/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary

Ловушка для красоток

Жанна Режанье

Роман рассказывает о жизни фотомоделей — красавиц с изумительными фигурами, лица которых мелькают на обложках сотен журналов и в сюжетах коммерческого телевидения. Девушки-модели вынуждены продираться сквозь жесткую конкуренцию, многочисленные любовные связи, замужества и разводы. Жанна Режанье описывает судьбу трех девушек: Кэрри, Долорес и Евы. В своей профессии они достигли вершин, но, несмотря на головокружительный успех, рискуют попасть в капкан собственной красоты.

Жанна Режанье

Ловушка для красоток

Моим родителям — Харриет и Эдварду Режанье.

Часть первая

Глава I

«Мисс Ева Петроанджели, 191, Канейшен-авеню, Флорал-парк, Лонг-Айленд, Нью-Йорк 11001.

Дорогая Ева!

Мы получили твою фотографию и запрос о возможной карьере манекенщицы. В соответствии с правилами агентства «Райан-Дэви» собеседования с претендентками проводятся по понедельникам и вторникам с трех до шести. Если ты нам позвонишь, мы будем знать, когда ожидать тебя. В надежде на скорую встречу.

Чарлин Дэви и Рекс Райан».

Письмо ходило ходуном в дрожащих руках Евы.

— Благодарю тебя, — прошептала она, — благодарю, святая Юдифь!

— Что, родная, почтальон приходил? — крикнула из кухни мать.

— Мамуся, мне ответили! Они ответили!

Мария Петроанджели уронила охапку белья, которое она собиралась загрузить в стиральную машину, и бросилась к дочери.

— Где? Покажи!

— Они хотят меня видеть!

— Пойдем в гостиную, я там оставила очки. Ох, Ева! — мать задыхалась от возбуждения.

Прочитав письмо, она расплакалась.

— Мамочка, тут же не плакать надо!

— Слезы сами льются. Я так волнуюсь, ты только подумай — сбывается все, о чем я для тебя мечтала!

— Помогли обеты, которые я давала святой Юдифи!

— Солнышко, с тех самых пор, как ты похудела, я тебе всегда твержу: ты красивей всех других девушек! Боже мой, как обрадуются Нонна и дядя Наппи!

Ева скользнула взглядом по обшарпанной обстановке гостиной. Ну, зачем маме понадобилось вспоминать про бабушку и дядю? Всю жизнь они работали, как ломовые лошади, — и чего добились? Вся их жизнь — скука и скудость. Ева чувствовала себя виноватой оттого, что мысленно корит семью за бедность, что хочет для себя большего, чем родители могут ей дать.

Мать утерла слезы и с улыбкой заговорила о прошлом:

— Когда мне было столько лет, сколько сейчас тебе, я мечтала стать манекенщицей или кинозвездой.

— Мамуся, а почему ты не стала?

— Вышла замуж за папу.

— Как ты думаешь, что скажет папа? Миссис Петроанджели заколебалась:

— Знаешь, Еви, давай сначала я с ним поговорю. У меня есть к нему подход.

— Мамусенька, я так хочу, чтобы все получилось!

— Сделаем все, чтобы получилось. Должно получиться! Слезы снова полились из ее глаз. Она утерла их тыльной стороной ладони.

— Ты выросла, Ева. Моя маленькая девочка уже выросла, а ты — единственное, что у нас с папой есть!

— Ну, мамуся…

Ева не могла найти слов для выражения смешанных чувств, охвативших ее при виде матери, голова, и руки которой лежали на вязаных салфеточках, украшавших старое кресло, уже давно нуждавшееся в перетяжке. Мать была еще молодой женщиной — ей не исполнилось и сорока, но выглядела она совсем измученной, будто жизнь вышла из нее.

— Мамуся…

— Ничего, зайчик. Я уговорю папу. Все получится. Я хочу, чтобы у тебя было все, чего я лишена. Прямо сейчас звони в агентство и договаривайся. Сегодня как раз понедельник, можешь после уроков отправляться к ним. Ты чудно выглядишь. Идеальная манекенщица. Иди.

Мать поднялась на ноги и стала прибирать в гостиной, пока Ева набирала номер.

— Там еще никого нет, мамуся, — сообщила Ева. — Автоответчик говорит: звоните после десяти. Я, пожалуй, позвоню прямо из школы.

— Подожди, Ева, я дам тебе денег на поездку в город!

Миссис Петроанджели достала растрескавшийся кошелек, который Ева видела в материнских руках уже лет десять.

— Хватит тебе пяти долларов?

— Мамуся, спасибо!

— Беги, зайчик, а то опоздаешь! Удачи, и да благословит тебя Господь!

— Мамуся, ты ангел, и я тебя обожаю. — Ева поцеловала мать и побежала в школу.

Кэрри Ричардс проснулась от звонка. Солнечный луч пробивался между неплотно задернутых штор. Она потерла глаза, повернулась на бок, свернулась калачиком и натянула простыню на голову. Однако звонок не унимался. Кэрри рывком села. Проспала? Звонок не затихал. Она взглянула на будильник: только семь часов — не проспала. Звонили в дверь. Кэрри бросилась к двери, на ходу надевая халатик.

— Кто там?

— Телеграмма!

Кэрри приоткрыла дверь, не сняв цепочку. В Нью-Йорке надо вести себя с осторожностью, особенно если ты еще и недели здесь не прожила.

— Кэролайн Ричардс?

— Да.

— Распишитесь. Кэрри открыла дверь.

«Желаю всяческой удачи новой карьере тчк уверена твоем успехе тчк держи меня курсе тчк с любовью и благословением — мама».

Как это мило, что мама телеграфировала! Да, для Кэрри начинается новая жизнь, и все происходит с почти невероятной быстротой.

За окном на улице урчали грузовики, гудками перекликались многочисленные такси Нью-Йорка — города, отныне предназначенного быть ей домом. Тесная, пустоватая комнатка казалась Кэрри райским приютом. Впереди — новая жизнь. Не прошло и недели, а у нее уже контракт: целых три дня на телевидении с рекламой на всю страну. Просто не верится в собственное счастье. Если бы только отец дожил и увидел, что она закончила колледж и начала самостоятельную жизнь. Обе сестры Кэрри к двадцати одному году были уже замужем, но отец гордился бы тем, что она решила жить независимо и вступила на путь, суливший так много. Отец всегда говорил, что у Кэрри есть все, что нужно для успеха.

Сегодня надо успеть переделать миллион вещей. В который уже раз она прошлась по списку: 10.00 — агентство, захватить новые фотографии; 11.00 — Дж. Уолтер Томпсон. Купить альбом с листами из ацетатной бумаги. Сделать побольше фотографий для новых показов и собеседований, позаботиться о хорошем увеличении. Купить туфли. Написать матери.

Все это Кэрри знала наизусть. Отложив список, она опять взялась за плотный коричневый конверт, лежавший на ночном столике и много-много раз, побывавший в ее руках за субботу и воскресенье. Неужели это она? Лицо, овеянное ветром, от которого глаз не отвести, знойное на одном снимке, задорное на другом. Кэрри и в голову никогда не приходило, что она способна выглядеть такой привлекательной, завораживающей, такой волнующей… и сексуальной.

Кэрри подошла к зеркалу, сбросила халатик и изучающе посмотрела на себя. Она всегда ненавидела свой рот, ей казалось, что губы у нее слишком полные. И фигуру свою она считала излишне худой, смахивающей на мальчишескую. Теперь же все приходят в восторг оттого, что самой Кэрри так не нравилось.

Она опять посмотрела на свои фотографии. Видимо, они знают свое дело и не ошибаются — служащие агентства «Райан-Дэви» и люди, рекламирующие мыло «Зест». А они все в один голос утверждают, что Кэрри создана для того, чтобы быть манекенщицей.

Конечно, она красива, а красота — это ключ, тот самый ключ, который отопрет для нее врата новой жизни, наполнит ее смыслом и радостью. Кэрри прошла в ванную и открыла краны. Она улыбнулась себе обнаженной в зеркале:

— Кэрри Ричардс, твоя жизнь только начинается!

— Алло! Говорит мисс Хейнс из номера 1606! Пришлите мне завтрак в номер. — Долорес Хейнс глубоко и с удовольствием затянулась ментоловой сигаретой. — Я хочу яичницу с беконом, тост, кофе, апельсиновый сок. И надеюсь, что это будет быстро. Мое время стоит очень дорого!

Она положила трубку и лениво осмотрела номер: бра в форме скрипок, репродукции Ренуара в золоченых рамах, тонированные зеркала, которые она мечтала бы иметь в собственном доме.

Правильно она сделала, что поселилась в «Шерри-Недерленд» — это дало ей весьма внушительный адрес, который поможет начать карьеру манекенщицы. Однако надолго ее не хватит — дня через два придется либо подыскать квартиру, либо мужчину, готового оплачивать роскошный номер.

В ванной она кивнула своему отражению в зеркале. Очаровательна! У кого еще сыщется такая внешность — такая красота, притягательность и загадочность? Долорес улыбнулась себе.

С таким лицом, как у нее, можно чего угодно достичь в жизни. С ее несравненно прекрасным лицом.

А маска из трав как раз в меру подтянет кожу — красоту нужно беречь, и чем раньше начать, тем больше толку. Долорес намазалась розоватой пастой, тщательно распределяя ее по коже легкими поглаживаниями пальцев. Затем она спустила с плеч ночную рубашку и, внимательно осмотрев в зеркале свои голые груди, осторожно отмассировала их. Опять за телефон.

— Это «Филипп и Жан-Клод» с рю де ла Пэ? Говорит мисс Хейнс. Мисс Долорес Хейнс. Я звоню из отеля «Шерри-Недерленд». Я только что прилетела с Западного побережья и хочу, чтобы вы меня записали на мытье и укладку. Да, на утро. Нет, я очень прошу вас найти для меня время, пожалуйста, это мне просто жизненно необходимо!

Тихонько мурлыкал кондиционер, вмонтированный в окно. За окном плескались фонтаны Плазы, по Пятой авеню катили автобусы. Она опять сняла трубку и требовательно спросила телефонистку:

— Ну что там агентство «Райан-Дэви»? Еще не ответили? Все равно, дозванивайтесь, а пока соедините меня с химчисткой.

Она закурила новую сигарету.

— Алло, говорит мисс Хейнс из номера 1606. Пришлите мне мои вещи в номер. Что? То есть как это — не готовы? У меня назначены деловые встречи, и мне срочно нужно одеваться. Я очень спешу, у меня важные дела, я не допущу, чтобы вы их мне сорвали! Да. Да, я жду! Но прошу вас объяснить управляющему, что мое время стоит дорого!

Долорес рассеянно взялась за ручное зеркальце и стала изучать себя. А, черт! Этот дурак из химчистки заставил ее хмуриться, и маска треснула в двух местах на лбу!

— Алло, — сказала она, услышав голос в трубке. — Я не уверена, что вы поняли, с кем говорите. Меня зовут Долорес Хейнс! Мне абсолютно необходимо это платье, так что будьте добры…

Долорес нетерпеливо загасила сигарету в пепельнице, стоявшей рядом с телефоном. В это время в дверь постучали.

— Кто там?

— Ваш завтрак, мисс.

— Подождите минутку… Черт побери, мое платье должно быть готово в течение часа, в противном случае я подаю в суд на этот отель, у вас будет уйма неприятностей!

Она в ярости бросила трубку.

И черт бы побрал завтрак, который так быстро принесли! Она бросилась в ванную и поспешно смыла маску. Так, быстро надеть под ночную рубашку черный кружевной лифчик, купленный в дорогом магазине за восемьдесят пять долларов. Всякий раз, надевая его, Долорес с омерзением вспоминала старого склизкого осьминога, выложившего за него эти деньги. Проклятый лифчик был тесноват, но зато поднимал груди прелестными холмиками с четко обозначенной ложбинкой между ними. Надо страдать, чтобы выглядеть чувственной женщиной!

Она бросила последний одобрительный взгляд на свое отражение, с удовлетворением отмечая, как красиво просвечивают ноги сквозь кружевную оторочку халата, и двинулась к двери.

Официант в белоснежной куртке вытянулся в струнку у своего столика на колесах.

— Доброе утро! — сказал он.

Долорес прислонилась к косяку и пригласила его тщательно отработанным тоном:

— Входите!

Осенью, зимой, весной или летом псы Чарлин Дэви, салуки, именуемые Уоррен и Курт, неизменно следовали своему обыкновению по пути от квартиры Чарлин до агентства задерживаться у всякого предмета, расположенного перпендикулярно к земле. В то утро, как всегда, Чарлин и ее собаки привлекали к себе любопытствующие взгляды: сама она, одетая в изумрудные, палевые и пурпурные тона, с шарфом а-ля Айседора Дункан, метра два которого тянулись следом, и царственно сопровождающие ее собаки на одинаковых элегантных поводках из змеиной кожи.

Жаркая не по сезону погода обещала очередное душное нью-йоркское лето, но, как прежде, жара не останавливала юных красавиц, и они стучались в двери агентства «Райан-Дэви» — ведущей организации в области телевизионной рекламы.

Всякий раз все начиналось сначала: заканчивая школу, девушки устремлялись в город, готовые приступить к штурму Мэдисон-авеню, цитадели рекламного мира. К середине июня миграция прекратится. Но как рвутся юные к успеху, славе, деньгам — ко всему, за что так яростно сражалась когда-то и сама Чарлин!

Собаки рванулись к очередному пожарному крану, торчавшему из тротуара.

— Может, на сегодня уже хватит? — попрекнула их Чарлин, пытаясь оттянуть собак от предмета их вожделений и перейти дорогу на зеленый свет.

— К ноге, сукины дети! — скомандовала она, в ответ, на что псы рванули вперед, таща за собой хозяйку.

Такси завизжало тормозами буквально в нескольких сантиметрах от Чарлин.

— Решила помереть сегодня, дамочка? — заорал таксист.

— Идиот, надо же смотреть, куда едешь!

— Таких бабусь надо дома держать! — успел огрызнуться шофер, прежде чем уличный поток унес его машину за угол.

Грубиян! Город полон нахалов! Скорей бы добраться до работы, где Чарлин окажется в безопасности и сможет успокоить нервы лечебным глотком из бутылки, постоянно хранившейся наготове в одном из ящиков ее картотеки.

Она надменно вскинула руку:

— К ноге, наглые собаки! К ноге, кому говорят!

Глава II

Собаки простучали лапами по коридору, подождали, пока Чарлин отпирала дверь агентства, затем проследовали за ней в святая святых — в ее кабинет.

В кабинете стояла давящая утренняя тишина. Телефоны пока молчали. На Мэдисон-авеню работа начиналась после десяти, но Чарлин всегда нравилось прийти пораньше.

Картотечные шкафы помещались позади ее массивного дубового письменного стола. Чарлин сразу посмотрела на ящик, в котором хранилась бутылка. Сейчас, после этой ужасной истории с таксистом, ей без глотка не обойтись. Глоток действительно помог.

Солнце уже палило вовсю. Чарлин включила свет — она специально заменила лампы дневного света на особые светильники, в мягком освещении которых хорошо смотрелась, и задернула тяжелые шторы, укрываясь от беспощадных лучей. Когда солнце переместится, она откроет окна. Ее взгляд устремился на противоположную стену, увешанную прекрасными фотографиями, сделанными с нее лет сорок назад. В двадцатые — тридцатые годы она была одной из признанных красавиц Нью-Йорка, о чем красноречиво свидетельствовали портреты: ясные и выразительные глаза — ей часто говорили, что у нее глаза абиссинской кошки, — точеный нос, волосы, мягкой волной обрамляющие лицо совершенного овала. Больше всего она любила фотографию в рост, на которой отсвет жемчугов, подаренных французским маркизом, отражался в ее блестящих глазах, делая лицо почти призрачным.

Зазвонил телефон, возвещая начало новой недели.

— Брось, Чак, за минимум, установленный Гильдией, девушки из «Райан-Дэви» не рекламируют трусики, прыгая на батуте в клетке со львами! Как тебе известно, лифчики, трусики — нижнее, одним словом, — автоматически предполагают двойную оплату. Во-вторых, если кто-то из наших девушек и согласится на твои бредовые затеи, так тебе придется заплатить за их участие в трюках! Да плевать мне на то, что это ручные львы!

Чарлин услышала стук дверцы лифта и шаги. Собаки навострили уши.

— Чарлин? — раздался женский голос. — Я слишком рано? Мне было назначено в десять.

Голос выговаривал слова мягко и чуть протяжно, как говорят уроженцы юга.

— Привет, Кэрри, моя радость, заходи!

Кэролайн Ричардс возникла в дверном проеме как в раме, стройная, прекрасно сложенная. Мягкие черты выразительного лица оттенены длинной шелковистой гривой медово-янтарных волос, взгляд ореховых с зеленоватыми искорками глаз свидетельствует о недюжинном уме. Чарлин настолько привыкла к сотням нью-йоркских моделей, совершенно однотипных, будто отштампованных одним прессом, что почти забыла, какое воздействие производит естественная, всегда единственная в своем роде красота, а именно ею была наделена Кэрри Ричардс.

На миг, утратив контроль над собой, Чарлин остро позавидовала этой прекрасной юности — и быстро перевела глаза на фотографии, висевшие на противоположной стене. Спохватившись, она приступила к делу.

— Что за народ работает в агентствах! — проворчала она, демонстрируя занятость передвиганием папок на столе.

— Я не вовремя?

— Ничуть, лапочка, заходи, заходи! Тебе придется привыкнуть к моей воркотне. Я всегда нахожу, о чем поворчать!

— Я принесла вам пробы.

Чарлин быстро просмотрела фотографии.

— Я же тебе сразу сказала, что ты далеко пойдешь в нашем деле. Ты так же обалденно смотришься на фотографиях, как и в жизни. Я чувствовала, что ты окажешься фотогеничной!

Чарлин достала увеличительное стекло, красный карандаш и сосредоточилась на фотографиях.

Через минуту появился Рекс с жизнерадостными приветствиями:

— Салют всем — Чарлин, Кэрри, псы! Салют, вселенная!

В это утро его высокая фигура была облачена в тесные бежевые полотняные брюки и дорогую батистовую рубашку цвета зеленой нильской воды от наимоднейшего в среде гомосексуалистов портного. Подкрашенные бронзовые кудри — он доставал головой почти до притолоки — ниспадали на лоб и шею. Обут он был в кокетливые итальянские сандалии.

— Я уверен, — заявил Рекс, — что фотографии у Кэрри просто экстра!

Он прошел за стол и заглянул через плечо Чарлин.

Рекс Райан когда-то мечтал об актерской карьере, но дальше выходов и крохотных ролей дело не пошло. Восемь лет назад Чарлин, всю жизнь, дружившая с его покойной матерью, помогла ему вложить весьма скромное наследство в рекламное агентство и преуспеть. Рексу было тридцать четыре, и он был в полном порядке. Красивое лицо с чувственным ртом, но слабым подбородком, с ноздрями, трепетавшими, стоило им только учуять запах мужского тела… Однако Рекс прилежно занимался всеми моделями, занесенными в картотеку агентства, независимо от их пола.

— Кэрри просто молодчина, я так и знала! — откликнулась Чарлин. — Всего неделю в городе, даже еще альбома фотографий нет, а уже рекламирует мыло «Зест» и вызывает интерес у других рекламодателей. Кэрри, через две недели весь город будет узнавать тебя в лицо, готовься!

— Что я тебе говорил?! — сказал Рекс. — Фотографии — что-то потрясающее! — Он присел на один из плетеных стульев, стоявших в кабинете Чарлин, и начал перебирать контрольные снимки. — Просто экстра! Я тебе предсказываю: твое лицо годами не надоест, и ты заработаешь агентству миллионы!

Зазвонил телефон, Чарлин подняла трубку.

— Валери? Привет, привет! Рекс? Одну минуточку, моя радость, я посмотрю, пришел ли он… — Она нажала на кнопку, отключающую микрофон. — Рекс, это Валери дю Шарм. Будешь говорить?

— С такого ранья? — скорчил гримасу Рекс.

— Он еще не приходил, светик! — отпустив кнопку, сказала в трубку Чарлин.

— Как тебе нравится в Нью-Йорке? — спросил Рекс у Кэрри.

— Очень нравится.

— Не скучала в выходные?

— Ничуть, я все время была занята. Ходила в зоопарк в Бронксе.

— С ума сойти, — восхитился Рекс.

— У тебя отважные друзья, — заметила Чарлин. — В зоопарк!

— Я ходила одна.

— А почему бы и нет? — спохватился Рекс. — Юная девушка, едва успевшая закончить колледж… Кстати, как он называется?

— «Сара Лоуренс».

— Именно. «Сара Лоуренс». У меня там был знакомый, чудный парень, он преподавал на факультете искусствоведения. Пробыл там всего год, потому что его попросили покинуть заведение. Он был слишком… своеобразен для них. У тебя, должно быть, много друзей в Нью-Йорке, раз ты училась в таком престижном колледже.

— Ты ведь из Вирджинии? Ваша семья давно живет там? — поинтересовалась Чарлин.

— Две сотни лет. Чарлин расхохоталась:

— Ничего себе! Ты случайно не из Дочерей Американской революции? Бог мой, только не это!

— Нет, — успокоила ее Кэрри, — я из квакерской семьи, а квакеры не принимали участия в революции.

Рекс даже рот открыл от изумления.

— Ты из квакеров? Это же просто потрясающе! Мне всегда хотелось познакомиться с квакерами, но в нашем бизнесе с ними как-то не встречаешься!

Уперев руку в бедро и изящно склонив голову набок, он пристально рассматривал Кэрри.

— Я сразу почувствовал, что ты какая-то другая, не как все, но чтоб мне в голову пришло насчет квакеров… Конец света!

Телефон снова зазвонил, и Чарлин взяла трубку:

— Что-что? В Голливуде актеру платят тысячу долларов за прыжок из машины на ходу!

Она что-то черкнула в блокноте.

— Черт знает что! Понедельник, только что началась рабочая неделя, а уже посыпались безумные предложения рекламных агентств! Слава тебе, Господи, у Кэрри хоть нормальная реклама: ей надо выглядеть красивой и мыться мылом «Зест». По крайней мере, компания «Бентон и Боулз» еще не спятила — в отличие от всех остальных на Мэдисон-авеню!

— В принципе, сам процесс съемок не так ужасен по сравнению с тем, как рекламщики описывают свои затеи. Винс Огаст всю ночь не мог сомкнуть глаз, засыпал на минутку и просыпался в холодном поту, когда они ему сказали, что утром его поднимут на воздушном шаре, и он будет спускаться с пачкой «Вайсрой» в руках. Он совершенно изнервничался, а потом выяснилось, что будет трюковая съемка. Рекламщики обычно выкручиваются из трудных ситуаций. Ладно, я отобрал фотографии, которые мне нравятся.

— Киска, ты вступила на прошлой неделе в Гильдию актеров экрана, да? — спросила Чарлин.

— Вступила и заплатила двести пятнадцать долларов.

— Не волнуйся. «Зест» тебе даст пять сотен потиражными. Это выгодный контракт.

— Но скоро ей придется вступить и в АФТРА, — напомнил Рекс.

— Что за АФТРА? — спросила Кэрри.

— АФТРА защищает твои права на записи и на прямой эфир, а Гильдия — на телевизионный прокат.

— И я не поняла, что такое потиражные, — созналась Кэрри.

— Это действительно сложно, сложней всего в нашем бизнесе. Начать с того, что Гильдия установила минимальную оплату за съемочный день в сумме ста двадцати долларов. Это и есть твой базовый гонорар. «Зест» берет тебя на три съемочных дня, значит, ты получаешь в три раза больше.

— Это мне ясно…

— Если они используют этот ролик, тебе будут дополнительно платить каждые тринадцать недель, а оплата будет зависеть от количества точек, то есть крупных городов, где ролик покажут.

— Смотри, киска, — вмешался Рекс. — Рекламные ролики делятся по категориям — А-2, А-3, программа, врезка…

— Все это очень сложно, — снова взяла слово Чарлин. — Например, ролик получит категорию врезки, если он демонстрируется между передачами или поздно ночью одной из мелких телестудий.

— А выгодней всего, — опять вмешался Рекс, — если ролик крутят крупные телецентры в лучшее время в популярной программе. Это называется «программный ролик».

— Поправочка! — перебила Чарлин. — Выгодней всего, если ролик пойдет и в программе, и как врезка — сразу в нескольких категориях.

— Платят по-разному, — продолжил Рекс, — иногда мелкими суммами: по девяносто, семьдесят пять или пятьдесят долларов, а иногда компания выкупает ролик — и сразу платит, скажем, семьсот двадцать семь долларов.

— Я только поняла, что мне этого не понять, — вздохнула Кэрри.

— Этого и нам не понять, — утешила ее Чарлин. — Нам приходится доверять бухгалтериям рекламных агентств. Но ты, Кэрри, на этой неделе будешь сильно загружена. У меня для тебя еще один показ-собеседование. Записывай.

Кэрри раскрыла здоровенную сумку и достала ручку и толстый блокнот, многие страницы которого были уже исписаны разноцветными чернилами.

— Что это у тебя за рабочая тетрадь? Студенческие заканчиваешь? — заинтересовалась Чарлин.

— Нет, это дневник. Я дневник веду и всюду ношу его с собой.

— Ты что, пишешь?

— Пытаюсь.

— Писать для тебя — это одно, а вот жить литературой — совсем другое дело, — заметила Чарлин. — Мне это хорошо известно, моя радость, поскольку один из моих мужей был писателем. Манекенщицы зарабатывают больше. Заработаешь кучу денег — и можешь отдыхать. Так, записывай: два часа десять минут у «Комптона». Это реклама мистера Клина. Ты должна выглядеть свежей и сдержанной.

— Поняла, — Кэрри строчила в блокноте.

— Видишь, Рекс, в этой девушке нет ничего банального. Высокий класс, аристократичность. Что называется: «леди в гостиной, сука в постели». Именно то, что надо.

Кэрри вспыхнула.

— Ну ладно, мой ангел. Готова, так иди. Начинается блестящая карьера, не упусти свой шанс. У Дж. Уолтера тебя ждут в одиннадцать.

Кэрри, волнуясь, собирала свои вещи, когда снова зазвонил телефон и Чарлин взяла трубку:

— Ева Петроанджели? Конечно, светик… Отлично. Мы с Рексом ждем тебя в пять… Пока, лапочка!

Глава III

Рекс Райан чуть не весь день провисел на телефоне. После обеда полил дождь, и народ с Мэдисон-авеню разбежался, стараясь успеть, домой до часа пик, который в дождь бывал совершенно невыносим. В агентстве наступила тишина, нарушаемая только голосом Чарлин, дрессировавшей в соседней комнате своих собак:

— Сидеть… Кому говорят, сидеть! Лапу, дай лапу…

Чарлин всегда посвящала тихие минуты этому занятию.

Рекс закрыл дверь, соединявшую комнаты, поскольку собирался позвонить по сугубо личному делу и не желал, чтобы Чарлин слышала его. Набрав номер, он дождался ответа.

— Алло! — мелодично прозвучало в трубке.

— Радость моя, это я опять. Звоню, чтобы сказать, что все время только о тебе и думаю. Какой-то бред!

Мелодичный голос принадлежал молодому актеру Тому Кал-Деру. Том был нежен, деликатен и талантлив. Рекс не сомневался, что Том способен стать «звездой».

— Рекс, мой милый, это было прекрасно, так прекрасно, что у меня нет слов…

— Прекрасно, именно прекрасно… Так и должно быть, когда двое, наконец, находят друг друга! Награда за все мерзости жизни, верно?

Рекс думал о тех мерзостях жизни, с которыми сталкивался в поисках подлинного чувства, думал о том, как долго он ждал такого возлюбленного, как Том, сочетавшего в себе нежность с животной силой страсти. Его поведение в постели для Рекса было идеальным. Воспоминание о сексуальности Тома возбудило Рекса, но тут зазвонил внутренний телефон.

— Увидимся в семь, — страстно прошептал он в трубку. — И обещай мне одну вещь, любимый!

— Что, дорогой?

— Я хочу, чтобы на тебе были эти чудные плотные трусики, когда ты откроешь мне дверь. Обещаешь, любимый?

— Да, мой дорогой, да! Боже мой, мне кажется, я никогда не дождусь тебя!

— И я тоже! — Рекс задыхался от волнения.

С улыбкой, положив трубку, он перезвонил по внутреннему.

— Рекс, киска, мы назначили собеседование на четыре тридцать, и наша гостья уже здесь.

— Ох, я совсем забыл! Кто такая?

— Долорес Хейнс. Отличный типаж! Она из Голливуда. Попросить ее, чтобы зашла к тебе, или ты сам придешь к нам?

— Пришли ее ко мне.

Через секунду появилась Долорес Хейнс. Рексу было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что на ней можно сделать хорошие деньги. Все было при ней: высокий рост, густые темные волосы, умеет одеться, хорошо двигается, есть стиль, хладнокровие и уверенность в себе.

— Ну не смелая ли вы девушка — в такой ливень пришли! — Рекс поднялся ей навстречу и протянул руку.

— Кто обращает внимание на погоду, когда речь идет о хорошем дельце! — ответила она.

Рекс оценивающе осмотрел ее, отметил стройное тело, тщательно подрисованное лицо с маленьким ртом под перламутровой губной помадой, которая не могла скрыть хищную его складку, умело подчеркнутые, глубоко сидящие глаза, обрамленные темными, густыми накладными ресницами.

Человек менее опытный, чем Рекс, мог бы и не заметить жесткости и решительности всех черт этого лица, заретушированных макияжем. Рексу же фасад не помешал мгновенно разглядеть и то, что отличало Долорес Хейнс от настоящей красавицы — заостренность носа и подбородка, слишком узкие ноздри. Однако он с одобрением воспринял ловко подобранную к фигуре одежду и аксессуары, создававшие общее впечатление хрупкой элегантности.

— Значит, вы с Западного побережья, — начал он, усаживаясь и указывая Долорес на кресло. — Что ж, сейчас самый разгар миграций. Каждый ньюйоркец мечтает о Голливуде, а жители Западного побережья толпами приезжают в Нью-Йорк.

Долорес засмеялась заученным, но приятным смехом.

— На побережье сейчас тихий сезон. Зато в Нью-Йорке, как мне сказали, деловая активность в самом разгаре. Надеюсь, меня не обманули?

— В самом разгаре, все верно, — подтвердил Рекс. — Я вижу, вы принесли с собой фотографии. Можно взглянуть?

Долорес протянула альбом фотографий восемь на десять, свидетельствующих о ее фотогеничности и умении принимать интересные позы перед камерой.

— Великолепно! Отлично снимаешься, — оценил Рекс. — Только вот что: в коммерческих целях мы пользуемся фотографиями десять на четырнадцать. Придется сделать новые, но эти не выбрасывай — переснимешь для общего альбома.

— Хорошо, — ответила Долорес, — а куда мне лучше обратиться за новыми фотографиями?

— Я дам тебе список фотографов, которые нас обслуживают. Потом. А сейчас, Долорес, расскажи о себе: откуда ты, чем занималась и прочее.

Долорес поудобней устроилась в кресле.

— Я родилась недалеко от Чикаго. Сначала работала манекенщицей в Чикаго, потом перебралась в Голливуд.

— А там чем занималась?

— У меня был контракт с одной из ведущих киностудий, но я попросила о расторжении.

— И сколько времени ты была на контракте?

— Год. Когда прошел год, а студия так меня и не использовала, я сказала себе: хватит. Если я хочу стать актрисой, я не могу до бесконечности ждать. Эта голливудская система просто убивает. Я видела, как она погубила множество талантливых людей, и не хотела, чтобы и меня постигла такая судьба.

— Студия расторгла контракт?

— Запросто! Студия достаточно заработала на мне! Сказали: желаем, удачи и чтоб, когда встретимся в следующий раз, нам пришлось платить вам по сто тысяч за картину.

— Значит, в принципе ты хочешь стать актрисой?

— Да. И поскольку я теперь в Нью-Йорке, хотела бы получить роль на Бродвее. Пока роли нет, буду зарабатывать себе на жизнь рекламой.

— Тебе сколько лет?

— Двадцать один.

Рекс знал, что она врет, но это не имело ни малейшего значения. Долорес Хейнс идеально подходит для рекламы: она из тех моделей, возраст которых невозможно определить на телеэкране, она будет отлично смотреться — одна из девушек, хохочущих на яхтах и на пикниках, небрежно затягивающихся сигаретами на речном берегу, намыливающих лицо косметическим мылом, целующих тех мужчин, которые пользуются правильными дезодорантом, кремом после бритья или зубной пастой, молодая хозяйка, чье белье и посуда не достигают нужной степени чистоты, пока соседка или свекровь не подскажет, какое моющее средство следует покупать, и тем самым не спасет от краха семейную жизнь. Возраст таких моделей никого не волнует — важно другое. Важно, что любая зрительница может отождествить себя с ней. Фотогеничная и уверенная в себе Долорес Хейнс пригодится для рекламирования массы продуктов.

— Я очень рад, что ты обратилась к нам, — сказал Рекс, — потому что мы можем быстро включить тебя в работу… и заработать кучу денег вместе.

— Отлично.

— Тебе придется искать жилье?

— О чем я с ужасом думаю! Рекса осенило:

— Если ты готова жить на пару с другой девушкой, я могу дать тебе телефон Кэрри Ричардс.

— Кто такая Кэрри Ричардс?

— Мне кажется, вы с ней поладите. Она уже нашла квартиру в очень удобном районе, так что тебе не придется ничего искать. Записывай телефон.

— Прямо не верится! — ликовала Долорес. — Я ей сразу же позвоню.

Рекс встал и протянул ей руку, сказав, что они скоро снова увидятся, а пока ей надо вернуться к Чарлин, которая выполнит все формальности и представит Долорес другим сотрудникам агентства.

Затем он начал прибирать на рабочем столе и записывать планы на завтра: кого из телевизионщиков ему нужно повидать, чтобы не терять контакты, а с кем достаточно просто поболтать по телефону. Однако скоро он отвлекся, и его мысли обратились к Тому Калдеру и к воспоминаниям о прошлой ночи. Что же это такое, почему он вечно озабочен сексом? Рекс совсем было, собрался позвонить Тому и сказать, что освобождается чуть пораньше, как его вызвала Чарлин.

— Ну? Долорес Хейнс?

— На этой девице можно заработать, — ответил Рекс. — Полна решимости и никому не даст себя остановить.

— У меня совершенно такое же впечатление. Эта добьется успеха, и не имеет значения, сколько глоток ей придется ради этого перерезать.

Глава IV

В электричке, которая везла ее от Флорал-парка, Ева Петроанджели умирала от страха. Она терзалась угрызениями совести: соврала сестре Хуаните, будто у нее желудочный спазм, чтобы отвертеться от физкультуры и не опоздать на собеседование в «Райан-Дэви». Но сильней всего ее донимал страх перед людьми, с которыми ей предстоит встретиться в рекламном агентстве, людьми, в чьих руках ее будущее.

Стараясь успокоиться, она разглядывала скучные, обшарпанные дома вдоль дороги, но ничего не видела — ее ладони взмокли от пота, а в животе что-то перекатывалось. А если эти люди все поймут с первого взгляда, догадаются, что она еще недавно весила за две сотни фунтов? Что они скажут, узнав, какой толстухой еще совсем недавно была Ева?

Поезд нырнул в туннель. Город, такой близкий теперь, манил и притягивал. Скоро поезд остановится. Ева закрыла глаза. «Боже, помоги мне, — молилась она, — святая Юдифь, помоги мне пройти собеседование, и я каждый день буду ставить по свечке на твой алтарь!»

Шагая по вымытой ливнем и просыхающей под солнцем Седьмой авеню, Ева чувствовала себя лучше — молитва начинала действовать! Ее удивила обыденность здания, в котором помещалось агентство, да и сам офис тоже несколько отличался от картины, нарисованной ее воображением: белые стены, современная функциональная меблировка. Правда, стены увешаны фотографиями моделей, многих Ева узнала по телерекламе, по журналам и газетам.

Донесся мужской голос.

— Пока, Кэрри! — сказал он, а потрясающей красоты золотоволосая девушка, выходя в приемную, ответила через плечо:

— Пока, Рекс! Спасибо!

Девушка излучала притягательную силу, и Ева подумала: «Господи, если она манекенщица, если сюда берут таких, то мне не на что даже надеяться!»

На пороге появился рослый человек в бежевых брюках в облипочку и тонкой зеленой рубашке.

— Ева? — спросил он.

Ева изо всех сил старалась, чтоб ее голос не прозвучал уж очень робко или по девчачьи.

— Да.

— Ну, привет!

Он шагнул навстречу ей, протягивая руку:

— Я Рекс Райан. Я узнал тебя по фотографиям. Мы тебя ждем, заходи.

Ноги Евы подгибались от страха, когда она следовала за Рексом в его маленькую комнатку. «Совсем молодой, — думала она, — лет тридцать, не больше. И такой красивый».

Стол Рекса был завален деловыми бумагами и фотографиями. И на стенах фотографии, целое созвездие прекрасных лиц. Ева завистливо разглядывала их изысканную элегантность и почти прослушала приглашение Рекса садиться.

— Ну что? — начал Рекс, потирая руки. — Ты у нас совсем новичок?

— Да, но я всегда мечтала стать моделью.

— Где ты живешь? В этом, как его…

— Флорал-парк. Лонг-Айленд.

— Сможешь приезжать в город, когда потребуется?

— Конечно! То есть, когда закончу школу, через две недели.

— Где ты учишься?

— Школа Пресвятой Богородицы.

— Ясно.

Раздался телефонный звонок, и Рекс, не глядя, взял трубку.

— А, Конни, как ты, крошка? Нет, о «Пепси» пока ничего не слышно, но я разговаривал с Нэн из компании «ББД и О», и она сказала, что завтра утром они примут окончательное решение. Конечно, я тебе сразу позвоню… Хорошо. Увидимся.

Он положил трубку.

— Извини. Давай продолжим, Ева.

Он молча, внимательно разглядывал ее, как показалось Еве, в течение нескольких минут.

— Ты хороший типаж для коммерческой рекламы, — заключил он наконец.

— Вы хотите сказать, я могу быть манекенщицей?

— Абсолютно. Есть над, чем поработать.

Точно по мановению волшебного жезла исчезли страх и неуверенность. Ева чуть не расплакалась слезами облегчения. Рекс притворился, будто ничего не заметил, и деловито сказал:

— Первым делом тебе надо будет обзавестись альбомом.

— Альбомом?

— Так называется набор рабочих фотографий модели. Она носит его с собой по собеседованиям. Фотографии размера одиннадцать на четырнадцать должны показывать, на что она способна: в вечернем туалете, в спортивном костюме, в домашней уютной обстановке, в романтичной ситуации с молодым человеком, возможно, в бикини или в шортах, волосы распущены, волосы подобраны — и так далее.

— Зачем же так много разных фотографий?

— Убийственная конкуренция, так что надо сразу убедить рекламодателя, что ты есть именно то, что ему нужно. Клиент пролистывает твой альбом, и если не обнаруживает там того, что ему требуется, то работу получаешь не ты, а другая. Ты Должна быть всем для всех. На любой вкус.

— Я ничего об этом не знала, — промямлила Ева, — похоже, альбом стоит больших денег.

— Не бери в голову, мой сладкий, мы знаем фотографов, которые все сделают бесплатно. Получишь целый альбом без всяких трат. Только на сам альбом придется раскошелиться, но это долларов двадцать от силы.

— Вы хотите сказать, что фотографы бесплатно отдают моделям фотографии?

— Именно это я и хочу сказать. Конечно, фотографы делают это не просто так — у них свой интерес. Одни, как, например, студия «Ундервуд и Ундервуд», хотят создать собственный запас съемки. Там тебя сфотографируют в разных видах, допустим на школьном балу или под открытым небом, а ты подпишешь документ, разрешающий студии использовать съемку. Студия разошлет фотографии по мелким еженедельникам, по заграничным журнальчикам и так далее. Получается, что им ты дала свое время, а от них получила фотографии. Вот и все.

— Просто замечательно!

— Потом есть еще молодые, начинающие фотографы или их помощники, мечтающие стать владельцами студий. Этим важно зарекомендовать себя. Тоже взаимовыгодный обмен: модель позволяет снимать себя, а начинающий фотограф позволяет ей забрать снимки. Все довольны.

— И мне скажут, как найти таких фотографов?

— Обязательно. Сейчас я бы хотел, чтоб ты заглянула к Чарлин. Она даст тебе и необходимые наставления, и список фотоателье. И нам придется что-то делать с твоим именем — оно слишком итальянское. Хорошо, что ты внешне не выглядишь итальянкой.

— Все равно я итальянка, из Северной Италии.

— Это где женщины в основном блондинки, да? Рекламные агентства предпочитают БПА.

— БПА?

— Профессиональное сокращение: «белые, протестантки, американская внешность». Я лично без предрассудков, но на Мэдисон-авеню считается, что именно это наилучший образ для рекламы товара. Поэтому не говори рекламщикам, что ты итальянка, — получишь больше заказов.

Рекс усмехнулся и сказал по внутреннему:

— Чарлин?

— Что? — отозвалась она.

— У меня здесь Ева Петроанджели, отличный типаж, на мой взгляд. Думаю, ее надо задействовать как можно скорее. Я направляю ее к тебе.

Рекс положил трубку и внимательно посмотрел на Еву.

— Это отнюдь не значит, что ты сразу же примешься за работу. Пока ты начнешь другое — будешь собирать свой альбом, ходить по фотографам, знакомиться с ними. — Он замялся. — Придется заняться твоими волосами и макияжем, но это не сию минуту. Чарлин тебе растолкует, что надо делать. Кстати, ты сколько весишь? Стоп, я сам скажу — рост пять футов и пять дюймов, вес сто двадцать два фунта.

— Как вы могли угадать…

— Киска, я профессионал. Тебе нужно сбросить минимум пять фунтов, Ева. Ева — хорошее имя и соответствует тебе.

— Спасибо.

— Ева — превосходное имя, чувственное и изначальное. Невинность и природность — а мы именно так и будем предлагать тебя на рынке. Ладно, начнем по порядку — следующая дверь на этой же стороне. Чарлин ждет тебя.

— Это… уже все?

— Конечно, все. — Рекс пожал ей руку. — Звякни мне попозже. Рад, что ты будешь у нас работать.

Ошеломленная своим неслыханным везением, Ева торкнулась в дверь офиса Чарлин. Два громадных пса экзотического облика поднялись с пола ей навстречу и стали рядышком, внюхиваясь и помахивая хвостами.

— Познакомься с моими ребятками, — раздался низкий голос, исходивший из уст, намазанных ярчайшей, почти вульгарно-яркой помадой цвета фуксии. — Уоррен и Курт, названные в честь двух моих бывших мужей, еврея и немца. Привет, лапочка! Меня зовут Чарлин Дэви, а ты Ева, мне сказал Рекс. Обойди этих зверей и садись.

— Спасибо, — робея, проговорила Ева.

Собаки сами убрались в свой угол, а Уоррен решил подать лапу хозяйке.

— На место, Уоррен! — приказала Чарлин.

Ева не могла отвести глаз от невероятной женщины, сидевшей за столом, которая прямо источала энергию всем своим подобранным телом, даже кончиками ногтей, выкрашенных в золотой цвет. «Ей, должно быть, уже за шестьдесят, — прикинула Ева, — даже толстый слой грима не мог скрыть глубоких морщин на ее лице». Но Ева недолго их рассматривала: ее внимание было мгновенно захвачено поразительными глазами Чарлин — большими, ярко-зелеными. Цвету глаз в точности соответствовали изумрудные тени, подчеркнутые широкими черными штрихами по краю век. Ева не сомневалась, что в свое время Чарлин была красавицей, — она и сейчас держалась как женщина, привыкшая к всеобщему вниманию, будто не замечая, что сделали с ней время и жизнь.

— Ребятки у меня воспитанные, — похвалила Чарлин собак, — как они могут не быть воспитанными, если я месяцами пропадала с ними в собачьей школе! Но давай поговорим о тебе.

Ева отвечала на вопросы о своем возрасте, о своей семье и прочем, Чарлин же все это время не сводила с нее глаз, как бы стараясь заглянуть внутрь Евиного естества.

Наконец Чарлин вынесла заключение:

— Тебе есть чему поучиться: как одеваться, как краситься, как держаться и как вести себя, но в целом Рекс совершенно прав. К тому же ты обладаешь самым бесценным качеством — юностью…

Чарлин помолчала, потом продолжила другим тоном:

— Тебе рассказали, кто тут, чем у нас занимается? Нет? Хорошо, я занимаюсь манекенщицами и привожу их в соответствие с нашими требованиями. Это значит, что я должна заметить, что нуждается в корректировке — во внешности, в характере, в манере вести себя — и помочь исправлению этого. Уж не говоря о развитии профессиональных способностей. Ты, Ева, должна много чему поучиться, тебе не хватает стиля.

Чарлин вышла из-за стола и достала из шкафчика косметические принадлежности. Ева успела заметить, что там хранилось и спиртное.

— Начать хотя бы с макияжа, — возвестила Чарлин и стала покрывать лицо Евы жидким тоном. — Вся наша работа — это, по сути, постоянное самоулучшение. Поскольку твой товар — это ты сама, то ты и должна без конца изучать себя и исследовать свои возможности. Ты наслушаешься много чего по поводу твоей внешности и манер, но надо научиться воспринимать эти разговоры не как критику, а как обсуждение профессиональных проблем. Вот что, я к твоему лицу не привыкла, но ты скоро набьешь руку и научишься все делать сама. Постоянно экспериментируй с макияжем — тут нет предела…

Чарлин чуть отступила, оценивая свою работу, взялась за пуховку. Пудря Еву, она рассуждала о разнице между фотографическим и повседневным макияжем и о том, как можно быстро заменить один другим. У Евы лицо круглое, говорила Чарлин, идеальная же форма лица модели — овал. Однако умелым наложением теней, в особенности же темного тона вокруг челюсти, Евино лицо можно приблизить к желанному овалу, и на фотографиях оно будет идеально выглядеть.

Теперь румяна, объясняла Чарлин, их нужно накладывать под углом, который наилучшим образом подчеркнет линию скул… И, наконец, Чарлин прошлась по лицу Евы влажной губкой, что должно было закрепить макияж и придать ему некоторую прозрачность.

— Никогда не подрисовывай кончики бровей вниз, как у тебя было, потому что от этого глаза кажутся слишком близко поставленными, а все лицо как бы закрывается.

Чарлин положила на веки серую тень и тщательно обвела глаза жидкой тушью, пока Ева героически старалась не смаргивать.

— В дальнейшем с нужным гримом ты научишься справляться самостоятельно, — говорила Чарлин. — Тебе придется закупить несколько пар искусственных ресниц, потому что они очень быстро изнашиваются. Но без искусственных ресниц не обойтись, этого не может позволить себе ни одна модель!

Рот Евы был тоже видоизменен при помощи нескольких разных кисточек, после чего Чарлин взяла зеркало со своего письменного стола.

— Смотри! Ну, как ты себе нравишься?

Ева смотрелась в зеркало, едва веря собственным глазам.

Чарлин подчеркнула самое привлекательное в ней, лицо стало совсем другим, мимо такого лица уже нельзя было пройти, не обратив внимания на его красоту.

— Так как? — спросила Чарлин.

— Фантастика!

— Отлично. Макияж способен творить чудеса, и я рада, что ты это сразу поняла. Так, если ты в состоянии оторвать глаза от собственной красоты, нам нужно еще кое-чем заняться.

Чарлин вернула зеркало на стол и взяла в руки лист бумаги.

— Это список клиентов. Обойди всех, кого сможешь, по этому списку. Представься и договаривайся.

Ева взяла список.

— Здесь есть имена фотографов, которые снимают для каталогов, но есть и независимые ателье, многие интересуются пробами. С них и начинай, они помогут тебе составить альбом. После этого займемся композитом.

— А это что?

— Фотографии восемь на десять, на которых ты изображена в основных вариантах: крупный план, во весь рост, в вечернем туалете и в рекламе. Их брошюруют на четырех страницах, распечатывают и оставляют по экземпляру в фотоателье и рекламных агентствах. Вот посмотри!

Чарлин показала Еве готовые композиты, которые хранились в ее картотеке.

— Понятно.

— Ты сможешь использовать композит и для журналов, и для рекламы. В принципе, ты больше подходишь для коммерческой рекламы, но возможно, что мы тебе предложим сниматься и в каталогах. Для высокой моды ты слишком кругленькая и здоровенькая, да и росту тебе недостает. Высокая мода требует девушек определенного типа. Да, еще одно.

— Что?

— Очень важный момент: твой голос и акцент. Ты говоришь с легким нью-йоркским акцентом, и нам придется поработать, чтобы избавиться от него. Пока ты не освободишься от местного говора, мы не можем доверить тебе чтение коммерческих рекламных текстов.

— Понятно…

Еве и в голову не приходило, что она как-то не так говорит. А Чарлин продолжала:

— Когда я сталкиваюсь с девушкой, с которой стоит работать, я себя не жалею ради нее. У тебя, Ева, большие возможности, но и потрудиться нам с тобой предстоит немало. Я готова отдавать тебе и время, и силы, но при условии, что и ты готова трудиться не покладая рук. Готова?

— Конечно, мисс Дэви! Я так хочу всему научиться!

— Молодец. И не зови меня мисс Дэви. Я — Чарлин. А Рекс — просто Рекс, а не мистер Райан. У нас тут одна семья, и никаких формальностей не надо, Ева. Я рада, что ты правильно воспринимаешь критические замечания и готова идти навстречу. Это первый шаг к успеху. Еще я хочу послушать, как ты читаешь, но не сегодня.

Чарлин сняла несколько пьес с полки, уставленной книгами, и протянула их Еве.

— Дома поработаешь над отмеченными сценами и опять придешь через неделю. Я даю тебе достаточно времени, чтобы разобраться в них. Мне нужно составить представление о том, что и как у тебя будет получаться. Актрисой тебе быть не обязательно, но в наше время модели должны уметь справляться с рекламными текстами.

Ева забрала книги, и Чарлин протянула ей руку на прощание.

«Как все оказалось легко и просто!» — думала Ева, выходя из комнаты.

— Уоррен, сидеть! — прикрикнула Чарлин на пса, который, видя, что Ева идет к двери, решил, что и ему можно погулять.

Уоррен поджал хвост и послушно улегся под стол.

— Благодарю тебя, о, благодарю тебя, святая Юдифь, — пробормотала Ева, выйдя из агентства.

Чарлин достала припрятанную в картотечном ящике бутылку бурбона, сделала глоток и ощутила его теплую ласковость. Господи, что творится с ее нервами! Мало того, что на ней вся работа агентства, она еще должна присматривать за тем, чтобы Рекс не сорвался. Стоит ему выпить лишнего — он забывает обо всем, кроме своих гомосексуальных увлечений, а они бывают хуже запоев.

Она посмотрела на свои старые фотографии, и ее унесло в другие времена, где не было никакого Рекса. «Как я была убийственно прекрасна, — вспоминала Чарлин, — никто не мог со мной сравниться. Господи, действительно прекрасна! Даже сегодня нет никого, кто мог бы сравниться со мной в молодости… Вот только эта Кэрри Ричардс, но Кэрри — единственная настоящая красавица из всех девушек в агентстве».

Чарлин думала об энтузиазме Кэрри, о ее естественности, пылкости, и ей хотелось предостеречь эту девушку: осторожней, тебя погубят, как погубили меня. Никто не станет мириться с твоей непохожестью, тебя постараются низвести до общего уровня, сделать банальной и грязной, как все. Люди не выносят красоту, которой нет у них, и презирают тех, кто ею наделен. Они чувствуют потребность уничтожить красоту, извалять ее в грязи. Красота будто и существует только для того, чтобы возбуждать ненависть и зависть к себе. Город полон плейбоев и извращенцев, иные из них чуть не полвека заняты одним и тем же, и каждый год их полку еще и прибывает. И все они знают, как можно исковеркать жизнь женщины. Отчего это происходит? Почему? Так трудно быть красивой, а в конечном счете твою красоту используют другие, и ты остаешься с пустыми руками.

«Пусть это не случится с тобой, Кэрри. Не дай этому произойти, — в ярости думала Чарлин. — Не дай им погубить себя, как погубили они меня, не дай им растерзать себя на куски!»

Чарлин для успокоения налила себе еще «Джек Даниэль».

— Да, Рекс, — ответила она на звонок внутреннего телефона. — Ты, конечно, насчет юного дарования, которое нас только что посетило, верно?

— Читаешь мои мысли.

— Она совершенно неотесанное существо, это ясно, но мне показалось, что она готова землю рыть, мой дорогой.

— Отлично. Я хотел знать, что ты о ней думаешь.

— Я готова ею заняться. Она ничего не умеет, но это лучше, чем, если бы она уже приобрела плохие навыки. Я думаю, надо начать с исправления ее акцента.

— Прекрасно, моя радость! Я очень доволен. Нам, кажется, повезло в этом году с новенькими. Сначала Кэрри Ричардс, потом Долорес Хейнс, а теперь и эта Ева. С этой тройкой наши дела могут действительно пойти в гору, Чарлин!

Глава V

Всего сутки в Нью-Йорке, а дела уже пошли! Долорес почти не заметила, как возвратилась в отель, настолько возбуждена была она собеседованием в агентстве «Райан-Дэви». Она чувствовала, что шагает в такт городской жизни, она знала, что ее жизнь соединена с этими улицами, вымытыми летним ливнем. Громадные дома, высясь над ней, указывали вектор ее устремлений. Ее возможности были безграничны.

У себя в номере Долорес удовлетворенно оценила свое отражение в зеркале. Ее роман с зеркалом продолжался дольше, чем она публично признавала, но все же она сказала себе: «Я смотрюсь восемнадцатилетней, не старше! Никто никогда не узнает, что на самом деле мне уже двадцать пять, как никто никогда не узнает, что с киностудии меня просто вытурили. Поверил же этот педик Райан тем байкам, которые я ему наплела! Отныне начинается настоящая жизнь».

Скоро она осуществит свои амбиции, свою неутомимую страсть к славе и блеску, к огням рампы и аплодисментам. Она, Долорес, станет знаменитой актрисой, законодательницей моды, признанной красавицей, купающейся в роскоши… Она будет путешествовать, она обзаведется друзьями, будет давать приемы, о которых светская хроника известит весь мир. И рядом непременно будет мужчина, соответствующий ее положению. Редкостная драгоценность требует оправы, подчеркивающей ее красоту.

Однако сейчас предстояло решить совсем другую проблему: Долорес не по карману этот отель. Можно, конечно, можно найти мужчину и заставить его раскошелиться, но, пожалуй, лучше не связывать себе руки, пока она не разберется в тонкостях светской жизни Нью-Йорка. Значит, нужно как можно быстрей подыскать квартиру.

Долорес сняла трубку, чтобы позвонить Кэрри Ричардс.

На первой же съемке выяснилось, что работать перед тремя десятками техников из съемочной группы и вполовину не так страшно, как боялась Кэрри. Смешной толстячок режиссер, так и сыпавший шутками, — он строил из себя педика, что почему-то забавляло группу, — помогал ей на каждом шагу. Зная, что ей все в новинку, режиссер чуть не перед каждым кадром отводил ее в сторонку и показывал, как он желает, чтобы Кэрри действовала, и что ей нужно внушить зрителю. Если возникали проблемы, режиссер решал их с ней наедине, чтобы не конфузить Кэрри перед группой.

В четверг вечером он сказал ей на прощанье, что у нее все отлично вышло и что он надеется еще с ней поработать.

— Киска, тебе суждено стать знаменитой моделью, уж поверь мне. У меня глаз на таланты, а уж о твоей внешности, что и говорить!

Он забавно помахал рукой, опять изображая педика, и Кэрри счастливая вышла из студии. Нью-Йорк окружал ее, как золотое облако. Она больше не мучилась от гложущей неуверенности в себе, от неприкаянности, так донимавших ее с прошлой зимы, когда умер отец.

Все притихло в нежных сумерках поздней весны. Кэрри остановилась и купила газету в киоске у своего нового жилья.

Скудно меблированная квартира была пока чужой и непривычной. Запирая за собой дверь, Кэрри подумала, что нужно сразу же начать обживать ее: купить диванные подушки, повесить что-то на стены, расставить какие-нибудь безделушки. Из первого же заработка, решила она.

Проверила автоответчик — ей опять звонила Долорес Хейнс, та, что, по рекомендации агентства, собиралась поселиться вместе с ней. Кэрри в очередной раз перезвонила в отель Долорес, но той опять не было в номере.

Кэрри устроилась на облюбованной половинке двуспальной кровати и взялась писать матери:

«Дорогая мама!

Прости меня, что до последней минуты я не посвящала тебя в мое намерение снять жилье в Нью-Йорке и прожить здесь весь этот год. После окончания колледжа на меня навалилось столько разного, что я долго не могла определиться.

Сейчас объясню тебе, как я рассуждала: я знаю, что хорошенькая, а раз так, почему бы не извлечь дополнительный выигрыш из своей внешности? Многим девушкам, чтобы прожить, приходится работать с девяти до шести, но мне это не обязательно. Мама, ну неужели и мне занять место в серой толпе девиц, которые каждый год в июле заполняют Манхэттен?

Я избрала иной, интересный путь. Все вокруг меня находится в постоянном движении, я чувствую, что живу и чего-то добиваюсь. Мне бы хотелось полгода зарабатывать рекламой, потом пожить на потиражные! Представляешь — иметь возможность путешествовать! Или уехать в Европу и заняться литературой!

Я хочу писать. Но вот вопрос: о чем мне писать? Нужен жизненный опыт, нужно врасти в материал, нужно время на осмысление. Пока что я продолжаю вести дневник. Возможно, в будущем дневник и станет источником, из которого я сумею черпать материал, ведь так поступали и Генри Джеймс, и Андре Жид, и другие тоже.

Ты знаешь, что я стремлюсь завести собственную семью. Может быть, моя нынешняя работа позволит мне расширить круг общения, встретиться с интересными людьми. Я была бы счастлива, если бы могла достигнуть своей цели за год, но года может и не хватить, тем более что я мечтаю о такой семейной жизни, которая была бы не хуже, чем у тебя с отцом — основанной на зрелости чувств и мудрости, на честности и подлинной привязанности.

Кстати, я уже побывала здесь на приеме, но там были только довольно пожилые люди, мне же хочется познакомиться с ровесниками и единомышленниками.

Я буду держать тебя в курсе всех новостей и надеюсь, что на День благодарения мы увидимся.

Не беспокойся за меня!

С любовью, Кэрри».

Сумерки сгущались, за окнами улица погрузилась в розоватый, будто светящийся туман. Кэрри заклеила письмо в конверт, перешла в гостиную и зажгла свет. Приподнятое настроение не оставляло ее. Кэрри отыскала свою рабочую сумку, достала блокнот и уселась с ним на диван.

Раскрыв блокнот, она начала записывать:

«10 июня. За эти несколько дней на Манхэттене я уже перезнакомилась с множеством разного народа. Где бы я ни появилась, передо мной расстилается красный ковер, все любезны и услужливы, все ведут себя со мной так, будто я что-то собой представляю. Безусловно, студенческие связи сыграли здесь свою роль: несколько телефонных звонков друзьям моих друзей — и пошло, пошло по самому высокому уровню. Жемчужина моей коллекции знакомств — Джефри Грипсхолм, которого светская хроника титулует не иначе, как «самый завидный мужчина в городе». Он унаследовал состояние миллионов в восемьдесят, известен как собиратель предметов искусства и как биржевой брокер. Правда, в качестве кавалера он оставляет желать много лучшего, но тем не менее он постоянно в самом центре светской жизни Нью-Йорка. Сомневаюсь, чтобы я представляла большой интерес для него, — мне показалось, что он из тех, кого зовут тихими пьяницами, потому что после нескольких рюмок его светский лоск делается невыносимо вязким».

— Кэролайн, мои анж!

Джефри Грипсхолм, собственной персоной. По-английски он произносит слова с невероятно аффектированным гарвардским акцентом, однако предпочитает говорить по-французски, ибо считает себя полиглотом.

Кэрри уже приходило в голову, что его интерес к ней связан именно с этим языком, который она изучала в двенадцать лет. Есть с кем побеседовать.

— Коман са ва, ма белль? — спросил Джефри на своем жутком французском, составлявшем предмет его особенной гордости, и, не дожидаясь ответа, принялся декламировать из Бодлера.

Читал он звучно, драматично, подчеркивая окончания слов, что было нелегко из-за гарвардского произношения, из-за которого он будто катал шарики во рту.

— Это было стихотворение Бодлера, дорогая, название которого вам, конечно, не угадать! — провозгласил Джефри.

— Оно называется «Приглашение к путешествию», — ответила Кэрри.

— Бог мой, вы просто немыслимое существо! Все считают, что стихи называются «Luxe Calme et Volupte», чему виной картина Матисса, натюрельман!

— Но Матисс позаимствовал бодлеровскую строчку. Джефри чмокнул в трубку, изображая звук поцелуя.

— Готов прославить вас в веках, мадемуазель Ричардс, как несравненную ценительницу прекрасного и как предмет всеобщего восхищения! Вы же и впрямь красотка. Составьте компанию мне сегодня вечером, мой свет, и я обещаю вам нечто гораздо большее, чем только пиршество духа, — соль Аттики, ту чашу, что радует, но не пьянит: общество доподлинного лорда и защиту от низких побуждений отдельных личностей! Кха! — он звучно прочистил горло.

— Что же…

— Этот английский лорд… Вы, без сомнения, читали в прессе о знаменитости, что гостит у меня. Признаться, я вначале подозревал его в недостаточной знатности — в пиквикском, знаете ли, ключе. Но, вообразите, он оказался вполне, вполне! И никакой британской флегматичности, скорее этакий анфан террибль — остроумен и забавен, выглядит, конечно, немного чахоточным, но они же все такие, разве нет? Последний писк моды… Но вернемся к нашим баранам — о чем я говорил?

— О лорде…

— Ах да! Прошлой ночью Тони видел вас в дискотеке и немедленно принялся цитировать Водсворта: земля не порождала такую красоту и так далее. Бедняга мучает меня весь день, требует, чтобы я пригласил вас на обед. Согрейте же наши сердца сегодня вечером — интимная трапеза втроем в «Лютеции», идет? Часикам к восьми?

Ева репетировала пьесы, полученные от Чарлин, перед большим зеркалом в спальне. Стоило ей выучить роль, как эмоции, так и полились — Ева была поражена! А вдруг у нее талант, о котором она и не подозревала?

Ева уверенно отправилась в понедельник после обеда в город. Однако, едва переступив порог агентства, она почувствовала, что уверенность ее покидает, сменяясь все тем же паническим страхом. Она с трудом сдерживала дрожь и надеялась, что Чарлин, сердечно встретившая ее, ничего не замечает.

Ева стала читать. Ей хотелось вложить в слова хоть какое-то чувство, но голос звучал тускло, текст получался плоским, Ева и сама понимала, что читает и неубедительно, и не смешно.

Дойдя до конца страницы, она с трудом сглотнула. Набрать бы полную грудь воздуха! В следующей сцене она скомкала ключевые строки, ей недоставало дыхания, чтобы добраться до конца каждого предложения. Отяжелевший и ошершавевший язык отказывался двигаться в такт губам. Речи не было о том, чтобы восстановить эмоции, которые так легко дались ей в тиши собственной спальни: читая перед Чарлин, Еве хотелось плакать от унижения. Все шло не так! Все, все! Она уставилась на носки туфель, не в силах поднять глаза на Чарлин.

Та закурила сигарету и откинулась на спинку кресла.

— Придется еще немало поработать, — сказала она, и у Евы подпрыгнуло сердце.

Ева знала, что ей нужно что-то ответить, но мерзкий, пересохший язык не повиновался. Чарлин выдохнула дым.

— Я понимаю, что ты нервничаешь, да и в любом случае первое чтение для меня ничего не означает. Мне важно другое — ты доказала твердое намерение учиться, а это в нашем деле главное. Будешь стараться — всему научишься. Данные у тебя есть, Ева.

Ева даже сумела улыбнуться.

— Раз у тебя прошел первый страх, почему бы нам не попробовать снова?

Ева взяла в руки книгу. Ее отпустило, и текст пошел свободней и живей. Чарлин время от времени ее останавливала либо пояснениями, либо вопросами: как Ева думает, почему героиня пьесы говорит эти слова? Что в ее прошлом подсказывает ей такое поведение?

Раза два Чарлин просто показывала:

— Попробуй сказать с другой интонацией… Попробуй вот этот жест…

Ева постепенно забыла о своем голосе и переключилась на характер героини и на ее переживания. По окончании сцены Чарлин объявила:

— Думаю, у тебя получится, Ева. Ты переимчива и хорошо воспринимаешь режиссуру. И все понимаешь.

— Спасибо, Чарлин, спасибо!

— Читать рекламу мы тебя пошлем еще нескоро, но, раз начав, ты далеко пойдешь. И запомни мои слова — я в нашем деле разбираюсь.

Наконец в понедельник вечером Долорес собралась повидаться с Кэрри Ричардс. Кэрри ей по телефону описала квартиру, и Долорес не сомневалась, что это ей подойдет. Пригодится и сама Кэрри — у нее, судя по всему, есть много полезных знакомых. Однако внешность девушки, открывшей Долорес дверь, застала ее врасплох: такого она не ожидала.

Долорес привыкла к тщательно сделанной красоте, а девушка, что стояла в дверях, обладала ослепительной красотой, не нуждавшейся ни в каких ухищрениях. И Долорес, которая не могла допустить мысли о чьем-то превосходстве над собой, просто закрыла глаза на чудо, неожиданно возникшее перед ней.

Осмотрев жилье и выразив полное удовлетворение, Долорес уселась в гостиной напротив Кэрри и сразу заговорила о своей голливудской карьере, о знакомых «звездах», о ролях, сыгранных ею, и о решимости посвятить себя искусству.

— Я же не манекенщица, я актриса! — заявила Долорес. Довольно скоро она убедилась, что ее высокомерный тон не производит на Кэрри ни малейшего впечатления. Она продолжала болтать, но почувствовала, что Кэрри слушает без интереса, а она, Долорес, все сильнее ощущает на себе обаяние этой странной девушки.

«В ней есть чистота, — вопреки себе подумала Долорес. — Я ненавижу ее чистоту, ее не испорченность, совсем другой мир, в котором она выросла!»

К тому времени, когда Долорес перебралась из отеля к Кэрри Ричардс — а это случилось на следующий день, — она уже приняла решение добиться умственного, физического, эмоционального, морального, психологического, духовного, а также всякого иного превосходства над своей соседкой по квартире.

Глава VI

В июне время текло для Евы медленно. Она получила новое имя — Ева Парадайз, она вступала в новую жизнь, бурля энергией и надеждами.

Даже во время школьных занятий она выкроила себе субботу и поехала на пробы. Вооруженная двумя чемоданами тряпок Ева электричкой добралась до города, взяла такси, на котором и явилась в довольно обшарпанное ателье в районе восточных Тридцатых улиц.

Молодой фотограф ждал ее. На столике неподалеку от камер закипал кофе, на стерео проигрывателе стояла пластинка битлов. Ева радостно пробралась сквозь лабиринт коробок, стопок книг, проводов и каталожных ящиков, обошла кошачье семейство и вылезла на расчищенное пространство у камеры на треножнике, где был уже установлен свет.

Напуганная, но довольная, она подчинилась всем указаниям молодого фотографа и возвратилась на Флорал-парк с твердым намерением сесть на строгую диету и сбросить еще десять фунтов.

Распростившись со школой, Ева стала бегать по адресам, полученным от Чарлин: к фотографам, которые готовы бесплатно делать пробы, а также по издательствам каталогов, где она должна была представиться и предложить свои услуги. Чарлин говорила ей, что новеньким иногда везет и им могут дать работу даже и без альбома.

Сейчас Ева с бьющимся сердцем переступала порог фирмы под названием «Фэрроу и Тюдор, каталоги».

Мег Тюдор и Джек Фэрроу сидели рядышком за столом, заваленным бумагами и фотографиями. Груда композитов, четыре телефона, на стенах фотореклама и реклама самого агентства.

Джек первым обратил на нее внимание и позвал:

— Заходи, заходи, лапочка! Я Джек, а это Мег!

В тощей руке он держал телефонную трубку, от которой ему явно хотелось избавиться. Прикрыв ее ладонью другой руки, он прошипел:

— Терпеть не могу таких баб! Ты садись, ласточка! Ты кто?

— Я Ева Парадайз из агентства «Райан-Дэви».

— Ну, привет, Ева, — протянула ей руку Мег Тюдор. — Рекс говорил нам о тебе.

— Отвязалась! — объявил через минуту Джек, швыряя трубку. — Все, передал ее секретарше. Сейчас, Ева, одну минуточку, извини!

Когда он вышел из-за стола, Ева отметила, что брюки на нем сидят еще плотнее, чем на Рексе Райане. Наблюдая за его продвижением к двери, она как завороженная смотрела на игру ягодиц и бедер под тонкой тканью. В этом Джеке, как и в Райане, проступало нечто явно женственное.

— Пока Джек писает, — конфиденциально начала Мег, — мы можем поговорить. Тебе необходимо сбросить вес, слегка высветлить волосы, и ты не умеешь пользоваться макияжем. Одеться тоже можно получше и кое-что предпринять насчет пластики. В целом же Рекс правильно оценил тебя — отличный типаж. Я хотела бы, чтобы для нас, тебя снял Франко Гаэтано, он много на нас работает. Ты с ним уже познакомилась?

— Нет.

Больше не глядя в сторону Евы, Мег набрала номер:

— Франко? Привет, любовь моя, приятно слышать твой волнующий голос. Сделай большое одолжение — сними для меня одну девульку… Юная, сексуальная, обаятельная, но зеленая… Ага, зеленей, чем головастик весной. Ей как раз и нужен такой, как ты, бэби, чтобы наставить ее на путь истинный… Ха-ха-ха! Чтоб пуговки правильно были застегнуты…

Голос ее зазвучал низко, как пароходная сирена в тумане, она подмигнула Еве и продолжила:

— Ладно, пришлю ее на следующей неделе. И, Франко, мой сладкий, не забудь: надоест жена — тебя ждет Мег!

Джек вернулся, когда Мег уже клала трубку, и протянул коробку вишен в шоколаде.

— Негодяй! — завизжала Мег. — Ну, как тут похудеешь, когда рядом крутится этот мерзавец с конфетами?!

Она взяла конфету, попробовала забросить обертку в урну, но промахнулась, и та упала на пол.

— Черт! Ладно, пусть убирает уборщица, а у меня никаких сил нет!

— Можно подумать, она работала, а не сидела весь день на своей толстой заднице! — заметил Джек.

— Кто бы говорил! — огрызнулась Мег, потом взглянула на Еву и вдруг завопила: — Это не волосы, а кошмар!

Джек зажал уши.

— Эти женщины! — пожаловался он. — Особенно в рекламе, где работают исключительно невротические сучки. Я всегда говорил, что их беда в одном — мало секса получают!

— Что ты несешь в присутствии нежной и невинной юности! — остановила его Мег. — Не слушай его, ласточка, давай вернемся к твоим делам. Как только будут готовы пробы, мы их посмотрим и решим.

— Она должна грандиозно выйти на фотографиях, — сказал Джек.

— Спасибо, — пробормотала Ева.

— Меня за что благодарить? Благодари Бога!

— Приходи сразу, как получишь пробы, — заключила Мег. — Приходи, Ева, мы очень хотим с тобой поработать.

Мария Петроанджели нежно улыбнулась дочери, измученной целым днем беготни по фотографам. По временам миссис Петроанджели бывало трудно поверить, что эта взрослая девица и есть ее Евалина — розовая малышка, спокойная и некрикливая, безмятежно подраставшая, пока не превратилась в гадкого утенка, жадно поедавшего все, что попадалось на глаза. Она могла съесть целый шоколадный торт, мороженое ела фунтами, вечно жевала то конфету, то печенье. Она прибавила сорок фунтов за три месяца и в течение пяти лет весила сто девяносто семь фунтов.

Бедняжка Ева, как она должна была переживать! Она ушла в себя, растеряла всех друзей, она проводила много времени в молитве и постоянно ставила свечи на алтарях святых. Миссис Петроанджели часто задумывалась над тем, что просила Ева у Бога и не было ли ей даровано просимое. Но Ева очень не любила говорить на эту тему. Вдруг буквально несколько месяцев назад произошла разительная перемена. Ева перестала жевать, похудела больше чем на семьдесят фунтов и сделалась такой стройной, что ее не узнавали знакомые.

— Привет от дяди Наппи! — крикнула Ева, торопясь наверх умыться перед обедом.

— Ты что, заходила к нему в парикмахерскую? — спросила мать.

— Он говорит, что ждет, не дождется моих новых фотографий!

— Я тоже!

За обедом отец Евы охладил общий энтузиазм.

— Как идут манекенные дела? — спросил он с нескрываемым сарказмом.

— Хорошо, папа. Я сегодня побывала у шести фотографов. Чарлин считает, что мой альбом будет готов уже в конце июля.

— А чем ты будешь, тем временем зарабатывать на жизнь?

— Может, помогать тебе в лавке?

— Я по-прежнему считаю, что ты можешь подыскать себе приличное место секретарши, — сказал мистер Петроанджели. — Сотни девушек рвутся в манекенщицы, тысячи девушек. А большая часть становится обыкновенными проститутками.

— Прошу тебя, Джо…

— Все манекенщицы — шлюхи. Аморальные личности. Мы вырастили Еву доброй христианкой, хорошей католичкой. Как же можно допустить, чтобы она попала в такую среду?

— Джо, я верю в Еву. Она выросла милой, простой и чистой — такой она и останется.

— И дядя Наппи доволен, что меня берут в манекенщицы, папа. Он говорит, что у меня должно получиться.

— Он-то откуда знает?

— В агентстве тоже все говорят, что я стану первоклассной моделью.

— Джо, это совершенно не то, что ты думаешь. Все говорят, что Ева добьется успеха! Мы же оба хотим, чтобы она получила как можно больше от жизни!

— Лучшее, что ей может дать жизнь, так это доброго мужа-католика, с которым она поселится на Флорал-парк. Ее место здесь!

Ночью, когда Ева уже лежала в постели, перебирая в памяти дела, намеченные на следующий день, и мечтая о том, что будет с ней на другой год, мать пришла в ее комнату и уселась рядом с дочерью.

— Не сердись на папу, зайчик, — сказала она. — Я сумею убедить его. Я так хочу, чтобы у тебя получилось, чтобы у тебя в жизни было все то, что не досталось мне.

— Спасибо, мамуся, — Ева погладила мать по руке.

— Папа — замечательный человек, зайчик, но мечтаний молоденькой девушки ему не понять. Ты у нас красавица и заслуживаешь самого лучшего. Только не сердись на папу, он сделал для нас все, что только мог, и очень любит нас обеих.

— Хорошо, мамуся.

— Я буду за тебя молиться, зайчик, — прошептала мать и пошла к двери.

Глава VII

Пять тридцать, конец еще одного рабочего дня, заполненного мотанием по жаре. Рабочего дня, поделенного на собеседования, фотографирование, деловые встречи, пробы, звонки в агентство не реже раза в час — с самого утра ни минутки, чтобы опомниться. Кэрри устала, ноги отекли, макияж прилип к разгоряченному лицу, одежда пропотела, волосы обвисли, все тело ныло от напряжения.

Кэрри проверила автоответчик: звонил какой-то Сол Франклин. Кто и откуда — непонятно. Кэрри перезвонила по его номеру. Ей ответил скрипучий голос:

— Я друг Джефри Грипсхолма. Разве Джеф не говорил вам обо мне?

— Нет.

— Я вчера видел вас с Джефом в «Лютеции». Выяснил, кто вы такая. С Джефом мы старые друзья. У вас редкостной красоты лицо.

— Спасибо.

— Я как вас увидел, тут же загорелся желанием сфотографировать. Даже продумал ракурс. А тут неожиданно открылась одна возможность. И даже очень заманчивая. Но мне сначала нужна проба. Можете прийти?

— А о чем идет речь? О моделировании?

— Я уже сказал, сначала мне нужны пробы, потом посмотрим, что можно сделать. Можете сейчас прийти?

— Прямо сейчас?

— Именно.

— Уже поздно, и я очень устала. Не можем ли мы встретиться завтра?

— Нет. Я уже сказал, что дело важное. Вы не прогадаете — я вам отдам все фотографии, которые вы отберете, в формате одиннадцать на четырнадцать.

Кэрри пришло в голову, что неплохо бы позвонить в агентство и проверить, что это за Франклин, у Чарлин и Рекса.

— Как вы узнали мой домашний телефон? Насколько мне известно, в агентстве домашние номера никому не дают.

— О! Здесь другое дело, срочное и важное.

— Вот как.

— В общем, приходите. Это недалеко от вас. Я бы подождал до завтра, но невозможно. Мне надо в течение буквально часа дать ответ.

— Ну что же… Хорошо.

Сол Франклин обитал в громадной квартире, отделанной панелями из темного дерева, на углу Парковой и Шестьдесят второй. Горничная провела Кэрри через целую анфиладу гостиных — нежилого вида и мрачноватых. На ходу Кэрри отметила диван и кресла, обтянутые муаром, пожелтевшие фотографии былых лет на стенах, старинные гобелены с изображением Ионы и кита, Моисея с жезлом и апокалиптические картины Страшного Суда.

Горничная остановилась перед открытой дверью в спальню, жестом пригласила Кэрри войти, а сама поспешила прочь.

Спальня, освещенная неверным светом, казалась затуманенной, в ней чувствовалось что-то мертвящее. Замерев на пороге, Кэрри всматривалась в кровать невероятных размеров, на которой восседал изможденный старик: судя по виду, ему было здорово за семьдесят. Он был одет в измятую пижаму китайского шелка и замасленный голубой саржевый халат. Полуоткрытые бескровные губы обнажали воспаленные десны и остатки зубов. На вылинявшем одеяле покоились руки — маленькие, как у ребенка, но осыпанные пигментными пятнами старости. Редкие седые пряди облепляли череп, цветом сливаясь со щетиной на лице. Из-под морщинистых, нависших век на Кэрри смотрели темные глазки — два настороженных, подозрительных жучка. На столике у кровати расположились три телефона с целым набором кнопок и лампочек, иные из которых настойчиво мигали, пепельница, набитая недокуренными сигаретами, стаканы, ложечки и с полдюжины лекарственных флакончиков. Кэрри зачем-то попыталась их сосчитать.

Не обращая внимания на сигналящие телефоны, Сол Франклин так и впился глазами в Кэрри. Голосом, который скрипел еще сильней, чем по телефону, он произнес:

— Вам повезло, что вы меня застали. С пяти я перестаю отвечать по телефону, так что вовремя вы меня захватили. Проходите же!

Кэрри шагнула в комнату, чувствуя себя неловко в этой больничной атмосфере в присутствии старого человека.

— Можете сесть вот там, милая, — Сол Франклин указал на уродливое пухлое голубое кресло. — Как же вам повезло, что я вчера обратил на вас внимание в «Лютеции».

Он потянулся к пачке «Галуаз» на столике.

— Зажигалка сломалась… Я вечно теряю зажигалки… или порчу их. Спичек не найдется, милая?

Кэрри отнесла ему коробок и возвратилась к креслу, от шершавой обивки которого ей хотелось чесаться. Глазки-жучки сощурились в щелки.

— Хороша, безусловно, хороша!

— Благодарю вас, мистер Франклин, — Кэрри проклинала себя за то, что так и не позвонила в агентство.

— Зови меня просто Сол. И нечего благодарить, никогда не благодари за то, к чему человек не имел никакого касательства.

Он сделал несколько неловких попыток закурить свою сигарету, наконец, затянулся и сильно раскашлялся.

— Не пугайся, милая, — успокоил он Кэрри. — Я был нездоров. Доктора требуют, чтоб я бросил курить, но, Боже ты мой…

Он снова затянулся, на этот раз без кашля, только грудь судорожно приподнялась.

— Первая затяжка плохо проходит… особенно «Галуаз», — посетовал старик. — Так о чем я говорил?

Кэрри поерзала на колючем кресле:

О том, что врачи советуют вам бросить курение…

— Ах да! Я и хотел сказать, что в жизни так мало истинных радостей.

Телефоны продолжали раздражающе мигать. Сол Франклин откинулся на подушки и на миг прикрыл глаза.

— Сейчас мне станет получше, и мы займемся пробами, милая. Заболел, надо же, каждый день меня колют. Вчера я себя прекрасно чувствовал, завтра опять будет лучше — скорей всего. Тем временем я хотел повидать тебя наедине. — Он зевнул. — Да и линза на моем «Хассельблате» разбита. Все равно я рад, что мы встретились. Тебе нужно что-нибудь? Деньги?

Внезапность и непринужденность вопроса насторожили Кэрри, и она стала соображать, как бы ей уйти по-хорошему. Сол Франклин бросил на нее долгий и жесткий взгляд.

— У меня чутье на людей. Я доверяю первому впечатлению. Ты можешь ничего мне не рассказывать, я и так все о тебе знаю с той минуты, как увидел тебя в «Лютеции». Ты не просто красивая девка. У тебя и здесь кое-что есть.

Он постучал себя по тощей груди.

Не следовало ей приходить. О чем она думала, отправляясь в дом к совершенно незнакомому человеку?

— Я не такой, как все, — продолжал он. — Люди стараются взять. А я предпочитаю давать. И я хочу сделать тебе подарок!

Сейчас она начнет чесаться от этой обивки. Как же удрать без неприятностей?

— Видите ли, мистер… то есть Сол… я не…

— Ты в этом городе свежачок. Мне это нравится. Я интересуюсь новыми лицами. Я уже сказал — предпочитаю давать. И рад услужить. — Франклин скрипуче рассмеялся.

Он пристроил сигарету на краешек пепельницы и перегнулся к столику, опасно хрустя всем костяком. Вытянув нижний ящик, он достал несколько пачек денег.

— Знаешь, сколько в этом ящике? Двести тысяч. Наличными. Бумажки по тысяче, по пять сотен, по сотне. Бери сколько хочешь. Только бери купюры помельче — крупные все зарегистрированы.

— Благодарю вас, не надо, — сказала Кэрри, стараясь не обнаружить свое состояние.

— Не будь гордячкой, милая. Что, тебе деньги не нужны? Сделай себе приятный подарок!

— Благодарю вас, нет!

— Я ведь не каждой делаю такие предложения! Ты не такая, как все они. Поэтому…

Он небрежно расшвырял деньги по одеялу.

— Как надумаешь, тебе известно куда приходить. Откроешь ящик и бери! Я уже сказал, что предпочитаю давать и что имею нюх на людей. Сколько девушек появлялись и исчезали, Господи, Боже мой! Но таких, как ты, мало. Почти нет. У тебя есть класс, настоящий класс, я сразу это отметил!

Сол изучающе посмотрел на Кэрри, просто раздевая ее глазами. Кэрри с легкостью представила, какого рода фотографии он рассчитывал сделать. Нужно немедленно выбираться из этой ситуации!

Кэрри встала и наклонилась за своей рабочей сумкой. Но Франклин, волшебным образом исцелившись, выпрыгнул из постели и как хищная птица навис над Кэрри, стараясь захватить ее в когти. Он дышал часто и коротко:

— Слушай меня, слушай! Что хочешь дам! Скажи свою цену! С такой красавицей на двадцать лет моложе стану! — Он вцепился в запястье Кэрри. — Поцелуй! Хоть раз поцелуй! Один разик! Жалко тебе?

Кэрри передернуло от отвращения. Оттолкнув его в сторону, она рванулась в дверь.

Оказавшись снова на улице, Кэрри с особой остротой ощутила прикосновение теплого ветерка к коже, вдохнула запахи раннего вечера, вобрала в себя городские звуки: сотрясающийся и гудящий под ногами асфальт, отдаленные гудки автомобилей, негромкий гул кондиционеров. Тени быстро удлинялись, а там, где меркнущий свет еще окрашивал камень и цемент в золото, охру, шафран и топаз, сгущалась загадочная дымка.

Неожиданно душа Кэрри преисполнилась каким-то странным, самой ей непонятным чувством, которое она не смогла бы выразить словами, но точно знала: в нем — ключ к ее жизни. Если бы только удалось понять, что же оно означает.

— Дядя Наппи! — позвала Ева с порога парикмахерской.

— Ева, детка!

Наполеоне Петроанджели, любимый Евин дядя, был старейшиной клана Петроанджели. Сейчас он возвышался над клиентом, занеся над ним ножницы.

— Это дочка моего племянника, — объявил он, делая ножницами широкий жест. — Она у нас будет манекенщицей. Ну, Ева, когда же старый дядя Наппи получит твою фотографию?

— Как только будет готов мой композит, дядя Наппи, — Ева поймала в зеркале взгляд старика и улыбнулась ему. Ни у кого на свете не было таких добрых карих глаз! Дядю Наппи все любили, а он вечно перешучивался с клиентами или мурлыкал народную итальянскую молитву: «Господи, ты заставляешь даже тыкву цвести, сделай наших девушек красивее, чем есть!»

— Большой успех ждет маленькую Еву! — объявил дядя Наппи. Обслужив клиента, он потянул Еву в уголок и что-то сунул ей в ладошку.

— Бери, пригодится! — шепнул он.

Ева так и разинула рот, когда обнаружила в руке скомканную десятку.

— Но, дядя Наппи…

— Маме и папе ничего не рассказывай, они могут неправильно понять! Но нам-то с тобой известно, что ты будешь знаменитой манекенщицей, а пока что — на мелкие расходы…

— Дядя Наппи, я…

— Тихо! — распорядился дядя Наппи.

Ева знала, как тяжко достаются деньги членам ее семьи, и не хотела ничего ни у кого брать. Дядя Наппи понял ее.

— Заработаешь первые большие деньги — вернешь! — предложил он, похлопав ее по руке. — Тебя ждет огромный успех, Ева! У тебя есть все, что для этого требуется.

Из дневника Кэрри

28 июня. Обстановка вчера была бесцветная, люди — безликие. Все считали, что это большое дело — приглашение Эдмунда Астора, одного из главных нью-йоркских распутников, на прогулочный корабль, но прогулка оказалась скучнейшей из всех затей, в которые меня втягивал Джефри. Я умирала с тоски, не понимая, зачем я согласилась явиться, когда вдруг появился он. Мел Шеперд.

Дальше все было предельно просто: с первого взгляда я поняла, что передо мной мужчина, в которого я могу влюбиться. И поняла, зачем я на корабле.

Что привлекло меня в нем? Впечатление необычности и донкихотства? Попробую описать его.

Темно-русые волосы, довольно длинные и чуть волнистые, сардонические складки у рта, но главное — ощущение полнейшей сосредоточенности на всем, что он делает или говорит. Наблюдая его манеру общения с людьми, я живо представила себе, как это будет, если в фокусе его внимания окажусь я. Его руки спокойны, но полны внутренней жизни, напряженности и силы. Я смотрела на эти руки и отчаянно желала почувствовать их объятия. В нем есть искрометность и даже лихость, но в сочетании с мягкостью и силой. Есть что-то в пластике его мускулистого тела, и даже в том, как он носит одежду, убеждающее в его способности заставить меня чувствовать. За ним я последовала бы на край света и обратно! Сейчас, когда я записываю свои впечатления, только сейчас я осознаю, в чем тут дело: он же похож на отца! Теперь все ясно.

Нас познакомили, и я узнала, что он кинопродюсер.

— Вы давно знакомы с Эдмундом? — спросил он меня.

— Я его впервые вижу. А вы?

— Я? — он отмахнулся. — У нас есть общие друзья.

Он приехал вместе с главой крупнейшей голливудской студии Р. Т. Шеффилдом. После прогулки мы с Долорес обедали с ними в «Кот Баск», а потом еще танцевали в «Эль-Марокко».

Обед я почти не запомнила — ни о чем шел разговор, ни что мы ели, настолько я была поглощена присутствием Мела. А в «Эль-Марокко» кто только ни подходил к нашему столику! Долорес была в своей стихии, лезла из кожи вон, зачаровывая старого, лысого Р. Т.

В танце Мел прижимал меня к себе, и наши тела гармонично покачивались в такт томной, чувственной музыке. Мел говорил, что «Эль-Марокко» — одно из немногих мест, где еще можно потанцевать. Мы будто плыли сквозь туман, упоительный туман, а музыка звала нас слиться друг с другом — да были ли нужны нам призывы?

Мел вдруг отвел меня на расстояние вытянутой руки:

— Ты так прекрасна, что не можешь быть настоящей! Но вот поразительно — все в тебе самое настоящее! Тебя надо рассматривать на расстоянии, чтобы оценить эту неслыханную красоту.

Он снова прижал меня к себе, легко поцеловал в висок, и я почувствовала его дыхание. Как же я была счастлива, прижимаясь к его широкой груди!

— Я все бы отдал, чтобы иметь возможность не лететь завтра на побережье! — сказал Мел. — В один вечер ты стала самым дорогим для меня существом!

С тех пор как умер отец, ничто не трогало меня сильней, чем эти слова!

А утром меня разбудил его звонок. Он сказал, что у него в городе дела, мы могли бы встретиться за ленчем в районе Йорк-вилля, но только если это не слишком расстроит мои планы. Я отменила две деловые встречи ради того, чтобы повидаться с ним. Не сошла ли я с ума? Или я влюблена? Я начинаю ликовать от одного только звука его голоса!

На ленч я, конечно же, явилась раньше времени и страшно боялась, что он не придет. Но он пришел, опоздав всего на несколько минут.

Мы заказали сосиски с кислой капустой, картофельные оладьи, мы объедались, смеялись и болтали.

— Кажется, я хорошо на тебя действую, — сказал он. — Сегодня ты еще красивей, чем вчера вечером.

— Но мы и познакомились только вчера!

— Неважно, я чувствую, что хорошо на тебя действую. Значит, тебе нужен такой человек, как я!

Как он прав! Такой мне и нужен. Но мне нужен именно он, а не просто такой, как он. Около него я становлюсь сама собой. Он снимает с меня чувство неприкаянности, и я начинаю понимать, что оказалась, наконец, на своем месте. Оно — рядом с ним.

На месте! Дома! Его сходство с отцом настолько очевидно, что я не могу закрыть на это глаза. Даже руки у Мела — сильные, с довольно широкой кистью — такие же, как у отца. Наверное, поэтому я чувствую себя на месте рядом с ним. Он сказал:

— Я хотел бы сделать тебя женщиной.

— Разве я не женщина?

— Нет, ты юная девушка. Юная девушка, которая пробивается в одиночку. А мир слишком суров, и беззащитной девушке в нем тяжко. Я хорошо знаю этот мир.

На его лице появилось выражение удивительной нежности. Наши взгляды встретились, мои глаза стали быстро наполняться слезами, а горло сжалось. Это было ужасно и прекрасно, со мной никогда такого прежде не бывало.

На улице он на миг прижал меня к себе и нежно прикоснулся к моим губам. Потом он сел в одно такси, я — в другое. Я целый день полна им, он постоянно со мной, хотя его и нет.

Я не в силах поверить, что все это происходит на самом деле. Не слишком ли легко все получилось? Не слишком ли быстро? Он пообещал позвонить и сообщить, когда приедет снова. Как я буду ждать!

— Ты просто втюрилась в этого Мела Шеперда, — сказала Долорес, отклеивая искусственные ресницы перед зеркалом в ванной.

Кэрри стояла в дверях. Она только что закончила писать в дневник и ожидала, пока Долорес освободит ей ванную. Долорес оглянулась:

— А мне казалось, ты не любишь старых!

— Мел не старый. Ему нет и сорока.

— Он врет тебе в глаза, а ты веришь. Такие голубчики, как он, тщеславятся своей внешностью больше, чем бабы. Мне, например, точно известно, что Мел Шеперд каждый день бывает в парной и держит массажиста на зарплате. Ты не заметила, какие у него на шее складки?

— Не говори глупостей!

— Ты ослепла, детка. Я тебя предупреждаю: поосторожней с ним. Он же известный Казанова!

Долорес занялась втиранием кольдкрема — осторожными поглаживаниями снизу вверх, чтобы не натягивать кожу.

— Вся голливудская шобла на один манер. Я совсем не против показываться на людях с Р. Т., но ты не думаешь, надеюсь, что я завела бы с ним роман? Только если бы он предложил мне контракт на блюдечке. Все они пресыщены, все они за долгие годы перебрали столько красивых девушек, что давно перестали их различать. Что для Р. Т., что для Мела все женщины взаимозаменяемы и большой роли в их жизни не играют.

Долорес аккуратно стерла лишний крем и приготовилась взорвать бомбу.

— Если я не ошибаюсь, — небрежно сказала она, поворачиваясь лицом к Кэрри, — Мел к тому же еще и женат.

Увидев неверие в глазах Кэрри, она легко засмеялась:

— Скорей всего, на богатой! Он же настоящий оппортунист. Известно, что он использовал ее положение, чтобы стать тем, кто он сегодня есть. В Голливуде все строится на личных связях.

Долорес притворилась, будто не замечает, как потрясена Кэрри. Тут зазвонил телефон, и Кэрри ринулась ответить. Долорес рассматривала свое лицо без краски — поры, подчеркнутые блеском остатков крема, землистый цвет щек и тоненькие морщинки у небольших глаз с красноватыми веками. Без умелого макияжа она выглядела весьма непривлекательно. Секрет ее успеха был в доскональном знании самой себя и в настойчивом исполнении задуманного. «Таких глупостей, как Кэрри, я не наделаю, — подумала Долорес. — Вот от чего зависит успех или провал в этом мире».

Глава VIII

Рекс Райан закрыл за собой дверь своей конторы и щелкнул замком, чтобы никто не вломился. Сев на кресло за столом, он расстегнул брюки и стал исследовать свой воспалившийся член. Сомнений не оставалось: влип! И наградил его этот выродок, Том Калдер, которого он держал, чуть ли не за святого! Хрен собачий!

Впрочем, с Томом так и так все кончено. Роман с ним был просто катастрофой! Вчера Рекс великолепно провел время в обществе по-настоящему крутых ребят — и на тебе, пожалуйста! Черт бы побрал, начнется беготня по врачам, уколы, в то время как в агентстве дела пошли на лад и столько работы! Проклятие!

Зазвонил внутренний телефон. Чарлин.

— Рекс, дорогой, я насчет Лорны Кэролл.

— Ну?

— Помнишь, был такой доктор, мы к нему обращались по поводу Нэнси Авери и Сью Стоддард? Ты, наверное, слышал, он умер. А у Лорны неприятности, ей нужен врач. Ты можешь что-нибудь придумать?

— Надо будет поспрашивать, — ответил Рекс.

— Времени мало. В конце этой недели Лорна снимается в коммерческой рекламе, а в конце месяца она участвует в шоу в «Колизее».

— Ну, я узнаю, что можно сделать.

— Еще звонил этот бандюга.

— Какой еще бандюга?

— Все время забываю его имя! Глава шайки, который содержит Луиз Даниэлс.

— Понятно. Что же ему надо?

— Ему надо знать, почему Луиз так мало привлекают к работе.

— Скажи ему, что если она хороша в постели, так это еще не значит, что она хороша на экране! Она вообще не подходит…

— Знаю, знаю! Вот и скажи ему это тактично, потому что я не желаю, чтобы в один прекрасный вечер мне проломили голову! Кстати, лапка, я осталась без бурбона. У тебя ничего не найдется — согревающего и освежающего? Иначе мне просто не выдержать этот жуткий день.

— Могу и согреть, и освежить, но не бурбоном, — разыгрался Рекс.

— Дерьмо! — Чарлин повесила трубку.

Первые контрольки страшно разочаровали Еву. Она выглядела неуклюжей и напряженной. Позы были какие-то нелепые, да и отпечатал фотограф снимки кое-как. Ева ожидала большего, но в агентстве ее успокоили.

— Для первых проб совсем неплохо, — сказал Рекс. — А вот эти две головки положительно хороши. Если фотограф уберет лишнее, мы можем их использовать.

Рекс отчеркнул красным карандашом то, что ему казалось лишним, и Ева убедилась, что он прав: без торса получалась славная фотография!

— Собственно, пробы именно для этого и нужны, это процесс удаления лишнего, — пояснил Рекс. — Пусть увеличит те, что я отобрал. Они пойдут.

— К тому же, — добавила Чарлин, — и фотограф не из самых лучших. Не понимаю, почему выбрали именно его!

— Ее на той неделе должен снимать Франко, — ответил Рекс. — Вот тогда у нас будут настоящие результаты.

— Дядя Наппи, я принесла тебе бутерброд.

— Бутерброд принесла? — дядя Наппи намыливал клиента. — А я от тебя не бутербродов жду, Ева, детка.

Ева пробралась к дяде, и они с любовью посмотрели друг на друга через зеркало.

— Кое-что еще принесла, — сказала Ева. — Сюрприз!

— Карточка? То, что ты мне все время обещаешь?

— Карточка! Пока маленькая, но скоро принесу и увеличенную.

Старый парикмахер пришел в восторг:

— Я ее повешу прямо над зеркалом, чтобы все видели, чтобы все знали, какая красотка племянница у Наппи Петроанджели!

Господи, какая жалость, что нет у нее увеличенных снимков! Почему на фотографии уходит столько времени? У всех других моделей в агентстве такие роскошные альбомы! Даже новенькие уже успели обзавестись коллекцией снимков одиннадцать на четырнадцать! Нельзя Еве тратить столько времени на старте, надо поторапливаться!

Дома за обедом Ева объявила:

— Дядя Наппи водил меня сегодня на ленч!

— И что же он сказал по поводу твоего вида? — поинтересовался отец. — Вряд ли ему нравится, что ты приходишь в парикмахерскую вся размалеванная!

— Он ничего не сказал.

— Но ты хотя бы понимаешь, что он не одобряет твоего вида?

— Чем он так плох?

— Похожа на клоуна в цирке. А эти фальшивые ресницы просто смешны!

— Папа, я же тебе объяснила, что все модели обязательно их носят.

— Почему ты не можешь отличаться от них? Ты, кстати, гораздо красивей без всей этой краски.

— Я не могу отказаться от макияжа. Клиенты требуют, чтобы модель соответствовала образу.

— Зайчик, — вмешалась миссис Петроанджели. — Нам с папой больше нравился твой прежний образ — простой, милой и чистой девочки. Мы с папой хотели бы видеть тебя такой. Нам не нравится, когда ты изображаешь светскую даму, носишь эти вульгарные туалеты и макияж. Я уверена, ты еще больше понравишься клиентам, если будешь сама собой!

Ева сделала гримаску. Быть собой! В семье ей отводилась и разрешалась только роль смирной толстушки. Разве это была она? Она теперь и становится собой, поэтому будет делать все, что ей скажут в агентстве. Чарлин и Рекс Райан наставляют ее, а они лучше знают!

Ева понимала, что ей неслыханно повезло: за нее взялось агентство «Райан-Дэви», а сотни других девушек на ее глазах каждую неделю получают от ворот поворот! А таких, как Ева, в агентстве называют «материал высшей категории» и только их нянчат и дрессируют! Скорей бы получить фотографии одиннадцать на четырнадцать и приступить к настоящей работе.

Рекс и Чарлин предупреждали ее, что на первой стадии дела будут двигаться медленно, что на составление альбома уйдут недели или даже месяцы. Но Кэрри Ричардс и Долорес Хейнс, тоже новенькие, довольно быстро сделали себе альбомы и без проблем начали регулярно получать работу. Почему же так медленно идут дела у нее, у Евы? Этот вопрос давно мучил ее, и она все хотела и не решалась задать его Чарлин, но в этот вечер окончательно решилась.

Кэрри забрела в ванную в поисках губной помады. На ней было новое платье цвета мандариновой кожуры, которое удивительно шло к ее коже и волосам.

Долорес крутилась перед зеркалом.

— Какая прелесть! — восхитилась она. — Откуда? Я хочу точно такое же: и по цвету, и по всему!

— От Блумингдейла. А ты что, никуда не собираешься? Я думала, у тебя сегодня свидание.

Переехав к Кэрри, Долорес усиленно занялась не только работой, но и светской жизнью и проводила все вечера вне дома. Первый раз за две недели Долорес никуда не наряжалась.

— Было назначено, но этот хрен свалился с вирусной инфекцией, так что я побуду дома. Ничего, зато порепетирую позы перед зеркалом и испробую парочку новых причесок. Кстати, как ты думаешь, подстричь мне волосы?

— Они, по-моему, еще не слишком отросли.

— Может, накрутить минут на десять? Будут лучше смотреться.

— И так прекрасно смотрятся. Ты же сегодня никуда не собираешься!

— Хочу попробовать длинные волосы! — Долорес приколола длиннющий каскад кудрей к макушке. — Выглядит, конечно, роскошно, но это не свои волосы, а мне не нравится лишать мужиков иллюзий. Трахаться с таким шиньоном на макушке довольно неудобно, уж не говоря о том, что можно и шиньон загубить, а хороший шиньон стоит хороших денег. Я четыреста долларов заплатила за этот!

Долорес искоса бросила взгляд на волосы Кэрри: почти такие же длинные, как ее накладные, но свои, да еще густые и блестящие! Хорошо, что она рассказала Кэрри о жене Мела: она с того разговора ходит сама не своя.

В дверь позвонили, и Кэрри умчалась. «Хрен с ней», — подумала Долорес. Она перешла в спальню и уселась перед трельяжем. В мягко подсвеченном тройном зеркале она была неописуемо хороша собой. Долорес залюбовалась своим отражением анфас и в профиль. «Хрен с ней! — подумала она снова. — Но черта с два я буду просто так торчать дома!»

Порывшись в комоде, Долорес извлекла пластмассовую коробочку, где у нее хранилась марихуана и папиросная бумага. Она скрутила сигаретку и сделала несколько глубоких затяжек, стараясь как можно дольше удерживать дым в легких. Наркотик начал действовать. Поудобней расположившись на кровати, чтобы видеть себя в зеркале, Долорес снова затянулась.

«Моя жизнь, — думала она, — все дело в том, как я жила… Боже мой, я, что ли, виновата, что мне так сильно Хочется всего — везде бывать, всюду ездить, общаться с заметными людьми, с людьми, от которых что-то зависит, одеваться у Диора и Сен-Лорана, выглядеть так, чтобы любая Казалась больной рядом со мной!

И быть на глазах — посещать премьеры в опере там или на Бродвее, блистать на бенефисах, на приемах, стать «звездой» нью-йоркского сезона. Потом в Париж! А в январе — лыжный сезон в Европе, Альпы…

Я так и вижу себя в умопомрачительном лыжном костюме, возможно, я даже научусь ходить на лыжах. Впрочем, кого это колышет — ходишь ты на лыжах или нет. Главное, как ты смотришься. И хорошо ли трахаешься, а это я делаю здорово… просто здорово. Коктейль после танцев — этой секс разминки, болтовня о лыжах. Жизнь! Я буду, одета с некоторой небрежностью, слегка растрепанные волосы перехвачены обручем — один из вариантов, почти полное отсутствие макияжа, благо, моя кожа это допускает… Ну а февраль должен проходить на Карибском море — Раунд-Хилл, Лайфорд-Кей, Райский остров, Барбадос. Солнце. Я рождена для солнца — бронзовое тело, легкие платья от Гуччи, бикини, сандалии от Луиджи, катанье в «масерати» и все эти бароны, игроки, спортсмены и принцы богатые-богатые — по-настоящему богатые! — пялят на меня глаза… Ночные сборища до утра, казино, шампанское в три ночи…

А вот и он — загорелый и мужественный, в номере за двести долларов в сутки. У него графский или еще, какой титул, на нем синий блейзер с золочеными пуговицами, с короной, вышитой на нагрудном кармане, галстук от Кардена, белые брюки, сшитые римским портным. Как же фамилия этого знаменитого портного? Баттистони… Да, а для меня он будет заказывать вещи у Диора с доставкой самолетом прямо из Парижа… Я буду ходить в кафтанах или в вечерних брючных костюмах. Какого черта я не выучилась по-французски в школе? Болтала бы, как Кэрри, черт бы ее драл! Белый песок, пальмы, синее-пресинее небо, кожу ласкает нежный ветерок… В марте — в Акапулько. Они там все сдохнут, увидев меня! Да, еще поездки в Палм-спрингс, там я покажусь на люди в потрясном теннисном костюме. Придется научиться играть в теннис, впрочем, можно и просто крутиться с ракеткой вокруг кортов. Пройдет Пасха — как насчет Севильи? Оттуда на Коста-дель-Соль и, Господи Боже мой, я так и вижу, как все эти обезумевшие европейцы спрашивают, кто я такая и откуда взялась! Потом Мадрид, Рим, Париж, Лондон — восторг! Вот где мое настоящее место — обед у «Ласере» в Париже, появление во всех этих фешенебельных местах, которые вечно расписывают: «Вог», «Город и деревня» и «Холидей»! А еще Сардиния, Альгеро, куда съезжается весь свет, абсолютно весь. Конечно, мне нужно будет заезжать и на Капри, и в Биарриц, и в Монте-Карло…

Хочу быть «звездой». Хочу, чтобы все меня хотели. Господи, до чего же это дерьмовый мир! Вся власть у мужчин, женщины ничего не стоят, они могут только цепляться за мужиков, которые правят миром. И уже не имеет значения, если этот владыка мира стар и отвратителен. Ты покупаешь собою красивую жизнь. И пускай он в постели ни на что не способен, будут у тебя деньги, ты себе купишь чемпионов по сексу. — Сигаретка обжигала ей пальцы и губы. — Ясное дело, любой старый кобель желает заполучить меня в койку, но не задаром же! Мразь! Ну почему деньги всегда бывают только у старых, вонючих козлов? Дерьмо, кругом дерьмо! Господи, до чего я устала, я хочу спать, спать, спать».

Долорес загасила окурок. Через минуту она уже спала, зарывшись головой в подушки.

Глава IX

После нескольких занятий с Чарлин Ева заметила перемены в себе: ее внешность приобрела большую определенность, она научилась прямее держаться и пластичней двигаться. С акцентом оказалось справиться труднее, но Ева настойчиво, аккуратнейшим образом делала логопедические упражнения, да и вообще она быстро воспринимала уроки Чарлин.

Очередное занятие подходило к концу, Ева отложила рекламный текст, который разучивала, подняла глаза на Чарлин и неожиданно брякнула:

— Чарлин, почему Кэрри Ричардс и Долорес Хейнс уже работают, а я еще нет? Почему у них альбомы уже готовы, а у меня нет?

Чарлин ответила долгим, изумленным взглядом, в котором испугавшейся Еве почудилось и раздражение. Все еще не сказав ни слова, Чарлин выдвинула ящик стола, извлекла горсть собачьих сухарей, чем взволновала Курта и Уоррена, немедленно усевшихся в полной готовности перед столом.

— Лапу, Курт! Другую лапу!

Курт исправил свою ошибку и был вознагражден. Уоррен правильно выполнил команду с первого захода и тоже получил угощение.

Наконец Чарлин вернулась к Еве:

— Ты что, серьезно сравниваешь себя с Кэрри или Долорес?

— Как же мне не сравнивать? Я все думаю: мы появились в агентстве примерно в одно время, а у них уже…

— И ты гадаешь, что в них есть такого, чего нет у тебя, верно?

— Да, — робея, пробормотала Ева. Чарлин закурила сигарету.

— Хорошо, Ева, сейчас поймешь. Кто ты такая, Ева Парадайз — Ева Петроанджели? Дочка бакалейщика из Лонг-Айленда, воспитанная в монастырской школе, нигде не бывавшая, впервые увидевшая мир, в котором ты мечтаешь занять местечко, так?

Ева медленно кивнула.

— Все дело просто в том, — Чарлин взмахнула сигаретой, — что Долорес Хейнс в нашем кругу уже не новичок. Она прошла первичную дрессуру в Голливуде — а это суровая школа, она знает и правила игры, и с какой карты ходить. Что касается Кэрри, то за ней ее происхождение, образование, манеры плюс врожденные качества, которые даются только породой.

— Я понимаю, — проговорила Ева.

— Теперь насчет тебя, Ева. Собираешься ли ты терзаться завистью по поводу свойств, которые все равно не сможешь позаимствовать, потому что они от природы, или же ты собираешься взять себя в руки и исправлять в себе те недостатки, которые исправить необходимо?

— Я исправлюсь, — ответила Ева, хоть и без особой убежденности.

Чарлин с досадой растерла окурок в пепельнице и заявила:

— Чтобы больше у нас с тобой не было разговоров на эту тему! Ты слышала, Ева? Боже мой, да почему я должна тратить время на подобную муть? Решай сама, Ева. Желаешь остаться в этом бизнесе?

— Да. Конечно же, да!

— Тогда без сравнений, ясно?

— Ясно, Чарлин, — с натугой улыбнулась Ева.

— Ты уникальная личность, Ева, помни это. У тебя шансов на успех не меньше, чем у других. Но тебе придется очень много работать, прежде чем ты обретешь уверенность в себе, прежде чем ты утвердишься в нашем деле. В этом и заключается смысл того, чем мы с тобой сейчас занимаемся!

Ева вышла из агентства с твердой решимостью впредь избегать неприятных для себя сравнений. Однако принять решение оказалось легче, чем его выполнить. Как прогнать из головы мысли, когда они все равно лезут? Ева никак не могла забыть Кэрри и Долорес и освободиться от неуверенности в своих возможностях.

«Я — Ева Парадайз, — твердила она в ожидании зеленого света на переходе через Пятьдесят четвертую улицу. — Я стану одной из лучших моделей, все меня увидят и все поймут, какая я замечательная. Чарлин говорит, у меня есть шансы, она говорит, у меня есть все данные».

Она только-только ступила на мостовую, как автомобильный сигнал заставил ее отпрянуть. Мимо пролетела сверкающая дорогая английская машина, в которой Ева успела увидеть красивую, элегантную девушку и мужчину внушительного вида. Девушка была едва ли старше Евы, но как она держалась, как явно была уверена в том, что по праву занимает это место. Внезапно Ева почувствовала себя жалконькой сироткой, тщетно старающейся навязать прохожим то, что их совершенно не интересует и не заинтересует никогда! Да как ей в голову могло прийти сравнивать себя с Кэрри или с Долорес?

Глаза Евы наполнились слезами. Она вернулась на тротуар и, ухватившись за фонарный столб, разрыдалась.

— Ф-фу! Ну эта нью-йоркская жара кого хочешь доймет! Долорес скинула туфли, расстегнула лифчик и, задрав подол, начала им обмахиваться.

— Я только что приняла душ и ожила! — сказала Кэрри.

— Мне надо сделать то же самое! Ну а потом как насчет девичника сегодня вечерком? Мой дорогой все еще валяется со своим вирусом. И потом, я со столькими перебывала в последние две недели, что можно и отдохнуть!

— Правильно! Куда же мы пойдем?

— Может, к Джино? Туда должен сегодня прийти один человек, которого я хотела бы прощупать. Да, Кэрри, почту приносили?

— Ничего интересного. Одни рекламные объявления.

— Ясно. Голливудский хрен так и не дает о себе знать, да? Забудь ты об этом выродке, вычеркни его из списка!

Долорес двинулась в ванную, по пути сбрасывая с себя одежду на пол.

Часом позже девушки сидели у Джино, поедая маникотти оссо букко.

— Я себя чувствовала последней идиоткой, — рассказывала Кэрри. — Представь, тебя приглашают в офис, там собирается десять человек, которые усаживаются в рядок и смотрят, как ты двигаешься. Ставится поп-музыка, и ты должна двигаться в такт и при этом выглядеть томной и упоенной, а они все изучают тебя, как будто ты экспериментальное животное!

— Дерьмо, так он и не пришел, — пробурчала Долорес.

— Девушек целая толпа, я никогда не думала, что манекенщицы в таком количестве ходят по рекламным конторам, все кажутся очень в себе уверенными, все отлично одеты! Я не рассчитывала на такую крутую конкуренцию!

— Тебе-то о чем беспокоиться? — усмехнулась Долорес. — Ты не хуже, а может быть, и лучше их. Вполне можешь постоять за себя, как и я! Мы же уникальны, каждая в своем стиле!

Долорес поразилась собственной доброжелательности и способности признать положительные свойства за Кэрри. Фокус был в том, что Кэрри начала ей нравиться и симпатия понемногу вытеснила зависть. Кэрри была существом настолько естественным, что к ней невозможно было плохо относиться — во всяком случае, долго.

— Есть идея, — объявила Долорес. — Не сходить ли нам на десерт в «Двадцать одно»? Там сейчас должно быть самое оно!

— Дамы, что прикажете? — остановили их на пути в бар.

— Я мисс Хейнс из Голливуда, а это моя подруга мисс Ричардс. Наши друзья Мел Шеперд и Р.Т. Шеффилд с побережья сказали нам, что если мы пожелаем зайти в «Двадцать одно», то, чтобы получить столик, достаточно сослаться на них.

— Сюда, пожалуйста!

Через несколько минут девушки уже пили кофе и рассматривали посетителей. Долорес заметила:

— Полный отпад, Кэрри.

— Здесь всегда так шумно?

— Ты посмотри вон на того — где он отыскал себе такую хрюшку? Богатый, явно богатый, я деньги чую на расстоянии!

— Красивый мужчина вон тот, около бара.

— Чересчур чистенький. Чистенькие всегда зануды. И не похоже, чтоб с деньгами.

— Возможно, что денег у него и нет, но он выглядит как человек, с которым хорошо поселиться вдали от города.

— Не для меня. Я от своей карьеры не откажусь, и я далеко пойду. У тебя тоже есть данные, Кэрри, неужели ты не стремишься к успеху?

— Для меня это скорей забава, ну и способ заработать на жизнь.

Долорес отставила кофейную чашку.

— Ну что, мы все увидели. Расплатимся?

— Ты покуриваешь? — спросила Долорес на обратном пути.

— Травку? Нет.

— Зря. Я думала, мы можем вместе кайф словить. А ты вообще-то пробовала?

— Попробовала однажды, когда ездила на выходные в Принстон. Мне не понравилось.

— А жаль.

Долорес призадумалась, потом медленно заговорила:

— Мы с тобой такие разные, Кэрри, как с разных планет. У нас совершенно разные представления о том, что хорошо, а что плохо, разные вкусы. Мы и хотим от жизни не одного и того же. Ты такая, как бы сказать, чистая, что ли, а я — ну я и есть я! Вот я хочу добиться в нашем бизнесе успеха, ты — нет. Мне нравится курить травку, нравится спать с мужиками…

Кэрри с изумлением уставилась на Долорес:

— Мне тоже нравится спать с мужиками! Что тут такого особенного?

— Ну, ты о'кей, Кэрри! Правда — о'кей!

В ателье Франко Гаэтано Ева приехала к концу дня, когда он должен был уже освободиться от работы. Ева робко переступила порог. Со всех сторон на нее смотрела белокурая модель и маленький ребенок, как выяснилось, — жена и малыш Гаэтано.

— Привет, я здесь! — окликнул ее Франко.

Вот он какой! Ева именно так себе его и представляла: итальянец из Калабрии, американец в третьем поколении, шумный и хвастливый, плотный, горящие черные глаза и черные как смоль волосы.

Сделав первые снимки, Франко остановился.

— Вот что, детка! Ты какая-то вся накрахмаленная, мне надо, чтобы ты расслабилась. Смотри!

Он быстро подвигал руками, ногами, потряс головой.

— Теперь ты!

Ева повторила его стремительные подергивания.

— Сойдет, киска! Дальше вот что: закрой ротик, закрой глазки. Ага, хорошо! Как только я приготовлюсь щелкнуть, ты сразу закрываешь и рот, и глаза… Мне нужно поймать вот это выражение нетронутости…

Потом Франко перешел к показу основных позиций ног.

— Как займешь правильную позицию, так все тело сразу приобретает единую плавную линию. С руками трудней, чем с ногами, потому что поначалу кажется, что руки некуда девать.

— Я знаю. Мне все время мешают руки.

— А ты о них не думай, детка! Тут главное — полностью расслабиться. Чтоб тело стало совершенно свободным. Представляй себе пушинки, облака, представь себе, что ты лебедь с длинной, гибкой шеей, плавно скользящий по озеру.

Закончив снимать Еву в полный рост, Франко перешел к ее лицу. Он потребовал, чтобы Ева спустила платье с плеч и дала ему полный обзор шеи. Ева охотно повиновалась.

Щелкнув несколько раз, Франко тяжело вздохнул:

— Не то. Не пойдет.

— Извините меня, — залепетала Ева, — я же… Франко в глубокой задумчивости рассматривал ее.

— Так. Иди в примерочную и снимай блузку и лифчик. Прикрыться можешь шарфом или полотенцем. Я буду снимать только до этого места. — Он показал на себе докуда. — Но мне нужна длинная линия шеи, как у газели…

Из примерочной Ева вышла в одной юбке и полотенце. Она была сконфужена, но, к полному своему изумлению, отметила, что кроме застенчивости испытывает и непонятное возбуждение.

— Требуется музыка, детка! — объявил Франко» — Чтоб настроение создать!

Ева заняла свое место под лампами. Почему-то ей все время лезли в глаза джинсы Франко, плотно обтягивающие его ягодицы, с бугорком спереди. Как странно, что она не заметила этого раньше! Поборов желание придержать полотенце руками, в чем не было никакой необходимости, Ева вдруг вспомнила отца: что бы он сказал, увидев ее сейчас?!

Франко раскачивал бедрами в такт музыке. Щелк!

— Отлично! — он снова спустил затвор фотоаппарата. — Киска, великолепно! Вот теперь ты выдаешь то, что мне от тебя и нужно было!

Щелчки следовали один за другим.

— Давай-давай, детка! Вот ты у меня какая! Потрясно! Конец света! Ну, еще, еще! Ах ты…

Ева всем телом двигалась в такт музыке, двигалась помимо своей воли и знала, что не может остановиться. Она чувствовала, как горячая кровь захлестывает ее, распаляет, гонит куда-то…

Франко бешено двигал бедрами.

— Ох, с ума сойти! Давай-давай, детка! Ну, дай еще, еще немножко. Вот так вот, вот так вот! Да-да-да, детка!

Ева не понимала, не могла понять, что с ней, откуда эта раскованность, эта безудержность. С нею еще никогда не бывало такого.

Вдруг Франко остановился и отвернулся от нее.

— Иди одеваться! — приказал он. — Перекур. Он сразу стал далеким и замкнутым.

Пока Ева позировала, она была соединена с ним узами наподобие любовных. Она излучала чувственность и женственность, а он их воспринимал. Вдруг узы распались. Ева оделась, привела себя в порядок и уселась на диван рядом с Франко, отчего-то ощущая себя более обнаженной и смущенной, чем прежде.

Она и ахнуть не успела, как Франко навалился на нее. Рот его был полуоткрыт, тяжело дыша, он раздвинул языком ее губы.

— Вы что? — испугалась Ева.

— Детка! — он крепко держал ее, а язык скользнул ей в ухо. Ева запротестовала — слабо и глупо:

— Не надо! Мне… мне противно! Франко грубо облапил ее.

— Это нечестно! — вскрикнула Ева, вырываясь. Он отпустил ее.

— Все понял. Но ты безумная баба, так что я не виноват, что полез на тебя!

На обратном пути на Флорал-парк Ева старалась разобраться в происшедшем. Ей еще ни один мужчина не говорил: «Сама виновата, что я полез на тебя!» Она даже не слышала таких выражений! «Он хотел, — думала Ева, — он хотел меня. Хотел. Меня».

Какой волнующий мир раскрывался перед ней, какой далекий от Флорал-парка! Ничто в прошлом не подготовило ее к новой жизни. Еве казалось, что с нее сняли оковы. Только теперь она начинает жить, двигаться, ощущать себя.

Но разобраться в смешанных чувствах, которые вызвал в ней Гаэтано, Еве оказалось не под силу. Как жалко, что нет никого, с кем бы она могла поговорить об этом!

Долорес услышала, как Кэрри спрашивает по телефону:

— Что собой представляет ваш друг, этот Сол Франклин? — Выслушав ответ, Кэрри продолжала: — Нет, Джефри, я подумала, что он грязный старик, вызывающий жалость. И делает вид, будто интересуется фотографией.

«Грязный старик! Неплохо это она сказанула! — подумала Долорес. — А грязный старик, вызывающий жалость, — еще лучше».

— Я не могла не слышать, что ты говорила по телефону, — сказала она Кэрри.

— Ничего страшного.

— Знакомое имя — Сол Франклин. Я уверена, что знаю его, но, убей, не вспомню, где мы встречались!

— Он раздобыл мой номер телефона через справочную и представился другом Джефри Грипсхолма. Джефри утверждает, что они едва знакомы. Мне он предложил двести тысяч! Не вспомнила, где вы встречались?

— Двести тысяч? Двести?

— Он сказал: бери, сколько хочешь, а у него было двести тысяч наличными. Подумать только, он даже не в сейфе их держит!

— Нет, я имела в виду совсем другого человека, — сказала Долорес.

На другое утро Долорес забежала в агентство, чтобы вручить Рексу контрольки своих новых фотографий — на выбор. У этих педиков бывает прекрасный вкус!

От него она зашла к Чарлин, поболтала о том, о сем и будто, между прочим, поинтересовалась:

— Говорит тебе о чем-то имя — Сол Франклин?

— Когда-то давным-давно я была с ним знакома. А кто, спрашивается, не был? — фыркнула Чарлин. — И, конечно, я много чего слышала о его нынешних фокусах. Он не изменился с годами. Не знаю, правда, комплимент ли это для мужчины или оскорбление! А что?

— Просто он сказал, что готов сделать мои пробы!

— Ласточка, я могу тебе точно сказать, что будет. Он начнет вполне кошерно, с «Роллейфлексом» в руках. Потом возьмется за трехмерную камеру, щелкнет тебя так и эдак неглиже, а после предложит сниматься голяком — за дополнительную, конечно, оплату. Фотографии «Роллейфлексом» ты использовать не сможешь, ибо, несмотря на долгие годы практики, Сол не фотограф, а дерьмо. Слайды неглиже он тебе не даст — они предназначены для его личной коллекции. И, строго между нами, Долорес, снимки голяком тебе не могут повредить по той простой причине, что их никто никогда не увидит, кроме Сола Франклина. Говорят, он часами рассматривает их и занимается онанизмом. Коллекция у него должна была образоваться фантастическая: он начал собирать ее еще, когда я была актрисой, а было это, извини, в двадцатые годы. Подозреваю, что так или иначе у него перебывали все красивые женщины Нью-Йорка. Если хочешь заработать, то это вполне безобидный способ.

— Безобидный?

— Естественно! Во-первых, как я уже сказала, Сол Франклин никому свою коллекцию не показывает, хотя одному Богу известно, сколько добропорядочных замужних женщин окажутся в беде, когда он откинет копыта. Во-вторых, — Чарлин деликатно понизила голос, — не стоит у него уже очень давно!

В течение часа Долорес разыскала в телефонном справочнике Манхэттена номер Сола Франклина и позвонила ему.

Глава X

— Лапочка, привет! — вскричал Рекс при виде Евы, которая зашла в агентство к концу дня.

— Девочка с каждым днем все лучше смотрится! — улыбнулась Чарлин. — Ева, одну минуточку, извини! Рекс, тебя еще не осенило по поводу двадцатипятилетней модели для рекламы «Аллереста»?

— Хоть убей, никто в голову не приходит! С тех пор как федеральные власти придумали новые ограничения, это превратилось в дикую проблему!

— Могу поспорить, что зрители и не думают, будто те, кто рекламирует лекарства по телевидению, сами больны всеми этими болезнями! Ладно, черт с ним! Кстати, а о нашей малышке ты уже слышал?

— О Еве? Нет. О чем ты?

— Как она побывала у Франко Гаэтано. Я теперь с нетерпением жду его пробы. Франко говорит, что между ними возникли просто фантастические биотоки!

— Какие биотоки? — переспросила Ева.

— Биотоки — это то самое, что или возникает между художником и моделью, или не возникает.

Ева почувствовала, что заливается краской. Что рассказывает Франко про нее?

— Секс и только секс, ничего кроме! Абсолютно все строится на сексе!

— Боже мой, — слабеющим голосом пролепетала Ева.

— Да не смущайся ты, малыш! — рассмеялась Чарлин. — Тебе придется к этому привыкнуть, если ты собираешься стать знаменитой моделью!

«Секс, — размышляла Ева по дороге домой на Флорал-парк. — Значит, вот в чем смысл моих странных ощущений!»

В субботу и воскресенье Ева работала в бакалейной лавке, помогая отцу и воображая себя прославленной моделью в ослепительном туалете вместо рабочего халатика. Когда лавка закрылась, Ева пошла по Тьюлип-авеню к церкви Пресвятой Богородицы. В церкви она нашла свое любимое местечко, мягко озаренное мерцанием свечей на алтаре святых. Ева преклонила колени и немного посидела в ожидании покоя. Пройдя затем к алтарю святой Юдифи, она помолилась, зажгла несколько свечек, опустила монетки в коробку с прорезью, поставленную рядом с алтарем.

— Помоги, помоги, помоги мне, святая Юдифь, — просила Ева. — Пусть наступающая неделя станет поворотной в моей судьбе. Пожалуйста! Обещаю распространять слово о деяниях твоих, раздавать верующим брошюры с твоими молитвами.

Ева низко склонила голову, становясь на колени перед алтарем. Выйдя из церкви, она чувствовала себя значительно лучше. Святая никогда не отказывала ей, и Ева понимала, что может полностью положиться на нее и в этом деле!

Долорес покинула Зал сафари в универмаге «Бонвит» с двумя платьями в коробке.

Такси доставило ее на угол Шестьдесят второй улицы и Парк-авеню к дому Сола Франклина, который ее уже дожидался. Все шло в полном соответствии с прогнозами Чарлин: пробы Сол начал делать «Роллейфлексом», затем перешел к слайдам. Долорес, облаченная в черный кружевной пеньюар, полулежала на муаровой кушетке под Ионой с китом на гобелене.

Сол сказал:

— У тебя поразительной красоты тело! Я хотел бы получше выявить все его достоинства с фотографической — ха-ха! — точки зрения!

— «Плейбой» как раз предложил мне три тысячи за право напечатать фотографию ню, — протянула Долорес. — Твой вариант будет подороже.

— Ты не спятила случайно?

Сол, наряженный в бледно-зеленые брюки и коричневый охотничий пиджак, осторожно поставил камеру на «Стейнвей».

— Почему? Я считаю, моя обнаженная фотография стоит пять тысяч.

— Пять тысяч? Ну, ты даешь!

— Милый, ты сказал, что я даю? — Долорес призывно посмотрела на Сола Франклина. — Надо полагать, в духе Фрейда… Ну, иди ко мне, дорогой!

Через миг они уже страстно целовались, а Долорес стонала и извивалась — главным образом от омерзения.

— Сол, ну нельзя же так! Я с ума схожу… Еще, о еще! Как мне с тобой хорошо! Ты фантастический мужчина! Еще, ну еще!

Наконец Долорес слегка оттолкнула Сола, кокетливо притворяясь шокированной:

— Да ты просто бешеный! Ты же секс-маньяк!

Долорес позволила старцу расстегнуть бюстгальтер и запустить внутрь взмокшие от пота пальцы. Он трясся и задыхался от возбуждения, но Долорес краешком глаза видела, что все впустую. Она вспомнила слова Чарлин и усмехнулась.

— Я не такой, как все! Я не просто хочу тебя, ты мне нравишься как человек! — подвывал Сол.

Крупные капли пота выступили у него на носу, на лбу и шее.

— Так докажи мне это, — прошептала Долорес.

— Разве я тебе это не доказывал? Ты сама заставила меня остановиться!

— Если я тебе действительно нравлюсь, ты заплатишь мне пять тысяч за обнаженную натуру. А потом уже я тебе буду доказывать, что умею быть благодарной! Тебе будет хорошо, тебе будет очень хорошо со мной!

Сол все еще тяжело дышал, но в уме уже производил расчеты.

— Заключим сделку: даю тебе три куска! За обнаженную натуру, и еще ты переспишь со мной.

Он замялся, и Долорес поняла, что дальнейшие признания дадутся ему не без труда.

— Если получится, даю еще кусок премиальных! Идет?

— Не пойдет! — твердо объявила Долорес. — Принимаешь мои условия, а не хочешь — как хочешь! За три тысячи, Сол, ты получаешь снимки голяком и ничего больше. За все, что сверх, — и оплата сверх, и, смею тебя заверить, я того стою!

Старец сардонически ухмыльнулся:

— И отзывы можешь представить?

— Не могу, и это самое дорогое — я новенькая, еще не подо всеми побывала! В отличие от абсолютного большинства твоих приятельниц!

— Ладно, давай за два куска, и не нужна мне обнаженная натура! Долорес покачала головой:

— Или все, или ничего. Не хочешь — не надо! И Сол сдался.

Он набросился на Долорес, но, как она и предполагала, сделать старый козел не смог ничего, так что пришлось прибегнуть к помощи протеза. Долорес удивило, что он и не попытался обвинить ее в своей неудаче.

— Ты здесь ни при чем, милая! — объявил он. — Чего нет, того нет и нигде не возьмешь. Но ты старалась, как могла, и все вышло славно.

На другой день с утра пораньше она отправилась в магазин Бергхофа и заказала себе манто из черной норки в полную длину.

Фотографии Евы у Франко Гаэтано получились просто сенсационными!

Она удивилась, но Франко, даже не посоветовавшись с агентством, сам отобрал шесть штук для увеличения, увеличил их, а Еве сообщил, что готов увеличить и больше, если потребуется.

Возбужденная Ева чуть не бегом примчалась к Чарлин и Рексу.

— Ну-ка, ну-ка, — заторопила ее Чарлин, — я умираю, хочу видеть, что получилось!

— Малышка, это же невероятно! — завопил Рекс, перебирая снимки.

— Фантастика, Ева!

— Киска, в тебе действительно есть изюминка!

— Эта у нас далеко пойдет, я же с первого взгляда поняла!

— Настоящая женщина!

— Что ж, альбом твой готов, можно приступать. Со временем добавится еще штук двадцать снимков, но для начала того, что есть, больше чем достаточно.

— С сегодняшнего дня, — сказал Рекс, — работа сама поплывет тебе в руки. Вот увидишь.

— Надо выпить и отпраздновать это событие! — заявила Чарлин. — У нашей юной монашенки высокий коэффициент обучаемости. Следующий урок — коктейли!

«Я научусь, — думала Ева, — я очень быстро научусь всему! Благодарю тебя, святая Юдифь!»

В четверг вечером Долорес сказала:

— Заходила сегодня в «Аллен и Коль» и просто сошла там с ума. Такие прелестные вещи! Я накупила целую кучу: пояса, шарфики, бусы, солнечные очки. Кстати, как тебе мое новое платье? Подойдет для первого свидания? Что меня мучает, так этот чертов парик — я не попала к Фелипе, а он единственный, кто меня хорошо причесывает с накладными волосами!

Кэрри ожидала, пока наполнится ванна, сидя на ее бортике и подстригая ногти на ногах.

— Хватит кукситься, Кэрри!

— С чего ты взяла?

— Выродок, этот твой Мел Шеперд! После его отъезда ты ходишь сама не своя, Я тебе уже говорила, не нужен он тебе. И говорила, что он женат! Так нет же, ты все равно не можешь выбросить его из головы.

— Я не верю, что он женат.

Кэрри забралась в ванну. «До чего же у нее красивая грудь!» — отметила Долорес, с трудом отводя глаза.

— Фелипе, педик вонючий! — переключилась она на собственные проблемы. — При том, сколько он на мне зарабатывает, можно, казалось бы, найти четверть часика и причесать меня. Так нет! Ты только посмотри на этот парик — мерзость!

— Да нет, волосы лежат хорошо!

— Слушай, Кэрри, если даже я ошибаюсь и он не женат, все равно: не будет тебе с ним добра. Все эти типы на один манер. Как ты думаешь, что лучше — надеть черный бархатный бант или стразовую застежку? Я эту застежку терпеть не могу, другое дело, была бы она из настоящих бриллиантов!

— Кроме тебя, никто не заметит разницы.

— Я-то знаю, что камни поддельные, и в этом весь фокус. С другой стороны, если я ее надену и Серж поймет, что камни ненастоящие, может, он сообразит что к чему и подарит настоящую застежку. А где моя косметичка? Хочу подкрасить ресницы!

Кэрри указала на косметичку.

— Мерси. — Долорес открыла сумочку. — Представляешь, как мне повезло с этим стариком Сержем? Бабы во всем городе умирают, чтоб только познакомиться с ним… Кэрри, а белого лайнера у тебя нет?

— Нет.

— Тогда попробую наложить на веки просто белую помаду.

Она достала из косметички красивый тюбик, осторожно нанесла слой помады на веки, растерла вокруг глаз, слегка подчеркнув коричневой тенью. На операцию ушло пятнадцать минут, не меньше. Закончив, Долорес покружилась перед зеркалом, удовлетворенно оглядывая себя со всех сторон.

— Слушай, Кэрри! А я ведь вполне заслуживаю разворота в «Вог»! Я гораздо лучше выгляжу, чем эти сучки с их фотографий!

Кэрри выбралась из ванны и, блестя мокрым бронзовым телом, потянулась за полотенцем. Долорес глянула на изгиб ее ягодиц и отвела глаза.

— Деньги! — сказала она. — Денежки. Ничего другого не надо. Ты это понимаешь, Кэрри? Вот что решает все мировые проблемы.

Часть вторая

Глава I

Каждый нерв в теле Рекса был напряжен, когда он, набрав номер своего нового возлюбленного Себастьяна Леонарда, ожидал его ответа.

— Алло-о, — послышалось в трубке.

— Любимый, это я! Угадай, с чем я тебе звоню? Я добыл тебе контракт на рекламу нижнего белья «Голден фрут»!

— Сколько платят?

— А сколько ты обычно получаешь в час? Сорок?

— Но не за такую работу!

— Это почему?

— Потому что за нижнее белье идет двойная ставка.

— Девушкам! А когда белье рекламируют мужчины, им почти никогда не платят двойных ставок.

— В таком случае я не уверен, что мне вообще следует браться за это дело.

— Ты что? Почему?

— Это может повредить моему образу в глазах публики. Предстать перед зрителями в таком виде, что-то там показывая… Мои способности как актера к самораскрытию…

— Но ты нуждаешься в работе!

— А какие там трусы? Жокейские?

— Понятия не имею! — Рекс был взбешен неблагодарностью Себастьяна, которому в конце концов он просто хотел оказать любезность.

Неожиданно в дверях появилась Чарлин с псами. Рекс бросил трубку и спросил:

— Что случилось? Ты чем-то расстроена?

— Защищай крепость в одиночку, о'кей? Мне надо мчаться на студию, где маленького Дэнни Туи снимают в рекламе запеченных бобов.

— А что там?

— Только что звонила его мамаша. Ребенок блюет от этих бобов. Съемку прервать не могут, мальчишка должен их есть, ему подставили ведро, и после каждого дубля он туда блюет!

— Господи, еще не хватало!

— Поеду на студию и устрою им скандал. Нужно будет, так напущу на них департамент здравоохранения!

— Давай! А когда вернешься, нам нужно будет посидеть и кое-какие концы свести с концами. Ладно, киска?

— Разве что после работы.

— Отлично! Перекусим вместе и поговорим. Я плачу, раз ты такая хорошая девочка!

— Ну спасибо.

— Знаешь, куда я тебя поведу? В «Чок Фул О'Натс», там подают лучшие гамбургеры в Нью-Йорке, и всего по сорок пять центов.

— Предвкушаю это удовольствие, — сухо ответила Чарлин.

Долорес уже имела постоянный доход от модных журналов и каталогов, ей охотно предлагали коммерческую рекламу на телевидении, а сейчас агентство старалось добыть ей роли в двух новых бродвейских постановках. Очень неплохо складывалось положение и на фронте светской жизни: она частенько обедала в «Павильоне» (курица в шампанском — любимое блюдо) и в «Колонии» (по четвергам, когда готовят болито), в «Леопарде», «Толедо», «Ле Мистрале», не говоря уж о «Лягушке», «Лютеции» и «Четырех сезонах», где она была своим человеком. Танцы в «Эль-Марокко» и в «Клубе», уик-энды в Хэмптоне: «Дюк-бокс», «Бауден-сквер» или «Теннис-клуб».

Второй уик-энд августа Долорес провела в Уэстхэмптоне и в город возвратилась поздно ночью в воскресенье. В понедельник утром, когда они с Кэрри быстро одевались для ранних собеседований, Долорес спросила:

— Интересно, угадаешь, кого я там видела?

— Кого?

— Этого полудурка Эдмунда Астора. Да, чуть не забыла тебе рассказать: в пятницу в парикмахерской я взяла журнал и там нашла кое-что интересное для тебя. Про твоего дорогого друга.

— Ты о ком?

— О выродке Шеперде.

— Ты читала про Мела?

— Про него.

— И что там? Расскажи!

— Я стащила из парикмахерской этот журнал. Вон он, на стуле. Кэрри взяла журнал — восьмимесячной давности.

— На двадцать седьмой странице, — подсказала Долорес. — Читай: его жена подала на развод в Санта-Монике. Говорила же я тебе, он женат!

— Но теперь-то он свободен! Я уверена, Долорес, в ином случае он бы обязательно упомянул свою жену.

— Ну ладно, теперь он не женат. Ну и что? Все равно он выродок, и твое счастье, что он не дает о себе знать! Ладно, чао! Я пошла! Не делай ничего, что не сделала бы я, это хотя бы оставит тебе простор для маневра.

Долорес подхватила альбом, рабочую сумку и исчезла, оставив Кэрри с журналом в руках.

Сегодня Долорес пришлось демонстрировать одежду в центре готового платья, в ненавистной ей части города. Желая привести себя в порядок после работы, Долорес отправилась в клуб здоровья, где долго нежилась в аквамариновой воде бассейна, сбрасывая напряжение. Долорес регулярно посещала клуб здоровья, но помнила, что секрет душевного и физического равновесия не в гимнастическом зале или бассейне. Для полной разрядки необходима и постель.

Достойного богатого обитателя Манхэттена Долорес пока не обнаружила. Нужно было сохранить себя свежей для большой охоты. Но что ей делать пока?

Сексуальная проблема разрешилась сама собой при обсуждении участия Долорес в кампании по рекламе распылителя от насекомых. Владелец фирмы, которой была поручена реклама, Фред Логан, толстобрюхий человечек с детским личиком, приветствовал Долорес пожатием своей лилейно-белой ручки. Он Достал напитки из бара, упрятанного в углу его большого, отделанного кленом офиса, и изложил Долорес свое предложение:

— Возможно, вас заинтересует… — Да?

Уголки его губ поползли кверху.

— Время от времени нас посещают клиенты из других городов, и нам хотелось бы принять их получше. На этом можно заработать дополнительно.

— Я всегда заинтересована в дополнительном заработке.

— Значит, мы поняли друг дружку?

— Вполне.

— Мы вам платим сто долларов за то, что вы встречаетесь с нашим клиентом и ужинаете с ним. Ну а что сверху, то сверху, вам решать.

Долорес улыбнулась.

— Вот и прекрасно, — сказал Фред Логан. — Отныне вы в нашем особом списке.

В закрепление сделки они пожали друг другу руки, а после обеда Долорес отпраздновала вновь обретенное благосостояние оргией покупок.

Несколько недель спустя, вернувшись, домой после рабочего дня, Кэрри застала Долорес перед зеркалом восторгающейся собой.

— Посмотри-ка, что нам купила твоя подруга! — пропела она.

— Телевизор! — ахнула Кэрри. — Теперь мы увидим программы, в которых ты снималась в Голливуде!

— Цветной телевизор, цветной! — хвасталась Долорес, пробуя различные улыбки перед зеркалом, чтобы понять, какая больше подойдет к ее новенькому парчовому брючному костюму от Билла Бласса.

Зазвонил телефон. Когда Кэрри закончила разговор, Долорес поинтересовалась:

— Кто звонил? Не Мел Шеперд случайно?

— Нет, это был не Мел.

— Как сквозь землю провалился! Говорю тебе, выбрось ты его из головы, выродка! А кто звонил?

— Эдмунд Астор.

— Тоже подарочек! Что нужно этому старому скряге, сукиному сыну?

— Ему нужно было сообщить мне, что даже пребывание в десяти шагах от меня делает его на двадцать лет моложе! Рядом со мной он чувствует, что ему снова тридцать.

— Он выжил из ума и разучился считать, если ему кажется, будто двадцать лет назад ему было всего тридцать.

— Сколько ему может быть лет, как тебе кажется? Под шестьдесят?

— По самым консервативным подсчетам, ему должно быть хорошо за семьдесят. Если не все восемьдесят.

— Бедный Эдмунд, — вздохнула Кэрри.

— Бедный Эдмунд, старый козел! Осточертели мне все эти престарелые Лотарио с их постоянным желанием обмануть самих себя! Сколько можно слушать их занудные рассуждения о том, что молодость — это состояние души. Естественно, имея в виду свою персону. Вокруг одно старичье, и только они вечно молоды. Хоть бы изредка смотрелись в зеркало. Ни за что не сознаются, что засохли на ветке.

«Я говорю чистую правду! — подумала Долорес. — Но у них есть деньги, поэтому их не пошлешь куда подальше. Беда в том, что все они жмоты и скряги».

Долорес радовалась, что Фред Логан предложил ей сделку. Теперь, когда у нее есть свободные деньги, она может и жить свободней, и проводить время в свое удовольствие, делать вечерами что захочет. Нет, все идет путем.

Долорес удовлетворенно посмотрела на свое отражение и отправилась в спальню примерить еще одно новое платье.

Из дневника Кэрри

18 сентября. Есть человек, которого я люблю! Как прекрасно это звучит, и как это прекрасно на самом деле! Все сбылось. Все?

Да, это Мел! Я переполнена им, тем, что произошло, переполнена нами. С того мига, как я услышала по телефону его голос, я уже больше ни о чем другом не думала.

С чего начать? Может быть, с ощущений, со скользящих мимолетностей. Я вижу, как мы входим в театр, там полно народу, но мы вдвоем и только вдвоем. Вспоминаю странную тревогу перед поднятием занавеса — будто это я должна появиться на сцене. И еще такое чувство, будто бабочки трепещут крылышками в моей груди — от близости Мела, появившегося после такой долгой разлуки.

Мы покидали театр людьми более близкими друг другу. Уличная прохлада заставила меня вздрогнуть.

— Тебе холодно? — спросил Мел.

Я кивнула. Он обнял меня и стал растирать мне спину, спасая от холода, — так смешно, что я фыркнула. У меня кружилась голова. В такси Мел тихонько урчал, на манер игрушечного медвежонка, а я радовалась счастливой случайности — тому, что слишком легко оделась и дала Мелу возможность позаботиться обо мне.

Еще ощущения. Перед внутренним моим оком возникает новая картинка. Танцевальный зал с электронной музыкой. Мы захвачены общим настроением, атмосферой, которую создает оглушительная музыка, взрывающаяся пронзительными каденциями и сексуальными синкопами. Мы — в центре. Каждый мускул и нерв, каждый атом моего существа бурно отзывается на музыку и на присутствие Мела. Разговаривать почти невозможно из-за грохота, общение сводится к танцевальному ритуалу, а танец помогает сбросить оковы, освободиться, целиком отдаться на волю безумной мелодии.

Мы вышли оттуда часа в два ночи, и уличный шум показался мне упоительной тишиной.

Мел крепко обнял меня:

— До чего же ты раскованна!

Мы отправились в «Брассери» и там пробыли часов до четырех утра. Уже светало, и вдруг откуда-то сверху разнесся петушиный крик, до колик насмешивший нас.

— Ты только представь себе человека, которому приходит в голову держать петуха в Манхэттене! — хохотал Мел.

Я желала его. Так сильно! Что на свете имело право быть важнее этого желания?

— Пойдем, моя радость, — сказал он.

В такси мы едва ли перемолвились и словом. Говорить было не о чем: я вслушивалась в великую радость, наполнявшую меня, я знала, что мы едем, чтобы любить друг друга, и слова были не нужны. Совсем не нужны. Мне казалось, будто я всю жизнь желала его, ждала вот этой минуты, вот этого чувства.

Мы слились в объятии, как только закрыли за собой дверь его номера. Мы так и стояли у двери, не в силах разомкнуть руки и губы.

Наконец мы оказались в спальне и упали на постель как единое, прочно свитое целое. Мы будто выполняли веление судьбы, назначенное нам от начала времен. Беспредельная нежность и благоговение были в этих касаниях, запахах, звуках, органы чувств доносили опьянение до самого мозга моих костей. Я хотела одного — навеки оставаться в его объятиях, на веки веков.

Сила его желания развеяла неуверенность, которая копилась во мне, пока я так долго ждала Мела. Мы провели вместе и ночь, и утро. Я льнула к нему, потому что его глаза и его тело снова и снова убеждали меня в моей желанности.

Я так долго ждала, что придет тот, кто сможет взять меня целиком, дополнить меня собой. Теперь это произошло.

А поздно вечером мы на прощанье поцеловали друг друга в аэропорту. Почему Мел всегда должен куда-то улетать?

Без него я наполовину мертва, но, как это ни странно, я чувствую в себе такую полноту жизни, какой никогда не знала раньше. И еще: у меня такое чувство, будто моя жизнь обретает форму, а я становлюсь именно той женщиной, какой мне суждено было быть с самого начала.

«Дорогая мама!

Мне очень нравится и Нью-Йорк, и моя работа. Жизнь моя необычайно интересна, и я счастлива этим. Я по-прежнему мечтаю о литературных занятиях и о путешествиях, но и нынешний образ жизни доставляет мне много радости.

Да, мы с Долорес переехали на новую квартиру. Что называется, продвинулись по социальной лестнице. Долорес заявила, что раз мы обе хорошо зарабатываем, то можем позволить себе и жилье пороскошней. Я люблю тебя и надеюсь, что ты здорова и счастлива.

Целую, Кэрри».

Глава II

Ева Парадайз начала получать деньги: в рекламе пока показывали только ее руки или ноги, но снимали и лицо для пластиночных конвертов. Потом ей предложили участвовать в ярмарке в «Колизее», где она целыми днями сидела в киоске, раздавая рекламные буклеты. Теперь же Чарлин собиралась попробовать ее в телевизионной коммерческой рекламе.

— Разве есть у нас другая модель, Рекс? — спрашивала Чарлин. — Требуется блондинка восемнадцати лет, сексуальная, с хорошими формами. Кто, кроме Евы Парадайз?

— Когда к нам поступают запросы на такой типаж, я посылаю Энн Янг.

— Мой милый, Энн Янг уже спускается с горы. Она больше десяти лет крутится в рекламном бизнесе и успела изрядно поднадоесть. Не спорь со мной, давай пошлем Еву.

— Ну, погоди, Чарлин! Ты же знаешь, что в потенциальных возможностях Евы я не сомневаюсь, и мы ее готовим для большой карьеры, но пока Ева еще зелена!

— Ева на лету схватывает все, что нужно. Ее последние фотографии впечатляют, ее произношение стало намного лучше, к тому же в этой рекламе нет диалогов!

— Лоска у нее нет, Чарлин. Бакалейщикова дочка — и все тут.

— И ты думаешь, что Ева провалится на собеседовании?

— Ты и сама это знаешь. Кисуля, мы много зарабатываем на этой фирме, это наши постоянные клиенты, и мы должны с особой тщательностью отбирать для них модели.

— Рано или поздно Ева должна приступить к работе в телевизионной рекламе.

— Как раз, поэтому нельзя ее туда толкать, пока она не готова.

— Без практики она не будет готова никогда. Ну не подойдет она этой фирме, так есть и другие.

— Просто не знаю, что и сказать.

— Для Евы это просто необходимо, Рекс. Ей надо привыкать подавать себя на собеседованиях, и я хотела бы использовать запрос и послать ее на фирму. Если ей достанется эта реклама, это будет важно и для нее, и для нас. Я верю в Еву. И потом, Рекс: кто создал наше агентство? Что бы ты делал без меня?

Рекс сдался: Чарлин была права.

— Дезодорант? — Евина мать неодобрительно покачала головой в ответ на взволнованное сообщение Евы о том, что агентство, наконец, направляет ее на первое собеседование по поводу коммерческой рекламы. — Мне это не по душе, Ева. Ты появишься на телеэкране перед всей страной с рекламой… интимной вещи!

Ева сникла.

— Но, мамуся…

— Да еще одетая в ночную сорочку!

— Мама! Прошу тебя!

— Когда ты станешь старше, ты поймешь, Ева. Ты все поймешь, особенно когда сама будешь матерью и у тебя появится собственная дочь. Ты тогда многое увидишь в другом свете. Не забудь, мы с папой всегда оказывались правы!

— Мамуся, но ты же сама хотела, чтобы я стала моделью, ты же мне говорила…

— Зайчик, я была бы просто счастлива, если бы твоя роль манекенщицы позволила тебе оставаться тем, что ты есть на самом деле — простой, милой и чистой девочкой! А то, о чем ты рассказываешь, ужасно, и это совсем не ты!

— Я надеюсь, хоть папа поймет меня. И будет рад, когда узнает.

Но через час отец, вернувшись домой и услышав новость, только сморщился и сказал:

— Мне эта манекенная затея не нравилась с самого начала, но я изо всех сил старался понять, в чем там суть. Твоя мама права: рекламировать дезодоранты неприлично, поскольку при этом подразумеваются неприятные телесные запахи.

— Ты поставишь в неловкое положение всю семью, — вмешалась мать. — Представь себе, каково придется отцу, если он будет знать, что каждый его покупатель думает про себя: дочка этого человека рекламирует то, о чем порядочные люди не говорят вслух, поскольку это связано с дурными запахами.

— Не говоря уж о том, что ты каждый вечер будешь появляться в полуодетом виде!

По Евиным щекам уже катились слезы.

— Вы хоть понимаете, что это заработок в десять — пятнадцать тысяч долларов?

— По мне, хоть бы и миллион! — твердо ответил отец. — Я сказал тебе, нет!

Ева проплакала всю ночь и добрую половину следующего дня. В конце концов, мать не выдержала:

— Хорошо. Я понимаю, что это значит для тебя, Ева. Собирайся на свое собеседование.

— А как же папа?

— Я возьму это на себя. Я не хочу, чтоб ты ненавидела меня до конца жизни за то, что я помешала тебе поступить по-своему!

— Мамуся, ты золото! — улыбка засияла на распухшем от слез личике Евы.

Мать погладила ее по голове и со вздохом сказала:

— Я же понимаю тебя, зайчик. И я была такой же в молодости. Мне так всего хотелось, хотелось красивой, волнующей жизни. Что делать, мы с папой никогда не сможем дать тебе это, так что раз уж есть шанс — не упускай его! Мы с папой совсем не так представляли себе твое будущее, но ничего не поделаешь, может быть, все это к лучшему.

Ева благодарно поцеловала мать.

— Господи, что с твоими глазами? — вскрикнула Чарлин. Ева рассказала о домашней баталии. Чарлин пожала плечами.

— Никто не должен стоять на твоем пути, Ева. У тебя совершенно необычные данные, которые могут дать тебе все. Ты настоящая женщина, хоть и выглядишь пока полуребенком. Тебе необходимо понять себя, а я боюсь, что это не удастся, если тебе будут мешать.

— Но мне же все-таки разрешили пойти на собеседование.

— Много толку от тебя там — с зареванными-то глазами!

— Я старалась все замазать. Чарлин вздохнула:

— Станешь независимой, и тебя никто уже не сумеет удержать. Но с твоего Флорал-парка мы тебя должны переселить. Вообще, пора переезжать в город, иначе ты не справишься с работой, которой будет все больше и больше. Тебе во всех отношениях лучше жить в городе.

— Но это же дорого, Чарлин! Где я возьму деньги?

— О деньгах не беспокойся, малышка. Что-нибудь придумаем.

— Как — не беспокойся? Квартира стоит диких денег!

— Предоставь это мне! — заключила беседу Чарлин.

— Пожалуйста, папа, ну, пожалуйста!

— Ева, тебе всего восемнадцать. Так не делают.

— Ты как будто в средние века живешь, папа! Времена изменились, сейчас вторая половина двадцатого века.

— Я знаю, сейчас молодежь оставляет родительские дома, но только не молоденькие девушки из хороших католических семей. Из дому уходят хиппи и всякий сброд.

— Это неправда! — Ева чуть не плакала.

— Если я разрешил тебе продолжать работать манекенщицей, это не значит, что я разрешаю тебе жить в Манхэттене.

Еве осталось только разрыдаться и уйти к себе. На другой день она побежала к дяде Наппи.

— Я тебя умоляю, поговори с папой! Я не знаю, что сделаю, если меня заставят бросить работу! Это же нечестно!

— Ева, детка, успокойся, мое золотко! Не плачь и не терзай себя. Все будет в порядке — это я тебе говорю. Когда я беседую с твоим папой, он меня слушает.

Рыдания Евы и уговоры дяди Наппи сделали свое дело — отец разрешил ей поселиться в городе с испытательным сроком в два месяца и при условии, что в течение этих двух месяцев она будет под неусыпным наблюдением дяди Наппи.

В конце сентября Ева вселилась в маленькую комнатку, за которую с нее брали всего-навсего семнадцать долларов в неделю. Чарлин была гением! Дом располагался на западной Сорок пятой улице, в районе, изобиловавшем театрами. Чарлин же еще и обеспечила Еву мелкой, но постоянной работой, которая давала ей не меньше шестидесяти долларов в неделю. Ева подрабатывала контролершей в бродвейском театрике, а с утра до часу дня заворачивала конфеты в кондитерской Баррачини. Таким образом, послеобеденное время Ева могла тратить на беготню по собеседованиям. Агентство обещало назначать просмотры только на вторую половину дня — по возможности, конечно.

— Это все временно, — успокоила ее Чарлин, — через пару месяцев тебе уже не придется подрабатывать. Получишь коммерческую рекламу, Ева, и потиражные потекут тебе в карман!

Глава III

Девять часов вечера, Рекс корпит над счетами и отчетами, которые он ненавидит, но никому, кроме Чарлин, не может доверить. Чарлин тоже не любительница сводить дебет с кредитом, так что неприятную работу они с Рексом договорились выполнять по очереди.

Боже милосердный! Где же Тор? С ума можно сойти! Тор Лавлейс, очередной предмет страсти Рекса, никогда не являлся вовремя. Рекс целый день был как взведенный курок в ожидании встречи с Тором. Конечно, такого пылкого любовника у Рекса давно не было, ну очень и очень давно, но если они договаривались, скажем, на семь и в семь Рекс был в полной боевой готовности, Тор обязательно заставлял его ждать, грызя удила, бить копытом минимум до восьми, а то и дольше. Просто садист!

Сладкая мука! Упоительные страдания! Все равно скоро Тор должен прийти! Прежде всего, они сразу же займутся любовью прямо тут, на диванчике, потом пойдут в бар исключительно для мальчиков, а оттуда — к Тору домой. Тор живет в потрясной обстановке, где все такое греческое, такое фаллическое. Тор — гений во всем, что касается интерьеров!

Раздался телефонный звонок.

— Привет, малыш, — зазвучал в трубке мелодичный голос Тора. — Извини, тут меня задержали.

— Да где ты есть? — ревниво спросил Рекс, хоть и понимал, что говорить с Тором надо бы другим тоном.

— Ну, это просто ужас, я все тебе расскажу, когда увидимся.

— Сейчас уже десять минут десятого, это ты знаешь?

— Милый, я все знаю, но я же на работе и здесь задержался. Этот конверт для пластинки, ты же в курсе.

Злость возбуждала Рекса сильнее, чем ожидание звонка Тора.

— Что же там могло произойти? — домогался Рекс.

— Я только при встрече могу рассказать тебе! Рекс, ты не поверишь…

— Когда же ты, наконец, появишься? Я прождал тебя целый вечер!

«Если Тор не научится вести себя по-человечески, — подумал Рекс, — он больше не получит никаких контрактов».

— Сию минуту выезжаю, — пообещал Тор.

— Поторапливайся, — волнение меняло даже голос Рекса, делая его визгливей обычного.

— Уже еду!

Из дневника Кэрри

10 октября. Наступает осень — и все меркнет. Осень всегда полна воспоминаний. Осенний воздух, чистый и свежий, заполняет собой все тело и бодрит, и радует, и волнует… Сегодня, когда я сижу в нью-йоркской квартире, меня так и тянет к родному, к домашнему, к отцу — и к Мелу.

Почему Мел не дает о себе знать? В отличие от Долорес, я не могу поверить, будто ему все равно. Слишком многое нас соединяет.

С какой живостью и ясностью я вспоминаю последнюю встречу с отцом. Я просто вижу, как он идет по мощеной улочке мимо краснокирпичных домов с нарядно покрашенными дверьми и резными ставнями, держа в руках свой видавший виды зонтик. Наши шаги гулко отдаются на старинных камнях, мокрых от зимнего дождя и облепленных палой листвой. Я приехала на каникулы, и мы с отцом торопимся на собрание, но потом он вдруг обгоняет меня, и я замечаю, что он прихрамывает, и понимаю, что он постарел. Очень постарел.

Мое сердце нестерпимо болит при воспоминании об одинокой фигуре под обнаженными, раскачиваемыми зимним ветром ветвями деревьев, возле юных саженцев, которым нет еще и года.

«Я — старая лоза, а вы — отростки, что есть во мне и в чем я есть, то и приносит плод богатый, ибо без меня и вы ничто». Сколько раз я слышала эти строки, которые он читал вслух, но сейчас его голос звучит надтреснуто, будто к нам обращается уже бесплотный дух.

Мне хотелось увидеть его таким, каким он был когда-то: наряженный Санта-Клаусом, веселый, смеющийся, с длинной белой бородой; за нее так нравилось тянуть маленькой девочке, которой была я в те времена. Но при виде его старости у меня осталось лишь одно желание, одна просьба: отец, не покидай нас, не уходи, я хочу, чтобы ты всегда был с нами!

Больше я отца не видела. Воспоминания переполняют меня сегодня, и мне так хотелось бы поделиться ими с Мелом. Все между нами произошло до безумия быстро. Опасности нет только потому, что Мел не может иметь детей, он говорил мне, что это для него страшная трагедия. Я всегда мечтала о семье, но Мел сказал, что ему могут сделать операцию, и все будет нормально, так что это препятствие преодолимо.

Мел способен превратить мою жизнь в нечто значительное: как будто ему известны ответы на все вопросы, а мне только и остается сидеть и ждать, пока не произойдет поворот в нужном направлении.

В дверях появилась Чарлин.

— Еще один переодетый агент! — объявила она.

— Так! Кто такой на сей раз? — спросил Рекс.

— Назвался Артуром Лейном, изображает из себя сводника: он, видите ли, желает договориться с нами, чтобы мы послали парочку девушек демонстрировать бикини на загородной вечеринке его клиента.

— Казалось бы, к нам таких субъектов можно бы и не подсылать.

— Я его послала куда подальше. Кстати, золотко, нам с тобой надо бы решить некоторые вопросы.

— Уже конец дня, так не сходить ли нам к Вулворту? И перекусим, и делами займемся.

Через полчаса они сидели в закусочной на углу. Собаки простерлись у ног Чарлин, положив головы на вытянутые лапы, закрыв глаза и совершенно не обращая внимания на толчею у стойки.

— Везет тебе, что я малоежка, — Чарлин нехотя откусила кусочек яблочного пирога.

— Зато сюда пускают с собаками, — возразил Рекс.

— Я тебя умоляю. Ты угощаешь меня в дешевых закусочных, потому что ты жмот.

Рекс опустил глаза.

— Закусочная дешевая, а кормят неплохо, — возразил он. — К чему деньги мотать? Это же нелепо!

Чарлин дожевала пирог и принялась за кофе.

— Завтра напомни мне позвонить насчет мыльных прокладок «СОС» и табака «Булл Дархэм».

— Напомню, обязательно напомню.

— Интересно, как дела у Джина Джонса? Я так понимаю, что его фокусы уже всему Манхэттену известны. Черт знает что: звонит разным моделям, морочит им голову, те впустую тратят время на собеседования с ним, поскольку Джонс каждой говорит, что, умей она, как следует читать тексты, он бы обеспечил ее коммерческой рекламой.

— И советует ей поучиться в школе декламации, где он сам и является одним из владельцев!

— Я всегда считала, что этой старой лисе нельзя доверять.

— Не сомневайся, он скоро получит красную карточку!

— Чуть не вся Мэдисон-авеню ходит по минному полю, особенно с октября по Рождество, когда конкуренция становится просто бешеной. Господи, на грош ни в чем нельзя быть уверенной, когда работаешь в рекламе. Самый рискованный бизнес на свете!

— Ладно, мы с тобой пока что не нарываемся и получаем свои законные десять процентов, — Рекс потянулся и зевнул. — Мне пора, у меня встреча в сауне.

— Я тебе желаю! — помахала ему вслед Чарлин.

Ева вышла из театра в вечернюю духоту бабьего лета и, радуясь, влилась в безликую бродвейскую толпу. Еве доставляло удовольствие возвращение домой пешком мимо ресторанчиков, где играет джаз, кафе — мороженых, маленьких киношек — повсюду мишура, толкотня, жизнь.

Она всякий раз задерживалась у витрины магазинчика, торговавшего забавным нижним бельем. На витрине выставляли черные кружевные пеньюары, трусики с оборочками и с вырезанным передом — «сексуальные тренировочные бикини», ночные сорочки в европейском стиле, бюстгальтеры с дырочками для сосков, набедренные повязки, прозрачные «гаремные юбочки». Нижняя часть манекена, поставленного кверху ногами, была облачена в тончайшие черные чулки, и Еву непонятно почему волновала эта пара широко раздвинутых ног. Она остановилась у витрины еще разок поглазеть на них и почитать надписи под фотографиями актрис и стриптизерок.

Ева не сразу заметила, что рядом с ней стоит, опираясь на трость, подчеркнуто тщательно одетый старый джентльмен.

— Интересные предметы, не правда ли? — обратился он к Еве.

— Да, — кивнула она.

— Вы тоже находите, что они возбуждают чувства?

— Мне кажется, это просто красиво.

Старик был так хорошо одет, что Ева не видела ничего дурного в том, что он с ней заговорил, хотя что-то в его облике и вызывало у нее смутную тревогу.

— Я с удовольствием приобрел бы для вас любой из этих предметов по вашему выбору, — он достал из нагрудного кармашка и протянул Еве визитную карточку. — Если вы навестите меня в моем номере в отеле «Пьер», я оплачу любую вашу покупку в этом магазине.

Ева не знала, куда ей деваться.

— Здесь есть чрезвычайно интересные вещи, — продолжал он. — Не знаю, обратили ли вы внимание на это объявление в уголочке — видите? «Мы изготовляем меркины». Впрочем, я убежден, что такая очаровательная молодая леди в подобном товаре не нуждается. Или, возможно, вы даже не знаете, что такое меркин?

— В общем, нет, не знаю…

— Это нечто вроде паричка, искусственные волосы для половых органов.

Ева бросилась прочь от него. Сердце ее колотилось, а глаза быстро наполнялись слезами. Все эти штуки, которые так интриговали ее, вдруг стали вызывать тошноту, скользкие мужчины, разглядывающие фотографии голых женщин, стали казаться страшными. Ева чувствовала себя совсем одинокой и беспомощной. Рог изобилия бродвейской мишуры продолжал извергать свои соблазны, а Ева, еле сдерживая рыдания, бежала по улицам и повторяла про себя: «Не боюсь, ни за что не испугаюсь… Ой, папочка!»

Ведь она только сейчас поняла, отчего отец не разрешал ей поселиться одной в городе. «Папочка, ой, папочка!» — кричала Ева про себя.

Рекламная фирма «Гаррик, Форд, Ивелл, Проктор и Додсон» занимала три этажа в новом доме. Назвав секретарше свое имя, Долорес уселась рядом с тремя другими девушками, тоже ожидавшими собеседования. Вступать с ними в разговор Долорес не стала, а занялась приведением в порядок макияжа.

Девушек вызвали одну за другой, и теперь наступила очередь Долорес. У входа в конференц-зал ее встретила очень деловитая женщина лет тридцати пяти — Прис Крейг.

— Привет, Долорес! — на ее сухом лице появилась вымученная улыбка. — Приятно опять видеть вас!

Долорес подумала: «Интересно, а когда ты в последний раз спала с мужиком, если вообще это с тобой когда-нибудь случалось?»

Во главе длинного стола комфортабельно восседал Уэсли Росс — существо вполне бесполое, а перед ним лежала внушительная стопка документов. Росс представил Долорес остальным «экзаменаторам»: четырем мужчинам и женщине, которые и занимались размещением рекламы быстрозамороженных продуктов.

— Вы уже ознакомились с текстом? — спросил Росс. Президент фирмы замороженных продуктов, седовласый господин, бездумно рисовавший что-то в своем блокноте, предложил:

— Не стоит ли нам обрисовать тот типаж, который мы хотели бы видеть в рекламе?

Все повернули к нему головы и почтительно стали слушать рассказ о том, что фирма выпускает в продажу целую серию замороженных продуктов, получаемых из-за границы.

— Макет упаковки подготовлен одним из лучших коммерческих дизайнеров, который подчеркнул связь данного товара со страной его происхождения. Допустим, на упаковке «курицы по-китайски» изображен китайский кули, на французском «креп-сюзетт» — Эйфелева башня, на английском тушеном мясе — Вестминстерское аббатство и так далее.

— Весьма оригинальная идея, — заметила Долорес.

— Наша фирма тоже так считает, — согласился президент. — Мы провели глубокое исследование рынка, поставили ряд экспериментов. Теперь же, продолжая линию на пропаганду экзотических блюд, мы переходим к интенсивной рекламной кампании. Впрочем, полагаю, что лучше об этом расскажет Джордж.

В разговор вступил второй деятель. Разглагольствуя, он так резко откидывался на спинку своего стула, так активно раскачивался на нем, что Долорес с большим интересом следила за тем, опрокинется ли он со своим стулом или нет, чем за ходом рассуждений. Кончилось все тем, что Джордж вручил ей сценарий, и Долорес сосредоточилась на замысловатой режиссерской разработке. В графе «Текст» она обнаружила всего три слова для женского голоса, все остальное должен был произнести мужской голос.

— Если я не ошибаюсь, это текст рекламы «курицы по-китайски», Джордж, — произнес президент.

— Совершенно верно, Эд, — ответил Джордж и обратился к Долорес: — Должен пояснить вам, что при отборе моделей мы используем некий обобщенный сценарий и текст. В дальнейшем, естественно, будет написан специальный сценарий по каждому конкретному товару, а пока нам достаточно этого приблизительного текста по китайской курятине, хотя, разумеется, вас на роль китаянки мы не рассматриваем. Нам потребуется отдельный типаж на каждую страну, но все девушки будут проговаривать аналогичный текст.

Произнося эту речь, он уцепился за край стола, вытянув руки на всю длину, стол в это время отъехал, чуть ли не на метр и повис под углом в сорок пять градусов.

— Принято решение рекламировать каждый товар отдельно, но реклама должна составить как бы единый цикл. Теперь о тексте. В рекламе каждого товара будут содержаться одни и те же ключевые слова: «Из дальних стран».

— Все дело в том, как будут произнесены эти три словечка! — добавила Прис Крейг и кокетливо погрозила Долорес пальчиком.

— В конечном счете, — Джордж опять закачался на стуле, — мы добиваемся различных интерпретаций для разных государств. Скажем, Испания должна вызывать ассоциации с замками, с романтикой и таинственностью. Франция… Если вам достанется реклама «креп-сюзетт», вы можете сделать примерно вот так…

Он вылупил глаза на противоположную стену, оторвал одну руку от стола и, делая магические пассы в воздухе, прогнусавил: «Из дальних стран».

— Примерно в таком плане! — пояснил он, ставя стул на место со стуком.

— Понятно, — сказала Долорес, которой понятно было только то, что Джордж не актер, а дерьмо, и что ему самому никто бы эту рекламу не предложил.

— Итак, — сказала Прис Крейг, в которой вдруг вскипела энергия, — попробуем?

— Вы готовы? — с сомнением в голосе спросил Росс. Долорес произнесла три слова шесть раз — на шесть разных ладов.

Сидящие вокруг стола серьезно кивали, кое-кто даже похвалил ее мастерство.

— Она может быть очень хороша в рекламе венского шницеля, Эд, — предположил Джордж.

Президент согласился, что-то черкнул в блокноте и протянул: — Н-да…

Междометие повисло в воздухе, и Джордж поспешил известить Долорес, что на сегодня достаточно.

— Мы будем поддерживать контакт с вашим агентством, — сказала ей вслед Прис Крейг. — Попросите, пожалуйста, следующую пройти к нам!

И она в последний раз одарила Долорес своей вымученной улыбкой.

Выбравшись на улицу, Долорес взглянула на часы. Еще и двенадцати нет. Она в принципе свободна до трех — в три у нее реклама мыла. По улице медленно текла река тяжелых, рычащих машин, гул которых отдавался где-то в самой сердцевине ее естества, а вокруг один только камень и бетон. «Вот так вот, — сказала себе Долорес. — Выбивайся к лучшей жизни, не то…»

Как бы она ни выглядела, ей все равно двадцать пять, и времени, которое есть у восемнадцатилетних, у Долорес уже нет. Всматриваясь в зеркало, она уже видит и тоненькие лучики у глаз, и слегка расширенные поры — сияние юности меркнет, хоть другие пока этого и не видят. Без лучезарного сияния молодости «звездой» не стать. Потом за тебя могут сиять и прожектора, но на первых порах юность — необходимое условие успеха.

Скорее! Успех должен прийти скорее! Долорес знала — это решающая фаза в ее жизни. Деньги, ей нужно побольше денег, как можно больше денег — и тогда она создаст себе жизнь, которую заслуживает.

Глава IV

В первой половине октября в жизни Евы произошли три события, повлиявшие на ход ее жизни. Первое: заболела модель, направленная агентством «Райан-Дэви» сниматься в рекламе общенационального масштаба, и на ее место поспешно послали Еву. Результаты привели в полный восторг и фотографов, и рекламщиков, и клиента — Ева тут же подписала еще шесть контрактов. На другой день она снялась в коммерческой рекламе диетической «Колы» — съемка проводилась во Франконии, Нью-Гэмпшир, и Еве, проработавшей три дня, заплатили по сто двадцать долларов за день — согласно расценкам Гильдии плюс возмещение дорожных расходов — и еще две сотни сверхурочных.

Ева была потрясена. Но еще большим потрясением оказалась ее встреча с Дэвидом Розенбергом, талантливым фотографом, покорившим Еву своим необыкновенным видом.

Густые черные волосы Дэвида были постоянно взлохмачены, на его мрачноватом тонком лице играл яркий румянец, который принято связывать со здоровыми ребятишками и туберкулезными взрослыми, он был высок и худощав, плечи его сутулились, но рука, протянутая Еве, поразила ее твердым пожатием.

— У меня есть несколько потрясающих идей, которые нужно проверить, — без предисловий заявил Дэвид. — Хочу попробовать тебя в цвете.

— Охотно, — ответила Ева.

— Только с условием, кисуля, — никакого позирования! Мне надо уловить твою внутреннюю суть, состояние души. Сама видишь.

Ева приехала в ателье Дэвида в полном макияже, пробралась через завалы разнообразнейшего мусора, включавшего яичную скорлупу, пустые банки из-под консервированного супа, открытую коробку сардин, груду мужских маек, сорочек и галстуков, поверх которой валялись штаны цвета хаки, старые газеты, женское тряпье, пластмассовые цветы, книги и пластинки — все вперемешку.

Ева подумала, что Дэвид — самый неряшливый человек на свете. И еще она подумала, что ему необходима женская рука, которая упорядочила бы его беспутную жизнь.

Для Евы Дэвид приготовил несколько кимоно, и, примеряя их одно за другим, она вошла в настроение. Изысканные рисунки и фактура тканей, стереомузыка, уж не говоря о волнующем присутствии самого Дэвида, постепенно сделали Еву раскованной и податливой, способной на любое чувство, которого потребовал бы от нее замысел Дэвида. «Нет ничего, в чем я бы ему отказала», — думала Ева.

Наконец Дэвид утер пот со лба и объявил:

— Ну, вот и все! Ты была прекрасна, моя лапочка, правда!

— Спасибо, Дэвид, — вежливо ответила Ева. Ей казалось, будто вдруг отключился ток. — Отличные будут пробы, я уверена.

— Надо это дело обмыть!

— Скорей бы увидеть снимки! — мечтательно сказала Ева. Они с Дэвидом сидели в грязноватой забегаловке по соседству с фотоателье. Дэвид быстро, что называется, за один глоток выпил двойную порцию шотландского виски, запил водой и немедленно повторил все сначала. Из задней комнаты доносилось щелканье бильярдных шаров. Дэвид заказал еще одну порцию, но теперь тянул виски медленно. Ева в жизни не видела, чтобы человек столько пил: ведь они не пробыли в закусочной и пятнадцати минут. «Может быть, Дэвид алкоголик? — размышляла она. — Если так, то ему и с этим необходимо как-то помочь».

— Понимаешь, — говорил Дэвид, — у меня совершенно особые на тебя виды.

— То есть? — поперхнулась Ева.

— Ну, я подразумеваю, профессиональные виды!

— Ах, вот что.

— Я хочу передать эротику, чувственность, но через свежесть и непорочное упоение. Добиться такого соединения — чистейшая химия, дорогая, ну или алхимия, если хочешь!

Точными и красивыми движениями он закурил сигарету и уточнил:

— Пожалуй, все-таки алхимия.

— Ну да…

Ева не могла оторвать от него глаз.

— Как бы то ни было, я поставил перед собой невыполнимую задачу, нелепую, дерзкую и абсурдную, но в то же время совершенно естественную и нормальную. Ты меня понимаешь?

Ева кивнула — она ничего не понимала.

Она любовно рассматривала нечесаные, непокорные волосы Дэвида. Чуть-чуть сальные. Видимо, не тем шампунем пользуется. Ну, ясно: он же слишком поглощен искусством и на такие мелочи, как сальные волосы, внимания не обращает. В нем мило даже это.

А он все говорил:

— В этой области естественным кажется неожиданное, только оно имеет право на существование в равновесии чистоты и самоуглубленности.

— Да, — сказала Ева, ее глаза словно прилипли к нему. Дэвид побарабанил пальцами по столу.

— Больше пить нельзя — мне еще работать. Сейчас буду проявлять. Если хочешь, пойдем со мной, посмотришь, как я это делаю.

Лаборатория Дэвида была куда опрятней его ателье. Увеличитель, ванночки с реактивами, рулоны бумаги, непонятные бутылочки на полке — все это создавало атмосферу таинственную и притягательную. Ева тихонько наблюдала из уголка, как Дэвид отряхивает проявленные негативы, как вешает их сушить, закрепляя бельевыми прищепками. Печатать Дэвид собирался на другой день — пусть негативы просохнут, как следует.

— Отлично, отлично, — приговаривал он, удовлетворенно рассматривая негативы.

— Но тут же ничего не видно! — удивилась Ева.

— Тебе не видно, а я все вижу, — ответил он. — Как насчет сигареты? Только не в лаборатории, дым негативам ни к чему!

Они уселись на низкий диванчик, наполовину заваленный всякой всячиной. С наслаждением выкурив сигарету, Дэвид повернулся к Еве и, прежде чем она успела опомниться, поцеловал ее. Ева почувствовала нежную влагу его раскрытых губ и упругость языка.

Откликаясь на это касание, ее тело выгнулось, прильнуло к его телу, они сплелись, дыхание участилось… Неожиданно Ева резко освободилась из рук Дэвида.

— Что такое? — хрипловато спросил он.

— Ничего… дело в том… как сказать… я боюсь! — она нервно одергивала свитер.

Дэвид нежно потянул ее к себе:

— Не нужно, все будет очень хорошо. Она покачала головой:

— Нет, нет! Нельзя так возбуждаться. Можно и не совладать с собой.

Дэвид недоуменно уставился на нее.

— Нет, Дэвид, ты мне очень нравишься, не в этом дело. Я бы хотела тоже тебе нравиться… чтобы ты чувствовал…

— Детка, — тихо сказал он. — Но ты же мне страшно нравишься!

Волосы Дэвида вконец разлохматились, его глаза светились нежностью.

— Понимаешь, мне нужно твое уважение.

— Все правильно!

— Но мне страшно, страшно так… волноваться, потому что я не знаю, что будет потом.

— Чего ты не знаешь?

— Я боюсь, что могу совершить смертный грех… Седьмую заповедь нарушить.

— Что-что?

Дэвид нахмурился и глянул на Еву так, будто прикидывал, в своем ли она уме.

— Ты придуриваешься или как? — Нет.

Ева поднялась с дивана и огорченно посмотрела на Дэвида.

— Как бы меня не влекло к тебе и как бы инстинкт не подсказывал, что я могу… потерять себя, я знаю, что мне следует остановиться. Взять себя в руки.

Дэвид с минуту пребывал в совершенной растерянности.

— Как хочешь. — Он пожал плечами и тоже поднялся на ноги.

— Не сердись! — взмолилась Ева.

Он с размаху пнул, пустую жестянку. Ева заметила, что он даже как-то встряхнулся, видимо, стараясь избавиться от возбуждения.

Боже мой, что она натворила! Однако эта мысль была исполнена гордости — вот что она может! Как бы ей хотелось, чтобы с Дэвидом все шло своим чередом. Конечно же, надо было остановиться, католическая церковь рассматривает секс как смертный грех, к тому же и Дэвид перестал бы уважать ее после этого, а значит, речи не могло бы быть, чтоб он на ней женился…

Дэвид широко улыбнулся.

— Все в порядке, кисуля! Я бы не хотел тебя заставлять, раз ты не хочешь!

Ева не удержалась:

— А ты бы хотел, если бы это не было смертным грехом? Теперь его взгляд был серьезен.

— Очень хотел бы. И это совсем не грех.

— Но католическая церковь…

Дэвид заправил рубашку в брюки и, тщательно подбирая слова, сказал:

— Детка, я хочу, чтобы ты поняла: ты первая католическая девственница в моей жизни.

Ева пропустила мимо ушей его слова. Отец предупреждал ее — мужчины будут стараться внушить ей, что так поступают все, что Ева должна быть такой же, как остальные. «Я тоже когда-то был подростком, — сказал Джо Петроанджели, — и не забыл, какими способами соблазняют молоденьких дурочек». В конечном счете, сказал отец, Ева выиграет именно тем, что она — добропорядочная девушка, которую можно уважать, на которой можно жениться.

Ева сочувствовала Дэвиду: он повел себя как любой другой мужчина. Отец как раз и твердил, что мужчинам свойственно такого рода поведение, для девушки же это испытание, которое она обязана выдержать. Ева была горда тем, что выдержала.

Ночью, лежа на своей узкой кровати, Ева пыталась представить себе свою жизнь в качестве супруги Дэвида. Миссис Дэвид Розенберг. Ева Розенберг. Ева Парадайз Розенберг. Ева Петроанджели Розенберг.

Мистер и миссис Розенберг. Ева и Дэвид Розенберг. Дэвид и Ева Розенберг, Дэвид с Евой Розенберги.

Мистер и миссис Джозеф Петроанджели объявляют о помолвке своей дочери Евы и мистера Дэвида Розенберга, известного нью-йоркского фотографа. Их дочь — знаменитая модель, выступающая под именем Евы Парадайз.

Ева пришла в такое волнение, что не могла заснуть. Отец будет горд и счастлив, когда увидит свою дочь невестой.

Но сколько ни грезила Ева наяву, она не забывала и о реальности, с ужасом припоминая, как легко отдала себя воле Дэвида и как далеко позволила ему зайти. Но в воспоминаниях ничто не казалось греховным — она влюблена, а для любви естественно дарить. Что подумал бы Евин отец, если бы мог прочесть ее мысли? Ева гнала их от себя, но они упрямо возвращались.

Глава V

Из дневника Кэрри

20 октября. Мел сказал, что намерен проводить в Нью-Йорке много времени. Однако мне пришлось ожидать его приезда почти целый месяц — до прошлой пятницы. Ожидание стоило того, но наши отношения вызывают у меня растерянность, даже смятение. В них немало странного.

Когда я с ним — мир утрачивает реальность, я ликую и перестаю отдавать себе отчет в том, где же я. Сумасшедшая беготня, в которую он меня вовлекает, звонки, ланчи и обеды, которые должны обязательно сочетаться с его деловыми переговорами, поездки, которые должны непременно увозить его от меня.

— Тебе не по душе моя работа? — спрашивает меня Мел. — Но это же часть меня самого.

И я сразу начинаю чувствовать себя виноватой и жалею, что вообще коснулась этой темы.

Что же я за романтическая дурочка — мечтаю о том, чтобы отгородиться от мира и остаться вдвоем с Мелом! Жизнь есть реальность, и я должна жить в реальности.

Я знаю, Мел — прекрасный человек, человек редчайшей цельности. Именно это качество сразу привлекло меня к нему, и именно это качество я хотела бы всегда в нем видеть. Однако многое приводит меня в недоумение. Например, я однажды спросила Мела, во что он верит. Мел ответил:

— Я верю в себя.

— Нет, я не об этом.

— А о чем еще? — удивленно спросил он. — Ты сам — то единственное на свете, чему разумно доверять. Все же остальное проблематично.

— Я не проблематична.

— Ты не проблематична, и мне это известно, но ты не поняла, о чем я говорю!

— О чем же?

— Не имеет значения, моя радость. Мы поговорим об этом в другой раз, а сейчас…

Мел извинился, сказав, что должен позвонить кому-то.

Очень типично для Мела. Его поведение нельзя назвать отвратительным, как об этом без конца твердит Долорес, здесь нечто другое. Он просто всегда ускользает. Именно ускользает, увертывается, и я не могу его уловить. Мужчины постоянно жалуются, что женщины пытаются ввести их в рамки. С другой стороны, если женщины не станут этого делать, мужчины так и будут переходить от одной к другой, никогда не познав счастья, возможного только при подлинном общении.

Я как-то попыталась изложить это словами в постели, но Мел притянул меня к себе и сказал:

— Иди лучше ко мне, нимфетка! В жизни у меня еще не было такой горячей, как ты!

А потом, лежа на его руке, я увидела, что он смотрит в потолок. В неясном свете, падавшем с улицы в спальню, выражение его лица вдруг показалось мне странным — чуть ли не дьявольским.

— Ты в Бога веришь? — этот вопрос сам собой сорвался с моих губ.

После секундного-молчания он ответил:

— Меня уже целую вечность никто об этом не спрашивал. Если ты действительно хочешь знать, я верю в некую силу. Иначе что привело нас всех на этот свет? Должен быть какой-то резон. Но что касается Бога, не знаю. Мне часто приходит в голову, что нас создал дьявол.

— А тебе не приходит в голову, что мир не может быть порождением дьявольских сил: в нем так много прекрасного?

Мел повернулся ко мне, нежно поцеловал и сказал:

— Ты для меня чересчур хороша, моя маленькая.

— Разве?

— Ты помогаешь мне в тех вещах, где сам я слаб. Ты мне очень нужна, ты делаешь меня духовно цельным человеком.

Наша поездка в субботу за город была точно ответом на мои молитвы. Провести целый день вдвоем! И день был прекрасен — весь в опавших листьях, в бесконечном разнообразии оттенков золотого, рыжего и ржавого, в чистоте и свежести осеннего воздуха. Я рассказывала Мелу о нашем доме в осенние месяцы, об отце и о том, как поразительно сходство между ними. Мел понимал меня, и, сидя рядом с ним в машине, я чувствовала, что, наконец, нашла то место, которое мне уготовано самой судьбой. Покой снизошел на меня.

— Странно, что ты можешь сомневаться в существовании Бога, — сказала я.

— К чему вдруг ты вспомнила об этом? — спросил Мел.

— Не знаю… Осенние цветы, бодрящий воздух, счастье быть вместе, ехать в машине, смеяться, понимать друг друга…

— Действительно чудесно, — откликнулся Мел.

— Будто нажали кнопку — и все вокруг наполнилось светом и жизнью!

— Ага, — Мел сосредоточенно вел машину, и я напрасно пыталась уловить его реакцию: он думал о другом.

Мне сделалось не по себе. Ужасно с такой силой тянуться к мужчине, как я к Мелу, и видеть, что отношения развиваются не в том направлении, которое кажется тебе единственно верным. Я сказала:

— Раз уж я испытала это озарение, то встает вопрос: что мне дальше делать с моей жизнью?

— Пообедать со мной, когда вернемся в город, — ровным голосом ответил Мел и улыбнулся, показывая свои отличные белые зубы.

Послеполуденное солнце блеснуло на его зубах, неожиданно заставив их выглядеть искусственными — голливудской продукцией.

Не может жизнь состоять из одних обедов — то здесь, то там, думала я. Нужно что-то еще. А наши постельные отношения? Лучше не бывает, хотя и в этой области появляются тревожащие меня признаки разлада.

Я заметила, что Мел говорит о сексе почти издевательским тоном. Надо сказать, это меня возбуждает, хоть и странным образом. Несколько раз Мел при мне рассказывал о том, как спал с другими, — я была шокирована! А почему у него вызывает такое любопытство моя сексуальная жизнь? Почему он все время говорит: я тебе не нравлюсь, ты не хочешь рассказать мне про других своих мужиков! Почему его это так интересует? Он может взять и спросить: кто тот мужик, который тебя обучил так здорово вести себя в постели? Расскажи о нем!

Неужели Мел не понимает, что все дело в чувстве, в моем чувстве к нему, и постоянно связывает мою сексуальность с опытом такого рода с другими мужчинами?

В субботу вечером он мне сказал:

— Ты просто немыслимое существо! Никто бы не поверил, что ты в постели бешеная: выглядишь ты наивной тихоней из хорошей семьи! Одного не пойму: зачем ты со мной играешь в эти игры? Почему ты отказываешься рассказывать мне про других, с которыми спишь? Мне же интересно!

— Есть вещи, о которых не говорят.

— Ну что ты вредничаешь? Это же нечестно!

— Ты нечестен со мной — зачем ты меня расспрашиваешь?

— Потому что это меня волнует! Когда ты отдаешься мне, я хочу представить себе, как ты это делаешь с другими. Ну, нравится мне представлять себе эти картинки!

— Тебе что, недостаточно происходящего сию минуту между нами двумя?

— Конечно, достаточно, но мысль о тебе с другими добавляет остроты, неужели не понимаешь?

Я стараюсь думать, что все это нормально, хоть и подозреваю: ничего нормального здесь нет.

Вчера я сказала Мелу, когда мы обедали в «Камо грядеши»:

— В жизни должно быть что-то помимо обедов в ресторанах. Мел, как ты ко мне относишься?

— Ты знаешь, как я к тебе отношусь!

— Не знаю. Все дело в том, что я не знаю. Ты никогда не говоришь об этом. Тебя так долго не было, и ты не давал о себе знать — ни звонка, ни записки. Теперь мы пока вместе, а что Дальше?

— Маленькая, я все время помню о тебе, ты же знаешь!

— Знаю — что? Как я могу что-то знать?

— Я же тебе говорю!

Мел провел ладонью по моей руке, и я затрепетала.

— Ты не звонишь, не пишешь.

— Неправда, пару раз звонил. Тебя дома не было. А в писании писем я не силен, я же говорил тебе! Маленькая, пойми, работа отнимает у меня почти все время. Да еще разница часовых поясов — мы живем с опозданием на три часа. Мне же не хочется будить тебя среди ночи, красота требует сна!

Невозможно было противиться улыбке Мела, а он видел, что я сдаюсь.

— Но я же все время помню о тебе. Я тоже хотел бы, чтобы мы были всегда вместе. Маленькая, мне тоже трудно без тебя!

— Прости меня, но роль игрушки в твоей жизни…

— На роль игрушки ты годишься.

— Мел, пойми, мне нужна настоящая жизнь!

— У тебя прекрасная, замечательная жизнь! — сказал Мел. — Ты ею живешь каждую минуту. И знаешь что? Твоя жизнь всегда будет замечательной. Ты редкостно привлекательная, поразительно красивая и умная девушка. Ты никогда не окажешься в беде, как бы ни сложилась твоя жизнь. Ты молода, ты очаровательна и, — Мел наклонился к самому моему уху и выдохнул в него: — у тебя есть я.

Я схватила его руку:

— Да? Это правда? У меня есть ты?

— Конечно, есть!

Я прильнула к его плечу:

— В каком смысле ты у меня есть?

— Я уже говорил тебе, в жизни не оказывался в постели с такой горячей, бешеной…

— Я же не об этом! Я хочу знать, в чем я могу на тебя положиться?

Мел в недоумении уставился на меня:

— О чем ты?

— Мел, мне необходимо знать, что я значу в твоей жизни. Ты никогда не говоришь об этом, а мне необходимо знать.

Мел повел шеей, будто ему вдруг стал тесен ворот рубашки.

— Я не большой мастер говорить слова. Все равно есть вещи, которые не скажешь словами.

— Я не о таких вещах! Я о том, что реально.

— Мы с тобой реальны. Мы реальны вместе.

— Опять не об этом! Мел, мне нужна реальная жизнь, ощущение, что я кому-то принадлежу, что живу не в одиночку, а с кем-то!

Мел нахмурился.

— Сначала мне надо разобраться с Маргарет. Ты себе не представляешь, до чего запутана вся эта ситуация! Тебе хочется поставить телегу перед лошадью, но так не бывает.

Вот что самое ужасное — жена Мела. Из журнальной статьи, которую мне принесла Долорес, я заключила, что развод уже состоялся. Все это очень странно. Я полагала, что Мел приехал сюда на месяц, а он вдруг заявляет, что срочно возвращается в Калифорнию — проблемы с новой картиной, и будто, между прочим, добавляет:

— Звонила моя жена. На этом фронте тоже проблемы. Семейного характера.

Он так и сказал: моя жена! Не моя бывшая жена или как-то еще. И сказано это было с большой легкостью.

— Я думала, вы в разводе, — пролепетала я.

— Еще нет.

— Я где-то об этом читала.

— Понимаешь, Маргарет подала на развод, но мы остановили дело в суде. Решили еще раз попробовать наладить отношения, но сейчас…

Я помертвела.

— Иными словами — ты женат!

— Не расстраивайся, детка. Это история давняя, долгая и весьма запутанная. Будет время, я все тебе подробно расскажу.

— Но на сегодня ты женат!

— Нет, малыш, мы снова собираемся подать на развод, и это вопрос ближайших дней.

— Но пока что ты женат. Ты назвал ее моя жена!

Мел рассмеялся, не желая продолжать разговор. Он легонько коснулся моей щеки губами и сказал:

— Наше примирение не состоялось. Мы уже давно не ладим, но хотели остаться вместе ради детей. Я не помню, говорил ли тебе: мы же взяли двух сирот на воспитание — у меня не может быть своих детей. Никаких отношений у нас с Маргарет давно нет, и мы оба знаем, что восстановить их не удастся, пустое дело. Дети не дети — на этот раз мы окончательно разводимся. Сейчас ее и мой адвокаты работают над документом о разделе имущества. — Мел снова сверкнул своей ослепительной улыбкой. — Одна из причин, по которым мне необходимо смотаться на побережье. — Ну да.

— Маленькая, я люблю тебя, ты увидишь — все устроится. Мы будем вместе. Неужели у тебя нет веры в меня?

— Ну конечно, есть.

Мел снова заглянул мне в глаза.

— Я говорю тебе чистую правду: я люблю тебя. В ближайшие два месяца я буду сильно загружен работой, уж не говоря о семейных проблемах, но как только все кончится, мы сможем быть вместе. Если ты не раздумаешь.

— Я не раздумаю!

Я выговорила эти слова негромко, но с силой. Что-то ноет во мне, я чувствую себя ненужной и брошенной, будто меня уже предали.

Глава VI

Ева теряла терпение в ожидании звонка Дэвида. Как бы ни хотелось увидеть фотографии, которые он сделал, еще сильней хотелось услышать его голос и получить приглашение прийти в ателье. Не думать о том, что там произойдет, она не могла.

Через несколько дней Дэвид, наконец, позвонил. Ева закричала, что сию минуточку будет у него. Не прошло и часа, как она уже входила в ателье. Ее восторгу не было границ: Дэвид приготовил дюжину цветных увеличенных отпечатков, одна фотография лучше другой!

Цвет и светотени запечатлели радость жизни, поэтичность и нежность, увиденные Дэвидом в Еве.

Влюбленность Евы достигла верхней отметки, она смотрела на Дэвида с любовью, не скрывая чувств, мечтая о том, чтобы он понял, как много значит для нее. Сейчас он опять поцелует ее, и она опять испытает экстатическую раскованность. Они сольются в объятиях, но потом Еве придется остановиться, ибо дело может зайти чересчур далеко, и тогда Дэвид не будет ее уважать. Но придет время, когда Дэвид не сумеет совладать со своей любовью, он сделает Еве предложение, и они поженятся. Ева задержала дыхание, предвкушая тот миг, когда Дэвид сожмет ее в руках.

— Ну ладно, — сказал Дэвид, — мне надо в магазин за фотобумагой.

Ева не могла скрыть разочарования. В чем дело? Он что, не понял? Она готова снова целоваться и обниматься с ним. Еве хотелось объясниться, но порядочная девушка не скажет мужчине: слушай, ну давай же… Такие вещи говорят только падшие женщины.

Ева с грустью простилась с Дэвидом и не сводила глаз с его удаляющейся худощавой фигуры до тех пор, пока он не завернул за угол.

Она стояла на коленях в торжественном полусумраке церкви. Перед ней — красивая статуя святой Юдифи, столько раз выручавшей Еву. Ева возблагодарила Господа за всю поддержку и любовь, даруемые людям через вдохновляющие примеры и заступничество святых. Она вспоминала слова, произносимые во время мессы: «Верую в мир видимый и невидимый… в Иисуса Христа, рожденного от Отца предвечного, свет от света… Бог от Бога… единосущного с Отцом своим, сотворившим мир… и явится Он во славе своей судить и живого, и мертвого… и конца не будет царствию Его…»

Мир и покой наполнили ее сердце. Теперь, как никогда ранее, Ева понимала, что есть Любовь. Любовь, которую человек способен дарить или получать, или испытывать, или чувствовать в этом мире, вся она от Бога. Она, Ева, полюбив Дэвида, исполнилась силы более возвышенной и великой, чем она сама.

На другое воскресенье во время мессы Ева сидела в трепетном ожидании причастия.

Когда же хлеб и вино пресуществились в тело и кровь Христовы, Ева восприняла это как живую реальность, ощутила дух Божий в сердце своем, в бурном течении крови своей.

«Благодарю Тебя, Боже, — говорила она себе. — Благодарю Тебя за то, что я живу, что познала я Твою любовь — на веки веков да пребудет во мне это чувство, аминь!»

Ева перекрестилась и вышла на залитую солнцем улицу с уверенностью в том, что все у нее с Дэвидом будет хорошо.

Чарлин, Кэрри и Долорес не спешили закончить воскресный ленч. Они выпили «Кровавой Мэри» — Чарлин даже четыре порции, заказали утку с апельсинами, торт с мороженым и куантро. Чарлин едва прикоснулась к еде. Курт и Уоррен, оставленные в гардеробной, относительно прилично вели себя, и если даже подвывали изредка, то так, чтобы не смущать именитых посетителей «Четырех сезонов».

— Это отдельная сказка — что такое работать в рекламном бизнесе в нашем городке, — говорила Чарлин. — Мне бы надо написать книгу об этом. Свидетельствовать в судах, хранить секреты доброй половины наших девиц, отшивать их прежних мужей, врать их любовникам, устраивать на аборты, утихомиривать мафию…

— Мафию! — воскликнула Кэрри.

— А как же? Детка, одна из наших моделей крутит любовь с крупным гангстером — действительно крупным! Если я вам назову его имя, вы побежите прятаться. Но я это к тому, что после всего этого кошмара такое счастье — отдохнуть в воскресенье за чудным ленчем с прекрасной выпивкой и в компании таких милых девушек! О чем еще может мечтать престарелая дама!

— Не надо, Чарлин! — запротестовала Долорес. — Ты у нас вечно молода, таких на свете единицы!

Чарлин усмехнулась и отпила куантро.

— Киска, ты прелесть! Посмотрим, сохранишь ли ты молодость после сорока лет работы в рекламе, четырех замужеств, сотни романов, если приходится тащить на себе целое агентство, заниматься девушками и их проблемами, присматривать за Рексом…

— А сам Рекс не может присмотреть за собой? — спросила Долорес.

— Рекс — славный мальчик, — задумчиво ответила Чарлин. — Видимо, с годами он заменил мне сына, которого у меня никогда не было. Но беда его в том, что он не умеет пить. Что я — старая пьяница, это все знают. Я не могу жить, если каждый день не приму свою норму. Даже можно сказать, что я пью, чтобы быть трезвой. Другое дело Рекс. Лишний глоток, и он срывается, а когда он сорвался, его невозможно остановить.

Заказали еще по рюмке куантро. Чарлин становилась все сварливее.

— Все живут телевидением, фильмами, газетами, модными журналами, пластинками. Такое впечатление, будто смысл жизни только в том, чтобы войти в этот мир, а все остальное не имеет значения. Я отлично понимаю ваше состояние сейчас: вы обе на самой черте магического круга, в который рвутся буквально все. Как же вам определить, переступили ли вы уже эту черту?

Глаза Чарлин слезились и казались устремленными в невероятную даль.

— А нужно ли стараться? Я вот иногда думаю: а стоит ли жизнь того, чтобы жить?

Взгляд Кэрри сверкнул миссионерским огнем:

— Необходимо верить в жизнь! Иначе… Что иначе?

— Стоит жить, когда человек точно знает, чего хочет добиться, — выступила Долорес.

— А когда добьешься — дальше что? — спросила Чарлин. — Интересно, многие ли задумываются вот над этим вопросом? Мне часто приходит в голову, что все наше дело построено на том, что слепые тянут за собой слепых, и никто не смеет усомниться, что молодость и красота никуда не денутся. Ведь вы еще не понимаете, какая ценность у вас в руках — да хотя бы просто ваша молодость! Это самые важные годы вашей жизни, пока у вас есть возможность реализовать себя. Ради Бога, не упускайте ее, пользуйтесь своими возможностями сейчас!

Чарлин пристукнула кулаком по столу, заставив дребезжать бокалы и серебро.

— Пользуйтесь тем, что вы молоды и красивы, наш бизнес раскрывает перед вами все двери! Пользуйтесь, ищите себе богатых мужей, обеспечьте себя на будущее! Думайте о себе! Господи, мне бы сейчас ваши возможности!

— Подожди, Чарлин, но ты же воспользовалась своими! — сказала Долорес.

— А как же! Все было: мужья, любовники, взлеты, деньги коту под хвост, красивая жизнь, голодуха, дикие выходки! Теперь все это позади. Я многое узнала. Многое повидала. Много чего натворила. Мою бы старую голову да на юные плечики! Хотя в моем случае нужна юная головка!

Чарлин глотнула ликер и точно удалилась в туманный мир своих раздумий.

— Жизнь имеет привычку подбрасывать тебе не то, что ждешь, — добавила она с горькой усмешкой, — вот я и живу сейчас только работой, вами, девочки, моими собачками и этим!

Чарлин подняла бокал, чтобы чокнуться с Долорес.

— Ты живешь куда более насыщенной жизнью, чем большинство женщин в твоем возрасте, — возразила Кэрри.

— Это уж точно! Слава Богу, живу активно.

— Мне часто кажется, — продолжала Кэрри, — что девушки, работающие в нашем бизнесе, особенно не ищут в нем смысла. Их устраивает материальная обеспеченность.

— В нашем бизнесе умная девушка должна быстренько усвоить важную истину: она есть товар! — изрекла Чарлин. — Ты товар, Кэрри. И Долорес тоже товар. Во всяком случае, пока вы занимаетесь этим бизнесом. Советую вам не забывать этого, поскольку на другой основе невозможно работать.

— Что касается меня, то я себя считаю чем-то большим, нежели просто товаром, — сказала Кэрри.

— Неужели ты не понимаешь, кисуля? Это же извечный бартер. Не зря говорится: женщина расстегивает юбку, мужчина — кошелек. Не спорю, это истина всеобщая, но нигде не наблюдается она так явно, как в этом городке и в нашем деле. Ты что думаешь, тебя зовут на коктейли, в рестораны, в загородные клубы, потому что ты такая умная или такая хорошая? Ничего подобного! Зовут ради твоего красивого личика и роскошного тела! Еще раз повторяю: извечный бартер, в котором твой товар — ты сама.

Кэрри упрямо покачала головой:

— Я большего хочу от жизни.

— Скажи спасибо за те возможности, которые у тебя есть, — сказала Долорес. — Только подумай, сколько девушек мечтали бы быть на твоем месте, Кэрри: сниматься в коммерческой рекламе, пользоваться успехом, быть окруженной мужчинами…

— Какими мужчинами — одни плейбои! — возразила Кэрри.

— Ты подумай! И это говорит Кэрри, которой нравится только один мужчина, но уж он — из плейбоев плейбои! Но попробуй скажи ей об этом!

— А кто это? — поинтересовалась Чарлин.

— Мел Шеперд.

— Вот что! Большая шишка, продюсер? Постой, на ком же это он женился? На дочке какого-то киномагната. Ловкий мужик, если это тот, о ком я думаю. Привлекателен, как сто чертей!

— Он самый.

— Ты с ним поосторожней, а то костей не соберешь, — предупредила Чарлин. — Я хорошо знаю, что такое биотоки — с ними не поборешься. Так что радуйся жизни, но только не теряй головы и соображай, чему можно верить, а чему — нельзя.

Долорес не выдержала:

— А она верит каждому его слову. Так сохнет по нему, что скоро вгонит себя в болезнь.

— Значит, это все у нее серьезно.

Чарлин играла бокалом, наблюдая, как отражаются в его содержимом розовато-серебряные блики ее ногтей.

— Только не делай глупостей, Кэрри. Пользуйся шансом. Как говорится: не складывай все яйца в одну корзинку, постарайся устроиться в жизни, свет клином не сошелся на нашем бизнесе. Но не забывай: прошла юность — ушли возможности. Ты же не хочешь остаться на бобах из-за идеалистических бредней и потом жалеть, что был шанс, но ты его упустила.

— Я все же думаю, — нетерпеливо сказала Кэрри, — что в моем возрасте еще можно и не спешить.

— Конечно, можно, кисуля! Ты же у нас еще малышка. Дело в другом — надо приобретать ухватки, учиться играть в эту игру. Ох как это тебе пригодится в жизни!

— Но я не хочу играть ни в какие игры. Меня бесит общая сосредоточенность на поверхностном: на лице и теле, на внешнем шарме.

— Тебе-то что жаловаться? — возмутилась Долорес.

— Да нет же! Противно, когда о тебе судят только по внешним данным! И у тех, кто выбирает нас для работы, и у тех, кто приглашает нас в гости и в рестораны, других критериев просто нет!

Чарлин пожала плечами:

— Дело вкуса. Умной девушке ясно, какие возможности открывает перед ней этот бизнес.

— Чарлин, я не об этом! Что это за возможности? Модели ведут, пустую жизнь, потом выходят замуж за плейбоев, и единственное, что у них есть, — деньги!

— На твоем месте я бы с большим почтением относилась к деньгам, — заметила Чарлин.

Долорес задумчиво добавила:

— Я считаю, наш бизнес открывает возможность войти в высшие круги общества. Это как пропуск куда угодно.

— Именно! — подхватила Чарлин. — Долорес права! Ты еще не представляешь себе, Кэрри, какую силу, власть и влияние может иметь женщина. Ведь вы, мои девочки, вполне можете занимать в обществе место древнегреческих богинь. Каждая из вас может стать символом славы.

— Мне нужно больше, чем символы, — вздохнула Кэрри, — мне нужно гораздо больше.

— Малышка, сорокалетний опыт подсказывает мне одно: играй осмотрительно. У красивой женщины есть проблемы, о которых другие и понятия не имеют. Либо ты примешь меры, либо станешь жертвой.

— То есть?

— То есть не пренебрегай мужчинами, которые сейчас тебе кажутся совершенно ненужными. Пока ты молода, найди себе живца. В этом твое спасение.

— Спасение от чего?

— От жизни, которая ждет тебя в ближайшие лет сорок, Бог даст.

— Жизнь не только в том, о чем ты рассказываешь, Чарлин, — упрямилась Кэрри.

— Только в этом! — Чарлин потянулась к рюмке куантро, не тронутого Кэрри, и по-мужски опрокинула ее.

Ликер на минуту оглушил ее, но она взяла себя в руки и снова сосредоточила внимание на Кэрри:

— Не примешь меры — кончишь тем, что тебя всякий будет топтать ногами. Для мужчины красота, как овес для лошади: съел и забыл. Поиграл с красивой женщиной и променял ее на другую, помоложе. И поаккуратней с Мелом Шепердом, не строй себе иллюзий насчет него.

— Я ей уже сто раз говорила, Чарлин, — пожаловалась Долорес.

— Неужели ни одна из вас не верит в любовь? — спросила Кэрри.

— Любовь? — в повторении Чарлин это слово приобрело циничный оттенок. — Конечно, я верю в любовь. Я люблю собак, потому что они выше человеческой алчности и эгоизма, я люблю бутылку, потому что спиртное делает жизнь терпимой.

Глава VII

Небо над Манхэттеном наполнилось лиловым, розовым, жемчужным и сиреневым — вечерело. Кэрри порылась в рабочей сумке и извлекла блокнот. Записи за прошедшую неделю, последнюю неделю октября. Как летит время. Встречи, работа, беготня, установление деловых контактов — все интересно, жаль только, что на это уходит малая часть ее души.

— Что не так? — спросила Долорес, заметив ее неразговорчивость и уныние.

— Я все думаю о нашем разговоре за ленчем в воскресенье. И о том, что в обществе одних людей каждый миг наполняется жизнью, а с другими время как бы скользит мимо. Как представишь себе всю бессмысленность существования таких джефри грипсхолмов или эдмундов асторов…

— Бессмысленно? Их существование бессмысленно? Я считаю, что Джефри и его компания прекрасно живут!

— Прекрасно только в материальном плане, а мне бы хотелось совсем другого. Мне бы хотелось одного — любви. И я очень тоскую без Мела.

— А на этот раз как долго он не давал о себе знать?

— Больше недели. Он не любит поддерживать отношения.

— Кроме как в постели!

И Долорес отправилась в ванную переодеваться к вечеру.

Она улыбнулась своему отражению в зеркале. Красота — вот самое ценное сырье на свете. Оно у Кэрри есть, но нет у Кэрри воли для преобразования его в чистое вещество для усиления эффекта красоты. А что такое красота без воли? Товар, который не используется. Бедненькая Кэрри — любовь ей требуется!

Что из того, что Кэрри ослепительно красива? Ее жизнь стоит на месте, потому что Кэрри не желает считаться с реальностью. Долорес известна великая тайна: волосок на теле красивой женщины значит больше, чем трансатлантический кабель. Кэрри пренебрегает этим, Кэрри живет в мире иллюзий, и она обречена на неуспех.

Долорес бросила финальный взгляд в зеркало и убедилась в том, что все в полном порядке и идет в соответствии с ее планами.

Чарлин ахнула, когда Ева показала ей фотографии, сделанные Дэвидом.

— Поразительно! — Чарлин не сводила глаз со снимков. — Ты научилась быть раскованной перед объективом!

— Это заслуга Дэвида, — сказала Ева. — Он самый замечательный фотограф на свете, самый талантливый, самый фантастический.

— Быть не может! Нашу Еву Парадайз посетила любовь! Ева залилась краской.

— Ну что тут краснеть, детка! Это так естественно, и когда начинают действовать биотоки, девушка просто расцветает. Я рада за тебя, тебе любовь должна пойти на пользу. Желаю тебе счастливой любви!

Еве очень хотелось бы исповедаться Чарлин, рассказать ей о своих сомнениях и противоречивых чувствах, о том, что они с Дэвидом позволили себе на диване, попросить совета у Чарлин. Однако она не могла решиться на такую откровенность. Вдруг Чарлин подумает, что Ева — просто дешевка, что она слаба в вере или рассчитывает использовать Дэвида в своих карьерных целях?

Несколькими днями позднее Ева сидела в коридоре, ожидая Чарлин. Они с Лесли Севидж только что закончили выступление в «Колизее», и Ева чуть-чуть удивилась, услышав голос Лесли, донесшийся из кабинетика Чарлин.

— Слушай, Чарлин, — говорила Лесли, — клянусь, у меня в жизни еще не было лучшего мужика, чем Бруно!

— Хорошо, но ради Бога, Лесли, смотри, чтобы об этом не узнал Натан Уинстон! Ты должна хотя бы еще месяц подержать его на поводке — агентство же рассчитывает получить с него не меньше двадцати тысяч комиссионных!

— Ну что ты беспокоишься, лапочка? А кто добыл выгодный контракт для агентства в прошлом году?

— Все правильно, но мы с Рексом и в этом году рассчитываем на эти деньги.

— Чарлин, ты же понимаешь, что я с Натана Уинстона имею побольше, чем двадцать тысяч долларов в год. И ты же не думаешь, что я расстанусь с человеком, который практически меня содержит, ради того, чтобы переспать с другим. Что может Бруно предложить, кроме роскошного члена?

— Молодец, Лесли, я не сомневалась, что ты рассудишь именно так.

— Но с Бруно я пока буду втихую встречаться.

— Не так-то просто это будет! Ты лучше меня знаешь, как ревнив этот твой Натан. Я думаю, за тобой уже следит целый отряд сыщиков!

— А ты у меня зачем, Чарлин? Ты же меня прикроешь?

— В любую минутку, лапочка, в любую! Я ли не знаю, каково это!

— Все равно не перестану спать с Бруно! Он же — ну это просто конец света!

— Я тебя понимаю. Настоящий мужчина — большая редкость, и за него стоит держаться.

Ева была в шоке. По представлениям, внушенным ей с детства, только безнравственные, вконец испорченные женщины могли говорить такие вещи. Но Лесли, утонченная, очаровательная, милая Лесли! И Чарлин туда же! А Ева еще беспокоилась, как бы Чарлин не подумала дурного о ее чувстве к Дэвиду!

Ева почувствовала, будто что-то в ней оборвалось. До чего она обездолена, как непоправимо отстала от других! Все эти годы, пока ее подружки наслаждались жизнью, она провела в одиночестве, стыдясь того, что такая толстуха. Они ее опередили, они накопили жизненный опыт, а она так и осталась застенчивой и неуверенной в себе.

Может быть, отец не совсем прав. Может быть, церковь не во всем безупречна. Может быть, если девушка полюбила…

Еще разок оказаться в объятиях Дэвида — и пусть бы все пошло своим чередом!

Ева ни о чем не могла думать, только о чудесных минутах с Дэвидом, об их сладости, о сознании собственной силы. А теперь — одна пустота. Ничего.

Она несколько раз проходила мимо его ателье в надежде увидеть Дэвида в окне, а еще лучше — натолкнуться на него прямо на улице. А два раза Ева даже входила в парадное, подходила к двери и звонила. Никто не отвечал.

И, наконец, однажды под вечер Ева решительно направилась по знакомому адресу и чуть не лишилась сознания, увидев Дэвида, который, приобняв за талию какую-то девицу, заворачивал за угол.

Снежинки полетели в субботу вечером, а в воскресенье над Манхэттеном уже вовсю бушевала невиданная здесь ноябрьская снежная буря. Ева почти не спала ночью, а с утра вышла из дому в завывающий ветер. Город превратился в клокочущую белизну. Снег налипал повсюду на все, что попадалось на его пути, — на провода и столбы, на оконные переплеты, ступени…

Ева опять размышляла о Дэвиде. Почему все так нелепо вышло? Если бы только Ева была повзрослее, если бы могла показать Дэвиду, что она женщина. С отвращением подумала Ева о ярлыках, которые старательно лепили на нее родители: чистая, простая, милая! Фу! Как бы избавиться от этого проклятия? Если бы она не растолстела, она бы тоже набралась жизненного опыта и не трусила так отчаянно.

Ева забрела в унылое кафе и заказала завтрак. Ей сильно хотелось заказать и пирожные к кофе — для улучшения настроения, но она удержалась от соблазна: в конце концов, еще не все потеряно.

При выходе из кафе Ева купила газету и унесла ее домой, однако читать не смогла: мысли были обращены к одному Дэвиду. В десять Ева почувствовала, что больше не может — пойдет к нему, постучится в дверь и скажет: незваные гости! А потом она сумеет завлечь его, и они опять окажутся на этом диване…

Снегопад прекратился, но ветер еще продолжал завывать. Ева окоченела, пока добралась до неопрятного дома, в котором размещалось ателье Дэвида. Постучала в дверь, подождала. Все было тихо, и Ева занесла руку, чтобы постучать еще раз.

Ее остановили приглушенные голоса за дверью. Ева напряглась и приникла ухом к филенке. Так она простояла почти час.

Ева слышала голоса, потом слова сменились вздохами, стонами, шептаниями, вскриками. Она различала голос Дэвида и женский голос, слышала слова любви, желания, страсти. И лишь когда наступила тишина, Ева, дрожа, повернулась и пошла. От дневного света ее глаза наполнились слезами. Еву терзала не боль утраты, но ощущение необладания, незнания, неучастия. Ева вспоминала, о чем говорили Лесли и Чарлин, и в отчаянии твердила: «Я хочу, я очень хочу быть настоящей женщиной».

Ветер кусал ее лицо и ноги, хлестал, бил в живот и куда попало, угрожая свалить на мостовую. «Боже мой, как я хочу быть женщиной!» Над улицей снова полетели снежинки, прилипая к ее влажным от слез ресницам.

«Я есть хочу! — в отчаянии подумала Ева. — Я умираю с голоду, я больше не могу терпеть!» Ева остановилась у аптеки на углу и вопреки погоде заказала себе громадную порцию высококалорийного бананового мороженого!

Глава VIII

Из дневника Кэрри

4 декабря. Произошло чудо, и я теперь часть вечности и вселенной. Я беременна.

Мел говорил, что не может иметь детей, что это самая большая трагедия его жизни. А со мной случилось чудо, и я теперь не могу дождаться минуты, когда расскажу ему и увижу его выражение лица!

Все было очень странно: в первый месяц у меня даже прошла менструация, но потом появились все признаки, и ошибки быть не может.

Поначалу я встревожилась, но потом меня охватило чувство счастливого ожидания, которое все крепнет во мне. Ребенок! Ребенок, которого не должно бы быть, но случилось чудо, и я знаю, что все будет хорошо.

9 декабря. Я понимаю, что новость нужно бы сообщить Мелу лично, умалчивать о ней дольше нельзя, но Мел постоянно собирается приехать в Нью-Йорк, а потом его что-то задерживает.

Я позвонила в Калифорнию по его служебному телефону, но мне сказали, что Мел в Европе. Я и не подозревала, что Мел собирается в Европу. Странное ощущение: я здесь, у меня для него прекраснейшее известие, а Мела нет, и мне не с кем поделиться моим счастьем.

10 декабря. Мне просто необходимо связаться с Мелом. Нужно решить множество проблем. Опять позвонила в Калифорнию, мне сообщили, что Мел в Париже, остановился в отеле «Ланкастер». Целый день названивала в «Ланкастер», но Мела так и не застала.

11 декабря. Два дня подряд пытаюсь дозвониться Мелу. Попросила телефонистку передать — буду звонить послезавтра в шесть по нашему времени. Долго ждать!

13 декабря. Как легко и просто прекрасное мгновение сменяется кошмаром. Я гуляла по улицам и не могла надышаться хрустящим вечерним воздухом. Я была совершенно счастлива ощущением новой жизни, зреющей во мне. И все вдруг переменилось.

Когда я все сказала ему, голос по ту сторону океана смолк. После паузы Мел спросил:

— А у врача ты не была?

Все еще бурля радостью, я ответила:

— Зачем мне врач? Женщины сами знают такие вещи! Я чувствую, что это так!

— Ты все-таки проверь, ладно?

— Если ты хочешь, конечно, но…

— Если подтвердится, придется договариваться насчет операции. Наступила моя очередь смолкнуть — я не могла, не желала принять смысл сказанного Мелом.

— Послушай, — выговорила я, наконец, — мы с тобой любим друг друга. Ты же сам сказал, что все равно мы рано или поздно соединимся. Пока ты не получишь развод, я буду держаться в тени, чтобы не портить тебе репутации. Никто ничего не узнает!

Мел даже не дал мне кончить фразу.

— Не пойдет! — сказал он. — Я вообще не знаю, о чем ты думаешь, Кэрри. Я же стерилен, ты это знаешь. У меня не может быть детей, значит, это не мой ребенок.

— Так было раньше! — возразила я. — Но мы любим, друг друга, и что-то переменилось в тебе, случилось чудо!

— Какое еще чудо? Просто это не мой ребенок.

— У меня никого, кроме тебя, не было. Как ты можешь предполагать такие вещи? Конечно же, это твой ребенок.

— А я тебе говорю: ребенок не мой!

— Как ты можешь говорить так!

— Да я только прошлым летом прошел все исследования, и врачи сказали, что проблема моя остается.

— Возможно, врачи просто не знают.

— Не говори глупостей — конечно, врачи знают!

— Возможно, с лета произошли какие-то изменения.

— Бессмысленный разговор! И мы не о том спорим. Слушай, ласточка, я все равно твой друг и готов сделать все, что потребуется, лишь бы тебе было хорошо. Ты в положении. Ну что ж, ты у нас девушка эмоциональная, и тебя необходимо наставлять на путь истинный.

Я стала заикаться: почему Мел сказал, что он мой друг, что-то неправильное было в самом слове «друг»!

— Мел, — еле выговорила я, — мы ведем какой-то странный разговор. Ты меня, наверное, не понял. Ты же говорил, мы будем вместе… Всегда вместе.

— Сейчас это просто исключено. Может быть, позднее, когда я получу развод. А сейчас все это крайне несвоевременно, разве ты не понимаешь?

И тут я расплакалась:

— Но я так хочу ребенка! Он столько значит для меня! Ты даже представить себе не можешь.

— В таком случае, я полагаю, это конец.

— О чем ты, Мел? — ледяное предчувствие сжало мое сердце. — О чем ты говоришь?

Я боялась услышать его ответ.

— Я никогда в жизни не имел дела с беременными женщинами и не собираюсь, так что если ты решишь оставить ребенка, мы с тобой расстанемся.

Ни к селу ни к городу мне вдруг пришло в голову, что за этот международный телефонный разговор плачу я. Мел тем временем продолжал:

— Я лично считаю, что ты сделаешь большую ошибку, если оставишь. У тебя нет средств, чтобы в одиночку воспитывать ребенка.

— Но я же работаю, и я зарабатываю…

— Прошу тебя, Кэрри, веди себя как взрослый человек! Это нечестно и по отношению к ребенку! Чистейший эгоизм с твоей стороны! Кстати, и по отношению ко мне это тоже эгоизм. Ты говоришь, что любишь меня? Так вот, я ребенка не хочу, это не мой ребенок, и я отказываюсь признать его.

— Мел, Мел, — закричала я. — Не могу я сделать это, ну просто не могу!

— Радость моя, — его голос умолял меня. — Если бы только ты вела себя разумно! Я совсем не хочу, чтобы мы расстались, я просто прошу тебя вести себя разумно!

— Я хочу ребенка!

— Кэрри, милая, послушайся меня: ты сейчас очень эмоционально все воспринимаешь и не способна принять разумное решение, понять, что лучше для тебя и для нас с тобой. Придет время, и ты увидишь, насколько я был прав, это единственный путь, единственный способ обеспечить нам совместное будущее.

— Мел…

— Сделай это ради меня, мой ангел, ради нас с тобой! Я позвоню тебе через пару дней, и мы все уладим.

— Но я хочу ребенка…

— Будет ребенок, моя радость! — Мел внушал, убеждал, уговаривал. — У нас будут другие дети, наши с тобой дети!

— Каким образом? Ты же уверен, что у тебя, их не может быть! Если ты стерилен, то откуда дети в будущем, если этот ребенок…

— Я соглашусь на операцию. Будет лучше, потому что я не буду сомневаться в том, что ребенок — мой. Возьми себя в руки, Кэрри, и перестань плакать. Мы с тобой будем всегда вместе, и ты это знаешь. Но пока что нужно договориться о твоей операции. А весной — знаешь, что мы сделаем весной? Я возьму тебя с собой в Европу, и мы по-настоящему повеселимся!

— Я не хочу ни в какую Европу, я хочу ребенка.

Я не могла говорить. Зачем Мел рассказал мне о своей стерильности? Я бы приняла меры, я бы предохранялась, но мне же казалось, что в этом нет надобности. А теперь Мел не понимает.

— Лапка, мы обязательно будем вместе, но ты должна сделать то, о чем я тебя прошу. Сейчас мне придется повесить трубку — у меня еще уйма звонков. Я тебе позвоню через несколько дней — узнать, что удалось сделать.

Когда Долорес вернулась домой, я в слезах сидела у телефона. Она спросила, в чем дело, и я ответила.

— Беременна? — переспросила Долорес. — Как тебя угораздило?

— Не знаю.

— Господи, неужели трудно было принять меры?

— Мел сказал, что у него не может быть детей. Что мне незачем тревожиться.

— Сукин сын! Я тебе говорила, что добром не кончится, но мне и в голову не приходило, что может обернуться так… Кисуля, женщина беременеет только когда хочет подловить мужчину. Но Мела на мякине не проведешь — он не из тех, кто позволит захомутать себя. Выродок проклятый! Ну, ты и влипла!

Долорес закурила и сделала глубокую затяжку.

— Первое, что приходит на ум, — уговорить тебя пошантажировать сукиного кота, потребовать тысяч пятьдесят, если не все сто! Но я понимаю, что ты никогда не согласишься. А главное — он же начнет верещать насчет своей стерильности, жена немедленно поддержит его, и вдвоем они сделают из тебя полную идиотку! Остается одно — избавиться поскорее от этого.

— Я не хочу избавляться, я хочу ребенка.

— Исключено.

— Нет.

— Не валяй дурака, Кэрри!

— Нет!

— Надо что-то придумать. Должен быть выход.

Глава IX

На другой день Кэрри, Долорес и Чарлин обедали вместе в «Форуме». Чарлин приканчивала третий коктейль.

— Это не такая уж серьезная операция, Кэрри! Заурядное дело и совсем не больно. Сколько у тебя недель?

— Около трех месяцев, я думаю.

— Еще немного потянула бы, так вообще не о чем было бы говорить! — негодующе заметила Долорес.

— Да поймите вы, наконец, не желаю я делать аборт!

— Дорогая, аборты никто не желает делать — это ты можешь понять? — Чарлин пожала плечами. — Дело же в другом: молодая девушка попала в беду, ей надо думать не только о собственном будущем, но и о будущем ребенка. Мел женат, ребенка он никогда не признает. Он уже сказал тебе, что не считает себя отцом. На него ты не можешь рассчитывать.

— Да, но…

— Ты сейчас думаешь только о том, сколько счастья даст тебе этот младенец, а что будет с ним, тебя мало волнует!

— Чарлин права, — поддержала ее Долорес. — Ты ведешь себя как законченная эгоистка. На какие средства ты собираешься воспитать его?

Ярко накрашенные ногти Чарлин приблизились к так же ярко накрашенным губам. Она медленно вдохнула дым сигареты и рассудительно сказала:

— Есть один выход — уедешь с ребенком к матери.

— Нет! — твердо возразила Кэрри. — Я не хочу, чтобы мать даже знала о ребенке.

— Рано или поздно ей придется рассказать о нем, — вздохнула Долорес. — И что ты ей скажешь?

— А ребенку ты что скажешь — кто его отец? — спросила Чарлин. — Или тебе нравится роль матери-одиночки, которая выдумывает небылицы о своем замужестве?

— Поверь мне, Кэрри, я по собственному опыту знаю, как дочь начинает презирать мать, если они остаются одни и мать не может дать ребенку всего того, что получают другие дети в нормальных семьях! — Долорес говорила искренне и убедительно.

— Детка, я знаю, как трудно принять такое решение, — вступила Чарлин. — Не сомневайся, знаю, и не понаслышке. Мне самой пришлось пройти через парочку абортов. Это совсем не шутка, но другого выхода нет. Пойми, не была бы ты такой красавицей, папаша ребенка на коленях бы ползал, умоляя тебя выйти за него, а на красоту сползается всякая нечисть! Счастье в жизни достается простушкам: они выходят замуж за достойных мужчин, которые их любят, у них и дома, и дети, и семейное счастье — все у них! А красоткам достаются одни слезы. Надо быть осторожней, Кэрри. На тебя каждый будет посягать, твое дело — опередить!

Кэрри отодвинула в сторону нетронутую еду.

— Я так жить не смогу. Чарлин распрямилась:

— У меня есть доктор, который все сделает законным образом. Это лучше, чем обращаться черт знает к кому. Все будет нормально, тебя положат в одну из лучших больниц. Там, правда, тоже не все просто: тебя должны осмотреть и психиатры, и гинекологи, и только потом ты получишь разрешение на чистку. Обойдется не меньше, чем в полторы тысячи, но того стоит. Самый чистый, простой и надежный способ. Я понимаю, Кэрри, до чего тебе все это противно — а кому нет? Но тут есть два важных обстоятельства: ты не желаешь впутывать в это мать и, если ты не избавишься от ребенка, ставь крест на своем будущем. С Мелом Шепердом или без оного.

Как все просто, думала Кэрри. Практично. Разумно. Действительно: иметь ребенка ей непозволительно. Это мечта, а мечты не всегда сбываются. Ну почему? Почему?

— Ева Парадайз! — вскричал Рекс, завидев ее.

Рекс был один в агентстве, Чарлин еще не вернулась с обеда.

— Боже мой, я полдня ищу тебя! Чуть с ума не сошел! Ты что, никогда не проверяешь свой автоответчик?

— Извините, — залепетала Ева, — просто я тут…

— Беги на собеседование! Просто сию минуту, слышишь? Ева не дослушала, схватила бумажку с адресом и помчалась. Она уже была самой настоящей моделью. Она бросила все, чем раньше подрабатывала, и жила в постоянной круговерти собеседований, проверок результатов, примерок и прочего. Рекс послал ее на пробу коммерческой рекламы мыла. Фирма заказала по отдельной кинопробе для каждой кандидатуры. Ева уже набралась опыта, научилась быть раскованной и милой перед объективом и была уверена, что все пройдет хорошо.

Приводя себя в порядок после съемки, Ева подняла глаза и увидела, что ей подмигивает Стэн Уолтерс, продюсер агентства — ясно, реклама досталась ей!

Из дневника Кэрри

15 декабря. Вчера Мел вернулся — авиалинией через полюс. Сегодня он позвонил из Калифорнии и сказал:

— Даю тебе слово, что сделаю операцию. Дай мне только получить развод, и потом у нас будет сколько угодно детей. Но в данный момент — ты понимаешь, что все губишь?

— Да, но все же…

Ну, на что я еще надеялась?

— Если адвокаты Маргарет разнюхают эту историю — я пропал! Неужели ты не отдаешь себе отчета в том, насколько серьезными могут быть для меня последствия? Тебе никогда не приходилось разводиться с разделом имущества. Ты просто обязана подумать и обо мне, а я и так по уши в проблемах!

— Мел, — сказала я, — никто ничего не узнает.

— Я не могу это принять, — твердо заявил Мел. — Еще раз тебе говорю: если ты оставишь ребенка, мы больше не увидимся!

Последовала пауза.

— Ты меня слышишь, Кэрри? Я больше не в силах спорить. Или ты делаешь, что я сказал, или это конец наших отношений!

Пока он говорил, я вдруг почувствовала, что моя жизнь висит на волоске. Мысль о том, что я лишаюсь ребенка… У меня нет слов выразить мои чувства! Но как я могу воспитать его, если Мел от меня откажется? И что за жизнь ожидает меня без Мела? Разве я могу упрекать его за недоверие, если ему врачи годами внушали, что у него не может быть детей? Его нынешнее поведение вполне логично. Как я могу убедить его, что все именно так, как я говорю?

— Мел, — сказала я, — ты на сто процентов уверен, что все будет, как ты обещаешь? Ты сделаешь операцию, мы поженимся, у нас будут дети? Мне невыносимо больно остаться ни с чем! Я не уверена, смогу ли пойти на аборт. Мне будто собственное сердце предстоит вырвать!

— Я понимаю, я все понимаю! Клянусь, все будет хорошо, радость моя!

— Я могу решиться на операцию только с этим условием.

— Верь мне, — сказал Мел, — верь, и все будет хорошо. И он повесил трубку.

«Да не будет твое сердце в тревоге, но, да и не знает оно страха» — эти слова звучат во мне. Я в капкане. Я хочу только одного — заснуть и ни о чем не думать. Боже милосердный, спаси меня, сделай так, чтобы все поскорей кончилось, мне же не вынести этого кошмара! Мне и дня больше не прожить — но я должна! Должна!

16 декабря. Скоро Рождество. Предпраздничное настроение повсюду в городе — но только не в сердце моем. Какой холод! Машины ползут по улицам со скоростью улиток, плотные толпы ползут по тротуарам, уровень грохота колеблется от девяноста до ста двадцати децибел, внутри меня что-то скулит: на помощь, на помощь! Сердце вот-вот разорвется. Господи, ну дай мне это счастье, дай мне еще немножко порадоваться мысли о моем ребенке!

Сердце мое рвется на части, оно познало радость жизни, ликует оттого, что стало инструментом Господня творчества, оно не желает расставаться со звеном, соединяющим дух и материю. И оно сжимается, отталкивается от страшной угрозы будущего, от знания неизбежности того, что предстоит: медицинские осмотры, разговоры с докторами, а потом — больница.

Я иду по Пятой авеню, мимо колокольчиков и вереска, мимо цветов и разноцветных лампочек, мимо оркестров Армии спасения. Дальше — туман. Блестящие машины замирают, урчат, ревут, гудят, загораживают мне путь. Вокруг лица, лица и лица, усталые и замученные, их владельцы несут пакеты, шлепают по слякоти, толкаются, пробираются, спешат. Высоко над головами голые древесные ветки, и холод, холод везде.

Неужели действительно приближается Рождество? Любовь в сердцах, в человеках благоволение, а я, куда ни гляну, вижу только смерть и тлен…

17 декабря. Доктор, о котором говорила Чарлин, направил меня к двум гинекологам, потом к двум психиатрам, те дали свои заключения, и все приобрело законный облик. Мне было велено сказать психиатрам, что я покончу с собой, если не сделаю аборт. Расплачивалась я со всеми наличностью, потратила несколько сот долларов. Предстоит еще оплатить счет из больницы — от семи сотен до тысячи. Доктор объяснил, что в больнице рассмотрят мои медицинские документы, примут решение, а потом мне скажут, когда и куда являться. Я изо всех сил стараюсь не думать о том, что делаю.

Долорес говорит:

— Делаешь единственно правильное дело. А что еще ты могла бы предпринять? Кэрри, ты не можешь родить этого ребенка! Не бойся, тебя кладут в прекрасную больницу, там все будет по науке и без всякой боли.

Я слушаю Долорес и думаю: но я же теряю ребенка, разве нет? Впрочем, об этом думать нельзя, не положено, запрещено. Об этом думать нельзя.

— Ты меня извини, — продолжает Долорес, — что я не могу проводить тебя в больницу, но я договорилась тут с одним, мы поедем в Монтего-бэй, и я не хочу упустить своего шанса. Действительно, может оказаться живец! Ты пойми, Кэрри…

— Что ты, Долорес! Все в порядке, не нужно меня провожать!

Глава X

Ева правильно истолковала подмигивание Стэна Уолтерса — работа досталась ей. Подумать только, коммерческая реклама мыла! Ева ног под собой не чуяла. Рекс ей давно говорил, что лучше всего оплачивается реклама лекарственных средств, сигарет и мыла — именно в этом порядке. Ей перепало мыло! Это о чем-то говорит!

Еве нравились съемки. Нравилось быть в центре внимания, стоять в прозрачном пеньюаре перед множеством мужчин, не сводящих с нее глаз, — режиссер, продюсер, представитель клиента и вся съемочная группа: техники, осветители, звукооператор. Ева должна была наполнить чувственностью сцену умывания, а потом купания в ванне. Запреты родителей — не сметь появляться на экране полуодетой, которые чуть было не погубили ее карьеру, — теперь казались ей доисторическим прошлым. Как далеко она ушла от этого! Родителям хотелось навеки оставить ее девочкой, но она, Ева, шла к преображению в настоящую взрослую женщину.

Стэн Уолтерс внимательно следил за Евой, улыбался, шутил и после каждого дубля расхваливал ее таланты.

Помощник режиссера поторапливал группу:

— Поворачивайтесь, ребята, осталось двадцать минут до обеда! Не доснимете — не получите сладкого! Давайте, давайте!

Шел второй съемочный день.

— Хорошо пообедала? — подошел к ней Стэн.

— Я не ходила на обед. У меня все тело в морилке, и я боялась, что она сотрется.

Еве льстила заботливость Стэна. Он ей нравился, белобрысый здоровяк с мальчишескими ухватками.

— Ты не попросила, чтобы тебе сюда принесли поесть?

— Я не очень голодна, — ответила Ева.

— Там есть хрустящие хлебцы в пакете. Давай принесу!

— Хрустящие хлебцы? А что это? Стэн воздел руки к небу.

— Слушай, Ева, давай поужинаем сегодня вместе? Всю жизнь мечтал пригласить девушку, которая не знает, что такое хрустящие хлебцы!

— С удовольствием! — ответила Ева.

Ужинали во французском ресторанчике, потом отправились выпить в бар «Чакс композит», а потом Стэн предложил зайти к нему, посмотреть его призы. Парусный спорт — его хобби, объяснил он, у него в Ларчмонте есть собственная яхта.

Стэн знал, как провести уютно вечер в такой холод: разжечь камин и устроиться поближе.

— Ты мне очень нравишься, Ева, — сказал он, беря ее за руку.

Ева улыбнулась в ответ — ей было тепло и хорошо, присутствие Стэна придавало всему какой-то особый комфорт, отчужденность исчезла, и он нежно поцеловал ее, а на его лице играли блики огня…

Они полулежали в теплом объятии, потом его рука скользнула в ее блузку, другая умело расстегнула пуговицы, язык нашел ее ухо. Ева даже не заметила, как оказалась под ним, постанывая от наслаждения.

— Отпусти меня, — хрипло прошептала она.

— Не могу! — выдохнул Стэн.

Его рука была под ее юбкой, юбка мешала, и он вздернул ее наверх. Колени Евы непроизвольно раздвинулись, и она приняла его тело.

Ева ощущала напряженность его плоти, тянулась навстречу ей, рвалась к продолжению, к сладости и безумию, но это был великий грех! Как можно, Ева едва знакома с этим человеком! Как он может делать с ней такие вещи, возбуждать в ней страсть, которую позволительно испытывать лишь с тем, кого любишь, кто станет твоим мужем? Боже мой!

— Стэн, прошу тебя, — Ева пыталась освободиться. — Мне нельзя, я не могу…

— Детка, детка! — стонал он.

Его язык обжигал, и Ева ответила громким вскриком. Еще, еще, ей хотелось еще, но она не смела, не могла, не смела! Это же не любовь, это просто секс! Так нельзя!

Стэн сделался опять нежным, и Еве не хотелось покидать защитное кольцо его рук. Но она похолодела, когда рука Стэна проникла в ее трусики.

— Нет, Стэн, нет! Я должна остановиться. Нет!

— Зачем нам останавливаться, детка… Он дернул молнию брюк.

Боже мой, нет, это невозможно! Ева снова попыталась освободиться, но Стэн и одной рукой мог удержать ее, другой он расстегивал пояс.

— Стэн, прошу тебя!

Ева разрыдалась:

— Стэн, не насилуй меня!

Стэн рывком отодвинулся от нее и сел рядом. Ева не удержалась и заглянула в его расстегнутые брюки, но ничего не рассмотрела толком, потому что Стэн немедленно застегнулся. Она только обратила внимание, как он убирал это — осторожным движением, как бы обнимая пальцами.

— Стэн, я виновата перед тобой. Но, понимаешь, у меня есть принципы… Я не могу, я не могла допустить этого. Я не могу быть сексуальной игрушкой, мне надо, чтобы мужчина относился ко мне с уважением.

— Вот что, — прервал ее Стэн, — если бы я знал, что ты с придурью, я бы пальцем тебя не тронул! Насиловать? Да я в жизни ни одну не принуждал!

— Стэн, я объясню, я не такая, как другие, я верующая…

— Что ты не такая — это точно!

— Я бы хотела быть другой! И ты мне нравишься, Стэн… Не могла же она сказать, что не любит его, не могла же она задеть его самолюбие!

— Я хотела бы, но это же смертный грех!

— Что такое? Какой, к черту, смертный грех?

— Я католичка…

— А тебе известно, что сказал Магеллан о католической Церкви?

— Нет.

— А он сказал: «Церковь утверждает, что земля плоская, но я знаю — она круглая, потому что я видел ее тень на Луне и скорее поверю тени, чем церкви». Так он еще в пятнадцатом, черт бы его драл, веке говорил это!

— Я не понимаю, при чем тут…

— Вся эта белиберда насчет прелюбодеяния — результат определенного толкования истории. Евреям важно было хранить чистоту наследования, а поскольку в те времена еще не изобрели противозачаточных средств, то их заменил закон. Не прелюбодействуй — и патриархи не будут сомневаться в отцовстве. Католическая церковь никогда не умела идти в ногу со временем, а девушки твоего типа, которые в принципе могли бы получать от секса удовольствие, расплачиваются за косность церковников.

Он поднялся на ноги и надел пиджак.

— Пошли, я провожу тебя домой.

Ева покорно последовала за ним, тоскливо думая о том, научится ли она когда-нибудь правильно вести себя с мужчинами?

Глава XI

Из дневника Кэрри

20 декабря. Я в смятении. Я, было, подошла к логическому пониманию того, что и Долорес, и Чарлин совершенно правы в отношении Мела. Да, Мел с самого начала вел себя как подонок — он морочил мне голову, он не желал взять на себя даже доли ответственности за ребенка. Я все поняла.

Но я думала, что нам необходимо еще раз увидеться, и собиралась сухо и деловито сказать ему, к каким выводам я пришла.

Мы встретились в гриле отеля «Пьер», и вопреки всей моей решимости я вдруг почувствовала, что отношусь к нему по-прежнему. Я старалась не капитулировать, но меня просто фатально влечет к этому человеку. И я снова пыталась убедить Мела в том, что он отец ребенка, что как бы фантастично это ни выглядело, но это правда, что случилось чудо.

Однако, когда заговорил Мел, мне снова стало ясно, что он уверен в своей стерильности, а потому его рассуждения логичны, в то время как мои — фантастичны и бредовы. Я в очередной раз поверила Мелу: он действительно считает, что совершенно ни в чем не виноват. Не знаю, в чем дело — в его внешности, в его словах или во внутренней убежденности, но в его присутствии мои аргументы утрачивают силу, и Мел становится прав, а я нет.

И как-то получилось, что у меня не оказалось выбора — я должна была последовать за Мелом сначала в лифт, а потом в его номер. Я это сделала, но ни на миг не могла освободиться от неясного страха, от тяжести на сердце при мысли о том, что предстоит мне пройти в одиночку, о том, как тягостно бремя взрослости. Мне хотелось удержать хоть чуточку из того, что раньше соединяло нас с Мелом, и я все надеялась, не верила, но надеялась — на что? Что Мел даст мне утешение, поддержку, любовь, тепло?

Я истосковалась по нему, по его прикосновениям, по безумию, которое только он один и может мне дать.

Мел не почувствовал ни моей тоски, ни моей тяги к нему, он повел себя как животное.

А потом:

— Ребенок, Мел, это же наш с тобой ребенок… Разве не можем мы быть счастливы, потому что он будет? Нам с тобой суждено было стать родителями этого маленького человека…

— Кэрри, нет! Я уже сказал, в таком случае наши отношения прерваны.

— Слезы не помогают, твои объятия не помогают, Мел. Ничто не помогает. И я не знаю, что мне делать. Боже мой, мне же не выдержать. Хорошо, хорошо, я буду вести себя как взрослая. Да, Мел. Да, Мел. Конечно, иной раз приходится идти на ужасные вещи во имя того прекрасного, что наступит потом.

А потом долго тянулась ночь. Я лежала без сна, вслушиваясь в рычание машин за окнами и всматриваясь в спящего Мела. У него выгнулась во сне губа, он уменьшается, отступая от меня…

Утром под окнами оркестр Армии спасения играл рождественские гимны, и медные звуки печально и потерянно звучали во влажном воздухе.

Расставаясь утром с Мелом, я не выдержала, я устроила ужасную сцену.

— У тебя нет обратного хода, — сказал Мел, — придется это сделать, Кэрри. Все равно другого выхода нет. Так что возьми, наконец, себя в руки!

Я взяла себя в руки. Мне было стыдно, что я потеряла самообладание и вела себя как малое дитя в присутствии Мела.

— Ты же обещала, Кэрри, — сказал Мел. — Когда я даю слово, я его держу. Ну а ты, Кэрри, ты своему слову хозяйка или нет?

Я взяла себя в руки, то есть снова капитулировала:

— Да, Мел. Я все сделаю, Мел.

Господи, все то же самое — опять я соглашаюсь сделать аборт, хотя внутренне противлюсь даже мысли о нем! Почему всем известно, что лучше для меня, только не мне самой?

Простая и легкая операция, говорят Чарлин и Долорес. Пустяки, через это проходит каждая третья женщина. Не делай из мухи слона.

У Мела была назначена деловая встреча за завтраком. Усаживая меня в такси, он сказал:

— Я дам о себе знать!

Легонько коснулся губами моей щеки и добавил:

— Смелее!

Я боялась, что снова расплачусь, а мне положено быть сильной. Мел сказал, что я должна быть сильной, — Мел прав, я это знаю.

Больница. Да, я в больнице. В приемном покое меня приветствовала новогодняя елка, вся в мишуре и разноцветных огоньках. Я стала в очередь, продолжая играть сама с собой в давно придуманную игру: я не собираюсь делать аборт.

Дежурная сестра взяла мои деньги и кольца — ценные вещи не разрешается держать в палате.

Я лежу в палате и разглядываю белый пластмассовый браслет, который надели мне на руку. На нем фиолетовыми печатными буквами выведено: «Кэролайн Ричардс». Больница старая, и древние радиаторы кряхтят и стонут. За окном через дорогу — прелестный силуэт клена, похожий на карандашный набросок на фоне размытых влажной дымкой домов. Везде рождественские украшения и огоньки предвещают праздничное веселье, а мне хочется закричать в голос.

Вот только зачем?

Полдень. Звонит Чарлин:

— Кисуля, как ты себя чувствуешь, детка?

— Нормально. Устроилась в палате.

— Хотела заехать и составить тебе компанию, но придется везти Курта к ветеринару, у него что-то с желудком. Я тебе звякну попозже.

Беру с тумбочки газету с кроссвордом, но неожиданно заливаюсь слезами.

2 часа. Только что заходил доктор. Один из двоих, что подписали заключение о необходимости аборта. Он будет оперировать. Попыхивая трубкой, сказал:

— После операции вам придется пару деньков еще полежать, в себя прийти. Не от операции — это дело простое, а от анестезии. Ну и с психологическими последствиями нужно считаться.

Я старалась выслушать его внимательно и серьезно, как будто я взрослая женщина, способная владеть собой, а не трясущаяся трусиха.

А доктор продолжал:

— Сколь бы сильным ни было ваше желание прервать беременность, психологический удар неизбежен. Вы можете не отдавать себе отчета в этом сейчас, но после аборта…

Я уже сейчас все это испытываю, кричал мой внутренний голос. Но я улыбнулась доктору и поблагодарила его за предупреждение. Когда за ним закрылась дверь, я тихонько заплакала:

— Мел, почему это должно быть так, Мел?

4 часа 30 минут. Скоро придут брить меня. Уже поздно, а за окном почти совсем темно.

Весь день в мою палату впархивали сестры и выпархивали из нее. Одна спросила меня:

— Ваш муж здесь? — А когда я ответила бессмысленным взглядом, поправилась: — Кто-нибудь из семьи?

— Никого. Я здесь одна. Скажите, мне скоро дадут снотворное? Мне нужно принять снотворное!

— Скоро.

Завтра в восемь утра меня повезут отсюда на каталке.

Нет, мой малыш, не хочу я о тебе думать как о живом, как о частице меня самой, но, Господи, как мне унять ужас в душе? Отпустит он меня когда-нибудь?

6 часов 30 минут. Сестра принесла мыло, горячую воду и длинную бритву. Обритая и беспомощная, я теперь похожа на маленькую девочку. Но я уже далеко не девочка.

Так вот какую боль оставляет наслаждение! Я вспоминаю, как Мел напутствовал меня: смелее! Ах, как хочется плакать.

Плакать нельзя. Есть вещи, которые человек выносит в одиночку, и никто не в силах помочь.

Боже мой, я все еще ощущаю запах Мела, а ведь после вчерашнего я уже дважды принимала ванну, а потом еще и бритье… Будто Мел сделался частью меня, и мы отныне неразделимы.

7 часов 25 минут. Я лежу, не двигаясь, застыв в нестерпимой боли.

8 часов. За окном моросит, и вот-вот пойдет настоящий дождь. Отдельные капли уже стучат по стеклу. Ах, эти нью-йоркские зимы! Меня не так уж тщательно выбрили, и тоненькая ночная сорочка омерзительно цепляется за щетину. Тем не менее напряжение понемногу спадет — должно быть, под действием снотворного.

Странно, даже громкое урчание радиаторов мне кажется уютным. Их почтенный возраст свидетельствует о преемственности всего сущего. Но тут я вспоминаю, что утром меня повезут на каталке в операционную. Тогда я подавляю в себе крик — нет! не надо! — и умираю от мысли о том, что меня могли бы повезти на каталке рожать…

Не надо мыслей. Не надо думать.

Полночь. Снизу почти непрерывно доносится крик человека, которого должны оперировать по поводу предстательной железы.

— Помогите, — стонет он. — Помогите, помогите… Его кто-то одергивает, видимо, другой больной:

— Ты что, всех перебудить хочешь?

— Никого не хочу будить, хочу, чтоб помогли.

21 декабря. Вот и все. Такое ощущение, будто от меня осталась одна оболочка. Что было? Я пытаюсь вспомнить.

Было утро. Наверное, я час-другой поспала. С окна не сняли на зиму жалюзи, и сквозь щель в них я видела жидкий дымок из трубы напротив. Пришли, сделали мне укол, чтобы я успокоилась, стали готовить к операции. Во мне все кричало — да не хочу я, не хочу!

Я старалась забыть о собственном сердце, игнорировать его присутствие во мне.

Белые простыни, сестры, интерны, иголка в моей вене, через которую капает глюкоза, все подсоединено к какому-то аппарату с большой прозрачной штукой наверху.

Стол на колесиках — и меня катят по длинному коридору. До чего все обезличено: ты уже не человек, а неодушевленный предмет. На двери надпись: «Хирургия», перед дверью цепочка каталок. Мою ставят в очередь. Все делается четко, но механически, будто это не человеческое тело, а просто объект для хирургических манипуляций. Больные беспомощны, как овечки, которых подталкивают все ближе к жертвенному алтарю.

«Меня возлагают на алтарь, — думала я, — я животное на пути к жертвеннику». Но думала я об этом отрешенно — пусть убьют, мне все равно. Как милосердны химические препараты!

Но о ребенке забыть я не могла. Рядом со мной стояла женщина в белом халате, должно быть доктор, и я стиснула ее руку. Она улыбнулась в ответ. Подходит мой черед. Обратного хода нет.

В моем сознании проплывали картинки и слова в медленном и ровном ритме, какие-то обрывки из Библии, которую читал дома вслух отец, что-то об обязанности каждого воздвигнуть алтарь в пустыне и быть одновременно и жрецом, и жертвой, прозреть сквозь завесу образ алтаря и перенести этот образ в дом своего сердца.

А мое сердце — пустыня. Никакие лекарства не смогли до конца подавить волю, которая противится происходящему. Я хочу сказать им, что случилась страшная ошибка, что это не я дала согласие на операцию, что я думала о других, не о себе, а теперь я хочу быть собой и делать то, что нужно мне, и я не хочу, чтобы убивали моего ребенка. Я хотела встать и побежать, но не могла: иголки и трубки прочно держали меня, анестезиолог мне улыбался и двигал губами, а потом — эйфория, сумерки, погружение в забытье, блаженство, небеса и ангельское пение.

И будто сразу после этого — возвращение сознания, и в полузабытьи я слышу множество голосов, зовущих — Кэрри, Кэрри, Кэрри. О чудо, голоса звучат так нежно, в них столько любви. Красота, — радость, сияние любви — все так близко и так реально, нужно только протянуть руку и погрузиться в них — и вдруг ошеломляющее, разрывающее душу осознание того, что произошло. Я считала, что умерла, но умерла не я, а жизнь во мне, и теперь я погибаю от горячих и удушливых слез. Рука поддерживает мою голову, но горло стиснуто, я задыхаюсь, а чей-то встревоженный голос убеждает:

— Ничего, ничего, это анестезия! Сейчас пройдет…

Я, наверное, заснула. После пробуждения я увидела сестру Гроссман, уютно сидящую в кресле с вязаньем в руках. Сестра — пухленькая коротышка с печальными глазами и привычкой предварять всякое высказывание словами: «По моему глубокому убеждению» или «По моему личному мнению». Она объяснила, что закон требует ее постоянного пребывания со мной, поскольку для получения разрешения на аборт я была помечена как потенциальная самоубийца.

— Моя сестра — исполнительница китайских танцев, — рассказывала она. — И писательница тоже. Сейчас она замужем за бизнесменом. Они с мужем вечно ссорятся. Она посещает образовательные курсы для взрослых в городе, где они живут, в Йонкерсе. По моему глубокому убеждению, она напрасно вышла за него. Ее первый муж был талантливый драматург, Харви Росс. Он начинал писать в тридцатых, был связан с прогрессивным театром. Они прожили десять лет, она тоже стала писать для театра — от Харви научилась. По моему глубокому убеждению, если бы не Харви, она бы и не писала сегодня, и китайскими танцами бы не увлекалась. Это моя единственная связь с шоу-бизнесом, через сестру. По моему личному мнению, это очень интересно!

Я ее вежливо слушала, даже улыбалась время от времени. Болели сердце и живот, но медики требовали, чтобы разум мой был под контролем.

Сестра Гроссман говорила:

— Я никогда не уступала мужчинам. До двадцати я вообще была девственницей. Мне тоже пришлось пройти через аборт, в молодости, мне был двадцать один год или около того. И знаете, где это было? В Майами, во Флориде. Он ужасно обиделся, что я ему не сообщила о беременности, но я сказала: а какая, собственно, разница? Что это, основа для брака? Я никогда не соглашалась на компромиссы. Хотя, возможно, и надо было мне выйти за него. Если уж я поехала за ним в Майами, в такую даль, так я, наверное, его любила. И жизнь моя могла сложиться по-другому. Но что делать — я не уступала мужчинам.

Я кивала:

— Да, да, я понимаю, да…

Но думала о матери. Скоро Рождество, и мы с ней увидимся. Она ничего не должна знать. Так что я поступила правильно. С одной стороны, мать, с другой — малыш, мне бы пришлось туго, если бы я не решилась, если бы повела себя эгоистично и отказалась от операции. Я сделала правильно… Все сделала правильно… Тогда почему я чувствую, что моя жизнь закончена, что ничего впереди у меня нет? Сестра Гроссман все рассказывала:

— Но уж после этого я вела себя очень осторожно. И была подозрительна. Прежней я так и не стала. Каждый раз спрашивала себя, а тот ли он мужчина, который мне нужен, или это… просто так.

Она подняла вязанье и стала что-то проверять.

— Но куда денешься — есть же биологические потребности, есть эмоциональный голод. Не знаю, встретится ли мне тот, кто нужен, иногда я думаю, что, возможно, и нет. Мне уже за сорок, я долго искала.

«Мел, — думала я, — Мел звонил или нет?»

— Самая большая радость в моей жизни — это мои занятия живописью. Я живу в Бруклине, в большой трехкомнатной квартире. Сейчас работаю над большим полотном. Шестьдесят на восемьдесят.

— Мне никто не звонил, мисс Гроссман?

— Нет, дорогая, никто.

— Ах, так.

Сестра Гроссман говорила дальше:

— По моему личному мнению, эйнштейновская теория относительности необыкновенно интересна. Время для меня имеет особый смысл. Занимаясь живописью, я иногда чувствую, что события десятилетней давности реальней того, что было вчера или на прошлой неделе.

«Мел, позвони мне скорее! — молила я. — Господи, ну сделай так, чтобы он позвонил и справился обо мне».

— У меня был роман, который тянулся семь лет. Он играл в джазе, так что, можно сказать, у меня была и эта ниточка к шоу-бизнесу. А вам нравится ваша работа? В какой коммерческой рекламе я могу увидеть вас?

«Мел, ну Мел, ну, пожалуйста, позвони, Мел!» Неожиданно я поняла, просто поняла — Мел не позвонит.

— Может быть, хотите еще подремать, дорогая?

Да, конечно, я хочу заснуть. Повторите еще раз, чтобы я уверилась, что штука, именуемая моей жизнью, не настоящая жизнь. Ребенка больше нет, ничего больше нет. Слишком поздно. Все слишком поздно. И ничего нельзя вернуть.

Вошел доктор.

— Я вижу, вам лучше! — сказал он.

Я улыбнулась ему. Конечно, доктор, мне гораздо лучше. Вообще все прекрасно.

Глава XII

Рекс всмотрелся в волнующие фотографии свежего номера иллюстрированного журнала, он не мог наглядеться на молодого красавца в плотно облегающих трусиках.

Зазвонил телефон.

— Далтон, дорогой! — в голосе Рекса зазвучали интимные нотки. — Я все силы прилагаю, чтобы дать тебе возможность сняться в рекламе «Жиллетт»… Хорошо, в парной, хорошо, через полчасика!

Он посмотрелся в зеркало. Ей-Богу, он недурен собой сегодня в новом, так называемом кучерском пиджаке с очаровательным галстуком нежно-желтого цвета. Он поправлял воротничок, когда в дверь заглянула Чарлин.

— Родненький, у тебя есть телефон студии Фила Сантуцца? Я думала, что в моей картотеке есть визитная карточка, но что-то не вижу ее.

— Сейчас посмотрю.

— Пришла бедненькая Лул Энн Джакман. Чокнутый фотограф гонялся за ней по всему ателье. Представляешь, за такой наивной малышкой, как Лул Энн! Она еле заперлась от него в примерочной, потом выскочила на улицу и позвонила из автомата.

— Возьми номер.

— Сейчас я позвоню этому сукиному коту и скажу, что я о нем думаю! Совращать маленьких девственниц!

— Какая разница! В нашем бизнесе они недолго сохраняют невинность!

Рекс зевнул и, снова обратившись к зеркалу, стал причесываться в предвкушении любовного свидания.

На другой день Кэрри выписали из больницы, и она отправилась прямо домой. Никогда еще квартира не казалась ей такой заброшенной и пустой. Как жаль, что Долорес уехала в Монтего-бэй… Резко затрещал телефон: Чарлин. Очень важное и срочное собеседование.

— Кэрри, придется собраться и сбегать туда! От одного собеседования ничего с тобой не будет. Вернешься и опять ляжешь в постель! Так я могу на тебя рассчитывать? Ну, я знала, что ты молодец.

Однако, оказавшись на улице, Кэрри едва не потеряла сознание. Возвратилась она с трясущимися коленками и рухнула на пол. Она не знала, сколько пролежала с колотящимся сердцем, стук которого отдавался в висках, не чувствуя ни рук ни ног. Жизнь сосредоточилась в болезненно пульсирующих висках и в другом месте, откуда хлестала кровь.

Кэрри шевельнулась — будто из другой вселенной до ушей ее донесся непонятный звук. Телефон!

Она с трудом дотянулась до него.

— Кэрри, ласточка, прости, что не позвонил в больницу, но ты же понимаешь, мне не хотелось засветиться, — голос Мела звучал неясно, это был голос из прошлого. — Вот в чем дело, Кэрри, понимаешь, Маргарет с детьми решила приехать на Рождество. Ради детей, ради того, чтобы соблюсти приличия… Я знаю, ты же поймешь, ты же мне веришь, правда? У нас все будет хорошо!

— Обязательно, — ответила Кэрри.

Еще никогда она не ощущала такой пустоты.

— Ты где собираешься обедать? — спросил Рекс, когда Чарлин с собаками появилась в дверях.

— «Ла Фонда дель Соль».

— Не слабо, — облизнулся Рекс. — Там прекрасно готовят пайеллу. Ты что закажешь?

— Я не очень хочу есть.

— Лапочка, ты уморишь себя голодом! Кстати, тебя искала Валери дю Шарм.

— С чего эта сучка взяла, что я собираюсь добывать для нее коммерческую рекламу? Она не собирается на покой? Ей под пятьдесят, а она из себя девочку корчит! К тому же и актриса она никакая. И еще жалуется, что мы посылаем на собеседования Лесли Сэвидж, а не ее — Лесли всего на двадцать лет моложе!

— Ты же знаешь, что Валери самая тупая сучка в городе, и самая наглая к тому же! Даже ты знала, когда пора уйти!

Чарлин растянула ярко накрашенные губы в ослепительную улыбку. Слова Рекса больно задели ее, но будь она проклята, если даст ему понять это! Нарочито равнодушным тоном Чарлин сказала:

— Валери явно не понимает, что ее типаж не для коммерческой рекламы. Даже если бы она появилась в роли домохозяйки, а не юной красотки.

Рекса повело:

— Чего я не могу вынести, так это ее стараний изобразить из себя француженку! Все отлично знают, что она ливанская еврейка. У меня нет предубеждений против евреев, но это просто смешно! Она обхаживает всех режиссеров, таскает их по ресторанам и кабакам в надежде, что это ей поможет! Что, она до сих пор не поняла, что многие фирмы берут только стопроцентных белых американок?!

Чарлин спустила собак с поводков и погладила каждую по голове. Уоррен немедленно перевернулся на спину и заболтал лапами в воздухе, Курт же уперся лапами в подоконник и стал разглядывать зимний пейзаж за окном. Слава Богу, у него больше не болел живот, и Чарлин успокоилась.

«Господи, — думала Чарлин. — Валери дю Шарм. Моя судьба, мой полтергейст. Со всеми нами происходит одно и то же». Чарлин посмотрела на свои фотографии на стене. «Когда-то я была вот такой, а сегодня я такая, какая есть. Проклятая работа, она одна не меняется, она как болезнь — сначала кажется, будто это исполнение мечтаний, наивная уверенность, будто в ней смысл твоей жизни, потом ты бы и рада уйти, да уже не можешь. Затянуло. Как Рекс любит говорить, «звезды» сверкают, пока не увядают. Ужасно другое — «звездам» кажется, что они еще могут сверкать.

Как болезнь, как раковая опухоль, хуже, чем алкоголизм, эта проклятая работа.

Кстати, выпить бы. Глоточек. Один глоток».

Чарлин потянулась за бутылкой, спрятанной в ящике, и резкая боль под правой грудью так и пронзила ее. Черт, печень, нельзя поддаваться, не вовремя это! Она охватила грудь ладонью, ощущая ее разбухшую громадность. «Стала много пить, Чарлин», — сказал ей внутренний голос. «Да нет же, — огрызнулся другой, — где же много? Пью чуть-чуть, только чтобы справиться с тем, что происходит, с развалом последнего куска моей жизни, с проблемами работы, денег и одиночества, существования, которое не имеет будущего и никого не волнует».

А волновала ее жизнь кого-то в прошлом? Ее любили, когда она выглядела, как на этих фотографиях? Черта с два! Она им всем была нужна для удовлетворения их собственных амбиций: Чарлин Дэви рядом — это символ и эмблема успеха! Кому она нужна сама по себе? Ей надо дарить подарки, чтобы она не ушла, дарить подарки, чтобы не одаривать любовью. Разве красивых женщин любят?!

Необходимость пройти через жизнь с красивым лицом — проклятие, увечье, на каждом шагу дающее о себе знать.

Телефонный звонок.

Кэрри сообщает, что чувствует себя лучше.

— Полежи и отдохни, кисуля, — советует Чарлин и думает, что все-таки прекрасно — иметь возможность помочь вот такой Кэрри сделать аборт.

Аборт. Прошло так много времени с той поры, как ее собственное тело подвергалось этому насилию. Будто это произошло в другой жизни, будто громадный пласт времени отделяет нынешнюю Чарлин от боли, испытанной в 1927 или в 1928 году. Не надо было этого делать. Она бы и не сделала, если бы знала наперед, что аборт искалечит ее как женщину. Сейчас наука шагнула вперед и аборт уже не убивает заодно и следующих детей, как это было в ее времена.

Сейчас Чарлин ненавидела себя за то, что так давила на Кэрри, практически вынуждая ее пойти на этот шаг. Все потому, что она, Чарлин, завидует Кэрри, не желает, чтобы Кэрри принесла в мир новую жизнь, раз этого не смогла сделать она, Чарлин. Как ненавидит Чарлин себя за это!

Осталась боль, все возрастающая с годами, становящаяся невыносимой в возрасте, когда женщины больше не рожают. Пройдет она когда-нибудь? Чарлин сомневалась в этом. Растает, как облачко в вышине, или сохранится тугим комком в груди, пока смерть не расправится с ней?

Чарлин допила виски и вздохнула. Сумерки сгущались, ярче горели, мигали красные лампочки на телефонах.

Глава XIII

Бродвей, а точнее — западная Сорок четвертая улица. Долорес проверила на вывеске название театра и, перешагнув через лужицу подтаявшего снега, вошла в дверь, на которой значилось, что это служебный вход.

Ей преградил путь педик с блокнотом и карандашом в руках.

— Простите, ваше имя? — очень официально вопросил он, стараясь не допустить ее в театр, точно Долорес не имеет законного права на пребывание здесь!

Наглый скот!

— Меня зовут Долорес Хейнс! — с нажимом ответила она, не замедляя шага.

— Одну минутку, сюда нельзя! — завопил педик, забегая вперед и заслоняя собою дверь.

— Простите, но у меня встреча с мистером Мессина. Прослушивание. В одиннадцать.

Выскочил другой голубенький — тоже с блокнотом и с карандашиком, и первый, чуть не плача, пожаловался:

— Баллард, эта девица просто ворвалась сюда! Я пытался остановить ее, но не тут-то было!

— Баллард Бейнс — это вы и есть? — спросила Долорес. — Мой агент назвал мне ваше имя. У меня прослушивание в одиннадцать.

— Ваше имя?

— Долорес Хейнс.

— Все в порядке, Стюарт. Мисс Хейнс в списке. Прошу вас, мисс Хейнс, сюда, пожалуйста.

Долорес Хейнс одарила Стюарта уничтожающим взглядом и последовала за Баллардом Бейнсом, который провел ее наверх и вручил роль, выбрав рукопись из стопки, сложенной на низком столике. Уголком глаза Долорес рассмотрела в полумраке очертания сцены. В кулисе стояла девушка, ожидая чего-то, В зале было темно и удивительно тихо.

— Мы несколько вышли из расписания, мисс Хейнс, извините нас, — поспешно объяснил Баллард Бейнс. — У вас роль Аманды. Мы бы хотели, чтобы вы подготовились читать из второго акта, из первой картины, там, где вы с Эмори. И конец, пожалуйста, — где входит отец Аманды с топором. Устраивайтесь поудобней, мы вас пригласим. Мистер Мессина сейчас приступит к работе.

Долорес спустилась в указанное помещение, нашла себе стул и стала потихоньку рассматривать других претенденток, пришедших раньше. Все похожи друг на друга — типичные нью-йоркские актрисули, определенно непривлекательные, неприбыльные, несущие на себе явный отпечаток бедности. Наверняка все живут в Гринвич-виллидж, в квартирах по тридцатке за месяц, без горячей воды, дважды в неделю бегают на психоанализ, подторговывают наркотиками, чтобы не умереть с голоду, спят с любовниками, у которых тоже нет ни гроша за душой, и учатся мастерству у Ли Страсберга. На всех печать страсберговской напряженности и отчаяния. Парочка-тройка выглядят попросту немытыми, остальные умыты и прибраны, но лишены даже намека на стильность.

— Сьюзен Стайрон? — позвал сверху Баллард Бейнс. — Мы готовы слушать вас.

Девушек вызывали одну за другой, а Долорес внимательно вслушивалась в их чтение. Все явно стремились к натуралистичности, но получалось у них напыщенно, манерно и убийственно неестественно. «Ничего, — думала Долорес, — дайте мне только выйти на эту сцену, и я вам покажу, как надо играть!»

— Мисс Долорес Хейнс! — позвал Баллард Бейнс с верхней ступеньки.

Долорес взбежала вверх по лестнице и провела драматичный выход на сцену, который тщательно отработала дома перед зеркалом. Бросив взгляд на невидимых слушателей, она произнесла самым мелодичным голосом, на какой только была способна:

— Как поживаете?

— Познакомьтесь: мистер Алан Мессина.

— Хэлло, мисс Хейнс, — послышался голос откуда-то из тьмы. — Рад знакомству. А как вас по имени?

— Долорес. Я тоже рада знакомству, мистер Мессина. А, черт, хоть бы видеть того, кому так радуешься!

— Это мистер Боруфф, наш драматург, и мистер Финкельстайн, продюсер!

Долорес кивнула:

— Добрый день, джентльмены.

Ее глаза понемногу привыкали к темноте, которую не рассеивала единственная рабочая лампа на сцене.

— Будьте добры, мисс Хейнс, откройте на странице сорок три, — послышался голос Балларда Бейнса.

— Минутку.

— Я подчитаю вам.

Он подал реплику Эмори. Долорес громко вскрикнула:

— Я умоляю, Эмори!

В одной руке она держала роль, другой же рванула себя за волосы, сделав при этом танцевальное движение, которое должно было обозначать, что она отпрянула в страхе.

Но Долорес не успела дочитать и до середины страницы, как из зала послышался голос Мессины:

— Достаточно, мисс Хейнс, благодарю вас. Долорес сбилась и растерялась.

— Но я же еще не закончила, еще сцена с топором! Мне сказали, чтобы я и ее приготовила…

— Пока достаточно, мисс Хейнс.

Умирая от унижения, Долорес двинулась со сцены. Вслед ей полетел безликий, противный голос Балларда:

— Будьте добры, оставьте роль на столике!

Долорес швырнула листки на столик жестом надменным и раздраженным.

На улице перед театром она вдруг почувствовала себя опустошенной и ни в чем не уверенной. На сегодня у нее не было дел, и, странным образом, ей совсем не хотелось бродить по магазинам. Есть ей тоже не хотелось.

Она была способна думать только об унижении, которому ее подвергли Мессина и этот жеманный помреж. Господи, они даже не пожелали дослушать, она даже не успела показать свое актерское мастерство, которое и проявить-то не на чем в этой слюнявой пьеске. Она же подготовилась в полную силу сыграть сцену с отцом и топором, после чего было бы ясно, что только ей и должна достаться эта роль! Ни у кого другого не осталось бы и полшанса! Что эти выродки имеют против нее? Других не прерывали, все читали до самого конца — почему же с ней они так?

Придется подключить к этому делу Чарлин, она-то уж заставит их еще раз пригласить Долорес!

Уоррен и Курт виляли хвостами в предвкушении лакомств, которыми хозяйка собиралась угостить их с ладони. Чарлин, вытирая руки, облизанные псами, проговорила:

— Вот вы двое и есть единственные приличные люди на свете! Собаки с явным пониманием посмотрели на нее. Мигнула лампочка, и Чарлин схватила трубку: звонил ее астролог.

— Маркус, лапочка! Я же никак не могу дозвониться тебе! Ну, что слышно? Слава Богу, что ты мне сам позвонил, ты мне ужасно нужен. Как — зачем, минул год, и пора продлить мой прогноз на будущее. Но, может быть, пока ты бы просто сказал, что меня ждет в ближайшие две недели? Когда я еще к тебе выберусь! Чарлин делала карандашные пометки в блокноте на своем столе, а положив трубку, записала, что через две недели у нее назначена встреча с астрологом. Подняв голову, Чарлин увидела на пороге Долорес Хейнс.

— Ты откуда в этот час? Я думала, у тебя прослушивание в театре.

— Я к тебе прямо из театра. Боже, какое же они все дерьмо! Я обязательно должна рассказать тебе. Пошли вместе обедать?

— Я не уверена, что могу сейчас уйти с работы.

— Брось ты, нельзя же торчать в конторе неделю за неделей без всякой передышки. Пускай Рекс держит крепость, пока мы пообедаем в «Сарди».

— Ты хочешь повести меня в «Сарди»? Ну, может быть, может быть, именно это мне и нужно, чтобы утопить в вине размышления о Сатурне, который занимает позицию против Марса, в результате чего ничего хорошего в ближайшие две недели у меня не будет!

Уоррен и Курт оставляли свои визитные карточки на каждом выступающем из земли предмете на всем пути до ресторана. Долорес не возражала против медленного продвижения по улице: ей нужно было время, чтобы подробно описать Чарлин, как несправедливы были к ней в театре, как подло обошлись с ней. Чарлин насилу оттащила собак от счетчика на автостоянке и пообещала связаться с театром и договориться о повторном вызове для Долорес.

Теперь они обе сидели за столиком в «Сарди», и Чарлин, потягивая второй коктейль, втолковывала Долорес:

— Как бы там ни было, с тобой все будет хорошо! Я ведь знаю, что говорю. Через мои руки за эти годы прошло такое количество девушек, что я вполне могу определить, кто пройдет в финалистки, а кто нет. Лапка, все, что надо для победы, у тебя есть!

— Я тоже знаю это, Чарлин. Я уверена в себе.

— И правильно. У тебя есть воля и настырность. Талант в нашем деле — на втором месте, впрочем, ты уже и сама это поняла. Настойчивость и упорство — вот что требуется. Этого у тебя с избытком. Ты далеко пойдешь. У меня тоже когда-то этого хватало. Я вот думаю, откуда у женщин берутся эти качества?

Долорес внимательно посмотрела на Чарлин: «Господи, да неужели и она когда-то была так молода, как я? А старость, откуда берется? Как старость подкрадывается к женщине? Каким образом старость укореняется в красоте и убивает ее? Как же это несправедливо!»

— Я все о себе знаю, — сказала Долорес вслух. — Я начала с нуля. В детстве я не получила ничего, мать работала и еле-еле тянула нас двоих. Отец ушел, когда мне было шесть лет, просто взял и бросил нас с матерью — живите, как умеете! Мать была тряпкой, ну самой настоящей тряпкой. Когда папаша смылся, я поняла, что она даже не знала, как удерживают мужа. И я подумала: а я тоже не сумею удержать мужика, который мне нужен? Я тоже тряпка? Нет, я с детства была сильной, но сукин сын, мой папа, все равно бросил меня. Я долго старалась понять, в чем тут фокус, и, наконец, дотумкала.

— Ну? — Чарлин подалась вперед, вертя в пальцах свой коктейль.

— Не надо ни в чем рассчитывать на мужчину. Он только и смотрит, как бы увильнуть!

В глазах Долорес светилась нескрываемая ненависть.

— Не знаю, конечно, если напороться на старичка, который от всего устал…

— Устал? — фыркнула Чарлин. — Кобели до смерти не устают!

— Тоже верно. Вот что я тебе скажу, Чарлин: пока я не состарилась, я постараюсь и душу, и тело продать за те вещи, которые желаю иметь в жизни. Тут ведь так: или ты, или тебя!

— Кто спорит, — согласилась Чарлин. — Кто первый кого использует, тот и победил. Тот и в выигрыше.

— Вот так! И я решила, что все должно быть так, как я хочу. На моих условиях. Мне надо, чтобы со мной считались, а не я подлаживалась к другим!

— Ты права. Независимость в жизни главное. Могу только пожалеть, что в твоем возрасте я этого еще не понимала. Черт!

— Ну? — поторопила ее Долорес.

— Что — ну? Я, знаешь, на чем сгорела? Смеяться будешь — на любви!

— О, Господи!

— Знать бы мне сорок лет назад, какая все это липа. А я все романтизировала, идеализировала, мне, видите ли, требовались утонченные, подлинные чувства и прочее дерьмо!

Чарлин по рассеянности пальцем размешала свой коктейль.

— Надо думать, это оттого, что я родилась под знаком Рыб. Рыбы вечно вляпываются во всякую мерзость!

Долорес укоризненно покачала головой.

— Любовь. Мразь все это. Мне с шести лет известно, что такое любовь. Единственный мужчина, который заставил меня плакать, — это мой сукин кот папаша, поверишь? Я тогда дала себе слово, что больше ни один кобель и слезинки из меня не выжмет!

— Я бы тоже последовала твоей тактике, если бы могла прожить жизнь заново! Я бы в постели добивалась всего, что мне нужно, и плевала бы на разговоры о любви! Эмоциональный комфорт! Да ничего подобного на свете нет! — И Чарлин сделала большой глоток.

— Ну, ты все-таки могла бы разбогатеть, Чарлин, без сомнения, могла, хоть ты и верила в любовь!

— Да все у меня было: и разделы имущества по разводу, и алименты, и драгоценности, и меха, и красивые дорогие тряпки, но я все потеряла на недвижимости и на акциях. Знаешь, у всех так бывает — то взлет, то падение, то везет, то не везет… И осталась я сама видишь с чем…

Чарлин допила до дна и указала официанту на стакан красноречивым жестом — повторить!

— Но больше всего я рвалась к другому — к чему рвутся все женщины вроде нас с тобой — к блеску! Я хотела быть вечной богиней. А это опасно.

— У тебя было четыре мужа, — напомнила Долорес. Чарлин кивнула в подтверждение.

— На три больше, чем у меня, — продолжала Долорес. — Но я тебя еще догоню!

— Конечно. Расскажи мне про своего единственного, с которым, я полагаю, все давно покончено.

Долорес хихикнула.

— Давным-давно. Я вышла замуж только потому, что в тот период мне требовалась подстраховка. Он сыграл для меня роль трамплина. Понимаешь, после школы я собиралась пойти в манекенщицы — в Чикаго это было. Ничего не вышло, у меня не было денег на подготовку — на фотографии, альбомы, на пропитание. Пришлось оставить эту затею и найти себе работенку. Полгода я проработала продавщицей в чулочном отделе в «Маршал Филдс». Сейчас самой не верится, да и вспоминать об этом времени неохота. В общем, я познакомилась с Лу. Он был фотографом, а я как раз опять пыталась найти себе место в рекламе. Мы с ним сошлись, а потом Лу стал требовать, чтобы мы поженились. Я сказала: ладно, давай. Не то чтобы он был большой находкой, но какого черта мне было терять? Мне было восемнадцать, и замужество все-таки стало шагом вперед.

— Понятно, — вздохнула Чарлин. — Бывают в жизни женщины моменты, когда, кроме замужества, ей ничего не остается.

— В рекламе дело пошло, и я становилась признанной моделью, но мне-то хотелось большего. Я быстро схватила то, что мне нужно было, а что мне нужно, я тогда уже поняла. Снимки мои делались все лучше и лучше, и я начала рассылать их по агентствам и студиям в Голливуде. Один агент позвонил и сказал, что я представляю для него интерес. К тому времени у меня уже было отложено несколько тысяч, так что я снялась и полетела.

— А развелась когда? — спросила Чарлин.

— Тогда же и развелась!

— И что же было в Голливуде?

— А что бывает в Голливуде со всеми? Ты приезжаешь, ты свежачок, и перед тобой расстилают красный ковер. Твой агент добывает для тебя контракты, тебе кажется, что все киностудии сражаются за тебя. Но ты делаешь то, что советует агент, подписываешь контракт по его выбору, сидишь и ждешь. Студии настоящие роли отдают признанным «звездам», а остальные, на контрактах, получают объедки. Не хочешь — вообще ничего не получишь.

Долорес не собиралась рассказывать Чарлин, что ее контракт не был продлен, когда истек его срок.

— Я поняла, что надо сматываться, иначе это просто смерть. Куда сматываться? Нью-Йорк показался мне единственным местом, сюда сходятся все пути. В наши дни добиваться признания надо на международной арене, а из этого города пути ведут всюду, куда хочешь попасть.

— Ты права, — согласилась Чарлин. — Сегодня Нью-Йорк стал пупом земли. Что происходит — происходит здесь. В Голливуде можно сидеть до бесконечности на собственной заднице, разве что тебя заметит кто-то с Бродвея, или из Лондона, или еще откуда. Голливуд ведь больше не делает «звезд».

— В общем, я довольна, что переехала сюда, — заключила Долорес. — У меня такое чувство, что здесь я найду, что мне надо.

— Волнующее чувство.

— Или.

— Все при тебе, Долорес, — сказала Чарлин. — Ты пробьешься. К тому же ты родилась под знаком Льва, а львицы обыкновенно добиваются больших успехов. И Скорпион оказывает на тебя воздействие. Я снимаю перед тобой шляпу. Слушай, может, потопаем? Ангел мой, это было божественно!

Глава XIV

Рекс поднял трубку.

— Моя любовь! — сказал он с придыханием.

Сигарднер Сен-Лорэн был его новейшим увлечением. Их любовь длилась уже почти неделю, и Рекс начинал думать, что на сей раз это настоящее чувство. Си тоже так думал.

— Бэби, — стонал он в трубку. — Я так влюблен в тебя! И знаешь, мне кажется, что между нами происходит нечто из ряда вон выходящее. Я читал «Четыре вида любви» Льюиса, и, по-моему, у нас с тобой все четыре: сторге, филия, агапэ и эрос. Этого же почти никогда не бывает — все четыре сразу!

Глаза Рекса искрились, тело напрягалось от желания. Но уже мигали лампочки на других телефонах, и надо было заниматься делами. Дела шли совсем неплохо, дела шли просто хорошо. Еще никогда агентство «Райан-Дэви» не зарабатывало столько денег, рекламщики отдавали ему предпочтение перед всеми другими агентствами в городе, зная, что на «Райан-Дэви» можно положиться и получить наилучших манекенщиц. В этом сезоне у моделей бывало по шесть собеседований на день, шесть дней в неделю, а заказами на коммерческую рекламу они были обеспечены чуть не до конца года.

Кэрри старалась, как можно реже выходить из дома. Она часами сидела без движения, чувствуя себя такой же стылой, как зимняя улица за окном. Ее апатия была защитным средством от нестерпимой боли. Больше не было Мела, больше не было ребенка. Бог с ним, с Мелом. Остался бы ребенок…

Долорес опять уехала. «Мне надо взять себя в руки, — думала Кэрри. — Надо что-то делать, все равно что, все равно с кем».

Она рассеянно взяла со столика почтовую открытку и перечитала ее:

«Тринидад: солнце, синева, секс и испанский аристократ. О чем еще может мечтать девушка? Привет, Долорес».

Зимний Нью-Йорк, шипованные шины и цепи вспахивают мостовые, сейчас уже очень поздно, четвертый час ночи, и за окном — густой шепот снежных хлопьев, подрагивание замерзшей улицы, низкое гудение охолодевших проводов.

Устав от бесплодных размышлений, Кэрри решила принять ванну.

— Стоп! Детка, ты прямо молодец!

Ева подняла голову от туалета, над которым склонялась целый съемочный день. Коленки ныли — спасу нет, болела спина от беспрестанных наклонов, распрямлений и вытягиваний, которых требовала ее роль — роль молодой жены, открывшей для себя достоинства нового средства для чистки ванн и туалетов.

— Закругляемся! — объявил Рон Томпсон, режиссер и продюсер рекламы.

Ева стала собирать свое барахло, Рон удержал ее руку.

— Слушай, давай выпьем вместе в моем личном офисе, а потом уже разойдемся по домам, а? Не знаю, как ты, но мне сейчас выпивка не повредила бы!

Стены личного офиса Рона увешаны дипломами. Ева читала: «Специальная премия: десерты», «Второе место: сладости и закуски», «Золотая пальма: моющие и чистящие средства».

— Тебе нравятся мои Клео?

— Клео?

— Ну, статуэтки! — Рон указал на полку. — Это наш эквивалент голливудских Оскаров.

— Здорово!

Еве казалось лестным, что Рон Томпсон, смуглый и симпатичный победитель всех этих конкурсов, настолько расположился к ней, что пригласил выпить в свой кабинет.

— Ты же самая сексуальная маленькая мойщица туалетов во всем Нью-Йорке, — смеялся Рон.

Он допил остатки своего виски и потянулся к бутылке.

— Позвольте! — он галантно взял стакан из Евиных рук.

— Ой, нет, мне хватит! Я так хочу, есть, что еще капля алкоголя, и я просто свалюсь.

— Ну, это не проблема! Можем либо съесть по бифштексу в «Чак композит», либо по гамбургеру в «Пи-Джей».

— Тут другая проблема: на мне же весь этот грим, я под ним задыхаюсь.

— Тоже мне проблема! Забежим на минутку ко мне, и ты ополоснешься. Ванна-то у меня есть! — Рон подмигнул. — Потом можем пойти поесть или заказать домой ужин из «Довер-деликатессен».

Измотанной съемочным днем Еве больше всего хотелось бы добраться до дома и полежать в горячей ванне, но упустить возможность провести вечер с Роном Томпсоном, одним из влиятельнейших людей в мире рекламы, было бы глупо. Откажи ему сейчас, он в другой раз, пожалуй, и не пригласит!

В квартире Рона Ева прямиком отправилась в ванную, стены которой были отделаны золотистой плиткой и золотистой же мешковиной. На крючке, прикрепленном к внутренней стороне двери, висел халат с турецким рисунком и спринцовка. Ева смыла с себя густой и липкий грим, подкрасилась заново и через несколько минут уже была в гостиной, где ее ожидал Рон.

— Как насчет бренди? — спросил Рон.

— Давай, — ответила Ева, не желая выдавать свое невежество. Ева никогда раньше не пробовала бренди. Она с робостью приняла большой округлый бокал — и обожглась первым же глоточком.

— Ох, кашель этот, — пробормотала Ева, стараясь унять его.

— Поесть надо! — объявил Рон. — Давай закажем сюда. У тебя какой сегодня настрой — закажем из «Золотой монеты» или из «Довера»?

— Все равно! На ваш вкус, — ответила Ева.

У нее так закружилась голова, что ей действительно было все равно, что есть.

— Я хочу включить телевизор в половине десятого, сегодня же первый показ нашего ролика! Вот увидишь, его в этом году выдвинут на Клео.

Рон набрал номер и заказал из ресторана ужин.

— Давай пока посмотрим телевизор, — он провел ее в спальню. Ева шла за ним, едва переставляя ноги — голова кружилась все сильней.

— Лучшая коммерческая реклама года, уверяю тебя! — говорил Рон. — Там есть такой кадр — модель свисает с небоскреба, и держит ее только эластичный лифчик! На всей Мэдисон-авеню никто не делал ничего подобного!

— А вам как удалось?

— Система блоков и проводов.

Рон включил телевизор, сбросил обувь и уселся на кровать, усадив Еву рядом.

— Ну что скажешь? — спросил он, когда передача закончилась. — Не слабо, а?

— Совсем не слабо, — согласилась Ева.

— Это что-то говорит людям, а?

— Безусловно, говорит.

Теперь к головокружению добавилась головная боль. Ева мечтала о том, чтобы Рон выключил проклятый телевизор, но он и не собирался.

— Это хорошо, — сказал Рон, блестя глазами. — Здесь все в порядке. Можем перейти к более приятным делам!

Он закатал рукава своего свитера и придвинулся к Еве, всем телом нажимая на нее.

— Ты меня так завела, когда наклонялась над этим туалетом, — прошептал он. — Платье у тебя сзади вздергивалось — ну есть же предел мужскому терпению!

Полузакрыв глаза и приоткрыв рот, он зарылся головой в ее грудь. Губы у него оказались нежными и мягкими, язык шелковистым, а руки сильными и умелыми. Еве хотелось растаять в его объятиях… Но ведь она едва знакома с Роном. Неужели это всегда так? Почему мужчина обязательно старается захватить девушку врасплох? Но Евины сомнения и сдержанность быстро слабели, а Рон все сильней притягивал ее к себе. Ева больше не противилась.

— Давай устроимся поудобней! Рон стащил с себя свитер.

Господи, что он, совсем раздеться собирается? Ева в смятении смотрела на его голую грудь, поросшую волосами. Рон наклонился и целомудренно поцеловал Еву в лоб.

— Дай я все сделаю, — сказал он и, осыпая поцелуями ее лицо и шею, принялся расстегивать пуговички на блузке.

Расстегивая Евин пояс, он уже тяжело и громко дышал, а Еве казалось, будто ее разум отделился от тела и существует самостоятельно, плавая где-то над ними.

Рон сбросил с себя брюки, потом трусы. У Евы болезненно пульсировало в висках, перед глазами все плыло, ее начало тошнить.

Рон, совершенно голый, вытянулся в постели рядом с ней. Ева пыталась противиться, но он снова отыскал ее рот и, закрыв его губами, снимал с нее юбку. Ева дернулась, его рука скользнула в трусики и проникла туда, где было шелковисто и влажно.

— Рон, — стонала Ева, — ну пожалуйста…

— Да, детка, да, детка…

— Не надо, это может плохо кончиться… Чем-то ужасным…

— Что же тут может быть ужасного? — Рон нежно целовал ее. — Я буду, осторожен, я все буду делать, как тебе хочется.

Его движения вызвали ураган ощущений, которым она уже не в силах была противиться. Все происходило чересчур быстро. Ева хотела, чтобы это происходило помедленней. Она хотела бы привыкнуть, и тогда, может быть…

Надо было что-то сказать.

— Рон, мне хорошо с тобой.

Голос ее звучал напряженно и фальшиво.

— Я хотела сказать… надо поосторожней… нельзя так увлекаться, потому что… я девственница.

— Девственница! Господи, да мы сейчас решим эту проблему!

— Нет! Я не могу… Не сейчас.

— Это почему еще?

— Не знаю… Просто не могу.

Еву начало по-настоящему тошнить.

— Я католичка, и я всегда считала, что это можно только в брачную ночь, сейчас я уже стала многое понимать, но все равно нужно ведь, чтобы я тебя любила, чтобы ты меня тоже любил, но я же не знаю, мы с тобой почти незнакомы, и рано говорить, любим ли мы друг друга…

— Тебе что надо? — рявкнул Рон. — Ты понимаешь, что у меня все болит от твоих штучек!

— Ну, я…

— А какого же черта ты вообще пошла ко мне? Почему ты раньше ничего не сказала? Я же думал, ты знаешь правила игры!

— Я не знала, что будет так…

— А зачем ты меня завела? Кто тебя научил динамо крутить?

— Что?

— Я так понимал, что идем, чтобы переспать! Дерьмо!

— Рон, я виновата…

— Застегивайся, мажь губы и вали отсюда!

Все еще всхлипывая, Ева исполнила приказ. Выпроваживая ее, Рон сказал:

— Если хочешь знать, именно католички — самые горячие сучонки в городе!

Часть третья

Глава I

Опять июль, город сменил темп жизни, она течет теперь томно и размеренно. Долорес уже прочно укоренилась в мире рекламного бизнеса. Ей идут потиражные за рекламу шампуня, зубной пасты, мыла, моющих средств, кофе и бытовых приборов, а сейчас она ожидает результатов самых последних съемок — рекламы отбеливателя, очистителя воздуха и средства против ржавчины. Скоро станет известно, пойдет ли новая реклама. Фотографии в каталогах иной раз приносят ей до двухсот долларов в месяц, но Долорес не любит эту работу — слишком много возиться, бегать, суетиться, а она предпочитает сохранять силы для светской жизни: приемов, свиданий с коктейлями, ланчей и прочего.

Долорес не забыла, что посоветовала Чарлин год назад, когда они все, Чарлин, Кэрри и Долорес, устроили себе воскресный ланч «Поймай живца!».

Вообще-то Чарлин советовала это Кэрри, но та в ответ понесла свою обычную ахинею насчет любви. Долорес лучше разбирается в жизни. Долорес знает: сейчас приспело самое время найти себе мужчину, который возьмет ее на содержание. До сих пор Долорес придерживала себя: брала, конечно, деньги за свидания с иногородними бизнесменами, но с жителями Нью-Йорка осторожничала, так как не желала, чтобы ее имя связывали с кем-то, пока она не удостоверится, что этот кто-то готов предложить ей нечто существенное.

Сейчас она стоит на Восьмой авеню, высматривая такси. Она вышла из театра после репетиции в школе актерского мастерства, где Долорес берет уроки. Она несколько возбуждена — в последней сцене разыгрывала половой акт с крепким молодым актером. Но ей не нравится ожидать такси в этом районе, она нервничает от вида ободранных стен и парадных, чумазых, оборванных ребятишек, играющих на мостовых. Господи, куда же запропастились все такси города!

Из угловой аптеки она позвонила по своему номеру — проверила автоответчик. Звонила Чарлин, просила связаться с ней. Долорес позвонила в агентство: еще одно собеседование. Срочное.

Наконец удалось остановить такси. Глядя из окна машины на полуденные толпы, запрудившие тротуары, на мелькание лиц, Долорес вдруг задумалась над тем, сколько же из них останутся здесь через год, кто поменяет работу, кто уедет или вообще умрет. А где все они будут через двадцать лет? А с ней что будет через двадцать лет?

Мысль о том, что через двадцать лет ей будет сорок шесть, показалась Долорес неприятной. Лучше думать о предстоящем визите. Долорес должна встретиться с мистером Натаном Уинстоном, владельцем фирмы по продаже спиртных напитков, который пожелал лично выбрать модель для рекламы товара — образ его продукции. Фирма размещалась на двадцатом этаже, едва Долорес назвалась, ее сразу проводили в офис Натана Уинстона — просторный и обставленный со вкусом, который недешево стоит: японская мебель, световые эффекты на одной из стен.

Рослый, неулыбчивый человек средних лет встал при виде Долорес, пожал ей руку, пригласил садиться. Он представился ей: Натан Уинстон. Довольно длинные седые волосы, крупные, грубоватые руки, полные губы, неровно очерченные по внешнему краю, большие карие глаза с густыми ресницами и барский профиль с римским носом, сейчас покрасневшим, видимо, от простуды. Он уставился на Долорес долгим изучающим взглядом, и она немедленно стрельнула в него ответным, наглым. Долорес вычислила его как человека скрытного, который преуспел, заставляя окружающих обнаруживать свои слабости, в то время как сам не выказал ни одной. Он, конечно, из тех, от кого не дождешься прямого ответа, кто умеет все поставить себе на пользу, а особенно — человеческие слабости. Может быть, застенчив от природы, но крепкий орешек, это видно.

— Расскажите о себе, — сказал он, наконец, по-прежнему не отрывая от нее глаз.

Долорес рассказала.

Натан Уинстон потер руки.

— Вы именно то, что я искал, — он перевел взгляд на стену со световыми эффектами. — Именно то. — Его глаза точно просвечивали ее рентгеном. — Да, именно то.

Последовала пауза, и у Долорес мелькнула мысль: уж не пытается ли Уинстон загипнотизировать ее?

Затем Натан Уинстон нарушил тишину предложением присоединиться к его ленчу, поскольку его личный повар должен вот-вот подать ленч в офис.

Прежде чем Долорес успела ответить, Натан Уинстон встал и, подойдя к двери, приглашающе распахнул ее. За ней оказалась маленькая столовая с низеньким японским столиком в центре.

— Здесь мы будем есть, — объявил Натан.

— А вы что, за нормальными столами не едите? — поинтересовалась Долорес.

— Отчего же? В ресторанах, в домах у друзей, во всех иных случаях, когда я вынужден сидеть за ними. — Он пожал плечами. — Сам же я предпочитаю сидеть на полу. Это очень полезно для здоровья.

Долорес отметила его туго сжатые кулаки. Н-да, в этом Натане Уинстоне есть многое, что с первого взгляда и не разглядеть! К сожалению, она не могла задержаться и увидеть, что именно он прячет от посторонних глаз. Долорес объяснила, что у нее назначена еще одна встреча, но она будет счастлива принять чек в счет ланча.

Если Натан Уинстон и огорчился, то он этого никак не показал. Он закрыл дверь в столовую и подвел Долорес к другой двери, в приемную, откуда она и пришла. Он положил руку на дверную ручку и неожиданно так резко повернулся к Долорес, что та вздрогнула, боясь, как бы он не набросился на нее.

Однако он посмотрел на нее с прежней невозмутимостью и, глядя прямо ей в глаза, произнес:

— Возможно, вы этого и не понимаете, но сегодняшняя встреча была важнейшим событием вашей жизни.

Долорес чуть не фыркнула от напыщенности его слов и манер.

— Мне от вас ничего не надо, — продолжил он, — но если вы будете меня слушаться, вся ваша жизнь переменится — как по мановению волшебной палочки!

Долорес слегка нахмурилась, желая показать этому Уинстону, что у самоуверенности тоже бывает предел.

Вдруг глаза его вспыхнули странным огнем.

— Я бы не желал, чтобы вы болтали о том, что я вам сейчас сказал. Если вы станете молоть языком, вы об этом пожалеете, ясно? Вы о Пандоре никогда не слыхали? — он приблизился к Долорес так близко, что она почувствовала его дыхание, жаркое и сильное.

— Пандора открыла крышку и тем поразила человечество неисчислимыми бедствиями. Если ящик Пандоры откроете вы, вас постигнет та же судьба. Последовав же моему совету, вы поймаете удачу, не говоря уж об огромных выгодах, которые вы из этого извлечете.

Он не сводил с Долорес глаз, буквально гипнотизируя ее. Не добавив больше ни слова, он распахнул перед ней дверь.

Возвратившись, домой в конце рабочего дня, Долорес нашла перед дверью громадную корзину цветов. Она поискала карточку и нашла белый прямоугольник, на котором было написано:

«Не будьте Пандорой». Без подписи.

«Еще один занудный дневной прием. И зачем я приняла приглашение Эдмунда Астора, если я наперед все знала?» — думала Кэрри.

К ней подошел хозяин дома, который, как обычно, забыл, что они знакомы, представился и повторил приглашение поехать с ним за город на уикэнд на фотоохоту. Кэрри отрицательно покачала головой, тогда Эдмунд Астор легонько приобнял ее за талию и объявил стоящему рядом Кассару Литуину:

— Я ведь в нее влюблен!

— Но она не может стать твоей, — возразил тот, — потому что Уорс заметил ее и успел влюбиться раньше тебя.

Уорсом звали работодателя Литуина, Уорсингтона Миддлсекса, манхэттенского чудака, который обладал свойством, обратным тому, каким был наделен царь Мидас: до чего он ни дотрагивался, все мгновенно обращалось в сор.

— Помилуйте, — не сдавался Эдмунд Астор, — поскольку Дело происходит в моем доме, то мне, по меньшей мере, должно принадлежать друа дю сеньер, право первой ночи.

Эдмунд уже стискивал плечо Кэрри, которая чувствовала, как ее кожа покрывается пупырышками от омерзения. «Неужели мужчины считают, что женщина не имеет права на защиту собственного тела?» — недоумевала Кэрри.

— Ну, хорошо, Эдмунд, — соглашался между тем Литуин. — Пусть она будет твоей сегодня ночью, но после того, как Уорс умыкнет ее с твоей территории, она станет его!

Одни и те же диалоги, хватание руками, шуточки — Кэрри понимала, что ей остается только улыбаться. Появился Саймон Роджерс. Низенький, толстенький, лысенький. С сигарой. Эдмунд Астор представил его.

Саймон Роджерс управлял нью-йоркским отделением голливудской киностудии.

— Вы могли бы стать «звездой»! — начал он. — Вам это известно? У вас есть все данные. Господи, до чего же она красива! Вас еще никто не захватил!

— Я не актриса.

— Ну и что? Кому это нужно? Вы что, думаете, что все эти коровы на экране — актрисы?

— Право же…

— Актрисы-шмактрисы!

— Со мной никто и не вел переговоров о кино.

— А ты не допускай, чтоб все эти агенты морочили тебя. От них не зависит, кто будет играть в кино, кто не будет! Ты-то знаешь, как девочка попадает в кино?

— Как?

— По блату. В кино все по блату. Идешь в кино и видишь там девулю в маленькой роли. Она никакая не Лиз Тейлор, она никакая не «звезда», но если она получает следующую роль, значит, ее подпирает какой-то мужик. Все на этом.

— Вот оно что.

— И тебе нужна подпорка. — Он наклонился к Кэрри. — Могу помочь. Могу сделать так, что дела твои пойдут.

Саймон стряхнул пепел с сигары и запыхтел, стараясь раскурить ее, но сигара погасла. Ему пришлось достать спички и зажечь ее заново.

— Слушай, а может, мы встретимся и обсудим этот момент? Почему бы нам не выпить вдвоем, когда здесь все закончится?

Он хитро посмотрел на нее.

— К сожалению, не смогу. Мне завтра рано вставать.

В половине двенадцатого ночи зазвенел телефон.

— Прошу вас, — сказала Кэрри в трубку. — Прошу вас не звонить мне в такое время.

— Кто это был? — спросила Долорес.

— Саймон Роджерс.

— Ты в своем уме? Ты знаешь, кто он?

— Мне все равно, кто он. Большая птица или нет. Он отвратителен. Мне надоело постоянно обороняться от их липких рук, от всех этих пустых, надутых, мелких, поверхностных, невыносимых импотентов.

— Все верно! — прервала ее Долорес. — Но как раз поэтому они — легкая добыча!

Она покрутилась перед Кэрри.

— Как я выгляжу для позднего свидания?

— Сногсшибательно! Я только не понимаю, как ты все это выдерживаешь?

— Каждую минуту кайф ловлю. Долорес послала ей воздушный поцелуй.

— Чао! Побежала на свидание к моему очередному красавчику!

— Ура! — завопил Рекс при виде Евы. — Ты прошла по конкурсу на рекламу бисквитов! Ура-ура!

— Потрясающе! — закричала Ева.

— Я так за тебя рада, Ева, — сказала Чарлин. — Приятно иметь постоянный доход.

— Ну еще бы!

— Живешь совсем по-другому, когда знаешь, что раз в неделю тебе платят. А эта бисквитная реклама — дело очень надежное, поэтому так за ней все и охотятся.

— Я знаю! Это ответ на мои молитвы.

— Эй, Ева Парадайз! — вдруг прищурился Рекс. — А ты, случаем, в весе не прибавила?

Чарлин нахмурила брови:

— Действительно! Округлилась как-то.

— Ну, может, фунт или два, — смутилась Ева.

— Кисуля, ты что это? Не понимаешь, что не можешь себе позволить потерять форму? Тебе повезло, что бисквитная фирма предпочитает модели такого типа, но другие-то от тебя откажутся, если ты не сохранишь фигуру! Займись собой, детка.

— Я перестала принимать эти пилюли для похудания.

— Ну, так начни опять, — холодно сказала Чарлин, кивая Рексу, который двинулся к выходу. — И кожу тебе не мешало бы хорошенько почистить. Давай я договорюсь с доктором Бергманом! Это все нью-йоркский воздух — одна сажа. Не город, а экологическая катастрофа. Ты сейчас прилично зарабатываешь и должна взять в привычку бывать у доктора Бергмана не реже, чем дважды в неделю. Не забывай, ты должна заботиться о внешности, если не хочешь потерять работу. Молоденькие девушки постоянно стучатся в наши двери. Молодость — самое большое твое преимущество. Я бы все на свете отдала, чтобы оказаться на твоем месте с моим опытом жизни. Вы, молоденькие, понятия не имеете, какое богатство — ваш возраст! Ева вздохнула:

— Я, конечно, хотела бы продвинуться, пока молода. У меня, знаешь, какая проблема… — Ева уставилась в пол. — Мне до того одиноко. Возможно, я потому и ем, и прибавляю в весе. Господи, неужели мне так никто и не встретится?

— О, Боже! — ахнула Чарлин. — Кто бы мог подумать? Чтобы такая красотка не могла никого себе найти в этом городишке!

— Наверное, я слишком застенчивая, — сказала Ева. — Наверное, у других девушек есть качества, которых у меня нет. Я стараюсь внушить себе, что и я не хуже других, но все кончается одним: я чувствую себя ненастоящей, какой-то подделкой. Тогда я себе говорю: Ева Петроанджели, ты просто кривляка!

Чарлин смотрела на Еву с искренним сочувствием:

— Деточка моя, тебе следовало давно мне все рассказать! Не надо было слоняться и лелеять в себе комплекс неполноценности. Это не смешно — ты и комплекс неполноценности! Да ты ничем, ровно ничем не хуже других девушек. Тебе так трудно давались первые шаги, но ты уже добилась большого прогресса.

— Чарлин, ты просто не понимаешь меня. Посмотри на других, на ту же Долорес Хейнс, она же входит в комнату так, как будто она хозяйка мира. Держится так, будто все должны посторониться и уступить ей место. Я таких никогда раньше не видела, когда она появляется, я себя около нее чувствую карлицей.

— Тебе бы десятую часть ее уверенности в себе! Я давно не видела девушку, которая так продвигалась бы вперед при весьма незначительных данных.

— То есть?

— Что «то есть»? Великой красавицей ее никак не назовешь, талантов у нее — кот наплакал. Вот что у нее есть, так это уверенность в себе. Она рассчитывает на успех. И он приходит. Приходит все, чего она желает: работа, мужчины, деньги!

— Мне Долорес кажется очень привлекательной.

— Детка, она отлично смотрится, но это все сделанное. Ты посмотри лучше на себя, Ева, ты — совсем другое дело. Ты же подлинная. Но поверить в это тебе что-то мешает, поэтому нет и уверенности в своих возможностях. И вот результат. Полюбуйся на себя — умираешь от одиночества, сидишь вечерами дома. Господи, кисуля, это же неслыханно!

Уоррен, смирно сидевший у ног Чарлин, неожиданно вскочил и заскулил, уставясь на Еву. Чарлин покатилась со смеху:

— Тебя даже пес отказывается понять!

— Но у меня все время такое чувство, будто я выдаю себя за кого-то другого, что рано или поздно это обнаружится и… я сгорю со стыда!

— Слушай меня внимательно, радость моя, — Чарлин подалась вперед, глядя Еве прямо в глаза. — Ты действительно Ева Парадайз. Ты ее вылепила из себя, и теперь ты и есть она. Ясно?

— Но…

— Ты ее вылепила, потому что тебя не устраивали ограничения, навязанные тебе случайностью твоего появления на свет. Нет закона, который требовал бы, чтобы человек мирился с тем, что ему дано от природы. Ты знаешь, что это правда, Ева.

— Наверное.

— Сидеть, Уоррен! Веди себя прилично, с Курта бери пример! Вот так, молодец!

Она потрепала по голове одного пса, потом другого, потом опять посмотрела в глаза Евы.

— Давай все-таки вернемся к твоим проблемам, детка. Проблемы есть, как будем их решать?

— Не знаю.

— Есть идея, — сказала Чарлин после минутной паузы.

— Какая?

— Поселить тебя вместе с Кэрри и Долорес. Наберешься от них ума.

Ева потеряла дар речи и замерла с раскрытым ртом.

— Места у них достаточно, там можно вполне жить втроем. Я им позвоню и, если дело сладится, дам тебе знать.

Ева все еще не пришла в себя от разговора с Чарлин и от перспективы нового поворота жизни. В парикмахерскую к дяде Наппи она прилетела как на крыльях.

— Дядя Наппи! — закричала она, едва переступив порог. — У меня новости, угадай что?

Старик оторвался от клиента, которого стриг, и замахал ножницами в воздухе.

— Новая коммерческая реклама, за которую ты получишь ровно миллион, а? — И добавил, обращаясь к клиенту:

— Моя племянница, Ева. Видели ее фотографии у меня на стенке? Ну не красотка ли?

Ева уселась в уголок и раскрыла журнал, ожидая, пока дядя освободится. Стены парикмахерской были щедро украшены ее портретами, которые дядя Наппи вставил в рамочки.

Клиент расплатился, и дядя Наппи подошел к Еве.

— Может так получиться, — жарко зашептала ему Ева, — что я перееду к самым красивым, стильным и известным девушкам во всем Нью-Йорке! Они знакомы с интересными людьми, их приглашают на светские приемы, их окружают самые богатые люди города. Потрясающе, правда, дядя Наппи?

Тот покачал головой:

— Если так и дальше пойдет, так ты скоро перестанешь разговаривать со своим старым дядюшкой! Будешь вращаться в высшем свете, и тебе мы, Петроанджели, уже будем недостаточно хороши.

— Ты что, дядя Наппи, никогда! Старик нежно улыбнулся племяннице:

— Все будет хорошо, если ты будешь помнить, что есть у тебя старик дядя!

Ева звонко поцеловала его:

— Еще бы!

Глава II

Минуло две недели с того дня, как Долорес познакомилась с Натаном Уинстоном. Он каждый день присылал цветы, по вечерам водил Долорес по приемам и самым изысканным ресторанам Манхэттена. Натан Уинстон был богат и свободен, что делало его заманчивой добычей. Он обращал на себя внимание, и Долорес была в восторге от того, что ее видят в обществе столь заметного человека.

В будущем Натан планировал заняться политикой. Он обладал и нужными связями для политических игр, и возможностями вести их, важнейшей из которых, безусловно, являлись его деньги.

Долорес скоро убедилась в том, что Натан Уинстон — человек довольно необычный. По временам он казался совершенно отрешенным от мирских дел. Несколько раз Долорес спрашивала его:

— Что ты имел в виду под ящиком Пандоры?

Он качал головой и не давал ответа, как, впрочем, всякий раз, когда Долорес задавала вопрос на конкретную тему.

Однажды, когда Натан упомянул о своем сыне, Долорес спросила:

— Сколько у тебя детей?

— Трое, — рассеянно ответил он.

Через некоторое время Долорес снова спросила его о детях:

— У тебя сын и две дочери или двое сыновей и дочь?

Натан широко раскрыл глаза, и на миг Долорес почудилось, будто она читает в них страх. Однако он тут же взял себя в руки и совершенно спокойным тоном ответил:

— У меня сын и дочь.

— А третий кто?

— Какой третий? Я же сказал, у меня двое детей! Долорес не стала продолжать тему. Она и без того не могла разобраться в Натане. Ее раздражало существование множества закрытых зон в нем — это усложняло ее планы военной кампании.

К концу третьей недели знакомства — и к концу второй недели романа — Натан пригласил Долорес на импровизированную поездку в Европу. Планировавшаяся его фирмой рекламная кампания, в которой Долорес отводилось видное место, была отменена. Надо полагать, поездка по Европе должна была хотя бы частично компенсировать Долорес несостоявшиеся съемки.

— Ох, детка, я оставила на комоде пряжки от туфель. Будь ангелом, подай их мне.

— Даю!

Ева так и бросилась услужить Долорес — она вообще со дня своего переезда не помнила себя от счастья.

— Мерси, малышка.

Долорес прикрепила пряжки к черным лакированным лодочкам.

— Путешествие по Европе — это же просто потрясающе! — Ева смотрела на Долорес круглыми, завистливыми глазами.

Вошла Кэрри, сбросила обувь и с наслаждением растянулась на кровати. При виде стоявшей на другой кровати маленькой дорожной сумочки, которую Долорес приготовила в дорогу, Кэрри спросила:

— И это все, что ты берешь с собой в Европу?

— Натурально. Все остальное Натан может купить мне на месте. А какой толк брать с собой старое барахло?

Ева не вытерпела:

— И ты уверена, что он будет платить за все, за все? Долорес прыснула:

— Малышка, ты знаешь, анекдот про еврейскую дамочку, которая уехала без мужа в Кэтскилл. Возвращается она и говорит мужу: «Морис, ты всегда говорил, что у меня есть одно ценное место. Так это не ценное место, а золотоносная жила!»

— Это такой анекдот? — недоуменно спросила Ева.

— Не бери в голову, детка! Не поняла — не надо! За те два дня, что мы живем вместе, я уже усвоила: ты у нас неделовая. Оно и к лучшему — меньше конкуренции.

Кэрри села в постели:

— Долорес, ты все же дай нам знать о себе!

— Ладно. Без проблем.

Ева все не могла успокоиться:

— Нет, это просто фантастика: Париж, Лондон, Французская Ривьера! Как бы я хотела познакомиться с человеком, который меня пригласил бы в такое путешествие!

— Я твердо намерена скупить всю Францию и всю Италию тоже. Боже, какие счета поступят потом доброму старому Натану!

— Ого!

— Малышка, телефон! Наверное, Натан звонит. Возьми трубку в гостиной и представься моей секретаршей. Я ему сбрехнула, что у меня есть секретарша. Пускай оплатит мне ее содержание!

Ева отправилась в гостиную к телефону. Кэрри поднялась, подошла к комоду и начала рыться в ящике, отыскивая чистое белье. Очертания грудей просвечивали сквозь бледно-розовый пеньюар, и Долорес не в силах была отвести глаз от этой красоты. Кэрри выбрала прозрачные трусики в цветочек, и у Долорес дыхание перехватило, когда она себе представила, как их снимает с Кэрри Мел Шеперд или кто-то еще: у Кэрри наверняка полно кобелей, она же из горячих, это сразу видно. Нарисовав себе картину голой Кэрри на кровати, накрытой мужским телом, Долорес почувствовала, что у нее вспотели ладони.

И вдруг ее вновь охватило чувство, которое она с такой силой испытала при первой встрече с Кэрри — зависть, ненависть, желание причинить боль. Долорес сделалось жарко от этого.

Злясь на себя, Долорес подошла к раскрытой сумке и затолкала в нее месячный запас эновида, припрятав его за подкладкой.

— Слушай, ну и дура эта Ева! Или она только притворяется простушкой? Как ты думаешь?

Ева появилась в дверях.

— На проводе мистер Натан Уинстон! — доложила она. Долорес метнулась к двери, остановилась и попросила Еву:

— Киска, сделай мне одолжение, окажи услугу! Там в уборной где-то есть моя спринцовка — притащи сюда, чтобы я не забыла упаковать ее!

— Ну и ну! — протянула Ева, когда Долорес захлопнула за собой дверь. — С ней не соскучишься, да?

Она посидела в раздумье, потом спросила:

— Кэрри, а ты поняла насчет еврейской дамочки?

Глава III

— Мои анж!

Кэрри и Ева вступили в тяжеловесно украшенный холл городского дома Джефри Грипсхолма. Джефри наклонился над рукой Кэрри и поцеловал ее, изображая европейскую галантность. Отстранив Кэрри на расстояние вытянутой руки, он воскликнул:

— Comme tu es belle ce soir, ma cherie![1]

— Ева Парадайз, — представила подругу Кэрри, — хочу представить тебе Джефри Грипсхолма.

— Oh, c'est elle! Comme elle est belle! Une vrai auge![2] Джефри поднес руку Евы к губам и наградил ее влажным поцелуем.

— Вы говорите по-французски? — спросил он.

— Боюсь, что нет, — сразу смутилась Ева.

— Он что, француз наполовину? — поинтересовалась она у Кэрри, когда они прошли в спальню, чтобы оставить там верхнюю одежду. — Я к тому, что он хорошо говорит по-английски.

Кэрри рассмеялась:

— Уверяю тебя, что по-английски он говорит куда бойчее, чем по-французски.

В центре громадной спальни Джефри красовалась огромная пышная кровать времен Людовика XVI под ядовито-розовым покрывалом. Четыре розово-золотых ангелочка поддерживали балдахин над ней.

— У Джефри поразительная коллекция Буше, Фрагонара, Ватто и Вижье-Лебрюн, самая поразительная, какую только можно найти вне стен Лувра, — рассказывала Еве Кэрри.

Они вышли из спальни, прошли коридором к великолепной мраморной лестнице и спустились по ней в просторную гостиную, которая показалась Еве запруженной группками людей в вечерних одеждах. Еву немедленно сковал ужас, у нее задрожали коленки и заурчало в животе. Она же здесь ни единой души не знает! С кем ей разговаривать? И о чем?

Но к ним уже спешил, театрально простирая руки, Джефри Грипсхолм:

— Ah, mes belles, mes cheres belles allies![3]

Кэрри подумала, что за время знакомства с Джефри его французский прононс не улучшился. Она знала, конечно, что каждую зиму он отправляется на лыжные курорты, а летом проводит часть времени на Лазурном берегу. Она часто слышала его уверения, будто после визитов во Францию ему бывает трудно переключаться на английский. Если же кто-то по неосмотрительности спрашивал его, как долго пробыл он во Франции, Джефри сразу переводил разговор на другую тему — не признаваться же, что он провел там всего какие-то две недели! Ведь любой бы заподозрил, что этого времени недостаточно, чтобы забыть родной язык!

Кэрри редко приходилось слышать от Джефри связную французскую фразу с употреблением и подлежащего, и сказуемого. Он строил свою репутацию на повторении нескольких стандартных выражений, на произнесении гласных в нос и на легком заикании между словами, долженствовавшем показать, как он затрудняется в подборе нужных слов для обозначения сложной мысли. Среди людей, не причастных к языкам, это заслужило Джефри репутацию полиглота. В колонках светской хроники о нем обыкновенно писали: «Учтивый Джефри Грипсхолм с европейскими манерами, известный своими приемами и коллекциями произведений искусства» — и добавляли, что хозяин коллекций беседовал с имярек «на чистейшем французском».

Гостиная Джефри изобиловала полотнами, изображавшими преимущественно пастушек и молочниц. Богато украшенный резьбой потолок был целиком вывезен из Франции. Мебель из черного дерева, великое множество столиков, инкрустированных металлами и черепахой, а также полудрагоценными камнями вперемежку с изящными бронзовыми украшениями. Гостям оставалось лишь маневрировать между произведениями искусства. Ведя за собой Кэрри и Еву, Джефри представлял их своим гостям, с большинством которых Кэрри уже встречалась раньше. Она отметила присутствие короля туалетной бумаги с супругой, фабриканта готового платья Ленни Ли, который продвинулся по социальной лестнице, став продюсером бродвейского шоу, журналистки из отдела светской хроники, каких-то европейцев, парочки голливудских типов, нескольких невыразительных манекенщиц, итальянца из семьи, которая четыре поколения прожила в Америке, — недавно все звали его Фрэнки, теперь же он вдруг превратился во Франческо и не без успеха выдавал себя за графа.

— В библиотеке есть нечто, странным образом не соответствующее декору моей твердыни. Не желаете ли взглянуть? — предложил Еве Джефри.

Ева последовала за ним в библиотеку, где Джефри показал величайшее из своих сокровищ — картину Сера.

— Хоть мой природный вкус склоняет меня к искусству орнаментальному и чувственному, наилучшим примером которого, без сомнения, является рококо восемнадцатого века, я не сумел устоять перед изысканностью этого образца пуантилизма, — говорил Джефри.

Позднее Ева услышала, что картина была застрахована на двести тысяч долларов.

— Кэрри!

Она повернулась и чуть ли не нос к носу столкнулась с недавним производителем готовых тряпок.

— Вы никогда мне не звоните! — пожаловался Ленни Ли. — А я так ждал вашего звонка.

Керри напряглась от звуков его высокого и скрипучего голоса, от взгляда его глаз-бусинок.

— Разве вам не интересно взглянуть на весенние моды? — Ленни вращал свой бокал между мясистых ладоней. Говорили, он не оставляет бизнеса готового платья, потому что это отличная приманка для женщин. — Если пожелаете что-нибудь купить, я дам хорошую скидку. Давайте встретимся завтра за ланчем, а потом пройдем ко мне.

— К сожалению, Ленни, никак. Ужасно много работы.

— Работа и работа, с утра и до ночи? — голос у него был просто омерзительный.

— Что делать, — Кэрри отвернулась от него.

Король туалетной бумаги Фред Акерман беседовал с французской баронессой, возмещая избыточной жестикуляцией недостаточное знание французского. Его жена Лорин, которая, хотя и жила девять лет подряд летние месяцы на собственной вилле на мысе Ферра, но так и не выучила ни слова по-французски (да и по-английски едва умела связать несколько фраз), стояла рядом, поглядывая на мужа рыбьими глазами.

Кэрри пыталась пройти мимо них, но Фред ухватил ее за руку:

— Сто лет, как не видались, — закричал он, привлекая ее к себе. — А вам я так скажу, — обратился он к баронессе, — зайдите как-нибудь и посмотрите нашу коллекцию. Может, у Джефри коллекция больше, но наша тщательней подобрана, разве нет, Лорин?

— Да, — подтвердила жена, глядя прямо перед собой.

— У нас есть Пикассо, — хвастался Фред. — А недавно мы приобрели новую вещь, мечту коллекционера, верно, Лорин?

— Да.

— Купили Раушенберга, — Фред прямо раздувался от гордости. — И всего за десять тысяч. Даром же! И не подлежит налогообложению — я объявил, что это собственность моего фонда!

— Восхитительно, — сказала баронесса.

— Вам надо посмотреть коллекцию. Скоро мы с Лорин пригласим к себе народ — как только вернемся из Европы.

Баронесса кивнула и, перейдя на французский, извинилась и исчезла в толпе. Фред с Лорин переместились поближе к Ленни Ли, который разговаривал с девушкой в белом парчовом брючном костюме.

Увидев, что Кэрри осталась в одиночестве, Джефри Грипсхолм ринулся к ней.

— Eva est absoleuneut ravissaute! Une vrai ange, nou?[4] — Кэрри поискала глазами Еву и увидела ее в другом конце зала в окружении нескольких мужчин.

Ева выпила целый бокал шампанского, от которого у нее кружилась голова и все нравилось. Она пришла в восторг от собственной уверенности, от собственного остроумия и умения держаться, не говоря уж о комплиментах со всех сторон.

— Вы понимаете или нет, что вы самая привлекательная девушка в городе?

— Как же так, что мы не познакомились раньше?

— Новое лицо — что может быть прекрасней нового лица?

— Не может быть, вы уже год в Нью-Йорке? Я считал, что знаю всех красивых девушек в городе!

А буквально минуту назад всем известный Хай Рубенс, рекламный босс из Голливуда, прямо сказал Еве:

— Ты же должна стать кинозвездой!

Кинозвездой! Слова Рубенса бальзамом влились в Евины уши, и она с трепетом слушала, как он был потрясен ею с первого взгляда, потому что у нее есть стиль, есть именно то, что требуется от «звезды», а уж он-то в этом понимает и когда видит потенциальную «звезду», то способен отличить ее от всех иных прочих!

— Так чем ты все-таки занимаешься? — допрашивал ее Рубенс.

— Я снялась в нескольких рекламных роликах. Они и сейчас идут по телевидению.

Хай Рубенс нетерпеливым жестом отмел ее ролики.

— Не дело. Нужно рекламировать тебя! Статьи в прессе, интервью и прочее. Начать нужно с этого. Вот что, я тебе позвоню. Дай мне твой номер.

Еле сдерживая волнение, Ева продиктовала свой номер телефона.

— Ты прямо-таки рождена для кино, — сказал Рубенс, записывая телефон. — В кино ты по-крупному пройдешь!

Кино! Ева и мечтать не смела об этом. Для нее Голливуд был другим миром, далекой экзотической страной, где актрис открывают в аптеке или импортируют из Англии. И вдруг — этот человек Хай Рубенс, который знает, о чем говорит. И он утверждает, что Ева может стать «звездой», что у нее все есть для этого, что она — новое лицо и именно тот типаж! Ее, Еву, открыл рекламный босс из Голливуда. Ева чувствовала, что вот-вот вступит в новый мир!

Подумать только, она так боялась, так смущалась, когда входила в гостиную Джефри Грипсхолма. Прошло немного времени — и у нее уже уйма приглашений на ленчи и на обеды, ее позвали на три приема, ей предложили купить модные вещи со скидкой, но самое главное, перед ней открывается звездный путь! Ева не могла поверить своему счастью. Наконец-то все происходит так, как она мечтала!

Вскоре Фернандо, филиппинец-дворецкий, подал Джефри знак, Джефри громко захлопал в ладоши, приглашая гостей к столу. Гости гуськом спустились по узкой лестнице в столовую, именовавшуюся у Джефри «пещерой».

На тиковых досках пола был разостлан обюссонский ковер, на стенах красовались рисунки восемнадцатого века. Французское — от потолка до пола — окно открывало вид в сад, где уже был натянут тент для танцев.

Джефри предложил гостям паштет из гусиной печенки и вишисуаз под монтраше 1957 года, баранину по-эльзасски с овощами под шато-отбрион, а на десерт — шоколадный мусс и птифуры под «дом периньон» 1962 года.

Ева слушала рассказы великосветского журналиста о лыжных прогулках в Сен-Морице: прошлым мартом он был ужасно разочарован публикой на горных склонах и в барах.

— Сен-Мориц совсем не тот, что раньше, — жаловался он. — Туда стали ездить не те люди, и курорт погибает.

Джефри поддержал его:

— C'est de la merde, sa me fait chier![5]

Кофе с ликерами Фернандо подал в гостиную. Кэрри подсела на диван, где Ева болтала с Джефри и одним из голливудцев — мужчиной со звериным черепом и дельфиньим ртом.

— Кэрри, я хочу познакомить тебя с Хай Рубенсом, — светским тоном сказала Ева.

Кэрри удивило, что Рубенс счел необходимым подняться на ноги, знакомясь с ней. Правда, тут же выяснилось, что он сделал это не из вежливости, а потому, что собрался уходить. Джефри проводил его до двери. Ева проследила за ними глазами и повернулась к Кэрри:

— Все просто замечательно! Я здесь встретилась с такими интересными и интеллигентными людьми, и все они были милы со мной. И каждый готов мне помогать. Кэрри, я не знаю, как мне тебя благодарить — такие удивительные люди!

Джефри вернулся к ним:

— Клянусь, я без ума от Рубенса, он такой милый, такой левый!

Глава IV

И началась светская круговерть! Уже на другой день Ева обедала с Ленни Ли — он повел ее в «Двадцать одно». Ева восхитилась, когда Ленни сообщил, что ездит на «феррари», почтительно притихла, увидев, как ведут себя официанты с ним: называют по имени и всячески изображают радость по поводу его визита. Правда, Еве не нравился ни его голос, ни манера разговаривать с другими посетителями через весь зал, ни высокомерный тон, которым он отдавал распоряжения. Но зато Ева находилась в ресторане «Двадцать одно», о котором столько слышала, и уже это компенсировало недостатки Ленни.

Потом они отправились в контору Ленни, где Ева выбрала два костюма и два платья, которые он уступил ей по себестоимости. Он был несколько обескуражен, когда, расплатившись, Ева заторопилась по делам: она сказала, что у нее назначена встреча и что вечером она тоже занята.

— Я завтра позвоню, — сказал Ленни, и это прозвучало скорей угрозой, чем обещанием. — Может, перекусим вместе.

В вестибюле здания, где помещалась контора Ленни, Ева отыскала телефон-автомат и позвонила, чтобы проверить свой автоответчик. Ей звонил Хай Рубенс из «Уолдорф-Тауэра». Ева бросилась набирать его номер.

— Девочка, — сказал он, — я все утро накручивал твой номер. А сейчас уже пятый час, и я должен успеть на самолет на побережье. Давай вот что: мчись ко мне, мы с тобой выпьем, и ты проводишь меня в аэропорт!

— Ох, никак! — вздохнула Ева, чуть не плача. — У меня работа в пять.

— Так отмени!

— Невозможно. Коммерческая реклама джонсоновской политуры, осталось шесть претенденток, и я одна из них. В пять будет кинопроба. Это же очень важно!

— Вот как, — в его голосе появилась отчужденность, будто он вспомнил об уйме других дел. — Ну, хорошо, я позвоню, когда снова буду в Нью-Йорке.

Ева повесила трубку с чувством тревоги. Кажется, она опять что-то сделала не так: вчера вечером Хай был просто полон энтузиазма, а сейчас разговаривал с ней совсем по-другому. Жаль, что Ева не послала все к чертям и не поехала к нему.

Но все же она завязала светские знакомства. И, кажется, произвела впечатление: вчера все только на нее и смотрели. Чарлин права: есть в ней, в Еве, нечто уникальное, чего нет в других! Чарлин первая увидела это, а теперь наконец-то и прочие начинают замечать. Ева подхватила альбом, рабочую сумку и побежала на кинопробу. Больше на этот день ничего не было назначено.

Все дела делались в «Черри-гров». В «Голди» постоянно бывало битком набито, шумно, дымно, шел обмен сплетнями, хохмами, смешками. Здесь собирались все, кто в «голубом» мире хоть что-то собой представлял — толклись, здоровались, красовались, знакомились. В «Голди» приходили дизайнеры, хореографы, парикмахеры, хористы, солисты, танцоры и наперебой взволнованно обсуждали постановки, готовящиеся на Бродвее, а за дверьми, по променаду и по пляжу, текли реки юной, крепкой плоти. Рекс был на седьмом небе. «Бич-отель» был полон прекрасных мужских тел. Бронзовые от загара молодые боги прижимали к себе возлюбленных, танцуя под звездами медленные танцы, и соблазнительно подпрыгивали, когда они сменялись быстрыми.

Как раз во время какого-то энергичного танца Рекс высмотрел свою добычу на уик-энд: темноволос, смугл, синеглаз, совершенный образчик мужской сексуальности, одетый в матросские брюки по бедрам и нежно-розовый облегающий свитерок. Один взгляд на это литое тело, от которого так и веяло животной силой, — и Рекс уже не сомневался: он хотел этого парня!

Рекс отметил, что, и тот на него поглядывает — и явно одобряет его внешность. Рекс лишний раз порадовался, что решил надеть свои новые брюки по бедрам, рубашку с пуговичками на передней планке и шейный платок с турецким рисунком от Кардена. Рекс приблизился к темноволосому.

— Привет. Меня зовут Рекс Райан. Я рекламный агент.

— Синджин О'Шонесси, актер.

В глазах его вспыхнул огонек интереса. Конечно, Рекс мог бы и догадаться, что он актер.

— Синджин — какое необычное имя.

— Вообще-то меня назвали Сен-Джон.

— Мне почудился английский акцент или это верно?

— Все верно, я из Дублина.

— Как интересно! Нам с вами явно есть, о чем поболтать, а на следующий танец я могу вас пригласить?

— С удовольствием.

Под крещендо полной намеков музыки их тела дразняще касались друг друга.

— Расскажите мне о ваших ролях, — начал Рекс. — Вы сейчас работаете?

Паскудный, конечно, вопрос, особенно если выяснится, что актер без места.

— Учу роль на замену.

— Что-что?

Оркестр гремел во всю мощь, и Рекс ничего не слышал.

— На замену! В маленьком театрике!

— А! Как называется пьеса?

— «Жаль, что она шлюха». Я готовлю роль брата с кровосмесительными наклонностями!

— Здесь невозможно разговаривать! Пошли ко мне!

Позднее они лежали, распластавшись на кровати, удовлетворенные и счастливые. За спиной Синджина горел ночник, при свете которого он пытался вслух читать из книжечки Йитса.

— Ты прекрасно читаешь, — прервал его Рекс. — И стихи Йитс умел писать. У тебя талант.

— Я и сам это знаю, — согласился Синджин: — Я бы должен играть главные роли на Бродвее.

Рекс повернулся на бок и стал пальцем рисовать узоры на спине Синджина.

— Я надеюсь, ты придешь в театр, когда мне, наконец, выпадет шанс появиться в роли?

— Конечно, обязательно приду, — пообещал Рекс. — Я тоже хотел бы привлечь тебя к работе. У меня есть на примете одна телевизионная роль.

— Да? Что именно? Когда можно взяться за нее?

— Позвони мне на работу во вторник, я уже буду все знать. А пока — иди ко мне, мой красивый, неуемный ирландец!

В Лондоне стояла упоительная погода. Вечера были заняты нескончаемой чередой развлечений: рестораны, бары, клубы, казино. В «Колонии» Долорес проиграла двести фунтов стерлингов.

В «Каса Пепе» Натан отослал обратно бутылку шато-лафита 1963 года, объявив вино недостаточно качественным. Долорес наслаждалась сумятицей, которая последовала, но скоро переключилась на мысли о платьях, уже купленных для нее Натаном, и на предвкушение прочих радостей в будущем.

В Париже они жили в неброско роскошном «Ланкастере», обедали в «Тур д'Аржан» и под звездами в «Лассере», заходили в «Ше Кастель» и «Нуво Джимми» на Монпарнасе, бывали и в «Режин», сходили в «Палладиум» и в «Бильбоке», где гремел оркестр и ослепляла своей раскованностью парижская молодежь. Натан на этом фоне выглядел истинным Мафусаилом. Посещали «Ле пье де кошон», конечно, бывали у «Максима», в «Де магот», во «Флор верт», пили чай с пирожными у «Маркизы де Севиньи» на площади Виктора Гюго.

Но как занудлив, оказался Натан! Нет, тратился он щедро, покупал Долорес туалеты, духи и аксессуары, подарил бриллиантовый браслет и серьги, а потом еще и норковое манто. Как бы ни швырялась она деньгами, он и ухом не вел. Однако никаких других достоинств у него не обнаружилось.

В Риме их ночная жизнь проходила в «Пайпер-клубе» и в «Шейкере», «Иль Пипистрелло», в «Клубе-84», «Кафе Дони», «Кафе де Пари», «Кафе Розатти» и «Тре Скалини».

Днем Долорес тащила Натана на виа Кондотти, где он подписывал чек за чеком, среди прочего и чек на бриллиантовое колье от Булгари, поскольку Долорес сказала, что оно ей просто необходимо, чтобы носить с другими бриллиантами.

Так что тратился он щедро, тут было все в порядке, но не было в нем изюминки.

Достаточно быстро Долорес устала от молчаливости и скрытности Натана, от его загадочных поступков, гипнотических взглядов, приступов отрешенности и почти постоянной апатии. К тому времени, как они добрались до юга Франции, Долорес уже понимала, что каши с Натаном не сварить: он явно выходил в тираж. А на пляже дряблые мышцы Натана производили ужасающее впечатление рядом с бронзовыми телами настоящих мужчин, полных сил и желаний.

К ночи Натан смертельно уставал от солнца и вина. Запахи его тела свидетельствовали о плохом обмене веществ. Натан валился на кровать и сразу засыпал, а Долорес про себя костерила его самого и его холодные, влажные, липкие руки и ноги. Сексуальные заходы Натана были крайне редки — раза два или три за всю поездку. Он взял себе в привычку громко зевать и говорить:

— Умираю, как спать хочется! Может, завтра я и трахну тебя! Наутро он просыпался ни свет, ни заря, безо всяких мыслей о сексе, но с желанием не пропустить утреннее солнышко, которое, по его теории, омолаживало организм.

За это днем Долорес, кипя злобой, вынуждала его подписать больше чеков, чем было нужно даже ей.

В одно прекрасное утро в конце августа, пока Натан заказывал трансатлантические телефонные переговоры, Долорес вышла из «Олд-Бич отеля» в Монте-Карло и отправилась на пляж. Больше всего в эту минуту ей хотелось выцарапать ему глаза.

— Pardon, raadame, mais est-u que vous saves e'heure, par hasard?[6]

Долорес подняла голову — перед ней стоял загорелый мускулистый молодой человек, лет двадцати пяти на вид.

— А по-английски вы не говорите? — спросила Долорес, желая задержать его.

— Ах, так вы не француженка? — голос у него был низкий, бархатный.

— Я из Америки.

Он улыбнулся — зубы у него были ослепительно белые.

— Если вы извините, я уже не один день наблюдаю за вами тут, на пляже, когда вы приходите вместе с вашим отцом. Вы такая красивая, что на вас нельзя не смотреть!

— О, благодарю вас! — Долорес приподнялась на локтях. Солнце жгло ей бедра.

— Я был в уверенности, что женщина такого шарма и стиля должна обязательно быть из Европы, скорее из Франции!

Польщенная Долорес улыбнулась.

— Никогда бы не подумал, что вы американка, — продолжал молодой человек.

Долорес соблазнительно вытянула ноги, ощущая притяжение этого великолепного сексуального инструмента. Она рассматривала его подобранное лепное тело, сильные квадратные ладони, хорошо очерченные ноздри — признак чувственной натуры. И, конечно, она не пропустила абрис мощных гениталий под тугими плавками.

— Я вижу, сегодня утром ваш отец не с вами, — сказал он, имея в виду Натана. — Вы позволите мне присесть?

— Прошу вас!

— Меня зовут Франсуа, — он сел очень близко к ней и, осторожно приподняв ее солнечные очки, заглянул в глаза. — А вас?

— Долорес.

— Долорес! Какое красивое имя — Долорес! Долорес, у вас удивительно красивые глаза. Женщина не смеет прятать под темными очками такие удивительные глаза. Она не должна лишать мир привилегии любоваться такими удивительными глазами.

Долорес одарила его томной улыбкой:

— Именно по этой причине я и ношу темные очки. Хочу сберечь глаза для того мужчины, который сумел бы оценить их по достоинству!

— Вы самая очаровательная женщина на пляже, самая очаровательная женщина во всем Монако в этом сезоне, и вы самая прелестная американка, какую мне приходилось видеть!

Ровно через час они лежали нагишом на узкой кровати в пансионе Франсуа. Как неутомим был этот Франсуа — поджарый, динамичный, полный жизни, как молодой жеребец, одуревший от страсти, и он говорил ей такие упоительные слова по-французски! Какое это имело значение, понимала ли Долорес их смысл, — она упивалась звуками его голоса и музыкой речи!

Долорес и Франсуа изучали любовные повадки друг друга до самого обеда. Одевшись, Долорес достала из сумочки двести франков, вручила их Франсуа и условилась с ним о следующей встрече.

Когда Долорес отыскала Натана на террасе отеля, он был, как всегда, неразговорчив и, как всегда, углублен в «Уолл-стрит джорнэл». Им подали легкий ленч: лангуст, салат и бутылка шабли.

— Хорошо провела время? — спросил Натан.

— Прекрасно, милый, — промурлыкала Долорес.

Долорес не могла оторваться от Франсуа. Безумие: солнце, вино, морской воздух, сладостный климат Средиземноморья — и неудовлетворенность, в которой так долго держал ее Натан. Она жила только в те минуты, когда Франсуа касался ее, входил в нее, дарил ей ощущение полноты жизни и женственности.

Опьянение, ранее не изведанное ею, любовная истома и нежность романтических французских баллад, вплывавших в раскрытое окно. Воздух был напоен запахами сосен, пальм, мимоз и бугенвиллей, кожа была постоянно солоновата на вкус.

Долорес наслаждалась преклонением Франсуа, чувственными радостями, которые она ему дарила, — будто воскресали древние легенды, и она становилась то сиреной-погубительницей, то колдуньей Лорелеей.

И как было странно чувствовать себя сильнее мужчины, знать, что это ты покупаешь его, и набрасываться на него с яростью тигрицы, рвущей свою добычу. Со стариками, такими, как Натан, ей приходилось изображать из себя куртизанку, разыгрывать страсть, которой не было. С Франсуа они менялись ролями, и Долорес испытывала возбуждающий трепет победы. «Ах, вот, значит, что испытывают все эти старцы, — думала она. — Понятно, отчего они готовы так дорого платить!»

По мере того как возрастало ее удовлетворение от Франсуа, росло и ее презрение к Натану Уинстону.

Последняя тайная встреча с Франсуа у Долорес была назначена на день накануне отъезда в Нью-Йорк. Едва открыв утром глаза, она начала представлять себе, как набросится на Франсуа, поглотит его своим телом, всем своим существом. Ни о чем другом Долорес не могла думать. Ей казалось, что в тот день она невероятно долго умывается, еще дольше приводит себя в порядок.

Выйдя, наконец, из ванной, Долорес увидела, что Натан с понурым видом стоит у двери. Под мышкой у него был зажат аккуратно сложенный «Уолл-стрит джорнэл».

— Как насчет автомобильной прогулки? — спросил Натан. — Я бы проехался в Канье-сюр-Мер.

— Мы же ездили туда совсем недавно!

— Тогда поедем в горы.

Что ей было делать? Изобразить приступ головной боли — так Долорес только что сказала, что отлично себя чувствует. Симулировать неожиданную дурноту — так он скорей всего останется при ней и глаз с нее не сведет. Выхода не было, нужно было уступить желанию Натана. Единственная надежда — вдруг удастся урвать хоть немного времени для Франсуа, когда они вернутся в город.

По дороге в Верхний Корниш Долорес показалось, что Натан как-то странно ведет себя, и она даже спросила:

— Что-нибудь не так, милый? Натан по обыкновению отмолчался.

Наконец они добрались до крохотного горного городишки. Склоны гор тонули в яркой зелени и цветах. Натан остановил машину, они вышли и медленно зашагали вдоль дорожной балюстрады. Внизу медленно пробирался вверх по горному склону старый пес. Затянувшееся молчание Натана нервировало Долорес, и она снова задала ему тот же вопрос:

— Что-нибудь не так, милый? Натан резко повернулся к ней:

— Мне все известно о тебе и этом французском жиголо!

— Натан!

— Шлюха! Шлюха!

Лицо Натана было искажено гневом, он явно пытался сдержаться, стискивая ладони, но неожиданно размахнулся и залепил Долорес пощечину.

Долорес с трудом удержалась на ногах.

— Грязная шлюха! На мои деньги покупаешь себе кобелей!

— Сукин ты сын! — завизжала Долорес. — Да кто ты такой, чтобы так со мной обращаться?

— А сама-то ты кто такая? Сучка двуличная!

Долорес уже достаточно овладела собой, и теперь она даже сумела усмехнуться проявлению злобного эгоцентризма. Когда она заговорила, каждое ее слово было как плевок:

— Начнем с того, что, будь ты сам мужчиной, этого бы никогда не произошло!

— Заткнись, мразь!

— Я не заткнусь! — Долорес уже просто орала. — Сначала я скажу тебе всю правду, Натан! Никакой ты больше не мужчина, понял? Ты старик! Старик!

Натан был неузнаваем, его лицо побагровело от ярости, он попробовал снова замахнуться на Долорес:

— Ах ты!.. Замолчи, кому говорят!

Натан тряс ее за плечи, но Долорес упруго сопротивлялась. Вырвавшись из его рук, она поправила волосы и непринужденно произнесла:

— Как мужчина ты больше не существуешь, Натан. Не думаешь же ты на самом деле, будто можешь дать женщине удовлетворение? Такой старик, как ты, — не смеши меня!

Натана била дрожь, он трясся всем телом.

— Такое сохлое дерьмо годится только для оплаты расходов.

Загар, о котором Натан столько заботился, будто стерся с его лица. Долорес раскрыла сумочку, купленную Натаном в «Гермесе», и достала золотую пудреницу, тоже подаренную им. Она внимательно поправляла макияж, будто и не замечая дергающуюся фигуру рядом с собой.

— Старые выродки, — с великолепным пренебрежением продолжала Долорес, — за счастье должны почитать компанию молодых, красивых женщин. А за общение они должны платить. Что, это для тебя новость: женщина расстегивает юбку — мужчина расстегивает кошелек.

Она звонко защелкнула пудреницу и снизошла до взгляда на Уинстона.

— А это означает, мой милый, что ты оплачиваешь все, понимаешь, все мои капризы — и материальные, и плотские. Ясно же, что в сексе ты мне совсем не пара. Уж не пришло ли тебе в голову, что в тех редчайших случаях, когда ты со мной спал, мне это доставляло удовольствие?

Натан бросился на нее, но она так ловко увернулась, что он с размаху ударился о балюстраду и свалился на землю.

Глядя сверху вниз на простертого в пыли Натана, Долорес самодовольно усмехнулась:

— И в любом-то случае, Натан, в чем, собственно, разница между моим поведением и твоим? Я сделала то же самое, что делаешь ты. Ты купил меня, а я купила Себе француза. Подумаешь, дела. Нет уж, Натан, мы с тобой одного поля ягодки.

Лицо Натана приобрело зеленоватый оттенок. «Он действительно болен», — подумала Долорес, наблюдая, как он поднимается на ноги и отряхивает пыль с одежды.

— Я здоровая женщина, Натан, вегетарианский) образ жизни не для меня. Мне нужен мужик, настоящий секс — и много. Чем жарче, тем лучше. Как же ты смеешь возмущаться этим французом?! Да что тут такого? Ты сам знаешь, что, если бы от тебя был хоть какой-то толк, я бы не пошла искать себе другого! Что же теперь ты щеки надуваешь?

— Ты… ты мерзкая сучонка! Шлюха подзаборная! Ты мне еще за это заплатишь!

Натан, спотыкаясь, ринулся к машине. Долорес на миг застыла на месте. Пускай ублюдок дождется ее, она успеет! Старый пердун, пускай вообще спасибо скажет, что она снизошла до него! Ничего, сейчас он поостынет и все будет нормально.

Долорес неспешным шагом двинулась к машине, стоявшей всего футах в пятидесяти от нее. Натан уже сидел за рулем. Она услышала, как он включает зажигание, и ее обдало страхом.

— Натан! — выкрикнула она.

Машина развернулась и умчалась по дороге, оставляя клубы пыли за собой.

Только к вечеру добралась Долорес до Монте-Карло. Ей пришлось несколько часов топать пешком, пока какие-то студенты-немцы не подобрали ее. Сжавшись на заднем сиденье их «фольксвагена», она с мрачной яростью размышляла о бредовых поступках Натана Уинстона. Ну подожди же! Подожди, ты мне за все заплатишь!

Она явилась в отель измученная, растрепанная и очень голодная. В отеле она узнала, что Натан выехал и сдал их номер. Долорес негде было ночевать, маленькая дорожная сумка, та самая, которую она взяла с собой из Нью-Йорка, сиротливо ждала ее в холле. Она понемногу начинала понимать, что произошло: чемоданов, купленных Натаном для нее в «Гермесе», нигде не было видно.

— Где мой остальной багаж? — спросила она у портье.

— Месье увез с собой много чемоданов. Осталась только эта сумка. Месье сказал, что это весь багаж мадам.

Франсуа! Вот кто ей поможет. И побыть в его объятиях — это ж лучшее лекарство для нее!

Долорес прошла в телефонную будку и после нескольких неудачных попыток, наконец, отыскала Франсуа.

— Как жаль, — сказал он, — как жаль, что я сегодня вечером занят.

— Франсуа, ты меня не понял! Эта свинья — он увез с собой все мои вещи, мои бриллианты, все!

— Очень сожалею, — сказал Франсуа бархатным и неискренним голосом.

В трубке послышался щелчок. Еще одно доказательство того, что Долорес всегда отлично знала: нет на свете мужчины, которому можно доверять, если только женщина не за рулем.

Больше переживать конфуз в отеле Долорес была не в силах, она сухо попросила портье вызвать такси и отправить ее в аэропорт. Лучше она там подождет до утра, до своего рейса. Господи, какое счастье, что авиабилет в ее сумочке!

В аэропорту она забилась в самый дальний угол и раскрыла дорожную сумку. Все правильно, так она и думала — там не осталось ни одной вещицы из тех, что ей покупал Натан, — он вытащил все! Все до последнего!

Неожиданно Долорес улыбнулась, сама не зная почему. Возможно, чтобы не разреветься. Она аккуратно закрыла сумку, откинулась в кресле и смежила веки. Она ощутила ласкающее тепло воздуха Ривьеры, запахи сосен, бугенвиллей и солоноватый аромат моря, вслушалась в звуки зала ожидания.

Открыла глаза и осмотрелась. Она была единственной одиночкой в зале. Все остальные держались парочками — либо отправлялись отдыхать, либо возвращались с каникул. Долорес заскрипела зубами.

Только на полпути домой, когда самолет летел над Атлантикой, Долорес сообразила, что так и не узнала, к чему в самом начале их знакомства Натан толковал о ящике Пандоры.

«Какая-нибудь пакость, — подумала она. — Пакость, как сам Натан. Жива не буду, но отплачу мерзавцу. Дойму я этого сукина сына Натана Уинстона!»

Глава V

— Черти бы взяли это Лицензионное бюро! Что они о себе Думают? Нашли кому голову морочить!

— Тихо, Чарлин! Что стряслось? Чарлин была в ярости:

— Рекс, так четвертый же раз за четыре месяца!

— Неужели еще одного подослали?

— Именно, еще одного.

— Расскажи.

— Опытного прислали. Средних лет, хорошей внешности. Начал мне втирать, что ему всегда советовали попробовать силы в рекламе, мол, он хороший типаж. Естественно, я распознала, кто он такой, как только он дверь открыл, но решила поддержать игру. Расспрашивал, где ему заказать себе фотографии, альбом, у кого брать уроки мастерства, покупать шмотки — понимаешь? И все время ожидал, а вдруг я назову кого-то, кто мне выплачивает комиссионные за присыл клиентов! Потом мне надоело, я ему сказала, что мне осточертели оскорбительные заходы Лицензионного бюро. Я ему прямо сказала: у нашего агентства рейтинг — двойное А, и мы получили этот рейтинг заслуженно, так что попросите ваше начальство перестать шпионить за нами!

— Фокус в том, что Лицензионное бюро таки подловило парочку агентств. Их оштрафовали.

— Я все это знаю, Рекс. Но мне до смерти надоело раз за разом отбрехиваться от них. Ладно, извини за истерику. Неделя была тяжелая. Ты чем занят?

— Поисками чудо-женщины.

— Для личных целей?

— Господи, нет! Для коммерческой рекламы.

— Извини.

— Нужна женщина, которая прекрасно играет в теннис, бегает на лыжах, ныряет с аквалангом и укрощает коней.

— Кажется, Кэрри Ричардс умеет что-то из этого списка — не то она плавает, не то в теннис играет. Или, может, она лыжами увлекается?

— А как у нее с верховой ездой?

— Понятия не имею. Верхом, наверное, Долорес Хейнс ездит. Разве она не снималась в Голливуде в вестерне?

— Лапочка, им требуется английская езда.

— В таком случае…

— Мне придется перерыть всю нашу картотеку. Чудо-женщина должна уметь все!

— О, кстати! Посмотри, кто пришел, Рекс.

— Кэрри! А мы только что говорили о тебе.

— Пойдем ко мне, кисуля. У меня для тебя чек за антитараканье средство, которое ты рекламировала.

— Это действительно кстати. Спасибо, Чарлин.

— Вот твой чек, детка. Кэрри спрятала чек в сумочку.

— А за крекеры Кормана еще не пришли деньги?

— Разве я тебе не сказала? Решили шверинизировать.

— Решили — что?!

— Ты уже целый год работаешь, и еще не слышала про шверинизацию?

— Ничего не слыхала.

— Значит, ты ни разу не снималась в рекламе, которую решили сначала опробовать. Обыкновенно что делают — показывают по телевидению, допустим, только на Юге или на Среднем Западе. Смотрят, как народ реагирует на рекламу, покупает товар или нет. Так поступают или с новыми товарами, или в начале новой рекламной кампании. А потиражные за это не платят.

— Увы, — вздохнула Кэрри. — Плохая привычка: я иногда считаю деньги, которых еще нет.

Чарлин всмотрелась в лицо Кэрри. Оно очень осунулось.

— А как ты вообще, кисуля? Я часто думаю о тебе.

— Мне кажется, нормально, Чарлин. Занята работой. Слава Богу, что она есть.

— Держись, моя девочка. Так, а теперь доставай блокнот, потому что на завтра у меня есть кое-что для тебя. Готова? Пиши: зелень Крафта, французская чесночная приправа. Затем — «Зеленый гигант»…

Кэрри торопливо записывала.

— Чарлин, — позвал Рекс после ухода Кэрри, — у тебя никого нет с бурситом руки?

— Сразу не соображу.

— Фирма «ФСС» выдумывает черт знает что. Да, киска, ты не вернула мне должок, помнишь, ты брала у меня мелочь на кока-колу?

— Ну и возьми мелочь из кассы, — буркнула Чарлин, снова берясь за трубку.

— Прекрасная мысль — прийти сюда. Я столько слышал про этот бар.

Кэрри внимательно смотрела в ясные, честные глаза Питера Телботта, на его улыбающееся лицо. Они сидели в баре «Джей Пи Кларк».

— Я бы не попал сюда без вас.

Слова могли бы показаться речью провинциала, но произнесенные Питером, они понравились Кэрри.

— У меня такое впечатление, что здесь бывают все, — засмеялась она.

— Не все.

— Извините, я не хотела показать свою исключительность!

— Извиняю.

Улыбка у него была открытая и искренняя. «Славный, очень славный малый, — думала Кэрри, — мама гордилась бы таким сыном, если бы он у нее был: милым, добрым, подлинным. Чуточку инфантилен и даже внешне еще не вполне сформировался: выглядит, как будто не так давно начал бриться, но духовно зрелый человек. В нем есть что-то основательное. Трубка, которую он курит, выглядит забавной аффектацией, чудачеством, что ли. Но насколько он отличается от мужчин, с которыми мне приходится общаться по делам — прямо глоток свежего воздуха!»

— Я рада, что вы пригласили меня провести вечер, Питер, — сказала Кэрри.

— Я не был уверен, что вы примете приглашение. Трудновато было решиться позвать вас.

— Почему?

— Уж очень вы красивы. Я думал, что у меня ни полшанса нет. Я говорил себе, что вас каждый вечер приглашают наперебой десятки кавалеров, где уж тут втиснуться бедному врачу, уезжающему во Вьетнам по линии Комитета американских друзей!

— Знали бы вы, как далеки от истины ваши предположения! Откуда вам знать, с мужчинами какого рода я общаюсь, — невесело сказала Кэрри. — Вы для меня просто диковина. У меня нет знакомых врачей, особенно идейных врачей, добровольно уезжающих во Вьетнам.

— Есть люди, которые рассматривают это как попытку уклониться от армейской службы, — сморщился Питер.

— Не в вашем случае, я уверена.

— И вы правы. Даже если бы я не был квакером, есть во мне что-то, препятствующее личному участию в войне. В любой войне.

«Хороший он, — думала Кэрри. — Очень хороший, как грустно, что он уезжает. Только мы нашли друг друга, и вот, пожалуйста…»

— Несправедливо, получается, — сказала она вслух. — Едва успели закончить срок интерном и тут же должны уезжать.

— Едешь туда, где ты больше всего нужен. Раз уж ты врач, раз уж ты вошел в число друзей… Раз уж ты человек, в конце концов!

Питер заново раскурил трубку и сделал глубокую затяжку.

— Расскажите о ваших литературных занятиях, — попросил он.

— Жаль, что у нас мало времени. Понимаете, я веду дневники…

— Дневники?

— Ну да. Заношу в блокнот мысли и события, описания, зарисовки характеров, просто впечатления. Но для того чтобы развить это, чтобы выразить мысль полностью, требуется время. Агентство заваливает меня работой, я бегаю с одной встречи на другую и не могу основательно заняться писательским трудом. А очень хотелось бы.

— И вы не можете построить свой день таким образом, чтобы больше принадлежать себе? Когда я был студентом, у меня оставалось очень мало свободного времени, но я все равно писал стихи.

— Стихи? Правда?

— Конечно, писать стихи легче, чем взяться за книгу. Кэрри задумалась.

— Проблема несколько в другом. Я до сих пор не знаю, о чем именно мне хотелось бы написать.

— Но вы делаете карьеру, и выглядит все это очень увлекательно. Это же прекрасно — иметь успех! Только представьте себе, сколько девушек мечтало бы оказаться на вашем месте.

— Им кажется, будто это красивая жизнь. На самом деле все тривиально. Большая часть тебя остается невостребованной. Я иногда с тревогой думаю, что полностью растрачу себя, если не брошу эту работу!

Питер расхохотался от души.

— Никогда! Ваша истинная суть так и светится в вас. Даже если бы вы год прожили в публичном доме, ничего бы в вас не изменилось, вы остались бы собой. Точно так же, как ваша работа не может испортить то, что в вас есть. Вы из хорошей семьи, у вас трезвая головка, и ничто вам не может угрожать, поверьте!

Она ощутила тяжесть в груди. Как было бы хорошо, если бы у них была возможность поближе узнать друг друга. Но нет. Только вчера они познакомились, и уже завтра он уезжает.

Лиловые тени сгустились на грязных стенах небоскребов, высящихся над чумазыми кирпичными домами с садиками на крышах. Ночь полнолуния, и на небе не видно ни одной звезды. Глухую неподвижность воздуха нарушил легкий ветерок, милосердно овеявший их лица. Они в молчании спустились к реке и смотрели на светящиеся отражения, размываемые тусклой водой.

— В нас есть что-то общее, — говорил Питер, — не только потому, что мы из квакеров. Нечто большее соединяет нас.

Боль в сердце Кэрри становилась все сильней. «Как грустно, — думала она. — Как печально, что ничего не может быть».

Глава VI

— Кэрри, дорогая, какое счастье, что я тебя застала дома! — сказала Чарлин. — Ну-ка скажи мне, ты в теннис играешь?

— Играю, — ответила Кэрри, поудобнее берясь за трубку. — Для Уимблдона я, пожалуй, не в форме, но…

— Но по мячу ударить ты можешь? И там подачи всякие и прочее?

— Конечно!

— Прекрасно. Есть для тебя работа — реклама кофе у «Бентона и Боулза». Тебе там надо обратиться к Розали Уолтон. Завтра, в девять сорок пять. Вид должен быть спортивный: свежий воздух, здоровый образ жизни — ну ты меня понимаешь! Ясно?

— Ясно.

— И кое-что еще. В полдень я хочу, чтобы ты занялась шампунем «Хало». Волосы должны быть вымытые и блестящие. Зачешешь наверх. Вид светской девицы, лет двадцати с маленьким хвостиком. Спросишь Билла Кэссиди.

— Есть.

— Записывай дальше. В три будь у Комптона. Они же взяли тебя на рекламу мыла «Люкс», верно?

— Ну да.

— А это будет проба на «Айвори». Постарайся, чтобы досталась тебе. Вид совсем юный, лет так на восемнадцать.

— Есть.

— В четыре тридцать тебе надо быть в «ББД и О». Там речь пойдет о «Пепси», так что ты знаешь, как тебе выглядеть.

— «Образ «Пепси».

— В стиле «Пепси». Ну, тебе не надо объяснять. Да, чтоб не забыть, еще не принято решение по тебе насчет «Пепсодента». Говорят, ты смотрелась чересчур молоденькой. В любом случае, завтра я буду знать, что они там решают. Так, теперь на пятницу. Время я сообщу дополнительно, но речь пойдет о «Нок-земе». Будь готова.

— Буду.

— Решение по кинопробам у Гербера задерживается: Алекс де Паола срочно вылетел на побережье. Обещают решить сразу, как только он вернется. Ну вот, вроде пока все, кисуля. Заходи в контору, не забывай нас.

— Не забуду. — И Кэрри повесила трубку.

Долорес оторвалась от своих ногтей и глянула на Кэрри.

— Ничего себе! А у меня с тех пор, как я вернулась из Европы, всего три собеседования.

— Так всего неделя и прошла.

— Я уверена, что должна получить рекламу «Кемпбелл-супа». И «Драно» тоже. Я именно то, что им нужно. А ты получила рекламу тунца?

— Пока не знаю. Должны сообщить.

— А «Саран рэп»?

— Тоже пока жду.

— Малышка куда девалась?

— Где-то гуляет с человеком, с которым познакомилась у Джефри.

— Слушай, а ты можешь поверить, что она все еще девушка?

— Откуда ты знаешь?

— Она сама мне рассказала. Девятнадцать лет от роду, год живет одна в Нью-Йорке — и девственница! Она у нас великая католичка, я думаю, в этом дело. Как мои ногти?

— Блеск!

— Лак нового тона. Перламутра достаточно, как на твой вкус?

— Более чем.

— Не сумела сегодня договориться о прическе у Рокси, и пришлось самой укладывать волосы. Ничего?

— Отлично выглядят!

— Сегодня у меня каждый волосок должен быть на месте. У Эдмунда большой сбор гостей. Не знаю почему, но я уверена, что именно сегодня поймаю живца. Может быть, ты передумала и все-таки пойдешь вместе со мной?

— Нет, спасибо.

— Ну и пожалеешь.

Долорес трясла руками, чтобы лак побыстрее просох.

— Я тебе не говорила, что вчера вечером случайно натолкнулась на Саймона Роджерса? Знаешь, что он говорит про тебя?

— Что?

— Что ты лесбиянка. Это, конечно, потому, что ты ему дала от ворот поворот. Типично мужские фокусы. Если ты отвергла его, значит, что-то неладно с тобой. Не с ним!

Долорес осторожно сняла пылинку с накрашенного ногтя.

— Не понимаю я Рекса и Чарлин: почему они так мало делают для меня? Все звонки — тебе.

— У нас с тобой совершенно разный типаж.

— Это уж точно! Нам поэтому и мужчины нравятся совершенно разные. Что это за мальчик, с которым ты была вчера вечером?

— Питер Телботт.

— Кто такой?

— Доктор, интерн в больнице. Я с ним познакомилась на заседании Комитета американских друзей.

— У интернов не бывает денег. Держу пари, он еще и в армии не служил.

— Не служил. Отказался из религиозных соображений.

— Ну и кончит тюрьмой. Где ты их только подбираешь. А ты с этим мальчиком уже спала?

— Нет.

— Странно. При твоей любви к этому делу…

— Полегче, Долорес! — огрызнулась Кэрри.

— Какого черта, что я такого сказала?

— Все, хватит!

— Хватит так хватит. Еще голову мне откусишь.

Долорес подсела к зеркалу и стала изучать свое лицо. Франсуа, Ривьера, солнце и море явно пошли ей на пользу.

— Вот так вот, — сообщила она своему отражению. — Что-то сегодня обязательно будет. По-крупному будет!

Двери лифта открывались прямо в квартиру Эдмунда Астора.

— Здравствуйте, здравствуйте! — сморщенный трупообразный человечек встречал гостей, потерянно улыбаясь и сверкая множеством золотых зубов.

— Я — хозяин, Эдмунд Астор. А вы — как вы прекрасны, дорогая, как вас зовут?

«Ослеп, что ли, — подумала Долорес. — Как это он умудрился забыть меня?»

— Долорес Хейнс, — она протянула руку. — Не хотите ли вы дать мне понять, будто не помните меня?

— Конечно, нет, конечно, дорогая, ну как я мог допустить такую оплошность? Вы должны простить меня!

Улыбка Эдмунда была застывшей гримасой, а двигался он, будто каждый шаг мог стать его последним. И все же он делал отчаянные попытки поиграть своими маленькими, тускнеющими глазками.

— Мы с вами еще пошепчемся вдвоем сегодня вечером, — сказал он, намекая сам не зная на что.

Долорес была известна вся подноготная этого Эдмунда. Натурализовавшийся американец, который заработал начальный капитал, тайком продавая Гитлеру боеприпасы. Теперь, в глубокой старости, этот человек получал сполна за былые гнусности в форме бесчисленных болезней, не говоря уж о старческом маразме. Чарлин предупредила Долорес, что Эдмунд всегда был, да и теперь остался жутким жмотом, и польза от него одна: на его приемах можно познакомиться с людьми менее прижимистыми.

Вся квартира была завешана фотографиями поразительно красивых женщин, снятых вместе с Эдмундом в разные годы его жизни, в разных ночных клубах. Чаще всего в «Эль-Марокко». Долорес от вида этих фотографий передернуло так же, как от коллекции Чарлин в агентстве. «Что сталось со всеми этими красавицами? — подумала Долорес. — Где они теперь?»

Она оценила взглядом ситуацию в гостиной. Ни одна из женщин не могла с ней конкурировать. Мужчины собрались обычного для таких приемов типа: старые и непривлекательные, самым молодым — за пятьдесят, другие и того старше. Исключение составлял лишь Джефри Грипсхолм и еще парочка таких же «юношей».

Долорес решила подойти к Джефри.

— Я третьего дня читал в «Гардиан», — говорил Джефри очень смуглому дородному мужчине, — что француженка проводит с любовником двадцать четыре минуты в неделю, в то время как француз тратит двадцать четыре минуты в день — в день! — на то, что газета изящно назвала внесемейными обязательствами.

— Прелестно, правда?

Долорес втерлась в группу мужчин вокруг Джефри, и тот представил ее:

— Мисс Долорес Хейнс! Мистер Костаскантакрополис! — продолжил он, обращаясь к Долорес.

Костаскантакрополис! Ничего себе! Спиро Костаскантакрополис, известнейшая личность, кочующий греческий судовладелец с домами в Афинах и Нью-Йорке, Париже и Лозанне, в Биаррице, Сарденье, Лондоне, Палм-Биче, на мысе Ферра и так далее — до бесконечности.

— Очень рада!

Долорес с особым нажимом тряхнула влажную ладонь Спиро и заглянула ему в глаза, стараясь телепатически внушить ему, что она с превеликим удовольствием прыгнула бы с ним в койку.

Спиро в ответ ухмыльнулся.

— Вы сегодня совершенно во вкусе мадам Рекамье, — заметил Джефри.

Долорес выдала самую обворожительную из своего набора улыбок, направляя ее преимущественно на жирного Спиро, подчеркивая сильное желание познакомиться с ним поближе.

Через минуту Джефри перешел к другой группе, а его место занял Эдмунд Астор.

— Что за восхитительное существо, — прокудахтал он. — Спиро, правда же мисс Мартин восхитительна?

— Хейнс, — поправила его Долорес. — Долорес Хейнс!

— Я непременно должен пригласить мисс Хейнс в мою загородную резиденцию. Мы там можем заняться невероятными вещами. Видите ли, у меня есть хобби — я фотографирую.

— Сейчас этим многие увлечены, — просияла улыбкой Долорес.

— Какой камерой вы пользуетесь? — заинтересовался Спиро.

— «Графлексом», — Эдмунд глаз не мог отвести от декольте Долорес. — У меня поместье, очень большое поместье в графстве Бакс. Я буду счастлив, Дороти, если вы приедете в гости и мы вдвоем займемся фотографированием.

— Было бы очень мило, — согласилась Долорес, всей душой желая, чтобы старый козел отвалил и оставил ее со Спиро.

— Эдмунд, Эдмунд, — позвали с другого конца гостиной. — Вы нам нужны! Мы хотим знать, что вы думаете по поводу…

— Извините, я должен заняться и другими гостями, — сказал Эдмунд. Спиро Костаскантакрополис осмотрел Долорес долгим, нахальным взглядом, оценивая ее без одежды. Она ответила тем же.

— Приятнейший сюрприз — обнаружить здесь такую жемчужину, — заявил Спиро. — Редкую жемчужину, я бы сказал.

— Как это мило с вашей стороны! Ужасно мило!

— Очень хотел бы, чтобы мы еще раз с вами встретились. Я бы хотел пригласить вас отобедать со мной.

— Охотно, — Долорес смотрела прямо в его глаза.

— Жаль, что мы встретились так поздно, я завтра должен лететь в Европу. Можно, я вам позвоню в следующий мой приезд сюда? Я был бы счастлив, если бы вы согласились тогда отобедать со мной.

— Буду тоже счастлива, мистер Костаскантакрополис.

— Зовите меня Спиро.

— Спиро.

Спиро достал ручку и тоненькую записную книжечку, переплетенную в марокканскую кожу с золотым тиснением.

«Оп-па! — ликовала Долорес, диктуя ему номер своего телефона. — Было же у меня предчувствие, что сегодня я должна поймать живца. Главное в жизни — вера в себя! Верь — и весь мир будет твоим. Мои коготки наготове — вот он, живец!»

Рекс запустил руку в нижний ящик стола и вытащил флакон своего любимого одеколона — «Вудьхью» от Фаберже. Вылив несколько капель на ладонь, он провел по лицу и волосам и расчесал тонированные бронзовым локоны. С наслаждением вдохнул ароматный воздух. Он готов. Готов к выступлению на заседании общества «Маттачин», которые проводились по средам. Рекс там был известен как активнейший сторонник отмены закона, запрещающего содомский грех. Более того, сегодня в заседании примет участие и личный гость Рекса — Синджин О'Шонесси. Роман с Синджином продолжался дольше обычного — уже шла четвертая неделя. Рекс был уверен, что его речь произведет на Синджина большое впечатление, и оказался прав. Позднее, за ужином при свечах в Гринвич-виллидж, Синджин просто слов не находил для выражения восторга по поводу ораторских способностей Рекса.

Из ресторана они отправились к Синджину, жившему буквально за углом. Синджин читал стихи, потом заговорил о том, как интересно бывает происхождение слов.

— Английский сейчас переживает период изменений. Слова утратили силу, мы иссушили их первоначальное значение. Нам либо нужны новые слова, либо возвращение привычным словам их первоначального значения и смысла.

— Интересно, — пробормотал Рекс.

Они, испытывая взаимное удовольствие, восторженно смотрели друг на друга.

Синджин подался вперед и с затаенной надеждой спросил:

— Ты скоро узнаешь, какое решение приняли насчет моих кинопроб?

— Завтра же и позвоню им, — пообещал Рекс и в приливе чувств привлек к себе возлюбленного.

Глава VII

Никогда еще не была так прекрасна жизнь Евы. Она знала, что по собственному выбору может проводить время с самыми привлекательными и свободными мужчинами Нью-Йорка. Работа тоже шла хорошо: Ева только что заехала в агентство и получила чек на тысячу двести долларов — потиражные за три новые коммерческие рекламы: за ореховое масло, за жвачку с корицей и за кукурузные хлопья к завтраку. Плюс постоянный доход от рекламы крекеров и плюс работа в модных каталогах. Утомительно, конечно, нестись через весь город ради фотографии, за которую получаешь какие-то сорок долларов, но важно завязать и поддерживать нужные знакомства, тогда иной раз перепадает и спокойная работа долларов на двести в день.

Сейчас получилось так, что главной стала работа в коммерческой рекламе, а не с каталогами. Ева сломя голову бегала по городу, но и зарабатывала больше — и намного больше! После собеседования у Гранд-сентрал ей пришлось бежать на фирму «Эллиот, Унгер и Эллиот» в районе западных Пятидесятых улиц, прямо оттуда — к «Комптону» на углу Мэдисон и Шестидесятой, потом в «МПО» через Парк, потом в «ССК и Б» на стыке Лексингтон и Пятидесятой. Весь день в спешке, а улицы запружены транспортом да еще уйма времени уходит на ожидание по приемным. К концу дня Ева еле переставляла ноги.

Ева по возможности старалась устраивать себе получасовые передышки — особенно перед съемками. Но бывали дни, как сегодняшний, когда она еле успевала перевести дух. Встала в семь, быстро вымыла и накрутила волосы на бигуди, села под сушилку, просматривая свежие журналы мод: «Вог», «Мадемуазель», «Харперс Базар». Необходимо быть в курсе новейших направлений в моде и вообще знать, чем дышат те, кто задает в мире тон. Ева вчитывалась в журналы с завистливым ощущением человека, которого течение жизни слишком долго оставляло в стороне. Она уложила волосы, тщательно сложила в рабочую сумку все необходимое на этот день, взяла под мышку альбом, выскочила на улицу и поймала такси. Ехать надо было в Грей-бар к Джей Уолтеру Томпсону по поводу рекламы Форда.

У Томпсона был такой порядок: сначала ставилась подпись под декларацией о том, что ты свободна от обязательств, которые могли бы помешать рекламе товара, затем составлялся список рекламы с твоим участием, касавшейся товаров данной группы. После этого сразу приступали к делу помощники режиссера — в отличие от других фирм, куда приглашали на короткое время, а заставляли ждать часами да еще в помещении, где и сесть не на что. Джей Уолтер Томпсон гордился своей доброй репутацией, Ева любила работать в этом агентстве, особенно в утренние часы, когда подавали кофе и она чувствовала себя как дома.

У Томпсона Ева была в девять тридцать. К десяти ей нужно было быть в другой фирме, которая собиралась рекламировать средство для укрепления ногтей. Туда можно пройти и пешком — всего несколько кварталов, до угла Пятидесятой и Сорок пятой. Она поговорила с режиссером, который препроводил ее к представителю фирмы, размещающей рекламу. Тот пришел в восторг от пробных фотографий и обещал звонить. Ева уже пошла было к двери, но он задержал ее, схватился за телефон и заговорил с каким-то Джимом.

— Минутка-другая у вас найдется? — спросил он Еву. — Могу предложить кофе!

— Спасибо, с удовольствием, — согласилась она.

Он вызвал секретаршу, распорядился подать кофе на троих.

— Джим тоже выпьет, — объяснил он. — Джим пишет текст для этой рекламы.

Секретарша с кофе и Джим появились одновременно. Не обращая внимания на кофе, Джим сразу углубился в Евин альбом.

— Отличные фотографии, — одобрительно кивал он.

Ева украдкой посмотрела на часы. Десять сорок пять. В одиннадцать пятнадцать ей назначена встреча в «Норман Крейг и Кюммель» — реклама Херца. Если она опоздает туда, то будет потом опаздывать и на все остальные встречи, а у нее расписан весь день!

— А другую прическу вы можете носить? — спросил Джим.

— Какую угодно. На фотографиях я причесана в разных стилях.

— Давайте-ка посмотрим, — предложил Джим и в глубокой задумчивости сунул палец в рот.

Ни на миг не забывая, что опаздывает, Ева выполнила просьбу — шанса получить рекламу средства для укрепления ногтей тоже не хотелось упускать. Она достала из рабочей сумки щетку для волос и зачесала волосы наверх. И Джим, и представитель фирмы расплылись от удовольствия.

Ева достала шиньон и закрепила его на макушке. Улыбки сделались еще шире.

Ева убрала щетку и шиньон обратно в рабочую сумку и пятерней распр