаю замечать, что происходит вокруг.

Как ни странно, Тимура почти не пришлось уговаривать позировать художнику. Убедившись, что намерения у незнакомца были самые что ни на есть честные, дворецкий даже возгордился от того, что его лицо будет фигурировать на одном из больших полотен, которые и принесли художнику славу или по крайней мере позволили ценить его по достоинству. Первую встречу назначили на завтра, и турок пообещал прийти к трем часам в мастерскую на набережной Вольтера, 15. После чего Делакруа поблагодарил Фелисию за любезность.

— Это я должна вас благодарить, — отвечала она. — Тимур не подает виду, но он чрезвычайно горд. Он видит в вашем приглашении признание физических и моральных качеств своих соотечественников.

— В таком случае он ошибается. Поскольку вы, сударыня, почтили своим вниманием мой скромный труд, наверное, вам известно, что мои симпатии в большей степениотданы мученической Греции, нежели Оттоманской империи. Но дело в том, что мне сейчас нужно именно такое волевое лицо… Не разрешите ли, прежде чем откланяюсь, просить вас позволить навестить этот дом еще раз?

— Конечно. Я принимаю по средам, но и в другие дни обычно после семи часов вечера бываю дома.

— Воспользуюсь вашим приглашением. И, быть может, когда-нибудь удостоюсь чести запечатлеть на полотне и ваше лицо…

— О господи, какой вы ненасытный! И в какой же роли вы собираетесь меня изобразить? Пленницей, королевской фавориткой?

— Нет. Это амплуа скорее подойдет вашей светловолосой подруге. Не знаю почему, ваше лицо вызывает у меня ассоциации с независимостью, свободой…

Художник опять церемонно раскланялся и наконец удалился. Обе подруги слушали звук его шагов по плитам в прихожей. Потом стало тихо.

— Какое счастье, что мы познакомились! — вздохнула Фелисия. — У него удивительные картины, они словно пронизаны всесокрушающей силой страсти. Их так часто критикуют… А мне по душе! И сам он под стать картинам, странный какой-то.

— А каково его происхождение? — спросила Гортензия. — Он очень похож на восточного принца.

— Восточного? Нет. Но насчет королевской крови вы не ошиблись: он незаконный сын старика Талейрана и одной красавицы из большой семьи королевского столяра. Удивительная смесь, не правда ли?

— Это вам и нравится? — улыбнулась Гортензия. — Держу пари, вы будете очень рады, если он снова придет!

— Бог мой, конечно же! Раз уж так повезло и мы встретили гения, грешно было бы закрывать перед ним дверь.

— Особенно если этот гений видит в вас олицетворение свободы! — лукаво улыбнулась Гортензия.

На этом беседа их закончилась: вернулась Ливия, посланная хозяйкой на разведку на улицу Лепелетье, в банк Гранье. Одетая зажиточной матроной, с напудренными до белизны волосами, камеристка графини Морозини полностью преобразилась. Но вести у нее оказались недобрые: двое из бывших администраторов, которых помнила Гортензия, Дидло и Жироде, отошли в мир иной. Третий, господин де Дюрвиль, вышел в отставку и уехал в Нормандию.

— А господин Верне? — обеспокоенно спросила Гортензия. — Удалось узнать, что с ним стало?

— Да, госпожа графиня. Это моя единственная хорошая новость: удалось достать его адрес.

И она протянула Гортензии листок, на котором чьим-то нечетким почерком было начертано несколько слов.

— Благодарю вас, — сказала графиня. — Это очень важно. Сегодня же поеду туда.

Глава III. ЧЕРНЫЙ ЭКИПАЖ

Узкая и прямая улица Гарансьер с аристократическими особняками и несколькими зажиточными мещанскими домами тянулась от Сен-Сюльпис к Люксембургскому саду. Хоть на ней и располагалась мэрия одиннадцатого округа, она была тихая и спокойная, с хорошей, не разбитой мостовой, так как большого движения здесь не было. Улица проходила в самом центре христианского квартала, рядом свозвышающейся громадой церкви с круглыми башнями, крышами семинарий в двух шагах от Сен-Жермен-де-Пре и тремя церквами холма Св. Женевьевы, и злые языки поговаривали, что аромат ладана и святой воды перебивал здесь запах конского навоза.

Гортензия, отправившаяся в путь пешком по случаю теплой погоды, сочла, что место вполне подходит для человека в отставке, хотя никак не ассоциируется с господином Верне, тем любезным, элегантным денди, каким она его запомнила.

Дом десять, который и был ей нужен, находился между мэрией, располагавшейся в бывшем особняке Сурдеак, и красиво оформленной водоразборной башней, некогда построенной по приказу принцессы Палатинской для снабжения водой всех окружающих домов. В глубине широкого двора за высоким крыльцом стоял трехэтажный дом белого камня с изумительной черепичной крышей и стенами, увитыми плющом.

Не успела Гортензия войти во двор, как навстречу выбежал привратник, снимая шапку при виде такой высокой, статной дамы в трауре, явно принадлежащей к высшему обществу.

— Чем могу служить?

— Здесь живет господин Верне?

— Живет, госпожа, живет, вместе с этой святой женщиной, своею матерью! Бедный, бедный молодой человек!

Гортензия пожала плечами.

— Его есть за что пожалеть?

— Пожалеть? О, мадам! Я вижу, что мадам ничего не знает. Мадам ведь, наверное, не близкая их знакомая?

Привратник явно сгорал от желания все выложить, однако его нескромные вопросы не понравились Гортензии. Если что-то случилось с Луи Верне, если было о чем рассказать, она предпочитала услышать об этом из его собственных уст или по крайней мере из уст его матери, поскольку он жил вместе с ней, но уж никак не от этого болтливого привратника.

— Мы не виделись некоторое время, — коротко ответила она. — Скажите, на каком этаже он живет?

— На этом, госпожа, на этом. Дверь справа от лестницы. Слава богу, его окна выходят в сад, хоть в этом повезло.

Он указал ей на красивую дубовую дверь. В полумраке лестничной площадки золотом отливали начищенные медные накладки. Гортензия дернула за шнурок звонка, свисавший вдоль дверной рамы, и где-то в квартире послышалось позвякивание колокольчика.

Дверь почти сразу же открылась, и на пороге показалась молоденькая горничная в крахмальном фартуке и высоком чепце.

— Я хотела бы видеть господина Луи Верне, — обратилась к ней Гортензия. — Если, конечно, его это не слишком побеспокоит.

— Дело в том… я не знаю, сможет ли он вас принять… Нужно спросить сначала у его матери…

— Ну хорошо, спросите. Я графиня де Лозарг, но ваш хозяин скорее поймет, если вы доложите: мадемуазель Гранье де Берни.

Титул явно произвел впечатление, и горничная склонилась в реверансе.

— Не соблаговолите ли подождать, госпожа графиня? — пролепетала она, указав на коричневую бархатную банкетку, занимавшую в прихожей целую стену.

Горничная исчезла за дверью в какую-то очень светлую комнату, а минуту спустя в эту же дверь, тщательно прикрыв ее за собой, вошла дама лет пятидесяти, одетая в черное строгое платье с маленьким белым воротничком. Из-под большого белого кружевного чепца выбивались седые волосы, а карие глаза, устремленные на Гортензию, были полны беспокойства. Без всяких обиняков она сразу заговорила о том, что ее волновало:

— Вы мадемуазель Гранье де Берни, мадемуазель Гортензия?

— Имя у меня сейчас другое, но на самом деле я Гортензия.

— В таком случае, умоляю, уходите! Простите, что так с вами нелюбезна, даже груба… но я не могу позволить, чтоб вы увиделись с сыном! Ваше присутствие вновь напомнит ему страшные времена, о которых я стараюсь заставить его забыть!

— Простите, сударыня, но я очень удивлена… Мой отец всегда всецело доверял господину Берне, он даже был с ним в дружеских отношениях. Я надеялась, в свою очередь, тоже найти здесь хоть немного доброты и дружеского участия, необходимых мне как раз сейчас, когда я переживаю довольно нелегкие времена.

— Умоляю, сударыня, не настаивайте. Мой сын дорого заплатил за дружбу и уважение, которые он питал к вашему отцу. Поймите, мне важно, чтобы с ним ничего больше не случилось! Еще раз прошу прощения за негостеприимный прием, быть может, я веду себя невоспитанно, это уж на ваше усмотрение. Но я его мать, и никакая сила не помешает мне заботиться о нем, защищать его…

Дверь, в которую вошла госпожа Верне, снова приоткрылась. Появилась та же горничная. Не смея поднять взгляд на хозяйку, она доложила:

— Господин просит госпожу графиню пройти к нему. Послышалось сдавленное рыдание. Это мать, рухнув на банкетку, плакала, прижав к лицу платок. Гортензия на миг замешкалась. Ее тронуло горе этой женщины, но все же необходимо было выяснить, чем вызван этот нелюбезный прием. Ей очень важно было услышать, что расскажет Луи Верне. И она решительно шагнула к растворенной для нее двери.

За дверью оказалась просторная гостиная с красивой светлой мебелью, типичной для эпохи Реставрации. Там было полно книг и цветов, а в широкие окна с откинутыми голубыми занавесками был виден садик с фонтаном посередине. Комната действительно была очень милой, полной веселого солнечного света, но свет словно померк, как только Гортензия увидела Луи Верне или, скорее, человека, который, как она догадалась, должен был им быть, настолько изменился служащий отца.

Он сидел в кресле у окна, укрыв колени шотландским пледом, и казался тенью самого себя. Его когда-то густые светлые волосы сильно поредели. Болезненная бледность, худоба, осунувшееся лицо яснее всяких слов говорили о выпавших на его долю страданиях. И все же, увидев растерянную Гортензию, он попытался улыбнуться:

— Да-да, это я, мадемуазель Гортензия… Извините, что не могу встать вам навстречу, это потому, что ноги не слушаются меня. Не подойдете ли поближе?

Как во сне, она приблизилась к нему и села в небольшое кресло, на которое указала исхудавшая рука. Еще мгновение, и она бы убежала прочь или разрыдалась бы, как только что его мать.

— Это вы должны меня простить, — сказала она наконец. — Если бы я знала… если бы только могла подумать… никогда бы не посмела прийти сюда беспокоить вас.

— Вы меня не беспокоите. Наоборот, я рад, что вижу вас. Знаете, для таких, как я, дни тянутся невыносимо долго… А ночи и того длиннее… Но забудем пока об этом!Так, значит, вы замужем? По вашей фамилии я понял, что вы вышли замуж за своего кузена?

— Вы правы, но теперь я вдова. Он скончался за несколько месяцев до рождения моего сына… Но лучше скажите, что с вами произошло? Если только… вам это не будет слишком тяжело.

— Нет. Нужно, чтобы вы знали. Сейчас все вам расскажу. Только ответьте сначала: как умер ваш супруг?

Кровь прилила к лицу Гортензии, она покраснела… Лучше бы солгать, сказать, что Этьен умер обычной смертью, от какой-нибудь болезни или от несчастного случая, но она пришла сюда не для того, чтобы лгать.

— Он повесился! — сказала она так сухо, что даже сама удивилась. — Он… он не хотел этого брака. Он женился на мне только для того, чтобы меня спасти.

Ее страшные слова, казалось, не произвели на Луи Верне ожидаемого впечатления. Как будто бы все было вполне естественно.

— Конечно, — подтвердил он. — Если бы вы не заключили брачный контракт, для маркиза оставался бы лишь один-единственный способ завладеть вашим состоянием — ему пришлось бы вас убить.

— Он так и не отказался от этой мысли, и мне пришлось бежать после того, как он отнял у меня ребенка, на следующий день после его рождения.

— Понимаю, наследник! Бедная, бедная мадемуазель Гортензия! Как же вы должны были страдать… но для меня это проливает свет на многие вещи.

— Вы, кажется, вовсе не удивлены!

— Нет. Помните того молодого человека на кладбище, он еще крикнул вам, что ваш отец не покончил жизнь самоубийством, его убили, так же, как и вашу мать?

— Как не помнить! Ведь он брат одной моей монастырской подруги, княжны Орсини. Сейчас она зовется графиней Морозини. Она дала мне приют. Его тогда арестовали, и до сих пор сестре не удалось узнать, что с ним стало…

— Наверное, тайно содержат где-нибудь в тюрьме… Тогдашний префект полиции господин де Беллейм был честным и порядочным человеком. Он бы не позволил им пойти на убийство. В каком-то смысле этому юноше лучше было оказаться в тюрьме, чем на воле, иначе он неминуемо столкнулся бы с теми, кто довел меня до такого состояния.

— А кто они? Вам известно?

— Подозреваю… нет, даже почти уверен, это те же самые люди, которые причастны к смерти ваших родителей. Вы ездили на шоссе д'Антен?

— Сразу же по приезде отправилась туда. Но меня ожидал неприятный сюрприз: дом занял некий принц Сан-Северо, говорят, он принадлежит к королевской семье…

— Да, такие слухи есть… Впрочем, отец ваш знал его, они даже были в неплохих отношениях. Этот Сан-Северо недурной финансист. После трагедии с вашими родителями он предложил свою кандидатуру в административный совет. Зная о его связях при дворе, многие проголосовали «за», но не все…

— Против были Дидло, Жироде и де Дюрвиль?

— Именно они. И продолжали выражать свое несогласие, даже когда королевским указом он был назначен на один из руководящих постов в банке. Однако долго им протянуть не удалось… один господин де Дюрвиль поступил правильно: вовремя вышел в отставку и уехал в Нормандию.

— Вы хотите сказать… их тоже убили?

— Во всяком случае, они мертвы. Что же до меня… Он на секунду умолк, словно не решался вновь вызватьв памяти перенесенные мучения, но отступать было уже поздно.

У Гортензии застучало сердце.

— Что же? — нетерпеливо спросила она.

— Я просто наотрез отказывался уйти с поста, который доверил мне ваш отец. Я считал, что в банке должен был остаться верный вам человек, тот, кто мог бы блюсти только ваши интересы. Много раз господин Сан-Северо вызывал меня на беседу. Он пытался убедить меня согласиться уехать работать в наш филиал в Брюсселе или в представительство банка в Лондоне. Мне не нравилось, что делается в банке, не нравились эти новые люди, которых навязал нам двор. Как-то вечером, когда я один возвращался домой (ведь я всегда сам правил своим кабриолетом), на меня напали четверо. Один кинулся на лошадь. Это было на Новом мосту, поздним вечером, никого поблизости не оказалось. Меня сбросили на землю, стали избивать палками… У одного из них оказался нож… Он ударил меня ножом. Но мне повезло: вдруг на другой стороне улицы показался какой-то экипаж. Надо было действовать быстро. Меня схватили, кто за ноги, кто за плечи, и бросили в Сену. А сами уехали в моем экипаже.

Это было в декабре. Река начинала покрываться льдом, и когда меня наконец вытащили, я не чувствовал ног. Рана, к счастью, оказалась легкой: нож прошел под ребром, однако я потерял много крови…

Он умолк. Ошеломленная, Гортензия не нашлась что сказать, а Луи Берне силился справиться с волнением. Протянув руку к графину с водой, он налил себе полный стакан, залпом выпил и извинился.

— Простите, что ничего вам не предложил. Не хотите ли кофе или, быть может, оршада?

— Нет, нет, благодарю. Я просто потрясена… Значит, вас все-таки спасли?

— Да. Мой дядя работает врачом в муниципальной больнице, он-то и выходил меня, сделал все возможное, чтобы ноги еще послужили мне. Но, к несчастью… тогда я решил жаловаться, хотел разыскивать тех, кто на меня напал…

— Их нашли?

— Для этого нужно было бы поискать. Через несколько дней после покушения я получил письмо и сверток. В свертке оказалась крупная сумма денег, а письмо было всего в несколько строк и, конечно, без подписи.

— А что в нем было?

— «Если еще хотите жить и не рисковать жизнью тех, кого любите, успокойтесь. С вами ничего не случится, пока вы будете молчать».

Снова наступила тишина, затем послышался голос госпожи Верне:

— Теперь, сударыня, вы понимаете, почему я не хотела, чтобы вы сюда входили? Если кто-нибудь за вами следит…

— Когда я подходила к дому, улица была пустынна: мне встретились лишь две монахини. К тому же я живу у подруги, да и не настолько важная птица, чтобы устанавливать за мной слежку.

Верне нахмурил брови.

— Если вы хотите сказать, что больше не являетесь помехой для тех, кто хотел бы присвоить себе ваше состояние, то вы, наверное, правы. И все-таки будьте осторожны. Те, кто убил ваших родителей, не остановятся ни перед чем, и, к несчастью, к их услугам все тайные пружины власти.

— Как вы думаете, кто они? — Мой сын и так ответил на все ваши вопросы, сударыня, — отрезала мать. — Прошу вас, оставьте его!

— Как вы негостеприимны, матушка, — упрекнул ее больной. — Это так на вас не похоже… Я бы с радостью ответил вам, мадемуазель Гортензия. Но, в сущности, я и сам толком ничего не знаю.

— Ну хотя бы одно: знакомы ли между собой принц Сан-Северо и маркиз де Лозарг?

— Не только знакомы. Они друзья. Это я могу утверждать с полной уверенностью.

— Хорошо… Спасибо… Спасибо, господин Верне, за все, что вы для меня сделали. Мне так хотелось бы тоже сделать что-нибудь хорошее для вас. Но, к несчастью, я чувствую, насколько я слаба… у меня все отобрали… И все-таки, если я хоть в чем-нибудь могу быть вам полезна…

Он не дал ей закончить. Рука Луи Верне вцепилась в ее руку и сжимала, сжимала изо всех сил, а в глазах, еще мгновение назад столь безучастных, вдруг зажегся дикий огонь.

— Говорят, в Париже вот-вот вспыхнет восстание, составляются тайные заговоры, люди объединяются. Если им удастся свергнуть эту прогнившую монархию, возможно, для вас положение изменится. Развяжутся языки, и вы узнаете то, что хотели узнать. Тогда…

— Что тогда?

— Тогда вы отомстите! И за себя, и за меня; пока не свершится месть, я не успокоюсь…

Отпустив руку Гортензии, он закрыл глаза, а мать стала смачивать ему лоб туалетной водой.

— Вкус мести горек, сын мой… Он отравит твою душу… Есть бог.

Нетерпеливым жестом больной оттолкнул платок, а заодно и руку матери:

— Бога на Новом мосту не было… Матушка, за что мне и зацепиться в жизни, как не за ожидание возмездия… Только тогда я буду счастлив, когда узнаю, что те, кто сломал мою жизнь, заплатили за это.

Казалось, он позабыл о Гортензии. Тихо, на цыпочках, словно в комнате лежал умирающий, она направилась к двери. Госпожа Верне, утирая слезы, пошла за ней.

— Я провожу вас до ограды, — сказала она. — И не обижайтесь, если услышите неприятные для себя слова… Я должна защищать его… Чтобы его хоть не лишили покоя…

Уже у самых ворот мать больного крикнула: — Не приходите больше сюда, сударыня! Никогда не приходите! Мы ничего не знаем о ваших делах и не хотим знать!

И пошла к дому, по дороге строго наказав привратнику больше никогда не впускать сюда эту даму в черном. Тот сразу же захлопнул ворота, словно боялся, как бы в них не ринулась вражеская армия.

Гортензия хотела было возразить. Хоть ее и предупредили, все же она никак не ожидала такой публичной отповеди. Правда, в этот час народу на улице было немного: только одна супружеская пара, они вышли из мэрии и направлялись в сторону Люксембургского сада, но все равно ей было очень неприятно. Гортензия чуть было не рассердилась, но потом сдержалась и подумала: наверное, эта бедная женщина умирает от страха, ведь она столько пережила! Ни за что на свете Гортензия не хотела бы причинить ей новые страдания. И, пожав плечами, отвечая на ее игру, она пошла вперед к Сен-Сюльпис.Пара скрылась где-то позади, и теперь на улице остались только двое: молодой священник, озиравшийся по сторонам, словно он искал какой-то дом, и мужчина в черном с тросточкой, он шел навстречу, низко опустив голову.

Сердце Гортензии сжала неясная тревога, ей даже захотелось зайти ненадолго в церковь, чтобы вновь обрести покой. Как будто она заглянула в самую глубину ада, так подействовал на нее рассказ господина Верне. Что за люди ее окружают? По какому праву они, как вороны, слетелись на остатки ее наследства после смерти родителей? Для Луи Верне было совершенно ясно: состояния Гортензии не видать, разве что удастся перевести его на сына. Это при условии, что там еще что-то осталось, ведь у маркиза руки загребущие, да и Сан-Северо, хоть и не имея на то никаких прав, тоже явно настроен отхватить себе кусок. Люди с чистой совестью не поступают так, как он…

Погруженная в свои мысли, Гортензия не обращала внимания на происходящее вокруг. Улица в этом месте сужалась. Она медленно шла вперед и уже почти совсем поравнялась с человеком с тросточкой, когда оглушительный шум вдруг заставил ее обернуться. Прямо на нее с бешеной скоростью летел черный экипаж, запряженный парой лошадей. Она в оцепенении замерла на месте, не зная, куда спрятаться, из горла ее вырвался крик… Еще секунда, и она опрокинулась бы навзничь, раздавленная железными колесами, чей адский грохот разрывал ей барабанные перепонки, как вдруг Гортензия почувствовала, что ее бесцеремонно подхватили какие-то руки, впихнули в дверной проем и на нее навалилось чье-то тело, пахнущее табаком.

Экипаж прогрохотал мимо, их обдало ветром. Но не успел он скрыться из виду, как ее спаситель, схватив Гортензию за руку, потащил за собой к боковой лестнице Сен-Сюльпис, потом вверх по ступеням и, только когда они оказались в самой церкви, спросил:

— С вами ничего не случилось?

Она покачала головой, прикрыв глаза, в полуобморочном состоянии, но тут же открыла их вновь, узнавая этот голос. Ее спаситель удивленно воскликнул:

— Госпожа Кудер? Как? Это вы?

Это был полковник Дюшан, попутчик, столь любезно предложивший ей свои услуги по приезде в Париж. Она вовремя вспомнила, что представилась ему именно так.

— Как мне благодарить вас, полковник? — вздохнула она, оживая. — Не будь вас, я, наверное, сейчас была бы уже мертва.

Насупив брови, он в недоумении взглянул на нее.

— Это на вас они покушались?

— Я вижу только две возможности, — ответила она, пытаясь улыбнуться. — Или на меня, или же на вас.

— Я бы очень удивился, если б на меня. Я в Париже по делу, меня пригласил знакомый, занимающий в министерстве довольно высокий пост. А сейчас просто гуляю, хотел дойти до Люксембургского сада, у меня с ним связано много воспоминаний. Но вы? У вас есть основания полагать, что на вашу жизнь могли покушаться? У вас есть враги?

Прямой, открытый взгляд серых глаз, устремленных на побледневшее ее лицо, вызывал доверие. К тому же ей было известно, что это бывший офицер на половинном жалованье, а значит, непременный враг существующего строя.

— Боюсь, что да. Поэтому примите, полковник, мою горячую благодарность, но лучше не задерживайтесь подле меня. Здесь, в церкви, я в безопасности, пойду помолюсь. К тому же не хочется лишать вас удовольствия от прогулки.

— Люксембургский сад никуда не уйдет. Что касаетсявас, госпожа Кудер, вам нужно еще из этой церкви выйти. Так что уж разрешите проводить вас до дома. Вас могут подкараулить… раз уж первая попытка не удалась.

— А может быть, они решили, что все получилось, если даже не вернулись посмотреть?

— Нет, думаю, они где-то неподалеку в засаде и собираются все начать сначала. Вы помолитесь пока, если хотите, это поможет вам прийти в себя, а я поищу экипаж.

— Поверьте, не стоит. Я прекрасно смогу дойти пешком. Достаточно будет предложить мне руку…

— Пешком? На шоссе д'Антен?

Тут она вспомнила, что во дворе Мессажери сама попросила его дать кучеру этот адрес.

— Я живу не на шоссе д'Антен. По крайней мере сейчас. Пока я поселилась у подруги, графини Морозини, на улице Бабилон. Прошу вас, подождите меня здесь…

Он тактично отошел в сторону, а она прошла в часовню Девы Марии и преклонила колени у великолепной статуи Мадонны с младенцем работы знаменитого Пигаля. И отрешилась от всего земного, моля небо успокоить бешено стучавшее сердце, прогнать леденящий душу страх, сковавший руки и ноги. Теперь она даже благословляла госпожу Берне за то, что та ее выпроводила, поскольку не оставалось уже совсем никаких сомнений: за ней следили, ее жизнь под угрозой. Во всяком случае, пока она в Париже.

Не желая слишком долго испытывать терпение своего спутника, она, как могла, сократила молитву и вышла к нему.

— Вы и правда хотите идти пешком? — спросил он.

— Да, правда. Пройтись мне не помешает.

Под руку с полковником Гортензия спустилась по главной лестнице. Сквозь серую пелену неба наконец-то пробились солнечные лучи и золотыми бликами заиграли в струях фонтана посреди площади, по которой лениво прохаживались голуби. Картина выглядела такой мирной, что Гортензия, после молитвы понемногу приходившая в себя, совсем успокоилась. Рука, поддерживавшая ее, казалась такой сильной… Нет, с таким защитником никто не посмеет напасть…

Некоторое время они шагали в молчании. Дюшан размышлял о чем-то, а Гортензия не решалась заговорить первой. Она понимала, что элементарное чувство благодарности требует, чтобы она сбросила перед ним маску, которую носила в пути. Она и сама этого желала, ведь полковник, такой энергичный и, наверное, умный человек, был способен дать ей разумный совет. А ведь одному только богу известно, как она нуждалась в совете! Но как вступить в разговор? В конце концов, может, полковник вовсе не хочет узнавать о ней больше, чем следует?

Она ошибалась, так как через некоторое время он сам спросил, не глядя на нее:

— Можете не отвечать, если не пожелаете, но мне кажется, ваше имя не госпожа Кудер и вы вовсе не провинциалка.

— Я графиня де Лозарг, и когда мы с вами встретились, я тайком уехала из замка свекра, моего дяди. Поэтому и взяла чужое имя. А вообще я родилась в Париже. До замужества меня звали Гортензия Гранье де Берни.

— Вы дочь убитого банкира?

Гортензия искренне удивилась.

— Почему вы сказали «убитого», ведь все знают, что он покончил с собой после того, как лишил жизни мою мать.

— Кто это «все»? Что вы говорите? Скажите лучше: двор и те, кого устраивает эта зловещая сказка. Ваш отец был слишком богат, а главное, его упрекали в том, что онслишком честно служил императору. С ним ничего не случилось во времена Людовика XVIII, слывшего умным человеком, заботившимся об интересах королевства. Но смерть короля развязала руки этим ненасытным злодеям. Карл X такой болван, что способен поверить во всякую чепуху, лишь бы только на ней был версальский ярлык! Что же до вас, теперь меня не удивляет, что вам грозит опасность.

— Вы даже не представляете, как меня тронули ваши слова! В день похорон родителей один человек уже сказал мне правду…

— Я знаю! Этот молодой безумец Джанфранко Орсини… до сих пор никто не знает, где он… наверное, оставлен гнить где-нибудь далеко в тюрьме.

— Вы его знали?

— Немного. Видите ли, все те, кто хочет покончить с правлением Карла, связаны узами подлинного братства. А у вас по крайней мере есть надежное убежище? Кто эта подруга, что приютила вас?

— Она родная сестра Джанфранко Орсини. Она тоже безуспешно разыскивает его…

Суровое лицо Дюшана осветилось радостью, он словно вновь обрел молодость, ушедшую было вместе с падением Империи.

— Мы сейчас направляемся к ней?

— Да-да!

— Тогда поспешим!

Фелисия даже вскричала от возмущения, выслушав рассказ о злоключениях подруги, а потом приняла решение, которое Дюшан целиком одобрил.

— Когда вы опять куда-нибудь соберетесь, — заявила она, — сопровождать вас будет Тимур или Гаэтано с экипажем. Лучше всего, чтобы вы не выходили на улицу одна.

Сказав так, она поблагодарила полковника за его чудом подоспевшую помощь, а узнав, что он был знаком с ее братом, сразу без церемоний пригласила к обеду. Но тот вежливо отказался:

— Я приехал в Париж, воспользовавшись покровительством старого друга, которому удалось сохранить свое место в полиции, хотя он и из наших, но у меня здесь своя миссия. Прогулку в Люксембургский сад я предпринял, чтобы убить время до важной встречи. Благодарю за приглашение, графиня.

— Может быть, в другой раз?

— С удовольствием. Госпожа… Кудер знает, где меня найти.

— А вы долго еще пробудете в Париже?

— Надеюсь дожить здесь до перемен… Если только меня не арестуют.

— В таком случае будьте осторожны, — посоветовала Гортензия, протягивая ему руку. Он склонился к ней с изяществом и каким-то особенным пылом.

— Этот человек влюблен в вас, Гортензия, — объявила графиня Морозини, когда Дюшан в сопровождении Тимура скрылся за воротами.

— В таком случае это любовь с первого взгляда. Не понимаю, когда он успел…

— Я знаю, что говорю. Тем не менее он — ценное приобретение. Он из наших, или я больше не Орсини.

— Вы считаете, что он…

— Карбонарий? Вне всяких сомнений! Скажу даже больше, он наверняка приехал в Париж по вызову своей венты и с какой-то миссией. Впрочем, скоро мы все узнаем.

Не успела Фелисия договорить, как уже уселась за сек-ретер, и по белому листу бумаги запрыгали ее неровные буквы.

Еще в монастыре принцессе удавалось писать с необыкновенной легкостью. Ее домашние задания отличались обилием красочных выражений, вызывавших одобрение знатоков и иногда смех невеж. Однако над ней побаивались насмехаться в открытую из-за ее крутого нрава и аристократического высокомерия. У нее было и вправду легкое перо, и Гортензия убедилась, что этот дар она не утратила: в считанные мгновения письмо было написано, высушено и запечатано. И тут же, повинуясь нетерпеливому звонку, явился Тимур.

— Эту записку отнесешь сам знаешь кому и куда! — наказала Фелисия и, когда слуга удалился, извинилась перед подругой за свое таинственное распоряжение.

— Я пока не имею права посвящать вас в некоторые тайны, — сказала она, — как раз в том письме я просила разрешения приоткрыть вам кое-что, принимая во внимание особую опасность положения, в котором вы оказались. Ведь сегодня первый четверг месяца…

— А-а! — протянула Гортензия, ничего не понимая, да и не слишком любопытствуя.

Фелисия рассмеялась.

— Вам это, наверное, ни о чем не говорит?

— Действительно, ни о чем.

— На самом деле все очень просто: одна вента, к которой я близка, собирается обычно в первую пятницу месяца.

Было уже совсем поздно, когда вернулся Тимур с запиской, содержание которой, по всей видимости, чрезвычайно обрадовало графиню Морозини, и она ослепительно улыбнулась, бросив письмо в камин.

— Завтра, если пожелаете, вам позволено сопровождать меня к нашим друзьям. Пойдете?

— Вам прекрасно известно, Фелисия, что я пойду за вами хоть в ад, если это поможет мне навести порядок в делах и отомстить за родных…

— Ну, завтра нам предстоит идти не дальше Пале-Рояля. Конечно, придется принять кое-какие меры предосторожности, поскольку, судя по всему, за вами следят…

— Кому охота за мной следить самому или нанимать соглядатаев? Никто и не знает, что я здесь живу.

— Никто, кроме нашего приятеля Сан-Северо. Вы можете описать экипаж, который чуть на вас не наехал?

— Насколько мне помнится, это был черный экипаж, запряженный парой лошадей. Больше я ничего не видела: полковник Дюшан прижал меня носом к двери. Но не станете же вы утверждать, что полиция…

— Полиция может вас арестовать под любым, пусть даже ничтожным, предлогом, но убивать она не станет. Вас только будут держать в тюрьме до тех пор, пока не сочтут, что вы уже не опасны. Нет, здесь скорее речь идет о…

Она вдруг задумалась на минуту, потом спросила:

— Интересно, кому вы особенно мешаете?

— Без сомнения, маркизу де Лозаргу, ведь он желал моей смерти…

— Не думаю, чтобы он стал вас убивать. Ему просто нужно было напугать вас, чтобы заставить покориться. Он любит вас…

— Вы называете это любовью? — возмущенно вскричала Гортензия.

— Во всяком случае, он вожделеет к вам, как ранее — к своей сестре. Вы для него теперь единственный шанс утолить былую страсть. Впрочем, нужно еще, чтобы он знал, что вы в Париже, и даже если он поддерживает прекрасные отношения с Сан-Северо, почта не научилась еще ходитьтак быстро. Мне кажется, есть еще кто-то, кому вы большая помеха… и, значит, вас нужно срочно устранить.

— Вы хотите сказать, это принц?

— Да-да, именно он, ведь вы не побоялись дать ему понять, что хотите получить обратно дом. Ему крайне невыгодно, чтобы вы появились в банке и начали там… у тех господ требовать вернуть вам то, что у вас… я бы сказала, украли. И прежде всего родительский дом.

— Вы считаете, что он может пойти на убийство?

— Даже подозреваю, что эта мысль появилась у него в первый же вечер. Помните, какой экипаж вас ожидал? Черный, без гербов и запряженный парой лошадей. Вспомните, я еще удивилась, не увидев на козлах его кучера Луиджи. Принц так и не дал нам тогда никакого толкового объяснения.

— Ну что вы, Фелисия, это же безумие! Что он мог сделать? Я требовала, чтобы меня отвезли к матери Бара, в монастырь на улицу Варенн.

— Вы бы так туда никогда и не доехали. Ну, подумайте сами! Никто, кроме Сан-Северо, не знал, что вы в Париже.

— А старик Може, бывший кучер моей матери, он ведь…

— Он привратник на шоссе д'Антен! Другими словами, никто. Если Сан-Северо хотел, чтобы вы исчезли, случай представился исключительный. В закрытой карете вас могли отвезти неизвестно куда. И скорее всего до Сены, лучше с камнем на шее. Возница был ростом с крупного медведя. А вы весите не так уж много…

Сраженная безжалостной логикой подруги, Гортензия рухнула на стул и зарыдала. Неужели в мире не существовало других людей, кроме этих алчных злодеев, не останавливающихся и перед убийством, лишь бы спокойно присвоить ее состояние? Она чувствовала безмерную усталость и горько пожалела, что послушалась Жана, уехала из Оверни. Не надо было ехать дальше Шод-Эга. Надо было настоять, чтобы ей подыскали тайное надежное убежище… например монастырь, куда не достали бы руки негодяя-маркиза. Получалось, что она явилась в Париж лишь для того, чтобы убедиться: она ничто, всего лишь пешка на шахматной доске. Вокруг нее — хищные звери с оскаленными зубами и острыми когтями, по сравнению с которыми волки из Оверни — просто ласковые щенки.

Фелисия опустилась возле нее на колени, мягко отвела руки, закрывавшие ей лицо, взглянула в покрасневшие глаза, на залитые слезами щеки.

— Гортензия, я не изменилась, — ласково сказала она. — У меня так и осталась привычка говорить без обиняков. Не сердитесь…

— Я не сержусь, Фелисия. Сама виновата, что сослепу угодила в западню… и вас заодно за собой тяну. Лучше бы мне… возвратиться в Овернь.

— К вашему милому свекру? Вы с ума сошли?

— Нет. Там по крайней мере Жан. Я уверена, он сможет меня где-нибудь спрятать…

— Вы говорите чепуху. Если бы он мог, то давно, не дожидаясь вашей просьбы, так бы и сделал. Возможно, сейчас между ним и маркизом идет настоящая война. В такой момент вы ему будете только помехой. К тому же, если помните, еще пять минут назад вы уверяли меня, что пойдете хоть в ад, лишь бы отомстить за родителей. Так где же ваши благие намерения теперь?

Она умолкла. В молчании прошло несколько минут. И Гортензия поднялась, вытерла лицо, убрала с глаз спадавшие волосы и сказала с робкой улыбкой:

— Вы правы. Я говорю чепуху.Поздним вечером Фелисия пригласила Гортензию к себе переодеться в мужское платье. Минут за двадцать до этого Ливия, разодевшись в пух и прах, в роскошном вечернем платье со шлейфом уехала в карете с Гаэтано, чтобы возможные наблюдатели решили, что хозяйка отправилась на званый ужин.

Переодевание позабавило Гортензию. Они с Фелисией были одного роста, а у той оказалось множество мужских костюмов.

— Это очень удобно, когда желаешь остаться незамеченной… или, наоборот, хочешь обратить на себя внимание, как, например, баронесса Дюдеван… кстати, она даже взяла себе псевдоним, Жорж… Жорж Санд, кажется. Все зависит от того, куда идешь: в салоне мы бы произвели сенсацию, но в кафе в такой час на нас бы скорее обратили внимание, если бы мы оделись, как обычно.

Белая рубашка, жабо, редингот цвета спелой сливы, расширяющийся книзу наподобие юбки, и серые брюки превратили Гортензию в очаровательного юношу. Сложности возникли с обувью, но у нее нашлись туфли без каблука, которые под брюками не были видны. Когда Фелисия зачесала ей волосы наверх и надела серый цилиндр, оставив лишь несколько прядей, Гортензия стала похожа на элегантного молодого денди. Еще бы тросточку под мышку — и портрет готов.

Для себя Фелисия выбрала зеленоватый, бутылочного цвета сюртук с черными брюками. Гортензия страшно развеселилась, глядя, как она приклеила себе тоненькую накладную бородку, отчего сразу стала похожа на уже достаточно зрелого красавца мужчину.

В таком облачении подруги потихоньку вышли из особняка. Тимур, посланный на разведку, донес, что никого подозрительного поблизости не наблюдалось, не было и чужих экипажей под окнами. Пешком, будто гуляя, добрались они до бульвара Инвалидов, где с легкостью можно было нанять фиакр. И верно, свободный экипаж стоял наготове, и вскоре обе уже катили по направлению к Пале-Роялю.

Сердце у Гортензии замирало при мысли, что приходилось идти в место с неважной репутацией. Тревога росла вместе с любопытством, как это свойственно юности. Она поделилась своими мыслями с Фелисией, но та только рассмеялась.

— Для парижанина вы, мой милый, слишком провинциальны. Правда, вы еще молоды, однако, ни разу не побывав в Пале-Рояле, никак нельзя похвастаться тем, что хорошо знаешь нашу столицу. Там очень мило, вот увидите.

В прошлом году в знаменитом торговом центре снесли деревянные галереи, скрывавшие сады и уродовавшие архитектурный ансамбль Виктора Луи. Убрали и вывески, и вообще все, что портило великолепные фасады.

Каждая парижанка, пусть даже она воспитывалась в монастыре, хоть раз, хоть по секрету, но обязательно слышала кое-что о Пале-Рояле. Считалось, будто это дурное место и порядочной женщине подобает ходить туда только днем, притом со вполне определенной целью: например, за покупками. С утра обывательницы и кухарки из знатных домов встречались в лавках известных торговцев съестным: у Ирмана, большого специалиста по колбасам, трюфелям, омарам, ликерам и уксусам; у Шеве, мэтра потрошеной и непотрошеной птицы и даров моря; и наконец, у Корселе, в самом лучшем магазине знаменитых галерей, где продавалось все, что душе угодно, от страсбургских или тулузских печеночных паштетов, руанской телятины, языков из Труа до итальянских болонских колбас, сосисок из Реймса и Арля, гамбургской копченой говядины, ажанского чернослива, клермонского абрикосового джема и орманскогоайвового варенья. В общем, там можно было найти все гастрономические чудеса Франции и Европы. В галереях было полно и других магазинов, привлекавших толпы людей: швейные мастерские, магазинчики модисток, портных, шляпников; здесь торговали кружевами, перчатками и корсетами, были и ювелирные лавки, и цветочники, и везде толпились красивые женщины, дамы всех сортов и мужчины всех рангов.

Но это был дневной Пале-Рояль. Тот, куда Фелисия привела подругу, тоже был многолюден, но совсем иначе: наступал час шикарных ресторанов, игровых залов, притонов, кафе и публичных женщин.

Дома свиданий были особенно многочисленны и располагались на верхних этажах, над магазинами, чтобы их обитательницы были всем хорошо видны. Некоторые красавицы ограничивались лишь огромным декольте, другие были одеты в прозрачные туники, позволявшие лицезреть все их прелести.

В галереях основную часть публики составляли мужчины, а женщин можно было видеть лишь за окнами самых знаменитых в Париже ресторанов: «Вефура», «Вери» или «Провансальских братьев», там сверкали сотни огней, освещавших аркады.

Фелисия привычно прокладывала себе дорогу в толпе. Целью их похода было кафе «Лемблен», известное место встреч бонапартистов. Это кафе, как и весь Пале-Рояль, тоже жило двойной жизнью. Днем самые привередливые гурманы приходили туда отведать байонского шоколада, китайского чая и антильского кофе с пирожными. Но как только над городом спускалась ночь, в двери кафе стучались бывшие наполеоновские генералы, офицеры на половинном жалованье и прочие скорбевшие о днях Империи. Тут уж было не до чая и шоколада! Только кофе, разбавленный солидной порцией спиртного; этот напиток, именуемый «Глория», пользовался особой популярностью среди мужчин.

Фелисия решительно распахнула дверь, окинула взглядом посетителей и, кивнув хозяину, приветствовавшему ее из-за стойки, вместе с Гортензией через зал со светлыми деревянными панелями, кое-где почерневшими от дыма трубок и сигар, прошла в заднюю комнату, где за длинным столом расположилось с десяток гостей.

Запах кофе и коньяка здесь чувствовался острее, чем в первом зале. Над дымящимися потными стаканами и чашками Гортензия увидела лица старцев и юношей, но все они, как печатью, были отмечены энергичной складкой на лбу, свидетельствовавшей о волевом характере или же о перенесенных разочарованиях.

Серые и голубые, черные и карие глаза устремились на вновь пришедших мнимых повес, и все разом поднялись с мест, явно не смутившись необычным обликом Фелисии. Тот, кто сидел в центре, по всей вероятности, самый главный здесь, поднялся тоже и сделал шаг навстречу. Худое волевое лицо, лет тридцать на вид. Его звали Бюше, это был один из вожаков движения карбонариев, приложивший немало усилий для того, чтобы оно возродилось во Франции.

— Это и есть подруга, о которой вы мне писали? — коротко поздоровавшись, осведомился он.

— Да. Она дочь банкира Гранье де Берни. Мой брат был уверен, что его убили. Ей угрожает серьезная опасность.

За длинным столом потеснились, освобождая им место, принесли кофе, только, по их просьбе, без коньяка. Затем Фелисия начала рассказ о парижских злоключениях подруги, лишь вскользь, там, где это было необходимо, упомянув об ее овернских похождениях.Когда она закончила, Бюше встал со своего места и с озабоченным видом заходил по комнате.

— То, что случилось сегодня, принцесса, — сказал он после долгого молчания, — доказывает лишь одно: ваш дом взят под наблюдение.

— Только это не полиция следит, — вмешался какой-то пожилой статный господин с благородными чертами лица. Одни глаза не соответствовали всему облику: маленькие, почти совсем скрытые длинными ресницами и чрезвычайно хитрые глаза. — Иначе я бы знал…

— Я и не думал, что это полиция, брат Видок. Нам давно известно, что Сан-Северо нечист на руку, но уж никак не подозревали, что он может пойти на убийство.

— Вы и правда думаете, что это он? — спросила Гортензия.

— В этом нет никаких сомнений! Просто удача, что на улице рядом с вами оказался полковник Дюшан, ведь он спас вам жизнь. А кстати, принцесса, он действительно один из наших «братьев». Мы вызвали его в Париж для выполнения особой миссии. Можете всецело ему доверять: это человек прямой, открытый и исключительно энергичный.

— К сожалению, — ответила Фелисия, — раз ему поручено важное дело, он не сможет охранять мою подругу, а ведь то, что произошло сегодня, грозит повториться.

— Конечно, — сказал Бюше, — если бы госпоже графине удалось найти убежище в Оверни, там она была бы в большей безопасности, чем здесь. Но при существующем положении вещей оставаться в изоляции ей также опасно.

— Можно найти ей другое пристанище, — сказал Видок. — В деревушке Сен-Манде, где я живу, все спокойно. Ей легко было бы подыскать жилище.

— Там она тоже оказалась бы в изоляции, — отрезала Фелисия. — Мой дом достаточно крепок, его охраняют проверенные слуги. У меня ей будет спокойней всего.

— При условии, что она не станет часто выходить из дома, а если и выйдет, то только под надежной охраной, — добавил Видок. — Возможно, врагам просто надоест подстерегать ее.

— Значит, решено: она остается у меня. Но, заклинаю вас, помогите ей выполнить то, что она желает: обелить отца, снять с него обвинение в убийстве и самоубийстве, отомстить за него… Бюше, вы ведь журналист, неужели никак нельзя что-нибудь разузнать об этом деле? И вы, Видок, вы были знаменитым шефом полиции при Людовике XVIII, как могло случиться, что вы не в курсе этой истории?

— Уверен, банкира и его жену убили, как утверждал ваш брат, — подтвердил тот, к кому она обращалась, — но дело было так ловко состряпано, что трудновато найти улики, а доказательства и подавно. Вообще, если помните, в 1827 году я уже не стоял во главе уголовной полиции. Жаль, конечно, иначе мы бы давно знали, где находится ваш брат.

— Так ничего и не известно? — вдруг изменившимся голосом тихо спросила Фелисия.

— Известно, что он не в Париже, но Франция велика. Наш брат Дюжье, отвечающий за Бургундию и Франш-Конте, точно узнал только одно: Джанфранко Орсини нет ни в Дижонском замке, ни в форте Жу. Арнольд Шеффер уверен, что его нет ни под Марселем в замке Иф, ни на острове Святой Маргариты. Теперь очередь за Руаном-старшим, в его ведении Бретань. Он должен доложить о результатах поисков. Нам уже от него сообщили, что вашего брата нет на холме Святого Михаила, но там еще многодругих тюрем, а у нас, к сожалению, если мы хотим покончить с проклятыми Бурбонами, есть еще дела и здесь…

В этот момент в комнату ворвался человек, одетый в лучших традициях бывших офицеров: темный приталенный редингот, черный галстук, гусарские лосины, сапоги со шпорами, орден Почетного легиона в петлице и широкополая шляпа, нахлобученная на копну черных волос.

— У кафе остановился полицейский патруль! — выпалил он. — Надо всем скрываться!

— Не всем! — возразил Бюше. — Никто не запрещал пропустить со старыми приятелями по стаканчику «Глории». Но вам, Видок, тебе, Флотар, и тебе, Сиго, лучше исчезнуть. То же самое касается дам. Вам покажут дорогу.

«Дорогой» оказалась веревочная лестница, ведущая в подвал. Под предводительством Видока все четверо по одному начали спускаться, пока со стола убирали лишние чашки и стаканы. Оставшиеся карбонарии расселись за столиками, а Бюше даже пошел заказывать новые порции кофе. В этот момент в кафе один за другим стали заходить полицейские с дубинками наперевес, подозрительно озираясь по сторонам.

Звуки их шагов гулко отдавались под землей, в подвале, набитом бочками, мешками с чаем и кофе и всем прочим, без чего не может существовать процветающее кафе.

— Лестницу даже не убрали, — шепнула Гортензия. — Они легко нас обнаружат.

— А мы здесь не останемся, — возразил Видок.

Он взял с какой-то этажерки фонарь и с помощью одного из мужчин отодвинул крышку огромной, лежащей на боку бочки, пригласив обеих дам следовать за ним внутрь. Замыкали шествие двое других карбонариев, а последний запер за собой дверь, снабженную, как выяснилось, хитроумным механизмом.

Точно так же открылась задняя стенка бочки, и беглецы инстинктивно отпрянули назад, оглушенные вовсю гремевшей музыкой в каком-то странном зале, где они вдруг оказались.

Это было что-то вроде ярко расцвеченного длинного подвала. Деревянные перегородки, расписанные цветочками и воздушными нимфочками, разделяли его на добрых две дюжины кабинетов, и в каждом пировали сомнительные компании. Неприятного вида мужчины с женщинами, мужчины с юношами, они там выпивали и предавались отнюдь не невинным удовольствиям. В глубине коридора надрывался оркестр из четырех музыкантов.

Бочка выходила в один из самых отдаленных и темных отсеков, но, когда Гортензию повели к выходу, она испугалась:

— Как это неосторожно! Нас же увидят!

— Никакой опасности нет, — шепнул Видок. — Это Кафе слепых, а четверо музыкантов, которых вы здесь видите, — они из приюта в Сент-Оноре . Просто они научились играть на разных инструментах. В революцию это было излюбленное место встреч санкюлотов. Над дверью в то время даже висела такая надпись: «Здесь назовут тебя гражданином, обратятся на „ты“ и дадут закурить». Гражданином больше никто никого не называет, на «ты» не обращаются, но курят по-прежнему. А заодно занимаются всякими аморальными вещами. Поэтому советую вам не смотреть, что происходит за перегородками, мимо которых мы будем проходить. Это оскорбит ваш взор, но тем не менее, уверяю вас, никто на нас не обратит никакого внимания.

Вцепившись в руку Фелисии, которую было трудно чем-либо удивить, Гортензия дала себя провести вдоль галереи. До них доносились сальные смешки, пение, непристойные шутки. Убежденная, что она попала прямо в ад, Гортензия старалась ничего не видеть и не слышать. Наконец они оказались возле оркестра. Здесь шум был поистине оглушительный. Видок дал монету швейцару. Тот отлично понял и сделал вид, что все в порядке. Они поднялись по крутой и грязной лестнице, выходящей в темный двор в сторону какого-то подъезда, откуда тоже слышались голоса.

— Идите вперед! — скомандовал дамам Видок, убедившись, что полицейских поблизости не видно. — Лучше поедем порознь. Возвращайтесь скорее к себе и будьте осторожны. Как только что-нибудь узнаем, сразу вам сообщим.

Фелисия и Гортензия смешались с толпой. Дверь, через которую они вышли, оказалась рядом с шикарным магазином Корселе, и никто из зевак, глазевших на витрины знаменитого бакалейщика, не обратил на них никакого внимания.

На площади Пале-Рояль дамы без труда нашли фиакр, который отвез их на улицу Бабилон.

Глава IV. ПРИГЛАШЕНИЕ ИЛИ ПРИКАЗ?

Дни, промелькнувшие затем, показались Гортензии передышкой после долгого изнурительного пути. Погода в мае стояла в тот год теплая и солнечная. В саду Фелисии распускались ранние розы, под тяжестью цветов сгибались глицинии и жасмин, и в этом оазисе Гортензия даже не жалела, что приходится сидеть дома. Вокруг нее Париж начинал принимать свое летнее обличье…

В преддверии лета все строили тысячи разных планов, запирались особняки, их обитатели выезжали в загородные замки или на воды. Кто-то еще не решил, куда поедет, выбирали между Виши и морским курортом Экслебеном, куда завела моду ездить герцогиня Беррийская, а иные, надеясь сэкономить, избегали столь престижных мест и предпочитали старенькие деревенские домики; там они переводили дух после зимних празднеств и чрезмерных трат. Как бы то ни было, светская жизнь пошла на убыль, и на еженедельные приемы графини Морозини являлись теперь только близкие друзья. Ведь немало из тех, кто не располагал средствами для поездки на воды и не имел замка за городом, запирали все ставни и сидели затаившись, чтобы все подумали, будто они уехали.

На улице Бабилон все еще ничего не было слышно от Бюше и его друзей. С другой стороны, если бы префекту полиции Манжену, люто ненавидевшему карбонариев и постоянно за ними охотившемуся, удалось арестовать нескольких из них, газеты бы непременно подняли вокруг этого шум, но пока ничто не давало повода предположить, что «братья» Фелисии чем-то озабочены.

Итак, жизнь обеих дам протекала размеренно и спокойно, между вышивкой, чтением, музыкой и беседой с друзьями. В числе их был и художник Делакруа. Он взял обыкновение заходить к ним, чтобы посидеть в саду с чашечкой кофе или чая. Делакруа нравилось работать с Тимуром, хотя турок оказался весьма капризным натурщиком. Как-то, когда нужно было позировать для портрета верхом, он категорически отказался взгромоздиться на лошадь из папье-маше, требуя натурального скакуна…

Приходы Делакруа были радостью для Гортензии. Образованный молодой художник был вхож (тут постарался Талейран) в лучшие дома Парижа и Лондона, где у него со многими завязалась дружба. Он мог остроумно рассказывать о множестве вещей, но как только разговор заходил об искусстве, здесь вспыхивал настоящий фейерверк, и обе дамы просто приходили в восторг.

Визиты Делакруа заканчивались всегда одинаково. Склоняясь к руке графини Морозини, он неизменно вопрошал:

— Когда же, графиня, вы соблаговолите мне позировать? Ваше лицо — это то, о чем я мечтаю для образа Свободы…

— Для свободы, мой друг, время еще не пришло, — отвечала Фелисия. — Вот когда мне доведется лицезреть ее, тогда, быть может, и смогу изобразить…

Каждое воскресенье в карете Фелисии обе подруги ездили к службе в часовню иностранных миссий. Госпожа де Лозарг, до сих пор так и не получившая весточки из Оверни, стремилась быть поближе к богу, он один мог утешить ее, унять тоску. И все-таки каждый раз ей чудилось, что позади едет так некогда напугавший ее зловещий черный экипаж. Именно поэтому Гортензия все не решалась съездить даже к монахиням в обитель, хотя в душе давно твердо решила побывать там. Впрочем, на письмо с просьбой ее принять оттуда ответили, что мать-настоятельница больна и никого не может видеть.

— Это на нее не похоже, — заметила по сему поводу Фелисия. — Когда нужно поддержать страждущую душу, мать Мадлен-Софи вырвется из когтей самой смерти. Интересно, а дошло ли до нее вообще ваше письмо?

— Вы думаете, ее нарочно держат в изоляции или же восстанавливают против меня?

— Ничего я не думаю, моя дорогая! Вспомните только, что супруга дофина пользуется у сестер неограниченной властью, а двор к вам отнюдь не благосклонен. И не думайте, Гортензия, никуда ходить, даже в гости к соседям. Иначе вас ждут новые огорчения, а они вам совсем ни к чему.

Чтобы убить время и заглушить тоску, Гортензия много читала. В то время выходило огромное количество разных мемуаров. Все, кто когда-нибудь так или иначе соприкасался с революцией или с Империей, теперь считали необходимым высказаться на сей предмет. Особым успехом пользовались недостоверные мемуары. Например, книги госпожи Дюбарри, фаворитки Людовика XV, хотя сперва писать у нее времени не было совсем, а потом, в расцвете лет, она трагически погибла на эшафоте. Вся эта более или менее читаемая литература заставляла рычать от негодования Шатобриана, который, как всем было известно, писал свои собственные мемуары, но отрывки из которых слышали из уст самого автора лишь избранные, собиравшиеся в салоне госпожи Рекамье в Лесном аббатстве.

Сидя в саду между пионами и восхитительными розами, при виде которых китайские мастера фарфора легко могли бы умереть от зависти, Гортензия читала «Мемуары современницы». Ее увлекали приключения этой полуголландки, любовницы генерала Моро, которая после шумного успеха в «Комеди Франсез» влюбилась в маршала Нея и, переодевшись мужчиной, вступила в Великую Армию, чтобы следовать за ним на поле брани. Погода, стояла великолепная, легкий ветерок чуть раздувал вуаль белого муслина у нее на голове, а из соседнего садика и из казарм швейцарцев неподалеку доносился аромат жимолости, смешанный с запахом конского навоза. Гортензии казалось, будто она вновь очутилась в милом садике госпожи де Комбер вовремя своей странной помолвки, а где-то рядом, всего в двух лье, обитает Жан…

Порой она откладывала книгу и безмятежно улыбалась воспоминаниям о своей любви. В такие минуты сердце ее наполнялось безумной отвагой, все было по плечу, и в молодой ее душе рождались новые надежды. Париж вдруг затихал…

Но как легко разрушить прекрасный миг душевного подъема… На этот раз дурные вести принесла Фелисия, в страшном волнении явившаяся в сад. В руках она держала большой конверт, запечатанный такой огромной печатью, что сразу становилось ясно: это официальное письмо.

— Его принес гонец из дворца, — выпалила подруга. — Это вам… Я бы уже давно вскрыла, так не терпелось прочитать, но все-таки решила, что это будет уж очень нескромно…

— И напрасно. Мы с вами в одной лодке, и то, что касается одной, не может не затрагивать другую. Давайте посмотрим, чего от нас хотят.

Письмо было пространное, но цель его обрисована достаточно четко. Оно исходило от маркиза де Дре-Брезе, придворного церемониймейстера. После обычных, принятых в таких случаях формул любезности он сообщал госпоже де Лозарг, что король будет рад, если ему представят ее в воскресенье тринадцатого мая, после воскресной службы в Тюильри. По случаю траура вышеназванной графини церемониал будет несколько изменен в части ее туалета: разрешается не надевать декольтированное платье. Также вместо тронного зала король примет ее в галерее перед часовней. Там же соберется все королевское семейство, и графиня будет представлена всем сразу, что позволит ей обойтись без блужданий по дворцовым апартаментам, неизбежных, если бы ее представляли каждому по отдельности. Но в остальном будет соблюдена обычная процедура: две попечительницы, госпожа д'Агу и госпожа де Дам, заедут за ней домой в придворной карете, а господин Абрахам, придворный учитель танцев, за несколько дней до церемонии будет иметь честь преподать графине несколько уроков и научит выполнять положенные по протоколу реверансы.

Прочитав до конца замысловатое послание, обе подруги замерли в растерянности, не зная, что сказать. Фелисия взяла письмо из рук подруги и, сдвинув брови, принялась его перечитывать. Первой нарушила молчание Гортензия:

— Меня? Ко двору? Что это может означать?

— По правде сказать, не знаю. Но что-то мне все это не нравится!

— Так, может быть, не ходить?

— Это невозможно. Никак не могу придумать, как бы вас от этого избавить.

— Но ведь я же могла… уехать обратно?

— Уже не получится, и, к сожалению, по моей вине. Гонец требовал вручить вам письмо в собственные руки, а я, даже не подозревая, о чем оно, сказала, что вы нездоровы и никого не можете принять.

— Вот и хорошо: я больна — раз, не в состоянии передвигаться — два, а в-третьих, не могу делать реверансы. Вот вам целых три повода.

Фелисия покачала головой.

— Если вас хотят видеть, то своего добьются. Пошлют к вам королевского лекаря для осмотра. Станут посылать своих людей проведать вас, и те доложат все как есть. Нет, единственный способ не ходить — это сегодня же вечером уехать. Вам, мне и всей моей челяди.

Гортензия побледнела. — Вы хотите сказать, что мой отказ подвергнет вас опасности?

— Ну, до этого не дойдет. Но только ко мне ведь в Тюильри относятся без восторга. Госпожа дофина терпеть не может итальянцев, они все у нее ассоциируются с Наполеоном. Этим, впрочем, она оказывает нам честь. Кроме того, не забудьте, ведь мой брат в тюрьме.

Обе умолкли. По саду по-прежнему разносился птичий щебет, но подруги уже ничего не слышали. Перестали они чувствовать и ароматы цветов.

— Что мне делать, Фелисия? — спросила Гортензия. — Идти? Не знаю почему, но я боюсь.

— Не думаю, что вам стоит чего-либо опасаться в дворцовой карете. А еще менее того в Тюильри. Вас особенно не в чем упрекнуть, разве только что сбежали от свекра. Никогда не слыхала, чтобы даму арестовывали в день представления ко двору. Но я все же спрошу совета…

— У кого?

— У самой мудрой женщины в Париже. У герцогини де Дино. Мы дружны, и я знаю, что она выехала из своего замка Рошкот на Луаре, чтобы участвовать в торжествах в честь Неаполитанского короля. Хотите, поедем со мной? Она интереснейшая женщина из всех, с кем я знакома.

— Нет, Фелисия, благодарю. Вам известно: я не люблю бывать на людях и там буду чувствовать себя не в своей тарелке. К тому же положение у меня более чем странное. И вообще во всей этой церемонии представления ко двору самое ужасное для меня — выдержать взгляды присутствующих. До сих пор не могу забыть, как на меня глазели в день похорон родителей.

— Ну, как хотите.

Оставив подругу на скамейке у пионов, Фелисия убежала из сада. Гортензия услыхала, как она приказывает подать экипаж, затем в раскрытое окно кричит Ливии, чтобы принесла платье… И все стихло. Фелисия уехала.

Гортензия долго еще сидела в саду. Читать она была уже не в силах. «Мемуары современницы» соскользнули с колен и упали в траву. Гортензии казалось, что внутри у нее образовалась какая-то пустота: ни мыслей, ни чувств, ни желаний… и только очень хотелось заплакать. Вот уж нелепость! Приглашение в Тюильри — все-таки не смертный приговор, но уж слишком оно походило на приказ, чтобы можно было идти туда с радостью. Кроме того, во дворце уже знают, что она живет на улице Бабилон, а значит, там кто-то об этом рассказал. И этот «кто-то» наверняка был Сан-Северо.

Ей внезапно стало холодно, и она пошла в гостиную, где с приближением вечерней прохлады уже разжигали огонь. Лакей, молоденький блондин по имени Фирмен, слегка напоминавший ей Пьерроне, поднял голову, когда Гортензия подошла к камину.

— Госпожа графиня немного бледна, — заметил он. — Не пожелает ли она, чтобы я принес чаю?

— Нет, спасибо, Фирмен. Я просто озябла. Сейчас согреюсь у огня.

Пламя уже весело потрескивало в камине, и Гортензия, укутавшись в голубой теплый халат, стала понемногу приходить в себя. Огонь всегда был ее другом, ничто так не согревало ее душу и тело в тоскливые, холодные вечера в Лозарге, как приветливое языки пламени в очаге на кухне. Наверное, потому, что хранительницей того очага была старушка Годивелла, добрый гений их семьи. Маркиз удалил ее в тот момент, когда предложил Гортензии гнуснейшую из сделок, хотел сломить ее дух… Где была тогда Годивелла? Как объяснил ей маркиз бегство Гортензии? Наверное, выдумал что-то ужасное, снова пошел на черныйобман… Вот только поверила ли ему Годивелла? У старой кухарки достало бы рассудительности не поверить… ведь Гортензия всегда считала, что Годивелла любит ее…

От Годивеллы мысли перескочили на сына. Тяжко же ей пришлось, если позволила себе подумать о нем, ведь обычно она гнала от себя воспоминания о малыше Этьене, чтобы не лишиться последних остатков мужества. На этот раз она позволила отчаянию проникнуть в сердце и воцариться в нем. Не в силах больше сдерживаться, Гортензия тихо заплакала.

Слезы все еще заливали ей щеки, когда возвратилась Фелисия. К своему величайшему смущению, Гортензия увидела, что подруга пришла не одна: с ней была дама, и в этой даме сразу можно было узнать значительную персону. Она была молода, и, хоть пора юной свежести уже миновала, лицо сохранило восхитительные черты. Маленького роста, с изумительной фигурой, личиком в форме сердечка, на котором, все затмевая, горели огромные, удивительной красоты глаза, дама была одета в элегантнейшее белое платье с ниспадавшим на плечи большим кружевным воротником и шелковый красновато-коричневый плащ с широким поясом, стянутым на тончайшей талии. Ее туалет, которым Гортензия, как истинная дочь Евы, не могла не восхититься, довершали итальянская соломенная широкополая шляпа, украшенная тонкими кружевами и завязанная у подбородка шелковыми лентами в тон плащу, а также пара белых перчаток и коричневый ридикюль.

— Госпожа де Дино пожелала сама приехать увидеться с вами, — начала было Фелисия, но гостья, не обращая внимания на реверансы Гортензии, уже усадила ее на канапе и сама села рядом.

— О боже, да она плачет! — воскликнула она красивым низким голосом, в котором уже вовсе не чувствовался немецкий акцент. — Но, милая моя, кто же плачет оттого, что его пригласили ко двору? Надо только стараться слишком явно не зевать. Там нет ничего страшного, наоборот, двор — скучнейшее место в мире. И короли вовсе не страшны, если только их не бояться…

— Ваши слова — золото, ваша светлость, — сказала Фелисия, — ведь королевские дворы для вас так привычны…

И в самом деле, урожденная принцесса Курляндская, выданная замуж по политическим мотивам царем Александром Первым за племянника и наследника Талейрана Эдмона Перигорского, Доротея де Дино (титул герцогини ей был пожалован Неаполитанским королевским домом после Венского конгресса) состояла во фрейлинах при императрице Марии-Луизе, но особенно активно она помогала Талейрану, к которому, несмотря на разницу лет, питала самые нежные чувства. Во дворце Кауниц, сделавшемся французским посольством, она принимала всех европейских знаменитостей, поскольку и сама, вне всякого сомнения, являлась самой европейской женщиной в мире.

Все это Гортензия уже знала от Фелисии. Ей было известно также, что особняк на улице Сен-Флорентен, который госпожа де Дино делила со своим дядей, был местом встреч сторонников герцога Орлеанского и что, несмотря на дядин титул главного камергера, отношение двора к герцогине было не из лучших. Дофина ее недолюбливала, король демонстрировал полное безразличие. Встречам с ней радовалась только одна герцогиня Беррийская, но мнение этой живой, энергичной женщины никого не интересовало.

— Мое положение, — начала Гортензия, — таково, что лучше оставаться в тени. Должно быть, графиня Морозини рассказывала вам, госпожа герцогиня, что больше всего мне хотелось бы держаться подальше от Тюильри. — Ну это, дорогая моя, совершенно невозможно, — категорически заявила госпожа де Дино. — Поймите, что даже в случае болезни вы обязаны подчиняться королевскому приказу — слово «приглашение», конечно, эвфемизм. Вот если бы вы были при смерти или у вас были бы переломаны обе ноги, только тогда вам разрешили бы не являться во дворец. А так нужно подчиниться. Это необходимо еще и для обеспечения безопасности всех нас. Явившись ко двору, вы покажете себя верноподданной Его Величества.

— Но зачем они хотят меня видеть? Почему бы не оставить меня в покое?

Герцогиня рассмеялась.

— Ваше неуважительное «они» с головой выдает бунтовщицу. Да полно, милая, успокойтесь, — мягко увещевала она, поглаживая пальцы Гортензии своей рукой, затянутой в перчатку. — Все не так ужасно. К тому же я буду там…

— Правда? А я думала, вас…

— Меня при дворе не любят? Это верно. Но верно также и то, что готовятся к встрече Неаполитанского короля, моего прямого сюзерена по линии герцогства Дино. Не пригласить меня никак нельзя, хоть удовольствия мой приход никому не доставит.

— Я так и думала, собираясь к вам, госпожа герцогиня, — вмешалась Фелисия. — Ведь сама я не вхожа во дворец и, признаюсь… не то чтобы очень волновалась, но все же как-то побаивалась отпускать ее одну туда, где нас не любят.

— Она пойдет не одна, а с двумя попечительницами, хотя, на мой взгляд, это и есть самое неприятное. Обе, госпожа д'Агу и госпожа де Дам, из окружения нашей дофины и созданы по ее образу и подобию: необыкновенно скучные и чопорные особы. С вами они едва перемолвятся словом, и у вас может появиться ощущение, будто вы под арестом. Но, в конце концов, путь ведь недолог…

Сказав так, она дружески обняла Гортензию, дала ей еще несколько добрых напутствий и исчезла, оставив за собой нежный аромат туберозы.

— Значит, все-таки придется идти, — вздохнула королевская приглашенная, откидываясь на спинку канапе. Но тут же в ужасе вскочила: — О господи, Фелисия, а как же платье?

— Какое платье?

— Да ведь то самое, особое, придворное платье, без него нельзя. У меня нет ничего такого, а покупать — денег не хватит.

— Вы правы! Придется об этом позаботиться… Фелисия на минуту задумалась, но вскоре лицо ее осветилось радостью:

— Мне кажется, я нашла выход. Сейчас же поеду попрошу денег у Сан-Северо. Ясно как день, это ведь его рук дело, ему и платить.

— Он никогда не согласится.

— Вы так думаете? Тогда выиграю у него в карты. Не очень удобно вам рассказывать, но когда дело того стоит, у меня недурна получается. Да и какое удовольствие посмотреть на физиономию этого всевластного убийцы, когда он проиграет!

Из всего монолога Гортензия уловила лишь одну фразу.

— Фелисия! Вы хотите сказать, что можете… словчить?

Молодая графиня одарила ее сардонической улыбкой.

— Это если захотеть… Быть может, и не придется воспользоваться… Я научилась этому у одного венецианского крупье. Как-то раз он выиграл у мужа слишком крупнуюсумму, вот и пришлось ему под дулом пистолета посвятить меня в тайны своего мастерства. Ладно, пойду одеваться. Приятного вечера и доброй ночи. Я вернусь поздно, вас будить не стану.

Гортензия бросилась за ней, схватила за руку.

— Возьмите с собой Тимура! Так мне будет спокойнее.

— Вполне достаточно Гаэтано. У него есть такие таланты, о которых вы даже не подозреваете. К тому же я ничего не боюсь. Не забудьте, Сан-Северо уверяет, будто в меня влюблен… А если я увезу Тимура, он может воспользоваться этим и наслать сюда целый отряд своих головорезов, переодетых грабителями.

За ее шутливым тоном сквозило беспокойство. Гортензия убедилась, что подруга тревожилась всерьез, только наутро обнаружив, что Тимур проспал ночь на банкетке у двери в ее комнату.

Но уже за завтраком в маленькой гостиной у раскрытого навстречу солнышку окна, за которым резвились белые голуби, Фелисия выглядела веселее и ласково поглаживала изрядно потолстевший за ночь зеленый кожаный кошелек, лежавший возле ее правой руки.

— Полный успех! — объявила она, как только Гортензия появилась в гостиной. — Я ощипала этого принца, как последнюю курицу.

— Значит, вы все-таки…

— А как же! Ведь… наш святоша и знать ничего не желал. Клялся и божился, что он здесь ни при чем, что его не посвящали в то, для чего вас пригласили. И вообще отказывался понять, почему он должен покупать вам платье. Я не стала настаивать. Просто предложила сыграть. Перед таким предложением он никогда не мог устоять, но сегодня ему решительно не везло.

— Сколько… вы у него забрали?

— Двадцать тысяч ливров! — торжествующе объявила подруга. — Даже больше, чем нам нужно. Давайте побыстрее проглатывайте завтрак, и займемся этим проклятым платьем. В нашем распоряжении ведь не больше недели…

Неделя и вправду выдалась суетливая. Несколько часов спустя после получения королевского послания господин Абрахам — маленький, сухой и манерный старичок, весьма чтивший пудру и румяна, явился на улицу Бабилон посвящать госпожу графиню в таинство трех придворных реверансов.

Гортензия еще раньше, у сестер монахинь, кое-что из этой области усвоила, так как «манера держаться» считалась там одной из основных дисциплин, но теперь она быстро обнаружила, что делать реверанс в обычном платье и в платье со шлейфом — совершенно разные вещи.

Приходилось делать множество шагов и шажков то вперед, то назад, грациозно поворачиваться вбок, отступать на заранее рассчитанные позиции и незаметно взбрыкивать, чтобы потихоньку откинуть назад предательские складки длинного платья. Если бы хоть можно было просто повернуться назад — все было бы много проще, но в том-то и дело, что никак невозможно поворачиваться спиной к королевской особе. Король должен был видеть своих подданных только анфас, и это чрезвычайно усложняло дело, так как, совершив необходимый обряд, приходилось, отступая, пересечь огромный зал, ни на пядь не отклонившись от заданного маршрута. Если неверно рассчитать, где находится дверь, можно упереться в стену и сделаться всеобщим посмешищем.

— У нас очень мало времени, — кудахтал господин Абрахам, — но, слава богу, госпожа графиня молодая и гибкая. Она с честью выйдет из этого небольшого испытания… Конечно, реверанс — это целое искусство. Ах, еслибы вы могли видеть покойную королеву Марию-Антуанетту! Какая грация, какая элегантность!

Господин Абрахам и вправду раньше был учителем танцев бедной королевы и теперь считал своим долгом всех об этом оповестить. О чем бы он ни заговаривал, всегда обязательно с грустью прибавлял: «Ах, если б вы видели…»

С платьем тоже начались проблемы. При дворе было не принято появляться в трауре, и Фелисия выбрала для подруги аметистового цвета парчу, прошитую тонкими серебряными нитями, чтобы оттенить ею лицо блондинки. Платье получилось очень красивое, и Гортензии изумительно шло. Но, к несчастью, госпожа дофина, когда она звалась еще герцогиней Ангулемской, повелела (даже в форме особого указа) ко двору являться в очень странном наряде, способном испортить любой, даже удачно выбранный туалет: надлежало прицеплять к волосам длинные кружевные ленты, на плечи надевать мантилью, а на шею — какую-то уродливую кружевную манишку, очень тяжелую и неудобную.

Когда утром тринадцатого мая Гортензия, глядясь в зеркало у себя в комнате, увидела разряженную особу, со страусиными перьями в высокой прическе, то даже развеселилась.

— Я похожа на лошадь из похоронной процессии! Бедная матушка, — вздохнула она, — как же она, наверное, страдала, напяливая на себя все это! А ведь она всегда божественно одевалась…

— И к тому же, — добавила Фелисия, протягивая ей длинные белые перчатки, довершавшие туалет, — прием ей, наверное, оказывали не слишком теплый, как и семьям маршалов Империи. Когда принцесса Московская, супруга маршала Нея, присела в реверансе, наша Мадам своим гренадерским басом лишь бросила ей: «Здравствуй, Аглая!» — тем самым давая понять, что в свое время в Версале она была всего только дочерью камеристки королевы… Но хватит разговаривать! Я слышу, как подъехала карета…

Она в последний раз окинула взглядом Гортензию и крепко ее расцеловала, стараясь при этом не задеть сложное сооружение у той на голове.

— Возвращайтесь скорее! — взволнованно сказала Фелисия. — Потом мне все расскажете, и мы повеселимся вволю. А пока… я буду молиться за вас!

В пышной королевской карете ожидали две дамы, похожие друг на друга как две капли

воды, обе в вышитых шелках с украшениями, в кружевах, перьях, с одинаковыми брильянтами и одинаково постными важными физиономиями. Ни одна из них не соизволила выйти, чтобы помочь вновь пришедшей забраться со своими юбками в экипаж, они только потеснились, поджав губы, и одна из них (Гортензия так и не поняла которая) процедила:

— Вы не опоздали, сударыня… это хорошо.

Вот и весь разговор до того самого момента, пока они не въехали во двор для конных состязаний. Лишь тогда одна из дам, которая за весь путь и рта не раскрыла, промолвила:

— Не забудьте одну важную вещь: если Его Величество король соизволит обратиться к вам с вопросом, не вздумайте, отвечая, назвать его «Сир» или «Ваше Величество». Только «Король», и, естественно, в третьем лице.

— Ни «Сир», ни «Ваше Величество»? Но почему?

Дама окинула ее ледяным взглядом и, высоко задрав подбородок, заявила:

— Оба эти титула запятнал корсиканский узурпатор. Законный король не потерпит, чтобы его так называли.

— Хорошо, — вздохнула Гортензия. — Благодарю вас, сударыня, за то, что предупредили. — Я всего лишь забочусь о вашей репутации, дорогая моя. Мы вовсе не просились быть вашими попечительницами, но и не хотим, чтобы вы выглядели слишком уж смешно. Пора выходить…

Неимоверным усилием воли Гортензии удалось подавить закипавшую ярость. Ах, как ей хотелось отхлестать по щекам этих двух дерзких старых перечниц, напомнить им, что происходит из более древнего рода, чем они! Но она шла на Голгофу, и надлежало пройти весь путь до конца. Ведь что их насмешки? Всего лишь комариные укусы, главное — поскорее покончить со всем этим.

Но, вступив во дворец, принадлежащий некогда ее знаменитому крестному, Гортензия не смогла совладать с охватившим ее волнением. Здесь так ничего и не изменилось с тех времен, все осталось почти как было при нем. Под свежевыкрашенными позолоченными геральдическими лилиями она угадывала очертания императорских орлов, словно вновь слышала звучные шаги императора по мраморным ступеням… К глазам подступили слезы… А потом она уже ничего не видела и не слышала, ослепленная и оглушенная яркими красками и гомоном голосов. Здесь словно тщились воспроизвести крикливую пышность Версаля: повсюду мелькали фраки, обвешанные орденами и медалями, пышные мундиры с лампасами, и султаны, и плюмаж. Здесь было царство военных, телохранителей и швейцарцев. Строевым шагом проходили караулы, под высокими сводами эхом гулко отдавались команды, но все расступались перед их процессией: тремя дамами с целым эскортом выездных лакеев.

Зажатая меж двух церберов, Гортензия поднялась по широкой беломраморной лестнице, у подножия которой возвышались статуи Молчания и Раздумья. Лестница вела к большой площадке с ионическими колоннами. Двойная дверь напротив выходила в часовню…

Несмотря на значительные размеры, которые придали часовне декораторы Империи Персье и Фонтэн, она все равно не вмещала весь двор целиком, и на площадке тоже толпились люди. Сбоку растворились двери в гостиную, пропуская Гортензию с попечительницами, но в гостиной также было много народа.

Сколько еще придется стоять здесь навытяжку, ожидая, когда распахнется дверь напротив? Порой до слуха Гортензии доносились звуки органа, они печально отозвались в ее измученной душе, и, сама не зная почему, молодая графиня вдруг почувствовала себя смертельно усталой. Откуда это ощущение тяжести в сердце? Вокруг нее перешептывались, понизив голос, как того требовал этикет. Банальные светские разговоры, ее они совершенно не касались. И все-таки временами у Гортензии появлялось ощущение, что на нее направлены недобрые взгляды, они раздражали, как укусы насекомых…

Орган заиграл победный марш, звуки его становились все слышнее и слышнее. Это означало, что служба окончена и король скоро выйдет в зал. Спустя некоторое время двойные двери распахнулись настежь и в сопровождении ламаншцев появился король Карл X. Позади семенили двое: маленький незаметный человечек — Неаполитанский король и пышнотелая дама в розовом — королева. Следом за ними шествовало все королевское семейство, вот они остановились на миг, словно позировали для семейного портрета: впереди все такая же чопорная, как раньше, без малейшего намека на женственность, дофина, возле нее с отсутствующим видом сутулился дофин. И наконец, держа за руки маленькую девочку и мальчика, худощавая молодая блондинка с роскошными волосами, жизнерадостная, с чуть неправильными чертами лица: герцогиня Беррийская… Яркие наряды, сверкающие драгоценные камни — все это совершенно затмило взор Гортензии.

— Пойдемте! — скомандовала одна из провожатых.

Они выступили вперед, все трое лицом к изящной высокой фигуре Карла X, затянутого в лиловый мундир с позолотой. Но не успели приблизиться к королевской особе, как откуда-то сбоку донесся голос:

— Соблаговолит ли король позволить представить ему графиню Гортензию де Лозарг, мою невестку и верноподданную короля?

В ушах Гортензии словно забили барабаны самого дьявола. Голос принадлежал ее свекру, маркизу. Глаза заволокло пеленой, она чуть не упала в обморок. Но тут кисть ее сжала знакомая сильная рука и твердо повела к королю. Гортензия присела в первом реверансе. Как ей удалось выполнить два остальных, она так и не вспомнила. Все происходило как во сне.

Вместо ответа король покачал головой и что-то проворчал. Тогда безжалостная рука вновь в нее вцепилась и подвела к дофине. Пришлось снова приседать.

— Научитесь вести себя как подобает! — бросила та в ответ. — Пора уже перестать за вами гоняться! — И прошла мимо.

Лишь одна герцогиня Беррийская пожалела едва не падающую с ног полумертвую от страха Гортензию и ласково улыбнулась ей.

— Приходите как-нибудь ко мне. Почему бы вам, графиня, не стать одной из моих фрейлин?

Но за Гортензию ответило черное с золотом пятно рядом:

— Ваше Королевское Высочество бесконечно добры. Но госпожа де Лозарг не создана для двора, и вскоре мы намерены возвратиться на наши земли в Овернь…

— В самом деле? Как жаль! В таком случае прощайте, графиня…

На этом все закончилось. Королевское семейство удалилось, а вместе с ним и противные попечительницы, и прочие придворные. Зал опустел. Лишь тогда, набравшись храбрости, Гортензия взглянула на Фулька де Лозарга.

Да, это был он, все тот же маркиз де Лозарг, дерзкий и циничный, с величественным ореолом своей серебряной шевелюры и, как всегда, необыкновенно элегантный. Придворный черный шелковый костюм, расшитый золотом, сидел на нем как влитой, а воротничок рубашки сиял ослепительной белизной. На губах его играла оскорбительная улыбка, но прозрачные небесно-голубые глаза оставались строгими. И, странное дело, именно эта победная улыбка вернула Гортензии утраченное было мужество. С силой высвободив руку, она отошла в сторону.

— Если не ошибаюсь, это вам я обязана чудовищной комедией, в которой меня вынудили участвовать?

Маркиз захохотал и защелкал пальцами по жилету, словно сбивая щелчками (такая у него была привычка) крошки табака.

— Фи, как некрасиво! Разве такими словами встречают родственника, которого долго не видели?

— Долго? Всего несколько недель. Но время тут ни при чем. Даже годы разлуки ничего не убавили бы и не добавили к словам, которыми я бы вас встретила, маркиз. Если бы хоть на миг могла предположить, что здесь окажетесь вы. — Дорогая моя Гортензия, королевское приглашение нельзя отклонить. Мне казалось, хоть этому-то я вас научил?

— Будет вам насмехаться! Главное, чему вы меня научили, — это ненависти к вам. И еще пониманию того, что вы за человек.

От гнева кровь прилила к ее щекам, а видя, что маркиз все улыбается, Гортензия и вовсе пришла в ярость:

— Что вас так рассмешило? То, что я вас ненавижу?

— Конечно, ведь это не имеет ровно никакого значения. А вот гнев вам очень идет. Вы, сударыня, сегодня ослепительно красивы, и я просто счастлив, что вижу вас. Не стоило мне… признаться… давать себе волю и действовать, повинуясь капризу…

— Капризу! Это когда вы вознамерились меня убить?

— Тише, прошу вас! — прошипел маркиз, указав на стражников, словно голубые с золотом кариатиды, выстроившихся по обе стороны дверей. — Не забывайте, где мы находимся.

— Вы сами, по-моему, забыли, затащив меня в эту… бесчестную западню.

— Нет, положительно вы теряете рассудок! Что бесчестного в просьбе представить вас ко двору? Если бы вы так не безумствовали, все бы прошло значительно более гладко и естественно.

— Осмелюсь ли напомнить, что вам приятнее было бы готовиться к церемонии моих похорон?

— Не будем больше об этом! Я уже дал вам понять, как сожалею о той вспышке гнева. Дорогая моя Гортензия, честное слово, я желаю только одного: увезти вас с собой в Лозарг и жить там, как подобает нормальной семье.

— Я знаю! Вы уже объявили об этом Ее Высочеству герцогине Беррийской, даже не подумав справиться о моем мнении на этот счет. Но дело в том, что я пока не собираюсь возвращаться в Овернь.

— В самом деле? Вы не хотите увидеться с сыном?

Охваченная накатившей волной воспоминаний, Гортензия на мгновение закрыла глаза. Этот бессовестный обманщик, чтобы вернуть ее, решил прибегнуть к гнуснейшему шантажу… Конечно же, ей безумно хотелось увидеть сына, но ведь если она согласится следовать за маркизом, куда это ее приведет? К какому жестокому рабству? Что ей предстоит вынести, как только она окажется за стенами Лозарга? Но все-таки нежность к сыну пересилила, и, не сдержавшись, она спросила дрогнувшим от волнения голосом:

— Что с ним?

— С ним все чудесно. Нам даже пришлось подыскать ему другую кормилицу, так он был прожорлив. Прекрасный ребенок. Настоящий Лозарг!

Улыбка нежности, которая расцвела в сердце Гортензии, помимо ее воли заиграла на губах:

— Как я счастлива… Мой маленький Этьен…

Но ледяной тон маркиза вернул ее к действительности.

— Не знаю никакого Этьена. Моего внука зовут Фульком, как и меня самого. Пойдемте, дорогая, мы и так, с высочайшего соизволения короля, слишком задержались здесь. Его Величество милостиво разрешил, прежде чем мы покинем дворец, обменяться нам здесь несколькими словами. А теперь пора уходить…

— Разделяю ваше мнение. Поеду к себе. Надеюсь, любезные дамы, которые привезли меня сюда, сопроводят и обратно?

— Об этом не может быть и речи, ведь я сам подле вас и с радостью выполню эту миссию. Не угодно ли дать мне руку?Не сразу решилась она положить руку на вышитый рукав. Но лучше уж не устраивать скандала в этом дворце, где все, как она поняла, относились к ней враждебно… Они молча вышли из гостиной, спустились вниз по лестнице, где теперь Гортензия ловила на себе любопытные или восторженные взгляды. Она вспомнила, что от волнения даже не стала искать среди королевской свиты госпожу де Дино… в конце концов, была она там или нет, уже не имело никакого значения. Племянница Талейрана не смогла бы ее защитить. Да и от чего? От элегантного, вышагивающего рядом дяди, от его улыбки, полной очарования? Ведь саму герцогиню столь долгие годы связывала страсть с точно таким же стариком дядей, и, наверное, сейчас ей Гортензия казалась сущей безумицей…

В главном вестибюле раздался голос лакея, вызывавшего экипаж господина маркиза де Лозарга. Почти тотчас же экипаж был подан, и маркиз со своей обычной безупречной любезностью, изменявшей ему лишь тогда, когда у него становились на пути, помог племяннице усесться в экипаж и сам сел рядом с нею. Карета медленно развернулась и поехала в направлении Лувра.

— Очень любезно с вашей стороны отвезти меня к графине Морозини, — чуть помолчав, сказала Гортензия. — Только прошу вас, оставьте всякую надежду убедить меня сопровождать вас в Овернь. Я не вернусь в Лозарг…

— А я думаю, вернетесь. Во всяком случае, на улице Бабилон вам уже больше не жить.

— Как? Куда вы меня везете?

— Куда? К вам же домой.

— У меня больше нет дома. Вам, как и мне, прекрасно известно, что туда вселился незваный гость и что без моего ведома посмели продать принадлежащий мне замок в Берни.

— Ну, не глупите. На шоссе д'Антен вы всегда будете v себя дома. Наилучшее доказательство тому — то, что я сам здесь остановился. Дом огромный, и принц Сан-Северо в глубине души не так уж плох…

— Вы хотите меня отвезти к этому…

Страх сжал ей горло, она не договорила. Как возможно такое? Нельзя было ехать к этому страшному человеку, да еще вместе с тем, кто еще совсем недавно собирался ее убить…

В панике она решила действовать. Экипаж, оставив позади Лувр, медленно двигался вперед, но даже если бы он ехал очень быстро, Гортензия бы все равно не отступила. Наспех подобрав длинный, сковывавший движения шлейф, она распахнула дверцу кареты и, прежде чем маркиз успел удержать ее, выпрыгнула на мостовую. И побежала, скорее, скорее вперед, не обращая никакого внимания ни на крики маркиза, ни на изумленные взгляды прохожих, вышедших тем воскресным утром погреться на солнышке на набережную Сены. Многие из них, должно быть, запомнили красавицу в придворном платье, бегущую стремглав, подобрав свои юбки и прижимая к груди целый отрез аметистовой парчи. От бега высокая прическа развалилась, и светлые волосы рассыпались по плечам. В них путались дурацкие придворные кружевные ленты…

Гортензия хотела только одного: поскорее вернуться к Фелисии, вновь ощутить спокойствие за стенами ее дома, увидеть внушающую уверенность фигуру Тимура… Обязательно нужно было добраться туда… только бы удалось… Не оглядываясь, даже не зная, гонятся ли за ней (ведь, наверное, маркиз приказал развернуть экипаж и ехать следом), она все бежала, бежала… Вот и Королевский мост. Сердце готово было выскочить из груди, но она не остановилась даже тогда, когда сзади раздался голос маркиза, кричавший: «Остановите ее!», и топот конских копыт… К счастью, на мосту было много народа. Толпа расступалась перед Гортензией, но вдруг посреди улицы она заметила ватагу студентов. Перегородив дорогу, они кричали что-то, размахивали палками, распевали…

Ее сначала не пропустили, даже остановили, и один из них спросил:

— За вами гонятся?

— Да… Вон там, сзади… карета.

— Бегите! Клянусь, они здесь не проедут! Так, значит, случаются порой чудеса?

Живая цепочка, пропустив ее, сомкнулась, а она вновь устремилась вперед. Вон впереди конец моста… Теперь надо бежать по улице Бак, но вдруг она поняла, насколько странно выглядит, поймала на себе любопытные взгляды. Вон там, на улице, двое в черном — полицейские агенты. Сейчас они ее арестуют! Вот уже идут навстречу, а она так устала… так устала…

Гортензии показалось, что сердце сейчас не выдержит и она упадет к ногам тех двоих, как внезапно почувствовала, что в нее вцепилась чья-то сильная рука.

— Сюда!

Слишком много всего произошло в этот день, и она даже не удивилась, узнав Делакруа.

— Не могу… Совсем выбилась из сил…

— Нет, сможете! Бог мой, да что же это на вас за снаряжение! Я живу в двух шагах. Смелее!

Гортензия почувствовала, что он обхватил ее за талию и она словно поднялась в воздух, так велика была сила его внушения. А может, он просто понес ее на себе?

С удивлением она увидела, как двое полицейских прошли мимо, не выказав при виде их ни малейшего удивления. Быть может, такое случалось нередко на парижских улицах? Оглянувшись посмотреть на мост, Гортензия с величайшей радостью обнаружила, что карета все еще стоит, окруженная толпой взбудораженных студентов, и она мысленно послала им воздушный поцелуй.

Они с художником вошли в ворота большого дома, и у лестницы Делакруа отпустил ее, сказав:

— Моя мастерская на последнем этаже. Есть у вас еще силы?

Гортензия наградила его робкой улыбкой.

— Вы спасли меня. Я теперь такая сильная…

Вслед за ним она поднялась на нужный этаж. Наконец художник подошел к блестящей лакированной двери и вынул из кармана ключ.

— Это здесь. Прошу вас…

Гортензия вошла, подчиняясь приглашению, сделала несколько шагов и упала без чувств.

Глава V. МАСТЕРСКАЯ ХУДОЖНИКА

Придя в себя, Гортензия обнаружила, что лежит, словно утопая в море мягких подушек. Однако в сознание ее привела пара хлестких пощечин.

— Прошу прощения, — извинился Делакруа, — но у меня здесь нет нюхательной соли. Те, кто приходит сюда позировать, обычно в обморок не падают. Вот, пожалуйста, выпейте…

Она увидела, что он сидит рядом и протягивает ей полный стакан какой-то золотистой жидкости.

— А что это?

— Ром. Лучшее средство от всякой хвори. Выпейте. А то вы такая бледная… — Ром? Я никогда не пила…

— Охотно верю. Тем более стоит попробовать.

От крепкого напитка она даже закашлялась, горло словно обдало огнем, но вкус был приятный. Гортензия не стала пить до дна, но сделала еще один глоток и сразу почувствовала себя настолько лучше, что даже смогла подняться и присесть на краешек огромного дивана, на который ее уложили. Художник тоже встал, отошел на несколько шагов и взглянул на нее с улыбкой, из чего она заключила, что вид у нее довольно забавный.

— Вы, наверное, приняли меня за сумасшедшую. На кого я похожа?

— Сам не разберусь. Не скрою, вид у вас странный, а если поглядеть вот на эту амуницию, — он указал на крахмальную манишку, — то нетрудно догадаться: вы прямиком из Тюильри и, готов поспорить, с представления ко двору. Это — да, но вот насчет сумасшествия… что-то не похоже.

— Мне трудно объяснить вам, что произошло, это длинная и скучная история, но прошу вас, поверьте, я подвергалась большой опасности… быть может, даже смертельной.

— Я вам верю.

Он присел на корточки возле нее и взял ее руки в свои.

— Когда я увидел вас, в ваших глазах застыл настоящий ужас, — мягко проговорил он. — Вы были растеряны, напуганы. Вы так озирались по сторонам, что в какой-то миг я даже подумал: а не собираетесь ли вы броситься в Сену? Вот, посмотрите. У вас было точно такое выражение лица.

Он быстро подошел к огромному столу, заваленному блокнотами с эскизами и бумагой, и, взяв чистый лист и уголь для рисования, быстро что-то набросал.

— Смотрите!

Она взглянула и с удивлением увидела свое собственное лицо, нет, не лицо даже, а только глаза. Глаза затравленного зверя. Такой Гортензия себя не знала. Она покачала головой.

— У вас действительно талант, господин Делакруа. Ведь вы мне дали зеркало, не правда ли? Наверное, до сих пор у меня такой же напуганный вид.

— Здесь вы в безопасности. Кому придет в голову искать красавицу графиню де Лозарг у скромного мазилы?

— У мазилы? Да к тому же скромного? Извините меня, сударь, но, глядя на вас, вспоминаешь о множестве прекрасных человеческих качеств, например, таких, как щедрость, отвага… но скромность… это не по вашей части! Вы более похожи на странствующего рыцаря, нежели на монаха-отшельника.

Он захохотал, демонстрируя ослепительно белые зубы. Их белизна напомнила Гортензии о другом… И дерзкая посадка головы, и волевые губы — все это немного напоминало Жана. Быть может, именно из-за сходства она так легко доверилась Делакруа.

— Прямо в цель! — выпалил он. — А теперь перейдем к вещам более серьезным. Скажите, чем могу я вам помочь? Может быть, вызвать карету и отвезти вас на улицу Бабилон?

— По правде говоря, не знаю. Боюсь, что те, кто меня преследуют…

— Отправятся прямо туда? Мне тоже кажется, что лучше подождать, и если вы мне доверяете…

Его прервал стук в дверь.

— Минутку! — крикнул Делакруа и, заставив Гортензию вновь улечься на диван, задернул тяжелый полог. Быстро окинул взглядом комнату, желая убедиться, что ничтоне выдает ее присутствия, и пошел открывать. На пороге стоял мальчик с подносом — посыльный из кафе.

— Добрый день, господин Делакруа! А что, вы сегодня не рисуете?

— Сегодня воскресенье, мой мальчик, хоть ты, видно, этого и не заметил. Тут все, что ты мне принес? А больше ничего нет?

— Гм… да. Вы сегодня очень голодны?

— Как волк. Утром много гулял. Пойди принеси мне еще порцию кролика и пирога.

Хитро улыбнувшись, мальчик подмигнул Делакруа и поглядел в сторону задернутого полога.

— Сейчас, сейчас, господин Делакруа. На свежем воздухе всегда так хочется есть!

Спустя несколько минут он уже снова стоял в дверях с подносом, как две капли воды похожим на тот, что принес раньше, и даже со вторым столовым прибором. Художник очистил от бумаг место на столе, разложил там большую салфетку и накрыл на двоих. Затем он отдернул полог.

— Идите обедать! — весело позвал Делакруа. — На голодный желудок ничего не придумаешь!

Художник помог Гортензии встать, высвободив запутавшийся в подушках шлейф.

— Что за черт! — выругался он. — Ну и наряд! Не снять ли вам это проклятое платье вон там за ширмой? Не смею предлагать халат, который надевают мои натурщицы, но, может, подойдет хоть рабочая блуза? В ней вам будет удобнее.

Он порылся в сундуке и достал оттуда широкую красную блузу художника.

— Вот эта чистая! — объявил он, протягивая блузу. Гортензия заколебалась было, но блузу взяла. И попросила смущенно:

— Не могли бы вы… расстегнуть мне сзади платье? Самой мне будет трудно…

— Охотно верю! Повернитесь спиной!

Художник так осторожно стал расстегивать крючки на платье, что Гортензия даже не почувствовала прикосновения его пальцев. Она задернула полог и минуту спустя уже появилась, облаченная в широкую теплую красную блузу.

— Вы очаровательно выглядите, — одобрил Делакруа, — и никакая сила в мире не сможет помешать мне набросать ваш портрет. Вам так гораздо лучше, чем в придворном платье.

— Да вы и сами такой элегантный…

И правда, малиновый редингот отличного покроя и высоко завязанный галстук сидели на нем безупречно. Но он и вообще был из тех, кому все идет: высокого роста, худощавый, элегантный от природы — словом, в нем были все признаки человека благородного происхождения.

— Люблю хорошо одеваться, — признался Делакруа. — Эту страсть я приобрел еще в Англии. Англичане — непревзойденные мастера во всем, что касается мужской одежды. Только не говорите мне, что платья для официальных приемов, которые ввела в моду госпожа герцогиня Ангулемская, тоже могут выглядеть изящно! Нужно обладать несравненной красотой, чтобы не казаться в них смешной. А теперь скорее к столу, иначе все остынет…

Обед был простым, но очень вкусным. Гортензия, чей аппетит нисколько не пострадал от переживаний, отдала должное и кролику, и яблочному пирогу. Не отказалась она и от глотка бургундского. И, быть может, это вино подействовало на нее так расслабляюще, но вскоре она уже рассказывала своему новому другу о причинах, побудивших ее на отчаянное бегство из кареты маркиза де Лозарга и безумную погоню по парижским мостовым… Он внимательно слушал, насупив брови.

— По правде сказать, — наконец проговорил художник, — я никогда и не считал вас одной из тех женщин, кому просто нравится совершать необдуманные поступки, или тех, кто всегда старается выставить себя напоказ. Но здесь дело даже серьезнее, чем я мог предположить. Как вы думаете, что же теперь будет?

— Не знаю. Наверняка дядя станет искать меня у графини Морозини, и, признаюсь, я очень волнуюсь за нее. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы с ней что-нибудь случилось!

— Но что может с ней случиться? Не такое уж опасное место Париж. Предоставить кров подруге по пансиону — еще не преступление. Самое худшее, что может ее ожидать, — это если к ней домой придут с расспросами. Но вас на улице Бабилон уже не найдут.

— Мне надо возвращаться. Я там живу. Пойти мне больше некуда.

— Самое лучшее для вас — пока побыть здесь… Нет, нет, не возражайте! Во-первых, уверяю, меня вы ни в чем не стесните, — сказал он с такой веселой и добродушной улыбкой, что сразу будто помолодел лет на десять. — И, во-вторых, никак нельзя допустить, чтобы вас видели на улице, пусть даже в наемном экипаже. Кучеру всегда можно развязать язык. А так вы исчезли — и грех не воспользоваться этим.

— Но что подумает моя подруга Фелисия? Она, должно быть, ужасно беспокоится.

— Пусть понервничает, так даже лучше, если придут о вас справляться. Она натуральнее сыграет свою роль. Но я сейчас все-таки схожу к ней, предупрежу. Меня там уже не раз видели, мой приход ни у кого не вызовет подозрений, и вместе мы подумаем, как быть дальше.

Говоря все это, он собрал со стола тарелки, стаканы и блюда, сложил их на поднос, а поднос отнес в угол. Мальчик из кафе, пояснил он, заберет грязную посуду, когда принесет ужин.

Затем, наказав Гортензии не беспокоиться, отдыхать, пока его не будет, и, главное, никому не открывать, он взял свою шляпу, трость и театрально попрощался:

— Милая дама, я ваш покорный слуга! Будьте уверены: пока я здесь, с вами ничего не случится!

А потом вышел и заботливо прикрыл за собой дверь. Гортензия услышала, как в замке повернулся ключ. Она со вздохом уселась на высокий табурет, составлявший вместе с диваном и несколькими соломенными стульями почти всю меблировку мастерской.

Главными предметами мебели здесь были, конечно, высокий мольберт и большой стол. Стоял тут и другой стол, поменьше, на котором покоился типографский камень, загороженный экраном от дневного света. Имелся тут и небольшой подиум для натурщиц, а также какое-то сооружение, отдаленно напоминающее лошадь; увидев его, Гортензия улыбнулась, позабыв на миг о своих невзгодах. Она вспомнила, как возмущался Тимур, не пожелав садиться на этого «коня». В углу высилась огромная мрачная чугунная печь с черной коленчатой трубой. На печи стояло множество всяких горшков и сосудов с остатками красок. И повсюду полотна, отвернутые к стене. Полотно же, установленное на мольберте, было завешено зеленым сукном, и Гортензия не решилась взглянуть на него, боясь испортить еще не высохшие краски.

Зато она развернула к себе несколько работ, стоявших у стены, и поразилась яркому таланту художника. В карти-нах его было нечто дикое. Пурпурно-красное контрастировало с золотом на фоне удивительной темно-зеленой световой гаммы. Сцены, представшие перед Гортензией, почти ужаснули ее своею бешеной страстью: словно душа ее спасителя раскрылась перед ней, подобная бездонной пропасти. Эжену Делакруа явно нравились неистовые, скачущие во весь опор лошади, израненные тела, кровь, тревога и страдания, грозовое небо, но все-таки во всех его образах чувствовалось благородство и величие. Люди на картинах были в большинстве своем удивительно красивы, хоть никогда и не улыбались…

Она подошла к другим полотнам и тут в высоком узком зеркале на стене увидела свое собственное отражение: бледная женщина со спутанными волосами, ниспадавшими на некое загадочное одеяние цвета крови. Так в ее воображении выглядели жертвы, посланные Террором на смерть по обвинению в посягательстве на убийство их матери — Нации. Она испугалась своего отражения и, решив, что это дурной знак, с бешено колотящимся сердцем кинулась искать убежища за зелеными бархатными портьерами полога, зарывшись в гору мягких пышных подушек… Что с ней теперь будет? Куда бежать? Она так хотела вернуться в Париж, а попала прямо в западню…

Если бы только знать, где прячут ее сына! Она могла бы воспользоваться тем, что маркиз в Париже, и кинуться в Лозарг, забрать ребенка и молить Жана найти им обоим убежище, пусть в чаще леса, пусть в любом богом забытом месте, но только чтобы они были вместе! От этой мысли она воспряла духом, слезы мигом просохли. Да, самое верное решение — уехать. И чем быстрее, тем лучше. Гортензия знала, что дилижанс на Родос отправлялся по вторникам в два часа дня. Сегодня воскресенье… Нужно успеть. Маркиз наверняка сразу не уедет. Ему нужно время, чтобы отыскать в Париже свою сбежавшую невестку, он обязательно задержится. Это даст ей возможность попасть раньше его в Лозарг, найти Жана… От одной только мысли о встрече с ним откуда-то из глубины поднялась горячая волна, наполняя ее странным, необъяснимым ощущением счастья. Как прекрасно было бы вновь ощутить силу его страсти, увидеть любовь в его глазах, согревающую их обоих! Правда, придется скрываться и даже избегать встреч с Годивеллой! Годивеллой, которой в день похорон Этьена она пообещала забыть о повелителе волков… А может, лучше поехать к доктору Бремону? Он-то найдет, где ее спрятать. Да, следует поступить именно так: снова в дорогу, но теперь в обратный путь. По крайней мере там она будет под одним небом, под одними облаками с сыном и человеком, которого любит больше всего на свете.

Счастливая, что наконец решение пришло, она начала строить планы: надо попросить Фелисию принести ее вещи и остатки денег, послать за билетом… Она вдруг почувствовала слабость, захотелось, чтобы поскорее вернулся художник, все ему рассказать. Ей уже казалось, что она вдыхает запахи овернского лета, аромат папоротников после дождя. Как горько пахли желтые горечавки и как чудесно дышалось возле елей и сосен! Но пока предстояло набраться терпения. Делакруа только что ушел, а улица Бабилон была хоть и недалеко, но все-таки не в двух шагах.

Гортензия встала и, оглядевшись по сторонам, заметила в углу ширму с туалетным столиком. За ней находились большой фарфоровый таз с голубым рисунком и такой же кувшин, полный свежей воды. Она омыла лицо, отыскав расчески и щетки, привела в порядок прическу. Красная блуза больше не пугала ее. Настроение изменилось, и теперь красный цвет напоминал лишь о маковом поле. Совсем успокоившись, она уселась на диван и, обнаружив наполу стопку книг, раскрыла наугад ту, что лежала сверху. Это были стихи…

Она читала некоторое время, а затем, перейдя от чтения к раздумьям, в конце концов задремала. Книга упала на пол, а сама она уснула, свернувшись клубочком, как кошка, посреди подушек…

Долго ли она проспала, неизвестно, но вдруг ей приснился чудесный сон: рядом был Жан, Князь Ночи, любовь ее, Жан. Он стоял неподвижно и смотрел на нее, и в глазах его горел такой огонь, что ей даже почудилось, будто сам он — тень. И, как часто бывает во сне, Гортензия засомневалась, а он ли это, так Жан изменился. Борода исчезла, и вместо нее появились тоненькие усики, едва прикрывающие уголки губ… Впрочем, усики ему очень шли, оттеняли волевой рисунок губ… И деревенской пастушеской одежды, которую он обычно носил, теперь на нем не было, Жан был одет в черный, наглухо застегнутый редингот, как у полковника Дюшана… Но все-таки это был он, и сердце Гортензии запело в груди…

Вот он наклонился, тронул ее за плечо, и только тогда Гортензия поняла, что это не сон, случилось невероятное, невозможное… Жан здесь.

Еще не веря, она спросила чуть слышно, как будто боялась, что стоит повысить голос, как дорогой образ рассеется как дым:

— Это ты? Это правда ты?

— Можешь не сомневаться: я.

Мгновение спустя она уже сжимала его в объятиях, смеясь и плача, вмиг обо всем позабыв, все отринув, чтобы полнее насладиться радостью встречи. Она вдыхала его знакомый запах, узнавала тепло красивых сильных рук, веселые искорки в блестевших от счастья светлых глазах…

— Жан… мой Жан! Ты здесь! О, как я страдала без тебя… Но как ты нашел меня?

— Я застал его у графини Морозини, — объяснил Делакруа, из деликатности задержавшийся возле двери.

— Как же ты приехал?

— Ведь ты посылала свой адрес Франсуа? И, наверное, для того, чтобы он мне его передал, не так ли?

— Почему же тогда ты мне не писал?

— Так было лучше. Там, знаешь, сейчас почти как на войне. Я расскажу тебе…

— Ты приехал ко мне… или за мной?

— Ни то, ни другое. Время еще не пришло, Гортензия, я привез тебе сына, как и обещал…

Задохнувшись от счастья, Гортензия вырвалась из объятий Жана и, как безумная, кинулась к двери:

— Моего сына? Ты привез мне сына? Он здесь? Скорее, я хочу к нему…

Она вцепилась в художника, предусмотрительно загородившего собой дверь, чтобы она вне себя не выбежала на улицу… Но Жан уже был рядом, он мягко увлек ее на середину комнаты.

— Не сейчас. Душа моя, наберись еще чуточку терпения. Он у твоей подруги вместе с кормилицей, тебе нечего за него волноваться. С ним все в порядке.

— Слишком опасно сейчас вам ехать туда, — вмешался Делакруа. — Графиня умоляет вас не трогаться с места какое-то время. Ваш дядя-маркиз послал по вашему следу полицию…

— Полицию? Как он посмел?

— Думаю, он на все пойдет, лишь бы тебя отыскать. Этот человек — чудовище, и чудовище упрямое. Он прекрасно знает, чего добивается. И добивается он тебя, моя радость… — Пусть ищет, пусть хоть весь Париж обыщет, пусть сидит здесь месяцы, годы! — вне себя вскричала Гортензия. — А я пока уеду. Знаешь, о чем я сейчас думала? О том, что мне остается только одно — возвратиться в Лозарг. Там ты найдешь для меня укромное местечко. Или попрошу доктора Бремона… А раз уж тебе удалось отнять у них нашего сына, уедем вместе с ним. Во вторник сядем втроем в дилижанс…

— Неплохо задумано, — сказал художник, — но при существующем положении вещей это абсолютно невозможно. Если вас разыскивает полиция, будут проверять все кареты, отходящие от почтового двора, даже на выездах из города будут расставлены посты…

— Подумаешь! У меня паспорт на имя госпожи Кудер, я с ним приехала…

— Это помогло бы тебе уехать куда-нибудь в другое место, но только не в Овернь. Что бы ты себе ни вообразила, Лозарг здесь задерживаться не станет. Он поймет, что ты, зная, что он в Париже, обязательно постараешься воспользоваться его отсутствием и бросишься на поиски сына. Ведь сам я так и сделал. Дождался его отъезда и забрал ребенка у кормилицы…

— У кормилицы? Разве ты не сказал, что она приехала вместе с тобой?

— Нет. Со мной сейчас племянница Франсуа, Жанетта. Ее ребенок умер при рождении. Заботы о твоем малыше отвлекают ее от собственного горя.

— Как он перенес дорогу?

— Лучше, чем я ожидал. Такой чертенок! — улыбнулся Жан, и лицо его осветилось нежностью. — Но если сразу повезти его в обратный путь, дело может обернуться худо… Ведь ему всего два с половиной месяца.

— Ты прав. А мне кажется, прошло столетие…

Внезапный смех напомнил им о присутствии Делакруа. Напомнил о нем и аромат горячего рома. Склонившись над большой чашей, внутри которой играли синие язычки пламени, он готовил пунш, а затем взял из стенного шкафа три больших стакана и наполнил: два доверху, а один, для Гортензии, на треть.

— Слава богу, это не так! — опять засмеялся он. — Целый век! Ребенку сто лет! Ах, черт побери… Лучше выпейте со мной этого пунша… Я всегда держу его для друзей. Да и вечер сегодня прохладный…

— Вам обязательно нужно сделать из меня пьяницу? — улыбнулась Гортензия. Ей вдруг показалось, что жизнь прекрасна.

— Пьяницу? Дорогая моя, если бы вы знали, сколько спиртного могут влить в себя некоторые мои знакомые дамы из высшего общества, вам бы и в голову не пришло сказать такое. Выпьем за дружбу… а потом я оставлю вас. Наверняка вам есть что сказать друг другу, а посторонние уши здесь будут лишними.

— Получается, мы выгоняем вас из дома? — расстроился Жан.

Художник пожал плечами.

— Ну, какой это дом! Не знаю даже, можно ли его так назвать. Скорее, мастерская. Но мне известно по крайней мере десять домов, где будут счастливы оказать мне гостеприимство. Сегодня вечером поеду к моему другу Гиймарде. Дело в том, что для вас очень важно никуда отсюда не выходить. Госпожа Морозини ведь так вас просила… И не волнуйтесь, дорогая графиня, она отнюдь не бездействует. Завтра Тимур придет позировать и принесет вам нормальную одежду, по крайней мере что-то не Столь заметное, как эта блуза и ваше придворное платье. А в течение дня ваша подруга так или иначе даст о себе знать. — Она придет? — спросила Гортензия. — Мне так хотелось бы ее увидеть…

— Не думаю. Да это было бы и неразумно. После визита, который ей нанесли, у нее есть все основания подозревать, что за домом следят. А теперь выпьем, пунш готов.

Мужчины залпом осушили свои стаканы, Гортензия пригубила свой, и обстановка сразу изменилась — они стали беседовать, как старые друзья. Говорили о короле, о дворе, о подспудной борьбе недавно назначенных министров с депутатами, избранными еще в те времена, когда тон задавала либеральная оппозиция. Так они и сидели, словно в гостях, хотя на самом деле ждали, когда мальчик-посыльный из ресторана принесет ужин, и как только он наконец постучался в дверь, художник спрятал обоих в алькове, а сам схватил в руки какой-то рисунок и, желая избавиться от ненужных расспросов, сделал вид, будто внимательно его разглядывает.

Но стоило посыльному затворить за собой дверь, как Делакруа, отбросив карандаш и бумагу, схватился за шляпу.

— Отдыхайте до завтра! — весело крикнул он. — Спокойной ночи! Завтра графиня Морозини непременно сообщит вам, что она решила делать.

Он отвесил поклон, подражая итальянским комедиантам, — и зеленая дверь захлопнулась за ним. На этот раз он оставил ключ в замке, и Гортензия тут же побежала запирать. Задвинула засов и, прислонившись спиной к двери, взглянула на Жана. Сердце у нее готово было выскочить из груди, дыхание стало прерывистым.

— Я так ждала… — прошептала она, — так ждала… когда он наконец уйдет… когда оставит нас одних…

— Но ведь это же черная неблагодарность! Мне казалось, мы ему многим обязаны…

— Да… конечно… Но я больше ничего не хочу знать ни о ком… Никого больше нет…

Он медленно пошел к ней, не отводя взгляда. Она смотрела, как он подходит, дрожа от предвкушения. И только когда Жан оказался рядом, она договорила:

— …кроме нас, Жан. Кроме тебя и меня.

Уста их соединились, они пылко приникли друг к другу, измученные долгой разлукой. Оба сразу стали единым целым, теперь у них было одно общее тело, одна душа, ведь, расставшись, они словно разделились на две половинки, а сейчас наконец слились в невыразимом счастье. Оба знали, как много надо им друг другу рассказать, но желание, заставлявшее биться их сердца, звеневшее в ушах, лишило их дара речи. Трепещущие в поцелуе уста все высказали без слов…

На секунду они отпрянули, задыхаясь, срывая одежды, лаская друг друга лишь взглядом, но когда Гортензия хотела прижаться к Жану, он отстранил ее:

— Нет… Дай на тебя посмотреть.

Тогда она закрыла глаза и прислонилась к полированному дереву двери, пока он глядел на нее, ее охватила истома. Тут его руки легли ей на плечи, медленно, нежно опустились ниже, к округлости груди, сомкнулись вокруг розового соска и скользнули к бедру. Пальцы коснулись ее лона, и Гортензия застонала. Он был здесь, наконец-то они вдвоем, и как только его рука прикасалась к ней, она вся раскрывалась навстречу… Он рядом! Как близко его сильное мускулистое тело, какой у него властный и в то же время нежный взгляд! Она взмолилась:

— Возьми меня! Я с ума схожу…

В его улыбке обнажились белые, как у волка, зубы.

— Хочешь? Сейчас?

— Ты и сам хочешь…

— Конечно! Только мне надо было, чтобы ты сама сказала… Я хотел убедиться, что в добропорядочной графине де Лозарг не умерла моя маленькая лесная нимфа…

Он взял ее на руки, отнес на диван, и они утонули в море подушек. И тотчас же их тела закружило в едином танце любви и, накрыв волной блаженства, увлекло в огненном вихре страсти. В миг наивысшего блаженства Гортензия громко застонала, и чуть позже, вспомнив об этом, Жан улыбнулся.

— Ты выла, как волчица, — поддразнил он ее, прижавшись губами к ее шее, там, где еще билась, пульсируя, голубая жилка.

Она отстранилась и подставила ему губы.

— Я и есть твоя волчица… Говорю же тебе: мне ничего не надо, только бы жить с тобой… и с нашим сыном в домике в самой чаще или в ущелье… их ведь там у нас не счесть…

Он удивленно взглянул на нее.

— Ты сказала: «у нас»? Ты и вправду так думаешь?

— Да, да, у нас! Знаешь, впервые очутившись в Лозарге, вырванная из тихой, спокойной жизни, я была просто обескуражена, думала, что попала в ад. А потом я узнала тебя, полюбила, и рухнуло все, что составляло мое прошлое. Теперь здесь я в аду… А рай для меня — это домик на берегу бурной реки; я столько раз вспоминала его в Париже…

Лоб Жана прорезала горестная морщина.

— Гортензия, этого дома больше нет. Ты уехала, и когда меня там не было, пришел маркиз со своими людьми. Все перевернули вверх дном, а потом подожгли… У меня ничего не осталось. Так что, душа моя, я ничего не могу предложить тебе.

— Боже, — простонала Гортензия, — боже, как мог ты допустить, чтобы такой злодей жил среди нас, смертных?

— Допустил, и еще как! — воскликнул Жан. — Я даже знаю некоторых и похуже. Например, того, кто пытался тебя убить… Меня-то жалеть нечего. Мы со Светлячком нашли себе удобную пещеру. И Франсуа помог…

— Но… как ты доехал, откуда эта одежда? Где ты ее достал?

— Тут мне помогла мадемуазель де Комбер. Она была… очень добра ко мне.

— Дофина? Но ведь ты воюешь с маркизом, а она никогда никого в мире, кроме него, не любила. К чему ей тебе помогать? Чтобы доставить удовольствие своему фермеру?

— Нет. Я думаю, между ней и маркизом произошла громкая ссора. Ты знаешь, Франсуа не болтлив, но он намекнул, что там вышла ужасная сцена. Мадемуазель де Комбер болела, когда ты уезжала, но как только обо всем узнала, сразу попросила Франсуа отвезти ее в Лозарг. Не знаю, что они там наговорили друг другу, но мадемуазель Дофина, выходя, была просто вне себя. В карете она разрыдалась и проплакала всю дорогу, а когда приехали в Комбер, заперлась у себя в спальне, улеглась в постель и вышла только на третий день. На ней лица не было.

— Бедная Дофина! Какой страшной порой бывает любовь.

— Бывает и приятной, правда? От любви никогда не устаешь… можно начинать все снова и снова…

Он опять стал ее целовать, нежно касался губами ее глаз, шеи, рта. И вновь Гортензия, позабыв о Дофине, задрожала всем телом, повинуясь мощному призыву. Она растворялась в его поцелуях, обжигающих, как огонь, но на этот раз не хотела лишь получать, ничего не давая взамен. На поцелуи она отвечала поцелуем, на ласку лаской, и ейбыло приятно ощущать, как содрогается от восторга мощное тело мужчины.

Так много раз они умирали и вновь воскресали навстречу любви. С приближением ночи страсть их все более разгоралась, и когда они наконец обнаружили, что даже не притронулись к ужину, оба почувствовали волчий аппетит.

Взяв с собой поднос на диван, они устроились среди подушек. Все давно остыло, но ужин показался им удивительно вкусным, оттого что они ели вместе. Давно уже так не случалось, с тех самых пор, когда зимним вечером Гортензия, приехав в Овернь из Парижа, появилась перед Жаном и его волками на заснеженной поляне. Тогда они ели обычный пирог. И никогда еще прежде им не удавалось провести всю ночь в объятиях друг друга. Доев ужин, они снова обнялись, только на этот раз, чтобы вместе уснуть. С последним поцелуем Гортензия закрыла глаза и перенеслась в чудесный мир снов, где невозможное становится возможным.

Когда около десяти часов утра в дверь постучался Делакруа, Гортензия еще спала, но Жан, привыкший просыпаться с рассветом, уже был на ногах и даже прибрал в комнате. Художник сгибался под тяжестью полной яств корзины, которую поставил у печи.

— Вот, принес провизию! — сообщил Делакруа. — Ведь вы еще побудете здесь? По крайней мере так мне дала вчера понять графиня Морозини. В общем, лучше иметь свою еду. Из кафе приходит славный мальчик, но он не в меру любопытен, а любопытный человек многое может разболтать.

Гортензия, проснувшись от их голосов, высунула голову из-за полога.

— Что же, вы теперь останетесь без мастерской? Это будет несправедливо.

— Никакой несправедливости я тут не вижу, — засмеялся Делакруа, совсем как Жан. — Я здесь еще немножко побуду. Придет Тимур на наш обычный сеанс. Если не помешаю, я бы остался до второй половины дня.

Гортензия, снова одевшись в фланелевую красную блузу, встала с дивана и подошла к Делакруа.

— Как нам благодарить вас?

— А я уже получил награду. Графиня Морозини все-таки согласилась мне позировать.

— Наконец получите свою Свободу? Я так рада! Но, с другой стороны, мы привыкли сами платить свои долги.

Он подошел к ней и, взяв легонько за подбородок, повернул ее лицо к теплому свету, лившемуся из широкого окна в потолке.

— Почему бы вам не отплатить мне той же монетой? Вы, сударыня, сегодня утром ослепительно красивы. От вашего лица словно исходит особое сияние, такой я вас никогда еще не видел. Неужели это от счастья вы так сияете?

— Конечно, — ответила Гортензия, — я бесконечно счастлива и этим во многом обязана вам.

— Ну, не преувеличивайте. Я тут ни при чем. Моя здесь только комната, она, как шкатулка, куда вы поместили свое счастье. Но я все равно рад, что встретился с ним. Я и не верил, что счастье бывает на свете…

— У вас есть все, чтобы быть счастливым, — вмешался Жан. — И к тому же удивительный талант… Я всего лишь лесной человек, но когда вижу нечто из ряда вон выходящее, то преклоняюсь, — добавил он и пошел за большим полотном, которым любовался утром. Это был эскиз с картины «Казнь дожа Марино Фальеро». Действие происходило на главной лестнице Дворца дожей, вся сцена была написана с таким величием и красотой, что дух захватывало. В самом низу полотна, в тени и словно бы преданноезабвению, лежало обезглавленное тело дожа. Оно как бы уже и не существовало, а жизненную основу картины составляла величественная, сияющая золотом герцогская мантия. Ее с лестницы несли трое. Она-то, эта мантия, и свидетельствовала о том, что не все еще потеряно, что владычество Венеции непоколебимо.

Все трое долго молча смотрели на картину. Наконец Жан отнес ее обратно и первым нарушил молчание:

— Не требуйте от бога слишком многого… Вам и так немало дано. А у нас лишь только это хрупкое счастье, и минуты, которыми благодаря вам мы наслаждаемся сейчас, возможно, еще не скоро повторятся…

Он отвел глаза, чтобы не встречаться с полным тревоги вопрошающим взглядом Гортензии. Значит, ему предстоит уехать? Вопрос так и жег ей губы, но она промолчала.

Страстно увлеченный своим искусством и счастливый оттого, что в этом незнакомце он нашел искреннего поклонника своего таланта, Делакруа, которого так часто ругали именно за то, что не понимали его картин, поворачивал свои полотна, с неподдельной радостью стремясь все им показать. Вот он сорвал покрывало с полотна на высоком мольберте, и перед Гортензией предстал гордый турецкий всадник, похожий на Тимура как две капли воды, но только этот, с картины, был восхитителен, весь охваченный воинственным пылом…

— Сейчас воспользуюсь тем, что вы пока здесь, и нарисую вас обоих. Нечасто встречаются такие лица.

Он начал с Гортензии, усадил ее на возвышение, расправил складки кроваво-красной одежды. И взялся за эскиз, а Жан, стоя сзади, наблюдал за его работой.

Около одиннадцати пришел Тимур. Он притащил огромную корзину, из нее высовывались горлышки бутылок, но на самом деле там были вещи Гортензии. Принес он еще и письмо.

«Моя дорогая бедняжка, — писала Фелисия, — даже и речи быть не может о Вашем возвращении сюда. За домом следят так, будто меня подозревают в намерении взорвать Тюильри. А посему завтра за Вами приедут и отвезут в надежное место. Ваш сын просто чудо, сегодня его доставили туда же, спрятав в продуктовой корзине Ливии, а кормилицу мы тоже послали с ними, переодев камеристкой. Вы увидите его по приезде. Вскоре я тоже буду у Вас и объясню, что мы надумали. Главное — не теряйте надежды. Сейчас для Вас наступили тяжелые времена, но все пройдет, дайте срок. Целую…»

Вести были неприятными, но письмо тем не менее бодрое. Гортензия уже давно заметила, что подруга любит плести заговоры. Фелисия обожала все таинственное, ей нравилось играть с огнем, и в опасных ситуациях она чувствовала себя как рыба в воде. Если бы не постоянная тревога за судьбу брата да не зажившая еще рана после смерти мужа, Фелисия Орсини, она же графиня Морозини, ощущала бы себя сейчас счастливейшей из женщин. После полудня Гортензия с Жаном остались одни. Все разошлись. Тимур ушел уже давно, а Делакруа всего лишь несколько минут назад. Они сидели рядом и молча держались за руки. Любовь одичавшего сердца не нуждается в словах. Оба сожалели о драгоценных мгновениях, проведенных не вдвоем, но ведь нужно было отдать дань и дружбе… Однако с самого утра в сердце Гортензии поселилась тревога.

— Ты сказал, что мы еще долго не будем счастливы, — прошептала она. — Ты уезжаешь?

— Так нужно. Я приехал совсем ненадолго.Тонкие пальцы вдруг задрожали у него в руке, и он крепко сжал ее ладонь.

— А скоро… ты уедешь?

— Завтра. Двухчасовым дилижансом.

— Ах!

Столько боли прозвучало в этом восклицании, что, взволнованный, он заключил ее в объятия.

— Я уеду только в том случае, если буду знать, что ты в безопасности. Любовь моя, ведь я приехал, только чтобы вернуть тебе сына. А раз дело сделано, нужно спешить обратно.

— Ты так нужен волкам?

— Не волкам. Сейчас лето, они уходят далеко в леса, там для них достаточно дичи. А Светлячок, если не найдет чем поживиться, придет к Франсуа: он к нему привык. Пока-то он живет в нашей пещере. Но возвращаться мне приходится потому, что пора готовиться к зиме, строить новый дом. Он будет стоять на землях мадемуазель де Комбер. Видишь ли, город — не моя стихия. Здесь мне нечем дышать.

— А ведь тогда, в пещере, мы тоже сидели как бы взаперти. Но все-таки любили друг друга.

— Я говорю не об этой комнате. Здесь я был так счастлив, что она всегда будет мне казаться настоящим раем. Все дело в большом городе. Мне не хватало воздуха уже тогда, когда я сходил с почтовой кареты. Ты ведь сама знаешь… Вдали от леса мне не жить…

— Да, знаю. Только непонятно, почему тебе надо ехать так скоро.

— Кроме тоски о вольном воздухе, есть и другое: маркиз. Я знаю, чувствую: он скоро вернется. Мне нужно быть там, чтобы дать ему бой. Главное — помешать ему творить зло. Известно ли тебе, что теперь и мадемуазель де Комбер опасается за свою жизнь?

— Чего ей бояться? — сердито спросила Гортензия, уже ревнуя, ведь он так часто произносил это имя. — И что она сделала столь уж хорошего? Отчего вы вдруг так сблизились? Раньше она не обращала на тебя никакого внимания и даже, помнится, терпеть тебя не могла.

Жан стал рассказывать, как после ссоры в Лозарге Дофина велела Франсуа привести к ней своего друга. Она приняла его в цветочной гостиной, так хорошо знакомой Гортензии, и Жан, увидев ее лежащей на кушетке, укрытую пледом, был поражен, настолько плохо она выглядела.

«Я знаю, что вы помогли бежать госпоже де Лозарг, — сказала она мне. — И правильно сделали. Теперь нужно вернуть ей ребенка. Я знаю, где он… И как только сложится благоприятная обстановка, сразу же дам вам знать».

— Она сдержала слово, — сказал Жан. — Предупредила, что маркиз уезжает, а потом дала денег на поездку сюда, но взамен попросила не задерживаться. Она сказала: «Вы должны бороться с маркизом именно здесь, на земле, которая по праву принадлежит вам. Но пока с ним далеко не покончено… Да и со мной тоже…»

— Но, — возразила Гортензия, — из этого вовсе не следует, что Дофина боится за свою жизнь.

— Об этом она мне и не говорила. Но Франсуа сказал. Ты ведь знаешь, Франсуа никогда не скажет, если не уверен. К тому же все и так ясно. Когда маркиз увидит, что ребенка нет, он сделается хуже дикого зверя. Никто не застрахован от его зубов. А если узнает, кто рассказал, где прячут малыша…

— И кто его забрал… О Жан! В опасности окажешься ты!

— Я его не боюсь. Даже хочу, чтобы он напал. А она всего лишь слабая, больная женщина. — Ты сам хочешь, чтобы он набросился на тебя? О, любовь моя, ведь ты один, а к его услугам все, что могут дать деньги…

— Мне помогут волки. И потом… если ты когда-нибудь захочешь вернуться в Лозарг, нужно сделать так, чтобы он окончательно перестал нам вредить.

— Ты хочешь сказать… что собираешься убить его? Но ведь он все-таки твой отец…

— Я не стремлюсь его убивать, но буду защищаться. Вот почему я жду его нападения. А теперь, Гортензия, давай-ка забудем о нем. Ведь у нас с тобой так мало времени…

Первую ночь они провели в пылу жаркой страсти после долгой разлуки, любя друг друга с ненасытностью голодных зверей, долгое время не видевших пищи, с каким-то даже исступлением, словно не веря, что эту страсть возможно утолить. Но на вторую ночь все уже было иначе.

В мягком свете масляной лампы, лившемся на их ложе, они любили друг друга с бесконечной нежностью, надолго замирая в объятиях, сроднившись от любви душевной гораздо сильнее, нежели от любви телесной. Порой они разговаривали, шептали нежные безрассудные слова, с незапамятных времен созданные любовью и не сходящие с уст многих поколений любовников, слова, значение которых понятно только им одним… В эту ночь они совсем не спали, боясь упустить чудесные мгновения, заново открывая друг друга.

Но время шло, и с каждым ударом бронзовых позолоченных часов, последнего достояния некогда богатой семьи, сердце Гортензии сжималось все больнее. Она следила за каждой минутой, как приговоренный к смерти, который, ожидая неминуемой казни, тщится полнее прожить оставшиеся часы. Скоро у нее отнимут самую дорогую часть ее существа. Скоро она расстанется с Жаном, они разойдутся в разные стороны. Что толку, если ее путь ведет к тихой гавани… Лишь одно утешение — мысль о сыне, вот-вот она его увидит, плоть от их плоти…

И когда золотом забрезжил розовый рассвет, Жан и Гортензия в последний раз кинулись друг к другу в объятия. Они предавались любви с отчаянной страстью расставания, перемежая быстрые поцелуи лихорадочными, торопливыми словами:

— Мы ведь еще встретимся, да? Когда-нибудь снова будем вместе? — шептала Гортензия.

— Нужно верить, Гортензия, так и должно быть, и не иначе. Я не могу представить себе жизнь без тебя. До нашей встречи я был как дерево. Рос себе на овернской земле вместе с другими деревьями. Ты научила меня жить по-настоящему, — отвечал ей Жан.

Они покинули постель, словно надежное убежище, и теперь стояли друг перед другом обнаженные, будто Адам и Ева в тот горький день, когда первых людей навеки разлучил с раем огненный архангелов меч. Обменялись долгим поцелуем, как путники перед дальней дорогой, выпивающие последний глоток живительной влаги. И стали собираться. Гортензия приготовила кофе на горелке художника. Жан прибрал в комнате, и они сели завтракать вместе, словно настоящие муж и жена. Как удивительно приятно было Гортензии мазать ему масло на хлеб, класть сахар в кофе! Каждый жест приобретал особую значимость.

Потом, усевшись рядом, как вчера, они взялись за руки и стали ждать.

Впрочем, недолго. Делакруа, как и обещал, явился спозаранку. Он объявил, что за Гортензией приедут к десяти часам. А сам художник собирался еще посидеть тут с Жаном и потом отвезти его на Почтовый двор. — Нельзя ли и мне побыть с ним до отъезда? — взмолилась Гортензия.

— Боюсь, не получится. За вами приедет не фиакр, а карета принца Талейрана. Ведь вы отправляетесь к герцогине де Дино…

— К герцогине? Разве к ней отвезли моего сына? Делакруа хитро улыбнулся.

— Ничего лучшего нам найти не удалось. А что, вы недовольны?

— Нет. Просто как-то не по себе. Такая важная дама, такой знатный вельможа…

— О, вы увидите, они милейшие люди! Да и чье покровительство может быть надежней? Никто не удивится, увидев, как к моему дому подъезжает, а потом отъезжает их экипаж. Случается, принц или герцогиня оказывают мне честь, бывая здесь… Так что соглашайтесь, раз уж вам предлагают!

— Простите меня, я такая неблагодарная.

Во всяком случае, отложить приезд экипажа было уже никак нельзя. Гортензия только крепче сжала руку Жана.

— Так мало времени, а потом…

— Мужайся! Я обещал тебе вернуть нашего сына и выполнил обещание. А теперь обещаю, что мы встретимся…

— Когда? Спустя сто лет?

— И это уже не так плохо, — ободряюще улыбнулся он, и Гортензия почувствовала, как от его улыбки у нее прибавляется сил. — Уверен, что в планы Провидения не входит сто лет держать нас вдали друг от друга. Но даже если… разлука будет долгой, знай: я никого, кроме тебя, не полюблю. Верь мне, я уношу с собой частичку тебя.

Золоченые часы пробили десять, и в комнату без стука, решительно распахнув дверь, вошла герцогиня де Дино в белом муслиновом платье. Дружеский кивок в сторону Делакруа, любопытный взгляд, сменившийся улыбкой, по адресу Жана, — и вот уже она обращается к Гортензии, присевшей в реверансе, как старая знакомая, расставшаяся с ней только вчера:

— Скорее, милая! Я тут всего на несколько минут. У меня кое-кто с нетерпением ждет вас… До свидания, господа. Мой дорогой Эжен, приходите сегодня вечером или завтра на улицу Сен-Флорантен. Талейран будет рад видеть вас перед отъездом в Балансе.

— Обязательно приду, госпожа герцогиня.

С очаровательной грацией она протянула ему руку для поцелуя.

— Вот таким я вас люблю: любезным и послушным! — весело сказала она. И добавила, обращаясь к Жану: — Сударь, мне хотелось бы узнать вас поближе, но, боюсь, у нас совсем нет времени. Желаю вам много счастья…

— И я столько же счастья желаю вашей милости, поскольку вам угодно позаботиться о моем…

— Гм! Оказывается, в Оверни тоже не простаки! — удивилась она, протягивая руку и ему.

Для Гортензии и Жана наступил самый горестный момент. Им не хотелось выставлять свои чувства напоказ перед этой важной дамой, к тому же не лишенной любопытства. И ведь они уже попрощались раньше…

Гортензия обратила на Жана взгляд, полный любви, и тоже протянула ему руку. Он чуть коснулся ее губами.

— В добрый путь, друг мой! — прошептала она. — Я дам вам знать о себе и сообщу, где меня найти… И… передайте привет госпоже де Комбер. Все-таки, несмотря ни на что, я ее очень люблю.

Как ни храбрилась Гортензия, но слезы все же подступили к глазам. Она быстро отвернулась, поцеловала художника в щеку и скрылась за зеленой дверью.

Часть II. ВЕТЕР РЕВОЛЮЦИИ

Глава I. ДОМИК В СЕН-МАНДЕ

От набережной Вольтера до площади Людовика XV, при въезде на которую высился особняк Талейрана, путь (пял недолог, но госпожа де Дино все-таки успела кое о чем рассказать Гортензии. Оборвав на полуслове поток ее благодарностей, она заявила:

— Вы мне ничего не должны. Наоборот, помогать друг другу — долг всех порядочных людей, недовольных проклятым режимом. Так что благодарить вам надо лишь Провидение. Если бы главный камергер не покинул на несколько дней Балансе из-за визита Неаполитанского короля, я не смогла бы вам помочь. Впрочем, завтра мы уезжаем. Кстати, я даже не спросила, не хотите ли вы поехать с нами. Графиня Морозини убеждена, что вы ни за что не согласитесь…

— Она права, ваша светлость. В Париже у меня есть два важных дела. Я должна раскрыть тайну смерти родителей и получить обратно отнятое у меня состояние. Очень трудно будет сделать это, живя в замке, который даже неизвестно где находится.

— В Берри. Не скрою, то, что вы задумали, кажется мне почти немыслимым. Вам надо прятаться, чтобы не попасть в лапы маркиза, вашего дяди, и с двором у вас отношения сложные. Может быть, все-таки лучше уехать отсюда подальше?

— Маркиз не останется в Париже навсегда. Ему нужно возвращаться в Лозарг. Что касается второй опасности, то достаточно лишь отыскать для меня укромное место, чтобы все решили, будто я уехала. Там можно переждать. С тех пор как я здесь, только и слышно, что грядут события.

— Мы все их готовим, — со значением произнесла герцогиня.

Сразу по прибытии Гортензия отправилась в комнату, отведенную ей госпожой де Дино, чтобы хоть немного привести себя в порядок. Герцогиня собиралась представить ее хозяину дома.

— Обычно он встает около двенадцати. В этот час здесь всегда толпа, — сказала она между прочим, словно речь шла об обычных вещах, хотя Гортензии показалось удивительным, что простой смертный, пусть даже главный камергер, установил у себя дома поистине королевские обычаи.

— Только не волнуйтесь, здесь вы не увидите никого из придворных. Мы принимаем только политических деятелей и иностранцев.

Сочтя в порядке вещей, что ее должны представить человеку, приютившему ее под своей крышей, Гортензия оставила свои умозаключения при себе, однако ей предстояло удивляться еще не раз.

Ровно в полдень она прошла через площадку к двери напротив и последовала за герцогиней в большую гостиную, обставленную с большой роскошью, типичной для былых времен. Гостиная была цвета слоновой кости с золотом, с потолка свисали огромные хрустальные люстры. Присутствующие здесь элегантно одетые пожилые дамы в шляпах с цветами и перьями болтали вполголоса с мужчинами всех возрастов и рангов. Один из них стоял у небольшого столика с кожаным саквояжем. Он, по всей видимости, был врачом. Позади него три лакея в серых с золотом ливреях держали таз с водой и полотенце.

Госпожа де Дино едва успела поздороваться и ответить на приветствия дам. Распахнулись двустворчатые двери спальни, и показалась широкая роскошная кровать с желто-золотым покрывалом, а перед кроватью — престранное трио. Два лакея в черном не то чтобы поддерживали, но, казалось, несли на себе какой-то тряпичный тюк, увенчанный колпаком и завернутый в серый шелковый халат. Присмотревшись, можно было различить морщинистое бледное лицо. Синеватые щеки ввалились, проступали очертания костей. Если бы не седые волосы, спутанными буклями обрамлявшие лицо, можно было бы подумать, что это череп мертвеца. Взгляд блеклых голубых глаз казался колючим, а морщины вокруг рта придавали лицу презрительное выражение.

Взгляд Гортензии от принца обратился на его племянницу, изумительно выглядевшую в платье цвета слоновой кости, украшенном кружевом. Как могло случиться, что эти мужчина и женщина страстно полюбили друг друга и, возможно, продолжали любить до сих пор? Судя по тому, с какой нежностью герцогиня поспешила поцеловать это странное создание, так оно и было. Впрочем, вслед за ней поднялись со своих мест и другие дамы, стремясь каждая получить свой поцелуй. Только Гортензия не двинулась с места, сама не зная почему. Но колючий взгляд уже обратился на нее, и госпожа де Дино знаком велела ей подойти. Л сама пригнулась к уху Талейрана и что-то ему шепнула.

Он покачал головой и склонил ее набок, отвечая на реверанс Гортензии.

— Ваш покорный слуга, сударыня! — произнес он загробным голосом. — Мы хорошо знали вашего отца. Вы правильно делаете, что хотите сохранить его память.

— Ваше Высочество бесконечно добры, — взволнованно прошептала графиня. — Память родителей и вправду мне очень дорога, и я стараюсь…

— Без сомнения, без сомнения! Госпожа де Дино желает вам добра. Для вас это большая удача, так не злоупотребляйте ее добротой!

Обиженная, Гортензия хотела было возразить, что в ее намерения никак не входит злоупотреблять чьим бы то ни было отношением, а тем более дамы, с которой она едва знакома, но уже кто-то мягко оттеснил ее: надо было освободить дорогу к зеркалу, к которому лакеи подвели Талейрана. Он долго разглядывал свое лицо, словно хотел сосчи-тать на нем морщины и приметы старости, а затем его усадили в кресло и приступили к туалету.

— Я получил ваше письмо, мой дорогой Руайе-Коллар, — сказал принц, подозвав к себе председателя Палаты депутатов, красивого мужчину лет шестидесяти с энергичным ртом и горящим взглядом. — И хочу вам сказать следующее: не обманывайтесь, я не переставал поддерживать Реставрацию и отвергаю всякую солидарность с теми,

кто толкает ее к краху… Ах, господин посол! А вот и вы! Как мило с вашей стороны, что вы здесь! Мой дорогой префект, нас с вами ждет долгая беседа. Провинции необходимо поддержать. Господин граф Греффюль, позже мы побеседуем о нашем деле…

Люди шли нескончаемым потоком. Они подходили и отходили, как в хорошо поставленном балете. За это время Талейран из Лазаря, встающего из могилы, постепенно начал превращаться в человека. Несмотря на отвращение, Гортензия глядела на него, словно завороженная, и заметила, что у него был высокий лоб и вообще этот получеловек обладал живым и острым умом. Он занимался несколькими делами сразу: освободившись наконец от своих тряпок, надел панталоны, шелковые чулки и туфли с широкими пряжками, взял в руки трость с золотым набалдашником и, одеваясь, начал ходить по комнате, а лакеи, семеня следом, надевали на него все новые одежды: белую рубашку, жилет, сюртук. Дамы постепенно расходились. Наступило время важных дел, и выбор у них был небольшой: отправиться в столовую подкрепиться или просто-напросто вернуться к себе домой.

Герцогиня увела Гортензию, вздохнувшую с облегчением оттого, что все закончилось, ибо эта обстановка произвела на нее столь же удручающее впечатление, как в Тюильри. Но ей еще предстояло высказаться.

— Госпожа герцогиня, у меня сложилось впечатление, что Талейран не вполне одобряет мой приезд сюда. В таком случае лучше мне не задерживаться. Вы уверены, что должна прийти графиня Морозини?

— Абсолютно уверена. Что же до моего дяди, не мучьте себя из-за него. Таков уж у него принцип, когда речь идет о моих делах и о моих знакомых. Обычный способ, позволяющий ему не скомпрометировать себя. Но если бы вы не пришли поздороваться, он был бы очень недоволен. Кроме того, вам вообще не о чем беспокоиться, ведь уже завтра вы покинете этот дом. Как я вам уже говорила, сами мы едем в Балансе, а оттуда на воды в Бурбон-Аршамбо.

Герцогиня не ошиблась: после полудня явилась сияющая Фелисия в сером дымчатом муслиновом платье с розовой шалью и розовыми же цветами на широкополой шляпе. Ни дать ни взять светская львица, заехавшая проведать подругу: в ее одежде и поведении и намека не было ни на смятение в душе, ни даже на малейшее беспокойство. Однако, как только они встретились в гостиной герцогини, Фелисия порывисто обняла подругу, и на ее глазах выступили слезы.

— В воскресенье, когда вы не вернулись, я думала, что умру от беспокойства. И даже сейчас, по правде говоря, мне немного не по себе.

— Для беспокойства у вас больше нет никаких причин, — прервала ее госпожа де Дино. — Ваша подруга здесь в полной безопасности, и если вам не удастся найти, где ее пристроить, мы всегда можем отправить ее в Рошкот.

— Вы бесконечно добры, ваша светлость, но это не понадобится. Я все устроила, и завтра за госпожой де Лозарг, ее сыном и служанкой приедет экипаж, который отвезет их в надежное, как мне кажется, место. Но, признаюсь, когда ко мне домой пришли, я была сама не своя. Теперь мне повсюду видятся соглядатаи и шпионы… И еще одно: Гортензия, вчера я встретила вашего дядю.

— Бог мой, да он все еще в Париже? Я так надеялась, что он вскоре уедет! Думала, решит, что я поехала в Овернь.

— Я сделала, что могла, только не знаю, поверил ли он…

— Скажите сначала, где вы его встретили и что он говорил, — заметила госпожа де Дино.

— Вы правы. Я думала, лучше будет, если я ни в чемне стану изменять своим привычкам, и, как если бы ничего не произошло, вчера вечером поехала в Комическую оперу слушать эту милую, но уже поднадоевшую вещь: «Маленький домик». Вдруг в ложу неподалеку вошел Сан-Северо, а с ним господин, напоминающий, по вашему описанию, маркиза. В антракте, когда оба подошли ко мне поздороваться, я потеряла всякую надежду на то, что ошиблась: это был действительно маркиз де Лозарг.

— Он говорил с вами обо мне?

— Только о вас и говорил. И выглядел очень озабоченным. Спросил, известно ли мне что-либо о вас. Я засмеялась, сказала, что свежих новостей пока нет, но я кое-что знаю и как раз жду сообщения. На это он возразил, что, мол, не понимает, как мне что-то может быть известно, поскольку домой вы не вернулись. Тут я разозлилась и сказала: «Я знаю, что вам известно все, ведь после того, как обыскали мой дом сверху донизу, вы осмелились установить за ним наблюдение, как за каким-нибудь бандитским притоном». Он рассыпался в извинениях и взмолился, чтобы я рассказала все, что знаю.

— И что вы сказали?

— Ну, в общем, что у вас были с собой кое-какие деньги и вы отправились в гостиницу для приезжих, а оттуда попросили меня прислать вам более подходящую одежду. Хозяину гостиницы вы щедро заплатили за молчание, и он даже согласился взять для вас билет на почтовую карету. Тут он не выдержал и почти закричал: «Почтовая карета? Нет, это невозможно! Все кареты на Клермон тщательно проверяются». А я с обидой ответила: «Какой же вы рыцарь, маркиз, если позволяете себе преследовать женщину одной с вами крови? Даже полицию пустили по ее следу. Нет, не хвалю… Хотя и полиция тут не поможет: госпожа де Лозарг уехала дилижансом в Тулузу. Так ей будет проще сделать в пути пересадку и добраться до Оверни. Но вы не беспокойтесь: она обещала, как только приедет, дать мне знать».

Тут Фелисия перевела дух, даже запыхавшись от мастерски разыгранного ею диалога.

— Маркиз дал мне понять, что ему было бы исключительно приятно ознакомиться с новыми сообщениями. Я ответила, что моя почта касается только меня одной. Тут антракт закончился, им пришлось вернуться к себе. Но пьесу они так и не досмотрели. Из своей ложи я видела, как они тихо разговаривают и время от времени поглядывают на меня. Так что, милая Гортензия, я вовсе не уверена, что мне удалось их убедить…

— А надо бы! — воскликнула герцогиня. — Так вы говорите, моя дорогая, что за домом все еще следят?

— Я в этом абсолютно убеждена. Когда мои слуги идут на рынок или в магазин, они всегда замечают по крайней мере одну фигуру в черном, исчезающую при их приближении.

— Это великолепно!

— Вы находите?

— Конечно! Вы дадите шпионам повод самим убедить маркиза. Главное, чтобы он уехал, ведь так?

— Наблюдение продолжит Сан-Северо.

— Это не очевидно. У него сейчас много забот со своими собратьями-банкирами, в особенности с банками Лафит и Греффюль: с некоторых пор они что-то заинтересовались делами, которые ведет банк Гранье. Репутация Сан-Северо понемногу портится, и если бы его не поддерживал двор благодаря каким-то каплям королевской крови, текущей в его жилах, то ему бы никогда не удалось встать во главе некогда безупречного предприятия. К тому же у него хватает ума понять, что почва уходит у него из-под ног: доверие к нему ослабевает вместе с верой в прочность режима. И я не удивлюсь, если он сделает все возможное, чтобы держаться в стороне и лишь издали наблюдать за готовящимися событиями. Он недавно купил себе замок в Нормандии, без сомнения, предназначенный для подобного стратегического отхода.

— Хорошая новость, — обрадовалась Гортензия, — потом можно будет заставить его вернуть награбленное! Но как все-таки вы, госпожа герцогиня, собираетесь убедить дядю в том, что я уехала в Овернь?

— О, это очень просто. Через несколько дней госпожа Морозини пошлет свою камеристку… если, конечно, она достаточно ловка, чтобы хорошо сыграть свою роль…

— Моя Ливия — великолепная актриса.

— Чудесно! Значит, вы отправите эту Ливию на почтовый двор с письмом. Она будет держать его на виду, впрочем, не выставляя напоказ. Письмо должно быть адресовано госпоже де Лозарг в каком-нибудь местечке в Оверни. Я очень удивлюсь, если кто-нибудь из окружающих вас соглядатаев, убедившись, что женщина идет одна, не толкнет ее, как будто бы нечаянно, чтобы завладеть письмом или по крайней мере прочитать адрес.

— Хороший способ! — одобрила Гортензия. — Но какой указать адрес? Мне ни за что на свете не хотелось бы ставить в тяжелое положение и тем более подвергать опасности тех немногих славных людей, которые хорошо ко мне относятся.

— Тем не менее придется придумать что-нибудь правдоподобное. Вам никто не приходит на ум?

— У вас ведь есть двоюродная бабушка где-то в Клермоне, — подсказала Фелисия.

— Госпожа де Мирефлер? Да она умерла почти год назад. Ее особняк на улице Грае, должно быть, до сих пор стоит заколоченный.

— Возможно, и нет. У нее должны быть наследники.

— Только дочь, баронесса Деспарон, она живет в Авиньоне.

— Но ведь дочь может время от времени наезжать в Клермон, чтобы следить за домом матери. Мне кажется, — заключила госпожа де Дино, — что на письме должен стоять такой адрес: «Госпоже де Лозарг, находящейся на попечении баронессы Деспарон в ее особняке в Клермоне». Маркиз сразу бросится туда… Можно, конечно, адресовать письмо и в Авиньон.

— Это было бы лучше всего. Но мне, к сожалению, неизвестен адрес госпожи Деспарон, а маркиз его как раз хорошо знает…

Доротея де Дино поморщилась от досады, потом на минуту задумалась, и тучи, набежавшие было на ее чело, вмиг рассеялись.

— Мы можем узнать ее адрес либо через герцога де Сабрана, либо через маркиза де Барбантана. Попробую по приезде увидеться с тем и с другим и пошлю вам весточку. Все равно посылать письмо надо только через несколько дней. А теперь давайте выпьем чаю. Нам это пойдет на пользу, ведь всякий труд заслуживает награды, — улыбнулась герцогиня, потянув за шнурок звонка.

— А потом, Фелисия, пойдем вместе взглянем на моего сына. Это чудеснейший ребенок в мире! — сказала Гортензия.

— Подумать только! Вы первая из матерей, кто заметил это!

На следующий день рано утром весь двор особняка Талейрана заполнили экипажи. Всюду царила предотъездная суета. Кроме большой дорожной кареты для принца и его племянницы, там стояли еще три экипажа. В них должны были ехать приближенные слуги и везти багаж. И когда к кортежу присоединилась еще и пятая карета, никто на нее не обратил никакого внимания. Это был простой кабриолет шоколадного цвета, запряженный лошадкой точно такой же масти. Кабриолет ожидал Гортензию, Жанетту и малыша Этьена. Кучер, спрятав лицо в высоко поднятый воротник пальто с тройной пелериной и низко надвинув на лоб шляпу, держал лошадь под уздцы.

Когда Гортензия появилась на пороге в сопровождении двоих слуг с багажом, кучер на мгновение приоткрыл лицо, чтобы она могла его узнать, а затем снова надвинул на лоб шляпу. Им оказался тот странный человек, который недавно вел Фелисию с Гортензией по подвалам в кафе Ламблен. Его звали Видок. Судя по всему, вступать в беседу он не собирался, и Гортензия сделала вид, будто это обычныйкучер, хотя сама очень обрадовалась, что едет в сопровождении человека, знакомого Фелисии. Несмотря на оказанный ей здесь теплый прием, она покидала улицу Сен-Флорантен без сожалений. Сдержанное, если не враждебное отношение к ней принца действовало на нервы. Так что сегодня утром она словно выходила на волю… Может быть, так казалось оттого, что яркое солнышко золотило крыши, играло лучами в листве, стояла чудная погода, навевающая умиротворение и покой. Было тепло, и легко дышалось, в воздухе чувствовался аромат цветущей липы и роз.

Гортензия тихонько взяла за ручку сына, дремавшего на коленях у Жанетты. Ей нравилось смотреть, как он спит. Прошлой ночью она легла поздно — все глядела на него, но даже и за ночь раз пять-шесть поднялась, чтобы еще и еще взглянуть на темноволосую головку и убедиться, что это не сон.

На бульваре их кабриолет обогнал большой экипаж. Его называли омнибус. Такие с некоторых пор по приказу герцогини Беррийской курсировали между площадями Мадлен и Бастилии. Огромный желтый экипаж покачивался, пестря разноцветными платьями и сюртуками на империале, возница прокладывал себе дорогу, звоня в колокол, и трубил в рожок, оповещая об остановках. Вот наконец они обогнали его.

— Если такой вид транспорта распространится, — пробурчал Видок, пуская лошадь быстрым аллюром, — то скоро по бульварам и вовсе не проедешь. Всю дорогу загородят.

— Но ведь это же удобно для тех, у кого нет своего выезда, — смеясь, возразила Гортензия. — А не скажете ли вы мне, куда мы едем?

— В Сен-Манде. В деревушку, где я живу. Увидите, это уютнейший уголок, и пожилая дама, у которой вы будете жить, во всем соответствует пейзажу. Она, кстати, сгорает от нетерпения, ожидая вас.

— Но ведь мы не знакомы…

— Конечно! Просто ей нравится сама идея поселить у себя младенца. У госпожи Моризе никогда не было детей… Сами убедитесь: вам там будет хорошо.

— Не знаю, как и благодарить вас. Так любезно с нашей стороны согласиться мне помогать…

— Ну что вы, это естественно. Я имел дела с вашим отцом, он в свое время помог мне наладить бумажную фабрику. Я остался в долгу перед ним. Да, совсем забыл вас предупредить: госпожа Морозини сказала мне, что у вас есть паспорт на имя госпожи Кудер. Под этим именем вас и ожидают в Сен-Манде. Так будет для вас безопасней. Поэтому скажите служанке, чтобы больше не называла вас госпожой графиней.

— Не беспокойтесь, — тихо сказала Жанетта. — Я не подведу. Буду говорить просто «мадам».

— Я-то согласна, — заметила Гортензия, — но, когда живешь в чужом доме, трудно бывает никогда не говорить о прошлом. За кого я должна буду себя выдавать?

— Самое лучшее в таком случае — рассказывать о чем-то, весьма далеком от истины. Вы приехали из Оверни. Вы молодая вдова, которую обобрал свекор, и хотите попасть в Париж, чтобы добиться справедливости. К тому же госпожа Моризе не станет задавать вам лишних вопросов. Она — редкое явление, женщина, которая не любит сплетен.

Пока они разговаривали, кабриолет катился вперед. Вот уже доехали до площади, на которой раньше стояла Бастилия. Площадь представляла собой большой неровный участок земли, а сбоку возвышалось удивительное сооружение: огромный слон из дерева и гипса, а на спине у слона — большая, уже покосившаяся башня. Гортензия никогда раньше не бывала в этом квартале города, и обе они с Жанеттой при виде такого чудовища от удивления широко раскрыли глаза.

— Это макет фонтана, задуманного императором, чтобы подвести воды Урка к площади. Фонтан все еще строят, но закончат ли — вот вопрос, — заметил Видок. — Король Людовик Восемнадцатый поселился в покоях Наполеона, однако даже не подумал продолжить им задуманное. Что же до Карла Десятого, то у него и вовсе другие заботы…

Больше Видок ничего не сказал. Кабриолет въехал в предместье Сент-Антуан, на широкую улицу со множеством разных мастерских, откуда доносились удары молотков, звук рубанка и визжание пил. Именно тут изготавливалась роскошная мебель, предназначенная для богатых домов. Но вот кабриолет поравнялся с Тронной площадью, и Видок, взяв на себя роль гида, стал показывать своим молодым спутницам, где во времена Террора стояла гильотина. От Тронной площади, проехав по широкой авеню Бель-Эр и по Большой улице, они наконец добрались до Сен-Манде, и вправду уютного уголка, сразу полюбившегося Гортензии.

Дом госпожи Моризе стоял неподалеку от старой церкви у дороги на Шарантон. Это был большой серый дом со сводчатыми окнами. Стены дома были почти полностью увиты плющом. Вдоль дороги до самого моста через ручей, убегавший далеко в чащу Венсенского парка, простирался огромный сад. Солнечные лучи сверкали на глади пруда, золотили кувшинки и играли в зарослях камыша.

Экипаж остановился у яблоневой аллеи, ведущей к крыльцу. На голос Видока, придержавшего лошадь, на порог вышла пожилая дама в бордовом шелковом платье и кружевном чепце, из-под которого выбивались седые пряди волос. Увидав кабриолет, она подхватила юбки и с криком: «Онорина! Онорина! Приехали!» — бросилась им навстречу.

Из-за дома появилась другая женщина, почти тех же лет, что и первая, только вдвое шире и выше. Она потрясала огромным половником размером с хорошую лопату. Но дама уже добежала до экипажа и теперь в восторге восклицала:

— Какой хорошенький! Чудный ребенок! Это сокровище, дорогая моя, настоящее сокровище! Да входите же!

Вам, должно быть, хочется отдохнуть и поесть. Эти путешествия так изматывают!

— Особенно если произойдет задержка в пути, — усмехнулся Видок. — Дорогая госпожа Моризе, у госпожи Кудер еще будет время отдохнуть у вас.

Чуть растерявшаяся от натиска этой и впрямь симпатичной дамы с небесно-голубыми глазами и приветливым выражением лица, Гортензия все же дала себя поцеловать и увлечь к дому, а позади нее трубный голос Онорины уже гремел, рассыпая похвалы красоте Этьена. Замыкал их шествие Видок, нагруженный баулами, которые ему предстояло дотащить до небольшой прихожей, выложенной блестящей красной плиткой, где пахло воском и вишневым вареньем.

— Я поехал, госпожа Моризе! — крикнул бывший шеф полиции, пока пожилая дама провожала Гортензию в небольшую гостиную рядом с вестибюлем. — Знакомьтесь сами.

— Хорошо, господин Видок! Езжайте, и большое вам спасибо!

— Не за что, госпожа Моризе, не за что! Я потом заеду: Флерида велела мне завезти вам корзину яиц, а я позабыл. Ох, и попадет мне!

— Скажите вашей милой супруге, чтобы не беспокоилась. Вы все равно слишком быстро ездите в своем кабриолете и привезли бы мне вместо яиц настоящую яичницу! Езжайте скорее и поцелуйте ее от меня! — Потом она обратилась к Гортензии: — Идемте, мое дорогое дитя, я покажу вам вашу комнату. Надо еще устроить ребенка с кормилицей… А потом за стол!

Вот так Гортензия с сыном оказались в гостеприимном доме госпожи Моризе, вдовы инспектора вод и лесов, и зажили там счастливо, как никогда.

Даже спустя две недели после приезда Гортензию не покидало ощущение, будто попали они сюда только вчера, настолько незаметно и легко пролетали дни. Она любила свою комнату со старинной крепкой мебелью из каштана, закоторой так ухаживала бдительная Онорина, что дерево блестело, словно шелк. В смежной комнате располагался кабинет с голубыми шторами: там поселилась Жанетта с ребенком, и Гортензия в любое время дня и ночи могла видеть и слышать сына. Она любила сад с ухоженными клумбами, словно соперничающий с соседским садом священника. И там, и здесь в изобилии росли цветы, и если пионы госпожи Моризе занимали первое место, то бульденеж, который для своей часовни выращивал святой отец, неизменно оказывался вне всякой конкуренции. Гортензия много времени проводила в саду с книгой, а чаще всего любуясь своим маленьким сыном.

Этьен рос как на дрожжах, и, судя по всему, воздух Сен-Манде шел ему на пользу. Он был довольно упрям и при малейшем неудобстве поднимал такой крик, что его личико принимало кирпичный оттенок. В таких случаях пожилая госпожа Моризе извлекала из глубоких сундуков своей памяти старинные романсы и пела ему тонким голоском, напоминающим звуки клавесина, но хоть порой она и фальшивила, ребенок вмиг успокаивался, и в орехового цвета глазках загорался восторг. Это единственное и было у него от матери — глаза, а в остальном — вылитый Жан.

— Его отец, наверное, был таким красавцем! — вздыхала госпожа Моризе, поглаживая пальцем с золотым кольцом маленький волевой подбородок.

— Он был действительно очень красив, — поддакивала Гортензия, утешаясь мыслью, что не все тут обман, — только я слишком рано его потеряла.

Время от времени госпожа Моризе принимала гостей. Она приходилась двоюродной сестрой мэру, Пьеру-Жозефу Алару, и в Сен-Манде слыла значительной персоной. Ее влияние в такой деревушке было гораздо более весомым, чем у многих придворных в Париже. Ибо здесь, если человек принадлежал к семье господина Алара, он уже считался важной птицей. Так что к госпоже Моризе заходили часто, ее любили за щедрость, доброжелательность, живой ум и веселый нрав. При появлении гостей Гортензия оставалась у себя или же гуляла, одна либо с Этьеном и Жанеттой. От гостей хозяйки скрыть ее присутствие в доме никак бы не удалось, но ее представили как немало пережившую родственницу из провинции. Такое определение даже удивило Гортензию, так как сама она ничего подобного о себе не рассказывала, но обитателям Сен-Манде пришлось удовольствоваться этим объяснением и из уважения к хозяйке дома попридержать языки. К тому же Гортензия вела себя скромно, посещала церковь, и в основном благодаря этому ей в конце концов перестали досаждать.

Новости из Парижа приходили редко. Знали, что король снова отправился в Сен-Клу, но вообще-то в Сен-Манде интерес к столичным делам был невелик, подчас даже казалось, что деревушка эта находится не рядом, а где-то в сотнях лье от Парижа. Интересовали всех в основном местные новости, и вести о чьей-то свадьбе или о ссоре между соседями по поводу раздела земли волновали общественное мнение гораздо больше, нежели заседания в Палате депутатов. Политические страсти здесь напоминали бурю в стакане воды, и главным предметом обсуждения являлись заседания муниципального совета, который, за неимением мэрии, собирался на втором этаже бывшего караульного помещения.

Гортензия отдыхала душой и телом. Даже отсутствие новостей от Фелисии не беспокоило ее. От Франсуа Видока, иногда заходившего к ним и даже как-то раз с женой — милым, но довольно глупым созданием, способным разговаривать лишь о своем огороде, — Гортензия знала, что графиня Морозини регулярно выезжает в свет и что до сих пор она не получила никаких вестей о брате.

— Хотя уж как старалась его разыскать, — поведал ей бывший полицейский как-то вечером, когда они сидели в беседке в саду, а госпожа Моризе отправилась к вечерне. — Как будто сквозь землю провалился, исчез с лицаземли… Я уже начинаю думать: а может быть, он все-таки погиб…

— Будем надеяться, что нет. Это было бы слишком большой утратой для графини. Она обожает брата.

— Тогда остается поверить в чудо.

Как-то в середине июня Гортензия, с утра страдавшая от головной боли, по совету госпожи Моризе после полудня вышла прогуляться. У малыша Этьена резались зубки, он проплакал почти всю ночь. Стояла жаркая погода, но в тени деревьев было прохладнее, и Гортензия пошла к пруду. Она любила его тихие зеркальные воды, резвящихся на водной глади уточек. По дороге Гортензия остановилась на минутку, наблюдая, как по высокой траве осторожно ступает цапля. Птица на длинных тонких ногах опять напомнила ей Эжена Гарлана, библиотекаря и подручного маркиза де Лозарга. Гортензия даже сама на себя рассердилась. Ну почему ее всегда преследовали мысли об одиноком замке? Стало даже как-то обидно. Надо постараться думать о чем-нибудь другом, открыть для себя новые горизонты. И, отвернувшись от цапли, она стала обходить пруд кругом, потом пошла вверх по тропинке, ведущей к заставе Бель-Эр, чтобы снова выйти к дороге. Тень деревьев кончилась, впереди виднелись колеи, и Гортензия уже вышла было на открытое место, как вдруг снова забежала за дуб: на дороге стоял какой-то экипаж.

Экипаж был черный, как многие другие экипажи, и вроде бы ничем не выделялся. Но почему-то Гортензия была уверена, что однажды уже видела его, знаком ей был и человек, стоявший возле лошади, поправляя цепочку удил. Это был тот самый кучер, что в самый первый день ее в Париже сидел на козлах предназначенного для нее экипажа Сан-Северо. И в тот же миг в памяти возник образ, мимолетно виденное лицо, мелькнувшее, как молния… Это уже было на улице Гарансьер. Теперь Гортензия точно знала: перед ней тот, кто пытался ее убить. Что он тут делает, так далеко от Парижа? Кого ищет?

Гортензия замерла за деревом. Под голубым перкалем платья гулко застучало сердце. Тот человек явно не спешил, и она подумала, что, наверное, он кого-то ждет. И в экипаже никого не было… Приладив цепочку, он вытащил из кармана длинную трубку, набил ее табаком и, облокотившись о высокое колесо ландо, закурил, с явным удовольствием выпуская дым из ноздрей. Голову он закинул вверх, с напускным интересом разглядывая листву на деревьях.

Гортензии показалось, что так прошла целая вечность. Наконец он залез на козлы и, зажав зубами трубку, пустил лошадь шагом. Экипаж медленно, слишком медленно, по мнению Гортензии, покатил в сторону Шарантона. Теперь она могла видеть кучера только со спины, но все-таки заметила, что он всматривается в окрестные дома и сады вдоль дороги. И лишь тогда, когда экипаж с кучером совсем скрылся из виду, она решилась выйти из-за дерева, хотя долго потом еще стояла, прислонившись спиной к стволу, стараясь унять скачущее в груди сердце. Это было нелегко, и снова Гортензия оказалась во власти страха, у нее подкашивались ноги, она едва не падала… Что с нею будет, если вновь по ее следам пустились недруги? Она понимала, что случайно кучер Сан-Северо тут оказаться не может, и теперь даже мирная окружающая природа казалась ей полной ловушек, настолько она была напугана.

Однако понемногу паника отступила, к ней начала возвращаться способность логически мыслить и рассуждать здраво. Она еще не знала, что будет делать, но теперь ею овладели гнев и даже желание вступить в борьбу. Не за себя собиралась она сражаться, а за своего ребенка, это его необходимо было защитить во что бы то ни стало, оградить от посягательств негодяя-деда… Погрузившись в свои мысли, она медленно направилась к дому, но, не дойдя до ограды всего лишь несколько шагов, снова заметила экипаж, теперь уже черный с желтым. Сердце опять подпрыгну-ло у нее в груди, но уже от радости; даже не глядя на гербы на дверцах, Гортензия догадалась: это карета Фелисии.

Она застала подругу в беседке, увитой ломоносом, в обществе госпожи Моризе. Обе мирно беседовали, словно знали друг друга уже много лет.

— Идите скорее сюда! — заметив ее, крикнула старушка. — Смотрите, кто к вам приехал…

— Вы давно здесь, Фелисия?

— Нет… Только что приехала. Но что это за вид? Вы такая бледная…

— И в самом деле! — воскликнула госпожа Моризе. — Вы сама не своя. Пойду принесу сердечное…

— Нет, нет, не стоит беспокоиться… Мне уже лучше… Просто я бежала…

Но милая старушка уже неслась по направлению к дому, а Гортензия со вздохом рухнула на скамейку возле подруги. Та нахмурила брови.

— Но в конце концов, Гортензия, что с вами случилось? Я привезла такие хорошие новости, а вы тут сидите в расстроенных чувствах, как будто вам сам черт привиделся!

— Так оно в какой-то мере и есть. Скорее рассказывайте о своих новостях, это на меня подействует лучше всяких снадобий.

— Уж наверняка! Ну так вот: во-первых, три дня назад уехал маркиз де Лозарг.

— Вы уверены?

— Абсолютно уверена. С тех пор как мы виделись в театре, я заставила нашего кучера Гаэтано нести дежурство на шоссе д'Антен. Ему удалось сдружиться с одной из горничных, и от нее он узнавал о том, что творится в особняке Берни. Три дня назад Гаэтано, предупрежденный этой девушкой, хотя она даже и сама не подозревала, кому проболталась, увидел, как отъезжал маркиз. Его вещи сложили в большой дормез , и туда же сел сам маркиз. Так что сомнений быть не может: он возвращается в Лозарг.

— Действительно добрая новость, но тогда хотелось бы знать, что здесь сегодня делал приспешник принца Сан-Северо?

И Гортензия рассказала о том, что она видела. Поведала она и о своем страхе, и о сомнениях относительно того, что следует предпринять.

— Вы ведь знаете, эти люди ни перед чем не отступят, и мне ни за что на свете не хотелось бы подвергать опасности нашу славную госпожу Моризе, а ведь ей несдобровать, если меня здесь найдут. Так что лучше бы мне уехать… С другой стороны, она привязалась к Этьену, да и малышу так хорошо здесь… куда его везти? Где спрятать? Ума не приложу.

В отчаянии она опустила голову и закрыла глаза. Наступила тишина. Фелисия размышляла.

— Вовсе не надо его прятать, — наконец изрекла она. — Этьен ведь обычный ребенок, его никто не ищет, и маркиз еще не знает, что малыша отняли у кормилицы. Значит, для него здесь никакой опасности нет, и он может спокойно оставаться, если эта милая дама согласится подержать его у себя. Что до вас…

— Если маркиз уехал, то, может, мне лучше вернуться на улицу Бабилон? Ведь за вашим домом, наверное, уже не следят?

— Не следят. Все вышло так, как задумала герцогиня. Ливия понесла письмо. Какой-то неизвестный толкнул нашу актрису и вырвал его. Через два дня уехал маркиз.

— Это и есть ваша вторая добрая новость?

— Есть и третья: я знаю, где мой брат.

Сказано это было так торжествующе, что Гортензия, несмотря на снедавшую ее тревогу, даже улыбнулась.

— А вы уверены?

— Вполне. Наш «брат» Руан-старший, который отвечает за Бретань, напал наконец-то на его след и сообщил Бюше, а тот мне: Джанфранко заточили в местечке Морле в крепость, которая называется замок Торо. И он жив! Итак, я уезжаю.

— Уезжаете? Да, да, понимаю, вы хотите быть поближе к нему.

— Нет. Я хочу помочь ему бежать. Полковник Дюшан изъявил желание сопровождать меня, с нами едут еще двое наших товарищей. И, конечно, я повезу с собой моих людей. Но если вы захотите вернуться на улицу Бабилон, я оставлю вам Тимура. Во всяком случае, Ливия остается здесь, будет следить за порядком в доме. Так что я приехала попрощаться: сказать вам «до свидания», а может быть, «прощай» и передать некоторую сумму денег.

— Но это же безумное предприятие! Как вы собираетесь брать крепость, находящуюся к тому же в открытом море?

— Еще не знаю, но хочу по крайней мере попробовать. Я сама понимаю, что совершаю безрассудство, но, милая, поймите и меня тоже: австрияки уже отняли у меня мужа. Я не могу теперь без боя отдать французам еще и брата. Он… единственное, что у меня осталось.

Гортензия почувствовала, как от волнения к горлу ее подкатил комок: она впервые увидела, как по красивому лицу подруги катятся слезы. Гортензия ласково тронула ее за руку и прошептала:

— В таком случае было бы преступно лишать вас такой мощной защиты, какую может предоставить Тимур. А я… не лучше ли мне поехать вместе с вами, если только госпожа Моризе согласится позаботиться об Этьене?

От удивления слезы Фелисии вмиг просохли.

— Вы с ума сошли, Гортензия? Известно ли вам, чем мы рискуем, собираясь устроить заключенному побег? Вы можете потерять свободу, а быть может, и жизнь. Я-то иду на риск ради брата, это естественно, но вы?! Подумайте о своем сыне!

— Я о нем :: думаю, да только счастливо ли сложится его жизнь, если его мать вскоре убьют приспешники Сан-Северо? Если меня разыскивают, то уж отыщут обязательно, а вместе со мной найдут и малыша Этьена… я даже не уверена, пощадят ли они его. Принцу, должно быть, нежелательно с кем бы то ни было делить мое состояние.

— Не преувеличивайте! Маркиз — его друг и сообщник, а он, конечно же…

— Случается, волки, взбесившись от голода, пожирают и друг друга. И я ведь уже сказала, Фелисия: мы едем вместе. В Бретани сам черт меня не найдет. Подождите, пожалуйста, здесь!

Госпожа Моризе уже шла обратно, вооружившись флаконом с большущей ложкой. Гортензия побежала ей навстречу и, взяв старушку за руку, отвела ее в сторону, к огороду. Там она остановилась, уверенная, что никто, кроме лягушек у ручья, их не услышит.

— Вы ведь любите Этьена, не правда ли?

На глазах у старушки тотчас же выступили слезы, и, заломив руки, она взмолилась:

— Ох, не забирайте его от меня! О, мое дорогое дитя, сердце подсказывает мне, что вы собрались уезжать!

— Это правда… Только не волнуйтесь, — поспешила добавить Гортензия, заметив, как по милой морщинистой щеке побежала слезинка. — Я как раз хотела попросить вас: пусть Этьен побудет у вас. Там, куда я еду, ему не место. И потом, здесь он просто счастлив…

Через открытое окно слышно было, как резвится, повизгивая от восторга, ребенок. Обычно в это время Жанетта купала его: малыш обожал плескаться.

Госпожа Моризе тревожно поглядела на Гортензию:

— Вам будет угрожать опасность? Да, я чувствую…

— Быть может, только, пожалуйста, не беспокойтесь. Если вы согласитесь оставить Этьена…

— Да как вы можете в этом сомневаться? Конечно, я оставлю и ребенка, и кормилицу, пусть живут столько, сколько вам будет нужно. У меня никогда не было детей, а теперь вот благодаря вам появился внучек. Это просто замечательно!

— Вы действительно очень добры. Само собой разумеется, я заплачу вперед за несколько месяцев и…Госпожа Моризе махнула на нее рукой.

— Ни слова об этом! Вам еще понадобятся ваши деньги. И потом, разве за внука платят? Езжайте с миром, дорогое мое дитя, ваш маленький Этьен ни в чем не будет испытывать недостатка. Даже в ласке. Особенно в ласке…

Повинуясь внезапному порыву, Гортензия поцеловала старую женщину. А потом сказала:

— Вы столько для нас сделали! Я просто обязана открыть вам правду. Впрочем, удивительно, что, зная вас, Видок ни о чем даже не намекнул.

На этот раз госпожа Моризе рассмеялась.

— Какую правду? Что вы не госпожа Кудер, не живете в Сен-Флуре? Мое дорогое дитя, я это и так уже знаю. Как говорили во времена этой ужасной революции, от вас за пятнадцать лье несет аристократкой.

— Ну что ж, надеюсь, у вас у одной такой тонкий нюх. Меня зовут Гортензия де Лозарг. Однако большая часть из того, что я вам рассказывала, правда: я вдова и сбежала от свекра, который хочет отнять у меня ребенка. А сейчас есть все основания полагать, что в Сен-Манде меня выследили. Сыну-то ничто не угрожает, а вот мне лучше уехать. Поеду помогать моей подруге, графине Морозини, спасать ее брата… если только это будет возможно.

— Тогда идите собираться… только возвращайтесь поскорее. Я хочу, чтобы вы считали этот дом своим. Здесь вас всегда встретят, как… мою собственную дочь.

Сборы были недолгими. Чуть больше времени ушло на прощание и расставание с маленьким Этьеном. Гортензия с тяжелым сердцем все целовала и целовала сына, поминутно давая Жанетте все новые

наставления, а та хоть и всплакнула, но все же поклялась скрупулезно выполнять указания хозяйки.

Но вот наконец и последний поцелуй. Теперь Гортензия заперлась у себя в комнате. Ей еще надо было кое-что сделать.

Когда она спустилась вниз в сопровождении Онорины, нагруженной баулами, в руке у нее было сложенное письмо. Гортензия передала его хозяйке дома.

— Сохраните это письмо, моя дорогая. Оно адресовано Франсуа Деве в замке Комбер. Это мой самый надежный друг. Если… если со мной что-то случится, если вы меня больше не увидите… ведь всякое бывает…

— Не говорите таких вещей, милочка! — воскликнула госпожа Моризе, поспешно осенив себя крестом. — Не к добру это!

— Обычные меры предосторожности еще никогда никого не губили. В общем, если я не вернусь, отошлите это письмо и ждите: к вам приедут.

— Этот господин Деве?

— Может быть, и он, но скорее всего другой. Того человека зовут Жан, и я должна вам сделать еще одно признание: я вдова, но у Этьена есть живой отец.

Госпожа Моризе мило улыбнулась, так, как только она одна умела, и, привстав на цыпочки, поцеловала Гортензию:

— Не выдавайте мне своих секретов. Я слишком вас люблю, чтобы не понять самой. А теперь, дитя мое, езжайте с миром. Я сделаю все, как вы просили. Но от всего сердца надеюсь, что скоро вы сами придете за письмом.

Глава II. В МОРЛЕ

В тот же вечер, ближе к ночи, обе дамы, переодевшись в мужское платье, как уже случалось в подобных обстоятельствах, отправились на узкую и темную улицу Кристин, выходящую на улицу Дофин. Там жил Руан-старший, и там же располагался генеральный штаб карбонариев. У Руана Фелисии назначил встречу Бюше, организатор предприятия, в которое они собирались пуститься. Кроме того, ему надо было сообщить, что с ними едет Гортензия. Это ее очень беспокоило. — Вы думаете, он согласится? Боюсь, как бы я не оказалась помехой…

— Волноваться еще рано. Если он не захочет, то так прямо вам и скажет, поэтому лучше подождем до встречи с ним.

В доме Руана Гортензия скоро успокоилась. Главный карбонарий очень тепло ее встретил и не только не возражал, а, напротив, был очень рад ее участию в деле. Он подумал немного и сказал:

— Вы отнюдь не помешаете, сударыня. Наоборот, от вас может быть существенная польза. Вы знаете, наш друг Руан, сидящий здесь, считает, что первоначальный наш план никуда не годится. Если вокруг тюрьмы будет постоянно сновать много людей, это неминуемо вызовет подозрения. То ли дело дама, путешествующая открыто, среди бела дня!

— Ах вот как! — проворчала Фелисия. — Я так люблю мужские костюмы, а вы лишаете меня удовольствия лишний раз появиться в них. Может быть, мужское платье мне не идет?

— Оно вам отлично идет и даже служит хорошей маскировкой в Париже. Но ведь здесь вы его носите только ночью. Днем, когда ярко светит солнце, вас сразу же разоблачат, стоит лишь повнимательнее присмотреться. Согласитесь, даже самой Жорж Санд никого не удается ввести в заблуждение. Так что мы решили выдать вас за испанскую даму, которая обожает путешествовать. Однако участие в спектакле вашей подруги может дать нам новые интересные возможности.

— Только непонятно какие, — вставила Гортензия, опасаясь, что Фелисия может обидеться.

— Вы блондинка… и к тому же знаете английский.

Гортензия сделала круглые глаза.

— В монастыре я учила английский, как, впрочем, и итальянский. Так хотел отец. Но у меня совсем не было практики…

— Легкого акцента и нескольких слов, по-моему, будет вполне достаточно. Если, конечно, вам удастся имитировать акцент.

— Для меня это пустяки! — вскричала Фелисия с типичным английским акцентом. — Я научу ее… Но все-таки, — добавила она уже на чистейшем французском, — может быть, теперь вы откроете нам суть?..

Тут неторопливо поднялся с места и подошел к ним высокий крупный мужчина, куривший трубку у камина за экраном. Это и был Руан-старший.

— Лучше всего этой молодой даме сыграть роль ирландской леди.

— Ирландской?

— Да. Вы, быть может, об этом не знаете, но среди жителей Морле есть много иностранных семейств, волей истории или же по причинам материального свойства заброшенных туда: там и английские якобинцы, и изгнанные из Канады неблагонадежные, и испанцы, и португальцы, и, наконец, ирландцы. Среди ирландцев я знаю Уолшей, Гейнсборо и Батлеров. Но дело в том, что судовладелец Патрик Батлер идет не в ногу со временами Реставрации. Это друг, разделяющий наши взгляды. Никто не удивится, если к нему погостить приедет соотечественница, например, его двоюродная сестра. Во всяком случае, очаровательное существо, чье присутствие может побудить его оказать нам содействие не только на словах. Я уже говорил: он судовладелец, а нам нужно будет судно — после побега Орсини никак нельзя будет везти в Париж, пусть даже в сундуках двух хорошеньких женщин. Ему придется морем добираться до другой страны. Ведь он итальянец, не так ли?

— Пока только римлянин, сударь, — гордо, но с горечью заметила Фелисия. — Стать итальянцем ему предстоит потом.

— Как бы то ни было, — вмешался Бюше, — Рим слишком далеко. Проще всего будет переправить его в Англию.

— Это все, что мы должны сделать?

— Полковник Дюшан выезжает завтра с нашими «бра-тьями» Ледрю и Буше. Он даст вам и другие указания. Дюшан будет жить в трактире «Великий турок». Вам же я посоветую остановиться в гостинице «Бурбон», она самая лучшая в городе. Патрик Батлер будет оповещен о вашем приезде и, полагаю, сам заедет за вами. Если же этого не произойдет, ваша задача чрезвычайно осложнится, так как его отсутствие будет означать, что помогать он не намерен. Тогда придется вам искать судно самим…

— Почему самим? — возмутилась Фелисия. — Вы ведь сказали, он судовладелец! Должен же он быть заинтересован в заказчиках! Кстати, пока не забыла… какую роль вы отводите мне? Я стану камеристкой миледи? Как было бы чудно!

— В роли камеристки вы провалитесь так же, как и в роли мужчины. Я бы сказал, приятельница…

— Или компаньонка. Светская дама, которой в жизни не повезло. Такие часто встречаются!

— Почему бы и нет? Во всяком случае, вы должны подолгу гулять на морском берегу и в особенности вокруг поселка Карантек, к которому приписан форт Торо. Это почти в трех лье от Морле. Погода будет хорошая, пейзаж там красивый, так что гулять сам бог велел. Даже лучше, если вы там задержитесь и понаблюдаете за тем, что происходит в крепости.

— Вот только не представляю как, — заметила Гортензия. — Всякая романтическая прогулка не может длиться слишком долго. Это может показаться подозрительным.

И снова со своей обычной грубоватой прямотой в разговор вмешался Руан-старший.

— Кто-нибудь из вас умеет рисовать или писать маслом? Это был бы прекрасный повод для долгих остановок. Художнику нужно время, чтобы сосредоточиться…

Обе женщины в растерянности взглянули друг на друга. В монастыре их, конечно, немного учили рисованию, но рисовали они в основном цветочки или же изображали аллегории на религиозные темы, как, например, воспламененное сердце или просфору на дароносице. Между этими простенькими рисунками и изображением пейзажа пролегала целая пропасть.

— Если вам теперь нужен художник, — саркастически заметила Фелисия, — не лучше ли послать туда нашего друга Делакруа? Он такие великолепные пейзажи изобразит! И ведь он тоже из ваших…

— Он с нами только душой, — сухо отрезал Бюше. — Делакруа слишком увлечен искусством, чтобы всерьез интересоваться чем-либо еще.

— Могу уверить вас: он интересуется себе подобными! — воскликнула Гортензия, возмущенная, что о ее друге говорят в таком тоне. — Он добрейший человек в мире!

Бюше с раздражением отмахнулся.

— Я нисколько не хотел обидеть его, сударыня… Каждый поступает как знает. Я только говорю, что при виде великолепного пейзажа Делакруа увлечется живописью и начисто позабудет об остальном. Короче говоря, нам не нужно, чтобы у вас был талант, — намалюете там что-нибудь, и все.

— Хорошо еще, если нас не поднимут на смех, — сквозь зубы процедила Фелисия. — Даже простой крестьянин в состоянии разобраться, кто художник, а кто нет. Ладно! Если вам так нужно, мы постараемся.

— Вот и хорошо. А теперь возвращайтесь на улицу Бабилон. Вы выезжаете через два дня. Завтра вам доставят подходящие паспорта. Счастливого пути! И удачи! Только не забудьте захватить пистолеты.

Еще не рассвело, когда спустя два дня Фелисия и Гортензия расположились в большой дорожной карете графини Морозини с закрашенными гербами на дверцах. Они везли с собой все, что смогли собрать: деньги, драгоценности, полное снаряжение живописца и паспорта с настоящими печатями на имя миссис Кеннеди, проживающей в Париже на улице Клиши, и мадемуазель Ромеро, ее компаньонки. Сопровождал их один Тимур. Его бритый череп скрывалипарик и высокая шляпа с кокардой, а одет он был, как и подобает кучеру из приличного дома. Тимур важно занял место на козлах. По здравом размышлении Фелисия решила поручить Гаэтано охранять дом вместе с Ливией, которая к тому же побаивалась оставаться одна.

Ливия прекрасно ладила с Гаэтано, не то что с Тимуром. Турок все норовил помыкать ею, ведь он ощущал себя его величеством Мужчиной, а римлянка плохо переносила его выпады. Поэтому в доме часто случались ссоры. С другой стороны, как достойный потомок турецких наездников, Тимур обожал лошадей и прекрасно справлялся с ролью конюха и возницы. И наконец, в приключении, которое их ожидало, его недюжинная сила была очень кстати.

А начиналось все прекрасно. При мысли, что скоро они увидятся с братом, сердце Фелисии наполняла радость, и радость эту не могло омрачить ничто, поскольку для нее не было никаких сомнений в том, что экспедиция удастся. Что до Гортензии, веселье подруги заглушало боль от разлуки с маленьким Этьеном. Без нее ребенок будет в большей безопасности, утешала она себя. И наконец, для двух молодых женщин, а ведь им не исполнилось еще и двадцати, в которых жила, помимо их воли, тайная страсть к приключениям, вылазка в незнакомые места, навстречу героическим подвигам обладала огромной притягательной силой. Бюше велел им не спешить, а делать вид, будто путешествуют они ради собственного удовольствия. Дюшан же с товарищами, наоборот, выехали загодя на перекладных и должны были прибыть на место на три-четыре дня раньше их. Таким образом, в маленьком городке никому и в голову не придет усмотреть какую бы то ни было связь между приездом тех и других. Так что наши дамы получили возможность вволю налюбоваться дорожными красотами. Погода стояла отличная, местность, которую они проезжали, оказалась на удивление живописной, и если бы не нетерпение Фелисии и не легкое беспокойство Гортензии относительно их шансов на успех, то дорога показалась бы им приятным отдыхом. Впрочем, для тревоги было вполне достаточно оснований: нелегкое это дело — вырвать узника из государственной тюрьмы, а если к тому же тюрьма эта находится в открытом море, то затея и вовсе кажется неосуществимой.

Наконец дорога побежала вниз с холма, где редкие кривые деревья свидетельствовали о жестоких зимних ветрах, но зато землю украшали цветущий дрок и утесник, и путники оказались вблизи Морле, затерянного в долине, где под стенами города в глубокую бухту впадали две реки. Вдали в лучах полуденного солнца голубело море с разбросанными то тут, то там небольшими островками. На одном из них, наверно, и располагалась крепость. От такой красоты у Гортензии даже захватило дух. В отличие от Фелисии, с детства привыкшей к просторам Средиземного моря, Гортензии никогда раньше не доводилось любоваться подобным великолепием.

Они въехали в город через ворота с двумя круглыми башенками по бокам, увенчанными каменными караульными будками. Город, казалось, расположился на водной глади, усеянной корабликами. Некоторые из них ходили под красными парусами. В тот день был какой-то праздник: звонили во все колокола, и многоцветная толпа заполнила узкие улицы, так что их карете было почти и не проехать.

На улицах царило радостное оживление, по-праздничному пахло блинами и горячими лепешками, эти ароматы порой перебивал солоноватый запах моря. Тимур спросил дорогу у человека, стоявшего, прислонясь к углу дома, прямо под статуей, изображавшей какого-то местного святого, и невозмутимо раскуривавшего трубку. Тот ответил с такой любезностью, так услужливо показал, куда ехать, что путешественницы даже удивились. Подобную же любезность, как выяснилось впоследствии, проявляли все, к кому они обращались.

Отель «Бурбон», построенный, видимо, еще в семнадцатом веке, занимал большую часть Мостовой площади, а площадь эта считалась главной в Морле. Гостиница представляла собой большую постройку из серого гранита. Еестрогая красота контрастировала с высокими средневековыми домиками с остроконечными крышами и чудесными резными балками. В гостинице пахло свежим воском и капустным супом, и этот запах напомнил Гортензии кухню Годивеллы.

Лжеирландку и ее мнимую компаньонку встретила маленькая кругленькая женщина в красивом черном шелковом платье и кружевном капоре. Пока они ехали, Фелисия без устали учила подругу английскому акценту, и сейчас та без труда заговорила на ломаном французском языке. Но тут же чуть было не сбилась, когда хозяйка, а ее звали госпожа Бланден, в ответ на ее вопрос о том, какой сегодня праздник, с нескрываемым удивлением поглядела на нее:

— Так ведь это летний Иванов день, сударыня… Разве в Ирландии его не празднуют?

— Конечно, конечно, просто я, должно быть, позабыла, ведь я уехала из страны еще ребенком. Иванов день! Господи, как я могла забыть!

Она вдруг так побледнела, что обеспокоенная Фелисия поспешила ей на помощь.

— Мадам очень устала с дороги, — сказала она. — Не могли бы вы показать нам наши комнаты?

— Тысяча извинений! Я задержала вас, а вы, видно, плохо себя чувствуете! Пойдемте скорее!

Минуту спустя госпожа Бланден уже вводила своих постоялиц в апартаменты, представлявшие собой две прекрасные комнаты, роскошно обставленные: кровати на высоких резных стойках и бретонская мебель, шкафы и сундуки были отделаны, как игрушки. Повсюду на стенах висели образцы знаменитых местных ковров из тисненой кожи, а на столе золотым фейерверком пылал в вазе букетик дрока. Но Гортензия ничего этого даже не заметила. Едва войдя, она села, отвернувшись к окну, чтобы скрыть подступившие слезы. Год! Уже год! И всего только год…

Захлопнув дверь за госпожой Бланден, Фелисия подбежала к подруге, опустилась перед ней на колени:

— Что с вами? Я думала, вы вот-вот упадете в обморок…

Гортензия открыла глаза, силясь улыбнуться, чтобы успокоить встревоженную подругу.

— Ничего, дорогая. Сейчас пройдет. От воспоминаний в обморок не падают. С тех пор как мы с вами пустились в путь, я потеряла счет времени. В этот день в прошлом году я вышла замуж…

Фелисия поднялась и чмокнула ее в залитую слезами щеку.

— Понятно. В таком случае лучше вам побыть одной. В такие минуты не хочется ни с кем говорить, а вечером я попрошу, чтобы ужин нам принесли прямо сюда. Мне кажется, вам не захочется сидеть за общим столом, правда? А я сейчас пойду прогуляюсь, посмотрю, каким воздухом тут дышат.

Гортензия с грустью поглядела ей вслед. Обидно, конечно, что Фелисия так поспешила уйти, но ей уже с самого утра не сиделось на месте. Тревога за брата переросла в нетерпение, которое с каждой минутой все труднее было сдержать. В такое время воспоминания подруги были ей вовсе не нужны, да Гортензии и не хотелось навязываться.

Оставшись одна, она целиком погрузилась в воспоминания. Из глубин памяти всплывали яркие, мучительные образы. Вот она сама в белом подвенечном платье с кружевами и цветами едет из Комбера в Лозарг посреди нарядной праздничной толпы. Тогда тоже был Иванов день, и ее свадьба добавила веселья к ежегодным торжествам. Как и здесь, там тоже цвел дрок. Как и здесь, женщины надели вышитые платья и шелковые фартуки, а мужчины — черные широкополые шляпы. Как и здесь, небо сияло дивной голубизной, но только там, в Оверни, еще пахло хвоей и горными травами. А в Бретани пахло морем…

В воспоминаниях ее промелькнул силуэт Этьена. Светловолосый, элегантный, он с ледяной любезностью коснулся губами ее щеки. Его заставляли на ней жениться, но ведь он любил ее, хотя тогда она об этом даже не подозре-вала, и в конце концов умер от любви. Этьен поступил безрассудно. Уже в ночь их свадьбы он едва не погубил ее и себя, пытаясь увлечь ее в костер, еще слишком высокий для того, чтобы прыгать через него; тем более — в легком подвенечном платье, которое могло вспыхнуть как факел.

Гортензия не хотела думать об этом из уважения к памяти своего молодого супруга, так и не пожелавшего прикоснуться к ней ни в ту ночь, ни в последующие… Но как отогнать эти воспоминания? Как стереть из памяти поле, где под охраной волков она познала в объятиях Жана волшебное счастье, в которое уже перестала верить? Та ночь была такой прекрасной, убаюкивающе шумел поток, издалека доносилась музыка, там танцевала молодежь, и под эти звуки родилась их любовь. Как трудно не думать о тех мгновениях! Они всегда были с ней, они были так дороги для нее, что и сейчас Гортензии казалось, будто она слышит, как вдалеке кто-то играет на шарманке.

Внезапно она поняла, что это ей не кажется, действительно звучала музыка, и не вдалеке, а совсем рядом. Она поспешила на балкон, и взору ее предстала большая белая хоругвь с изображением святого, а за ней, ступая в такт звукам шарманки, шествовала толпа юношей и девушек. И Гортензия поняла, что полюбит эту страну, такую похожую на Овернь и вместе с тем совсем другую.

Веселая толпа прошла мимо. Люди направлялись к большой куче хвороста на самом высоком холме. Девушки несли с собой гирлянды цветов, которыми они украсят костер. В этот вечер будут танцевать и веселиться.

Перегнувшись через перила, Гортензия заметила поблизости церковь и решила туда пойти. Помолиться за мятущуюся душу Этьена — вот самое малое, что она может сделать в эту годовщину.

Она надела соломенную шляпу, лежавшую на сундуке, набросила шаль на голубое тонкое платье (траур для новой роли уже не годился, поэтому она пока носила платья Фелисии) и, предупредив, что направляется в храм, вышла из отеля «Бурбон».

Гранитная церковь, шедевр архитектурного искусства, приняла ее под свои прохладные своды. Под высокими деревянными арками, украшенными резными окладными венцами, было темно, и темнота располагала к раздумьям. Гортензия преклонила колени для молитвы, а помолившись, с облегченным сердцем встала и решила походить по церкви, полюбоваться се убранством. И уже у самого выхода, омочив пальцы в чаше со святой водой, почувствовала, что ее коснулась чья-то рука.

— Я видел, как вы выходили из гостиницы, — сказал полковник Дюшан. — И пошел за вами.

— Почему же раньше не подошли? Я даже испугалась. А вы… какой-то другой…

И правда, мундир офицера на половинном жалованье Дюшан сменил на дорогой голубой сюртук тонкого сукна и от этого изменился до неузнаваемости.

— Так нужно, — пояснил он. — Изображаю богача на отдыхе. Я вас жду уже три дня.

— Отлично. У вас есть новости об этом…

— О Батлере? Никаких. Я, как приехал, велел отнести ему письмо от Руана и сообщил, где меня можно найти, но ответа до сих пор так и не дождался. Не нравится мне, по правде говоря, вся эта история. Надежен ли этот человек, вот в чем вопрос.

— А мне вообще непонятно, зачем нам нужна его помощь? Разве трудно нанять судно в порту?

— Труднее, чем вы думаете. По крайней мере здесь. Время корсаров и авантюристов давно прошло. Тут теперь одни военные да торговцы. Боевой корабль только один, он называется «Юнона». Этот фрегат все время стоит в порту и только иногда выходит в море патрулировать замок Торо. Он охраняет все подходы к крепости. На фрегате мощные пушки и хорошее снаряжение. Так что меры предосторожности для нас вовсе не излишни. Именно поэтому Бюше сделал вас ирландкой, а вашу подругу компаньонкой.

— Вы и вправду считаете, что в этой роли от нас может быть какая-то польза? Не думаю, чтобы Батлерпошел на риск лишь ради удовольствия какой-то неизвестной ему женщины, пусть даже он считает ее соотечественницей или своей дальней родственницей.

Дюшан взял Гортензию под руку и увлек ее к выходу.

— Под этими сводами такой резонанс… В церкви никогда нельзя быть уверенным в том, что тебя не услышат. Давайте лучше пройдемся.

Они вместе спустились к порту, где пока не было видно никакого военного корабля. На улицах было относительно тихо, и какое-то время они шли молча. Дюшан опустил голову. Время от времени он бросал пытливый взгляд на лицо своей спутницы, словно тщился прочесть на нем разгадку какой-то своей тайны. Гортензии это в конце концов надоело.

— У меня такое впечатление, будто вы хотите мне что-то сказать, но не решаетесь, — заявила она.

— Вы не ошиблись. И, признаюсь, я просто взбешен, что приходится давать вам такие инструкции. Бюше, видно, с ума сошел, если решил поставить на слабость мужчины.

— Какого мужчины? И какую слабость?

— Батлера, конечно. Руан-старший рассказал, что он обожает все ирландское. А еще у него слабость к красивым блондинкам. Ну, в общем… вам просто-напросто предлагают его соблазнить.

— Вы шутите? — чуть не задохнулась от возмущения Гортензия.

— Хотел бы я, чтобы это была всего лишь шутка!

— Почему же мне сразу не сказали?

— Боялись, вы откажетесь. Даже не захотите ехать сюда из Парижа.

— Как это может быть? Как будто они не знали, что там мне угрожает опасность. Все равно пришлось бы ехать. Теперь понятно, почему Бюше сказал, что именно вы дадите последние указания. Это бессовестно, ну просто бессовестно! Вот почему вы хотели встретиться со мной наедине, без Фелисии? Вы прекрасно знали, что она никогда бы не согласилась подвергнуть меня такому унижению, а сама была бы обречена терзаться, поставленная перед таким выбором: ведь грешно во имя чего бы то ни было упускать возможность спасти человека, да? И вы, вы мне это говорите!

— Прошу вас, не смотрите на меня так! — взмолился Дюшан. — Если бы вы знали, чего мне стоило передать вам это… эту низость.

Ей показалось, что он вот-вот заплачет, и гнев ее вмиг утих.

— Вам ведь и вправду жаль?

Он отвернулся, и теперь ей виден был лишь его четкий профиль.

— Больше, чем вы думаете… Вы ведь из тех редких женщин… встреча с которыми не может не разбудить чувства… — Он вдруг умолк, словно испугался, что слишком много сказал. И в бешенстве затряс головой: — До чего же идиотское у меня положение! Если бы речь шла не о жизни товарища, то никогда бы не согласился участвовать в этом деле!

— Мы ведь оба уже согласились, — тихо сказала Гортензия. — И, боюсь, нас заставят доиграть свои роли до конца.

— Сжальтесь! Не говорите мне, что собираетесь выполнить то, о чем вас просят! Играть такую унизительную роль! Забудьте обо всем, умоляю вас! Мы сделаем по-другому. Я украду лодку и…

— И дадите им себя убить? Это будет просто глупо и никому не поможет. Полно, друг мой, успокойтесь! Одно дело благосклонно принимать ухаживания мужчины, а совсем другое — сдаться. Есть порог, который я не переступлю. Даже ради дорогой для меня графини Морозини, которой я столь многим обязана. Я все равно останусь верной себе… и кое-кому еще.

— Вы… кого-то любите? — с болью в голосе спросил он.

Гортензия пожалела робкого поклонника, едва решившегося намекнуть ей о своих чувствах. Но уважение к полковнику не позволило ей скрыть от него правду.

— Да. И никогда не полюблю никого другого. Но… — Видя, как поспешно он вдруг отвернулся, добавила: — В моемсердце всегда останется место для настоящей дружбы. Хотите?

Он опять взглянул на нее и на этот раз улыбнулся:

— И это уже много для меня.

— Вы слишком скромны. Герои империи завоевали себе право на любые чувства. И потом, вы же спасли мне жизнь. Я дорожу вашим расположением и постараюсь его не потерять. Да в конце концов, — уже веселее добавила она, желая разрядить обстановку, — почему вы так уверены, что Батлер позволит мне себя соблазнить?

— Как только он вас увидит…

— Быть может, он посмотрит на меня не вашими глазами. И вообще, мне кажется, уже теперь пора нам провести разведку и выяснить, нет ли здесь какого-нибудь судна, на котором мы могли бы отплыть в Англию. Вы ведь должны были приехать с двумя товарищами. Где они?

— Поехали в Карантек осматривать подступы к крепости. Жан Ледрю — бретонец, он попытается наняться к какому-нибудь рыбаку. А Буше изображает клерка нантского нотариуса и делает вид, будто разыскивает чье-то пропавшее наследство. Это открывает ему все двери и дает возможность угостить выпивкой множество людей, а значит, получить возможно больше сведений и заодно подружиться тут со всеми. Я сам рассчитываю отправиться туда завтра. Что до вас, если погода не изменится, вы послезавтра можете установить свой мольберт на мысе Пен-Лан. Оттуда до Торо рукой подать.

— Послезавтра? Надеюсь, удастся уговорить мою подругу потерпеть, а то ей уже не сидится на месте.

— Это вполне понятно. А теперь разойдемся в разные стороны. Я дам вам знать, если появятся новости.

Она рассталась с ним, тепло улыбнувшись, и неторопливо пошла к гостинице. Там она застала Фелисию, также закончившую свой обход. Гортензия, конечно, рассказала о встрече в церкви, умолчав, однако, о неприятных указаниях Бюше.

— Пусть! — вздохнула Фелисия. — Значит, завтра не придется изображать из себя художниц, но только уж никакая сила в мире не заставит меня отказаться от морской прогулки.

— Если, конечно, будет хорошая погода. Ни одна уважающая себя дама не станет рисковать, выходя в море при плохой погоде и особенно… без сопровождающего.

Ужин получился мрачным. Фелисия не проронила ни слова, взволнованная тем, что брат был так близко и в то же время бесконечно далеко. Ей во что бы то ни стало требовалось хоть издали увидеть крепость, где его заточили, и Гортензия, понимая ее беспокойство, не обижалась.

К тому же и сама она начинала испытывать то же нетерпение, что и подруга, и, вернувшись в свою комнату, так и не смогла уснуть. Поздно ночью она вышла на балкон и, облокотившись о перила, смотрела на большой костер, разложенный на самом высоком холме, там, где когда-то возвышался феодальный замок, от которого теперь почти ничего не осталось. До нее доносились музыка и пение, совсем как тогда, в прошлом году в праздник св. Иоанна. Вновь перед ней возник образ нежного и страстного Жана, вспомнилась их любовь в стране волков. От этих воспоминаний еще горше показалась разлука.

Дверь в соседнюю комнату была открыта, и было слышно, как ходит там Фелисия, тоже не в силах уснуть, и наполняет их жилище густым табачным дымом.

Уже совсем стемнело, и Гортензия ушла с балкона. Пение понемногу затихало, и от костра на холме остались одни головешки. Танцы тоже кончились, и одинокая странница представляла себе, как от светлого круга в темноту, под деревья и кусты, уходят пары. Древние говорили, это волшебная ночь, ночь целебных трав и колдовства, ночь, когда возрождается солнце. Самая прекрасная ночь в году. Эта ночь была создана для молодости и любви. Гортензия вдруг почувствовала себя совсем старой и немощной.

Проходя мимо двери в комнату Фелисии, она заметила и темноте огонек сигары и зашла.

— Не мучьте себя, милая, — тихо сказала Гортензия, — ложитесь спать.

— Не могу.

— Хоть попробуйте. Если будете изматывать себя по ночам тревогой и бессонницей, у вас совсем не останется сил. А ведь нам они еще как понадобятся.

— Замечу, однако, дорогая Гортензия, что вы тоже ведь на ногах. Хотя в конце концов, может быть, вы и правы. Давайте попробуем уснуть.

Это оказалось легче, чем они предполагали, и обе вскоре погрузились в такой глубокий сон, что вместо того, чтобы, как собирались, встать с зарей, проснулись довольно поздно и едва успели закончить свой туалет, как их позвали к обеду.

Обед пошел им на пользу: обе, как оказалось, умирали от голода. Да и еда была превосходная. Они отдали должное устрицам и сваренным в водорослях крабам, которых им подали с поджаренным хлебом и соленым маслом. Целая гора горячих блинов с медом окончательно вернула им вкус к жизни и бодрость, но потом, правда, очень захотелось опять улечься в постель и поспать после обеда. Глаза у Гортензии так и слипались, но Фелисия никак не желала отказаться от морской прогулки, и, выпив по последней чашечке кофе, они сходили за шляпами, перчатками и шалями и отправились в порт.

После отлива до самых ворот старого города вилась серая лента воды. По бокам виднелись две набережные: набережная Трегье с приятной тенистой аллеей для прогулок и набережная Леон, ведущая к табачной фабрике и дальше, к соленому болоту. На обеих набережных кипела работа. С норвежского корабля сгружали известняк, а с голландской баржи — большие бочки с пивом и мешки с льняным семенем. Но самым важным объектом для наблюдения была, конечно, «Юнона». Она снова стояла в порту, угрожающе выставив пушки, и тень ее, казалось, легла на всех, кто суетился здесь.

Побродив немного в поисках подходящего судна, Фелисия наконец обратилась к какому-то старику с трубкой в зубах. Усевшись на мотки веревки, тот наблюдал, как разгружают пиво.

— Скажите, любезный, где можно найти судно для морской прогулки? — спросила она, сунув монету в услужливо протянутую руку.

Старик поглядел на деньги, затем на Фелисию и наконец растянул губы в некой гримасе, лишь отдаленно напоминающей улыбку:

— Что-то не соображу, где вам лучше поискать, дамочка. Отсюда кататься не ездят. А рыбаки сейчас все в море. Вернутся, должно быть, с приливом.

— А когда будет прилив?

— Да кто его знает? Ночью, видать. Даже не скажу, к кому тут обратиться…

— Но почему?

— Так ведь, чтобы выйти из порта, с приливом или без, надо получить разрешение вон у того… А он ведь может и не разрешить.

Старик своей трубкой указал на «Юнону», стоявшую, опустив паруса, и будто дремлющую на солнышке, как большая коварная кошка перед прыжком.

— Вы хотите сказать, что никто не имеет права выйти из порта без разрешения вон того военного корабля?

— Истинная правда. Если хотите, можете спросить капитана Вижье, он там у них главный. Да только навряд ли он согласится, здесь не место для прогулок. А знаете, они во флоте все такие воспитанные, он обязательно пригласит вас осмотреть фрегат. Это интересно…

— Нам не хочется его беспокоить. Но скажите, отчего тут такая строгость, к чему все эти разрешения, прошения?

— Понимать надо! Тут недалеко, у устья реки, государственная тюрьма. Фортюро называется. А там, ясное дело, заключенные, и какие! Видать, опасные преступники. Так вот, «Юнона» здесь их охраняет, ведь король не хочет, чтобы его тюремщиков лишили приятного общества… Не очень-то я вам помог, да? Может, тогда отдать вам это?Он с сожалением протянул монету обратно, но Фелисия не взяла.

— Все-таки вы нам кое о чем рассказали. И на том спасибо, любезный.

И, не дослушав изъявлений благодарности, они удалились.

— Ничего нового мы от него не узнали, — вздохнула Гортензия. — Наверное, лучше все-таки подождать до завтра. К тому же, может быть, к вечеру узнаем что-нибудь о Батлере. Уж ему-то наверняка дадут разрешение!

Фелисия зонтиком указала на черно-белый силуэт фрегата. По палубе с оружием через плечо ходил часовой.

— Он бы уже как-то проявил себя. Я начинаю думать, а не ошибся ли в нем Бюше? На фрегате много пушек, и судовладельцу, наверное, не очень-то хочется связываться. Боюсь, мы так ничего не добьемся!

— Не стоит сразу отчаиваться. Подумайте сами, ведь мы же приехали всего сутки назад и пока еще не успели ничего предпринять. Нужно получше узнать этот город, посмотреть на здешние порядки. Завтра, как сказал полковник Дюшан, мы пойдем наблюдать за Торо с берега. Если в Морле судно не найти, попробуем в другом месте. А что до Батлера — ну, раз он боится, обойдемся без него. Только умоляю: не волнуйтесь. Иначе ваш вид выдаст нас, вы выглядите вовсе не как праздная путешественница.

— Вы правы. Мне кажется, я схожу с ума. Давайте немного пройдемся вот тут под деревьями. В порту слишком жарко, а прохлада освежит нам головы.

Они долго не спеша прохаживались по тенистой аллее, взбирающейся на холм. Там было почти безлюдно, час прогулок еще не настал. Лишь какой-то человек, присев на скамейку, наблюдал за тем, что делается в порту. От жары он снял большую шляпу и положил ее рядом с собой. Волосы у него были густые, рыжие и чуть взъерошенные. Шляпа была такая, как носят сельские жители, а костюм дорогой: серый редингот, черный жилет с зеленой вышивкой и темно-синие брюки.

Услышав их шаги, мужчина повернул голову и проводил их взглядом. Сильное, волевое, словно выточенное из камня лицо, упрямая складка в углу рта. Зеленые, как молодая трава, глаза разглядывали женщин с такой дерзостью, что Гортензии это очень не понравилось.

— Пойдемте скорее! — шепнула она. — Он так смотрит… лучше нам отойти подальше…

— Не обращайте внимания. У них здесь так мало развлечений! Нас, видно, не за тех приняли. Но, в сущности, какая разница?

В гостинице госпожа Бланден передала им записку, которую принес какой-то мальчик. Там было всего несколько слов, а вместо подписи одна заглавная «Д»: «Лучше, — писал Дюшан, — захватить с собой еду. Не забудьте о вине — несколько бутылок. Это важно». На плане, приложенном к записке, было указано, по какой дороге ехать. Странное послание чрезвычайно удивило обеих женщин.

— Попросить хозяйку приготовить нам продукты для пикника еще можно, — вздохнула Гортензия. — Но вино? И к тому же несколько бутылок! Как ей объяснить? Мы здесь пьем лишь молоко и кофе. Что она подумает о нас?

— Проще всего купить вино в городе. Поручим это Тимуру.

Однако для этого сначала предстояло его найти. Предоставленный самому себе, турок почувствовал, как у моря в нем просыпается былая страсть к рыболовству. Он часто удил рыбу у себя в стране и в Венеции, его мастерство и здесь получило признание старшины рыбаков, с которым они окончательно подружились после пары-другой стаканчиков, пропущенных в портовом кабаке. В результате новый приятель пристрастил его к сидру.

Поэтому лишь поздно вечером Тимур наконец пустился в обратный путь к гостинице, где Фелисия встретила его весьма прохладно. Однако она смягчилась, узнав, что новый знакомый Тимура рыбак и к тому же обладатель небольшой лодки. — Завтра раздобудешь несколько бутылок вина и положишь их в карету. Мы выезжаем рано утром.

Тимур принялся было объяснять хозяйке, что сидр — это напиток богов, но его сразу же оборвали: только вино, желательно хорошее, и ничего другого!

На следующий день обе дамы, одетые, как полагается для вылазки на природу, в платья светлых тонов и соломенные шляпы, с зонтиками, не забыв, впрочем, краски, кисти и прочее, вышли из отеля в сопровождении Тимура, нагруженного объемистой корзиной, куда хозяйка вместе с добрыми напутствиями положила массу всяких продуктов.

— Погода будет чудесная, — предсказывала она. — Я приготовила вам отличный обед, но оставьте немного места и для ужина: будут омары.

Погода и вправду стояла замечательная, дул легкий ветерок — у моря он всегда предвещал сильную жару. Они отыскали дорогу, указанную Дюшаном. За набережной Леон карета въехала на узкую береговую полосу, ведущую в Карантек. Там было немало рытвин, и двигаться быстро не представлялось возможным, но сама дорога, то утопавшая в зарослях желтого утесника, то выходящая к серебристо-голубому морю, выглядела очень живописно. Вот они проехали песчаные равнины с полями, засеянными рожью и репой. А дальше — луг с невысокой травой, где паслись красивые сильные жеребцы местной породы. Много по пути встречалось и часовен, а на перекрестках дорог виднелись холмы с крестом на вершине. Высоко в небе носились ласточки, а на тихой морской глади пятнами белели чайки. Да и само море казалось огромным озером, так неподвижны были в то утро его воды. В чистом воздухе пахло йодом и водорослями. Дома вдоль дороги попадались редко, и за все время они не встретили ни одного человека.

Тимур, сидя на козлах, насвистывал вовсю, как человек, который умеет наслаждаться таким вот погожим деньком, но позади него в карете обе дамы хранили молчание. Воодушевление первых дней после отъезда из Парижа сейчас куда-то улетучилось.

Гортензия, сидя в своем углу, размышляла. От Патрика Батлера до сих пор не было никаких вестей. Непонятно, почему молчит судовладелец. Или, наоборот, слишком понятно. Руан-старший и Бюше обманывались насчет его потаенных убеждений. Он, без сомнения, принадлежал к той категории людей, которые желали бы угодить и нашим, и вашим. Наверное, недолюбливал непрочное правительство и хотел завести друзей среди оппозиции, хотя идти на риск ему было вовсе ни к чему. Легче всего проявлять героизм на словах, но когда ты. уже у подножия стены, как-то не хочется лезть наверх: то ли подъем крут, то ли путь опасен. Да и в самом деле, «Юнона» с солдатами вовсе не вдохновляла на героические поступки.

В какой-то мере отсутствие Батлера приносило Гортензии облегчение, но сейчас она даже упрекала себя за это. Молодой человек, которого здесь так строго охраняли, потерял свободу именно из-за нее, Гортензии. В благородном порыве, рожденном лишь добротой и правдолюбием, он посмел выкрикнуть истину перед толпой только лишь для того, чтобы ей, сироте, было не так горько. И теперь целых два года отбывал наказание за свой безрассудный поступок.

Дорога опять побежала мимо часовни, пересекла голое поле и плавно повернула влево. Перед ними возник морской пейзаж, а посреди — серая грозная громада древнего морского замка. Словно страшное чудовище прилегло отдохнуть на голубое зеркало воды. Фелисия замерла, устремив на него взгляд.

— Вот он! — выдохнула она. — Разве можно называться человеком после того, как отдашь приказ заточить здесь себе подобного?

— Фелисия, мы вызволим его оттуда, за тем ведь мы и приехали…

— Я буду жить здесь, сколько понадобится. Если наш план не удастся, найду себе дом, любую хижину, но останусь, буду ждать удобного случая. О боже мой! Я даже не представляла себе, что тюрьма может быть таким ужаснымместом. Посмотрите, Гортензия, она ведь у самой воды. А что тут бывает в бурю?

— Успокойтесь, милая. Пока что светит солнце, и мы не собираемся отказываться от того, что задумали. Если этот проклятый трус Батлер так и не объявится, не станет нам помогать, что ж, обойдемся и без него. Может быть, сумеем выкрасть где-нибудь лодку и поплыть если не в Англию, то хоть куда-нибудь поблизости, туда, где нет такой охраны. Возможно, нам удастся доставить вашего брата в Нант, а там найти корабль, на котором вы оба поплывете в Италию. В конце концов, с нами здесь четверо сильных, решительных людей. Глупо не воспользоваться такой подмогой.

По мере того как она говорила, нахмуренный лоб Фелисии понемногу разглаживался. Наконец она улыбнулась:

— Простите меня, Гортензия, за эту слабость. Вы правы: никогда нельзя заранее отчаиваться.

Они с трудом разыскали указанный на плане Пен-Лан. В этом месте были такие густые хвойные леса, что даже дорогу не проложили. Только тропинки. Тимур, сбегав на разведку, подъехал, насколько это было возможно, на карете и стал носить провизию к открытому выступу на скале, откуда легко можно было наблюдать за замком. Торо казался совсем рядом. От суши его отделяла узкая полоска воды, а посредине, между берегом и замком, — островок, или даже скорее просто большой камень, выступающий из воды, с маленьким, словно игрушечным маяком и домиком из плоских камней.

Крепость была видна очень хорошо: широкая круглая башня, казематы, подъемный мост в самом узком месте — днем его опускали на каменную кладку, служащую дебаркадером, угловая сторожевая вышка на площадке, там же поблескивали стволы пушек и дула ружей часовых.

Фелисия буквально рухнула на траву, хотя со стороны это выглядело весьма грациозно. Но на самом деле у нее подкашивались ноги. С близкого расстояния Торо представал именно таким, каким был, — грозным и мрачным.

— Четверо! Только четверо! Что они смогут сделать? — простонала Фелисия. — Нам никогда не удастся…

— Фелисия, где же ваш задор? Разве не вы мне сто раз повторяли, что никогда нельзя сдаваться? Настал час битвы, и вздохи тут ни к чему.

Резкие слова Гортензии оказали на подругу магическое действие. Фелисия встала, гордо подняла голову:

— Вы, наверное, правы, я веду себя как девчонка. За работу!

Она с воодушевлением принялась устанавливать складной мольберт и разбирать краски, Тимур расстелил на траве белую скатерть, а Гортензия стала доставать из корзины еду. Там оказались холодная курица, паштет, салат и пирог с румяной масляной корочкой. Тимур принес из кареты пару бутылок вина.

— Не много ли? — спросила Гортензия.

— Это же не только для нас… Ага! Нас заметили! — с довольным видом сказала Фелисия.

И вправду, вся эта суета: женщины в широких светлых платьях, их скатерть, мольберт — в общем, пикник — не остались незамеченными. На площадке замка лениво прохаживавшиеся часовые остановились, а с островка на них глядел какой-то человек. Он стоял у подножия маяка, скрестив руки на груди. Однако Фелисия и Гортензия, сделав вид, что не обращают никакого внимания на вызванный ими интерес, уселись в траву и принялись за обед. Но не успели они откусить по кусочку паштета, как из леса донесся чей-то голос, вовсю распевавший:

Корсар «Стремительный» с бедой

Спознался, если рвется в бой:

Пускай английские суда

Он топит, как котят,

Но шторм, и пули, и вода

Французов не щадят.

Голос звучал все ближе и ближе, и вот наконец на тропинке, идущей вверх от подножия скалы, появился молодойчеловек в черной шляпе, залихватски сдвинутой набекрень, с тросточкой и улыбкой до ушей. В новом, с иголочки, костюме, он выглядел так элегантно, будто не лез на скалу у буйного моря, а просто направлялся в гости к знакомой даме. Заметив подруг, он всплеснул руками, как актер, изображая крайнее удивление. Деланым был и его тон, когда, сняв широким жестом шляпу, он обратился к ним:

— Тысяча извинений, сударыни, если напугал вас. Мое имя Франсуа Буше, я клерк в конторе мэтра Лерея, нантского нотариуса.

Глава III. УЗНИК ЗАМКА ТОРО

Догадавшись, что вновь пришедший был одним из товарищей полковника Дюшана, Гортензия вступила в игру. Слегка повысив голос, она заговорила с легким британским акцентом, который теперь уже давался ей без труда:

— Меня зовут миссис Люси Кеннеди. Я из Парижа. Путешествую по Франции ради своего удовольствия. А это мадемуазель Ромеро, моя компаньонка и художница, — добавила она, указав на мольберт. — Вы нисколько нас не напугали, просто ваше появление было несколько неожиданным… Вы также путешествуете, чтобы развлечься?

— Увы, нет. Я здесь по делам. Ищу наследников человека, скончавшегося на острове Бурбон. Сейчас как раз шел к сторожу маяка, видите, вон он там стоит…

— По-вашему, он и есть наследник?

— Пока не знаю. Это очень запутанное дело. Однако прошу вас, продолжайте вашу трапезу. Извините, что побеспокоил.

— Можно предложить вам разделить нашу скромную трапезу? — спросила Фелисия. — Когда оказываешься на краю света, нужно помогать друг другу.

— С удовольствием приму ваше любезное предложение.

Забросив подальше свою шляпу, он уселся между ними спиной к замку и островку. Человек у маяка все так же стоял там, скрестив руки, и смотрел на них.

— Мне кажется, — сказал клерк, сильно понизив голос, — теперь мы можем быстро договориться. Предупредите меня, если увидите, что человек с маяка сдвинулся с места. Он обязательно явится посмотреть, что тут происходит.

— Это для него мы играли спектакль?

— И, кстати, весьма неплохо, должен вам сказать. Да, для него и для людей из крепости. Голоса разносятся в сторону моря, и в Торо ничего не упустили из сцены нашего знакомства. Если хочешь остаться незамеченным, лучше всего не скрываться, действовать средь бела дня и у всех на виду.

Еще минута, и Буше проглотил добрую половину цыпленка, а вслед за ним две порции паштета. Он ел, как голодный человек, знающий цену еде.

— Нищая страна. Как здесь плохо питаются! Один вид черного пшеничного сухаря отбивает у меня аппетит. А вино у вас превосходное! — уже громко добавил он.

— Это для вас мы покупали? — засмеялась Фелисия.

— Не только. Сейчас вы все поймете. А как дела в Морле? Что с судном?

— Пока ничего. От судовладельца Батлера никаких вестей. Пусть в Париже не строят себе иллюзий относительно всесильных чар ирландской барышни.

Улыбчивое лицо молодого человека погрустнело.

— Плохо. А ведь придется поторопиться: новолуние будет четырнадцатого, а сегодня девятое июля. Нам нужна абсолютно безлунная ночь.

— А успеете? — усомнилась Фелисия и сказала громко: — Отведайте еще цыпленка и налейте себе вина…

— Охотно. Все очень вкусно. Да. Нужно действовать быстрее. Нас ждут в Париже, но не это главное. Мы узнали, что интересующий нас узник болен.

— Болен? Тяжело?Голос Фелисии задрожал. Буше взглядом приказал ей соблюдать осторожность.

— Неизвестно. Дважды в день их выводят на прогулку на площадку. А его за последние сорок восемь часов выводили только раз, на солнце, после обеда. И при этом поддерживали с двух сторон.

— В котором часу бывает прогулка?

— В четыре. Если еще немного тут побудете, можете увидеть его…

— У меня в сумке бинокль, — сказала Фелисия. Сердце у нее стучало, как молот.

— Не советую смотреть в бинокль, разве что вы будете уверены, что вас никто не видит.

Он хотел еще что-то сказать, но Гортензия быстро тронула его за локоть. На островке сторож уже не стоял неподвижно: он шел к лодке, привязанной возле дома с каменной крышей. Поняв ее знак, Буше прошептал:

— Я знал, что он придет. Во-первых, он любопытен, как старая дева, и недоверчив, как кошка. Во-вторых, слово «вино» оказывает на него магическое действие. В этих местах им не часто доводится выпивать, спиртное дорого стоит. Иногда ему по случаю удается достать несколько бутылок вина, например, когда корабль потерпит крушение неподалеку или если проедет мимо торговец. Тогда он выпивает, но тоже немного, а остальное продает по дорогой цене гарнизону в замке, там ведь пьют лишь сидр и ром, да и то по праздникам.

— Ну и что? — спросила Гортензия.

— А вот что. Представьте себе, что как-то вечером… в безлунную ночь этот славный малый продает солдатам винцо со снотворным. Стоить оно ему не будет ни гроша, а ведь он скуп…

До сих пор Буше говорил едва слышным шепотом, а тут вдруг стал громко расхваливать здешнюю природу, мол, такие картины не могут оставить равнодушным мастера кисти. Фелисия начала вторить ему, оправдываясь: ее талант невелик, она рисует лишь для себя, и так далее. Сторож был уже совсем близко.

А вот и он. Ни молодой, ни старый. Про таких говорят: мужчина без возраста. Из-под видавшей виды матросской шапочки свисали седоватые прямые пряди волос. Грязная тельняшка и грубые холщовые штаны на босу ногу — вот и все его одеяние. На неприветливом лице морщин, казалось, больше, чем зубов во рту, однако, подойдя к компании, расположившейся на траве, он все-таки изобразил некое подобие улыбки и снял шапку.

— Здравия желаю! Знакомых повстречали, господин нотариус?

— Не то чтобы знакомых, но вот шел к вам, папаша Галек, и повстречал по дороге этих дам. Они тут пикник устроили на свежем воздухе.

— Интересно, зачем? Здесь не место для дам.

— Не место? — невинно переспросила Гортензия, старательно копируя английский язык. — Этот старый замок выглядит так романтично!

Видно, в свои молодые годы старик немало повоевал против англичан, потому что он зло поглядел на нее, сплюнул и сказал уже без всяких церемоний:

— Англичанка? Тьфу ты…

— Да нет, папаша Галек, — успокоил его Буше. — Она ирландка. Сами знаете, это не одно и то же. Так что вы можете, не опасаясь нанести урон своей чести, пропустить с нами по стаканчику.

— По стаканчику?

Старик и раньше не сводил глаз с бутылок, а сейчас во взгляде у него загорелся настоящий огонь: так вспыхивают фонари с наступлением темноты. Гортензия наполнила стакан и с любезной улыбкой протянула ему. Да только зря улыбалась. Папаша Галек буквально выхватил стакан у нее из рук и опрокинул себе в глотку. А потом прищелкнул языком:

— Ух ты!

— Еще?

Второй стакан был опорожнен с той же скоростью, что и первый. За ним последовал третий. Теперь уже сторож с маяка милостивее взирал на обеих дам, в глазах у него промелькнуло даже некое подобие нежности. Фелисия решила воспользоваться его благодушным настроением.

— Скажите, ну почему это не место для нас? — с обезоруживающей наивностью поинтересовалась она. — Здесь ведь так красиво.

— Красиво? Красивый вон тот замок, да? Сразу видно, что вы там не живете. А видели вы солдат? Это тюрьма, да еще какая! Знаете, какими оттуда выходят… если вообще выходят…

И слова полились рекой. Он говорил с гордостью, которую испытывают простые души от соприкосновения с великой трагедией. Этот замок, который по ночам освещал его маяк… он считал его в какой-то мере своей собственностью. Еще пара стаканчиков, и старик, удобно расположившись на большом валуне, разоткровенничался и выкладывал своим слушателям все, что они хотели узнать.

Узников было трое. Двое из них — бывшие солдаты императора, прокричавшие что-то оскорбительное вслед проезжавшему кортежу короля. О третьем было мало что известно, знали только, что это иностранец, и особо опасный. Он помещался в подземном карцере-каземате, расположенном недалеко от главного входа. Это была довольно большая камера, свет и воздух проникали туда через отверстие, выходящее в центральный двор. А сам этот центральный двор представлял собой настоящий колодец глубиной около семи метров, вырубленный в гранитном основании. Туда не доходили даже солнечные лучи.

У Гортензии сжалось сердце. Молодой Орсини, сын солнечной Италии, погибал на дне темного ущелья! Говорили, он болен, но и так уже странно, что человек более двух лет выдерживал такое заключение. В каком состоянии они застанут его, даже если удастся туда добраться? Гортензия взглянула на судорожно сжатые руки подруги. Наверное, та думала о том же, но для нее эти мысли были несравненно горше.

Наконец они узнали, что охрану заключенных несли двадцать солдат линейного полка, расквартированного в Морле. Там были и старые вояки, и молодые рекруты, не прошедшие войн империи и надеявшиеся сделать карьеру в королевской армии. В общем, люди достаточно неподкупные.

— А знаете, — сказал папаша Галек, — у них такая же несладкая жизнь, как и у заключенных. Бедняги тоже хватили лиха! Так что, если мне удается достать им чего-нибудь промочить горло, я с радостью бегу туда. Вот если бы можно было и им отнести на праздник такого винца!

— А что за праздник? — поинтересовался Буше.

— Они в воскресенье будут отмечать день победы. Там, знаете, в Алжире, адмирал Дюперре и еще какой-то генерал, забыл, как его, устроили варварам хорошую баню. Сейчас сообщили, что город взят. Такое событие надо отметить! Со времен Стриженого мы уж и забыли, что такое победа! Будет у них, конечно, ром, но вот такого бы винца, да по недорогой цене…

Гортензия, переглянувшись с Фелисией, решила взять быка за рога:

— Будет у вас вино, господин Галек. Я сама подарю его вашим славным солдатам. Мы заедем к вам…

— Да, да, скорее всего в пятницу, — уточнил Буше.

— Но только при условии, что вы никому не расскажете, откуда оно у вас.

— Вы хотите сказать, чтобы я не говорил ребятам, кто дал вино? Не говорить, что это дамочка-красотка?

— Миссис Кеннеди не любит выставлять себя напоказ, — объяснила Фелисия. — Если вы скажете, ей будет неприятно.

Сообразив, что ему предлагают выгодную сделку, старик весь расцвел. Он встал с камня и, отряхнув сосновые иголки, прилипшие к штанам, рассыпался в благодарностях:

— Большое спасибо, миссис. Значит, решено? В пятницу привезете? Точно?

— Я сам принесу, папаша Галек, если только дамам будет угодно принять мою помощь, — сказал Франсуа Буше.

— Ладно. Пора уже мне идти. А чего это вы ко мне шли, господин нотариус? Есть добрые вести относительно наследства?

— Пока нет. Я только хотел спросить: вашу бабушку случайно звали не Кермер?

— Кермер? А как же! Точно так, а не иначе.

— Отлично. Правда, в здешних местах Кермер — фамилия распространенная, так что понадобится еще некоторое время. Но вы не беспокойтесь: я сам занимаюсь вашим делом.

Сторож водрузил на голову грязную шапку, отдал честь, прикоснувшись к ней пальцем, и пошел к лодке. Все трое следили, как он залезает туда и отчаливает.

— С нами бог! — шепнул Буше. — А я-то все искал повода заставить его отнести вино в гарнизон! Взятие Алжира! Сам король нам в помощь. Уважаемые дамы, прикажите слуге проводить меня к карете и выдать вина. Надеюсь, у вас там достаточно припасено.

— Пятнадцать бутылок, — сказала Фелисия. — Без этих двух — тринадцать. Но вы не забыли, что судна у нас до сих пор нет? — добавила она, устраиваясь за мольбертом. — Что будем делать?

— Решим по-другому! — проворчал молодой человек. — Пусть этот проклятый судовладелец катится ко всем чертям! Жану Ледрю удалось наняться к старшине рыбаков в Карантек, один из его матросов занемог, а Ледрю здесь не чужак. Их лодка небольшая, но крепкая.

— Если придется плыть в Англию, — заметила Фелисия, — надо, чтобы ваш Ледрю показал себя хорошим моряком.

— Он и есть моряк. Бывший. Но все-таки от Англии, видно, придется отказаться. Ледрю высадит вашего брата на песчаном берегу, а оттуда вы пересадите его к себе в карету и повезете в Нант. Там с деньгами не составит труда найти судно и покинуть Францию. А о Батлере я Руану-старшему еще расскажу…

Вдруг он осекся… По морю разнесся колокольный звон, послышалась военная команда. Фелисия, которая рассеянно что-то рисовала, взглянула на часы.

— Четыре. Вы думаете, это…

— Час прогулки. Мужайтесь и думайте о том, что избавление уже близко.

Спрятавшись за мольберт, суеверная римлянка быстро перекрестилась. Потом рука ее скользнула в сумку, и оттуда появился украшенный перламутром и серебром театральный бинокль. Вверху на площадке часовые застыли по стойке «смирно». Прошло еще какое-то время, и один за другим появились двое. Впереди и позади каждого узника шагали солдаты с обнаженными саблями. По камням зазвенела цепь кандалов, и узники медленно пошли по кругу, по-видимому, терпя еще большие мучения при виде природы, навевавшей мысли о свободе. В нескольких кабельтовых от замка на всех парусах летел рыбачий трехмачтовый баркас. Красные паруса весело раздувались на солнце.

Со своего наблюдательного поста все трое буквально пожирали глазами узников.

— Их только двое, — жалобно прошептала Фелисия. Но Буше уже выхватил бинокль, в который она так и не решилась взглянуть. Молодой человек тоже начинал нервничать.

— Орсини нет, — сквозь зубы процедил он.

— О господи! Вы думаете, он…

— Нет. Не воображайте себе самого худшего. Когда в замке умирает заключенный, стреляют из пушки, как и при побеге.

— Это так заведено? — спросила Гортензия.

— Да. Но могу уверить вас, с тех пор как я видел еговместе с другими заключенными, пушка не палила. Принц Орсини, должно быть, действительно болен так, что даже не в состоянии подняться. Надо бы узнать, в чем там дело, и поскорей! И выкрасть его, боже мой, скорей бы выкрасть!

— А как вы это сделаете, — возразила Фелисия, — если он так болен, что не может передвигаться? Как вы рассчитываете перенести неподвижное тело из каземата к стенам замка, вниз?

— Не волнуйтесь, сударыня, мы это предусмотрели. Все получится, особенно если ваш слуга поможет нам. Он, судя по всему, силен, как Геркулес.

— Точно так! — подтвердил Тимур, явившийся за корзиной. И добавил: — Я с вами!

Буше присел, помогая дамам собрать в корзину то, что осталось от трапезы, и стал шепотом излагать план побега: в воскресенье вечером, когда они убедятся, что снотворное подействовало, лодка рыбака Ледрю возьмет на борт Дюшана, Буше и Тимура. Они доплывут до подножия скалы, на которой стоит замок. Оттуда Ледрю, привычный к подобным трюкам, забросит веревку с крюком в щель в стене, окружавшей площадку, заберется на стену, приладит веревку и поможет взобраться остальным.

— Слава богу и папаше Галеку, мы знаем, где содержится узник, и не станем терять время на поиски. Потом все вернемся на площадку, оттуда без труда спустимся в лодку и поплывем к Келенну, где будете ждать вы. Вы где-нибудь укроете экипаж и сами спрячетесь, чтобы не привлекать внимания, иногда здесь ходит таможенный патруль. — Он поднялся и отряхнул землю с панталон. — А теперь, милые дамы, я должен, к сожалению, вас покинуть. Еще раз благодарю за вкусный обед и приятно проведенное время.

Но у Гортензии был еще вопрос.

— А что, если Батлер все-таки объявится? Что тогда делать?

— Ничего! Уже поздно. Мы никак теперь не можем ему доверять.

Он отвесил поклон, надел шляпу и пошел в гору, распевая свою песенку:

Корсар «Стремительный» с бедой…

Вскоре за ним последовал Тимур. Дамы задержались: Фелисия снова принялась рисовать, а Гортензия для отвода глаз собирала букетик бессмертников и разных трав. Несмотря на снедавшую их тревогу, важно было создать впечатление, будто они беззаботно отдыхают на лоне природы. Спектакль длился целый час, и когда они наконец стали собираться, узников на тюремном дворе не было и в помине. Лесистую возвышенность вновь окутала тишина, прерываемая лишь криками морских чаек. Далеко в море словно летел на красных парусах кораблик в направлении Примеля.

Обратно в Морле ехали молча. Обе взвешивали шансы на успех своего безумного предприятия. А шансы, надо сказать, были ничтожно малы! Достаточно, если хоть один солдат не выпьет их вина или кого-то из них в наказание лишат спиртного, и тогда весь план рискует провалиться. Конечно, Дюшан и его люди будут вооружены и готовы драться за то, чтобы вырвать Джанфранко Орсини из заточения, но ведь их могут убить или ранить — вот что тревожило подруг. Как тогда спустить вниз больного, которого, возможно, и нести-то нельзя?

В порту царило необычайное оживление. На «Юноне» подняли флаг. Солдаты и матросы были все в парадных мундирах, звонил колокол. Завтра в соборе будут петь «Тебя, Бога, хвалим!» в честь победы в Алжире. Глашатай объявлял, что назавтра будет устроен прием для именитых граждан и бал в мэрии. Все вокруг сияли в ожидании веселого праздника.

Привлеченные всеобщим весельем, Фелисия и Гортензия из окошек кареты наблюдали за происходящим, как вдруг Гортензия заметила в толпе рыжеволосого господина, которого они видели вчера на прогулке. Он внимательно наблюдал за каретой, а встретившись с Гортензией взглядом, широко нахально улыбнулся, так что она даже покрас-нела. Рассерженная, Гортензия откинулась в глубь кареты и, сама не зная почему, промолчала весь обратный путь до гостиницы.

Время шло к вечеру, и по всему дому разносились запахи ужина. По вестибюлю порхали служанки в белых колпаках с подносами. Что до госпожи Бланден, она, видимо, с нетерпением ожидала своих постоялиц, поскольку, стоило им появиться, тут же бросилась навстречу. В руках у нее было письмо.

— Миссис Кеннеди, лакей господина Батлера принес вам эту записку, — в голосе ее звучало неподдельное волнение. По всему было видно, что госпожа Бланден относится с огромным почтением к отправителю письма.

Переглянувшись с Фелисией, Гортензия поблагодарила и положила письмо в карман под разочарованным взглядом хозяйки. Они вскрыли его, лишь очутившись у себя. Это было обычное приглашение. «Господин Патрик Батлер будет рад видеть миссис Кеннеди и мадемуазель Ромеро у себя на вечере в честь взятия Алжира французским флотом».

Они снова обменялись взглядом. В ушах у них еще звучал сердитый голос Франсуа Буше: «Поздно!» Но, возможно, у судовладельца была серьезная причина не объявляться раньше, и в таком случае стоило переговорить с ним. Хорошее судно до Англии лучше, чем простая лодка до Келенны, а ехать через всю Бретань вообще может оказаться небезопасным для беглеца.

— Речь идет о вашем брате, — сказала Гортензия. — Вам и решать. Так что будем делать? Пойдем?

— Лучше все-таки спросить совета у полковника Дюшана.

Гортензия быстро набросала офицеру письмецо и велела Тимуру отнести его по назначению, иными словами, в трактир «Великий турок». Дворецкий выслушал поручение с явным удовольствием: во-первых, он уважал полковника, считая его настоящим солдатом, а во-вторых, ему нравилась вывеска на трактире. Тимур усматривал в этом названии признание заслуг правителя Высокой Порты со стороны людей, несомненно, более отсталых, но тем не менее все же способных оценить величие по достоинству.

Когда час спустя Тимур вернулся обратно, письмо так и осталось лежать у него в кармане. Господин Дюшан расплатился по счету и съехал.

— Ну что ж, — вздохнула Фелисия, — придется решать самим. Наверное, он сменил адрес, чтобы не привлекать к себе внимания, ведь в «Великом турке» он прожил уже целую неделю.

— А как же теперь с ним связаться?

— Наверное, нам сообщат, где он. А пока, мне кажется, лучше все-таки принять приглашение. Нас это ни к чему не обязывает. А там кто знает…

— И вообще, — заключила Гортензия, — мне даже любопытно взглянуть, какой он, этот Батлер.

На следующий вечер они оделись как можно наряднее, Гортензия — в платье из бледно-серого китайского шелка, а Фелисия — в более скромном платье из тафты цвета спелого граната, который очень шел к ее черным волосам и смуглой коже. Сделав друг другу прически — искусство, которым они овладели за время путешествия, — подруги направились в один из красивейших домов на набережной Трегье.

Лестница из серого камня привела их из вестибюля к двум залам, где проходил прием: гостиной и столовой. И там и тут было уже полно народа, но, несмотря на толпу, невозможно было не залюбоваться убранством этих залов. Повсюду стояла легкая мебель розового дерева, удобные кушетки, обитые старинными шелками и покрытые китайским лаком, тут были и часы с инкрустацией, и зеркала со скошенными краями, и роскошные ширмы, и индийский фарфор. На стенах — фламандская живопись, изображавшая похождения Юпитера, и семейные портреты, а в центре — огромная картина, на которой был представлен нынешний хозяин дома в длинном красном плаще. Красный плащ оттенял волосы морковного цвета. На изумленнуюГортензию с портрета глядел дерзкий господин, уже дважды выводивший ее из себя.

Тут же пожалев, что пришла сюда, она потихоньку взяла Фелисию под руку и начала было отступать к выходу, но хозяин дома уже заметил обеих дам и спешил навстречу. Его поклон был верхом изысканной любезности.

— Какая радость принимать в моем скромном доме столь очаровательных особ! — Голос его гудел, как бронзовый колокол. — Я не слишком надеялся, что вы примете приглашение незнакомого человека, но не пристало ли в такой праздник всем верноподданным Его Величества короля ликовать вместе?

— Бесспорно, месье, и благодарим за приглашение, но, поскольку и мы также вам незнакомы, добавлю, рискуя, возможно, разочаровать вас, что я не являюсь подданной короля Франции.

Как приятно произнести эти слова женщине, чьи убеждения идут вразрез с повелениями ее

властителя! В этот миг Гортензия играла свою роль даже с удовольствием, и хорошо играла, выдавая себя за другую, хотя в душе оставалась самой собой.

— Я знаю. Вы ирландка, как и мои предки. И я сам душой ирландец! Видите, сударыня, мы с вами принадлежим к одному народу! Однако разрешите проводить вас и вашу спутницу в столовую. Я хотел бы предложить вам прохладительные напитки или по чашечке кофе.

Он предложил ей руку. Неприлично было бы не опереться на нее. Хотя и не без колебаний, Гортензия все же опустила ладонь на рукав серо-голубого тонкого сукна. Так и есть: взгляд у Батлера был какой-то неприятный, словно он был уверен, что вскоре одержит над ней блестящую победу. Но делать нечего: как говорят, коль откупорил вино — надо пить. Оставалось надеяться, что дальше столовой идти не придется и дело ограничится лишь чашечкой кофе.

Под руку с судовладельцем и в сопровождении Фелисии она прошла сквозь толпу гостей. По пути Гортензия обратила внимание на троих мужчин в морских мундирах — эти, должно быть, служили на «Юноне». Военные сразу выделялись среди гостей, по всей видимости, местных именитых граждан. На стульях и креслах сидели женщины, но их по сравнению с числом кавалеров было так мало, что казалось, и вовсе нет.

— Прежде чем принять ваше угощение, сударь, — сказала она на пороге столовой с обычным фонтанчиком для омовения рук у дверей, — я бы хотела познакомиться с госпожой Батлер. Этого, как мне кажется, требует элементарная вежливость.

— Без сомнения. Если бы таковая имелась в природе. Но я, сударыня, старый морской волк и убежденный холостяк. Видите ли, в мире слишком много красивых женщин. Мне никогда не удавалось остановить на ком-нибудь свой выбор.

Нет, скромность явно не значилась в числе его главных добродетелей. Он, казалось, был слишком уверен в своей силе и богатстве.

— Если, конечно, допустить, — ядовито заметила Гортензия, — что выбор всегда зависел от вас.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вовсе не очевидно, что все красивые женщины в мире готовы были бы остановить на вас свой выбор.

Они подошли к большому столу, покрытому вышитой льняной скатертью, на котором были расставлены чашки с кофе, стаканы с оршадом и ликеры. Гортензия отпустила руку Патрика Батлера и оказалась с ним лицом к лицу. Взгляд его зеленых, но сейчас посеревших от ярости глаз буквально прожигал ее насквозь.

Ах, она задела его тщеславие? По чуть заметному подрагиванию ноздрей, по тому, как сжались его губы, она поняла, что он так взбешен, что еле сдерживается.

— Когда женщину хочешь… хочешь по-настоящему, она непременно будет твоей, — отрезал он. — Это лишь вопрос времени, терпения, ловкости, порой и денег, но результат всегда один и тот же!Высокомерный взгляд золотистых глаз Гортензии был полон презрения.

— Невысокого же вы мнения о женщинах, господин Батлер. Думаю, по здравом размышлении я все же ничего не стану пить у вас. И вообще… сожалею, что пришла сюда! Идемте, дорогая! — обратилась она к Фелисии. И, повернувшись к судовладельцу спиной, пошла по направлению к гостиной. Он бросился вслед.

— Нет! Не уходите!

Она обернулась, взглянула на него. Эти слова явно дались ему с трудом, губы дрожали, на висках выступил пот.

— Простите меня! — наконец выговорил он. — Я просто не терплю, когда надо мной берут верх.

— Никто здесь и не думал брать над вами верх. И я тем более охотно оставляю за вами главное место, поскольку находитесь вы в собственном доме.

— Не заставляйте меня просить. Мы ведь должны еще… поговорить.

— Не вижу, о чем мы могли бы с вами говорить. И, во всяком случае, здесь, в толпе, место для разговора явно неподходящее.

Он с презрением отмахнулся.

— Ах, эти пьяницы? Их интересует только количество ликера, которое они могут залить себе в глотку.

Это было истинной правдой. На них никто не обращал внимания, их пикировки никто не слышал, или, во всяком случае, их разговор никого не интересовал. В голосе Батлера послышались умоляющие нотки:

— Ну, согласитесь на чашечку кофе… хоть для того, чтобы показать, что вы не сердитесь. Прошу вас, мадемуазель, — обратился он к Фелисии, молча наблюдавшей за этой сценой, — помогите мне уговорить миссис Кеннеди.

— Не мне ее уговаривать, сударь, — заявила Фелисия, — а вам. Не удивляйтесь; однако, крутому нраву миссис Кеннеди. Стоит ли напоминать вам, что она ирландка и…

— У ирландцев такая горячая кровь! Как я мог забыть? Ну так как, сударыня, мир?

Гортензия милостиво приняла поданный ей кофе. Победа ее была полной и окончательной, и хотя она не собиралась злоупотреблять этим, но отужинать, однако, отказалась. У судовладельца слишком много пили, а провести вечер в компании такого количества пьяных мужчин не улыбалось ни той, ни другой. Так что дамы вскоре грациозно удалились в сопровождении хозяина дома, который довел их до подножия лестницы. Он потом еще долго стоял на пороге, провожая взглядом их карету. И лишь когда она скрылась из виду, он, раздраженно махнув рукой, пошел назад к гостям.

А в это время в карете Фелисия восхищалась тем, как подруга осадила их недавнего собеседника.

— Странный он какой-то. Вам не кажется?

— По правде сказать, не знаю, что и думать. Неужели это тот самый надежный человек, о котором нам говорили в Париже? Что-то я сомневаюсь. Гордецы обычно плохие заговорщики.

— Могу отнести это и на свой счет. Сами знаете, какая я гордячка, — вздохнула Фелисия.

— Это так, но ведь вам дано еще и любить. А этот Батлер вообще неизвестно чем живет. С виду горяч, а внутри у него что-то такое, от чего я просто вся холодею. Но что это — в толк не возьму.

— Я тоже. Нет, все-таки надо посоветоваться с полковником.

Почему-то им обеим одновременно пришла в голову эта мысль. Дома Гортензия ушла к себе и уже собралась было ложиться спать, как вдруг к ногам ее упал какой-то камешек, завернутый в клочок бумаги.

На клочке было нацарапано всего несколько слов: «Ни о чем не просите, ничего не рассказывайте. Берегитесь!» Гортензия вышла на балкон и стала всматриваться в темноту на площади, пытаясь различить там человеческую фигуру. Но на темной площади все было тихо.

Призванная на совет, Фелисия сдвинула брови:

— Это наверняка о нашем друге Батлере. Может, не стоило принимать его приглашение?

— Нет, большей ошибкой было бы не пойти. После того как Бюше и Руан предупредили его о нашем приезде, отказ мог бы вызвать подозрения.

— Подозрения? Да этот Батлер сам какой-то подозрительный! Кто знает, что творится в голове у этого торговца? Напрасно наши там в Париже решились ему довериться.

— Ну что ж, дорогая Фелисия, все очень просто: мы его больше не увидим.

Однако это легче было сказать, чем сделать. На следующее утро явилась сияющая госпожа Бланден с горящими глазами и объявила, что господин Батлер ожидает внизу. Он приглашает дам на прогулку. Фелисия ответила, что миссис Кеннеди плохо себя чувствует из-за жары и никуда выходить не собирается. Ответ привел хозяйку в отчаяние. Однако неумолимая твердость в голосе лжекомпаньонки не оставила никаких сомнений в том, что всякие уговоры бесполезны. Так что госпожа Бланден отправилась вниз с неутешительным для визитера ответом, а Фелисия пошла предупредить Гортензию, чтобы та приготовилась провести день у себя в комнате. Мнимая больная недовольно поморщилась:

— А какой сегодня день?

— Четверг.

— Значит, придется целых три дня сидеть тут взаперти. Не слишком ли много для легкого недомогания?

— Посидите лишь сегодня. Это остудит пыл нашего судовладельца.

Но и на этот раз Фелисия ошиблась. Час спустя госпожа Бланден, снова сияя улыбкой, с осторожностью внесла в комнату букет роз и корзину земляники: господин Батлер горячо желал занемогшей миссис Кеннеди скорейшего выздоровления. Он просил позволения зайти завтра справиться о ее здоровье, а заодно узнать, не в состоянии ли она будет отправиться с ним на загородную прогулку или к реке.

— Мы пропали! — вскричала Фелисии. — Этот человек влюбился в вас, моя дорогая. Он теперь начнет осаду, а это будет самое неприятное из всего, что могло с нами случиться.

— Что же тогда делать? Признаюсь, хоть полковник и предостерег нас в письме, все-таки думается, а не упускаем ли мы счастливую возможность?

— Какую возможность? Дюшан пишет, чтобы мы были осторожны, и для меня этого достаточно. Конечно, можно попытаться что-нибудь разузнать об этом судовладельце. Все-таки завтра вам стоит принять его приглашение. Поезжайте кататься и постарайтесь выведать у него все, что сможете.

— Если кататься, то только вместе. Надеюсь, вы не бросите меня?

Впервые за много дней Фелисия от всей души рассмеялась.

— Бросить вас? Да мне такое бы и в голову не пришло! Я слишком сильно хочу узнать, что вам скажет этот человек.

— Хорошо. Тогда на что соглашаться? На морскую прогулку или на поездку за город?

В глазах римлянки промелькнула боль.

— Мне больше улыбается поездка за город. Как-то не хочется до воскресенья видеть Торо.

Однако увидеть замок ей пришлось бы в любом случае. По какому бы берегу реки они ни ехали, он был виден отовсюду.

Заехав за ними на следующий день в открытой прогулочной карете, Патрик Батлер сразу отверг все предложения побродить по песчаным равнинам.

— Бухта здесь удивительно живописна. Было бы просто жаль побывать здесь и самого главного не увидеть. Да и потом, вас ожидает сюрприз.

Дорога вдоль набережной Третье оказалась и впрямь очень красивой. На море начался прилив, в небе не было пи облачка. Они проехали около двух лье быстрым аллюром и беседовали лишь о красотах пейзажа, об увеселениях и Морле и о Париже. Батлер сожалел, что нечасто прихо-дится там бывать. Он рассказывал о своих путешествиях за моря. Много на своем веку повидавший, он с любовью говорил о далеких странах, об Индии, о крупных островах в Индийском океане. Так они доехали до маленькой рыбацкой деревушки под названием Дурдиф. Так назывался и ручей, на котором стояла деревня. В центре ее начиналась дорога, уходящая дальше в сосновый бор, где пахло дивной свежестью.

Вдруг деревья перед ними расступились, словно поднялся занавес в театре, и показался изумительный пейзаж: голубая лента залива с разбросанными по ней скалистыми островками, а в центре угрожающе высилась старинная крепость. На зубчатых стенах бронзой отливали на солнце стволы орудий. Фелисия, играя роль праздной путешественницы, указала туда зонтом:

— Что это там? Как будто укрепленный замок?

— Так и есть, — чуть помолчав, ответил Батлер. Но заминка вышла настолько незаметной, что непонятно было, нарочно он так сделал или нет. — Его называют замок Торо. Этот замок был построен в пятнадцатом веке для защиты Морле от набегов англичан.

— А что там сейчас? По-прежнему воюют против англичан?

Батлер отвел глаза, не пожелав встретиться взглядом с Гортензией, пристально посмотревшей на него.

— Там теперь тюрьма, — коротко ответил он. — Тюрьма, из которой не сбежишь.

Сказано это было даже чересчур резко, словно на этот раз он хотел подчеркнуть свои слова.

— Понятно, — тихо сказала Гортензия. — Раньше против англичан, а теперь против французов? В основном против тех, кто остался верен императору?

Загорелое лицо судовладельца внезапно приняло красноватый оттенок.

— Понятия не имею. В Морле никто ничего не знает о заключенных. Кто они, сколько их, как зовут… Но давайте забудем об этом! Слишком грустная тема для такого погожего дня. Смотрите, вот и мой сюрприз!

Снова тронувшись, карета приблизилась к ограде какого-то зеленого парка. В центре парка стоял дом. Один из тех средневековых бретонских замков, которые были построены на века. Сиреневые гранитные стены под низкой крышей способны были выдержать любую непогоду. Это жилище походило на человека, собравшего все силы перед боем, хотя декоративные резные каменные арки, украшавшие двери и окна, и словно распустившиеся цветами в небе розетки на щипцах крыши с коньком пленяли удивительной красотой и изяществом. Дом стоял, словно прислонившись к молодым сосенкам, защищая их от морского ветра. А огромные голубые цветы на клумбах перед фасадом делали его похожим на старого помещика, разодетого, как на свадьбу. К величайшему удивлению Гортензии, цветы эти назывались ее именем.

— Так они растут в Бретани! А откуда они у вас?

— Вы хотите сказать, почему они растут в Бретани? Эти цветы привезены сюда из китайских лесов. Давным-давно на одном из наших кораблей их доставили моей бабушке. Это было, я думаю, гораздо раньше, чем бугенвильский ботаник Жан Коммерсон привез эти гортензии в королевские сады. Вам они нравятся?

Многозначительный взгляд Фелисии вовремя напомнил крестнице королевы Гортензии, что пока ее имя Люси.

— Очень нравятся, — улыбнулась она. — Мне нравится все голубое.

Она и сама в голубом ситцевом платье, перетянутом на талии широкой лентой, и в голубом чепце напоминала каскад лазурных струй, и Батлер искренне ею залюбовался.

— Как же вам не любить этот цвет, если он вам так идет? А теперь поспешим, нас ожидает обед.

Стол накрыли за домом, под венцом из ломоноса, а обед их состоял из креветок и устриц с поджаренным хлебом и соленым маслом, роскошного омара, подрумяненного на костре, голубиного паштета, сыра, изготавливаемого монаха-ми из аббатства Ла-Мейерс, и, наконец, обильно посыпанного сахаром торта. Это было что-то вроде пирога с кремом и изюмом, политого соком цветов апельсинового дерева.

И ко всему прочему отонское вино, ему отдали предпочтение дамы. В последнее время, наверное, от морского воздуха, у них разыгрался аппетит.

После обеда на столе появился ароматный густой кофе. Допив свою чашку, Батлер извинился перед Фелисией:

— Не разрешите ли на минутку увести от вас миссис Кеннеди? Я хочу ей кое-что показать, а для вас, уверен, это будет вовсе не интересно.

Отказать было невозможно. Смирившись со своей ролью приживалки, Фелисия согласилась со всей любезностью, на которую только была способна. Гортензия чуть было не ответила, мол, все, что интересует ее, столь же интересно и подруге, однако сочла, что это было бы невежливо. И, улыбнувшись брошенной на произвол судьбы Фелисии, которой, кстати, слуга уже нес целое блюдо сладостей и свежий кофе, она поднялась и пошла за хозяином к дому.

На первом этаже располагались только две комнаты: огромная кухня и такая же большая гостиная. Это, по всей вероятности, была любимая комната хозяина, его «башня из слоновой кости». Здесь все выдавало человека деятельного, влюбленного в море и ведущего бурную жизнь. В доме не было женщины, и это чувствовалось с первого взгляда, но комната была такая жилая, такая по-мужски уютная, что женская рука могла бы тут все испортить. Гортензия с удивлением обнаружила страшный беспорядок на письменном столе: сваленные в кучу компасы, полуразвернутые рулоны карт, всякие бумаги, трубки, гусиные перья, разбросанные вокруг спиртового фонаря, тут же белая свеча с подсвечником, сургуч для запечатывания писем. На беломраморных плитах пола рядом с большим цветастым ковром валялась огромная карта мира, поблескивая медью экватора и меридианов. По стенам, наподобие трофеев, были развешаны начищенное до блеска оружие и знамена, кое-где пробитые выстрелами. Они обрамляли большую карту. И повсюду, кроме огромного книжного шкафа, оседавшего под тяжестью фолиантов, валялись бинокли, а в одном месте даже шкатулка красного дерева с дуэльными пистолетами.

— Здесь моя берлога, — пояснил судовладелец, пододвигая гостье эбеновый стул с высокой спинкой, инкрустированный серебром и перламутром. — Здесь я пытаюсь забыть о том, что я уже не моряк, а только мелкий лавочник.

— Спасибо, что сочли меня достойной побывать здесь. Он отмахнулся, словно отметая ее любезные слова:

— Я вас сюда привел, чтобы вы поняли: я намерен говорить с вами совершенно откровенно. И хочу просить вас быть искренней со мной. Зачем вы сюда приехали, миссис Кеннеди, и кто вы такая на самом деле?

Гортензия даже вскочила с места. В золотистых глазах засверкали искорки гнева, хотя в то же время она почувствовала, что краснеет.

— А почему бы мне, интересно, не быть самой собой?

— Ирландской леди? Эта роль, конечно, вам подходит, даже очень идет, но, едва увидев вас, я сразу же понял, что вы по меньшей мере герцогиня. Однако оставим это! Вы никогда не заставите меня поверить в то, что ваша спутница, так называемая мадемуазель Ромеро, простая компаньонка. Вид у нее скорей испанской гранд-дамы или даже римской императрицы.

Гортензия пожала плечами.

— Честно признаться, сударь, я из того, что вы сказали, ровно ничего не поняла, но позвольте, однако, напомнить вам, что даже у испанской гранд-дамы в жизни могут случиться неприятности. Мы с ней воспитывались вместе. А теперь попрошу вас отвезти нас обратно в Морле.

— Не раньше, чем вы мне ответите. Зачем вы сюда приехали?

— Вы мне наскучили, господин Батлер, но тем не менее, чтобы раз и навсегда покончить с этим, отвечу: я путешествую по Франции от нечего делать. В Бретани такиеинтересные места! Во всяком случае, я так думала по рассказам вашего знакомого, господина Руана, который, кстати, говорил мне, что предупредит вас о нашем приезде.

— Я действительно получил письмо. Так, значит, Руан-старший занимается туризмом, как говорится, по ту сторону Ла-Манша? Никогда не поверю. Он по уши погряз в жестоких политических играх. Такова его природа.

— И тем не менее ведь мог же он разговориться в одном из парижских салонов и…

— Руан никогда не бывал ни в каких салонах!

Вдруг Батлер вцепился Гортензии в руку и подвел к окну, откуда открывался вид на море. Другой рукой он схватил бинокль.

— А вот теми, кто содержится в государственных тюрьмах, он всегда очень интересовался. Держите! — приказал он, протянув ей бинокль. — В Торо сейчас час прогулки. Через этот бинокль заключенные будут вам видны так, как если бы они стояли здесь, рядом.

— Правда? Любопытно.

Она взяла у него бинокль, с вызовом приставила его к глазам и увидела, что узников на площадке было по-прежнему двое. Где же молодой человек с Северного кладбища? Может, ему стало хуже?

От беспокойства Гортензия даже позабыла о своем спутнике. И чуть не вздрогнула, когда над ухом послышался его шепот:

— Которого из двух надо освободить?

— Ни того, ни другого. Вы, сударь, бредите? И, кстати, почему вы не объявились раньше? Испугались? Честно говоря, когда я получила ваше приглашение, то сначала даже идти не хотела, поскольку мы на вас уже и не рассчитывали. Я не из тех, кто умоляет, чтобы его приняли!

— Я не хотел входить с вами в контакт.

Сухой смешок был ему ответом.

— Так и не нужно было! Кто вас заставлял? Но теперь я, когда увижу господина Руана, скажу ему, что он очень ошибается, считая вас другом.

— Я уважаю Руана и не причиню ему никакого вреда, но он безумец, как и все карбонарии, мечтающие о какой-то там республике.

— О республике? Мне казалось, что их вдохновляют лишь воспоминания об императоре и стремление видеть на французском троне его сына.

— Я действительно начинаю думать, что вы их совсем не знаете. Какая империя? Да им нужно возродить во Франции лишь безумные дни Революции. Они хотят отдать власть народу, и только ему! Выслушайте меня: я ненавижу Бурбонов и желаю только одного — чтобы к власти вернулся тот, кого в бонапартистских кругах называют Орленком. Но я не верю, что это когда-нибудь случится! Меттерних слишком хороший тюремщик. Никогда, пока он жив, сыну Орла не реять над Европой. Поэтому для меня нет никаких причин жертвовать покоем, состоянием, имуществом, жизнью, наконец, ради каких-то там несбыточных планов.

— А кто вас об этом просит? — вздохнула Гортензия. — Повторяю, никто не заставляет вас со мной встречаться…

Он повернулся к ней спиной и с биноклем в руках пошел к окну.

— Никто, конечно… Разве что судьба… Я не хотел этой встречи, увидел вас… и пропал.

— Пропали? Как вы любите высокие слова, господин Батлер!

— Слово как раз подходящее, ведь я перестал быть самим собой. Мне нужно было увидеть вас снова, говорить с вами, чувствовать, что вы рядом…

Он вдруг обернулся, отбросил бинокль и неожиданно схватил Гортензию за плечи.

— Мне нужно было дышать вами! А теперь скажу откровенно: я помогу, я сделаю все, что вы пожелаете, один пойду на приступ проклятого морского замка. Если потребуется, буду драться с солдатами с «Юноны», один противпушек и всех кораблей береговой охраны. Но только с условием…

— Каким же?

— Одним-единственным: после побега вы останетесь со мной, тут, рядом. Я не прошу посвятить мне всю вашу жизнь, но хоть несколько месяцев… хоть несколько недель… Скажите слово, одно только слово, и я брошу все, этот дом, мои земли, даже судоверфь свою положу на чашу весов. И если придется в Торо занять место человека, которого вы хотите освободить, я пойду туда с радостью во имя одной-единственной ночи любви.

Гортензия мягко, но решительно высвободилась. Сердце у нее билось, как птица в клетке, так убеждающе действовали страстные слова, которыми буквально околдовал ее этот человек. Она была совершенно уверена, что говорил он искренне. Как велико было искушение ответить ему согласием, до конца доиграть ту роль, ради которой ее сюда и послали! Лишь одно слово надежды, и они бы получили корабль, на котором можно отплыть в Англию. Но в то же время в ушах ее звучал голос Дюшана, запрещавший ей в письме идти на какие бы то ни было сделки: «Не просите ни о чем… Ничего не говорите…» Не было у нее права самой идти на такой риск. Что, если Батлер лгал, что, если он просто был прекрасным актером? Последствия могли быть непредсказуемыми… Она медленно, не глядя на него, отвернулась и села в высокое пестрое кресло.

— У вас, господин Батлер, слишком разыгралось воображение. Я никого не собираюсь освобождать из тюрьмы.

— Да полноте! Ведь вы за тем и приехали! Я знаю, чувствую… Вы любите кого-то из узников, ведь только ради великой любви можно так рисковать своей свободой.

Она одарила его чистым ясным взором. И даже улыбнулась. Но улыбка быстро погасла, стоило ей увидеть его искаженное мукой лицо.

— Спасение души для меня, сударь, дороже свободы, но именно им клянусь, что не люблю ни этого, ни какого-либо другого узника. А теперь проводите меня к мадемуазель Ромеро.

— Останьтесь еще чуть-чуть. Я так хотел бы убедить вас…

— В чем? В том, что вы меня, как вам кажется, любите? Дорогой мой, у вас для этого еще будет время. Ведь я уже говорила вам: мы путешествуем ради удовольствия. Так сделайтесь же частью этого удовольствия.

Она видела, как Батлер стал понемногу успокаиваться. Его рука уже не дрожала, когда он провел ею по лбу и улыбнулся, но в глазах все еще стояла мольба.

— Правда? Вы еще здесь побудете?

— Ну конечно! Тут ведь так красиво! Мы никуда не спешим.

— Так съезжайте из гостиницы! Переселяйтесь ко мне вместе с мадемуазель Ромеро. Может быть, я и лишился разума, но это только из-за вас, а теперь я постараюсь заставить вас забыть о том безумии, постараюсь завоевать ваше расположение.

Она протянула ему руку.

— Никто не запрещает вам попытать счастья. Только не говорите мне больше подобных глупостей. Вы испортили такой чудесный день!

— Обещайте, что у нас будут и другие дни! — взмолился он, прижимаясь к ее руке долгим поцелуем. — А взамен обещаю сделать их такими, как вы пожелаете!

Гортензия, конечно, обещала, в душе коря себя за легкость, с которой шла на обман. Если этот человек говорил искренне, — а ничто не давало оснований полагать, что это было не так, — она вела себя недостойно, так что потом будет стыдно об этом вспоминать.

— А что вам оставалось делать? — возразила Фелисия уже в гостинице, когда Гортензия рассказала ей об этом разговоре. — Если бы вы не подали ему надежду, этот человек вполне мог бы нас выдать.

— Он казался чистосердечным.

— В этом-то как раз я не сомневаюсь. Но характер унего гордый и вспыльчивый, от такого человека можно всего ожидать. Жаль, бедняжка моя, что приходится заставлять вас играть столь сомнительную роль, но тем не менее я вам бесконечно за это благодарна. Ведь еще придется подержать его на привязи до самого нашего отъезда.

Однако с отъездом возникли затруднения. Как втайне покинуть Морле, чтобы Патрик Батлер ничего не заподозрил? Госпожа Бланден, по всей видимости, была очень предана ему. Стоит постоялицам объявить о своем отъезде, как он тотчас же будет оповещен.

— Мне кажется, я нашла выход, — заявила Фелисия после долгих раздумий. — Правда, что тот человек предлагал вам поселиться у него?

— Да, предлагал, но…

— Нет, нет, я о другом. Нужно доверительно переговорить с госпожой Бланден, рассказать ей по секрету, что мы решили переехать к господину Батлеру, но, во избежание сплетен, уедем ближе к вечеру.

— Вы думаете, это пройдет?

— Мне кажется, она придет в восторг от того, что ее взяли в наперсницы, ну прямо как в театре. В таких маленьких бородках у людей совсем нет никаких развлечений. И потом, ведь у нас нет выбора, не уходить же пешком и без вещей!

Действительно, это был единственный выход, хотя Гортензия заранее страдала при мысли о том, как придется краснеть под любопытными взглядами хозяйки гостиницы. Но в конце концов ведь речь шла всего лишь о репутации какой-то несуществующей миссис Кеннеди. На том и порешили.

Тимур, воротившись после похода в город и вылазки в порт, принес им последние указания полковника Дюшана: в воскресенье, в одиннадцать часов вечера, им назначалась встреча на одном из перекрестков дорог. Оттуда надо ехать до песчаной отмели в Карантеке, где будет ожидать лодка. Все было подготовлено. Галек уже получил свое вино.

Дамы переглянулись с облегчением, но вместе с тем и с тревогой: механизм был запущен. Надо было сделать все, чтобы нигде не было сбоя.

Само небо положило конец их колебаниям, хотя одновременно возникли иные, быть может, еще более серьезные трудности: погода внезапно переменилась. Страшная буря, разразившаяся ночью, залила ливнем весь город и даже произвела разрушения в порту. И когда в субботу занялась заря, Морле окутывал тяжелый свинцовый туман. Конечно же, и речи быть не могло о том, чтобы ехать с Патриком Батлером на морскую прогулку, как намечалось вчера. С балкона Гортензия и Фелисия с грустью смотрели на площадь, усеянную всевозможными обломками. Там валялись ветви деревьев, черепица, даже куски каминных труб. Обе одновременно суеверно перекрестились: если ночью в воскресенье вновь начнется буря, все их надежды рухнут, ведь в непогоду к скале Торо уж не причалить на лодке. И даже если снотворное окажет свое действие, узник все равно останется в темнице. С той только разницей, что впредь солдаты из замка будут осторожнее относиться к снеди, доставляемой папашей Галеком.

Около полудня появился Патрик Батлер. Вид у него был озабоченный.

— Придется мне вас покинуть, — сказал он, целуя Гортензии руку. — У меня в Бресте строится корабль, и боюсь, как бы из-за бури он не пострадал. Я еду сразу же после обеда. Пообедаем вместе?

— Конечно. Надолго вы едете?

— Если с кораблем ничего серьезного не произошло, то дня на два, а если урон велик, то и на неделю. Целую неделю без вас! Но вы ведь меня дождетесь, правда?

Гортензия улыбнулась. Ей пришла в голову неплохая мысль.

— Обязательно. Разве я не сказала, что дам вам шанс? Можно даже сделать еще лучше.

— А что?

— Если через два дня вы не вернетесь, мы сами приедем к вам. Что-то мне захотелось побывать в Бресте.Лицо судовладельца осветилось счастьем, а у Гортензии от стыда сжалось сердце. Как жестоко играла она чувствами этого человека! Видно, долго еще он будет вспоминать очаровательную миссис Кеннеди.

— Поедемте сразу!

— Нет. Я слишком устала. Всю ночь не спала из-за этой бури.

— Тогда, может, завтра? Или по крайней мере в понедельник? Раз уж вы приедете в Брест, нет смысла мне сразу возвращаться. Там мы будем чувствовать себя свободнее. А потом… вернемся вместе.

Он так обрадовался, что обед, поданный госпожой Бланден, прошел как нельзя лучше. Судовладелец явно считал, что перед ним открылись заманчивые перспективы. Он уже позабыл обо всех своих подозрениях и, уходя, радовался от души.

— Даже жаль, что вы полюбили другого, — мечтательно протянула Фелисия после его ухода. — Этот человек вам безраздельно предан. С ним вам нечего было бы опасаться, ведь он из тех, кто умеет охранить то, что ему принадлежит.

— Вы, наверное, правы, но сердце мое осталось в Лозарге. Да и не отнимешь его у человека, которому удалось покорить меня…

— Согласна, даже со всеми своими деньгами, со всей своей любовью у Батлера нет никаких шансов против вашего вожака волчьей стаи. Так что поскорее забудем о нем и вечером скажем хозяйке гостиницы, что завтра едем в Брест. Так?

— Так.

В воскресенье утром подруги с особым благоговением слушали мессу в церкви Святой Мелании. На исповеди они признались во множестве совершенных ими обманов, но отпущение грехов обе получили без труда. Равнодушный священник, видимо, привыкший к такого рода грехам женской половины своей паствы, не принес им ожидаемого облегчения. В их сердцах поселилась тревога, и хотя обе горячо молились за успех своего безумного ночного предприятия, из церкви они уходили все с тем же камнем на душе.

Госпожа Бланден тепло распрощалась с ними и ни за что не хотела брать плату. «Разве дамы вскоре не вернутся обратно?» Однако, все же заплатив по счету, они уселись в экипаж и отбыли из гостиницы «Бурбон», а затем и из Морле. Вначале, правда, поехали по дороге на Брест, то есть прямо в противоположную сторону от места встречи, но до назначенного часа времени еще оставалось предостаточно, и они все равно должны были успеть.

Былые погожие дни так и не вернулись. Небо оставалось серым и пасмурным. Чуть утихший было ветер снова нагонял низкие тучи. Время от времени шел мелкий частый дождик, поливая дорогу и дрок на равнинах, и подруги, забившись каждая в свой угол кареты, тревожно молчали, взирая на унылый пейзаж за окном.

Для Тимура не пропало даром свободное время, которое ему предоставила хозяйка в последние дни. Помимо рыбной ловли, он заинтересовался топографией местности. Предвидя, что по обычному пути в большой громоздкой карете до Карантека незаметно не проехать, турок верхом обскакал все окрестности Морле. И теперь уверенно правил к отмеченному распятием перекрестку примерно в двух лье от города. Там он решительно свернул на дорогу, ведущую на север.

— Не так быстро! — приказала Фелисия. — Ты что, забыл — встреча назначена на ночь, когда совсем стемнеет.

Тимур повиновался и, проехав еще около двух лье, загнал экипаж на узкую тропинку, ведущую к полуразвалившейся башне, мокнущей под дождем в глубине лесистой долины.

— Подождем здесь! — объявил он, соскакивая с козел. — Подойдет, хозяйка? Сюда никто не придет. Говорят, в этой башне водятся привидения.

— Подойдет, и как нельзя лучше! С духами всегда можно договориться, не то что с людьми.

Часы ожидания тянулись нескончаемо долго. Никомуне хотелось разговаривать, а тем более спать, и с каждой минутой росло нервное напряжение. И когда наконец Тимур, поглядев на часы, объявил, что пора ехать, да и сам влез на козлы, у каждой из женщин вырвался вздох облегчения. Наконец-то кончилось томительное бездействие.

В пасмурный день раньше начинает смеркаться. Было уже совсем темно, когда под развалинами заброшенной часовни они встретились с полковником Дюшаном. Услыхав стук колес их кареты, он вынул из -

под полы пальто переносной фонарь. Лошадь полковника была привязана к дереву чуть поодаль.

— Как дела? — спросила Гортензия, когда офицер подошел поближе.

— Пока что все идет по плану. Погода плохая, но море вроде спокойное. Не думаю, что сегодня ночью опять разыграется буря.

— А как вино?

— Кажется, там, в Торо, отведали его. Я только что слышал с мыса песни и смех. Веселятся, празднуют взятие Алжира. Ладно, хватит разговоров. Пора ехать. Я покажу дорогу.

Он вскочил на лошадь и поскакал по дороге, вьющейся по песчаным равнинам, а затем уходящей вниз, к сосняку и полям, засеянным гречихой. Глаза путешественников, привыкшие к темноте, различили слева каменное кружево колокольни. Вскоре показалась светлая полоса песчаного берега со скалами и изогнутыми деревьями по бокам. Берег был совершенно пустынен, а в густом кустарнике вокруг они без труда нашли место, где укрыть карету.

Полковник Дюшан тихо свистнул и дважды прокричал совой. Это был старый условный знак шуанов. Сколько раз он раздавался над этими пустынными просторами! Издалека с моря в ответ ему тоже прозвучал крик совы.

— Лодка здесь, — шепнул полковник. — Идемте! Когда мы уплывем, спрячьтесь возле кареты.

Они спустились вниз по склону к воде. Наступило время прилива, и песчаная полоса сильно сузилась. Они быстро добрались до ожидавшего их судна — большой весельной лодки. В темноте с трудом можно было различить в ней два силуэта: Франсуа Буше и его друга Ледрю. Полковник с Тимуром тоже залезли в лодку, и в несколько сильных гребков она отдалилась от берега, держа курс прямо к мысу в конце пляжа.

— Да сохранит их бог! — прошептала Фелисия, кутаясь в просторное черное пальто. — Теперь нам остается только ждать… и молиться.

Они медленно пошли обратно к кустам. Вокруг сгустилась кромешная тьма, в почерневшем небе не было видно ни звездочки, и только шум прибоя нарушал ночную тишину. Казалось, будто наступает конец света…

— Лучше бы поехать с ними, — прошептала Гортензия. — Ждать тут просто невыносимо.

— Мне бы тоже хотелось, но мы бы только помешали там…

Ветер становился все свежее. Ночная сырость пробрала их до костей, и женщины теснее прижались друг к другу, дрожа не то от холода, не то от волнения.

— Фелисия! Вам холодно?

— Немного. Главное — страшно. А если они так и не вернутся?

— Не надо думать об этом! Они сильные, решительные…

И опять лишь тишина и шум прибоя. Вот где-то вдалеке пролаяла собака, потом все стихло… И медленно, нескончаемо медленно потянулось время… Текли минуты, за минутами часы, а они даже не могли определить, сколько прошло времени; и чем дольше ждали, тем страшнее им становилось. Воображение с жестокой ясностью рисовало картины происходящего где-то там, за туманом: вот лодка причаливает к стенам крепости, вот люди с трудом взбираются вверх, вот крадутся во чрево замка, вот, может быть, бой, похищение больного (как трудно нести его, неподвижного, назад!), а вот непредвиденные ужасные случайности, к примеру, им на дороге попался какой-нибудь трезвый солдат или же слишком ретивый командир. Кто знает, вернутся ли вообще те четверо? Одно утешение: в ночи не раздалось ни единого выстрела…

Где-то пропел петух, и тут же послышался условный знак. Тихий протяжный свист и крик совы. В едином порыве обе выбежали из укрытия и бросились к берегу.

Бежали они неуклюже, ведь от долгого стояния затекли ноги…

— Вот они! — задыхаясь, шепнула Фелисия. — Получилось!

Но тут же осеклась. Освободители уходили вчетвером, и вернулось их тоже четверо. Где же пятый? Подавив стон, Фелисия кинулась прямо в море им навстречу, платье у нее намокло…

— Не удалось? — прозвучал ее голос, срывающийся от горя и слез. Твердая рука полковника Дюшана ухватила ее, не дала упасть.

— Он умер, графиня… Он умер у пас на руках и отдал вам вот это…

«Это» был массивный перстень с камнем. Сквозь слезы, застилавшие глаза, Фелисия даже не увидела его.

— Умер! О господи! Ради чего?

Гортензия тоже вошла в воду и поддержала подругу с другой стороны. Она и сама оплакивала этого юношу, умершего отчасти из-за нее.

— Он перед смертью просил вам сказать… «Пусть сестра не отказывается от жизни! Ни месть, ни тем более политика не стоят такой жертвы, как ее жизнь».

Небо на востоке чуть посветлело. Фелисия смотрела на занимающийся день, как на врага.

— Я все равно отомщу за него! Отомщу! Будь проклят король Франции! Он убил моего брата… моего брата…

И она забилась в рыданиях на руках у Гортензии.

Глава IV. БУНТ

Двадцать седьмого июля около одиннадцати утра дорожная карета, в которой ехали Фелисия и Гортензия, а вместо кучера дворецкий Тимур, добралась до заставы Пасси и остановилась перед массивным зданием с двенадцатью колоннами, некогда построенным архитектором Леду для караульной службы. Солнце уже палило вовсю, и солдат, подошедший к дверце, взмок под кивером и в суконном мундире с расплывшимися пятнами от пота. Запах пота проник через окошко в карету, и обе женщины недовольно поморщились.

— Откуда едете? — спросил он, глядя на толстый слой дорожной пыли, покрывавший экипаж.

— Из Нормандии.

— Лучше б вам там и оставаться. Небось веселее, чем здесь. А куда направляетесь-то?

— Ко мне, на улицу Клиши, — ответила Гортензия, не забывая о своем ирландском происхождении.

— Ну так вот, если б я был на вашем месте, то воротился бы обратно. Со вчерашнего дня в Париже неспокойно.

— А что происходит? — внезапно оживилась Фелисия.

— Да откуда мне-то знать? Вроде вызвали войска и приказали проверять всех, кто въезжает и выезжает. Ваши документы!

Тимур нехотя подал ему бумаги.

— А долго будете проверять? Жара такая, а тут дамы…

— Скажешь тоже! Не только дам печет. Извините, сударыни. Проезжайте.

— Вот, держите, выпьете стаканчик, когда освободитесь! — крикнула Гортензия, кинув ему монетку, которую солдат, широко улыбнувшись, подхватил на лету.

— Спасибо, мадам.

Экипаж покатил вдоль Сены. Движение здесь вроде быбыло такое же, как в обычные дни. Проезжая под деревьями королевского сада, они ненадолго попали в тень. С самого отъезда из Бретани все трое жестоко страдали от жары и старались ехать лишь в самые прохладные часы, например, до полудня, чтобы к тому же не слишком утомлять лошадей.

Обратный путь получился невеселым, хотя Фелисия старалась сделать все, чтобы не обременять подругу своим горем. Но та и сама хотела разделить его. В пути они почти не разговаривали. Полулежа на своем сиденье, сестра Джанфранко Орсини погрузилась в тяжелые думы. С тех пор как на берегу она разрыдалась и чуть было не потеряла сознание, гордая Фелисия не проронила ни слезинки. От горя у нее даже прибавилось величия, и теперь она, как никогда, походила на римскую императрицу.

На площади Людовика XV возле сине-красных зонтиков, под которыми обычно торговали яблоками и кокосовыми орехами, царило некоторое оживление. Из рук в руки передавали газеты, которые бесплатно раздавал всем босой высокий парень в безрукавке. Фелисия велела остановить экипаж и подозвать его. Парень с улыбкой подскочил к карете.

— Хотите узнать новости, сударыни? Да вот они! И сегодня ни за грош!

В руки молодой дамы впорхнули две газеты, а необычный продавец уже убегал, выкрикивая:

— Новости! Последние новости! Да здравствует Декларация!

Фелисия дрожащей рукой развернула газеты. В «Насьональ» была опубликована громоподобная статья, принадлежащая перу господина Тьера: «Законная власть поругана, начинается всевластие силы… Послушание перестало быть святым долгом граждан…» Второй газетой оказался «Глоб». Газета слыла умеренной, но сегодня и здесь пылал костер в строках, вышедших из-под пера господина Ремюза: «Свершилось преступление. Под влиянием министров король подписал тиранические указы. Мы покоримся лишь силе. И от всей души обрушиваем проклятия на головы господ Полиньяка, Пейроне, Шантелоза, Капеля и иже с ними. Их указы не имеют смысла. Мы без колебаний вверяем дело защиты законной свободы законными путями в руки самой бесстрашной в мире нации…»

За статьей следовали тексты королевских указов, Которые вкратце можно было бы изложить как: отмена свободы печати, роспуск Палаты депутатов, изменение закона о выборах, созыв избирателей на сентябрь. Кроме того, для укрепления министерства Полиньяка туда назначались новые махровые ультрароялисты.

Фелисия скомкала газетные листки и с жадным любопытством стала смотреть на площадь. Народ собирался группками. Слышались крики: «Долой министров!» и чаще всего: «Да здравствует Декларация!» Вдруг раздался звук рожка. С улицы Рояль, подходил вооруженный отряд с ружьями через плечо. Толпа подалась навстречу солдатам.

— Домой! — крикнула Фелисия. — И побыстрее!

— И так стараюсь. Тут всюду народ.

Карета въехала на мост Людовика XVI, но по мере того, как они продвигались к улице Бабилон, их буквально забрасывали все новыми и новыми сообщениями. Повсюду мальчишки раздавали газеты прохожим и торговцам. Люди читали, собирались по двое-трое, оживленно обсуждали. Странные группы можно было увидеть на парижских улицах: вместе бок о бок стояли зажиточные господа в рединготах и простые рабочие в блузах. Обсуждавшие то и дело повышали голос. Все справедливо и единодушно возмущались попыткой установления абсолютистской власти, не угодной уже никому.

На бульваре Инвалидов, около женского монастыря Сердца Иисусова, собралась толпа. Какой-то человек, взобравшись на тумбу, поддерживавшую ограду, выкрикивал:

— Правительство берет приступом редакции газет «Насьональ» и «Ле тан» . Хотят разбить типографские прессы! Нужно идти на помощь тем, кто уже дерется там! Долг всех честных людей оказать поддержку нашим доблестным публицистам! Все на улицу Ришелье!

Ему ответил гул толпы. Человека сняли с тумбы и победно пронесли по улице, в то время как целая колонна отправилась на место схватки с криками: «Долой министров!» Кто-то призывал: «Пошли в Палату! Пусть нас возглавят депутаты либеральной оппозиции!»

На обычно тихой улице Бабилон царило то же оживление, что и везде. Исключение составляли казармы швейцарцев, где невозмутимо несли вахту часовые в красных мундирах. Они, казалось, даже не замечали людей, собиравшихся вокруг. Несколько человек стояли возле дома Фелисии, там были и ее камеристка с кучером, они, оживленно жестикулируя, обсуждали что-то с кровельщиками, прибежавшими от строившегося поблизости дома.

Завидев карету, собравшиеся мигом разлетелись, как стая воробьев, а Ливия и Гаэтано поспешили к дому встречать хозяйку. На лицах у них была написана неподдельная радость.

— Известно вам что-нибудь? — спросила у них Фелисия.

— Ничего, ну, или почти ничего. В городе что-то происходит. Рабочие убегают со своих мест. Собираются воевать.

— А известно, где король?

— В Сен-Клу. Но, говорят, он послал маршала Мармона командовать войсками. Маршал должен прибыть в Тюильри. Но позволит ли мне госпожа графиня выразить, как я рада видеть ее… и госпожу де Лозарг тоже… Мы с Гаэтано так за вас волновались… Хоть получилось что-нибудь?

— Все получилось, Ливия, но, когда наши друзья добрались туда, мой брат уже умирал. Он скончался у них на руках.

Итальянцы запричитали и разразились проклятиями по адресу короля Франции, предрекая ему жуткую участь.

Но Фелисия оборвала их причитания. Это уже было ни к чему. Лучше всего начать действовать. Волнения в Париже интересовали ее гораздо больше, чем похоронные речи. Если богу будет угодно, месть наступит гораздо раньше, чем кто-либо мог предположить. Она чувствовала, как оживает после долгих часов оцепенения. Между нею и Бурбонами, убившими ее брата, начиналась беспощадная война…

Тимур тоже почуял запах пороха и предложил отправиться на разведку, пока хозяйка будет приводить себя в порядок с дороги и обедать. Он исчез, даже не дождавшись ответа, — Тимур и так был уверен, что она разрешит.

А Гортензия стала расспрашивать Ливию о том, что происходило в их отсутствие. Не показывались ли возле дома разные подозрительные личности? Нет, все было спокойно. Сан-Северо, видимо, все еще находился в Нормандии, да и маркиз де Лозарг больше не появлялся. Наверное, уже узнал о том, что внука похитили, и теперь ищет ее где-то в Оверни.

В общем, новости были вовсе не плохие, и Гортензия даже намекнула, что хотела бы съездить в Сен-Манде повидать малыша.

— Мне так его не хватает! Может, зря я тогда перепугалась и уехала? — сказала она Фелисии.

— По-моему, стоит соблюдать осторожность. Лучше подождать еще немного. Если город восстанет, а я надеюсь, так и случится, трудновато будет проехать к заставе. Поверьте, Гортензия, разумнее потерпеть хоть два-три дня. Посмотрим, как будут развиваться события. Кто знает, может быть, скоро вы сможете вообще забрать сына сюда.

Около шести появился Тимур, весь взмокший, в пыли, умирающий от жажды. Зато новостей у него было полно, и обе женщины засыпали его вопросами. Слухи подтвердились: в правительстве действительно решили разрушить типографские прессы газет, которые ослушались королевских указов. На улице Ришелье собралась толпа защищать «Ле тан» и его редактора, отважного Бода. Войска очистили площадь Пале-Рояль. Впрочем, еще раньше из галерей изнаменитого сада выдворили всех гуляющих, и теперь там обосновались военные.

Идея эта была не из лучших: люди, которых прогнали с мест, где они привыкли гулять, пополнили ряды бунтовщиков. Ибо начинался настоящий бунт… На улице Сент-Оноре и на Биржевой площади уже вовсю шли бои. И еще одна достоверная новость: маршал Мармон устроил в Лувре свой штаб и оттуда руководил войсками, вызванными для защиты министров и в особенности для охраны дома премьер-министра Полиньяка. И тут допустили промах: с тысяча восемьсот четырнадцатого года французы ненавидели маршала Мармона, герцога Рагузского, которому так и не простили эссонского предательства и выдумали даже глагол «рагузить», который означал «предавать». Назначение этого маршала главнокомандующим войсками вызывало всеобщее возмущение. Родилась даже песенка, типичная песенка парижских мостовых, ее распевали повсюду на улицах:

На белый бант ты променял трехцветный,

И лилии ты предпочел орлам,

А после — родину продал врагам.

Беги ж, предатель, — грянул час заветный!

У Тимура был звучный глубокий бас, он гудел, как церковный колокол. И, наверное, с улицы его тоже было слышно, потому что вдруг ему начал вторить другой голос, повыше:

Будь бдителен, француз, Еще живет Рагуз!

Никто почти не удивился появлению полковника Дюшана. Он снова был в своем наглухо застегнутом, несмотря на жару, черном рединготе.

— Я так и думал, что вы уже приехали, — сказал он, целуя дамам руки. — Друзья мои, близки светлые дни!

— Так, значит, все-таки восстание? — спросила Фелисия.

В улыбке сверкнули его белые зубы.

— Сейчас скажу вам, как говорил герцог де Ларошфуко: «Это не восстание, сударыня, это революция». Народ поднялся на борьбу, и охладеет он еще не скоро. На углу улицы Ришелье начали возводить баррикаду. Грабят оружейные магазины, да оружейники и сами готовы все отдать. Достают мундиры национальных гвардейцев, а только что у Сены я своими глазами видел трехцветный флаг. Ах, сударыни, какое счастье снова лицезреть синее с белым и красным!

— Но, — возразила Гортензия, — мне говорили, что войска под командованием Мармона собираются выступить против народа. Будут убитые…

— Они уже есть. На улице Сент-Оноре убили женщину. Грядут и другие жертвы, но Париж, я думаю, от своего не отступит. Так что будьте милосердны, подайте мне стаканчик вина, и я пойду обратно, к своим.

— К кому?

— Так ведь на баррикады, черт побери! Там уже есть одна большая, а к вечеру, уверен, у нее появятся малыши.

— В таком случае вы пойдете не один.

Фелисия ненадолго убежала и вскоре появилась в своем любимом мужском костюме. На бегу она проверяла пистолет с длинным дулом, а второй пистолет был заткнут у нее за пояс. Дюшан даже рот разинул от удивления.

— Надеюсь, вы не собираетесь идти со мной? Там женщинам не место.

— Я и не женщина. Я одна из Орсини, и только что убили моего брата. Мы, Орсини, знаем, что такое уличный бой. В Риме от века мы только этим и занимались: воевали против Колонны. А теперь я буду сражаться против Карла Десятого.

Гортензия тоже, воодушевившись, поднялась с места:

— И я с вами. Сейчас переоденусь…

Но Фелисия жестом остановила ее:

— Нет, Гортензия. На этот раз я пойду одна. Мне в жизни больше нечего терять. А у вас сын — вы должныдумать о нем. И не настаивайте! Вы для меня и так достаточно сделали.

— Для вас так же, как и для себя самой. Мои родители…

— Хорошо, что вы о них вспомнили. Вам никогда не отомстить за них, если умрете сами!

Ах, эта ночь! Жара немного спала, но Париж продолжал задыхаться под свинцовым колпаком. Возбужденный первой пролитой кровью (были убиты одна женщина и один мужчина из народа), город не искал забытья и прохлады. Он был настроен драться… От часа к часу вспыхивали бои где-то на улицах, люди дрались все ожесточеннее, все решительнее… Ломали фонари, выбивали булыжники из мостовой. Строили первые баррикады. В ход шло все, что попадалось под руку: фиакры, повозки, даже омнибусы… В то же время создавались и вырабатывали планы действий политические штабы. Взвешивались все «за» и «против»: ведь из-за антинародных указов выплыло на поверхность все недовольство, накопившееся за шестнадцать лет молчания. Ах, как прекрасна была эта душная ночь для тех, кто с надеждой ждал восхода нового солнца! Оставалось только договориться, каким оно будет, это солнце. Некоторые, невзирая ни на что, сохранившие верность Реставрации, хотели верить, что парижский бунт заставит призадуматься короля и он отменит свои указы. Но таких было совсем немного. Иные ждали республику. Но и они не были в большинстве. Многие видели будущее с сыном Наполеона на французском троне. Его собирались вырвать из венской тюрьмы. И наконец, четвертые под предводительством Талейрана возлагали все надежды на Луи-Филиппа, герцога Орлеанского, который, засев в своих владениях в Нейи, чутко прислушивался к раскатам грома, доносившимся из столицы.

Не в силах уснуть, Гортензия провела большую часть ночи у окна, тоже чутко прислушиваясь к тому, что происходило вдали. Вот она уловила эхо выстрелов, крики… К полуночи совсем рядом раздались команды и по мостовой застучали сапоги: это из расположенных неподалеку казарм в сторону ратуши уходил отряд швейцарцев.

Где была сейчас Фелисия? В какую безумную переделку она опять попала? Хотя почему безумную? Во всяком случае, не для нее! В этом гордом создании жила такая отвага, что, даже будучи женщиной, она не могла не оказаться в первых рядах. Фелисии Орсини скорее подходила роль предводительницы разбойников, нежели светской львицы. В воображении Гортензии она представала королевой амазонок, потрясающей пистолетом на баррикадах, и образ этот ничуть не казался ей смешным.

— Хоть бы она выжила! — молилась Гортензия. — Хоть бы вернулась! Хоть бы чуть-чуть порадовалась победе после стольких лет горя и страданий!

Но вот небо окрасилось розовым, чистая и светлая, без единого облачка, пришла заря, выкатив свой огненный мяч — солнце, скоро он покатится по небосклону, раскалится добела…

Гортензия приказала приготовить себе холодную ванну. Хоть спать ей и не хотелось, но она боялась впасть в оцепенение, как бывает после бессонной ночи.

К десяти утра из особняка напротив явилась, шурша фиолетовой тафтой, вдова де Вобюэн. С растрепанными волосами и пудрой, наложенной как попало, старая дама, казалось, была просто вне себя.

— Слава богу, вы здесь, дорогая графиня! — вскричала она, размахивая лорнетом. — Не могу больше метаться там у себя и слушать все это. Я всю ночь не сомкнула глаз.

— Я тоже, хотя это вряд ли чем-нибудь может вам помочь.

— Как вы думаете, они перережут нам горло? Эти кровопийцы, им снова дали волю! Ох, чувствую, воротятся ужасные дни девяносто третьего! Надо было эмигрировать, но я уже не в том возрасте, когда скитаются по дорогам, увы!

Хоть Гортензия и сама была встревожена, но тут все-таки улыбнулась. Конечно, ничего такого случиться с нимине могло. Народ восстал лишь из-за королевских указов, сметающих конституционную монархию и устанавливающих абсолютистское правление. Но вдова никак не поддавалась ни на какие убеждения.

— Так все обычно и начинается. Они отправились в замок Гранж-Блено за этим дьяволом Лафайетом! Бог знает, какие горести уготованы бедному королю! Я вчера послала своих людей разузнать, что происходит. Лишь немногие вернулись обратно. Остальные, должно быть, спелись с этими одержимыми! Боже, какие времена!

— Вы забываете о солдатах. Под командованием маршала Мармона в город вошли многочисленные войска.

Сморщенный ротик пожилой дамы так презрительно изогнулся, что даже отвалилась плохо приклеенная мушка.

— Этот пустобрех с карнавальным титулом? Вы что, поверили в него? Уже поговаривают, что в некоторых линейных полках начались брожения: этих проклятых бунтовщиков солдаты не хотят считать врагами. Что мы будем делать, если они побратаются и потом обернутся против нас?

— Есть еще швейцарцы. Это наемники, и у них нет никаких причин воевать против короля. К тому же расквартированы они тут поблизости.

— Милочка, вам просто ничего не известно. Знайте, что десятого августа тысяча семьсот девяносто второго года этим храбрецам ничто не помешало предать короля. Хотя многие из них честно пошли на смерть и погибали один за другим на ступенях Тюильри, где люди утопали в крови…

Гортензия чуть не ответила, что о тех событиях госпожа де Вобюэн может знать лишь понаслышке, поскольку в девяносто втором году она, по ее собственным рассказам, с самого начала выехала в Кобленц. Что, впрочем, не умаляло самопожертвования швейцарцев. Гортензия начала уже понемногу терять терпение и соображала, как бы отделаться от гостьи, все перечислявшей злодейства, о которых ей доложили: якобы бандиты захватили продуктовый склад, лишив солдат хлеба, а посты, охранявшие столицу, перешли на сторону восставших… как вдруг, услыхав знакомое название, насторожилась. Старушка произнесла слово «Венсен ».

— Извините, пожалуйста, — прервала ее Гортензия, — я что-то прослушала, так о чем вы говорили?

Та испепелила ее взглядом.

— А между прочим, это очень важно! Я говорила, вооруженная банда этих головорезов задумала захватить венсенский пороховой склад. Но склад хорошо охраняется. Там люди, получившие приказ все взорвать, но не отдать врагу…

— А если склад взорвется?

— Будут ужасные последствия. Загорится все в округе, волна разрушений прокатится чуть не на полулье оттуда.

У Гортензии замерло сердце. На полулье? Дом госпожи Моризе стоял всего в четверти лье от порохового склада. Тут соседка, потеряв вдруг весь свой воинственный пыл, рухнула в кресло.

— Там один из моих внуков, — призналась она, с досадой утирая глаза, на которые навернулись предательские слезы.

Гортензия вдруг почувствовала симпатию к этой пожилой женщине, этому обломку старого порядка. И, поскольку вдова рылась в поисках платочка, она склонилась к ней и протянула свой:

— Вам действительно страшно, маркиза?

— Ну конечно! Можно мне остаться здесь с вами? Я просто не могу больше видеть свой дом…

— Оставайтесь сколько хотите. Ливия приготовит вам свой чудный кофе и позаботится об остальном. А мне придется на какое-то время вас покинуть.

— Но куда же вы собираетесь?

— Мне… мне предстоит неотложное дело… Простите меня и, если вернется графиня, скажите, что я поехала в Сен-Манде.

— Но… это же почти что в Венсене! Как вы туда попадете? В этот час по Парижу не пропустят ни один экипаж!

— Так я пойду пешком…И, оставив госпожу де Вобюэн в недоумении восхищаться ее поступком, она поднялась к себе, надела туфли на толстой подошве, соломенную шляпу и, поручив старую даму заботам Ливии, не менее вдовы ужаснувшейся тому, что она собиралась предпринять, Гортензия вышла из дома и сразу же окунулась в уличную суету. Первое, что она услышала, был грохот пушечных выстрелов. В их тихом квартале такого шума еще не бывало, и, добежав до казарм швейцарцев, она даже обратилась к часовому:

— Это что… пушка стреляет?

Здоровенный горец с красно-кирпичным лицом важно кивнул:

— Бушка… Да, мадам… Эдо бушка… Идите к зебе домой…

Не желая вступать с ним в перепалку, она только отрицательно покачала головой и побежала дальше, к улице Бак, а оттуда на улицу Севр, где было оживленно, как никогда. У всех дверей толпились женщины и дети, люди выглядывали из окон. Старики оделись в старые мундиры. Ветераны войн империи нацепили все свои награды и прямо на улице держали совет. Вот мимо пробежал какой-то парень с корзиной, накрытой салфеткой, — такие обычно бывают у продавцов пирожных. Он раздавал мужчинам патроны. Давал и женщинам, если они просили. Он протянул парочку Гортензии, но она не взяла:

— У меня нет оружия.

— Тогда идите домой, дамочка! Здесь-то еще спокойно! Жарко только на площади Пантеона и вокруг мэрии, но долго так не продлится. Слышите, как грохочут пушки?

Действительно, пушечные выстрелы раздавались все чаще. Они слышались со стороны Тюильри.

— Я пушек не боюсь, — улыбнулась Гортензия. — Я к сыну иду…

— Лучше поберегите себя, тогда у него хоть будет мать! Нечасто попадаются такие хорошенькие мамаши!

Первую баррикаду она заметила на перекрестке Круа-Руж. Ее как раз возводили. Молодые парни в блузах-безрукавках выворачивали из мостовой огромные булыжники и складывали в кучу возле двух перевернутых фиакров, служащих остовом сооружения. Кто-то притаскивал мебель, стулья взгромождали на столы, а на них кидали мешки с землей и громоздили пустые и даже полные бочки. Сидевшие прямо на мостовой женщины рвали простыни на корпию и бинты. Мужчины готовили оружие, проверяли на просвет ружейные стволы, считали патроны. Как и вчера, здесь были и рабочие, и зажиточный люд. Богатые снимали свои сюртуки и, аккуратно сложив, куда-нибудь запихивали, а сами брали кирку и начинали корчевать булыжники или же помогали переносить мебель. Все смеялись, шутили, даже пели и, казалось, превосходно ладили между собой. Если бы не заслон ощетинившихся ружей, можно было подумать, что здесь какой-то праздник.

Гортензию весело окликнули, когда она подошла поближе. Какой-то молодой человек в черном форменном мундире, по-военному застегнутом наглухо, судя по всему, студент Политехнической школы и, видимо, главный тут, спросил ее с вершины баррикады, не может ли она им помочь.

— Я просто хотела пройти… У меня дело там…

— Слева оставлен проход. Сюда!

Он спрыгнул со своего насеста и, любезно поклонившись, предложил ей руку, чтобы помочь пройти по разъезжавшимся под ногами камням.

— Здесь не воюют, — заметила Гортензия. — Зачем вы строите баррикаду?

— Пока не воюют, но будут обязательно. Такие же баррикады возводят на всех улицах, по которым могут пройти швейцарцы на выручку тем, кто засел в Тюильри. И потом, есть еще полки, расквартированные в казармах у площади Анфер и южных окраин. Дан приказ изолировать Лувр, Тюильри и Ратушу.

— А к чему все это? Разве король не в Сен-Клу? В Тюильри никого нет.

— Никого? А предатель Мармон и все министры, которых он якобы защищает? Вот эти люди здесь, сударыня, они прокляли их. Теперь тем не будет пощады! Народ не остановится, пока не добьется победы… или пока не будет полностью истреблен… Где вы живете?

— На улице Бабилон, но…

— Неспокойное сейчас место, но все же лучше, чем на этих улицах и особенно там, куда вы направляетесь. В общем, конечно, это ваше дело, — добавил он, видя, как она нахмурила брови, — только к Сене не ходите. Идут бои за мосты.

Он снова поклонился и вернулся назад продолжать работу. Гортензия пошла своей дорогой, но чем дальше, тем труднее ей было проходить: везде строились баррикады, похожие на ту, что она видела первой. На каждой ее встречали такой же энтузиазм и такая же любезность. Шум боя слышался все ближе, хотя она еще не добралась до предместья Сен-Жермен. В Латинском квартале все бурлило, студенты в беретах и бумажных колпаках толпой с криками и песнями повалили к Сене, вооружившись всем, чем смогли разжиться у оружейников.

От нескончаемой беготни по улицам Гортензия так устала, что ей требовалось собрать все свое мужество для того, чтобы продолжать путь. У Сены и в самом деле стоял невообразимый шум. Проход по Новому мосту был закрыт, там хозяйничали линейные полки. Стреляли со всех сторон, и из серых клубов дыма, как привидения, выступали гигантские здания Лувра и Тюильри.

На набережной Гранд-Огюстен собралась толпа, однако еще можно было пройти. Присев на минуту на каменную тумбу у фонтана, чтобы перевести дух, Гортензия пошла дальше. Никто на нее и не смотрел. На набережной женщин было почти столько же, сколько мужчин. Ее чуть было не потащили за собой студенты, ворвавшиеся на мост Святого Михаила с криками «Да здравствует император!», «Да здравствует Наполеон Второй!». Она вырвалась, но тут же была подхвачена толпой орущих рабочих, мужчин и женщин. Ее увлекли за собой к Сите, и, уже сама не зная каким образом, она вдруг оказалась на набережной Лепелетье в центре плотной людской массы, двигавшейся под палящим солнцем к Ратуше. Гортензия не сразу сообразила, что находится в самом центре событий, только видела, что попала прямо в ад. Свистели пули, повсюду распространялся удушливый запах пороха, смешанный с запахом сотен потных тел, обступивших ее со всех сторон. Шляпа слетела у нее с головы и болталась сзади, сдавливая лентами горло. Волосы рассыпались по плечам. Кто-то неуклюже толкнул ее, выворачивая руку: она вскрикнула от боли. Вокруг она видела разгоряченные почерневшие лица со светлыми полосками от пота, по некоторым пурпурными ручьями струилась кровь.

В ужасе она хотела убежать, спрятаться, но не смогла: людской поток уже нес ее на Гревскую площадь, к Ратуше с остроконечной крышей, сверкающей на солнце сквозь завесу дыма. Вдруг толпа взревела, оглушая ее многоголосым эхом: это над зданием Ратуши в тот самый миг, когда большой колокол собора Парижской Богоматери начал бить в набат над обезумевшим городом, взвился трехцветный флаг. И почти тотчас же другой такой же флаг появился на северной башне собора… Воодушевление толпы достигло апогея. Позабыв об опасности, невольные спутники Гортензии, как разъяренные быки, ринулись на красные с золотом мундиры нескольких швейцарцев, которые тут же исчезли в толпе. Откуда-то появился взвод драгун, зловеще отсвечивая в клубах дыма медными касками с черными султанами. С саблями наголо драгуны понеслись на людей, шедших с набережной, чтобы не дать им просочиться на площадь. Гортензия в изнеможении тоже бежала вместе с толпой. Сил у нее совсем не осталось, она держалась на ногах лишь потому, что ее со всех сторон подпирали людские тела. Еще минута, и она не выдержит, скользнет вниз, на мостовую, и будет раздавлена наседавшими сзади или копытами лошадей.

Она уже падала, как вдруг чья-то сильная рука схватила ее под локоть и потащила к лестнице, идущей вниз, к берегу реки.

— Ну, наконец-то я вас поймал! Что вы тут делаете?

Она так устала, что даже почти не удивилась, узнав Эжена Делакруа, хотя при виде знакомого лица чуть оживилась и даже попыталась улыбнуться.

— Опять вы? Вы что, подрядились спасать меня всякий раз, когда мне будет грозить беда? Ну просто ангел, посланный прямо с небес, да и только!

— Про себя не скажу, а вот вы настоящая безумица! Куда это вы собрались?

— В Сен-Манде. Хотела поехать к сыну. Он там в опасности.

— В опасности? В Сен-Манде? Да вы с ума сошли! Она рассказала о пороховом складе, о страхах вдовы и о своей собственной тревоге. Если в Венсене будет взрыв, ребенок, живущий неподалеку, тоже может погибнуть. Однако художник недоуменно пожал плечами и сказал без всяких церемоний:

— Каких только небылиц не навыдумывают люди в такое время! И речи быть не могло о том, чтобы идти на Венсен, его слишком хорошо охраняют. Народ и так добыл достаточно пороха, чтобы продержаться восемь дней. Так что откажитесь от своей экспедиции! Да и все равно вам не пройти дальше площади Бастилии, где стоит целый полк, и Сент-Антуанского предместья, откуда на этот полк пошли в атаку по проторенному пути… Ну что мне теперь с вами делать?

Он, казалось, был вне себя. Ничего не осталось от денди, некогда посещавшего салон графини Морозини. Без пиджака, с закатанными выше локтей рукавами, оголив свои нервные руки, со следами пороха на лице и припорошенными пылью спутанными волосами, с револьвером за поясом, Делакруа походил на завзятого бунтовщика. Только с одним отличием: под мышкой он сжимал свой неизменный блокнот для эскизов.

Рядом с ними прогремело сразу несколько выстрелов, и это избавило Гортензию от необходимости отвечать на его вопрос. В то же время с лестницы к ним скатился еще какой-то молодой человек в светло-бежевом, когда-то, видимо, элегантном костюме. Теперь костюму был нанесен значительный урон.

— Я видел, как ты спускался сюда, — обратился он к Делакруа. — Здесь нельзя оставаться. Идут уланы, они будут отбивать подвесной мост, — добавил он, указав на переход, соединивший Гревскую площадь и Сите. — Тебе на голову могут посыпаться трупы.

— Хуже всего, что отсюда я ничего не увижу, — проворчал художник. — Пойдем наверх. А вы оставайтесь тут! — приказал он Гортензии. — Здесь все-таки спокойнее, чем наверху, и, если меня не убьют, я приду за вами.

— Не беспокойся, — с любезной улыбкой откликнулся человек в бежевом рединготе. — Если тебя убьют, я с большим удовольствием позабочусь о даме. Меня зовут Эжен Лами, и…

Но слова его потонули в страшном шуме. Над их головами, перекрывая грохот выстрелов, в толпе закричали: «Долой Бурбонов!» Призыв подхватили, и все стали громко скандировать: «Долой! Долой!» Шум был поистине оглушительный. В надежде увидеть, что там происходит, Делакруа бросился вверх по каменной лестнице. Вслед за ним, перепрыгивая через ступеньки, понесся его приятель.

Но долго Гортензии стоять на берегу одной не пришлось. Жестокий бой, вспыхнувший на подвесном мосту, где войска дважды отбрасывали назад восставших, заставил людей отступить на лестницы. Некоторые падали со ступеней без перил, получая сильные ушибы. Вскоре неподалеку под руководством врача возник импровизированный госпиталь, и Гортензия отправилась туда помогать…

Врач был немолод, но дело свое знал хорошо. Его руки с необычайной осторожностью касались ран. Гортензии он приказал подносить воду раненым, мучимым страшной жаждой под палящим солнцем. Он дал ей неизвестно откуда взявшийся горшок и ковшик, и сотни раз она бегала к фонтану на берегу наполнять их. Раненые с благодарностью принимали воду из ее рук. Она поила их и отмывалапокрытые копотью лица. Усталость как рукой сняло. Гортензия была горда тем, что стала всем нужна. Сознание своей, пусть косвенной, причастности к боям за свободу прибавляло ей сил. Как-то, когда она в очередной раз смачивала водой окровавленное лицо раненого и промывала его тампоном из лоскута, вырванного из нижней юбки, от которой оставались одни лохмотья, врач на минуту задержался возле нее.

— Кто вы такая? — спросил он. — Вы не похожи на женщину из народа.

— А что такое женщина из народа? Разве все мы не принадлежим к народу Франции? Пусть я живу и не в хижине, если вас интересует именно это…

— Вы аристократка, да? Это же бросается в глаза. Но руки у вас на месте, и помощь от вас немалая. Редкое явление.

— Не одна же я помогаю!

— Господи, да похоже, что одна. Еще сегодня утром я видел, как из Парижа уезжали в каретах дамочки, им не терпелось укрыться в своих загородных домах. Да и наши штабные предпочитают вести дискуссию в прохладных салонах или в конторах. — Вдруг он наклонился и отечески потрепал белокурую головку. — Продолжайте в том же духе, дитя мое. Вот нам прибыло еще работенки…

И действительно, самозваные санитары несли вниз по лестнице новых раненых. От них стало известно, что площадь перед Ратушей усеяна телами убитых и раненых. Бой велся на редкость беспощадно.

— В домах на площади люди тоже за нас, но дома там неудобные и маленькие, — сказал один из санитаров. — Здесь раненым лучше всего, пока их не перенесли в центральную больницу. Сейчас-то все подходы к ней перекрыты для тех, кто воюет с нашего берега. А из Сите уже туда носят.

— Постарайтесь добыть хоть что-нибудь для оказания первой помощи. У нас тут почти ничего нет.

— Сделаем что сможем, доктор.

Они убежали. А Гортензия дала попить вновь прибывшим и стала омывать окровавленное лицо хорошо одетого крепкого парня со страшной раной на груди. Раненый тяжело дышал, смежив веки, но, как только почувствовал прохладную воду на лице, вздохнул с благодарностью и приоткрыл глаза. И вдруг Гортензия почувствовала, как он весь напрягся у нее на руках. Она подумала, что он умирает, но, взглянув, увидела, что глаза у него широко раскрыты и он глядит на нее с удивлением и ужасом:

— Госпожа! Госпожа Гортензия!

— Вы меня знаете?

— Ну да! И вы меня тоже… Я же Флоран… бывший лакей вашего отца…

— Вы?!

Она наскоро стерла грязь и кровь с его лица и только тогда узнала… нет, она не забыла высокого парня, чуть высокомерно относившегося ко всей остальной челяди, потому что он слыл любимцем хозяина, которому, впрочем, казалось, был безраздельно предан. В особняке на шоссе д'Антен Флорана не любили, особенно Може, норовивший всякий раз, когда вывозил госпожу де Берни с дочерью, наговорить о нем с три короба.

— Теперь я вас узнала, — тихо сказала Гортензия. — Значит, вы тоже решили драться за свободу? А разве вы не остались в доме после смерти моих родителей?

— Остался? Я? Нет, только не это!

Он казался ужасно напуганным, но Гортензии помешали спросить, что с ним: старый доктор — его звали Ноден — отстранил ее, чтобы осмотреть раненого. Но тот оттолкнул врача.

— Вы не нужны мне, доктор! Я знаю, мне недолго осталось жить…

— Рана и вправду тяжелая, но нужно все-таки попробовать…

— Нет, нет… Оставьте… Дайте мне поговорить с этой девушкой… Само небо ее сюда послало… в час моей смер-ти… Не отнимайте время… которое у меня еще осталось… Сюда… сюда… мадемуазель Гортензия!

Ноден удивился, но, догадавшись, что между ними что-то происходит, медленно отошел. Да и ему уже кричали: там была женщина, потерявшая много крови. Гортензия заняла его место подле Флорана, и рука его тут же вцепилась в нее.

— Мне нужно… облегчить свою совесть… Да вы не знаете… что я пережил… с той страшной ночи…

— Вам известно, что тогда произошло?

— Да… Я даже виноват… но невольно… О мадемуазель! Вы знаете, я так страдал! Эти несчастные…

— Их убили, да?

— Вы… знали? Да, это правда. Помните… человека с кладбища?

— Да. Он тоже недавно умер в тюрьме. Но скажите, кто убил моих родителей?

— Принц… Сан-Северо… Дайте мне… сказать! Он… говорил… что влюблен… без памяти влюблен… в госпожу баронессу… Он… был уверен… что если… он сможет увидеться с ней… наедине… просить ее… молить… она ответит на его любовь.

У Флорана, видимо, было повреждено легкое, он хватал ртом воздух, и от усилий пошла горлом кровь. Гортензия хотела что-то сказать, но он жестом остановил ее.

— Он дал мне много денег… чтобы я тогда вечером… спрятал его… в будуаре мадам, где ваши родители… имели обыкновение… пить прохладительные напитки… воротившись с бала. Я был такой дурак! Я согласился. Я спрятал его… за старинной лаковой ширмой… где стояло кресло мадам… она там сидела… когда страдала мигренью… Я приготовил поднос… Ваши родители… вернулись… Они пошли в будуар… А потом я услышал… выстрелы… Я побежал туда… и увидел… как принц… вложил пистолет… в руку вашего отца.

— Но ведь вы могли позвать на помощь, разоблачить этого подлеца! Почему вы молчали?

— Он угрожал мне… Сказал… что это было по приказу… короля… И я дал ему сбежать… через окно… Я потом закрыл его…

— Но где же была горничная моей матери? Она ведь всегда ждала ее с балов, чтобы помочь снять платье и убрать драгоценности. Она что, ничего не слышала?

— Дверь… спальни была заперта на ключ… И потом… я заплатил ей… чтобы она тоже… молчала… Нам так было выгодно… нас… ведь могли обвинить…

Гортензия сжала руками виски. Ей казалось, голова у нее сейчас лопнет. Но боли, той боли, которая пронзила ее при известии о смерти родителей, уже не было. Оставалось лишь бесконечное отвращение. И еще гнев. Она ненавидела злодея, хладнокровно застрелившего ее любимых отца и мать и посмевшего затем поселиться в их доме, пользоваться их вещами, присвоить их имущество. Все это взывало к мести. Но умирающий еще не закончил.

— Я хотел… умоляю вас… меня простить… Я… я не знал… не хотел…

По щекам его катились слезы, падали ему на шею… Отчаяние его, казалось, было искренним, но как доказать это? А она нуждалась в доказательствах.

Вдруг Гортензия увидела Делакруа. Он пришел обратно на берег и, усевшись на камень, увлеченно делал зарисовки с лиц, искаженных страданием, и тел мертвецов, всех этих солдат и бунтовщиков, лежащих вперемежку. Их примирила сама смерть.

— Я запишу то, что вы рассказали, а вы подпишете, — предложила она Флорану. — Только тогда я прощу вас.

— Я… пишите скорее!

Она подбежала к художнику, отобрала у него блокнот и карандаш, вырвала чистый лист.

— Да что вы делаете? — вскричал он пораженно. — Мои рисунки…

— Речь идет о моей жизни. Я ваших рисунков не трону, но мне нужно записать одну очень важную вещь!

Она бегом вернулась к умирающему и быстро, в не-сколько строк записала его рассказ, а потом протянула ему карандаш.

— Помогите мне приподнять его! — обратилась она к художнику, в недоумении последовавшему за ней.

Тот повиновался. Флоран взял карандаш, склонился было над листком. Но вдруг у него пошла ртом кровь, и, икнув, он испустил дух. Гортензия закрыла глаза, пытаясь справиться с подступившими слезами. Бумага выпала у нее из рук. Делакруа подобрал ее, прочел…

— Как звали этого человека? — спросил он.

— Флоран… а дальше не знаю.

— Этого будет достаточно.

Он взял карандаш, нацарапал внизу листка неуверенное «Ф» и сделал кривоватый росчерк.

— Держите. Он подписал, но не полностью, не успел… Гортензия пожала плечами.

— Кто мне поверит?