/ / Language: Русский / Genre:sf, periodic

«Если», 2005 № 04

Журнал «Если»

Вперед, читатель! Вас ждут смертельные поединки, коварные заговоры, а главное — разгадка страшной тайны.

Выход найдется всегда и отовсюду. Даже из Царства теней.

Присвоив себе имя легендарного тирана, охотник рассчитывает на особую удачу в деле…

…оказывается вовсе не его лесом. И кто же здесь хозяйничает?

Избавляя людей от «рассудка памяти печальной», герой делает их счастливее. Так он считает.

Случится же с человеком такое: шел в комнату, попал в другую, а там…

Предлагаем вам новую встречу со старыми знакомыми, впервые появившимися на страницах «Если» полтора года назад.

Время мифологическое и время историческое. Оказывается, в классических произведениях «меча и магии» они существуют в непрерывном противоборстве.

«Властелин Колец» — одна киноэпопея или две?… Режиссер новой российской сказочно-молодежной комедии рассуждает не только о своем фильме… Люк Бессон идет по следам Джона Карпентера… Наглядная иллюстрация к размножению комиксов делением.

Острый разговор авторов по поводу фантастики вообще, личного творчества в частности и проблем журнала.

На книжной полке настоящий писательский интернационал: фантасты России, Болгарии, Великобритании, США, Израиля, Латвии.

Итоги самого крупного российского конвента: кто признан победителем?

Нынешний интернет-опрос показал, что не единой фантастикой жив наш читатель.

Участникам конкурса по плечу самые сложные задачи!

Что характерно: в «нормальных» условиях почти никто из авторов номера не работает в жанре фэнтези. Во всяком случае — традиционной фэнтези.


Журнал

«Если», 2005 № 04

ПРОЗА

Эстер Фриснер

На последнем рубеже

День выдался жарким, солнце палило нещадно, но процессия тянулась от самой гробницы Великого Царя, находившейся вне стен, сквозь городские ворота Урука почти до самого храма Инанны. По обе стороны мостовой по стойке смирно стояли солдаты в форме, украшенной бронзовыми пластинами, отделяя глазеющих оборванцев от участников церемонии. Время от времени знойные лучи великого бога солнца, Царя Уту, добирались до одного из них, и спустя некоторое время он с веселым лязгом падал в пыль лицом вниз. Тут же неизвестно откуда появлялась пара учеников жрецов, похожих на скорпионов в набедренных повязках, которые оттаскивали потерявшего сознание человека — одни лишь боги знают куда.

— Гробница, — сказал Намтар, замыкавший вереницу. — Уж поверьте мне, именно там окажется несчастный. Как и все мы. — Процессия слегка продвинулась вперед, и он послушно сделал несколько шагов. — Жрецы скажут, будто это знак богов — а что для них не знак богов? Они заявят, будто очередной служака настолько огорчился гибелью нашего царя, что пожелал отправиться вместе с ним в загробную жизнь. На самом деле несчастный, изнуренный жарой, хотел лишь глотнуть холодного пива, но такая мысль никогда не придет в голову нашим жрецам, о нет! Если только они сами не захотят пить.

Процессия вновь сдвинулась с места, и Намтар вместе с ней.

— Ш-ш-ш! — сказал стоявший перед ним человек. — Мы не должны разговаривать. Это торжественная церемония. Цари умирают не каждый день.

— А жаль, — отозвался Намтар. Тут ему в голову пришла мысль о неизбежных последствиях смерти царей. — Да, — продолжил он, когда на него снизошел свет истины, — как жаль, что венценосный любитель крыс не может жить вечно. Или хотя бы столько, чтобы я успел умереть от старости. Паршивый, вонючий, несчастный, эгоистичный…

— Эй ты! — Один из солдат, стоявших на обочине, решил, что пришло время устроить маленькое представление для зрителей. — Ты, идущий последним, заткнись!

— И не подумаю, — заявил Намтар, слегка покачав головой. Его высокий церемониальный головной убор со звенящими золотыми украшениями в форме ромба и яркими перьями заколыхался даже от такого легкого движения. — Я еще поболтаю. И буду говорить до конца пути, пока у меня есть силы. А что ты можешь сделать? Вывести меня из строя? Убить? — Его смех пронесся над крышами Урука, напряженный и пустой, как шорох сухого тростника.

Солдат был молод и полон желания что-нибудь доказать, хотя плохо представлял себе предмет спора. Тем не менее он воскликнул:

— Послушай, раб, есть вещи пострашнее смерти!

— Неужели? — На смуглом лице Намтара появилась учтивая улыбка. — В таком случае я должен считать, что мне повезло. Ура, ура, когда эта проклятая процессия дойдет до конца, я всего лишь умру. Какое счастье! Какая удача для жалкого раба! Нет, я не достоин такого везения. Вот что я тебе скажу, приятель: давай поменяемся местами. Я отправлюсь в путешествие, чтобы узнать, что же все-таки хуже смерти, а ты пойдешь вместо меня в гробницу и насладишься преимуществами Плана Гильгамеша о Раннем Уходе в Отставку для Рабов, Наложниц и Актеров. Возможно, мне придется воспользоваться своими связями — у тебя слишком надменное лицо для раба, наложница из тебя не получится, а если превратить тебя в актера, хм-м-м… вот что я тебе скажу, спой-ка мне сначала несколько куплетов «Полюби меня, малышка, как шлюха из Святого храма», а потом продолжим разговор.

— Какая дерзость! — Молодой солдат направил копье в ухмыляющееся лицо Намтара.

— Ты готов поставить на кон свою жизнь, солдат? — осведомился Намтар. — Ну, попробуй меня наказать. Заставь выйти из процессии и покажи, что может быть ужаснее, чем проглотить ядовитое зелье и умереть в темноте. Уж тогда-то ты меня проучишь! Заставь меня вернуться в мир и взглянуть в лицо опасностям, сразиться с чудовищами, бросить вызов самим богам — я могу продолжать и дальше молоть чепуху. Как забавно: наш мертвый царь, лежащий теперь в гробнице, не раз попадал в подобные переделки, но всегда умудрялся возвращаться домой живым. Заметь, живым. Но кто знает, возможно, ему приходилось встречаться с вещами худшими, чем смерть. Ну да — я видел его царицу.

Стражник прорычал что-то зловещее и бросился на раба, направив свое копье ему в живот. Намтар даже не пошевелился. Его ухмылка превратилась в торжествующую улыбку. Он умрет, но умрет на своих условиях. При данных обстоятельствах он радовался даже такой маленькой победе.

Однако его улыбка померкла в тот самый миг, когда он увидел четверку жрецов, успевших остановить стражника и вырвать у него из рук копье. Толпа радостно закричала. Нет, люди не были на стороне раба — они разразились бы точно таким же приветственным ревом, если бы солдат проткнул Намтара, — просто им нравились представления.

— Позор! Рявкнул старший жрец, сурово глядя на провинившегося солдата. — Гнусный комок собачей блевотины, так-то ты чтишь умершего царя Гильгамеша! И что же нужно сделать, чтобы в наши дни найти хорошего слугу?

Солдат, бормоча извинения, рухнул лицом вниз на пыльную мостовую у ног старшего жреца. Трое жрецов в набедренных повязках посмотрели на старшего, ожидая его решения. Между тем процессия продвинулась еще на несколько шагов, оставив позади небольшую группу возбужденных людей. Это движение привлекло внимание старшего жреца, и его посетило вдохновение. От его улыбки даже гриф сбросил бы оперение.

— Мы, служащие вечно живущим богам, не должны осквернять руки, наказывая смертных, которые не достойны даже войти в городские храмы. — Он подождал, пока тело распростертого перед ним солдата расслабится, после чего добавил: — За нарушение церемонии похорон мудрого Гильгамеша и попытку отнять у нашего почившего царя слугу, который должен был сопровождать нашего господина в загробной жизни, ты займешь его место, чтобы сам несравненный Гильгамеш покарал тебя. А теперь, встань! Встань и последуй в гробницу за своим господином… Кстати, когда увидишь его в загробной жизни, не забудь сказать, что Зикуарру и все парни из храма Энки передают ему привет.

Душераздирающий стон сорвался с губ приговоренного солдата. Казалось, им овладела болотная лихорадка — все его тело содрогалось, он цеплялся пальцами за прокаленные солнцем глиняные кирпичи царского тракта, словно надеялся, что это помешает другим солдатам поднять его на ноги, но лишь обломал ногти. Старший жрец посмотрел на двух стражей, стоявших рядом с ним, и едва заметно кивнул. Этого оказалось достаточно. Они поспешно бросились поднимать несчастного, мешая друг другу. Через несколько мгновений провинившийся занял место в конце процессии.

А Намтар тяжело вздохнул и пристроился за бывшим солдатом, но тут ему на плечо легла тяжелая рука старшего жреца.

— Только не ты, собака, — сказал жрец с бритым черепом.

— И чего я не должен делать? — Намтар ощутил легкое сомнение, но он достаточно долго был рабом, чтобы не испытывать напрасных надежд.

Он не мог позволить себе такой роскоши.

— Ты должен покинуть процессию. Этот солдат занял твое место. Убирайся!

Намтар нахмурился, но остался стоять. И дело не в том, что он не верил жрецам… ну ладно, он действительно им не верил, поскольку прекрасно знал, что бывает с теми, кто им доверяет. Жрецы вели привольную жизнь на самой верхушке социального зиккурата, неохотно разделяя свои привилегии с царями Урука. У них было много свободного времени. В одних праздность рождает интерес к поэзии, искусству и великим научным открытиям, в других — скуку и злобу. Какая досада, что никто не додумался создать шумерский словарь рифм, тогда в Уруке было бы больше плохой поэзии, но меньше дурацких смертей.

— Вы хотите сказать, что я могу уйти? — спросил Намтар.

Жрец кивнул.

— Взять и уйти? Иными словами, мне не придется вступить в царскую гробницу и испить из чаши жидкую смерть, верно?

Жрец вновь энергично закивал. Он казался уязвленным, как человек, которому без конца задают очевидные вопросы.

— Я не знаю, откуда ты взялся, глупец, но у нас всем известен смысл слова «убирайся». Ну, как мне еще тебе объяснить? Назвать по буквам? Хорошо: три треугольника, смотрящих вправо, два без черенков, направленных влево, четыре обычных черенка и треугольник вниз: Убирайся! Если тебя тревожит твой статус, не думай об этом — полагаю, с такой простой задачей ты сумеешь справиться. Теперь ты свободный человек. Занявший твое место солдат стал рабом. По-другому и быть не может, иначе будут потрясены основы нашего бытия.

— Свободен? — Лицо Намтара засияло. — Я свободен? В самом деле? Это очень щедро с вашей стороны, ребята из храма, раздавать таким образом чужое имущество, даже если владелец мертв. Впрочем, я не жалуюсь, — торопливо уточнил он.

Старший жрец усмехнулся.

— Речь идет о соблюдении приличий, а не о щедрости. Количество слуг, которые должны сопровождать царя Гильгамеша в загробную жизнь, определено самым тщательным образом. Так величайший из жрецов оглядывает ночное небо, чтобы набраться мудрости из движения и числа звезд, чтобы увидеть здесь, на Земле, мистические священные числа, чью верховную власть следует уважать, чтобы наши недостойные ритуалы услаждали богов.

— Иными словами, в гробнице могут спать лишь тридцать два человека, — сделал вывод Намтар. — Если не считать лошадей. — Он улыбнулся. — Нет, я не намерен оскорблять богов и нарушать священные числа. Лучше я уберусь. — И он зашагал прочь, оглянувшись лишь однажды, чтобы спросить, указав на свой блестящий головной убор: — А шляпа у меня останется?

Пока другие рабы из погребальной процессии допивали ядовитое зелье, Намтар сидел в прохладной, хорошо знакомой ему таверне и потягивал горькое пиво из глиняной кружки через бронзовую фильтрующую соломинку. Ему не позволили оставить себе головной убор; такое сокровище не могло принадлежать оборванцу. И все же он был ужасно доволен тем, как закончилось это утро. Удаляющаяся погребальная процессия царя Гильгамеша с тем же успехом могла находиться на Луне.

— Принеси еще одну, Пуаби! — обратился он к хозяйке таверны. — Никогда бы не подумал, что свободный человек испытывает такую жажду.

Пиво разносила женщина с плоским лицом и руками, похожими на сваи. Она и Намтар были старыми друзьями, и он часто приходил в эту таверну в те дни, когда его усопший господин разрешал своим рабам отведать точно отмеренную дозу свободы. Один или два раза (или семнадцать), они составляли отличную пару во время Празднества Инанны, когда сначала пили в огромных количествах пиво, а потом доставляли друг другу удовольствие в постели, хотя едва ли об этом можно было догадаться сейчас, когда Пуаби бросала на него свирепые взгляды. Она вразвалочку подошла к столу Намтара с кружкой своего лучшего пива и с таким грохотом поставила ее, что глина треснула. Слегка захмелевший Намтар с болью посмотрел на кружку, из которой вытекало пиво.

— Какая досада, Пуаби! — воскликнул он, растягивая слова. — Как жаль, что пропадет столько хорошего пива. — Тебе следует быть поаккуратнее.

— А тебе следовало бы радоваться, что я разбила кружку об стол, а не об твою тупую башку! — Глаза Пуаби сверкали от ярости. — Допивай и проваливай из таверны! Если я когда-нибудь увижу твою несчастную рожу, то разобью ее камнем — можешь не сомневаться!

Намтар решил, что знает, почему Пуаби так на него сердита.

— Послушай, дорогая, я и правда не могу заплатить за кружку — глупый жрец не разрешил мне сохранить шапку, но за мной не пропадет. Теперь я свободный человек! Все, что заработаю, будет моим. Они хотели, чтобы я отправился с царем Гильгамешем в качестве запасного гончара, на случай, если царь вдруг скажет: «Эй! Я знаю, что умер, но мне бы не помешала дюжина новых чашек. Никогда не знаешь, кто тебя навестит в Земле мрака и пепла». А для выполнения срочного заказа потребуется два гончара — я и Иби-Син. Конечно, Иби и сам справится. Он шел впереди: сейчас он, наверное, вместе с царем осваивается на новом месте. Ну, а что касается меня, то для гончара всегда отыщется работа среди живых. Как только я найду подходящее место, сразу же с тобой расплачусь!

Удивительно, какую сильную боль может причинить взрослому человеческому телу бронзовая соломинка для пива в руках многоопытной хозяйки таверны. К тому моменту, когда Намтар сумел открыть глаза и приподнять голову, Пуаби уже держала в руках кружку с пивом. Она подняла ее над головой, и ему не потребовалась помощь математика из храма, чтобы определить, что траектория ее движения должна закончиться прямехонько у него на голове.

— Что… что я такого сказал? — бывший раб испуганно прикрыл череп обеими руками.

Он неожиданно протрезвел, однако лучше ему не стало.

— Неужели ты настолько глуп? — осведомилась Пуаби.

— Да, если верить жрецу, который приказал мне убираться.

— Жрецы! — В приступе отвращения Пуаби умела плеваться не хуже верблюда. Нескольким посетителям пришлось пригнуться, когда увесистый плевок угодил в противоположную стену. — Только не надо про жрецов! Неужели, если все они бессердечны, мы должны стать такими же? Так за что же я на тебя набросилась? — Она медленно опустила кружку. Ярость исчезла, осталась усталая беспомощность. — Ты и в самом деле не понимаешь, что наделал? С тем же успехом я могла бы обвинить во всем стульчак, который не дает заднице жреца оказаться в куче дерьма, где ей только и место. Стульчак делает лишь то, для чего он предназначен. Ты ничем от него не отличаешься. Вставай. — Она коснулась его ноги ступней в сандалии. — Я должна перед тобой извиниться, но лучше угощу тебя пивом. Только глупец пытается учить уму-разуму кочан капусты. — Она дождалась, когда Намтар усядется на прежнее место, поставила перед ним кружку с пивом и поспешила в заднее помещение таверны.

Намтар с недоумением посмотрел на стоящую перед ним кружку, потом перевел взгляд на дверь, за которой скрылась Пуаби, и спросил у других посетителей:

— Кто-нибудь уразумел, о чем она говорила?

— Понятия не имею, — ответил мужчина, от которого несло овчиной. — Однако наблюдать за вами было любопытно.

Хорошо одетый купец, сидевший напротив, протянул руку и треснул простака по голове.

— Глупый пастух! — проворчал он. — Если бы ты жил среди цивилизованных людей и обладал женой, которая не блеет, а говорит, то понял бы, что это все из-за сестры Пуаби, Сабит.

— Откуда же я мог знать? — спросил пастух, почесывая голову и с опаской поглядывая на купца. — Я пришел в город всего три дня назад.

— Да, но ты большую часть времени провел здесь, сидя за столом или валяясь под ним. — Похоже, купец принадлежал к категории людей, которые свысока смотрят на тех, кто занимает более низкое положение. Ему повезло, что у него был большой вздернутый нос, который облегчал решение этой задачи.

— В том месте, где я живу, выдался удачный год для овец и неудачный для пива, — ответил пастух. — Неужели ты станешь меня винить за то, что мне хочется выпить?

— Если бы ты хоть иногда пользовался ушами, а не глоткой, то мог бы заметить, что наша хозяйка часто плачет или отпускает злобные ругательства в адрес царя Гильгамеша, жрецов и всех богов и богинь, известных в Уруке.

Пастух пожал плечами.

— Не стану врать, ничего я не заметил. Женщины постоянно плачут или ругаются.

В следующий миг он получил по зубам — теперь уже от Намтара. С проклятьями и рыданиями пастух схватил свои вещи и выбежал из таверны.

— Друг, так что ты сказал? — Намтар, просительно сложив руки, обратил умоляющий взгляд на купца. — Три дня? Но три дня назад умер царь Гильгамеш. Почему его смерть заставила Пуаби ругаться и плакать? Она ненавидит его с тех самых пор, как ее маленькая сестренка Сабит попала к нему… — он замолчал.

Неожиданно Намтар все понял. Купец снизошел до кивка.

— …да, и стала любимой служанкой царя. Вот почему, когда подошло время похорон…

— …царица включила имя Сабит в жертвенный список! — Глаза Намтара широко раскрылись. — Мне показалось, что я узнал ее, когда нас собрали во дворе храма в наших звенящих шапках, но там была такая толпа. О, нет! Бедная Сабит! Бедная Пуаби! Вот почему она так меня ненавидит: мне удалось избежать участи ее сестры. — И Намтар так тяжело вздохнул, что мог бы вызвать зависть у Энлиля, бога ветров.

Купец ухмыльнулся.

— Только не делай вид, что тебя это очень расстраивает. Ты и думать забыл о том солдате, который занял твое место. Если бы у тебя был выбор между спасением жизни Сабит и своей собственной, мы оба знаем, что бы ты сделал.

— Вовсе нет! — воскликнул Намтар с жаром человека, пытающегося опровергнуть жестокую истину. — Я даже не знал, что Сабит идет вместе с нами! Иначе я попросил бы жрецов пощадить ее, а не меня. Да, попросил бы! Ей едва исполнилось пятнадцать, бедное дитя, а я старый человек, разменявший двадцать седьмой год. Глупые жрецы — их священные числа нисколько не пострадали бы, а Сабит осталась бы в живых. Пуаби обрадовалась бы, и… и… и… — Он принялся возбужденно размахивать руками, привлекая к себе внимание посетителей таверны.

Купец с интересом наблюдал за ним.

Наконец Намтар успокоился и сказал:

— Но сейчас все это уже невозможно. Слишком поздно. Служанки царя шли в самом начале погребальной процессии. Сабит уже испила чашу забвения и умерла. И я ничего не могу с этим поделать.

Купец пододвинул Намтару еще одну глиняную кружку.

— Давай поспорим! — предложил он.

Вспыхнул зеленый свет, налетел ветер, подобный дыханию тысячи демонов, и богиня Инанна покинула свое обличье смертного и предстала перед потрясенными клиентами Пуаби, которые тут же упали в обморок.

Только не Намтар. Он лишь обмочился. Нос богини сморщился от отвращения.

— Смертные, — сказала она, ни к кому не обращаясь, затем ее многоцветные одеяния взметнулись, она схватила бывшего раба и исчезла вместе с ним.

— Где мы? — спросил Намтар, вглядываясь в темноту.

— В царстве моей сестры, — ответила Инанна.

Намтар различил почти человеческую нотку страха в голосе богини, но не слишком удивился. Он слыхал разные истории.

Когда умер смертный любовник Инанны, богиня любви и войны решила вернуть его из потустороннего мира, где правила ее сестра Эрешкигаль. В своих лучших одеждах и украшениях Инанна спустилась в темные земли мертвых, потому что ей ужасно хотелось лягнуть сестру в задницу своими изящными золотыми сандалиями и вернуть возлюбленного.

Но у нее ничего не получилось. Перед многочисленными вратами, преграждающими дорогу в царство мертвых, Инанне приходилось договариваться с могущественными силами, постепенно расставаясь с украшениями и прекрасными одеждами. Наконец она предстала перед троном Эрешкигаль, обнаженная и беспомощная.

Эрешкигаль взглянула на жалкую фигурку Инанны и поступила с ней так, как и положено поступить с сестрой-соперницей. Она убила Инанну. Но боги не похожи на людей. Хотя смерть богов неизбежна — иногда, чтобы исполнить пророчество или почтить какой-нибудь тайный закон Вселенной, порой, чтобы заставить смертных сидеть смирно и слушать внимательно во время долгих церемониальных служб, или просто для того, чтобы сделать историю более интересной. Правда, это для богов лишь временное неудобство. Натягиваются божественные струны, на небесах заключаются сделки — и боги возвращаются к жизни.

Теперь она пришла в земли мертвых вместе с Намтаром. Почему богиня войны и любви так охотно вновь посетила место своего унизительного поражения? Бывший раб не смог бы ответить, даже если бы от этого зависела его собственная жизнь (оставалось лишь надеяться, что до этого не дойдет).

— О Лучезарная, зачем мы пришли сюда? — спросил он дрожащим голосом.

— Чтобы все исправить, — ответила Инанна. — Пуаби, владелица таверны, была одной из моих самых верных почитательниц. Вернуть ее сестру из мертвых — самое меньшее, что я могу для нее сделать.

— Нет, самым меньшим было бы гарантировать, что ее пиво никогда не будет киснуть. А вернуть ее сестру — это самое большее, что ты можешь для нее сделать. Со всем уважением, Лучезарная, — быстро добавил он. — Но я все равно не понимаю, зачем я здесь.

Тут богиня радостно заулыбалась.

— Я думала, ты догадался. Старший жрец ведь все тебе объяснил — во всяком случае, попытался. Дело в священных числах. Понимаешь?

Глаза Намтара широко раскрылись. Холодные пальцы отчаяния коснулись его спины, сжали горло и грудь, и он ощутил, как его мужские достоинства съеживаются, точно кисть винограда в песчаную бурю.

— Ты привела меня сюда, чтобы обменять мою жизнь на жизнь Сабит, — прошептал он.

Богиня потрепала его по щеке и ухмыльнулась:

— А ты умненький. Только не надо на меня так смотреть, мой дорогой: ты сам сказал, что поменялся бы с ней местами, если бы не было слишком поздно!

— Но тогда уже было слишком поздно! — так громко закричал Намтар, что спугнул стаю лишенных тел душ.

Темные пространства подземного царства содрогнулись от его пронзительного крика, и Инанна побледнела.

— О, чудесно, — пробормотала она. — Ну, вот и все… Глупый смертный! Я надеялась, что мы сумеем найти Сабит, а потом быстро и незаметно поменяем ее на тебя, но теперь ты привлек ее внимание…

Инанне не требовалось уточнять, кого она имела в виду. Речь могла идти только о ней: души начинали летать, словно сухие листья на ветру, лишь перед появлением мрачной и зловещей госпожи — Эрешкигаль.

Намтар сжался, но глаза закрывать не стал. Эрешкигаль вызывала благоговение, и он не мог оторвать от нее взгляда. Она была прекрасна, богиня обладала тревожным очарованием незнакомых пределов Южного моря и могуществом, подобным сотрясающей мир буре. Нет, Инанна все-таки была красивее, но Намтар не прогнал бы Эрешкигаль со своей циновки…

Эрешкигаль стояла перед своей сестрой, и души мертвых теснились у нее за спиной. Богиня направила палец с ногтем, выкрашенным в рыжий цвет, на Инанну.

— Кто тебя послал? — резко спросила Эрешкигаль.

Инанна прикусила нижнюю губу и попыталась сохранить остатки своего божественного величия, но истории о ее временном пребывании в царстве мертвых оказались правдивыми. Она помнила все ужасы своего испытания, за исключением самого мгновения смерти. Она бросилась лицом вниз к ногам Эрешкигаль, ее великолепное тело дрожало — слишком поздно богиня поняла, какую ужасную ошибку совершила, явившись сюда в сопровождении всего лишь жалкого смертного. Закрыв голову руками, она пробормотала нечто невнятное.

Однако ее ответ не удовлетворил Эрешкигаль.

— Отвечай! — закричала она. — Зачем ты явилась ко мне? Неужели ты опять завела смертного любовника? Это он? — Она мельком посмотрела на Намтара. — Неужели ты серьезно?! — А потом вновь повернулась к Инанне. — И почему ты явилась в мое царство не через врата, как положено? На тебе украшения и одежды, твои… ой, какие чудесные сандалии! Могу я их примерить?

Намтар наблюдал, как Эрешкигаль сняла золотые сандалии с ног своей притихшей сестры. Они оказались слишком маленькими, и Эрешкигаль заметно рассердилась. И хотя хмурое лицо Эрешкигаль было мрачным, как недельной давности кровь, Намтар вдруг перестал испытывать страх. Его посетило откровение, вроде того, что снизошло на него, когда он вступил в спор с несчастным солдатом. Его дух обрел удивительную безмятежность, источником которой являлась вовсе не храбрость и даже не бравада, а уверенность в том, что ему уже нечего терять.

«Я и так в Царстве пыли и пепла, — подумал он. — Что же может сделать со мной богиня? Отослать в страну, где еще больше пыли и пепла?»

Он расправил плечи и спокойно проговорил:

— О царица Эрешкигаль, великая владычица мертвых, я гончар Намтар. Именно мои молитвы призвали твою сестру, богиню Инанну. По моей просьбе она предстала перед тобой.

Эрешкигаль нахмурилась.

— Из-за молитвы гончара? Едва ли это могло произвести впечатление на мою сестру. Неужели ты всего лишь гончар?

— Ну, раньше я был рабом, но когда умер царь Гильгамеш… — произнес Намтар и развел руками — мол, что тут поделаешь?

— Гильгамеш… — Никто бы не сумел прошипеть это имя с большей ненавистью, чем богиня мертвых. Земля задрожала от ее гнева. — О, то был великий день, когда этот жалкий хвастун оказался в моей власти. — Она так сильно сжала кулаки, что ее смуглые пальцы побелели.

— Кажется, тебе он не слишком нравился? — осведомился бывший раб.

— А ты, я вижу, не отличаешься умом! — парировала богиня. — Проклятье на голову Гильгамеша! Он пытался найти способ, который помог бы смертному ускользнуть от меня. Он искал вечную жизнь!

Намтар заметил, что, когда Эрешкигаль гневается, на лбу у нее набухают жилы, а из глаз начинает литься кровь. Он мудро решил не упоминать об этом — а вдруг дама придает значение своей внешности.

— Верно, но не следует забывать главное: он потерпел неудачу, — напомнил Намтар. — Да, он нашел цветок вечной молодости, но не сумел извлечь для себя никакой пользы. Глупец положил его на землю, и змей сожрал цветок! И тогда он умер — царь Гильгамеш, а не змей, — так что его поиски закончились раз и навсегда. Тебе следует научиться видеть положительную сторону вещей, о Властительница мертвых!

— Дело вовсе не в том, что Гильгамеш потерпел неудачу, — прорычала Эрешкигаль, точно страдающий расстройством пищеварения лев. — Беда в том, что он дал жалким людишкам новые идеи. Он не сумел получить бессмертие, но был первым, кто попытался. Именно он виноват в том, что появились орды его подражателей, убежденных в том, что кто-то из них добьется успеха. Благодаря этому мерзавцу вы, жалкие мошки, обрели надежду. Вы цепляетесь за жизнь, а некоторые из вас не прекращают борьбу даже после того, как спускаются в Царство пыли и пепла. Ты когда-нибудь слышал, что говорят оптимистичные идиоты? Они отказываются проводить вечность, пожиная тоску и упиваясь отчаянием. Они скитаются по теням и рассказывают друг другу, что это лишь временные неприятности, что мои владения не бесконечны, мое влияние не вечно, что наступит день, когда придет новый бог и посмотрит на происходящее их глазами! Мне даже удалось поймать некоторых — они осмелились летать в темноте и петь — петь! И если ко мне в руки когда-нибудь попадет болван, который похоронил этого проклятого мастера арф вместе со всеми его инструментами и материалами, я убью… э-э-э, я скажу ему все, что о нем думаю. Надежда! Радость! Арфа! Пение! Разве так следует проводить загробную жизнь?

Намтар сочувственно поцокал языком. Он даже настолько набрался дерзости, что подошел к возбужденной богине и похлопал ее по плечу.

— Вижу, мы пришли не в самое удачное время, — сказал он. — Мы у тебя загостились, не хотелось бы показаться назойливыми… Так мы пошли? — Он даже сделал несколько шагов, но вовремя вспомнил, что не знает обратной дороги. Вернувшись к Инанне, которая все еще лежала лицом в пыли, он легонько потряс ее за плечо. — Лучезарная, если бы ты указала направление… — начал он.

Инанна села так быстро, что сбила Намтара с ног. Похоже, богиню посетило такое же откровение, что и Намтара. Богиня любви и войны была готова действовать. Божественные рассуждения недоступны простым смертным, однако Намтару показалось, что он слышит мысли Инанны: «Почему я так боюсь этой суки? Однажды она меня уже убила — верно, было довольно скучно, да и пахло отвратительно, и почему-то у меня в носу копошились червяки, но я отсюда выбралась! И если она больше ничего не может, то ей меня не остановить!»

— О сестра моя, не трать больше времени на разговоры с недостойным смертным, — заявила Инанна, поднимаясь на ноги. — Он лжет, как тощий осел на рынке. Наше появление здесь не имеет к нему никакого отношения. Неужели я бы откликнулась на молитву жалкого гончара, к тому же раба!

— Ты совершала и более дурацкие поступки, — заметила Эрешкигаль. — Если ты его любишь, то, конечно, ответила бы на его молитвы.

Инанна фыркнула.

— Неужели он похож на человека, которого я могла бы полюбить?

— Эй! — запротестовал гончар, но богини уже не обращали на него внимания.

В ответ на язвительные замечания Эрешкигаль следовали не менее ядовитые реплики Инанны. Они давно перешли на личности. Намтару даже показалось, что божественные сестры получают удовольствие от перепалки. Бормоча под нос ругательства, он отошел в сторонку и уселся на землю среди мертвых.

Когда богини исчерпали запас взаимных оскорблений, Инанна перешла к делу и рассказала, зачем она привела Намтара из таверны Пуаби.

— …солдат, молодой, сильный, красивый, ты представляешь? Они спасли жизнь этому жалкому типу и предали смерти бедного, милого красавца. И за что? Из-за какой-то ерунды! Глупые жрецы. Я намерена наслать на них проказу, когда вернусь, вот увидишь! И чирьи. Да, обязательно чирьи! Жрецы их ненавидят.

— Ты всегда была неравнодушна к мужчинам в форме, — со смешком заметила Эрешкигаль. — Давай я угадаю кое-что про твоего солдата. Большое копье?

Инанна в ответ лишь облизнула губы, что заставило ее сестру расхохотаться таким непристойным смехом, что покраснела бы даже невинная овечка.

— Это нечестно, — продолжала богиня любви и войны. — Какое ужасное расточительство. Я бы предприняла определенные шаги раньше, но мне не удалось вытащить его из похоронной процессии.

Эрешкигаль кивнула.

— Мистические священные числа. Из всего, что утверждают жрецы, когда описывают принципы устройства Вселенной, это единственное — верно.

Намтар, разинув рот, слушал разговор сестер.

— Так вот в чем дело, — пробормотал гончар, подтягивая колени к подбородку. — Молитвы Пуаби можно засунуть в задницу, божественная потаскуха просто хотела заполучить солдатика. Она и не собиралась менять мою жизнь на жизнь Сабит!

— Ты только сейчас это понял? — Слова донеслись откуда-то справа из темноты и были такими тихими и невесомыми, что Намтар усомнился, слышал ли их.

— Кто здесь? — спросил он.

Обитатели жуткого царства Эрешкигаль не сохраняли ни малейшего сходства со своими брошенными телами. Больше всего они походили на крылатые тени, серые, словно пепел, любимый материал богини Эрешкигаль для внутреннего убранства ее владений.

Тень, к которой он обратился с вопросом, быстро взмахнула левым крылом — получилось, что она легонько толкнула его в плечо.

— Ну, кто еще захочет поговорить с тобой, глупыш? Это я, Сабит.

— Сабит… Конечно, я тебя узнаю. Я бы узнал тебя в любом месте, — галантно солгал он лишенной облика тени. Почесав в затылке, Намтар добавил: — Пуаби передает тебе привет.

Крылатая тень захихикала.

— Пуаби не передавала никаких приветов. Моя сестра безутешно плачет. Она ужасно скучает без меня, а сейчас и вовсе пребывает в ужасе, полагая, что после того, как Инанна явилась в ее таверну и устроила отвратительную сцену, никто не захочет туда ходить. И еще она сожалеет, что сделала с тобой при помощи бронзовой соломинки.

— Откуда ты знаешь?… — начал Намтар.

— Смерть открывает многие врата, — серьезно проговорила тень Сабит. Потом она издала непристойный звук, хотя Намтар никак не мог сообразить, как ей это удалось. — Так бы сказали глупые жрецы. Истина же состоит в том, что после смерти боги делают все тайны мира открытой книгой. Почему бы и нет? Ведь мы уже никак не способны использовать эти сведения.

— Значит, ты знаешь, что я…

— …никогда не предлагал занять мое место здесь? Конечно. — Тень Сабит еще раз игриво толкнула Намтара крылышком. — На твоем месте я бы поступила точно так же, схватила бы свою жизнь и побежала бы, как огонь по ячменному полю. Ну разве человек в здравом уме может согласиться прийти сюда?

Пока Сабит говорила, Намтар заметил, что вокруг них собирается уйма других крылатых теней. Они тихим хором подтвердили слова Сабит, хотя ни у одной из теней не было рта, горла или языка. Бывший раб услышал слабый и печальный перезвон золотых колокольчиков, украшавших шапки несчастных рабов, сошедших в обитель смерти вслед за царем Гильгамешем.

— Иби-Син? — спросил Намтар.

Он не слишком на это рассчитывал, но хотел проверить свои подозрения.

— Да, я, — приглушенно ответила одна из теней. — Значит, ты все-таки решил присоединиться к нам, Намтар? Опоздал, как обычно, и не надел форму, ты всегда был таким.

— Иби, мы были рабами. Какая форма?

Однако доводы Намтара не произвели впечатления на его прежнего наставника. Старый Иби-Син всегда был педантом, когда вставал вопрос об одежде гончара. Старик обожал всех учить. Смерть ничего не изменила.

— Призвание человека должно находить отражение в его одеянии. Если хочешь знать, это социальный контракт. От самого жалкого собирателя глины до Великого Царя каждый должен делать то, что от нас требует должность. Даже боги должны склоняться перед законами, в противном случае мы погрузимся в первородный хаос!

— Послушай, мою шапку отобрал жрец. Так что он и виноват в возникновении первородного хаоса.

Тень Иби-Сина исполнила тот же трюк, который ранее продемонстрировала тень Сабит — он ткнул Намтара своим крылом, только сделал это совсем не по-дружески. Намтару показалось, что его протаранили, он потерял равновесие и упал в пыль.

— Эй! — запротестовал Намтар. — За что? — Его досада тут же переросла в тревогу.

От Иби-Сина и других окруживших его теней исходила злоба.

Волна горького отвращения накатила на Намтара. Не требовалось быть пророком, чтобы понять причину их недовольства.

«Я жив, и они мне завидуют, — подумал Намтар. — Ничего удивительного».

Он встал и пошел прочь. Мрачные тени, не отставая ни на шаг, последовали за ним, хотя у них не было не только лиц, но и ног.

Намтар почувствовал, как его охватывает холодный ужас. Что они с ним сделают, если сумеют схватить? Намтар слышал, что мертвые не имеют власти над живыми, но вдруг это лишь очередной образец «знаний» жрецов? Он ощутил прикосновения Сабит и Иби-Сина. А что будет, если все рабы, сошедшие сюда вслед за Гильгамешем, попытаются наброситься на него? Намтар прекрасно понимал, что очень скоро узнает ответ на свой вопрос, если подпустит к себе тени, но предпочитал не ставить опытов на собственной шкуре. Он продолжал отступать, не сводя глаз с рассерженных теней, пока не наткнулся на нечто твердое.

— Что ты здесь делаешь, раб? — голос за спиной Намтара не принадлежал Инанне или Эрешкигаль, если только вышеназванные леди не решили изменить тембр на баритон, чтобы окончательно смутить своих почитателей.

Намтар обернулся и увидел существо, которое не было похоже ни на крылатые тени, ни на сияющих богинь, ни на смертных людей. Однако в нем было немного от всех трех. Ниже шеи клубился туман обычного призрака, но лицо сохранилось так хорошо, что Намтар сразу же его узнал.

— Царь Гильгамеш! — воскликнул он, автоматически поднимая руки вверх, чтобы воздать положенные монарху почести — впрочем, это помогло бы ему в случае необходимости защититься от удара.

Дух рассмеялся, и все его существо засияло так ярко, что тьма Царства пыли и пепла рассеялась. Угрожающая толпа теней, заставившая Намтара отступить к несуществующему углу, также отодвинулась от света. Лишь душа Сабит, единственная из всех, не питавшая ненависти к Намтару, осталась на прежнем месте.

— Приветствую тебя, Намтар! — казалось, веселый голос Великого Царя наполнил владения Эрешкигаль. — Нам не хватало тебя. Они послали другого человека вместо тебя — кажется, солдата, — но солдат и без того было слишком много; когда же понадобится сделать новый набор красивых глиняных сосудов, от него не будет ни малейшего проку.

— Ну, да… — Намтар яростно почесал в затылке. Он не знал, куда обратить свой взор. — Я хотел сказать… разве Иби-Син с этим не справится?

Гильгамеш вновь расхохотался, и свет озарил подземное царство.

— Да, ладно, ладно, я пошутил. Взгляни вокруг! Ты видишь таверны или винодельни? Зачем мне здесь чашки? Или солдаты, арфисты, охотники и служанки, если уж на то пошло? — Он покачал головой. — Глупые жрецы. Они правильно поняли мистическое значение чисел, но не более того. К тому же я не заметил, чтобы они отправили со мной хотя бы кого-нибудь из своей братии.

Намтар решил, что сейчас не самое лучшее время передавать привет от Зикуарру, жреца Энки. Вместо этого он сказал:

— Ты неплохо выглядишь для человека… в твоем положении… учитывая все обстоятельства, о Великий Царь.

Лицо Гильгамеша было чем-то большим, чем плоть, а руки — чем-то меньшим, и все же, когда он положил ладонь на плечо Намтара, бывший раб ощутил ее.

— Мы находимся в месте, где титулы и заслуги ничего не значат, Намтар. Здесь я царь теней, а теням наплевать на слово царей. Здесь я просто Гильгамеш.

— Прошу прощения, о Великий… но мои глаза убеждают меня, что ты куда значительнее, чем эти тени. У тебя сохранилось лицо. Да и они выказывают тебе уважение.

— А если не станут? — Гильгамеш пожал плечами. — Все дело в легендах. Легендах обо мне. Они всегда делают человека более значительным, так что даже здесь что-то остается. Впрочем, в конечном счете это ничего мне не даст. Да, у меня есть лицо, и я сияю, точно задница бабуина; наверху я мог бы благодаря этому и серебряной монетке купить вина. А здесь — кажется, я уже говорил, — здесь вина нет.

Намтар видел проблему несколько в ином свете, нежели умерший царь.

— Если легенды о твоих подвигах придают тебе сияние, о Гильгамеш, и если этот свет может держать на расстоянии обычные тени, я в твою честь вылью несколько мер вина, когда вернусь домой.

Гильгамеш покачал головой.

— Это не стоит дюжины мер вылитого вина и маленького кусочка влажной земли. Мы, духи, не ощущаем жертвоприношений смертных.

Но я все равно помогу тебе покинуть это место и благополучно вернуться в Урук. Богиня Инанна ловко заморочила тебя ложью, которую Любовь и Война используют со дня творения. Моя сила будет убывать вместе легендами обо мне, но пока у меня еще кое-что остается, и я с радостью преподам этой даме урок.

Тень упала на Гильгамеша и Намтара, а также на все души, отступившие подальше от сияющего царя. Над ними угрожающе нависли Инанна и Эрешкигаль, сложившие руки на груди и нахмурившие брови.

— Я же говорила тебе, что от него одни неприятности, — сказала сестре Эрешкигаль.

— А, чепуха, — ответила Инанна. — Ну что он может сделать? Он ведь мертв. Если ты разрешишь мне поменять смертное ничтожество на моего солдата, чем помешает этот Царь Пустоты?

В ответ Эрешкигаль взмахнула рукой над толпой теней из гробницы Гильгамеша, призывая одну из них к себе. Затем она подняла руку к своему сверкающему головному убору из золота и самоцветов, прапрапрадедушке звенящих шляп. Сняв безупречной формы ромб из великолепного лазурита, камня небес, она протянула его сестре.

— Возьми, — сказала она. — Этот талисман дает обладателю камня право вывести из моего царства любую попавшую сюда душу, если взамен будет предоставлена другая душа. Душа, выведенная наружу, обретет свое прежнее тело, как только покинет подземный мир. — Увидев, что Инанна уже открыла рот, Эрешкигаль поспешила добавить: — Нет, оно не будет таким же, как перед смертью. Человек не вернется в тело, которое было отравлено. Он будет живым и здоровым, как ты того желаешь, и для меня оскорбительно, что ты могла подумать, будто я способна на такой гнусный трюк. Вот талисман, вот гончар, вот твой солдат. Прикоснись талисманом к солдату, а другую руку возложи на гончара — и считай, что дело сделано.

Инанне не пришлось повторять дважды: она ткнула талисманом из лазурита в тень солдата и со словами «Иди к мамочке!» схватила Намтара прежде, чем он успел удрать.

Ничего не произошло.

Инанна проделала те же манипуляции во второй раз, и вновь ничего не произошло, но теперь это произвело впечатление. Богиня любви и войны бросила выразительный взгляд на сестру, а Эрешкигаль невинно захлопала глазами, но было видно, что она не удивлена.

Взяв ромб из лазурита, властительница мертвых потрясла его, а потом с важным видом поднесла к уху, словно рассчитывала что-то услышать.

— Он действует, — заявила Эрешкигаль. — Так что существует только одна причина твоей неудачи. — Она показала на Намтара, стоящего рядом с Великим Царем Урука. — Я сказала тебе, что от него одни неприятности — жив он или мертв. До тех пор, пока гончар прижимается к Гйльгамешу, он находится под защитой его героической ауры, мешающей талисману. Дурацкие легенды. Они пристают ко всему, к чему прикасаются, точно мед. Для талисмана гончар пахнет как настоящий герой, поэтому он и не дает поменять его на обыкновенного смертного вроде твоего солдата — получается неравный обмен.

Инанна разозлилась, повернулась к Намтару и сказала:

— Говорю тебе в первый и последний раз: убери свои руки и отойди от героя.

А Намтар все с той же холодной решимостью, которую он уже демонстрировал в этот день, покачал головой и ответил:

— Чтобы ты превратила меня в одну из несчастных теней? Со всем уважением, о Лучезарная, отправляйся и займись любовью сама с собой.

Говорят, что тупиковая ситуация не могла разрешиться много дней. Конечно, это неправда, но так звучит гораздо эффектнее. Тем не менее не следует забывать, что Намтар был смертным и не смог бы противиться богине в течение многих дней без воды и пищи, в то время как в распоряжении Инанны была вечность.

На самом деле Инанна, которая могла и подождать, обладала устойчивостью внимания хорька. Когда ее божественная угроза не возымела действия, и гончар показал, что не собирается отступать, она нахмурилась и смотрела на него в течение семи вздохов, после чего швырнула талисман из лазурита и заявила:

— Проклятье. Я найду себе другого солдата. Их полным-полно. — И с этими словами она исчезла.

Эрешкигаль довольно фыркнула.

— А я уж думала, что она никогда не уйдет. — Властительница мертвых потрепала Намтара по голове. — Ты настоящее чудо, маленький человечек. Мне понравилось твое хладнокровие. Быть может, аура героизма принадлежит тебе самому.

— Великая Властительница, ты оказываешь мне слишком большую честь. — Намтар поднял руки и поклонился. — Но не стоит путать упрямство с отвагой. Я самый обычный человек, который хорошо понимает: когда тебе улыбается удача — даже если улыбка у нее смущенная, — следует принять ее в дар, схватить, сделать своей, прежде чем она успеет сделать вдох и спросить: «А ты уверен, что я улыбалась тебе?».

Богиня рассмеялась, и в первый раз ее смех не сопровождался сарказмом:

— Никогда не сделаю подобной ошибки в будущем, о смертный! — с улыбкой воскликнула она.

Намтар ухмыльнулся в ответ, игриво подмигнул властительнице мертвых и сказал:

— И еще я прошу тебя, Великая Властительница, не думать, что я обладаю врожденной способностью находить дорогу. Как мне выбраться отсюда?

Богиня опустилась на колени рядом с гончаром и погладила его прохладной смуглой рукой.

— Ты хочешь так скоро уйти? — проворковала она. — Ты очень ловко посмеялся над моей сестрицей; мне нравятся подобные способности в мужчине.

— Но ты никогда не любила это качество во мне, — запротестовал Гильгамеш. — Я не раз противостоял Инанне! Вспомни: когда был жив, она хотела забраться в мою постель, но я ответил отказом. Я сказал ей об этом прямо в лицо! Она постаралась отомстить, но я не испугался и…

Эрешкигаль бросила на него презрительный взгляд.

— Она отомстила твоему лучшему другу, Энкиду. Гораздо проще, если за тебя платит другой. О да, ты рыдал, когда он умер, но я не заметила, чтобы ты захотел прыгнуть в могилу вместе с ним. Нет, именно эта история заставила тебя отправиться на поиски цветка вечной молодости. Ты испугался, о Гильгамеш, ты был охвачен ужасом! И если ты хоть раз вспомнил об Энкиде, я готова съесть свою шляпу!

Гильгамеш не стал терпеть оскорблений. Он бросился в бой, обрушив на Эрешкигаль все известные ему ругательства, коих оказалось немало — не зря же он обладал героическим прошлым. Намтар отошел в сторонку, и о нем вновь забыли. Однако теперь он хорошо знал, что рядом обретаются раздраженные души из гробницы Гильгамеша. Если они возобновят свои атаки, он превратится в бездыханное тело, прежде чем Гильгамеш придет к нему на помощь. Единственной надеждой Намтара оставалась легендарная аура героя, но, увы, Гильгамеш принадлежал к той категории людей, которые так же охотно пускают в дело руки, как и языки, стоит им вступить в спор. Мертвый царь Урука так размахивал руками во время ссоры с Эрешкигаль, что подойти к нему было просто невозможно. Намтар понимал, что один удар царя причинит ему вреда больше, чем совместные усилия рассерженных теней.

Намтар понял, что попал в безнадежное положение.

— Мне никогда отсюда не выбраться, — пробормотал он. — Во всяком случае, живым. Какое значение имеет время для богини и мертвецов? Они будут спорить, начисто позабыв обо мне, пока я не умру от старости. Во всем виноваты глупые жрецы: они могли оставить меня в процессии. Что проку от их так называемого милосердия! — Он злобно пнул почву Царства пыли и пепла.

Что-то звякнуло под его сандалией — нет, этот предмет не мог быть пеплом. В воздух взлетело нечто ярко-синее, бросающее вызов мраку царства Эрешкигаль. Намтар подпрыгнул и ловко поймал талисман из лазурита. Потом он стряхнул с него пепел и собрался сообщить Эрешкигаль, что она кое-что потеряла.

Но тут перед ним мелькнуло полупрозрачное крыло, и он услышал тихий голос Сабит:

— Ты собираешься совершить очень глупый поступок, Намтар.

Бывший раб посмотрел на лишенную лица тень, а потом опустил взгляд на зажатый в руке талисман.

— Благодарю, Сабит, — ответил он. — Ты не покажешь мне дорогу домой?

Тень Сабит замерцала от удовольствия.

— Иди за мной, о Намтар, — сказала она и полетела вперед.

Намтар торопливо последовал за Сабит.

Мстительные души из гробницы Гильгамеша попытались остановить его, но остаточное действие легенд о славном Великом Царе задержало их. Гончар прошел сквозь них со словами:

— Не беспокойтесь, друзья, я обязательно вернусь!

— Большое дело, — проворчала тень Иби-Сина. — Все сюда приходят.

Зикуарру, старший жрец Энки, был доволен собой. Он только что превосходно поужинал и собирался на вечернюю прогулку. Он очень любил гулять в одиночестве, поскольку только так мог порадоваться удачно проведенному дню.

Сегодня старший жрец имел все основания гордиться собой: о погребальной церемонии царя Гильгамеша жители Урука будут говорить еще много дней. Все прошло безупречно, тридцать две человеческие жертвы отправились в загробный мир вслед за своим повелителем. Да, произошел неприятный спор между рабом и молодым солдатом, которому следовало бы держать себя в руках, но поскольку они находились в самом конце процессии, лишь немногие заметили, что произошло. Достоинство и влияние жрецов не пострадало, а все остальное значения не имело. Ради поддержания этого дрстоинства и влияния Зикуарру надел высокий головной убор, украшенный золотом, сердоликом, лазуритом и черным янтарем. Прохожие должны видеть, кто перед ними.

Позвякивая колокольчиками, Зикуарру шагал по улице Урука, когда из темноты выступил мужчина и встал у него на пути. Его лицо показалось жрецу знакомым, но Зикуарру тут же отбросил сомнения, чтобы продемонстрировать выскочке свою власть. Жрец не привык к проявлениям неуважения и решил обрушить на голову наглеца все свое могущество.

— Пошел прочь, жалкий червяк! — воскликнул жрец. — Посторонись, перед тобой жрец Энки, который в одиночку способен наслать на город чуму, мор, проказу или вызвать падение Урука!

Человек в ответ лишь улыбнулся и потянулся куда-то за спину. Зикуарру удивленно обернулся: быть может, ему показалось, но темнота вдруг стала более плотной? Прежде чем жрец Энки понял, что произошло, прохожий протянул другую руку и — о, какое оскорбление! — схватил Зикуарру за запястье.

— Скажи царю Гильгамешу, что Сабит и все другие ребята из гробницы передают ему привет, — сказал прохожий.

Колокольчик на головном уборе жреца жалобно звякнул, и Зикуарру исчез.

А на его месте появилась хорошенькая девушка в роскошных одеяниях, достойных царского дворца, которая с наслаждением вдохнула прохладный вечерний воздух. Она обняла своего спасителя, шепча ему на ухо слова благодарности и обещания.

— Нет-нет, не стоит, я и сам получил огромное удовольствие, — ответил Намтар, осторожно высвобождаясь из ее рук. — Почему бы тебе не вернуться домой, к Пуаби? Я присоединюсь к вам позже и не стану отказываться от кружки холодного пива, но сначала мне необходимо закончить дела: нужно вернуть обратно еще тридцать одну душу.

— Но где ты найдешь тридцать одну замену? — спросила Сабит.

Намтар обратил задумчивый взор на великолепные храмы Урука, возвышавшиеся над городом.

— О, не сомневайся, где-нибудь я их отыщу. — Он улыбнулся. — Я даже разрешу им сохранить шапки.

Перевели с английского Владимир ГОЛЬДИЧ и Ирина ОГАНЕСОВА

© Esther M.Friesner. Last Man Standing. 2005. Публикуется с разрешения журнала «The Magazine of Fantasy and Science Fiction».

Александр Зорич

Раш-Раш

Тяжело ступая по розовому зернистому снегу — это вызолоченные закатные тучи добавили ему колера, — Бат Иогала пробирался вверх по горной тропе.

Снег шел давно, да такой обильный, что тропа едва угадывалась. Если он потеряет дорогу и не найдет себе убежище до темноты, ночевать придется в сугробе.

Мысль о таком ночлеге сообщала движениям Бата живость, в его случае тем более примечательную, что не отдыхал он с самого утра.

С механической монотонностью, по которой всегда отличишь опытного ходока, двигались ноги Бата, обутые в высокие охотничьи сапоги на собачьем меху.

За его спиной ворочался лук. На поясе отсиживались в ножнах с щегольскими эмалевыми накладками два кривых ножа — длинный и широкий.

Ох, и страшен же бывал Бат, когда сжимал левой рукой Чамбалу, так звали долговязый нож, а правой Кую, так звали коротышку, оскаливался по-боевому и, надувши живот, кричал удалое «йе-йе-ги-и-и!».

Даже в медвежьем сердце возбуждал страх Бат Иогала своим криком.

Двадцать шесть медвежьих шкур, отданных Батом перекупщикам жаркого и ласкового товара в прошлый сезон, были лучшим тому подтверждением. Со зверьем потише да пониже разговор у Бата выходил совсем уж коротким: шкуру — чулком, мясо — собакам и — домой, брагу пить.

Бат был потомственным зверовщиком. И, конечно, фамилию Иогала он присвоил себе против правил. Ведь смердам фамилии не положены. Да и не нужны.

Однажды на постоялом дворе он услышал от бродячего песняра сказ о Бате Иогале, тиране Ирвера.

Тиран «имел трех сыновей и каждому из них нанес намеренно увечье» — мелодично гнусил песняр. Одного сына — ослепил, другого — оскопил, третьему проткнул спицей барабанные перепонки. Чтобы сыновья не заносились в гордыне, от которой до междоусобицы и раздела царства рукой подать. Но они, сплоченные увечьями, держались друг друга, управляли царством сообща и несли бремя власти в смирении и взаимной любви, пусть и принудительной.

Бату очень понравилась эта история: не столько драматургией, сколько пафосом насаждения своей тиранической воли. Растроганный Бат даже подарил песняру свои енотовые рукавицы. Носи, мол, береги пальцы.

С тех пор Бат решил назваться Иогалой — и звучит внушительно, и, как говорится, «со значением».

Позднее, после одной особенно удачной охоты, когда его сума отяжелела от рябчиков, а конь, запряженный в волокуши, едва ступал — там холодели две кабарги, козюля и лиса, — Бат подвел под свое прозвище теорию.

«Я над ними тиран, над этими зверями. Точно так же, как тот Иогала тиран был над Ирвером».

Тучи, чреватые пудами, тысячами пудов липкого снега, топтали Птичью долину.

Вершин и высоких перевалов было не разглядеть — там, где рисовал снежные шапки и шлемы солнечный день, теперь обманывала сизая, с черными проточинами, фата-моргана.

Правда, облака там, вверху, были другими — поджарыми, ломкими, быстрыми.

Они скоро менялись местами, тревожно слоились и деликатно сталкивались. Где-то вдалеке, в стороне вершины с игривым названием Поцелуйная, блеснула молния.

Бат насупился и недовольно причмокнул. Он вырос в горах и знал: когда такие тучи, когда наверху теплынь и молнии — жди сходня, лавины.

«Что это придумала молодая княжна? Какой дурак промышляет в начале весны, тем более барса? Ведь течка у маток! Уходят они высоко, дерганые становятся, об этом деле только и думают. И дерутся в охотку — страшно бьют, лапой рвут животы собакам, давят их, как кутят… Княжне все хихоньки-хахоньки, а мне тут шуруй…»

Впрочем, днем раньше Бат был на этот предмет другого мнения.

За живого барса обещали сто монет серебром — как за десять отменных медвежьих шкур.

Тут было ради чего стараться. Бат любил серебро — не столько как послушливую субстанцию, что быстро превращается во вкусную еду и блудливых женщин, сколько как объект художественный. Серебряные кругляши с бровастой императрицей не давали покоя безымянному лилипуту, что живет в каждом человечьем глазу и по членам которого от раствора алых губ иной светлокудрой красавицы или от солнечного покоя прекрасного пейзажа пробегает экстатическая судорога.

Добывать зверей живыми Бат умел и любил. Не один зверинец был заселен его трудами. И держатели зверинцев — рангом от барона и выше — оказывали Бату нечто вроде почета.

Да, в ловле этой был для Бата свой азарт. Совладать с живым барсом — вот это дерзновение! Его и убить-то непросто, как упадет на спину, как пустится лапами отбивать, живучий, быстрый…

Но как раз на такой случай у Бата была сеть. Вот упадет «кошуратик» на спину, вот пустится лапами отбивать — а он его сетью-то и накроет!

Главное — не мешкая присобрать ее, спеленать усатого негодника. И за веревку его, волоком вниз, по снегу легко пойдет, может, разве шерсть на боках пострадает. Ну да шерсть — не уши, отрастет лучше прежней, на княжеском-то харче.

Похвалиться поимкой живого барса Бат не мог. Но вот матушку-рысь ему добывать живой случалось. Барс, рысь, какая разница?

Было и еще одно обстоятельство, которое распаляло Бата Иогалу.

Несчастного барса этого добывали для зверинца княжны уже второй год. И пасти ставили, и капканы, и загоном теснили. Приманки, напитанные снотворным зельем, раскидывали по звериным тропам.

Без толку.

«Ну, с приманками все ясно. Будет барс тебе упадь есть, как же! Разбежался! Ему подавай свежину!» А вот с остальным ясности было меньше.

Сказывали, будто четырежды загонщики уже почти держали голубу за уши. И четырежды он уходил.

«Хитрый очень, осторожный! А может, кто-то ему уйти помогает… Может, духи гор, а может, наш брат, человек…» — пожимали плечами очевидцы.

«Да он и не барс никакой — оборотень! Уж больно часто след рвется, словно под землю он уходит… А случается, вдруг человечий след невесть откуда на тропе… А потом снова кошки…» — добавляли другие.

Словом, небывальщины Бат наслушался за три дня — на год хватит.

Сначала он высмеивал пустобрехов, потом рукой махнул.

Плохой охотник чем от хорошего отличается? Хороший — с трофеем идет. Плохой — с рассказом.

Призрак тропы привел Бата к подножию серой скальной твердыни, такой крутой, что, казалось, она вот-вот рухнет прямо на голову.

Бат пошел вдоль, между делом размышляя над неудачливой своей долей. Вниз — опасно и поздно. Вверх — бессмысленно. Крыши над головой нет, как и конца тропе. Сил, дров, спасительных мыслей — тоже.

Нет, не впервой было Бату терпеть лишения, ночевать на протопленной собственным теплым животом прогалине, укрывшись соленым от пота тулупом.

Но перспектива топить прогалину животом от этого не делалась приятней.

И потом, одно дело претерпевать ради добычи, ради шепотка славы и завистливых взглядов. Совсем другое — когда знаешь, что добыча уже испарилась. Чутье охотника нашептывало Бату: барс снова ушел. Ускользнул. И упустили его те самые простофили, которые с рассказами.

«Я бы не упустил», — бормотал себе под нос Бат, гневливо сжимая красный кулак.

Холодало. Снег под ногами начал поскрипывать.

А ведь без костра недолго замерзнуть.

Бок о бок с ножами на поясе Бата висел сигнальный рог — можно позвать подмогу. Но толку в том? Он отошел от товарищей слишком далеко. Соблазнился свежим круглым следом с ясными отпечатками мякишей, следом молодого барса.

А все гордыня! Правильно тиран Иогала сынков своих учил. Заноситься — себе дороже. Держался бы своих — не дошел бы до жизни такой… Вот займется сходень — и нету Бата!

Но судьба над ним сжалилась. Текучий серый пух сумерек уже почти сомкнулся вокруг путника непроглядным коконом, когда он обнаружил низкий, закопченный вход в пещеру.

Чиркнул огнивом.

От этого искристого звука родился огонь, сначала робкий, затем цветущий жарко и уверенно — у предусмотрительного Бата была припасена на такой случай просаленная тряпка.

Пещера оказалась довольно просторной и вдобавок обжитой.

В новорожденном свете факела Бат осмотрел ее и улыбнулся сдержанной улыбкой человека, который честно заслужил свое везение.

Его блуждания по горам оказались не напрасными: он набрел на покинутое жилище отшельника!

Невдалеке от входа был сооружен и заботливо огражден камнями очаг.

В дальнем углу желтела изрядная куча соломы, вероятно, служившая отшельнику постелью. Вот завалиться бы туда, прямо так, прямо сразу!

Под подошвой сапога негромко хрустнуло, и Бат опасливо подобрался. Змея? Крыса?

Нет, пол был щедро усыпан крошевом торфа и — тонким еловым хворостом. Бат удовлетворенно крякнул: поросенка на этом не зажаришь, но на чай должно хватить.

Он уже собрался было заняться костром, когда вдруг, словно бы повинуясь чьему-то неслышному приказу, оглянулся.

На добросовестно отбеленной известью стене пещеры желтой охрой в черной обводке было начертано: «Океан души не имеет дна. Океан судьбы — берегов. Океан печали — воды».

Читать Бат не умел, что сэкономило ему немало мыслительных сил. Но саму надпись он посчитал хорошим предзнаменованием. «Не иначе как святой муж тут жил. А не ведьмак какой-нибудь».

По мнению Бата, ведьмак писать на стене не стал бы. Такой нарисовал бы клыкастого, взлохмаченного демона, оскалившегося встречь зрителю. Причем не охрой, а красной человеческой кровью, высосанной из трепещущей жутью жилки невинной жертвы. Бат нахмурил брови и оставил надпись в покое.

Постель аскета Бат нашел сухой и мягкой — он попробовал ее рукой. Тут его ждал еще один подарок: оказалось, соломенное ложе водружено на невысокий помост из горбыля, связанного лыком в некое узнаваемое подобие лежанки.

На этом горбыле можно было изжарить и поросенка, и цельного кабана.

А из сушеного мяса и рассыпчатого пшена, что дожидались своего часа в переметной суме, складывался ужин — топи только снег да дров подкладывай!

Бат так увлекся своими уютными мыслями, что не сразу заметил гнездо серохвостки. Неряшливое, но старательно опушенное изнутри, гнездо было устроено в дуплистом углублении возле самого входа в пещеру.

В гнезде ерзали четыре сонных птенца. Еще голенькие, но уже зрячие.

Они таращились на Бата, искательно вытягивали свои уродливые морщинистые шеи и благоразумно помалкивали.

Своим появлением в пещере Бат подписал всем четверым смертный приговор — мать-серохвостка никогда не возвратится к гнезду после того, как рядом с ним побывал чужак. Такова ненависть горных птиц к человеческому роду.

Бат живо скинул лук, переметную суму, тулуп, стащил мокрые сапоги и принялся разводить огонь.

Ночь снаружи стала чернильно-черной. Лишь изредка одичалый ветер задувал в пещеру снег — словно горстями его подкидывал.

Золотистое озеро каши с бурыми лодчонками мяса. Озеро пузырится, облизывает неровные стенки котелка, исходит сырыми запахами.

Босой Бат, по пояс голый, помешивает варево походной ложкой.

Широкое, с кустистыми бровями лицо Бата стало чумазым — отсыревший за зиму горбыль занимался трудно, коптил и пыхтел.

Очаг тоже оказался мокрым, словно кто-то нарочно справил в него малую нужду. Вдобавок он был полон золы и черного старого мусора — фруктовых косточек, рыбьих костей, останков убогой глиняной утвари и непрогоревших суковатых головешек. В куче этой — очаг пришлось от нее освободить — Бату даже померещился намек на расколотый череп, не то обезьяний, не то детский.

Когда дрова наконец занялись, пещеру заволокло дымом.

— Эй, полегче, полегче! — Бат машет руками, заслоняясь.

Разомлев от долгожданного тепла, вши, что обитают в швах кожаных штанов Бата, принимаются трапезничать. Но Бат не спешит.

Привычно почесываясь, он неотрывно следит за тем, чтобы пшено не разварилось в размазню.

Вот он похищает ложкой лакомую горку, трепетно снимает с нее губой, вдумчиво пробует сладкие желтые зерна и, бормоча промежуточный поварской вердикт, снова кланяется очагу — взбодрить кочергой угли.

Бат дожидается нужного момента, чтобы приправить варево специями — солнечной куркумой, чихательным черным перцем, горячим имбирем и перемолотым в ароматную пыль листом лавра. Если добавить смесь раньше времени, запах специй испарится, что твой барс. А если опоздать, каша и мясо не пропитаются как следует величавым травным духом. Да-да, Бат был на свой лад гурманом.

Когда приправа и каша сошлись самым гармоничным образом, а костер наконец установился, снаружи, возле входа в пещеру, заскрипел снег.

Бат сам не заметил, как в правой руке у него оказался коротышка Куя, а в левой — долговязый Чамбала. Он привстал, испытывая взглядом снежную чернь входа.

«Кто там может быть? Медведь? Невероятно! Ланка? В такую-то погоду? Да нет. Из наших кто-то? Или из не наших?»

Рука с коротким метательным ножом ушла за плечо, изготовилась.

Рука с длинным застыла.

Бат отступил от костра в темноту — чтобы лучше видеть.

Скрипучая возня снаружи обратилась вдруг деликатным шорохом… А вот и незваный гость!

Юноша был худ, почти наг и вдобавок стоял на четвереньках. Впрочем, никаким иным образом попасть внутрь жилища отшельника было невозможно — Бат и сам в этом убедился.

Оружия при странном юноше не было. Отсутствие одежды — не считать же таковой набедренную повязку из грубой шерстяной ткани — свидетельство низкого положения отрока. Вместе с тем его ухоженная кудрявая шевелюра и гладкая, чистая, жемчужная кожа намекали на некие необычные и таинственные обстоятельства.

Снаружи было по-ночному морозно, но юноша озябшим не выглядел.

Тоже аскет, что ли? Может, сам хозяин пещеры?

Бат опустил метательный нож, но с места не сошел. И хотя котелок пора было снимать с огня, Бат решил погодить.

— Чего надо-то? — спросил он.

Вместо ответа юноша обвел пещеру затравленным взглядом и что-то промычал себе под нос. Бат не разобрал — что.

— Чего ты там варнакаешь? Не слышно!

Юноша продвинулся еще на два шага и присел возле костра на корточки. Уперся растопыренными пальцами в землю. И словно с усилием что-то проворчал.

— Ты по-нашенски понимаешь?

Юноша согласился — одними глазами.

— Может, ты варвар?

Юноша отрицательно замотал головой.

— Значит, понимаешь. Тогда почему не говоришь?

Лицо юноши искривила гримаса муки. Он широко открыл рот, как будто собираясь зевнуть, но не зевнул, а лишь многозначительно ткнул в нарождающийся зевок пальцем.

Бат сделал два нешироких шага по направлению к гостю. Затем еще два — таких же опасливых. Нет, слишком темно, не разобрать.

— Что там у тебя, во рту? — спросил он, а затем, поразмыслив, предположил: — Языка, что ли, нет?

Юноша кивнул.

— А-а… Вот оно что… Языка нету… Так ты, наверное, раб?

Юноша сделал неопределенный жест правой рукой.

— Раб, значит. Беглый, — догадался Бат и, гордясь своей проницательностью, осклабился. К рабам он относился с симпатией. Вероятно, потому, что и сам до изжоги накушался рабской похлебки из дикого риса — подростком его продали на маслодавильню, за отцовские долги. Хоть и было это давненько, и с тех пор много чего памятного в жизни Бата случалось, и даже сидел он в почете, по правую руку, с цветочной гирляндой до самого пупа, на именинах барона фальмского Семельвенка, но горькую похлебку из дикого риса и кисленький запах людской забыть не сумел.

— Ты это… Заходи, не стесняйся. Тут у нас ужин поспел.

Близоруко сощурившись, юноша покосился на котелок, от которого шел торжественный запах специй и тяжелый — пригоревшей каши.

— Матьтвоюзаногу, горит! — воскликнул Бат и бросился спасать варево. — Заболтался тут, кашу прозевал. Но это ничего, желудок — не язык. Не разбирает, где горелое, а где сладкое. Я тут подумал, может, оно и лучше, когда без языка живешь. Может, и не чувствуешь, когда дают тебе деликатес. Но зато когда дерьмо — тоже не чувствуешь.

Юноша улыбнулся — сначала глазами, затем застенчивой, не открывающей зубов улыбкой. И рассмеялся. Его шипящий смех походил разом и на покашливание, и на шелест осеннего дождя.

«Раш-раш-раш» — слышалось в нем Бату. Странным был этот смех, не вполне человеческим, будто змея по песку прошуршала.

Бат водрузил чернобокий котелок на камень и бдительно обернулся.

Юноша сидел на прежнем месте, сложив руки на коленях — безмятежный, непонятный. Но ничего вроде бы не замышляющий.

— Вот тебе смешно. А я ужин попортил. Как тебя звать-то, кстати?

Сделав над собой усилие, юноша промычал что-то невразумительное.

— А-а, ладно… Буду звать тебя Раш-Раш.

Ел юноша жадно, но тоже как-то не по-людски.

Вначале азартно вылавливал разбухшую мясную ленточку, подхватывал ее двумя пальцами, подносил к носу и, лишь как следует ее обнюхав — тяжело, вдумчиво двигались тогда его чувствительные ноздри, — перехватывал мясо губами и уже равнодушно всасывал шматок в рот. Потом тщательно разжевывал его и глотал.

Кашей же Раш-Раш вовсе не интересовался. Вначале Бат думал, это оттого, что нет второй ложки и юноше приходится есть руками. Но не в ложке было дело.

Перед тем как начать игру с очередным куском темной волокнистой оленины, Раш-Раш тщательно очищал его от пшенных зерен, то ли брезгуя, то ли чего-то своего страшась.

— Ты что это? Пшено тебе не по нутру? — не выдержал Бат.

Юноша глянул на него своими цепкими, тускло светящимися глазами, конфузливо искривил рот и отдернул от котелка обе руки.

— Да нет, ты ешь. Ешь, что хочешь! Я просто так спрашиваю… Пшено, как по мне, куда вкуснее мяса… Меня вот от мяса вообще воротит. Случается, на нем одном неделями сидишь, зимой, на промысле… Уже готов кислицу жевать, как козюля. А нету ее, той кислицы. Снег один, елки да сосенки…

В ту ночь Бат был особенно словоохотлив. Немота собеседника как будто обязывала говорить за двоих.

Котелок был опустошен наполовину, когда в черном зеве входа показалась еще одна фигура.

— А можно мне к вам залезть, скажите? — спросил писклявый детский голосок.

Бат едва не поперхнулся. «Людно тут у них, в безлюдных-то горах. Пацаны как летом расхаживают, в одних повязках. Дети ничейные шастают…»

А вот Раш-Раш нисколько не удивился. Как будто только и ждал гостей. Он дружелюбно заулыбался девочке, закивал, замычал.

— Так значит, можно? — переспросил голос. Теперь уже Бат не сомневался: девчачий.

— Да не прогоним, не бойся, — проворчал Бат, прощально облизывая ложку. Он мысленно смирился с тем, что остатки каши и самое вкусное — горелую корку со дна котелка — придется уступить бродяжке. А кем же еще гостья может быть, как не бродяжкой? Не странствующей же принцессой, которая отстала от нарядного своего каравана!

Однако при свете костра девочка выглядела барышней. Купеческой дочкой!

На ней была опрятная заячья шуба до середины голени с громоздкими костяными застежками, сапоги из нежной рыжей замши, теплые рукавицы. Только кудлатой мерлушковой шапки с черными атласными лентами, что купеческие дочки завязывают бантом под подбородком, ее костюму не доставало. Чистые белявые волосы гостьи были стянуты шнурком в конский хвост.

Румяное личико девочки не казалось испуганным, напротив, глаза ее любознательно лучились.

— Что вы тут делаете? — спросила она.

— А ты-то сама?

— Гуляю.

— Разве барышням можно гулять по ночам?

— Другим нельзя. А мне можно.

— Это ты так думаешь, что можно. А родители, наверное, думают, что нельзя, — Бат лукаво подмигнул и жестом предложил гостье место рядом с Раш-Рашем. Тот почтительно потеснился.

— Мои родители ничего не думают. Потому что они умерли, — серьезно отвечала девочка и, расстегнув шубку, уселась.

— Сирота, значит, — кивнул Бат. И после деликатной паузы поинтересовался: — Ты это… кашу будешь? Пшенная, с мясом?

— Не буду.

— Да полно тебе ломаться!

— Правда не хочу! Я не голодная! — девочка наморщила носик. — Я просто тут с вами посижу немножечко. И пойду. Ведь можно?

— Да сиди, пожалуйста. Можно даже без спросу — пещера ведь не наша.

— Я знаю, что не ваша. Раньше тут жил один мудрец. Это он написал на стене. Но потом его позвала мама — ну, та, которая живет на небе. И он куда-то ушел. Раньше мы с ним часто играли вместе, было весело. А еще раньше здесь жил другой человек. Плохой. Он рылся в могилах, вытаскивал оттуда кости беременных. Потом вызывал ихних духов и все время их мучил. Чтобы они на него работали. А потом его укусила ядовитая змея, он опух, стал как жаба. А еще раньше тут жили две сестры, они прятались от своего господина. Но потом их нашли и забрали в город. Там, наверное, их убили. А еще раньше тут один чудак жил…

— Раш-раш-раш, — засмеялся юноша, понимающе глядя на девчонку, как будто издавна были они друзьями, и он уже знал, какого именно чудака та имела в виду. Но Бата Иогалу отвлек костер, и он переглядок этих не заметил.

— И откуда ты все это знаешь? Родители тебе рассказывали? — спросил Бат.

— Родители мне ничего такого не рассказывали. Потому что они умерли, я же говорила.

— Ну, мало ли…

— Они умерли еще до того, как тех двух сестер нашли!

Бат мысленно оценил возраст девочки — должно быть, никак не больше десяти лет. А то и семь. Глазенки совсем уж бесхитростные.

— А давно это было? Год назад? Два? Когда они умерли?

Девочка шморгнула носом, вопросительно посмотрела на Раш-Раша, на лице которого застыла загадочная гримаса, потом перевела взгляд на Бата и наконец ответила:

— Я вам лучше этого не скажу.

— Не скажешь? — Бат потянулся к котелку и подцепил на кончик ложки еще каши.

— Если я скажу, вы сразу испугаетесь.

— Да мы не из пугливых, — отозвался Бат с набитым ртом. — Я, милая моя, даже черного медведя не боюсь! И даже могу влезть ему на шею! И смыкать его за уши. А могу ногой под зад ему вот так вот — бамс! — поддать. И медведь твой кубарем через голову покатится, — артистично размахивая руками, Бат показал, как именно он управится с медведем.

Девчонка рассмеялась и захлопала в ладоши. Раш-Раш обрадованно закряхтел. И Бат заулыбался. Детское общество ему никогда не докучало.

Вдруг девочка перестала смеяться и сказала:

— Все равно не скажу. Потому что некоторые слова — они по-страшнее черного медведя.

От уверенного тона девочки повеяло потусторонним холодком. Это дуновение, впрочем, Бат поспешил поскорее вычесать из розы ветров своего сознания. Он нервически облизал ложку и заметил примирительно:

— Ну, дело твое. Не хочешь — не говори.

— Да вы не обижайтесь, дяденька. Просто вы такой добрый… Мне так не хочется вас испугать! Лучше спросите какой-нибудь другой вопрос.

— Другой? Ну, спрашиваю, ладно. Как тебя зовут?

— Зовут Елей.

— И где Еля живет?

Девочка снова спрятала глаза и засопела. Раш-Раш принялся шарить взглядом по потолку, где отплясывали дикие танцы блики от костра.

— Не хочешь говорить, тогда я сам угадаю. Ты живешь в доме пастуха, возле водопада!

— А вы что, там тоже были? — удивилась девочка.

— Не был. Но мои товарищи говорили, что где-то здесь должен быть водопад. А рядом с ним — пастуший дом. В этом доме, думается мне, Еля и живет. Правильно, Еля?

— Неправильно, — девочка энергично замотала головой, и редкий хвостик дважды хлестнул ее по щекам. — Там никто не живет. И в этот дом людям лучще не ходить, потому что там водятся эти… как их… призраки! Честное-пречестное слово! — она посмотрела на Раш-Раша, словно ища поддержки.

Раш-Раш выразил согласие угрюмым мычанием.

— Тогда ты живешь в Птичьей долине!

— Тоже неправильно. В той долине живут только пастухи да ихние бараны. Они глупые, жадные и неопрятные! У них все село воняет шкурами!

— Подумаешь, какая пани! Шкурами воняет! Тогда где же ты живешь? Наверное, во дворце?

— Нигде. Я нигде не живу! — мрачно сказала девочка.

— Так не бывает. Все люди обязательно где-то живут. У каждого должен быть дом!

— Неправда. Вот у вас же нет дома — и ничего!

Бат Иогала задумался. В каком-то смысле негодяйка была права. Конечно, случались места, где он задерживался надолго, даже на несколько лет. Но пустить корни у него никогда не выходило, все тянуло его куда-то, и шел он не столько соблазнившись зверьем да деньгами, сколько самой мыслью о неведомых краях, о свободе.

— Я взрослый. А ты маленькая. Вот и Раш-Раш тебе скажет, если ты мне не веришь: у каждой девочки обязательно должен быть дом!

— Его зовут не Раш-Раш, — строго сказала Еля. — А Гррссы. И он тоже нигде не живет.

— Правда что ли? — Бат посмотрел на юношу, но тот лишь усмехнулся и развел руками, мол, понимайте как хотите.

— Что за имен понапридумывали? — задумчиво бросил Бат, вновь набирая себе каши. — Что это за имя для парня — Гррссы? Я такого и не слыхивал… По мне, так даже Раш-Раш лучше.

— А ему все равно, как его называют. Ему лишь бы не лезли!

— Не лезли?

— Ну да, не лезли. Как еще сказать? — девочка примолкла, подбирая выражение. — Ну, чтобы никто от него ничего не хотел, понимаете?

— Понимаю, — сказал Бат. На самом деле он ничего не понимал. Но, поразмыслив, нашел-таки объяснение.

«Ясен перец! Парень он миловидный, стройный… А баре нынче пошли распущенные, каждый день караван идет через Старый перевал чуть ли не с царем каким. Видят небось красавчика и пристают со своими этими дуростями. Тем более, что парень немой, не разболтает никому. Удобно…»

Бат зачерпнул еще каши, хоть и был уже сыт.

— А можно мне тоже попробовать? — Еля просительно посмотрела на котелок.

— Так бы и сразу! А то строишь из себя тут непонятно кого. Держи ложку.

Но ложку девочка не взяла. Она вскочила и, широко расставив ноги, встала над котелком — фигуры Бата, Раш-Раша и Ели образовали равнобедренный треугольник. Девочка протянула над варевом руку и быстро-быстро зашептала.

Запахло лавровым листом и имбирем. Причем запах был таким сильным, будто не щепоть травяной смеси высыпал в кашу Бат, но сама пещера была котлом со специями, в который вдруг высыпали Бата, Раш-Раша и Елю.

Щекотный дух черного перца ударил Бату в ноздри, и он громко чихнул. Глаза охотника увлажнились.

Тем временем Еля прошептала новую абракадабру, сжала ладонь в кулачок, поднесла кулачок к губам и слизнула невидимое лакомство с растопыренных пальцев. Обсосала мизинец и удовлетворенно зажмурилась.

— Вкусно! — сказала она.

В тот же миг аромат специй растаял без следа. Ни лаврового листа, ни имбиря, ни перца. Сырой запах камня и душный запах птичьего помета вновь вошли в силу.

— Спасибо, дяденька Бат! — сказала девочка и вернулась на прежнее место. — Но только жжется немного внутри, как будто кишки чешутся.

— Раш-раш-раш, — отозвался юноша.

— На здоровье, — Бат утер нос рукой и заглянул в котелок. — Постой, а за что спасибо-то? Ты же ничего не съела!

— Я вообще мало кушаю, — сказала Еля тоном отменно полакомившегося дитяти, и это успокоило Бата. Может, ей и впрямь полложки — самое то?! Но вдруг Бату кое-что вспомнилось: — Погоди, как это ты меня только что назвала?

— Дядей Батом. А что? — зеленые глаза девочки округлились. — Не так?

— Так… Да только… Разве я тебе говорил, как меня зовут?

— Говорили!

— Что-то не припомню!

— Ну… тогда не говорили, — быстро сдалась девочка.

— Откуда же ты знаешь, как меня зовут?

— А мне Гррссы сказал.

— Так он же немой?

— А-а, ну да, немой, — задумчиво глянув на юношу, согласилась Еля. — Тогда мне ваши люди сказали. Охотники.

— Ты что же, видела их? Где ты их видела, скажи-ка?

Несложные вопросы Бата загнали Елю в тупик. Она согнулась, уперла локти в колени и уныло оттянула кулаками щеки.

— Не помнишь, где видела? — не отставал Бат.

— Не помню, — буркнула Еля.

— Ну вот… А имя — помнишь… Нехорошо получается. Разве родители… ну, или кто там тебя воспитывает, разве они не говорили тебе, что врать нехорошо?

— Говорили.

— Тогда сказала бы правду. На мне же не написано, что меня Ба-том зовут!

— Вообще-то написано. Для тех, кто умеет читать, — девчонка озорно улыбнулась.

— И на каком это месте написано? Может, на этом, — Бат привстал и треснул себя по тесно обтянутому кожаными штанами заду. — Или на этом? — хлопнул по лбу.

— Раш-раш-раш!

— На том месте, где у вас мысли.

— На голове, что ли?

— Нет, в голове.

— Ого! Да тут передо мной знатная ведьма Елеанирда Косматая собственной персоной! И она умеет читать, что у людей в голове! — сказал Бат глумливо.

— Ничего тут такого нету. Мои друзья читают в голове, как вы в ваших книгах.

— Что за друзья такие? Ведьмацкого, что ли, роду?

— Мои друзья — они духи, — серьезно ответила девочка.

У Бата похолодели кончики пальцев и отяжелел язык. Очень уж не любил он слово «духи». И вдвойне не любил ситуаций, в которых его обыкновенно произносят. Где какое несчастье — всегда духи виноваты. Удавился мужик — дух-самогубец им овладел, бабу свою зарезал — овладел дух ревности. Дом сгорел — духа воздуха не умилостивили. Духи-духи-духи. Зато когда что-то путное случается, про духов и не вспоминает никто, мол, тут их влияния нету. Это как тот песняр говорил про войну, что города сдают солдаты, а берут — ихние воеводы…

— Негоже детям с духами знаться, — осуждающе заметил Бат.

— Раш-раш-раш.

Срок ложиться еще не подошел, да и сна не было ни в одном глазу.

Стоило Бату заикнуться об отдыхе, как Раш-Раш с Елей поглядели на него укоризненно — мол, погоди, погоди!

— Чаю, что ли, сделать? — предложил Бат.

Гости воодушевленно закивали.

— Тогда, Елюшка, ступай на воздух, помой котелок, набери чистого снегу.

Та лучезарно заулыбалась, скинула шубку и в одном шерстяном платье с высоким горлом, свежем, чистом, словно вчера сшитом, шустро бросилась к лазу.

— А ты, Раш-Раш, дровишек наломай, а то вышли все… В общем, потрудитесь-ка теперь сами, покуда дядя Бат передохнет. Это будет по справедливости. Ведь я тут среди вас самый старший. И вы должны оказывать мне почтение, почти как царю, — пояснил Бат.

Каково же было его удивление, когда Раш-Раш вместо того, чтобы отправиться доламывать лежанку из горбыля, приблизился к нему, присел на корточки и… растянулся у его босых нечистых ног в земном поклоне.

Красиво сложенное тело юноши прижалось к холодному полу пещеры и застыло, лучась самым первосортным почтением. Словно был Раш-Раш опытным царедворцем, магистром льстивых наук. Наступи ему на голову — он и бровью не поведет, сочтет за честь.

Бат опешил, даже язык прикусил.

На какой-то миг он вдруг почувствовал себя, да-да, тем самым ирверским тираном Батом Иогалой, который, сказывают, восходил на трон по семи ступеням, на каждой из которых лежал плененный вражеский военачальник. Вот так, прямо по военачальникам и восходил.

Молча созерцал Бат гибкую спину юноши с крыловидными выступами лопаток, скользил вдоль хребта по жемчужной коже, отливавшей шелковой голубизной, кое-где обросшей белесыми, тающими волосками. Ласково ворошил взглядом серебристые, с серым оттенком кудри. И любовался бы он так, скользя и оскальзываясь, быть может, еще долго, если бы взгляд его не угодил в овраг свежей рубленой раны с розовыми расходящимися краями. Рана пересекала спину наискось, до самых ягодиц, и была длиной в Батову ладонь. Рана, казалось, кричала о себе во весь голос.

— Да у тебя там бог знает что, на спине! — ужаснулся Бат.

Раш-Раш поднял свою узкую, длинную голову с аккуратными, заостренными ушами и жалостливо посмотрел на него. Мол, сам знаю. И страдаю.

— Чего же ты молчишь? Да вставай ты, дурак!

Раш-Раш ловко собрался, присел на корточки. Бату вдруг стало физически больно: не за себя — за него. Эту рану он словно примерил на свою спину.

— Да что ты улыбаешься, как вроде все в порядке?

Раш-Раш прикусил нижнюю губу и застенчиво насупился.

— Вот дурак так дурак, — приговаривал Бат с отеческой укоризной в голосе. — И сидит как ни в чем не бывало! Да так же и погибнуть можно! Ты знаешь, сколько таких хороших, как ты… — лицо Бата покраснело, на лбу бисером выступил пот. Он разделал немало туш, но к виду человеческих ран так и не смог до конца притерпеться.

— Вот! — Еля вползла в пещеру с полным котелком снега. Встала. Отряхнулась. — Чаю хочу!

— Да подожди ты! — отмахнулся Бат. — Ты рану у Раш-Раша видела?

— Не-а.

— Вот и не встревай. Раш-Раш твой, если масла сейчас ему кипящего в рану не залить, заболеть может. А потом даже умереть!

— Умереть? — задумчиво повторила Еля.

— Давай сюда котелок!

То ли жаркая еда подействовала на него возбудительно, то ли самочинно распоясалось воображение, но Бат явственно увидел Раш-Раша, вялого и желтого, с сухой, как старый пергамен, кожей, мечущегося в последней горячке, невнятно мычащего. Перед смертью он, конечно, придет в себя и будет смотреть на них с Елей глупо и радостно, как котенок, которого несут топить…

Бат смерчем носился по пещере, позабыв об усталости — только бы не дать видению сбыться. Расшвыривая сквернословия, он суетливо искал среди вещей заветную бутылку с лечебным маслом. Нашел. Потом кипятил масло на огне. Пробовал его языком. Добавлял в масло полынь и плесень — их пришлось разжевать в горькую серо-зеленую кашицу. И наконец…

— А теперь, будь добр, не рыпайся, — сказал Бат, прижимая юношу к соломенной подстилке всем своим мужицким весом. — Будет больно — ори! А еще лучше — не ори. Лучше вот эту палку закуси. А ты, — сказал он, обращаясь к присмиревшей Еле, — что расселась, как неродная? Помогай! Палку эту держи, чтоб Раш-Раш твой ее не выплюнул, когда я в рану масло лить начну.

— Он не Раш-Раш, а Гррссы!

— Да какая разница?!

Девочка присела возле головы Раш-Раша и вцепилась своими розовыми ручонками в палку, которая как великанские удила раздвинула юноше рот. Зажмурилась.

Левой рукой Бат прижал сильную длинную шею раненого к земле, а правой — на ней была рукавица — поднял дымящийся котелок, прихватив его за край, примерился.

«Беда-беда», — бормотал Бат, разглядывая края раны. Те уже успели обрасти серым, всем бывалым охотникам знакомым, нечисто пахнущим налетом, не сулящим раненому ничего хорошего.

Масло агрессивно зашипело. Содрогнулась мышца. Раш-Раш всем телом рванулся.

— Не рыпайся, кому сказано! — прорычал Бат и, стараясь не растерять хладнокровие, разом вылил остатки масла.

Хрустнула палка. Раш-Раш пронзительно заорал.

— Ма-а-а-а!

— Заткнись!

— Ма-у-у-у!

— Заткнись же!

Раскаленное масло заполнило красный овраг до краев.

Бат с облегчением выдохнул, Еля осторожно открыла один глаз.

Даже Раш-Раш перестал вопить.

Благодаря всех подряд богов, Бат отстранился. Отер со лба пот и оглядел творение рук своих.

Рана вела себя престранно. Вместо того, чтобы налиться дурным соком, накалиться (как это всегда случалось с ранами, что прежде врачевал маслом Бат), она словно переродилась. Искривилась дурным подобием человеческого рта. Ее края обратились губами, каемчатыми, твердыми, а внутренность — гнойная и зеленоватая — языком. Губы растянулись в бандитской недоброй ухмылке. Затем сошлись в трубочку, да так, что язык высунулся из кольца плоти, как начинка из пирога, что в Хелтанских горах зовется «пальчиком». Тут же губы морщинисто сомкнулись, язык пулей вылетел из них и прилипчиво чвакнул о неровный потолок пещеры. Он повис на нем соплей, но не удержался и упал прямо в костер.

Пламя ответило на это вторжение высоким снопом искр и недовольно отрыгнуло тяжелым чадом.

— Оба-на, — прошептал Бат, поднимаясь на ноги.

— Так и надо, — прокомментировала Еля.

Бат уселся на свое место и закрыл глаза.

От увиденного — да и вообще от всего — ему стало не по себе.

Вечер, который начинался так обыденно — случайная пещера, неподатливый горбыль, растущий костер, золотая каша, — становился… становился… да каким же он, Хуммер его раздери, становился? В общем, правильного слова для описания вечера Бат так и не подобрал.

Душа его негаданно затрепетала — почти как когда песняр сказывал о Бате Иогале, ирверском тиране. На этот раз, однако, не мраморнолицый гений истории задел его своим крылом. Но какое-то новое, совсем незнакомое высокое существо — ведь это оно привело к нему на огонек и невероятную девчонку Елю, и ее дурковатого, но вместе с тем наделенного какой-то звериной, неподдельной привлекательностью приятеля. Чего желает это существо, кровавой жертвы или добра, да и желает ли оно чего-нибудь, кто разберет?

Будь на месте Бата младой дворянский сын, в шелковых подштанниках и белой рубахе с кружевными рюшами, он непременно спросил бы себя, самоупоенно покусывая кончик писчей палочки: «А вдруг я схожу с ума?».

Прошел еще час.

Бат и Еля пили земляничный чай, отдававший лечебным маслом, по очереди отхлебывая из походной деревянной чашки.

Чинно орудуя тряпицей, присыпанной золой из костра, Бат наводил блеск на чеканную рукоять Чамбалы (обласканный первым, Куя сиял на соседнем камне). Баловница Еля пошевеливала кочергой жаркий шар красных углей.

Звуки нелепых деревенских песен, которые она напевала себе под нос, нехотя отражались от высоких сводов пещеры.

Лежал на соломенном ложе обмертвелый, бледный Раш-Раш — лежал, не поднимая головы.

— Ему, наверное, очень больно, — сочувственно сказала Еля.

— Еще бы! Такую дыру в боку пропороли! — откликнулся Бат. — Но без масла было бы хуже. И кто это его так, не знаешь?

— Наверное, люди из той долины… Ну, где такой красивый дворец. В нем еще княгиня живет. Они хотели его поймать. Но у них не получилось! Только ранили! Так уже случалось несколько раз…

«Точно, беглый раб», — подумал Бат.

— И когда они его в покое оставят? — по-взрослому тяжко вздохнула Еля, ковыряя землю носком сапожка. — Вот бы их всех сходень завалил! Тогда другим неповадно было бы…

— Да разве можно так говорить, милая моя?! — на Бата нашло воспитательное настроение. — Ведь это люди живые! А ты им смерти желаешь! Да еще и такой страшной!

— Может, и нельзя. Но мне Гррссы жалко.

— Небось если бы ты сходень увидела настоящий — не говорила бы так. А только маму с папой звала. Кричала бы «спасите-помогите!». И клялась на хлебе, что больше никому такого желать не станешь!

— Ха-ха! Да я сходней этих, дяденька Бат, и побольше вашего видела, если хотите! — зеленые глаза Ели азартно сверкнули.

— Ну-ну.

— Не верите?

— Не верю!

— А вот и глупо! Потому что если сходень сейчас пойдет, вы его больше моего испугаетесь. В тысячу раз!

— Как же, — не отрываясь от тряпицы, бросил Бат.

— Не верите? — недоверие уязвило ее чуть не до слез. — Тогда на что поспорим?

— Да на что хочешь!

— Тогда на этот нож! — Еля указала на коротышку Кую, но, что-то свое в уме взвесив, тут же добавила: — Или лучше на тот, — и указала на Чамбалу.

— Да пожалуйста, спорь! Только где ты сейчас сходень найдешь, милая моя? Холодает… Сходень — это тебе не снежная крепость. Его нарочно не сварганишь.

— Ах, не сварганишь?! — девочка задыхалась от возмущения.

Они так увлеклись разговором, что не сразу заметили Раш-Раша, который поднялся с лежанки и теперь как ни в чем не бывало сидел на корточках в пограничье света. И слушал.

— Неужели оклемался? — Бат удовлетворенно поскреб щетинистый подбородок.

— Вот он и будет нашим судьей! — провозгласила Еля.

Бат вопросительно заломил бровь.

И тогда легкая, словно годовалая ланка, Еля скакнула в костер и резво топнула левой ногой. Прыснули искрами угли, и пещера враз наполнилась разноцветными, разновеликими огненными мошками и мотыльками — переливчатыми, перламутровыми, слепящими.

Бат заслонился рукой…

Когда он открыл глаза, пещера, очаг, котелок с чаем — все пропало, ушло.

Он стоял на вершине горы, формой и цветом напоминавшей сморчок-переросток. А рядом с ним, раскинув руки встречь дюжему ветру, ветру небес, но более уже не земли, приплясывала Еля — в своем шерстяном платье, без шубки.

«Раш-раш», — послышалось за плечом. Бат обернулся. Да, юноша тоже был здесь.

Бат огляделся.

Полная луна — близкая, почти ручная, стояла еще низко. Ее маслянистым светом щедро были облиты соседние вершины — такие же лысые, облые.

Пониже, там, где начинаются сланцы — недомерочные березки-рябины да можжевельник, — раскинулась ватная перина облаков, кое-где уже порванная ветром. В прорехи виднелись вершины пониже, ущелья, тропы, кривой лес.

Ветер переменил направление.

И, словно дождавшись условного сигнала, Еля закричала, обращаясь к пустоте.

Закричала хриплым, недетским голосом — воронье карканье, а не крик.

Но Бат лишь равнодушно пожал плечами. Елина поза, Елина гримаса и даже ее хриплый вопль — это казалось ему почти естественным, почти правильным. Почти не страшным.

Тем временем ветер продолжал капризничать — теперь он обратил свою мощь на восток.

Сильный, беспардонный, напирающий в спины, он свистел в ушах, сбивал с ног. Но — и здесь Бату снова нужно бы удивиться — он не чувствовал холода. Хотя был бос и неодет.

— Чего мы ждем? — спросил Бат, старательно отталкивая от груди накатившую вдруг плотную, живую волну страха, которая, впрочем, далеко не ушла, но обратилась звездчатой россыпью, фейерверком стрельнула в ночное небо да там до поры и замерла, на все нахально глазея.

Увлеченная невидимым, Еля не ответила. Казалось, она Бата просто не слышит.

Охотник подошел к девочке вплотную и требовательно привлек к себе. Еля посмотрела на него снизу вверх мутным, пьяным взглядом.

— Что еще? — дерзко спросила она.

— Чего мы ждем? — повторил Бат.

— Мы ждем сходня! — Еля вырвалась, оттолкнула Бата и вернулась к своему.

— И долго еще ждать?

Бат был готов поручиться, что если бы не мытарь-ветер, взымавший по звуку с каждого созвучия, за спиной его послышалось бы «раш-раш-раш».

— Долго еще ждать? — спросил Бат, обращаясь к юноше, который завороженно смотрел туда же, куда и Еля, то есть — в никуда.

Но ответила ему Еля.

— Мы уже на нем! Смотрите! Мы уже еде-е-ем! — и Еля засмеялась ликующим, захлебывающимся смехом, в котором много было от буйства и совсем ничего — от детских забав. — Едем!

Снег под их ступнями дрогнул. Заворчал. Заерзал. Словно какая-то сила нехотя его одухотворяла — так медленно, но неотвратимо превращаются в экстатические волчки храмовые медиумы, когда их телами овладевают духи божественных танцоров.

Тут же снежный корж неспешно тронулся вниз по отлогому склону — набирая скорость, наращивая мощь.

— Хотите, я дам вам свою руку? — спросила Бата Еля.

— Зачем?

— Ну, вам же, наверное, страшно…

— Нет, — сквозь зубы процедил Бат.

«Да», — признался он сам себе.

— Как хотите, — загадочно улыбнулась Еля. — Когда будет страшно, вы сразу берите мою руку. А то ведь от страха, как от раны, тоже можно умереть. Вы меня слышите, дяденька Бат?

Снежный остров, отливающий аквамарином неземных морей, нескладно лавировал в мутных потоках лунного света. Он полз вниз, путаясь амебными ножками в своем шлейфе из зловещего гула и снежной пыли. Полз в самую гущу рыхлых облаков, что походили на присыпанные свинцовой пылью взбитые сливки. Исподволь склон горы становился все круче, сходень — все массивней.

На спине острова, будто на льдине утки, что заплутали по пути на спасительный юг, стояли золоторусая девочка, тщедушный, длинноногий отрок в набедренной повязке и крепкий нестарый охотник с крупным оплывшим лицом.

Ветер лизал кудри юноши, разбирал на сальные прядки черную, с проседью и залысинами, шевелюру охотника и, не выпуская из своих прозрачных пальцев, раскрывал веером жидкий девчонкин хвостик.

Вдруг остров притормозил, уткнувшись брюхом в гигантский скальный нарост, и вся троица повалилась ничком — впрочем, устоять на ногах не сумел бы даже канатный плясун.

Послышался высокий хохот девочки и беззлобная охотничья ругань. На миг стало тихо. Но вот снежная лава поползла дальше ухабистой своей дорогой, и снова загудело, затряслось.

Сначала Бат Иогала смотрел во все глаза. Пытался понять, объяснить или хотя бы запомнить.

Но потом пытаться перестал. И его сознание обратилось пустым сосудом, в который чувствам вольно заливать что угодно: глазам — белое мельтешение, сердцу — нездоровую свою стукотню, ушам — славные звуки лютни. Пальцам же — тающую, дразнящую кожу снежную прохладу.

Славные звуки лютни…

«Трень-трень-трень». Бат прислушался.

Приятное мужское сопрано ведет мелодию. Язык песни кажется Бату знакомым, но что это за хряскающее, звенящее согласными наречие — наверняка не сказать. Да и откуда льется эта музыка? Звуки долетают сзади. Но повернуться и посмотреть, откуда именно, у бедолаги Бата, зачарованного, завороженного превращениями снежного острова в снежного слона, а слона в дракона, забавы ради съезжающего с горы — просто нет мочи.

«Раш-раш-раш», — смеется обочь юноша.

— Здорово! — вопит Еля.

Сопрано за спиной оканчивает куплет, и два новых голоса — басовитый и тенорок — принимаются наперебой нахваливать певца. Тут наконец Бат решается обернуться.

Что ж, на спине сходня путешествуют не только Еля, Бат и Раш-Раш.

Позади, тоже на снегу, устроились еще четверо незнакомцев в пестрых громоздких платьях с широкими рукавами. Недобрым лиловым сиянием окружены их фигуры.

Немолодой грузный мужчина — назойливо разодетый, в высоком сиреневом тюрбане, с развращенными, влажно блестящими губами — сидит, подобрав под себя короткие толстые ноги, на подушке с кистями. Рядом с ним в подобострастных позах — трое молодых людей придворной наружности.

Один настраивает свою лютню, уложив ее на колено.

Другой, полный, женоподобный, деликатно прочищает горло — видать, снова готовится петь.

Большеглазый, с упрямым выражением этих глаз, третий, стоит на коленях позади важного толстяка в тюрбане и через батистовую рубаху разминает ему плечи — хладнокровный, непроницаемый.

Все четверо ведут себя почти непринужденно и старательно не замечают набирающего обороты хаоса, который царит вокруг.

Будто не несется грохочущая снежная река по крутому склону, не трещит примятый ее сносящим препятствия бегом приземистый уродливый лес. Если бы не ветер, что задавал хорошую трепку рукавам их одежд, и впрямь можно было бы подумать, что не несется и не трещит.

Ряженая четверка не отпускала Бата.

Евнух снова запел в лад лютне. Лицо того, что в тюрбане, замаслилось — правда, не ясно, от сладостных ли созвучий или от умелых тычков массажиста, а Бат все разглядывал их чудные платья и словно бы старинные лица.

В крое одежд Бат не разбирался, но между лицами быстро прочертил зыбкие легато несомненных сходств.

С одной гусиной попки срисованы были их подбородки, вполголоса перекликались узко посаженные глаза, а носы, острые, чуть раздвоенные на конце, ни на что не походили, кроме как друг на друга.

«Видать, отец и сыновья, — догадался Бат. — Но зачем они с нами? Откуда? Ведь на вершине не было больше никого?»

Бат, привыкший примечать и по приметам проведывать самое важное, увлекся тем, который играл на лютне.

Быстры, искусны, сновали пальцы музыканта. Но глаза его не смотрели на струны. Они вообще никуда не смотрели, незрячие, лишние.

«Певец — евнух. Лютнист — слепой. А третий сын?»

Сопрано дотянуло куплет и смолкло. Выплюнул что-то поощрительное толстяк в тюрбане. Лютня опустилась на гулко дрожащий снег. И только упрямец с непроницаемым лицом разминал батюшкину жирную спину, не изменив даже ритму.

— Третий — глухой, — прошептал Бат.

И тут стало ему тошно и холодно, как ни разу не бывало в его жизни прежде. Даже когда по осени тонул он в жидкой, хваткой, утробно чавкающей трясине, отступив по недосмотру с тропы, было ему веселей.

Ибо в музицирующей четверице признал он баснословного ирверского тирана Бата Иогалу и его злосчастных сыновей. Тех самых, чьи тела, высушенные веками, цветом походящие на старую карамель, а запахом — на аптеку, заточены в знаменитом мавзолее, со стен которого смотрят на мир тысячи пустых глазниц; выбеленные временем человеческие черепа ведь тоже умеют «смотреть»…

Бат знал, уроды стекаются к тому мавзолею со всего света, чтобы там от зари до зари выпрашивать себе исцеления и платить втридорога за каждый хлебец. Но мавзолей — он далеко. А эти четверо — тут. И все как будто живые… Но что значит «как будто»?

Дрожа всем телом, Бат отвернулся.

Рядом с ним размахивала руками и во все горло радостно визжала Еля. Скалился, расшвыривая лепкий, желтушный лунный снег тихоня Раш-Раш. Парочка была окрылена, взбудоражена безумной ездой — для них, не исключено, не только безумной, но и привычной. И, уж конечно, до поглощенных музыкой призраков не было им, беспечальным, никакого дела.

— Дай мне свою руку, Елюшка, — ноющим, покорным голосом попросил Бат и шепотом добавил: — Прошу тебя.

А потом был скальный карниз, открывающийся в темноокую бездну — с него-то и сверзился гигантский белый слизень на всем ходу, — было и кувыркание в воздухе, и льдистая пыль, от которой не продохнуть. Не отпуская руки охотника, отрывисто хохотала Еля, спиной летящая в пушистую пропасть. Угловато размахивал руками-крыльями, а когда наскучивало — совершал акробатические перевороты оказавшийся в воздухе ловким, словно кот, Раш-Раш. Вразнобой голосили сыновья ирверского тирана. У самых глаз Бата пронеслась ношеная меховая рукавица — неужели та, которую подарил он песняру?

Бат Иогала с усилием закрыл глаза — сосуд его души был полон выше края, не пошла бы трещина…

Проснулся Бат Иогала поздно. Снаружи оглушительно чирикали птицы — так громко бывает только в марте.

Кряхтя и почесываясь, он встал с соломенной лежанки, ухнул, потянулся.

Что было потом — после того, как падение в воздушную бездну окончилось безболезненным приземлением в-непонятно-куда и он перестал орать, — Бат помнил смутно.

Кажется, они отправились спать на соломенное ложе.

Легли «валетом»; то есть, как ложились, Бат совершенно не помнил, память сохранила лишь одну картину: они уже лежат. Он — головой на север, Раш-Раш и Еля, обнявшая белую сутулую спину Раш-Раша, — головами на юг. Помнил он еще, как Еля все никак не желала угомониться: шумливо щекотала Раш-Раша, егозила, толкала его, Бата, под ребра своей маленькой ножкой в ворсистом шерстяном чулке, а он, для порядку сердито, прикрикивал на безобразников, хотя пару раз и сам, кажется, не выдержал, сорвался в неуемный гогот, словно одержимый смешливым духом. Впрочем, за последнее Бат не мог поручиться…

Хоть спал он и долго, но той ядреной, первородной бодрости, что необходима охотнику по утрам, не чувствовал.

Старею…

Он прошелся по пещере взад-вперед, просто так, без всякой цели. Пнул ногой пустой котелок.

Ни Раш-Раша, ни Ели в пещере больше не было. Но куда они подевались, Бат себя не спрашивал.

Пожалуй, ответа на этот вопрос он знать и вовсе не хотел. Как не хотел знать наверное, а правда ли, что призраки те были Батом Иогалой и его сыновьями.

Взгляд охотника упал на пригорюнившуюся бутылку из-под масла, теперь пустую, и тотчас ему мучительно, невероятно захотелось снова оказаться рядом с Елей и Раш-Рашем. В объятиях чудной ночи, где все так зыбко и страшно, но где с души словно бы сходит короста, высвобождая живое, главное. Бат даже поймал себя на мысли, что его, как зверя, подманить теперь можно запросто на Елин благодейственный хохот да на «раш-раш-раш», как дикую рысь — на поддельный мышиный писк.

«Может, если подождать до темноты, они снова появятся? И все будет как вчера? Или что-нибудь новое, странное будет?» Но эту мысль Бат тоже прогнал. Ненужная она была, больная.

Бат выполз из пещеры в солнечный, звенящий капелями день и вдохнул полной грудью.

Тут, пред ликом высокого горного солнца, мысли его понемногу приобрели обычную плавность.

«Да чего это я в самом деле? Не было никакой горы, никакого сходня не было. Просто легли мы спать, вот мне вся ерундовина эта с призраками и приснилась».

Он зачерпнул горсть снега, поднес к губам и жадно лизнул. Холодная влага его освежила. Преодолев лень, он растер снегом лицо и грудь.

«А может, и Ели с Раш-Рашем вовсе не было. Может, они мне тоже примерещились. А что — бывает всякое!»

Звучало это если и не правдоподобно, то, по крайней мере, успокоительно.

«Вот сейчас позавтракаю — и вниз. Не то наши меня в покойники запишут. Решат, что под сходнем пропал, — подумал Бат, но тут же себя поправил: — Хоть и не было никакого сходня».

С такой правдой жить было легче. Бат уже почти уверовал в то, что видел причудливый страшный сон, когда обнаружилось, что короткого ножа Куи в пещере больше нет, так же, как и щегольских его, с эмалями, ножен.

«На Елином месте я выбрал бы Чамбалу», — усмехнулся Бат, впервые в жизни проспоривший дорогую вещь.

Завтракать он вскоре передумал — без Ели и Раш-Раша пещера казалась тоскливой мокрой дырой. Да и надпись глядела со стены форменным чернокнижным заклинанием, буквы которого сейчас потекут человечьей кровью.

Когда Бат начал собирать вещи, птенцы серохвостки отчаянно запищали, как видно, от голода.

Смутно вспомнилось Бату, что перед тем, как забраться в солому, сердобольная Еля пыталась накормить несчастных сухой олениной из Батовых запасов. Но сиротки, конечно, съесть ее не сумели. Им бы чего помягче, посвежей. Еля даже размачивала оленину в холодной воде, но потом бросила этот напрасный труд.

Что ж, два птенца к утру окочурились.

Они лежали на краю гнезда, свесив дряблые шеи с пупырчатыми лысыми головами — так на верхней кромке балаганной ширмы отдыхают тряпичные куклы, из которых артист вынул всемогущие свои пятерни.

Двое их братьев, все еще живые, не обращали на морщинистые трупики своего птичьего внимания. Напирая на них грудью, они тянулись к Бату и выпрашивали, умоляли.

Тут на Бата нахлынула какая-то невероятная, неохотничья совсем жалость. Словно бы весь страх и весь трепет вчерашней ночи в эту жалость утекли.

Он присел над гнездом, аккуратно вынул оттуда мертвеньких и, уложив на камень почище, разделал тела Чамбалой на множество мелких кусков. И тотчас бережно скормил шматки нежного розового мясца сиротам.

Птенцы жадно, отрывисто глотали, нисколько не смущаясь происхождением завтрака или, скорее, об этом происхождении не подозревая. А когда наелись, сразу уснули.

Доброе дело было сделано, и Бат уже собрался уходить.

Но снова передумал.

Он уложил гнездо вместе со спящими птенцами в свою переметную суму — в тот карман, где без мошны с зерном и бутылки с целебным маслом стало свободно.

Конечно, символичней было бы взять птиц за пазуху. И какой-нибудь сентиментальный барчук в шелковых подштанниках и рубахе с кружевными рюшами так и сделал бы. Но Бат знал: когда дурачки выйдут из сытого обморока и начнут с перепугу в валкой темноте возиться, их молодые, но уже достаточно твердые клювы непременно порвут ему грудь до самой кости.

В пяти шагах от пещеры, на небольшом пятачке, отгороженном от бездны зубьями белых валунов, девственный ночной снег был примят и изрядно затоптан, будто утолока там случилась — не то между людьми, не то между людьми и зверьем.

Затаив дыхание, Бат присел на краю поляны и прищурился.

«Так-так-так… Кто тут у нас порезвился? Ага. Нога детская. В сапожке. Да это же Еля! А это чьи растопырены пальцы? Раш-Раша, точно его. А это чьи следы? Батюшки, неужто барс! Да крупный какой! Откуда взялся? И что он тут только делает? Все верно, барс, отпечаток ясный, не хуже вчерашних. Тот же барс, тот же самый! А тут он что, на спине валялся? Блох гонял?» Бат осторожно поднял клок нежной голубоватой шерсти. «А тут? Господа хорошие, а куда Раш-Раш-то подевался? А Еля куда?»

На последнюю головоломку Бат немало потратил времени. Хотя ее решение вырисовывалось еще на той поляне, ведь все следы на него недвусмысленно указывали. Собственно, время ушло именно на то, чтобы это решение признать, принять его.

«Это что же получается? Что Раш-Раш и был этим барсом? И рана его, может, той раной была, что товарищи мои ему подарили? И что Еля на нем разъезжает, как на коне? А след такой тяжелый у барса делается оттого, что Елю он на себе везет? А чего разъезжает-то? Хозяйка она ему, что ли? Или просто подружка? Да… Дела-дела…»

Спускаясь вниз по снежной целине склона, Бат обкатывал в уме свои следопытные выводы. Но как он ими не крутил, оставались они теми же.

«А ведь мог бы и сразу догадаться, что Раш-Раш этот — не человек. Уж больно глупенький».

Вот уже показалась Птичья долина, что служила словно приглашением в другую, дальнюю, с шелковым именем Шафранная, где дворец, зверинец, баня и мягкие перины.

При виде розовой дымки над Шафранной долиной встала у Бата перед глазами молодая княжна — такая же плавная, дымчато-розовая.

Небось взглянет на него так капризно и, задумчиво прижав палец к виску, молвит с жеманным трагизмом, на столичный манер: «Как же это, любезный Бат, выходит, снова с барсом ничего не получилось? А ведь я так на вас рассчитывала, так рассчитывала…». Может, от щедрот душевных велит отсчитать ему пять тертых монет — за участие в охоте. А может, и не велит…

Но неохотно думалось Бату Иогале о княжне и ее деньгах. В конце концов, Еля и Раш-Раш стоили всей казны Ее Светлости. И императорской тоже.

«Видать, далеко уже ушли, может, что и к самому водопаду», — с нежностью подумал Бат Иогала.

Русоволосая девочка и дюжий голубой кот следили за удаляющейся фигурой с вершины горы Поцелуйной и на свой манер озорно переглядывались. Время от времени Раш-Раш оборачивался, изгибал шею, струной вытягивал пушистый хвост и, выпростав шершавый язык, тщательно вылизывал свой правый бок, покрытый гладкой, с серым отливом шерстью. А Еля лепила снежки, швыряла их вниз.

И были они красивее снега, легче пуха, серебристей серебра.

ПУБЛИЦИСТИКА

Мария Галина

Стрела и круг

Поклонники «Властелина Колец», возможно, и не задумываются над тем, что основной конфликт эпопеи состоит вовсе не в борьбе против тирании Саурона. И даже не в борьбе Светлых сил Средиземья против любой тирании вообще. Основная интрига романа — конфликт между временем мифологическим и историческим (линейным).

Подробное исследование мифологического и исторического времени можно найти в фундаментальных работах Мирчи Элиаде или статьях Сергея Переслегина. Здесь же ограничимся кратким описанием. Линейное (историческое) время подразумевает необратимые изменения и поступательное развитие общества. В нем наличествует четкое разделение настоящего, прошлого и будущего. Прогресс — технологический, культурный, социальный — тоже достояние времени исторического (кстати, можно долго спорить, что такое социальный прогресс, но я бы определила его как все возрастающую на каждом последующем отрезке истории ценность и значимость каждой отдельной личности).

Мифологическое же (циклическое) время напоминает движение по кругу: для времени такого рода события не просто повторяются в некоторой последовательности, они как бы накладываются друг на друга, сливаясь в одно нерасчленимое «здесь и сейчас». Историки культуры связывают понятие мифологического времени с земледельческими цивилизациями, с их культом умирающего и воскресающего бога и его земного «заместителя» — временного царя, по истечении определенного периода приносимого в жертву силам плодородия. Этот период может быть совсем коротким — полная смена сезонов года может быть и длиннее (семь лет, например, поскольку семь тоже число мистическое). Тем не менее подразумевается, что совершающийся при этом обряд не просто отражение чудесных превращений, происходящих «наверху», а до некоторой степени и есть эти чудесные превращения. То есть нарушение привычного хода обряда может привести к нарушению естественного хода природных явлений, к катастрофе глобальных масштабов (так, например, в «Тезее» Марии Рено землетрясение, погубившее критское царство непосредственно связано с кощунством претендента на престол — Астериона, ради высоких ставок «подтасовавшего» бычьи пляски и опоившего священного быка).

Магия принадлежит мифологическому времени — поскольку здесь события не подчиняются причинно-следственной связи, а группируются по принципу подобия. Неудивительно, что общее количество магии в таком мире, где, в принципе, ничего не прибавляется и не убавляется, остается постоянным: магию, в отличие от науки, нельзя ни прирастить, ни развить. Неудивительно также, что в этом мире существуют сбывающиеся пророчества — будущее здесь известно в той же степени, как и прошлое, вернее, между ними нет особой разницы.

«Наша» магия так и осталась в том, нерасчлененном, времени, в «давным-давно» и «жили-были». Гораздо драматичней выглядит ситуация, при которой оба времени сталкиваются, высекая искры сюжета.

Эльфы Толкина, например, безусловно, магические существа — недаром они выпадают из истории Средиземья, как только иссякает сила предметов, поддерживающих «магическое поле» (иначе говоря — подкармливающих мифологическое время). Способность эльфов к ясновидению тоже оттуда, из «замкнутого», «закольцованного» времени. Да и сам Толкин очень определенно говорит о «мгновениях, вечно длящихся в неизменности Лориена».

Но, по Толкину, в мифологическом времени существуют не только эльфы. Саурон, темный властелин, тоже обитает в мифологическом времени, мало того, стремится загнать туда все Средиземье. Ведь основа его власти — магия, а магия способна существовать только в мифологическом времени. С разрушением магии Средиземье неизбежно встанет на путь исторического прогресса. Саурону в таком времени места не будет, но и эльфам тоже. Они, впрочем, как силы положительные, предпочитают просто покинуть Средиземье.

Историческое время представляют народы Запада, принадлежащие к разным социальным формациям, из которых самые «продвинутые», как ни странно, хоббиты. Неудивительно, что у Толкина именно они служат одновременно двигателем сюжета и залогом исторического пути развития, который в конце концов выберет Средиземье. В Шире уже есть полиция, губернатор, выборные должности и даже музей… Путешествие на Восток для хоббитов — еще и путешествие в прошлое, поскольку они, последовательно сталкиваясь со все более и более древними историческими формами, в конце концов попадают в сказку, вернее, в миф — сначала к эльфам, а потом к Саурону.

Саурон и эльфы — две стороны мифологического времени, светлая и темная. Светлая связана с нашими надеждами на «добрую» магию, мечтой о Золотом веке и жизни в гармонии с природой. Потенциальное бессмертие эльфов тоже является прерогативой светлой стороны мифа — где нет движения времени, там, в принципе, нет и смерти. Саурон — темная сторона мифа, торжество смерти в мире, где нет жизни (обратная сторона бессмертия).

В нашей, настоящей, земной истории обе стороны мифологического времени были спаяны так прочно, что отличить «хорошее» от «плохого» не представлялось возможным — весьма вероятно, что таких понятий на определенном отрезке истории человечества не было и вовсе. Возможно, их заменяли понятия «подобающее» и «неподобающее» («должное» и «недолжное»), то есть традиция заменяла этику.

* * *

Разумеется, существование в историческом времени отнюдь не является залогом благоденствия человечества. Толкиновский Саруман, чтобы отомстить хоббитам — убийцам мифа, наглядно продемонстрировал им возможности исторического прогресса…

Ведь что он, в сущности, сделал? Форсировал ход событий, устроив в Шире промышленную революцию, экологическую катастрофу и фашистскую диктатуру!

Тем не менее вся интрига фэнтези, начиная с «Дочери короля Эльфландии» лорда Дансени, где «безвременье Эльфландии», как волна, накатывает на пределы «ведомых нам полей», закручивается вокруг столкновения мифологического и исторического времени, заканчиваясь победой времени исторического. В принципе, это понятно — победи время мифологическое, рассказывать было бы, в общем-то, не о чем. Сюжет бы либо шел по кругу, либо распался на бессвязные элементы (как и само существование).

Кстати, если искать примеры описания мифа внутри мифа, то именно такое, циклическое, время без прорыва во время историческое попытался воспроизвести в своих сагах об Элрике и Коруме Серебряной Руке Майкл Муркок. События там предопределены изначально, и герой, даже сопротивляясь им, раз за разом, во всевозможных своих воплощениях приводит свою судьбу все к тому же неизбежному финалу, а далекое прошлое оборачивается столь же отдаленным будущим.

В контексте же конфликта времён мы наблюдаем не только противостояние исторического времени мифологическому — мы наблюдаем еще и противостояние Героя и Врага. Враг — это тот, кто «сталкивает» мир в мифологическое время, герой — тот, кто этому противится, всегда успешно, но всегда с огромными потерями. Например, в говардовском «Сердце Аримана» воскрешенная мумия жреца Ксальтотуна, обретя могущество, пытается восстановить «поверх» существующей реальности зловещее магическое государство Ахерон. Противостоит же Ксальтотуну абсолютно нечувствительный к магии Конан-Варвар, на тот момент — король Аквилонии. В повести Урсулы Ле Гуин «На последнем берегу», входящей в цикл о Магах Земноморья, в такое магическое безвременье сталкивает окружающую действительность Хоб-Паук — маг, получивший возможность воскрешать мертвых и тем самым зацикливший время, впустивший «не жизнь» в реальный мир. Соответственно, и реальный мир лишается присущих ему преимуществ: из него уходит радость, творчество, искусство, умение ценить жизнь.

Противостоит зловещему Хобу-Пауку, умеющему возвращаться и возвращать с «той стороны», опять же Единый король — Ясень-Лебаннен, появившийся как раз в тот момент, когда в нем возникает нужда. А если мы еще вспомним Арагорна-короля, чья миссия заключается именно в том, чтобы противостоять «обрушению» Средиземья в безвременье, то получим некоего универсального героя, этакого «короля былого и грядущего», вечного Артура.

Кстати, Артур, будучи трагическим прототипом всех этих персонажей, гибнет от одной только попытки своих недругов вернуть Камелот в доисторическое, мифологическое время. Ведь именно так можно рассматривать намерение Мордреда, его сына и наследника, жениться на Гвиневере, ныне здравствующей царице, наместнице «богини-матери». То есть стать «временным царем», замкнув цикл умирающего и воскресающего бога. По Мэллори, эта попытка, даже не состоявшаяся, приводит к падению Камелота и воцарению Темных веков. В позднейшей интерпретации Марион Брэдли («Туманы Аваллона») конфликт между историческим и мифологическим временем приводит к тому, что Камелот просто погружается в миф, исчезая из реальной действительности.

* * *

К этой схеме так или иначе приходится прибегать всем авторам, в том числе и далеким от «классической» фэнтези, если они хотят проверить своих героев на прочность в условиях глобального конфликта. Например, в цикле Сапковского о Ведьмаке, где многие эпизоды в пародийной, заниженной форме отыгрывают старые мифологемы, присутствует та же схема, правда, шиворот-навыворот: чтобы возродить Золотой век, где торжествует магия, грозный властелин зловещего Нильфгаарда добивается руки своей собственной дочери Цириллы. Отказ же его от этого намерения приводит к восстановлению исторического времени со всеми его неотъемлемыми атрибутами, в том числе и погрому слободы краснолюдов, защищая которых и погибает Геральт — посредник между двумя временами.

* * *

В принципе, фэнтези ничего нового не измыслила: в большинстве «аутентичных» мифов дело обстоит именно так; появление культурного героя «выталкивает» мир из безвременья в историческое время. С той только разницей, что герой этот, как правило, принадлежит «властной верхушке» — пантеону богов (Прометей — хрестоматийный пример). Кстати, попытка смоделировать этот сюжет на толкиновском материале предпринята в знаменитой «Черной книге Арды» Натальи Васильевой и Натальи Некрасовой, где функцию Прометея-Люцифера выполняет Мелькор. Муки, которые при этом в наказание претерпевает Герой (а нечего одновременно на двух стульях сидеть!), также входят в условия игры. Кстати, в античной мифологии таким героем наряду с Прометеем до какой-то степени является и Геракл — что вполне наглядно продемонстрировали реконструкции мифа у Лайоша Мештерхази («Загадка Прометея») и Генри Лайона Олди («Герой должен быть один»). Последние, кстати, достаточно просто и элегантно разрешили и вопрос вечной двойственности Героя — одновременно наследника и оппонента Высших сил, сделав из одного человека двух, нерасторжимую пару близнецов, в жилах только одного из которых течет божественный ихор.

Действительно, Герой, противостоящий Богам или Магам, не должен быть простым смертным, пускай даже очень сильным простым смертным. Он и сам обязан обладать магическими способностями — и, одновременно, не обладать ими, поскольку таковы условия игры. Иногда фантазия автора порождает фигуры достаточно сложные — такие, как два взаимодополняющих Геракла у Олди; титана Прометея, разменявшего свое бессмертие ради неблагодарного человечества, у Мештерхази, ведьмака Геральта, мутанта и изгоя, у Сапковского.

Чаще всего, впрочем, авторы разрешают это противоречие, просто давая своему герою в спутники и соратники очень сильного, но белого мага, который, выполнив свою миссию, удаляется от дел (часто в то же мифологическое безвременье — Мерлин под полый холм, Гэндальф — на Заокраинный Запад). Абсолютно нечувствительному к магии Конану в его битве против зловещего Ксальтотуна помогает ведьма-друидка, легуиновскому Лебаннену — верховный маг Средиземья Гед.

* * *

Возвращение в безвременье для человечества означает конец истории, отсутствие прогресса, личной свободы и прочие неприятные вещи. Тем не менее тоска по такому безвременью, воплощенная в мифах о Золотом веке, где люди были красивыми, сильными, вечно юными, где трава была зеленее и еду не надо было добывать в поте лица своего — универсальное явление.

Да, пребывание в историческом времени — естественное состояние человека современной, европейской культуры и цивилизации (Восток, как всегда, дело тонкое). Но практически любой психически здоровый человек испытывает глубокую атавистическую потребность хотя бы немного, но пожить в мифологическом времени. Своей популярностью фэнтези, видимо, и обязана этой потребности. Дело в том, что стремительное развитие технологий — то, что мы называем научно-технической революцией — практически полностью вытеснило рудименты мифологического, циклического времени если не из обихода (религиозные и сезонные праздники и есть такие рудименты), то, во всяком случае, из системы связей окружающего реального мира.

Читая фэнтези, человек не просто верит описанным в ней событиям (вера в печатный текст входит в условия игры), но погружается в них, проживает их. Для этого, разумеется, фэнтези должна быть, во-первых, складно написана, во-вторых, содержать в скрытом или явном виде все эти универсальные сюжетные комплексы. Популярность Говарда, Толкина и Ле Гуин и объясняется именно сочетанием этих необходимых условий.

Надо сказать, что у современного человека есть еще, по крайней мере, одна возможность очутиться в мифологическом времени — поучаствовать в ролевой или компьютерной игре. Дело даже не в том, что здесь программист или бухгалтер может стать эльфом или рыцарем с Заокраинного Запада. Дело в том, что любую игру, в принципе, можно переиграть, повторить, причем повторить с «плавающим», неопределенным финалом — кольцо отдать Саруману или Саурону, Эовин выдать замуж за Арагорна и т. п. А потом, в другом месте и в другое время, сыграть еще раз. То есть погрузиться в цикл, в котором одни и те же события раз за разом повторяются, но с известной степенью неопределенности. Недаром фэнтези обрела такую популярность в эпоху компьютерных игр и наоборот. А уж что говорить об играх ролевых! Да, играются и сюжеты на тему космических опер (по Буджолд, например), но по сравнению с играми на темы фэнтези — от Толкина до Сапковского — или ее квазиисторических аналогов это же капля в море!

Кстати, столь презираемые мексиканские телесериалы — вообще мыльные оперы — тоже ведь обрели свою фантастическую популярность вовсе не из-за клинической тупости смотрящих их домохозяек. Просто там раз за разом воспроизводятся те же мифологические схемы, архетипы, которые сопровождали человечество на всех этапах его истории — чудесное спасение, подмена, утрата и обретение, появление волшебного помощника. Тот, кто читал пропповскую «Морфологию волшебной сказки», отлично может сам вычленить все недостающие элементы.

И еще. Время — историческое время — на самом деле не столь уж прямолинейно. Мы-то с вами знаем, что оно движется по спирали. Но это уже, как говорили классики, совсем другая история.

ПРОЗА

Святослав Логинов

Лес господина графа

Ван Гариц долго всматривался в недобро синеющую даль, и воины за его спиной молча ждали. Лес уходил к горизонту, темно-однообразный, словно шкура спящего зверя. На ближних холмах можно было рассмотреть вершины отдельных, особенно больших елей, а вдалеке лес сливался в сплошную грозовую тучу, беспросветную даже в этот солнечный день. Дымный волок, поднимавшийся у самой грани земли, казался обрывком этой тучи. 

— Это и есть Огнёво? — спросил ван Гариц, указав рукоятью плети на дым.

Ван Мурьен тронул лошадь, приблизился, встав рядом с Гарицем, долго смотрел из-под руки на дымные клочья.

— Нет, ваша светлость, — наконец сказал он. — Огнёво должно быть правее и гораздо дальше. Его отсюда не увидать. А это не иначе лагерь углежогов. Они всегда углища возле болот устраивают, где торфа много.

— Вы хотите сказать, дядюшка, — ледяным тоном произнес ван Гариц, — что там кто-то жжет мой лес?

— Именно это я и сказал, — безо всякого выражения подтвердил ван Мурьен. — Огнёвские углежоги поставляют уголь во все кузницы королевства. Вашим мастерам в том числе.

— Похва-ально… — протянул ван Гариц. — Когда мастеровые работают, это очень похвально. А вот когда они жгут мой лес и не платят при этом налогов… это уже нехорошо. И после этого вы, дядюшка, отговаривали меня от поездки сюда?

Ван Мурьен пожал плечами.

— Я и сейчас не изменил своей точки зрения. Огнёвские мужики никогда не платили налогов. Взять свое можно только силой, а после этого несколько лет кузницы будут простаивать. К тому же путешествовать через огнёвские чащи опасно. Это не охотничьи боры, оттуда можно и не вернуться, такие случаи бывали.

— Вы меня пугаете, дядюшка?

— Я предостерегаю.

— Что ж, спасибо на добром слове. Мы будем идти через лес очень осторожно.

Гариц коснулся шпорами конских боков и начал спускаться с холма. Отряд в молчании следовал сзади. Султаны над лесом стояли словно тревожные сигнальные дымы.

Лес встретил путешественников угрюмо. Мрачные ельники перемежались зарослями черной ольхи, гнилыми буреломами, кочкарниками, поросшими дурманным болиголовом, старыми гарями, где не успеешь оглянуться, как конь сломает ногу. Двигались медленно и, как обещал ван Гариц, очень осторожно. На ночевки останавливались рано, тщательно обустраивая лагерь и выставляя караулы, словно отряд шел по вражеским землям. Так, впрочем, и было, только врагами оказались не люди, которых и следа в лесу не слыхать было, а сам лес, мрачный и недоброжелательный. Старые ели басовито гудели даже при полном безветрии, казалось, лесные великаны поют отходную наглецам, осмелившимся разрушить извечное безлюдье. Лес пугал медвежьим следом, едкой вонью кабаньего стада, визгом рыси и ночным уханьем совы. Вечером небо над редкими полянами расчерчивали летучие мыши, о которых рассказывали, что они могут залезть в ухо коню и за ночь выгрызть мозг. Солдаты ругались вполголоса и мазали конские уши еловой смолой.

Однажды на осклизлой глине тропы, ведущей к водопойному ручью, путники обнаружили след, по всему схожий с медвежьим, но размерами впятеро больший. Судя по лапе, зверь должен был равняться с вершинами деревьев и проламывать при ходьбе просеку. Однако ничего подобного не было, только цепочка следов, размашистых, шире лосиного шага. Среди солдат пошли разговоры об урсохе — баснословном звере, оставляющем великанские следы, хотя сам он не больше росомахи. Встречи с урсохом не пережил еще ни один охотник, так что никто не мог сказать, откуда взялось подробное описание хищника и его повадок.

Вместе с тем въявь отряд не видал покуда ни единой живой твари, если не считать непуганых птиц, которые взрывались прямо из-под ног, подставляя себя под арбалетный выстрел. И хотя ван Гариц категорически запретил задерживаться ради охоты, но глухарей и тетерок попадалось такое изобилие, что вечерами не только Гариц с Мурьеном, но и все солдаты лакомились боровой дичью.

На четвертый день встретилось первое серьезное препятствие. Пробившись сквозь заросшую непролазной черемухой низину, отряд наконец вышел в кондовый сосновый бор, сухой и светлый. Казалось, здесь можно скакать быстро, словно по наезженной дороге, но не успели солдаты сесть на коней, как чуткую лесную тишину прорезал вопль, не схожий ни со звериным ревом, ни с криком человека. Звук звонкий, злой, дрожащий, как перетянутая струна. Все замерли, не понимая, чего ждать, лишь вахмистр Павий, старший среди солдат, побывавший во всяких переделках и слыхавший обо всем на свете, успел подать команду:

— Назад! — рявкнул он. — Отходим, живо!

В бою и походе командует тот, кто первым разобрался в обстановке, но едва вокруг отряда сомкнулись осточертевшие кусты черемухи, ван Гариц повернулся к старому служаке и спросил резко:

— Так в чем, собственно, дело? От кого мы бежали?

— Вы же слыхали, — хмуро ответил вахмистр. — Хозяин это лесной. Злится на нас. Еще минута — костей бы не собрали.

— Какой еще хозяин? Здесь хозяин я!

— Лесной хозяин… — Павий замялся и совсем тихо произнес запретное имя: — Лешак…

— Леший?! — молодой граф даже забыл разгневаться. — И из-за такой ерунды ты заставил нас бежать? Вперед!

Ван Гариц выдрался из густого подлеска и пришпорил коня. Солдаты последовали за ним, но неохотно, очевидно, в их душах страх перед лесным хозяином жил так же прочно, как и повиновение хозяину истинному, и они, наслушавшись вечерних сказок, совершенно не желали лезть наобум, особенно если старшой скомандовал ретираду. А даже если и не было бы никаких леденящих криков, но когда командующий протрубил атаку, а вахмистр в сомнении качает головой, всякому ясно, что никто чудеса храбрости являть не станет.

Обычно нерешительность в атаке ни к чему хорошему не приводит, но именно сейчас она спасла жизни некоторым из солдат. Крик невидимого лешака вновь ударил по ушам, и, не выдержав этого стона, высоченная мачтовая сосна расщепилась вдоль ствола, рухнув на то самое место, где должен был очутиться отряд, исполни он приказание, как то следует в бою.

На этот раз команду к отходу дал сам молодой Гариц: слишком уж явным было неравенство в силах; мечом против падающего ствола не оборонишься. Отошли недалеко, но все в тот же мокрый, цеплючий лес.

— Что теперь делать? — ван Гариц спрашивал так, словно обвинял.

И хотя вопрос был, скорее, обращен к Павию, но ответил ван Мурьен, до той поры не вмешивавшийся в течение дел.

— Обходить. Вы же видите, ваша светлость, здесь нам не прорваться. Во всяком случае, без потерь мы не пройдем.

— Что же получается, — проскрипел молодой граф, — лесной бесенок, которого с легкостью должен гонять любой церковный служка, может диктовать свою волю мне?

— В своей норе и хомяк хозяин, — рискнул вставить слово вахмистр.

— Почему мы не взяли с собой священника? — повернулся Гариц к Мурьену. — Вы же бывали здесь, дядюшка, почему вы не предупредили меня о таких вещах?

— Прежде всего, — скучным голосом произнес ван Мурьен, — священник нам не поможет. Леший у себя дома, изгонять его некуда, так что экзорцизмы силы иметь не будут. К тому же…

— Достаточно, — прервал граф. — Какие еще могут быть варианты, кроме как обходить этот бор или прорываться, угробив половину отряда?

— Лес можно сжечь, — с готовностью предложил ван Мурьен, — но тогда весь наш поход теряет смысл, к тому же мы рискуем сгореть сами. Пламя лешак не погасит, а вот направить пал в нашу сторону, пожалуй, сможет. Говорят, были такие случаи.

— Дальше, — потребовал ван Гариц.

— Еще мы можем вернуться домой, — ехидно предложил дядюшка.

— Хорошо, — сдался ван Гариц, — мы потеряем еще день и обойдем бор стороной. Но он что, так навсегда и останется в лапах этой твари? Мне это странно, в моих собственных владениях есть место, где я не смею появиться!

— В этих местах, ваша светлость, — произнес Павий, — человек раз в сто лет появляется, вот лешак и распоясался. Вот кабы там, где горку давеча проходили, деревенька стояла, мужики бы кусты с низины повывели, устроили покос, народ бы в лес потянулся, за рыжиками и брусникою. Глядишь, лет за пять девки с лукошками лешака приручат, лес станет мирным, и будет ваша светлость сюда на охоту ездить.

— Лет за пять… — по голосу графа было совершенно не понять, какие чувства его обуревают. — Народец с лукошками в лес потянется, за брусникой… С топором он потянется, сосны рубить для амбаров! Красную дичь браконьерить!

Возражать никто не пытался, лишь вахмистр, выбившийся некогда из ополченцев и имевший по деревням прорву сермяжной родни, вздохнул и отвернулся, всем видом говоря, что молчать-то он молчит, но мнение свое имеет. Браконьеры — беда знакомая, их можно переловить да перевешать, а так лес пропадает, ни сам не ам, ни нам не дам.

— Значит так, — подвел итог ван Гариц, — дядюшка, отметьте в вашем дневнике, что на холмах возле речки, где мы проходили вчера, я велел поставить деревню. Ну, там, переселенцы… и все, как обычно.

— И назвать ее Новоогнёво, — посоветовал дядюшка.

— Деревню назвать Броди, — Гариц сделал вид, что не понял насмешки. — И чтобы брод жители содержали в порядке, а то сейчас там… — Граф поморщился, вспомнив недавнюю переправу. — Теперь переходим к делам насущным. Бор будем обходить. Ваши предложения, благородный ван Мурьен?

За последний год ван Мурьен успел хорошо изучить нрав сиятельного племянника, поэтому он тут же оставил сарказм, расстелил на коленях потрепанную карту и принялся говорить, водя пальцем по области, представляющей собой едва ли не сплошное белое пятно:

— Насколько можно судить, мы сейчас находимся где-то здесь. Предполагалось, что мы пройдем по сухим местам и выйдем к Огнёву с северо-востока. К сожалению, дорога, на которую мы рассчитывали, оказалась перекрыта. Единственная возможность пройти к Огнёву незамеченными — отсюда дать правее, по самому краю топей, выйдя к Огнёву с севера.

— Лавры Галамба-путешественника не дают вам покоя, дядюшка, — перебил ван Гариц. — Последовав вашему замечательному плану, мы будем добираться к этой несчастной деревне больше двух недель. А если нам встретится еще один оборзевший лешак, то рискуем и вовсе никуда не прийти. Почему вы решили, что бор надо обходить справа? Вон на вашей карте обозначена тропа, и она проходит западнее тех мест, которыми предлагаете пробираться вы. Или я неправильно понимаю карту? Это тропа?

— Тропа, ваша сиятельство, — хмуро согласился ван Мурьен, — но по ней нам идти нельзя. Наверняка у лесовиков там стоят дозоры.

— Это уже совсем интересно. Вы всерьез думаете, что крестьяне захотят напасть на наш отряд?

— Они не будут нападать, но непременно предупредят своих, так что в деревне мы не отыщем ни единой живой души. На лесных розжигах у них поставлены балаганы, там можно скрываться неопределенно долго, и отыскать лесовиков там — дело вполне безнадежное.

— Все-таки я чего-то не понимаю, — совершенно спокойно произнес граф. — У нас воинский поход или я еду по собственной земле в одну из собственных своих деревень? В мирное, заметьте, время. Почему мы должны принимать особые меры, заботиться, чтобы нас не обнаружили наши же подданные?

Вахмистр кашлянул, привлекая к себе внимание, а когда рыцари повернулись в его сторону, произнес:

— Батюшка вашей светлости уже ходил на Огнёво семнадцать лет назад. Тогда наш отряд заметили, и деревня оказалась пуста. Мы неделю прочесывали лес, а потом сожгли избы и ушли ни с чем. Ни податей, ни налогов, ни рекрутов. А поставки угля прекратились надолго и восстановились лишь несколько лет назад, да и то, кузнецы покупают огнёвский уголь тайно, боятся, что он будет реквизирован за недоимки углежогов.

— Вы, дядюшка, тоже участвовали в том славном походе?

— В том походе командовал мой любезный братец, — смиренно произнес ван Мурьен, — а я, как и сейчас, вел дневник.

— Понятно. То есть решение принимать мне, а вы будете в вашем секретном дневнике смаковать мои ошибки и изливать по их поводу желчь. Что ж, это ваше право. Главное, не забывайте хорошенько шифровать записи, чтобы любознательным потомкам было над чем поломать голову. А я буду принимать решение. Кстати, Павий, а как бы вы поступили, если бы вам было поручено командовать отрядом?

На лице вахмистра явно читалось, что будь его воля, он бы близко не подошел к проклятому лесу, но на четко заданный вопрос и ответ последовал четкий.

— Кормить комаров в топях нам не с руки. Сами увязнем и коней погубим. Сосняк надо обходить с запада, но на тропу не выходить ни в коем разе. Дедушка ваш ходил на Огнёво, тогда тропа была прямая, так они на рысях прошли и сумели взять лесовиков врасплох. Только вместо того, чтобы недоимки выколачивать, старый граф велел избы жечь. Крутой характер был у его светлости. Ну, сами и погорели, едва половина народу живыми вернулась. Меня там не было, я еще мальцом был в ту пору, но болтали разное. Главное, говорили, что ни один человек от железа не погиб, а только в пожаре. От изб лес занялся, и такое началось, что не приведи случай увидать. Потому и этот бор жечь нельзя, а то ног не унесем.

— Дальше, — потребовал граф.

— С тех пор у лесовиков на тропе завалы. Когда повозки с углем идут, то завалы разбирают, дело простое, на полчаса работы. Но с наскоку теперь Огнёво не взять, приходится тайно. Вот я и говорю, отсюда свернуть на левую руку и идти вдоль тропы. Места там сухие, и лешак не балует. Если с опаской идти, то никто не заметит. Главное, не шуметь, костров не жечь и на тропе, чтобы ни единого следа.

— Разумно, — согласился граф.

— Вы уверены, что там не окажется ловушек? — спросил ван Мурьен. — Капканы, волчьи ямы и прочие сюрпризы…

— Это дело знакомое, — осмелился возразить Павий, видящий, что дядюшка у графа не в чести. — Остережемся.

— Так и поступим, — подвел итог граф.

Отряд, ведя в поводу коней, двинулся в обход бора. Злорадный хохот лешака долго провожал их.

На второй день места стали поудобнее, снова пошел кондовый лес, но никакой нечисти в нем не замечалось, а на седых от лишайника стволах несколько раз встречались затесы, свидетельствующие, что люди здесь хоть и не часто, но появляются. Судя по карте, тропа тянулась совсем рядом, верстах в трех и даже при наличии засек по ней можно было доскакать к Огнёву за неполный день. Сознание этого бесило ван Гарица, всякий раз когда приходилось спешиваться перед мелколесьем, на щеках графа играли желваки. Павий, вспоминая крутой нрав предыдущих владык, лишь качал головой и проклинал сухую погоду. Не нужно быть пророком, чтобы догадаться: гореть Огнёву ярким пламенем. А там и негасимый лесной пал обрушится на поджигателей. Случай, или и впрямь огнёвцы владеют такой ворожбой, но всякий раз находники, пытавшиеся подпалить деревню, оказывались под ветром, и далеко не все из них возвращались домой из похода против сиволапых.

Ловушка встретилась к вечеру, когда вахмистр уже присматривал место для ночевки. Ловушка была не на человека, а на боровую птицу: простые силки с волосяной петлей. Граф долго рассматривал нехитрое приспособление, затем спросил скрипуче:

— А ежели соболь в такую влетит?

— Летом не влетит, — успокоил Павий, — летом дороги много, он стороной обежит. А зимой, по глубокому снегу, так за милую душу. Хотя такое обычно на горностаев ладят, горностай мышковать по одному путику ходит, там его и перенимают. Ну и соболь случается, ежели за горностаем погонится.

— Значит, здесь кто-то обычно ловит горностаев, — выговорил Гариц, делая особое ударение на слове «обычно», — а соболей, так и быть, давит время от времени… Дядюшка, вы все знаете: сколько пушнины сдают огнёвские промышленники в казну? Не надо точных цифр, назовите хотя бы примерную.

— Могу сказать совершенно точно, — скучным голосом произнес ван Мурьен. — На моей памяти не сдано ни одной шкурки. Вся огнёвская пушнина уходит контрабандой.

— Браконьера взять, — коротко приказал Гариц.

И хотя ловля лесовика обещала продлить поход не меньше чем на день, никто не посмел возразить. Двое опытных солдат укрылись в засидке неподалеку от обнаруженной ловушки, остальные отошли на достаточное расстояние и приготовились к мокрой ночевке, без костра и даже без лапника под расстеленной попоной, ибо малейший шум мог вспугнуть не только боровую дичь, но и владельца силков, которому сегодня из охотника предстояло стать дичью. Засаду можно было устроить и под утро, ясно ведь, что в ночи никто не станет проверять настороженную удавку, но Павий не хотел рисковать, опытный следопыт мог заподозрить неладное при виде сбитой росы или еще каких, только ему ведомых примет. А упустить лесовика, — значит, поднять тревогу, чего старому вахмистру хотелось меньше всего.

Впрочем, браконьер оказался на редкость беспечен. Он выдал себя издали мурлыкающей песенкой, а солдат обнаружил, только когда они насели на него и принялись крутить локти. Тут уже никакое сопротивление помочь не могло, и как ни извивался парень, его споро связали заранее приготовленной веревкой и доставили к графу.

Ван Гариц долго рассматривал пленника, презрительно кривя губы и временами чуть заметно морщась, словно человек, которому во время важной работы мешает докучная муха. Наконец спросил:

— Что скажешь, братец?

— Развяжите меня, — потребовал парень ломким голосом. Все в его облике представляло смесь страха и мальчишеской дерзости, что и неудивительно, если принять во внимание сокрушительную молодость браконьера.

— Успеешь.

Граф опять надолго замолк, потом спросил негромко:

— Ты хоть понимаешь, что тебя сейчас повесят? Вот на этой самой осине.

Браконьер не ответил, только глотнул судорожно, словно петля уже стянула его горло.

— Понимает, — догадливо произнес ван Мурьен.

— Тогда советую говорить.

— Я не буду говорить связанным.

— Может быть, ты потребуешь, чтобы они все, — Гариц кивнул на солдат, — отошли подальше?

— Да.

— Люблю наглецов… можно подумать, это меня поймали в чужих угодьях на браконьерстве. Павий, развяжи молодого человека, и пусть все отойдут в сторону. Мне любопытно, как он станет разговаривать в этом случае.

Павий, чуть заметно усмехнувшись в усы, споро распутал хитрые узлы и отошел, сматывая веревку.

— Ну?… — обратился ван Гариц к пленнику, но в этот момент тот прыгнул. Прыгнул из сидячего положения, не разминая ног, которые только что были скручены жесткими путами. Немногие умеют совершать такие прыжки, и, казалось, парнишка сейчас скроется в лесу, но ван Гариц, только что сидевший на расстеленном конском потнике, точно так же, безо всякой подготовки, метнулся наперерез, перехватив беглеца. Солдаты, издали следившие за происходящим, обидно захохотали. Уж они-то знали, на что способен молодой граф, и заранее готовились к веселому зрелищу. На мгновение два тела сплелись в клубок, затем граф поднялся на ноги, а неудачливый беглец остался лежать.

— Нехорошо… — протянул ван Гариц. — Вот она, мужицкая честность. Ему на грош свободы дай, вмиг убежит.

— Я не давал никакого слова, — хрипло произнес браконьер.

— А я его и не требовал. Зато теперь ты знаешь, что убегать не следует. Так что давай разговаривать, — ван Гариц уселся на прежнее место и принялся рассматривать сломанный ноготь.

— Чего нужно-то? — спросил пленник. Он тоже уселся в прежней позе, так что стороннему наблюдателю и поверить было трудно: только что эти двое катались по земле, вцепившись друг в друга.

— Ты из Огнёва?

— Ну, — полуутверждающе произнес сидящий.

— Так из Огнёва или нет?

— Я же сказал, что из Огнёва.

— На мои вопросы следует отвечать: «Да, ваша светлость» или «Нет, ваша светлость».

Пленник сверкнул взглядом, но ничего не сказал, а пепельные ресницы притушили горящий в глазах огонь.

— Собственно говоря, с тобой все ясно. Взят с поличным в чужих угодьях, значит, должен быть тут же повешен. Всякий браконьер обязан быть готовым к такому незавидному исходу. Впрочем, думается, каждый из вас надеется, что уж он-то не попадется и сохранит свою шею от петли. Так уж устроен человек, и с этим ничего не поделаешь. О том, что шея у него одна, догадывается каждый, но почему-то большинство осознает этот самоочевидный факт, когда узел уже затянут. Все это скучно и должно интересовать только тебя. Меня интересует другое… Огнёво! Целая деревня браконьеров! Речь не идет об охоте, тут каждый виновен сам по себе, каждого следует ловить и наказывать отдельно. Но вы безуказно жжете лес и в этом виноваты все кругом! Неужто вы полагаете, что такое могло продолжаться вечно? Сейчас речь идет уже не о том, чтобы выколотить недоимки, а чтобы искоренить вредный соблазн. Я не жесток, но закон должен исполняться. В Пашинской пуще мужики тоже жгут уголь, но они платят налоги и несут все остальные повинности. Боюсь, что уже через год в Огнёве станут жить пашинские переселенцы, а ваша судьба будет очень печальна. И все потому, что они — работники, а вы — браконьеры.

— Это пашинцы работники?! — голос пленника взвился возмущенным фальцетом. — Да они самые браконьеры и есть! Если бы у нас кто вздумал так уголь кабанить, так его старики самого бы в той яме пережгли!

— Что значит — кабанить? — с напускным равнодушием поинтересовался граф.

— А это, что они вытворяют. Мы дерево колем, в бурт укладываем плотно, полешко к полешку, заваливаем торфом ровненько, чтобы лишнее не сгорало и недожогу не было; березовый деготь ссиживаем в корчаги, еловая смола самотопная, как слеза, слаще меда. А пашинские все кучей валят: и сучье, и корье. Целые стволы в кучи попадают. Потому и уголь у них скверный, с недожогом, а дров сгорает, что в пожаре. Кучи они глиной заваливают, за торфом ездить ленятся; оттого деготь грязный, смола — негодная. Не работа, а только лесу перевод. Вот это и называется — кабанить уголь. Не будут здесь пашинские хозяйничать никогда! Нет нашего на то согласия!

— Прелесть! — вслух восхитился граф. — Какая трогательная забота о моем лесе! Впрочем, в твоих словах есть резон: я позабочусь, чтобы пашинские угольщики прекратили кабанить лес. Оказывается, тайна замечательного огнёвского угля так проста! Честно говоря, мне даже жаль строптивых огнёвских мужиков. Вы могли бы жить мирно, занимаясь своим промыслом с дозволения властей и пользуясь моей защитой и покровительством. Неужели так трудно понять, что если живешь на моих землях, то следует выполнять мои законы?

— Этот лес наш.

— У вас своего — только сопли в носу, — граф усмехнулся. — Эти земли принадлежат нашему роду уже полторы сотни лет, с тех пор как мы отвоевали их у Райбаха.

— Какое отношение Райбах имеет к нашим чащобам? Их тут от веку не бывало.

— Но они признали наши права на эти земли, и, значит, Огнёвская пуща принадлежит мне.

— А нас они спросили?

— Вас спрашивать не обязательно. Я представляю государство, власть, а вы — никто. Вы обыватели, и если хотите сохранить свой быт, вы обязаны подчиняться власти. Речь идет лишь о том, кто именно будет владеть вами: я или Райбах. И если ваши угольщики бывали в Райбахской марке, они подтвердят, что под моей рукой жить лучше.

— До сих пор мы не шли ни под чью руку, — пленник говорил спокойно, и Гариц невольно подивился его самообладанию. Человек, которого сейчас повесят, не должен разговаривать так со своим судией. — Мы свободные люди, живем по своей правде и никогда никому не подчинялись.

— Так не может быть, — мягко произнес ван Гариц. — Одна деревня, даже если она забралась в глухую чащобу, никогда не сможет жить сама по себе. В конце концов, вам нужно кому-то продавать уголь, деготь и смолу, вы должны испрашивать разрешения на пушной промысел, платить налоги и пользоваться защитой и покровительством. В противном случае вас разграбит первый же вооруженный проходимец.

— До сих пор нас грабили только предки вашей светлости, да и то у них это не слишком получалось. Что касается угля, то мы продаем его, не будучи вашими подданными, а если вы запретите торговать углем, то мы повезем его в Райбах, уж там-то его всегда купят. Белку и горностая мы бьем спокон веку, почему кто-то должен дозволять нам охоту в нашем собственном лесу? Когда мы приезжаем на рынок, то платим таможенное за право торговать. Там ваши земли, ваш закон, и мы ему подчиняемся. Но почему ваш закон должен действовать в нашей пуще? Здесь наш закон и наше право.

— Ваше право кончается за порогом избы! — отрезал ван Гариц. — И если вы этого не понимаете, тем хуже для вас. Именно поэтому ты сидишь здесь, а солдаты тем временем мылят веревку, на которой тебя вздернут. И всей твоей свободы — выбрать подходящее дерево.

— Вы называете себя — властью и свой суд — правом, а мы называем вас разбойниками и убийцами.

— Хорошо говоришь. Даже если забыть о браконьерстве, тебя следовало бы повесить за одни такие речи. Жаль, что я не люблю вешать женщин. Ну что уставилась? Думаешь, я не понял, кто ты? Можно обмануть зрение, слух, можно отбить запах можжевеловым дымом, но на ощупь мужчина не обманется никогда. Кстати, закон о браконьерстве не делает различий между мужчинами и женщинами, так что по закону тебя все равно нужно повесить, прямо здесь, рядом с твоими ловушками. Но власть выше закона, она диктует законы и толкует, как сочтет нужным. Многие считают такое положение дел несправедливым, но сегодня власть спасла тебе жизнь. Я отпущу тебя, если ты обещаешь рассказать вашим старикам все, что я говорил сейчас. Ты бойко отвечала мне, так что, надеюсь, ничего не перепутаешь. Скажи, что я не собираюсь никого карать за прежнюю вину, я не собираюсь жечь избы и резать ремни из спин. Мир меняется, власти, как правило, уже не нужно прибегать к таким мерам. Вы должны всего лишь усвоить, что вашей дикости пришел конец. Я даже не собираюсь оставлять в Огнёве гарнизон, вполне достаточно управляющего, а в помощь ему нескольких выборных из ваших же людей. Как видишь, толика власти будет и в ваших руках. Так и должно быть, великое всегда отбрасывает тень, обеспечивая свое повсеместное присутствие; именно этим власть отличается от дикости и беззакония. Впрочем, тебе это не по разуму. Главное, объясни своим, что пришел законный хозяин и что он пришел навсегда.

Пленница медленно поднялась на ноги.

— Я передам старейшинам, что ты говорил, — произнесла она, уже не стараясь добавить в голос мальчишеской хрипотцы. — Перескажу все, слово в слово. Боюсь, впрочем, они не согласятся признавать такую власть.

— Значит, у вас будут другие старейшины, — произнес ван Гариц вслед уходящей.

Когда ван Гариц подошел к ожидавшим его спутникам, ван Мурьен спросил безразлично:

— Мы возвращаемся в столицу?

— Нет. Мы идем дальше. Но идем не по лесу, а по дороге, как и следует идти владетелю по своим законным землям.

— В Огнёво никого не окажется.

Приподняв бровь, ван Гариц глянул на мудрого дядю, и тот подавился очередной заготовленной фразой. Что касается солдат, им было все равно, они радовались, что дальше поскачут по нормальной дороге, а не будут волочиться среди малопроходимой чащобы.

Предостережение ван Мурьена сбылось с математической точностью: деревня, к которой они подошли спустя несколько часов, оказалась пуста. Все кругом носило следы поспешного и недавнего бегства: похлебка, брошенная в печах, была горячей, на кроснах натянуто грубое деревенское полотно, позабытая курица заполошно металась между молчаливых домов, но, кроме этой курицы, в деревне не оказалось ни одной живой души. Даже кошки, предчувствуя беду, покинули обжитые места.

А вообще деревня оказалась большой и красиво обустроенной. Дома, рубленные из столетних сосен, полукругом раскинулись над светлым озером, очевидно, не слишком богатым дорогой рыбой, но исправно поставляющим мужицкую утеху: ершиков и снетка. Полей вокруг не было, а покосы и огороды радовали глаз рачительного хозяина. Дома обшиты тесом, да и крыши были тесовые, каких в других местах ван Гарицу видеть не доводилось. Сразу понятно, огнёвцы жили богато и богатства своего не скрывали. Если вспомнить, что примерно раз в двадцать лет Огнёво, как и должно при таком названии, выгорало дотла, вместе со всеми нажитками, то подобная кичливость казалась просто оскорбительной. Ведь это отец и дед ван Гарица изничтожали непокорную деревню, а она назло графской власти немедля отстраивалась, причем на избы шел самый отборный, корабельный лес, за каждый ствол которого потравщика можно было немедленно волочить на плаху. Теперь ван Гариц понимал своего отца, отдавшего бессмысленный приказ поджечь деревню, после чего отряд едва сумел утечь от огненной стихии. А как еще можно уязвить неуязвимого лесного мужика? Росчисть всегда создается огнем.

Граф долго ждал в молчании, чуть заметно кривя губы, выслушивал донесения, суть которых сводилась к одному слову: «Никого». Наконец распорядился:

— Павий, солдат определить на постой, обычная разнарядка, по пять человек в дом. Да внушите им, чтобы не вздумали дурить. Покуда это мирная деревня, никакого мародерства я не потерплю. Чтобы все хозяйство оставалось в целости.

— Какое же мародерство, если нет никого? — удивился вахмистр.

Граф отвернулся, не посчитав нужным ответить.

Планами своими он поделился лишь с ван Мурьеном, да и то ближе к вечеру. Изба, даже большая и опрятно убранная, не слишком подходящее место для двух аристократов, но после долгих ночевок в мокром лесу, всякий шалаш покажется раем, а каша, оставленная хозяевами в печи, сойдет за изысканное блюдо, особенно если щедро сдобрить ее найденным в кадушке топленым маслом.

Ван Мурьен, привыкший, если нужно, довольствоваться мужицкими яствами, наевшись, растянулся на хозяйской перине и благодушно спросил:

— И что дальше?

— Дальше мы подождем несколько дней, солдаты отдохнут, я съезжу на охоту, а мужики тем временем подумают о своей судьбе.

— Ваша светлость полагает, что они умеют думать?

— О своей шкуре умеет думать кто угодно. А если они не придумают ничего толкового, то я все равно не стану жечь дома. Я оставлю в деревне небольшой отряд, человек десять под командованием нашего вахмистра, а потом, если мужики так и не образумятся, здесь появятся переселенцы из Пашинской пущи.

— Уголь… — напомнил ван Мурьен. — Пашинские угли годятся только на стенах рисовать.

— Научатся, — мрачно пообещал граф. — Сами не научатся, ба-тожьем научу.

— Кстати, — оживился дядюшка, — вы заметили, что к непокорным огнёвцам вы относитесь гораздо мягче, нежели к смиренным па-шинцам? Тут вы уговариваете, а там грозите палкой.

— А что, бывает иначе? С нерадивым рабом именно так и поступают. Когда огнёвцы смирятся, с ними будет такой же разговор. Власть считается только с тем, кто ей не подчиняется, а когда подданный взнуздан, его можно доучить плеткой. Впрочем, и здесь лишняя жестокость вредна. Вам, дядюшка, никогда не приходилось объезжать коней? Это искусство многому научает в плане внутренней политики.

— У вас весьма здравые суждения, — пробормотал ван Мурьен, — но я бы сначала обучил пашинцев ремеслу, и только потом начал набирать переселенцев… Впрочем, у меня слипаются глаза. Предлагаю обсудить тонкости выездки лошадей завтра…

На следующий день депутации от огнёвских углежогов не появилось, и через день ван Гариц, как и собирался, отправился на охоту. О настоящей загонной ловле речи идти не могло: лес незнакомый, да и людей мало, так что граф взял с собой только Павия, обещавшего показать, как следует перенимать непуганую дичь на водопое.

Ван Мурьен ехать отказался, ворчливо предсказав, что дичь в здешних лесах очень даже пуганая, и охотники ничего не добудут.

Кони на скрадной охоте только мешают; в путь отправились пешком, взяв луки и широкие копья, с каким хоть на медведя, хоть на человека ходить сподручно. Дядюшка лишь головой качал, глядя на сборы: не рыцарское это дело — пешая охота; прежде даже медведя у берлоги собаками травили, сидя на коне. А царственному племяннику и обычай не в обычай, набрался в заморских университетах всякой прехитрости, а ведет себя словно простой мужик.

Уходили на охоту после полудня, тоже не по-рыцарски. Настоящий охотник берет зверя, когда тот на дневку ложится, а загонщики поднимают его криками и шумом, выгоняя под графскую стрелу и свору, сберегаемую выжлятниками. Все у молодого графа не как от предков завещано, а попробуй поправить, осадит, словно простого слугу… Ван Мурьен долго смотрел вслед отъезжающим, задумчиво щипал ус, порой переводил взгляд на небо с размытыми облачками, обещающими на завтра сильный ветер. Потом вернулся в избу и велел зажарить себе на обед единственную оставленную в деревне курицу, хотя ван Гариц еще вчера распорядился, чтобы забытая птица никакого ущерба от постояльцев не претерпела.

Все-таки в одном дядюшкины пророчества не сбылись: дичь на водопое в здешних местах никто не бил, и охота оказалась более чем удачна. Две косули пали жертвой охотников, так что возник вопрос, как донести добытое в деревню. Графу тащить на плечах тушу — невместно, а оставлять одну из косуль на берегу темной речушки очень не хочется.

Извечный спор между жадностью и спесью не был закончен; Павий повел носом и тревожно произнес:

— Дымом тянет. Кабы не пожар…

Одна из косуль была немедленно брошена, вторую взвалил на плечи Павий, и охотники скорым шагом направились к деревне. На молодого графа было страшно смотреть. Павий даже расслышал, как господин процедил сквозь зубы:

— Ну, если сиволапые сами на свою деревню пал пустили…

К домам добраться не удалось, дорогу преградил огонь. Ветер, поднявшийся заутро, раздувал пожар, пламя стремительно распространялось по россыпи молодых елочек, пролетало над головами, змеилось среди прошлогодней травы. Семнадцать лет назад эти места уже горели, подожженные гневливым отцом ван Гарица, и сейчас огонь разлетался по знакомым местам, распространяясь по ветру быстрее, чем может бежать человек. Вторая косуля уже давно была брошена, оба охотника мчались напролом, прикрывая рты одеждой, отчаянно пытаясь выйти из-под ветра, но непролазный молодой ельник не давал свернуть в сторону, а огонь ширился, трещал, сплетаясь в огненные вихри, дым душил, и ван Гариц сам не понимал, почему он еще бежит, а не упал давным-давно, наглотавшись угарной смерти.

Он еще осознал, как они выдрались на крошечную прогалинку и увидали, что путь перекрыт новыми зарослями переплетшихся елочек, занявшихся пляшущим огнем, так что пути вперед не было. Трава вокруг пылала уже в нескольких местах, лесные мыши заполошно метались между кочек, безнадежно ища спасения. Павий зашелся кашлем и, согнувшись, упал. Гариц сделал еще пару шагов, свет в глазах померк. Последнее, что привиделось помраченному сознанию: отпущенная два дня назад крестьянка, которая шла сквозь самое огненное пекло и словно бы никуда не торопилась.

* * *

Лесные балаганы ничуть не были похожи на богатые избы большого села. Но и здесь на постройки шел добротный сосновый лес, засыпанные землей потолки были из цельных бревен, лишь ошкуренных и даже для виду не отесанных. Ван Гариц лежал, глядя в бревенчатый накат, силился понять, где он и как сюда попал. Саднила обожженная кожа, дышалось трудно. Откуда-то сбоку доносился тяжелый хрип. Гариц через силу повернул голову и увидал Павия. Вахмистр лежал на широкой лавке, прикрытый серой рединкой, и, видимо, был без сознания.

Медленно выплыло воспоминание о пожаре, о безнадежном бегстве и последнее бредовое видение. Надо же, выжил… Более того, оба выжили. Значит, их кто-то вытащил, судя по всему, непокорные лесовики. Зачем? Задав этот вопрос, Гариц ни секунды не сомневался в ответе: «Чтобы судить по своему лесному закону и казнить, обставив убийство полагающимися к такому случаю обрядами». Мир везде одинаков, и люди всюду похожи. Различаются лишь способы казни и сопровождающие их обряды. И если бы им позволили просто сгореть, торжество противника было бы неполным.

Скрипучая дверь отворилась, в балагане появилась знакомая мужичка. Подошла к топчану, на котором лежал Гариц, молча принялась рассматривать его. Граф спокойно встретил изучающий взгляд, не отвернулся и никак не выказал одолевавшего беспокойства. От него не дождутся уклончивого взгляда, судьбу следует встречать глаза в глаза, даже если ты лежишь, не в силах подняться.

Взгляд у девицы был странный: ни угрозы, ни злорадства, ни любопытства. Глаза прозрачно-зеленые, цвета стоячей июньской воды. Не вяжутся такие глаза с редкостной красоты ресницами: густыми, длинными, удивительного пепельного цвета. И ван Гариц вдруг сообразил, что во время прошлой встречи принял решение послать браконьера парламентером, еще не зная, что это не парень, а девка. Просто не мог представить такие ресницы на посиневшем лице удавленника.

— Ты хоть понимаешь, — спросила девица, — что с тобой должны сделать за поджог?

Она явно ждала, что граф, поменявшийся местами с недавней пленницей, напомнит, что он-то ее отпустил, сама форма вопроса предполагала разговор по накатанной колее, но ван Гариц игры не принял, продолжая молча смотреть и ждать.

— По счастью, я не люблю жечь людей, ни мужчин, ни женщин, — произнесла девица заключительную фразу. — Вы оба останетесь жить.

Можно подумать, что именно она командует в лесном селении и решает судьбу пришельцев. Хотя, конечно, рассказ охотницы о том, как с ней обошлись, взяв на ловле, наверняка сыграл свою роль при вынесении приговора. Так что пусть корчит хоть саму справедливость. Сегодня она в своем праве.

А приговоренных огнёвские мужики, значит, жгут. Еще одно преступление: присвоить право суда и смертной казни. Жгут, скорее всего, в тех самых угольных ямах, возле которых кормится вся деревня. Недаром же была обронена фраза, что тех, кто кабанит уголь, старики самих бы на уголь пережгли. Значит, бывало такое… Ван Гариц даже отдаленно не представлял, как выглядят пресловутые угольные ямы, но заранее проникся к ним стойким недоброжелательством.

Девица, не дождавшись слов, отошла в дальний угол и вскоре вернулась с деревянной чашкой в руках.

— На вот, выпей да ступай на воздух. С утра дождик прошел, воздух от гари очистился, там быстрее отдышишься.

Преодолевая дурноту, граф поднялся и вышел из балагана. На предложенное лекарство, если это, конечно, было лекарство, он и не поглядел. Лекарка пожала плечами и принялась поить Павия. Вахмистр, так и не пришедший в себя, тем не менее гулко глотал. Хрипы в его груди заметно стихли.

Угольные ямы ван Гариц обнаружил совсем рядом со своим жилищем, и не одну, а полдюжины. Обычные ямы с поднорком с одной стороны и крутыми обрывами с остальных. Земля вокруг была усыпана золой и мелким древесным сором. Не было в ямах ничего зловещего, напоминающего о жутковатой казни лесовиков, но и ничего поэтического. Нужно всю жизнь прожить, уставившись в эту яму, чтобы заговорить о смоле, что слаще меда. А тот, кто знает жизнь, увидит тут лишь грязный мужицкий промысел. Полезный промысел, если заниматься им законно, но уж никак не поэтичный.

Никого из жителей деревни поблизости не было, очевидно, ван Гарица и Павия притащили на одну из ближних стоянок, а сами беженцы от греха отошли подальше. Что ж, это хорошо, значит, его боятся даже пленником. И следят, скорее всего, из какой-нибудь укромины, такие вещи в обычае у дикарей.

Подошла девица, встала рядом, глубокомысленно оглядела уродующие местность ямины. Потом сказала:

— Меня зовут Золица.

Что ж, отлично. Очень подходящее имя. Интересно, чего она ждет? Что он тоже представится или начнет выспрашивать о своей судьбе? Просить, угрожать, торговаться? Вот уж этого не будет…

— Ты прежде когда-нибудь уголь жег?

Такого вопроса благородный граф ожидал меньше всего!

Не дождавшись ответа, Золица продолжала:

— Вон туда укладывают дрова, шатром… поджигают, это огневик делает, и, когда разгорится, торфом засыпают. Снизу — поддув, чтобы дрова сразу не погасли, а тлели помалу. Потом тушат, а когда яма остынет, разгребают. Уголь особо, а золу особо — на поташ. Самое трудное в этом деле — остудить яму вовремя и как следует. Недожжешь — головни останутся, куда их? Пережжешь — угля не получишь. Этим пепельник занимается. Если у ямы настоящий пепельник стоит, уголь всегда получается. Легкий, звонкий, крупный… благодать, а не уголь. Только настоящих пепельников — раз-два и обчелся, это же талант надо иметь! Но я уверена, у тебя получится.

«Ого! Хороши у них планы!» — ван Гариц не выдержал, выдал себя удивленным взглядом.

— Да я серьезно! — воскликнула Золица. — Ты на себя посмотри, ты же прирожденный пепельник! Ну, не жег прежде уголь, и что с того? Все когда-нибудь начинают. Сначала, конечно, придется на подсобных работах: дрова колоть и укладывать, золу выгребать. Думаешь, я не выгребала? — да вот этими самыми руками: таскано-перетаскано. Зато потом пепельником станешь не по названию, а по призванию. Я думаю, тебя сама судьба сюда привела. Хороших огневиков тоже немного, но пепельники важнее. Разжечь огонь не так сложно, а пепельник гасит огонь, когда сочтет, что уголь готов.

— Ты всерьез полагаешь, что можешь заставить благородного графа заниматься рабским трудом? — саркастически поинтересовался ван Гариц.

— Мы свободные люди! Какой может быть рабский труд?

— Труд бывает либо ратный, либо рабский, — отрезал ван Гариц.

Он повернулся и решительно направился к балагану.

— Да никто ж тебя не неволит! — с обидой крикнула вслед Золица. — Я ж хотела как лучше!

Это правда. Люди всегда хотят «как лучше». Для себя самих.

Золица не прошла за ним в балаган, и ван Гариц сумел осмотреть свое временное жилище. Прежде всего, на столе он обнаружил фляги и охотничьи ножи, которые никак не ожидал увидеть. Такие вещи у пленных отбирают в первую очередь, а если и оставляют на виду, то желая спровоцировать пленников на побег или сопротивление, чтобы потом иметь формальное право жестоко покарать. Вот только охраны, достаточной, чтобы удержать его в заключении, ван Гариц не видел. В соседнем балагане, насколько Гариц мог судить, кроме Золицы обитало еще три человека: два медлительных тяжеловесных мужика, черноволосых, со смоляными бородами и хмурыми взглядами, и старуха кухарка, а быть может, и лекарка по совместительству. Во всяком случае, именно она возилась с котелками, очень похожими на тот, в котором приносился целебный отвар. Мужики, конечно, были здоровенные, на медвежьей ухватке любой из них играючи переборол бы ван Гарица. Такие голиафы по деревням считаются непобедимыми, но на самом деле биться они не умеют и никакой опасности не представляют. Настоящих охотников, следопытов, стрелков ван Гариц не видел. Впрочем, охотник на то и охотник, чтобы в лесу его посторонний взгляд не замечал.

Вахмистр Павий уже пришел в чувство, хотя покуда не мог подняться с постели.

— Знаешь, какие у здешних мужиков планы в отношении нас? — спросил ван Гариц и, не дожидаясь ответа, сообщил: — Нас хотят обратить в рабство, мне, во всяком случае, уже определено место при углежогных ямах.

— Сбежим, — одышливо ответил вахмистр. — Или его светлость ван Мурьен выручит. Думаю, за подмогой уже послано.

Ван Гариц с сомнением пожал плечами и вышел на улицу, чтобы еще раз оглядеть местность и прикинуть план побега. На дядюшку он не слишком рассчитывал, ван Мурьен был трусоват, а прошедший пал должен был напугать его до полусмерти. Убегать один ван Гариц тоже не собирался, и не потому, что жалел Павия — жизнь солдата в такой ситуации стоит немного, — а просто Павий много лучше ван Га-рица ориентировался в лесу. Утечь вдвоем было больше шансов.

Под вечер на заимке объявились два гостя. Один черный угольщик, точная копия тех двоих, что караулили пленников, а второй белобрысый парень с жеваным невыразительным лицом. Обычно таких просто не замечают, и здесь внешность его бросалась в глаза только из-за контраста с черными волосами и угольными глазами прочего мужичья.

Белобрысого подвели к ван Гарицу, и Золица гордо сообщила:

— Это Стан, мой жених и самый лучший пепельник на промыслах. Стан, погляди, ведь этот человек прирожденный пепельник, правда? Он еще нас обоих за пояс заткнет.

Стан скользнул рыбьим взглядом по лицу ван Гарица и произнес безо всякого энтузиазма:

— Ну, пепельник. А учить его не поздно? Время-то упущено.

— Учиться никогда не поздно, — убежденно объявила Золица. — А вообще, конечно, подождем, что дед скажет. Уж он-то знает лучше.

— И с чего вы решили, что я… этот самый пепельник? — поинтересовался Гариц, которому очень не нравилось, что его внешность обсуждают, словно конские стати на торгах.

— Так это же видно! Ну… вот у тебя дома зеркало есть? Ты в зеркало смотрелся когда-нибудь?

Это были два очень разных вопроса. Разумеется, зеркала в графском замке висели едва ли не в каждом парадном зале, ибо привозились из дальних стран и стоили дорого, но повешены они были так, чтобы его светлость даже случайно не отразился в них. Именно через зеркало наводится самая вредная порча, и вообще, смотреться в зеркало — грех, поскольку из-за стекла на тебя смотрит потусторонний мир. Даже во время учебы за границей ван Гариц избегал волшебных стекол, стараясь отвернуться и не глядеть. За внешностью господина обязаны следить слуги, а если сам господин хочет поглядеть на себя, у него есть придворный живописец, который с завидной регулярностью пишет графские парсуны.

Золица тем временем добыла из поясной сумки отполированное серебряное зеркальце и протянула его графу. Отворачиваться и не брать зеркало после собственного вопроса значило признаться в боязни, ван Гариц принял серебряный кругляш и едва ли не впервые в жизни принялся рассматривать свое лицо.

Что ж, придворный живописец был талантлив, внешность передана верно. Есть только одно отличие: с парадных портретов глядели черные глаза под соболиными бровями, а на самом деле глаза оказались серыми, и брови вовсе не такими черными, как старался представить портретист. И главное — ресницы: длинные, густые, словно у девушки, темно-пепельного цвета. Воину такие ресницы даже иметь неприлично, неудивительно, что художник решил немного подправить природу. А ведь было мерзавцу сказано: писать в полном соответствии с натурой. Значит, будет переписывать; потомки должны знать, каким был истинный образ владыки.

И все-таки ресницы… У деревенской девки они точь-в-точь такие же. Поневоле начнешь думать всякое. Уж не согрешил ли покойный папаня с кем-нибудь из местных красоток семнадцать лет назад, когда жег Огнёво, пытаясь выколотить недоимки? Потому и не смог ван Гариц повесить Золицу, что сердцем угадал в ней бастардочку, единородную сестру… А теперь новоявленная сестренка платит ему той же великодушной благодарностью, предлагая почетное место возле угольной ямы. Это было бы смешно, если бы не было серьезно.

Ван Гариц вернул девушке зеркальце и не сказал ничего. Отметил лишь про себя, что в других деревнях девки не носят с собой тяжелых серебряных зеркал. Богато живут огнёвцы, попросту кичливо, и взять с них можно много. Не зря он сюда приехал.

Под вечер Павий поднялся и выбрался на воздух. Старательно дышал, растирал грудь, пил старухины отвары, а выбрав минуту, шепнул Гарицу:

— К завтрему встану на ноги, и утечем. Тут деревня близко должна быть, не догонят…

К утру угар и впрямь отошел, Павий начал дышать полной грудью, хотя и хрипел напоказ, изображая калеку. А незадолго до полудня они бежали. Собственно говоря, побегом это назвать было стыдно, поскольку двое караульщиков позорнейшим образом упустили беглецов, а больше, как оказалось, их действительно никто не сторожил. Словно бы прогуливаясь, ван Гариц и Павий подошли к границе росчисти и шмыгнули в кусты. И никто не закричал сполох, никто не кинулся в погоню. Ван Гариц даже испытал нечто вроде разочарования, мужики и тут показали, что не воспринимают сеньора всерьез.

Росчисть, на которой поместили пленников, оказалась одной из ближайших к деревне и не слишком скрытной; оттуда вела хорошо пробитая тропа.

Еще одно доказательство глупости мужиков, сами они, никому не нужные, забрались в жуткую чащобу, а знатных пленников, которых будет искать вся страна, поместили около деревни, где их отыщут наверняка.

Самого графа предусмотрительная осторожность не покидала ни на секунду, так что, завидев деревню, он не выскочил на тропу и не кинулся к домам, скликая на помощь дружину. Беглецы продолжали пробираться крадучись, держась мест с густым подлеском, что и позволило остаться незамеченными.

Деревня была пуста. Ни ван Мурьена, ни единого солдата. Более того, часть жителей уже вернулась на родные пепелища; несколько мужиков растаскивали обугленные бревна от двух крайних домов, до которых таки достал лесной пожар, еще какие-то люди обходили остальные дома, видимо, подсчитывая убытки от постоя. И нигде никаких следов сражения, ничего, что указывало бы на гибель войска.

Вывод мог быть только один: дядюшка настолько перепугался разрастающегося пожара, что позорно бежал, а солдаты, разумеется, с готовностью последовали за ним. В такое было нетрудно поверить, об огнёвских палах рассказывали много чудес, и при виде пламени солдатами и впрямь могла овладеть паника, тем более что ни ван Гарица, ни младшего командира Павия в деревне в эту минуту не случилось.

Ван Гариц не стал тешить себя мыслью, как именно он поступит с трусами, для подобных размышлений найдется время потом, а сейчас нужно выбираться из неприятного положения. Рассчитывая быстро добраться к своим, они не путали следов, и всякий охотник легко отыщет их. Особенно, если у лесовиков есть собаки…

Деревню они обошли по большой дуге, причем часть пути пришлось пробираться местами, где два дня назад прошел пал, едва не погубивший их. Ван Гарицу раньше не доводилось бывать на свежих выгарях, и зрелище погибшего леса неприятно поразило его. По незнанию представлялось пустое место, засыпанное угольями и золой, нечто вроде невычищенного камина, раскинувшегося на день пути, но оказалось, что лес никуда не делся, он просто умер. Большие деревья остались стоять, они повалятся лишь через два-три года, когда подгниют корни. Подлесок частично сгорел, частично повалился, образовав мешанину стволов и сучьев. Оттого, что огонь проредил заросли, дорога не стала более проходимой, напротив, покосившиеся опаленные стволы сплелись столь причудливо, что между ними не прополз бы и хорек. Еловые лапы торчали во все стороны, на конце каждой лишенной хвои веточки сидел крошечный уголек, оставлявший черный штрих на лицах и руках незваных гостей. К тому времени, когда ван Гариц и Павий выдрались из горелых зарослей, они были разрисованы, словно маскарадные черти. Грязный пот стекал по лицам, комары и гнус кружили вокруг голов. Вот уж кого и пожар не берет!

Единственное, что могло теперь спасти эти места: мужицкий топор. Растаскивать завалы, недогоревшее пилить на дрова, пережигать в уголь, пусть даже хищнически, как нерадивые жители Пашинской пущи. И тогда лет через сорок на погорелом месте появится здоровый молодой лес.

Теперь, когда самое опасное было позади, ничто не мешало ван Гарицу строить планы в отношении мятежного селения. Вернуться с большим отрядом, да и на будущее держать в Огнёве постоянный гарнизон. Плюс к этому пригнать сотни две лесорубов: расчистить завалы и выгари, чтобы на два полета стрелы от ближайшего дома не росло ни кустика. Пусть первое время кабанят лес как хотят — плевать! Главное, что огнёвцы уже не смогут избавляться от пришельцев своим излюбленным способом. Пожаров здесь больше не будет никогда.

А если огнёвские строптивцы не вернутся в свои дома… хотя куда они денутся? Пусть две-три семьи, но вернутся. Вот их он поставит мастерами, десятниками над пашинскими рукосуями. Не наказывать, а напротив, возвысить. Тогда и остальные поползут из лесу. И останутся дикие огнёвские вольности только в сказках, над которыми не властен даже господин граф.

— Ваше сиятельство! — позвал сзади Павий. — Передохнуть бы…

Старый вахмистр и впрямь был нехорош. В пожаре ему досталось сильнее, чем Гарицу, как следует оправиться от угара он не успел, а теперь вынужден целый день то бежать, то продираться сквозь завалы, то ползти на четвереньках. Другой бы уже давно взмолился о пощаде, а то и просто упал бы без сил.

— Хорошо, — согласился Гариц. — Выбирай место для ночлега.

— Чего выбирать-то? Полянка, где вы браконьера изволили судить, совсем рядом. Там и сухо, и ключик неподалеку, и от сторонних глаз укромно.

Через пару минут они вышли на знакомую поляну. Как и в прошлый раз, им предстояла холодная ночевка, но тогда они опасались вспугнуть сторожких лесовиков, а сейчас боялись погони. Из охотников они превратились в дичь, а в остальном, кажется, ничто не изменилось.

Павий со стоном опустился на лапник, так недавно нарезанный его подчиненными.

— Спи, — приказал ван Гариц. — Первую смену буду караулить я.

Павий уснул практически мгновенно. Ван Гариц сидел неподвижно, вглядывался в медленно сереющую полутьму леса. Потом скинул суконную, с меховым подбоем бекешу и укрыл Павия. Старое правило: кто спит — должен быть в тепле, кто на часах — может и померзнуть. Вот только не думал, что когда-нибудь ему, графу ван Гарицу, придется применять это правило по отношению к старому, больному солдату.

Ночь выдалась нежаркой, в одном камзоле и впрямь было прохладно. Ван Гариц некоторое время сидел, затем встал, походил кругами, стараясь размять ноги, разогнать по жилам застоялую кровь, согреться если не едой и платьем, то хотя бы движением. И замер, услышав, как через чащу идет человек. Шагает сквозь ночной лес, словно по собственному дому, беспечно, ничуть не скрываясь, и едва ли песенку не насвистывает.

Это равно могла оказаться и ловушка, и встреча с беспечным растяпою, у которого можно разжиться сведениями, какой ни на есть едой и если не оружием, то, по меньшей мере, ножом, без какого даже растяпы в лес не ходят. Вот только если лесовики поймают их после встречи с растяпою, то укатают уже не на ближние выжиги, а прямиком в угольную яму. И при этом будут считать себя правыми.

Поколебавшись мгновение, Гариц решил предоставить выбор случаю. Пройдет гулена мимо беглецов — его счастье, наткнется на спящего Павия — тут уж не взыщи. Хотя, судя по легкости передвижения, встречный отлично видит в темноте и, значит, вполне может обнаружить стоянку.

Все эти длинные размышления заняли от силы пару секунд, а затем шаги смолкли, и знакомый голос сказал:

— Вот вы где. Я так и думала, что найду вас здесь.

К такому варианту ван Гариц не был готов и стоял молча, ничего не предпринимая. Золица подошла ближе, протянула какой-то длинный предмет, в котором Гариц на ощупь опознал охотничье копье.

— Вот рогатина ваша. Что ж вы ушли без оружия?… Даже на дорогу с собой ничего не взяли. Я должна тащить, да?

Следом опешивший граф получил узелок с какой-то снедью, два охотничьих ножа и две фляги, в одной из которых бултыхались остатки вина. Фляги и ножи они специально оставили в балагане на видном месте, как доказательство того, что не сбежали, а находятся где-то рядом или, в крайнем случае, заблудились по незнанию. Такая немудрящая хитрость должна была хотя бы на час отсрочить погоню. Теперь брошенные вещи нагнали их на полпути.

— Копья было два, — глупо произнес ван Гариц. — И луки…

— Не нашли, — коротко ответила Золица. — Должно полагать — сгорели.

Теперь, ощущая в руках надежную тяжесть копья, ван Гариц мог вести себя уверенней. Вот только к чему эту уверенность применить?

— Ты что же, — спросил он, — специально в такую даль шла, чтобы все это вернуть?

— Вот еще… — фыркнула девушка. — Это я на всякий случай захватила. У меня здесь силки стоят. Одну ловушку вы спортили, а остальные целы. Проверить надо.

Даже сейчас девица считала себя вправе браконьерствовать в чужом лесу! Впрочем, на такую мелочь не стоило обращать внимания. Отметить и забыть до поры.

Граф опустился на выпирающий из травы камень, радуясь, что никакое кошачье зрение не позволит собеседнице рассмотреть его чумазую физиономию и совершенно не графский вид. Золица отгребла в сторону часть лапника, в изобилии нарезанного солдатами во время прошлой ночевки.

— Костерок затеплю. Товарищ твой все равно проснулся.

Солдата она называет товарищем благородного графа! Хотя, впрочем, сейчас так оно и есть. Если они не будут товарищами во время этого похода, то никуда не дойдут. Общая беда уравнивает.

— Меня удивляет, — произнес ван Гариц, — что вы так легко позволили нам уйти.

— Я предлагала тебе остаться. Ты сам не захотел.

И опять молодому графу было не избавиться от ощущения, что он чего-то не понимает. Словно они говорят на похожих, но разных языках.

— Скажи, — спросил он, — зачем вы подожгли лес? Я же обещал, что не буду взыскивать прошлые долги и наказывать за прошлые вины.

— Это мы подожгли лес?! Это вы подожгли лес! Не ты именно, но двое ваших. Под утро выбрались в чащу, где позалето смерч вывал устроил, да и подпалили бурелом. Никто ничего понять не успел. Мы же не знали, что они за этим идут, полагали, что к вам на засидку, добычу помочь нести. Знали бы, что они замышляют, головы бы им не сносить за такие шалости.

— Вот как? — скрипуче произнес граф. — И что, сможешь шалунов опознать?

— А чего их опознавать? Их тут все равно нету, они вместе со всем отрядом ушли. Солдаты собрались еще с вечера, а сбежали, едва дымом запахло. Потому и остались целы.

— Понятно… И все-таки опознать сможешь?

— Ну, один-то приметный: росточка небольшого, чернявый и плешь на макушке. Больше среди ваших плешивцев вроде бы нет. А второй — обычный, средних лет, с усами.

— Так… — протянул ван Гариц, тщетно стараясь вспомнить имя дядюшкиного слуги и камердинера. Кроме этого человека, больше плешивых в отряде и впрямь не было, если, конечно, не считать Па-вия, у которого волосы сохранились только за ушами и на затылке. — Плешивого я, кажется, знаю.

— Браск, — подсказал Павий, который и впрямь проснулся при первых же звуках разговора, но лишь теперь решился напомнить о себе. Вахмистр поднялся и присел к разгорающемуся костерку.

— Точно, Браск, — согласился ван Гариц. — А остальной отряд, получается, к утру уже был собран?

— И лошади оседланы, — подтвердила Золица, — и мешки уложены, и нашего добра кое-что прихвачено.

— Что скажешь? — повернулся ван Гариц к Павию.

— Измена, — коротко ответил старый служака.

— Зачинщик кто? — вопрос был задан, скорее, для порядка.

— Я человек маленький. Не мне судить.

Что ж, это верно. Судить заговорщиков ван Гариц будет сам. И каждому воздаст по заслугам.

— Значит, Браск и второй, с усами, пытались меня сжечь, — подвел итог ван Гариц. — А остальные были готовы к тому, что я не вернусь с охоты. Ты сообщила очень интересные сведения, я благодарен тебе. Я… — ван Гариц запнулся на мгновение, раздумывая, как бы наградить крестьянку. — Я дозволяю тебе беспрепятственно ставить силки в моих лесах. Я прикажу, чтобы тебя никто не смел трогать.

— А ты, если хочешь, можешь охотиться в нашем лесу, — простодушно ответила Золица. — Тебя тоже никто не тронет.

Она так ничего и не поняла! При виде столь сокрушительной наивности ван Гариц не выдержал и расхохотался. Павий тоже заухмылялся в густые усы, а следом рассмеялась и девчонка.

На рассвете Золица ушла проверять свои, отныне разрешенные, капканы, а ван Гариц и Павий отправились в путь, уже не опасаясь мести лесовиков, но зато не зная, какой прием ожидает их дома.

Идти по тропе оказалось не в пример быстрее, нежели проползать густой чащей, так что, хотя путники двигались пешком, но довольно быстро достигли границ Огнёвской пущи. Собственно говоря, здесь проходила граница леса, а никакой административной границы не было. По обе стороны незримой полосы тянулись земли графства, и даже неугомонный Райбах не пытался на них претендовать. Не было по опушкам леса ни таможен, ни воинских застав, никакого начальства, кроме волостных и деревенских старост, сюда не наезжали чиновники и вербовщики рекрутов, словно само государство истончалось, соприкасаясь с огнёвскими чащобами. Какая уж тут граница. И все же граница была, всякий сиволапый мужик очень хорошо ее чувствовал. Равнинные жители боялись Огнёвской пущи пуще огня. Лесовики, почитавшиеся среди пахотных крестьян колдунами, а то и оборотнями, в случае надобности ездили в графские деревни и на ярмарки, а вот к ним охотников ходить не было. Не то чтобы гинули смельчаки, а просто не приживались в лесу. Даже Пашинской пущи, где обитал самый каторжный люд, опасались меньше. Было чему удивляться — земли считаются своими, но действие всякого закона прекращается на меже последней пахотной деревни. Дальше можно идти только с оружием в руках, а потом спасаться, теряя войско в огненной круговерти, которую сами же выпустили на волю.

И все-таки новшества пришли и сюда. Неожиданно оказалось, что не признанная властью граница охраняется. Ван Гариц и Павий шли накатанной тропой, по которой в добрые времена ездили повозки с углем и всяким местным товаром. Обычно лесные тропы при выходе к полю становятся торней, поскольку деревенские жители не упускают случая забраться в лесные угодья с невинным лукошком, сенной волокушей, а то и с топором или иной браконьерской снастью. Но здесь только густели по обочинам заросли крапивы и чистотела. Наконец, знаменуя близость деревни, показалась первая прокошенная обочина. И тут Павий предостерегающе поднял руку и, пригнувшись, попятился за поворот.

Гариц немедленно последовал за ним и, лишь когда вахмистр остановился, спросил:

— В чем дело?

— Секрет впереди засел, — одними губами ответил Павий.

Чем-то происходящее напоминало недавнюю историю, когда весь отряд бежал от оборзевшего лешака, но теперь ван Гариц не возмущался и не твердил, что он на своей земле и в своем праве. Хорошо, если засада окажется против едущих на ярмарку лесовиков, но все же следует предполагать, что это дело предательских рук. Наверняка дядюшке очень не хочется, чтобы чудом уцелевший государь объявился хотя бы и в самой дальней из деревень. Опять же и простым бандитам в руки попасть приятного мало.

Теперь Гариц и сам видел, что впереди обустроен секрет: крапива по самой обочине срублена, чтобы открыть дальний обзор, на тропе в хитром беспорядке разбросаны тонкие хворостинки и ломкие сухие бурьянинки. Посмотреть — косарь недовольно откидывал лезущее под косу былье, а на деле — тоже ловушка: хочешь не хочешь, а идя по хрусткому, шумнешь и даже в ночи себя обнаружишь. Хорошо, что рядом Павий, который на таких засидках собаку съел, а то попался бы граф прямиком в лапы караульщикам.

Секрет было решено обойти стороной, что Павий выполнил с блеском. Ван Гариц не протестовал, когда пришлось двигаться ползком. На войне случается делать и не такое. Истинное величие состоит в том, чтобы суметь подняться.

Впрочем, идти словно воры по собственной стране они тоже не собирались. Рано или поздно нужно будет объявиться и придать делу об измене законный ход. Раз устроены пикеты, значит, где-то поблизости должно быть и солдатское начальство. И там можно начинать политические игры.

Удивительное дело, вроде бы нет на свете ничего серьезнее государства, но искусство управления им сродни азартной игре — кто кого переиграет, тот и окажется прав!

Выделенный для охраны пущи гарнизон лагеря не разбивал, а привычно расположился на постой в избах ближнего поселка, потеснив, а то и просто погнав долой недовольное мужичье. Гарнизонные офицеры, как было известно ван Гарицу, тоже выказывали неудовольствие такой практикой, поскольку сиволапые, даже те, что позажиточней, словно нарочно строились тесно и нищевато, так что выбрать для штаба лучшую избу бывало непросто. И только в Огнёве избы рубились как на подбор: большие и светлые, каких нигде в графстве больше не сыскать. Зато в этой почти лесной деревеньке с не запомнившимся названием не нашлось ни одного приличного дома, и солдаты расположились в крайних к лесу избах, где хотя бы уличной грязи поменьше да на пост идти не так далеко.

Ван Гариц и Павий подкрались достаточно близко, чтобы разглядеть часового, который маялся возле одной из деревенских развалюх.

Значит, там и обитает начальство, туда и следует идти. А дальше уже играть на недовольстве гарнизонной службой, давить на чувство долга и вообще действовать по обстоятельствам.

— Первым иду я, — Павий, как более опытный, привычно командовал, а ван Гариц не одергивал вахмистра, понимая, что сейчас не до чинопочитания. — Меня уж всяко дело не тронут. Я погляжу, что там за дела творятся и, ежели все в порядке, то вас позову, а буде там заговорщики, то скажу им, что я один спасся, а ваша милость в огне сгинули.

— Хорошо, — согласился ван Гариц. — Ступай.

Себе Павий оставил только нож, все остальное передал ван Гарицу, отполз в сторону, там поднялся на ноги и, пошатываясь, направился к караульному. Часовой окликнул его, Павий что-то ответил и беспрепятственно вошел в дом. Гариц ждал. Долгое ожидание начало раздражать, когда на крыльцо вышел офицер, видимо, командир поста. Сделав несколько шагов в сторону леса, он громко крикнул:

— Ваша светлость! Все в порядке, можете выходить!

И хотя сигнал должен был подать Павий, изнывший ожиданием ван Гариц поднялся навстречу. Ведь этот человек тоже был в форме и почтительно звал его. В этот самый момент из дома донеслось:

— Изме!.. — вопль оборвался, словно Павию заткнули рот или, вернее, перерезали горло.

— Вот он! — закричал офицер, указывая на ван Гарица. — Взять!

Только теперь ван Гариц узнал Браска. До чего преображает человека наряд; достаточно поменять серый секретарский сюртучок на расшитый офицерский камзол, и ничтожество обретает осанку и благородство. За спиной мелкого интригана во всем блеске встает власть, так что измена становится государственной необходимостью, а угодливая подлость высшей мудростью.

Стало ясно, что Павий угодил в ловушку, и даже если он еще жив, помощи от него не будет. Со стороны деревни спешили солдаты; ван Гариц понимал, что ему следует немедленно бежать, но все же сделал шаг навстречу Браску и метнул копье.

Охотничье копье, скорее действительно рогатина, а не воинское оружие, совершенно не приспособлено для метания. Гариц промахнулся совсем немного, копье ударило не в горло, а в грудь, и стальная кираса спасла Браска. От удара секретарь-камердинер кувырнулся в траву, но остался жив.

— Тревога! — орал он, лежа на земле. — Белич, скачи к его сиятельству, остальные за мной! Взять самозванца!

Ван Гариц развернулся и побежал в сторону леса, из которого так стремился выбраться.

* * *

Вторые сутки граф ван Гариц бежал, спасаясь от банды заговорщиков. Бежал через свой лес, по своей земле, от собственных подданных, которые травили богоданного государя, словно дикого зверя. Граф давно был бы пойман и убит, но у ван Мурьена насчитывалось слишком мало верных людей, и он не мог организовать облаву как следует. Ясно, что за одну неделю вероломный дядюшка не успел переманить на свою сторону всех сановников, не говоря уже о комендантах дальних крепостей. Любой из военачальников, несомненно, захочет выслужиться и, значит, поддержит законного государя. Не может ведь в каждом гарнизоне сидеть по Браску, столько камердинеров у ван Мурьена нет. Так что дядюшкино положение покуда очень и очень шатко. Честно говоря, его даже жаль: задумывая переворот, он не мог ожидать, что ван Гариц выживет в лесном пожаре, да не в простом, а в жутком огнёвском пале, о котором легенды ходят. В гибель молодого графа поверит любой, собственно говоря, люди уже поверили, но некстати приключившееся воскрешение племянника может мгновенно разрушить планы ван Мурьена. Значит, воскресшего надо добить, пока о нем не знает никто, кроме горстки доверенных людей. Это понимали и дядя, и племянник, и все, пошедшие за ван Мурьеном. Уж им-то точно не сносить головы в случае неудачи заговора.

Вторые сутки люди ван Мурьена гнали беглеца в самую гущу гиблого леса. За ночь ван Гариц сумел оторваться от преследователей, но он понимал, что, удаляясь от населенных мест, теряет последнюю надежду на спасение. Единственное, что ему оставалось, попытаться пройти лес насквозь, перевалить Карловы горы и очутиться в землях Райбаха, где просить помощи против родного дядюшки. Старый герцог, конечно, не упустит возможности посеять смуту в землях Гарица и помощь предоставит, выторговав предварительно что-нибудь в свою пользу. А может и не выторговывать… У герцога нет сыновей, лишь одна взрослая дочь.

Соседи давно намекают, что династический брак мог бы разрешить все противоречия между странами. С этим трудно не согласиться, и хотя принцесса Элиза на три года старше ван Гарица и вовсе не сияет красотой, но когда речь идет о тысячелетней истории, три года не кажутся сроком, достойным упоминания. А красота и вовсе зависит от суммы гонорара, полученного придворным живописцем. Так что это вполне достойный выход. Главная неприятность в том, что с Райбахом существует прекрасное морское сообщение, и туда же ведет удобный приморский тракт. А вот через пущу и Карловы горы ходят разве что контрабандисты и огнёвские поселенцы.

Впрочем, ван Гариц рассчитывал именно на это. Раз огнёвские возят уголь в Райбах, значит, туда ведут тропы, не обозначенные на дядюшкиной карте. Но пройти по этим тропам можно лишь с помощью или, по крайней мере, с согласия лесовиков, которым в высшей степени наплевать на происхождение и законные права ван Гарица. Не станут же они ему помогать из-за цвета ресниц… в лучшем случае сохранят жизнь и определят на рабскую работу при угольных ямах. Для них он, видите ли, прирожденный пепельник; бери деревянную лопату и выгребай из ямы золу.

Все остальные варианты спасения были совершенно сказочными и припахивали житиями святого государя. Скажем, из чащи явится шаговитый урсох и пожрет заговорщиков, а графу поклонится, как законному властителю этой земли. Неплохой, кстати, вариант, если доведется выбраться из заварухи, ему можно будет дать ход. Не признаваться же во всеуслышание, что пользовался покровительством мятежных мужиков. А урсох на гербе будет выглядеть весьма импозантно.

Еще было бы неплохо предупредить огнёвских холопов, что солдаты возвращаются. Тогда поддержка углежогов была бы обеспечена. К сожалению, этот вариант уже не состоялся. Еще вчера над вершинами леса взметнулись дымы, и не голубоватые султаны, рожденные незаконной, но все же мирной работой, а густой сигнальный дым. Значит, в Огнёве уже никого нет, времени на сборы достаточно, так что хозяева и каши в печи не оставят, и курицы не позабудут. Зато сигнальщики явно натропят всюду следов, что должно затруднить погоню. Хоть в этом судьба к нему благосклонна.

До деревни ван Гариц добежать не успел, его перехватили на той самой поляне, где он не повесил пепельноглазую Золицу. Так уж захотелось судьбе, чтобы именно на этой прогалине разыгрывались главные события последних дней. Судя по всему, конный отряд во главе с ван Мурьеном, всполошив огнёвские дозоры, прошел по тропе, а затем развернулся и стал поджидать беглого графа, которого звериной облавой гнали сюда пешие преследователи.

Ван Гариц выбежал на знакомую полянку, оглянулся, раздумывая, не передохнуть ли пару минут, и в этот миг из-за деревьев вышли латники ван Мурьена. Все бывалые воины, все как один из южных областей, где располагались дядюшкины поместья. Двенадцать закованных в сталь солдат, а во второй шеренге шестеро лучников. И там же, за чужими спинами стоял дядюшка Мурьен, наконец-то дождавшийся своего часа.

Бежать было некуда и незачем, сражаться бессмысленно. Оставалось погибнуть с честью. Ван Гариц бросил палку, вырезанную в помощь уставшим ногам. Если его попытаются взять живым, кинжал он успеет выхватить в любом случае, а погибнуть с дубинкой — с мужицким оружием в руках!.. — недостойно графа ван Гарица.

— Ах, как благородно! — произнес ван Мурьен. — Как жаль, что никто из труверов не воспоет твою гибель!.. — на этих словах лицо ван Мурьена удивленно вытянулось, и он громко воскликнул: — Ого!

Не теряя противника из виду, ван Гариц покосил краем глаза и тоже замер от удивления. Из зарослей, откуда можно было ждать разве что подоспевших загонщиков, выходили огнёвские углежоги. Человек двадцать, угрюмые черноволосые мужики с кудлатыми смоляными бородами, они тяжело шагали по истоптанной траве, неспешно и уверенно, как ходят своей землей, где нечего опасаться. В привычных к трудной работе руках не было никакого оружия, даже палки наподобие той, что кинул ван Гариц. Угольно-черные глаза сурово смотрели на нарушителей векового порядка.

— О-о-о!.. — протянул ван Мурьен. — Ты успел приручить этих дикарей? Поздравляю, мой мальчик. Похоже, сегодня мы разрешим сразу две проблемы. Пленных не брать! — приказал он солдатам. — И прежде всего, кончайте самозванца!

Лучники вскинули оружие, латники тоже подобрались, готовясь к бою. Неважно, что мужиков почти вдвое больше, безоружный не боец, а хоть бы и было у лапотников оружие, это ничего не меняет; один обученный солдат с легкостью уложит десяток деревенских увальней, как бы хорошо деревенщина ни была вооружена. Опасность представлял лишь ван Гариц, умевший биться не только любым оружием, но и голыми руками. Именно ван Гарица нужно уничтожить в первую очередь, а затем уже, не торопясь, заняться строптивым мужичьем.

— Стреляйте! — заорал ван Мурьен, обнажая родовой графский меч, на который прежде ему лишь смотреть доводилось.

Но прежде чем хотя бы одна стрела успела лечь на тетиву, трава под ногами лучников вспыхнула, словно туда плеснули масла. С треском занялись кусты, свечой полыхнула одиноко стоящая елка. Огненный смерч мазнул по второму ряду нападающих, где были стрелки и предусмотрительный ван Мурьен. Люди вспыхивали чадными факелами, сгорая быстрее, чем это можно представить; ни один не успел даже вскрикнуть, побоище происходило в молчании. Цепочка огневиков стояла недвижно, уголь в их зрачках светился белым кузнечным жаром, от которого плавится сталь. Люди, сызмальства привычные жечь, просто и буднично делали свою работу. А чуть в стороне от небывалого сражения так же праздно стояла еще одна группка людей: Золица и ее белобрысый жених поддерживали под руки седого старика. Словно бы эти трое вышли полюбоваться притягательным зрелищем огненной казни.

Затлел лапник, брошенный на месте прошлых ночевок, закурилась трава под ногами покуда живых латников… еще мгновение, и все было бы кончено, но именно в этот миг ван Гариц понял, что ему надлежит делать.

— Стойте! — закричал он, обращаясь не то к огневикам, не то к пепельной тройке, ждущей возле леса, а быть может, и прямо к волшебному пламени. — Хватит!

Огонь, вспыхнувший быстрее, чем можно спустить тетиву, погас столь же внезапно, лишь синеватые дымки поднимались кое-где, доказывая, что человека пережечь в уголь капельку сложнее, чем наколотые березовые поленья.

Ван Гариц понимал, что сейчас онемевшие от ужаса солдаты разноголосо завопят и кинутся врассыпную. Допустить этого нельзя ни в коем случае: воин, раз побежавший, уже не воин, к тому же эти предатели, заслужившие самую жестокую казнь, сейчас были жизненно необходимы ему и, значит, их придется спасать от справедливого возмездия. Закон говорит: «Смерть!» — но власть выше закона.

Гариц резко шагнул вперед, угрожающе воздев безоружную руку:

— На колени!

Вновь он успел в нужный миг: чуть раньше солдаты могли не послушать его, мгновением позже они бежали бы, подвывая от страха. А так, все оставшиеся в живых упали на колени, словно им разом подрубили поджилки.

Ван Гариц прошел мимо коленопреклоненных латников туда, где дымились останки дядюшки Мурьена, поднял фамильный меч. Даже если бы рукоять была раскалена, он бы не выпустил ее, но золотая насечка оказалась лишь чуть теплой. Солдаты с молитвенной надеждой смотрели на своего графа. Только что желавшие убить его, сейчас они были готовы идти за властелином в огонь и воду. Из огня, во всяком случае, они только что вышли. Теперь надо перехватить загонщиков… их человек двадцать, но после гибели ван Мурьена они не смогут и не станут оказывать сопротивления. Браска, который командует второй группой, он повесит тут же, в лесу, а простых солдат простит и в результате выйдет к людям во главе приличного отряда. Но прежде нужно исполнить самый важный долг…

Отсалютовав мечом, ван Гариц подошел к молча ожидавшим пепельникам и преклонил колено:

— Благородная Золица! — произнес он так громко, чтобы слышали все. — Я благодарю вас за мое спасение. В знак вечной благодарности я дарую вам все привилегии вольных людей. Отныне и навсегда жители Огнёва освобождены от податей и налогов. Вам дозволяется охотиться в Огнёвской пуще и безданно торговать в границах графства. Это самое малое, что я обязан сделать для вас.

Золица растерянно улыбнулась:

— Я же тебе объясняла — ты прирожденный пепельник. Не могли же мы позволить тебе пропасть. А погасил огонь ты сам, а вовсе не мы…

«Пепельник гасит огонь, когда сочтет, что уголь готов», — вспомнил Гариц, мельком оглянувшись на кусок угля, что остался от ван Мурьена.

— Тебе вовсе не надо уходить, — продолжала Золица, — если хочешь, оставайся с нами. Настоящих пепельников так мало! Я уверена, ты сможешь стать настоящим мастером.

Ван Гариц молча покачал головой.

Теперь ему предстояло объяснить свой отказ и не оскорбить при этом страшных лесных колдунов, которые полагают свою грязную работу наиважнейшим в мире делом. Наконец он произнес с видимым сожалением:

— Я не могу. Меня зовет долг перед страной и людьми. Я не имею права бросить тех, кто зависит от меня. Но я никогда не забуду этих дней и того, что я видел здесь.

Граф поднялся, оглядел свое, пока еще невеликое войско. У одного из солдат висел на перевязи охотничий рог.

— Труби сбор, — приказал ван Гариц. — Пусть все знают, что графская охота закончена. За мной! — Ван Гариц еще раз отсалютовал молча стоящим мужикам и направился к тропе, расположение которой он знал теперь очень хорошо.

Лишь когда вооруженные люди скрылись за деревьями, углежоги стронулись с места, негромко переговариваясь, начали стаскивать в кучу тела погибших, чтобы дожечь их по-человечески и развеять прах, отпустив на волю грешные души.

— Деда! — с обидой спросила Золица. — Почему он ушел? Неужели он так ничего и не понял?

Серый старик долго молчал, затем проговорил медленно и веско:

— Он все понял. Но он действительно не мог остаться. Здесь ему пришлось бы стать одним из нас, а он слишком привык быть единственным.

— Но он не вернется войной, не приведет, как собирался, солдат и приказчиков?

— Нет. Он храбр и не отступил бы перед силой, но он слишком привык преклоняться перед властью и сейчас ему показалось, что он встретился с властью большей, чем его собственная. И он испугался.

— Деда, но ведь есть разница между властью над огнем и властью над живым человеком!

— Для него — нет. Он отравлен, угорел в чадных дворцах и не знает, что такое своя и чужая свобода.

— Жаль… — последнее слово никто не произносил, оно прозвучало само.

* * *

Легенды, песни и трагедии великих драматургов донесли потомкам историю несчастливой любви графа ван Гарица и лесной колдуньи Золицы. И пусть занудливые историки доказывают, что ничего подобного не могло быть, поскольку именно в ту пору шли переговоры о династическом браке между ван Гарицем и принцессой Элизой Райбах. Объединение царствующих домов положило начало великой империи. А небывалые льготы и особое положение Огнёвской пущи вызвано всего лишь острой нехваткой угля в молодом государстве. Политика, экономика, династические интересы… при чем здесь любовь?

«Уголь жгли и в других местах, давно уже безлесных, — возражают несогласные, — а огнёвцы, несмотря на все льготы, лес свой не спалили до нынешнего дня. И главное, там, в лесных поселках встречаются порой люди с пепельными ресницами, каких не сыщешь среди законных наследников императора Гарица Первого».

Спору этому сотни лет и конца ему не будет, потому что, вопреки очевидному, людям хочется верить не в политику и экономику, а в любовь.

Иэн Макдауэлл

Под флагом ночи

В узком переулке, укрытом от жгучего ямайского солнца уступом второго этажа таверны «Морская крыса», было относительно прохладно, но воздух настолько пропитался запахами тухлой рыбы, мочи и отбросов, что Энн уже не раз пожалела о своем решении сократить путь. Проклиная чавкающую под ногами жидкую грязь, — если только это была грязь, а не что-нибудь похуже, — она свернула за угол и едва не наткнулась на Вырвиглаза, Ната Виски и Черного Тома, которые прижали к стене какого-то хлипкого джентльмена в очках, одетого в довольно изящный, но теперь безнадежно испорченный сюртук. Нат и Том крепко держали жертву за руки. Вырвиглаз, выпрямившись во весь свой гигантский рост, навис над очкариком, пытаясь запугать его жутким оскалом своего обезображенного лица.

— Я задам тебе только один вопрос, приятель, — проблеял Вырвиглаз почти нежным голосом и почесал треугольное отверстие, где когда-то располагался его нос. — Зачем тебе понадобилась эта дохлятина?

И он показал согнутым пальцем на холщовый мешок, валявшийся в грязи у обутых в добротные туфли ног очкарика.

— Почему бы не спросить об этом у того, кто тебя нанял? — В голосе жертвы ясно прозвучал лондонский акцент, а манера выговаривать слова выдавала образованного человека.

— Потому что главным условием нашей с ним сделки было не задавать вопросов, — ответил Вырвиглаз по-прежнему мягким тоном. — Но ты, приятель, совсем другое дело. А нам, признаться, страх как интересно узнать, почему это кто-то платит чистым серебром за голову мертвеца.

С этими словами он аккуратно сдвинул очки господина ему на лоб и поднес к глазам грязный большой палец. Ноготь на пальце походил на коготь зверя: чрезвычайно длинный, кривой и острый, покрытый высохшей древесной смолой, что делало его особенно прочным.

— Вот, взгляни-ка, — хвастливо сказал Вырвиглаз. — С помощью этой штучки я в один миг выну тебе глаз, ты и перекреститься не успеешь!

В полумраке переулка лицо очкарика казалось совсем белым, и Энн решила, что он уже обмочил от страха свои роскошные бриджи.

— В Каролине бедняки не могут драться на дуэли, как благородные господа, — продолжал Вырвиглаз, посвистывая при каждом слове своей треугольной дыркой. — Но у каждого из них тоже есть своя гордость, своя честь, приятель. И порой люди не прочь помахать кулаками, чтобы доказать свою правоту. Нет большого греха в том, чтобы поставить несколько монет на победителя, особенно если дело происходит в таверне или еще где-нибудь. Когда-то в Чарльстоне я зарабатывал неплохие деньги, понимаешь? Завсегдатаи кабаков и таверн и даже благородные господа ставили на меня как на какого-нибудь бойцового петуха, а когда я одерживал верх, мне доставалась часть выигрыша. Зрителям особенно нравилось, если в драке я выдавливал кому-нибудь глаза — тогда-то меня и прозвали Вырвиглазом. Всего двумя пальцами я могу выдавить тебе оба глаза с той же легкостью, с какой ты бы выковырял устрицу из вскрытой раковины. Понятно?

Бледный господин пристально посмотрел на страшный черный коготь Вырвиглаза, но на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Почему же ты уехал из Чарльстона? — спросил он.

Энн подавила смешок. Она не сомневалась, что Вырвиглаз оказался на Ямайке только потому, что в любом другом месте его в два счета отправили бы на виселицу или в тюрьму. Такие, как он, когда-то наводняли Нью-Провиденс и Тортугу, но теперь, в 1724 году от Рождества Христова, бывшие пиратские твердыни рухнули, а их обитатели рассеялись по просторам Карибского моря и островам.

Потом она подумала, что у очкарика все же есть мужество: хотя лоб и блестел от пота, но голос оставался спокойным и не дрожал. На его месте большинство утонченных лондонских джентльменов (если он действительно был одним из них) уже давно бы начали заикаться от ужаса. Интересно все же, что этот человек делает здесь, в Спаниш-тауне?… Этот вопрос заинтриговал Энн, она решила проследить за развитием событий, благо, ее пока никто не заметил.

— Я нарушил закон, и мне пришлось покинуть родные края, — сказал Вырвиглаз со свистящим смешком. — Кстати, я ответил уже на два твоих вопроса, приятель, но не получил ни одного ответа на свои. Ну-ка, парни, держите его крепче!..

Лысый, коренастый Нат Виски еще сильнее завел очкарику руки за спину, не давая притронуться к висевшей на поясе шпаге. Наверное, подумала Энн, так они его и захватили: пока Вырвиглаз отвлекал внимание, Том и Нат подкрались сзади и скрутили его еще до того, как он успел выхватить оружие из ножен.

— Вынь ему глазик, Вырвиглаз, дружище!.. — усмехнулся Нат. — Тогда он у нас не заговорит — запоет!

Несмотря на свои гладкие светлые волосы, очкарик не был красив… во всяком случае, не так, как Джек Коленкор — погибший возлюбленный Энн. Не было в его лице и озорной мальчишеской миловидности, которой отличалась Мэри — столь же любимая и такая же бесповоротно мертвая. И все же, несмотря на широкий обезьяний рот и короткий, курносый нос, лицо незнакомца показалось Энн довольно привлекательным. Больше того, у него был вид человека, способного расплатиться за свое спасение звонкой монетой. Однако Энн не стала бы вмешиваться, если бы вместительная оловянная фляга, в которой она обычно носила запас скверного, разбавленного водой рома, не была почти пуста, да и блестящая лысина Ната представляла собой слишком соблазнительную мишень. Сняв флягу с пояса, Энн в один присест проглотила остатки рома и, метнув сосуд в голову Ната, вытащила из ножен абордажную саблю.

Фляга угодила точно в центр блестящей от пота лысины Ната. Удар был настолько силен, что бандит упал на колени в грязь и, схватившись руками за ушибленную голову, жалобно заскулил. Не растерявшийся очкарик пнул Черного Тома в пах и вырвался. Прежде чем Вырвиглаз успел достать свое оружие, в воздухе сверкнула выхваченная из ножен шпага.

— Спасибо, друг! — крикнул незнакомец, не оборачиваясь. — Вставай рядом со мной, и мы славно отделаем этих наглецов!

— Не лезь не в свое дело, — прохрипел Вырвиглаз, злобно глядя на Энн. — Это тебя не касается!

— Как бы не так! Теперь это мое дело, — весело отозвалась Энн, впервые за много-много лет испытывая необычайный душевный подъем. С тех пор как Джека Коленкора вздернули на виселице (а ее помиловали), жизнь Энн была слишком тусклой.

К счастью, ни один из троицы не был вооружен пистолетом, да и абордажная сабля оказалась только у Тома. Правда, Вырвиглаз и Нат вытащили ножи и пригнулись, но нападать не спешили. Энн пришлось действовать первой. Издав пронзительный боевой клич, она бросилась вперед и, взмахнув саблей, нанесла Черному Тому удар. Вместо того чтобы парировать его, Том попятился, но налетел на Ната и Вырвиглаза, и все трое едва не упали.

— Эй вы, трусливые бараны, нападайте же! — поддразнила их Энн. — Умрите, сражаясь!

Не без труда овладев собой, Черный Том взмахнул саблей, целясь ей в голову, но промахнулся на целый фут. Энн тотчас нанесла ответный удар. Клинок рассек Тому плечо, и он, заскулив, словно собака с отдавленной лапой, выронил оружие. Переулок в этом месте был таким узким, что Нат и Вырвиглаз никак не могли обогнуть своего раненого товарища и встретить Энн лицом к лицу, да они и не особенно к этому стремились. Когда Том попятился и еще раз наткнулся на них, оба головореза восприняли это как сигнал к отступлению. Черный Том, на ходу осыпая Энн проклятьями, последовал их примеру. Визжа, точно рассерженный павиан, и со звоном задевая кончиком сабли каменные стены домов, Энн продолжала теснить бандитов и вскоре выгнала их на более широкую улицу. Там все трое сразу же перешли на бег. Их неловкая трусца неожиданно рассмешила ее, напомнив, как ретируются рассерженные или напуганные игуаны. Преследовать убегавших Энн не собиралась. Проводив громил взглядом, она насмешливо отсалютовала им саблей и обернулась.

Сзади приблизился спасенный ею господин. Тщательно протерев очки шелковым носовым платком, он водрузил их на свой носик-пуговку и окинул Энн оценивающим взглядом. Похоже, незнакомец только сейчас понял, что перед ним женщина, однако при виде широко ухмылявшейся шестифутовой ирландки в мужской одежде и с окровавленной саблей в руках он не выразил ни малейшего удивления.

— Госпожа Энн Бонни, если не ошибаюсь? Я ваш должник.

Энн тряхнула головой, откинув упавшую на глаза прядь длинных рыжих волос.

— Я-то Энн Бонни, — сказала она. — А ты кто такой и откуда меня знаешь?

Мужчина отвесил изысканный поклон и даже поцеловал ей руку: Энн с удивлением отметила, что все это он проделал совершенно серьезно.

— Тобиас Константайн из Лондона к вашим услугам. Я читал о вас в книге капитана Джонсона. Он очень колоритно вас описал — я не мог ошибиться.

— Не знаю никакого капитана Джонсона! — сказала Энн, возвращаясь в переулок в поисках мешка, за которым охотилась троица головорезов. Кто-то из них задел его ногой, из лужи он переместился в кучу мерзких отбросов. Взяв мешок в руки, Энн заметила, что шнурок на горловине развязался.

Константайн последовал за ней.

— Капитан Джонсон — это nom du plume моего хорошего друга Даниеля Дефо, иными словами, вымышленное имя, под которым он пишет свои книги. Когда я уезжал из Лондона, его «Общая история пиратов»[1] пользовалась бешеной популярностью. — Очкарик протянул руку, чтобы взять у нее мешок. — Поверьте, госпожа, лучше вам туда не заглядывать.

Но Энн уже распахнула горловину.

— Похоже, прошло порядочно времени с тех пор, как у этого парня было тело, — заметила она.

В мешке лежала человеческая голова. Точнее, это был уже почти череп — усохший, почерневший, он покоился на подушке из спутанных, грязных волос и бороды. Кроме головы в мешке оказалось и несколько небольших пергаментных свертков.

Энн снова затянула шнурок и аккуратно завязала горловину.

— Чья? — спросила она спокойно.

Константайн осторожно взял у нее мешок.

— Странно, что вы не узнали этого господина. Капитан Эдвард Тич по кличке Черная Борода знаменит почти так же, как вы. Хотя сохранился он, конечно, намного хуже…

Энн натянуто улыбнулась шутке.

— Я никогда не встречала Черную Бороду по той простой причине, что в те времена, когда он блокировал Чарльстонскую гавань, портовые города Вест-Индии казались мне более гостеприимными, чем берега Каролины. А потом его казнили. Это случилось вскоре после того, как я вступила в Морское Братство. — Выражение «вступить в Братство» было вежливым оборотом, означавшим морской разбой. — Ты что, спер его башку прямо с того шеста в Виргинии, на который ее насадили?

— Не я, — ответил Константайн, оглядываясь по сторонам с таким видом, будто что-то искал. Этим «чем-то» оказалась его треуголка, которую он выудил из лужи, где грязи и мочи было больше, чем воды. Когда-то красивого зеленого цвета, она промокла насквозь и приобрела неописуемый грязно-бурый оттенок, и Константайн с отвращением бросил ее обратно.

— Один мой приятель, который, собственно, и прикончил Тича, подменил голову, а я, в свою очередь, позаимствовал у него этот трофей, — пояснил он. — Как вы, вероятно, уже поняли, мой друг намерен вернуть голову Черной Бороды, и даже нанял для этого трех отчаянных головорезов.

Положив абордажную саблю на плечо, Энн вышла вслед за Константайном на выжженную солнцем улицу. Несмотря на то, что день начинал клониться к вечеру, яркий свет все еще плясал на камнях мостовой и отражался в лужах желтой стоячей воды. Над новенькими кирпичными особняками и ветхими глинобитными хижинами, крытыми пальмовыми ветками, вздымался шпиль церкви Святого Иакова. Недавно выбеленный, он ослепительно сверкал на фоне огромной Блумаунтин. Вершина горы тонула в темных кучевых облаках, но на дождь не стоило и надеяться, если только не переменится ветер. Сейчас он дул с моря, донося солоновато-йодистый запах некогда столь любимых и желанных океанских просторов даже сюда, в Спаниш-таун, расположенный в двадцати милях от побережья. Именно расстояние, помогавшее Энн справляться с искушениями Отца-Океана, и было главной причиной, по которой она обосновалась именно здесь, в новой столице, а не в Порт-Ройяле, заново отстроенном после страшного землетрясения.

Энн почти не надеялась, что Константайн предложит ей работу, а она остро нуждалась хоть в каком-нибудь заработке. Любовницей Кристиана Сотби ей быть надоело, да и он, по правде говоря, значительно охладел к ней после того, как узнал, что отец Энн, скончавшийся в Чарльстоне полгода назад, официально лишил дочь наследства. С другой стороны, с тех пор, как она предстала перед судом (и с тех пор, как умер ее младенец), прошло уже четыре года, и Энн все чаще спрашивала себя, годится ли она еще для серьезной работы. Что ж, узнать это можно было только одним способом…

— Мне кажется, мистер Константайн, вам может понадобиться телохранитель, — небрежно заметила она.

Выражение лица Константайна не изменилось, но ей показалось, что его зеленые глаза за стеклами очков заинтересованно блеснули.

— Вы правы, госпожа Бонни. Возможно, так я и поступлю. — Он внимательно посмотрел на нее. — Мне приходилось слышать, что вы весьма грозный противник. Скажите, это действительно так или ваша репутация, гм-м… несколько преувеличена?

Энн выпрямилась во весь свой внушительный рост. Она уже давно не чувствовала себя «грозной», но очкарику знать об этом было не обязательно.

— За те полтора года, что я ходила в плавание с капитаном Джеком Коленкором, без меня не обходился ни один абордаж. Я и Мэри Рид были у Коленкора лучшими фехтовальщицами; кроме того, мы единственные из его людей оказали сопротивление, когда нас захватили в плен. Разве капитан Джонсон тебе об этом не рассказывал?

Константайн утвердительно кивнул.

— Я знаю, что вы носили мужское платье и сражались, как все. Кстати, правда ли то, что вы и госпожа Рид признали друг в друге женщин только после того, как начали обмениваться, гм-м… знаками внимания, или проказник Даниель это выдумал?

Энн быстро шагнула к нему. Должно быть, в эти мгновения у нее был действительно очень грозный вид, так как Константайн сделал крошечный щажок назад.

— Не твое дело, с кем, когда и почему я обменивалась знаками внимания, мистер! — Она нависла над ним почти так же, как Вырвиглаз несколько минут назад. — Разумеется, все на борту знали, что мы с Мэри женщины. Чтобы понять это, достаточно было увидеть, как болтаются под рубахами наши сиськи. Да, мы обе носили мужские штаны: сражаться в кринолине довольно трудно. Здесь я ношу бриджи только потому, что в городе слишком жарко для платья. А теперь отвечай: берешь ты меня на работу или нет?

Константайн неожиданно ухмыльнулся и стал еще больше похож на выбритую обезьяну.

— Разумеется, моя прекрасная амазонка. С моей стороны было бы неблагоразумно отказываться от подобного предложения, так что если вы назовете свою цену…

Энн на секунду задумалась. Он не может быть особенно богат, рассудила она, иначе уже набрал бы целую банду, как поступил его бывший партнер.

— Четыре шиллинга в день! — выпалила она. — И мне понадобится пара пистолетов. А еще я хочу, чтобы ты подробно рассказал мне, зачем тебе нужна эта голова, у кого ты ее украл и что собираешься с ней делать.

Константайн немного подумал, потом снова улыбнулся широкой обезьяньей ухмылкой.

— Договорились. Два шиллинга я заплачу сейчас и еще два — вечером. Пистолеты вы получите, как только мы найдем приличного оружейника. Что же касается моей истории, то ее лучше рассказывать в таверне. Можете вы порекомендовать заведение поприличнее?

— Могу. — Энн спрятала саблю в ножны. — Но сначала лучше побывать у оружейника и разжиться пистолетами: эта банда от тебя не отстанет. Да, за ром тоже заплатишь ты, только чтобы это был нормальный ром, а не разбавленная водой моча. И перестань называть меня на «вы» и «госпожа» — меня засмеют!

— Договорились. — Константайн протянул руку. — Веди меня, прекрасная амазонка.

* * *

Таверна «Пьяный Спаниель» располагалась в полутемном, прохладном подвале под конюшнями. Единственный зал ее напоминал просторную, мрачную пещеру, где седые морские волки, сидя за грубыми, сколоченными из плавника и других выброшенных морем обломков столами, пили из щербатых кружек прокисший эль или ром. Хихикающие шлюхи трясли перед носом потенциальных клиентов рябыми от заживших пустул грудями, а каждая партия в карты или в кости в любую минуту грозила обернуться яростной поножовщиной.

Войдя в зал, Константайн с опаской огляделся.

— Ты уверена, что здесь нам действительно ничто не угрожает? — уточнил он, невольно возвысив голос, чтобы перекрыть шум, который подняли в дальнем углу поклонники петушиных боев.

Энн рассмеялась.

— Мне здесь ничего не грозит, а раз ты со мной, и тебе тоже. — И она приветственно махнула рукой рябому здоровяку с длинным, кривым шрамом через всю щеку, который держал на коленях угрюмую, расхристанную проститутку.

— Эй, Нед, расскажи-ка моему другу, почему ты хромаешь!

Нед широко улыбнулся беззубым ртом.

— Тысяча чертей! Потому что когда нас захватили, ты всадила мне пулю в колено! — Его грубый смех завершился трескучей, как ружейный залп, отрыжкой. — Вы лучше с ней не связывайтесь, мистер, — посоветовал Нед Константайну. — Эта девица будет поопаснее любого мужчины в наших краях.

Хозяин «Спаниеля» — старик с недовольным лицом и неопрятной, растрепанной бородой цвета выброшенных на берег водорослей — бесстрастно кивнул при виде протянутой ему монеты и без лишних слов поставил на стойку большую бутыль рома. Энн небрежным движением большого пальца показала на своего нанимателя.

— Мой друг — джентльмен и не пьет из горлышка, — сказала она. — Дай нам стаканы, деревенщина неотесанная!

К ее огромному удивлению, хозяин пошарил под стойкой и достал две фарфоровые чашки с отбитыми ручками. При этом он вполголоса сыпал проклятьями, громко пуская ветры в конце каждой фразы, точно ставил восклицательный знак.

— Нед Снейвли — один из немногих членов команды Джека Коленкора, которых не повесили с остальными, — пояснила Энн, беря Константайна за руку и направляя его к свободному столику в углу. — Хороший штурман, — а Нед действительно отличный рулевой — всегда может сказать, что его принудили служить на пиратском корабле, и у него есть приличный шанс, что судья ему поверит. Всем известно: пираты по большей части отвратительные мореходы, так что если им попадется хороший штурман, они стараются силой или хитростью заставить его работать на себя. Разумеется, на процессе все члены команды, за исключением самого Джека, утверждали, будто их принудили к службе на пиратском корабле, но суд поверил только Неду, корабельному плотнику и музыкантам. Кстати, Нед-то как раз и соврал.

— Вот как? Но почему ты стреляла в него, если он был одним из твоих соратников? — Константайн осторожно опустился на шаткий, колченогий стул. Его лицо белело в полутьме, словно бумага.

Энн ненадолго задумалась, припоминая тот роковой вечер у мыса Негрил-пойнт. Прохладный ночной бриз играл ее влажными волосами и трепал полы камзола. Мэри, повесив свою рубаху на планшир, методично давила вшей в швах рукояткой кинжала, и ее обнаженные груди молочно белели в заливавшем палубу лунном свете. С раскачивающихся на ветру канатов мерно капала смола; этот звук убаюкивал, усыплял, и поэтому они не сразу заметили в ночном океане темную тень подкрадывавшегося к ним капера[2] этого мерзавца Барнета. Остальные пираты пьянствовали в трюме с португальцами — ловцами черепах, и когда женщины подняли тревогу, ни один из них не нашел в себе сил подняться на палубу.

— Любовь к рому, этот порок всех пиратов, погубила не один экипаж, — заметила Энн. — Они слишком часто напиваются до такой степени, что уже не способны сражаться. Так и в тот раз — весь мир для них сузился до размеров бутылочного горлышка, и когда внезапно появился враг… Мы с Мэри кричали и бранились на чем свет стоит, а под конец даже выстрелили пару раз в люк в надежде, что уж это-то заставит их протрезветь, но где там!.. Ничто, как видно, не могло привести их в чувство, и хотя я ранила Неда, а Мэри и вовсе убила одного из наших, нам пришлось сражаться только вдвоем. Уж можешь мне поверить, мы показали все, на что были способны, да только без толку… — Тут Энн задумалась, что будет, если она снимет рубаху и покажет ему свои шрамы: один от абордажной сабли, распоровшей кожу точно между грудями, и второй — от абордажного топора, зацепившего бок в нескольких дюймах над бедром. — Я всегда говорила: лучше умереть, как мужчина, чем быть повешенным, как собака. Эти же слова я кричала им и в ту ночь, но они лишь барахтались в собственной блевотине и ничего не слышали. Знал бы ты, Константайн, как это было обидно! Ведь если бы не этот проклятый ром, мы могли бы отбиться, вполне могли!.. Я даже сказала об этом Джеку, когда его потащили на виселицу, да было уже поздно.

Строго говоря, если бы не начавшие разбухать чрева, Энн и Мэри должны были бы болтаться на виселице рядом с Коленкором и остальными. Судья помиловал их только потому, что обе женщины были в положении, и заменил казнь длительным тюремным заключением. Но Энн повезло. Кристиан Сотби — богатый плантатор и знакомый ее отца — обратил внимание на ее пока еще не обезображенную беременностью фигуру. Энн по-своему любила Джека, но у нее не было ни малейшего желания гнить в тюрьме, храня верность его памяти, поэтому на оценивающий взгляд Кристиана она ответила взглядом дерзким и откровенным. Это решило ее судьбу. Сотби пользовался большим влиянием в городе, и ему удалось добиться, чтобы Энн выпустили на свободу. У Мэри же не было ни богатых родственников, ни покровителей, поэтому рожать ей пришлось в тюрьме, где она и умерла от родильной горячки. Вскоре после этого умер и ребенок Энн.

Заполняя возникшую в разговоре паузу, Энн сделала из кружки большой глоток и почувствовала, как ром обжег свежую ранку на десне. Совсем недавно она потеряла коренной зуб. К счастью, все передние зубы были по-прежнему целы.

— Ну ладно, хватит обо мне, — грубовато сказала она. — А теперь расскажи, зачем ты таскаешься по темным переулкам с башкой Черной Бороды в мешке.

Тобиас Константайн задумчиво вертел в руках свою чашку. Он еще не выпил ни капли.

— Мне нужно было попасть в Негритянский квартал, — сказал он. — Я не знал дороги и спрашивал у всех встречных, как туда пройти. Эти трое головорезов вызвались меня проводить, но как только мы свернули с главной улицы, они набросились на меня.

— А что тебе понадобилось в Негритянском квартале? — Несмотря на название, это был не квартал, а всего лишь узкая улочка, где селились свободные негры и мулаты. Малочисленность обитателей цветного квартала объяснялась тем, что большую часть чернокожего населения Ямайки составляли рабы, с утра до вечера гнувшие спины на плантациях, и их беглые потомки, мароны, скрывавшиеся в лесистых горах центральной части острова.

— Мне приходилось кое-что слышать о культе вуду. В Негритянском квартале я надеялся найти кого-нибудь, кто сможет заставить эту голову говорить.

Энн едва не поперхнулась своим ромом.

— Тысяча чертей! Да ты еще больший безумец, чем я думала!

— Вовсе нет. Я сам видел, как Эдмунд, мой прежний партнер, задавал ей вопросы, а голова отвечала. Именно тогда я понял, кому он служит на самом деле, и украл у него голову.

От этих слов перед глазами у Энн все завертелось, как от хорошей порции рома.

— Ты говоришь о колдовстве! — горло ее внезапно пересохло. — Черт побери, Тобиас, ведь за это вешают!

Константайн порылся в мешке и извлек оттуда какой-то предмет, тщательно завернутый в пергамент. Когда он развернул сверток, в руках у него оказались небольшая переплетенная в кожу книга с латунными застежками, две восковые свечи, тростниковое перо, медный флакончик, похожий на чернильницу и несколько круглых мушкетных пуль.

— Вовсе нет, — ответил он. — Во всяком случае, если не считать прискорбных событий в Салеме[3], здесь, в Новом Свете, за колдовство вешают теперь не чаще, чем в Старом. В Колониях до сих пор хватает великих врачевателей и колдунов, которым никто не мешает практиковать свое искусство, а в Джерман-тауне, в Пенсильвании, функционирует даже Верховный Магистрат. Я сам немного владею естественной и научной магией, но мои познания в некромантии весьма скромны.

Энн машинально перекрестилась, чего не делала уже лет десять. Ее трясло, но причиной этого было отнюдь не полученное в детстве ирландское католическое воспитание: как все моряки, Энн была очень суеверна.

— Я знаю одну колдунью, которая разбирается в таких вещах лучше, чем любая повитуха или аптекарь. Если кто и способен заставить эту голову заговорить, так это только матушка Пейшнз. Но я другого не пойму: какая тебе выгода от разговора с Черной Бородой?

— Я хочу, чтобы он рассказал, где спрятал свое сокровище, — шепотом ответил Константайн.

Энн громко, с облегчением рассмеялась:

— Нет, Тоби, ты точно полоумный! Или, может быть, это твой капитан Джонсон убедил тебя, что пираты обожают зарывать добычу в землю? В таком случае, вы оба глупцы! Морской разбой — не такое уж доходное ремесло, как считают сухопутные крысы. Много лет назад, возможно, кое-кому и удавалось захватить настоящие сокровища у индийских язычников в Красном море или взять на абордаж испанский галеон с золотом и пряностями здесь, в Вест-Индии, но это происходило еще в те времена, когда моя бабушка была сопливой девчонкой. Нам-то все больше доставались штуки материи да бочонки с виски и тому подобные товары, которые мы потом продавали жителям побережья в обеих Каролинах и других местах, где жителям были не по душе королевские налоги.

Константайн посмотрел на нее строго, словно школьный учитель, и Энн заметила, что его обезьянье лицо наконец-то начало приобретать нормальный цвет.

— Настоящие сокровища существовали, и вовсе не так давно, как ты думаешь. Черная Борода никогда не пиратствовал в Красном море, зато он был одним из последних буканьеров. Свое каперское свидетельство он получил еще до того, как Англия заключила мирный договор с Испанией и сделала Генри Моргана губернатором Ямайки за то, что он отправил на виселицу своих бывших сообщников. Мне достоверно известно: прежде чем начать пиратствовать у берегов Северной Америки, Черная Борода захватил один испанский корабль, шедший из Панамы в Барселону. Именно на борту этого корабля он обнаружил самую большую в мире драгоценность.

Энн фыркнула.

— Ну, сейчас ты начнешь рассказывать сказки о сокровищах фей!.. Ладно, допустим, Тич действительно захватил нечто очень ценное. Но, скажи на милость, зачем ему понадобилось прятать свою находку? Вся добыча делится между членами экипажа поровну — таков морской обычай, и только капитан получает две части вместо одной. Как правило, доля каждого члена команды настолько мала, что нет никакого смысла ее прятать. Даже если кому-то очень повезет, и вместо обычной мануфактуры он захватит что-нибудь действительно стоящее, такой человек, скорее всего, очень быстро спустит свое богатство в тавернах и публичных домах.

Константайн кивнул. По всей видимости, ее насмешливо-фамильярный тон нисколько его не задел.

— Ты совершенно права, моя дорогая Энн, но в данном случае Тич захватил нечто такое, что нельзя было ни разделить на всех, ни продать обычному перекупщику или торговцу. Его трофей выглядел как самый обычный железный котел, однако стоило вылить в него хоть каплю вина, бросить хоть крошку хлеба, как котел тотчас наполнялся до краев и оставался полным, сколько бы из него ни черпали. Опустошить его можно было, только перевернув вверх дном. Священник, который был тяжело ранен во время схватки, признался Тичу перед смертью, что этот сосуд — святыня. В Америку его привез сам Святой Брендан, покровитель мореходов. Испанцы нашли его на одном из удаленных островов и отправили Папе.

Энн только головой покачала. Похоже, Константайн был одержим какой-то дурацкой идеей — еще более сумасбродной, чем та, что когда-то заставила ее уйти в море. Быть может, подумалось ей, под этими роскошными бриджами скрывается сифилис или какая-нибудь другая болезнь, которая уже выела этой маленькой обезьянке мозги? Но она постаралась прогнать от себя эту мысль. Во-первых, думать так было нехорошо, а во-вторых, разве последнее время она не погибала от скуки? А фантазии Константайна были какими угодно, только не скучными.

— Откуда тебе это известно? — спросила она так торжественно, как только смогла.

Константайн сделал попытку слегка расправить узенькие плечи:

— Я — инициат Школы Ночи, тайного ордена, основанного сэром Уолтером Рэли. Руководители нашего ордена — самые опытные и умелые Мастера — узнали о сокровище от Израэля Хендза, бывшего подручного Черной Бороды, которого Тич жестоко искалечил мимоходом, почти так же, как ты ранила мистера Снейвли. Разбитая коленная чашечка не позволила Хендзу продолжить занятия морским разбоем, и он стал одним из лондонских нищих. На совете ордена было решено отправить меня и моего бывшего товарища капитана Эдмунда Лава в Новый Свет. Мы должны были вернуть сокровище Черной Бороды в Англию, чтобы там сведущие в научной и естественной магии люди смогли досконально изучить свойства котла и определить его истинную ценность. К сожалению, очень скоро выяснилось, что Эдмунд Лав любит золото больше, чем Британскую Корону, и все это время получал деньги от наших врагов-церковников. Эдмунд был не только моим единомышленником, но и близким другом, однако я так и не смог простить ему предательства. Теперь только от меня зависит, попадет ли чудесный котел в руки иностранцев или нет, и если для этого необходимо, чтобы отрубленная голова заговорила — да будет так!..

Энн вдруг захотелось оказаться в каком-нибудь тихом месте, где она могла бы вытянуться во весь рост и глядеть на потрескивающий в очаге огонь, или — еще лучше — в плетеном гамаке где-нибудь в тени на речном берегу. Там она, пожалуй, смогла бы спокойно обдумать его слова. Странный огонь, горевший в зеленых глазах Константайна, мог быть признаком безумия, тайного знания или же невероятной смеси того и другого.

И снова, сама того не замечая, она осенила себя крестным знамением. Ее рука двигалась медленно, словно застоявшийся воздух таверны вдруг стал плотным, как вода.

В зале внезапно наступила тишина, потом кто-то сказал:

— Давай-давай, перекрестись еще разок. Самое время тебе примириться с Богом, потому что сейчас ты к нему отправишься, шлюха!

Энн подняла глаза и увидела у дверей Вырвиглаза, который целился в нее из пистолета. В колеблющемся свете свечей и масляных ламп его изуродованное лицо выглядело еще страшнее, чем всегда. Рядом с Вырвиглазом скорчился Нат Виски; голова его была забинтована.

— Смотри не промахнись, приятель, — заметил Нед Снейвли, продолжавший тискать свою пучеглазую подружку. — Второго шанса у тебя не будет. Наша старушка Энн проворна, как водяная змея, и так же опасна. Если ты ее только ранишь, не успеешь оглянуться, как она выпустит тебе кишки.

Остальные посетители с любопытством следили, как будут развиваться события. Несколько мужчин в углу негромко перешептывались, очевидно, делая ставки. Хозяин таверны нырнул под стойку и вытащил оттуда заряженный тромблон[4].

— Я не позволю, чтобы в моей таверне стреляли в женщин, — объявил он громко. — Особенно в таких, как мисс Бонни. Кроме того, ты можешь ранить парня рядом с ней, а он не только платит за выпивку, но и выглядит как джентльмен, так что я не удивлюсь, если его родные водят дружбу с самим губернатором Роджерсом.

(Тут Энн подумала, что на ее памяти владелец таверны чуть ли не впервые произнес больше трех слов кряду и ни разу не испортил воздух.)

Вырвиглаз глубоко задумался, затем сел на верхнюю ступеньку каменной лестницы. Он продолжал целиться в Энн, но для верного выстрела расстояние было, пожалуй, чересчур велико, и она с удовольствием подумала, что Вырвиглаз слишком боится ее, чтобы спуститься в зал.

— Я не стану стрелять! — объявил он. — Пока не стану. Я должен только задержать их обоих до тех пор, пока Черный Том не позовет господина, который нас нанял. Этот парень тоже из джентльменов — во всяком случае, монета у него водится, и он готов щедро заплатить каждому, кто поможет поймать этих двоих.

— Ну, тогда другое дело, — проворчал хозяин, опуская ружье. На Энн он даже не посмотрел, и она в который раз подумала, что все мужчины одинаковы!

Пока продолжался этот разговор, Константайн зажег свои свечи и, взяв одну из них в руку, выводил расплавленным воском на столе окружность.

— От тебя, вижу, толку ждать нечего, — заметила Энн. Обидные слова, но сейчас ей было все равно.

— Толк будет, и даже больше, чем тебе кажется, — отозвался Константайн сквозь зубы. — Если только эта штука сработает… Попробуй заговорить им зубы, нам нужно выиграть время.

С этими словами он отвинтил крышку медного флакончика, который Энн сначала приняла за чернильницу. Но вместо чернил там оказалась какая-то серебристая блестящая жидкость с металлическим запахом. Обмакнув в нее тростниковое перо, Константайн принялся что-то чертить на столе. На мгновение он остановился и, расстегнув застежки на своей книге, начал быстро листать страницы. Наконец он нашел нужное место, положил книгу перед собой и продолжал писать, то и дело в нее заглядывая.

— Что, дьявол тебя возьми, ты задумал? — прошипела Энн. Впрочем, несмотря на вполне понятное раздражение, она чувствовала себя заинтригованной.

— Нет, антагонист не имеет к этому никакого отношения, — рассеянно пробормотал в ответ Константайн. — Моей, так сказать, азбукой являются Шестая и Седьмая Книги Моисеевы, отнюдь не инкунабулы каких-нибудь чернокнижников. В этих священных Книгах собрана вся магическая премудрость, которую Бог дал евреям через их пророка и вождя. Увы, я знаю далеко не все. Великим Магистрам Джерман-тауна не очень-то хотелось делиться своим искусством с посторонними. Будем все же надеяться, что моих познаний окажется достаточно.

Энн слегка пожала плечами и встала с небрежной грацией крупной кошки (во всяком случае, она надеялась, что сумела произвести впечатление). Положив руку на эфес абордажной сабли, она громко сказала:

— По-моему, Вырвиглаз меня боится. Этот трусливый пес специально держится подальше, да и пистолетом-то он запасся, потому что не смеет приблизиться и скрестить со мной сабли. Или кто-нибудь считает, что это не так?! — Она сердито оглядела зал.

— Ни один, кто видел тебя в бою, — отозвался Нед Снейвли. Вытащив руку из-под юбок своей подружки, он взял со стола полупустую бутылку и, слегка приподняв ее, повернулся к Вырвиглазу: — Ты отлично знаешь, приятель, что Энн меня искалечила, и я не питаю к ней особой любви. Я был бы только рад, если бы кто-нибудь пустил ей кровь, но одно верно: если ты будешь настолько глуп, что попробуешь сразиться с ней, то очень скоро у тебя будет не хватать не только носа, но и кой-чего другого.

Вырвиглаз поковырял пальцем в своей треугольной дырке.

— Я не дерусь с женщинами. Не на саблях, — заявил он таким тоном, что сразу стало ясно — он не прочь, но только если будет уверен в победе. — А вот борьба — дело другое. Пусть эта шлюшка снимет свой клинок и попробует сойтись со мной врукопашную. Тогда и посмотрим, кто кого одолеет! Черт побери, я уже давно ни с кем не дрался и буду только рад вырвать этой гордячке оба глаза!

Энн тем временем прикидывала, не попытаться ли достать блестящие, новенькие пистолеты, которые были заткнуты за пояс. Допустим, рассуждала Энн, она сделает вид, будто собирается их выхватить. Может, это заставит Вырвиглаза спустить курок? На таком расстоянии он почти наверняка промахнется, и тогда она бросится вперед, чтобы выстрелить наверняка. План казался ей вполне разумным. Энн глубоко вдохнула, собираясь испустить боевой клич, но Константайн, словно прочтя ее мысли, схватил Энн сзади за ремень.

— Сядьте, госпожа Бонни, — проговорил он, от волнения позабыв о своем обещании не называть ее «госпожой». — Через пару минут мы оба спокойно выйдем отсюда, и никто нас и пальцем не тронет.

Энн готова была оттолкнуть его руку, но, ненароком заглянув в его зеленые глаза, прочла там что-то, что заставило ее послушаться. Она… верила этому странному человеку. Кроме того, он платил ей деньги, и она должна была выполнять его распоряжения.

Энн села. Константайн нарисовал на столе заключенную в круг шестиконечную звезду, возле каждого луча которой были написаны какие-то слова. Выглядел этот странный рисунок так:

Пока Энн пыталась расшифровать надписи, Константайн положил в центр рисунка, прямо на перевернутое имя Христа, мушкетную пулю.

— Вместо имени Моисея я использовал имя самого Спасителя, — негромко сказал он. — Я обещаю: в этом нет ничего от черной магии. А если не доверяешь мне, верь хотя бы Ему. Ради Него, Энн, возьми меня за руки!..

Она подчинилась, убежденная, скорее, его взглядом, устремленным на нее поверх пламени горящей свечи, нежели той чепухой, которую он нес. Руки у него оказались невероятно гладкими и мягкими. Даже у Мэри — у милой мертвой Мэри — рука была более грубой, мозолистой.

Но подумать об этом как следует Энн не успела — Константайн начал читать нараспев:

— Я, Тобиас Константайн, верный слуга Божий, заклинаю тебя, дух Алимон, страшными именами Сатера, Эгомо, Поро, Иеговы, Элоима, Вульнаха, Денаха, Алонлама, Офиеля, Зуфиеля, Софиеля, Гавриила, Элоха, Алензима, Мелоима и приказываю защищать меня и эту женщину до тех пор, пока горит свеча. Исполни мое приказание так же верно, как верно то, что в конце веков Христос придет судить живых и мертвых. Аминь, аминь, аминь.

Выпустив руки Энн, Константайн спокойно убрал книгу и прочие принадлежности обратно в мешок и тщательно завязал шнурок. Потом он поднялся из-за стола и оправил сюртук.

— Я хотел бы доказать тебе, что мое искусство не пустая болтовня, — негромко сказал он. — И способ, который пришел мне в голову, ничем не лучше и не хуже других. Слушай меня внимательно, Энн: сейчас я встану и пойду к выходу, и если я все сделал правильно, оружие мистера Вырвиглаза не сможет причинить мне вреда. Честно говоря, заклинание, которое я только что составил, вряд ли выдержало бы серьезный научный анализ, к тому же я действительно мог ошибиться или что-то перепутать, но если мистер Вырви глаз меня убьет, его пистолет будет разряжен, и ты… А у тебя будет два заряженных пистолета и абордажная сабля, которой ты так хорошо владеешь. Удачи тебе, Энн Бонни. Пожелай и мне того же…

Прежде чем Энн нашлась, что ответить, он уже шагал к дверям таверны.

— Не стреляй, мой уродливый друг, — крикнул Константайн Вырвиглазу. — Не стреляй по крайней мере до тех пор, пока я не подойду к самой лестнице, где твоя пуля наверняка в меня попадет!

Вырвиглаз издал звук, который — если бы его нос был цел — мог сойти за презрительное фырканье.

— Ты спятил, поганый ублюдок? Уж не думаешь ли ты, что я тебя застрелю?

— Надеюсь на это, — с неожиданной кротостью ответил Константайн. — Только позволь мне сначала расстегнуть сюртук и рубаху — я заплатил за них достаточно дорого, и мне не хочется, чтобы ты проделал в них дыру. Как тебе кажется, ты сумеешь попасть мне прямо в сердце? — Он принялся расстегивать одежду, Энн, которая стояла у него за спиной, невольно спросила себя, растут ли у него на груди волосы. Почему-то ей казалось, что грудь у Константайна должна быть безволосой и гладкой, как у девушки.

— Этот идиот считает себя неуязвимым, — проворчал Нат Виски, вытаскивая из-за пояса кинжал. — Думает, его нельзя убить!..

— Вовсе нет, — отозвался Константайн, который был уже почти у подножья лестницы. — Ваш наниматель, капитан Лав — вот кто действительно защищен. Я же обычно не столь неуязвим для пули и клинка, поэтому мне приходится защищать себя дополнительно. Ага… кажется, я уже подошел достаточно близко, чтобы мистер Вырвиглаз мог в меня попасть, если бы только ему удалось держать пистолет ровно. Ну, будете вы стрелять наконец?! Или хотите просто напугать меня до смерти своей кошмарной рожей?! Ну, урод, давай же, пошевеливайся! У меня нет времени, чтобы до вечера изображать из себя мишень!

По залу разнесся невнятный гул голосов, кто-то из моряков рассмеялся. Энн расслышала и звон монет — посетители таверны делали новые ставки.

— Проклятье! Пристрели этого щенка! — прорычал Нат Виски.

Вырвиглаз покачал головой.

— Нет, тут что-то нечисто. Кроме того, если я выстрелю, эта шлюха в два счета разделается с нами — ведь ее пистолеты заряжены.

— Пусть вас это не беспокоит, — вставил Константайн. — Госпожа Бонни, если этот малосимпатичный субъект убьет меня, разделите деньги из моего кошелька на три части. Одну возьмите себе, а две других отдайте мистеру Вырвиглазу и его товарищу. Кроме того, как ваш наниматель я приказываю вам отдать им содержимое моего мешка. — Его шпага со свистом рассекла плотный, застоявшийся воздух. — Как видите, я вооружен, — добавил он, снова обращаясь к Вырвиглазу. — Либо вы убьете меня, либо я насажу вас на этот вертел, как каплуна. Что вы выбираете?

— Провались ты к дьяволу! — выругался Вырвиглаз, поднимая пистолет. В замкнутом пространстве таверны выстрел прозвучал особенно громко, а лестницу сразу заволокло дымом.

Вскочив, Энн выхватила из-за пояса свой пистолет. Она была уверена, что из облака порохового дыма вот-вот покажется злосчастный мистер Константайн с дырой в развороченной груди. Потом она услышала, как что-то маленькое и твердое запрыгало по каменным ступенькам и подкатилось прямо к ее ногам. Наклонившись, она увидела, что это пистолетная пуля. Она сплющилась в лепешку, словно от удара о стену, и была еще горячей.

Перекрестившись в третий раз за вечер — и за последние десять лет, — Энн подхватила мешок Константайна и решительно двинулась к выходу. Облако дыма потихоньку рассеивалось, и она уже могла различить, что творится на ступеньках. К ее огромному изумлению, Константайн как ни в чем не бывало продолжал стоять у лестницы, и, поравнявшись с ним, Энн не удержалась и поглядела на его обнаженную грудь. Как она и ожидала, грудь у него была безволосой и бледной, но на ней не оказалось ни царапины.

— Очень любопытно, — негромко сказал Константайн. — Я почувствовал, как пуля ударила в меня, но мне совсем не было больно. А теперь как насчет того, чтобы обратить этих парней в бегство? — он говорил совершенно спокойно, но Энн видела, что его еще трясет.

— С удовольствием. — Она посмотрела на Вырвиглаза, который был так бледен, что его лицо больше, чем когда-либо, напоминало череп. Потом подняла пистолет и, прицелившись прямо в треугольную дыру над губами, нажала на спусковой крючок. Грохнул выстрел, лестницу снова заволокло клубами вонючего дыма, и тело Вырвиглаза покатилось по ступеням вниз. Из дыры на лице, которая стала теперь намного больше и потеряла правильные треугольные очертания, хлестала кровь.

Константайн посмотрел на труп и присвистнул.

— Отличный выстрел, госпожа Бонни, — заметил он. — Немногие джентльмены стреляют лучше. Я знал, что вы опасный и сильный противник, но не подозревал, что вы так хорошо обращаетесь с огнестрельным оружием.

— Не называй меня госпожой, Тоби, — напомнила Энн. Похвала была ей приятна, однако истина состояла в том, что ей просто повезло. Гораздо разумнее было бы целиться в широкую грудь Вырвиглаза, но носовое отверстие выглядело слишком уж соблазнительно, и она не устояла.

Бросив на пол разряженный пистолет, Энн выхватила из-за пояса второй, собираясь пристрелить и Ната Виски, но тот уже опомнился и выскочил за дверь.

— Возьми свой мешок, Тоби, и пойдем, — сказала Энн Константайну. Подобрав брошенный пистолет, она засунула его сзади за пояс и первой вышла в сгущающиеся вечерние сумерки.

* * *

Матушка Пейшнз жила в квартале, застроенном в основном лачугами из необожженного кирпича, но ее собственный небольшой дом был сложен из обтесанных глыб песчаника, тщательно оштукатурен и побелен. Единственная комната была чисто прибрана, а простая обстановка придавала ей сходство с монашеской кельей. Белые стены комнаты подчеркивали черноту лица хозяйки, которая — в отличие от большинства свободных негров Спаниш-тауна — выглядела как чистокровная африканка, а не как мулатка. В ней действительно не было ни капли белой крови: свою свободу матушка Пейшнз получила благодаря умению, с которым она помогала появиться на свет трем поколениям семейства Сотби. Разумеется, хозяин дал ей вольную не раньше, чем Пейшнз обучила своему искусству одну из дочерей, которая до сих пор оставалась рабыней в Сотби-хаузе, хотя была уже далеко не молодой женщиной.

Сама же матушка Пейшнз, сидевшая по-турецки в углу хижины, выглядела совсем древней. На ее повязанной красной косынкой голове почти не осталось волос, натягивающие ткань простого коленкорового платья колени были сухими и острыми, как у сверчка, но иссиня-черная коржа оставалась на удивление гладкой, словно прошедшие годы не засушили, а лишь отполировали ее, будто драгоценное эбеновое дерево.

Если не считать двух неглазурованных глиняных горшков, в хижине не было никакой мебели, поэтому матушка Пейшнз велела гостям садиться на сплетенную из камыша циновку, постеленную на полу. Собственно говоря, пола в хижине тоже не было — вместо него под ногами пересыпался тщательно просеянный белый песок, что придавало комнате сходство с внутренностью песочных часов. Константайна он буквально заворожил: присев на корточки у самого края циновки, он принялся пересыпать песок из одной руки в другую, словно ребенок, впервые попавший на пляж.

— Кость, — сказала матушка Пейшнз голосом, похожим на шуршание ветра в зарослях сахарного тростника.

— Простите, как вы сказали? — Константайн удивленно вскинул голову.

— Ты правильно меня понял, маленький белый колдун. Это выбеленные и перемолотые кости, смешанные с солью и дроблеными кораллами.

Если своими словами матушка Пейшнз надеялась вызвать у него страх или растерянность, то она просчиталась. Будничным жестом отряхнув ладони, Константайн подобрал под себя полы сюртука и ловко — скорее по-кошачьи, чем по-обезьяньи — опустился на циновку рядом с Энн.

— Похоже, вы, леди, обладаете знаниями, которые мне необходимы, — заметил он и, развязав тесемки мешка, вытащил голову Черной Бороды. — Скажите, вы можете заставить останки этого свирепого господина поговорить со мной?

Матушка Пейшнз улыбнулась, продемонстрировав четыре верхних и три нижних зуба — больше, чем осталось бы в ее годы у любой белой женщины.

— Если ты и дальше будешь называть меня «леди», мой дорогой, я заставлю этого мертвого пирата не только говорить — петь… Я не могу обещать, что он ни разу не сфальшивит, но у него, наверное, и при жизни было неважно со слухом.

— Ты можешь заставить отрубленную голову заговорить, а моего ребенка спасти не сумела?! — выпалила Энн, но тут же прикусила язык. «Это не я говорю, — в панике подумала она. — Это говорит ром, который я пила весь день».

Матушка Пейшнз, впрочем, нисколько не рассердилась.

— Разве я не спасла тебя и твое дитя, когда ты его только носила? — мягко напомнила она. — И если бы мистер Сотби послал за мной, как только твой ребенок заболел, мне, возможно, и удалось бы что-нибудь сделать. Но ему было наплевать, умрет сын повешенного пирата или нет, и, сдается мне, матери несчастного малютки тоже было все равно.

Энн вспыхнула. Ее отец насмерть запорол бы любого негра, который осмелился бы разговаривать с ней подобным образом, но, с другой стороны, Энн перестала быть дочерью своего отца задолго до того, как Джек Коленкор увлек ее в море.

— Я не желала ему смерти, — хмуро выдавила она и, опустив голову, принялась водить пальцем по песку, который, если верить матушке Пейшнз, на три четверти состоял из перемолотых костей.

— Может, и нет, — отозвалась старая негритянка. — Но что сделано, то сделано. Впрочем, эта история не имеет никакого отношения к тому, чего хочет от меня этот маленький белый колдун. Похоже, он уверен, что я могу заставить Черную Бороду рассказать ему, где он спрятал сокровище. Ведь эта твоя толстая книга ничем тебе не помогла, не так ли, мой дорогой?

Константайн криво усмехнулся.

— Мои занятия естественной и научной магией и христианской кабалистикой кое-чему меня научили, но искусством оживлять мертвых я так и не овладел — и, быть может, к лучшему. Мне приходилось терять друзей и… и людей более близких, так что мне, конечно, хотелось бы снова услышать их голоса, но я боюсь, что если бы я умел разговаривать с мертвыми, не осталось бы времени для живых.

— Уверяю тебя, разговоры со скелетами тебе бы очень скоро надоели. Голоса мертвых можно услышать, но они не приносят утешения, — усмехнулась матушка Пейшнз, а Энн подумала, что сказал бы ей Джек Коленкор, если бы ей довелось снова услышать его грубоватый, просоленный баритон. А что сказала бы ей Мэри? Был бы ее голос все таким же нежным и ласковым после четырех лет, проведенных в могиле? Ах, если б только у нее было с собой хоть несколько глотков рома! Тогда, быть может… Нет, нельзя, одернула себя Энн. И без того ее основательно мутило. Еще немного, и она просто упадет и заснет, а для этой странной работенки ей нужна ясная голова!

Тем временем матушка Пейшнз достала откуда-то короткую деревянную палочку, к одному концу которой была привязана высушенная лапка цыпленка, а к другому — пучок длинных черных перьев из хвоста трупиала.

— Сидите и не двигайтесь, иначе мне будет трудно, — предупредила она и, просунув между иссиня-черными губами кончик розового языка, принялась раскачиваться из стороны в сторону. При этом она водила жезлом по песку, вычерчивая на нем — нет, не слова, которые писал в таверне Константайн, а какие-то таинственные знаки, похожие на следы, которые в ветреный день оставляют на песчаном берегу нижние ветви деревьев.

— Положи Капитана-без-Тела между нами, — скомандовала матушка Пейшнз, широко ухмыляясь. — И приготовься задавать вопросы. Скоро он заговорит…

Константайн опустил голову на циновку. Спутанные, слипшиеся волосы и борода мертвеца образовали нечто вроде подушки, поэтому голова не опрокидывалась. Потом матушка Пейшнз взяла на ладонь немного костяного песка и, наклонившись вперед, подула на него, словно посылая воздушный поцелуй, так что он влетел в черную дыру между оскаленными желтыми зубами пирата.

— Теперь возьмитесь за руки да закройте глаза покрепче! — сказала она.

Они подчинились, и Энн снова подумала о том, какие маленькие и мягкие у него кисти. Она не держала за руку ни одного ребенка с тех пор, как сама была маленькой девочкой, но ощущение вспоминалось именно таким. Приказ закрыть глаза ей не особенно понравился, но совсем не потому, что она опасалась ловушки. Энн вообще не любила закрывать глаза: стоило ей опустить веки, как перед ее мысленным взором начинали возникать знакомые лица — красное и злое лицо стоящего на эшафоте Джека и бледное, мертвое лицо Мэри, каким оно казалось в полумраке большой и мрачной комнаты, служившей одновременно и тюрьмой, и винным погребом. Но здесь, в домике матушки Пейшнз, все было иначе; во всяком случае, темнота, наступившая, как только она закрыла глаза, казалась Энн более мягкой и… безлюдной.

— Не открывайте глаза, что бы вы ни услышали! — снова предупредила матушка Пейшнз. — Ну, а теперь… Говори, капитан Тич!

Голос, который раздался почти сразу за этими ее словами, нисколько не напоминал голос духа. Это был голос живого мужчины, говорившего к тому же с явным бристольским акцентом.

— Клянусь дымящейся задницей Сатаны, где я и что тебе от меня нужно, черномазая шлюха?!

— Мне ничего от тебя не нужно, капитан Отрезанная Голова, — ответила матушка Пейшнз, при этом в ее голосе прозвучали нотки по-королевски величественные и чуть презрительные. — Но эти двое хотят кой о чем тебя расспросить. Скажи им, куда ты спрятал свое сокровище.

— Неужто они думают, будто я не придумал ничего лучшего, чем зарывать золото и серебро в землю? — прогремел мужской голос, доносившийся, казалось, с того же самого места, что и голос матушки Пейшнз. «Это она говорит, — подумала Энн. — Она, а не голова!» Еще вчера Энн решила бы, что негритянка просто водит их за нос, как дешевый фигляр-чревовещатель, каких полным-полно на каждой ярмарке, но события сегодняшнего дня заставили ее пересмотреть многие свои взгляды.

— Нет, добрый капитан, нас не интересуют ни золото, ни драгоценные камни, — раздался спокойный голос Константайна. — И тем более нам нет дела до сахара и кож, которые вы продавали в Бофорте и Бате. Нам нужен некий предмет, похожий на грубый железный котел для перетопки тюленьего жира, который вы спрятали где-то здесь, на Ямайке. По виду он ничем не примечателен, но испанский священник не отдавал его, пока не получил смертельную рану. Да и на вас котел произвел такое сильное впечатление, что вы закопали его в каком-то потайном месте и никому ничего не сказали.

Последовало несколько томительно долгих минут тишины, в течение которых Энн боролась с искушением открыть глаза. Потом снова заговорил Тич, но на сей раз его слова звучали гораздо тише.

— Умирая, этот испанский падре сказал, что в котле готовили последнюю пасху для Иисуса Христа. Тогда я помочился в котел, чтобы показать, как я презираю всю эту католическую чушь, но на моих глазах моча превратилась в прохладную чистую воду, которая заполнила котел до краев. Ничто никогда не пугало меня сильнее; даже когда я почувствовал, как абордажный топор врубился мне в шею, я испугался гораздо меньше. Если настанет Судный день, когда нас, мертвых, призовут во плоти на Суд Божий, меня наверняка отправят в еще более жаркий уголок преисподней за то, что я помочился в любимый котелок Иисуса, не так ли? Гром и молния! Не удивительно, что все остававшиеся мне годы я провел, готовясь попасть в ад!

Константайн в волнении сильнее сжал пальцы Энн.

— Вас действительно может ожидать геенна огненная, капитан, но вовсе не потому, что этот железный котел был Святым Граалем, как считал Святой Брендан, привезший его сюда, в Новый Свет. Нет, эта штука гораздо более древняя, в ней заключена сила, к которой не имеют отношения ни Христос, ни его антагонист. Скажите, где вы ее закопали, и мы оставим вас в покое.

— Покой всегда хорош, пусть даже в конце меня все равно ожидает адский огонь, но есть вещи и поприятнее. Положи меня… мою голову на колени к этой рыжеволосой красотке — после этого мне будет слаще спаться в моей могиле, пусть даже та часть меня, которая сумела бы лучше оценить то, что находится между этими восхитительными крепкими ляжками, давно пошла на корм акулам и тунцам.

— Вы требуете слишком многого, капитан Тич! — воскликнул Константайн и крепче сжал руку Энн, словно пытаясь подбодрить ее. Энн подавила смешок.

— Как хочешь, малыш, — отозвалась голова. — Такова моя цена.

Тут кто-то словно потянул Энн за язык.

— Не будь ребенком, Тоби, — сказала она со спокойствием, которого сама от себя не ожидала. — Мне приходилось держать между ног и куда худшие вещи.

Последовала короткая пауза, потом она почувствовала, как ей на колени осторожно положили голову, хотя кто ее туда перенес, Энн так и не поняла. Голова была совсем легкой и, к счастью, не шевелилась. «Совсем как сухой кокосовый орех или пустой панцирь королевского краба, — сказала она себе. — Я выдержу, если только Тич не потребует, чтобы я сняла бриджи».

— Ну вот, совсем другое дело!.. — сказал мужской голос. Теперь Энн была совершенно уверена, что его источник находится немного дальше и выше, чем лежащий у нее на коленях предмет. — Прошу прощения у леди за свою грубую речь. Будь я жив, красавица, я бы вплел тебе в волосы шелковые ленты и сделал одной из моих жен.

— Нет, капитан, ничего бы у вас не вышло. Наоборот, я могла бы вплести вам в бороду ленточки и сделать одним из своих мужей, — парировала Энн, удивляясь про себя, как ей удается столь беззаботно пикироваться с мертвым, вернее — с его головой. Должно быть, решила она, это ром помогает. Сегодня она выпила порядочно. — Я не какая-нибудь служанка из таверны, — добавила она с угрозой. — Я Энн Бонни из команды «Уильяма», и несмотря на то, что перед вами женщина, я такой же член Братства, как вы. Ну, капитан, что мешает вам поверить свой секрет такому же морскому бродяге?

Раздавшийся в ответ гулкий смех исходил, казалось, со всех сторон одновременно.

— Интересно, может ли один из членов Братства быть сестрой?! Нет, не подумай, будто я сомневаюсь в твоих словах — за свою жизнь я повидал немало всяких чудес. Твоя храбрость заслуживает награды, а моя тайна — единственное, что у меня осталось. Жаль все же, что я не встретил тебя, когда был полон жизни и огня! Когда-то я хотел превратить палубу своего корабля в самый веселый ад на земле, но теперь я думаю, что там было бы еще веселее, будь у меня на борту такая дьяволица, как ты! Ну, слушай, я расскажу тебе, где я спрятал то, что вы ищете…

* * *

Чтобы преодолеть расстояние в сорок семь миль, им понадобился целый день и добрая половина ночи. Ехали они в скрипучей двухколесной повозке, запряженной старой клячей с проваленной спиной и раздутым брюхом, которая едва плелась. От жесткой скамьи ягодицы и бедра Энн немилосердно ныли, и она не раз жалела, что они не отправились в путь на кече[5] или каком-нибудь другом судне, однако им нужно было покинуть Спаниш-таун, не привлекая к себе внимания. Разумеется, нормальный экипаж, запряженный парой лошадей, был бы не в пример удобнее и быстрее, однако кошельки и денежный пояс Константайна были, по-видимому, не такими неисчерпаемыми, как тот мифический котел, который он искал, поэтому им пришлось довольствоваться малым.

Кристиан Сотби не раз говорил, что плантация «Дербишир» представляет собой характерный пример стремления местных землевладельцев взвалить управление своим имуществом на посредников, а самим прохлаждаться в Лондоне. Плантации сахарного тростника близ устья Блэк-ривер действительно быстро хирели, не принося никакого дохода своему владельцу, и ничего удивительного в том не было. Управляющие на плантациях сменялись чуть не каждый сезон, но все они оказывались либо пьяницами и лентяями, либо откровенными ворами, заботившимися прежде всего о собственном кармане и эксплуатировавшими рабов с невиданной жестокостью. В конце концов владелец «Дербишира» все же вернулся на Ямайку с твердым намерением привести свои дела в порядок, но по несчастливому стечению обстоятельств он появился на плантации в самый разгар восстания рабов. Гарнизон близлежащего городка мог бы восстановить порядок в считанные дни или даже часы, однако этому помешал разбойничий рейд шайки маронов, спустившихся с нагорья Кокпит, и солдаты были очень заняты, стараясь оттеснить бандитов в места, которые и они сами, и их противники называли Страной Смотри-в-Оба. Восстание рабов увенчалось полным успехом. Незадачливый владелец «Дербишира» был убит, его просторный дом и поля сожжены, а чернокожая часть собственности разбежалась, пополнив собой разбойничьи шайки в непроходимых центральных районах страны.

Погибший хозяин «Дербишира» не оставил завещания, и теперь, тридцать лет спустя, его постаревшие наследники оспаривали права на заброшенное поместье в суде лорда-канцлера, а это означало, что тяжба может продлиться еще несколько десятилетий. Между тем землетрясение, разрушившее Порт-Ройяль, захватило не только восточную оконечность острова. Пусть немного, но оно все же изменило и береговую линию возле залива Голодного Брюха, и русла нескольких притоков Блэк-ривер, в результате чего большая часть плантаций превратилась в соленое болото. Местные жители считали окрестности «Дербишира» проклятыми землями, и не было ничего удивительного, что Черная Борода решил спрятать захваченное сокровище именно там.

Слева от дороги, которая представляла собой глубокую, заросшую сорной травой колею, тянулась узкая полоска пляжа. По залитому белым лунным светом песку сновали крабы, похожие на скрюченные призраки каких-то горбатых карликов. Бесшумно парившие над заливом летучие мыши-рыболовы, странно похожие на темных молчаливых чаек, время от времени бросались вниз и тут же взмывали в небо с добычей в зубах. На суше их собратья гонялись за рассыпанными среди неподвижной листвы созвездиями крупных светляков. Неумолчному шороху прибоя вторили свадебные трели лягушек и немузыкальный визг копулирующих в тростниках ящериц. Казалось, все живое вокруг жрет или совокупляется, и Энн захотелось проделать и то, и другое или — еще лучше — просто завалиться спать, как, несомненно, поступило большинство жителей Спаниш-тауна, но она не могла сделать это по той простой причине, что сейчас была ее очередь править лошадью, и Константайн, передав ей вожжи, задремал, положив свою светловолосую голову на ее широкое плечо. «Он доверяет мне, — не без удивления подумала Энн. — Мне, которая могла бы свернуть ему голову, как цыпленку, или перерезать горло и забрать его дорогую одежду и те несколько медяков, что у него еще остались! Черт меня возьми, я ведь делала вещи и похуже, и он это знает. Знает, и все же… Так кто же был прав: Мэри, которая клялась, что, в сущности, я не такая уж плохая, или отец, считавший меня исчадием ада?»

За зарослями тростника и мангровой рощей замаячила в темноте группа сандаловых деревьев. Позади них вздымался над зарослями чертополоха и борщевика обгорелый остов усадьбы «Дербишир» — обрушившиеся стропила, покосившиеся колонны, рассыпающаяся труба дымохода, которую и велел им искать Черная Борода… или говорившая его голосом матушка Пейшнз.

От голода у Энн так громко заурчало в животе, что Константайн, которого не беспокоили ни визг гекконов, ни вопли лягушки-быка, зашевелился и поднял голову.

— Мне еще никогда не приходилось слышать, чтобы подобный звук исходил от женщины, — сказал он сиплым со сна голосом. — Впрочем, меня это не особенно удивляет. Как свидетельствует наука, мужчины и женщины устроены практически одинаково, так почему твой желудок должен быть менее голосистым, чем мой?

Энн рассмеялась и, вручив ему вожжи, пригладила свои рыжие спутанные волосы.

— Близкое знакомство — конец вежливости, — проговорила она. — Или ты смеялся надо мной, когда называл «госпожой»?…

Константайн протер глаза и достал из кармана футляр из слоновой кости, в котором хранил очки.

— Иногда, моя прекрасная амазонка, слушая вас, я забываю, что вы неграмотны, — серьезно ответил он. — Во всяком случае, свои мысли вы выражаете не просто точно, но и изысканно.

Энн откашлялась и сплюнула.

— Честно говоря, я получила кое-какое образование, только никакой пользы оно мне не принесло. Мой отец был стряпчим в Белфасте; меня он прижил со служанкой, и его карьере пришел конец. Ему пришлось перебраться в Новый Свет, в Чарльстон. Там он отдал меня в школу, да и сам кое-чему учил, но с тех пор я уже многое забыла. Впрочем, до сих пор я неплохо читаю и вполне способна разобраться, что на самом деле скрывается за некоторыми твоими «благородными» выражениями. — Энн бросила на Константайна быстрый взгляд. — Если мы выберемся из этой передряги живыми и невредимыми, тебе придется подарить мне книгу про пиратов, которую написал этот твой капитан Джонсон. Я хочу ее прочитать: признаться, мне очень интересно, что этот тип сделал с моим добрым именем. Кстати, как ты думаешь, что он будет делать, если я приеду в Лондон и встречусь с ним во плоти?

Константайн рассмеялся.

— Знаешь, Энни, твоя способность удивлять меня так же нескончаема, как нескончаема способность океана вызывать у меня морскую болезнь, хотя должен сказать откровенно, что первое неизмеримо приятнее второго.

Энн в восторге с такой силой хлопнула своего спутника по спине, что его очки соскочили с носа и приземлились к нему на колени.

— У тебя здорово подвешен язык, Тоби. Придется мне быть поосторожнее: ты, того и гляди, разобьешь мое девичье сердце. — Она не глядя подобрала очки и снова водрузила ему на нос. Будь сейчас день, она, пожалуй, захлопала бы ресницами в притворном смущении, но в царящей вокруг полутьме Константайн вряд ли мог по достоинству оценить ее способности к лицедейству.

Ему, впрочем, было достаточно и одних слов. Запрокинув голову, он посмотрел на небо и сказал:

— Если воспользоваться словами Шекспира, у нас в Англии звезды как будто глядят сквозь прорехи в покрывале ночи. Звучит довольно пошло, но это действительно так. Ну а здесь небеса подбиты звездами, словно гвоздями с бриллиантовыми головками. Стоит поднять голову, как сразу вспоминаются стихи Мильтона о небесной тверди, населенной живыми сапфирами, которые светят так ярко, что старая пьянчуга-луна стыдится показать свое испитое, красное лицо. Впрочем, я, кажется, заболтался и забыл, что соловья баснями не кормят. Нужно подумать, чем набить брюхо. Осталась у нас какая-нибудь провизия?…

На рынке в Драй-ривер они приобрели корзину манго и бананов, а также связку вяленых губанов и пакет обжаренных в масле головачей, но теперь от всех запасов остались только банановая кожура да рыбьи хвостики.

— Я обойдусь. — Энн криво усмехнулась. — Голод ничем не хуже трезвости. Давай-ка слегка разомнем ноги, пописаем и начнем копать.

На дне повозки лежали две лопаты и кирка, а также бухта крепкой веревки и блок для поднятия тяжестей, однако инструменты им не пригодились. Черная Борода положил котел в неглубокую яму рядом с дымоходом усадьбы и завалил битыми кирпичами, которые проще было разбирать вручную. Примерно через час работы масляный фонарь, который они повесили на ветку ближайшего дерева, высветил в яме простой чугунный котел, весьма похожий на те, в которых негры вываривали семена мыльного дерева. Правда, этот был намного больше — к примеру, малыш Константайн мог запросто в нем искупаться, хотя Энн было бы в нем тесновато. Весил котел тоже порядочно. Несмотря на недюжинную силу спутницы, им никак не удавалось вытащить его из ямы и взвалить на повозку. Вытирая пот со лба, Энн даже пожалела, что у Константайна не хватило денег, чтобы нанять нескольких носильщиков-негров у кого-нибудь из независимых работорговцев, хотя в этом случае им, конечно, было бы гораздо труднее сохранить в тайне свой маршрут и цель путешествия.

Несмотря на то, что руки у него были мягкими и нежными, он неплохо разбирался в механике. Через некоторое время котел и выпряженная из повозки лошадь были соединены между собой веревкой, которую он особым образом пропустил через подвешенный к деревянной раме блок. Константайн и Энн должны были помогать лошади с помощью длинных деревянных рычагов, вырубленных в зарослях неподалеку, а потом, когда котел повиснет на перекладине, подкатить под него повозку. Пока Константайн готовил свое устройство, Энн гадала, собирается ли он проверить волшебные свойства котла. Если да, думала она, ее любопытство и голод будут утолены, ибо, чтобы победить ее скептицизм, Константайну достаточно было бросить в котел остатки их последней трапезы, после чего — если все пойдет как надо — он до краев наполнится бананами и жареной рыбой.

Потом Энн спросила себя, что будет, если ничего не произойдет. Каким-то образом она успела не на шутку привязаться к этому тощему, похожему на обезьянку очкарику, и ей не хотелось, чтобы он разочаровался в своей находке.

* * *

Рассвет был уже близко, но вокруг, казалось, стало еще темнее. Тяжело нагруженная повозка со скрипом тащилась по заросшей дороге вдоль берега. Звезды и луна скрылись за облаками, и с моря подступала пелена тумана. Стало гораздо прохладнее, и мокрая от пота рубаха и бриджи Энн неприятно липли к телу. Лягушки и ящерицы в тростниках умолкли, словно испугавшись чего-то, и единственными звуками, нарушавшими величественное молчание ночи, оставались мерный шорох прибоя, стук копыт усталой лошади да немузыкальный визг плохо смазанных, рассохшихся колес. В такой мрачной обстановке даже белый человек мог бы услышать, как стонут в тающих в тумане тростниках души утонувших мореходов, и Энн почти слышала их жалобные голоса.

— Значит, после смерти мы не отправляемся ни в рай, ни в ад? — Энн первой нарушила становившееся тягостным молчание. — Значит, до самого Судного дня мы просто лежим и кормим червей?… — Туман захватил их, и она едва различала темную тень на сиденье рядом с собой. Даже лица Константайна не было видно, хотя какой-нибудь час назад она могла бы различить в темноте его шевелящиеся губы.

— Если он вообще настанет, этот Судный день, — ответил он. — Лично я не исключаю правоты деистов, которые считают, что Бог только создал мир, а потом умыл руки. Как бы там ни было, в Евангелии нет ни одного указания на то, что рай или ад ожидают человека сразу после смерти, хотя один итальянский поэт, кажется, считал иначе.

Энн немного подумала над его словами.

— Может, Страшного суда и не будет, — согласилась она, — хотя все священники утверждают обратное. Во всяком случае, они утверждали это, когда я в последний раз была в церкви.

Его маленькая рука легла на ее руку, и она спросила себя, как их лошадь находит дорогу в такой темноте. Хотя Энн и выросла на плантации, она мало что знала о лошадях.

Константайн негромко фыркнул.

— Отцы церкви решили, что христиане будут лучше себя вести, если убедить их, что рай и ад следуют непосредственно за смертью. Кто станет бояться, если воздаяние за греховную жизнь будет отдалено на неопределенный срок? Именно поэтому нас учат думать о мертвых так, будто они уже завтракают в райских кущах или поджариваются на адских сковородках, тогда как на самом деле они медленно гниют в своих могилах. — Она почувствовала, как Константайн вздрогнул. — Будь я проклят, но здесь как-то уж слишком темно и сыро! Похоже, затевается что-то сверхъестественное.

Лошадь внезапно остановилась и издала какой-то нелошадиный звук, похожий скорее на глухой стон, чем на ржание. Константайн снова вздрогнул и завозился на сиденье.

— Спички, где мои спички?… — бормотал он. — Будь у меня свет, я бы достал свою книгу и прочел заклинание, чтобы разогнать эту тьму! Как же я был глуп, что в свое время не выучил такую важную вещь наизусть!

— Ты совершил и другие глупости, — раздался из тумана спокойный, не лишенный приятности голос. Именно «из тумана» — определить направление или расстояние более точно Энн бы не взялась. — Честное слово, Тобиас, наши бывшие хозяева были бы разочарованы, узнав, что тебя так легко застать врасплох.

Константайн выпустил руку Энн, и она скорее почувствовала, чем увидела, как он выпрямился на скамье.

— Твои бывшие хозяева, Эдмунд. Я по-прежнему служу своим наставникам и учителям, — ответил Константайн и добавил вполголоса: — Держи пистолеты наготове, Энн.

В следующую минуту туман внезапно отступил — исчез, как тает испарина на зеркале, стоит только открыть окно. Вместе с ним отступила сырая, липкая влажность, и над заливом вспыхнули первые розоватые лучи солнца, в свете которых Энн без труда разглядела двухмачтовый люггер, стоящий на якоре в двух кабельтовых от берега. Не далее чем в двадцати ярдах от того места, где остановилась их лошадь, темнел на прибрежном песке шестнадцативесельный полубаркас. По меньшей мере десять вооруженных мужчин окружили их полукольцом, держась за руки, как дети (это последнее обстоятельство особенно позабавило Энн, узнавшую большинство лиц). По мере того, как вокруг становилось все светлее, они разнимали руки, смущенно переглядывались, терли глаза и трясли головами. Некоторые бормотали молитвы, остальные громко бранились.

«Они ничего не видели в темноте и тумане, — подумала Энн. — Но он видел. Он-то и привел их сюда, на берег, и поставил на нашем пути».

Человек, на которого она смотрела, не мог быть никем иным, как капитаном Эдмундом Лавом, о котором рассказывал ей Константайн.

Капитан был в черной шляпе с высокой тульей, черном камзоле и бриджах, белых чулках и тяжелых башмаках с медными пряжками, и если бы не тонкая шпага у бедра, его можно было бы принять за мирного квакера.

Тратить драгоценное время на разговоры и препирательства было не в характере Энн. Выхватив пистолеты, она взвела курки и выстрелила в капитана сразу из обоих стволов. Затем, издав воинственный клич, она с силой хлестнула вожжами дрожавшую от усталости клячу, надеясь в суматохе прорваться сквозь строй пиратов. Глаза Энн щипало от порохового дыма; от выстрелов и собственного крика звенело в ушах; однако, несмотря на шум и энергичные понукания, лошадь не двинулась с места. Когда же дым немного рассеялся, Энн увидела, что капитан Лав потерял свою широкополую шляпу, а его люди, среди которых был и Нат Виски, целятся в нее и в Константайна из мушкетов. Напуганная лошадь билась в постромках, храпела, вращала глазами, но не могла сделать ни шагу, словно что-то невидимое удерживало ее на месте. Ситуация была критической, но — как и в таверне, когда Вырвиглаз выстрелил в Константайна — женщина наблюдала за происходящим как будто со стороны, словно все это ее не касалось и ничем ей не угрожало.

Впрочем, всеобщее оцепенение продолжалось лишь несколько мгновений. Энн была уверена, что вот-вот грянет залп и с ними обоими будет покончено, но капитан Лав внезапно махнул рукой, давая своим людям знак опустить оружие.

— Разве ты не сказал своей шлюхе, Тобиас, что я неуязвим, и покуда врожденная магия защищает меня от пуль и мечей, я не нуждаюсь в заклятиях наподобие того, что ты использовал в Спаниш-тауне? — насмешливо спросил он.

— Госпожа Бонни не шлюха, — ответил Константайн с ноткой обреченности в голосе. Несмотря на весь трагизм положения, в которое они попали, Энн неожиданно обрадовало, что он заступился за нее, хотя она и не представляла, какую пользу это может ей принести.

Капитан Лав (который был едва ли выше Константайна ростом и казался еще более хилым и худым) растер кончиком пальца пятно пороха, появившееся на его выпуклом, бледном лбу, потом провел рукой по гладким, черным как смоль волосам. Черты его лица были изящными, словно у женщины или даже девушки; чем-то он отдаленно напоминал Мэри, однако взгляд его больших темных глаз был холоден как лед.

— Кем бы ни была твоя подружка, — сказал Лав, — она отменно стреляет. Обе пули попали в меня — одна в лоб, а другая в грудь, и каждая могла бы стать смертельной, если бы я не был защищен. Как бы там ни было, подобная меткость — редкое качество, особенно для женщины.

— Этой рыжей тигрице всегда везло, как самому дьяволу, — проворчал Нат Виски. — Но, похоже, удача наконец-то ей изменила.

Капитан Лав по-прежнему не отрывал взгляда от Энн и Константайна, но слова Ната он прекрасно слышал.

— Мистер Виски, — проговорил он, не удостоив пирата взглядом, — если вы еще раз позволите себе заговорить без разрешения, я, пожалуй, дам госпоже Бонни возможность перезарядить пистолет и выстрелить вам между ног. Надеюсь, это сделает ее немного сговорчивее: даме необходимо выпустить пар, а то, кажется, она настроена чересчур воинственно.

— Как ты нас нашел? — спросил Константайн, вытирая запотевшие очки рукавом сюртука и снова водружая их на нос. Он казался совершенно спокойным; его состояние выдавало только легкое дрожание рук, которое, впрочем, могло быть вызвано не страхом, а гневом или разочарованием.

Капитан Лав чуть наклонил свою аккуратную головку и посмотрел на них одним глазом, сразу сделавшись похожим и на хищного ястреба, и на старого, умного попугая.

— Как я вас нашел? — переспросил он. — Что ж, отвечу. Подобно ветхозаветному Онану, ты пролил свое семя… нет, не на землю, а на покрывало нашего с тобой ложа. Пока ты купался в соседней комнате, я собрал твое семя в сосуд и спрятал. Еще тогда мне показалось, что в будущем оно может мне пригодиться, и, как видишь, я не ошибся. Когда мои люди потеряли ваш след в Спаниш-тауне, я растворил твое засохшее семя в половине чайной ложки живого серебра, произнес подобающие случаю слова и пустил капельку жидкого металла сначала на карту острова, потом на календарь и наконец на циферблат часов. Так я узнал, где, когда и в котором часу мы сможем перехватить вас. Все остальное было предельно просто… — Он слегка поклонился Энн. — Надеюсь, госпожа Бонни, мои слова не слишком вас шокировали? Совсем недавно я и мистер Константайн действительно были больше, чем просто друзьями или коллегами. Мы были…

— Какое мне дело, что вы были любовниками?… — Энн сплюнула.

— Я всякого навидалась, пока ходила под черным флагом. Ни для кого не секрет, что содомский грех процветает на многих кораблях, и не только пиратских.

Капитан Лав снова улыбнулся, обнажив два ряда мелких, очень белых зубов, не испорченных ни цингой, ни табаком, ни временем.

— Да-а, — протянул он. — Не сомневаюсь, что вы, госпожа Бонни, лучше других знакомы с этой стороной моряцкой жизни. Я даже не очень удивлюсь, если выяснится, что в свое время вы были не только объектом, но и, так сказать, активной стороной. Конечно, я знаю, что вы женщина, но существуют разные способы…

Константайн поднялся с сиденья.

— Я убью тебя, Эдмунд!

В ответ Лав снова поклонился.

— Все возможно в этом лучшем из миров, но мне тем не менее кажется, что сейчас моя смерть маловероятна. Слезайте-ка лучше на землю и помогите моим людям разгрузить повозку.

Ничего поделать они не могли, и Энн без возражений отдала саблю Нату Виски. Когда же он повернулся к Константайну, чтобы забрать его шпагу, Лав остановил пирата небрежным взмахом руки. Сам Константайн никак не отреагировал, но Энн нахмурилась, почувствовав острый приступ раздражения. В том, что капитан оставил оружие ее спутнику, ей почудилось пренебрежение. По всей видимости, Лав считал своего бывшего любовника совершенно безвредным, а зря! Она помнила, как храбро держался Тобиас, когда на него напала троица Вырвиглаза, а в таверне он и вовсе показал себя настоящим героем.

Сгрузив котел с повозки, они скатили его с дороги и установили на берегу неподалеку от пиратского баркаса. Потом выгрузили с баркаса такую большую и тяжелую бочку, что Энн удивилась, как небольшое суденышко выдержало ее (и еще одиннадцать человек) и не опрокинулось. Не без труда они установили бочку на попа рядом с котлом и отступили в сторону.

— Пора испытать наше сокровище! — провозгласил Лав, поглядев на золотящиеся в лучах утреннего солнца волны. — Эй, кто-нибудь, возьмите в повозке кирку, которую приготовил для нас наш друг Тобиас, и вскройте бочку.

— Стойте! — прохрипел Константайн, который никак не мог отдышаться после тяжелой работы. — Лучше начать с какой-нибудь более простой задачи! Ведь вы, господа, любите ром и виски, не так ли?

Несколько пиратов согласно закивали.

— Выпить мы всегда не прочь, было бы что! — заявил широкоплечий здоровяк, половина лица которого была скрыта бородой, а половина гладко выбрита. Голую щеку украшал едва заживший длинный кривой шрам, спускавшийся до самого подбородка.

— Выпивка здесь, совсем рядом, — торжественно объявил Константайн. — Еще немного, и у вас ее будет больше, чем вы способны выпить — причем совершенно бесплатно. Ну-ка, у кого найдется во фляжке хоть капелька рома? Буквально одна капля — больше не нужно!

— Поглядите во фляжке у Ната, — подсказала Энн, начиная понимать, что задумал Константайн. Несомненно, он вспомнил ее слова о том, что ром для пиратов может быть страшнее, чем вражеские пули и ядра. «Приятно иметь дело с мужчиной, который не забывает, что ты говорила ему позавчера», — подумала Энн.

Мутные глазки Ната забегали из стороны в сторону.

— Допустим, у меня есть немного, ну и что? Это мое виски, и я не собираюсь расходовать его на всякие там фокусы!

— Это не фокус, а самое настоящее чудо, — попытался успокоить его Константайн. — К тому же, как я уже сказал, нужна всего одна капля, чтобы котел до краев наполнился отличным виски двойной очистки. Ведь это не обычный чугунный горшок, это одно из сокровищ Аннона[6]; много лет назад его добыл в Нижнем мире сам король Артур, а сюда, в Новый Свет, котел привез Святой Брендан, покровитель мореходов. Согласно легенде, этот котел обладает многими чудесными свойствами. Например, он может служить своего рода Рогом Изобилия. Тому, кто владеет им, не страшны ни голод, ни жажда. Напротив, у него всегда будет много доброй еды и отличной выпивки!

Выслушав эту коротенькую речь, пираты зашептались. Некоторые отнеслись к сообщению с явной насмешкой, но большинство поверили Константайну. Наконец Полубородый повернулся к Лаву.

— Скажите, капитан, то, что наговорил здесь этот безумец, правда?

Лав улыбнулся холодно, без иронии.

— Мой бывший друг не помешанный — просто он очень хитер. Мистер Константайн не хочет, чтобы мы подвергли котел главному испытанию и отправились в путь. Он надеется задержать нас здесь, пока вы, джентльмены, будете дегустировать напиток из котла. Вероятно, мистер Константайн рассчитывает, что в последний момент кто-то придет к нему на помощь.

— Ну-у, это вряд ли… — протянул Нат Виски, явно заинтригованный разговорами о выпивке. — Здесь нас никто не увидит… разве что рыбаки-мулаты, а они не посмеют нам помешать. Я за то, чтобы испытать котел!

— Верно, Натти, — поддакнула Энн, причем голос ее прозвучал на редкость приветливо; обычно она разговаривала с Натом и ему подобными совсем другим тоном. — Раз ты не подписывал с капитаном судовой договор[7], значит, ты остаешься свободным членом Братства и можешь не исполнять его приказаний, хоть он и разговаривает с тобой, как с лакеем. Давай же, капни немного из своей фляги в котел — и увидишь, что будет!

Нат Виски уже держал в руке помятую жестяную фляжку. Стараясь не смотреть на своего нанимателя, он шагнул к котлу и вылил в него несколько капель напитка, в честь которого получил свое прозвище.

Не обращая внимания на недовольный оскал капитана, пираты столпились вокруг котла. Константайн и Энн, не сумев справиться с любопытством, последовали их примеру. К тому моменту, когда Энн сумела заглянуть в котел, он был уже наполовину полон чистой как слеза янтарно-желтой жидкостью, уровень которой поднимался на глазах. Котел быстро наполнился до краев, и в нос Энн ударил крепкий запах виски. Если обоняние ее не подводило, виски было превосходным.

«Неужели теперь меня до самой могилы будут сопровождать чудеса?» — подумала она, чувствуя себя так, словно уже хлебнула из котла. Янтарно-желтое озерцо около четырех футов в поперечнике и примерно такой же глубины казалось ей сейчас едва ли не более удивительным, чем весь безбрежный океан.

— Ну, кто не боится первым попробовать этот божественный напиток? — спросил Константайн.

Повторять приглашение не потребовалось. Точно свиньи у корыта, пираты отталкивали друг друга, пытаясь зачерпнуть виски согнутой ковшиком ладонью или опустить в котел голову. Потом один из пиратов сбегал к баркасу и вернулся с большим деревянным ведром.

— Эй, ребята! — крикнул он. — Давайте наберем виски сюда и пустим по кругу!

Лав, наблюдавший за происходящим с брезгливой полуулыбкой, повернулся к Энн и Константайну.

— Вы хотели задержать меня здесь, и вам это удалось, — сказал он. — Но я способен обернуть себе на пользу не одни лишь ваши промахи, но и ваши маленькие победы. Этот портовый сброд готов получать плату не только золотом, но и виски. Благодаря вам они убедились, что в спиртном у меня недостатка нет, и примутся с радостью служить мне. Кроме того, настоящее испытание котла способно нагнать на них страх, так что будет гораздо лучше, если в решительный момент они окажутся несколько одурманены. Вы, я вижу, не пьете? Что ж, это разумно. Идем посидим немного в тени этой пальмы, пока они напиваются. Кстати, ни у кого из вас не найдется нюхательного табаку?…

* * *

Однако примерно час спустя от напускного дружелюбия капитана не осталось и следа. Мрачный и насупленный, он бродил по пляжу, поддавая носком башмака распростертые на песке бесчувственные тела.

— Будь я проклят, — пробормотал он наконец. — Я знал, что эти ребята горазды пить, но ведь не с утра же!.. С тех пор как встало солнце, прошел какой-нибудь час, а они уже лыка не вяжут.

Другой человек на его месте давно бы покраснел от гнева или стыда, но Эдмунд Лав был бледен, как кожа на брюхе тунца. Голос его тоже оставался мягким и спокойным, словно полуденный ветерок.

— Впрочем, это не так уж важно, — добавил Лав и, остановившись возле громко храпевшего Полубородого, вытащил из-за пояса пирата два пистолета довольно тонкой работы. — Существует несколько способов борьбы с опьянением, и я использую один из них, когда придет время. Ну а пока мне поможете вы. Пожалуй, так будет даже лучше — ведь смелости и ума вам обоим не занимать.

Энн пристально посмотрела на Константайна, пытаясь взглядом подсказать ему, что сейчас самый подходящий момент, чтобы со всех ног броситься к болоту, ибо, кроме Лава, преследовать их было некому, а капитан не производил впечатления хорошего бегуна. Но в глазах своего товарища (а она больше не думала о Константайне как о нанимателе, который платил деньги за привилегию отдавать приказания) Энн увидела лишь покорность судьбе, к которой примешивалась изрядная толика любопытства.

— Боюсь, нам придется досмотреть представление до конца, — печально проговорил он. — Иначе, наверное, просто нельзя.

Улыбка капитана Лава стала шире, хотя сердечности в ней не прибавилось.

— Так-то лучше, Тобиас, — сказал он. — Я почти не сомневался, что ты сумеешь побороть соблазн и принять правильное решение. Если бы вы сейчас бросились бежать, твоя подружка, скорее всего, заслонила бы тебя от пули своим телом, но тогда бы ты никогда не узнал, действительно ли котел способен оживлять мертвецов.

«Заслонила бы его своим телом?!.. — удивилась Энн. — Это я-то?!.. Неужели я действительно способна на что-то подобное?» Впрочем, она не хотела себя обманывать: такая мысль у нее на самом деле промелькнула, однако подумать об этом как следует Энн не успела. Как только смысл слов Лава дошел до нее, она сразу же забыла о побеге.

— Как?! Любых мертвецов?! — воскликнула она, думая о Мэри и Джеке, которые вот уже несколько лет гнили в своих безымянных могилах.

Лав знаком велел им подойти к стоявшей возле котла бочке.

— Боюсь, госпожа Бонни, речь идет только о достаточно хорошо сохранившихся трупах. Скажи, Тобиас, голова капитана Тича у тебя с собой?

— Нет, — коротко ответил Константайн, не желая пускаться в подробности. Голову Черной Бороды они оставили матушке Пейшнз, предоставив ей поступать с останками знаменитого пирата, как ей заблагорассудится.

— Жаль, жаль, было бы интересно посмотреть, что случится с помещенной в котел частью мертвого тела… — Капитан Лав покачал головой. — Впрочем, испытания это не отменяет. Дело в том, господа, что в этой бочке находятся останки человека, который знаменит не меньше Черной Бороды. Все части тела у него более или менее на месте, так что котел должен сработать как надо.

На одно короткое мгновение Энн почудилось, что он имеет в виду Джона Рэкхема, больше известного как Джек Коленкор, и в ее сердце вспыхнули страх и надежда, но уже в следующую минуту она поняла, что ошиблась. Ее бывший любовник никогда не был так знаменит, как капитан Тич, к тому же у Лава не хватило бы времени отыскать его могилу и украсть тело. Нет, он имел в виду кого-то другого, но кого?

Константайн тем временем уже отошел к повозке, возле которой издыхала в постромках их лошадь. Очевидно, таинственная сила, не позволявшая ей сдвинуться с места, в конце концов доконала старое животное. Энн проводила Тобиаса пристальным взглядом. «Беги же! — подмывало ее крикнуть вслед товарищу. — Беги! На таком расстоянии никакой пистолет тебя не достанет!»

Капитан Лав как будто подслушал ее мысли.

— Нет, Тоби не побежит, — сказал он с насмешливой мягкостью. — Он слишком боится того, что я могу сделать с вами, а может, ему просто хочется увидеть чудесный котел в действии. Лично я склоняюсь к последнему: все дело в его научной и человеческой любознательности… ну а вам, несомненно, хотелось бы верить, будто вы ему небезразличны. Не исключено, впрочем, что мы оба правы. Людьми редко движет что-то одно.

Энн внимательно посмотрела на капитана. Определить возраст Лава было довольно трудно, однако она не могла не отдать должное его мужской красоте, которой так недоставало Константайну. Пожалуй, капитан был еще привлекательнее, чем Джек Коленкор в его лучшие годы, однако вместо того, чтобы возбуждать желание, его красота внушала Энн одно лишь стремление держаться от него подальше — словно от греющейся на солнце полосатой гадюки. И как только Константайн мог спать с этим холодным мерзавцем?! Впрочем, Энн сразу вспомнила своего первого мужчину — как отчаянно она хотела его, несмотря на то, что он был грубым и жестоким негодяем. А может быть, напротив, благодаря этому.

— Тобиас обещал убить вас, — вполголоса сказала Энн, — но я постараюсь его опередить.

Лав, не дрогнув, встретил ее пронзительный взгляд, потом негромко хихикнул, и Энн почувствовала, как у нее по спине побежали мурашки. Она в жизни никого не боялась, но этот звук почему-то показался ей более страшным, чем завывания целой орды пиратов.

— Быть может, когда-нибудь Тоби и сумеет осуществить свое намерение, но вам это вряд ли удастся. А теперь приготовьтесь быть полезной, моя красавица, потому что от этого будет зависеть, много или мало вы проживете на белом свете.

Константайн достал из повозки кирку и вернулся на берег.

— Ты, наверное, хочешь, чтобы я вскрыл эту бочку? — спросил он. — Я гадал, что там такое, чуть ли не с тех пор, как мы отплыли из Дувра.

Но Лав покачал головой и велел передать кирку Энн.

— Пусть лучше это сделает госпожа Бонни, — сказал он. — У нашей прекрасной амазонки силы, как у боцмана, хотя вынужден признать — ее лицо и фигура не лишены некоторой привлекательности.

Энн взвесила кирку в руках, прикидывая, не испробовать ли ее на лице и фигуре капитана, но Лав, угадав ее намерения, проворно отступил на полшага назад. Пистолеты Полубородого все еще были у него, а Энн не сомневалась, что стреляет он не хуже, чем она.

— Отойди-ка, красавчик, — буркнула она. — Вскрыть бочку мне раз плюнуть; на борту «Уильяма» я справлялась с куда более трудной работой!

От первого же удара киркой крепкое дерево треснуло, и в лицо Энн плеснуло какой-то жидкостью, по ощущению похожей на крепкий рассол. Глаза зверски защипало, и Энн, прищурившись, нанесла второй удар, потом еще один и еще, пока Лав не остановил ее.

— Пожалуй, достаточно, — сказал он. — А теперь достань из бочки моего почетного гостя, хотя, конечно, жилище у него было не самое просторное.

Бочка раскололась, словно яйцо, и на песок вытекло уже порядочно остро пахнущей жидкости, однако Энн вовсе не хотелось совать руки внутрь. Вместо этого она пару раз пнула бочку ногой, расширяя щель, пока ее содержимое не вывалилось на песок вместе с остатками рассола. На потемневшем от влаги песке распростерлась какая-то темная фигура, отдаленно напоминавшая своими очертаниями человека. Гораздо больше, однако, это было похоже на огородное пугало, кое-как слепленное из оголенных костей, грязного тряпья и комьев смолы. Очень ржавая цепь, несколько раз захлестнутая вокруг пояса, тянулась к ножным кандалам. Голова, похожая на гнилой кокосовый орех, из которого торчали желтые, будто кукурузные зерна, зубы, нелепо болталась на неестественно длинной шее, также стянутой железной цепью.

— К-кто… Кто это? — вырвалось у Энн. Смола и цепи свидетельствовали, что перед ней знаменитый преступник — пират или разбойник. Именно их обмазывали дегтем и приковывали цепями к виселице, чтобы никто не мог забрать тело и предать земле. Бедняга Джек был избавлен хотя бы от этого.

— В свое время я вам его представлю, — заявил Лав. — Впрочем, уверен, скоро он и сам сможет назвать свое имя. А теперь, госпожа Бонни, будьте так добры, положите моего друга в котел.

Даже в цепях, намертво приклеившихся к костям и ошметкам плоти, покойник весил значительно меньше живого человека, и Энн, надежно ухватив его под мышки, подтащила тело к котлу. Константайн взял труп за ноги, и вместе они опустили его в виски, уровень которого нисколько не убавился, несмотря на то, что почти дюжина пиратов воздали должное чудесному напитку.

Энн испытывала сильнейшее желание подойти к Лаву и вытереть испачканные смолой руки о его великолепный камзол — и наплевать на пистолеты и его пресловутую неуязвимость, но в это время из котла донеслось громкое шипение, словно виски вдруг закипело. Сильно запахло спиртом и чем-то еще, и над котлом поднялось плотное облако пара, но никакого тепла Энн не чувствовала. Труп в опустевшем котле начал извиваться и корчиться, то открывая, то закрывая безгубый рот. Сначала из него не доносилось ни звука, потом существо — язык не поворачивался назвать его человеком — принялось испускать невнятные, пронзительные вопли, звучавшие еще более жалобно и жутко, чем предсмертное хрипение павшей лошади. Энн уже готова была заткнуть уши, но тут бессмысленный вой прекратился, и она услышала хриплый голос, вопрошавший:

— Где я? Милосердный Боже, куда я попал?! Может, это уже ад? Но почему?! Разве я не раскаялся в содеянном? Или Ты тоже поверил тем, кто оболгал меня и осудил мою бессмертную душу на вечные муки?!

Эдмунд Лав выступил вперед и протянул ожившему мертвецу тонкую бледную руку.

— Это не ад, капитан Кидд. Это все тот же бренный мир, который, впрочем, успел состариться на двадцать три года. Я, Эдмунд Лав, приветствую ваше возвращение к жизни, которой вероломные британцы лишили вас с помощью намыленной веревки. К сожалению, после казни ваше тело было выставлено на пристани Казней, но я думаю, что нам удастся найти способ освободить вас от цепей и отмыть от смолы.

К этому моменту капитан Кидд — гротескная, скособоченная фигура — уже стоял в котле, как стоят (во всяком случае считается, что стоят) пленники дикарей-каннибалов, из которых вот-вот начнут варить суп. С него текло; шарообразная голова безвольно клонилась на вытянутой шее то в одну, то в другую сторону; руками он крепко вцепился в чугунный бортик котла, но его все равно шатало.

— Я бы на вашем месте не спешила убирать смолу и цепи, — вполголоса заметила Энн, крепко сжав зубы и борясь с подступившей к горлу тошнотой. — Похоже, без них он сразу развалится.

— Волшебный котел возвращает жизнь, или, по крайней мере, ее подобие, — поддакнул Константайн, обезьянье личико которого светилось неподдельным восхищением. — Но он не восстанавливает утраченные члены и плоть.

— Тем лучше, — отозвался Лав и улыбнулся зубастой, улыбкой крокодила. — Чем меньше от него осталось, тем больший ужас он будет внушать морякам империи, осудившей его на позорную смерть. И он станет только первым из многих!.. Труп капитана Кидда я купил много лет назад и с тех пор держал в бочонке в своем винном погребе. Кроме него у меня хранится еще несколько человек, все — казненные преступники, так как приобрести их останки было легче легкого. Когда я начинал собирать свою коллекцию, это была лишь юношеская причуда, каприз; я ведь не рассчитывал, что когда-нибудь мои экспонаты снова начнут двигаться и говорить. Я собирался просто изучать их на досуге, но потом до меня дошли слухи о существовании некоего чудесного котла… Поистине счастливый шанс для такого, как я, верно?…

— Но зачем тебе понадобилось оживлять мертвецов? — спросил Константайн. — Ведь Судный день, когда мертвецы поднимутся из могил, еще не наступил! Кроме того, воскресшие в вечную жизнь забудут о зле и станут совершенны, как ангелы. А это… это больше напоминает какой-то адский театр мертвых марионеток!

Лав с довольным видом кивнул.

— Совершенно верно. И британский флот должен сыграть роль Джуди для моего Панча. Заключенный в Утрехте мир довольно непрочен, сей факт всем известен, но ни Франция, ни Испания не собираются нарушать его первыми. Это, однако, не означает, что они будут очень возражать, если за них это сделает их бывший враг и его адская команда. В таком случае они только выиграют — и я вместе с ними.

— Безумие!.. — завопил капитан Кидд громким, пронзительным голосом. Теперь он выговаривал слова намного четче, что, учитывая, в каком состоянии должна была быть его гортань, казалось почти невероятным. — Зачем мне становиться негодяем и убийцей и на самом деле совершать все те преступления, в которых неправедно обвинили меня мои враги? Господь свидетель, на суде меня оболгали, и… — Он запнулся и обвел стоящих перед ним людей невидящими глазами. — Двадцать три года, сказали вы?… Разве за столько лет правда не выплыла наружу, и мое имя все еще покрыто позором? Неужто мне не избавиться от клеветы, как от этих цепей?!

Лав снова оскалил зубы.

— К сожалению, капитан Кидд, вас и по сию пору считают одним из самых жестоких пиратов. Именно поэтому я и решил оживить вас! — сказал он.

— Тебе следовало прочесть сочинение капитана Джонсона, — сухо заметил Константайн. — Там черным по белому написано, что капитан Кидд считал себя разменной пешкой в большой политической игре, невинной жертвой двуличия и лицемерия сильных мира сего. Возможно, при жизни капитан был не слишком умен и отличался некоторой необузданностью нрава, но он никогда не был головорезом, каким представал в матросских рассказах и правительственных циркулярах. Великие негодяи — как, впрочем, и великие герои — редко оправдывают свою репутацию. В действительности они далеко не таковы, какими их делает молва.

— Ты, кажется, назвал меня дураком, жалкая обезьяна?! — прорычал Кидд. — Жаль, у меня нет шпаги, но я уверен, что сумею размозжить тебе голову этими цепями, как однажды проломил череп своему мятежнику-канониру!

Константайн и бровью не повел, услышав эту угрозу.

— Я слышал об этом случае, и не сомневаюсь, что именно он, вкупе со своевременно исчезнувшими французскими охранными свидетельствами[8], превратил вас из приватира в пирата и привел к обвинительному приговору. Как видите, волшебство далеко не единственное искусство, способное изменить человека. Иногда для этого достаточно нескольких слов, написанных на листке бумаги.

При этих словах плечи трупа обреченно поникли, и Энн удивленно подумала, как может этот нечеловек так по-человечески выражать свои чувства.

— Был ли когда-нибудь другой такой несчастный?! — в отчаянии воскликнул Кидд. — Сначала Ньюгейт, потом Тайберн[9], а теперь еще этот ад, который вы называете возвращенной жизнью! Да будьте вы прокляты с вашими колдовскими фокусами! Я не хочу возвращаться к жизни. Неужели я не заслужил покой, из которого вы так жестоко меня вырвали?… — С этими словами оживший труп перекинул костлявую ногу через край котла и грузно соскочил на песок. Перемещался он, впрочем, довольно уверенно, хотя тяжелые цепи и стесняли его движения.

Капитан Лав шагнул ему навстречу, и Энн заметила, что от волнения его тоже слегка покачивало.

— Стойте, капитан Кидд, позвольте мне сказать вам кое-что! — воскликнул он. — Прошу вас, выслушайте человека, который вернул вас к жизни!

Труп резко вскинул голову: Энн подумала, что в свое время капитан Кидд был довольно высок.

— Я не собираюсь слушать вас, потому что вы негодяй, да и ваши подручные, сдается мне, ничуть не лучше. Я не желаю иметь с вами никаких дел и не желаю больше оставаться в этом страшном месте. Будь моя несчастная плоть в несколько лучшем состоянии, я не стал бы с вами даже разговаривать, но теперь… К счастью, я вижу перед собой океан, который обещает мне забвение. А теперь, дьявол вас возьми, прочь с дороги, пока я не превратил в трупы вас самих!

Энн от души рассмеялась.

— Похоже, капитан Лав, ваше гостеприимство пришлось мистеру Кидду не по вкусу. А может быть, ему не подходит ваше общество?

— Стой! — снова выкрикнул Лав, заступая дорогу мертвецу. — У тебя нет другого выхода — только делать то, что я хочу. Или ты и вправду настолько глуп, что считаешь, будто от возвращенной магическим способом жизни можно так легко отказаться?

С этими словами он выстрелил сначала из одного пистолета, потом из другого (одна пуля попала Кидду в голову, вторая — в живот, и во все стороны полетели комья старой смолы), а потом, словно ставя в споре последнюю точку, пронзил впалую грудь пирата шпагой.

Мертвец только посмотрел на него черными провалами, где когда-то были глаза, и покачал головой.

— Пропусти меня! — проговорил он негромким, почти жалобным голосом, который прозвучал совсем по-человечески.

Лицо Лава стало совсем белым, если не считать синевато-черных теней под глазами и тоненькой пурпурно-красной вены, вздувшейся на мраморном лбу.

— Ты что, не видишь, пустоголовый дурак? — прошипел он. — Однажды ты уже был мертв, и теперь тебя невозможно убить!..

Кидд опустил голову и посмотрел на торчавший у него под диафрагмой стальной клинок. Потом он поднял руку и сжал лезвие костлявыми пальцами, но вместо того, чтобы выдернуть шпагу, подвигал ее вперед и назад, словно желая убедиться, что оружие не причиняет ему никакого вреда.

— И верно!.. — озадаченно проговорил он. — Я пронзен насквозь, однако ничего не чувствую. Неужели я больше никогда не смогу умереть снова?

— Боюсь, что нет, — вставил Константайн. — Но в океане есть очень глубокие места, где царят вечный мрак и тишина. А для моряка, по-моему, лучше лежать на дне, чем медленно гнить на виселице у всех на виду, не говоря уже о том, чтобы скитаться по земле в испачканных смолой лохмотьях. Кто знает, капитан Кидд, быть может, там, под водой, на мягком илистом дне, вы сумеете уснуть и обрести желанный покой?

Кидд задумчиво кивнул.

— Разумеется, лучше пребывать на дне, чем показаться людям в таком виде. Прежде чем меня повесили, я пользовался не слишком-то хорошей репутацией, а теперь меня и вовсе будут считать чудовищем. Но нет — не бывать этому!..

И, путаясь в цепях, он неуклюже потрусил вперед, к линии прибоя.

— Вот бедняга! — вздохнула Энн, провожая его взглядом.

Капитан Кидд без колебаний вступил в воду, и очень скоро на поверхности осталась только его голова, похожая издали на пляшущий в волнах кокосовый орех. Потом и она исчезла. Ни одного пузырька воздуха не поднялось из глубины, только по воде расплылось небольшое нефтяное пятно.

— Кажется, моя затея пошла прахом, — мрачно проговорил Лав.

Довольно долгое время все трое смотрели на воду, не произнося ни слова. Константайн первым нарушил молчание.

— Дорогой Эдмунд, — сказал он неожиданно мягким тоном. — Люди, которых ты нанял, еще не протрезвели, а твои пистолеты разряжены… Надеюсь, ты не станешь возражать, если мы с мисс Бонни двинемся отсюда?…

Вместо ответа Лав принялся расхаживать из стороны в сторону, время от времени вытирая лоб красным шелковым платком. В этом, впрочем, не было особой необходимости, так как его бледная кожа оставалась гладкой и сухой. Наконец он снова повернулся к ним.

— Никуда вы не пойдете, — сказал он. — Здесь валяется довольно много оружия; мне не составит труда подобрать его и отправиться за вами в погоню. Но даже если вы успеете убежать достаточно далеко, чтобы полагать себя в безопасности, я все равно сумею вас настичь и наказать. И клянусь, я это сделаю! Не надейтесь, что я передумаю или испугаюсь трудностей. Рано или поздно вы оба окажетесь в моих руках, и тогда…

Константайн со вздохом покачал головой. Сейчас он выглядел значительно старше, чем Лав, хотя сначала Энн показалось, что из двоих именно он был моложе по возрасту.

— Мой бывший друг и больше чем друг, — сказал Константайн. — Зачем тебе лишние хлопоты? Неужто дело того стоит?

Лав пожал плечами. На его странном, лишенном возраста лице появилась слабая полуулыбка.

— Твой вопрос не имеет смысла, поскольку приложим к любой ситуации. Я поступаю так, как мне хочется, и я говорю тебе: вам от меня не уйти, поэтому лучше и не пытайтесь.

Энн положила руку на плечо своего бывшего работодателя.

— Скажи мне одну вещь, Тоби: что для тебя важнее — чтобы котел был доставлен к Мастерам твоей Школы Ночи или чтобы он не попал в чужие руки?

— Последнее, я думаю, важнее, — ответил Константайн, не отрывая глаз от своего бывшего любовника.

— Если бы я смогла прикончить этого капитана Лава и гарантировать, что никто никогда не опустит в этот котел ни одного мертвеца, ты отдал бы его мне в награду?

Константайн посмотрел на нее. Его глаза за стеклами очков слегка расширились от удивления, так что теперь он напоминал скорее сову, чем обезьяну.

— Если бы ты сумела остановить Лава — с расстановкой сказал он, — я бы отдал тебе все, чего бы ты ни попросила!

Энн улыбнулась, откинула с лица прядь влажных волос, переступила с ноги на ногу, сжала и разжала кулаки, потом по очереди повела левым и правым плечом и откинула назад голову, подставляя шею солнечному теплу и соленому морскому ветру. Она хорошо понимала: этот кусочек песчаного берега может стать последним, что ей суждено увидеть перед смертью, если идея, которая начинала формироваться у нее в мозгу, окажется такой же нежизнеспособной, как ее бедное мертвое дитя.

— В настоящее время мне нужна только твоя шпага, но скоро я попрошу тебя еще об одной вещи, которая, не скрою, мне нужнее всего.

Не говоря ни слова, Константайн вытащил из ножен шпагу и вложил Энн в руку, слегка коснувшись ее запястья. При этом ей показалось, что прикосновение заставило его вздрогнуть всем телом.

Выражение лица капитана Лава было значительно более мрачным, чем у Константайна, хотя и он, похоже, пребывал в глубокой печали.

— Госпожа Бонни, — предупредил он, — мне кажется, вы забыли, что не сумеете причинить мне ни малейшего вреда. Меня нельзя убить, как я не смог убить нашего недавнего гостя.

В ответ Энн взмахнула клинком, который со свистом рассек плотный влажный воздух, сверкая на солнце, словно спинка серебристой макрели.

— Это мы еще посмотрим, — ответила она. — Вы, кажется, говорили, капитан, что можете протрезвить своих людей с помощью магии? Прошу вас, сделайте это сейчас.

Только тогда Константайн задал вопрос, которого она ждала уже давно.

— Что ты задумала, Энни?

Энн нахмурилась. Она не привыкла размышлять так много и напряженно, и теперь голова у нее буквально раскалывалась, словно после хорошей попойки. Солнце поднялось уже достаточно высоко, и ветер с моря развевал ее волосы, ласкал кожу на щеках и, пробираясь между пуговицами покрытой пятнами грязи и пота рубашки, приятно холодил глубокую впадинку между грудями. Накатывающие на берег волны были зелеными, как глаза Джека Коленкора, а пенные барашки — белыми, как лучший капот Мэри. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как Энн осмеливалась стоять на берегу Отца-Океана и глядеть в туманно-голубую, пронизанную солнцем даль, слушая удары сердца, вторящие мерному ритму прибоя. «Океан — лучшая часть этого мира, — подумала Энн. — Он такой большой, такой чистый и такой… безлюдный». Лав оказался у нее за спиной, и она не могла видеть, что он затевает, но это ее не беспокоило. Теперь они оба были актерами на сцене, и Энн не сомневалась: капитан не станет нападать, а будет терпеливо дожидаться ее реплики.

— Если мы с тобой просто уйдем, — не оборачиваясь, объяснила она Константайну, — твой бывший друг обязательно повторит свой опыт. Ты это знаешь. Снова и снова он станет бросать в котел трупы и смотреть, как они корчатся и дергаются, точно лягушачьи лапки во фритюре. Но нас с тобой это не устраивает, не так ли?

Константайн подошел к Энн и тронул за руку, в которой она держала шпагу, но не сделал попытки забрать оружие.

— Но как мы можем остановить его? — спросил он.

Энн наклонилась к нему и прошептала:

— Предоставь это мне. Я собираюсь проверить, так ли он неуязвим изнутри, как и снаружи.

Глаза Константайна за стеклами очков взволнованно блеснули.

— Кажется, я начинаю понимать… — также шепотом ответил он. — Нет, я думаю, изнутри его можно поразить, но как?! Яд бы подействовал, но как ты собираешься его отравить?

Энн наклонилась еще ниже и поцеловала Тобиаса в щеку.

— Нет, я не собираюсь заставлять его глотать яд; у меня на примете есть более простой способ. И я попытаюсь его применить, только… только верь мне, Тоби, верь, как я поверила тебе в таверне, когда ты писал свое заклинание. — Она осторожно высвободила руку и, подняв шпагу, отсалютовала Лаву. — Пожалуйста, разбудите ваших людей, сэр! Я собираюсь вызвать вас на поединок, но мне необходимы свидетели.

Улыбка Лава показалась ей почти игривой.

— Это еще зачем?

Энн снова взвесила шпагу в руке. Это оружие было совсем не похоже на привычную абордажную саблю, однако валькирия своими глазами видела, как с помощью точно такой же шпаги Мэри отправила на тот свет нескольких мужчин. «Я не такая большая и сильная, как ты, — сказала она однажды, — и мне трудно управляться с тяжелым клинком, но и эта зубочистка тоже годится. Если хочешь, я покажу тебе один прием, который помогает победить даже опытного бойца». Урок, который преподала ей Мэри, был совсем коротким, к тому же с тех пор прошло уже много лет, однако Энн не забыла почти ничего из того, что когда-либо говорила или делала ее единственная подруга.

— Я намерена биться с вами за титул капитана, но для этого ваши люди должны видеть и слышать происходящее. В противном случае моя победа не будет ничего для них значить.

От смеха Лав согнулся почти пополам, и на мгновение Энн показалось, что он вот-вот упадет.

— Дорогая моя, я капитан королевской гвардии!

— Иными словами, вы купили это звание за деньги?

Лав не отреагировал на оскорбление.

— Разумеется, любезная мисс Бонни. Разумеется, я его купил, но дело не в этом. Главное — я не морской и тем более не пиратский капитан, поэтому мое звание останется при мне, даже если я проиграю поединок с вами, что, кстати, весьма маловероятно. Эти негодяи служат мне потому, что я плачу им звонкой монетой, к тому же они меня боятся. Как вы справедливо заметили несколько ранее, я не подписывал с ними никаких судовых договоров, как это принято в вашем Братстве. Наши отношения строятся на алчности и страхе.

Энн кивнула.

— Быть может, так оно и есть, однако все эти люди принадлежат к Братству и живут по морским законам. Если я убью вас и если я буду в состоянии платить им, — а когда котел станет моим, мне это будет совсем нетрудно, — все они, включая даже Ната Виски, который ненавидит меня лютой ненавистью, пойдут за мной с большей радостью, чем за вами. Морской закон мало что значит для вас, но он многое значит для них и для меня, поэтому прошу вас — пусть они проснутся.

Как раз в это мгновение с моря налетел резкий порыв ветра, и длинные рыжие волосы Энн поднялись дыбом. В этот момент она выглядела, безусловно, устрашающе, и это заставило ее испытать прилив почти детской гордости. Похоже, ее вид подействовал и на Лава.

— Вы прекрасно держитесь, госпожа Бонни, и будет действительно жаль, если, кроме нас троих, этого никто не увидит, — сказал он. — Кроме того, представление, которое вы собираетесь устроить, поможет мне крепче держать этих собак в узде. Они боятся меня, но они боятся и вас, поэтому, когда вы умрете от моей руки, их страх передо мной станет еще сильнее. Даже этот тупица Кидд понимал, что такое страх; в противном случае он не счел бы необходимым убивать своего канонира деревянным ведром.

С этими словами он опустил руку в кошелек и достал оттуда небольшой диск размером с гинею, выточенный из какого-то дымчато-лилового минерала. Сначала Энн решила, что это разновидность кварца, но в солнечных лучах камень вдруг полыхнул очень красивым фиолетовым огнем.

— Это аметист, камень Венеры, — пояснил Лав. — «Аметистос» в переводе означает «средство против пьянства». Кристалл аметиста, если его просто носить с собой, не позволяет владельцу напиться до свинского состояния, но если уметь с ним обращаться, он способен вывести человека из состояния глубокого опьянения. Чем мы сейчас и займемся… — Он самодовольно ухмыльнулся. — Я знал, что этот талисман может мне пригодиться. Пираты славятся своей невоздержанностью и часто напиваются так, что становятся ни на что не годны.

Лав подошел к развалившемуся на песке Полубородому, у которого еще раньше забрал пистолеты, и положил аметистовый диск ему на лоб. Потом он вытащил у пирата его абордажную саблю и, начертив вокруг тела неровный круг, принялся обходить его против часовой стрелки, приговаривая «сиккус, сиккус, сиккус».

Прошло полминуты, и лежащий без движения Полубородый заворочался и застонал. Глаза его открылись, и Энн увидела покрасневшие белки. Лицо пирата заблестело от пота, а едва заживший шрам на щеке сделался таким красным, что, казалось, еще немного, и из-под кожи снова брызнет кровь. Полубородый сучил ногами и колотил каблуками по песку; его огромные руки судорожно сжимались и разжимались, как клешни раздавленного краба, а челюсть отвисла. Волна обжигающего воздуха, исходящего от корчащегося под пальмой тела, прокатилась по пляжу; в нос Энн ударил запах пота, мочи и перегара, а на белый песок пляжа хлынули полчища вшей и уховерток, в панике покидавших своего хозяина.

Постепенно сдавленный хрип Полубородого перешел в кашель. В следующее мгновение он рывком сел, обхватив колени руками и низко наклонив голову. Еще несколько секунд его тело сотрясала крупная дрожь, как во время приступа малярии, а по лысой макушке одна за другой стекали капли пота. Потом дрожь прекратилась, Полубородый поднял голову (лицо его приобрело почти нормальный оттенок) и поглядел на них поразительно ясным, незамутненным взглядом.

— Ну и крепкая же штука — виски! — гаркнул он.

Лав подобрал упавший на песок аметистовый диск и повторил операцию с остальными членами своей банды. Как и Полубородый, все пираты довольно быстро пришли в чувство, и только Нат Виски остался лежать неподвижно. Лав потыкал его кончиком абордажной сабли, потом наклонился и вставил камень в приоткрытый рот пирата. После небольшой паузы он объявил, что Нат умер с перепоя, и это заставило некоторых его бывших товарищей рассмеяться. «Нат Виски умер от виски», — с удовольствием повторяли они, обыскивая карманы трупа, а Лав резюмировал с холодным презрением:

— Plures crapula quam gladius[10].

Многие пираты так разогрелись от целебного действия аметиста, что поспешили к воде ополоснуть разгоряченные лбы, однако никто из них, по-видимому, не страдал от головной боли или тошноты; не заметила Энн и других признаков похмелья. Похоже, средство капитана Лава и вправду было очень сильным. Энн задумалась, можно ли с его помощью избавить от похмелья саму себя. «Нужно не забыть забрать у него этот камушек, когда я его убью, — сделала она мысленную зарубку в голове. — Если, конечно, мне удастся его прикончить».

— Госпожа Бонни вызывает меня на дуэль! — объявил Лав пиратам, когда они снова собрались возле чудесного котла. Как ни странно, в его голосе почти не было иронии или насмешки, и Энн подумала, что это тревожный симптом. Похоже, капитан, несмотря на свою хваленую неуязвимость, отнесся к предстоящему бою достаточно серьезно. — Так что присядьте и отдохните, пока мы будем сражаться. Обычно я не дерусь с женщинами, но когда просит леди, я не могу ей отказать!..

Несколько пиратов рассмеялись, остальные вполголоса переговаривались. Потом послышался звон монет, и Энн сообразила, что они делают ставки.

— Когда мы закончим, — добавил Лав, чуть повысив голос, — мы погрузим этот котел в люггер и доставим в Саванну Ла Map. Там я расплачусь с вами деньгами и виски, а затем отправлюсь в Европу. — (Тут Константайн бросил на Энн быстрый взгляд, словно говоря: он сказал — в Европу, а не в Англию! — и она ответила ему чуть заметным кивком.) — Я знаю, — продолжал капитан, — что кое-кто из вас был бы не прочь расправиться со мной, чтобы завладеть котлом — этим неисчерпаемым источником виски и вкусной еды. Я совершенно искренне не советую вам даже пытаться сделать что-либо подобное. Вы воочию убедились в моих способностях. Я связал наших врагов туманом и привел вас точно к тому месту, где они остановились, а когда мисс Бонни выстрелила в меня из двух пистолетов, я остался цел и невредим, однако сдается мне, что урок не пошел впрок. Придется его повторить, чтобы вы лучше запомнили, кто есть кто. Мне известно: вы считаете эту свирепую амазонку опасней большинства смертных мужчин, однако даже она не может причинить мне вред, как бы ни старалась, и в этом вы еще раз убедитесь в ближайшее время. На что же в таком случае вы рассчитываете?…

— Они могли бы приковать вас к якорю и бросить в море или наброситься всем скопом и налить вам во все отверстия расплавленного свинца, — весело подсказала Энн.

Капитан Лав резко повернулся к ней, и на его молочно-белом лбу снова проступили тонкие багровые жилы.

— Помолчи, шлюха, иначе я прикажу этим людям переломать тебе руки, а потом разрешу им обойтись с тобой по-своему.

— Нет, так не годится, — неожиданно подал голос Полубородый, выглядевший несколько умнее своих товарищей. — Хоть Энн и женщина, она такой же член Братства, как мы, и обращаться с ней надо, как с любым пиратом. Пусть будет поединок — верно, ребята?…

Остальные согласно закивали головами, а выражение их лиц подсказало Энн, что они не питают к своему хозяину особой симпатии.

Несколько секунд капитан Лав внимательно разглядывал абордажную саблю, которую по-прежнему держал в руке, потом перевел взгляд на шпагу Энн.

— Сабля не мое оружие, мисс Бонни. Может, поменяемся? — предложил он.

Энн снова взмахнула в воздухе клинком, засверкавшим на солнце, как стрекозиные крылья.

— У вас и так есть преимущество — ваша неуязвимость, — ответила она. — Незачем давать вам еще одно.

— Как угодно. Исход нашего поединка все равно предрешен. — Лав театрально зевнул. — Просто абордажные сабли наносят порой поистине ужасные раны, а я не хотел бы вас изуродовать: ведь женщине никогда не бывает безразлично, как она выглядит, даже если женщина мертва. Кроме того, я не хотел бы причинять вам лишних страданий.

«Как бы не так», — подумала Энн. Она прекрасно знала, что человек, получивший глубокую рубленую рану, умирает в считанные часы от болевого шока или от потери крови. Те же, кого проткнули шпагой или рапирой, могли промучиться день или больше, прежде чем отдать Богу душу, так что в этом смысле абордажная сабля была оружием более гуманным. Впрочем, коль скоро она не собиралась получать никаких ран, слишком задумываться об этом не стоило. Повернувшись К Константайну, валькирия отсалютовала ему шпагой.

— Помни, Тоби! Ты должен верить! — И, не дожидаясь ответа, Энн повернулась к Лаву: — Я имею честь атаковать вас, сэр!

Лав даже не попытался отступить в сторону. Он просто стоял, держа саблю на плече, и улыбался, сверкая своими мелкими белыми зубами. Солнце было уже почти в зените, и Энн подумала, что капитан должен обливаться потом в своих черных бриджах и камзоле, но на его коже не выступило ни капли влаги, а короткие волосы хотя и блестели от фиксатуара, выглядели совершенно сухими. Вероятно, решила она, все дело в том, что он неуязвим: раз у ему подобных не течет кровь, так, может, они и не потеют, однако в подобном случае Лав должен был бы просто свариться заживо, как краб в скорлупе, а между тем ее противник был абсолютно свеж и, похоже, не испытывал никаких неудобств.

— Ну, мисс Бонни, постарайтесь. Покажите, на что вы способны! — подзадорил ее капитан. — Ведь когда настанет мой черед показывать способности, вы будете выглядеть очень бледно.

Не успел он договорить последнюю фразу, как Энн бросилась вперед и сделала выпад. Удар был так силен, что шпага, уткнувшись в грудь Лава, выгнулась дугой, а сам он попятился. Энн могла бы продолжать в том же духе, но ей не хотелось попасть под ответный удар, поэтому она стремительно отступила. Лав тем временем выпрямился, но атаковать не спешил. Вместо этого он рассматривал проделанную острием шпаги дырку в камзоле.

— Прекрасный выпад, мисс Бонни, просто прекрасный, — проговорил он, лениво растягивая слова. — И точный. Если бы я не был неуязвимым, вы бы проткнули меня насквозь. Хотите попробовать еще раз? Не беспокойтесь, я не собираюсь вас убивать… пока не собираюсь. Ваше тупое упрямство меня забавляет, так что я не прочь посмотреть эту комедию еще немного.

Но вместо того, чтобы повторить выпад, Энн упала на колени и подняла глаза к небу.

— Помоги мне, Пресвятая Мария! — воскликнула она. — Я покаюсь во всех своих грехах, только не дай мне умереть здесь!..

Константайн шагнул вперед, чтобы встать между Энн и Лавом, но Полубородый схватил его за руку.

— Нет, мистер, — сказал он чуть ли не с грустью. — Это ее битва, и мы не должны вмешиваться, чем бы ни кончилось дело.

— Честное слово, Тоби, твоя подружка меня разочаровала, — хихикнул Лав, презрительно глядя на Энн. — Она сильна и быстра, и она могла бы быть достойным противником, но ей недостает того, что зовется бойцовским духом. Жаль, что я не смогу поставить точку в этой истории, не испачкав кровью мой единственный приличный камзол.

Он шагнул вперед и поднял саблю, собираясь нанести сокрушительный удар, но за мгновение до того, как клинок опустился, Энн швырнула капитану в лицо пригоршню песка. Она целилась в слегка приоткрытый рот Лава, по опыту зная, что попавший в горло песок выводит противника из строя гораздо быстрее, чем когда он попадает в глаза, к тому же в данном случае Энн преследовала вполне конкретную цель.

И она не промахнулась. Капитан Лав поперхнулся, закашлялся и схватился левой рукой за грудь. Стараясь выплюнуть песок, он широко открывал рот, а Энн только того и надо было. Проворно вскочив на ноги, она нанесла удар, которому научила ее Мэри. «Сейчас поглядим, действительно ли ты неуязвим не только снаружи, но и изнутри!» — подумала она, с такой силой вонзая шпагу ему в нёбо, что кончик клинка пробил кость и едва не обломился.

Эдмунд Лав с размаху сел на песок, изумленно выпучив глаза. Крови еще не было; слышалось лишь хриплое бульканье, но потом изо рта его выплеснулась ярко-алая струя — выплеснулась и потекла по облепленному песком подбородку. Лав схватился за лицо, все тело его судорожно вздрагивало, каблуки башмаков взрывали песок. «Ну конечно!.. — подумала Энн, глядя на этот странный танец. — Мерзавец еще никогда не испытывал настоящей боли и не умеет терпеть». На мгновение ей стало почти жаль врага.

Лав умер не сразу. Ему удалось даже подняться на ноги, и он, пошатываясь, двинулся к своим людям, издавая невнятные хлюпающие звуки и отчаянно размахивая руками, знаками показывая Им, чтобы они ему помогли. Но пираты лишь пятились от него в полном молчании, их лица были суровы и враждебны. В конце концов Лав бросился к Константайну и остановился перед ним. Несколько мгновений они смотрели друг на друга в упор. Константайн был совершенно неподвижен, Лав раскачивался из стороны в сторону, но не отрывал взгляда от лица бывшего любовника. Энн так и не поняла, что произошло между двумя мужчинами, хотя ей и показалось, будто Константайн произнес вполголоса несколько фраз. В следующую минуту Лав круто развернулся на каблуках и принялся выписывать по пляжу кривые восьмерки, все больше приближаясь к морю. Потом колени его подогнулись, он упал лицом в неглубокую воду у самой линии прибоя. Энн поспешила к нему и, поставив ногу ему на затылок, вдавила голову капитана Лава в податливый влажный песок. Быть может, ей не удалось задеть мозг или артерию, но он все равно умирал от болевого шока и кровопотери. Энн ясно видела это, но рисковать не хотела, поэтому встала второй ногой на его спину между лопатками и прижала противника к земле всем своим весом. Капитан Лав в последний раз дернул ногой, руки его сжались в кулаки и… расслабились. Набежавшая волна вскипела вокруг его головы и отступила, оставляя на песке клочья розовой пены.

На всякий случай Энн выждала еще несколько секунд, потом не спеша вернулась на берег, где остались Константайн и пираты.

— Дело сделано, — сказала она, чувствуя, как ее сердце постепенно успокаивается, переходя с галопа на рысь. — Я не претендую на вещи, которые Эдмунд Лав может иметь при себе или на борту люггера. Разделите их между собой по справедливости. Что касается котла, за которым он охотился… Что ж, подпишите судовой договор, признайте меня своим капитаном, и я позабочусь, чтобы каждый из вас стал богат, как Брут!

— Как Крез… — негромко поправил Константайн. — Брут не был богат; он просто предал своего друга — совсем как я.

Большинство пиратов еще не пришли в себя, они только глядели на Энн, разинув рты. Один лишь Полубородый, казалось, сохранил способность соображать.

— Женщина-капитан, как Грейс О'Мэлли[11]?… — Он потер свой шелушащийся от загара нос, ощупал начинавшую отрастать щетину вокруг шрама, потом широко ухмыльнулся щербатым ртом и повернулся к остальным. — Почему бы нет, ребята? Мы позволили командовать собой какому-то драному магу, а женщина чем хуже? Мисс Бонни по-настоящему отважна, да и мозгов у нее побольше, чем у каждого из нас!

Константайн отошел было к кромке берега, где в клочьях розовой пены лежал труп Лава, но сразу вернулся и посмотрел на Энн с горькой улыбкой.

— В своей книге Даниель писал, что в бою тебе нет равных, но он ни разу не упомянул о том, что ты дьявольски умна.

Энн кивнула.

— Женщинам даже менее разборчивым, чем я, не обойтись без хитростей и уловок, — сказала она. — И не надо на меня так смотреть, Тоби. Я жива, да и ты тоже. Все хорошо, не так ли?

Она ясно видела, что Константайн изо всех сил старается не оборачиваться и не глядеть на то место, где лежал Лав.

— Да, конечно, — согласился он. — И я очень рад за тебя… и за себя.

Энн вернула ему шпагу.

— Скажи, что твои английские хозяева собирались сделать с этим волшебным котлом?

Он вытер выступивший на лбу пот рукавом рубахи.

— Я не принадлежу к высшему кругу Посвященных и не знаю их планов. Исследовать, я полагаю…

Энн покачала головой.

— Боюсь, что исследованиями дело не ограничится. Мне, конечно, не хватает образования, но я знаю человеческую натуру и не сомневаюсь: рано или поздно они захотят использовать его — использовать так, как это сделали бы во Франции или Испании. Сколько могил будет тогда осквернено, сколько оживших мертвецов пополнят корабельные команды во всех океанах?…

Она перевела дух, глядя Константайну прямо в глаза. Только сейчас ей пришло в голову, что они были несколько другого оттенка, чем у Джека Коленкора. В изумрудных глазах Тобиаса поблескивали золотые искорки, тогда как у Джека они были серо-зелеными, словно океанская глубина. «Похоже, — подумала Энн, — это знак свыше».

— Я думаю, в Школе Ночи действительно найдутся один-два человека, которым захочется использовать котел подобным образом, — нехотя согласился Константайн.

— Я уже обещала, что котел никогда не попадет в чужие руки, — негромко продолжала Энн. — И готова повторить свое обещание. Тем, кто послал тебя, можешь сказать, будто он утонул в океане или ты не сумел его найти. Ты нанял меня, чтобы я защищала тебя от Лава и его головорезов, и я хорошо выполнила свою работу, не правда ли?

— Да, конечно, — согласился Константайн и, не удержавшись, бросил быстрый взгляд через плечо. — Признаться, ты справилась с ней даже лучше, чем я рассчитывал. В глубине души я не желал смерти Эдмунду, даже когда грозил убить его.

Энн пожала плечами.

— Он бы убил меня, а потом и тебя — это ясно и ребенку. — Она говорила уверенным тоном, но кое-какие сомнения у нее оставались. Насколько Энн помнила, капитан Лав ни разу не сказал со всей определенностью, что собирается расправиться и со своим бывшим любовником. — Нет, Тоби, что бы ты ни говорил, я способна распорядиться котлом получше, чем он. Никакого оживления трупов больше не будет! Я намерена помещать в котел только ром, виски и тому подобное, и если в конце концов волшебный котел сделает нескольких негодяев богатыми, что ж… Быть может, богатство помешает им совершать новые преступления.

Константайн медленно кивнул и улыбнулся почти непринужденно.

— Что ж, в этом есть смысл, к тому же я все равно не смог бы тебе помешать, даже если б захотел — моих скромных магических познаний для этого явно недостаточно. Что ты собираешься делать дальше?

Это был уже сугубо практический вопрос, и Энн, немного подумав, повернулась к пиратам, которые смотрели на нее так, словно уже ожидали приказов и были готовы беспрекословно их исполнять.

— Как насчет Каролины, парни?! — громко спросила Энн. — Черная Борода в свое время сумел договориться с тамошним губернатором, и я уверена: мы заключим сделку не хуже. Мы сможем снабжать прибрежные поселки спиртным по более низким ценам — ведь у нас будет волшебный котел, да и платить налоги нам не нужно. И нам не придется потрошить виргинские суда. Главная ошибка Черной Бороды как раз и заключалась в том, что он грабил корабли соседней колонии и в конце концов так разозлил губернатора, что тот объявил пиратам войну; нас же никто не сможет ни в чем упрекнуть. Только подумайте, парни: мы станем контрабандистами, которые не будут ничего красть!

— Но ведь это же будет нечестно, госпожа Бонни! — проговорил Полубородый и усмехнулся. Его слова вызвали дружный смех. Да, те же самые люди, которые всего два часа назад жаждали ее смерти, теперь были готовы следовать за ней хоть на край света. «Да благословит Господь их простые души!» — подумала Энн.

Константайн внимательно разглядывал двухмачтовый люггер.

— Я, конечно, плохой моряк, но мне кажется, что это судно больше подходит для каботажных рейсов, — заметил он. — Не представляю, как вы доберетесь на нем до берегов Америки.

Энн кивнула.

— Ты прав, но если мы не сумеем захватить с его помощью более подходящее судно, значит, мы не достойны называться членами Братства. — Она пристально посмотрела на него. — Не бойся, я не собираюсь нарушать закон, пока мы не высадим тебя в Саванне Ла Map. Твое имя должно оставаться незапятнанным, к тому же я не хочу, чтобы из-за меня ты снова подвергался опасности.

Константайн наморщил свой обезьяний нос-пуговку.

— Знаешь, мне будет не хватать опасностей и приключений. Ну, почти не хватать… — Он взглянул на нее вопросительно. — Скажи, Энни, а ты не хотела бы поехать со мной в Англию? Я не богат, но у меня есть небольшое имение под Лондоном, а моего наследства вполне хватит на двоих. Я мог бы сделать тебя респектабельной женщиной!

Энн была тронута и, наклонившись, поцеловала его. Пираты загоготали, но Энн круто обернулась к ним и улыбнулась зловещей улыбкой тигрицы, которая еще не завтракала.

— Сегодня, — отчеканила она ледяным тоном, — я уже отправила в ад одного человека, хотя он и был неуязвимым. Может, кто-нибудь из вас хочет последовать за ним?

Этого оказалось достаточно, чтобы пираты прикусили языки, и Энн снова повернулась к Константайну.

— Нет, Тоби, — печально сказала она. — Респектабельность — это не для меня. Должно быть, ты невнимательно читал книгу капитана Джонсона, иначе бы сам все понял.

Он протянул руку.

— Даниель совсем тебя не знал. Когда он писал книгу, то опирался, главным образом, на слухи, моряцкие истории и объявления о награде за твою поимку. Кто знает, какую судьбу он бы выдумал, если бы узнал тебя, как я!..

Энн взяла Константайна за руку и подошла с ним к линии прибоя. Над ними чуть слышно шелестели прохладные пальмовые ветви, под безмятежным голубым небом серебрился могучий Океан.

— Я сама не знаю, каким будет конец моей истории, но уверена, что этого не смогут предсказать ни ты, ни твой Даниель и никто другой!

Быть может, это были глупые слова, однако в эти мгновения Энн верила в то, что говорила. Но куда более важным ей казалось, что она не испытывает желания спросить, кто забрал себе фляжку Ната Виски и осталась ли там хоть капелька спиртного. Впервые с тех пор, как она в последний раз стояла вместе с Мэри на поскрипывающей палубе «Уильяма», Энн не хотелось выпить.

Перевел с английского Владимир ГРИШЕЧКИН

© Ian McDowell. Under the Flag of the Night. 2004. Публикуется с разрешения автора.

Евгений Бенилов

Уносящий воспоминания

— Добрый вечер, мессир!

Фонарщик кланяется: колокольчик на его шляпе негромко звенит, седая борода касается земли. В руках у него длинный шест, на конце шеста — горящая свеча… капли расплавленного воска шипят, падая на влажные плиты тротуара. Свет только что зажженного фонаря смешивается с туманом, образуя вокруг нас желтую матовую сферу.

Я киваю в ответ.

— Как поживаешь, старик?… Как твоя семья?

— Вашими молитвами, мессир. Вашими молитвами. Он кланяется еще раз — а я прохожу мимо, вновь погружаюсь в туман. Металлические набойки на подошвах моих ботфортов цокают по тротуару, одетая в ножны шпага глухо звякает, отсчитывая незажженные фонари. Один, два, три… Позади, кряхтя и вздыхая, бредет фонарщик: вот он остановился, вот я слышу тихое шипение газа, затем хлопок вспыхнувшего пламени. Слабые желтые отблески ложатся на влажный тротуар.

Я сворачиваю на улицу Оружейников — пространство между домами заполнено туманом и лунными лучами. Справа от меня маячит тонкая, как игла, башня Ратуши; еще сотня ярдов, и я у резиденции бургомистра. На втором этаже в крайнем окне горит свет… Чья это спальня? Кажется, младшей дочери бургомистра, малютки Гретхен. Я зажмуриваюсь, вызывая в памяти лицо девочки: круглые голубые глаза, белые локоны, аккуратно причесана, хорошо воспитана. Что случилось с бедным ребенком?…

Я открываю дверь дома, неслышно поднимаюсь по устланной ковром лестнице. На стенах — свечи в массивных бронзовых канделябрах и картины в массивных золоченых рамах. Давно умершие люди провожают меня высокомерным взглядом: вот первый бургомистр города, герр Стокастикус (неисправимый скряга), а вот предпоследний, маэстро Макарони (пьяница и бабник — упокой, Господь, его нечестивую душу). Я поднимаюсь на второй этаж, иду по коридору, отворяю дверь угловой спальни и вижу: справа — полки с куклами, слева — книжный шкаф и ученическая парта. На парте лежит «Наставление благочинной девице», фолиант 2 — золоченые буквы на корешке книги поблескивают в полумраке. В воздухе висит нежный запах высушенных роз. В углу венецианское зеркало в полный рост — я вижу собственное отражение: высокая худая фигура в сером плаще до подбородка, лицо скрыто тенью широкополой шляпы с обвисшим от сырости пером.

Кровать Гретхен расположена у окна, под тяжелым бархатным пологом. На стуле аккуратно сложено кружевное платье. Девочка спит на боку, подложив ладошки под щеку… брови малютки нахмурены, тени ресниц дрожат на бледной коже. На подоконнике горит керосиновая лампа под красным абажуром, бросая багровые отблески на клубящийся за окном молочный туман.

Я присаживаюсь на край кровати, кладу холодную руку на лицо спящего ребенка — девочка вздрагивает, но не просыпается. Как лепестки цветка, я отрываю от себя ощущения: вот я уже не сижу в спальне Гретхен, вот я уже не обоняю запаха роз… Наконец я полностью теряю связь с миром и слышу высокий чистый звук — будто кто-то провел смычком по струнам виолы: это я втягиваюсь в душу ребенка, бесплотным облачком растворяюсь в уютном, маленьком мирке. Лишенный зрения, слуха, вкуса, обоняния, я ощупываю потаенные закоулки детской души — затаив дыхание, едва касаясь кончиками пальцев. Вот здесь — все хорошо, и здесь тоже… но вот здесь… звук виолы становится ниже и начинает вибрировать.

Вокруг меня трепещет воспоминание: маленькая девочка вбегает в комнату, устремляется к розовой корзинке, гладит белого пушистого котенка. Но тот не шевелится: крошечное тельце застыло, будто деревянное. «Мама! — тревожно зовет девочка. — Что случилось с Пушинкой?…»

Я вбираю в себя, впитываю воспоминание, очищаю от него детскую душу — сначала исчезает окоченевшее тело зверька, потом розовая корзинка. Двигаясь от настоящего к прошлому, я стираю котенка из памяти Гретхен: вот растворяется блюдце китайского фарфора, из которого Пушинка пила молоко, а вот исчезает щетка, которой девочка почесывала нежную белую шерстку. Вскоре я добираюсь до самого начала: вижу, как служанка приносит корзинку с котенком с рынка — еще секунда, и память ребенка чиста.

Я делаю усилие и выныриваю из души девочки… снимаю руку с лица Гретхен: лоб ее разгладился, ресницы не дрожат. Я гашу лампу на подоконнике и, стараясь не скрипеть половицами, выхожу в коридор. Пламя свечей в настенных канделябрах колеблется от сквозняка, толстый ковер впитывает звуки шагов. Дом кажется спящим, но я знаю: за дверью каждой спальни бодрствуют люди. Затаив дыхание, лежат они в темноте, ждут, пока я уйду. Отсчитывают мгновения громкими, как взрывы петард, ударами сердец.

Я спускаюсь по лестнице, без скрипа открываю и без стука закрываю входную дверь, погружаюсь в туман. Фонарь у подъезда уже горит — видать, фонарщик обогнал меня опять.

Я запахиваю плащ, нахлобучиваю шляпу, иду по улице Оружейников. Куранты Ратуши начинают бить — протяжные звуки плывут над остроконечными черепичными крышами заунывной вереницей. Один, два, три… девять, десять, одиннадцать. Рано засыпает наш город, рано засыпает и поздно встает.

Я выхожу на рыночную площадь: справа темнеют лотки торговцев овощами и фруктами, слева — мясной павильон. Факелы у входа на Старый мост мерцают сквозь туман; я лавирую между рыночными лотками, глядя на факелы, как на огни маяка. Набережная встречает меня сыростью и журчанием воды; капли росы блестят на гранитном парапете, будто бриллианты. Я вхожу на мост — внизу, сквозь клочья тумана, проглядывают черные воды Эйвона. Факелы на другом конце моста трепещут, как огромные бабочки — желтые полотнища пламени смешиваются с молоком тумана… я прохожу между факелами, сворачиваю на улицу Ткачей. Впереди фонарщик зажигает очередной фонарь — так и ходим мы друг за другом каждую ночь по темному городу.

— Добрый вечер, мессир! — фонарщик склоняется в поклоне.

Кивнув в ответ, я иду мимо… вдруг, повинуясь внезапному порыву, оборачиваюсь.

— Скажи, старик, — слова мои плывут по воздуху, как кольца табачного дыма, — почему ты никогда не просишь избавить тебя от дурных воспоминаний? Почему не зажигаешь лампу в своем окне?

Прячет глаза фонарщик, смотрит куда-то вбок.

— Потому что я всегда иду впереди вас, мессир, — кривая улыбка появляется на его тонких губах. — Потому что работа моя — зажигать фонари на вашем пути, а не у себя дома.

— Не уходи от ответа, старик! — раздражение делает мой голос хриплым. — Почему ты не хочешь избавиться от боли разочарований и потерь?

— Потому что боль дана мне Богом.

— Дана Богом?… — удивляюсь я. — Зачем?

— Боль предупреждает об опасности, мессир.

Несколько секунд я размышляю.

— Ты говоришь о физической боли, старик, — говорю я наконец. — О какой опасности предупреждает боль, жгущая сердце отца после смерти дочери?… Что случится плохого, если муж забудет вкрадчивые объятия сбежавшей от него жены?…

Фонарщик поднимает взгляд, дерзко смотрит мне в глаза.

— Можно ли стать счастливее, забыв умерших родителей и погибшего ребенка?… — парирует он вопросом вопрос. — Можно ли стать мудрее, забыв о предателе-друге и изменнице-жене?… Можно ли остаться великодушным, стерев из памяти причиненные тебе унижения?…

— При чем здесь унижения? — с нарастающей злостью говорю я. — То, что я делаю для граждан этого города, сродни услугам врача. И если, удаляя опухоль, ему приходится вырезать пораженный орган целиком — это всего лишь печальная необходимость… Забирая плохие воспоминания, я делаю людей счастливее!

— Вы делаете их слабее, мессир! — забывшись, фонарщик возвышает голос. — Даже сталь, наитвердейший металл, надо закалять, не то что людей… а то вырастут детьми — инфантильными, эгоистичными. Состарятся и умрут детьми.

— Закалять людей?… — я пытаюсь рассмеяться, но издевательский хохот застревает в горле колючим хрипом. — Ты посоветуй это акушеру, дающему роженице веселящий газ… ведь он — как и я — дарует страждущим целительное забвение!

— Тогда почему, мессир, у твоих подданных бездумные, пустые глаза? — фонарщик усмехается мне в лицо. Пламя свечи на кончике его шеста прокалывает туман, как наконечник копья.

— Что ты несешь, неблагодарный пес?! — гнев взрывается у меня в висках, рука сжимает эфес шпаги. — Еще одно слово, и ты пожалеешь, что родился на свет!

— Я не боюсь вас, мессир, — старик глядит на меня с презрительной жалостью. — Для того, чтобы покарать за горькую правду, вы слишком великодушны.

Он поворачивается и теряется в тумане, смешанном с темнотой. Звуки его шагов долго висят в воздухе… потом растворяются без следа.

Пытаясь успокоиться, я глубоко вдыхаю холодный, сырой воздух. Пью густой, как сливки, туман. Глупо приходить в бешенство из-за болтовни простолюдина! Слова его рождены невежеством… чернь не доверяет ни пророкам, ни докторам, ни волшебникам.

Завернувшись в плащ, я иду по ночной улице. Мимо плывут слепые окна домов, наглухо запертые двери; светя бездонным желтым глазом и опасливо озираясь, дорогу перебегает серая тщедушная кошка. Но вот впереди появляется и постепенно приближается огонек — я вижу освещенное окно: это дом старой Гиметт, вдовы кровельщика Жака. Я подхожу к парадному, берусь за дверную ручку… после секундного колебания вхожу.

Внутри темно и душно. Из-под двери справа от меня сочится тусклый свет — натыкаясь на мебель, я иду туда…

Половину спальни занимает кровать: старая Гиметт сидит на постели, откинувшись спиной на подушку, закутавшись в простыню. Изрезанное морщинами лицо и распущенные седые космы делают ее похожей на ведьму. Лампадка теплится под висящим на стене распятием. Старый облезлый пес лежит на полу, понуро глядит гноящимися глазами.

— Чем я могу помочь тебе, Гиметт? — спрашиваю я, садясь на край постели.

— Я не могу больше плакать, мессир, — голос старухи тускл, как свет ее лампадки, как взгляд ее пса. — Хочу забыть Жака.

Комната забита почерневшей от времени колченогой мебелью. Неровный пол покрыт разводами, оконные занавески серы от пыли: грязь — визитная карточка бедности.

Я поднимаю руку, чтоб положить старухе на лицо… но в нерешительности опускаю.

— Скажи мне, Гиметт, — голос мой неуверен и хрипл, — а не жаль тебе воспоминаний молодости? Ведь сотру я из твоей памяти не только смерть мужа, но и ваш первый поцелуй… забудешь ты и день свадьбы, и первую брачную ночь.

Взгляд водянистых глаз старухи прям и тверд.

— Жалко мне, мессир, воспоминаний молодости — да только нет их у меня: время и старость стерли их много лет тому назад. Помню я лишь нищету да болезни, помню предсмертный хрип умирающего Жака… — тонкие, бесцветные губы Гиметт кривятся и дрожат.

— А как посмотришь в лицо сыну? — спрашиваю я. — Что скажешь, если спросит об отце?

— Не спросит, мессир, — глухо отвечает старуха. — Потому что завтра вечером и сам он поставит лампу на подоконник своего окна.

Несколько секунд мы молчим.

— Я вижу, вы сомневаетесь, мессир?… — в голосе Гиметт слышно удивление. — Не стоит, ведь я прошу вас сама…

«Они всегда просят сами, — повторяю я про себя. — Какое право я имею отказать страждущим?…»

Старуха берет мою руку и кладет себе на лицо.

Я иду вдоль прямой, как стрела, аллеи, по ее сторонам растут прямые, как свечи, кипарисы. В воздухе висит мельчайшая морось… она смешивается с туманом, образуя густую, вязкую смесь. На лице у меня — влага, отсыревшая одежда липнет к телу. На валуне, выступающем из земли возле поворота к конюшне, сидит мокрая, нахохленная ворона.

Из тумана проявляются тяжеловесные очертания замка; я поднимаюсь по широким ступенькам, толкаю массивную дверь. Раздается громкий скрип… нужно будет приказать слуге смазать петли. В замке холодно; сбросив мокрый плащ на пол, я иду в кухню. Там теплее и пахнет свежеприготовленной едой: на плите стоит жаровня с тушеным гусем, на столе — блюдо с маринованными артишоками и бутылка кларета. Будить кухарку не хочется… я отламываю гусиную ножку, придвигаю к столу табурет, сажусь. Ем вкусную, сочную гусятину с солоноватыми артишоками, запиваю терпким кларетом.

Часы на южной башне замка бьют четыре.

Я вытираю жирные руки салфеткой, поднимаюсь в спальню. На тумбочке горит керосиновая лампа, уголок одеяла приглашающе завернут. Я чищу зубы толченым мелом с египетскими благовониями, стаскиваю ботфорты, раздеваюсь, бросая одежду на пол, гашу свет. Грелка, вложенная горничной в постель, все еще теплая — греет мне замерзшие ноги…

И лишь только я закрываю глаза, могучая, слепая сила возносит меня до небес и тут же швыряет в бездонную пропасть. Отнятые у людей воспоминания мечутся в воздухе, как черные, уродливые вороны — камнем я лечу сквозь их стаю… глубже, еще глубже. Призрачные образы давно умерших родителей и детей бросаются мне в лицо, глумливые рожи обманщиков и негодяев кружатся бесконечным хороводом. Впитанные за три века чужие воспоминания бьются в моей груди, нарушая биение сердца, грузно ударяясь в ребра… Господи, почему я никогда ничего не забываю?!

А в самом низу, под слоями чужой памяти, затаилось еще одно воспоминание, мое собственное — самое черное, самое тяжелое. То, что уже триста лет гонит меня по ночам в город… я силюсь открыть глаза, вырваться на волю, но оно наваливается сверху, не дает дышать.

Я вижу высокого худого человека, скачущего по горной тропе, беспрестанно погоняющего коня. На одежде путника — слой заморской пыли; в притороченном к седлу мешке — изделия заморских мастеров: платиновые серьги для любящей жены, фарфоровая кукла для любимой дочери. Наконец он видит свой дом — под сенью сосен, у подножия водопада. Но почему завяли цветы перед крыльцом?… Почему разбросанные по траве игрушки потускнели, будто лежали под солнцем много дней?

Всадник спешивается, привязывает поводья к перилам крыльца — звеня шпорами, вбегает в дом. Но никто не встречает его. Странный тухло-сладкий запах не дает дышать, дурманит голову.

Влекомый запахом, путник входит в спальню и видит жену: лицо женщины застыло в гримасе страха и отвращения, на шее — ожерелье из синяков, обнаженное тело покрыто трупными пятнами. Изорванная одежда валяется на полу…

Я стараюсь вырваться из липких объятий воспоминания, но оно сильнее меня… тянет меня обратно. Я вижу, как путник вбегает в детскую и глядит на окровавленную постель дочери… горло мое стягивает судорога, по щекам текут бессильные слезы.

Хотел бы я, чтобы кто-нибудь стер мои воспоминания…

ВИДЕОДРОМ

ИНТЕРВЬЮ

«Продукт наивного содержания»

Молодежная комедия «Зови меня джинн» довольно широко прошла по экранам Москвы и других городов России и Украины, проданы права на прокат фильма в другие страны… Это неплохое достижение для сказочно-фантастической картины российского производства. О своем фильме рассказывает режиссер Илья ХОТИНЕНКО.

— Кому первому пришла в голову мысль снять кино про джинна?

— Авторы идеи фильма Валерий Былинский и Николай Анашкин принесли на студию сценарий. Он был запущен в разработку, пригласили меня и опытного сценариста Илью Аренева.

— Сюжет картины основывается на каком-нибудь литературном произведении или оригинален?

— По крайней мере, на «Хоттабыча» он не похож… Три студента в канун Нового года скучают: денег нет и празднество не получается. Вдруг один из них открывает банку с газировкой, и оттуда возникает джинн — в костюме сноубордиста и с бейсбольной битой, весь такой крутой и навороченный. Ура, все идеи могут быть реализованы! Но джинн (его роль играет режиссер фильма «Бумер» Петр Буслов) не так уж прост — если он что-то материализует, то это «что-то» где-то исчезает. Таким образом у наших героев появляются «ограбленные» недоброжелатели. Начинается заваруха в индийских пляжных пейзажах…

— А зачем надо было ехать для съемок в Индию? Не проще было отправиться, скажем, в Сочи?

— Но ведь это джинн!!! Как он может поехать в Сочи? С ним можно полететь на Луну, перенестись в Рио-де-Жанейро, в Антарктиду, ну, или в Индию, на Гоа!

— Большинство молодежных комедий нарочито реалистично, а юмор в них не поднимается выше пояса… Насколько, по-вашему, современной молодежи близка фантастическая условность?

— Есть примеры и фантастических молодежных комедий — скажем, «Брюс всемогущий»… Прокат нашей картины не так успешен (хотя, конечно, в десятку самых кассовых российских картин мы попадаем). Так что, например, «Бумер» нашей молодежи гораздо ближе, чем такая вот легкая, красиво снятая сказка. Но идти в сторону «сисько-попковых» молодежных комедий мне как режиссеру совсем не интересно. Вот мы и сделали такой продукт наивного содержания, который не стыдно показать зрителям… Мне проект интересен и с «лабораторной» точки зрения — в процессе работы мы смогли опробовать всякие компьютерные новшества.

— Да, в картине неплохая 3D-анимация…

— Ну, железо-то везде одинаковое, а дальше — креатив!.. Наши парни и работают с энтузиазмом, и просят недорого. Но пока есть много технологических трудностей — с перегоном «цифры» на пленку, с цветокоррекциями… Все это нужно учиться делать. Пора выкарабкиваться из киноболота… После «Джинна» я могу браться хоть за «Звездные войны» — были бы идеи…

— В вашем творчестве это первая сказка… До того были комедия «Лицо французской национальности», историческая картина «Золотой век»…

— Еще я снял экспериментальный фильм «Одиссея. Год 1989». В нем присутствовали элементы условности…

— Вы намеренно пробуете разные жанры?

— Мне действительно интересно пробовать разное. Вот только боевиков я не снимал, с удовольствием поучаствовал бы в тендере на режиссера фильма «Антикиллер-3».

— Способен ли российский кинематограф вернуть себе тот приоритет в области сказочного и фантастического кино, который был во времена Роу, Птушко, Клушанцева?

— Если это и возможно, то только благодаря энтузиазму каких-то отдельных личностей. Потому что какая-то финансовая модель всего этого просто отсутствует, с точки зрения денег — это все бессмысленно. Дальше нашего «Джинна» в ближайшее время ничего никуда не пойдет. Что-то более масштабное сейчас может себе позволить только Первый канал — и то один-два фильма в год. Небывалый успех «Ночного Дозора» — это уникальный, единичный случай. Такой успех мог раскачать только ресурс Первого канала, больше никто не в состоянии подкрепить выход своей картины столь мощной рекламной кампанией. Вот и нашему фильму очень не хватает серьезной и правильной рекламной поддержки… За миллион-то мы перевалили, но могли собрать и больше.

— Присутствует ли в ваших творческих планах сказка или фантастика?

— У меня есть развернутый синопсис картины под названием «Медведила». Это пародийный перенос на российскую почву сюжетов картин «Годзилла» или «Кинг Конг» — про медведя размером с небоскреб, который, пройдя через всю страну, появляется в Москве. Это будет и фильм-катастрофа и комедия — по настроению близкие к бартоновскому «Марс атакует». Сейчас я веду переговоры с разными студиями.

Беседовал Андрей ЩЕРБАК-ЖУКОВ

РЕЦЕНЗИИ

Тринадцатый район

(Banlieue 13)

Производство компаний Europa Corp., TF1 Films Productions и Canal+ (Франция), 2004. Режиссер Пьер Морель.

В ролях: Сирил Раффаэлли, Дэвид Бель, Тони Д'Амарио, Биби Насери и др. 1 ч. 25 мин.

Трейсеры, умело скачущие по стенам высоток, воспетые Бессоном еще в первых «Ямакаси», снова возвращаются в стильном и чертовски элегантном боевике.

Париж, второе десятилетие XXI века. Бандитская группировка во главе с Тахой (в этой роли снялся соавтор сценария Биби Насери) полностью подмяла под себя несколько городских кварталов. В отместку правительство приняло гениальное в своей простоте решение — обнести весь район бетонной стеной.

Но не все жители района подчиняются Тахе. Один из восставших, Лейто, вступает в борьбу с коррумпированными чиновниками и мафией и попадает в тюрьму, откуда через полгода его освобождает крутой спецназовец Дэмиен. Полицейский получил приказ обезвредить бандитов и самого Таху, умудрившихся украсть у французского правительства водородную бомбу. Дэмиену и Лейто дано 23 часа на спасение двух миллионов человеческих жизней…

Фантастика на этом заканчивается. Все остальное — сплошной экшн. Стрельба, погони, умопомрачительные прыжки профессиональных акробатов и каскадеров. Глядя на них, паутинистый спайдермен заскулил и захныкал бы от зависти.

Однако каждый кадр фильма не только вторичен (после карпентеровских побегов из Нью-Йорка и Лос-Анджелеса), но и заполнен глуповатыми, невыразительными диалогами. И все-таки лента снята красиво — несмотря на сотни раскиданных в бетонных джунглях трупов, груды дырявых, как дуршлаг, и искореженных «пежо».

Думаю, известным ранее каскадерам теперь привалит работы — наверняка виртуозные попрыгунчики из «Тринадцатого района» будут у режиссеров нарасхват.

А там, глядишь, может, и появятся у них серьезные, характерные роли…

Вячеслав ЯШИН

Электра

(Elektra)

Производство компаний 20th Century Fox, New Regency Pictures и Marvel Enterprises, 2005. Режиссер Роб Боуман.

В ролях: Дженифер Гарнер, Горан Виснич, Кирстен Прауд, Теренс Стамп, Кэри Хироюки-Тагава и др. 1 ч. 37 мин.

Как это принято на фабрике грез, из кассового фильма после бурного успеха следует выжать все, что можно. Если выпустили на экраны масштабный блокбастер — продюсеры берут второстепенного героя (как это было, например, с «Женщиной-кошкой» или «Карателем») и ваяют нового супергероя или героиню.

Впрочем, если лента провалилась в прокате, продюсеров все равно не остановить.

Так, невинно и скоропостижно убиенная Электра Начиос, подружка главного героя в «Сорвиголове», была реанимирована для нового сценария. Оживленная слепым мастером кимагури (это такое восточное умение частично предвидеть будущее) и обученная им в лучших традициях ниндзюцу, девушка становится наемной убийцей. Изгнанная из монастыря, она перебивается случайными заработками киллера. Однажды Электра получает заказ — ликвидировать симпатичного соседа и его дочку. Это часть операции тайного японского синдиката «Орден Руки», задавшегося целью заполучить в свои лапы некий Дар. Терзаемая вопросами морали и чести, наемница Электра Начиос решает встать на сторону своих клиентов и противостоять ниндзя-синдикалистам.

Несмотря на приятную глазу графику, эксперимент по воскрешению симпатичной девушки-гречанки не совсем удался — и уж точно, не по вине исполнительницы. Красотка старалась вовсю: прыгала, фехтовала ножами-трезубцами «сао» и пиналась как заправская ниндзя. Но так же, как и «Сорвиголова», лента провалилась в прокате.

Фильм Роба Боумана, снятый по откровенно посредственному сценарию, сляпанному из многочисленных клише, изжил себя еще до начала съемок. Да и партнер мисс Гарнер по сериалу «Шпионка» Квентин Тарантино в своей дилогии успел снять Уму Турман в роли Невесты несколько раньше. Чем невольно «подставил» авторов «Электры». Две ленты сходны не только сюжетом, но и подбором актеров. А смотреть третью часть «Убить Билла», но с другими актерами, согласитесь, тяжеловато.

Вячеслав ЯШИН

Маньчжурский кандидат

(The Manchurian Candidate)

Производство компаний Paramount Pictures и Clinica Estetico, 2004. Режиссер Джонатан Демме.

В ролях: Дензел Вашингтон, Лив Шрайбер, Мерил Стрип, Кимберли Элис и др. 2 ч. 9 мин.

Оказывается, еще во время войны в Корее советские спецслужбы изобрели методику промывания мозгов и зомбирования личности. В человека закладывалась психологическая бомба — и в любой момент, услышав кодовую фразу, он становился марионеткой, послушным и управляемым убийцей. Но не только убийство было целью русских. Появилась возможность создавать полностью подконтрольных политиков. И однажды в Корее пропала, а через три дня непонятным образом объявилась группа американских солдат капитана Марко. А через некоторое время член этой группы герой войны сержант Рэймонд Шоу начал стремительно подниматься по политической лестнице, метя в вице-президенты. Но странные сны не дают покоя Марко и остальным воинам…

Эту историю в далеком 1962 году поведали читателям и зрителям писатель Ричард Кондон и режиссер Джон Франкенхаймер в одноименных романе и фильме «Маньчжурский кандидат». Фильм уже стал классикой мирового кино, тем более, что роль Марко исполнил блистательный Фрэнк Синатра.

В наше время уже классик современной режиссуры Джонатан Демме (лауреат «Оскара» за «Молчание ягнят») решился рассказать старую историю на новый лад. Нет уже советских спецслужб, есть завязанная на мировой терроризм могущественная корпорация «Маньчжуриан Глобал» (это оправдывает название фильма, ибо никакой Маньчжурией сейчас уже, естественно, и не пахнет). Вместо корейских джунглей — кувейтские пески, предтеча «Бури в пустыне». Вместо белокожего Синатры — негритянская звезда Дензел Вашингтон. Вместо «промывания мозгов» — вживленные в мозг суперчипы. Но суть не очень поменялась. Нам наглядно демонстрируется, как можно при желании привести к власти марионетку. Даже во всемогущих США, так хорошо отработавших систему установки собственных марионеток в странах бывшего соцлагеря и даже в остатках лагеря бывших идеологических противников. Но революция — это сложно и дорого, а вот новые компьютерные технологии стремительно дешевеют.

Тимофей ОЗЕРОВ

ПИСАТЕЛИ О КИНО

Средиземье без границ

Полные режиссерские DVD-версии каждого из фильмов трилогии «Властелин Колец» ожидались любителями фэнтези с не меньшим нетерпением, чем премьеры оригинальных кинофильмов. Теперь, когда наконец вышла в свет режиссерская версия третьей части фильма, можно сделать вывод, что Питер Джексон предложил публике два разных варианта одного и того же произведения. Произведения эти сравнивают «почетные компаративисты» раздела «Видеодром» писатели Марина и Сергей Дяченко.

Некоторое время назад (а точнее — два с лишним десятилетия) безвестный юноша восемнадцати лет от роду сел в поезд, чтобы отправиться из Веллингтона, столицы Новой Зеландии, куда-то по своим делам через весь Северный остров. Поезд шел двенадцать часов. В качестве дорожного чтения молодой человек взял с собой очень толстую книгу (ехал он, вероятно, днем и не хотел скучать, разглядывая в окно такие прекрасные, но такие знакомые ландшафты).

Выбор той дорожной книги изменил всю его жизнь. И нашу в некоторой степени тоже.

В середине пути, изредка отрывая от текста ошалелые глаза, он смотрел в окно и видел все то, что и мы с вами уже видели — зеленые холмы и заснеженные горы, равнины, озера и реки, облака. И неожиданно для себя понял, что страна, о которой написано в книжке, и страна, по которой тянется в данный момент его поезд, — одно и то же.

Так говорит легенда. Как было на самом деле — мы не знаем.

Даже самая долгая дорога всегда подходит к концу.

Свершилось. Все три фильма трилогии «Властелин Колец» последовательно вышли — сперва на экраны кинозалов, где утонченный фанат подвергается испытанию запахом соседского попкорна, потом, в расширенном варианте, на маленькие экраны наших телевизоров, компов и домашних кинотеатров (у кого они есть). Теперь всякий — любитель Толкина и просто зритель — может смотреть, судить и сравнивать версии.

Зачем нужна так называемая расширенная режиссерская редакция? Да затем, что редкая птица просидит в кресле кинотеатра двести пятьдесят минут без перерыва. Будь она, птица, хоть трижды энтузиастом. В то время как (и мы не устанем это повторять) дорогую экранизацию делают возможной не фанаты, на память знающие «Сильмариллион», а простые граждане, явившиеся на «Властелина Колец» в перерыве между «Матрицей» и «Шреком». Заставить «непрофильных» зрителей массово покупать билеты на кино в три часа длиной — гражданский подвиг. Заставить их провести в кинотеатре четыре часа без продыху — уже преступление.

Тут мы упираемся в некую джексоновскую особенность, которую вполне можно назвать феноменом. Дело в том, что фильм снимался не только для кассы. Фильм (в том числе) снимался своими для своих. И все, что было принесено в жертву особенностям мирового кинопроката — атмосфера, детали, подробности, — вернулось к благодарному зрителю в заново созданном фильме.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПРЕДНАЧАЛЬЕ

Отлично помним, какие нападки, зуботычины, споры и даже ссоры имели место сразу после выхода на экраны «Братства Кольца». Джексону вменяли в вину:

«Мало Средиземья»;

«Слишком много драк, это голливудский экшн, а не эпическое кино»;

«Это не Толкин».

Наконец, выдвигался (и сейчас выдвигается) аргумент, на который просто нечего возразить: фильм убивает в каждом зрителе, читавшем книгу, свое собственное Средиземье. А если зритель книги не читал — то у него никогда и не будет возможности увидеть Арагорна и Гэндальфа такими, какими их создало бы его, зрителя, воображение. (С одной стороны, можно только вздохнуть и развести руками: что же теперь, и картинки в книжках никогда не рисовать? С другой стороны, вот и ясно стало, почему в фильме Джексона так и не случилось Тома Бомбадила. Это для того, чтобы каждый следующий читатель заново его придумывал!)

После выхода расширенной версии многое стало на свои места.

Во-первых, добавлены сцены и эпизоды (всего плюс тридцать минут экранного времени к первому фильму). Причем, совершенно новых «врезок» сравнительно мало — только шесть, — и они, как правило, невелики. Вот Бильбо садится писать книгу своего путешествия, открывает чистый лист, и зритель узнает о хоббитах гораздо больше, чем знал до того. Шир — воплощение счастья для жизнелюбивой хоббитской души: умиротворенная красота домишек и огородов, много вкусной еды, питья и начинки для трубок. Неторопливо чередуются жанровые сценки с участием соотечественников Бильбо, их жен, детей и домашних животных, и на всем этом лежит отсвет такой теплой авторской иронии, уюта и покоя, что и зритель готов почувствовать себя хоббитом — хоть на короткое время.

Здесь точка отсчета. Источник воспоминаний о Доме, приведенный, как нам кажется, в полное соответствие с духом толкиновской эпопеи.

К первой «восстановленной» сценке по настроению примыкает другая — гульня в трактирчике «Зеленый дракон». Пиппин и Мерри пляшут на столе (этот танец они повторят через много часов экранного действа на другом столе, в Золотом Чертоге Эдораса, символизируя тем самым неувядающее хоббитское жизнелюбие).

Третья новая сцена — появление эльфов в лесу, где как раз готовят походный ужин Фродо и Сэм. Удивительно красивый эпизод, разом обогащающий всю «легендарную» линию. Эльфы уходят в Серые Гавани, чтобы покинуть Средиземье навсегда (точно так же, неторопливо и с песнопениями, пойдет в третьей части Ар-вен). Третья эпоха уже заканчивается, эльфы уже покидают этот мир, а Фродо и Сэм глядят на них из укрытия. «Сам не знаю, почему, но мне от этого грустно», — говорит Сэм.

Здесь же — первая попытка Сэма заснуть вне мягкой постели, на земле, под открытым небом. «Нет, я никогда не привыкну так спать!»

Четвертый подарок зрителю — песня Арагорна, на тот момент Бродяжника, исполненная ночью, на болоте, во время привала. Он поет о Берене и Лутиэнь. О бессмертной, полюбившей смертного. Фанатам не надо объяснять, почему для него так важна эта тема. Для нефанатов напомним: у Арагорна в жизни совершенно та же ситуация. Его возлюбленная — эльфийка, которой предстоит выбрать между бессмертием и любовью.

Здесь же, в полумраке у костра, коротенький разговор Фродо и Арагорна: «Что с ней случилось, с этой женщиной?» — «Она умерла»…

Обратите внимание: Арагорн пел по-эльфийски, а Фродо тем не менее безошибочно вычислил, что речь идет о женщине! Сразу понятно, что Фродо — незаурядный хоббит.

Линия Арагорна продолжается в Ривенделле, у могилы матери. Коротенькая задумчивая сцена.

И наконец, Братство отправляется в поход — под символическим предводительством Фродо.

И за воротами Фродо тихонько спрашивает Гэндальфа, идущего следом: «А Мордор — это направо или налево?».

Подведем первый итог. Шесть добавочных самостоятельных сцен. Ни единой экстра-драки или заварушки (за исключением, может быть, одной тихой перепалки Арагорна и Боромира на Андуине). Только атмосфера, только детали; неторопливый ритм, даже некоторая созерцательность в противовес сценам борьбы и погони. Именно то, чего так недоставало экранной версии. Именно то, что не очень-то жалует обычный посетитель кинотеатра. Именно то, чего мы, скромные фанаты, так трепетно желали.

Но это не все. Более того, это только начало.

Еще двадцать эпизодов фильма существенно расширены по сравнению с экранной версией. По реплике. По фрагментику. По взгляду. И всюду, где есть дополнения, они «играют» в пользу мира, описанного Профессором. Превращают экшн-скороговорку («И тут он как выскочит! Как пальнет! Та-та-та! А тот в ответ как бахнет!») в неторопливый рассказ с абсолютно необходимыми, но не вошедшими в экранный вариант деталями. Помнится, едва ли не больше всего упреков после премьеры «Братства» досталось Гимли: гном, мол, придурковатый, комичный, условный, и как такой мог влюбиться в Галадриэль?!

А вот мог, оказывается.

«Я попросил у нее золотой волосок с ее головы. Она дала мне три». Браво, Джон Рис-Девис, сыгравший гнома Гимли! Вообще, сцена, где Галадриэль вручает путешественникам дары, представляется чуть ли не самой большой потерей для экранной версии.

А разговор Гэндальфа и Кольца на совете у Элронда? Эльфам физически плохо от звуков темной речи. «Никогда еще это наречие не звучало в Ривенделле», — пеняет Элронд. «Не сомневайтесь, — мрачно отзывается маг. — Еще зазвучит».

А Халдор, не желающий пускать Фродо в Лориэн, и его перепалка с Арагорном по-эльфийски — точь-в-точь разговор с неуступчивым таможенником!

А сцена, где Сэм читает собственные стихи в память Гэндальфа — о фейерверках. Гимли при этом храпит, и Арагорн изо всех сил хлопает по его изголовью, желая прервать столь непочтительный звук.

А… впрочем, подробное описание всех новых реплик, микросцен и находок не входит в наши планы. Подводя следующий предварительный итог, заметим: дополнения, внесенные командой в первый фильм трилогии, не просто делают его лучше — но создают новое качество. И всякие мелкие придирки-накладки, вроде Фродо, улепетывающего от конного назгула, и Глубинного Стража, имеющего привычку по-кошачьи играть с добычей, не только прощаются авторам фильма — прощаются с легким сердцем.

ВЕРНИТЕ ЭНТАМ ЭНТИХ!

В «Двух башнях», втором фильме трилогии, нам было подарено сорок две минуты дополнительного экранного времени, включающих, согласно аннотации, двести добавочных планов, Как и для «Братства Кольца», композитор Говард Шор записал к новому фильму дополнительные музыкальные фрагменты с Лондонским филармоническим оркестром. И, пожалуй, именно в случае «Двух башен» (или «Двух твердынь», что звучит приличнее) сравнение экранной и расширенной версий произвело на зрителя наибольшее впечатление.

Пятнадцать новых эпизодов! Девятнадцать расширенных. Причем, в отличие от первой части, речь идет уже не только об атмосфере и деталях. Возникают и углубляются целые сюжетные линии. Появляется новый персонаж — Денетор, наместник Гондора (в экранной версии Денетора «выпускают» только в третьей части фильма). Завязывается клубок отношений — наместника с сыновьями и братьев между собой. Ярче — хотя, казалось бы, куда уж ярче — становится Голлум, понятнее его отношения с Кольцом и с Фродо. Возникает, наконец, «тень» Тома Бомбадила — в эпизоде, где Пиппин и Мерри сначала пьют воду Фангорна, а потом старый вяз затягивает их под корни.

Нет смысла перечислять все добавочные фрагменты. Но среди жемчужин, придавших расширенной версии фильма новое качество, отметим (в порядке убывания произведенного впечатления).

1. Похороны Теодреда, сына Теодена. Эовин поет похоронный плач на староанглийском языке (Толкин определил язык Рохана как староанглийский, и «плач Эовин» был написан в том же размере, что и «Беовульф»). Пронимает до костей. Очень жаль, что эта сцена не вошла в экранную версию.

2. Сыновья наместника. Здесь снова появляется убитый в первой части Боромир. В воспоминаниях брата он остался таким, каким мы, зрители, его еще не видели — не озлобленный, не подавленный, не озабоченный тем, как бы половчее отобрать у Фродо Кольцо. Не умирающий — наоборот, жадный до жизни, пьяный победой. «Помни этот день, младший брат. Сегодня жизнь хороша».

Но недолго Боромиру радоваться. Денетор, его папаша, кому угодно отравит существование. И отправляется Боромир за Кольцом — как мы уже знаем, на смерть. «Помни этот день, младший брат».

3. Истинный возраст Арагорна. Комическая сцена с участием совсем не комических персонажей — Арагорна и Эовин. К сожалению, роханская принцесса оказалась никудышной хозяйкой — приготовленная ею похлебка выглядит столь неаппетитно, что Гимли (вот нюх у гнома!) моментально от нее отказывается. Но Арагорн — другое дело, он человек деликатный, а потому давится, но глотает под взглядами Эовин — и зрителей. И даже ухитряется похвалить. А Эовин и рада (даже Миранда Отто, сыгравшая Эовин, призналась, что в этот момент ее героиня ведет себя немного по-девчоночьи). Она стоит над Арагорном, заставляя того проявлять фамильную выдержку нуменорцев и доедать отвратительное хлебалово, весело болтает… и выясняет между делом, что великому воителю, оказывается, от роду восемьдесят семь.

4. Прощание Фродо и Фарамира. Вообще, Фарамир относится к персонажам, наиболее пострадавшим от рук монтажера в экранной версии фильма. От полноценной роли остались рожки да ножки — более невезучим оказался разве что его папаша Денетор, но об этом потом.

5. Пиппин и Мерри находят продуктовый склад Орхтанка. После всех этих боев и неприятностей так приятно снова вспомнить уютный Шир, пожевать, покурить, пошутить.

И наконец, отдельно от всех этих радостей стоит песня Древня об утраченных энтских женах. Какая эпическая грусть, какой вселенский лирический размах (у Древня специфическая манера говорить как на вдохе, так и на выдохе, что делает его речь по-особенному чужеродной, «древесной»), а в это время хоббиты засыпают и дрыхнут, развалившись в ветвях, и плевать им на переживания древнего энтского народа…

ИСТОРИЯ МИФРИЛОВОЙ КОЛЬЧУЖКИ

Два первых фильма трилогии приучили нас к хорошенькому. Конечно, мы ждали экранную версию и смотрели ее, отмечали достоинства и закрывали глаза на недостатки — но в глубине души ждали выхода «настоящего» фильма. Который восстановит упущенное, заполнит лакуны и позволит королю вернуться основательно, навсегда.

После экранного просмотра «Возвращения короля» мы мучились вопросом, вернее, целой серией вопросов. Куда девалась лошадь Арагорна в промежутке между первым выездом к Черным вратам и собственно атакой? Почему Гэндальф, ранее успешно отгонявший назгулов с помощью посоха, во время штурма Минас-Тирита этого не делает? Где Палаты Исцеления? Что там произошло между Эовин и Фарамиром?

Надежда на режиссерскую версию грела сердца весь долгий год. Не давали покоя слухи об эпизоде с Саруманом, который (эпизод, а не маг-предатель) трагически пал под монтажными ножницами. Душа ждала чуда: казалось, окончательный вариант «Возвращения» принесет с собой Бог весть какие открытия, заставит увидеть фильм по-новому, и праздник, к которому мы уже привыкли (были приучены) за три года, опять повторится в назначенное время, в назначенный час.

Праздник повторился. И оставил двойственное впечатление.

С одной стороны, дополнительного материала заявлено больше, чем в первых двух фильмах. Пятнадцать новых эпизодов, двадцать два расширенных. Появился Саруман — Кристофер Ли, «потерявшийся» в экранной версии (помнится, вокруг этого даже назревал скандал). Появился полнокровный, замечательный Денетор, наместник Гондора (актерскую работу Джона Нобла мы бы вообще отметили особо. Равно как и работу Бернарда Хилла, сыгравшего Теодена). Появилась символическая сцена на перекрестке — Фродо и Сэм натыкаются в зарослях на огромную статую, обезображенную орками. Голова каменного короля валяется отдельно, и ее оплетают белые цветочки (Ателас, надо полагать. «Королевская трава»). На минуту выходит солнце… «Смотрите, — говорит Сэм, — на короле опять корона!» Доброе предзнаменование. Как и одинокий цветок, ни с того ни с сего распустившийся на Белом Древе Гондора в разгар безнадежной битвы…

Вернулась на место сцена последнего марша по Мордору — когда Фродо и Сэма, переодетых орками, отловили местные командиры и решили призвать «в ряды». Гораздо понятнее стало состояние Фродо — укатали сивку крутые горки. После таких испытаний понятны и слабость его, и финальный слом — когда он надевает-таки Кольцо, вместо того чтобы бросить его в вулкан. И понятной становится судьба посоха Гэндальфа — маг не может гонять назгулов после того, как король-колдун уничтожил белый посох, едва не сожрав при этом его владельца…

Тщательно прослеживается судьба мифриловой кольчуги, полученной Фродо в подарок от Бильбо. На экране кольчуга спасала Фродо минимум дважды. Впервые в пещерах Мории, когда здоровенный тролль со всей дури ткнул хоббита копьем. Второй раз в башне Кирит Унгол, когда урукхаи Сарумана и мордорские орки передрались насмерть за право обладать «блестящей рубашкой». Хоббит, в отличие от кольчуги, смог ускользнуть от Темного властелина. Но Властелин умеет блефовать: перед Черными вратами посланец Саурона, чучело без глаз, но зато с большим неухоженным ртом, потрясает кольчугой, как аргументом: узнаете, мол?

Полнее стала сцена в подземелье, куда Арагорн, Леголас и Гимли забрались в поисках проклятой армии мертвецов. Добавились очень эффектные кадры — туман, тянущийся к людям словно бы костлявыми руками. Горы черепов, грозящих засыпать героев с головой. Наконец, фактический отказ предводителя мертвых служить Арагорну и момент, когда едва спасшиеся из подземелья человек, эльф и гном видят корабли умбарских пиратов на фоне подожженных прибрежных селений — видят и понимают, что все пропало и злодеев остановить не удастся…

На примере околомертвецких мытарств Арагорна хотелось бы поговорить вот о чем. И экранная («короткая»), и режиссерская («длинная») версии фильма смонтированы железно — по самым строгим драматургическим канонам. Смотрите: в экранной версии сцена в подземелье заканчивалась отчаянным вопросом Арагорна, обращенным к мертвецам: согласны ли? Пойдут ли на бой?

В ответ — молчание.

И повисал большой вопросительный знак, Драматургическое напряжение росло, и когда в разгар битвы на Пелленорских полях к Минас-Тириту прибывали корабли пиратов, зритель еще нё знал, кто в них. Он только надеялся… Надеялся… И не напрасно: вот счастливый поворот! На кораблях — уже не пираты, но Арагорн и войско мертвых!

В расширенной версии все подробнее. Главный мертвец отвечает оскорбительным отказом. Пираты тем временем уже сожгли все, что им встретилось на пути, и едут в Гондор с той же целью. В этот драматический момент мертвецы решаются выступить (они там, под горой, поразмыслили). Следует сцена захвата кораблей: так им и надо! И когда корабли прибывают в Минас-Тирит, зритель ликует: он-то знает, что сейчас произойдет!

Интересный психологический эффект: долгое ожидание разжигает жажду, которая почти никогда не бывает удовлетворенной до конца. Несмотря на множество подарков и находок, расширенная версия «Возвращения короля» все-таки оставляет привкус разочарования. Почему?

Вот сцена с Саруманом. Кристофер Ли — ходячая легенда. Соответствующая глава у Толкина поражает воображение: голос Сарумана порабощает рассудок, ломает волю. И ему верят, хотя он явно лжет… Существует, кажется, целая традиция сравнивать Сарумана с так называемыми «харизматичными» политиками. Если способность убеждать в том, что черное — это белое, есть разновидность магии, то Магией этой, к сожалению, владеют сейчас слишком многие…

Обычная претензия читателя, посмотревшего фильм — «Мне это виделось не так!» — к сожалению, в данном случае особенно актуальна. Сцена — красивая, точная, многое проясняющая — представляется функциональной. Это, скорее, обмен информацией, нежели «перемена участи».

Развязка с Гримой Гнилоустом перенесена из далекой Хоббитании на вершину Орхтанка. Завершены сюжетные линии Сарумана и Гримы (кстати, скептикам становится ясно, зачем Арагорн в свое время не позволил убить Гнилоуста — да чтобы тот прикончил Сарумана!). Но даже полет развенчанного мага с башни с последующим нанизыванием на зубчатое колесо отсылает нас к множеству голливудских фильмов, где злодеев умерщвляют подробно и изобретательно.

Долгожданные Палаты Исцеления. Сущая катастрофа — нет сцены «руки короля исцеляют»! Вместо того чтобы спасти Эовин и Мерри с помощью Ателаса (и утвердить себя Королем по праву), Арагорн просто работает сиделкой. Это лучше, чем ничего, но разве этого мы ждали?

Линия Эовин и Фарамира. Крохотная сцена, в которой оба говорят ожидаемые слова. Лучше бы они молчали! Лучше бы они сыграли то, что говорят!

Вообще, «ожидаемые слова», на наш взгляд, бич третьей части трилогии, особенно в расширенном варианте, Сцена разговора на привале Мерри и Эовин — милая, хорошо снятая и сыгранная, но ведь никак не обогащает действие, не привносит совершенно ничего нового. То, что хоббит не чувствует себя героем, но готов сражаться за близких — и сказано было не раз, и играется постоянно. Так зачем?…

«Возвращение короля» многократно обвиняли в излишнем пафосе. Нельзя сказать, что эти обвинения совсем уж несправедливы. С другой стороны, если вы ведете свою армию на превосходящего силамй противника — что вы ей, армии, должны говорить? Иронией тут не спасешься!

Вероятно, полководцы — и Теоден, и Арагорн — могли бы говорить поменьше. Но есть еще одна, важнейшая деталь. Тем, кто смотрел фильм в экранной версии в русском дубляже, следует сделать колоссальную поправку на голоса.

У Арагорна хрипловатый, мягкий, ни капельки не «поставленный» голос. Будущий король Элессар никогда не учился в театральном институте, не пел вокализы и не смотрел в детстве фильмы про Павку Корчагина. Он вдохновляет солдат на безнадежную битву не громогласно и не фальшиво. Пафосно — да. Но это естественный, благородный пафос.

Упомянув о дубляже, нельзя не вспомнить Древня. Вспомнить и содрогнуться: в самом начале «Возвращения короля» энт говорит по-русски как персонаж киносказки, явившийся из детства наших родителей. Эпическая сага моментально превращается в «Марью-Искусницу».

И напоследок — о трех финалах. Тут материал одолел Джексона; надо закончить Третью эпоху. Надо закончить хоббитскую историю. Наконец, надо закончить фильм…

Да, снимать «новый порядок» Сарумана в Шире Джексон и не пытался, и правильно сделал. Да, мир чуть не пошел прахом, а в Шире этого не заметили. В уютном мирке хоббитов все по-прежнему, ничегошеньки не изменилось, и на иллюстрацию этого создатели фильма потратили, пожалуй, слишком много драгоценного финального времени.

Ей-богу, обошлись бы мы без распивания напитков в «Зеленом драконе». И без свадьбы Сэма (о ужас!) тоже обошлись бы. Особенно в свете того, что в самом-самом конце Сэм возвращается домой, где ждут его жена и дети. А на освободившееся экранное место (это мы мечтаем) поместить бы сцену «руки короля исцеляют»…

Но поезд ушел. Перед нами — последняя, окончательная, не подлежащая обжалованию версия фильма.

Окончательная?

Вообразите: а вдруг через год в привычное время, к Рождеству, нас ждет новая редакция «Властелина»? Еще плюс полчаса материала, невесть откуда взявшегося, и новый монтаж?

И через год — снова?

Потихоньку, год за годом, фильм будет расти. В нем появятся Том Бомбадил, Радагаст Карий и даже эльф Глорфиндейл. Чудеса? А разве то, что уже отснято и существует, не похоже на чудо?

В мире, где уже живет на экране «Симона», кто станет удивляться фильму, обретшему собственную жизнь?

Не знаем, как вы, уважаемые читатели, а мы — мы будем ждать.

Марина и Сергей ДЯЧЕНКО

ПРОЗА

Михаил Тырин

Кратчайший путь

Как по заказу предновогодние вечера в этот раз выдались мягкими и снежными. Народ заполнял улицы и магазины, судорожно хватая все, что можно будет съесть или подарить в час Нового года. Настроение было, сами знаете какое: расслабленное одурение, немотивированная счастливость. И еще легкость от того, что все дела можно благополучно забыть на ближайшие десять дней, а сейчас — только пить, звонить, поздравлять и радоваться жизни.

Я широко шагал по тротуару в расстегнутом пальто, с бутылкой пива в руке и блуждающей улыбкой на устах. Я был счастлив и беззаботен. Я шел с работы с традиционной учрежденческой вечеринки со всеми ее сопутствующими признаками: копченой колбасой, шпротами, пластиковыми стаканчиками, опьяневшим и резко поглупевшим шефом, плавным превращением строгих девушек-менеджеров в отвязных боевых подруг.

Напившись, нахохотавшись и наделав кучу веселых пьяных глупостей, мы — разошлись. Но для меня вечер еще не кончился. Меня ждали у Гоши: там отмечать праздник начали заранее. У Гоши всегда куча нового интересного народа, непринужденная обстановка, медленные танцы при свечах, впечатляющие запасы в холодильнике. Одним словом, идеальная атмосфера для самовыражения, которого так не хватает в мертвых стенах офиса.

Я шагал к Гоше, пытаясь вспомнить какие-нибудь свежие анекдоты, чтобы было чем сразу понравиться или хотя бы выделиться. У одной из витрин стояли десятка полтора человек — они не смеялись, не кидались снежками, они что-то рассматривали.

Я вежливо протиснулся к витрине — и у меня захватило дух от красоты, открывшейся глазам. Я увидел маленькую чудесную страну. Чьи-то умелые руки тщательно и любовно создали за стеклом магазина запорошенный снегом лесок, несколько десятков избушек со светящимися окнами, дорогу, уходящую в темноту, украшенную гирляндой елку на площади.

Все было такое хрупкое, сказочное и одновременно похожее на настоящее, что я не мог оторвать глаз. Мне подумалось: если долго на это чудо смотреть, можно поверить, что все это — реальный мир, что в крошечных домиках живут люди, а в будках зябнут дворняги.

Я пошел дальше, и настроение немного переменилось. Что-то щемящее появилось в сердце, какая-то смесь любви и жалости… к кому — не знаю. Может, просто к роду человеческому, который на самом деле так хрупок и слаб.

А потом пришлось вернуться в реальность. Арка, через которую я намеревался пройти к дому Гоши, оказалась загорожена. В сумерках трещал трактор, несколько рабочих раскапывали траншею, из которой валил густой пар. Кому-то не повезло — в канун праздника лопнула теплотрасса.

Я двинулся было в обход, но через минуту внезапно оказался на темной улочке с одноэтажными домами, о которой раньше даже не подозревал. Я знал, что нужно всего-то свернуть в сторону и пройти десяток-другой шагов — там новая «башня», призывный свет в окнах, звон рюмок и смех девчонок…

Но улица была глухая — никаких проходов. Только дома и заборы. Я все дальше удалялся от цели. Потом я увидел старый дом в два этажа — прямо за ним светились окна Гошиной многоэтажки. Мне следовало пройти через двор, но ворота оказались закрыты, а лезть через забор не хотелось.

Я шагнул в подъезд, надеясь пройти насквозь — старые дома часто имеют черный ход. В темноте я прошел несколько шагов и толкнул первую попавшуюся дверь, думая, что это второй выход. Но неожиданно оказался в сумрачном подвальном помещении, освещенном лишь одной слабенькой лампочкой на стене.

Это был не просто подвал, а человеческое жилище. Меня сразу обволокли запахи — грязного тряпья, дешевой пищи, болезней, бедности.

Глаза привыкли к полумраку. Я увидел две старомодные кровати с медными шарами на спинках, комод, высокий стеллаж, добытый, видимо, на свалке. Еще был неудобный высокий стол, за которым сидели полная рыжеволосая женщина и девочка лет десяти. И на кровати кто-то лежал. Чуть позже я заметил, что в темном углу на куче тряпок сидит худой нескладный мужчина с давней небритостью. Стояла тишина.

Я растерялся. Только что — праздничная улица, яркие огни, счастливые люди, и вдруг эта затхлая нора. Этим людям было не до праздника, на столе я увидел только пару грязных плошек и мутный стакан с остатками чая.

Я пробормотал извинения и уже собрался выйти, как вдруг меня остановил звонкий голос девочки:

— Эй, подожди!

Я изумленно обернулся. Девочка смотрела на меня весело и открыто, будто мы с ней давние хорошие приятели. Она осторожно слезла с табуретки, поправив выцветшее короткое платьице.

— Что? — тихо переспросил я.

— Не уходи, — она трогательно склонила голову. — Пожалуйста.

— Замарашка, не лезь к человеку, — сипло проговорила женщина, даже не взглянув на меня. — Он не туда попал.

— Да-да, — поспешил кивнуть я. — Извините.

— Подожди, — девочка быстро-быстро подошла и взяла меня за край пальто. — Поиграй со мной, а то они такие скучные.

— Замарашка! — строго прикрикнула женщина.

— Ну, тетя Роза, ну, пожалуйста, — протянула Замарашка. — Он хороший, посмотри на него.

Мужчина в углу заворочался на своих тряпках и что-то пробормотал.

Во мне вдруг проснулась пьяная сентиментальность. Мне стало жаль крошку, которая вынуждена сидеть в вонючем подвале, в то время как на улице творится новогодняя сказка. Жаль, не было с собой никакого угощения — ни конфеты, ни шоколадки.

— Хочешь поиграть? — улыбнулся я, правда, довольно натянуто.

— Да! — Замарашка мгновенно просветлела и захлопала в ладоши.

— Не обращайте внимания, — с досадой проговорила тетя Роза. — У вас дела, наверно…

— Ничего-ничего, — успокоил я ее. — Найду пару минут.

Женщина развернулась ко мне всем корпусом и как-то странно оглядела с ног до головы.

— Ты точно уверен, что хочешь играть? — проговорила она так, что мурашки побежали по коже и захотелось немедленно уйти.

— Да-да, он хочет! — прозвенела Замарашка. Ее легкий голос подействовал, как обезболивающее — он делал светлее все неприглядное, что меня сейчас окружало.

— Ну… могу и поиграть… с ребенком, — выдавил я. Внезапно стала понятна абсурдность происходящего: войти к незнакомым людям и устроиться на заплеванном полу играть с чужим ребенком…

— Людские игры бывают непросты, — вздохнула тетя Роза.

Небритый мужчина вдруг с усилием поднялся со своих тряпок, подошел ко мне и заглянул прямо в лицо. Он несколько секунд стоял и разглядывал меня, будто вчитываясь в мелкие буквы.

— Ну, что ж… — сказал он резким скрипучим голосом. — Он первый, кто пришел.

Я окончательно решил, что пора сматываться, но не смог этого сделать. Не знаю, почему. Было какое-то наваждение — липкое и вязкое, как сон на тяжелый желудок.

— Сядь ко мне, — сказала женщина. Я послушно подошел и опустился на табуретку. Во мне еще не угас здравый смысл, он из последних сил боролся, но меня все плотнее укрывала пелена безволия и слабости.

— Помяни нашу бабушку, — произнесла тетя Роза и слабым кивком указала в сторону кровати, где под серым одеялом проглядывали очертания маленького тщедушного тела.

— Бабушка умерла, — вздохнула Замарашка и, подойдя к кровати, погладила одеяло.

«Ну, дела! — подумал я. — Нашли время играть…»

Тем временем передо мной появился стакан с чем-то мутным, похожим на сильно разбавленное молоко. То ли брага, то ли паршивый самогон.

— Помяни бабушку, — проскрипел из своего угла мужчина. — По-людски чтоб…

Я сделал глоток. На вкус это был какой-то травяной отвар с примесью уксуса.

— Что это? — невольно поморщился я.

— Пей, — голос женщины стал холодным и твердым.

Я что-то пробормотал, слабо пытаясь протестовать, но снова подействовали неведомые чары. И я начал пить. Женщина внимательно смотрела мне в глаза, пока я не влил в себя весь стакан.

— Ну, теперь будете играть, — сказала она, не отводя от меня взгляда.

Но мне было совсем не до игр. Я поднялся с табуретки и нетвердым шагом подошел к стене, где сел прямо на пол. Навалилась слабость — я даже спину не мог держать прямо.

Замарашка села рядом, она что-то говорила, но звук ее голоса метался, глох, и я ничего не мог разобрать. Да и не хотел. Странно, но я не испытывал ни страха, ни злости — ничего. И еще меня успокаивало присутствие этой девочки: я не верил, что при ней мне могут причинить какой-то вред — отравить, обобрать и тому подобное.

А потом я обнаружил себя лежащим на краю кровати, причем сквозь тряпки рядом явно ощущалось одеревеневшее тел