/ / Language: Русский / Genre:nonf_biography / Series: Жизнь замечательных людей

Наполеон, или Миф о «спасителе»

Жан Тюлар

Настоящая книга является на сегодняшний день, пожалуй, самой известной монографией в зарубежном наполеоноведении, ее автор — профессор Сорбонны, президент общества «История Парижа» и Института Наполеона — крупнейший исследователь Великой революции и Империи. Под его руководством был издан уникальный Словарь Наполеона (1987). Блестящее исследование Жана Тюлара является классикой исторической мысли. Русский перевод книги подготовлен доктором филологических наук А. П. Бондаревым. Научное редактирование осуществлено доктором исторических наук, профессором А. П. Левандовским. Издание снабжено большим количеством интереснейших иллюстраций. Издание третье Перевод доктора филологических наук А. П. Бондарева Вступительная статья, научное редактирование, подбор иллюстраций доктора исторических наук, профессора Г. П. Левандовского. Ouvrage publié avec l'aide du Ministère français chargé de la Culture — Centre national du livre Издание осуществлено при поддержке Министерства культуры Франции (Национального центра книги) © Librairie Arthème Fayard, 1987 © Бондарев А. П., перевод, 1996 © Левандовский А. П.

О ЖАНЕ ТЮЛАРЕ И ЕГО КНИГЕ

Жизнь и деятельность императора Наполеона I, великого полководца и реформатора, хорошо знакомы русскому читателю в первую очередь благодаря неоднократно переизданным прекрасным монографиям Е. В. Тарле и А. 3. Манфреда. (Кстати, книга Е. В. Тарле впервые вышла в 1936 году именно в серии «Жизнь замечательных людей».) Без сомнения, обе эти работы заслуживают того, чтобы их еще и еще переиздавали. Однако со времени их написания прошло много лет: даже значительно более поздняя книга Манфреда впервые была опубликована в 1972 году и в последующих изданиях не претерпела серьезных изменений. Кроме того, обе монографии написаны в советский период, и, следовательно, при всем желании авторы не могли избежать обязательных для того времени идеологических штампов. А главное, с той поры обнаружены десятки ранее неизвестных источников, разработаны новые концепции, которые позволяют по-новому оценить деятельность этого великого императора. Понятно, что книга Тюлара обладает рядом несравненных преимуществ. Ведь, помимо прочего, автор имел доступ к уникальным документам и работал во всех архивах, которые содержат сведения, касающиеся Наполеона и его эпохи.

К счастью, имя Жана Тюлара небезызвестно массовому читателю: в 1993 году на прилавках книжных магазинов появился и быстро был распродан перевод его книги «Мюрат». У своих же соотечественников, равно как и у специалистов-историков разных стран, Тюлар давно пользуется заслуженной славой. Маститый ученый, профессор Сорбонны, член ряда научных обществ и учреждений, увенчанный многочисленными национальными наградами, лауреат многих премий, автор большого числа монографий и научно-популярных трудов, Жан Тюлар является в настоящее время, пожалуй, крупнейшим в мире знатоком наполеоновской эпохи. Не станем здесь перечислять его научные работы по этому периоду, скажем лишь, что он обессмертил себя прежде всего изданием первого критического собрания литературных и военных сочинений Наполеона, а также уникальным «Словарем Наполеона», являющимся, по существу, энциклопедией, в которой отражены различные стороны экономической, политической, административной, военной, общественной и частной жизни Франции периодов Революции, Консульства и Империи (1789–1815 годы).

Книга Тюлара «Наполеон, или Миф о "спасителе"», представляется, впрочем, произведением совершенно иного рода. Изданная впервые в 1977 году как «livre de poche» (карманное издание), она отличается по своему объему, стилю и характеру от других работ этого автора. Написан «Наполеон» удивительно емко и лаконично, так что подчас о значительном событии или персонаже упоминается лишь вскользь, но в то же время здесь воссоздана целая эпоха истории Франции и подробно показывается роль ее главного деятеля, «спасителя», как отчасти серьезно, отчасти иронически величает его Тюлар. Новый «Наполеон», таким образом, это не столько биография великого человека, сколько попытка осмыслить и синтезировать мощный пласт национальной и международной истории в самых различных ее аспектах. Так, несмотря на сжатость изложения, Тюлар рассматривает экономику Франции по отдельным регионам (что обычно не делалось в работах подобного рода), останавливается на развитии культуры, детально обследует достижения в области литературы и искусства, приводя подчас статистические и иные данные, неизвестные предшествующей историографии. Столь же оригинальна и система «Примечаний» автора, которыми он завершает каждую главу и в которых дается не только подробнейшая библиография, но и освещение спорных вопросов с позиций нашего времени[1]. Что же касается общей концепции Тюлара, то она отличается предельной четкостью и логичностью, которая, впрочем, до конца постигается лишь после прочтения всей книги.

Как мы уже указывали, книга Тюлара полностью называется «Наполеон, или Миф о "спасителе"». Кого же, от кого и как «спасает» Наполеон? Поначалу представляется: всю нацию; спасает от тупика, в который зашла Директория, от развала экономики, от ущербности внешнеполитического положения.

Но постепенно начинает вырисовываться то, что прежде дается лишь подтекстом: нет, не всю нацию «спасает» Наполеон, он ничего не сделал для рабочих, бедняков предместий, «санкюлотов» революции, которых термидорианцы и Директория загнали в угол; спасает он только верхушку собственников, «нотаблей» («значительных», «избранных»), как величает их автор, причем спасает как раз от этих самых «санкюлотов»! В «Заключении» Тюлар уже без обиняков объявляет своего героя спасителем дельцов и богачей от революции: «Создание империи имело своей главной целью установление диктатуры общественного спасения в интересах толстосумов от Революции. "Спасителя" сослали писать мемуары в наказание за то, что он посмел забыть об этом и возомнил себя родоначальником династии правителей Европейского континента». Яснее не скажешь. И далее, чтобы у читателя уже не оставалось ни малейших сомнений, Тюлар выстраивает шеренгу последующих «спасителей», которым проторил дорогу Наполеон; сюда попадают Кавеньяк, Наполеон III, Тьер, Петэн и де Голль. (Русскому читателю, пережившему своих «спасителей» от Ленина до Ельцина, эта мысль Тюлара особенно близка и понятна.)

Да, Наполеон Бонапарт сделал ставку на крупную буржуазию, создал все условия для ее сказочного обогащения (отсюда, в значительной мере, его завоевательные войны), но в конечном счете не преуспел, ибо «главная добродетель буржуазии — неблагодарность, а главный недостаток — трусость». Пока все шло гладко и новые завоевания открывали новые рынки «нотаблям», а за счет ограбляемых народов они набивали мошну — все было хорошо, и они терпели и даже прославляли «спасителя». Но как только начались первые осечки в его внешней политике, союз был нарушен. Пытаясь что-то противопоставить начинавшим фрондировать «нотаблям», «спаситель» создал новое дворянство и своим вторым браком попытался войти в семью европейских монархов. Но из этого ничего не вышло: создание имперского дворянства лишь обозлило «нотаблей», а европейские монархи не приняли «безродного выскочку» в свою среду. Для «спасителя», как намекает автор, оставался лишь один (впрочем, гипотетический) выход: в период Ста дней прибегнуть к помощи все тех же «санкюлотов», которые были готовы эту помощь оказать; но на такое Наполеон не пошел и не мог пойти в силу своих социальных позиций. Он, правда, попробовал, как и в начале своей карьеры, выступить от лица «всей нации», но попытка оказалась неудачной, поскольку даже теперь он, по существу, остался верен тем самым «нотаблям», которые его предали. Так, по Тюлару, вырисовываются основные причины краха и падения

Наполеона, и здесь никто не сможет отказать исследователю в тонкости проникновения в источники и в зоркости художника. Но при этом нельзя не заметить попутно одного обстоятельства, которое в первый момент настораживает, а иного неподготовленного читателя может повергнуть в недоумение. Тюлар в ходе повествования часто как бы противоречит сам себе, давая противоположное освещение одного и того же факта или явления. Так, с одной стороны, Наполеон умело руководит экономикой («дирижизм»), с другой — проявляет полное ее незнание; он — сторонник технического прогресса и одновременно страшный консерватор; он тонко рассчитывает свои ходы в религиозной политике и попадает с нею впросак; он малообразован, не любит книг, вплоть до того, что в дороге выбрасывает их из окна экипажа, и в то же время зорко следит за новинками, поощряет писателей, заботится о национальном образовании. Внимательно вчитываясь в текст, вскоре замечаешь: все эти противоречия — кажущиеся. В отличие от других авторов Тюлар не желает писать своего героя только белой или черной краской; как объективный исследователь, он тщательно выискивает и взвешивает все pro et contra, чтобы в конце концов собрать их в единый образ; сходной же цели служит и то, что о многих событиях (например, об отношениях с папой, испанских просчетах и многом другом) Тюлар упоминает дважды и трижды, в различном контексте несколько иначе оценивая одни и те же обстоятельства.

Не меньшее внимание уделяет Тюлар внешней политике Наполеона и его военным кампаниям. В книге о них говорится органично и достаточно полно, учитывая общий конспективный характер работы. Многие кампании и отдельные сражения разрабатываются иногда даже слишком подробно (например, испанская авантюра, ряд сражений в первом итальянском походе и др.). И здесь автор высказывает мнения, зачастую противоречащие установившимся в исторической литературе. Так, высшей точкой внешнеполитических успехов Наполеона, пиком его Империи, Тюлар считает 1807 год, в то время как в большинстве работ других ученых, в частности в многотомном труде Мадлена (так же, как и у Тарле), кульминацией могущества французского императора считается канун похода в Россию — 1810–1811 годы. Точно так же, вопреки мнению предшествующих историков, главной ошибкой и причиной военной катастрофы Наполеона Тюлар считает не войну 1812 года и разгром Великой Армии в России, а неудачу в Испании. Если с первым из этих утверждений можно согласиться, то второе представляется недоказуемым и даже парадоксальным. Подобное же неприятие вызывает и недооценка личности и действий Александра I, в решениях которого Тюлар усматривает прямое влияние Талейрана, побуждаемого стремлением обеспечить интересы французской буржуазии. Нельзя согласиться и с пренебрежительным отношением к Кутузову, которого автор величает «больным стариком» и явно недооценивает, словно забывая, в частности, что именно обдуманные действия Кутузова обеспечили изменение обратного маршрута армии Наполеона, которое и привело к ее разгрому. И уж коль скоро мы заговорили о сомнительных моментах концепции автора, нельзя не упомянуть, что он снижает значение заговоров против Наполеона, которые в начале содействовали утверждению его диктатуры (Арена и другие), а в конце — его падению (заговор Мале). Что касается последнего, то Тюлар хотя и нащупывает его основу (не «одиночка», как считали раньше), но не раскрывает этого положения, в то время как русским исследователем Д. М. Туган-Барановским давно доказано, что это была внушительная организация («филадельфы»). Не может также не удивить, что Тюлар и словом не обмолвился об истинных обстоятельствах смерти Наполеона, хотя в современной историографии почти безусловно доказано, что император стал жертвой отравления.

Впрочем, все эти частности ни в коей мере не умаляют ценности книги Тюлара.

В заключение — два слова о хронологии и библиографии. В качестве основы для нашей хронологической таблицы взята значительно сокращенная таблица Тюлара. Что же касается библиографии, то из безбрежного моря трудов о Наполеоне нами указаны лишь важнейшие русскоязычные работы преимущественно последних лет издания. В составлении библиографии деятельное участие принял П. Кузнецов. С полной библиографией на французском и иных языках можно познакомиться по оригиналу книги Тюлара, а также в его превосходном «Dictionnaire Napoléon», Paris, 1987.

А. П. ЛЕВАНДОВСКИЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Для историка, занимающегося Наполеоном, быть переведенным на русский язык — немалая честь. Ибо Россия занимает второе, после Франции, место по числу историков, изучающих эпоху Империи. И это несмотря на то, что научные контакты между двумя странами долгое время были затруднены, особенно после ухода из жизни Е. В. Тарле.

Разумеется, то, как видят Наполеона французы, не во всем совпадает с тем, как к нему относятся в России. Для военных историков Франции битвы при Эйлау и под Москвой (Бородино) — победы Великой Армии. Задаваясь вопросом, почему отступление Наполеона в 1812 году обернулось катастрофой, они ссылаются обычно на морозы, а не на казаков и партизан. Можно еще указать на несовпадение взглядов и на природу могущества Наполеона. И хотя гений Толстого широко признан во Франции, его влияние на отношение к личности Наполеона незначительно.

Предлагаемый читателю «Наполеон» написан профессором Сорбонны, который работал во французских, немецких и итальянских архивах и прочитал все труды и статьи, указанные в библиографии[2]. Следовательно, книга эта содержит объем сведений, часть которых, возможно, все еще неизвестна в России. Зато вышеназванному профессору могут быть незнакомы некоторые достижения русской исследовательской мысли. Складывается идеальная ситуация для диалога. Предлагаю его начать.

Жан Тюлар

Через пятьдесят лет историю Наполеона придется писать наново каждый год…

Стендаль. Жизнь Наполеона

Введение

ВЫБОР

В финале оперы «Волшебная флейта», обрекая в Храме Солнца легионы Королевы ночи на поражение от полчищ Сарастро, Моцарт за несколько месяцев до смерти пророчит победу «Разума» над мракобесием. Мы в 1791 году, Французская революция в разгаре, однако до торжества «Разума» все еще далеко.

Спустя десять лет, когда творение Моцарта наконец-то впервые замучало на парижской сцене, казалось, что триумф новых идей не за горами, но много ли тех, кто, аплодируя «Флейте», превратившейся в «Мистерию Изиды» (либретто Мореля, аранжировка Лашнита), узнал в Сарастро генерала Бонапарта, ставшего первым консулом Республики и последним оплотом завоеваний Революции?

Уникальное сочетание личных качеств и политической конъюнктуры. С одной стороны — мечтательный и рассеянный офицер с психологией изгнанника, с мыслями о самоубийстве и неизбывной тоской, снедающей его в странствиях по гарнизонам, с другой — Революция или, скорее, Революции[3], принимая во внимание множество стоявших перед ними задач. Как заметил еще Шатобриан, именно дворяне нанесли первый удар по обветшалому зданию монархизма. Воспользовавшись финансовым кризисом, они посягнули на принципы абсолютизма. Такова была более или менее осознанная цель, стоявшая перед Генеральными штатами. Реванша Фронды, конца политических унижений, возвращения к основополагающим нормам жизни, сформулированным еще в «Мемуарах» кардинала де Реца, а затем в поздних творениях Фенелона, — вот чего в глубине души жаждало либеральное дворянство, вдохновляясь великими лозунгами слишком поверхностно понятых просветителей, а также американской Войны за независимость, в которой приняли самоотверженное участие такие люди, как Лафайет и Ноайль, или брошюрами такого заурядного мыслителя, как граф д'Антрег. Четырнадцатое июля и Великий Страх смели последние иллюзии. Зло, неосмотрительно выпущенное из ящика Пандоры, расправилось с потомственным дворянством, упразднило титулы, уничтожило феодальные привилегии, конфисковало поместья.

Поднималась новая волна. На смену Фронде пришла Жакерия. Неорганизованное движение крестьянства, некогда обреченное на поражение, вновь охватывает огромную территорию Франции, принимая невиданные доселе формы и переходя от стихийного бунта к революции. Пробуждается сознание. В наказы третьего сословия вносятся конкретные требования: отмена феодального строя и передача земли в частную собственность. Ревизия поземельной росписи, затеянная погрязшим в долгах дворянством, сыграла роль катализатора. При этом политические лозунги поражают своей незрелостью. Несмотря на пресс налогов и тяжесть барщины, восстают не против короля, а против сеньора. Революционная активность быстро сходит на нет: ночь 4 августа, декреты, упраздняющие феодальный строй, распродажа церковного имущества, рост цен, обгоняющий арендную плату, повышение, хотя и менее стремительное, оплаты труда батраков, зарегистрированное в отдельных регионах страны, — все это превратило французское крестьянство, по крайней мере известную его часть, в консервативную массу, приверженную, разумеется, революционным завоеваниям, однако уже готовую рекрутировать из себя батальоны, способные подавить пролетарские восстания XIX века.

Король вполне мог бы опереться на таких крестьян в борьбе с фрондирующим дворянством. Так оно и случилось бы, будь на троне Людовик XI или Людовик XIV. Людовику XVI явно недоставало авторитета, в дополнение к его репутации скептика и жуира. Кое-кто воспользуется кризисом деревни: мелкие собственники или, во всяком случае в тот период, — часть буржуазии. Рантье, государственные служащие, купившие свои должности, торговый флот, индустрия предметов роскоши понесли неисчислимые издержки. Как тут не вспомнить папашу Гранде?

«Когда Французская республика пустила на продажу в Сомюрском округе земли духовенства, бочар Гранде, которому было тогда сорок лет, только что женился на дочери богатого торговца досками. Имея на руках собственные наличные средства и приданое жены, Гранде отправился в столицу округа, где благодаря двумстам дублонам, врученным его тестем неподкупному республиканцу, ведавшему распродажей национального имущества, приобрел за бесценок, если и не вполне законно, то законным порядком, лучшие виноградники округа, старое аббатство и несколько сдаваемых в аренду ферм. В политике он покровителъствовал бывшим аристократам и все свое влияние употребил на то, чтобы не допустить распродажи имений эмигрантов, в коммерции он поставил республиканским армиям пару тысяч бочек сухого вина и сумел добиться, чтобы ему заплатили за них великолепными, принадлежащими одному женскому монастырю пастбищами, приберегаемыми в качестве козырного аукционного лота. При консульстве курилка Гранде сделался мэром, мудро правил, а собирал виноград и того лучше, в эпоху Империи он превратился в Господина Гранде».

Такие Гранде наводнили провинцию, но если где спекуляция на армейских поставках и обесценивающихся ассигнатах и приобрела невиданный размах, так это в Париже. Дворянство хиреет, приходит царство нотаблей. Возникает новая буржуазия, та, что сумела за время инфляции прибрать к рукам национальное имущество или заполучить государственные заказы, та, что пролезла в административные органы или освоила юриспруденцию, наконец, та, что, освободившись от гароты корпоративных ограничений, взялась под сенью политики протекционизма, проводимой Директорией, за создание мастерских и мануфактур.

Чего хотела буржуазия в 1789 году? Сиейес сформулировал ее требования в своем знаменитом памфлете «Что такое третье сословие?». Более лаконично они были определены в нескольких приписываемых Наполеону словах: «Удовлетворение тщеславия; свобода была лишь предлогом». Феодальная реакция, перекрывшая или, точнее, грозившая перекрыть буржуазии доступ в ряды дворянства, превратила ее, поднимающуюся в неудержимо развивающейся стране, в силу, враждебную старым социальным институтам. Впрочем, зачинщики далеко не всегда выигрывали в результате падения старого режима: нередко буржуазная собственность XVIII века гибла под обломками феодализма. И все же буржуа и крестьянин, что неоднократно подчеркивалось, — союзники в борьбе с феодализмом. Они вышли из нее победителями и как бы единомышленниками. Не символизировали ли они движущие силы и вдохновенный порыв этой борьбы?

Особняком стоит четвертая сила: городской пролетариат. Поначалу голод и безработица выбрасывают на улицы городов (прежде всего Парижа) ремесленников, подмастерьев, прислугу, поденщиков. Малочисленность крупных предприятий, патриархальные формы цеховых отношений, сближавших хозяина и работника, предотвращали возникновение острых социальных конфликтов. Мысль о забастовке не распространялась за пределы торгового дома или на худой конец — корпорации. Вдохновленные идеями Руссо, социальные устремления ограничивались кругом «мелких производителей и мелких лавочников». Санкюлоты мечтали о некоем «всемирном патронате». Городской пролетариат стал тараном революционного террора. Вместе с тем, озабоченное необходимостью обеспечить зарождающуюся промышленность дешевой рабочей силой, Учредительное собрание принимает 14 июня 1791 года закон Jle Шапелье, запрещающий организацию рабочих союзов. Упразднение цеховых организаций привело к усилению эксплуатации детского труда. Стремясь к поддержанию порядка и упрочению гарантий частной собственности — своей, кровной, — термидорианцы также торопятся разоружить предместья. Движение санкюлотов было подавлено новой буржуазией при полном попустительстве крестьянства.

Совершив государственный переворот, Бонапарт провозгласил: «Революция — это я», — и тут же опроверг себя: «Революция завершилась».

Завершить Революцию! Об этом мечтали 5 августа 1789 года, и во времена Учредительного собрания 1792-го, и тогда, когда Конвент славословил «Верховное существо», и тогда, когда голова Робеспьера скатилась в корзину. Завершить Революцию можно было тремя способами: восстановив монархию и аристократию (во главе со старой или новой династией), закрепив завоевания буржуазии и крестьянства, удовлетворив требования парижских санкюлотов. Возврат к прошлому, упрочение настоящего, подготовка будущего.

Наполеоновская авантюра — выбор, на который Бонапарт отважится только в 1799 году.

Соотношение сил

Октябрь 1799 года. Судьба Революции все еще не решена. В вандемьере и фрюктидоре роялисты едва не пришли к власти. Правда, их партия раскололась на конституционалистов и ярых монархистов, сторонников возвращения к старому режиму, сгруппировавшихся вокруг графа д'Артуа — брата Людовика XVIII. Их позиции по-прежнему прочны на западе и юге. Похоже, реставрация неизбежна, но когда она произойдет? И в какие выльется формы?

Слева — неоякобинцы. Они одержали победу на выборах VI года благодаря ремесленникам и лавочникам, своим сторонникам, составлявшим большинство городского населения. Директория аннулировала результаты голосования, однако якобинцы вновь завоевали большинство на выборах VII года. Они весьма влиятельны в Совете пятисот, несколько менее — в другой палате законодательного корпуса — в Совете старейшин. Их программа, хотя и более умеренная в сравнении с программой бабувистов, часть которых примкнула к ним по-еле поражения Гракха Бабефа, все же сближает их со вчерашними «террористами»: они требуют режима более демократического, чем тот, который узаконен действующей с 1795 года олигархической конституцией, нападают на уклоняющихся от присяги Гражданской конституции священников, наконец, призывают к укреплению законодательной власти в страхе перед наступлением Директории. Возобновившаяся в 1799 году война и сокрушительное поражение, которое потерпела в ней Франция, позволили им провести закон о заложниках, предусматривающий ответственность родителей эмигрантов за преступления, совершенные против должностных лиц, а также решение о принудительном займе, налагаемом на толстосумов. Поддерживаемые такими генералами, как Бернадот, Журдан и Ожеро, неоякобинцы тем более влиятельны, что объединяют вокруг себя всех недовольных. Однако, будучи скорее коалицией, нежели партией, они обнаруживают недостаток сплоченности. Наконец, упрочение внешнеполитического положения страны, ставшее возможным благодаря победам Брюна в Бергене и Массена в Цюрихе 26 сентября 1799 года, еще больше подрывает их позиции, делая непопулярной проповедуемую ими политику террора. Фуше, возглавивший в августе департамент полиции, без труда перекрыл кислород якобинскому обществу, именовавшемуся «обществом конституционалистов», еще совсем недавно наводившему ужас на Директорию. Тем не менее неоякобинцы по-прежнему пользуются ощутимой поддержкой армии и администрации.

Так что же, конституционная монархия или Республика без страха и упрека?

Так называемые «термидорианцы», эти ветераны революционных собраний, пришедшие к власти после падения Робеспьера, все эти Сиейесы, Камбасересы, Мерлины, Фуше, Кинеты и им подобные не хотят ни реставрации (большинство из них голосовало за казнь Людовика XVI), ни «анархии», ибо они отражают интересы нуворишей, нажившихся на распродаже национального имущества. Отдавая себе отчет в собственной непопулярности, являющейся следствием злоупотребления властью и абсолютного безразличия к народным нуждам, они удерживают бразды правления лишь благодаря не вполне законным действиям, устраняя принявших участие во флореальском антиякобинском перевороте роялистов на основании декрета о ротации двух третей состава Собрания, жертвуя при необходимости теми из них, кто в наибольшей степени скомпрометировал себя. Баррас, человек Директории со дня ее основания, — символ всех компромиссов, которыми запятнали себя термидорианцы.

Цели термидорианцев абстрактны (их вполне устраивает буржуазная республика), зато социальная опора более чем конкретна: «толстосумы», все те, кто неминуемо проиграет как в случае реставрации, так и в случае реванша «подведенных животов». Вдобавок они подразделяются на два лагеря. В Директории, осуществляющей исполнительную власть, генерал Мулен и бывший министр юстиции эпохи террора Гойе — сторонники действующей конституции. Сиейес со своей неразлучной тенью Роже Дюко, напротив, презирает не им составленную конституцию. А так как по закону внесение в нее каких-либо изменений возможно не ранее чем через девять лет, бывший аббат вынашивает мысль о скрытом военном перевороте. Не случайно он обратился с этим предложением к генералу Жуберу незадолго до его гибели при Нови 15 августа 1799 года. Для проведения задуманной акции Сиейес заручился поддержкой представителей «французской интеллигенции», потомков «просветителей», таких, как Дону, Кабанис, Деститут де Траси, Гара и деятелей типа Вольнея, сотрудничавших с ним в Национальном институте наук и искусств, основанном термидорианским Конвентом на базе упраздненных академий. Пятый директор, Баррас, проявляет нерешительность. Его подозревают в симпатиях к роялистам и даже орлеанистам. Симпатиях, которые приписывались и Сиейесу в то время, когда еще не считалось, что он работает на «иностранного принца»[4].

Помимо этих разногласий еще два обстоятельства ослабляют позиции Директории: чудовищное экономическое положение и военная катастрофа, обрушившаяся на страну в результате возобновления войны на континенте.

Положение на фронте настолько серьезно, что директора подумывают об отзыве единственного непобежденного генерала, Бонапарта, посланного в Египет под предлогом подготовки плацдарма для захвата английских колоний в Индии, а в действительности — для того, чтобы избавиться от неугодного Директории лица. 18 сентября 1799 года было даже составлено письмо, однако весть о победах Брюна и Массена сделала ненужной его отправку. Тут-то и стало известно о возвращении Бонапарта.

Это событие сразу изменило сложившуюся ситуацию. Гойе совершенно справедливо отмечает в своих мемуарах, что генерал Бонапарт, прославившийся победами в Италии и Египте, довольно быстро сплотил вокруг себя «всех обездоленных и недовольных».

Роялисты не замедлили устремить к нему свои тайные упования. Умеренные увидели в нем потенциального президента буржуазной республики. Даже якобинцы, если верить «Мемуарам» Журдана, считали, что Бонапарт способен отвести угрозу государственного переворота, замысленного Сиейесом, которого Брио выдал Совету пятисот. Идеологи обратили внимание на то, что Бонапарт был избран в Институт до своей экспедиции в Египет, а Баррас напомнил о протекции, которую оказал молодому генералу в начале его карьеры.

Все это означает, что, веря в свой авторитет, которым общественное мнение всегда наделяет удачливых генералов, не сомневаясь в преданности армии (возможно, все-таки сильно преувеличенной), Бонапарт оказался в положении арбитра.

А так как личные интересы и трезвый реализм предписывали ему в 1799 году, несмотря на господствовавшие в стране монархические настроения, отодвинуть опасность реставрации, неминуемо чреватой гражданской войной, он мог выбирать между правительством общественного спасения, опиравшимся на якобинцев (хотя и оставивших после себя безрадостные воспоминания), консолидацией режима Директории и государственным переворотом, о котором мечтал Сиейес, в надежде переписать конституцию в угоду «толстосумам».

К какому лагерю примкнуть?

9 октября 1799 года Бонапарт высадился в бухте Сан-Рафаэль. Его появление, и это неудивительно, вызвало огромное любопытство толпы, благодаря которому корабль был избавлен от карантина, обязательного для всех морских судов, прибывающих с востока.

В полдень Бонапарт ступил на французскую землю. Через шесть часов он уже стремительно продвигался по дороге на Париж. Надо было действовать без промедления, чтобы предупредить какое-нибудь непредвиденное решение Директории, которая могла выдать его возвращение за дезертирство. Здесь важен был эффект неожиданности. Но его-то как раз и не было. Уже 10 октября новость облетела Париж. Однако в конечном счете промедление пошло Бонапарту на пользу. В Авиньоне он воочию убедился, какую популярность принесла ему далекая и загадочная экспедиция в Египет. «Скопилось несметное множество народа. При появлении великого человека восторг достиг апогея, воздух сотрясали возгласы и приветствия: "Да здравствует Бонапарт!", толпа и крики сопровождали его до самой гостиницы, где он остановился. Это было поистине впечатляющее зрелище». Чем объяснить такое воодушевление? «Отныне на него стали смотреть как на человека, призванного вызволить Францию из того кризиса, в который ее ввергло беспомощное правление Директории и неудачи на фронте». Возможно, Булар и преувеличивает в своих «Мемуарах», отрывки из которых мы сейчас привели, политическое значение демонстрации в Авиньоне. Однако вскоре демонстрации приняли официальный характер. 15 октября делегация муниципалитета города Невера обратилась к генералу с просьбой об аудиенции в гостинице «Большой олень», где он остановился. Воистину обстоятельства начинали складываться все более благоприятно. Прибыв в Париж 16 октября около шести часов утра, свой первый визит, ближе к вечеру, Бонапарт нанес председателю Директории Гойе. Встреча прошла в сердечной обстановке. Успокоившись, молодой генерал официально предстал на следующий день перед пятью директорами. Его парадная форма произвела неизгладимое впечатление: круглая шляпа, сюртук из сукна оливкового цвета и кривая турецкая сабля на боку. Его речи приятно поразили представителей исполнительной власти: он обнажит шпагу, то есть турецкую саблю, лишь для защиты Республики и ее правительства. Вполне вероятно, что он был искренен и все еще считал себя, а может быть, хотел, чтобы его считали, спасителем затравленной, как ему говорили, Директории.

Гостиница на улице Победы, в которой он остановился, подверглась осаде визитеров, спешивших ввести его в курс политических событий. Он встретился с Талейраном, Редерером, со своим будущим тайным советчиком Маре, а также с Фуше. Все они наперебой уверяли его, что Директория дышит на ладан, и старались перетянуть в оппозицию. Бонапарта упрекали в нерешительности. Между тем, прибыв 16 октября в Париж, 10 ноября он стал полновластным хозяином Франции. Можно ли было действовать решительнее?

А политическая ситуация была непростой. Сторонникам статус-кво (директорам Гойе и Мулену), наслаждавшимся законностью своей власти (хотя для всех было очевидно, каким тяжелым грузом ответственности давила эта законность после объявления Робеспьера вне закона), противостояли: Баррас, которому все настойчивее приписывали намерение реставрировать монархию, неоякобинцы, победившие на последних выборах и имевшие основание рассчитывать на поддержку многочисленных депутатов и генералов-республиканцев, и, наконец, термидорианцы, мечтавшие поручить Сиейесу переделать Конституцию 1796 года, чтобы ее положения позволяли исключить как возвращение на престол короля, так и разгул анархии, словом, упрочить собственную власть. Они кичились поддержкой интеллектуалов — «идеологов», этих наследников философии Просвещения, царивших в Институте, членом которого являлся также и Бонапарт.

Что поражает сегодня, так это полное отсутствие конкретных программ: никто не знал толком, как завершить Революцию.

Похоже, поначалу амбиции Бонапарта ограничивались намерением войти в состав директоров. Однако нижний возрастной ценз в сорок лет закрывал ему туда доступ, а на ужине 22 октября Гойе, по-видимому, проявил несговорчивость.

Немалое искушение исходило и от якобинцев. Как автор «Ужина в Бокере» и друг Робеспьера-младшего смог его преодолеть? Неоякобинство, представители которого составляли большинство в местных органах управления и в армии (Бернадот, Журдан), начиная с VII года призывало к формированию правительства общественного спасения. Правда, принятие решения о принудительном займе встревожило широкие слои буржуазии и зажиточного крестьянства. К тому же Бонапарт не нашел общего языка с Бернадотом по причине несходства характеров, различия во взглядах на политическое устройство Республики и, разумеется, соперничества в любви к Дезире Клари, бывшей невесте Бонапарта, а ныне жене Бернадота. Да, якобинскую карту не так-то легко было разыграть.

Что касается Барраса, то Бонапарт не испытывал к нему ничего, кроме презрения. Роскошь Люксембургского дворца, фавориты его циничного хозяина — все это раздражало Бонапарта. Известную роль играла и женщина — Жозефина, бывшая любовница коррумпированного директора.

Оставался Сиейес. Непроницаемый экс-аббат попросту дал понять, что настало время воплотить в жизнь конституционные взгляды, вынашиваемые им на протяжении последних лет. Автор знаменитой брошюры «Что такое третье сословие?» пользовался немалым политическим авторитетом. Считалось, что именно ему суждено вывести страну из тупика Революции с помощью широко распропагандированной и столь долгожданной конституции, призванной умиротворить всех обеспокоенных возмутительными посягательствами на святое право собственности и на равенство перед законом. «Идеология» могла бы послужить основой для сближения двух членов Института, пусть даже и не принадлежащих одной партии.

Первая встреча Сиейеса и Бонапарта произошла 23 октября и закончилась безрезультатно. Вероятно, бывшего аббата настораживало якобинское прошлое генерала, которому он охотнее предпочел бы Моро, несмотря на приписываемые последнему симпатии к монархизму. Решающая встреча состоялась 1-го, а может, 6 ноября. В сущности, у Сиейеса не было выбора. Легальный пересмотр конституции исключался: внесение изменений в статьи требовало сложной процедуры и допускалось не ранее чем через девять лет после ее принятия. Следовательно, предстояло прибегнуть к силе, то есть к очередному государственному перевороту. Сиейес представлял себе ход событий следующим образом: создание вакуума исполнительной власти повлечет за собой, как и в 1792 году, падение законодательного корпуса. Для составления новой конституции советы назначат комиссию, призванную исправить ошибки, допущенные в предыдущей. А чтобы нагнать страху на законодателей, потребуются небольшие военные маневры. Предстоит немного помахать саблей, чтобы затем вновь упрятать ее в ножны.

Создать вакуум исполнительной власти не составит труда: Сиейес покинет Директорию вместе со своим прихвостнем Роже Дюко. Останется подкупить кого-нибудь третьего, того же Барраса, и дело в шляпе. Следовало, правда, опасаться якобинской оппозиции в Совете пятисот. Учитывая это, под предлогом недопущения готовящегося заговора надо будет вывезти палаты собрания из Парижа, чтобы лишить их возможной поддержки рабочих предместий.

В ходе предварительных обсуждений финансовая олигархия, за исключением Перего, проявила сдержанность, поставщик Итальянской армии Колло изъявил готовность предоставить субсидию в несколько миллионов франков для проведения запланированной акции.

Бонапарт вступил в игру не позднее 6 ноября. Похоже, он выторговал себе должность временного консула, а в придачу — право присматривать за составлением новой Конституции, которая будет передана на одобрение палатам собрания. Эти уступки Сиейеса тем более важны, что планируется своего рода парламентский переворот, в ходе которого военным отводится роль массовки. Впрочем, государственный переворот — неподходящее определение, ибо все произойдет почти легально. Главное — не попирать закон, непререкаемое завоевание Революции. Ведь, если верить газетам, двусмысленная позиция Бонапарта грозит обернуться для него ощутимым падением популярности.

Переворот

Поначалу намеченная Сиейесом операция развивается по плану. В ночь на 9 ноября (18 брюмера) войска занимают исходные позиции, в типографию Демонвиля поступают тексты прокламаций, членам Совета старейшин рассылаются повестки. По конституции именно этому Совету предстоит опреде-лить место заседания законодательного корпуса. Кроме того, в нем, чего нельзя сказать о Совете пятисот, сформировалась поддерживающая Сиейеса влиятельная фракция.

9 ноября (18 брюмера), в половине восьмого утра, члены совета съезжаются в Тюильри. Полусонные старейшины, заинтригованные странными перемещениями войск, узнают от одного из своих коллег, Корне, депутата от департамента Луаре, что Республика в опасности. Их растерянность перерастает в смятение после краткой, но исполненной патетики речи Лор-рена Ренье. Он рекомендует им покинуть Париж и перебраться в пригород, ну хотя бы в замок Сен-Клу. «Там, вдали от непредвиденных посягательств на вашу безопасность, вы сможете в покое и комфорте поразмыслить над тем, как устранить угрозу, а также исключить возможность ее возникновения в будущем».

Вотируется декрет:

Статья 1. Законодательный корпус переезжает в коммуну Сен-Клу. Оба совета будут заседать в двух крыльях дворца.

Статья 2. Переезд назначается на завтра, 19 брюмера, на 12 часов дня. Деятельность обоих советов, равно как и прения за пределами дворца и до указанного срока запрещаются.

Статья 3. Выполнение настоящего декрета поручить генералу Бонапарту, на него возлагается также осуществление всех необходимых мер по обеспечению безопасности народного представительства.

Статья 4. Вызвать генерала Бонапарта на заседание Совета для вручения ему копии декрета и принесения присяги.

Половина девятого. Бонапарту сообщают о принятом декрете. Не мешкая он садится верхом на лошадь и в сопровождении пышного эскорта офицеров направляется в Тюильри. Допущенный в зал, где проходило заседание Совета старейшин, он кратко обрисовывает положение: «Граждане депутаты, Республика была на краю гибели, вы знали об этом, и ваш декрет ее спас. Горе тому, кто захочет волнений и беспорядков! Я арестую их с помощью генерала Лефевра, генерала Бертье и моих соратников… Ваша мудрость издала этот декрет, сила нашего оружия приведет к его исполнению. Мы — за республику, основанную на подлинной свободе: свободе гражданских прав, народном представительстве. И мы добьемся ее, клянусь своим именем и именами моих братьев по оружию». — «Клянемся», — подхватил хор окружавших Бонапарта генералов: Бертье, Лефевра, Мармона и других. Спорадические проявления недовольства, вызванного вторжением всех этих шумных и спесивых военных, шокировавших некоторых депутатов, были мгновенно пресечены.

Спустившись в сад Тюильри, Бонапарт замечает Ботто, секретаря Барраса, увлекает его за собой к окружившим дворец войскам и в их присутствии набрасывается на него с упреками: «Какой я оставил вам Францию, и какой я нашел ее? Я оставил вас в мире, а нашел войну! Я оставил вам победу, а неприятель перешел наши границы! Я оставил вам полные арсеналы и не нашел в них ни одного ружья. Я оставил вам итальянские миллионы, а вижу грабительские законы и нищету! Такое положение нетерпимо. За какие-нибудь три месяца оно приведет нас к деспотизму. Мы же хотим Республики, Республики, основанной на равенстве, морали, гражданских свободах и политической терпимости. При хорошей администрации все забудут о кружках заговорщиков, в которых вынуждены были участвовать, чтобы сохранить за собой право оставаться французами. Пора наконец облечь защитников отечества давно уже заслуженным ими доверием! Послушать иных заговорщиков, так все мы — враги Республики, мы, отстоявшие ее своим мужеством и ратным трудом! Нет больших патриотов, чем храбрецы, искалеченные в сражениях за Республику!»

Этот выпад, не предусмотренный планами заговорщиков, преследовал конкретную цель: пробудить энтузиазм в солдатах, действительные настроения которых Бонапарту пока еще неизвестны, и дискредитировать в их глазах не только Директорию, но и якобинцев (намеком на антинародные грабительские законы). Бонапарт одерживает полную победу. Солдаты восторженно приветствуют своего генерала. Словом, армия продемонстрировала готовность смести гражданскую власть. Бонапарт, подумывающий, наверное, о грядущем столкновении с Сиейесом, убеждается, что может рассчитывать на поддержку войск, дислоцированных в Париже.

Одиннадцать часов. Весть о декрете, вотированном Советом старейшин, доходит до Совета пятисот. Раздаются протесты, однако никто не возражает против переезда в Сен-Клу: это выглядело бы бунтом.

Остается создать вакуум исполнительной власти. Сиейес и Роже Дюко мгновенно слагают с себя полномочия. А Баррас? Талейран, сопровождаемый Брюи, должен добиться его отставки. Он отправляется в Люксембургский дворец, где застает директора за трапезой. За столом, рассчитанным на тридцать обедающих, восседает лишь один приглашенный: финансист Уврар. Баррас все понял. Он рассеянно внимает Талейрану, открывает окно, видит вооруженных солдат и капитулирует, составляя записку, в которой объявляет, что «с радостью возвращается в ряды простых граждан». Талейран лобызает ему руки, уверяя, что Баррас в очередной раз спасает Республику и, по слухам, оставляет при себе миллионы, полученные от Бонапарта для подкупа его бывшего покровителя.

Баррас удаляется в Гросбуа. Заговорщикам кажется, что устранение грозного соперника подтверждает верность их плана. Мулен и Гойе, два отказавшихся сложить полномочия директора, подвергаются домашнему аресту в Люксембургском дворце под надзором генерала Моро. Директория прекратила свое существование.

Ночь спустилась над безмолвным Парижем, который, похоже, абсолютно равнодушен к происходящему. Первый раунд выигран. Рассказывают, что Бонапарт, отходя ко сну, бросил своему секретарю: «Сегодня был неплохой день, посмотрим, каким будет завтрашний».

Однако для Сиейеса все еще только начинается. Он предчувствует, что Совет пятисот с сильным неоякобинским лобби легко не сдастся. Что предпримут войска, наэлектризованные, как в те времена, когда Конвент объявил Робеспьера вне закона? Отвернутся они от своего командира, если он обвинит во всем Бонапарта? А что если арестовать или под каким-нибудь предлогом срочно нейтрализовать сорок самых неуемных депутатов? Впрочем, Бонапарт всегда выступал против подобных методов. Что это, стремление соблюсти законность? Желание откреститься от революционных методов, способных помешать национальному сплочению, о котором он мечтает? Запоздалый всплеск симпатий к якобинцам? Или тактический ход, который позволит Бонапарту, осложнив проведение операции, сыграть в ней роль более значительную, чем та, которую уготовил ему Сиейес?

19 брюмера. Декорация ко второму акту — интерьер замка Сен-Клу. Начало заседания советов запланировано на полдень. Предстояло передислоцировать войска. Но это значило дать депутатам время скоординировать свои действия. На исходе утра в сопровождении Бертье, Гарданна, Лефевра и Лек-лерка появляется Бонапарт. Ходят слухи, что к замку стянуто шесть тысяч солдат под командованием Мюрата. Не считая драгун Себастиани. Ланн со своими войсками остался в Париже. По свидетельству современников, солдаты разражаются бранью в адрес «адвокатов и парламентских говорунов» из-за задержки жалованья, дырявых сапог и нехватки табака. Начатый с выпада против Ботто, психологический натиск Бонапарта продолжили сами солдаты.

Заседание Совета старейшин, расположившегося в расписанной Миньяром галерее Аполлона, открылось в час дня под председательством Лемерсье. Депутаты, которых умышленно не пригласили на вчерашнее заседание, задают вопросы замешанным в заговоре, в ответ слыша невнятное бормотание. Соблюдая требования парламентского этикета, Бонапарт сидит в приемной, ожидая, когда законодательный корпус примет акт об отставке Директории и уведомит об этом Совет пятисот, то есть — завершения первого этапа, предшествующего формированию временного правительства. Обсуждение вопроса затянулось. Внезапно Бонапарт теряет терпение. «Пора кончать», — заявляет он. Его появление в зале заседаний вызывает переполох. Вспоминает Бурьенн: «Вторжение Бонапарта было грубым и резким, что вселило в меня мрачные предчувствия относительно содержания его выступления. Все речи, готовившиеся для Бонапарта с момента его прихода к власти, отличаются друг от друга, что вполне естественно, но ни одна из них не была произнесена на Совете старейшин, если, конечно, не считать речью импровизацию, сделанную без благородства, без достоинства. То и дело слышалось: "братья по оружию", "солдатская доблесть". Вопросы председателя были быстрыми, четкими и ясными. Трудно представить себе что-либо более путаное и бессодержательное, чем двусмысленные и сбивчивые ответы Бонапарта. Он бессвязно говорил о вулканах, глухих брожениях, победах, попранной конституции, он вменял присутствующим в вину даже переворот 18 фрюктидора, главным инициатором и вдохновителем которого являлся. Он разыгрывал полнейшую неосведомленность, включая даже тот факт, что Совет старейшин призвал его на защиту отечества. Затем шел перечень: "Цезарь, Кромвель, тиран". Он без конца повторял: "Я хочу вам сказать", — и не говорил ничего… Я обратил внимание на неблагоприятное впечатление, которое эта болтовня произвела на членов собрания, а также на растущее замешательство Бонапарта и шепнул ему, дергая за полу сюртука: "Уходите, генерал, вы сами не знаете, что говорите"».

Разумеется, «Мемуары» Бурьенна преисполнены недоброжелательности, однако все единодушно отмечают замешательство генерала.

Покинув собрание, Бонапарт обретает хладнокровие и решительно направляется в зал заседаний Совета пятисот, расположившегося в наспех приспособленной для этого оранжерее замка. Ведущиеся в нем дебаты приняли ожесточенный характер. Заговорщики составляют здесь меньшинство и вынуждены противостоять мощной оппозиции. Ставится под сомнение конституционность отставки Барраса. Вдруг речь оратора прерывает бряцание оружия. Входит Бонапарт.

Дальнейшие события получили самое разноречивое толкование. Стоило появиться Бонапарту, как депутаты забросали его вопросами, окружили, затолкали. Раздались возгласы: «Диктатора — вне закона! Да здравствует Республика и Конституция III года! Умрем на своем посту!» Дестрему приписывают брошенную кем-то знаменитую реплику: «Генерал, неужели ради этого ты одерживал свои победы?»

Председательствующий на заседании Люсьен Бонапарт никак не может восстановить тишину. Часть солдат из свиты Бонапарта с трудом отбивает своего командира и помогает ему покинуть зал. Генерал задыхается, он бледен, лицо слегка окровавлено.

Партия проиграна. Похоже, что Бонапарт упустил свой шанс. Произошло то, чего опасался Сиейес: депутаты потребовали смещения генерала. Бертран, депутат от Кальвадоса, настаивает на том, чтобы с Бонапарта сняли обязанности командира гренадеров парламентской гвардии. Тало предлагает Совету возвратиться в Париж, как вдруг раздается чей-то вопль: «Голосуем резолюцию об объявлении генерала Бонапарта вне закона!» Страшная угроза. Правда, для приведения ее в исполнение требуется согласие Совета старейшин, однако в атмосфере всеобщего ажиотажа все как-то запамятовали об этой конституционной формальности. Стоит лишь какому-нибудь энергичному генералу, как это сделал Баррас во время Термидора, возглавить армию, и он провалит заговор. Люсьен понимает это. После безуспешных попыток оправдать брата он, чтобы выиграть время, слагает с себя обязанности председательствующего и покидает впавшее в прострацию собрание. Выйдя из дворца, он вскакивает на лошадь и обращается с импровизированной речью к караулу: «Как председатель, я ставлю вас в известность о том, что подавляющее большинство членов Совета в настоящий момент терроризируется вооруженной стилетами горсткой представителей, которые осаждают трибуну, угрожают смертью своим коллегам и проводят самые чудовищные решения… Это — бандиты, действующие уже не именем народа, а именем кинжала». Тут Люсьен продемонстрировал, должно быть, окровавленное лицо своего брата. Так родилась легенда о кинжалах. Затем, велев подать себе шпагу, он несколько театрально, зато весьма эффектно клянется пронзить ею собственного брата, если тот станет тираном.

Солдаты парламентской гвардии дрогнули, почувствовав за спиной гнев и нетерпение войск Бонапарта. Грянули барабаны. Мюрат во главе гренадеров бросился к оранжерее. К нему присоединился Леклерк. «Вышвырните-ка мне всю эту компанию вон!» — приказал Мюрат. Под барабанную дробь зал заседаний Совета пятисот был очищен в пять минут. О парламентских маневрах больше не могло быть и речи. План Сиейеса провалился. Выход на сцену армии изменил ход операции, задуманной бывшим аббатом, который проиграл в этом деле больше других. Чтобы хоть как-то выправить положение, надо было срочно изловить в этой сутолоке хотя бы нескольких старейшин и членов Совета пятисот, которых удастся разыскать в парке Сен-Клу и убедить в необходимости продолжить заседание. Это импровизированное собрание принимает акт об отставке исполнительной власти и заменяет Директорию консульским триумвиратом, состоящим из Бонапарта, Сиейеса и Роже Дюко. Заседания законодательного корпуса откладываются на неопределенное время. Назначаются две комиссии, которым поручается в шестинедельный срок подготовить проект новой Конституции. Наконец шестьдесят один депутат (из числа якобинцев) выводится из состава национального представительства. В одиннадцать часов вечера оправившийся Бонапарт, который взял на себя роль вдохновителя заговора, подписывает прокламацию, где излагает свою версию государственного переворота, не забыв упомянуть о покушении на убийство, жертвой которого он едва не стал на заседании Совета пятисот. Его спасло лишь вмешательство гренадер из гвардии законодательного корпуса: «Оробевшие заговорщики отступают и рассеиваются. Депутаты, освободившиеся от их навязчивой опеки, мирно возвращаются в зал заседаний. Им предлагается обеспечить общественное согласие. Они дебатируют и составляют спасительную резолюцию, которой предстоит стать новым временным сводом законов Республики».

Париж безмолвствует. Похоже, что после Жерминаля и Прериаля в обезоруженной столице иссяк заряд революционной бодрости. Дух критицизма сломлен: парижане меланхолично принимают навязываемый им сценарий. Лишь провинция проявляет нечто похожее на недовольство. В департаментах местные органы власти, контролируемые якобинцами, пытаются организовать сопротивление. Тщетно. Общество слишком устало, чтобы ввязываться в очередную гражданскую войну.

«Один из самых дилетантски спланированных и бездарно совершенных переворотов, какой только можно себе вообразить, удавшийся лишь благодаря мощи приведших к нему причин: состоянию общественного мнения и настроениям в армии, причем первая причина явно превалирует над второй» — таким виделось Токвилю 28 брюмера.

В Париже, в Люксембургском дворце, три новых консула временно занимают место бывших директоров. Под чьим председательством? Рассказывают, будто Роже Дюко обратился к Бонапарту со словами: «А нужно ли вотировать вопрос о председателе? Эта должность по праву принадлежит вам». Заговор Брюмера подменил если не цель, то главаря.

В обстановке неоякобинских выпадов и роялистских угроз термидорианцам кажется, что этот новый государственный переворот продлит их пребывание у власти. Со времени падения Робеспьера им явно недоставало авторитета, генерал Бонапарт одарил их популярностью. Он был человеком, подписавшим Кампоформийский мир. Что же касается авторитета, то им предстояло завоевать его благодаря пересмотру распропагандированной Сиейесом Конституции.

Жак Бэнвиль прав, отмечая, что Брюмер мало чем отличался от заурядного государственного переворота. Современники восприняли его как победу политической фракции, правившей Францией на протяжении последних нескольких лет. Он почти не породил вопросов, не говоря уже об энтузиазме. Считалось, что он не посягнет на защищаемые идеологами завоевания Революции, а тем более — на интересы новой буржуазии, прибравшей к рукам национальное имущество. Тем не менее вечером 20 брюмера, когда стало известно о приостановлении деятельности парламента, Бенжамен Констан предупреждал Сиейеса: «Это решение кажется мне чудовищным, снимающим последние препоны для человека, которого вы привлекли к участию во вчерашних событиях, но который не перестал быть менее опасным для Республики. Его воззвания, где он говорит только о себе, утверждая, что его возвращение вселяет надежду на прекращение несчастий Франции, окончательно убедили меня, что все его инициативы — лишь средство для самовозвеличения. А ведь в его распоряжении генералы, солдаты, светская чернь, — словом, все, что готово безоглядно ввериться грубой силе. На стороне Республики — вы, и, Бог свидетель, это немало, а также представительная власть, которая, какой бы она ни была, всегда может воздвигнуть преграду перед честолюбцем».

Хотя роль армии оказалась куда внушительнее, чем предполагалось, альянс Бонапарта с «термидорианцами», перекрасившимися в «брюмерианцев», выглядел весьма прочным. Генерал, несмотря на необоснованные иллюзии, которые питали в отношении него как роялисты, так и некоторые якобинцы, закрыл для себя пути к отступлению. «Буржуазная» революция вступила в фазу консолидации. «Следует признать, что французы весьма успешно защитили свои кошельки», — заметил спустя несколько месяцев после Брюмера экономист Франсис д'Ивернуа. Со своей стороны, один из участников переворота, Реньо де Сен-Жан д'Анжели, писал: «Во времена Учредительного собрания возникла некая группа заговорщиков, посягнувшая на собственность. Ей уступили, вместо того чтобы подавить, трусливо пожертвовали частью принципов, вместо того чтобы мужественно отстаивать их неприкосновенность. Мало-помалу эта группа, враждебная общественному порядку, уничтожила все гарантии собственности. Каждая малая революция, совершавшаяся в рамках большой, превращалась в очередное посягательство на собственность. Революция 18 брюмера принципиально отличается от предыдущих: она совершилась во имя собственности».

Часть первая. РОЖДЕНИЕ «СПАСИТЕЛЯ»

Почему Бонапарт преуспел там, где проиграли Лафайет, Дюмурье и Пишегрю? Какие силы превратили его в арбитра политической ситуации 1799 года?

Ничто не предвещало этого в его корсиканском прошлом, если не считать того обстоятельства, что, проданная Генуэзской республикой версальскому правительству, Корсика вскоре оказалась втянутой в охватившую Францию Революцию. Континент распался на противоборствующие группировки, Корсику также раздирала борьба кланов: аристократического, выступавшего в 1768 году (Буттафьочо) против паолистов, и паолистов, сторонников Конвента (Саличетти), боровшихся с паолистами-ан-глофилами (Поццо ди Борго). Борьба непривычная, отражавшая социальные конфликты, не менее острые, чем идейные распри. Подвергаемый гонениям, ссылкам, арестам, Бонапарт рано познал ужасы гражданской войны во Франции и на Корсике. Из этого опыта он извлек главный вывод бонапартизма: возвыситься над всеми партиями, заявить о себе как о национальном миротворце.

Однако для такой роли требовался огромный авторитет. После Цезаря Бонапарт стал, похоже, первым полководцем, осознавшим все значение пропаганды. Недостаточно побеждать, надо еще уметь увенчивать свои победы ореолом легенды. Бонапарт не выиграл сражений при Флерюсе, Гейзберге и Цюрихе. Несмотря на это, он, в период правления Директории, популярнее Журдана, Гоша, Массена и Моро, потому что благодаря прессе и лубочным картинкам смог преподнести свою итальянскую кампанию как самую настоящую Илиаду. Экспедиция в Египет, несмотря на ее неблагополучный итог, предстала под пером летописцев этакой восточной эпопеей во главе с героем, равным Цезарю и Александру. Бонапарт очаровывает, раздражает, покоряет — словом, не оставляет равнодушным.

Третья причина его успеха: он завоевывает его на излете Революции, когда наконец-то победившая буржуазия начинает претендовать на безраздельное господство. Попытки Лафайе-та и Дюмурье оказались преждевременными. На следующий день после Термидора страна возжаждала порядка, которого Пишегрю, скомпрометировавший себя альянсом с роялистами, связанный обязательствами с политической группировкой, членом которой состоял, не сумел обеспечить, несмотря на весь блеск своих ратных подвигов. Бонапарт внушает окружающим: да, он дружил с Робеспьером-младшим, но при этом всегда оставался потомком старинного дворянского рода, да, он пользовался протекцией Барраса, однако смог продемонстрировать твердость в отношениях с Директорией. Все было ему на руку, даже его странный облик и властолюбие. «Французская революция заложила основы нового общества, но еще ждет своего правительства», — заметил Прево-Парадоль. «Все считали, что необходимо сильное правительство, — писал Стендаль. — И они его получили».

Глава I. ИНОСТРАНЕЦ

Настоящая фамилия Бонапарта — Буонапарте. Он собственноручно подписывался ею и в ходе итальянской кампании, и позднее — вплоть до тридцатитрехлетнего возраста. Потом он офранцузил ее и стал именоваться уже Бонапартом. Я оставляю за ним фамилию, которой он окрестил себя сам и которую выгравировал у подножия своего нерукотворного памятника. Омолодил ли себя Бонапарт на год, чтобы стать французом, то есть чтобы дата его рождения не предшествовала времени присоединения Корсики к Франции?.. Вопреки авторитетному утверждению Бурьенна некоторые современники настаивали на том, что Бонапарт родился не 15 августа 1769-го, а 5 февраля 1768 года. Во всяком случае, консервативный сенат в воззвании 3 апреля 1814 года назвал Наполеона иностранцем.

Два образа подверглись искажению в «Замогильных записках»: Наполеона и самого Шатобриана. Оставим в покое последнего. Что же касается первого, то в соответствии с прекрасной легендой он появился на свет на ковре, изображавшем батальные сцены из «Илиады». Однако существует и антилегенда, главным создателем которой был все тот же Шатобриан.

Ныне достоверно установлено, что Наполеон родился действительно 15 августа 1769 года. Но так же твердо можно сказать, что не всё в его биографии — домысел Шатобриана. В Наполеоне в самом деле воплотилось нечто чуждое, и Шатобриан прав, говоря о «свалившейся именно на нас жизни, которая могла появиться в любое время в любой стране». Так или иначе, Наполеон родился 15 августа 1769 года в Аяччо — на Корсике, потрясенной «присоединением» к Франции.

Корсика в XVIII веке

В XVIII веке этот остров уже достаточно хорошо известен на континенте. Важное стратегическое положение между Францией и Италией, занимаемое им в Средиземноморье, превращает его в вожделенную добычу для всякого рода амбиций, столкнувшихся в западной части этого водного бассейна. Прогрессивными кругами он воспринимается как символ борьбы с поработителем. Восстание островитян 1729 года против генуэзского владычества, вспыхнувшее за несколько десятилетий до победоносного окончания Войны за независимость в Северной Америке, право на свободу, провозглашенное его лидерами, планируемые социальные реформы привлекают внимание таких мыслителей, как Васко, Горани и Босуэл. Жан Жак Руссо заметил в «Общественном договоре»: «Есть в Европе еще одна страна, способная принять свод законов, это — Корсика. Достоинство и упорство, с какими этот мужественный народ отстоял свою свободу, вполне заслужили того, чтобы какой-нибудь мудрец увековечил ее для него. Меня не оставляет предчувствие, что когда-нибудь этот маленький остров еще удивит Европу».

Около 1764 года по просьбе корсиканского аристократа Бутгафьочо Руссо приступает к работе над конституцией, которая так никогда и не найдет применения.

Да в его ли силах было всех примирить? После народного восстания 1729 года, повлекшего за собой интервенцию Австрии, в 1732 году в Корте был подписан договор. Однако два года спустя генуэзцы забыли о своих уступках, что привело к новому восстанию. Конфликт разросся до международных масштабов: Франция дважды осуществляла военное вмешательство на стороне Генуи. В Паскале Паоли, сыне героя событий 1729 года, корсиканцы обрели как раз такого главнокомандующего, какой им был нужен. Паоли отбросил генуэзцев к укрепленным позициям на побережье и затеял политические и социальные преобразования, заинтересовавшие Европу. Выбрав Корту столицей по той причине, что город был расположен в глубине острова, он созвал там в ноябре 1755 года Учредительное собрание. Из-под его пера вышла демократическая конституция, наделяющая законодательной властью

Административный совет, избираемый всеобщим голосованием, а исполнительной — самого Паоли, возглавившего Государственный совет из девяти членов. Завершив работу над конституцией, Паоли взялся за дело: затеял осушение болот, строительство дорог, разработку новых карьеров, наведение моста, связавшего Иль-Рус с Корсикой с целью компенсировать утрату портового города Кальви, оставшегося в руках генуэзцев, строительство торгового флота, пустившегося в плавание под флагом «мавританская голова». Что же касается социальных преобразований, то в своем «Рассуждении о счастье», представленном в 1791 году Лионской академии, Наполеон явно преувеличил их размах: «Паоли поделил земли каждой деревни на две категории: земли первой категории отводились для зерновых культур и пастбищ. Второй — расположенные в гористой местности — под маслины, виноградники, каштаны и прочие деревья. Земли первой категории — пиажи — передавались как в коллективное, так и в частное пользование. Раз в три года пиаж каждой деревни перераспределялся между ее жителями. Земли второй категории, предназначенные для особых культур, оставались в ведении частного сектора».

В действительности речь шла не столько о нововведениях Паоли, сколько о сохранении общинного строя. И все же это заблуждение отражало господствующие настроения: считалось, что в ходе борьбы за власть Баббо установил больше социальной справедливости, чем в процессе социальных преобразований. Этот взгляд будет довлеть над умами в 1793 году, он же обеспечит общественную поддержку Паоли, а не Саличетти и Бонапартам, хотя последние являлись сторонниками монтаньяров. Успехи генерала вызывали озабоченность как корсиканского дворянства, так и Генуэзской республики, которая чувствовала, что лишается последних бастионов. На основании первого Компьенского договора 1764 года французские войска заняли Кальви, Сен-Флоран и Аяччо. Война на континенте вынудила их покинуть Корсику, однако они вновь вернулись на остров в соответствии с положениями второго Компьенского договора 1764 года. В итоге по Версальскому соглашению, подписанному 15 мая 1768 года, Генуя временно, вплоть до погашения ею долга Франции, уступила Версалю права на Корсику. Паоли отверг договор, игнорирующий мнения корсиканцев. Разразилась война. Королевские войска действовали на острове, опираясь на французскую партию, упрочившую свои позиции благодаря поддержке кардинала Флери. 8 мая 1769 года Паоли потерпел поражение при Понте Ново и вынужден был бежать в Англию. Корсика не стала французской провинцией. С 1770 по 1786 год она находилась в ведении военной администрации, возглавляемой сначала графом де Во, а затем господином Марбефом. И все же в 1775 году Провинциальные штаты предоставили острову относительную автономию.

Семья Бонапартов

В вопросе о генеалогии Бонапарта не было недостатка в самых фантастических гипотезах. Сам Наполеон на острове Святой Елены смеялся над той из них, которая превратила его в потомка Железной маски и дочери губернатора островов Сан-Маргерит, господина де Бонпара. По восходящей линии ему приписывалась кровная связь с царствующей английской династией, династией византийских императоров Комнинов, Палеологов и даже с патрицианским родом Юлиев. Зато антилегенда сделала из Наполеона потомка привратника и скотницы. На самом деле Бонапарты были скорее всего тосканского рода. Первое упоминание о некоем Бонапарте, члене Совета старейшин Аяччо, относится к 1616 году. В дальнейшем, в XVII–XVIII веках, в состав этого Совета входили многие Бонапарты. Должность члена Совета старейшин считалась почетной, поскольку после присоединения к Франции она была приравнена к дворянскому титулу. Словом, Наполеон Бонапарт — дворянин, хотя, по утверждению некоего памфлетиста эпохи Реставрации, в те времена на Корсике все рождались дворянами, чтобы не платить налогов.

Его отец, Карло Бонапарте, — влиятельный аристократ, близкий к Паоли, который назначал его на ответственные должности. Примкнув после 1768 года к французской партии, он становится адвокатом Верховного совета Корсики, затем, в 1777 году, — депутатом от дворянства, в этом качестве он, вместе с другими представителями, отправляется в 1778 году в Версаль, где удостаивается аудиенции Людовика XVI. Считалось, что своей карьерой он обязан покровительству господина де Марбефа, пленившегося красотой мадам Бонапарте. Легация Рамолино родилась в Аяччо в 1749-м, а может, в 1750 году. Ее отец был инспектором корсиканского дорожного ведомства, мать, овдовев, вышла замуж за капитана генуэзского флота Франческо Феша, от которого родила сына Джузеппе, будущего кардинала при Консульстве.

Не вызывает сомнений достаток, которым пользовались Бонапарты накануне французской оккупации. Они были владельцами трех домов, имения в Милелли, виноградников, пахотных земель, мельницы. Впрочем, не стоит и преувеличивать их благосостояние. Хотя Бонапарты и их свойственники числятся среди самых обеспеченных людей города (они породнились, должно быть, с местными, более зажиточными семьями), в ряду таких богачей, как Поццо ди Борго — полновластный хозяин окрестностей Аяччо, — их состояние куда как скромно и не выдерживает сравнений с богатейшими фамилиями Европы. Не исключено, правда, что оно приумножилось за счет разорения мелких земельных наделов, владельцы которых отомстили им в 1793 году, разграбив дом и опустошив поместья.

В итоге после аннексии Карло Бонапарте пришлось домогаться должностей и льгот, чтобы поддержать свой престиж и обеспечить непрерывно приумножающееся семейство: после Жозефа и Наполеона (нареченного так в честь дяди, погибшего в 1767 году) появились Люсьен (1775), Элиза (1777), Людовик (1778), Паолетта (будущая Полина, 1780), Мария Аннон-сиада (будущая Каролина, 1782) и Жером (1784).

Годы учения

Сведения о детстве Наполеона немногочисленны и малодостоверны. Несомненно лишь то, что в конце 1778 года Карло Бонапарте, отправляясь в Версаль, взял с собой двух сыновей, Жозефа и Наполеона, а также шурина Феша. Последний добился стипендии в семинарии Экса, а мальчики поступили в январе в коллеж Стена. В мае 1779 года Наполеон переезжает в Бриенн. Королевская военная школа в Бриенн-ле-Шато — один из коллежей, основанных в 1776 году министром обороны, графом де Сен-Жерменом для дворянских детей, решивших посвятить себя военной карьере. Г-н де Мербеф снабдил Наполеона свидетельством, удостоверяющим, что Бонапарты — обедневшие дворяне. Кроме того, Карло Бонапарте пришлось предъявить военному прокурору д'Озье де Сериньи доказательства своего дворянского происхождения.

Наполеон прожил в Бриенне с 15 мая 1779-го по 30 октября 1784 года. Правда ли, что его полководческий дар проявился во время игры в снежки, увековеченной его однокашником Бурьенном, рассказ о которой на самом деле позаимствован из одной английской брошюры, переведенной на VI году Революции? Действительно ли к нему приезжала в гости мать в июне 1784 года? «Она была настолько потрясена моей худобой и болезненным видом, — будто бы рассказывал он позднее Монтолону, — что ей показалось — ее сына подменили, и она не сразу меня узнала».

В сентябре, пройдя собеседование с заместителем инспектора школ Рейно де Моном, он получает рекомендацию в Парижскую военную школу. В середине октября Наполеон приезжает в столицу. В этот период Наполеон — «невысокий молодой брюнет, печальный, хмурый, суровый, но при этом резонер и большой говорун». О его жизни в Париже ходит множество анекдотов, скорее всего они апокрифичны. 28 сентября 1785 года Наполеон получает назначение в Баланс, в артиллерийский полк ла Фера. По успеваемости он 42-й из 58. Результаты явно не блестящие. Но тут следует принять во внимание его происхождение, одиночество, краткосрочность пребывания в военной школе, а также смерть отца, последовавшую 24 февраля 1785 года.

Гарнизонная жизнь

И вот для него наступают серые будни офицера мирного времени: бумаготворчество, маневры, банкеты, балы, любовные интрижки. Панацею от скуки он находит в чтении. В этот период, когда перо вдохновляет его больше, чем шпага, он пробует силы в беллетристике. В апреле 1786 года он набрасывает историю Корсики, еще одну в ряду многих других, любопытную, однако, своим заключением, проливающим свет на его тогдашнее умонастроение: «Если в соответствии с духом общественного договора нация вправе даже без повода низложить самого государя, разве не так же обстоит дело с частным лицом, которое, попирая естественные законы, совершая злодейские преступления, посягает на сложившиеся формы правления? Разве эта логика не приходит на помощь и, в частности, корсиканцам, поскольку правление или, точнее, княжение Генуи было всего лишь условностью? Следовательно, по законам справедливости, корсиканцы имели право свергнуть генуэзское владычество и так же поступить с Францией. Аминь».

Эта обвинительная речь против французской оккупации не могла быть опубликована. Да и рассчитывал ли Наполеон на читателей? Скорее всего он делился с бумагой охватывавшим его временами отчаянием. Так, 3 мая 1786 года он записывает: «Вечно одинокий среди людей, я возвращаюсь к себе помечтать и всецело отдаться приступам меланхолии. Куда она устремит меня сегодня? К смерти? Раз мне так или иначе суждено умереть, не лучше ли сразу наложить на себя руки?» Эти строки напоминают предсмертную записку человека, решившегося на самоубийство. Но при этом они исполнены литературной аффектации, неожиданно изобличающей в нем романтика.

Ненависть к Франции растет в нем пропорционально состраданию к родине: «Французы, вам мало, что вы отняли у нас самое дорогое, вы развратили наши нравы. Положение, в котором находится моя родина, и невозможность его изменить — лишний повод к тому, чтобы бежать из страны, где по долгу службы я обязан превозносить тех, кого по совести должен ненавидеть».

Наконец он получает отпуск, который проведет на Корсике с 15 сентября 1786-го по 12 сентября 1787 года. Вероятнее всего, после смерти отца и в отсутствие старшего брата Жозефа он занимается своим имением, то есть весьма запущенными делами родных пенатов. Семейство Бонапартов, обремененное четырьмя детьми моложе десяти лет, хотя и продолжало занимать на Корсике одну из высших ступеней социальной лестницы, испытывало немалые финансовые трудности. Особенно тяжело на их положении сказалось то, что архидьякон Люсьен, дядя Наполеона, который прежде ухитрялся ловко управляться с делами Бонапартов, совсем перестал им помогать. Все это вынудило Наполеона отправиться в Париж отстаивать интересы семьи в генеральном казначействе. Там, в Пале-Рояле, если верить его собственным словам, его «лишит невинности» некая легкомысленная особа. Он получает разрешение продлить отпуск на полгода, с 1 декабря, чтобы «принять участие в дискуссиях о будущем Корсиканских штатов, своей Родины», а также «обговорить неотъемлемые права на скромное наследство». Итак, 1 января он вновь на Корсике. В мае он едет в Осонн, где с декабря 1787 года дислоцируется его полк. Возобновляется гарнизонная жизнь, монотонность которой периодически нарушается занятиями в артиллерийской школе под руководством барона дю Тейля.

Круг чтения Наполеона расширяется. Он интересуется историей, географией, политическими доктринами и экономическими теориями. Естественные науки оставляют его равнодушным. Он много конспектирует, схватывая самую суть вопроса («Святая Елена — маленький остров», — пометит он в тетради, ознакомившись с «географией» аббата де Лакруа); часто резюмирует для памяти, которая у него, надо сказать, превосходна. Вооружившись пером, оспаривает доводы ученых, демонстрируя живой полемический ум. Время от времени прочитанное вдохновляет его на написание полуволшебных сказок: «Маска-прорицатель» навеяна «Историей арабов» Мариньи, «Граф Эссекс, или Повесть о привидениях» — «Историей Англии» Джона Барроу.

Впрочем, не стоит преувеличивать образованность Наполеона. Ему неведомо многое из написанного Руссо, большая часть наследия Вольтера, за исключением драматургии и «Опыта о нравах». Из «Философской и политической истории европейских колоний и торговли в обеих Индиях» аббата Рейналя он одолел лишь первые три тома, о Монтескье и Дидро имел весьма смутное представление, скорее всего он не читал «Опасных связей» Шодерло де Лакло, такого же, как и он, артиллериста, находившего выход своей нереализованной энергии в литературе. Похоже, что его читательский интерес направлялся желанием обосновать тезис, родившийся в пылком воображении молодого, потерянного под негостеприимным небом Франции островитянина: при Паоли и в эпоху восхищавшей философов конституции 1755 года Корсика являла собою идеал государства, принципы общественного устройства которого соответствовали законам, написанным Ликургом для Спарты. Образ Паоли вырастает в сознании Наполеона до масштабов героя Плутарха. Он превозносит его, хотя отец вряд ли что-либо ему о нем рассказывал, а сам Наполеон не был с ним лично знаком. Он мог составить себе представление о его деятельности лишь на основании дневника Босуэлла, нарисовавшего идеализированный портрет Паоли. Отстаивавшие независимость Корсики Руссо и Рейналь также становятся его кумирами. Зато французская монархия, которая уничтожила созданное Паоли государство, подменив его собственным владычеством, должна исчезнуть. Бонапарт был республиканцем задолго до взятия Бастилии, раньше Робеспьера и Дантона. 23 октября 1788 года в Осонне он приступает к работе над исследованием, призванным доказать, что «в двенадцати европейских государствах короли пользуются узурпированной ими властью». Не разделяя настроений «сброда», он видит в трещинах, которыми пошло здание монархизма, реванш за Понте Ново.

Глава II. ЧЕЛОВЕК ПАОЛИ

15 июля 1789 года Наполеон берется за перо, чтобы сообщить дяде, архидьякону Люсьену, о своем намерении отправиться в столицу для приведения в порядок личных дел, а в конце приписывает: «До меня доходят вести из Парижа. Они удивляют и не на шутку тревожат. Брожение достигло апогея. Трудно сказать, чем все это кончится. Господин Неккер уехал в Пикардию для того, наверное, чтобы эмигрировать в Голландию. Похоже, уже нынче вечером, а то и ночью протрубят общий сбор и пошлют нас в Дижон или Лион. Что было бы для меня крайне неприятно и разорительно».

В самом деле, осоннский гарнизон неожиданно поднимают по тревоге. Вскоре вспыхивают мятежи.

«Я пишу тебе посреди потоков крови, под грохот барабанов и рев орудий, — сообщает Наполеон брату Жозефу. — Местная городская чернь при поддержке кучки разбойников-иностранцев, собравшихся, чтобы пограбить, принялась воскресным вечером крушить бараки фермерских рабочих, разорила таможню и несколько домов. Нашему генералу семьдесят пять лет. Он устал. Вызвав городского голову, он приказал им во всем подчиняться мне. Проведя ряд операций, мы арестовали 33 человека и упрятали их в тюрьму. Полагаю, что двое-трое из них предстанут перед превотальным судом».

Нельзя сказать, чтобы Наполеон питал нежные чувства к «сброду», однако еще меньшие симпатии вызывает в нем та каста привилегированных, к которой он сам принадлежит: «Вся Франция была обагрена кровью, но почти везде пролилась неправедная кровь недругов Свободы, Нации, привычно жиреющих за ее счет». В письме брату Жозефу 9 августа 1789 года, излагая версию событий памятной ночи 4 августа, он равно ненавидит и дворянство, и монархию, столь неуклонную в желании поработить его родину.

12 июня он пишет Паоли письмо, в котором не скрывает своего отношения к Франции: «Я появился на свет в день кончины моей родины. Тридцать тысяч французов, заполонившие нашу землю, потопившие в крови трон свободы — такова была жуткая картина, открывшаяся моему детскому взору. Моя колыбель оглашалась криками умирающих, стонами угнетенных, скорбными рыданиями. Вы покинули наш остров, и вместе с вами нас оставила надежда на счастье, рабством заплатили мы за свою покорность. Придавленные тройным гнетом солдатского сапога, легиста и сборщика налогов, мои соотечественники страдают от всеобщего презрения».

Корсика вдохновляет Бонапарта и на исполненные неменьшего пафоса «Письма господину Неккера». «Не должно оставаться никаких сомнений, — пишет Фредерик Массон, — в отношении воззрений Наполеона, в том, что касается ненависти, питаемой им к захватчикам, презрения к тем, кто не на стороне Паоли, он — корсиканец и еще раз корсиканец, корсиканец до мозга костей».

Революция на Корсике

Французская революция, на которую несколько рассеянно взирал молодой офицер, была с энтузиазмом встречена на Корсике. Наряду с другими провинциями королевства остров делегировал в Генеральные штаты своих депутатов: граф Буттафьочо, тот, что добивался от Руссо проекта конституции, представлял дворянство, Перетти Делла Рочча — духовенство, Саличетти и Колонна Чезари — третье сословие.

В августе 1789 года Бонапарт просит предоставить ему зимний отпуск. Вызывает удивление, что эта при других обстоятельствах вполне тривиальная просьба была удовлетворена в такое неспокойное время. Полагают, что он покинул Осонн в первых числах сентября, спустился вниз по Роне и в Марселе имел, по-видимому, встречу с одним из своих тогдашних кумиров — аббатом Рейналем.

Целых пятнадцать месяцев, вплоть до февраля 1791 года, Наполеон узнает о потрясающих Францию событиях лишь по доходящим до Корсики слухам. Отвергая статус аннексированного государства, остров претендовал на включение его в состав королевства, что в общем не встречало возражений у главнокомандующего французскими войсками виконта де Саррина. Однако этому человеку умеренных взглядов приходилось считаться с такими экзальтированными роялистами, как бригадный генерал Гаффори, назначенный 20 августа его заместителем. Тем временем кое-что меняется в муниципальной системе. В Аяччо формируется Национальная гвардия, заместителем командира которой становится подполковник Бонапарт.

Осложнения начались в конце лета. 5 ноября 1789 года в связи с вопросом о статусе Национальной гвардии в Бастиа вспыхнули волнения, в которых принял участие и Бонапарт, однако его роль в них до сих пор не ясна. Патриоты направили петицию Учредительному собранию, которое 30 ноября объявило Корсику «неотъемлемой частью Французского государства», пообещав, что ее население будет жить по законам французской конституции.

Отвечал ли этот декрет насущным интересам населения? Похоже, что да, если судить по письму, написанному Наполеоном аббату Рейналю: «Отныне у нас общие интересы, общие чаяния, нет больше разделяющего нас моря». С другой стороны, идея «корсиканской нации» успела пустить глубокие корни. Спешный отъезд французов свидетельствовал о царящих на острове неуверенности и страхе. Так, 12 октября, когда было внесено предложение об утверждении титула короля Франции и Наварры, взявший слово Саличетти заявил: «Вполне достаточно титула короля Франции, однако если будет учрежден также титул короля Наварры, я уполномочен, более того, обязан на основании имеющихся у меня наказов потребовать, чтобы был учрежден также и титул короля Корсики».

Тот же Саличетти содействовал проведению в феврале 1790 года в Бастиа заседания Собрания под председательством полковника Петричони. На нем было принято решение о репатриации Паоли, амнистированного Учредительным собранием, и о возобновлении деятельности некоторых учреждений, в том числе — Верховного комитета для осуществления основных административных функций. Недовольство исходило в основном от части населения, жившей «по ту сторону гор», которая чувствовала себя обойденной в раздаче должностей и распределении налогов и потому настаивала на разделении острова. Жозеф Бонапарт решительно воспротивился этому: «Вчера еще мы были рабами, стоило нам возродиться, как нас предлагают расчленить, перечисляя допущенные бездарной администрацией ошибки. Вместо того чтобы приписать эти глупости угнетавшим нас тиранам всех мастей, пытаются внести раскол в наши ряды и свалить всю ответственность на наших соотечественников, до недавнего прошлого таких же жертв, как и мы». Им всецело владела идея объединения.

Географического, но отнюдь не политического. Корсиканцы по-прежнему оставались разделенными на два лагеря: паолистов, или патриотов, находившихся у власти с 1729 по 1769 год, когда в битве при Понте Ново они были сметены французской артиллерией, и роялистов, или гаффористов, вознесшихся в период французской оккупации и направивших в Генеральные штаты таких велеречивых ораторов, как Буттафьочо и Перетти. Революция углубила раскол. Роялисты, оставаясь сторонниками старого режима, опирались на армию и администрацию, патриоты, сплотившиеся под лозунгами 1789 года, пользовались широкой поддержкой народа. Она проявилась 17 июля 1790 года во время восторженного приема, оказанного возвратившемуся на остров Паоли.

Выборы глав администрации департамента прошли мирно. На состоявшемся в Орецце предвыборном заседании Собрания Паоли, вновь возглавивший силы обновления, вознес хвалу великодушной французской нации: «Вы были ее товарищами по несчастью в рабстве, ныне она желает, чтобы вы стали ее братьями под общим знаменем свободы». Словом, автономия исключалась. Генерал призывал корсиканцев «незамедлительно поклясться в верности и безоговорочной поддержке отрадной конституции, объединяющей нас с этой нацией под сенью общего закона и монарха-гражданина». Покровительство революционной Франции казалось ему гарантией безопасности острова, но он не был сторонником его полной ассимиляции. Скорее всего его устраивал союз на федеративной основе. В его выступлениях Корсика именуется «родиной», тогда как французы — «собратьями», а не «соотечественниками». Эта позиция разделялась, по-видимому, и

Наполеоном. Вместе со старшим братом он принимает самое активное участие в будоражащих остров выборах, обеспечивших победу паолистов, а Жозефу — должность председателя директории в Аяччо.

После того как был решен вопрос о статусе острова — самостоятельного департамента — и назначены руководители администрации, оставалось определить столицу. Бастиа? Аяччо? Корте? Выбор пал на Бастиа, который стал на некоторое время главным городом департамента.

Решения, принятые Собранием в Ореццо, были оспорены главой роялистов Буттафьочо, обвинившим Паоли в намерении подчинить остров Англии. Последующие события, похоже, подтвердили его правоту. Впрочем, паолисты болезненно воспринимали малейшую критику своего кумира. Они нанесли ответный удар, напомнив о предательстве Буттафьочо, который во время дипломатической миссии, выполняемой им по поручению Паоли, по собственному почину предложил Шаузелю присоединить Корсику к Франции. В то время как 2 августа 1790 года на улицах Аяччо сжигали чучело Буттафьочо, выборщики Ореццо принимали решение о делегировании в Учредительное собрание двух депутатов, Джентиле и Поццо ди Борго, для разъяснения позиции патриотов.

Однако Буттафьочо опередил их. 29 октября 1790 года, взойдя на трибуну Национального собрания, он сказал: «Дерзкие люди, прикрываясь интересами общественного блага, неустанно распространяют в отношении меня, а также аббата Пе-ретти гнусные клеветнические обвинения. Они восстановили против нас народ. И господин Паоли не воспрепятствовал этой клевете». И все же раскритикованные Мирабо (который всегда будет вызывать такое восхищение Наполеона, что последний назначит Фрошо, душеприказчика этого трибуна, префектом департамента Сена) и Саличетти, Буттафьочо и Перетти так и не смогли воспрепятствовать присутствию на этом заседании корсиканских делегатов. Роялисты потерпели крупное поражение.

Наполеон добивается продления отпуска, он явно не торопится возвращаться на континент. Ярый паолист, он решительно выступает против Буттафьочо. 23 января 1791 года в кабинете своего родового имения в Милелли он составляет «Письмо Буттафьочо», за обнародование которого единодушно проголосовал патриотический клуб в Аяччо. Это письмо — первая публикация Наполеона. Она не заслуживала бы внимания, если бы не личность ее автора. Стендаль все-таки преувеличивает, утверждая, что это — «сатирическое произведение, совершенно в духе Плутарха. Его главная мысль остроумна и основательна. Оно похоже на памфлет, написанный в 1630 году и изданный в Голландии». Паоли придерживался другого мнения. «Получил брошюру вашего брата, — пишет он Жозефу, — которая вызвала бы интерес, будь она менее многословной и более беспристрастной». Для нас в ней любопытна лишь заключительная тирада. Заклеймив Буттафьочо, автор восклицает: «О, Ламет! О, Робеспьер! О, Петион! О, Вольней! О, Мирабо! О, Барнев! О, Бальи! О, Лафайет! Этот человек осмеливается сидеть рядом с вами! Обагренный кровью братьев, запятнанный бесчисленными преступлениями, он осмеливается называть себя представителем нации, он, продавший ее». Этот ряд политических деятелей, занимающих — и не случайно — «левое крыло» Собрания, воплощает политические симпатии Бонапарта. Разумеется, они объясняются поддержкой, оказанной этими депутатами корсиканским посланцам. Лишь преданность Паоли побуждает Наполеона сблизиться с наиболее радикальными деятелями Учредительного собрания. Но можно предположить и более глубокий мотив. Некий документ просвещает нас на этот счет. Он был задуман еще в 1791-м, вероятно, под впечатлением известия о бегстве короля. Мы имеем в виду набросок брошюры, которую Бонапарт намеревался опубликовать в поддержку начавшей проясняться концепции республиканизма.

«Я перечитал выступления депутатов-монархистов. Все они отмечены усилиями, направленными на поддержку неправого дела. Они путаны и неосновательны. Воистину, если бы у меня еще оставались сомнения, они развеялись бы после знакомства с их выступлениями. Утверждение, что двадцать пять миллионов не способны жить при республиканском строе, — политическая банальность».

На пути к разрыву

Одержавшие победу корсиканские патриоты разделились, однако, в вопросе об отношении к Гражданской конституции духовенства. Не без колебаний одобрил ее Паоли. Может быть, ему казалось, что события выходят из-под его контроля. Опытный лидер призывал к осторожности. Избрание Гуаско епископом в соответствии с новой конституцией (9 мая 1791 года) не умиротворило общественность. Напротив, в июне в Бастиа вспыхнуло грандиозное восстание, весьма жестоко подавленное. В итоге Бастиа утратила статус столицы. Второй жертвой пал Паоли, лишившийся изрядной доли авторитета. На выборах в Законодательное собрание, призванное сменить собою Учредительное, антипаолистская оппозиция нанесла ему чудовищное оскорбление: Арена выдвинул свою кандидатуру против Леонетти, племянника великого человека.

Что касается Наполеона, то его преданность Паоли оставалась непоколебимой. Конечно, когда в феврале 1791 года Бонапарт вернулся на континент, он нашел совсем другую Францию. Однако ни заботы об образовании двенадцатилетнего брата Луи, которого он взял с собою в Осонн, ни революционные потрясения, ни назначение в Баланс, полученное им 1 июня 1791 года, не ослабили его привязанности к малой родине. По завершении хлопот, связанных с изданием «Письма Буттафьочо», он приступает к работе над «Историей Корсики», для которой выпрашивает у Паоли «необходимые документы». «История пишется в зрелые годы», — сухо ответил ему его кумир в письме 2 апреля 1791 года. В отношениях с Наполеоном Паоли демонстрировал явную холодность. Что это, раздражение, вызванное слишком назойливым и, пожалуй, чрезмерным восхищением? Неприязнь старого консерватора, каким в конечном счете стал Паоли, к молодому якобинцу? Недобрая память о Карло Бонапарте, чересчур поспешно перешедшем в свое время на сторону Франции? Наполеон не сдается и, набрасывая для Лионской академии «Рассуждение о счастье» (к которому мы еще вернемся), представляющее собою очередной панегирик паолистским преобразованиям на Корсике, выпрашивает отпуск.

В октябре он вновь на Корсике. На сей раз он претендует на крупную должность в батальоне волонтеров и прилагает усилия для достижения этой цели, не желая возвращаться в свою воинскую часть на континенте. Наконец 1 апреля 1792 года его выбирают подполковником, командующим вторым батальоном волонтеров. Но вот незадача! Он вовлекается в конфликт между крестьянами и горожанами, в котором еще больше страдает авторитет Паоли. В Аяччо вспыхивают кровавые столкновения, в основе которых все те же религиозные разногласия. Наполеон не несет за них какой-то особой ответственности, однако инициатива в этом деле переходит к контрреволюционерам. Второй батальон признан ненадежным и передислоцирован в Корте. Скомпрометированный в этой смуте Наполеон вынужден писать объяснительную записку, что делает его врагом контрреволюционного клана Перальди и Поццо ди Борго.

Это — поражение в его корсиканской карьере. Поражение, которое он поначалу расценивает как временное.

Что предпринять? Вариант первый: восстановиться во французской армии. А что если его уже уволили из полка по причине слишком долгого отсутствия? 28 мая он приезжает в Париж. Война разразилась в апреле, а между тем, несмотря на нехватку офицеров, решение вопроса о его восстановлении затягивается. Доверимся, в порядке исключения, «Мемуарам» Бурьенна: «В апреле 1792 года я оказался в Париже, где вновь встретился с Бонапартом. Дружба, объединявшая нас в детстве, а затем в коллеже, вспыхнула с новой силой. Я не мог назвать себя счастливым, бедствия не оставляли в покое и его. Он часто нуждался. Мы коротали время, как подобает двадцатитрехлетним молодым людям, не обремененным заботами и деньгами, их у него было еще меньше, чем у меня. Каждый день в наших головах рождались все новые планы: мы порывались основать какое-нибудь выгодное дело. Как-то он предложил снять несколько недостроенных домов на улице Монтолон, а затем пересдать их. Цена, которую заломили владельцы, показалась нам чрезмерной, все уплывало из наших рук».

Наконец Бонапарт восстановился в звании капитана. Вдумаемся: речь шла об одной из последних резолюций Людовика XVI!

Участвовал ли Наполеон в событиях 20 июня, когда народ захватил Тюильри, и можно ли доверять свидетельствам, утверждавшим, будто, возмущенный разгулом «сброда», он заявил, что «на месте короля не допустил бы подобной развязки»? Так или иначе, 3 июля он пишет Люсьену: «Наслаждаться покоем, семейным уютом и верностью самому себе — вот, дорогой мой, цель, к которой стоит стремиться». Высказывания, сделанные Наполеоном на острове Святой Елены, не достоверны. Тем не менее оставленное им изложение событий 10 августа дает представление о впечатлении, которое произвел на него народный бунт.

«В то гнусное время, — поведает он Лас Казу, — я жил в Париже, у Майя, на площади Побед. При звуках набата, узнав, что штурмуют Тюильри, я поспешил на площадь Карузель к Фове, брату Бурьенна, державшему там мебельный магазин. Оттуда я мог спокойно наблюдать за всеми событиями дня. По дороге мне повстречалась компания мерзких типов, вскинувших на острие пики чью-то отрубленную голову. Увидев, что я прилично одет и имею вид господина, они подошли ко мне, чтобы заставить прокричать: "Да здравствует Нация!" Как легко можно догадаться, я не заставил просить себя дважды».

Эксцессы, которыми сопровождался разгром Тюильри, убедили Наполеона, что «низложение государей» — дело на практике куда более драматичное, чем в теории.

«После того как дворец был захвачен, а король препровожден в лоно Законодательного собрания, я рискнул проникнуть в сад. Ни одно поле битвы не являло мне впоследствии такой горы трупов, какой предстали передо мной тела швейцарцев, потому ли, что на фоне ограниченного пространства они казались особенно многочисленными, потому ли, что это зрелище было первым моим впечатлением подобного рода. Я увидел хорошо одетых женщин, предававшихся отвратительным непристойностям на трупах швейцарцев».

Подобно Людовику XIV, через всю жизнь пронесшему страх перед Фрондой и неукротимую ненависть к Парижу, Наполеон навсегда сохранит недоверие к столице и не захочет вооружать предместья. 10 августа он удостоверился, на какую крайность способен «самый подлый сброд». Революция, к которой звали просветители, — да. Народный бунт — нет. В основе союза Бонапарта с буржуазией — урок, извлеченный им из событий этого дня.

Назначаются выборы в Конвент, которому предстоит принять новую конституцию. Необходимо срочно вернуться на Корсику. Предлог для отъезда найден: он должен отвезти домой сестру Элизу, вышедшую из Сен-Сира[5]. Словом, не успев восстановиться, капитан добивается нового разрешения на отпуск. Мало кому из офицеров удавалось так надолго отлучаться из армии.

Разрыв

В октябре Наполеон возвращается на Корсику. Жозеф потерпел поражение на выборах от сторонников Поццо ди Борго. Однако, несмотря на это, Бонапарты по-прежнему пользуются дружеской поддержкой таких депутатов, как Саличетти, Чьяппе и Касабьянка. Наполеон встречается с Паоли. Последний, примкнув к Поццо ди Борго, принял его без особой радости. Желая отделаться от визитера, он посылает его во второстепенную по своему значению военную экспедицию. Между тем Наполеон отнесся к ней со всей серьезностью. В этот период, когда после победы при Вальми перед Францией начинают вырисовываться обнадеживающие военные перспективы, родилась идея поставить на место враждебную по отношению к Революции Сардинию. Инициаторы экспедиции рассчитывали, должно быть, конфисковать запасы зерна для снабжения продовольствием юга Франции, но скорее всего для устрашения Флоренции и Неаполя. Руководство операцией было возложено на Трюге. Ему предстояло зайти в порт

Аяччо и взять на борт корсиканских добровольцев. Однако ввиду трудностей, связанных с обеспечением взаимодействия его войск с войсками островитян, принимается решение о формировании двух самостоятельных экспедиций: пока Трюге будет осаждать Кальзри, корсиканцы нападут на остров Маддалена, отделенный от Корсики морским рукавом (Устья Бонифачо) и обороняемый пятьюстами малодееспособными сардинцами. На втором этапе операции Маддалене отводилась роль плацдарма для наступления на Сардинию. В этой-то экспедиции под командованием бывшего депутата Учредительного собрания и родственника Паоли — Колонны Чезари — и предстояло принять участие Бонапарту.

В Бонифачо он отправляется с артиллерией, состоящей из двух орудий и мортиры. Несколько недель он проводит там в томительном ожидании. Наконец 18 февраля 1793 года шестьсот человек погружаются на корабли. По приказу Чезари Наполеон высаживается на соседний с Маддаленой остров Сан-Стефано и с ходу начинает артподготовку. Все готово к штурму, как вдруг часть флотилии, состоящая из моряков-провансальцев, поднимает бунт и требует, чтобы Чезари отдал приказ о возвращении на Корсику. Едва сдерживая бешенство, Бонапарт эвакуирует войска с Сан-Стефано, бросая там свои орудия. Он абсолютно не повинен в этом поражении. Причиной провала он называет проекты, предусматривавшие новый захват островов, и обвиняет в неудаче Чезари. Паоли также попадает в поле его критики. Разве не ходят слухи, что это он отдал своему родственнику секретное распоряжение провалить чересчур якобинскую, на его взгляд, операцию? Быть может, воспользовавшись гражданской войной во Франции, Паоли рассчитывал добиться независимости Корсики? В Париже его политика, испытывающая на себе несомненное влияние Поццо ди Борго, расценивается как все более контрреволюционная. Ничего удивительного, что отношения между Наполеоном и Паоли обостряются. Поговаривают о состоявшихся в Корте то ли накануне, то ли после (мнения расходятся) экспедиции на Маддалену напряженных переговорах с представителями французского правительства по вопросу о проводимой Конвентом политике. Так или иначе, Бонапарт сближается с Саличетти, который враждебно настроен к Паоли, подозревая последнего в двурушничестве. События нарастают как снежный ком. 2 апреля 1793 года по предложению Эскюдье, депутата от департамента Вар, и при поддержке Марата Конвент вызывает Паоли в Париж, где ему предъявляются суровые обвинения. Люсьен Бонапарт, подключившись к этой истории, обвинил его перед представителями общественности Тулона, пролив свет на сепаратистские настроения прославленного лидера и возложив на него ответственность за провал сардинской операции. Эти обвинения, подхваченные Эсюодье, произвели впечатление на Конвент. Саличетги получает приказ задержать Паоли. Неосмотрительность Люсьена — он направил братьям письмо с изложением своих изобличений — открывает Паоли глаза на источник выдвигаемых против него обвинений. Разрыв между ним и Наполеоном — свершившийся факт. Равно как и между Бонапартами и Корсикой. Сегодня установлено, что Наполеон ничего не знал об инициативе Люсьена. Возможно, он, движимый остатками симпатии к Паоли, дезавуировал бы ее, однако клан Поццо успешно ликвидирует его влияние на Корсике, а ярость паолистов бросает в объятия Саличетти. Он тайно покидает Аяччо, муниципалитет которого находится в руках Паоли, надеясь беспрепятственно добраться до Бастии, где уже скрывается Жозеф и находятся комиссары Конвента: Лакомб-Сен-Мишель, Дельшер и Саличетти, направленные туда «с целью обеспечения надежности корсиканских портов». Эта акция продиктована недоверием к Паоли, обвиненному в том, что он окружил себя бывшими сторонниками Гаффори и Буттафьочо. Наполеона пытаются задержать в Боконьяно, однако он уходит от преследователей, возвращается в Аяччо, где какое-то время скрывается у Жана Жерома Леви, а затем морем добирается наконец до Бастиа. Там он помогает Саличетти снарядить небольшую флотилию, которая пытается внезапно атаковать Аяччо, находящийся в руках паолистов. Атака не удается. Большинство населения города поддерживает Паоли. Жилища сторонников Наполеона подвергаются разграблению. Дом Бонапарта разорен. Его семья находит убежище в Кальви, затем, 11 июня 1793 года, переселяется в Тулон. Корсиканская эпопея завершилась. Было ли поражение клана Бонапартов поражением «болота» от «горы» — дворянства и торговой буржуазии, скупившей земли в глубине острова, от хлебопашцев и пастухов, рьяных паолистов? Поддадимся искушению и поддержим гипотезу историка Дефранчески: «Идеологические противоречия между партией, отстаивавшей интересы корсиканцев, и партией, ориентированной на Францию, являются отражением экономических противоречий между жертвами и палачами, между маленьким обираемым и борющимся народом и агрессивной буржуазией, демагогическими рассуждениями о свободе, прикрывающей своекорыстные цели».

Беженцы, последовавшие за Бонапартом в его изгнание — в основной своей массе помещики и купцы, — сделали это, наверное, еще и потому, что просто не могли уже оставаться на

Корсике. Не подлежит сомнению, что Паоли заручился широкой поддержкой сельского населения. Чем иначе объяснить поражение Саличетти? Гражданские войны нередко характеризуются весьма сложной расстановкой сил, такой, например, какая возникла в 1808 году во время войны в Испании. Самые прогрессивные идеи не всегда получают поддержку беднейших слоев. Бонапарт, будучи восторженным почитателем Руссо и ярым республиканцем во Франции, на Корсике стал бы в проведении своей социальной политики большим реакционером, чем контрреволюционер Паоли. Именно это обстоятельство явится причиной его поражения в 1793 году.

Глава III. ЧЕЛОВЕК РОБЕСПЬЕРА

Итак, Бонапарт отброшен к самому крайнему стану Революции — якобинскому, поскольку дело Паоли, отчасти незаконным порядком, оказалось связанным с федералистским бунтом Франции против диктатуры монтаньяров. Как сложилась бы судьба Наполеона, сохрани он верность Паоли? Ему, без сомнения, пришлось бы эмигрировать в Англию, в 1815 году возвратиться во Францию, вступить в королевскую армию и из желчного эмигранта превратиться в крайне озлобленного субъекта. Воистину, еще до Брюмера Люсьен сыграл для своего брата роль доброго гения.

Сам по себе корсиканский провал мало что объясняет в переориентации Бонапарта на Революцию. Молодой офицер, очарованный (дань моде или искреннее увлечение?) философией XVIII века, не производит впечатления поклонника Монтескье. Как и большинство его современников, он читал Вольтера, однако симпатии его всецело на стороне Руссо, Рейналя и Мабли — тех, кто дальше других продвинулся в критике социальных устоев. Еще в 1788 году в наброске о королевской власти он решительно осуждает монархизм: «Мало кто из королей достоин занимаемых ими тронов». Так думали, должно быть, его кумиры, не осмеливаясь, однако, заявить об этом во всеуслышание.

Рассуждение для Лионской академии

В 1791 году, будучи в Балансе, Бонапарт принимает участие в объявленном Лионской академией конкурсе на определение тех истин и чувств, которыми в первую очередь следует руководствоваться людям, чтобы быть счастливыми.

В его «Рассуждении о счастье» звучит неподдельная критика социальной несправедливости, под которой подписался бы, познакомься он с ней несколько лет спустя, сам Гракх Бабеф: «Человек рождается с правом на свою долю от плодов земли, необходимых ему для существования», — провозглашает Бонапарт. Разделяющее людей неравенство подлежит отмене. Этого не добиться, пока религия и закон будут союзниками тех, кому это неравенство выгодно. Одна из страниц «Рассуждения» достойна того, чтобы процитировать ее целиком: «Вслед за беззаботным детством следует пора пробуждения страстей. Среди спутниц своих юношеских забав мужчине предстоит выбрать ту, которая назначена ему судьбой. Его сильные руки в согласии с его потребностями тянутся к работе. Он оглядывается вокруг, видит, что земля, находящаяся в руках немногих, превращена в источник роскоши и излишеств. Он задается вопросом: на основании каких прав люди пользуются этими благами? Почему у бездельника есть все, а у труженика почти ничего? Почему, наконец, они ничего не оставили мне, у которого на иждивении жена и престарелые отец с матерью? Он идет к священнику, пользующемуся его доверием, и делится с ним своими сомнениями. "Человек, — отвечает ему священник, — никогда не задумывайся над устройством общества. (…) Все в руках Божиих, доверься Его провидению. Мы — лишь странники на этой земле, где все устроено по справедливости, и не нам доискиваться до ее оснований. Верь, смиряйся, никогда не ропщи и трудись. Таков твой долг". Гордая душа, чувствительное сердце, природный разум не могут удовлетвориться подобным ответом. И вот он поверяет другому свои сомнения и беспокойства. Он идет к мудрому из мудрых — к нотариусу. "Мудрец, — обращается он к нему, — все блага этого края поделены, а меня обошли". Мудреца смешит его простодушие, он приглашает его в свою контору и там, от купчей к купчей, от договора к договору, от завещания к завещанию доказывает ему законность всех вызывающих его недоумение дележей. "Как? Так вот каковы права этих господ! — с негодованием восклицает он. — Но ведь мои куда более святы, бесспорны, всеобщи. Они оправданы моим потом, текущей в жилах кровью, скреплены нервами, запечатлены в сердце. Они — основа моей жизни и моего счастья!" С этими словами он сгребает в охапку весь этот бумажный хлам и бросает его в огонь».

Рейналь, Руссо — духовные кумиры Бонапарта в 1791 году. Но не станем преувеличивать воодушевление Бонапарта. Откровенно риторические приемы (Наполеон предварительно занес в тетрадь несколько малоупотребительных научных терминов и выражений с явным намерением воспользоваться ими в своем «Рассуждении»), а также использование расхожих революционных лозунгов заставляют усомниться в искренности этого документа. Он был написан с единственной целью польстить Лионской академии. Впрочем, и здесь его постигла неудача: рукопись была оценена как весьма посредственная. Желая угодить императору, Талейран извлечет «Рассуждение» из забвения и представит Наполеону. Последний бросит манускрипт в огонь. К тому времени он уже откажется от идей, изложенных в «Рассуждении о счастье».

«Ужин в Бокере»

Впрочем, в переориентации Наполеона на Революцию решающая роль принадлежит не столько идеологическим, сколько материальным причинам. Чтобы обеспечивать поселившуюся в Марселе семью, он вынужден вернуться в армию, в четвертый артиллерийский полк, расквартированный в Ницце. Юг страны охвачен мятежом федералистов. Хотя хронология событий жизни Наполеона в период с начала июля по конец августа 1793 года не до конца прояснена (не установлено, например, принимал ли он участие во взятии Авиньона), один факт представляется бесспорным: «Ужин в Бокере» — свидетельство его безоговорочной поддержки монтаньяров.

Датированная 29 июля 1793 года брошюра воспроизводит разговор, участником которого будто бы был Наполеон, что представляется маловероятным. По форме это — памфлет, написанный в целях революционной агитации, однако ни место, ни дата его написания (29 июля) не являются фактами, имеющими отношение к биографии Наполеона. Саличетти, находившийся в ту пору с миссией на юге вместе с Робеспьером-младшим, Рикором, Эсюодье, Альбиттом и Гаспареном, своим авторитетом поддержал решение об издании этого конъюнктурного опуса, в котором выведены житель Нима, марселец, фабрикант из Монпелье и военный. Марселец излагает федералистские взгляды. С ним яростно спорит военный: «Вам говорили, что вы совершите бросок через Францию и упрочите завоевания Республики, а вы начали с того, что наделали уйму ошибок, вам говорили, что юг восстал, а вы оказались в изоляции, вам говорили, что четыре тысячи лионцев движутся вам на подмогу, а они преспокойно заключали торговые сделки».

Фактически, заявляет офицер, подняв это восстание, Марсель поставил на карту свое будущее. И подкрепляет свое утверждение забавным аргументом: «Предоставьте бедным странам сражаться до победного конца. Житель Виваре, Севенн, Корсики очертя голову устремится к решающему мигу сражения. Победив, он удовлетворится сознанием выполненного долга; потерпев поражение — вынужден будет заключить мир и возвратиться в прежнее состояние. Но вы! Стоит вам проиграть сражение, и плоды многовековых тягот, трудов, лишений и побед будут отданы на разграбление солдатне».

Бонапарт достаточно ясно видит отличие федерализма от роялизма, чтобы понимать, что расхождения между жирондистами и монтаньярами несущественны и что реальная опасность исходит не от них.

«Вандее нужен король, Вандее нужна открытая контрреволюция, — утверждает марселец. — Война, которую ведет Вандея, — это война фанатизма, деспотизма, наша война (имеется в виду федералистское восстание) — это война истинных республиканцев, друзей закона и порядка, нетерпимых к злодеям и анархистам. Разве у нас не трехцветное знамя?»

Все сказанное имеет отношение и к Паоли, словом, необходима бдительность, продолжает офицер и произносит чуть ли не обвинительную речь против вчерашнего кумира:

«Чтобы выиграть время и обмануть народ, разделаться с истинными друзьями свободы, Паоли тоже водрузил на Корсике трехцветное знамя, дабы превратить соотечественников в сообщников своих честолюбивых и преступных планов. Он поднял трехцветное знамя и открыл огонь по республиканскому флоту, разоружил и изгнал наши войска из занимаемых ими крепостей… разорил и конфисковал имущество наиболее состоятельных фамилий из-за их приверженности сплоченной Республике, провалил экспедицию в Сардинию и при этом имел наглость называть себя другом Франции и верным республиканцем».

Пусть войска федералистов поостерегутся действовать в интересах общего врага — роялистов, испанцев, австрийцев. Пусть не очень-то доверяют полководческим талантам своих военачальников. Здесь Наполеон уже заявляет о себе как о стратеге: «Что ждет вашу армию, если она сосредоточится в Эксе? Ей крышка. Закон военного искусства гласит: пытающийся отсидеться в окопах будет разбит. В этом пункте опыт и теория идут рука об руку».

Несколько оживившись в связи с вопросом о вероятности испанской интервенции, дискуссия завершилась выражением надежд на переговоры и всеобщее примирение — мотивом, который будет развит Бонапартом после Брюмера. Ибо в «Ужине в Бокере» проявились главные черты личности Наполеона, и не случайно Панкук переиздаст эту брошюру в 1821 году, а Бурьенн поместит ее в приложении к своим мемуарам. В ней Бонапарт осознает роль пропаганды — сферы, в которой уже в 1793 году заявляет о себе как о профессионале, демонстрируя легкость стиля, живость и непринужденность диалога. Не считая нескольких вполне простительных неточностей, памфлет свидетельствует о превосходной осведомленности автора в вопросах, связанных с политическим и военным положением Франции. Известно, что появление в печати «Ужина» не получило никакого резонанса. А между тем он был на голову выше всех брошюр, издававшихся как лагерем оппозиции, так и якобинцами.

Тулон

Настоящая известность придет к Бонапарту после осады Тулона. В сентябре Саличетти назначает его командующим артиллерией армии Карто взамен раненного под Оллиулем Даммартена. Подойдя к Тулону, Бонапарт производит смотр своей артиллерии, состоящей из двух 24-миллиметровых орудий, двух 16-миллиметровых и двух мортир. Негусто. Мало боеприпасов, однако прицельный огонь компенсирует нехватку личного состава и снаряжения. Сменивший Карто генерал Доппе напишет в своих «Мемуарах»: «Множество талантов сочеталось в этом молодом офицере с редкой отвагой и поразительной неутомимостью. Когда бы ни пришел с проверкой, я всегда заставал его за исполнением своих обязанностей. Если он нуждался в отдыхе, то находил его тут же на земле, закутавшись в шинель, ни на минуту не покидая своей батареи».

Тогда же Бонапарт сводит знакомство с молодыми офицерами, которые сделают при нем карьеру: Дюроком, Мармоном, Виктором, Сюше, Леклерком, Дезе.

«Как-то раз, когда одна из батарей занимала позицию, — рассказывал позднее император Лас Казу, — я попросил подойти какого-нибудь грамотного сержанта или капрала. Некто вышел из строя и прямо на бруствере стал писать под мою диктовку. Едва он закончил, как упавшее поблизости ядро запорошило письмо землей. "Благодарю вас, — сказал писарь, — песка не надо". Сама шутка, а также невозмутимость, с какой она была произнесена, привлекли мое внимание и обеспечили будущность этому сержанту. Им оказался Жюно».

Комиссары Конвента предлагают присвоить капитану Бонапарту звание майора. В пику бездарному военному коман-дованию Бонапарт выдвигает свой план штурма, обосновывая его эффективность. В самом деле, для него очевидно, что взятие высоты Эгильет вынудит англичан покинуть рейд. Для этого необходимо завладеть фортом Мюльграв, именуемым Малым Гибралтаром, контролирующим подступы к высоте. 25 ноября Дюгомье одобряет этот план действий. 11 декабря 1793 года принимается решение о начале операции. Пять дней спустя в ходе артподготовки ударная волна сбивает Бонапарта с ног. Смерть осенила его своим крылом. Штурм начался. 17 декабря в час ночи форт Мюльграв пал. Во время штурма удар полупики ранил Наполеона в бедро. 18-го англичане эвакуируют Тулон, а 22-го комиссары Конвента назначают Бонапарта бригадным генералом. 6 февраля 1794 года Конвент утвердит присвоение этого звания.

По протекции Робеспьера-младшего он назначается командующим артиллерией. Саличетти направляет его в Ниццу для подготовки экспедиции против Корсики. Один за другим Бонапарт разрабатывает планы нападения на Италию. Осуществлен предложенный им вариант обхода Альп, удерживаемых армией короля Сардинии, и захвата Онельи. 9 апреля 1794 года Онелья пала, что явилось очередным подтверждением полководческого дара генерала Бонапарта. И все же, несмотря на протекцию Робеспьера-младшего, Комитет общественного спасения, похоже, не проявляет особого восторга. Карно призывает к войне до победного конца… на испанской границе. Бонапарт посылает в Конвент докладную записку, озаглавленную «Заметки о положении пьемонтской и испанской армий», в которой обосновывает преимущества нападения на Пьемонт. Он убежден, что война с Испанией неминуемо выльется в затяжную, а с учетом патриотических настроений испанского народа потребует огромных людских и материальных затрат. В 1808 году он не вспомнит об этих аргументах. Кроме того, поскольку Австрия — противник номер один, необходимо, чтобы военные действия «прямо или косвенно велись против этой державы», тогда как война с Испанией никак не осложнит положения императора. Зато, «если начнут наступление армии, развернутые на границе с Пьемонтом, это вынудит австрийскую корону приложить усилия к сохранению своих итальянских владений. С этого момента наступление впишется в общую концепцию нашей войны… В случае успеха мы со временем могли бы начать войну с Германией, напав на Ломбардию, Гессен и Тирольское графство, тогда как наши армии на Рейне нанесли бы удар в самое сердце империи».

Именно на Италию — наиболее уязвимое место вражеской обороны — должно быть направлено острие атаки. Наступление же по всем фронтам, к которому призывают в Комитете общественного спасения, обречено на провал.

«Республика не выдержит войны всеми четырнадцатью армиями, ей не хватит офицеров, орудий и кавалерии. Начать наступление по всем фронтам — значит совершить стратегический просчет: надо не распылять, а концентрировать имеющиеся силы. Существует такой способ ведения войны, как локальная осада: вся сила удара направляется на какой-то один участок фронта, пробивается брешь в обороне, равновесие нарушается, сопротивление становится бессмысленным, и опорный пункт взят».

Разумеется, итальянская кампания не должна заслонять собою конечную цель — Австрию. Реалистически мыслящий Бонапарт не забыл о минувших катастрофах. «Ударить по Германии, но ни в коем случае не трогать Испанию и Италию. Нельзя попасться на удочку и вторгнуться в Италию (то есть в Рим и Неаполь), пока Германия еще сильна и способна оказывать серьезное сопротивление».

Карно возражал против наступления на Италию ценою ослабления границ с Испанией. Он полемизировал с Робеспьером-младшим, специально приехавшим в Париж для проталкивания идей своего протеже. Прав ли был Карно, написав вместе с капитаном Коленом, что «вмешательство Робеспьеров в военные вопросы безвозвратно отвратило от них организатора победы и обрекло их на погибель»? Может быть, предчувствуя сопротивление, Робеспьер-младший пригласил Бонапарта приехать в Париж, рассчитывая заменить им Анрио? Если это так, то можно предположить, что Революция меняла свои ориентиры. Во всяком случае, Бонапарт становится в глазах Конвента «человеком Робеспьеров», «планирующим для них военные кампании», как выразился один из комиссаров. Но почему его биографы не учитывают, что в июле 1794 года Бонапарт — уже видный генерал, пламенный патриот, доказавший свою преданность Революции? Не исключено, что он испытывал искреннюю симпатию к Неподкупному. Они не были знакомы, но их многое объединяло: суровая юность, замкнутость, гордость, преклонение перед Руссо. Разве не мечтали они оба о государстве, «где нет привилегий, где царит всеобщее равенство, не существует пауперизма, где нравы безупречны, а законы, выражающие волю всех, признаются и исполняются всеми»? Молодой офицер ни разу не высказался в поддержку Неподкупного. Что это, осторожность? Равнодушие к политике? Любопытно письмо, будто бы адресованное им 20 термидора Тилли и обнародованное Костоном: «Я был огорчен катастрофой, постигшей Робеспьера-младшего, которого любил и считал незапятнанным, но будь он даже моим братом, я собственноручно заколол бы его кинжалом за попытку установить тиранию». Подлинность письма сомнительна, однако образ Бонапарта, этакого сурового и неподкупного Сен-Жюста, как нам представляется, вполне достоверен.

Опала

Падение Робеспьера открывает перед Карно возможность по собственному разумению руководить военными операциями. Отдается приказ о прекращении наступления на итальянском фронте. Это удар по стратегическим планам Бонапарта. Однако этим дело не ограничивается. 13 июля Рикор, один из комиссаров Конвента, направил Бонапарта в Геную, поручив ему ответить на вызов, брошенный в начале месяца австрийцами. Саличетти поверил или сделал вид, что поверил в существование заговора Робеспьера и Бонапарта с неприятелем. 9 августа 1794 года генерала арестовывают. Незадолго до ареста, 6 августа, Саличетти писал Арриги: «Я не смогу спасти Бонапарта, не предав Республику и не погубив при этом самого себя». И все же, по-видимому, Бонапарт не был заключен в форт Карре в Антибе, а попросту подвергнут «домашнему аресту» у негоцианта Лоренти, в доме которого он тогда жил.

Генералу удалось оправдаться. 20 августа ему была возвращена свобода: опасаясь пьемонтского контрнаступления, комиссары Конвента дорожили Бонапартом. В его советах нуждался Дюмербьон, назначенный главнокомандующим альпийской и итальянской армиями. Захватив по рекомендации Наполеона Кайро, он подготовил превосходный плацдарм для последующего наступления на Пьемонт. «Мудрым маневрам, обеспечившим нашу победу, — признавался позднее Дюмербьон, — я обязан таланту генерала Бонапарта». По совету Бонапарта он собирался уже начать новое наступление с целью расчленения сардинцев и австрийцев, однако этот план был отвергнут Карно.

Оставался еще один вариант: готовящаяся экспедиция на Корсику. Мысль о ней не покидала Бонапарта, однако — увы! — он так и не принял в ней участия. Впрочем, у него появилась надежда утешиться. В Марселе через посредничество своего брата Жозефа он познакомился с Дезире Клари, девушкой из богатой семьи, состояние которой было нажито на производстве мыла и торговле тканями с Левантом. Жозеф женился на старшей сестре, Жюли, а Наполеон заручился согласием на брак с младшей.

Однако злой рок не унимался. Бонапарт узнает, что его вычеркнули из списка офицеров артиллерии и назначили командиром пехотной бригады, направляемой в Вандею. Решение принято: он поедет в Париж, объяснится и попросит направить его в Прованс. Обри, в прошлом капитан артиллерии, стал влиятельным человеком в Комитете общественного спасения, где он ведает вопросами обороны. К нему-то и следует обратиться. Однако Обри не спешит протежировать Бонапарту, подозревая его в симпатиях к якобинцам. Во время Директории он будет «фрюктидоризован»[6] и умрет в ссылке.

Чтобы не ехать в Вандею, Бонапарт добивается разрешения уйти в отпуск. Впрочем, похоже, что он и взаправду болен. Он угнетен охлаждением отношений с Дезире Клари и своим материальным положением. На улицах Парижа Бонапарт являет собой забавную фигуру — живое воплощение отчаяния, ходячее разочарование. Будущая герцогиня д'Абрантес, знавшая его тогда по Парижу, сохранила для нас его живописный портрет: «В ту пору Наполеон выглядел на редкость непривлекательно, почти не следил за собой, и его растрепанные, небрежно напудренные волосы придавали ему неряшливый вид. Как сейчас вижу его, неуверенным и нетвердым шагом пересекающего двор гостиницы "Транкилите", в надвинутой на глаза неказистой круглой шляпе с полями, ниспадающими на плечи сюртука, как собачьи уши. Он размахивает длинными худыми и грязными руками без перчаток, ибо перчатки, по его словам, — ненужная роскошь, на нем плохо начищенные сапоги… Он худ, лицо его желто, — словом, вид у него болезненный».

Похоже, что именно в этот период он набрасывает фрагменты романа «Клиссон и Евгения». Клиссон — это конечно же сам Бонапарт.

«Клиссон был рожден для ратных подвигов. С младых ногтей он познакомился с жизнеописаниями выдающихся полководцев. Его сверстники еще сидели за партами и бегали за девчонками, а он уже размышлял о началах военного искусства. В том возрасте, когда начинают носить оружие, каждый его шаг был ознаменован блистательными деяниями. Победы сменяли одна другую, и имя его было ценимо народом, видевшим в нем самого ревностного своего защитника».

Евгения — это Дезире.

«Ей было шестнадцать лет. Нежная, добрая и живая, среднего роста. Не дурнушка, но и не красавица, она отличалась добротой, мягкостью и отзывчивой нежностью».

Раненный в сражении Клиссон посылает своего адъютанта Бервиля с весточкой к Евгении. Бервиль и Дезире влюбляются друг в друга. Клиссон догадывается о постигшем его несчастье и принимает решение погибнуть в предстоящем сражении: «Прощай, ты, кого я избрал мерилом своей жизни, прощай, подруга моих счастливых дней! В твоих объятиях я познал высшее блаженство. Я устал от жизни и ее благодеяний. Что ждет меня в будущем помимо скуки и пресыщения? К двадцати шести годам я до дна испил чашу эфемерной славы, но благодаря твоей любви я познал радость мужского счастья. Воспоминание о нем гложет мое сердце. Будь счастлива и забудь о бедном Клиссоне! Поцелуй моих сыновей! Да не унаследуют они пылкой души своего отца! А не то они, как и он, падут жертвами людей, славы и любви».

Прощание Клиссона, которому суждено умереть от «тысячи ран», — это и прощание Бонапарта с жизнью. Вновь он погружается в мысли о самоубийстве. Несмотря на гений, жребий выпал ему роковой. Он проиграл всё.

Глава IV. ЧЕЛОВЕК БАРРАСА

«Париж вновь предался безудержному веселью. Правда, пронесся голод, однако Перрон по-прежнему искрился светом, в Пале-Рояле было многолюдно и спектакли шли при полном аншлаге. Затем начались балы жертв диктатуры, на которых бесстыдное сладострастие срывало во время оргий свой ханжеский траурный наряд. Вскоре после Термидора некий человек, которому в ту пору было десять лет, отправился с родителями в театр, при выходе из которого был потрясен впервые увиденной им вереницей роскошных экипажей. Какие-то люди в ливреях, снимая шляпы, предлагали выходившим из подъезда зрителям: "Не угодно ли экипаж, сударь?" Ребенок не сразу разобрался в этих новых формах общения. Он обратился за разъяснением к родителям, но узнал от них лишь то, что после казни Робеспьера произошли большие перемены».

Так завершает Мишле свою «Историю Революции». В самом деле, слишком быстро обнаружились истинные намерения тех, кто одержал победу над Робеспьером, кто получил прозвище «термидорианцев», состоявших из уцелевших жирондистов, осмотрительных дантонистов и раскаявшихся монтаньяров во главе с «молчаливым большинством» Болота. Программа этих термидорианцев получила емкое выражение в словах, оброненных Буасси д'Англа: «В стране, управляемой собственниками, царит общественный порядок, в той же, где правят неимущие, властвуют законы природы». А это значит, что Революции пора остановиться, так и не удовлетворив требований санкюлотов. Предместья столицы с горечью констатируют это. Голод, явившийся следствием неурожая и отмены продовольственных реквизиций, неслыханная дороговизна и рост безработицы вновь выгоняют на мостовые «патриотов». 12 жерминаля III года (1 апреля 1795 года) они штурмуют Конвент, однако из-за плохой организации рассеиваются под натиском отрядов Национальной гвардии. 1 прериаля (20 мая) под лозунгом «Хлеба и конституции 1793 года!» вспыхивает новое восстание, и вновь сказывается отсутствие руководителей. Верные Конвенту войска и батальоны Национальной гвардии, прибывшие из западных секций, без труда разгоняют манифестантов. Сегодня эти «последние дни революции» воспринимаются скорее как хлебные бунты, нежели как восстания с политическими требованиями. Тем не менее последовавшие за ними репрессии безжалостны. Личный состав секций уничтожен, санкюлоты обезоружены, Париж сломлен и в течение тридцати лет ни разу уже не поднимет головы.

«Лишь частная собственность может служить основой земледелия, промышленности, производства и общественного порядка», — не устают повторять термидорианцы. Словом, защита собственности, той, разумеется, и об этом следует помнить, которая была распределена в 1795 году. Термидорианцы — это партия дельцов, нажившихся на Революции, тех, кто скупал земли церкви и дворян-эмигрантов, спекулировал на армейских поставках или на падении курса ассигнатов, прибрал к рукам ключевые должности. Главный постулат их программы — ни в коем случае не ставить под сомнение правомочность свершившейся распродажи национального имущества. Программа поддерживается зажиточным крестьянством — состоятельными владельцами этого имущества. Для ее реализации важно исключить саму идею реставрации старого режима. В термидорианской фракции слишком много цареубийц, чтобы она желала возвращения Людовика XVIII, брата короля-мученика, даже если его воцарению будут содействовать самые умеренные из его сторонников, прочно обосновавшиеся на западе, в центре и на юге страны.

Проголосовав за конституцию 1795 года, вверившую исполнительную власть пяти директорам, а законодательную — двум Советам: Совету старейшин и Совету пятисот, Конвент заявил о самороспуске. Назначены новые выборы. Между тем о консервативных настроениях термидорианцев еще неизвестно провинциальным нотаблям, которые связывают с ними крайности террора. Не приведет ли это недоразумение к лавинообразному росту монархических настроений, которые если и не сметут буржуазный парламентаризм, то уж, во всяком случае, разделаются с теми, кто одержал победу над Робеспьером? Декреты 22 и 30 августа, объявившие, что в новые Советы должны быть избраны две трети из состава прежнего Конвента, преследовали цель вывести из этих собраний прежде всего «монархистов» и «фельянов» — сторонников конституционной монархии, что грозило новым парижским восстанием.

Генерал Вандемьер

Париж был свидетелем восстания санкюлотов. Теперь, в 1795 году, ему предстояло стать ареной выступлений роялистских секций. Декрет о переизбрании двух третей депутатов вызвал решительное неодобрение общественности. В нем прежде всего усмотрели стремление бывших депутатов Конвента остаться у власти. В Париже его отвергли все секции, кроме одной. Для умеренных роялистов настал благоприятный момент попытаться силой захватить власть, которой они уже не надеялись добиться законным парламентским путем.

11 вандемьера (3 октября 1795 года), получив известие о начавшихся в Дре волнениях, по инициативе секции Лe Пелетье, где находилась Биржа, семь парижских секций призвали к восстанию. Движение объединило всех недовольных. Главнокомандующий вооруженными силами, бывший дворянин Мену, с трудом скрывал свои симпатии к инсургентам. Поэтому проведение операции Конвент поручил штабу из шести человек во главе с героем 9 термидора Баррасом.

«Нам предстояло сразиться не с введенными в заблуждение патриотами, — читаем в опубликованных под его именем мемуарах, — а с многочисленными батальонами национальной гвардии. Эти достойные обыватели, величавшие себя и, быть может, на самом деле являвшиеся республиканцами, не понимали, что выбрали в вожди трусливых, облеченных привилегиями заговорщиков. Для победоносного сражения с серьезным соперником нет ничего лучше, как противопоставить ему его естественного противника — истинных патриотов, арестованных во время термидорианской контрреволюции».

Попросту Баррас рассчитывал укомплектовать вверенные ему войска якобинскими генералами, без дела прозябавшими в Париже со времени Термидора. Среди них был и Бонапарт, с которым Баррас познакомился при осаде Тулона и который неустанно напоминал ему о себе в надежде получить должность командира. Его разыскали. Лишь коварством редактора «Мемуаров Барраса» можно объяснить утверждение, что перед этим Бонапарт будто бы безуспешно сносился с руководителями секции Ле Пелетье. Со своей стороны, интерпретируя события 13 вандемьера, Бонапарт также существенно исказил факты. Если верить «Мемориалу», члены Конвента будто бы настойчиво просили его сменить Мену. И будто бы он долго колебался: «Стоило ли заявлять о себе, выступать от имени Франции? Победа заключала бы в себе нечто постылое, тогда как поражение обрекло бы грядущие поколения на неизбывное проклятие. С другой стороны, что сталось бы с великими истинами нашей Революции в случае кончины Конвента? Его поражение привело бы к окружению по периметру всей нашей границы и увековечению позора и рабства родины».

Поэтому он решается. Принимает командование, однако ставит условия. Предоставим ему слово: «Генерал живо обрисовал невозможность проведения столь сложной операции совместно с тремя представителями Конвента, обладавшими всей фактической полнотой власти и ограничивавшими его инициативу. Он добавил, что был свидетелем события, произошедшего на улице Вивьен, что виновные во всем случившемся комиссары нашли, однако, в членах Собрания оправдавшую их поддержку. Возмущенные таким оборотом дела, но неправомочные сместить означенных комиссаров без одобрения Собрания, члены Комитета, для пользы дела, дабы не терять времени, приняли решение ввести генерала в состав Собрания. Поэтому они предложили Конвенту Барраса в качестве главнокомандующего, а Наполеона назначили командующим, освободив его тем самым от опеки трех комиссаров, не дав последним повода к выражению недовольства».

Ни один из приведенных здесь фактов не соответствует действительности. Конвент не назначал Бонапарта командующим. Его имя, пока что малоизвестное, в отличие от имени Барраса, который прославился тем, что спас Конвент в эпоху Термидора, не упоминается ни в стенограмме заседания Собрания, ни в «Мониторе»[7]. Был ли он 13 вандемьера хотя бы заместителем командующего? Скорее всего его просто призвали в армию, подобно многим другим оставшимся не у дел офицерам. Документы тех лет лаконичны: «Комитеты общественного спасения и общей безопасности постановляют направить генерала Бонапарта во внутренние войска под командованием народного представителя Барраса».

Последний, в свою очередь, тоже искажает истину, утверж-дая: «В течение всего дня Бонапарт лишь единожды покинул мой штаб на площади Карузель, чтобы отбить Новый мост, потерянный Карто». Похоже, что приказы отдавал все же Наполеон. Между тем силы, находившиеся в распоряжении Конвента, были ничтожны: тысяч пять-шесть солдат без артиллерии и боеприпасов. Именно Бонапарт приказал Мюрату, командиру эскадрона стрелков в количестве 21 человека, захватить полевые орудия на площади Саблон и доставить их в Тюильри. Именно он отдал необходимые распоряжения по организации обороны Конвента, установив артиллерию на ведущих к Тюильри проспектах, что не позволило инсургентам сосредоточиться перед окнами дворца, как это случилось 10 августа. В 1792 году он не без пользы для себя присутствовал при падении монархии. Вот почему из-за неблагоприятной топографии местности он не расстрелял из орудий роялистов, расположившихся на ступенях церкви Святого Рохаса, так что Баррасу, появлявшемуся на решающих участках сражения, приходилось подбадривать верные Конвенту войска. Победа далась легко из-за низкой боеспособности национальных гвардейцев, отсутствия у них артиллерии и некомпетентности их командира — Даникана.

Впервые после Тулона Бонапарт оказался в стане победителей. 17 вандемьера спасшие Конвент офицеры были представлены Собранию. Фрерон напомнил, что Обри сместил большинство из них как патриотов. «Знайте же, — гремел он, — что генерал артиллерии Бонапарт, сменивший Мену в ночь на 12-е и имевший в своем распоряжении лишь утро 13-го для отдачи мудрых приказов, в эффективности которых вы имели возможность убедиться, был переведен из артиллерии в пехоту». Ищущий руки очаровательной Полины, Фрерон, при содействии Барраса, явно протежирует генералу Бонапарту — своему будущему шурину. Последний официально назначается заместителем командующего внутренними войсками. 24 вандемьера он становится дивизионным генералом. Утвержденный в этом звании, он принимает командование вместо Бар-раса, ушедшего в отставку 3 брюмера IV года. Ему поручено следить за порядком в столице, что свидетельствует о доверии, хотя эта должность и утратила былое значение после разгрома правой и левой оппозиций. Он расформировывает Национальную гвардию, реорганизует призванный сменить ее полк жандармерии, очищая его от роялистов — ставленников Обри. Ему приходится считаться с очередным вздорожанием хлеба из-за недорода, с нехваткой дров, с растущей в результате углубляющегося кризиса безработицей. Чтобы не дать якобинцам воспользоваться недовольством народа, толпящегося у булочных и на рынках, он закрывает их якобинскую секцию в Пантеоне. Для обезвреживания главарей использует на улицах Парижа войска, численность которых доходит до сорока тысяч — цифра по тем временам весьма внушительная. Приведем в этой связи один вошедший в «Мемориал» анекдот: «В те времена Наполеону приходилось прежде всего противостоять голоду, непрестанно возбуждавшему народные волнения. Как-то в один из дней, когда по обыкновению не завезли хлеба и у дверей булочных скопилась толпа, Наполеон патрулировал город в сопровождении нескольких офицеров своего штаба. От толпы отделилась большая группа людей, в основном женщины, которые окружили его и стали наседать, громогласно требуя хлеба. Толпа множилась, угрозы делались все более свирепыми, обстановка накалилась до предела. Некая необъятных размеров женщина более других привлекала внимание своим видом и бранью. "Эти эполетчики издеваются над нами! — кричала она. — Им бы только набивать брюхо и жировать. Им плевать, что несчастный народ подыхает с голоду". Наполеон спросил, обращаясь к ней: "Мамаша, посмотри, кто из нас толще, ты или я?" А в те времена Наполеон был очень худым. "Я был худ как щепка", — вспоминал он. Толпа разразилась хохотом, и офицерский патруль двинулся дальше».

К этому же периоду относится его связь с Жозефиной Таше де ла Пажри, вдовой гильотинированного генерала и матерью двоих детей. Он познакомился с ней у Барраса накануне Вандемьера. Забыты Дезире и несколько любовных увлечений, которые всеми правдами и неправдами навязывала ему герцогиня д'Абрантес. Жозефине тридцать три года, и, если верить современникам, ее красота уже слегка поблекла. «Она давным-давно пережила пору расцвета», — пишет Люсьен. Это была женщина с «желтыми, гнилыми, дурно пахнущими зубами», — по мнению одного, с «малопривлекательной грудью и слишком крупными ступнями ног», — по мнению другого. Жозефина не смогла бы нравиться, если бы не умела быть соблазнительной. Ей удалось пленить Барраса, сделавшего ее одной из своих любовниц. Этим, похоже, она и загипнотизировала Бонапарта, который надеялся с ее помощью добиться от ставшего после Вандемьера всемогущим Барраса солидной должности. Но неожиданно к расчету примешивается удовольствие. К тому же Жозефине отнюдь не требовалось проявлять все свои таланты, которыми наделил ее вышедший в те годы памфлет «Золоэ», чтобы воспламенить такого малоискушенного в сердечных делах человека, как Бонапарт.

«Я просыпаюсь с мыслью о тебе, — пишет он ей. — Твой пленительный образ и воспоминания о вчерашнем вечере не покидают меня. Милая, несравненная Жозефина, что вы со мной делаете? Вы сердитесь? Вы грустны? Взволнованны? Моя душа истомилась от горя, ваш друг не ведает покоя. Но еще мучительнее, когда, вверяясь охватившему меня чувству, я пью с ваших губ, из вашего сердца обжигающий меня пламень. Ах! Лишь этой ночью я окончательно понял, что вы и ваш облик — не одно и то же. Ты выезжаешь в полдень. Через три часа я увижу тебя. Но прежде, mio dolce amor, прими от меня миллион поцелуев, но не отвечай на них, ибо они воспламеняют мою кровь».

Да, Бонапарт — не Шодерло де Лакло. Удручающая пошлость этого и последующих писем — свидетельство неподдельной страсти. Не стал ли брак между Наполеоном Бонапартом и Жозефиной Богарне, заключенный 9 марта 1796 года, убедительным тому доказательством? Несомненно, что благодаря этому браку генерал рассчитывал установить более тесные связи с правившей тогда во Франции группировкой, одной из тайных гурий которой стала Жозефина. Однако вряд ли Баррас навязал ему эту брачную церемонию в обмен на должность командующего Итальянской армией. Чувство впервые сыграло в жизни этого прагматика заслуживающую внимания роль. Следует признать также, что союз этот немного удивил кое-кого из скептически настроенных современников.

Итальянская армия

Война продолжалась. Да, Испания, Голландия и Пруссия вышли из коалиции, призванной задушить французскую революцию. Однако главный соперник, Англия, по-прежнему оставался за пределами досягаемости. Следовало поэтому нанести удар по ее континентальной союзнице — Австрии. А что если наиболее уязвимое звено антифранцузского альянса — Италия? Бонапарт уже излагал этот план при Робеспьере. Теперь он вновь предложил его Директории, перед которой ему по долгу службы ежедневно приходилось отчитываться, докладывая об обстановке в столице. Карно по-прежнему враждебно относился к идее наступления на Пьемонт, не говоря уже об искушенном скептике, главнокомандующем Итальянской армией Шерере, который писал Массена: «Мне нужен доклад д'Обернона (комиссара-распорядителя), чтобы заткнуть рот здешним парижским болтунам, утверждающим, будто мы могли добиться гораздо большего. Вы догадываетесь, что я имею в виду Бонапарта, донимающего Директорию и министра своими нелепыми проектами и строящего из себя человека, к мнению которого прислушиваются».

Массена считал Бонапарта интриганом, Ожеро — глупцом. Шерер, уставший от обвинений в адрес Итальянской армии, 4 февраля подал в отставку. Похоже, что, получив его письмо, директора вызвали Бонапарта, который в очередной раз изложил им свой план. Как пишет в своих «Мемуарах» Jlaревельер-Лепо, его идеи в целом были одобрены, и по предложению Карно Бонапарт сменил Шерера. Баррас утвердил это назначение.

Разработанный Карно план предусматривал наступление на Вену силами трех армий под командованием Журдана, Моро и Бонапарта. Первая восьмидесятитысячная армия должна была двигаться по Майнской долине. Вторая, тоже восьмидесятитысячная, — по Дунайской — традиционные маршруты, опробованные еще в XVII веке. Наконец, третья — по долинам По и Австрийских Альп. На первом этапе кампании Итальянской армии отводилась роль статиста, однако Бонапарт настоял на том, чтобы она также участвовала в военных операциях.

26 марта он в Ницце и уже на следующий день выслушивает доклады Массена, Серюрье, Лагарпа и Ожеро. К этому их обязывают его звание и должность, хотя легенда и приукрасила их первую встречу 28-го Бонапарт докладывает Директории, что встретил в войсках весьма радушный прием, констатируя при этом бедственное положение, в котором находится вверенная ему армия. Впрочем, не будем преувеличивать. Комиссар Директории Саличетти, которого мы вновь находим в окружении Бонапарта, уже вовсю трудится над мобилизацией необходимых ресурсов. Существует и другая легенда — знаменитое воззвание: «Солдаты, вы раздеты и голодны». Она родилась на Святой Елене и, весьма вероятно, являет собою сжатое изложение куда более пространных речей, произносившихся перед полубригадами, выстроенными для спешного смотра накануне наступления.

Не станем вдаваться в детали кампании, вызывающей восхищение всех военных историков.

Австрийская и сардинская армии численностью до семидесяти тысяч человек обороняли внутренние склоны Альп и Апеннин по фронту от Кунео до Генуи, контролируя подступы к Пьемонту. У Бонапарта было тридцать шесть тысяч человек. Его план состоял в том, чтобы расчленить союзнические армии. Совершив бросок через Кадибонское ущелье и Бормиданскую долину, он вклинился между ними и разгромил на своем правом фланге австрийцев (12 апреля при Монтенотте и 14 апреля при Дего), а 13 апреля, на левом фланге, — сардинцев (при Миллезимо). Отрезанные от своих австрийских союзников войска короля Сардинии потерпели 21 апреля еще одно поражение при Мондови и через шесть дней подписали в Чераско акт о капитуляции. Дорога на Пьемонт была открыта.

Расправившись с сардинцами, Бонапарт повернул против австрийцев, поджидавших его у Павии, на левом берегу По. После переправы через реку у Пьяченцы он как из-под земли возник перед ними с юга. Не желая быть сброшенными в воду, австрийцы без боя отошли к реке Адда, где 10 мая в кровопролитном сражении Бонапарт разгромил их на мосту Лоди. Так, без особых усилий, Ломбардия была очищена от австрийцев. Жители Милана приветствовали Бонапарта как освободителя. После того как генерал поставил во главе созданного им муниципалитета умеренных республиканцев — буржуа и либеральных дворян, — Милан стал центром притяжения всех патриотических сил полуострова. Охваченные страхом герцоги Пармский и Моденский поспешили склонить Бонапарта к заключению мира, на который он согласился в обмен на тяжкие контрибуции. Лишь малая часть из них дошла до Парижа. 13 мая Бонапарт получил от Карно директиву, предписывающую ему временно отказаться от захвата Тироля. Это распоряжение он выполнил тем более охотно, что Моро и Журдан производили впечатление потерявших инициативу генералов. В директиве сообщалось также, что организация обороны Пьемонта поручается Келлерману, чему Бонапарт решительно воспротивился, объясняя свою позицию необходимостью единоначалия на итальянском фронте. Решительный тон победителя на мосту Лоди, которым он ответил на приказ об ограничении своей деятельности, удивил Директорию, и она уступила. Быстрота, с какой были достигнуты военные успехи, поразила самого Бонапарта. Она упрочила его представление о собственной исключительности и подхлестнула самолюбие. «После Лоди, — скажет позднее Наполеон, — я стал относиться к себе уже не как к рядовому генералу, а как к человеку, призванному повлиять на судьбу народа. Мне показалось, что я смогу сыграть не последнюю роль на нашей политической сцене».

Тем не менее до поры до времени он готов проявлять осмотрительность. Он следует рекомендации Директории, которая, идя на поводу у Ларевельера-Лепо, призывает его «поколебать тиару на голове у так называемого отца вселенской церкви». Французская армия оккупировала Болонью, Феррару и Лонго — папа согласился на переговоры, в ходе которых Бонапарт двурушничает, с одной стороны, обвиняя в письмах к Директории «попов», а с другой — выказывая в переписке с кардиналом

Маттеи бесконечное почтение к святому отцу, то есть демонстрирует скорее дальновидность (он отдает себе отчет в глубокой религиозности итальянцев), нежели собственные убеждения.

Тем временем обстановка на германском фронте резко ухудшилась. 24 августа эрцгерцог Карл нанес поражение Журдану. У Альтенкирхена при отступлении французских войск был смертельно ранен Марсо. В этой неопределенной ситуации Моро предпринял, по его словам, «стратегический отход». После того как австрийцы, ликвидировав угрозу на западе, повернули на юг, положение Бонапарта осложнилось.

Сражение развернулось в Мантуе, крепости, господствовавшей над долинами рек Минчо и Адидже, по которым австрийские войска двигались к Италии. Война длилась шесть месяцев, с 1 августа 1796-го по 2 февраля 1797 года. Семидесятитысячная армия под командованием Вурмзера пыталась освободить осаждаемый Бонапартом город. Армия была разгромлена в сражениях при Лонато и Кастильоне соответственно 3 и 5 августа 1796 года. За пять дней Вурмзер потерял двадцать тысяч пленными и пятьдесят орудий.

Месяц спустя силами Второй армии, насчитывавшей пятьдесят тысяч человек, Вурмзер предпринял новое наступление в долине реки Адидже. 4 сентября упреждающим ударом Бонапарт разгромил при Ровердо его авангард, а через четыре дня отбросил от Бассано и самого Вурмзера. Остатки его армии устремились к Мантуе, которую Бонапарт полностью блокировал после завершающего сражения с Вурмзером, произошедшего 15 сентября. Вся кампания заняла 12 дней.

В ноябре командование Третьей армией, численностью сопоставимой с разбитой армией Вурмзера, было поручено генералу Альвинци. На сей раз почти не имевший резервов Бонапарт оказался в затруднительном положении и вынужден был эвакуировать Верону. Однако на самом деле это была всего лишь военная хитрость. Смелым обходным маневром он атаковал неприятеля с тыла в болотах Арколе. В результате трехдневного сражения Альвинци вынужден был отступить.

В январе 1797 года он предпринял последнюю попытку. Командуя семидесятипятитысячной армией, он опрометчиво разделил ее надвое в надежде окружить Бонапарта. Решающее сражение развернулось 14 января у Риволи в устье Адидже. У Бонапарта было то преимущество, что он хорошо знал местность и имел в своем подчинении таких талантливых командиров, как Жубер и Массена, не говоря уже о незаменимом начальнике штаба Бертье. Ударив с левого фланга, Массена обратил неприятеля в бегство. Атаки кавалерийских стрелков Лазаля выправили положение в центре и на правом фланге французской армии, где Казданович имел численное преимущество. В итоге Бонапарт одержал победу. 2 февраля Мантуя капитулировала. Став полновластным хозяином Северной Италии (папа подписал с Францией Толентинский договор), заручившись нейтралитетом осмотрительного Неаполя, Наполеон 17 февраля двинулся на Вену. Отныне ведущая роль переходит к Итальянской армии, поскольку армии в Германии растрачивают свои силы на отвлекающие маневры. Вена выставила против Наполеона своего лучшего полководца — эрцгерцога Карла. Тщетно. Французские войска прорвали оборону в бассейне рек Пьяве и Тальяменто, а также в Тарвийском ущелье и вышли к Цеммеринскому ущелью, оказавшись в ста километрах от Вены, когда 7 апреля было заключено прервавшее наступательные операции пятидневное перемирие. Вовремя. «Итальянская армия оказалась один на один с могущественнейшей европейской державой», — жаловался Бонапарт. Наконец-то зашевелились Гош и Моро. 13 апреля австрийцы продлили перемирие, которое 18 апреля вылилось в предварительные мирные переговоры, начавшиеся в Леобене. Итак, вопреки планам Директории, именно Бонапарт нанес поражение Австрии. Его победы стали возможны благодаря взаимодействию двух тактических маневров, неизменно застававших неприятеля врасплох: охвату, который позволил Бонапарту почти без боя, благодаря одной лишь выносливости солдатских ног овладеть Миланом, и переброске войск, обеспечивавшей (под прикрытием наступающего авангарда, создающего у противника иллюзию, что он имеет дело с основными силами) нанесение решающего удара по наиболее уязвимому участку обороны. Вся эта стратегия основывалась на выносливости войск. Возьмем для примера дивизию Массена: 13 января она участвовала в боевых действиях в Вероне, затем, пройдя ночью по заснеженным дорогам тридцать два километра, 14-го утром вышла на плато Риволи, где сражалась в течение всего следующего дня, после чего, преодолев за тридцать часов более семидесяти километров, 16-го в точно назначенный срок подошла к Мантуе и обеспечила французам победу, овладев замком Фаворите. За четыре дня дивизия преодолела более ста километров и приняла участие в трех сражениях.

Политические итоги победы

В чем главная причина этих поразительных успехов? В преданности командиру. Ибо Бонапарт сразу же сумел завоевать авторитет у солдат, не только заинтересовав их материально (выплачивая, например, половину жалованья наличными), но и создав в Итальянской армии особый психологический климат. Это стало очевидно в 1797 году, когда из Германии подошло подкрепление: прибывшие далеко не сразу освоились в новой обстановке.

Этот климат Бонапарт создавал с помощью прессы. Идея сама по себе не нова, однако никогда прежде она не претворялась в жизнь с такой методической последовательностью. 1 термидора V года стала издаваться газета «Курьер Итальянской армии, или Французский патриот в Милане» под редакцией Жюльена, в прошлом якобинца и бабувиста, примкнувшего затем к Бонапарту. Выпавший на долю газеты успех вызвал к жизни еще один листок — «Франция глазами Итальянской армии», издававшийся Реньо де Сен-Жаном-д'Анжели, бывшим членом Учредительного собрания, представлявшим, в отличие от Жюльена, умеренное крыло Революции. Распространяясь бесплатно, «Курьер Итальянской армии» информировал о поступающих из Франции новостях, ориентируя солдат в нужном Наполеону политическом направлении. В задачу газеты входило также воспитание армии в духе преданности своему командиру, охарактеризованному в номере от 23 октября в таких выражениях: «Он стремителен, как молния, и настигает, как раскат грома. Он всеведущ и вездесущ». Со своей стороны, «Франция глазами Итальянской армии» превозносила скромность этого полубога: «Заглянув в его душу, мы увидим обыкновенного человека, охотно расстающегося в семейном кругу с атрибутами своего величия. Его мозг, как правило, отягощен какой-нибудь великой мыслью, часто лишающей его сна и аппетита. С доверительным достоинством он может обратиться к тому, кто пользуется его расположением: "Передо мной трепетали цари, в моих сундуках могли бы храниться пятьдесят миллионов, я мог бы притязать на все, что угодно, но я — гражданин Франции, я — первый генерал Великой Нации, и я знаю, что грядущие поколения воздадут мне по заслугам"».

Издаваемые в Милане газеты были ориентированы не только на солдат Итальянской армии, но и на французскую общественность, уже обработанную пропагандой, которая расхваливала отчеты, направляемые Бонапартом Директории, перечисляла захваченные знамена и военные трофеи. «Курьер» расходился во Франции большими тиражами. Весьма вероятно, что газета распространялась не только по подписке, но и бесплатно. Благодаря контрибуциям у Бонапарта завелись деньги. «Похоже, — пишет Токвиль, — что он поразил мир прежде, чем мир узнал его имя, ибо во время Итальянской кампании оно писалось и произносилось по-разному».

Впрочем, за исключением Гоша, никто из генералов не оценил значения умелой пропаганды, преувеличивавшей успехи, а порой и искажавшей — как в случае с битвой на Аркольском мосту — информацию об Итальянской армии. Не умаляя заслуг Бонапарта, отметим манеру, в какой они преподносились современникам. Легенда о Наполеоне родилась не на Святой Елене, а на полях сражений в Италии.

После битвы при Лоди помыслы Бонапарта устремляются к Парижу. Он знает, что Директория не пользуется авторитетом, понимает, что взять власть можно, лишь щадя интересы тех, кто так или иначе нажился на Революции.

Директория, в свою очередь, начинает проявлять беспокойство. Бонапарт явно набирал политический вес, что не входило в ее замыслы. У него были армия, солидные трофеи, несколько газет, в том числе в Париже, где с февраля 1797 года под многозначительным названием начинает выходить «Газета Бонапарта и добропорядочных людей». Неподкупность генерала противопоставлялась в ней продажности высших должностных лиц. На переговорах с Австрией по вопросу об условиях мирного договора Бонапарт не считается с получаемыми через Кларка инструкциями директоров. Он требует аннексии Ломбардии, несмотря на то, что член Директории Ребель призывает все отдать Рейнским провинциям. Воспользовавшись как предлогом восстанием против французского присутствия, вспыхнувшим 17 апреля в Вероне, он объявляет 2 мая войну Венеции. 15 мая он без боя входит в город. Эта оккупация стала началом расчленения Республики, позволившего удовлетворить притязания Австрии, которая требовала компенсации в обмен на потерю Ломбардии и Бельгии. Не мешкая Бонапарт превращает 29 июня Ломбардию в Цизальпинскую республику, государственное устройство которой полностью копирует французское. Республике не хватает выходов к морю: ультиматум, предъявленный Бонапартом Генуе, подчинил этот порт Франции.

Париж раздражала самостоятельность, которую проявлял Бонапарт в принятии политических решений. Последовали нападки со стороны правой монархической оппозиции, увеличившей, как показали выборы, численность своих избирателей. Она не могла простить ему 13 вандемьера и поддержки, которую он оказал итальянским якобинцам. Мале дю Пан превратил «уродливого недомерка с растрепанными волосами» в объект непрекращающихся нападок. Дюмолар с трибуны Совета пятисот обвинил главнокомандующего Итальянской армией в оккупации Венеции и Генуи без предварительной консультации с Директорией и собраниями. Солдаты этой армии, раненные или демобилизованные, возвратившиеся во Францию, подвергались оскорблениям и унижениям; их заставляли выкрикивать: «Да здравствует король!»

Со своей стороны, Бонапарт неплохо подготовился к обороне. Он арестовал одного из главарей роялистов, графа д'Антрега, завладев его документами. В портфеле графа находилось донесение некоего авантюриста по имени Монгайяр. Оно представляло собою отчет о переговорах с военными руководителями Республики, имевшими целью склонить их на сторону Людовика XVIII. В переговорах принимал участие и Пишегрю, председатель Совета пятисот.

Тем временем в Директории произошел раскол. Карно и Бартелеми примкнули к правому большинству. Им противостояли Ребель, Ларевельер-Лепо и Баррас. Баррас задумал военный переворот в расчете на Гоша, назначенного его заботами министром обороны, который, однако, из-за возрастного ценза не мог приступить к исполнению своих обязанностей: ему не исполнилось еще тридцати лет. Гош очень переживал, видя, как под огнем критики гибнет его репутация, и вскоре умер то ли от болезни, то ли от отчаяния, то ли от яда. Что касается Бонапарта, то последний оказывал Баррасу всемерную поддержку. Скорее всего это он передал ему документы, изобличающие предательство Пишегрю. Во всяком случае, он направил в Париж Ожеро с подстрекательским посланием Итальянской армии: «Если вы боитесь роялистов, обратитесь к Итальянской армии, она в два счета разделается с шуанами, роялистами и англичанами». В ночь с 17 на 18 фрюктидора (с 3 на 4 сентября) Баррас, Ребель и Ларевельер поручили Ожеро срочно арестовать роялистов. Пишегрю и Бартелеми были задержаны, Карно удалось скрыться. Стены Парижа украсились плакатами с копиями документов, изъятых Бонапартом у д'Антрега. В очередной раз Бонапарт сорвал планы роялистского заговора.

Но много ли он выиграл в результате этого государственного переворота? Ребель, выступавший против переговоров с Австрией, остался на своем посту. Опьяненный успехом Ожеро критиковал своего командира. Баррас продолжал сохранять дистанцию.

«Прошу вас подыскать мне замену и дать возможность уйти в отставку, — писал Бонапарт Директории. — Нет такой силы, которая заставила бы меня продолжать службу после чудовищной неблагодарности правительства, явившейся для меня полной неожиданностью. Мое основательно подорванное здоровье настоятельно требует отдыха и покоя. Душа также нуждается в укреплении в среде соотечественников. Слишком долго я пользовался огромной властью. Я всегда употреблял ее во благо родины, в укор безнравственным людям, готовым усомниться в моей добродетели. Моя незапятнанная совесть и благодарность потомков послужат мне утешением».

В действительности же после фрюктидора термидорианцы не могут обойтись без Бонапарта. Журдан дискредитирован. Моро ненадежен. Ожеро болтлив. Бернадот афиширует свои ультрареспубликанские взгляды. Все это прекрасно известно главнокомандующему Итальянской армией. Поэтому он может по своему разумению вести переговоры с представителем Австрии Кобенцлем. Без согласования с директорами он формулирует пункты мирного договора, подписанного в Кампо-формио 18 октября 1797 года. Австрия передает Франции Бельгию и признает Цизальпинскую республику. Взамен она получает Венецианскую республику за вычетом Ионических островов. Что касается левого берега Рейна, то решение этого вопроса выносится на обсуждение сейма, заседание которого состоится в Раштатте. Бонапарт замечает: «Эти парижские адвокаты, ставшие директорами, ничего не смыслят в политике. Слабые умы… Мы вряд ли сработаемся. Они мне завидуют… Я более не намерен подчиняться. Я познал вкус власти и не смогу от нее отказаться». Да, битва при Лоди стала поворотным событием в его жизни.

26 октября доставленный Бертье и Монжем текст Кампо-формийского договора лег на стол «парижских адвокатов». По свидетельству Ларевельера-Лепо, директора долго не могли смириться с тем, что Венеция отошла к Габсбургам. Однако приходилось считаться с общественным мнением: сказывалась усталость от войны. К тому же существовала опасность непредвиденной реакции армии Бонапарта. Словом, к этому времени Директория окончательно утратила популярность. Поэтому Баррас одобрил договор. Но как быть с Бонапартом? Чтобы избавиться от него, его назначают главнокомандующим Английской армией, поручая подготовку экспедиции против Великобритании. А до поры до времени, чтобы держать его подальше от столицы, его направляют в Раштатт для завершения начатых в Кампоформио переговоров. Для термидорианцев Бонапарт становится слишком громоздкой фигурой. Зато в глазах современников он — победитель австрийцев и миротворец на континенте. После объявления мира «все головные уборы взмыли в воздух, — писал корреспондент «Редактора», — воодушевление не ведало границ, и имя удачливого полководца передавалось из уст в уста».

Глава V

ВОСТОЧНАЯ ГРЕЗА ИЛИ ПОЛИТИЧЕСКИЙ МАНЕВР?

ЭКСПЕДИЦИЯ В ЕГИПЕТ

«Двадцать выигранных сражений так к лицу молодости, так сродни горящему взору, бледности и известной разочарованности». Директория трепетала перед Бонапартом, чье могущество возросло вдруг до угрожающих размеров. Главнокомандующий Английской армией, который мог рассчитывать на слепую преданность армии Итальянской, завоевавший в Раштатте симпатии части войск, дислоцированных в Германии, Бонапарт располагал силами, достаточными для того, чтобы разогнать исполнительную власть. Тем более что имелся хороший предлог: стоило дать ход документам, найденным в портфеле графа д'Антрега, и интриги некоторых членов Директории были бы разоблачены.

Однако Бонапарт, обладавший верным политическим чутьем, решил, что час нового военного переворота еще не пробил. Только что «фрюктидоризовали» роялистов, якобинцы не пошли бы за ним, а общественность не поддержала бы власть военных: слишком велико было предубеждение против политиканствующих генералов. Авторитет Бонапарта зиждился не только на его победах, но и на его лояльности по отношению к Республике. В глазах общественности он являл собою образ бескомпромиссного героя, единственного генерала — победителя минувшей кампании. Лубочные картинки, народное песенное и поэтическое творчество сделали его своим кумиром, подхватив стартовавшую в Италии пропагандистскую эстафету. На театральной сцене шел спектакль «Мост через Лоди», и на каждом представлении имя победителя встречалось овациями. Даже улица Шантрен, где находилась его резиденция, была переименована в улицу Победы. И при этом, в отличие от Гоша, он ухитрился не пасть жертвой собственной мнительности и куда как переменчивого общественного мнения. По возвращении в Париж Бонапарт счел за благо напустить на себя вид скромного и слегка скучающего гостя на устраивавшихся в его честь праздничных банкетах. Лишь однажды он позволил себе выйти из роли, заняв 25 декабря 1797 года оставшееся вакантным после Карно кресло в Ин-статуте[8] по классу естественных наук. Дальновидный маневр, обеспечивший ему поддержку идеологов, «неподкупной совести» нисходящей Революции. Кроме того, членство в престижном учреждении еще более упрочило его славу. Открытое заседание 4 января 1798 года, состоявшееся по случаю его избрания, получило широкий резонанс.

«Бонапарт, — писала газета «Монитор», — прибыл на заседание безо всякой помпы, скромно занял свое место, сдержанно внимал похвалам, расточаемым ему докладчиками и зрителями, и удалился. Ах, до чего же хорошо знает он человеческое сердце, и в особенности психологию народных правительств! Скромностью и непритязательностью вынужден порядочный человек добиваться у них расположения, которое невежды и пошляки неохотно оказывают ему повсюду, и реже, чем где бы то ни было, — в Республиках».

Почему именно Египет?

Вы горы перешли, теперь и океаны
Переплывете, гордые тираны
Склонят главу пред теми, кто в бою
Отстаивает Родину свою.
…Какие скалы им убежищем послужат,
Когда Нептун свой гнев вдруг обнаружит?
И нация, привыкшая к победам,
Расправится с заносчивым соседом?—
И вновь, как при Арколе и Лоди,
Пойдет в атаку армия Героев,
И Генерал великий — впереди.

В действительности же 8—20 февраля 1798 года, в ходе инспекционной поездки, Бонапарт убедился в огромных трудностях, связанных с высадкой в Англию. Он рисковал лишиться своего авторитета в экспедиции, в которой Гош однажды уже потерпел неудачу. В отчете, направленном 23 февраля Директории, он, в частности, писал: «Какие бы усилия мы ни прилагали, пусть даже на протяжении нескольких лет, нам не достичь военного превосходства на море. Попытаться высадить десант в Англии, не обеспечив предварительно контроля над проливом, — самая рискованная и сложная из операций, которые когда-либо осуществлялись. Для ее проведения потребуются долгие ночи, начиная уже с этой зимы. После апреля лучше вообще ничего не предпринимать».

Он предложил два варианта — напасть на Ганновер или захватить Египет. 14 февраля с этим проектом перед Директорией выступил министр иностранных дел Талейран. Первый вариант казался вполне приемлемым: он в полной мере отвечал как полководческому честолюбию Бонапарта, так и интересам директоров, озабоченных тем, чтобы поскорее избавиться от опасного генерала. Война с Египтом казалась форменным безумием: Франция должна была лишиться армии и опытного генерала (в условиях, когда на континенте в любой момент могла разразиться новая война), избежать встречи с английским флотом в Средиземном море и вторгнуться в неведомую страну (что бы там ни говорил французский консул в Каире Магаллон, уверяя, что ее оккупация не составит труда). И все же Восток завораживал Бонапарта. Кроме того, его устраивало, что политическая ситуация во Франции могла спокойно дозревать в его отсутствие. Общественность, узнав о проекте, воодушевилась перспективой похода в таинственную страну, воспетую в «Руинах» Вольнея. Наконец, Директория не без удовольствия отнеслась бы к отступлению нависшей над ней угрозы.

Оккупация Египта позволяла решить сразу три стратегические задачи: захватить Суэцкий перешеек, блокировав тем самым один из путей, связывавший Индию с Англией, заполучить новую колонию, которая, по словам Талейрана, «одна могла бы компенсировать все владения, утраченные до сих пор Францией», завладеть важным плацдармом, открывающим доступ к основному источнику процветания Англии — Индии, где Типпо-Сахиб вел освободительную войну с британскими колонизаторами.

Военно-исторические цели похода на Восток совпадали с научными интересами Франции. Поход вписывался в долгую череду этнографических путешествий XVIII века. Предполагалось, что к армии присоединится научно-исследовательская экспедиция, с тем чтобы впоследствии на основании собранных материалов создать Институт Египта. В путешествии приняли участие отобранные Монжем, Бертолле и Арно 21 математик, 3 астронома, 17 инженеров-строителей, 13 натуралистов и горных инженеров, столько же географов, 3 химика, специалисты по пороху и селитре, 4 архитектора, 8 рисовальщиков, 10 механиков, 1 скульптор, 15 переводчиков, 10 литераторов, 22 наборщика, в распоряжении которых имелись латинские, греческие и арабские шрифты. Список прославленных имен выдающихся деятелей впечатляет: Монж, Бертолле, Костаз, геометр Фурье, минералог Доломье, астроном Мешэн, натуралист Жофруа Сент-Илер, врач Деженетт, прославившийся своими карандашами химик Конте, археолог Жомар, ориенталист

Жобер, гравер Виван Денон… А также художник-флорист Редуте, пианист Рижель и поэт Парсеваль-Гранмезон, муза которого останется, правда, безучастной к этой эпопее.

Придав военной кампании научно-исследовательский характер, Бонапарт подтвердил свою принадлежность к касте идеологов. В конечном счете завоевание Египта являлось для него прежде всего внутриполитической акцией. Бонапарт был, несмотря на приписываемые ему высказывания, слишком трезвым реалистом, чтобы мечтать о создании восточной империи наподобие той, которой увековечил себя Александр Македонский. Слишком уж много препятствий ждало его на этом пути, начиная с религии и языка. Разумеется, он рассчитывал со временем поделить с русским царем оттоманские владения, мечтал о новом Египте, возрожденном благодаря протекторату французской администрации, а то и о мировой Империи. Однако в 1798 году он думает прежде всего о том, как, уехав в такую даль, не растерять свой авторитет. Но вот он пересек Средиземное море, и Египет начинает рисоваться ему легкой добычей. Бонапарт надеется, что, пока в Париже будет углубляться правительственный кризис, военные успехи приумножат его славу. И не скрывает этого. Нацелившись на Францию, он замахивается на Европу. Когда это произойдет? И как? Этого он пока не знает, однако явно не намерен заживо хоронить себя в Египте.

Победа

19 мая двести кораблей под командованием адмирала Брюйе с тридцатипятитысячной армией отплыли из Тулона. Все было сделано за один месяц: укомплектованы личный состав и военное снаряжение, оснащены суда. Бонапарту не терпелось покинуть (на время, разумеется) Париж. Поспешность, приведшая к неизбежным просчетам в подготовке экспедиции. Хотя военные приготовления не ускользнули от внимания Британского адмиралтейства, Нельсон дважды прозевал французский флот, решив, по-видимому, что речь идет об экспедиции в Турцию. По пути Бонапарт без боя захватил Мальту. 1 июля французские войска, не встретив никакого сопротивления, высадились в Александрии. Город быстро перешел в руки французов. Однако невыносимая жара (Бонапарт явно неудачно выбрал время года и, похоже, планируя свои кампании, никогда не принимал в расчет метеорологические условия!), пустыня и царящая повсюду нищета ощутимо поубавили первоначальный энтузиазм. По свидетельству канонира Брикара, «солдаты гибли в песках из-за нехватки воды и продовольствия. Адская жара заставляла их бросать трофеи, и немало было таких, кто не вынес испытания и пустил себе пулю в лоб». Многие, несмотря на пропаганду, задавались вопросом: что привело на эту негостеприимную землю? Франсуа Бернуайе, директор пошивочной мастерской, писал своей жене из похода: «Мне стало известно, что, посылая армию без всякого объявления войны и без какого бы то ни было повода к ее объявлению, наше правительство рассчитывало водвориться во владениях султана Константинополя. Для этого, как мне говорили, достаточно толики сообразительности. Бонапарт, благодаря своей гениальности и победам, одержанным им во главе ставшей непобедимой армии, обрел во Франции слишком большой вес. Он стал помехой, чтобы не сказать — препятствием для властей предержащих. Других причин я не вижу».

Таковы были настроения в Египетской армии.

Будучи провинцией Оттоманской империи, Египет фактически находился под властью военно-феодальной диктатуры мамлюков, предки которых были рабами, вывезенными из различных районов Кавказа. Эта воинственная каста правила народом, состоявшим из мелких ремесленников, лавочников и феллахов, которые терпели владычество эмиров с тем большим неудовольствием, что в конце XVIII века Египет вступил в полосу явного экономического упадка. Молниеносный крах командной верхушки подтвердил верность прогнозов консула Магаллона. Хватило одного-единственного сражения, развернувшегося 21 июля в Гизе, близ Каира, неподалеку от Больших Пирамид. Атаки кавалерии мамлюков разбились о каре французской пехоты. Пропаганда тут же подхватила весть об этой победе и раздула ее до невероятных размеров, облегчив взятие Каира.

Однако 1 августа французский флот, которому до сих пор удавалось уклоняться от встречи с английской эскадрой, был застигнут Нельсоном на рейде в Абукире и полностью уничтожен. Бонапарт оказался заложником собственной победы.

В сентябре, после вступления в войну Турции и угрозы столкновения с армией Оттоманской империи, ситуация еще более осложнилась. Давали о себе знать и вызываемые жарким климатом инфекционные болезни. Враждебность местных жителей вылилась во вспыхнувшее 21 октября в Каире восстание, стоившее жизни генералу Дюпюи и любимому адъютанту Бонапарта — Сюлковскому. Это кровавое восстание очертило границы лояльности мусульманских властей.

А между тем немало было сделано, чтобы завоевать симпа-тии местного населения: французы уважительно относились к мусульманскому вероисповеданию, упраздняли отжившие феодальные институты, восстанавливали оросительную систему, способствовали оживлению экономики. Под руководством главного инженера Лenepa начались подготовительные работы по выравниванию уровней грунта на Суэцком перешейке для соединения Средиземного и Красного морей. Наподобие Института Франции был создан Институт Египта, в задачи которого входило «содействие прогрессу и просвещению в Египте». Начали издаваться две газеты на французском языке: «Курьер Египта» и «Египетская декада». Появилась возможность говорить о начале подъема страны, освободившейся от экономических, социальных и даже религиозных ограничений, навязанных ей тиранией мамлюков. Не было забыто и историческое прошлое: археологические раскопки в Фивах, Луксоре и Карнаке, обнаружение Розеттского камня, многочисленные наброски, выполненные Виван Деноном и рисовальщиками его группы, составили тот богатый материал, который лег в основу начавших с 1809 года издаваться внушительных томов «Описаний Египта».

А война тем временем продолжалась. Как и предполагалось, турки продвигались к Египту. В феврале 1799 года, после тщательной подготовки, Бонапарт выступил им навстречу, вторгшись в Сирию. Без особых усилий были взяты Газа (где погибло две тысячи турок) и Яффа. Зато Сен-Жан-д'Акр, обороняемый пашой Джезаром и бывшим однокашником Бонапарта Фелипо, оказался для французов крепким орешком. Город снабжала продовольствием и боеприпасами британская эскадра под командованием адмирала Сиднея Смита, тогда как французам явно не хватало осадной артиллерии: орудия, которые должны были быть доставлены морем из Дамиетты, перехватили англичане. Бернуайе в своих письмах утверждает, что некоторые генералы, такие, например, как Даммартен, обеспокоенные приписываемыми Бонапарту намерениями (в том числе — короновать себя королем Персии), «сделали все, чтобы затруднить взятие Сен-Жан-д'Акра». Свирепствовали болезни. 16 апреля в Мон-Таборе, близ Назарета, пришлось дать бой подошедшей из Дамаска турецкой армии. Другая высадившаяся в Абукире армия была 25 июля разгромлена спешно возвратившимся в Египет Бонапартом. Незадолго до этого Ланюсс подавил восстание, поднятое эль Моди.

Восточная греза превращалась в кошмар. Тем более что из Парижа поступали плохие новости. Отсутствие точной информации о ходе Египетской кампании порождало самые не-вероятные слухи. Недруги Бонапарта преувеличивали последствия катастрофы у Абукира и восстания в Каире. Сам главнокомандующий Египетской армией ввиду отсутствия надежной связи с Францией не мог своевременно принимать эффективных мер в свою защиту. А тут еще подключились англичане, изобличая жестокость Бонапарта, отдавшего распоряжение о ликвидации больных чумой французских солдат и безоружных турок. Бонапартистская пропаганда вяло и неубедительно пыталась внушить мысль об изгнании из Франции «коррумпированными чиновниками генерала и командной элиты Итальянской армии». С возобновлением войны на Европейском континенте другие поля сражений стали привлекать к себе внимание общественности. Поговаривали о перевороте, задуманном Сиейесом с помощью блистательного генерала Жубера.

26 августа Клебер, возглавивший Египетскую армию, поведал войскам о состоявшемся 23-го числа отъезде главнокомандующего. Оставленная последним записка так объясняла этот неожиданный поступок: «Интересы отчизны, ее слава, верность долгу, а также чрезвычайные обстоятельства вынуждают меня, минуя кордоны вражеской эскадры, вернуться в Европу». Бонапарт взял с собой Бертье, Ланна, Мюрата, а также Монжа и Бертоле. Дважды предстояло ему испытать судьбу: ускользнуть в Средиземном море от английского патруля и, несмотря на официальный вызов, полученный им 26 мая, как-то аргументировать свое возвращение. Дважды свершилось чудо: корабль не был перехвачен англичанами, а реляция о победе при Абукире, одержанной 24 июля, на несколько дней опередила возвращение Бонапарта. Она опровергла пессимистические прогнозы в отношении Египетской армии и воодушевила публику описанием очередной блистательной победы Наполеона. Все как-то забыли о безвыходном положении Египетской армии, а также о том, что ее отсутствие оборачивалось тяжелыми поражениями Франции в новой войне на континенте. Получилось так, что Бонапарт правильно сделал, противопоставив себя Директории. Несмотря на провал египетской экспедиции, он возвратился во Францию в ореоле экзотических побед, воспетых услужливой пропагандой. «Все города, через которые он проезжал по пути в столицу, сияли иллюминацией», — быть может, с преувеличенным восторгом писал современник. Газета «Наблюдатель» поместила 18 октября такую заметку: «Бонапарт прибыл в Париж. Он остановился в своем доме на улице Победы, где встретился с матерью, которой всего сорок семь лет и которой поэтому долго еще предстоит радоваться успехам сына». Сделав это сентиментальное замечание, журналист прибавил: «Бонапарт оказался, пожалуй, единственным сохранившим здоровье офицером Египетской армии. На вид хрупкого телосложения, он наделен исключительной физической и моральной силой». Пропаганда в очередной раз лепила образ героя, уже созданный ею во время Итальянской кампании. Жубер был убит, Моро скомпрометирован, Бернадот чересчур осмотрителен. Путь оказался свободен. Похоже, что мессией в сапогах, призванным завершить Революцию, которую, осуждая последствия воинственной политики жирондистов, возвестил в 1792 году Робеспьер[9], суждено было стать именно Бонапарту.

Часть вторая. СПАСЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

«Революция завершилась», — не устает повторять Бонапарт. Это утверждение не вызывает возражений. По мнению большинства историков, Революция завершилась с падением Робеспьера, но вернее было бы отнести ее окончание на момент устранения «бешеных»[10]. В 1794 году революционное движение достигло порога, через который оно уже не переступит. Разве не удовлетворило оно основные требования крестьянства и буржуазии? Первое навсегда освободилось от феодального гнета. То сплачиваясь, то угрожая, оно устраняет конкурентов при продаже с торгов церковных угодий. В некоторых северных и восточных районах более трети сельских жителей стали собственниками, удовлетворив страсть к земле, которую деревня обнаруживала на протяжении всего XVIII века. Со своей стороны, сломив сопротивление дворянства, порвав путы цеховых ограничений, буржуазия, во всяком случае, та ее часть, которой удалось выйти сухой из воды, обрела право смотреть в будущее с оптимизмом. Даже война, ставшая победоносной, способствовала экономическому росту, который не затронул, пожалуй, только портовые города.

Ничего не выиграл лишь таран Революции — городской пролетариат, если не считать временного (после 1802 года) преодоления голода и безработицы. И это потому, что он быстро лишился своих лидеров, принеся гильотине куда большую, чем аристократия, дань отсеченных голов. Поражение Бабёфа выявило слишком абстрактные, слишком утопические цели, которые ставил перед собой пролетариат. Вопрос о собственности сделал невозможным наметившийся было альянс между буржуазией и рабочим людом. «Четвертое сословие» пребывало еще в поисках классового самосознания, обрести которое ему помогут вскоре подстегнутые Империей экономические преобразования. А пока что он весь выдохся. «Эта чрезвычайно активная в первые дни революции часть населения, — писал в своих мемуарах Баррас, — пережила столь тяжкие разочарования, что надолго отошла от дел». Да, Революция завершилась. А ну как маятник сделает отмашку в противоположную сторону? Вандемьер и Фрюктидор не устранили, а лишь отодвинули роялистскую опасность. Термидорианцам не грех подумать о надежном защитнике. Почему бы не взять на эту роль Бонапарта? Да, Революция завершилась, однако революции, которые не идут до конца, обречены. С другой стороны, пора бы уже и передохнуть, подвести итоги, упрочить завоевания буржуазии и зажиточного крестьянства. И дело это как раз по плечу Бонапарту. Так — разумеется, не без трений — заключается молчаливый альянс между генералами, превратившимися в «брюмерианцев» термидорианцами. Новая конституция сама по себе не сформирует сильное правительство, способное усмирить внутреннюю и внешнюю оппозицию. Сиейес, осознавший преимущества военной диктатуры, готов скрепя сердце подать в отставку. За четыре года Бонапарт прошел путь от временного консула до императора. За семь лет он разделался с враждебными революционной Франции соседями за исключением варварской России, прозябающей под игом самодержца — потенциальной жертвы дворцовых заговоров, и Пруссии с ее репутацией милитаризованной державы, детища императора Фридриха. Австрийская империя, увязшая в муравейнике населяющих ее народов, на фоне которого венская государственность стиралась до неразличимости, вообще утратила чувство реальности. Равно как и монархии Северной Европы, доживающие век бурбонские династии Неаполя и Испании, швейцарские кантоны, а также Португалия, несмотря на все ее обширные колонии. Одна лишь Великобритания с ее флотом, деньгами и промышленностью может еще соперничать с Францией, не пуская ее в Антверпен. Но даже надежно защищенная морской преградой, она тяжело переживает блокаду, навязанную ей Наполеоном, который на сей раз воспользовался ее же собственным оружием. В 1807году в Тильзите французская революция пожинала свои плоды. Достигнув внутренней консолидации, страна добивается всеевропейского признания. Гёте вправе воспеть Революцию, «идеальную во всем, что есть в ней разумного, законченного, европейского».

Глава I. ПАССИВ

По традиции, историю Консульства начинают с панорамы Франции времен Директории. В этот период она являет собою страну, опустошенную войной, кишащую на западе и на юге бандами разбойников, взламывающих замки и грабящих на дороге, с остановившимся производством и парализованной торговлей, разрушенной финансовой системой, с солдатами, разбегающимися из армии, которой не платят жалованья и не снабжают продовольствием, с пациентами, умирающими в больницах от голода, деморализованную нацию, равнодушную к фронтовым сводкам и озабоченную лишь одним: вкусить радостей столичной жизни. Так выглядела Франция в 1799 году. Но вот пришел молодой генерал и стабилизировал положение на фронтах, провел чистку в партиях, оживил экономику, основал новые институты власти. Анархия уступила место порядку, поражения — победам. Не слишком ли примитивна эта картина, чтобы быть истинной? Неужели и в самом деле между Консульством и Директорией существует такое принципиальное различие?

Всеобщий опрос IX года

Всем известен источник, из которого французские историки, начиная с Тьера, черпают сведения о Директории. В самом деле, отчеты, направленные государственными советниками консульскому правительству по материалам анкет, распространенных последним в начале IX года, обрисовали на редкость тяжелое положение, сложившееся буквально через несколько месяцев после 18 брюмера. Не предназначавшиеся для публикации и подписанные такими авторитетными лицами, как Шампаньи, Тибодо, Фуркруа, Лаюоэ и другие, эти доклады заслуживают известного доверия. Первое, что поразило прибывших на места государственных советников, — это чудовищное состояние дорог. В отчете о командировке в 16-ю армейскую дивизию Фуркруа отмечает, что «все дороги департамента Нор, за исключением той, что соединяет Лилль с Дюнкерком — наименее загруженной ломовиками, — находятся в плачевном состоянии. Проезжая часть изборождена рытвинами, многие мостовые лишены покрытия, в целом же дороги напоминают вспаханные поля». В Па-де-Кале из-за неровного настила часто ломаются легкие повозки. Не лучше обстоит дело и на юге, где, по свидетельству Франсе де Нанта, две трети дорог малопригодны для эксплуатации, а то и вовсе непроходимы.

Разгул бандитизма превращает путешествия по таким дорогам в опасные для жизни. Правда, уровень свирепствующей на западе преступности ощутимо снижается на юге. Вместе с тем Фуркруа сообщает, что еще несколько месяцев назад нельзя было спокойно проехать через Ванту. «Путешествующие по этим местам должны заручаться пропусками, выдаваемыми главарями банд, и платить выкуп. Расставленные на дорогах щиты предупреждали, что если у пассажиров нет при себе хотя бы четырех луидоров, их ожидает расстрел, и эта угроза нередко приводилась в исполнение». О спокойствии, по свидетельству государственного советника Нажака, можно только мечтать в департаменте Рона, терроризируемом бандой Жегю. В Париже расплодились преступные организации, самовольно взимающие введенную Директорией ввозную пошлину. «Они контролируются, — пишет Лакюэ, — псевдонегоциантами, темными дельцами и подставными лицами, а порой и целыми организациями».

Приграничные районы Франции производят впечатление пострадавших от оккупации. В Валансьенне каждый третий дом в руинах. Леса в долинах Рейна поредели в результате варварских вырубок. В Провансе обезлюдели десятки деревень. Но куда более серьезный ущерб нанесен гражданской войной: убийства, грабежи и пожары превратили целые районы Вандеи в пустыню.

Однако главный упрек, который государственные советники адресуют прежней власти, относится к анархии административного управления. Один и тот же закон в каждом департаменте трактовался по-разному. Барбе-Марбуа, направленный с инспекцией в 13-ю дивизию, сообщает, что «к одинаковым вопросам существовал разный подход». Причину этого он видит в несогласованности министерских распоряжений. Но что в первую очередь интересует правительственных эмиссаров, так это состояние финансов. В регистрационных книгах откупщиков, большинство которых Фуркруа обвинил в злоупотреблениях, обнаружился полный беспорядок. Даже армия не гнушалась запускать руку в государственную казну. Барбе-Марбуа приводит в этой связи высказывание одного офицера: «Сокровища — достояние храбрецов. Так набьем же карманы, а с кредиторами пусть рассчитываются жерла наших пушек».

Директория столкнулась и с проблемой, порожденной принятием Гражданской конституции духовенства.

«Даже если одного только знания человеческого сердца было бы недостаточно для понимания того, что основная масса людей нуждается в вере, в отправлении культа и в священниках, общение в ходе инспекционной поездки с жителями деревень, в первую очередь тех, что находятся вдали от Парижа, утвердило бы меня в этой мысли», — писал Фуркруа.

Провал затеи с десятидневными и теофилантропическими богослужениями, на который указывали все отчеты, является, по сути, поражением попытавшейся навязать их Директории.

Духовный кризис отражает кризис экономический. Нажак указывает на катастрофическое состояние лионской шелкоткацкой промышленности, насчитывая в ней на четыре тысячи триста тридцать пять рабочих мест меньше, чем в 1788 году. Ответы префекта департамента Сена Фрошо на анкету, распространенную Лакюэ, проникнуты пессимизмом: «За время Революции состояние парижских мануфактур резко ухудшилось. С одной стороны, неповиновение рабочих, война, застой в торговле, сокращение финансовых поступлений, банкротства и т. п. вынуждали предпринимателей идти на свертывание производства. С другой — ассигнаты, которые они получали вместо платежей, исчерпали все их сбережения, истощили запасы, заставили многих взять ссуду под грабительские проценты, ежедневно поглощавшие большую часть их прибыли».

Из-за неудовлетворительного состояния каналов в департаменте Нор окрестности Рошфора настолько заболотились, что жители порта вынуждены были покинуть свои дома. Значительный ущерб понесла служба общественных работ. Оценивая состояние торговли в Марселе, Франсе де Нант пишет: «За все последние месяцы IX года объем импорта и экспорта едва достигал двухнедельной нормы мирного времени». Нищета принимает порой масштабы, от которых страдает уже не только простой народ. Франсе де Нант сообщает о голодной смерти двух находившихся на государственной службе инженеров. О положении рантье не приходится и говорить.

Словом, по прочтении этих отчетов вырисовывается весьма безрадостный итог правления Директории. Но не был ли этот пассив искусственно преувеличен? Справедливо ли взваливать на Директорию ошибки, допущенные ее предшественниками?

Что можно сказать «за»?

Знакомясь с результатами опроса IX года, нельзя не учитывать негативного отношения к Революции многих государственных советников. Кроме того, «Положение Франции к концу VIII года» Александра д'Отрива и множество других подобных ей скороспелых брошюр свидетельствуют, что задолго до возникновения наполеоновской легенды сторонники Бонапарта были заинтересованы в очернении Директории ради оправдания военного переворота. Разумеется, эпоха, предшествовавшая Консульству, не лучшая страница французской истории, но почему-то сами собой отошли в тень победы Мас-сена над русскими в Цюрихе и Брюна над англо-русским десантом в Бергене (Голландия). А ведь эти победы, одержанные в сентябре 1799 года, отодвинули опасность внешней агрессии. Канула в Лету инициатива Рамеля, создавшего налоговую администрацию, которая лишила законодательный корпус права назначать и взимать налоги. Не получила должной оценки политика, проводимая в сфере народного образования министром, а затем директором департамента внутренних дел Франсуа де Нешато, увеличившего количество школ гражданских инженеров и планировавшего учредить студенческие стипендии. Не меньшего внимания заслуживает и его экономическая деятельность. «Народ поддержит лишь процветающий режим», — заявил он. Задолго до наполеоновской блокады Франсуа де Нешато попытался обеспечить гегемонию Франции на континенте. Он поощрял коммерческие договоры, способствующие развитию промышленности, прокладывал торговые пути через Альпы и устанавливал жесткие таможенные барьеры для направляемых в Европу английских товаров. 4 фримера VI года был учрежден коммерческий банк, число акционеров которого увеличилось к концу 1798 года с 12 до 100 человек.

Дабы успешно завершить начатые преобразования, министр внутренних дел возродит существовавшую при старом режиме практику всеобщей переписи. Так, перепись промышленных предприятий включала в себя не только сведения о состоянии производства, но и о количестве рабочих на каждой фабрике, уровне технической оснащенности, конкурентоспособности производимой продукции, а также рынках сбыта. Правительственный циркуляр от 27 фрюктидора VI года объявил о проведении статистического учета всех департаментов. Началась охватившая все кантоны перепись «населения, а также домашнего скота и птицы». Франсуа де Нешато планировал создание таблицы плотности населения по кантонам с обоснованием причин ее увеличения или уменьшения.

Политика Директории во многом предвосхитила деятельность Консульства. Между тем традиционная историография усматривала в этом периоде лишь политическую нестабильность режима, подвергавшегося непрерывному давлению со стороны левой и правой оппозиции: якобинской и роялистской. Череда государственных переворотов и неуверенность в завтрашнем дне, порождаемая непрекращающейся гражданской войной, отодвинули на второй план успехи во внутренней и внешней политике, которыми Консульство сумело воспользоваться в своих интересах.

Недавние исторические исследования показали: Директории не повезло в том смысле, что период ее правления совпал с затянувшейся экономической депрессией, продолжавшейся с 1796 по 1801 год. На ее долю выпала неблагодарная миссия ликвидации последствий финансовой политики революционных правительств. Безудержная эмиссия привела к тому, что в 1796 году затраты на печатание ассигнаций превысили стоимость самих бумажных денег. Деление на мандатные территории подстегнуло инфляцию, а его отмена привела к снижению товарооборота: даже в условиях превышения предложения над спросом деньги продолжали куда-то уплывать. Ажио составляло от 1 до 3 процентов ежемесячно. Свертывание кредитования и сокращение массы металлических денег привели к дефляции. Вслед за обогатившим крестьян вздорожанием сельскохозяйственной продукции произошло общее падение цен на продовольственные товары, усугубленное несколькими урожайными годами. Цена гектолитра пшеницы снизилась с 19,48 до 16,20 франка. Неизбежным следствием обвала производства явилось падение покупательной способности села, от которого пострадали торговля и промышленность в условиях сокращения европейских рынков сбыта и ухудшения отношений с Турцией в результате военной экспедиции в Египет. Дефляция негативно отразилась на уровне заработной платы и повлекла за собой безработицу, не позволившую городским рабочим в полной мере воспользоваться удешевлением хлеба. Словом, застой в ведущих отраслях текстильной промышленности на севере и западе страны, катастрофическое положение на шелкоткацких предприятиях Лиона, торговый кризис в Париже.

Не в лучшем положении оказались и портовые города. Марсель переживал спад торговли с Левантом по уже изложенным причинам. Замерла жизнь в Бордо, которому до сих пор удавалось держаться на плаву благодаря кораблям из Америки, загружавшимся вином в обход запрета, введенного Директорией 29 нивоза VI года. Удручающее зрелище являл собою Нант. Судьба не пощадила даже Тулон со всеми его арсеналами. «Торговая газета» Бордо опубликовала перечень несчастий, обрушившихся на «главные портовые города»: нехватка наличных денег, банкротства, ущерб, нанесенный торговле английским военно-морским флотом.

В последние годы правления Директории снижение жизненного уровня, затронувшее все слои населения, сводит на нет усилия по стабилизации экономики, предпринятые Франсуа де Нешато.

Лишь преодоление хаоса (первые результаты дают о себе знать начиная с 1801 года) и эффектный выход из непродолжительного кризиса 1802 года позволили уверовать в осуществленное Первым Консулом сказочное возрождение Франции. Не подлежит сомнению, что Бонапарт смог создать атмосферу доверия, необходимую для возобновления деловой активности, снискав расположение буржуазии, без участия которой в 1799 году ничего нельзя было бы сделать, ибо в ее руках находились все необходимые для этого материальные и интеллектуальные ресурсы. Благодаря авторитету, завоеванному у нее новым главой правительства, стали возможны многие достижения последних двух лет: стабилизация финансовой системы, выплата ренты наличными, умиротворение Вандеи, восстановление порядка в стране, примирение с Римом, прекращение войны не только на суше, но и на море. Моле скажет Токвилю: «Признаться, я был поражен тем, как быстро восстановилась власть в стране. Мне казалось, что все безнадежно развалилось. Я не представлял себе, чтобы можно было хоть что-нибудь поправить». И добавит: «Моя молодость не позволила мне воспользоваться возможностями, предоставляемыми тогдашним обществом для подобных преобразований, это было моим крупным упущением». «Чудо, совершенное Консульством», было бы невозможно без поддержки нотаблей и среднего класса. Тот же Токвиль замечает: «Придя к власти, Бонапарт вводит дополнительный налог в двадцать пять сантимов, и все молчат. Народ не восстает: преобразования Первого Консула пользуются поддержкой. В 1848 году временное правительство пойдет на ту же меру и будет предано анафеме. Первый Консул совершал такую революцию, какой хотели все, временное правительство — такую, какой не хотел никто».

Глава II. НОВЫЕ ИНСТИТУТЫ ВЛАСТИ

В декабре 1799 года по Парижу гуляет острота: «Что дает новая Конституция? — Она дает Бонапарта». Между тем Наполеон далеко не сразу завладел всей полнотой власти. Ему, не единственному герою Брюмера, предстояло еще отделаться от Сиейеса. Его власть оставалась непрочной вплоть до победы при Маренго. Термидорианцы пытались проникнуть в его замыслы.

Не знакомый с тем, как функционировали палаты Законодательного собрания, находясь в период правления Директории далеко от Парижа, Бонапарт плохо ориентировался в сложившейся политической обстановке и при подборе кадров вынужден был во всем полагаться на брата Люсьена, Камбасе-реса и Талейрана. Ему не хватало юридического и финансового образования, его выступления в Государственном совете поражают своей некомпетентностью.

Вот почему было бы ошибкой видеть в Бонапарте единственного вдохновителя осуществленных Консульством впечатляющих реформ. Следует отдать должное вкладу в возрождение страны таким видным чиновникам старого режима, как Лебрен и Годен. Деятельность по реформированию государственного аппарата несет на себе печать их усилий, отражая политическую волю новых нотаблей. Созданные ими институты власти — компромисс между завоеваниями Революции и старыми монархическими учреждениями, правда, уже без короля и дворянства.

Звездный час Сиейеса

Совершив государственный переворот, победители принялись за дело. Исполнительная власть была вверена трем консулам: Сиейесу, Роже Дюко и Бонапарту, которые назначили подотчетных им министров. Камбасерес и Фуше сохранили за собой соответственно портфели министров юстиции и полиции. Годен стал министром финансов, а Бертье — обороны. 22 ноября Талейран сменил Рейнара на посту министра иностранных дел. Из бывшей Директории в новое правительство вошли два консула и четыре министра. Государственный переворот был совершен в интересах не новых людей, а нового режима.

В самом деле, в один вечер были назначены комиссии по организации и проведению политической реформы. Однако очень скоро выяснилось, что у членов этих комиссий нет новых идей. Тогда взоры их обратились к Сиейесу, пользовавшемуся репутацией знатока конституционного права. Для бывшего аббата, одержимого манией составлять конституции, настал звездный час. По прошествии десяти дней этот жрец Закона изрек: исполнительная власть принадлежит верховному представителю страны. Ему помогают назначаемые им два независимых друг от друга консула: один — в военное, другой — в мирное время. Законодательная власть осуществляется тремя палатами, избираемыми из числа нотаблей. Итак, сказано: Франции предстоит стать страной нотаблей, то есть собственников. Одна из палат, сенат, обладает правом смещения верховного представителя и консулов в случае, если они превысят отведенные им полномочия. Свою конституцию Сиейес заключил словами, недвусмысленно выразившими ее имперский дух: «Власть исходит сверху, а доверие — снизу». Заметим, однако, что его проект предусматривал передачу народом всей прерогативы власти не одному человеку, а Законодательному собранию — сенату, члены которого, по замыслу Сиейеса, рекрутируются самим сенатом из среды термидорианцев, бывших членов Конвента, перманентно находившихся у власти со дня падения Робеспьера. Человек Революции, Сиейес доверял лишь коллегиальному управлению, предостерегая от передачи всей полноты власти одному лицу. Конечно же Бонапарт не разделял этих взглядов Сиейеса. Когда бывший аббат явился к нему с предложением занять место верховного представителя страны — почетную и высоко оплачиваемую должность, — генерал с негодованием отверг роль «откармливаемого на убой поросенка». Между двумя победителями Брюмера установились весьма натянутые отношения. «Сиейес полагает, что только ему открыта истина, — говорил Бонапарт. — На все возражения он отвечает как не терпящий возражений пророк». Со своей стороны, Сиейес вменял Бонапарту в вину намерение «взойти на престол» — чудовищное обвинение в эпоху, когда республиканские убеждения многих «брюмерианцев» считались непоколебимыми. Талейран вхолостую растрачивал свой дипломатический дар, пытаясь примирить противников. На какой-то миг показалось, что будущее новой власти скомпрометировано этими распрями и вчерашний хозяин Директории Баррас начал подумывать о возвращении к кормилу власти.

Когда же общественность узнала, что Бонапарт отказался от уготованной ему Сиейесом пожизненной должности верховного представителя страны, он прослыл истинным республиканцем, снискав, если верить донесениям полиции, одобрение публики. Заручившись поддержкой народа, консул призвал к себе членов комиссии, работавших над составлением конституции. Одиннадцать вечеров подряд заседали они в одном из залов Люксембургского дворца. В проект Сиейеса были внесены существенные изменения. Как удалось настоять на них Бонапарту, профану в области конституционного права? Много лет спустя на острове Святой Елены он дал следующее объяснение: «Эти люди, обладавшие литературным дарованием и красноречием, были начисто лишены основательности в суждениях, отличались отсутствием логики и неумением спорить». Оценка суровая, но справедливая. Бонапарт смог подчинить себе идеологов благодаря присущему ему здравому смыслу, а также, что не менее важно, — физической выносливости. «Для общественной, административной и военной деятельности нужна сила мысли, способность к глубокому анализу и умение подолгу, не уставая, сосредоточиваться на чем-то одном». Умышленно долго, до глубокой ночи, обсуждал Бонапарт конституцию, чтобы усталостью сломить своих противников.

Конституция VIII года

Бонапарт заявил одному из своих советников Редереру: «Конституция должна быть краткой и…» — «Ясной», — подсказал Редерер. «Краткой и темной», — отрезал Бонапарт. В самом деле, новая конституция, в которой Бонапарт сохранил в своих интересах основные формулировки Сиейеса, стала шедевром двусмысленности. Впрочем, слишком долго заблуждаться на ее счет было невозможно. Вся полнота власти сосредоточилась в руках Первого Консула, хотя его и окружали два других консула и четыре законодательные палаты, включая милый сердцу Сиейеса консервативный сенат. Народ ничего не выиграл в результате этого переворота. Не приняв участия в формировании новой власти, он был отстранен и от ее деятельности. Ни слова не было сказано и о национальном суверенитете.

Формально всеобщее избирательное право было восстановлено. Правом голоса обладал каждый гражданин, достигший двадцати одного года и проживший в своей коммуне не менее года. Однако выборов как таковых не было. Вместо них проводились выдвижения выборщиков. Собираясь в районных центрах, эти выборщики выдвигали из своего состава каждого десятого, чьи имена вносились затем в списки нотаблей коммуны. Эти нотабли в аналогичной пропорции выдвигали нотаблей департаментов, которые, следуя той же процедуре, составляли списки нотаблей страны. Из этих списков правительство назначало должностных лиц коммун, департаментов и членов Законодательного собрания.

Законодательная власть состояла из четырех палат. Лишь правительство обладало законотворческой инициативой: проекты законов разрабатывались Государственным советом численностью от тридцати до сорока членов, назначаемых и возглавляемых Первым Консулом. Затем эти проекты направлялись на рассмотрение Трибуната из ста членов с ежегодной ротацией одной пятой его состава. Трибунат обладал правом обсуждать их и выносить свою оценку путем одобрения или отклонения. Далее проекты передавались в Законодательный корпус, состоявший из трехсот членов, одна пятая которых ежегодно обновлялась. Последний, выслушав обращение трех членов правительственной комиссии, в котором содержались пожелания Первого Консула, и информацию трех представителей Трибуната об отношении к проектам их палаты, без обсуждения приступал к голосованию. Сенат в количестве шестидесяти членов не моложе сорока лет, не имевших права избираться на другие должности и рекрутируемых путем кооптации, назначал членов Трибуната и Законодательного корпуса, отбирая кандидатуры из списка нотаблей страны. Стоящий на страже законности сенат мог аннулировать представляемые ему Трибунатом законодательные акты как неконституционные. Отчеты об этих заседаниях не публиковались в печати, что изолировало сенат от народа.

Этот сложный механизм, обеспечивавший паралич парламентской власти, был разработан Сиейесом, и Бонапарт умело им воспользовался. Однако проект, касавшийся функций исполнительной власти, претерпел существенные изменения. Должность верховного представителя страны исчезла. Ее заменили три консула, назначаемые сенатом сроком на десять лет. Их имена — Бонапарт, Камбасерес и Лебрен — были внесены в конституцию. Лишь Первый Консул, Бонапарт, обладал всей реальной полнотой власти: законодательной инициативой, правом назначения государственных советников, министров и должностных лиц, правом объявления войны и заключения мира. Права двух других консулов ограничивались совещательным голосом.

Министры были подотчетны консулам. Впрочем, министерств как таковых не существовало. К тому же министров разделяло взаимное соперничество, умело подогреваемое Бонапартом. Министр внутренних дел Люсьен интриговал против шефа полиции Фуше, которого, в свою очередь, презирал Талейран. Некоторые министерские должности дублировались. Так, наряду с министром финансов была учреждена должность сначала генерального директора, а затем министра Казначейства. Помимо министра обороны возникла должность директора военного ведомства. Под самым пристальным контролем Первого Консула находилось министерство внутренних дел. Брат Люсьен решительно воспротивился предложению окружить его генеральными директорами, назначаемыми из состава Государственного совета. Однако ему так и не удалось воспрепятствовать учреждению генеральной дирекции дорожного ведомства, которую возглавил Крете. «Не повредит, — заметил ему брат, — если какой-нибудь государственный советник займется практическими делами, чтобы законы, над разработкой которых он трудится в своем кабинете, соответствовали реальным нуждам и возможностям страны».

Референдум

Одна из статей конституции гласила: «Настоящая конституция в самое ближайшее время будет вынесена на одобрение французского народа». В сущности, эта традиция, начало которой положила Революция, когда принимались конституции 1793 и 1795 годов, была выгодна Бонапарту. Правда, выборы уступили место плебисциту по проекту конституции, который неизбежно — с учетом личности Бонапарта — превратился в референдум по вопросу о полномочиях конкретного человека.

Как проходил референдум? Способ его проведения, наверняка показавшийся бы нам сегодня странным, не вызвал удивления современников. Было решено, что в каждой коммуне на избирательном участке будут находиться реестры, в которые граждане смогут вписать перед своими фамилиями «да» или «нет», а также, по желанию, мотивировать свое решение. Такой опрос, позволявший каждому выразить свое мнение, игнорировал тайну волеизъявления, к тому же голосование не везде проходило одновременно. Многие граждане не решались идти на избирательные участки из опасения, что, в случае смуты, списки лиц, выразивших свое отношение к конституции, превратятся в списки неблагонадежных. Желая приободрить избирателей, правительство пообещало, что после изучения результатов опроса реестры будут сожжены, однако обещания своего не выполнило, и до нас дошла большая часть реестров, приготовленных для избирателей в муниципалитетах, мэриях, нотариальных конторах и мировых судах. Эти реестры — свидетельства неразберихи, царившей при проведении референдума. Знакомство с ними позволяет выявить большой процент ученых и артистов, принявших участие в голосовании. Показательный факт: бывшие члены Конвента отдали свои голоса Бонапарту.

Отрицательных ответов оказалось немного. По данным газеты «Монитор», в Париже было зарегистрировано 12 440 голосов «за» и 10 «против». Куда большее число отрицательных ответов было получено на Корсике: воистину нет пророка в своем отечестве. В итоге конституция была одобрена 3 011 007 голосами против 1 562. В этом нет ничего удивительного. Правительство, если, конечно, оно не желает себе зла, редко проигрывает на референдумах. Однако опасность могла исходить от воздержавшихся. Почему в VIII году они оказались не в большинстве? Это можно объяснить спешкой, в которой проводился опрос, нерасторопностью новых, еще не повсеместно назначенных функционеров, якобинским влиянием, все еще достаточно сильным в провинции, а также необходимостью считаться с роялистами. Если неучастие в голосовании могло еще иметь какое-то объяснение в смутную эпоху Революции, то в более спокойные времена оно было бы истолковано как несогласие с политикой реформ, а то и как выражение недоверия правительству.

Между тем Бонапарту нужна была широкая поддержка народа, которая выражалась бы в более активном участии в референдуме. Люсьен это понял. Проведя статистический анализ, Ланглуа обнаружил фальсификацию, на которую пошел министр внутренних дел. Три миллиона «да» из пяти миллионов обладавших правом голоса граждан должны были создать впечатление всеобщего одобрения. В действительности же истинное число положительных ответов составляло не более полутора миллионов. И что же? Службы Люсьена округлили полученные в департаментах цифры, добрав таким образом примерно 900 тысяч голосов. К ним приплюсовали 500 тысяч «да», сказанных армией, в которой опрос не проводился, но которой поспешили приписать бонапартистские настроения. Обман удался. Впрочем, Бонапарт начал применять конституцию, не дожидаясь окончательных результатов.

Словом, из этого опроса трудно извлечь какие-то достоверные сведения, поскольку голосование не было тайным, а его результаты оказались подтасованными. Не стоит доверять и современникам, утверждавшим, что «любого гражданина, независимо от возраста, пола, социального положения и национальности, не только допускали, но и приглашали к участию в голосовании». Данные реестров противоречат этим заявлениям. Результаты голосования отразили господствовавшие настроения, однако этот плебисцит, отнюдь не ставший свободным волеизъявлением народа, явился всего лишь констатацией свершившегося. «Вот как была основана во Франции плебисцитарная Республика», — написал в 1926 году А. Олар.

На место многочисленных представителей, которым французский народ поручал до сих пор законодательствовать и управлять, он поставил одного человека — Наполеона Бонапарта.

Конституция вступила в силу задолго до ее официального принятия. Политический костяк новой власти составили умеренные, бывшие фельяны и термидорианцы, которых попытались разбавить несколькими прежде стоявшими в стороне нотаблями, добавив к ним горстку раскаявшихся монархистов. В сенат вошли отобранные главным образом Сиейесом генералы (Келлерман, Атри, Леспинас, Серюрье), адмиралы (Бугенвиль и Морар Дегаль), представители судебной и административной власти, ученые (Бертоле, Монж, Лаплас, Добе-тон, Лагранж), литераторы (Вольней, Дестут де Траси), банкиры (Перрего), живописец (Вьен). Тридцать семь членов из шестидесяти были профессиональными парламентариями (Корнюде). Совет старейшин и Совет пятисот поставили Дю-буа-Дюбэ, Тара, Ленуара-Лароша, Вимара и Корне — мы упоминаем лишь самых известных. Из прежних национальных собраний в сенат вошли: Гаран-Кулон, Дейи и Франсуа де Нешато. В Трибунате тон задавали идеологи: Дону, Бенжамен Констан (вошедший туда по настоянию мадам де Сталь), Дюпюи, Жан Батист Сей, Ларомигьер, Андрие, Мари Жозеф Шенье, Деренод, Женгене. Предпочтение отдавалось молодым, критически настроенным умам. С их помощью Сиейес надеялся создать со временем конструктивную оппозицию. В отличие от Бонапарта, он оставался в душе сторонником парламентаризма. Окажись Сиейес во главе Франции, Трибунат сыграл бы в ее истории заметную роль.

Из трехсот членов Законодательного корпуса двести семьдесят семь были членами предыдущих национальных собраний. Назовем Грегуара, Дальфонса, Бреара…

Так, от одной формы правления к другой, кочевала народившаяся в эпоху Революции политическая элита Франции.

Административные реформы

Решающая роль в разработке конституции принадлежала Бонапарту. Несколько иначе обстояло дело с реформами административными, где последнее слово оставалось за Шапталем и Камбасересом.

Закон от 28 плювиоза VIII года (17 февраля 1800 года) покончил с либеральными завоеваниями Революции: коллегиальностью правления, выборностью и автономией местных органов власти. В поисках большей эффективности управления был произведен поворот к централизации. Территориальное деление на департаменты, округа и коммуны осталось прежним, однако управление ими было поручено соответственно префектам, супрефектам и мэрам, кандидатуры которых предлагались нотаблями, но утверждались Первым Консулом. Префект чем-то напоминал интенданта, власть которого при старом режиме ограничивалась привилегиями высших сословий, полномочиями парламентов и Провинциальных штатов. Этих отмененных Революцией ограничений больше не существовало для префектов. Назначаемые правительством местные советы (муниципальные, окружные и главные) ведали лишь финансами. Советы префектуры занимались решением административных вопросов.

На особом положении находились Париж и департамент Сена. Отказавшись от возникших в эпоху Революции, но оказавшихся малоэффективными коллегиальных институтов власти, Бонапарт и его советники создали администрацию, аналогичную той, которая существовала до 1789 года. Департамент Сена был разделен на три коммунальных округа. Во главе первого (Пантен, Бельвиль, Клиши, Пасси) и второго (Венсен, Монтре, Со) был поставлен супрефект. Третий округ, в который вошел Париж, не имел супрефекта. Столица, вновь превратившаяся в единую коммуну, была все же поделена на двенадцать муниципальных округов, возглавляемых мэрами, которые ведали гражданским состоянием. Полноправным мэром Парижа был префект департамента Сена, унаследовавший полномочия прево. Его резиденция находилась в ратуше. У Парижа не было своего муниципального совета: его функции выполнял главный совет департамента Сена. За всеми этими преобразованиями стояло стремление не только не допустить во главу городской администрации избранного народом мэра, который обладал бы властью, превышающей власть префекта, но и исключить саму возможность возрождения собрания, аналогичного тому, которое запятнало себя кровавыми событиями сентября 1792 года. Пользуясь привилегиями как в области фискальной политики, так и в отношении рекрутского набора, столица постоянно оставалась объектом неусыпного контроля. Так как должность префекта была нелегкой и существовало опасение, что он не справится с обеспечением порядка в столице, к нему было прикомандировано второе должностное лицо, в непосредственные обязанности которого входило поддержание безопасности. Этим лицом стал префект полиции в звании генерал-лейтенанта старого режима. По рекомендации Фуше Бонапарт назначил на эту должность бывшего прокурора Шатле Луи Николя Дюбуа.

Префекты, так же как сенаторы и законодатели, рекрутировались из бывших членов национальных собраний эпохи Революции. Префект департамента Сена Фрошо, Мунье, сменивший Бори на посту префекта департамента Иль-э-Вилен, Доши (Эн), Ламет (с 1802 года — префект департамента Нижние Альпы), Марки (Мерт), Юге (Алье), Жиро (Морбьян), Мешен (Ланды), Эймар (Леман), Арман (Майен), Жубер (Нор), Рикар (Изэр), Пужар (Верхняя Вьенна) — все это в прошлом члены Учредительного собрания. Беньо (Нижняя Сена), Рабюссон-Ламот (Верхняя Луара), Ружье де ла Берже-ри (Ионна), Монто-Дэзиль (Мэн-и-Луар), Вернейль-Пюира-зо (Коррэз), Булле (Кот-ди-Нор), Ришар (Верхняя Гаронна), Ногаре (Эро), Ламарк (Тарн), Имбер (Луара), Ружу (Сона-и-Jlyapa) — это бывшие депутаты Законодательного собрания. Летурнер (Нижняя Луара), Жан де Бри (сменивший в 1801 году Марсона в должности префекта департамента Дуб), Тибодо (Жиронда), Колшен (Мозель), Кинет (Сомма), Жан Бон Сент-Андре (Майенс), Пеле де ла Лозер (Воклюз), Кошон де Лапарен (Вьенн), Байи (Ло), Мюссе (Крез), Лакост (Форе), Делакруа (Буш дю Рон), Гиймарде (Нижняя Шаранта), Брюн (Арьеж) — все они были членами Конвента. Тексье-Оливье (Нижние Альпы) и Риу (Канталь) прежде заседали в национальных собраниях Директории. В число префектов входило также несколько генералов, дабы никто не забывал об авторитарном характере этой власти. Зато куда меньше было дипломатов и литераторов (Рамон де Карбоньер отказался от должности).

Отбор претендентов производился Первым Консулом по спискам, представленным Камбасересом, Лебреном, Талей-раном и Люсьеном Бонапартом, за которым нередко оставалось последнее слово. Известным весом пользовался также Кларк, устроивший своего дядю Ше на должность префекта департамента Нижний Рейн. Впоследствии эту должность унаследовал родственник Жозефины — Лезе-Марнезиа. Даже если кое-кто из них побывал в свое время министром (Бурдон, Делакруа, Фепу), членом Комитета общественного спасения (Жан Бон Сент-Андре) или директором (Летурнер), теперь, став префектами, они превратились всего лишь в статистов. Главари Революции погибли или находились в изгнании. Но и эти второстепенные персонажи все еще находились во власти настроений 1789 года.

В чем состояли обязанности префектов? Им надлежало представлять правительство в департаментах, а также, во взаимодействии со служащими Дорожного ведомства, усиленного группой выдающихся инженеров (Прони, Беке-Бопре, Дюмустье, Бремонтье), организовывать общественные работы, на проведение которых у Директории не хватало денег. Главной задачей был ремонт дорог, но в их компетенции также находились мосты, речная навигация, порты и фортификационные сооружения. Первые их успехи нередко просто поразительны, однако очень скоро префекты погрязают в бумаготворчестве. Воблан в своих мемуарах сетует на трудности, которые обрушились на него как на префекта департамента Мозель, но это произойдет лишь в 1810 году. Бытовые проблемы — вот с чем в первую очередь столкнулись префекты. В своем отчете министру внутренних дел Тексье-Оливье так сообщает о вступлении в должность: «За одиннадцать часов я, не без труда и изнеможения, добрался наконец вчера до пункта своего назначения. Ужасное состояние дорог и тяготы путешествия по горам сделали мой путь таким долгим». Помещения, отводимые для префектуры, часто не соответствовали своему назначению. Префекту нередко приходилось размещаться в одном помещении вместе с епископом. Впрочем, нет худа без добра: чем дальше от Парижа — тем больше свободы, а следовательно — власти. До префекта департамента Лo новости доходили с шестидневным опозданием. Этот же префект жаловался, что узнал о заговоре XII года из газет и со слов других чиновников. Префектам вменялось в обязанность проявлять инициативу. Правда, их самостоятельность ограничивалась более или менее явным контролем епископа и командира дивизии.

Закон от 27 вантоза VIII года (18 марта 1800 года) дополнил административную реформу, подчинив вновь созданным институтам власти судебную систему. Каждый кантон получил по мировому судье, каждый округ — по гражданскому суду первой инстанции и по уголовному суду, каждый департамент — по общегражданскому суду. Над ними возвышались двадцать девять апелляционных судов, юрисдикция которых приблизительно соответствовала юрисдикции бывших провинциальных судов, а также парижский кассационный суд. Генеральным прокурором был назначен Мерлин Дуэ («поступь гиены», как окрестил его Моле), который обладал, однако, исключительными познаниями в юриспруденции. Хотя несменяемость судей и была восстановлена, они превратились, по сути, в назначаемых Первым Консулом чиновников, а приставленный к каждому суду правительством комиссар играл роль прокурора и надсмотрщика над своими собратьями.

Оздоровление финансов

Куда более важной, чем реорганизация административной системы, являлась задача оздоровления финансов. Лишь при этом условии могла осуществиться консолидация нового режима. Ведь к брюмеру в государственной казне оставалось, по слухам, не более 167 тысяч франков.

Бывший соратник Некера Годен, назначенный министром финансов, продолжил проведение начатых Директорией реформ. В ноябре 1799 года было создано управление прямого налогообложения. На смену выборным коллегиям пришли государственные агенты, ведавшие распределением и сбором налогов. Директора и контролеры составляли перечень налогов, сборщики и финансовые инспекторы взимали деньги. Их обязывали вносить залог. В соответствии с инициативой Ра-меля, предпринятой им в период правления Директории, правительство сделало упор не на земельный, а на косвенный налог (налог на регистрацию, табак, спиртные напитки). Деньги стали регулярно поступать в казну, и к 1802 году бюджет удалось сбалансировать.

Оставалось возродить систему кредитования. 29 ноября

1799 года Годен основал амортизационный фонд, пополняемый за счет залогов, вносимых генеральными сборщиками. Контроль над ним был поручен бывшему сотруднику королевского откупного ведомства Мольену. Перед ним была поставлена задача сократить государственный долг путем выкупа рент. Дабы вернуть доверие вкладчиков, вместо кассы текущих счетов, открытой в 1796 году Перрего, 13 февраля

1800 года был основан Французский банк. Этому частному учреждению, управляемому членами генерального совета (Пе-рье, Перрего, Малле, Лекуте, Рекамье, Барийон), предстояло регулировать биржевой рынок ценных бумаг, а также смягчать кризисные ситуации, предоставляя широкий кредит испытывающим финансовые трудности фирмам. Основными операциями этого банка являлись: учет переводных и простых векселей, выдача ссуд под вклады, открытие текущих счетов и выпуск векселей на предъявителя. Тесное взаимодействие с правительством обеспечило ему успех. Закон от 14 апреля 1803 года закрепил за ним монополию на эмиссию бумажных денег. Память об ассигнатах мало-помалу ушла в прошлое.

Однако наиболее впечатляющим доказательством финансового оздоровления явилось возобновление выплат по государственным рентам. Это событие способствовало росту популярности режима в буржуазных кругах, а завоеванное доверие позволило в марте 1803 года ввести в обращение серебряный франк весом в пять граммов, знаменитый жерминальский франк, остававшийся стабильным вплоть до 1914 года.

Это оздоровление, достигнутое за первые два года правления Консульства, даже с учетом уже начатых Директорией реформ, поистине сенсационно. Означало ли оно «прелюдию к новому старому режиму» или стабилизацию Революции? Да, интендантов сменили префекты, Королевский совет уступил место Государственному совету, генерал-лейтенант — префекту парижской полиции. Бонапарт был представителем обедневшего дворянства старого режима, а все его окружение вышло из правительственных учреждений бывшей монархии. Разве могли они забыть об этом, затевая переустройство Франции? Но ведь страна менялась на протяжении всех десяти лет революции. Это обстоятельство они также должны были принимать во внимание. Из этого компромисса и возникла, по выражению Ипполита Тэна, «современная Франция», государственные институты которой дожили до наших дней. Это стало возможным потому, что режим покровительствовал новой буржуазии, а не военной диктатуре, установление которой несправедливо приписывают Бонапарту. Последний отстранил от политики крутившихся возле Директории генералов, сделав ставку на нотаблей. Такие понятия, как империя, монархия, республика, превратятся со временем в эпифеномены. За политической нестабильностью следует видеть созданную Консульством стабильную администрацию.

Глава III. МИР

Достоверные результаты плебисцита VIII года могли бы, в случае необходимости, засвидетельствовать отсутствие у народа энтузиазма по отношению к государственному перевороту и новой конституции. В ходе голосования юг страны продемонстрировал скорее равнодушие, Париж — сдержанность, департаменты Бельгии — ледяное безразличие. Даже поддержка армии не была единодушной. Никто еще не видел разницы между Директорией и Консульством. В глазах общественности Бонапарт, даже несмотря на свою огромную популярность, мало чем отличался от перекрасившихся в брюмерианцев термидорианцев. Многим казалось, что они присутствуют при очередном фокусе с двумя третями Законодательного собрания, имеющем целью продлить власть старых парламентариев после отстранения наиболее скомпрометировавших себя деятелей типа Барраса.

Лишь успехи Бонапарта, в два года изменившего умонастроения масс, вселили уверенность как в тех, кто нажился на Революции (буржуа и крестьян, прибравших к рукам национальное имущество), так и дворян (возвратившихся, а то и не покидавших Францию), пробудили признательность рантье, получивших наконец наличными за свою ренту, и вызвали, по сведениям осведомителей полиции, доверие рабочих.

Умиротворение Вандеи

Первый успех — восстановление мира в Вандее. В 1795 году его не удалось достичь. Подписанные в мае договоренности не соблюдались из-за нарушений как с той, так и с другой стороны. Гош, находившийся тогда в зените славы, увяз в бесплодных переговорах. Нелепая, явно неудавшаяся карьера в сравнении с той, которую дано было сделать Бонапарту. Казнь Стоффле (25 февраля 1796 года) обострила противостояние, однако в конечном счете способствовала появлению во главе мятежной Вандеи кюре из Сен-JIo Бернье — сторонника примирения с Республикой. С помощью Бернье Бонапарт выиграл там, где проиграл Гош. Сразу же после переворота 18 брюмера Бернье, отнюдь не питавший иллюзий в отношении истинных намерений Первого Консула, заявил о себе как об убежденном стороннике возобновления мирных переговоров. Опираясь на свой авторитет прелата, он неустанно призывал к прекращению военных действий. 24 ноября 1799 года, вопреки призывам Фротге, а затем Кадудаля продолжать сопротивление, было заключено первое перемирие. От имени Консульства соглашение подписал Гедувиль, от мятежников — Шатийон, Отишан и Бурмон. Передышка должна была продлиться до 22 февраля 1800 года.

Роялистский лагерь питал известные иллюзии в отношении планов Бонапарта (малопонятные после Вандемьера и Фрюктидора; впрочем, первыми скрипками в правительстве тогда были Баррас и Ожеро). В Париж, для обсуждения некоторых пунктов соглашения, отправился главарь шуанов д'Ан-динье. Встреча была организована через посредство Талейрана Гайдом де Невилем, руководителем «английской резидентуры» в Париже, представлявшим интересы графа д'Артуа. 26 декабря 1799 года Гайд был принят в Люксембургском дворце для уточнения деталей: «Вошел коротышка, облаченный в неказистый зеленоватый фрак, с опущенной головой, почти жалкий». Это был Бонапарт, которого бунтовщик поначалу принял за слугу. Впрочем, стоило генералу подойти к камину и поднять голову, «как он сразу же стал выше ростом, и жгучее пламя его пронзительного взгляда явило всем истинного Бонапарта». На следующий день состоялась заключительная встреча. У нас нет оснований не доверять свидетельствам Гайда де Невиля. Не менее интересным представляется и рассказ генерала д'Андинье. В нем сквозит все то же удивление, вызванное обликом Бонапарта: «Нас провели в кабинет на первом этаже. Вскоре в него вошел низкорослый, болезненного вида человек. В оливковом фраке, с прямыми волосами, на редкость неряшливый. В его облике не было ничего примечательного. Поэтому я слегка опешил, когда Гайд объявил мне, что передо мной Первый Консул».

В ходе переговоров Бонапарт признал если не законность мятежа Вандеи, то по крайней мере право на восстание запада страны против «угнетателя». Заговорили о соглашении. Оно включало в себя следующие основные пункты: освобождение мятежных департаментов от рекрутского набора, списание недоимок, возвращение нераспроданного имущества его бывшим владельцам-эмигрантам. Зашла речь и о короле. «Я не роялист», — заверил Бонапарт. Итак, недомолвок не осталось никаких. Да и могло ли быть иначе? В начале 1800 года Первый Консул был еще слишком тесными узами связан с бывшими термидорианцами, чтобы обнаружить намерение к сближению с роялистами. Вскоре д'Андинье получил возможность в этом убедиться.

«Я не хотел покидать Парижа, не поставив Бонапарта в известность относительно истинных целей моей поездки. Словом, я написал ему, что прибыл по поручению руководителей роялистского движения, дабы передать в его распоряжение все имеющиеся у них средства в случае, если бы он вдруг захотел воспользоваться ими для реставрации монархии. В этом в высшей степени лестном для него письме я говорил о славе, которой он обессмертит свое имя, о вечной благодарности потомков. С одной стороны, я намекал ему, что не существует награды, соразмерной такой услуге, а с другой — старался показать ненадежность людей, которые, руководствуясь эгоистическими соображениями, служили всем этим поочередно сменявшим друг друга правительствам и которые при первой же его серьезной неудаче выступят против него с той же легкостью, с какой они свергли Директорию, как только убедились в ее беззащитности».

Весьма дальновидный прогноз, подтвердившийся в июне при получении известия об исходе, поначалу сомнительном, сражения, данного Бонапартом при Маренго. Но тогда, 30 декабря 1799 года, Бонапарт ответил д'Андинье уклончивым отказом: «Слишком много французской крови пролилось за последние десять лет…» Не доверяя, похоже, своим соратникам, Бонапарт не стал обнародовать это письмо. Когда же из-за оплошности аббата Годара были перехвачены все бумаги Гайда де Невиля, среди них обнаружили и копию письма Первого Консула. Однако оно не было включено в опубликованный роялистским агентством сборник документов.

10 января 1800 года Бонапарт выпустил прокламацию, в которой заявил, что прекращение гражданской войны возможно лишь при условии сдачи мятежников. «Занести вооруженную руку над Францией способны теперь лишь люди без веры и родины, вероломные орудия внешнего врага». Концентрация войск под командованием Брюна, назначенного главнокомандующим Западной армией, явилась дополнительным аргументом в ряду этих угроз. Первыми капитулировали в январе дворяне: Бурмон, Шатийон, д'Отишан, Сюзанне. Каду-даль последовал их примеру лишь в феврале, после сражения при Граншане, в ходе которого ни одна из сторон не одержала убедительной победы. Что касается Фротге, то он угодил в западню, которую, по утверждениям современников, ему будто бы расставил Первый Консул. «Я не отдавал такого приказа, — обронил тогда Бонапарт, — однако не могу сказать, что огорчен его казнью».

Шуанство временно сошло на нет. В своих мемуарах д'Андинье так объясняет, почему это стало возможным: «В целом вооруженное восстание роялистской партии получило одобрение всех здравомыслящих французов. Нам споспешествовали благие пожелания честных людей — и только. Никто не примкнул к нам из соседних департаментов. Англия соглашалась предоставить кое-какие средства для сопротивления, но не для победы». Хотя дело роялизма и нашло в стране известное сочувствие, общественное мнение, по признанию самого д'Андинье, было на стороне Бонапарта: «В своем подавляющем большинстве жители западных провинций с радостью восприняли соглашение, дававшее им возможность перевести дух».

На юге ситуация оставалась тревожной. В донесении полиции от 4 февраля 1800 года сообщалось об активизации аббата Сирана, по прозвищу Дебом, и маркиза де Вилл ара: «Совместный план действий, разработанный при участии иностранных агентств, бывших военачальников Жалеса и гвардейцев-телохранителей, предусматривает уничтожение торговли, устрашение коммерсантов, нарушение коммуникаций, срыв армейских поставок и подстрекательство народа к возмущению». Подобное «шуанство» (полиция применяла этот термин также и к южным регионам) мало чем отличалось от разбоя. Все ждали, когда после бурных дебатов в Трибунате будет вотирован закон, получивший впоследствии наименование закона 18 плювиоза IX года (7 февраля 1801 года). Он предусматривал создание чрезвычайных судов без присяжных, призванных положить конец бесчинствам. На основании постановления, принятого 4 вантоза, в тринадцати западных и четырнадцати южных департаментах были учреждены соответствующие юрисдикции. Они произвели скорее психологический эффект: разбой не удалось ликвидировать полностью. С другой стороны, в департаментах Воклюз и Вар все свидетельствовало о том, что население вздохнуло с облегчением. Тем более что Бонапарт умело сочетал снисходительность с непреклонностью. 3 марта 1800 года он объявил об аннулировании проскрипционного списка эмигрантов, покинувших страну до 25 декабря. Этим он подтвердил свою приверженность общественному согласию, продемонстрировав в то же время уважение прав новых владельцев национального имущества. Благодаря этим и последовавшим за ними мерам к началу 1802 года во Францию возвратилось 40 процентов эмигрантов.

Последние террористы

Нерешительность, проявленная якобинскими генералами, и чистка рядов местной администрации позволили избежать гражданской войны. В распоряжении бывших «чрезвычайщиков» оставалось три варианта: провоцировать народные волнения, подстрекать армию или организовать покушение на Бонапарта. Париж мог подняться только на голодный бунт, следовательно, вероятность восстания в столице была исключена.

«Обстановка в Антуанском предместье, — говорилось в донесении от 16 мая 1800 года, — не вызывает опасений. Разумеется, злоумышленники постоянно пытаются внести смуту, однако подавляющее большинство населения, хотя и выражает недовольство безработицей и застоем в торговле, не намерено проявлять неповиновение и исполнено решимости не принимать в нем никакого участия».

В Париже якобинцы, не ограничиваясь традиционными кофейными диспутами, попытались взбаламутить войска, в большом количестве сосредоточенные в столице после 18 брюмера. Как, впрочем, и роялисты. Полицейские отчеты за первый квартал 1800 года проникнуты явным беспокойством, донося о призывах к неповиновению, о попытках натравить некоторые воинские части на консульскую гвардию, якобы лучше экипированную и более высоко оплачиваемую, о росте преступности, создающей обстановку нестабильности. К тому же в некоторых провинциальных городах вспыхивают бунты, вызванные перебоями со снабжением: в Тулузе, если верить сводке Фуше от 30 марта, выдержанной, впрочем, в довольно сдержанных тонах, бунтовщикам удалось добиться установления твердых цен. Беспорядки были отмечены также в Марселе и ряде других южных городов.

Правда, закон об отмене свободы печати, ударивший прежде всего по якобинцам, осложнил их пропагандистскую деятельность. До 17 января 1800 года ни одна из выходивших газет не цензурировалась. После вступления закона в силу были запрещены все парижские политические издания, за исключением тринадцати, да и то под угрозой немедленного ареста в случае невыполнения правительственных решений. «Газеты, — писал Фуше, — всегда были застрельщиками революций, они их возвещали, подготавливали, а затем делали неизбежными. Малое количество изданий легче контролировать и проще заставлять работать на упрочение конституционной власти». Розничная торговля была регламентирована. Вне контроля оказались лишь нелегальные памфлеты, которые тут же стали призывать к «уничтожению тирана». Сошлемся на опус Метжа «Турок и французский воин», приглашавший всех французов стать «тысячами Брутов». Приглашение было услышано и повлекло за собой множество покушений: от адской машины Шевалье до планов бывшего адъютанта генерала Анрио убить Бонапарта по дороге в Мальмезон. В дело вмешалась полиция: «заговор кинжалов», имевший целью сразить Первого Консула ударом стилета в его ложе в Опере 10 октября 1800 года, вероятно, планировался во время «кофейных пересудов», значение которых было впоследствии непомерно раздуто секретными службами. В итоге арестовали живописца Топино-Лебрена, секретаря Барера, римского скульптора Чераки и генерал-адъютанта Арена, брата того Бартоломео Арена, который 19 брюмера занес над Бонапартом кинжал в Совете пятисот. Стоит ли удивляться, что, когда 24 декабря 1800 года на улице Никез, по которой проезжала карета с Первым Консулом, направляющимся в Оперу, взорвалась адская машина, ответственность за это покушение была возложена на чрезвычайщиков? Тщетно доказывал Фуше, что якобинцы находились под слишком пристальным контролем, чтобы отважиться на столь рискованный шаг, — Бонапарт ничего не желал знать. Просто нашелся предлог очистить столицу от последних террористов, но так, чтобы не дать повод усомниться в доброй воле Первого Консула, убежденного в том, что это покушение — дело рук якобинцев. 14 нивоза IX года был принят «сенатус-консульт», вводящий режим «особого надзора» над проживающими «за пределами европейской территории республики» ста тридцатью «чрезвычайщиками». Некоторых депортированных обвинили как «участников сентембризад»[11], дабы ославить их в глазах общественности. Шевалье расстреляли. Арена, Чераки и Топино-Лебрена отправили на эшафот. Лемар совершил неудачное покушение на Бонапарта при переходе через Альпы во время второй итальянской кампании.

Итак, левая оппозиция была разгромлена. Никто не выступил в защиту якобинцев даже после того, как Фуше предъявил доказательства, что настоящими организаторами покушения на улице Никез были шуаны: Сен-Режан, Карбон и Лимолан. Первых двух арестовали и, облачив в красные рубахи отцеубийц, отправили на гильотину. Гайд де Невиль отверг обвинение в причастности к покушению и бежал. Впрочем, он не мог отрицать, что взрыв явился ответом роялистов на письмо, посланное Бонапартом 7 сентября Людовику XVIII, который 4 июня предпринял очередную попытку к сближению. В письме Бонапарта, в частности, говорилось: «Вы не должны желать возвращения во Францию, для этого вам пришлось бы перешагнуть через сто тысяч трупов». Из-за оплошности Сен-Режана и Карбона полиция раскрыла действовавшую в столице агентурную сеть графа д'Артуа. Немногим больше повезло конкурентам Гайда де Невиля: Преси, Имберу-Коломесу и Дандре, которые основали в Аугсбурге агентуру, связанную с Людовиком XVIII и действовавшую преимущественно на юге страны. Оставшись без английских субсидий Уикхама, они были арестованы прусскими властями по просьбе французского правительства на дороге из Аугсбурга в Байрейт. Изъятые у них документы переправили в Париж, где в 1802 году они были опубликованы по распоряжению Первого Консула.

Все, казалось, валилось из рук оппозиции. Брюмерианцам, страшившимся непредсказуемых последствий итальянской кампании, показалось, что в случае гибели или поражения Бонапарта, отправившегося 6 мая 1800 года на полуостров, они найдут ему замену. Реальными претендентами на пост Первого Консула считались Моро, Лафайет и Бернадот, а также триумвират, состоявший из Талейрана, Фуше и сенатора Клемана де Ри. Ложное известие о поражении французов при Маренго подвигло некоторых из них на опрометчивые шаги, позволившие Бонапарту принять по возвращении необходимые меры. «Правительственный кризис» сыграл ему на руку, позволив внушить общественности мысль, что Первый Консул — не заложник политических группировок, состоящих из брюмерианцев и экстермидорианцев, не пользующихся, в сущности, никакой популярностью в стране. Бонапарт мог поставить себя над заговорщиками и предстать миротворцем французов.

Религиозное умиротворение

Политическое примирение было бы невозможно без разрешения религиозных конфликтов. Трон и алтарь составляли при старом режиме единое целое. Вот почему члены Учредительного собрания решили, что с помощью Гражданской конституции духовенства им удастся реформировать одновременно и церковь, и государство. А поскольку церкви всегда казалось, что ее интересы совпадают с интересами монархии, революционеры стали проводить малопопулярную политику искоренения христианства. Увы, термидорианцы слишком поздно додумались до отделения церкви от государства, обернувшегося к тому же настоящей катастрофой для конституционного духовенства, полностью лишившегося как официальной поддержки, так и государственных субсидий. И вот результат: сильно поредевший клир разделился на конституционалистов и оппозиционеров, храмы конфисковывались и распродавались (Мишле вспоминает, что родился в церкви Непорочных Дев Сен-Шомон на улице Сен-Дени, в которой его отец разместил типографию), в Париже и провинции ослабла вера. Положение французской церкви должно было выглядеть безнадежным в условиях, когда обездоленный Пий VI доживал в плену у Директории свои последние дни. Казалось, что настал Апокалипсис, что близится конец света. И все же церковной элите удалось выжить, массы сохранили приверженность внешним формам религиозности (колокольный перезвон, песнопения и латынь), которых не смогли подменить ни теофилантропия[12], ни богослужение на десятый день декады. Результаты борьбы за искоренение христианства, довольно ощутимые в городской среде, оказались ничтожными в деревне. Из всего спектра антиклерикальных свобод крестьянин воспринял лишь то, что его устраивало: смягчение некоторых «табу» в половой сфере и отмену церковной десятины. Вот почему новая власть не могла игнорировать религиозную проблему, от решения которой зависела ее дальнейшая судьба.

Католики, во всяком случае в Париже, без энтузиазма встретили государственный переворот, явно не суливший ощутимых перемен в религиозной политике, поскольку у власти остались все те же члены Конвента и идеологи. Гадали о намерениях Первого Консула, но вполне вероятно, что и сам Бонапарт не имел никакой определенной программы в отношении церкви, кроме понимания того, что эта проблема требует безотлагательного решения.

Перед ним открывались два пути: пустить дело возрождения религии на самотек, освятив тем самым факт отделения церкви от государства, или, заключив соглашение с главой христианского мира, положить конец конфликту, увенчав себя лаврами миротворца. Если часть идеологов готова была оказать предпочтение первому варианту, темперамент и расчет решительно склоняли Бонапарта ко второму. Трудности, связанные с решением вопроса о границах влияния папы на французскую церковь, о возвращении церкви ее имущества, о возрождении духовно-монашеских орденов, не могли отпасть сами собой. Первому Консулу было тем более важно начать переговоры с папой, что они позволили бы ему не только отвратить верующих католиков от Бурбонов, но и упрочить авторитет новой власти. В своем отчете о Конкордате Порталис замечательно емко выразил умонастроение Первого Консула: «Интересы правопорядка и общественного спокойствия не допускают того, чтобы решение вопроса о религиозных институтах было передано на усмотрение церкви». Религия могла стать эффективным сдерживающим началом. Не стремился ли Бонапарт, наряду с достижением миротворческих целей, подчинить себе галликанскую церковь? Скорее всего не вера, а трезвый политический расчет руководил Первым Консулом. Впрочем, здесь не место поднимать вопрос о религиозных взглядах Бонапарта.

Первые же политические шаги, предпринятые консулами, свидетельствовали о намерении правительства положить конец гонениям на церковь. Постановлением от 28 декабря 1799 года неотчужденные храмы передавались в распоряжение «гражданам коммун, во владении которых они находились до первого дня января II года». Они могли быть открыты для верующих постоянно, кроме последнего дня декады. Это постановление совпало с Днем года. «У дверей храмов наблюдалось большое скопление народа, — читаем в одном полицейском донесении. — Закрытые прежде церкви вновь распахнули свои двери на радость толпы, состоящей из представителей обоего пола. Люди пожимали друг другу руки и целовались». То было время, когда еще не возбранялось интересоваться истинными намерениями Первого Консула. Перед вторым итальянским походом Бонапарт поделился ими с Талейраном: «сговориться с новым папой» Пием VII, избранным неутомимым конклавом 14 марта 1800 года.

Переговоры с Римом

Победа при Маренго, упрочив власть Бонапарта, позволила ему приподнять завесу над своими замыслами. 18 июня, отдав распоряжение о проведении торжественного богослужения в миланском соборе, не столько для того, чтобы, как писал «Бюллетень резервной армии», «произвести впечатление на народы Италии», сколько в расчете на французскую общественность. 25 июня он сообщил в Верчелли кардиналу Мартиниану о своем намерении начать переговоры с папой. Эта новость немедленно достигла Рима. Пий VII, не заблуждаясь относительно ожидавших его трудностей, в целом поддержал идею переговоров.

Монсеньор Спина, архиепископ Коринфский, был приглашен Бонапартом в Париж. Заручившись согласием Курии, 5 ноября он прибыл в столицу. Только здесь узнал он имя своего будущего визави — бывшего генерального комиссара армий в Вандее Бернье, которому Бонапарт поручил вести переговоры под наблюдением Талейрана. Последний не мог принять в них непосредственного участия, так как, проголосовав в свое время за принятие Гражданской конституции духовенства, лишился духовного сана. В том же положении оказался и лидер конституционалистов Грегуар, всегда настойчиво призывавший не доверять коварной дипломатии Ватикана. В отличие от них у Бернье было более солидное прошлое, а также достоинства прирожденного дипломата, которые очень ему пригодились: начавшиеся в ноябре переговоры затянулись на несколько месяцев. Бернье сумел проявить терпение. Ему удалось обеспечить политическое примирение в Вандее и положить конец религиозным конфликтам. Больше чем все генералы, вместе взятые, он способствовал росту престижа Бонапарта. Очень скоро переговоры уперлись в вопрос об отставке епископов. С «конституционными» епископами все было просто, куда сложнее обстояло дело со старыми кадрами священнослужителей, которым папа предложил снять с себя духовный сан. Вправе ли был Пий VII требовать этой жертвы от тех, кто, несмотря на преследования, пытался сохранить верность папскому престолу? Второе осложнение: Рим выражал пожелание, чтобы католицизм был объявлен государственной или, по крайней мере, «главенствующей религией». Между тем французская сторона не могла не считаться с общественным мнением, которое не потерпело бы столь откровенного возврата к прошлому. И последнее: вопрос о церковных владениях, распроданных во время революции под видом национального имущества. Папа соглашался не требовать их возврата, однако предстояло оговорить форму возмещения ущерба. Общей сумме компенсации Бонапарт предпочел вариант, при котором государство брало бы на себя материальную заботу о духовенстве, переведя священнослужителей на оклады. Это был ловкий маневр, обеспечивавший превращение епископов и кюре в «функционеров».

Конкордат

Первая редакция документа, подготовленного к началу ноября 1800 года, не прошла из-за происков Талейрана, который нашел, что он ущемляет интересы как состоящих в браке епис-копов, так и его собственные. Вторая редакция была отвергнута после взрыва адской машины. Фуше, арестовав действительных виновников — агентов роялизма, — спровоцировал ужесточение позиции Первого Консула на заключительном этапе переговоров. Бонапарт нервничал: Конкордат был необходим ему для того, чтобы упрочить свою популярность и отвратить католиков от роялизма, у которого по-прежнему оставалось еще немало сторонников. Медлительность Ватикана выводила его из себя. Под угрозой военной оккупации Рима в Париж отправился государственный секретарь Пия VII Консалви. Будучи человеком большего масштаба, чем Спина, он переиграл Талейрана. Однако заключительному этапу переговоров суждено было стать драматическим. После трехдневного обсуждения соглашения, редактировавшегося бесчисленное множество раз, был наконец-то намечен день его официального подписания: 13 июля 1801 года. Собираясь уже поставить свою подпись, Консалви (предупрежденный Бернье) вдруг обнаружил, что поданный ему текст не соответствует предварительно согласованному варианту. Последовали выражения протеста, угрозы разорвать отношения, требования выработать новый Конкордат и, наконец, ярость Бонапарта, швырнувшего документ в камин и тут же продиктовавшего девятый (!) вариант, который он безо всякой правки попытался навязать участникам переговоров. Однако Консалви был неумолим. Здесь уместно обратить внимание на реакцию Бонапарта: он не пошел напролом. После принятия компромиссного решения в полночь 15 июля «Соглашение между Его Святейшеством Пием VII и французским правительством» было наконец подписано. В преамбуле правительство отмечало, что римско-католическую религию исповедует подавляющее большинство французов. Принципы реорганизации французской церкви оговаривались в следующих основных статьях: папский престол совместно с французским правительством пересмотрит административное деление на диоцезы. Первый Консул назначает епископов, которым папа доверяет каноническую инвеституру. Епископы и кюре приносят правительству присягу на верность, за это государство выплачивает им жалованье, а церкви получают право пользоваться доходами от своего имущества.

Верующие вздохнули с облегчением. Вскоре, 15 августа 1801 года, Пий VII подписал договор. В немногословном послании он предлагал легитимным епископам сложить с себя священнический сан. Большинство из них так и поступило. Несколько епископов основали на западе страны, в пику Конкордату, малую роялистскую и схизматическую церковь, однако влияние ее на паству было незначительным.

Вскоре Рим направил в столицу своего легата — кардинала Капрара. Со своей стороны, Бонапарт сменил в Вечном городе посла Како на более авторитетного представителя — кардинала Феша, архиепископа Лионского, своего дядю.

Быстро определили новые епархии, во главе которых назначили новых епископов: двенадцать бывших конституционалистов (в числе которых был и Ле Коз), шестнадцать оппозиционеров (в частности, Шампьон де Сисе) и тридцать два вновь призванных (среди них был и Бернье, который хотел стать архиепископом Парижа, но, получив всего лишь должность коадъютора, вынужден был довольствоваться диоцезом Орлеана).

Были и недовольные. В римской курии их было не так много, как во французских законодательных собраниях. Государственный совет встретил Конкордат молчаливым неодобрением. В Трибунате текст соглашения подвергся откровенно ироничной оценке. Во главе Законодательного корпуса находился атеист, а сенат кооптировал своим председателем Грегу-ара, бывшего епископа-конституционалиста, который резко раскритиковал соглашение. Армия также не скрывала своей враждебности.

Бонапарт воспользовался этой, в общем-то ручной, оппозицией, чтобы поручить новому министру культов Порталису отредактировать, не согласовывая их с папой, основополагающие статьи документа. Эта редакция существенно изменила самый дух Конкордата. Отныне Рим лишался права издавать буллы. Запрещалось созывать соборы и посылать легатов без одобрения правительства. Во всех семинариях вводилось обязательное преподавание декларации галликанской церкви 1682 года. Всем церковнослужителям предписывалось ходить в облачении французских священников, а в храмах пользоваться единым катехизисом. Желая подчеркнуть, что католицизм не является более государственной религией, министр внутренних дел Шапталь включил в свод правил протестантского богослужения пункт, согласно которому как пасторы, так и кюре переводились на государственные оклады.

Результаты Конкордата

18 апреля 1802 года в праздник Пасхи многочисленной религиозной манифестацией во вновь открытом для богослужений соборе Парижской Богоматери было торжественно отмечено возвращение к «свободе вероисповедания». По окончании службы генерал Дельмас, ярый республиканец, будто бы проворчал: «Ну и капуцинада! Какая насмешка над ста тысячами погибших ради того, чтобы покончить со всем этим». Несправедливый упрек. Не считая эпохи террора, когда в глазах общества католицизм и монархия составляли одно целое, Революция не была враждебна церкви. Гражданская конституция духовенства оказалась несчастьем куда большим, чем спланированный заговор против христианства. Народное воодушевление, вызванное окончанием гражданской войны, смело оставшиеся запреты и превратило своевременно опубликованный Шатобрианом «Дух христианства» в бестселлер.

Словом, Первому Консулу удалось достичь двух целей: восстановить религиозный мир и подчинить церковь государству. Что касается первого пункта, то Людовик XVIII сразу понял, какую опасность представляла для него утрата опоры в лице католицизма. Узнав о начале переговоров, он тут же направил верительные грамоты Мори, представлявшему его интересы перед папским престолом, чтобы не допустить какого бы то ни было соглашения между папством и «чудовищным правительством, которое вот уже десять лет ввергает Францию в скорбь». Однако Пий VII отослал Мори назад в его диоцез на Монтефиасконе. Роялисты в резких выражениях давали выход своей ярости в связи с подписанием Конкордата. Жозеф де Местр писал: «Я от всего сердца желаю папе такой же смерти (и по той же причине), какую я пожелал бы своему отцу, если бы завтра ему случилось запятнать меня позором». Слабость роялистской оппозиции 1803–1809 годов в какой-то мере объясняется умиротворением религиозного конфликта.

Впрочем, победа, одержанная Бонапартом над Римом, оказалась недолговечной. Он хотел вывести духовенство из подчинения папскому престолу и поставить его в зависимость от государства. Но был ли у галликанской церкви, имевшей право на существование в условиях христианской монархии, хоть какой-то шанс выжить в атеистической республике? С чего бы это стала она отдавать предпочтение не папскому престолу — центру всемирного христианства, — а главе государства, который цинично заявлял, что видит в ней лишь свою социально-политическую опору? Дювуазен, епископ Нантский, друг Фуше и один из наиболее преданных сторонников Империи, в таких словах выразит отчаяние, охватившее епископов в пору конфликта между духовенством и Империей. «Я умоляю императора, — диктовал он в 1813 году за несколько часов до своей смерти, — вернуть свободу Святому Отцу. Его неволя омрачает последние мгновения моей жизни».

К миру на континенте

Консульство застало Францию в состоянии войны со второй коалицией, в которую входили Австрия, Россия и Англия. Хотя в сентябре 1799 года и удалось не допустить иноземного вторжения, необходимость заключения мира стояла по-прежнему остро. Разве не воевала страна со всей Европой более семи лет? Бонапарт в полной мере смог ощутить рост своей популярности после подписания Кампоформийского мирного договора.

Придя к власти, он обратился к Англии и Австрии с мирными предложениями, однако ни премьер-министр Питт, ни канцлер Тугут не пожелали начать переговоры. Ответ Англии прозвучал оскорбительно. «Разве якобинство Робеспьера, Триумвирата и пяти директоров хоть в чем-то изменилось, сконцентрировавшись в человеке, воспитанном этой средой?» — возгласил Уильям Питт. Впрочем, Бонапарт и не рассчитывал на положительный отклик; этот политический демарш обеспечил ему поддержку общественности. «Монитор» парировал наскоки английской прессы анонимными статьями, надиктованными, без сомнения, самим Первым Консулом: «Подвергать оппонента оскорблениям — очень древний обычай. Нельзя не признать, что в этом деле англичане оставили нас далеко позади».

Перед Бонапартом открывались две возможности разделаться со своим ближайшим противником — Австрией: заключить союз с Турцией, на манер Франциска I, или с Пруссией в духе Людовика XV. Дескорш де Сент-Круа, посланный в Константинополь для урегулирования с султаном вопроса об оккупации Египта, полагал, что его миссия будет полностью выполнена, если ему удастся договориться о выводе французских войск из Эль-Ариша. Что же касается прусского короля, то Первый Консул направил к нему с дипломатическим поручением верного Дюрока. Дюроку был оказан благосклонный прием: Берлин не возражал против такого сближения, в результате которого Пруссия могла бы рассчитывать на приращение своей территории за счет Германии. И все же Га-угвиц ограничился лишь пространными рассуждениями.

Когда же Бонапарту стало известно, что, после того как англичане нарушили соглашение о капитуляции французских войск из Эль-Ариша, Клебер одержал победу над турками в Гелиополисе, его намерения резко изменились. Вновь охваченный давней восточной грезой, желая удержать завоевания египетского похода, он принял решение впредь не обсуждать, а диктовать условия мира.

Вторая Итальянская кампания

Осажденный в Генуе Массена оказывал австрийцам героическое сопротивление. Сюше сдерживал натиск противника в долине реки Вар. Намереваясь положить конец атакам австрийской армии, Бонапарт решил предпринять наступление на два фронта. Моро, поставленному во главе стотысячной армии, было поручено действовать вдали от Апеннинского полуострова, в Баварии, отвлекая на себя силы генерала Крея. Италию Первый Консул взял на себя. Смелый маневр — переход через Большой Сен-Бернарский перевал, который французская пропаганда приравняла к подвигу Ганнибала, позволил ему, правда, с невероятными усилиями, из-за отсутствия необходимого снаряжения и опыта преодоления горных перевалов большими войсковыми соединениями, обойти австрийцев с тыла. При выходе из ущелья столкновение с фортом Бар, обороняемым капитаном Бернкопфом, могло обернуться для экспедиции катастрофой. Пришлось обходить его высящимися над обрывом тропами, по которым можно было протащить лишь незначительную часть и без того уже изрядно пострадавшей артиллерии. Бонапарт вторгся в Италию почти с таким же малым количеством вооружения, какое было у него в 1796 году.

Цель всех этих усилий состояла в том, чтобы, атаковав с тыла австрийцев, главные силы которых были сосредоточены в Генуе и Ницце, перерезать коммуникации, связывающие их с тылом. Вот почему, вместо того чтобы поспешить на выручку к Массена, в Геную, Бонапарт устремился по дороге в Милан, куда и вступил 2 июня 1800 года. В тот же день через Сен-Готардский перевал подоспело подкрепление из Германии. Австрийцы оказались в ловушке, и Мелас поступил так, как этого и ждал от него Бонапарт: он двинулся к Милану для восстановления прерванных коммуникаций. Однако превосходно задуманный план провалился из-за неожиданной потери Генуи. Теперь армия Меласа имела мощный плацдарм, благодаря которому английский флот мог беспрепятственно снабжать ее боеприпасами и продовольствием. В этой ситуации уже нельзя было ждать, когда противник предпримет прорыв в угодном Бонапарту направлении. Следовало как можно скорее идти наперерез Меласу, чтобы не дать ему войти в Геную. Однако настичь неприятеля оказалось нелегко. 9 июня Ланн, посланный во главе авангарда, столкнулся с австрийцами у Монтебелло, но вскоре опять потерял их. Бонапарту пришлось рассредоточить силы на два больших отряда, направив один, под командованием Дезе, к Генуе, а другой — на север, к истоку По. Опасный маневр. Вторично Наполеон прибегнет к нему в битве при Ватерлоо, когда в решающий момент корпус Груши опоздает к месту сражения. 14 июня Мелас, сосредоточив силы на бормидском направлении, атаковал значительно поредевшую в результате дробления на поисковые отряды армию Бонапарта. Если бы эти отряды не подоспели вовремя, судьба развернувшегося при Маренго сражения была бы решена в пользу обладавших подавляющим численным превосходством австрийцев.

В три часа дня, после отчаянного сопротивления, войска Бонапарта начали отходить. Мелас уже решил, что сражение выиграно, когда около пяти часов вечера под грохот орудийной канонады в бой вступил головной отряд Буде из дивизии генерала Дезе. Это явилось для австрийцев полной неожиданностью, ведь они были уверены, что сражение уже завершилось. К десяти часам вечера войска Меласа были отброшены за реку Бормида. Поражение обернулось победой. Ею французы были обязаны вовремя подоспевшему Дезе, вскоре сраженному пулей, а не полководческому гению Бонапарта. Здесь следует заметить, что многочисленные трактовки, которые Наполеон давал этой битве, начиная со сводки, отправленной из Итальянской армии, и кончая надиктованными на Святой Елене мемуарами, представляли собою весьма произвольную интерпретацию этого сражения, в котором роль Дезе оказалась приуменьшенной, а заслуги Первого Консула — преувеличенными.

Люневильский договор

Победа при Маренго, превознесенная пропагандой, еще больше укрепила авторитет Бонапарта. Однако пункты подписанного Меласом в Алессандрии договора, предусматривавшего эвакуацию австрийцев из Пьемонта, Ломбардии и Лигурии, не означали прекращения войны. Вена по-прежнему надеялась на победу в Германии. Однако ряд поражений, которые Крей потерпел в Баварии от Моро, сделали эту надежду иллюзорной. Австрии пришлось пойти на переговоры. Для встречи с Жозефом Бонапартом в Люневиль прибыл новый канцлер Кобенцль, однако переговоры зашли в тупик из-за того, что соглашение с Англией о субсидиях не позволяло Австрии заключать сепаратные договоры до февраля 1801 года. «Было очевидно, — писал Жозеф, — что на каждый свой шаг к разумному миру венский двор отваживается лишь под давлением нависшей над ним угрозы, так что нам следует рассчитывать только на силу нашего оружия».

Выведенный из терпения Первый Консул возобновил войну. Пока Итальянская армия под командованием Брюна двигалась к Ломбардии, на германском фронте Моро, окружив в Гогенлинденском лесу эрцгерцога Иоганна, уничтожил 3 декабря 1800 года главные силы австрийцев, открыв французам дорогу на Вену. Бонапарт не простит этой блистательной победы своему сопернику. В результате успехов, одержанных Дюпоном в Пеццоло, Макдональдом — в Альпах и Мюратом — над Неаполитанским королевством, Италия почти полностью перешла в руки французов.

Словом, австрийцев вынудили принять условия Бонапарта. Люневильский договор, подписанный 9 февраля 1801 года, закрепил оговоренные Кампоформийским договором территориальные аннексии в Италии, Бельгии и на Рейне. Из всех своих итальянских владений Австрия сохранила лишь Венецию. Она признала образование Батавской, Гельветической и Цизальпинской республик. Последняя, в частности, расширила свои владения за счет Моденского герцогства и Легацо. Между строк договора прочитывались две преследуемые Бонапартом цели: Италия и Рейн. Признание Веной Цизальпинской республики упрочивало французское влияние в Северной Италии. Эрцгерцог Фердинанд, уступив Тоскану инфанте испанской, жене герцога Пармского, подтвердил распространение этого влияния за пределы Цизальпинской республики. Что касается Германии, то Австрии пришлось согласиться на границу по Рейну между Францией и Империей. Ей не удалось также воспрепятствовать вмешательству Франции в вопросы, касающиеся возмещения убытков лишенным своих владений левобережным князьям.

Амьенский мир

Оставались еще Англия и Россия. У Бонапарта имелись основания многого ожидать от России. В самом деле, Павел I был от него в восхищении, а при уставшем от требовательных эмигрантов русском дворе образовалась своего рода партия франкофилов. Желая упрочить наметившиеся благоприятные тенденции, Бонапарт отпустил домой семь тысяч русских солдат, взятых в плен в Швейцарии, а 21 декабря 1800 года направил царю письмо, в котором предложил заключить союз между «двумя могущественнейшими мировыми державами». В нем, в частности, шла речь о таком разделе Турецкой империи, при котором Константинополь отходил бы к России, а Египет — к Франции. Правда, этот вариант не устраивал Англию, покровительствовавшую султану для того, чтобы обезопасить подступы к Индии. Уже Россия стала отдаляться от Англии, уже в декабре 1800 года образовалась Лига нейтральных государств (Швеция, Дания и Пруссия), блокировавшая главные пути британской торговле, когда в марте 1801 года подкупленные партией англофилов офицеры задушили царя в его спальне. Бомбардировка 2 апреля Копенгагена, предпринятая английской эскадрой, ускорила распад Лиги нейтральных государств. Новый царь, Александр I, едва взойдя на престол, повел дело к сближению с Англией.

Париж с прискорбием воспринял весть о смерти русского императора. «Павел I умер в ночь с 24-го на 25 марта, — сообщала «Монитор». — 31 марта английская эскадра прошла через Эресуннский пролив. Когда-нибудь история приподнимет завесу над возможной связью между этими событиями». И все же Бонапарт не отказался от демаршей в отношениях с Россией, направив в апреле 1801 года Дюрока в Санкт-Петербург.

Он прекрасно понимал, что не справится с Англией, не добившись превосходства на море, и делал все, чтобы преуспеть в этом. 1 октября в Сент-Ильдефонсе было подписано секретное соглашение с Испанией. В обмен на данное в Люневиле обещание подарить герцогу Пармскому итальянское королевство Бонапарт получил Луизиану, которая могла бы стать опорным пунктом на случай войны с Англией, и шесть военных кораблей. Аранхуэсский договор, подписанный 21 марта 1801 года, подтвердил ключевые пункты соглашения, оговоренные в Сент-Ильдефонсе. На основании Флорентийского договора 29 марта неаполитанский король уступал Франции остров Эльба и закрывал свои порты для английских кораблей. Были подписаны также договоры с Алжиром, Тунисом и Триполи. Договор, заключенный 3 октября 1800 года в Монтфонтене, восстанавливал между Францией и Соединенными Штатами «прочный, нерушимый и всеобъемлющий мир», основанный на признании основополагающих принципов морского права.

Все это грозило Англии серьезными осложнениями. Разумеется, война дала ей очень много: французские и голландские колонии, Мальту, захваченную ею в сентябре 1800 года, выгодную контрабандную торговлю с испанскими колониями в Америке, усиление влияния в Индии, отпадение от Франции Египта, ставшее неизбежным после убийства Клебера (14 июня 1800 года), которого сменил недалекий Мену, подписавший в августе 1801 года капитуляцию.

Однако явный рост престижа Франции, возраставшие в английском обществе симпатии, приведшие к возникновению среди элиты партии франкофилов, беспокоили Англию. К тому же экономика этого островного государства начала испытывать негативные последствия кризиса, явившегося результатом инфляции и недорода 1799 и 1800 годов. Армии приходилось подавлять вызванные ростом цен народные волнения. Нерешенность ирландской проблемы, а также безумие короля лишь осложняли положение. В начале февраля Питта сменил Аддингтон. Возглавивший внешнеполитическое ведомство лорд Хауксбери предложил Парижу начать мирные переговоры. В ответ Бонапарт направил в Лондон баденца Луи Отто. Переговоры едва не провалились, споткнувшись о египетскую проблему. В результате, по предварительному соглашению (1 октября 1801 года), было решено, что Египет отойдет Турции, а Мальта возвратится к своим прежним хозяевам — рыцарям ордена Святого Иоанна. Вопрос об эвакуации англичан ставился в зависимость от ухода французов из всех неаполитанских портов. Англия оставляла за собой свои колонии за исключением островов Тринидад и Цейлон.

Подписание предварительного соглашения было с энтузиазмом встречено британской общественностью, уставшей от войны и растерявшейся перед угрозой растущей нищеты: 15 процентов англичан оказались за чертой бедности. Раздавались даже голоса, выражавшие сожаление в связи с отсутствием торгового договора. Франция была признательна Первому Консулу за то, что он сдержал данное в Брюмере обещание положить конец конфликту.

Дело дошло наконец до выработки итогового документа, подписанного 27 марта 1802 года в Амьене Жозефом Бонапартом и Корнуоллом. Перед этим 8 октября 1801 года был заключен мирный договор с Россией, а 9 октября — с Турцией.

Опустошаемая на протяжении десяти лет войной Европа обрела наконец мир. Впрочем, на деле речь шла скорее о передышке. Наполеон отнюдь не склонен был отрекаться от своей восточной грезы, да и Англия не собиралась мириться с гегемонией Франции на континенте. Ссылаясь на Берка, которому в 1790 году на месте нашей родины виделась бескрайняя пустыня, Шеридан воскликнул в палате общин: «Взгляните на эту карту, на ней повсюду Франция».

И все же Амьенский мир получил всеобщее одобрение: «Рабочие говорят о мире и о Первом Консуле с неподдельным энтузиазмом. Их вера в правительство не знает границ. Иначе — в светских кругах, где это счастливое событие почти не обсуждается. Похоже, там оно, напротив, вызывает скорее разочарование. Поговаривают, не без иронии, что народу мнится, будто на него снизойдет манна небесная, и удивляются удаче, которая неизменно сопутствует всем начинаниям Первого Консула».

В провинции и особенно в портовых городах, пострадавших из-за войны на море, новость была воспринята с большей радостью, чем в Париже. В Бордо дома будто бы даже были иллюминированы. По сообщениям префектов, юг, за исключением средиземноморского побережья, проявил большую сдержанность, чем север. Так или иначе, но благодаря прекращению военных действий престиж Бонапарта значительно вырос. После Кампоформио и Люневиля — Амьен. Бонапарт представал миротворцем. До образа корсиканского людоеда было еще далеко.

Преодоление экономического кризиса

В 1801 году еще можно было сомневаться в прочности режима. Да, якобинцы и роялисты потерпели серьезное поражение. Весть о победе при Маренго уничтожила в зародыше заговоры, которые плели некоторые неуверенные в завтрашнем дне брюмерианцы. Армия, несмотря на происки кучки генералов, сохраняла спокойствие. Парижские предместья, по заверениям Фуше, не вызывали опасений. И все же стоило какому-нибудь уличному восстанию объединить оппозиционные силы, и оно смело бы консульское правительство. Больше всего на свете Бонапарт боялся голодного бунта. Ни Людовик XVI, ни монтаньяры так и не смогли найти от него действенного средства. Насилие? «Солдаты не любят стрелять в женщин, которые кричат у хлебных лавок с детьми на руках», — заметил Наполеон в одном из писем. Урожай 1799 года оказался скудным, и цена на мешок муки резко подскочила. Однако в июне все возвратилось на круги своя. Известие об очередной победе (при Маренго) совпало со снижением цен на хлеб. От прошлогодней дороговизны остались лишь воспоминания.

Однако к весне 1801 года хлеб вновь вздорожал по всей территории Франции. К концу года его цена достигла в столице 18 су за 4 фунта, что было рабочим явно не по карману. Жители парижских окраин, где хлеб стоил еще дороже, ездили за покупками в город, что способствовало углублению продовольственного кризиса. С четырех утра у булочных выстраивались огромные очереди. На улице Сент-Оноре нападению подвергся обоз с продовольствием. В провинции грабежи стали реальностью повседневной жизни. В Марселе, Лилле и Амьене магазины охранялись армейскими подразделениями. На перекрестках и на рынках появлялись велеречивые ораторы, возлагавшие ответственность за сложившееся положение на правительство. В воздухе запахло грозой, когда к голоду добавилось общее обострение экономической ситуации, выразившееся в росте безработицы в Лионе, Руане и Седане. В докладах префектов говорилось о неустойчивости в настроениях масс. Казалось, возвращаются худшие времена террора. Общественное сознание воспринимало свертывание торговли между Францией и Англией как результат не только спада производства, но и страха перед тотальной нищетой. Надо было принимать срочные меры.

После непродолжительного колебания Бонапарт вызвал к себе 27 ноября министров полиции и внутренних дел, четырех государственных советников: Крете, Дефермона, Редерера и Реаля, а также префекта полиции Дюбуа. Прессе велено было хранить молчание. «Голод — это такая тема, на которую никому не дано говорить с народом безнаказанно», — напомнил Шапталь. Постановлением от 30 ноября пяти банкирам поручалось доставлять в Париж от сорока пяти до пятидесяти пяти тысяч центнеров зерна ежемесячно. Вскоре их сменила компания, основанная финансистами Увраром и Ванлербергом.

«Бонапарт, — вспоминает в своих мемуарах Уврар, — знал, что голод нередко влечет за собой волнения и бунты. Опасные для старых правительств, они во сто крат опаснее для новой власти. Он чувствовал, что теряет популярность, видел, что его авторитет погибнет, если он не пресечет голодные бунты, но понимал также, что скомпрометирует себя, если прибегнет к силе. Ему необходимо было любой ценой выйти из тупика. Вот почему он с такой готовностью согласился на наши предложения!»

Уврар и Ванлерберг предложили за два процента комиссионных закупить в английских и голландских портах весь уже доставленный туда груз пшеницы и переправить его в Гавр. «Результаты не заставили себя ждать, успех оказался таким очевидным, поступления в порты Гавра и Руана такими значительными, что менее чем за три недели все опасения рассеялись. Этого оказалось более чем достаточно, чтобы ликвидировать нависший над страной голод!» О важности достигнутого при этом психологического эффекта свидетельствует одно из донесений префекта полиции: «Эти поставки благоприятно сказываются на обстановке, способствуют снижению цен на зерно и муку и явно успокаивают иные горячие головы». Цену на хлеб удалось удержать ниже критической отметки в 18 су и нормализовать хлебную торговлю. Париж избежал голода.

В столице возобновились общественные работы, бедняков кормили благотворительным супом, помогая рабочему люду пережить зиму. Некоторым испытывавшим финансовые трудности мануфактурам Парижа, Лиона и Амьена были выделены беспроцентные кредиты. «В нынешних условиях Банк ведет себя слишком осмотрительно, — писал Бонапарт одному из его управляющих, Перрего. — Он мог бы приносить больше пользы». Первый Консул поощрял деятельность Коммерческой дисконтной кассы, контролировал другие финансовые учреждения (Коммерческий банк, Территориальный банк, Кассу Лафаржа, Общество наличного расчета), восполняя их наличность посредством акционерных обществ.

К концу 1802 года кризис пошел на убыль. Похоже, Бонапарту удалось то, что оказалось не под силу Людовику XVI и Революции. Правда, не было принято никаких мер для преодоления некоторого спада производства. Впрочем, речь шла не столько о действительном товарном дефиците, сколько о панике. История сохранила воспоминание лишь о победе Первого Консула над голодом и безработицей. В глазах общественности эта победа была куда важнее победы при Маренго, а ее психологический эффект мог сравниться разве что с заключением Амьенского мира.

Глава IV. КОРОНОВАННЫЙ ВАШИНГТОН

«После Маренго, — пишет Тибодо, — уже ни о чем не говорили, кроме как о наследственных и династических правах, о необходимости сильного правительства, об ослаблении влияния других государственных учреждений, прежде всего — Трибуната, а также о том, что настало наконец время консолидации общества. Министр внутренних дел Люсьен Бонапарт был одним из наиболее убежденных проводников этих идей, Редерер укреплял их силою своего философского ума, а Та-лейран — единодушной поддержкой кабинета министров».

Общественность выступала за усиление властных полномочий Первого Консула. Что скрывалось за всем этим? Поиски оптимального варианта или угодничество? Бонапарт хранил молчание. Люсьен чуть было не испортил дело, опубликовав в октябре 1800 года «Параллель между Цезарем, Кромвелем, Монком и Бонапартом». Брат подверг его опале и отправил послом в Мадрид, назначив министром внутренних дел Шап-таля. И все же, поддерживаемая людьми из окружения Бонапарта, подкрепляемая посулами, данными в свое время брюмерианцам, идея упрочения консульской власти пускала все более глубокие корни. В 1802 году она приняла очертания пожизненного консульства, а через два года — Империи.

«Надо, — говорил Бонапарт Тибодо, — чтобы формы правления в соседних государствах приблизились к нашей или чтобы наши политические институты пришли в относительное соответствие с теми, которые сложились у них. Между старыми монархиями и новой Республикой существует дух противоборства. В этом — причина всех наших европейских раздоров».

Так, во имя прочного мира, была обоснована необходимость возрождения монархии. Выражение «формы» употреблено Бонапартом не случайно. Завоевания Революции должны были остаться в неприкосновенности, но имело смысл подумать об изменении внешнего облика исполнительной власти, о придании ей видимости соответствия той, что существовала в других европейских государствах. Вся эта кампания была организована как выражение признательности Первому Консулу за успехи, достигнутые им за два года в области внутренней и внешней политики. Однако это надо было провести через голову «политического класса», всегда готового воззвать к народу. Процедура выборов VIII года проходила еще в соответствии с революционными принципами. Выборы X и XII годов вылились уже в настоящий плебисцит.

Политическая оппозиция

Брюмерианцы, и в особенности идеологи, проявляли беспокойство: Бонапарт становился значительной фигурой. Призрак диктатуры, ничего общего не имеющей с коллегиальным правлением, тем более пугал их, что Сиейес был отстранен от власти. Следуя рекомендациям Бенжамена Констана, он ввел в законодательные собрания своих сторонников, чтобы воздвигнуть перед амбициями Первого Консула заслон в виде законодательной власти, и трибуны сразу же заявили о своей нелояльности. В январе 1800 года на первой сессии они избрали председателем Дону, члена Института. Подразумевая Пале-Рояль, место проведения заседаний, Дюверье заявил: «Если кто-либо осмелится заговорить здесь о двухнедельном кумире, мы напомним всем, что эти стены были свидетелями падения полуторатысячелетнего кумира»[13]. Ропотом неодобрения было встречено выступление Риуфа, сравнившего Бонапарта с Ганнибалом. Оппозиция задавала тон в Законодательном собрании под председательством Грегуара. И все же не стоит преувеличивать его оппозиционность. Законы о налогах X года, о префектурах, о реорганизации судебной системы прошли с первой подачи.

В ноябре 1800 года начала работу вторая сессия. Возглавляемая Ганиелем, Малларме, Андрие и Констаном, вдохновляемым госпожой де Сталь, оппозиция в Трибунате возобновила деятельность с еще большим рвением. Отклоняются проекты законов о государственных архивах и о процедуре вынесения приговоров по уголовным делам. Это приводит Бонапарта в ярость. 5 декабря он обрушивается в Государственном совете на «голубые ленточки 1793 года, самолюбию которых, похоже, не дают покоя слишком яркие воспоминания». «Результатом всего этого, — продолжает он, — будет то, что они не позволят нам выработать нужное количество законов, разрешат принять лишь самые необходимые, вроде закона о бюджете, и заставят этим ограничиться». Предупреждение осталось без внимания. Борьба возобновилась вокруг закона о чрезвычайных мерах, о государственных займах и мировых судах. Бонапарт был вне себя: «Эту свору метафизиков давно пора утопить. Настоящие паразиты, забившиеся в складки моей одежды. Уж не думают ли они, что я позволю поступить с собой, как с Людовиком XVI?» Это была уже угроза в адрес идеологов.

В октябре 1801 года открывается очередная сессия. Председателем Трибуната избран Дюпюи, автор исследования «О происхождении религиозных культов». Этот атеист, бывший член Конвента, противник переговоров Бонапарта с Римом — очередной вызов Первому Консулу. Слово «субъект», употребленное в тексте одного из мирных договоров, подписанных Бонапартом с Россией, Баварией, Соединенными Штатами Америки, Королевством Обеих Сицилий и Португалией, вызывает гнев Жингене, Костаза и Жара-Панвилье. Однако решающее сражение развертывается вокруг первой редакции Гражданского кодекса. Бонапарт вынужден забрать свой текст о гражданских правах. Это поражение. Поражение, омраченное выступлением далеко зашедшего в своей заносчивости Шазаля: в тот момент, когда Бонапарт поехал за титулом президента Итальянской республики, он напомнил, что ни один гражданин Франции не имеет права быть членом правительства иностранного государства.

Подоспевший срок обновления на одну пятую состава Трибуната и Законодательного корпуса позволил Бонапарту избавиться от наиболее рьяных идеологов. Проведение акции было поручено второму консулу, Камбасересу. Вместо того чтобы прибегнуть к жеребьевке, привычной, хотя и не предусмотренной конституцией процедуре, Сенат назначил триста двадцать «старых» и восемьдесят «новых» членов. Так, без лишнего шума исчезли Бенжамен Констан, Ларомигьер, Жингене, Дону, Жан Батист Сей, Андрие, Иснар, Ганиль и Байель. Законодательный корпус, где благодаря молчаливости его членов и анонимному голосованию сопротивление было более умеренным, покинули люди из ближайшего окружения Сиейеса, а также друзья мадам де Сталь: Бреар, Лакретель… Никто не возражал. В сущности, назначенные, а не избранные представители идеологии не пользовались поддержкой народа. Они верили в свое интеллектуальное превосходство, надеясь навязать его Бонапарту и обществу. Преданные частью брюмерианцев, брошенные на произвол судьбы общественностью, они стали легкой добычей. Их личные интересы преобладали над их принципами. Победы Бонапарта оказались весомее собраний сочинений идеологов. Выяснилось, что салоны мадам де Кон-дорсе и мадам де Сталь — еще не вся Франция.

Другим очагом сопротивления была армия. Ее профессиональные кадры состояли из убежденных республиканцев. Разве не Революции обязаны были генералы своим продвижением? «То, что они принимали за любовь к Республике, — пишет Токвиль, — являлось скорее любовью к Революции. В самом деле, армия оказалась во Франции единственным организмом, все члены которого так или иначе выиграли от Революции, извлекли из нее выгоду». Вынужденная праздность, как следствие мира на континенте, зависть к более удачливым или более дерзким командирам также порождали немало злобы. Недовольные группировались вокруг Моро. Ожеро, Ле-курб, Дельмас вели подстрекательские разговоры. В Ренне, в ближайшем окружении Бернадота и его адъютанта, генерала Симона, тлел заговор под названием «горшки с маслом». Эти горшки использовались для нелегальной транспортировки антибонапартистских памфлетов. Первый Консул без особого труда призвал зачинщиков к порядку: Декаен отбыл в Иль-де-Франс, Ришпанс — в Гваделупу. Лекурба сместили, а затем вовлекли в какую-то аморальную аферу. Брюн отправился послом в Константинополь.

Недостаток твердости республиканских генералов, в том числе Бернадота, помилованного, так как он был свояком Жозефа Бонапарта, усугублялся неблагонадежностью войск. Заговоры стали привилегией офицерства. Солдаты в них не участвовали. Их устраивало прекращение военных действий. Фуше, которого Бонапарт заподозрил в излишней снисходительности к оппозиции, а также во враждебном отношении к идее пожизненного консульства, был смещен. Правда, весьма деликатно: министерство упразднили, а его бывший глава стал членом сената.

Не утратившие надежды роялисты, поредевшие якобинцы и прирученные идеологи беспомощно взирают на то, как официальная пропаганда превозносит достижения Бонапарта. Последний ходит героем: это он восстановил мир в стране и на континенте, стал подлинным оплотом революционных завоеваний, национальным миротворцем, который распахнул двери перед эмигрантами, однако сохранил в неприкосновенности национальное имущество, восстановил приходы, но не допустил возрождения феодализма. Обратимся к мемуарам Ламартина. В них нашло отражение то воодушевление, которое вызывала в народе личность Бонапарта: «Первый памятный мне всплеск политического энтузиазма поразил меня на одном деревенском дворе, примыкавшем к двору нашего дома. Он принадлежал некоему молодому человеку по имени Жанен, чуть более образованному, чем его земляки, обучавшему приходских детей грамоте. Как-то раз, выйдя под звуки рожка и барабана из лачуги, в которой размещалась его школа, и окружив себя мальчиками и девочками, он указал им на картинки с изображением выдающихся людей, которыми торговал разносчик. "Вот, — сказал он им, — сражение у пирамид в Египте, выигранное генералом Бонапартом. Этим невысоким, худым и почерневшим от загара человеком, который с саблей в руке гарцует перед горой обтесанных камней, именуемых пирамидами". Все утро разносчик торговал этими свидетельствами национальной славы, а Жанен растолковывал виноградарям их содержание. Его энтузиазм передался местным жителям. Так я получил первое представление о славе. Конь, султан и длинная сабля навсегда стали для меня ее символами. Эти простолюдины долгое время, быть может — всегда, были солдатами. Приобретенные картинки и то, что на них было изображено, зимними вечерами обсуждалось в домах, на конюшнях, и всякий раз в дом приглашали Жанена, чтобы он прочитал вслух подписи под этими прекрасными и правдивыми изображениями».

В прославление была вовлечена и поэзия, от официальных пиитов до скромного ученика ремесленной школы:

Ты, кто не знал ни страхов, ни сомнений,
Кого по жизни вел могучий гений,
Едва на свет родившись, в тот же миг
И мужества, и зрелости достиг.

Или:

Он возвратит нам скоро
И славу, и свободу —
Надежда и опора
Французского народа.

«Журналь де Пари» так представляет Бонапарта: «На редкость могучий организм Первого Консула позволяет ему работать по восемнадцать часов в сутки и на протяжении этих восемнадцати часов концентрировать свое внимание на одном деле или же равномерно распределять его на двадцать дел так, что сложность какого-либо из них или утомление от него не идут в ущерб другим».

Проникновенный рассказ о битве при Маренго — творение Жозефа, конного гренадера консульской гвардии.

Широкомасштабное промывание мозгов, начатое во время первой итальянской кампании, принесло плоды, обеспечив Бонапарту преданность нотаблей и простолюдинов.

Меняет формы поддержка, которую оказывают Бонапарту люди из его поделенного на кланы политического окружения: Фуше против Люсьена, Талейран и Редерер, тайный советник Бонапарта в начале Консульства, — против того же Фуше. Самые гибкие, убежденные в необходимости укрепления исполнительной власти брюмерианцы: Талейран, Камбасерес и Редерер сближаются с умеренными, бывшими фрюктидорианцами, сторонниками конституционной монархии — Барбе-Марбуа, Мюрером, Дюма, Порталисом. Симеон так определяет позицию этих потомков «монархистов 1789 года», пришедших на смену идеологам: «Народ, хозяин и распорядитель суверенитета, вправе сместить свое правительство. Восстановление свергнутой династии, низложенной не столько в результате трагического стечения обстоятельств, сколько в наказание за совершенные ею ошибки, неприемлемо для уважающей себя Нации. Неужели мы, уставшие от Революции, не найдем ничего другого, как вновь влезть в сброшенное двенадцать лет назад ярмо? Так не впадем же в заблуждение, расценивая как Революцию то, что в действительности является лишь ее порождением. Нам предстоит завершить ее».

Вот в каком направлении эволюционировало течение «неомонархизма», призывавшее к упрочению пожизненной власти Бонапарта.

Пожизненное консульство

Успехами Бонапарта мотивировалась инициатива выражения всенародной признательности, с которой Трибунат выступил 6 мая 1802 года. Однако сенат, обработанный главарем сторонников Республики Фуше, согласился лишь на досрочные перевыборы Бонапарта сроком на десять лет. В присущей ему манере, сочетавшей сноровку политика с лукавством юриста, Камбасерес посоветовал Первому Консулу согласиться с решением сената, «если таковой будет воля народа». На деле за этими словами скрывался призыв к очередному плебисциту. Вынесенная же на голосование формулировка до неузнаваемости изменила решение сената. Нацию спрашивали не о том, согласна ли она на досрочные перевыборы на десятилетний срок, а о том, как она относится к пожизненному продлению властных полномочий Бонапарта: «Будет ли Наполеон Бонапарт пожизненным консулом?» Вот как был поставлен вопрос.

Отметим мимоходом изменившуюся форму обращения. До сих пор его называли «гражданин Бонапарт» или «генерал Бонапарт». Впервые после Бриенна, где он подвергался саркастическим насмешкам, из небытия выступает его настоящее имя: Наполеон, нередко писавшееся как Наполеоне, и притом в официальных документах. От генерала Бонапарта перешли к Наполеону Бонапарту. Не за горами уже было то время, когда станут говорить Наполеон, предав Бонапарта забвению.

Референдум о пожизненном консульстве Наполеона Бонапарта проходил в условиях, сходных с теми, в которых народ выразил свое отношение к Конституции VIII года. Было собрано 3 миллиона 600 тысяч голосов «за» и 8 374 — «против». 2 августа 1802 года сенату волей-неволей пришлось провозгласить Наполеона Бонапарта Первым Пожизненным Консулом.

По сравнению с предыдущим референдумом количество утвердительных ответов выросло на 500 тысяч. Нормальный итог, даже если допустить, что имела место некоторая фальсификация. Он объективно отражал мнение общества. Амьенский мир, религиозное умиротворение, амнистия эмигрантам принесли Бонапарту голоса многих роялистов и некоторой части воздерживавшихся до сих пор умеренных. Зато его покинули республиканцы: в списках голосовавших не было уже многих бывших членов Конвента, оставшихся после Брюмера не у дел. Бойкотировали выборы и идеологи Института. Так оформлялся развод Бонапарта с прогрессивным крылом брюмерианцев. И это несмотря на заблаговременно принятые меры. Станислас де Жирарден вспоминает:

«Один из наших генералов выстроил вверенных его попечению солдат и объявил: "Товарищи, речь идет о назначении генерала Бонапарта пожизненным консулом. Волеизъявление свободно. Однако должен предупредить вас, что первый же, кто не проголосует за пожизненное консульство, будет расстрелян на глазах у всего полка"».

В ряду оппозиционеров отметим и такое авторитетное лицо, как Лафайет: «Я не стану голосовать за бессрочные полномочия этого должностного лица до тех пор, пока не будут обеспечены гарантии демократических свобод. Когда это случится, я отдам свой голос за Наполеона Бонапарта». В письме, адресованном Первому Консулу, он в пространной форме обосновывает свое решение: «Невозможно поверить, чтобы вы, генерал, первый среди людей, нуждающихся для определения своего места и значения в примерах из всемирной истории, допустили, чтобы эта революция, ее победы и кровь, страдания и геройство не имели бы для человечества и лично для вас иного результата, кроме торжества произвола».

В избирательном реестре департамента Сена сохранилась такая лаконичная запись, запечатленная менее прославленным пером некоего Дюшена: «Я говорю "нет", как и подобает другу свободы, поскольку такое увековечение власти в одних руках несовместимо с принципами разумного государственного устройства». Дюшен не был подвергнут репрессиям.

Термидорианская реформа X года

Сенатус-консульт, принятый 4 августа 1802 года по итогам плебисцита, внес изменения в систему государственного устройства, узаконенную Конституцией VIII года. Он существенно укрепил власть Первого Консула, получившего право представлять сенату своего преемника, что явилось важным шагом к восстановлению наследственного принципа. Первый Консул наделялся также правом заключать мирные и союзнические договоры, отменять смертные приговоры суда, назначать двух других консулов. Реформа облагодетельствовала и сенат. Взамен утраченной прерогативы назначать консулов он посредством сенатус-консульта (принимаемого двумя третями присутствующих) решал вопросы, «не оговоренные конституцией, однако важные для ее успешного функционирования», разъяснял «смысл допускающих разноречивое толкование статей» и, наконец, относительным большинством мог вотировать чрезвычайные меры: ограничивать индивидуальные свободы, приостанавливать деятельность суда присяжных, распускать Законодательный корпус и Трибунат. Однако большая власть даровалась сенату в обмен на послушание: хотя его состав по-прежнему формировался посредством кооптации, Первый Консул мог довести его численность до ста двадцати членов, назначая «в обход представлений избирательных коллегий департаментов граждан, отличившихся своими талантами и заслугами». Наряду с этим в распоряжении Первого Консула имелись возможности подкупа, полученные им не только в результате отмены положения о недопустимости совмещения должностей, которое во фримере VIII года отстранило сенаторов от всех других форм общественной деятельности, но и благодаря праву наделять сенаторов земельными угодьями, к которым прилагались комфортабельное жилье и доход от 20 до 25 тысяч франков. Таким образом, сенат становился первой властной структурой государства. Однако на деле «сенат, — как конфиденциально заметил Бонапарт своему брату Жозефу, — обрел свой вес в обмен на послушание правительству. Ему суждено было стать собранием пожилых изношенных людей, неспособных оказывать сопротивление энергичному консулу».

Остальные законодательные собрания, напротив, утратили изрядную долю своих полномочий. Законодательный корпус перестал регулярно собираться на сессии. Численность Трибуната сократилась до пятидесяти членов, а Государственный совет на глазах вырождался в заурядное административное учреждение. Списки выборщиков сменились кантональными, окружными и департаментскими избирательными коллегиями. Кантональное собрание, состоящее из всех жителей кантона, выдвигало своих представителей в муниципальные советы и мировые суды. Список этих представителей в количестве ста человек составлял префект, внося в него дополнительные кандидатуры. Кантональное собрание выдвигало членов окружной и департаментской коллегий избирателей. Члены департаментской коллегии рекрутировались из списка, включающего шестьсот человек, плюс дополнительные кандидатуры. Окружные коллегии выдвигали по одной кандидатуре на вакантные места в Трибунате и Законодательном корпусе. Департаментские коллегии — по одной — в Законодательный корпус и сенат. Этот возврат к системе пропорционального представительства через депутатов местных коллегий, несмотря на сохранившийся избирательный ценз, по видимости, представлял собою более совершенный тип законодательной власти. Однако на практике Первый Консул лично контролировал все выдвижения, назначал председателей избирательных коллегий и мог по своему усмотрению включать дополнительно десять кандидатур в каждую окружную и двадцать — в каждую департаментскую коллегию. Летом X года произошел переход от брюмерианской, еще вполне республиканской формы правления, к деспотической, которой недоставало лишь титула монарха или императора.

Возврат к монархическим формам правления

Вот как выглядит в рассказе Тибодо прибытие Бонапарта в сенат 9 фрюктидора X года: «Тогда он впервые блеснул перед публикой всеми атрибутами своей верховной власти. С раннего утра мосты и улицы, по которым ему предстояло проследовать, были взяты под охрану. От Тюильри до Люксембургского дворца войска образовали двойной заслон. Первый Консул ехал в карете, запряженной восьмеркой лошадей. За ним следовали шесть правительственных карет со вторым и третьим консулами, министрами и ораторами Государственного совета, и все это в сопровождении многочисленного и великолепного эскорта адъютантов, гвардейских генералов, генеральных инспекторов всех родов войск. Депутация из десяти сенаторов вышла встречать его у подножия лестницы». Как мало похож он здесь на брюмерианского консула! Теперь это уже самый настоящий монарх, направляющийся во дворец. Вновь появляются ливреи, исчезает из обихода обращение на «ты». Возобновляются официальные церемонии, дворцовая охота, мессы в Сен-Клу. Растет численность консульской гвардии. В придворной жизни все еще преобладает военный стиль, однако в окружении Жозефины, удостоившейся в 1802 году официального титула, мелькают имена с дворянской частицей «де» (мадам де Ремюза, де Лористон, де Талуэ, де Люсе). Все более выверенный этикет и придворные наряды предвещают возрождение монархических форм жизни, а в законах, принятых в X году, уже просматривается будущая социальная политика Империи. Ширится поток возвращающихся эмигрантов, и восстановление престижа дворянства как бы находит свое выражение в учреждении ордена Почетного легиона. Правда, потребовалось три заседания Государственного совета, чтобы декрет о нем был принят с незначительным перевесом голосов (14 против 10). В Трибунате и Законодательном корпусе он прошел с большим трудом, натолкнувшись на ожесточенное сопротивление. Орден был учрежден с целью поощрения военных и гражданских лиц, оказавших значительные услуги Республике. На смену вручавшемуся прежде именному оружию пришел иерархически организованный орден, включавший в себя шестнадцать когорт, и административный совет во главе с гроссмейстером. Предполагалось, что его материальную основу составят поместья из еще не распроданного национального имущества[14]. Хотя члены нового ордена и обязаны были присягать на борьбу с любыми попытками реставрации феодализма и его общественно-политических институтов, часть брюмерианцев усмотрела в этом авангарде нового патрициата предательство Бонапартом идеалов Республики. 28 флореаля X года (18 мая 1802 года) в своем выступлении перед Трибунатом Савуа-Роллен подверг проект декрета резкой критике: «Учреждение этого ордена в буквальном смысле подрывает основы Конституции». И уточнил: «Соглашаясь на него, вы узакониваете патрициат, который со временем навяжет вам восстановление потомственного и служилого дворянства». Шовлен, в свою очередь, изобличал орден, опутавший своими когортами всю Францию. Иерархия ордена, включающая соподчиненные и смежные структуры, приведет к возникновению могущественной организации, чреватой возвратом к «корпоративному духу, извращающему самые глубокие мысли и искажающему самые благородные побуждения». В итоге Трибунат одобрил проект лишь 56 голосами против 36. На следующий день Законодательный корпус после довольно яростных по тем временам дебатов все-таки одобрил проект 166 голосами против 110.

Несмотря на опасения, орден Почетного легиона, учрежденный 19 мая 1802 года, пользовался огромной популярностью. За два года было вручено около 9 тысяч орденских знаков. Интеллектуалы, подобно Стендалю, состроили презрительную мину. Зато армия была в восторге. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать рассказ Куанье о большом награждении, состоявшемся 14 июля 1804 года. Бонапарт намеренно приурочил его к знаменательной дате. К 1808 году насчитывалось уже 20 275 легионеров. Нападая время от времени на левое крыло оппозиции, Бонапарт все же оберегал основные завоевания буржуазной революции. Закон от 11 флореаля X года препоручил среднее образование, базировавшееся на преподавании латыни и математики, заботам нотаблей. Гражданский кодекс — плод усилий Порталиса, Тронше и Малевиля, — ратифицированный, правда, лишь 21 марта 1804 года, узаконил отмену дворянских титулов и сохранение принципов 1789 года: соблюдение прав личности, равенство перед законом, право на труд. Самый дух этой кодификации был враждебен старому режиму. Однако в вопросах, касающихся развода (отмена пункта о несовместимости характеров, сохранение, хотя и с оговорками, требования обоюдного согласия супругов, восстановление упраздненного во время Революции положения о раздельном проживании), положение женщины как низшего существа, а также лишения внебрачных детей наследства, Кодекс, по сравнению с законодательством эпохи Революции, был явным шагом назад. Власть отца вновь утверждалась как основа ячейки общества, проводилось четкое разграничение между семейными и внебрачными отношениями. Провозглашались милые сердцу буржуа принципы свободной конкуренции и частного предпринимательства. Можно сказать, что Кодекс, составленный для консервативного общества, приверженного лишь земельной собственности (о движимости в нем не было сказано ни слова), представлял собою «победу юриспруденции над философией». Победу, благосклонно, если верить отчетам префектов, встреченную нотаблями. Ведь это в угоду им была восстановлена социальная иерархия, возрождены и строго регламентированы либеральные профессии (врачей, адвокатов, нотариусов), а в крупных городах учреждены торговые палаты. Словом, буржуазия превратилась в опору режима, обезопасившего заодно и крестьянство. Единственными жертвами стали рабочие. Закон от 22 жерминаля XI года (12 апреля 1803 года) вновь запретил им объединяться в союзы и обязывал иметь при себе расчетные книжки. При этом, однако, Первый Консул удерживает низкую цену на хлеб (с 12 су за фунт в 1803 году она упала до 9 су в 1804-м) и обеспечивает их работой, оживив деловую активность, которая, в свою очередь, ведет к росту заработной платы. В целом монархии был дан зеленый свет. Движение в этом направлении ускоряется после возобновления войны с Англией. 12 мая 1803 года посол Уайтворт покинул Париж. 19-го разрыв дипломатических отношений между двумя странами становится свершившимся фактом. А так как англичане начали военные действия без объявления войны, совесть главы французского народа чиста. Более того, во имя защиты своей территориальной целостности Франция готова даже расширить его полномочия. Назревала необходимость введения диктатуры Общественного спасения. Как не поставить во главе Бонапарта? Этот момент был на редкость недальновидно выбран роялистами: возобновив интриги против Первого Консула, они фактически способствовали росту его популярности, накрепко связав в сознании народа судьбу Бонапарта с революционными завоеваниями.

Заговор XII года

В октябре 1803 года несколько задержанных в Париже шуанов были преданы военному суду и приговорены к смертной казни. Один из них, по имени Керель, перед самым расстрелом взял слово. Он поведал, что прибыл в столицу одновременно с Кадудалем, замыслившим убить Первого Консула.

Это признание вселило ужас в полицейских, давно уже деморализованных упразднением министерства Фуше, подвергшегося опале 15 сентября 1802 года. Возглавивший полицейское ведомство председатель Верховного суда Ренье, которому ассистировал государственный советник Реаль, значительно уступал своему предшественнику. Между тем дело приняло нешуточный оборот в результате откровений рядового исполнителя Буве де Лозье, который после неудавшегося самоубийства назвал имена главных вдохновителей заговора: Моро, победителя в Гогенлинденском лесу, авторитет которого в армии был сравним лишь с авторитетом Бонапарта, и Пишегрю, высланного после фрюктидорианского переворота и нелегально возвратившегося во Францию. Допрос Буве проливает свет на главные цели заговора, предусматривавшего «реставрацию Бурбонов; обработку законодательного корпуса под руководством Пишегрю; организацию парижского восстания, вдохновляемого присутствием принца[15]; насильственное свержение Первого Консула; представление принца армии, деидеологизация которой поручалась Моро». Созвав чрезвычайное заседание Государственного совета, Бонапарт решает арестовать Моро. Однако общественность дезавуирует это решение, видя в сопернике Бонапарта лишь жертву политических интриг, тем более что Кадудаль и Пишегрю все еще на свободе. Донесения полиции информируют о волнениях в Париже и недовольстве в армии. И все же события быстро меняются в пользу Бонапарта. Пишегрю, а затем представители графа д'Артуа — Полиньяк и Ривьер — попадают в руки полиции. Арест Кадудаля подтверждает реальность заговора. Толпа оказывает содействие полицейским в захвате шуанов — еще одно свидетельство перемены в настроениях общества. На допросах Кадудаля произносится имя принца, ожидаемого с визитом во Францию. Людовик де Бурбон Конде, герцог Энгиенский, находился тогда в Эттенгейме, неподалеку от французской границы. По совету Талейрана (который станет затем отпираться) Бонапарт приказал арестовать его на территории Германии, что и было сделано 15 марта 1804 года. 20 марта принц был доставлен в Париж и в ночь на 21-е предстал перед наспех созданной военной комиссией. Он отверг обвинения в участии в заговоре, однако признал, что с оружием в руках воевал против революционной Франции. Его казнили (казнь была подготовлена и проведена Савари) во рву Венсенского замка в три часа утра. Смерть герцога Энгиенского, что бы там ни утверждал Шатобриан, не произвела никакого впечатления на французское общество. Жозеф вспоминает, как в марте 1804 года, на обеде в Морфонтене, когда он выразил сочувствие судьбе герцога Энгиенского, один из не уехавших в эмиграцию наиболее именитых представителей старой аристократии одобрил эту казнь: «Неужели Бурбоны полагают, что им будет позволено безнаказанно организовывать заговоры? Первый Консул заблуждается, если думает, что не эмигрировавшее потомственное дворянство так уж заинтересовано в Бурбонах. Разве не они третировали Бирона[16] и моего предка, и стольких других?» Лишь в эпоху Реставрации главные действующие лица этой драмы — Талейран, Савари и сам Наполеон в «Мемориале» — почувствуют необходимость в самооправдании. А пока ведется следствие. 25 мая 1804 года начался судебный процесс по делу о заговоре Моро — Кадудаля (Пишегрю был найден задушенным в тюремной камере). 25 июня двенадцать шуанов во главе с Кадудалем взошли на эшафот. Заговорщиков дворян (Полиньяк, Ривьер) помиловали. Моро, приговоренный поначалу к двум годам тюрьмы, в конце концов отправился в ссылку. Будучи плохо организованным, грандиозный заговор XII года провалился еще и по экономическим причинам. Низкая цена на хлеб и отсутствие безработицы сняли главный побудительный мотив общего недовольства. К тому же главари заговора оказались в роли союзников враждебной Франции страны. Наконец, двусмысленная роль Моро не понравилась армии. Провал заговора не положил конца проискам роялистов (за этим заговором последуют многие другие), однако нанес им весьма ощутимый удар. Отныне антинаполеоновское движение ограничивается рамками тайных обществ, военных масонских лож, спиритуалистическими и благотворительными кружками. В обстановке экономической депрессии 1812 года совместные действия этих организаций подготовят государственный переворот генерала Мале.

А пока заговор XII года объективно сыграл на руку Бонапарту. Революционеры видели в укреплении консульской власти, связавшей себя после казни герцога Энгиенского с «ужасами Революции», единственный надежный заслон на пути реставрации монархии. Не случайно бывший член Конвента, цареубийца Алкье, заявил: «Предстоящее облечение Первого Консула наследственным императорским саном — предел моих желаний». Тогда впервые Бонапарт предстал в роли «спасителя».

Конституция XII года

Заговор вызвал негодование широких слоев общества. Бонапартистская пропаганда умело воспользовалась народным гневом. Искусно направляемая пресса внушала читателям мысль о необходимости водрузить власть Первого Консула на более солидное основание. «Меня абсолютно не волнуют все эти вынашиваемые против меня заговоры, — заявил Бонапарт. — Но я не могу отделаться от невыносимо тягостного чувства, когда думаю о том, в каком положении оказался бы сейчас этот великий народ, если бы недавнее покушение достигло цели» (то есть под угрозой оказались бы завоевания Революции). Сенат откликнулся на это заявление обращением от 27 марта, в котором содержалось предложение провести конституционную реформу. Основным поднятым в нем вопросом был вопрос о наследственной власти. На запрос о том, следует ли предоставить правительству Франции право наследственной власти, Государственный совет ответил нерешительным молчанием. Ожидаемую инициативу проявил Трибунат. Один из его членов, бывший революционер Кюре, предложил, чтобы «Наполеон Бонапарт, ныне Первый Консул, был провозглашен императором французов и чтобы титул императора наследовался членами его семьи». Один лишь Карно публично выступил против этого предложения. Стали поступать поздравления. Новая конституция, спешно отредактированная, была тарифицирована сенатус-консультом 18 мая 1804 года (28 флореаля XII года). Ее текст, включавший 142 статьи, закладывал фундамент новой власти — Империи, приспосабливая к ней старые государственные институты. Чтобы не травмировать лучших чувств революционеров, предпочтение было отдано императорскому, а не королевскому титулу. Наполеона же он устраивал потому, что, ассоциируясь с образом Карла Великого, наделял его «неограниченными» полномочиями. «Многочисленные недруги Наполеона в Европе, — заметил Тьер, — ежедневно приписывая ему намерения, о которых он даже, во всяком случае, до поры до времени, не помышлял, твердя на тысячу газетных голосов о его планах возрождения Западной Империи Карла Великого, подготавливали умы, в том числе его собственный, к тому, что он станет императором». Статья 2 называла по имени обладателя императорского титула — Наполеона Бонапарта, не очерчивая круга его полномочий. Империя превратилась в навязанную логикой обстоятельств реальность. Титул императора наследовался его прямыми потомками, за исключением потомков по женской линии, что являлось данью монархической традиции. Однако, не имея наследников, Наполеон мог по желанию усыновить любого из детей или внуков своих братьев. Приемным детям предстояло уступить свои права прямым потомкам императора в случае, если последние появятся на свет после их усыновления. Пункт об усыновлении явился новшеством: будучи основателем Империи, Наполеон оставлял за собой право распоряжаться ею по своему усмотрению. Общественность спокойно восприняла положение о наследственной власти, поскольку у Наполеона не было детей. Это положение представлялось надежным гарантом стабильности, исключающим возможные заговоры и интриги. И при этом не предполагало узаконения династических привилегий, аналогичных бурбонским. Империя заявляла о себе как о диктатуре общественного спасения, призванной отстоять завоевания Революции. Следующим шагом на пути реставрации дворянства стало создание института шести высших придворных должностей: великого электора, архиканцлера, архиказначея, государственного канцлера, великого коннетабля и великого адмирала, а также высших офицеров (в том числе шестнадцать маршалов). Эти высшие должностные лица председательствовали в избирательных коллегиях. Кажущееся отличие вновь созданного абсолютизма от прежнего состояло в том, что всем представителям власти, от императора до скромного служащего, вменялось в обязанность приносить присягу. Так Империя, дистанцируя себя от монархии, представала освященной высшими интересами диктатурой общественного спасения. Были учреждены также две сенатские комиссии: по индивидуальным правам и по свободе печати. Первая рассматривала все случаи незаконных арестов, в компетенцию второй входило умерять аппетиты цензуры. На практике деятельность этих комиссий ограничивалась лишь никого ни к чему не обязывающими представлениями на имя соответствующих министров. Провели третий референдум. Народу предложили согласиться с «наследованием императорской власти прямыми, побочными, законными и усыновленными потомками Наполеона, а также прямыми, побочными и законными потомками Жозефа и Луи Бонапартов». Вопрос о титуле императора на референдум не выносился. 6 ноября 1804 года были обнародованы результаты: 3 572 329 «да» и 2 569 «нет». В реестрах некоторых коммун фигурировала лишь одна запись: «Все единогласно проголосовали за». В Париже решения многих избирателей сопровождались пояснениями. Новоявленные поэты не щадили сил:

Над новым Римом, Цезарь, властвуй целый век
И помни: Император — тоже человек.

Или:

Я червь земли, но, как монарх, велик.
Мой ум преображает мира лик.

Результаты плебисцита послужили поводом к ликованию. Лишь один генерал, служивший в департаменте Шаранта, запретил какие бы то ни было изъявления восторга. Его звали Мале.

Коронация

По итогам плебисцита было принято неожиданное решение: организовать церемонию коронации. Подобно Людовику XVI, последнему королю Франции, автор Конкордата возжелал опереться на божественное право. Эта идея, несколько шокировавшая не в меру приверженных революционному духу брюмерианцев, натолкнулась на решительное сопротивление Государственного совета. Реймс и Ахен, как места коронации[17], были заменены Парижем, причем, желая возродить традицию, Наполеон непременно хотел пригласить в столицу римского папу.

Пий VII принял приглашение, надеясь добиться смягчения формулировок некоторых статей конституции. Одно обстоятельство чуть было не испортило дела: возникла необходимость спешно, в ночь на 2 декабря, обвенчать Наполеона с Жозефиной. 2 декабря 1804 года в соборе Парижской Богоматери в присутствии дипломатического корпуса, двора, членов Законодательного собрания и депутаций от «лояльных городов» состоялась пышная церемония, увековеченная для потомства на полотнах Изабо и Давида. Ее сценарий был тщательно продуман и отредактирован Порталисом и Бернье: предстояло не допустить насмешек публики, свято веровавшей в превосходство вечного над преходящим. Известно, что Наполеон собственноручно возложил на себя корону. Вопреки расхожему мнению, этот жест не был ни демонстрацией личной независимости, ни вдохновенной импровизацией, но поступком, предусмотренным протоколом, акцией, которая обсуждалась так же долго, как и вопрос о том, следует ли Наполеону совершить причастие. От причастия решено было отказаться. Затем император возложил корону на Жозефину. Что это, каприз? Любовь? Политический маневр? Когда папа удалился, настало время принесения присяги. Это была светская часть церемонии, рассчитанная на то, чтобы потрафить бывшим революционерам, — торжественный момент скрепления союза Наполеона и нотаблей. «Я клянусь, — сказал Наполеон, — сохранять в неприкосновенности территориальную целостность республики, соблюдать и следить за соблюдением статей Конкордата и закона о свободе вероисповедания, соблюдать и следить за соблюдением принципов равноправия, политических и гражданских свобод, неотменяемости распродажи национального имущества, не повышать налогов и не вводить не предусмотренных законом пошлин, способствовать деятельности ордена Почетного легиона, править исключительно во имя интересов, счастья и славы французского народа». Этой присягой Наполеон заявлял о себе как о «коронованном представителе восторжествовавшей Революции». Он провозглашал, что будет служить имущему классу образца 1789 года в расчете на его ответную преданность. Быть может, он предвидел уже грядущий альянс новоиспеченных нотаблей со старинными дворянскими родами. Он предстал, как писал Бальзак в романе «Крестьяне», «человеком, обеспечившим право владения национальным имуществом. Его коронация была замешена на этой идее».

Глава V. ПОБЕДЫ НА КОНТИНЕНТЕ

Амьенский договор положил конец конфликту, в котором Франция, начиная с 1789 года, противостояла всей монархической Европе. Потомственные династии отступили. Не сумев путем военного вмешательства задушить новые идеи свободы и равенства, они вынуждены были признать законность их существования по крайней мере во Франции. Бонапарт предстал, таким образом, не только миротворцем, но и спасителем Революции. Но являлась ли новая антифранцузская коалиция 1805 года, возникновение которой было легко предсказуемо после произошедшего два года назад разрыва дипломатических отношений с Англией, продолжением революционных войн, или же речь шла уже о новом типе межгосударственных отношений, ответственность за которые целиком лежит на Наполеоне? Современникам все было ясно: Англия возобновила военные действия, временно приостановленные ею для того, чтобы перевести дух. Французская общественность без колебаний возложила на Англию всю ответственность за разрыв дипломатических отношений. «Англичане, — читаем в отправляемых из Лондона информационных бюллетенях, — говорят, что война представляется им сегодня почти неизбежной; газеты и военное производство до такой степени закусили удила, что они не сомневаются в агрессивных намерениях своего правительства. И добавляют, что сейчас — самый благоприятный момент, уникальная возможность отвлечь Первого Консула от предпринятых им на благо Франции грандиозных преобразований, которые, если они осуществятся, лишат Англию каких бы то ни было надежд». Что касается историков, то они, хотя и с оговорками, признали термины «третья и четвертая коалиции», приняв тем самым концепцию преемственности революционных войн. Кампании 1805 и 1806 годов вела еще «Великая Нация».

Разрыв

Из донесения полиции 14 марта 1803 года: «Англичане говорят лишь о войне. По их словам, вчера и позавчера они получили из Лондона письма, в которых сообщается, что в соответствии с королевским посланием парламент проголосовал за значительные военные ассигнования, большой рекрутский набор, а также за срочное оснащение сорока линейных кораблей». Тот же источник в донесении от 16 марта сообщает: «Домашний врач герцога Йоркского Макдональд, проживающий на улице Бак, свидетельствует, что все его знакомые английские офицеры считают войну неизбежной». От 21 марта: «Англичане сообщают, что в письмах, только что полученных ими из Лондона, содержится информация об ускоренных военных приготовлениях, что пресса никогда еще не была настроена так решительно, что в ход идут все средства для приведения армии в боевую готовность и что нет такого человека в Англии, который сомневался бы в неизбежности войны». На материале этих собранных по распоряжению Первого Консула сведений можно проследить процесс ухудшения франко-английских отношений. 17 мая 1803 года произошел окончательный разрыв. Как можно было предвидеть на основании донесений полиции, англичане первыми начали военные действия. Они выдвинули многочисленные требования. Уитворт, английский посол в Париже, перечислил их в одной частной беседе, содержание которой полиция тут же довела до сведения Бонапарта. «1) В Амьене было подписано соглашение о невмешательстве во внутренние дела Швейцарии, однако, несмотря на него, было допущено военное вмешательство в дела этого государства; 2) внесенный в договор пункт об эвакуации Мальты предполагал соблюдение интересов России, однако Петербург видел свои интересы в том, чтобы разместить на острове гарнизон, что не устраивало ни Англию, ни Францию;

3) договорились подписать торговое соглашение, однако Франция не пожелала даже слышать о нем; 4) наконец, Франция скрывала истинные цели своих военных приготовлений». Англия выразила глубокое разочарование отказом Бонапарта (на который он пошел под давлением владельцев мануфактур, но также и в интересах политики меркантилизма) начать торговые переговоры: слишком живы еще были воспоминания о договоре 1786 года, который практически разорил французскую текстильную промышленность, открыв английским товарам свободный доступ на внутренний рынок. Франция, едва вышедшая из гражданской войны, не смогла бы составить Англии серьезную конкуренцию. Впрочем, была и другая, более веская причина: Бонапарт намеревался превратить со временем Европейский континент в рынок сбыта французских товаров. Лондон не устраивало перекраивание карты Германии. 23 февраля 1803 года имперский сейм поделил ее территорию в пользу «Священной римской империи германской нации», Пруссии, Баварии и Вюртемберга. Председательствовавший на нем обер-канцлер Дальберг занимал профранцузскую позицию. Союзница Англии Австрия мало-помалу утрачивала влияние на ход европейских событий. Французская оккупация Италии распространилась на Геную и Тоскану. С 19 февраля 1803 года Бонапарт посредничал в создании Гельветической конфедерации. Под еще более сильное влияние Франции попала Батавская республика. Вот какие рынки сбыта теряла Англия! Но куда прискорбнее для нее было то, что Бонапарт приступил к созданию великой колониальной державы. Что это, возрождение былой восточной грезы? После подписания мира с Портой (26 июня 1801 года) Брюн был назначен послом в Константинополь. В сентябре 1802 года Себастиани отправился на Средиземноморье, и его отчет о военном положении Египта, опубликованный 30 января 1803 года в «Мониторе», призывал французов к новой интервенции. 7 августа французские военно-морские силы продемонстрировали свою мощь Алжиру. 18 июня Декан получил назначение на должность суперинтенданта торговых фирм в Индии и Иль-де-Франсе, куда и отбыл для исполнения служебных обязанностей. 20 июня Кавеньяк стал комиссаром по торговым делам в Маскате. А что означал интерес Бонапарта к американскому континенту? Рождение очередной, на сей раз американской, грезы? 24 сентября 1802 года Виктор был назначен суперинтендантом Луизианы, которую Испания возвратила Франции. Благодаря Виктору Юге Франция восстановила свое влияние в Гвиане. Новый Орлеан стал опорным пунктом Франции в Северной Америке, Кайена — в Южной. Так вырисовывались планы Первого Консула, связанные с американским континентом.

Желая навести порядок в Сан-Доминго, бывшей французской колонии, перешедшей под контроль негра Туссена-Лувертюра, Бонапарт направил туда во главе двадцатипятитысячного отряда своего шурина, генерала Леклерка. Однако этой американской мечте не суждено было сбыться: экспедиция в Сан-Доминго, снаряженная без учета жаркого климата, обескровленная желтой лихорадкой и сопротивлением восставших рабов, окончательно провалилась в декабре 1803 года. В мае того же года Первый Консул продал Луизиану Соединенным Штатам. В конечном счете все направленные на восток миссии, за исключением той, которую возглавил Себастиани, не выполнили поставленной перед ними задачи. Декану пришлось искать убежища на Маскаренских островах. Имам Маскаты отверг предложение Кавеньяка. Экспедиции Бодена, посланной в «Австралийские земли» (1800–1804) якобы с научными целями, предстояло утвердить французское присутствие у южных берегов Австралии, обозначенных Пероном и Лезюером в опубликованном ими по итогам путешествия атласе как «Земля Наполеона». Однако и здесь Францию ждала неудача. Попытки основать колониальную империю не удались из-за непоследовательности проводимой политики, а также из-за несоответствия средств целям; они продемонстрировали лишь заморские амбиции Франции, насторожившие английский кабинет министров. Главной причиной разрыва стал вопрос об эвакуации Мальты. Англия, оказавшаяся перед угрозой военной экспансии Бонапарта в Европе, не собиралась уступать этот отвоеванный у Франции важный стратегический объект. Со своей стороны, Бонапарт заявлял, что, выведя в соответствии с договором свои войска из неаполитанских портов, будет непреклонен в Средиземноморье и, в частности, в вопросе об острове. Талейран взял на себя роль глашатая правительства. «Первому Консулу тридцать три года, и он расправился лишь со второстепенными государствами. Кто знает, сколько ему понадобится времени, если его к этому принудят, чтобы обновить лицо Европы и возродить Западную Империю?» Тон пререканий неуклонно повышался. 13 марта 1803 года произошла преднамеренная стычка Бонапарта с английским послом. Лондон отреагировал ультиматумом, в котором содержалось требование эвакуировать Голландию и Швейцарию, затем — только Голландию в обмен на вывод в течение десяти лет английских войск с Мальты, за исключением базы на острове Лампедуза. В мае Бонапарт предложил вынести вопрос на рассмотрение третейского суда, составленного из нейтральных государств. На этот период Мальта должна была быть временно оккупирована русскими войсками. Однако англичане не были расположены лишаться бастиона, контролировавшего морской путь в Египет, страну, в отношении которой французы не скрывали своих агрессивных намерений. Окончательный разрыв произошел 16 мая. На французские суда, стоявшие на рейде в английских портах, был наложен секвестр. В ответ Бонапарт приказал арестовать всех проживавших во Франции англичан, оккупировать Ганновер, а также несколько портов на юге Италии. Война возобновилась. Спровоцированная Англией, она отвечала интересам Бонапарта: он допускал, что успехи в деле возрождения страны, консолидация Республики, устранение внешней опасности вызовут у революционной буржуазии искушение отделаться от Первого Консула, крепнущая личная власть которого превратится в угрозу для либеральных свобод. Следовало во что бы то ни стало продолжать играть роль «спасителя». «Первый Консул — не то что эти короли Божьей милостью, которые относятся к своим государствам как к наследственному имуществу. Он должен совершать подвиги, а значит — воевать», — будто бы заявил в одной из конфиденциальных бесед Бонапарт. Но война устраивала и французскую буржуазию, англофильскую по своим вкусам, англофобскую по своим интересам. Давно пора было сломить экономическую мощь Великобритании. Война представлялась панацеей, способной разорить вероломный Альбион. Французские теоретики полагали, что в основе экономического процветания лежат жесткий меркантилизм и финансовая ортодоксия, предполагающая введение в обращение металлических денег и свертывание кредита.

Англо-французская война

Думая о том, как одолеть Англию, Наполеон вспомнил о давнем намерении Директории высадить десант. В свое время Гош предложил начать с оккупации Ирландии, угнетаемой католической страны, кипящей патриотическим негодованием с самого начала Войны за независимость. Сокрушительный отпор, который получила первая же попытка генерала Юмбера, вынудил отказаться от этого плана. Было решено осуществить прямое нападение на Англию: высадиться в Дувре и идти на Лондон. Однако Великобритания только что продемонстрировала превосходство на море, блокировав французские порты и возвратив себе острова Санта-Лючию и Тобаго. А для того, чтобы форсировать Ла-Манш, необходимо было на протяжении десяти часов обеспечивать господство над этим морским районом. Предполагалось, что на втором этапе операции французские войска легко преодолеют сопротивление английского ополчения и Лондон будет взят без боя. Весьма оптимистичный план, недооценивавший как боеспособность английских войск, так и трудности, с которыми неминуемо пришлось бы столкнуться армии, отрезанной водной преградой от тыла. Время шло, а вопрос о форсировании Ла-Манша оставался открытым, хотя в подходе к нему по-прежнему преобладал дух необоснованного оптимизма: «Всего лишь несколько лье отделяют нас от Англии, и каким бы жестким ни был ее крейсерский заслон, ей не удастся долго сохранять дееспособность и эффективность обороны, необходимой для того, чтобы остановить флотилию, обладающую преимуществами выгодной диспозиции, разнообразием возможностей и быстроходностью своих плавучих средств». Любопытный документ, позволяющий уяснить первоначальный замысел избранной Наполеоном и его советниками тактики, суть которой состояла во внезапной атаке груженной солдатами флотилии. Предполагалось, что флотилия будет состоять из трех тысяч кораблей. На поверку к 28 июля 1805 года их набралось всего две тысячи сто сорок. «Выгодной диспозицией» был город Булонь, в котором Бонапарт разместил свой штаб. В его распоряжении было двести тысяч человек, расквартированных вдали от столичных политических афер. Вместе с тем, хотя Булонь и находилась в относительной близости от Парижа, что позволяло императору одновременно заниматься государственными и военными делами, она являлась, по-видимому, «худшим из портов Ла-Манша», так как контролировалась англичанами, следившими за всеми приготовлениями. «Разнообразие возможностей» также оставляло желать лучшего: многого ли стоили копьевидные шаланды и канонерки? Свирепый ураган, разразившийся 20 июля 1804 года и разметавший дюжину этих суденышек, продемонстрировал ненадежность французской флотилии. Пришлось признать необходимость ее поддержки эскадрами. Что же касается «быстроходности плавучих средств», то надо было ждать двух приливов, чтобы отчалить от Булони. И вновь во весь рост вставала кардинальная проблема достижения военного превосходства в проливе. Словом, от всех вариантов плана, предусматривавшего внезапное нападение на Англию под покровом ночи силами флотилии, с использованием неблагоприятных погодных условий, пришлось отказаться. Вступление в войну Испании с ее мощным флотом внесло в первоначальные стратегические планы существенные коррективы: решающая роль стала отводиться отныне военно-морским силам. В соответствии с распоряжениями, отданными в феврале — марте 1805 года, брестской (под командованием Гантома) и тулонской (под командованием Вильнева) эскадрам предписывалось, обманув бдительность англичан, взять курс на Антильские острова, соединиться там с эскадрами из Рошфора (под командованием Мисьесси), Кадиса и Эль-Ферроля. Цель этого маневра состояла в том, чтобы вынудить англичан направить свои корабли в Индию, Средиземное море и к Антильским островам, оголив оборону Ла-Манша. 30 марта 1805 года Вильнев отбыл из Тулона. Накануне, 11 января, Мисьесси отплыл со своей эскадрой из Рошфора, а Гравина — из Кадиса. Однако встреча у Антильских островов не состоялась из-за плохого взаимодействия французского и испанского флотов, а также потому, что Наполеон, передумав, предложил Гантому остаться в Бресте. Последующие распоряжения доходили с опозданием из-за плохо налаженной связи. К тому же установленные Наполеоном жесткие сроки оказались нереальными. Не найдя друг друга, эскадры вернулись в порты приписки, и британскому адмиралтейству удалось избежать рассредоточения своего флота. Инструкции лорда Бархама были недвусмысленны: «В случае затруднений при определении намерений противника всем кораблям сосредоточиться у острова Уэссан для прикрытия входа в Ла-Манш. Именно здесь необходимо добиться решающего превосходства; если канал окажется в руках неприятеля, Англии несдобровать». Вернувшись в Европу, Вильнев получает новое задание: соединиться с вышедшим из Рошфора Алльманом и деблокировать брестскую эскадру. Невыполнимое поручение: Вильнев предпочитает отсидеться в Кадисе. Наполеон тем временем проявляет признаки нетерпения. Обстановка на континенте непрерывно ухудшается, и давно уже пора высаживать десант. Однако приказы Наполеона поторапливаться дошли до Вильнева уже после того, как Наполеон отказался от десанта. 26 августа император принял окончательное решение. 29-го первые колонны двинулись на Германию. В сознании Наполеона ответственность за провал булонской операции, в успех которой не верил никто, легла на Вильнева. Подгоняемый противоречивыми приказами, Вильнев наконец снялся с якоря. 21 октября у мыса Трафальгар он столкнулся с Нельсоном и Коллингвудом. Боевой порядок франко-испанской эскадры был атакован: один корабль взлетел на воздух, семнадцать других взяты в плен, сам Вильнев сдался. Дюмануар, которому удалось оторваться от преследования, был разбит в сражении у мыса Ортегаль. Английский флот одержал убедительную победу благодаря более высокой профессиональной подготовке команд и глазомеру канониров, победу, увы, оплаченную гибелью адмирала Нельсона, сраженного на «Victory» пулей, пущенной марсовым матросом «Грозного». Убедительную в том смысле, что Наполеон лишился флота, способного реально противостоять английским военно-морским силам. Сломленный, он уступит им господство на море, то есть окончательную победу. Но никто еще, даже сам премьер Питт, не догадывался, что англичане уже выиграли войну.

Аустерлиц

Английское золото не лежало на континенте мертвым грузом. С его помощью была заключена еще одна, третья, антифранцузская коалиция. Россия вступила в нее без особого нажима: Александр I завидовал Бонапарту, англомания царила в Санкт-Петербурге, болезненно отреагировавшем на казнь герцога Энгиенского. Главный советник царя поляк Чарторыжский склонял своего господина к возобновлению войны с Францией. Англия обещала выплачивать по 1 миллиону 250 тысяч фунтов ежегодно за каждые сто тысяч участвующих в сражениях русских солдат. Возмущенная затеянным Францией дележом Германии и Италии, Австрия вступила в коалицию, к которой присоединились также и неаполитанские Бурбоны. Состав этой коалиции напоминал те, которые Англия организовывала в свое время против революционной Франции. Вот почему она не вызвала особого удивления французской общественности. Сам Наполеон в обращении 30 сентября 1805 года назвал ее «третьей коалицией»: «Солдаты, ваш император с вами. Вы — авангард великого народа. Если понадобится, он весь, как один, поднимется по моему призыву, чтобы рассеять и сокрушить очередной союз, сотканный Англией из золота и ненависти». И все же не обошлось без волнений. Поползли слухи о банковских сейфах: поговаривали, будто Наполеон опустошил их накануне предстоящей кампании. Беспокойство переросло в панику, хотя и беспочвенную, однако осложнившую положение Банка, скомпрометированного бездарным министром финансов, ввязавшимся в затеянную Увраром спекуляцию на мексиканских пиастрах. Экономическая депрессия 1806 года, к которой мы еще вернемся, явилась прежде всего следствием кризиса доверия, возникшего в результате возобновления войны на континенте. Благодаря сводкам из Великой Армии, обосновывающим и разъясняющим суть военных операций, Наполеону удалось укрепить «моральный дух нации». Эти бюллетени были очень популярны в 1806 году: актеры декламировали их со сцены, учителя диктовали ученикам, священники проповедовали с амвонов; они достигали самых глухих деревушек, и о их поступлении оповещали звон колокола или дробь барабана. Они находили отклик в печати и в лирике. «Императорский бюллетень» — так назвал в 1806 году Кольсон свои «героические стансы». Эти мероприятия обеспечивали сплоченность вооруженных сил с народом, слагался своего рода миф о народной армии, даже когда Великая Армия становилась лишь инструментом в осуществлении личных амбиций императора. Впрочем, восстановлению доверия способствовали не столько бюллетени, сколько блистательные победы Наполеона. 13 августа 1805 года он продиктовал из Булони план операции, предусматривавший переброску Великой Армии с берегов Ла-Манша в Германию. Внезапное нападение австрийцев на Баварию, союзницу Франции, отнюдь не застав императора врасплох, позволило ему покинуть ставку в Булони. Поручив маршалу Брюну заботу о материальном обеспечении Великой Армии, состоявшей из семи корпусов (Бернадот, Мармон, Даву, Сульт, Ланн, Ней, Ожеро) и кавалерийского резерва под командованием Мюрата, Наполеон двинул ее по заранее намеченному маршруту к Рейну. Через двадцать дней Великая Армия сосредоточилась в Майнце. Блокировав долину между Майном и Дунаем, Наполеон отрезал вторгшемуся в Баварию генералу Маку путь к отступлению. Потерпев 14 октября поражение в битве при Эльхингене, в которой отличился Ней, австрийцы укрылись в крепости Ульм. 20 октября 1805 года, накануне Трафальгарского сражения, Мак капитулировал. Первый этап кампании занял две недели. Вопреки бытующему мнению, в ходе этой кампании возникли материальные трудности: несмотря на то, что каждый солдат получил к 23 октября на Рейне причитающиеся ему сапоги и жалованье, несмотря на бесперебойную работу тыла, к 22 ноября насчитывалось уже восемь тысяч больных. Из-за стремительного продвижения пало множество лошадей, а воровство в тылу приняло такие размеры, что приказом от 25 ноября Наполеону пришлось привлечь к работе военные комиссии. От Ульма Наполеон совершил бросок к Вене, которой овладел 15 октября безо всякого сопротивления. Франц II эвакуировал столицу, рассчитывая соединиться с армией русского царя. «Сражение трех императоров» развернулось 2 декабря, в годовщину коронации, на поле, выбранном самим Наполеоном: при Аустерлице. Самая блестящая из наполеоновских побед и самая ясная по замыслу. План Наполеона был предельно прост: оставив за русско-австрийской армией Праценские высоты и сосредоточив перед ними свои дивизии (Сульт в центре, Даву на правом фланге, Ланн и Мюрат — на левом), внушить неприятелю мысль отрезать французов от дороги на Вену и для этого обойти их с правого, намеренно ослабленного Наполеоном фланга. Чтобы осуществить этот план, генеральному штабу противника надо было укрепить свой левый фланг, оголив при этом центр Праценских высот. Как только неприятель совершит эту ошибку, Наполеон штурмом возьмет высоты, вклинится в центр поредевших русско-австрийских войск, расчленит их и сомнет слабейший из флангов. Так оно все и произошло. Сражение началось в семь утра с восходом солнца и завершилось к шести часам вечера, с наступлением темноты, разгромом русской армии.

«Мне доводилось быть свидетелем проигранных сражений, — вспоминает один из главных участников этой драмы, эмигрант Ланжерон, — но катастрофу такого масштаба я не мог себе даже вообразить». Неприятель потерял 27 тысяч человек, 40 знамен и 180 орудий. Пока русские поэтапно покидали страну, австрийцы начали переговоры, завершившиеся 26 декабря 1805 года подписанием Пресбургского мира. Несмотря на то, что Талейран призывал Наполеона умерить аппетиты, Австрия уступила Венецию, Истрию и Далмацию Итальянскому королевству (бывшей Цизальпинской республике, переименованной волей императора, короновавшегося 26 мая 1805 года в Милане), а Швабию и Тироль — курфюрстам Вюртембергскому и Баварскому. Ей предстояло выплатить 32 миллиона векселями и 8 миллионов наличными. Финансовые счета интендантства засвидетельствовали успешный итог кампании 1805 года. Последствия поражения Австрии оказались для Европы катастрофическими: и без того полновластный хозяин Северной Италии, Наполеон, обогнув Рим, обосновался и на юге. Росчерком пера на декрете от 27 сентября 1805 года, «словно речь шла о смещении одного из его префектов», он отобрал Неаполитанское королевство у неосмотрительно примкнувших к третьей коалиции Бурбонов. «Солдаты! Неаполитанская династия прекратила свое царствование. Ее существование несовместимо со спокойствием в Европе и достоинством моей Короны (речь не шла уже о Великом Народе или Великой Нации). На штурм, сбросьте в волны эти жалкие батальоны морских тиранов, если они до сих пор еще не уничтожены. Спешите оповестить меня, что вся Италия подвластна моим законам и законам моих союзников». Жозефу, отказавшемуся было от Итальянского королевства, пришлось-таки взойти на неаполитанский престол. «Передайте ему, что я назначаю его неаполитанским королем, но стоит ему проявить малейшее колебание или неуверенность, и ему крышка. Я признаю родственниками лишь тех, кто мне служит. Не возвышающийся вместе со мной перестает быть членом моей семьи. Я сделаю из них семью королей или, лучше сказать, вице-королей». Жозеф и Массена во главе сорокатысячного отряда двигались к Неаполю. Фердинанд IV и его ужасная супруга готовились бежать на Сицилию. Со стороны населения — ни малейшего сопротивления, скорее безразличие. 15 февраля новый монарх вступил в Неаполь. Казалось, для Наполеона нет уже ничего невозможного. Австрию изгнали не только из Италии, но и из Германии. Победоносная Революция раздвинула границы Франции до самого Рейна; с рецессии 1803 года началось перекраивание карты Германии; Аустерлиц открыл дорогу для последующего расчленения. Великое герцогство Бергское было пожаловано Мюрату, Нёшатель — Бертье. Курфюрсты Баварский и Вюртембергский удостоились королевской короны по личному распоряжению императора, вписавшего себя таким образом в разряд потомственных монархических династий. Новоиспеченные короли вместе с многочисленными южными и западными немецкими князьями вошли в состав Рейнского союза под протекторатом Франции. Союз рейнских государств со столицей во Франкфурте — резиденции двухпалатного сейма — признавал Наполеона своим протектором, назначал его главнокомандующим своими вооруженными силами, доверял ему проведение внешней политики, а также право объявления войны и заключения мира. Создание Союза положило начало распаду «Священной римской империи германской нации», урезанной до размеров Австрии, Пруссии и нескольких северных государств. 6 августа 1806 года Франц II отказался от титула германского императора: став Францем I — редкий случай ретроградации, — он нарек себя наследным императором Австрии. За этими перестановками последовало преобразование Батавской республики в Голландское королевство, вверенное попечению Людовика. Дипломатические успехи сопровождались проведением активной матримониальной политики. Усыновленный Наполеоном, его императорское и королевское высочество Евгений де Богарне, сменивший впоследствии отца на троне в Милане в соответствии с Пресбургским договором, предусматривавшим в виде уступки Австрии разделение французского императорского престола, женился на Августе Баварской. Наполеон подумывал и о браке Жерома, дожидаясь его разрыва с американкой Патерсон. В 1807 году Жером возьмет в жены дочь Вюртембергского короля, а Стефания Богарне, ставшая по этому случаю приемной дочерью императора (она была кузиной Жозефины), выйдет замуж за наследника великого герцога Баденского.

Французская общественность с энтузиазмом восприняла весть о победе под Аустерлицем, связывая с ней свои надежды на вожделенный мир. «Журналь де Пари» писала 4 декабря: «Вчера на рассвете три орудийных выстрела ознаменовали начало мирных переговоров в Париже. Неподдельное изъявление радости, которую эта весть вызвала у представителей всех слоев общества, убеждает: блеск наших побед наполнил восторгом все сердца потому, что эти победы наряду со славой победителя символизировали надежду на близкий мир, всегда остававшийся его главной и величественной целью». Неплохое резюме общественного мнения, подтверждаемое донесениями префектов.

Пресбургский мирный договор был воспринят как «прелюдия ко всеобщему миру», передача Ганновера Пруссии предвещала, казалось, рождение франко-прусского альянса — гаранта стабильности на континенте. Даже вечно колеблющийся царь вступил в переговоры. Английский премьер Питт, убитый, как тогда говорили, Аустерлицем, скончался, уступив место Фоксу, вигу, более либерально настроенному к Франции, но главное — убежденному в ничтожестве своих европейских союзников. В июне лорд Ярмут прибыл в Париж, где с мая уже находился представитель русского царя Убри. С англичанами переговоры застопорились на Сицилии, которую Наполеон вознамерился отобрать у Бурбонов. В России Чарторыжского, толкавшего Александра на восток, сменил франкофоб Будберг. Надежды на мир развеялись. Прекрасная возможность восстановления стабильности в Европе была упущена. Французское общество переживало глубокое разочарование. Ему сопутствовало смутное беспокойство, вызванное непостижимой политикой Наполеона. Что скрывалось за созданием новых королевств — за этой промонархической ориентацией французской дипломатии? Что выигрывала Великая Нация, на интересы которой ссылались в начале кампании, от брачных альянсов, от раздачи королевских корон?

Рассказывают, что Мюрат, один из наиболее обласканных фаворитов императора, обратился к шурину с такой критикой: «Когда Франция возвела вас на трон, она рассчитывала обрести в вашем лице народного вождя, украшенного титулом, который вознесет его над всеми монархами Европы. И вот теперь вы отдаете предпочтение символам власти, которые вам чужды, а нам враждебны, и даете понять Европе, как высоко вы цените то, чего всем нам недостает: знатности происхождения». «Милостивый государь, принц Мюрат, — будто бы ответил Наполеон, — я бесконечно доверяю вам как начальнику моей кавалерии. Однако в данном случае речь идет не о военной операции, а о политическом маневре, который мною всесторонне обдуман. Вам не по душе этот брак (Евгения с дочерью Максимилиана Иосифа Баварского). Меня же он вполне устраивает, и я отношусь к нему как к большому успеху, сравнимому разве что с победой под Аустерлицем». Похоже, Мюрат был самым здравомыслящим, после Люсьена, членом семьи Бонапартов. Он предостерегал предававшего Революцию Наполеона. Дошло ли это предостережение до сведения кого-либо из министров? После драматических событий при Маренго Мюрат был вовлечен в орбиту тайной политики Талейрана и Фуше. Его имя вновь зазвучит в кружках представителей революционно настроенных нотаблей в 1808 году, когда война в Испании примет нежелательное направление. В 1814 году Италия будет пытаться следовать заветам этого блестящего «кавалериста и короля», слишком поспешно нареченного некоторыми историками солдафоном. А что если это политическое здравомыслие — отличительная черта супруги Мюрата, Каролины Бонапарт?

Йена

Впрочем, в 1806 году ни у кого не было времени задаваться вопросом о намерениях Наполеона, о степени его приверженности идеалам Революции, о причинах превращения «Великой Нации» в «Великую Империю», а «конного Робеспьера» — в нового Карла Великого. Возобновляются военные действия. Вторично после 1792 года Франция и Пруссия переходят врукопашную.

Ответственность за эту новую войну, безусловно, лежит на Берлине. Этот конфликт явился несомненным продолжением революционных войн. Налицо «четвертая коалиция», вновь посягнувшая на идеи 1789 года. После минутной растерянности страна в очередной раз сплотилась вокруг «спасителя». Никогда еще опасность не была так велика: со времен Фридриха II Пруссия считалась могущественнейшей военной державой Европы.

Ее вмешательство в кампанию 1805 года могло бы изменить весь ход войны. Наполеон передал ей тогда Ганновер в вечное пользование — если она будет его союзницей, и во временное — при условии сохранения ею дружелюбного нейтралитета. В свою очередь, Россия и Австрия призывали Фридриха-Вильгельма III вступить в их коалицию. Советники прусского короля, Гогвиц, Гарденберг и герцог Брауншвейгский, рекомендовали демонстративно вооружаться, не ввязываясь при этом в военные конфликты. Их выжидательная позиция обусловливалась двумя обстоятельствами: итогом сражения при Аустерлице и передачей Ганновера Фридриху-Вильгельму. Вместе с тем создание Рейнского союза настораживало Берлин: а ну как столицей «объединенной Германии» станет Париж? С другой стороны, еще 22 июля 1806 года, когда всеобщий мир казался таким близким, Талейран приоткрыл перед прусскими министрами лучезарные горизонты: «Его прусское величество может на новой федеративной основе объединить государства, все еще принадлежащие Германской империи, и украсить имперской короной Бранденбургский дом». Но что дало бы это расчленение Германии на две конфедерации? Насколько искренен был Наполеон? Его предложение вернуть Ганновер Англии было расценено в Берлине как предательство и послужило причиной сближения Пруссии с Россией, скрепленного 12 июля. В конце концов Пруссия дала вовлечь себя в войну: 9 августа она провела мобилизацию, а 26-го — предъявила Франции ультиматум, в котором Наполеону предписывалось не позднее 8 октября отвести войска за Рейн. Ультиматум застал императора в Бамберге. В целях экономии он оставил Великую Армию в Германии, где она содержалась за счет местного населения. Воззвание 6 октября не оставило сомнений относительно истинных намерений Наполеона. Погасив недовольство солдат («был уже подписан приказ о вашем возвращении во Францию; там вас ждали триумфальные празднества, а в столице начались приготовления к встрече»), Наполеон возложил ответственность за очередной конфликт на Берлин, напомнив о полях Шампани, где в 1792 году пруссаки однажды уже нашли «поражение, смерть и позор». Этим он ненавязчиво давал понять, что и четырнадцать лет спустя продолжается все та же война. В первой сводке из Великой Армии он говорил о «безумии» королевы Луизы, самой яростной разжигательницы ненависти к Франции. «Безумие» было точно найденным словом: Пруссия ввязывалась в войну, не дождавшись подхода русских союзнических войск, с расстроенными финансами, с народом, который, за исключением верхушки общества, пребывал в полной апатии.

Прусский план состоял в том, чтобы оккупировать Баварию силами трех армий: шестидесятитысячной, прусско-саксонской, под предводительством принца Гогенлоэ, и тридцатитысячной, во главе с Рюхелем. Однако прежде чем они успели соединиться, Наполеон разделался с каждой из них в отдельности. 14 октября в Йене он неожиданно напал на Гогенлоэ. Численное превосходство французов превратило поражение прусской армии в полный разгром. Вот официальное описание сражения, представленное в пятой сводке: «Два часа туман обволакивал обе армии, но в конце концов рассеялся под лучами ясного осеннего солнца. Обе армии увидели друг друга на расстоянии пушечного выстрела. Левым флангом французской армии, закрепившимся в районе деревни и леса, командовал маршал Ожеро. Императорская гвардия отделяла его от центра, где находился корпус маршала Ланна. На правом фланге располагался корпус маршала Сульта. Вражеская армия была многочисленна и щеголяла прекрасной кавалерией: все маневры выполнялись ею быстро и точно. Император, с учетом занятой им во время утреннего наступления позиции, хотел было помедлить пару часов, дожидаясь подхода остальных сил, прежде всего своей кавалерии, однако французская пылкость овладела им. Когда несколько батальонов заняли деревню Голхштердт, он заметил в стане неприятеля движение, имевшее целью выбить из нее французов. Маршал Ланн получил приказ немедленно двигаться эшелонами на помощь этой деревне. Маршал Сульт атаковал лес на правом фланге. Неприятель попытался наступать своим правым флангом на наш левый, однако маршалу Ожеро было поручено отбросить его. Не прошло и часа, как в сражение были вовлечены все основные силы: от двухсот пятидесяти до трехсот тысяч человек при поддержке семисот или восьмисот орудий сеяли смерть, являя собою одно из нечастых в истории зрелищ. Обе стороны непрестанно маневрировали, как на параде. В наших войсках ни на мгновение не возникло сомнения в победе… Овладев наконец лесом, который он штурмовал на протяжении двух часов, маршал Сульт ринулся вперед. Тут Наполеону сообщили, что резервные дивизии французской кавалерии занимают исходные позиции, а две свежие дивизии из корпуса маршала Нея развертываются следом на поле сражения. Было решено ввести в бой все резервные части. Первый атакующий эшелон, почувствовав мощную поддержку, мгновенно опрокинул неприятеля, вынудив его к отступлению. В течение первого часа отступление велось организованно, но перешло в беспорядочное бегство, когда в деле смогли принять участие дивизии наших драгун и кирасиров, предводительствуемые эрцгерцогом Бергом». В трех лье севернее, близ Ауэрштедта, главные силы герцога Брауншвейгского столкнулись с авангардом наполеоновской армии под командованием Даву, в подчинении которого находились три талантливых полководца: Фриан, Гюден и Моран. Даву сдержал натиск и опрокинул герцога Брауншвейгского, павшего в этом сражении от смертельной раны. Разбегавшиеся остатки двух прусских армий слились в один поток, вызывавший при своем движении всеобщую панику. Если бы Даву дрогнул, исход сражения мог бы быть иным. Нетрудно заметить, что официальная версия битвы при Ауэрштедте по меньшей мере немногословна. Ни словом не упоминается в ней и о Бернадоте, который, оказавшись между двумя схватками, так и не принял участия в сражении. За несколько часов прусская армия потеряла двадцать семь тысяч убитыми и ранеными, двадцать тысяч пленными, всю артиллерию. Крепости сдавались без сопротивления, за исключением Кольберга, Данцига и Грауденца. 27 октября, когда Наполеон вступал в Берлин, Фридрих-Вильгельм уже искал защиты у русского царя.

Наполеон не мешкая приступил к решению участи побежденной Германии. Он отдал приказ об оккупации всех прусских земель от Рейна до Эльбы, принадлежавших герцогу Брауншвейгскому, принцу Оранскому и курфюрсту Гессен-Кассельскому. Пруссии предстояло выплатить огромную контрибуцию в размере ста пятидесяти девяти миллионов четырехсот двадцати пяти тысяч франков. Декретом от 3 ноября 1806 года ее владения были поделены на четыре департамента со столицами в Берлине, Кюстрине, Штеттине и Магдебурге; генерал-губернатором был назначен Кларк со своими помощниками: главным интендантом Дарю, главным казначеем Эстевом и главным откупщиком Jla Буйери. Зато Бонапарт помиловал Саксонию, освободив на следующий день после Йенского сражения шесть тысяч солдат и триста офицеров, а затем возвел курфюрста Саксонского в ранг короля, включив Саксонию в состав Рейнского союза вместе с пятью герцогами: саксон-веймарским, готским, мейнингским, гильдбурхаузенским и кобурским. Численный состав саксонской армии был ограничен двадцатью тысячами. Таким образом вся Северная Германия оказалась в сфере влияния Франции.

Франко-русская война

Оставалась Россия. Наполеон усилил свою армию (15 декабря сенатус-консульт утвердил решение о призыве восьмидесяти тысяч новобранцев, из которых шестьдесят тысяч должны были быть в кратчайшие сроки обуты, одеты и экипированы в трех центрах: Булони, Майнце и Потсдаме), а затем двинулся навстречу русским в Восточную Пруссию. Однако ожидавший его там театр военных действий не соответствовал ни его гению, ни условиям, в которых привыкла маневрировать и воевать Великая Армия. К тому же русские все сжигали при отступлении, что создавало дополнительные трудности с продовольствием. Напротив, русская армия, многочисленная и упорная, действовала в привычных для нее географических и климатических условиях. Вместо планируемого блицкрига французы вязли в грязи, испытывали трудности со снабжением, страдали от холода и сырости, а в тылах подвергались беспорядочным атакам прусских партизан. 6 февраля Наполеон писал Дарю: «Знайте, что ничего из посланного вами не пришло по назначению, потому что армия все время на марше. Между тем, если бы провиант шел обозом вместе с армией, она не была бы голодна».

Встреча двух армий произошла 8 февраля 1807 года. При Эйлау, в слепящей метели. Сражение с неясным исходом. Наполеон думал, что застиг русских врасплох, тогда как его самого застигли врасплох превосходящие силы противника: против пятидесяти тысяч французов Беннигсен двинул семьдесят тысяч русских. Заблудившийся в метели корпус Ожеро был истреблен. Контратака русских едва не прорвала центр боевого порядка французских войск. Наполеон смог выправить положение, лишь бросив в прорыв собранную в кулак кавалерию: восемьдесят эскадронов Мюрата. Надвигалась ночь, русские стояли насмерть, когда подошедший Ней ударил по их правому флангу и вынудил отойти. На снегу осталось двадцать пять тысяч русских и около восемнадцати тысяч французов. В связи с этим сражением вспоминают обычно знаменитую картину Антуана Гро. Об изнанке этого события мы имеем представление благодаря хирургу Великой Армии Перси: «Никогда прежде такое множество трупов не усеивало столь малое пространство. Все было залито кровью. Выпавший и продолжавший падать снег скрывал мало-помалу тела от удрученного взгляда людей. Особенно много трупов было у ельника, за которым сражались русские солдаты. В поле и на дороге валялись тысячи ружей, шапок и кирас. Склон холма, несомненно, служивший неприятелю прикрытием, был усеян сотней окровавленных тел; искалеченные, но еще живые лошади ждали, когда голод повалит их на груды мертвецов. Перейдя через одно поле, мы тут же оказались на другом, также усеянном трупами». Кошмарное зрелище, которое 64-й бюллетень не в силах обойти молчанием: «После сражения при Эйлау император целыми днями пропадал на этом страшном поле брани, смотреть на которое он считал своим долгом. Понадобилось много труда, чтобы предать земле всех погибших». Находясь в состоянии нервного истощения, Наполеон прекращает военные действия и останавливается в замке Фин-кенштейн, где разрабатывает план новой кампании против русского царя: Себастиани в Константинополе, Мармону в Далмации, Гарданну, направленному к персидскому шаху в Тегеран, приказано отвлечь часть русских войск на восток. В мае 1807 года в результате осады, проводимой под руководством Лефевра и таких блестящих офицеров артиллерии и инженерных войск, как Ларибузьер и Шасслу-Лоба, пал Данциг, открыв дорогу на Польщу. Наполеон наращивает численность своей армии. Однако быт по-прежнему невыносим: транспортировка грузов затруднена нехваткой лошадей и малым количеством рек. Отсюда неразрешимая проблема со снабжением, порождающая рост дезертирства и грабежи.

«Если бы в Остероде у меня было шесть тысяч центнеров муки, я был бы хозяином положения», — сокрушался Наполеон 8 марта 1807 года. С приходом весны возобновляются военные действия. Наполеон идет на Кёнигсберг, где сосредоточены основные запасы оружия и снарядов русской армии. В надежде спасти эту цитадель Беннигсен атакует с фланга. Стычка произошла 14 июня у города Фридланда, в неблагоприятном месте для русских, оказавшихся спиной к реке Алле. Ланн, атаковавший неприятеля в три часа утра, тянул время, чтобы Наполеон успел подойти с главными силами из Эйлау. Настоящее сражение развернулось в пять часов пополудни и продолжалось до одиннадцати вечера. Мортье на левом фланге и Ланн в центре получили приказ сдерживать Горчакова. На правом фланге Нею предстояло, не считаясь с потерями, опрокинуть левый фланг неприятеля под командованием Багратиона, овладеть господствовавшим над местностью в тылу русской армии Фридландом и блокировать мосты через Алле, по которым русские переправились на противоположный берег. Сразу же после выполнения этой задачи Ланну и Мортье приказывалось переходить в наступление. К восьми вечера Фридланд был в руках у французов; в десять Ланн и Мортье сбросили в Алле Горчакова, который лишился путей к отступлению из-за потери мостов; сотни русских солдат утонули в реке. В этот день царь потерял двадцать пять тысяч убитыми, ранеными и пленными, а также восемьдесят орудий. Остатки его армии отошли к Неману.

Несмотря на скудные субсидии англичан, продолжающуюся войну с Турцией и угрозу восстания в Польше, ничто еще не было потеряно для России. Однако нерешительность Александра, легко переходящего от воодушевления к депрессии, побудила его пойти на переговоры с Наполеоном.

Встреча императоров состоялась 25 июня 1807 года в Тильзите, на плоту между двумя берегами Немана. «Сир, я так же ненавижу англичан, как и вы!» — «В таком случае мир заключен». В этих фразах — суть подписанного императорами соглашения. Состоялся не передел мира, как об этом тогда писали, а альянс, острие которого было направлено против Англии. «Задача Наполеона, — справедливо замечает Альбер Вандаль, — заключалась в том, чтобы одержать победу над Англией и восстановить всеобщий мир. Он полагал, что Россия более, чем любая другая страна, способна оказать ему содействие в достижении поставленной цели благодаря географическому положению континентальной и в то же время морской державы, военной мощи и неисчерпаемым материальным ресурсам. В своем нынешнем смятенном состоянии она представала вынужденным союзником, к которому он обратился с предложением объединить усилия в борьбе с Англией». Расходы по реализации подписанного 7 июля соглашения должны были взять на себя Пруссия, а затем Турция. Отнятые у Пруссии государства от Эльбы до Рейна, а также часть Ганновера превратились в Королевство Вестфалию, которое Наполеон подарил Жерому. Польские земли, находившиеся во владении Пруссии, образовали эрцгерцогство Варшавское, вверенное королю Саксонии, вошедшему вместе с королем Вестфалии в Рейнский союз. Последний включал в себя отныне всю Германию, кроме Пруссии и Австрии. Наполеон предложил свое посредничество в русско-турецком конфликте. Предвидя отказ султана, он пригрозил таким расчленением оттоманских провинций в Европе, после которого за Турцией остались бы лишь Константинополь и Румелил. Александр, признавший все произошедшие в Европе изменения, предложил свои услуги в деле улаживания франко-английского конфликта. В случае отказа Англии русский император обещал поддержать Наполеона, оказав давление на Копенгаген, Стокгольм и Лиссабон, чтобы вынудить их закрыть порты для британских торговых судов. В новой политике, получившей название «континентальная блокада», которую Наполеон начал проводить, потерпев поражение при Трафальгаре, России отводилась роль козырной карты. Англичане почувствовали это на своей шкуре уже в начале 1808 года. Никогда еще Наполеон не был так близок к победе, а Европа — ко всеобщему миру.

Как стали возможны Аустерлиц и Йена?

Блистательные победы Наполеона при Аустерлице и Йене заворожили современников. Клаузевиц и Жомини посвятили объемистые труды полководческому гению Наполеона, проложив дорогу будущим теоретикам и стратегам. Между тем допущенные ими неточности в оценке личности Наполеона весьма значительны. Занесем в его пассив нежелание внедрять технические новшества: «водную повозку Фултона, приводимую в движение паром», пороховые ракеты Конгрева, телеграф Жана Александра, аэростат наблюдения майора Кутеля. Его победоносная армия была вооружена унаследованными от «старого режима» ружьями образца 1777 года (с внесенными в 1803 году незначительными усовершенствованиями) и пушками конструкции Жана Батиста Грибоваля. Наполеон продемонстрировал полнейшее равнодушие к открытию Бертолле, заменившему при производстве пороха селитру (нитрат калия) на хлорат калия, пренебрег изобретением Форента, отказавшегося от кремниевого запала в пользу затвора, расположенного в непосредственной близости от заряда. Он знал, что прусское ружье снабжено специальным лезвием, с помощью которого пехотинец надрезал (а не надкусывал) патрон. Это простое усовершенствование обеспечивало ружьям пехоты Фридриха-Вильгельма III куда большую скорострельность, чем французским. Наполеон не придал этому факту ни малейшего значения. Более того, он распорядился экипировать двенадцать кавалерийских полков касками и кирасами, которые считались устаревшими еще при Людовике XVI. Почти не вспоминают о его поразительной неосведомленности в климатологии и географии, повлекшей за собой неисчислимые людские потери в Египте и Сан-Доминго. Забывают о проявленной им в 1806 году неосмотрительности при форсировании Одера, когда он не подумал о грязи, снеге и холоде. Плохое знание местности и отсутствие разведданных поставили его в тяжелое положение при Маренго и Эйлау.

Будучи слабым шахматистом, Наполеон, как и все вышедшие из Революции генералы, был убежденным сторонником наступательных действий. Однако Клаузевиц покажет, что «любое наступление захлебывается по мере своего развития». В доказательство он приводит поход на Россию: «Полмиллиона форсировали Неман, сто двадцать тысяч сражались у Бородино, еще меньше дошло до Москвы». И Клаузевиц приходит к выводу: «Оборонительная тактика эффективнее наступательной».

Стратегические взгляды Наполеона также нельзя считать новаторскими. Они восходят к доктрине Гибера де Ножана, предусматривавшей деление армии на автономные армейские корпуса, состоявшие из двух-трех пехотных дивизий, одной кавалерийской, артиллерии и службы обеспечения. Главная причина его побед заключалась в том, что он ввел разграничение между растянутым походным и концентрированным боевым порядком. Растягивая походный порядок на марше, он вольготно чувствовал себя на местности, поскольку его армия представляла собою как бы сеть, в которой мог запутаться маневрирующий в боевом порядке неприятель. Мак надеется выждать время в Ульме и оказывается в окружении. В 1806 году пруссаки мечутся с места на место, Наполеон обходит их с фланга, и они вынуждены принять бой в расстроенном боевом порядке. Результат? Разгром при Йене. Война становится мобильной, стремительной. Если противник рассредоточивается на марше, Наполеон маневрирует «на внутренних рубежах»: останавливает колонну отрядами, в задачу которых входит замедлить ее продвижение, уничтожает ее ударом главных сил, а затем переходит к следующей. Наполеон мог совершать все эти маневры благодаря растянутому походному порядку, позволявшему в любой момент, дернув за силок, поймать добычу. Во время сражения он способен умело воспользоваться чужой оплошностью, а то и вынудить неприятеля совершить непоправимую ошибку, как это произошло во время битвы при Аустерлице. Наконец, внезапной атакой отдельного корпуса во фланг или в тыл противника он подготавливает «развязку», решающую участь всего сражения.

Однако Европа довольно быстро усвоит правила этой новой игры и перестанет попадать в расставляемые ей императором сети. Наполеон столкнется уже не с армиями на равнине, а с глубоко эшелонированной обороной в Португалии, при Бородине, при Ватерлоо. К тому же нерасторопность войск, растянутость коммуникаций, языковые барьеры, постепенно превращающие Великую Армию в интернациональную, парализуют высокую мобильность, продемонстрированную Наполеоном в ходе первой итальянской кампании. Он все реже маневрирует, ища преимуществ в огневой мощи артиллерии или сокрушительном натиске кавалерии, решившей исход битвы при Эйлау. В таких случаях сражение превращается в бойню.

Начиная с 1806 года, после кампании в Восточной Пруссии, успехи становятся все менее убедительными. И это при том, что в 1806–1807 годах Наполеону благоприятствовала политическая обстановка: поляки связывали с ним надежды на возрождение Польши, Вена и Берлин открыли ворота победителю Аустерлица и Йены. Однако гражданская война вылилась в такую форму сопротивления, против которой Наполеон оказался бессилен. Высокая боеспособность революционных армий, так же как и Великой Армии, заключалась в том, что они были народными армиями, воевавшими с бандами наемников. Однако по мере того, как Великая Армия утрачивала свой национальный характер, превращаясь в разношерстную толпу, ее победы уходили в прошлое.

Наполеоновские маршалы и генералы были не столько полководцами, сколько рубаками (Ней, Мюрат, Делор, Лазаль, Сент-Илер, Пактод, Пажоль, Компан, Кюрели, Клапаред). Иные — учтивыми дипломатами (Лористон, Коленкур, Андреосси). Попадались и «трусы» (Моне, но не Барагэ д'Илье Мареско и де Дюпон, несмотря на постигшие их несчастья), и прохвосты (Дютертр), и развратники (Шабран), и дезертиры (Сарразен, Бурмон). Были и «потомственные» генералы (Аббатуччи, Абовилли). Одни сгинули в нечеловеческих условиях плена (Лефран), других отстранили от должности за излиш-нюю приверженность республиканизму (Амбер, Делмас, Монье) или по подозрению в симпатиях к Моро (Дюрют). Но куда больше было тех, кого пуля сразила прежде, чем они успели по-настоящему заявить о себе (Дезе, Валюбер). Наполеон на всю жизнь сохранил память о своем адъютанте Мюироне. Наконец постепенно иссякает людской резерв. Рекрутские наборы уже не в состоянии удовлетворить растущие аппетиты прожорливого Молоха. Окончательно утратив численное превосходство над сплотившейся против него Европой, Наполеон будет обречен, тем более что соотношение потерь, до поры до времени благоприятное для французов, постепенно выравнивается. После Эйлау армия производит уже впечатление плохо оснащенной, недоукомплектованной командирами, часто недисциплинированной людской массы. Многие из тех, кто был с Наполеоном в Булонской ставке, получили повышение или перешли в гвардию. Четыре пятых всей армии составляли наспех обученные рекруты 1806–1807 годов. Моральный дух также оставлял желать лучшего. Война велась за пределами Франции, и, казалось, ничто не ущемляло жизненных интересов страны. Но буржуазию тревожило безмерное расширение естественных границ, ей было достаточно увеличения рынков сбыта. 5 прериаля XI года торговая палата Парижа, «принимая во внимание состояние войны, в которую вновь ввергла Республику злая воля врага», поднесла Первому Консулу в подарок стодвадцатипушечный корабль под названием «Парижская торговля». Но все это делалось не от чистого сердца. Впрочем, не считая, разумеется, человеческих жертв, война почти не отражалась на жизни страны, так как велась на чужой территории. Более того, она приносила доход. По отчетам Дарю был подведен финансовый итог военной кампании с 1 октября 1806 года по 15 октября 1808 года: чрезвычайные контрибуции составили 311 662 ООО франков, налоги с вассальных территорий — 79 667 ООО, кассовые аресты — 16 172 ООО. Помимо многочисленных налогов, взимаемых с поверженных государств, Франция, только по официальным данным, получила от Пруссии 40 тысяч лошадей и прочих товаров на сумму в 600 миллионов франков, и это не считая награбленного. Расходы на Великую Армию составили, по сведениям Дарю, 212 879 335 франков, в то время как главный казначей оприходовал наличными 248 478 691 франк. Словом, прусская и польская кампании ничего не стоили французским налогоплательщикам. Общественное мнение, давным-давно обработанное армейскими сводками, выражало полное одобрение всему происходящему. Тем более что победы 1805 и 1806 годов ввергли Европу в состояние шока и после двух итальянских кампаний обеспечили Наполеону репутацию непобедимого полководца. Революция не ошиблась в выборе своего «спасителя».

Глава VI. КОНТИНЕНТАЛЬНАЯ БЛОКАДА

После Тильзита Наполеону оставалось покорить лишь Англию. Побеждая на суше, он не рассчитывал победить на море. Катастрофа у мыса Трафальгар и слишком медленное возрождение французского флота препятствовали прямому нападению на Британские острова. Отсюда — замысел торговой войны. Намереваясь сокрушить промышленность и торговлю Англии, составлявшие основу ее могущества, Наполеон призывал, а то и вынуждал европейские страны не принимать британские торговые суда и доставляемые ими грузы. После расторжения Амьенского соглашения Бонапарт попытался посредством «coast system» (системы берегового контроля) закрыть английским судам доступ к берегам, находящимся в сфере его влияния. Он руководствовался охранительными мотивами, стремясь оградить французскую промышленность от наплыва конкурентоспособных английских товаров. Берлинский и миланский декреты, распространив блокаду на весь европейский континент, превратили ее в краеугольный камень всей внешней политики Наполеона. Отныне любое государство, не участвующее в континентальной блокаде, превращалось во врага: невозможно было сохранять нейтралитет в том противостоянии, которое Наполеон навязал «океанократам».

Из предыстории блокады

Отечественная история научила французов видеть в кредите хрупкое основание, разрушение которого неминуемо влечет за собой кризис основывающейся на нем политической формы правления. По их мнению, ахиллесовой пятой Англии была ее финансово-кредитная система. Многие экономисты, от Томаса Пейна до Лассаля (его трактат «Финансы Англии» вышел в 1803 году), указывали на непомерно разросшийся государственный долг, неэффективность бумажных денег и армию людей, находящихся на грани безработицы. Такие ученые, как Саладен и Монбрион, приходили к выводу, что столь импозантное с виду английское процветание — не более чем мыльный пузырь. Казалось, стоит перекрыть Великобритании доступ на европейский континент, и она обанкротится. В борьбе с надменным Альбионом Директория уже пыталась взять на вооружение эту политику, однако для ее проведения ей не хватило средств. После расторжения Амьенского договора Наполеон вновь вернулся к этой идее. Термин «континентальная блокада» был впервые употреблен в 15-й сводке Великой Армии, опубликованной 30 октября в «Мониторе». Однако еще раньше эта унаследованная от Директории мысль прозвучала в импровизированной речи Бонапарта, произнесенной им 1 мая 1803 года в Государственном совете, накануне разрыва с Англией. Мио де Мелито запечатлел ее для нас в своих мемуарах: «Нам предстоит еще оплакать наши потери на море, быть может, даже потерю наших колоний, зато мы укрепимся на суше. Мы уже завоевали на побережье достаточно обширные пространства, чтобы внушать страх. Мы и впредь будем расширять наши владения. Мы создадим более надежную систему берегового контроля, и Англия кровавыми слезами оплачет развязанную ею войну». По сути, речь шла о том, чтобы повернуть против Англии оружие, которое она первой пустила в ход еще во времена Столетней войны и применяла вплоть до царствования Людовика XVI. Она вновь прибегла к нему 16 мая 1806 года, объявив в правительственном приказе блокаду французского побережья. Этот скорее театральный жест позволил экипажам британских крейсеров шарить в трюмах кораблей, преимущественно американских, поддерживавших торговые отношения с Империей. После Йены, 21 ноября 1806 года, посчитав себя достаточно могущественным для нанесения ответного удара, Наполеон подписал берлинский декрет, вводящий режим континентальной блокады. Термин «блокада Англии» был бы, однако, предпочтительнее, поскольку «континентальная блокада» традиционно ассоциировалась с действиями британского военно-морского флота. Решение императора было воспринято как неожиданное и в известном смысле безапелляционное. Похоже, Наполеон даже не потрудился согласовать этот вопрос с торговыми палатами. Впрочем, последние косвенно заявили о своих интересах. 23 нивоза XII года Делессер потребовал введения запрета на увеличение налогообложения в целях поощрения нарождающейся отечественной промышленности. В 1806 году блокаду восприняли как средство вдохнуть жизнь в экономику, потрясенную кризисом, разразившимся в результате банкротства торговых объединений, которые неосмотрительно поддержало государственное казначейство. Словом, реакция владельцев мануфактур была позитивной, а коммерсантов, во всяком случае, не враждебной, хотя они и были задеты ею в первую очередь. В предновогодние дни 1806 года позиция франка ощутимо окрепла. «В Париже процентная ставка в коммерческих операциях повысилась», — сообщалось в одном из отчетов Торговой палаты.

Континентальная блокада

В преамбуле к берлинскому декрету император заявлял, что вопреки «человеческому праву, обязательному для всех цивилизованных народов», Англия, объявляя «врагами» всех подданных враждебного ей государства, арестовывает экипажи торговых судов и даже их пассажиров. Она распространяет на частную собственность право завоевания, которое применимо лишь в отношении государственного имущества враждебной державы, она объявляет блокаду «территориям, которые не смогла бы контролировать даже объединенными вооруженными силами — целым побережьям и всей Империи». И добавляет: «Принимая во внимание, что чудовищное злоупотребление правом блокады имеет целью воспрепятствовать общению между народами и возвести промышленность и торговлю Англии на руинах континента, что естественной самозащитой было бы воспользоваться в борьбе с врагом его же оружием, мы решили применить к Англии те методы, которые она закрепила в своем морском праве, и постановили: Статья I. Британские острова объявляются зоной блокады». Таким образом, в тексте берлинского декрета говорится о блокаде Англии, а не континента. Однако, не обладая достаточно мощным флотом, Наполеон вынужден был закрыть континент для английских судов и товаров. Отныне «любые формы торговых отношений с Англией запрещаются; любой английский подданный, задержанный в странах, оккупированных французскими войсками или войсками ее союзников, будет арестован как военнопленный; на любой магазин, товар или собственность, принадлежащие подданному Англии, будет наложен секвестр. Торговля английскими товарами запрещена, любой товар, принадлежащий Англии, произведенный на ее фабриках или доставленный из ее колоний, будет секвестрирован». Текст декрета направлялся «королям Испании, Неаполя, Голландии и Этрурии, подданные которых — такие же, как и мы, жертвы несправедливости и варварства английского морского права». Итак, на морскую блокаду Наполеон отвечает блокадой континентальной. «Море я хочу покорить силою суши», — произнес он знаменитую фразу. Запрет на английские товары не был новинкой, однако затронул нейтральные страны, в той мере, в какой блокада, утрачивая протекционистский характер, становилась инструментом войны.

Миланские декреты

На берлинский декрет Лондон ответил ноябрьским правительственным приказом 1807 года. Британский кабинет заявил, что берет в кольцо жесткой блокады все порты Франции, а также государств, находящихся в состоянии войны с Великобританией. Лондон намеревался запретить всякую торговлю, кроме той, которая велась с Англией, обеспечив свои коммерческие связи с наполеоновской Европой. Свобода мореплавания предоставлялась лишь судам, которые готовы были оплатить свой транзит в размере 25 процентов от стоимости груза. Отвечая ударом на удар, Наполеон первым миланским декретом (23 ноября 1807 года) распорядился арестовывать все суда, осмелившиеся зайти в английские порты, а вторым (7 декабря 1807 года) — любое судно, подчинившееся распоряжению британского кабинета министров. Текст первого миланского декрета завершался прямым призывом к Соединенным Штатам покончить с морским диктатом Англии. Казалось, обстоятельства благоприятствовали этому намерению Наполеона. После инцидента с фрегатом «Chesapeake», обстрелянным 22 июня 1807 года английским адмиралом Беркли, президент Джеффер-сон издал распоряжение, запрещающее английским военным кораблям входить в территориальные воды Соединенных Штатов. Наполеон рассчитывал на союз с Америкой. Однако серия неувязок сделала невозможным заключение этого столь важного для него договора. Решением от 18 сентября 1807 года император обязал своих корсаров задерживать нейтральные суда и конфисковывать находящиеся на них английские грузы. В сложившейся обстановке Джефферсон счел за лучшее не выпускать из своих портов американские корабли дальнего плавания. Он наложил на них эмбарго, вотированное Конгрессом 22 декабря 1807 года. В итоге 17 апреля 1808 года Наполеон подписал байонский декрет, объявивший собственностью Империи любое зашедшее в европейский порт американское судно. «Соединенные Штаты, — говорил он Годену, — наложили эмбарго на свои корабли. Следовательно, тот, кто утверждает, что плывет из Америки, на самом деле плывет из Англии, и его документы — фальшивка». Все это в конечном счете осложняло отношения с Соединенными Штатами и ухудшало перспективы сближения двух государств в случае успеха блокады.

Блокада в действии

Подписав в Тильзите договор с Россией, Наполеон задался целью полностью блокировать континент. «Этот грандиозный и потрясающий эффект — результат альянса двух ведущих мировых держав, — читаем в одном из документов 1807 года. — По их призыву целый континент восстает и сплачивается против общего врага. Война с островитянами, в которой участвует такое множество государств, призвана уничтожить их торговлю, парализовать промышленность, опустошить моря — самые плодоносные их владения. Это — блистательный замысел, столь же обширный, сколь и трудноосуществимый. И вот он осуществлен». В самом деле, за период с июля по ноябрь 1807 года континент оказался почти полностью закрытым для английских товаров. По договору, подписанному 31 октября 1807 года в Фонтенбло, Дания стала союзницей Франции. В результате дорога на Теннинген закрылась для англичан. Проигравшим войну Австрии и Пруссии также пришлось присоединиться к блокаде, однако наибольший ущерб британская торговля понесла после Тильзита, лишившись российского рынка. Последствия этой утраты сказались не сразу, из-за запоздалого закрытия русских портов, однако со временем Англия рисковала остаться без столь необходимого ее флоту сырья: конопли, льна и древесины. Голландия, находящаяся с 1806 года в ведении Людовика Бонапарта, хотя и с оговорками, примкнула к континентальной блокаде. Новоиспеченный монарх понимал, что эта призванная сокрушить Англию махина раздавит сначала Голландию. Поэтому он, по мере сил, старался смягчить ее тяжелую поступь. Одернутый братом, он вынужден был издать декрет (15 декабря 1806 года), объявлявший введение блокады в своем королевстве, но не перекрыл каналы контрабанды, служившие своего рода предохранительным клапаном для голландской экономики. Однако после того, как Наполеон пригрозил направить в его королевство мобильные войсковые соединения, Людовик 28 августа 1807 года решился обнародовать более жесткий декрет, за которым последовал арест около сорока британских торговых судов, пришвартованных в голландских портах. К концу 1807 года Голландия стала почти недоступной для Великобритании. Наведя порядок на северном побережье, Наполеон занялся югом. Жесткие санкции в отношении Англии были приняты Италией. 29 августа 1807 года генерал Миолис отдал приказ об аресте английских товаров, складировавшихся в Ливорно. Оккупации подверглась Пиза. Воинские гарнизоны разместились в государствах понтификата, в Анконе, Пезаро и Чивитавеккье. 19 февраля 1807 года строгий декрет ввел режим блокады в Испании. Были прерваны коммуникации с Гибралтаром. В конце 1807 года, после долгих препирательств, Португалии также пришлось присоединиться к антибританской коалиции. 6 ноября, спасовав перед ультиматумом Франции, португальские министры согласились наложить эмбарго на английские корабли. 8 ноября они отдали приказ об аресте британских подданных и о секвестре принадлежащего им имущества. Однако этому запоздалому решению не дано было предотвратить вторжение французских войск: 21 ноября Жюно пересек португальскую границу. Это событие обернулось тяжелыми последствиями для британской торговли. По сравнению с 1806 годом экспорт английских товаров в Лиссабон сократился в 1807 году на 40 процентов.

Кризис 1808 года в Англии

К концу 1807 года к блокаде, за исключением Швеции, сохранившей верность договору с Англией, присоединились уже все европейские страны. Лондон скоро почувствовал последствия этого торгового кордона. Особенно трудными для британской экономики оказались первые шесть месяцев 1808 года. В первом квартале доходы от экспорта упали с 9000 до 7244 фунтов стерлингов. Во втором было отмечено дальнейшее снижение: с 10 754 фунтов за тот же период 1807 года до 7688. Трудности усугублялись в результате прекращения товарообмена с Соединенными Штатами, поставлявшими англичанам пшеницу и хлопок. Застой на рынке колониальных товаров сопровождался беспрецедентным падением экспорта британской мануфактуры. Промышленники Манчестера не могли реализовать скопившиеся у них запасы хлопка. Не менее напряженная обстановка сложилась в Ланкашире и Шотландии. Серьезный кризис поразил суконную промышленность. И это при том, что разрыв торговых отношений с балтийскими странами привел к повышению цен на лен. В мае и июне 1808 года в ответ на рост дороговизны прокатилась волна народных возмущений в Ланкашире. В августе 1808 года наметились симптомы девальвации фунта. Все это давало Наполеону основание рассчитывать на победу, которую он пророчил в 1807 году в своем выступлении перед Законодательным корпусом: «Англия, наказанная за методы, которые составляли самую суть ее подлой политики, вынуждена сегодня наблюдать за тем, как от ее товаров отказывается вся Европа, а ее корабли, загруженные никому не нужными дарами, скитаются по бескрайним морям, где, как им казалось, они еще совсем недавно царили, и тщетно отыскивают от Зунда до Геллеспонта хотя бы один готовый приютить их порт».

Часть третья. РАВНОВЕСИЕ

Наполеон достиг вершины своего могущества не в 1811 году, когда родился римский король, а в 1807-м — после Тилъзита. К этому времени все страны континента превратились кто — в союзников, а кто — в вассалов Франции. Над Англией, оказавшейся в полной изоляции, лишившейся традиционных рынков сбыта, нависла угроза катастрофы. Естественные границы Франции по Рейну, Альпам и Пиренеям были надежно защищены. Давняя мечта монархов и Комитета общественного спасения стала реальностью. Экономическую депрессию 1806 года, как в свое время 1801-го, в конце концов удалось преодолеть, что свидетельствовало о способности власти контролировать механизмы, регулировавшие тогдашнюю экономику. Свыкшись с двухсотлетним господством абсолютизма, никто, похоже, не страдал от ограничения свобод, разве что буржуазия. Впрочем, «беспорядки» пугали ее куда больше. Партийная борьба окончательно сошла на нет, если не считать отдельных, лишенных политической окраски актов разбоя. Складывается новое социальное равновесие, от которого выигрывают главным образом нотабли. Но и народ доверяет тому, кто по-прежнему остается гарантом революционных завоеваний, находящих свое выражение в продолжающейся распродаже национального имущества, дележе общинных земель и равенстве перед законом. Словом, повышение заработной платы и частичное сокращение безработицы, по крайней мере в Париже, оставят у рабочих, особенно в преддверии грядущих невзгод, несколько преувеличенное чувство гордости неким «золотым веком», чувство, которое не изгладят из их памяти ни растущий гнет рекрутских наборов, ни ужасы оккупации 1814–1815 годов. Никогда прежде, похоже, Франция не выглядела такой могущественной, сплоченной, внушающей уважение. Краткий миг, предшествовавший появлению первых трещин, — благодатный, уникальный период для историка наполеоновской Франции, период, о котором на протяжении всего XIX века страна сохранит ностальгические воспоминания.

В этом кратком миге территориального, политического и социального равновесия, упроченного официальной пропагандой и военными победами, — истоки живучести легенды о наполеоновской Империи.

Глава I. НАПОЛЕОНОВСКАЯ ИМПЕРИЯ

На удивление многолика Франция эпохи Империи! Желающему посетить ее туристу Ланглуа дает ценные советы в «Путеводителе» (опубликованном в 1806 году и переизданном в 1811-м), который составил конкуренцию «Справочнику путешественника» Рейшара. Путешественнику не рекомендуется ввозить во Францию запечатанные пакеты и даже самые обыкновенные письма под страхом «не только ареста, но и штрафа в размере 500 ливров за каждое письмо». Зато ему советуют иметь при себе двухзарядный пистолет и ни в коем случае не доверяться извозчикам. Багаж путешественника, перемещающегося в собственном экипаже, должен ограничиваться коробом, чемоданом, обтянутым «коровьей» кожей, и шкатулкой для драгоценностей, денег и векселей, снабженной специальными болтами, позволяющими крепить ее в карете или номере гостиницы. Подорожные пошлины вполне умеренны: «Если ехать дилижансом, стоимость каждого лье, включая чаевые кучеру и кондуктору, не превышает одного франка, а за две лошади при езде на почтовых с учетом платы хозяину гостиницы и слуге — пяти франков». Стендаль, правда, приводит другие расценки, вспоминая, во что обошлось ему в XII году путешествие из Гренобля в Париж. Автор «Полного путеводителя по Французской Империи» особенно настаивает на различии между южной и северной Францией, западными департаментами и теми, что раскинулись по левому берегу Рейна; путешественника призывают учитывать особенности менталитета и ландшафта, местных промыслов и природных ресурсов. Аналогичные суждения выходят из-под пера гамбуржца Немниха в его интересных путевых заметках, опубликованных в 1810 году знаменитым тюбингенским издателем Коттой.

Северная Франция

На севере Империя простирается далеко за пределы абсолютистской Франции, включая Бельгию, а после аннексии Голландии — и Соединенные провинции. Лишь морской пейзаж и общее устье Рейна придают этой территории некоторое единство, непрерывно нарушаемое меняющимся ландшафтом и разноязычием. На севере — Голландия, в прошлом Батавская республика, ставшая в 1806 году королевством, вотчиной Людовика Бонапарта, ждущая того часа, когда в 1810 году она будет грубо аннексирована Наполеоном, нетерпимым к проявлениям своеволия брата. Задолго до этого события император сделал ему строгое внушение в ответ на пожелание последнего приспособить гражданский кодекс к местному праву: «Нация, насчитывающая 1 800 ООО душ, не может иметь собственного законодательства. Римляне диктовали законы союзникам; почему бы и Франции не навязать свои законы Голландии?» В дальнейшем континентальная блокада обострит конфликт между братьями. Стремясь предотвратить разорение своего королевства, экономика которого целиком зависела от морской торговли, Людовик вынужден был терпеть контрабанду, превращая тем самым Голландию в самое уязвимое звено наполеоновского кордона. Вот почему в 1808 году Наполеон решил ее аннексировать. В июле 1809 года, после неудавшейся попытки англичан захватить Зеландию, он лишь укрепился в своем намерении. В марте 1810 года Людовику было предложено уступить Франции без каких-либо компенсаций земли к югу от Рейна. Отныне семи тысячам французов (со временем их число возросло до двадцати тысяч) предстояло контролировать голландское побережье. 1 июля 1810 года Людовик, показав императору пример, отрекся от престола. Девять бельгийских департаментов, как более покладистые, были расширены за счет австрийских Нидерландов и Льежского княжества. С этого момента начинается развитие Бельгии. Если серьезные преобразования в политической сфере прошли вполне безболезненно, поскольку стандартизация административно-судебной системы, насаждаемая французскими властями, изгнала из памяти самый дух, царивший в бывших княжествах, то экономические и социальные потрясения оказались весьма глубокими. Разумеется, дворянство, несмотря на утрату привилегий, отстояло свои земельные владения и сохранило влияние в деревне. Однако распродажа национального имущества, ударившая прежде всего по церкви, обогатила не столько крестьян, религиозная щепетильность которых не позволяла им приобретать бывшие земли духовенства, сколько буржуазию, обладавшую до этого некоторым весом только в Льежском княжестве. Благодаря капиталам, нажитым на спекуляции национальным имуществом, и возможностям, открывшимся в результате расширения рынков сбыта, эта буржуазия проявляет заинтересованность в развитии промышленности. В Генте на базе английских ткацких станков налаживается машинное производство хлопчатобумажных тканей. Количество текстильных машин возрастает с 500 в 1808 году до 2 900 в 1810-м. Континентальная блокада и новое рудное законодательство благоприятствуют развитию угольной промышленности. В 1795 году в Бельгии было добыто 800 тысяч тонн угля. В 1811-м его добыча составила уже миллион 300 тысяч тонн. Военные заказы стимулируют развитие металлургии в Геннегау. В Антверпене, куда дважды — в 1803 и 1810 годах — наведывался Наполеон, наращивают мощность крупнейшие судостроительные верфи Империи. В 1807 году там со стапелей сошли четыре военных корабля, в том числе два — семидесятичетырехпушечных. В индустриальной жизни Империи Бельгия начинает играть все более заметную роль: на ее долю приходится половина всего добываемого угля и четверть всей выплавляемой стали. Гент, по свидетельству немецкого путешественника Немниха, выходит на второе после Парижа место «по числу многоотраслевых предприятий». Словом, в отличие от Голландии, промышленность которой была ориентирована главным образом на внешнюю торговлю, французская оккупация пошла Бельгии на пользу. Этим объясняется отсутствие какой-либо оппозиции режиму Империи. Буржуазию устраивает до поры до времени политический строй, благоприятствующий осуществлению ее экономических планов. Аристократия, долгое время ориентировавшаяся на венский двор, в конце концов примыкает к Наполеону после его женитьбы на Марии Луизе и соглашается занять места в Законодательном собрании. Герцог д'Аренберг и граф де Мерод становятся сенаторами. Несмотря на волнения 1798 года, вспыхнувшие в связи с объявлением рекрутского набора, и ухудшение отношений с папой, крестьяне остались верны Наполеону. Доказательством этому может служить сравнительно небольшой процент уклонившихся от воинской повинности, а также всенародный энтузиазм, которым было встречено в 1813 году возрождение французской армии после пережитого ею в России разгрома. Наконец, собственно северная Франция с ее индустриальными центрами в Лилле, Валансьенне и Амьене. Лилль — это одновременно и промышленный центр и рынок сельхозпродукции, производимой в регионе, специализирующемся на выращивании масличных культур, из зерен которых сотни давильных прессов выжимают масла, экспортируемые в Голландию, Ахен и Дюссельдорф. Хмель, табак, лен и тюльпаны дополняют список производимых на экспорт сельскохозяйственных товаров. Наконец, в самом городе, помимо фабрик, действуют сахарорафинадные, а также прядильно-ткацкие заводы, специализирующиеся на переработке хлопка по английской технологии. Больше других пострадал от революции Валансьенн. Состоятельные семьи, ведшие здесь светский образ жизни, были почти полностью истреблены, однако изготовляемые в подвалах батист и кружева, несмотря на их высокую себестоимость, сохраняли прежнее отменное качество. Ускоренными темпами развивается хлопчатобумажная промышленность в Сен-Кантене, где численность занятых в этой отрасли рабочих возросла с 502 в 1806 году до 1 500 в 1810-м, и в Амьене, где Морган и Делэ первыми установили на своих предприятиях хлопкопрядильные машины. В 1806 году действовало уже 15 348 веретен. Словно в подтверждение роли севера как наиболее промышленно развитого региона Империи угледобывающая отрасль Анзена переживает самый настоящий взлет благодаря применению паровых машин: добыча угля увеличилась с 242 277 центнеров в 1807 году до 420 706 в 1809-м. Психологический климат, установившийся в департаментах севера, выше всех похвал; здесь удалось добиться ощутимого снижения преступности, свирепствовавшей во времена «истопников»[18], а также явного сокращения числа уклоняющихся от воинской повинности и дезертиров. В Па-де-Кале их количество достигало в 1803 году 300, упав до 134 в 1804-м и 12 в 1812-м.

Восточная Франция

Рейн перестал быть границей между государствами. Эльзас вновь переживает расцвет, надежда на который, казалось, была утрачена навсегда. Правительство Империи поощряет здесь выращивание табака и свеклы, облесение, расширяет площади, отводимые под саженцы и искусственные пастбища. Континентальная блокада идет на пользу индустриальному развитию Верхнего Рейна; выделим две крупные прядильные фирмы: Гро-Давилье, Роман и Си (в распоряжении которой находилось в 1806 году в Вессерлинге 5 038 веретен и 185 рабочих) и Дольфус и Си (1 404 веретена и 72 рабочих за тот же период). Благодаря подъему производства население Мюлуза, крупного центра хлопчатобумажной промышленности, увеличилось с 6 до 8 тысяч жителей. Словом, ассимиляция Эльзаса протекала без осложнений. Аналогичный процесс характерен для четырех департаментов левого берега Рейна, поглотивших 97 бывших карликовых государств. Только в них проживало около полутора миллионов человек. Экономический подъем этого региона также не вызывает сомнений. Отметим два нововведения: отмена десятины и упразднение дворянских привилегий стимулировали развитие сельского хозяйства (расширение посевов сахарной свеклы, широкомасштабные работы по лесонасаждению, увеличение площадей, отводимых под виноградники), а ограничение притока конкурентоспособных английских товаров положительно сказалось на развитии текстильной и сталелитейной промышленности (в Крефельде удвоилось число шелкоткацких фабрик; в Ахене, население которого возросло с 10 до 30 тысяч, количество мануфактур увеличилось в десять раз; департамент Pep с 2 550 предприятиями и 65 тысячами занятыми на них рабочими стал в 1811 году самым промышленно развитым регионом наполеоновской Империи. Благодаря отмене речных пошлин удалось улучшить навигацию на Рейне, характер которой, впрочем, существенно изменился: объем сырья, поставляемого из рейнского бассейна к верховьям, превышал встречный поток колониальных товаров из Голландии, значительно оскудевший после введения режима континентальной блокады. Развитие промышленности и торговли способствовало возникновению буржуазии, ставшей главной опорой наполеоновского режима. Но и поместное дворянство, несмотря на утрату титулов и привилегий, воздерживается от конфронтации с новой властью. Оно заполоняет префектуры, заседает в Законодательном собрании, перед ним раскрываются двери сената. Что касается крестьянства, то оно решительно поддерживает борьбу с преступностью (пресловутый Шиндеранн[19] нейтрализован) и приветствует введение Гражданского кодекса Наполеона (ни в какой другой аннексированной стране он так часто не переводился и не комментировался, как в Эльзасе). Похоже, что симпатии населения рейнского бассейна были завоеваны благодаря мудрому администрированию префектов, подобных Лезе-Марнезиа в Кобленце и Жан-Бону Сент-Андре в Майнце. Им удалось воздержаться от повсеместного насаждения французского языка. Не став французами, жители прирейнской области все же почувствовали свое отличие от других немцев. Франкофобские призывы Гоерра, основателя газеты «Рейнский Меркурий», почти не встречали отклика вплоть до 1813 года. Французское влияние распространяется в глубь Германии до королевства Вестфалии, созданного в 1807 го-ду и объединившего владения герцога Брауншвейгского, курфюрста Гессенского, а также государства Геттинген, Оснабрюк и Грубенхафен, отнятые у курфюрста Ганноверского. Сложилась своего рода французская Германия в противовес немецкой Франции, образовавшейся на левом берегу Рейна. «Это королевство, — заявил император 24 августа 1807 года, — даст жизнь народу, который, будучи поделен на множество княжеств, не имел даже собственного имени. Жители стольких государств обретут наконец родину; ими будет править французский принц». Этим принцем стал Жером, младший брат Наполеона. Последний в письме от 7 июля 1807 года призывал его не обмануть чаяний немецкого народа: «Надо, чтобы даровитые люди, пусть даже и не дворянского происхождения, могли рассчитывать на Ваше расположение и престижные должности, чтобы остатки рабства и вся система иерархических отношений между монархом и последним простолюдином была разрушена до основания. Благодеяния Кодекса Наполеона, гласность судопроизводства, введение института присяжных должны стать отличительной чертой Вашего правления». При содействии Симеона, представителя Государственного совета, Жером поделил свое королевство на восемь департаментов, поставив во главе каждого из них по префекту. Судебная система стала точной копией французской. Органы самоуправления избирались коллегиями выборщиков. Чиновники немецкого происхождения, выходцы из среды аристократии и интеллигенции (Иоганн Мюллер, профессор права Геттингенского университета Лейст, Якоб Гримм), мирно уживались с французами (Норвен, Пишон, Дювике, Лекамю). Декрет от 23 января 1808 года упразднил феодальный строй. Однако, хотя формально барщина уже не существовала, некоторые виды оброка (ценз, рента, денежная повинность) подлежали выкупу. Впрочем, крестьянам не хватало денег, поскольку префекты, форсируя раздел общинной собственности и отмену прав выпаса скота после первого укоса на чужих лугах, желая поскорее разделаться с принудительным севооборотом, фактически развалили сельскую общину. Все же следует признать, что идеи революции, даже несмотря на их одностороннее воплощение, нашли в Германии широкую поддержку.

Западная Франция

Здесь, на западе, находилось одно из наиболее уязвимых мест Империи — Вандея. Ни умиротворение VIII года, ни поражение Кадудаля не смогли окончательно погасить очаг роялистского сопротивления. Граф Пюизе продолжал работать на англичан. В своих мемуарах он следующим образом охарактеризовал направление своей деятельности: «В конце концов любая гражданская война — не что иное, как результат конфликта между неимущими или теми, кому недостает богатства, почестей, привилегий, власти, и теми, кто, как им представляется, наделен всем этим в достаточной, а то и в избыточной степени. Наличие некоторого фанатизма способно, конечно, несколько разнообразить формы и детали этого конфликта, однако в целом это ничего не меняет». Попытку организовать облаву сорвали эмигранты. В 1808 году по конспираторам был нанесен ответный удар. Арест Прижана, правой руки Пюизе, а затем Шатобриана, брата писателя, фактически обезглавил агентуру Джерси. Кроме того, Пюизе ссорится с д'Аваре, фаворитом Людовика XVIII. Бандитизм по-прежнему свирепствует в департаментах Сарта, Майенн, Мэн-и-Луара и Нижняя Луара. В донесении полиции от 11 марта 1809 года содержится анализ причин этого явления: отмечаются трудности с организацией взаимодействия четырех департаментов, апатия местного населения, деструктивная позиция «малой церкви»[20], недоукомплектованность нарядов жандармерии, попустительство местной магистратуры. Из каких слоев рекрутируются банды грабителей? Фуше выделяет три социальные группы. Первая, «наименее представительная», состоит из «злоумышленников, пользующихся сложившейся обстановкой, чтобы пограбить, выдавая разбой за политическую борьбу». Вторая, «составляющая основу движения, формируется из дезертиров и уклоняющихся от службы призывников». Наконец, третья — «из бывших шуанов, часть которых известна нам по имени, но прежде всего — по умонастроению и почерку». Что же касается происков англо-роялистов, то «Бретань находится под слишком жестким контролем, Нормандия слишком консервативна, и лишь с Мэном связываются их надежды на прямое восстание». В самом деле, порты на западе блокированы, судоходство в заливах и бухтах, где осуществлялось каботажное и рыболовное плавание, практически парализовано. Степень недовольства высока, умонастроение общества неопределенно. Желая разоружить оппозицию, Наполеон щадит Вандею. Гнет рекрутского набора здесь не так тяжел, как на остальной территории Империи. Для осуществления контроля над призывом он решает основать в самом сердце Вандеи город, вы-брав для него в 1804 году место в провинции Лa Рош-сюр-Ион, у опушки леса. Наполеон — так будет назван новый населенный пункт, административный центр департамента Вандея. В 1812 году число его жителей не превысит 1 900. Наконец, в 1808 году, дабы окончательно привлечь на свою сторону Вандею, Наполеон освобождает на 15 лет от налогов все восстановленные до 1 января 1812 года дома, пострадавшие во время гражданской войны. «А что, вспоминают здесь еще о Бурбонах?» — спросит он в 1808 году у своего душеприказчика Торла во время инспекционной поездки по западным районам страны. «Сир, — ответит Торла, — ваша слава и ваши благодеяния давно уже вытеснили Бурбонов из их памяти». Торла — льстец, и Наполеон не заблуждается на его счет. Вместе с тем не подлежит сомнению, что с 1802 по 1812 год запад, еще не залечивший ран гражданской войны, обнаруживал искреннюю приверженность миру. Доказательством этому может служить декрет от 6 ноября 1810 года, сокративший до ста пятидесяти число отрядов жандармерии в западных департаментах Империи.

Центральные районы

Овернь явно не процветает, более того, производит впечатление провинции, брошенной правительством Империи на произвол судьбы. В самом деле, если благодаря вайде и табаку юго-запад получает, пусть и ненадежную, прибавку к бюджету (табачные фабрики, лишь на 1/8 обеспеченные местным сырьем, вынуждены импортировать табак из Виргинии и после 1806 года превращаются в убыточные), центральные районы, если верить отчетам префектов, производят поистине безотрадное впечатление. Вот о чем информирует, например, в IX году префект департамента Верхняя Луара: «Раздел общинных земель обернулся для сельского хозяйства самой настоящей катастрофой. Край, главное богатство которого составляли многочисленные горные пастбища, после их распашки изменился до неузнаваемости. Некогда поросшие травой высокогорные склоны превратились в пшеничные поля. Первые же потоки дождя смывают тонкий слой плодородной почвы, и после одной-двух жатв на месте некогда тучных пастбищ, вдоволь кормивших тысячные отары, высится лишь голая скала». Другим обрушившимся на этот район несчастьем стало опустошение лесов, не только государственных, но и частных, в результате варварского выпаса скота и чрезмерного роста поголовья овец, не контролируемого, как прежде, управляющими. Словом, Овернь остается очагом эмиграции, во всяком случае, периодической. Во время Революции эмиграционный процесс замедлился, однако в первые годы Империи, из-за повальных рекрутских наборов, вновь активизировался. Едут в Париж в надежде избежать воинской повинности. Постепенно, из-за перманентной мобилизации и обезлюдения деревни, поток эмигрантов в Париж оскудевает. По сообщениям префекта департамента Канталь, его сменяет другой, состоящий из детей и подростков: «Действует некая черная банда, ежегодно прочесывающая самые бедные и отдаленные коммуны; набирая армию мальчишек, она посылает их в Париж, где дети становятся трубочистами или попрошайками». При этом настроение общества удовлетворительное, и, хотя жизнь тяжела, крестьянин не жалуется.

Южная Франция

Если верить современникам, два величественных морских фасада на юге Франции — атлантическое и средиземноморское побережья — представляли собой жалкое зрелище. Вот какой увидел Немних Лa-Рошель в 1809 году: «До наступления этой воистину ужасной поры жизнь в Ла-Рошели била ключом. Население города превышало тогда двадцать тысяч, и казалось странным, что оно не было еще многочисленнее. Ныне здесь царит запустение. На улицах — ни души. Все поросло травой. Жители, число которых уменьшилось более чем наполовину, практически не покидают домов из-за отсутствия сфер приложения своего труда». В самом деле, экспорт водки в Англию поставлен в зависимость от превратностей континентальной блокады. Та же ситуация сложилась в Бордо. «Не надеясь на лучшее, — замечает Немних, — здесь живут в неизбывном страхе перед дальнейшим ухудшением. Численность населения сократилась до 70, если не до 60 тысяч. По другим данным, она еще ниже. Сотни домов пустуют, и горькую усмешку вызывают былые планы процветания. Редкие суда стоят в широкой гавани залива, и глаз не захвачен зрелищем уходящего за горизонт леса корабельных мачт». Следствием этого упадка, к причинам которого нам еще предстоит вернуться, явилось то, что купцы, лишившись возможности наживаться на морской торговле, стали вкладывать деньги в пищевую промышленность. Сахарные заводы, производящие лучшие сорта сахара, отправляют его на продажу главным образом на юго-восток. В Бордо насчитывалось около пятидесяти табачных мануфактур и бумажных фабрик. При этом другие ремесла, такие как стекольное и бочарное, переживают упадок. Хотя в Ландах Дюплантье продолжил дело Бремонтье по насаждению сосновых лесов, хотя сельское хозяйство Бордо, например виноградарство, переживает небывалый подъем, как никогда остро стоит проблема сбыта. Вот почему общественные настроения в Бордо весьма взрывоопасны. Не лучшее положение сложилось и на средиземноморском побережье. Здесь — самое слабое звено блокады, и, к своему стыду, власти не в состоянии обеспечить надлежащий контроль над прибрежной полосой. В 1813 году каждый вечер английские корабли становятся на рейд у Йера. «Их присутствие неопасно, поскольку, не располагая десантом, они не угрожают нашим островам и побережью. Однако оскорбительна та смелость и безнаказанность, с какой они разгуливают на своих судах по акватории рейда». Еще в 1808 году Мори де Ташер записал в дневнике, что «английская эскадра из 12 кораблей и 4 фрегатов фактически блокировала тулонский порт». Марсель — уже не процветающий промышленный и культурный центр, как прежде. Утрата в 1794 году статуса вольного города, а затем континентальная блокада парализовали торговую жизнь этого порта. Отношения с Корсикой остаются напряженными. В 1809 году генерал Моран обезвреживает в Аяччо заговор, инспирированный англичанами. Положение в промышленности не менее драматично. Лимукские сукна все еще находят сбыт в Италии, но фабриканты Каркассонна потеряли традиционные рынки Леванта. Шелкоткацкие фабрики Нима начинает лихорадить задолго до кризиса 1810 года. Надежды на Соединенные Штаты как на рынок, призванный компенсировать потерю Испании, быстро развеялись. Мыловаренные заводы Марселя и швейные фабрики Эро (производящие колпаки из красного полотна), продукция которых вливалась в полноводный поток товаров, экспортируемых на Восток, также становятся жертвами блокады. В самом деле, застой в торговле вынудил многих негоциантов вложить средства в мыловарение. Отсюда кризис перепроизводства, углубленный потерей рынков сбыта. Наконец, средиземноморские департаменты Франции испытывают нехватку зерна. Им приходится ежегодно закупать крупные партии пшеницы, оплачивая ее труднореализуемой продукцией других сельскохозяйственных культур, прежде всего — виноградарства и садоводства. Стоит ли удивляться, что отчеты о состоянии общественного мнения полны пессимизма? Супрефект Экса сообщает: «Люди, преданные правительству, редки. Их можно встретить лишь в среде государственных чиновников и должностных лиц. Сторонников императора немало, и все же недовольным и обеспокоенным несть числа».

Фрондируют не только роялисты. В районе Марселя, в департаментах Вар и Альпы активизируются анархисты. Группы заговорщиков заключают друг с другом соглашения. В 1811 году полиция раскроет заговор, возглавлявшийся, вероятно, Гидалем, будущим сообщником Мале. План заговорщиков состоял в том, чтобы уступить англичанам побережье Тулона. Префект Буш-дю-Рон обвинил Барраса, лечившегося в то время на юге, будто он является вдохновителем этого заговора, и бывшему директору пришлось искать убежища в Риме. Путешествуя в 1809 году вверх по Роне, Немних свидетельствует, что экономическое положение этого региона не в пример прочим весьма благополучно. После разрушительных последствий якобинского террора и смут, вызванных правлением Директории, текстильная промышленность Лиона переживает небывалый подъем благодаря активной деятельности торговой палаты, применению технического новшества Жакара и изобретению Ремоном новых красителей. Такому процветанию Лион обязан новым маршрутам, проложенным через Альпы, в частности — через Сенисский горный массив. Благодаря этим коммуникациям город свободно ввозил иллирийский и левантийский хлопок и пьемонтский рис, вывозя тем же путем книги и сукна. Начиная с 1801 года на долю Лиона приходится 7/8 всего товарооборота региона. После пережитых потрясений общество начинает понемногу обретать долгожданное равновесие. Духовная жизнь города возвращается в свою колею, явно опровергая незаслуженный приговор, вынесенный в 1804 году Бенжаменом Констаном: «Этот город соединяет в себе, на мой взгляд, скуку небольших торговых городов Германии с пошлостью французской провинции». В действительности Лион был центром возрождения религиозной мысли, восходящей к философии Симона Баланша. Женева, присоединенная к Тонону и Бонвилю, вошедшим в образованный 25 апреля 1798 года департамент Леман, символизировала, по воспоминаниям Бенжамена Констана, относящимся к 1799 году, дух республиканизма и протестантизма, противостоящий католицизму и монархизму Савойи. Дела в ней шли из рук вон плохо. В городе действовали лишь несколько фабрик — вся остальная территория департамента представляла собою сплошной аграрный сектор. В сущности, Женева перестала быть процветающим городом. Интегрировавшись в косную экономическую систему, она утратила традиционные функции коммерческого посредника и перевалочного пункта. Застой в торговых и финансовых делах, которым пришлось заплатить за политическую стабильность, выводил из себя некоторые слои буржуазии. Гельветическая конфедерация, в создании которой принимал участие Наполеон, также обрела мир. Общественность Швейцарии приветствовала в Наполеоне деятеля, который, как и во Франции, положил конец межпартийным распрям и ликвидировал непопулярную Гельветическую республику. Акт о посредничестве 1803 года провозгласил равенство граждан перед законом, сохранив в неприкосновенности автономию кантонов. От республиканской формы правления, введенной Директорией, сохранились социальные права; от прежней конфедерации — традиции федерализма. Однако акт о посредничестве был фактически продублирован договором, низведшим Конфедерацию до роли вассального государства, что вызвало протест местных патрициев (разыгравших свою австрийскую карту), недовольство торговой и промышленной буржуазии, пострадавшей от континентальной блокады, а также известное раздражение швейцарцев фактом аннексии французами Валеза в 1810 году, а также во время оккупации Гессена.

Французская Италия

Для Великой Империи перестает существовать граница Альпийских гор. Дорога через Симплонский перевал связывает Милан с Верхней Роной и Женевой. Бонапарт еще в 1802 году осознал экономическое и стратегическое значение этого торгового пути, однако до 1810 года Симплонский перевал не использовался в полной мере: опасались, что миланцы воспользуются им для выгодной контрабанды со Швейцарией в ущерб Франции. Предпочтение было отдано Сенису. Савойцы дорожили дорогой через Морьенскую долину, связывавшую Францию с Италией. Благодаря этой коммуникации лионская шелкоткацкая промышленность удовлетворяла свои потребности в сырье из Пьемонта и далее — через Анкону и Адриатику — из Леванта. Да и сам торговый Пьемонт был заинтересован в дороге через Мон-Сенис. Словом, с 1805 года Сенис превратился в обязательный маршрут большой оси Париж — Турин — Генуя. Декреты 1807 и 1808 годов подтвердили его приоритет. В этот период грузооборот сенисской дороги в четыре раза превышал грузооборот симплонской. Однако в 1810 году ситуация изменилась. В результате аннексии Валеза значение симплонской дороги возросло, что облегчило труд таможенников. После аннексии Иллирийских провинций, чтобы избежать заторов караванов с левантийским хлопком, декрет от 12 апреля 1811 года предоставил симплонской дороге те же таможенные льготы, что и Сенису. Поток грузов равномерно распределился по двум дорогам.

За время наполеоновского владычества карта Италии значительно упростилась. Французская Италия, состоявшая из пятнадцати департаментов, раскинулась от Турина до Рима, который в 1809 году будет отобран у папы и превратится во второй по значению город Империи. Королевство Италия включало двадцать четыре департамента и управлялось из Милана вице-королем Евгением Богарне. Наконец, Неаполитанское королевство, отнятое у изгнанных на Сицилию Бурбонов, пользовалось при Жозефе Бонапарте, а затем Мюрате относительной самостоятельностью. Словом, Италия вступила на путь объединения, и Наполеон, явно преувеличивая, поставит это себе в заслугу. «Для пятнадцати миллионов итальянцев процесс агломерации давно уже развивался по инерции. Им надо было просто жить, чтобы ежедневно наблюдать за становлением единства принципов и законов, мыслей и чувств — этого надежного и прочного цемента человеческих сообществ. Присоединение к Франции Пьемонта, а затем Пармы, Тосканы и Рима носило временный характер и, в соответствии с моими замыслами, не имело иной цели, кроме гарантии и ускорения роста национального самосознания итальянцев».

Стремление к политическому объединению, сильно преувеличенное Наполеоном на Святой Елене, сопровождается стремлением к правовому единству. Введение французского Кодекса преследовало цель закрепить аннексию Рима и Турина, подготовить аннексию Милана и ликвидировать в Неаполе старую феодальную оппозицию. Опираясь на 40-тысячную армию, позволявшую ему сдерживать на редкость агрессивную преступность, Жозеф начал глубокие преобразования. Он учредил министерство внутренних дел, насадил в провинциях интендантов по аналогии с французскими префектами, реорганизовал фискальную систему, ввел поземельный налог, осуществил распродажу церковного имущества. Жозефу повезло: ему помогали такие превосходные министры, как Мио, Ре-дерер, Саличетти. Когда в 1808 году Жозефа сменил Мюрат, неаполитанская буржуазия поддержала новое правительство прежде всего потому, что в него вошли два выдающихся политика: министр внутренних дел Зурло и министр юстиции Риччарди, — фактически определявших деятельность кабинета. Постепенно формируется прослойка государственных служащих и офицеров — будущих карбонариев. Несмотря на ограничения, налагаемые режимом континентальной блокады, оживает деловая активность Неаполя. Отменяются устаревшие законодательные акты. На севере (Ломбардия, Тоскана, Пьемонт), где благодаря итальянскому свободомыслию и реформам просвещенного австрийского деспотизма уже действовало прогрессивное законодательство, наполеоновские преобразования не производят ни малейшего впечатления.

Иначе — на юге. Упразднение папского суда в Риме вызвало глубокое потрясение в умах римской буржуазии, состоявшей в основном из юристов. Еще более революционным преобразованием стало узаконение развода, шокировавшее итальянское духовенство. Сеньориальные права были отменены на следующий же день после вступления в Италию французских революционных войск. Наполеоновская оккупация освящает их отмену, хотя и с существенными оговорками — на юге.

Однако итальянскому крестьянину французское владычество не принесло ничего. Крупные земельные владения непосредственно переходят от аристократии к буржуазии, которая отводит их под выращивание перспективных культур. В Пьемонте по инициативе богатых фермеров, превратившихся в крупных землевладельцев, значительно расширяются плантации риса, что приводит к разрушительным для здоровья населения последствиям. «Рисовые поля продолжают косить людей», — писал в 1803 году префект Сезии. И все же французская администрация поддерживает сельскохозяйственные акционерные общества, поощряет лесонасаждения, проводит ирригационные работы в долинах Минчо и Адидже, осушает болота близ Вероны, создает образцовые пастбища. На севере успешно выращиваются пшеница и шелковица, на юге — хлопок, вайда и сахарный тростник.

Наполеон намеревался сделать из Италии поставщика сельскохозяйственной продукции. В промышленном отношении он видел в ней лишь потребителя французских товаров. На севере, где корпоративная система пала задолго до французского нашествия, сложились благоприятные условия для развития национальной промышленности. Между тем шелкопрядильные фабрики Пьемонта приходят в упадок. Итальянский шелк-сырец, или мулине, прямым потоком направляется в Лион. Торговые отношения Франции с государствами Италии напоминают отношения между метрополией и колониями.

Национально-патриотическое движение на севере Италии весьма незначительно. Крупные землевладельцы, так же как и бывшие якобинцы, охотно служат в новой администрации. Иначе обстоит дело в Риме, где буржуазия слишком долго жила щедротами аристократии и папского престола, чтобы в одночасье отречься от них. Да и старинные дворянские роды, за некоторым исключением (Боргезе, Спада, Чижи), предпочитают сохранять дистанцию. Рим не простит французам похищения Пия VII и планов перенесения Ватикана в Париж. Но не столько национальное унижение, сколько рекрутские наборы раздражают общественность. Когда новые префекты Тразимена и Рима — Турнон и Редерер — объявили 30 апреля 1810 года очередной призыв, треть рекрутов ушла в подполье. Даже результаты выдающейся деятельности Турнона, который за три года осушил Понтийские болота, разбил террасы и парки, протянувшиеся от виллы Медичи до виллы Боргезе, раскопал древний Рим и превратил Кампанию в гигантскую хлопковую плантацию, не изгладили из памяти итальянцев факта заточения Пия VII. Риму не суждено было долго оставаться второй столицей Империи, несмотря на грандиозные планы, которые связывал с ним Наполеон. Хрупкое равновесие, достигнутое в Италии к 1807 году, нарушится вскоре после ареста папы.

Париж

Несмотря на объявленное в 1804 году Наполеоном намерение перенести резиденцию французского правительства в Лион, поближе к Италии, Париж по-прежнему остается столицей Империи. Во дворце Тюильри размещается правительство: министерства и главные управления, в Бурбонском дворце — Законодательный корпус, в Люксембургском — сенат.

Облик города, население которого за пятнадцать лет увеличилось с 500 до 700 тысяч, почти не изменился в эпоху Империи. Наполеоновский Париж — Париж Людовика XVI, украсившийся лишь несколькими монументами: Вандомской колонной, возведенной в 1810 году Гондуэном и увенчанной статуей императора работы скульптора Шоде, Триумфальной аркой на площади Карузель, достроенной в конце 1808 года архитекторами Персье и Фонтэном, фундаментом Арки Звезды, заложенным Шальгреном, улицей Риволи с аркадами, церковью Мадлен, строительство которой было начато еще до Революции, но которую Наполеон пожелал сделать святилищем своей славы, несколько набережных и мостов… Не мало, но и не так много, чтобы, по замыслу Наполеона, преобразить Париж, превратив его в величественный город дворцов и общественных зданий.

Эпохой Империи датируется начало великого исхода провинциалов в столицу. Основной поток эмигрантов составляют сезонные рабочие. Ежегодно 40 тысяч поденщиков наводняют Париж. С наступлением мертвого сезона многие из них остаются в столице и оседают в трущобах центральной части города, образуя ядро тех преступных групп, которые в эпоху Луи Филиппа будут описаны в произведениях Эжена Сю и Виктора Гюго.

Вместе с тем продолжается индустриальное развитие Парижа, начавшееся еще во время Революции. Устранение Англии как конкурента способствует развитию хлопчатобумажной промышленности. Научные открытия и нужды войны обеспечивают прогресс в области химии и машиностроения; приток иностранцев стимулирует производство предметов роскоши (ювелирных изделий, часов, мебели). Однако этому подъему недостает стабильности из-за ограничений, налагаемых администрацией, которая боится чрезмерной концентрации рабочей силы в столице. Ее не приветствуют и парижские предприниматели. Из каждых десяти тысяч Ришар Ленуар обеспечивает местами не более тысячи, идя навстречу пожеланиям администрации, опасающейся неконтролируемой агломерации столицы. Не допустить голода, безработицы и эпидемий — такова неусыпная забота властей.

Превосходство Парижа может проявиться и проявляется лишь в творческой и интеллектуальной сфере. Вкусив радостей столичной жизни, Стендаль преисполняется презрением, не всегда справедливым, к провинции. Разве не было в провинции своих газет, академий, театров? И все же провинция не в силах соперничать со столицей. Отсюда то колдовское очарование, которым обладал Париж в глазах остальных жителей Империи.

Объединение

Но насколько прочной была эта Франция, с ее сорокадвухмиллионным населением, говорившим как минимум на шести языках, не считая местных диалектов; с промышленно развитыми севером и востоком, пшеничными полями Иль-де-Франса и лесистой Нормандией; с пришедшими в упадок портовыми городами и углублявшейся экономической отсталостью центра? Не слишком ли хрупким было достигнутое в 1807 году равновесие?

Стремясь обеспечить единство Империи, Наполеон обращается к традициям римской государственности. Первостепенное значение он придает коммуникациям. Уже в 1805 году он записал: «Из всех дорог и трактов те, что связывают Францию с Италией, обладают стратегическим приоритетом». А вот что он отметил в 1811-м: «Шоссе Амстердам — Антверпен сократит расстояние от Амстердама до Парижа до суток пути; шоссе Гамбург — Везель приблизит Гамбург к Парижу на четверо суток, что обеспечит и упрочит единство этих стран с Империей». Декрет от 16 декабря 1811 года заключает перечень четырнадцати стратегических дорог, связывавших Париж с отдаленнейшими уголками Империи. Самыми важными были объявлены: дорога № 2 Париж — Амстердам через Брюссель и Антверпен, № 3 Париж — Гамбург через Льеж и Бремен, № 4 на Майнц и Пруссию, № 6 Париж — Рим через Симплон и Милан, № 7 Париж — Турин через Мон-Сенис, № 11 Париж — Байонна.

Не стоит заблуждаться относительно качества этих дорог: Пумьесу де ла Сибути, чтобы добраться из своей Дордони до Парижа, пришлось изрядно потрястись на рытвинах и ухабах; езде по дороге Морис де Ташер предпочел плавание с риском для жизни в дырявой посудине, красочное описание которой он оставил в своем дневнике.

Государственная почтовая служба, учрежденная 16 декабря 1799 года, была вверена заботам JIa Валетта, который организовал для императора эстафету курьеров, превознося ее в своем дневнике. Декретом от 20 мая 1805 года государство распространило свой контроль на пассажирские и товарные перевозки. Свободным от него оставался лишь гужевой транспорт. Престиж станционного смотрителя мог сравниться во французском обществе того времени лишь с престижем нотаблей.

Однако путешествие по дорогам — по-прежнему серьезное испытание. По свидетельству Пумьеса де ла Сибути, чтобы добраться в дилижансе из Бордо до Парижа, требовалось сто двадцать часов. «В путь отправлялись в шесть или семь утра, к полудню останавливались на обед и обедали до самого вечера. Вечером ужинали и ложились спать до утра». Многие передвигались только пешком, задавая нелегкую работу ногам. Привычка к дальним переходам объясняет выносливость наполеоновских солдат.

Вслед за римскими цезарями Наполеон создает единое законодательство. Гражданский кодекс вводится во всех аннексированных странах и вассальных государствах. Новое общество возникнет там, где крестьянин освободится от сеньориальных прав, где буржуазия завоюет ведущую роль в экономике. Наполеон видит в Гражданском кодексе надежное средство борьбы с феодализмом и умело применяет его в зависимости от обстоятельств. «Введите Гражданский кодекс в Неаполе, — пишет он в 1806 году Жозефу, — все силы, враждебные вам, иссякнут через пару лет, зато все, что вам захочется сохранить, упрочится. В этом — великое преимущество Гражданского кодекса».

Однако Наполеон настаивает на его всестороннем применении лишь на территориях аннексированных государств. Он — из тех реформаторов, которым хватает терпения действовать поэтапно. Это хорошо видно на примере проводимой им политики в области языка. Местная администрация, естественно, двуязычна; должностные лица, по преимуществу французы, но также и итальянцы, бельгийцы, голландцы и другие, входят в сенат. Часть префектов, в основном бельгийского происхождения, работает во французских департаментах. В аннексированных странах преподавание ведется в традиционных формах, французский не становится обязательным вторым языком, не делается никаких попыток в чем-то ущемить национальное своеобразие покоренных провинций. Неизбежное в условиях рекрутских наборов смешение этнических групп становится важным фактором сближения разноязычных народов. Супрефект Монтелимара отметил в 1806 году, что в «Провансе, Лангедоке и на юге Дофине сфера применения местного идиоматического диалекта относительно сузилась. Передислокация войск, миграция населения, возвращение военнослужащих в родные места приобщили к французскому языку немалое число людей».

Наконец, можно говорить об экономической интеграции в той мере, в какой ее обеспечивает протекционистский кордон имперских таможенных служб, борющихся с иностранной конкуренцией. Раскинувшаяся от Данцига до Байонны Империя представляет собою гигантский рынок из восьмидесяти миллионов потребителей. Цель созданной Наполеоном экономической системы заключалась в том, чтобы обеспечить на нем привилегированное положение для французской промышленности, на нужды которой работали бы все регионы Империи. «Франция превыше всего! Таков мой принцип», — писал Наполеон Евгению Богарне.

Историк наполеоновской Империи Марсель Дюнан замечает: «Политическая цель Наполеона заключалась в том, чтобы окружить себя не союзниками, а вассалами. В экономическом отношении он нуждался не столько в друзьях, сколько в данниках. Он совсем не заботился о том, чтобы как-то компенсировать другим государствам привилегии, которых добивался для французской промышленности и торговли. Двери для наших товаров должны были быть повсюду широко открытыми, они должны были находиться под покровительством множества бесцеремонно выторгованных протекционистских уступок в условиях, когда накрепко закрытые границы исключали какую бы то ни было иностранную конкуренцию, а свободные от множащихся запретов французские товары, облагаемые весьма умеренными пошлинами, приносили миллионные прибыли, оседавшие в таможенных кассах Империи».

Эта политика, во всяком случае до 1810 года, отвечала интересам новой французской буржуазии. Вот почему образ Революции стал довольно быстро вытесняться в сознании народов аннексированных государств экономическим империализмом, часто грубым, переоценивавшим реальные возможности промышленной Франции, страны, еще не вполне оправившейся от недавно пережитой гражданской войны.

Глава II. ЦАРСТВО НОТАБЛЕЙ

Если Берген Старший, каким он изображен на портрете Энгра (около 1832 года), символизирует Францию Луи Филиппа, Франсе де Нант, написанный Давидом (с налитым кровью лицом, дородный, облаченный в мундир важного государственного сановника), дает исчерпывающее представление о вожделениях французов эпохи Империи: богатство, высокие должности, почести.

Мы в начале царствования новых нотаблей. Обратимся к Баранту. «Государственная власть на всех ее уровнях и во всех разновидностях за несколько лет сконцентрировалась в руках чиновников, которые заняли свои должности отнюдь не благодаря способностям, опыту или уважению граждан. Исповедуемые ими взгляды, бесчисленные возможности, открывшиеся перед ними благодаря Революции, лотерея выборов, доверие, а то и покровительство, оказанные им комиссарами Конвента, — таковы были причины их продвижения. Этой новой аристократии и вручил Конвент судьбу Франции. Привилегированный класс, состоявший из людей, которые выделялись своими талантами, социальным положением, независимостью суждений, деятельностью на государственном поприще, сгинул на эшафотах, в изгнании, в преследованиях… Его благосостояние было подточено конфискациями, банкротствами, "максимумом" на доходы и введением в обращение бумажных денег».

Итак, состояния новых нотаблей выросли на банкротствах, максимуме, бумажных деньгах и присвоенном национальном имуществе. А. Мальро найдет удачный образ, иллюстрирующий это перемещение капиталов от аристократа к банкиру: «Благодаря Наполеону мадам Рекамье в своем шезлонге сменила "Обнаженную Маху"».

Экономические основы нового общества

В 1808 году земля, несмотря на появление новых форм собственности, по-прежнему остается основным источником дохода. К престижу, традиционно связанному с землевладением, примешивается чувство защищенности, которое оно дает особенно после катастрофического падения курса ассигнатов. Земля перестала быть феодальной собственностью: Гражданский кодекс закрепляет отмену старого режима и гарантирует государственным правом неприкосновенное и святое право собственности. Кодекс соблюдает интересы собственника, прежде всего — земельного. Приоритет в нем отдается недвижимости. С 1807 года начинается работа по составлению кадастра, призванного зафиксировать перераспределение земли и узаконить распродажу национального имущества.

Распродажа продолжается, однако темпы ее снижаются. Декретом 9 флореаля IX года она была приостановлена; разрешалась лишь ее перепродажа держателями долговых обязательств, а также отчуждение в счет погашения двух третей депозита, однако законами от 15 и 16 флореаля X, а затем 15 вантоза XII года она вновь была разрешена. Если за время Революции общее число торговых сделок составило 1 100 674, то после X года их количество не превысило 40 тысяч. Революция изрядно попользовалась имущественным фондом, а реституции дворянам и «фабрикам» привели к его дальнейшему оскудению. Добавим, что декрет 15 брюмера IX года выделил из него богадельням материальных ценностей на сумму в четыре миллиона франков; крупные ассигнования поступили также в распоряжение ордена Почетного легиона и сенатского корпуса. Темпы распродажи, достаточно высокие на севере, снижаются на западе и юге, а на Верхнем Рейне и в Лотарингии распродажи практически не происходит.

Каков же социальный состав покупателей? Примерно 10 процентов из них — купцы и коммерсанты, столько же юристов; 7–8 процентов — бывшие аристократы, чиновники и священнослужители, остальные — крестьяне, нередко объединившиеся в артели. Но поскольку речь идет, как правило, о малоплодородных землях, дающих мизерный доход, разбитых к тому же на разрозненные, далеко отстоящие друг от друга участки, возникает ощущение, что время земельных спекуляций прошло. Исключение составляют земли близ Парижа, в департаменте Сена-и-Марна, префект которого аннулировал во время Консульства земельные аукционы в попытке противодействовать объединившимся в союзы «алчным группировкам». Покупателями на этих последних торгах становятся мелкие землевладельцы, не столько на востоке, сколько на севере и юге.

Закон от 20 марта 1813 года об отчуждении общинного имущества, принятый в целях пополнения государственной казны, временно и лишь местами (нет никаких следов земельных торгов ни на Верхней Луаре, ни в Домбе), возродит практику земельных спекуляций.

Спросом пользуются наделы, владельцы которых (бывшие аристократы и буржуа), сами никогда не обрабатывавшие эти земли, вынуждены продавать их из-за возникших еще во время Революции финансовых трудностей. Очень хорошо сказано об этом в воспоминаниях Ремюза: «Секвестры, революционные меры, неурожайные годы — все это привело поместья в упадок, лишило доходов, приумножило долги». Возвращение земельных владений их бывшим хозяевам становилось возможным лишь в результате тяжелых и затяжных судебных процессов, по завершении которых они тут же перепродавались. Внесение арендной платы обесценивавшимися ассигна-тами жестоко ударило по старой земельной аристократии. Нередко насущная забота возвратившегося на родину эмигранта заключалась в том, чтобы любыми средствами вернуть себе родовое поместье. При этом ему приходилось расставаться с земельными угодьями.

Банкиры, коммерсанты, владельцы мануфактур, разбогатевшие на спекуляциях колониальными товарами или благодаря росту промышленного производства, ставшему возможным в результате появления новых рынков сбыта, быстро становятся собственниками, вкладывая свои ликвидные средства в недвижимость. Симптоматично, что из 1056 крупнейших землевладельцев 130 были хозяевами мануфактур и коммерсантами. Богатство какого-нибудь Ришара-Ленуара, Терно или Рекамье во многом состояло из городской или сельской недвижимости. Как правило, оно было сколочено во время Революции путем приобретения национального имущества. Когда в январе 1811 года Бедерман объявил о своем банкротстве, выяснилось, что его актив превышает пассив на миллион 800 тысяч франков; речь шла о недвижимости, которую ему не удалось реализовать. Земля — не только надежная сфера вложения капиталов, но и источник социального престижа. Фьеве отмечает в декабре 1802 года, что учреждение избирательных коллегий, в которые входили наиболее состоятельные граждане, «вновь повысило значение крупных земельных владений». Тогда, в начале века, элита не мыслила себя вне земельной собственности. Землевладение по-прежнему определяло собой иерархическую структуру общества.

Нотабли

Наполеоновская система опирается на нотаблей, направляющих экономическую, административную и правовую жизнь страны. Если и не само слово, то понятие вошло в обиход после принятия Конституции VIII года, доверившей им отправление общественных, административных и государственных должностей. Более отчетливо их социальный контур вырисовывается благодаря появлению списков нотаблей, предусмотренных законом 13 вантоза IX года. Какой критерий был положен в основу отбора? Происхождение? Возраст? Заслуги перед отечеством? Богатство? Бывшие революционеры враждебно относились к дворянам, Бонапарт — к нуворишам: «Нельзя раздавать дворянские титулы богачам. Кто сейчас богат? Скупившие национальное имущество, поставщики, воры. Как можно основывать институт нотаблей на богатстве, добытом таким путем?» Хотя, как это явствует из отчетов префектов, добрые нравы по-прежнему в чести, именно деньги становятся критерием режима, который права цензитарного отбора назначения чиновников закрепил за Первым Консулом, а право селекции депутатов законодательного корпуса — за сенатом. Согласно реформе X года члены департаментских коллегий могли быть пожизненно избраны из шестисот наиболее состоятельных граждан департамента. Эти списки дают нам самое общее представление о тех первых нотаблях, которым в начале XIX века суждено было определять политическую жизнь Франции.

Возьмем Париж. Здесь отмечается явное преобладание предпринимателей и рантье (более 240), коммерсантов (72, хотя сведения об уплате торгово-промышленных налогов и не всегда включались в общую сумму налогообложений), высших должностных лиц (54). Достаточно широко представлены профессии нотариусов (22) и банкиров (15); другие, например врачи, составляют меньшинство. Средний уровень доходов колеблется в зависимости от районов. В Фонтен де Гренель он составляет 40 тысяч франков, в Руле — 35, в Реюньоне — 12, в Арси — 15, нигде не падая ниже пяти тысяч. Среднегодовой доход в 5 тысяч франков, который дает капитал в 100 тысяч франков, характерен для провинции. Правда, в самых неблагополучных регионах он может снижаться до трех тысяч.

Что же представляет собою нотабль в эпоху Империи? Это — домовладелец (нередко — бывший дворянин), рантье, крупный коммерсант, юрист, чаще — нотариус или адвокат, доходы от недвижимого имущества которого, как правило, превышают 5 тысяч франков. Если его имя фигурирует в списке шестисот состоятельных граждан департамента, у него есть шансы войти в состав избирательной коллегии столицы этого департамента, может быть, даже стать ее председателем, а то и удостоиться чести исполнять обязанности сенатора или депутата Законодательного корпуса. Разумеется, можно было быть влиятельным человеком и не обладая крупными доходами, и даже стать членом окружной коллегии, рекрутировавшейся не по цензитарному принципу Однако перед этими мелкими собственниками, этими местечковыми «праведниками» двери департаментской коллегии, зарезервированной лишь за шестьюстами именитыми, были закрыты навсегда. Ведь львиная доля доходов поступала в казну в виде налогов на земельную собственность, поскольку почти не существовало крупных состояний, не основанных на недвижимости. Так формировалось умонастроение, надолго определившее психологию общества: хотя по мере развития капитализма биржевые акции со временем и обрели значение, которое они не могли иметь в 1808 году, они так и не стали серьезным конкурентом родовых поместий (домов, ферм и лесов), превратившихся в условиях непрерывной инфляции в надежное прибежище капиталов.

Как бы то ни было, государственный рантье, похоже, более других нотаблей заинтересован в сохранении и упрочении существующего порядка. Это прекрасно понимает Наполеон, который ежедневно требует сведений о курсе пятипроцентной ренты и, в целях оздоровления сотрясаемого ажиотажем финансового рынка, регулирует деятельность маклеров и биржи. Однако, несмотря на возобновление платежей наличными, эффективность усилий консула невелика из-за продолжающейся войны и банкротств объединенных в гильдии коммерсантов. Подозрительность рантье развеивается лишь после победы при Фридланде: если 8 февраля 1800 года курс пятипроцентной ренты составлял 17,37 франка, 27 августа 1807 года он достиг 93 франков и на три ближайших года стабилизировался у отметки 84 франка. Часто нотабль — это государственный служащий. Бальзак одним из первых обратил внимание на растущее влияние класса чиновников, получающих от правительства Империи престижные должности и средства к существованию. 21 апреля 1809 года министр внутренних дел Крете разработал проект закона о государственных служащих, на основе которого была составлена тарификационная таблица. В повышении престижа государственной службы (при учреждении Счетной палаты на 80 вакантных мест претендовало две тысячи человек) уровень окладов, наконец-то регулярно выплачиваемых, играет первостепенную роль. В Париже префект получает 30 тысяч франков; в провинции — от 8 до 24 тысяч. Супрефект зарабатывает 3–4 тысячи, генеральный инспектор дорожного ведомства — 12 тысяч франков. В Париже оклад командира дивизии — 12 тысяч франков, начальника отдела 1-го класса — 6 тысяч, его заместителя — 4500, писаря, составителя деловых бумаг — 3400, курьера — от 2 до 3 тысяч франков. На вершине пирамиды — государственный советник с окладом в 25 тысяч франков, не считая крупных дополнительных материальных поощрений. «Таланты», как тогда принято было говорить, — члены Института, врачи, писатели, профессора — составляли ничтожный процент от общего числа нотаблей, что служило лишним доказательством цензи-тарной природы режима. Нотабль — это тот, кто управляет: патрон — рабочими, чиновник — служащими, земельный собственник — фермерами и арендаторами. Это — опирающаяся на собственность власть. Срок владения собственностью в расчет не принимался. Как правило, нотабли нажили свое состояние до Революции и приумножили его благодаря Революции. Металлургические заводы по-прежнему остаются в руках Дитрихов, Рамбургов и Ванделей. Более пятидесяти процентов всех предприятий текстильной промышленности возникло до 1789 года. В анкетах Империи упоминается почти вся крупная деловая буржуазия старого режима. Разве не показательно, что в результате анкетирования, проведенного по распоряжению консульского правительства для выявления двенадцати наиболее крупных земельных налогоплательщиков, список возглавили имена дворян: де Люиня (департамент Сена-и-Уаза) и герцога Люксембургского (Сена-и-Марна)? Старая, жившая земельной арендой буржуазия воспользовалась распродажей национального имущества с большой выгодой для себя и оказалась более стойкой, чем управленческо-административная. А крупная торговая буржуазия таких городов, как Нант и Бордо, традиционно специализировавшаяся на трехсторонней торговле, умело приспосабливалась к изменившимся условиям. Новые нотабли рекрутируются из среды бывших управленцев и политиков, но прежде всего — из торговцев национальным имуществом, колониальными товарами, ассигнатами и нажившихся на армейских поставках спекулянтах.

Другая Франция: народные массы

Несмотря на процесс обуржуазивания, Франция по-прежнему остается крестьянской страной, хотя и с широким спектром социального расслоения: от крупного землевладельца, наживающегося на продаже сельскохозяйственной продукции, до мелкого арендатора, положение которого порой весьма плачевно. Правда, и это тоже неоспоримый факт, деревня подвергается засилью нотаблей: потомственного дворянства и новоиспеченных землевладельцев. На эту тенденцию указывают все префекты, ее учитывает и правительство.

Две категории выигрывают от роста сельскохозяйственного производства и сложившейся в ходе войны конъюнктуры: крупный землевладелец и поденщик. Благодаря капиталам и плодородным почвам землевладелец богатеет и в неурожайные годы, такие, например, как 1801-й. В обычное же время он извлекает выгоду из расширения рынков сбыта, которыми обеспечивает его наполеоновская армия. «Наши победы, раздвигая границы Империи, благоприятствуют продаже сельскохозяйственной продукции, — замечает в своих мемуарах Кайо. — И вот половодье пшеницы затопило народы, скудные земли которых не могли обеспечить вызревание тучных нив». Замечание справедливое, если говорить только о севере и востоке, не имея в виду атлантическое побережье.

Что касается поденщика, этого деревенского пролетария, на долю которого приходится от 60 до 70 процентов всего сельского населения, то он извлекает свою выгоду из нехватки рабочей силы, вызванной увеличением рекрутских наборов. Обусловленный ими рост заработной платы достигает за период с 1798 по 1815 год 20 процентов. И так как его благосостояние растет, он время от времени претендует на роль (правда, весьма скромную) покупателя при очередной распродаже национального имущества. Префект департамента Вар Фоше говорит о поденщиках, которые «благодаря экономии и не слишком разорительным сделкам» приобрели небольшое поле для обработки в сверхурочное время. В округе Прован из 84 тысяч гектаров пахотных земель 34 680 гектаров обрабатывали 6 271 человек. Они были взяты на учет в ходе переписи населения. Хотя это покажется странным, некоторые поденщики нанимают слуг, пастухов и извозчиков. Они явно выбиваются в люди, раздражая окружающих. «Поденщики ведут себя дерзко и вызывающе с тех пор, как цена на них возросла в результате рекрутских наборов», — констатирует автор статистического отчета департамента Нор. Стремясь не допустить чрезмерного роста заработной платы, правительство запретило слугам и сезонным рабочим (жнецам, сборщикам винограда) объединяться в союзы.

Менее благоприятная конъюнктура сложилась для фермеров и арендаторов. В отличие от крупных фермеров и богатых землевладельцев, богатеющих на росте цен и расширении рынков сбыта, мелкий фермер сталкивается с серьезными проблемами. После известной эйфории цены на пшеницу с 1809 по 1812 год увеличились на 18 процентов, а арендная плата за тот же период подскочила на 37 процентов. Префект Мерта приводит в пример фермера из округа Люневиль, владевшего 12 гектарами земли. За год его арендная плата составила 1 200 франков. Сверх этой суммы фермер должен был оплатить труд пахаря и пастуха, которых он нанял на весь год, а также труд сезонных рабочих. К этому добавились затраты на инвентарь, питание и одежду. В итоге расходы фермера превысили 3 488 франков, тогда как доходы составили 3 646 франков. Выручка была получена за счет продажи зерна рыночным покупателям и перекупщикам. Неблагоприятным фактором оставался также малый срок арендного договора: от трех до девяти лет. В еще более плачевном состоянии оказались арендаторы, составлявшие, по выражению Сисмонди, девять десятых всех землевладельцев. Трудясь на малоплодородных землях, они не располагали товарным излишком, который позволил бы им воспользоваться преимуществами складывающейся конъюнктуры. И все же их положение несравненно лучше прежнего: они освобождены от десятины, а нередко и от налогов. Гаспарен отмечает в своих «Заметках об аренде», что арендаторы входят в наименее обремененную налогами группу населения Франции. Особое место занимают виноградари — как правило, мелкие землевладельцы. Согласно отчетам су-префектов, неурожайные годы, дающие вино лучшего качества, благоприятнее урожайных из-за уменьшения общих расходов и более высокой цены за гектолитр. А расходы и в самом деле немалые: приходится тратиться на удобрения, подпорки для подвязывания лозы, обработку почвы и винные бочки.

И все же до 1809 года деревня поддерживала Империю, которая, остановив рост преступности, обеспечила ей относительную безопасность, более справедливое распределение налогов и сохранение революционных завоеваний (отмену феодальных привилегий и отчасти распродажу национального имущества). Условия жизни в деревне явно улучшились. Это отмечает в 1805 году Пеше в «Началах статистического учета во Франции»: «Сегодня во Франции потребляется больше хлеба и мяса, чем прежде. Сельский житель, знавший лишь грубую пищу и сомнительные для здоровья напитки, сегодня имеет в своем распоряжении мясо, хлеб, хорошие пиво и сидр. По мере роста благосостояния земледельцев колониальные товары (такие, как сахар и кофе) получили в деревне широкое распространение».

Далее Шапталь признает, что «разрушение деревни, сопровождаемое реквизициями и рекрутскими наборами, должно было бы вызвать ненависть крестьян к Наполеону, однако этого не произошло. Напротив, своих самых ревностных сторонников он обрел именно в их среде, потому что гарантировал: возврата к десятине и феодальным привилегиям, возвращения имущества эмигрантам и восстановления сеньориальных прав не будет».

Не меньшей популярностью пользовался Наполеон и в пролетарской среде. Городской люд: ремесленники, рабочие, поденщики, — авангард революционных событий в Париже, составлявший ядро сторонников Шалье в Лионе и террористов в Марселе, — охотно поддержал Империю. Идеал санкюлотов превратился в воспоминание, заставлявшее вздрагивать лишь немногих ветеранов полиции. Чем же объяснить такую преданность (это не преувеличение) Наполеону?

В самом деле, в эпоху Империи социальное положение рабочего ухудшилось. Закон от 22 жерминаля XI года обязывал его иметь трудовую книжку, которую ему предписывалось вручать патрону при найме и брать назад при расторжении трудового соглашения. Утверждают, что эта книжка ставила рабочего в зависимость от предпринимателя и облегчала полиции контроль над миграцией рабочей силы. Но при этом забывают, что введение трудовых книжек (само по себе, безусловно, являвшееся возвратом к прошлому) было санкционировано министерством внутренних дел, которое рассчитывало этой мерой решить проблему нехватки рабочих рук. Предприятия переманивали рабочих у конкурентов. Да и сами рабочие всегда готовы были воспользоваться предлагаемой надбавкой, не заботясь о выполнении принятых ранее на себя обязательств. Трудовая книжка гарантировала, таким образом, предпринимателю более или менее стабильный штат. Однако предприниматели, особенно в капитальном строительстве, сами побуждали рабочих обходить закон и, не навлекая на себя ответных санкций, нанимали их без трудовых книжек. В довершение ко всему попытка полиции установить контроль над миграцией рабочей силы с помощью бюро по трудоустройству окончилась неудачей.

Профессиональные союзы были запрещены 414, 415 и 416-й статьями Уголовного кодекса. Тем не менее забастовки — явление нередкое, особенно в Париже. Разумеется, их масштабы ограничивались строительной площадкой, в лучшем случае — несколькими представителями одной профессии, и продолжались не более недели без какой-либо политической окраски. Забастовки были протестом против внедрения станков (в 1805 году в Лилле, в 1803 году в Седане) или требованием сокращения рабочего дня. В 1801 году в Париже рабочие, занятые возведением трибун к празднику 14 июля, потребовали десятипроцентной надбавки. Полиция арестовала зачинщиков, в число которых попал один виноторговец. В августе 1802 го-да были приостановлены работы на Аустерлицком мосту Канун коронации послужил рабочим собора Парижской Богоматери предлогом для аналогичных действий. Годом позже рабочие Лувра не согласились на увеличение продолжительности рабочего дня. В 1805 году была более крупная забастовка, охватившая немалое число строительных рабочих. В августе 1807 года состоялась новая забастовка луврских каменотесов. В марте 1810 года после несчастного случая серьезное волнение охватило рабочих строительной площадки, на которой возводилась Арка Звезды; потребовалось вмешательство армейских подразделений. Здесь перечислены лишь самые крупные выступления, большинство из которых завершилось компромиссом. В октябре 1806 года в Париже ордонансом полиции был установлен новый график работ на строительных площадках города; с 10 до 11 часов вводился обеденный перерыв. Рабочие воспротивились этому возврату к старым порядкам и потребовали дневного обеденного перерыва, известного в просторечии под названием «полдник на камне». Любопытная деталь: «Они заявляли, что если бы Его Величество Император находился тогда в Париже, он ни за что не допустил бы принятия подобного ордонанса». Волнения начались 6 октября и 13-го закончились соглашением: было решено, что с 10 до 11 строители завтракают, ас 14.30 до 15 полдничают на своих рабочих местах. Впрочем, такое мирное разрешение конфликта — скорее исключение. Чаще следовали весьма суровые репрессии: зачинщиков бросали в тюрьму или ссылали в провинцию. Доставалось и предпринимателям. Стоило им сговориться о снижении заработной платы, как вмешивалась полиция. В этих случаях власти заботились не столько о справедливости, сколько о порядке, что производило благоприятное впечатление на столичных рабочих и объясняло популярность Наполеона в предместьях. Так, просьба бумагопромышленников заморозить зарплату, с которой они обратились в надежде умерить требования рабочих, встретила вежливый, но решительный отказ префекта полиции Дюбуа. Аналогичным образом были аннулированы тарифы, введенные шляпниками в 1801 и 1810 годах. Советы, учрежденные законом от 18 марта 1806 года для улаживания трудовых конфликтов между предпринимателями и рабочими, оказались вопреки ожиданиям Наполеона малоэффективными. Впрочем, рабочим хватало средств для самозащиты: стали нелегально возрождаться ком-паньонажи. Нужно ли было их запрещать? Реаль, один из полицейских боссов, призывал к сдержанности: «Компаньонажи, как разновидность масонства, существовали с незапамятных времен. Не надеясь уничтожить их в зародыше, я, насколько это в моих силах, постараюсь предотвратить пагубные последствия их деятельности». А что еще он мог предложить? Тем более что многие из этих компаньонажей, не выдвигая политических требований, изошли во взаимных упреках. Отсюда — известное попустительство со стороны полицейских властей, если не в Париже, то в провинции.

Рекрутские наборы пожирали не только сельскую, но и городскую молодежь, приводя к серьезному дефициту рабочей силы. Разумеется, доля рекрутов по отношению ко всему трудоспособному населению была относительно невелика, однако она включала наиболее деятельную и перспективную его часть. Сезонная миграция около сорока тысяч рабочих, ежегодно направлявшихся в Париж на заработки, после 1812 года идет на убыль. В декабре 1813 года, во время посещения парижских строек, Наполеон выразил удивление, не увидев молодых людей. «Стариков хватает, — заметил в разговоре с ним один из подрядчиков, — но у них нет ни сил, ни сноровки. А молодых теперь днем с огнем не сыщешь. Всех подмела рекрутчина». Непрекращающиеся войны нарушали естественный процесс воспроизводства населения.

Рабочий не в претензии — разумеется, если ему посчастливилось избежать призыва. Ведь нехватка рабочих рук стимулирует рост его зарплаты, размеры которой варьируются по отраслям: самая высокая — в строительстве, одна из самых низких — в текстильной промышленности. В Париже она выше, чем в провинции, что и объясняет сезонную миграцию в столицу. Кризис 1810 года остановит непропорциональный рост заработной платы, который по отношению к 1789 году составил около 25 процентов (впрочем, стоимость жизни также возросла, за исключением цены на хлеб, искусственно удерживаемой Наполеоном в Париже на уровне 18 су за четыре фунта). В день столичный рабочий зарабатывал от 3 до 4 франков, что за вычетом праздников и выходных составляло менее 900 франков в год — сумму, не идущую ни в какое сравнение с 25-тысячным окладом государственного советника. В провинции в 1801 году средняя зарплата поденщика достигала 1 франка 20 сантимов; более квалифицированный рабочий получал от 1,6 до 2 франков, однако за вычетом низкой цены на хлеб жить в провинции было в целом дешевле, чем в столице. И все же отсутствие безработицы и относительный рост заработной платы способствовали повышению жизненного уровня, хотя несчастные случаи на производстве и болезни по-прежнему уносили немало людей. В удручающем отчете, составленном в 1807 году полицейской префектурой, отмечается, что средняя продолжительность жизни представителей некоторых профессий (сапожников, пекарей, чесальщиков) едва превышает 50 лет и что среди них нередки самоубийства. Алексис де Ферьер свидетельствовал в IX году: «Рабочие стали несколько лучше питаться. Они чаще потребляют мясо и дрожжевые напитки, их одежда выглядит чище и/добротнее». Ему вторит англичанин Бербег, отметивший в 1814 году: «Трудящийся класс стоит здесь на куда более высокой ступени развития, чем у нас». Наполеон поощрял создание обществ взаимного страхования наподобие общества льежских шахтеров, учрежденного декретом от 26 мая 1813 года. Касса взаимопомощи пополнялась за счет двухпроцентных вычетов из зарплаты рабочих, а также взносов предпринимателей из расчета 0,5 процента от общей суммы выплачиваемой зарплаты. Это был первый шаг в направлении современного социального обеспечения. Относительное благосостояние населения, отсутствие классового самосознания (не считая мануфактур, работавших на военную промышленность, в стране было мало крупных предприятий: на каждый цех в среднем приходилось около четырех рабочих) вкупе с жестким полицейским надзором обеспечивали спокойствие в предместьях, которое продлилось вплоть до 1830 года.

Закрытое общество

Головокружительная карьера, которую сделали сын кабатчика Мюрат, ставший королем Неаполя, и маршалыиа Лефевр, знаменитая Мадам-Без-Церемоний, могла бы навести на мысль о внутренней социальной мобильности Империи. На деле же крупные земельные владения по-прежнему принадлежали древним родам. Они или не погибли в штормах Революции, или были возвращены своим прежним владельцам после 1800 года. Новые возникли во время Революции. Горе тем, кто не успел нажиться на распродаже национального имущества. Несмотря на отдельные примеры баснословных обогащений, таких возможностей становится все меньше в Империи, где процветали спекуляция колониальными товарами да грабежи побежденных стран. В итоге завоевание Европы принесло выгоду лишь привилегированным: генералам, получавшим дотации из государственных фондов, высшим сановникам, представителям старинных дворянских родов, а также владельцам мануфактур и коммерсантам в виде торговой прибыли. Другим слоям общества продвигаться по социальной лестнице нелегко. В некоторых регионах крестьяне мало-помалу превращаются в мелких собственников, однако и они, если только не связывают свою жизнь с армией, по-прежнему лишены возможности переломить судьбу. Такова расплата за возвращение к порядку. Несколько слов об условиях продвижения в армии. В эпоху Империи путь от рядового до офицера долог, несмотря на растущее число батальонов, каждый из которых формировался из шести рот. Анализ контрольных реестров показывает, что до XII года доля офицеров — выпускников военных школ — не превышала 2 процента. За период с 1807 по 1809 год она возросла на 15 процентов. Знаменитый Куанье, призванный в армию в 1799 году, к 1807 году дослужился до капрала, а к 1809 году до сержанта. Лишь в 1812 году ему присвоили наконец звание лейтенанта. Полевые сумки солдат наполеоновской гвардии были слишком тесны для маршальских жезлов. (К 18 брюмера Лефевр был уже генералом и командовал в Париже дивизией; своим продвижением он полностью обязан Революции.) Если не считать кавалеров ордена Почетного легиона, получавших особую надбавку, максимум, на что мог рассчитывать солдат, это на то, чтобы уйти в отставку лейтенантом. Но эта с таким трудом заработанная пенсия обеспечивала ему доход, значительно превышавший тот, который получали его деревенские сверстники. Чем выше ступень социальной лестницы, тем жестче кастовая иерархия. На вершине царит закаленная в революционных боях солидарность. Возникают династии, такие как династия Бертье. Два брата маршала становятся генералами, его сестра выходит замуж за кадрового офицера д'Ожеранвиля, сын которого делает молниеносную карьеру. Зять Сезара Бертье, Брюйер, назначается адъютантом маршала. Подобные карьеры делают члены семей Дежана, Нея, породнившегося с Даву Леклерка. Не преувеличивает ли д'Имбер, который в своей книге «Нравы администрации», вышедшей в 1826 году, заметил: «Стоило какому-нибудь командиру дивизии быстро и без запинки ответить на отрывистые вопросы Наполеона, и он, как правило, покидал Тюильри с лентой ордена Почетного легиона, а то и в должности государственного советника. Таковы были преимущества этого железного правления: если человек обладал талантом, какой бы ничтожной должностью ни наградила его судьба — начальника, заместителя или простого служащего канцелярии, — Наполеон своей могучей дланью поднимал его за волосы, возносил на пьедестал и объявлял: это мой ставленник». В действительности назначение на государственные должности не было вопреки вышеприведенному утверждению фактором социального продвижения. Простые служащие не становились командирами дивизий, а начальники канцелярий — членами Государственного совета. Когда в 1807 году была учреждена Счетная палата, 20 процентов ее состава были в прошлом работниками системы государственных финансов, 17 процентов — членами Трибуната, 5 процентов — судебного ведомства, еще 5 — королевскими откупщиками. Назначение было не выдвижением новых людей, а почетным завершением уже сделанной карьеры. В администрации, как и в армии, на смену головокружительным взлетам, возможным после 1789 года, приходит строгая иерархия, тормозящая быстрое продвижение. Могут возразить, что четырнадцать лет — ничтожно малый срок для серьезной карьеры. Но у нас есть представление о том, каким виделось Наполеону будущее. Новая управленческая элита должна была состоять из аудиторов Государственного совета. «Я готовил своему сыну счастливое будущее, — доверительно сообщал император Лас Казу. — Я растил для него в новой школе представительный класс аудиторов Государственного совета. По завершении образования и достижении определенного возраста им предстояло занять все руководящие посты Империи». Созданная сенатус-консультом 19 жерминаля XI года новая кузница руководящих кадров начала энергичную деятельность. При отборе кандидатур предпочтение отдавалось детям, зятьям и племянникам министров, сенаторов, государственных советников, генералов и префектов, — представителям той социальной среды, которая будет поставлять аудиторов до последнего дня Империи. Зарождалась административная династия. Ренье, Абриаль, Трейлар, Редерер, Мунье — ее начало. Среди первых выпускников — представители крупной потомственной буржуазии: Аниссон-Дюперрон и Винсент-Марнолиа; дети банкиров: Перего и Лекуте; выходцы из дворянских семей Бельгии, такие как д'Арберг. С 1809 года кандидаты должны были иметь или получать от своих семей пансион в размере 6 тысяч франков в год. «Доход или пансион в 6 тысяч франков, — пишет Шарль Дюран, — формально исключал из рядов аудиторов всех менее обеспеченных молодых людей, хотя бы и выходцев из вполне состоятельных и респектабельных семей, какими бы просвещенными, высокоодаренными, трудолюбивыми и широко образованными они ни были. Даже функционер высокого ранга, председатель суда, докладчик в Государственном совете или генерал не мог, не располагая доходом сверх получаемого жалованья, направить в аудиторы своего единственного сына. Еще меньше шансов было у сына павшего в бою генерала или чиновника, умершего при исполнении служебных обязанностей и не оставившего крупного наследства». Вступая в эту корпорацию, Стендаль справедливо заметил в письме к сестре: «Главный препон — отсутствие состояния».

Чтобы стать аудитором, ему пришлось представить официальное свидетельство о доходе в 7 тысяч ливров. Для получения должности откупщика также необходимо было внести залог. И судьи с заниженным окладом могли рекрутироваться лишь из среды нотаблей. Элитарный режим упрочился благодаря созданию Университета Империи, призванного штамповать по одному и тому же образцу бакалавров — молодых представителей буржуазии. Хотя высшие школы (в число которых входит и Политехническая) и факультеты повышают утраченный при старом режиме престиж высшего образования, начальное образование приходит в упадок и фактически отдается на откуп церковно-приходским властям. Шансы пробиться в управленческую элиту сохраняются лишь у разбогатевшей в Революцию плутократии и у потомственных аристократов. Наполеоновское общество возвращается к порядку в интересах нотаблей.

Глава III. ВОЕНИЗИРОВАННАЯ ЭКОНОМИКА

Нотабли приходят к власти в период экономического подъема страны. Подобно тому как рождение сказочно счастливых «буржуазных династий» относят к наполеоновской эпохе, в Империи хотят видеть истоки успехов современного французского капитализма. Эта аналогия была отчасти инспирирована самим Наполеоном. «Не кто иной, как я, создал французскую промышленность», — заявил он в 1812 году Коленкуру. Да, законодательство, несколько спонтанно, но совершенствуется в направлении, выгодном крупным компаниям. Правительство, дирижизм которого все-таки не стоит преувеличивать, уделяет большее, по сравнению с предшествующим, внимание экономике, поощряя развитие машинного производства. Наконец, статистика, хотя это и не изобретение Империи, занимает не последнее место в документации того времени. И все же новая экономика работает прежде всего на военные нужды, то есть на континентальную блокаду. Казалось бы, победы на фронте открыли перед Францией те необъятные рынки, которыми до сих пор владела Англия. Однако французские предприятия, оснащенные устаревшим и медленно обновлявшимся оборудованием, не обладали достаточным потенциалом, чтобы насытить их конкурентоспособными товарами. Традиционные рычаги экономической экспансии XVIII века — порты атлантического побережья — разрушила война, а будущие центры угольной промышленности внутри страны еще не заработали в полную силу. Разумеется, в сельском хозяйстве, в ответ на дефицит, обусловленный прекращением притока импорта колониальных товаров, выращиваются новые культуры, однако винно-водочная промышленность переживает непреодолимые трудности из-за потери главного потребителя — Великобритании. В обстановке сотрясающего экономику Франции кризиса нотабли Первой Империи, похоже, не овладели еще теми механизмами управления, которые обеспечивали процветание Англии. Очевидно одно: промышленная революция делает свои первые шаги. Однако начало уже положено.

Рутинное сельское хозяйство

«Что такое земледелие? Это основа благосостояния государства, мастерская, которая обеспечивает всех», — написал в X году Прадт. Ему вторит Наполеон: «Это душа, фундамент Империи». Словом, подобно тому, как земельная собственность составляет основной источник богатства, земледелие предстает главной сферой приложения экономической деятельности. В своей книге «Положение сельского хозяйства во Франции», написанной под влиянием Артура Юнга и английской агрономии, Прадт призывал фермеров совершенствовать культуру земледелия. Он разработал широкую программу, заинтересовавшую правительство Консульства, а затем и Империи. Он призывал создавать экспериментальные фермерские хозяйства, культивировать экзотические растения, «проявлять особую заботу о домашних животных», большее внимание уделять виноградарству. На VI году Революции возродились земледельческие товарищества. В 1808 году их насчитывалось уже 52. Они сыграли важную роль в оснащении крестьян более современным инвентарем и увеличении площадей, отводимых под кормовые травы. Наибольшую активность проявляло парижское товарищество, издававшее тысячными тиражами ученые записки на средства своего департамента. Наряду с докладами в них публиковались рекомендации фермерам, обращавшимся к товариществу за советами. В провинциях развернули агитацию не держать поля под паром, а засевать их люцерной. Однако личная инициатива убеждала порой больше, чем теоретические выкладки агрономов. Так, граф де Сей в своем имении ла Рош, в департаменте Ду, с одобрения префекта Жана Дебри начал высевать сахарную свеклу. Но в целом земледелие развивается черепашьими темпами. По данным Шапталя, на 52 миллиона гектаров, составлявших территорию тогдашней Франции, приходилось 23 миллиона гектаров пахоты, 3 с половиной миллиона гектаров пастбищ и столько же лугов, около 4 миллионов гектаров пустырей, песчаников и вереска, 7 миллионов гектаров лесов. От пара отказываются лишь в богатых районах Нормандии, Эльзаса и севера Франции. Серьезной проблемой остается нехватка удобрений из-за слаборазвитого скотоводства, а также низкого качества получаемого на базе плохой соломы навоза. Медленно обновляется инвентарь (по-прежнему используется соха, косе крестьяне предпочитают более дешевый серп, молотят по старинке цепом). Что касается новых культур, то картофель по-настоящему войдет в обиход лишь при Луи Филиппе. На юге никак не может установиться цена на табак: зимой XIII года стоимость фунта подскочила до 16 су, а потом резко упала.

Причиной этих скачков стало прекращение импорта из Виргинии, а позднее — увеличение числа подпольных табачных фабрик. Правительство отреагировало декретом от 29 декабря 1810 года. Весь табак был скуплен Управлением государственной табачной монополии, складирован, а затем реализовывался розничными торговцами, имевшими соответствующий патент. Тогда же стали возникать табачные мануфактуры наподобие мануфактуры Тоннейнса в департаменте Ло. Наполеон решительно поддержал изобретение Делессера, позволявшее получать сахар из свеклы. В отчете от 23 марта 1811 года министр внутренних дел утверждал, что «свекла — одна из лучших овощных культур, идущая на корм скоту; это очень прибыльный продукт, который благотворно влияет на почву, насыщая ее элементами, необходимыми для созревания злаков. Необходимость экстенсивного выращивания сахарной свеклы, — продолжал Монталиве, — диктуется ее неоспоримыми достоинствами; а поскольку общий объем площадей, которые нужно отвести под эту культуру, способную полностью удовлетворить наши потребности в сахаре, не превысит 35 тысяч гектаров, будет достаточно, если каждый департамент Империи выделит на эти цели от 100 до 400 гектаров». Пошлины на импорт сахара и его потребление были установлены декретом от 5 августа 1810 года. Однако, хотя ввозные пошлины оставались в силе, а отечественным производителям выплачивались дополнительные дотации, производство сахара не росло, несмотря на строительство новых заводов в Пасси, Шато-Тьерри, Бурже, По, Кастельнодари, Дуэ, Монсе, Намюре и Парме. Столь же плачевной оказалась судьба хлопка: ввод новых предприятий в Буш-дю-Рон и Пиренеях не изменил положения к лучшему. Зато неожиданный успех выпал на долю вайды на юге.

Экспериментальная школа в Альби разработала усовершенствованную технологию по ее выращиванию. Однако консервативная деревня не стала культивировать ее промышленные сорта, а сельские нотабли, которые могли бы настоять на ее выращивании, сами не видели в ней никаких выгод. Все искали надежной прибыли, мгновенной отдачи. Та же рутина царила и в животноводстве. Оказалось, что нескольких отар овец (в Сабре, Лориоле, Адже и Камбре) и табунов лошадей (в По, Тарбе, Перпиньяне, Гранпре, в Арденнах и в Ле Беке в Нормандии), скрещивания ландских овец с испанскими мериносами или появления в Ландах буйволов явно недостаточно, чтобы возродить некогда многочисленное поголовье. В Альпах пастухи по-прежнему перегоняли овец на летние пастбища. С октября по май более пятидесяти тысяч животных паслись в Провансе, а летом возвращались в горы отарами по две тысячи в каждой. Местные жители подбирали оставшийся после них помет и ругали волков. Если малая урожайность зерновых объяснялась низким качеством навоза, то главным препятствием, стоявшим перед экстенсивным животноводством, указывали в своих донесениях префекты, являлась раздробленность земельных владений. Так выглядел порочный круг, из которого не могло выйти сельское хозяйство, не желавшее расширять площади под кормовые луга. Леса по-прежнему гибли. Главными врагами деревьев были козы. «Они губят насаждения, препятствуют их воспроизводству», — пишет префект Нижних Альп Александр Ламет. 6 января 1801 года, затем 26 января 1805 года принимаются решения о реорганизации лесничества. Назначается генеральный директор во главе совета из пяти членов. Инспекторы контролируют тридцать один лесной округ, вверенный попечениям смотрителей, которым подчиняются главные лесничие. Напрасный труд. Наносимый лесам ущерб не уменьшается. Из 8 миллионов гектаров леса миллион 800 тысяч гектаров находятся в частном владении, остальные принадлежат государству и коммунам. Остается виноградарство, переживающее в эпоху Империи небывалый подъем. По оценкам Шапталя, в 1808 году виноградники занимали 1 613 939 гектаров и давали 35 миллионов гектолитров вина. «Какое буйство виноградников, ими покрыта вся Франция!» — воскликнул один из современников.

Разнообразен географический ассортимент вин: от Бургундии с шамбертеном, снискавшим репутацию любимого вина императора, до Шампани, где Мое и Шандон производят игристые напитки. Несмотря на блокаду, не иссякает экспортный поток по-прежнему пользующихся спросом бордоских вин, причем не только на континент, но и, под прикрытием специальных лицензий, в Англию: 2 593 галлона в 1805 году, 13 105 — в 1809-м. В окрестностях Парижа производят «сухие» и «терпкие» вина, которые восполняют нужды столицы. Вполне объясним в этих условиях интерес к виноградарству: искусство высаживания, подрезания и окуривания лозы становится объектом многочисленных исследований. Каде де Во полагает, например, что в изготовлении вина должен участвовать химик. В «Листке земледельца» утверждается, что за исключением виноградарства все прочие отрасли сельского хозяйства застойны или бесперспективны. Это несколько безапелляционное утверждение все-таки справедливо констатирует отставание Франции от английской агрономии. Причину этого отставания префекты видят в разделе общинных земель. С другой стороны, благодаря распродаже национального имущества осваиваются многие доселе запущенные церковные угодья, разумеется, если они приобретаются крупными фермерами или земельными собственниками. Но поскольку представления о престиже нередко брали верх над заботой об урожайности полей, новые нотабли превращали приобретенные пахоты в парки и охотничьи леса. Такие действия вызывали негодование Наполеона: «Я не потерплю, чтобы частное лицо губило 20 гектаров, превращая плодородные земли в парк». Но гнев этот был бессильным.

Состояние промышленности

По прошествии четырех лет французы в полной мере смогли оценить прогресс, достигнутый страной в индустриальной области. На выставке IX года, организованной во дворе Лувра, было представлено 220 экспонатов. Через год их насчитывалось уже 540. Прерванная войной традиция возродилась в 1806 году. В новой выставке приняли участие 1 422 человека, съехавшиеся со всех концов страны. Отчет конкурсной комиссии, которой было поручено оценить образцы экспонировавшихся товаров, содержит краткий перечень видов продукции того времени: на выставке были представлены образцы сукон, кашемира, саржи, кисеи и нестандартных тканей, бархата, шелка, шляп, лент, кружев, блонда, конопли, льна, хлопка, бумазеи, пике, нанки, железа, стали, хлопкопрядильных станков, квасцов, соды, железного купороса, красителей для химической промышленности, хрусталя, фарфора, изделий ювелира Бьеннэ и часовщика Брегета… Особое место занимали экспонаты государственных мануфактур: севрский фарфор, ковры Гобелена, Бовэ и Савонри. Наполеон не смог посетить ее, так как участвовал в Прусской кампании. Шампаньи писал ему 4 октября 1806 года: «Все сходятся на том, что, по вызванному ею интересу, нынешняя выставка выгодно отличается от предыдущих. Она свидетельствует о прогрессе наших мануфактур». Преобладали три отрасли: хлопчатобумажная, химическая и военная. Первая не пользовалась покровительством императора: его раздражало, что она работает на импортном сырье. Он склонен был поощрять развитие шелковых, льняных и полотняных мануфактур.

После того как попытки наладить выращивание хлопка на юге и в Италии провалились, пришлось довольствоваться сырцом, ввозимым с Ближнего Востока и из Бразилии. Однако устранение английской конкуренции и возникшая мода на нанку, бумазею и ситец стали такими мощными стимулами, что позволили этой отрасли оставить позади даже индустрию предметов роскоши. Были внедрены значительные усовершенствования, прежде всего в технологию прядения, позволявшие получать более тонкую пряжу. Мануфактуры оснащаются хлопкопрядильными станками и самоходными челноками. «Похоже, что наибольшего прогресса наша промышленность достигла в производстве хлопкопрядильных машин», — докладывал Шампаньи императору в письме от 4 октября. Он мог бы сослаться и на льнопрядильную машину Филиппа де Жирара, на ткацкий станок Жакара… И все же английская технология оставалась в четыре-пять раз производительнее французской. Химическая промышленность также переживала пору расцвета. Долгое время Франция зависела от импорта испанской и сицилийской барильи, из которой вырабатывалась сода, идущая на нужды стекольных заводов, белилен и красилен. Возобновление войны с Англией, а затем обострение отношений с Испанией привели к резкому скачку цен: с 45 франков за центнер в 1807 году до 350 франков в 1808-м. Плодотворная идея выращивания барильи в Провансе не решила проблемы. Декрет от 13 октября 1809 года освободил 33 фабрики, производящие соду (угленатриевую соль, используемую в промышленных целях), от налога, после чего цена на центнер испанской соды упала со 120 до 55 франков.

Широкую известность приобрел способ получения соляной кислоты из жавелевой воды. На своем заводе в Терне Шапталь наладил производство кислот, хлората натрия и солей свинца. Стоит ли удивляться высоким показателям, достигнутым оружейными мануфактурами? Список старинных мануфактур Мобежа, Шарлеруа, Сент-Этьенна, Тюля и Кленжанталя пополнили новые мануфактуры Мютзига, Льежа, Турина и Кюлембурга. В 1806 году было произведено 265 800 единиц вооружения. Строжайшая дисциплина труда компенсировалась освобождением от призыва в армию, что и объясняло, по-видимому, избыток рабочей силы на военных предприятиях. Отрасль контролировалась генеральными инспекторами, отчеты которых поступали в VI отдел военного министерства, возглавляемого Гассенди. Наполеона часто упрекали в недостаточном внимании к вопросам модернизации вооружений. В действительности же основная вина за медленное внедрение технических новшеств лежала на бюрократии. Несмотря на неоднократные жалобы оружейников, отмечавших, что «винт собачки пехотного ружья приходится часто заменять из-за поломок, когда по невниманию солдат нажимает на спусковой крючок при откинутом назад курке с кремнем», и что винт следует выплавлять из стали, а не железа, эта рекомендация, осев в папках военного министерства, так и не дошла до сведения императора. Прогресс в области машиностроения, без которого промышленная революция просто невозможна, был красноречиво воспет Шапталем. Между тем паровая машина так и не получила должного распространения. Металлургия, за исключением перешедших на коксовое топливо доменных печей Крезо, фактически топталась на месте. И все же два фактора обеспечили будущее развитие французского капитализма. Наполеоновский кодекс узаконил право свободного предпринимательства, закрепив отмену цехового устройства вопреки некоторым поползновениям к его восстановлению, исходившим от имперской полиции. Всякое вмешательство государства, как в случае с рудниковыми концессиями, всегда осуществлялось в интересах частной собственности. В самом деле, разделавшись с законом от 28 июля 1791 года, предоставлявшим неограниченную свободу действия «собственникам земной поверхности», новое горнорудное законодательство, принятое 21 апреля 1810 года, разделило собственность на землю и собственность на недра, оставив за государством право на эксплуатацию последних. При этом государственные концессии приобретались за плату просто символическую в сравнении с получаемой прибылью. Поначалу весьма умеренная, она способствовала концентрации ресурсов, необходимых для эксплуатации шахт и рудников. Преодолевались пережитки старого режима. На правом берегу Рейна была отменена коллективная эксплуатация доменных печей и кузниц. Французское законодательство преобразовало старые эмфитевзисы[21] в частные наследственные владения.

Наконец, торговый кодекс 1807 года, вызвавший к жизни акционерные общества, обеспечил приток новых капиталов. Помимо эффективно действующего законодательства, следует учитывать и другой не менее важный фактор: поместный капитализм, обеспечивавший в XVIII веке развитие черной металлургии, вытесняется более предприимчивым банковским капитализмом. Последний наглядно обнаруживает свои преимущества в Дофине на примере семьи Перье: Огюстен руководит одновременно и банком, и ситцевой фабрикой в Визиле. Наряду с маршалами и государственными советниками почетное место в наполеоновской легенде занимают полководцы от индустрии. Такие, например, как текстильный король Ришар (1765–1839). Сын крестьянина, он перепробовал все профессии, пока наконец, разбогатев на спекуляциях национальным имуществом, не открыл совместно с Ленуаром-Дюфреном магазин тканей, который сразу же стал приносить большие доходы. «Ришар и Ленуар» ввели продажу товаров по твердым ценам. Перейдя от коммерции к производству, они оборудовали ткацкими и прядильными станками бывший монастырь Бон-Секур по улице Шарон, а отпочковавшись от Парижа, начали врастать в провинцию, пустив в 1800 году корни в Алансоне, в 1802-м — в Се, в 1806-м — в Лэгле… В 1810 году, когда умер Ленуар, на их предприятиях было занято 12 800 рабочих.

Другой заметной фигурой текстильной промышленности стал Оберкампф. До Революции он основал в Жуй мануфактуру по производству крашеного полотна. В 1805 году на ней было занято 1 322 рабочих; ежегодная прибыль составляла миллион 650 тысяч франков. Благодаря черной металлургии Франсуа де Вандель (1778–1825) вернул себе состояние, которого лишился в свое время как эмигрант. Он начал с того, что выкупил металлургический завод в Айанже, а в 1809 году — в Крейцвальде; приобретение в 1811 году сталелитейного комплекса в Моевре ознаменовало новый этап в жизни семьи. Можно упомянуть также Терно, совершившего переворот в сукновальном производстве, Дугласа, сконструировавшего хлопкочесальную машину, Андре Кэклена. Несмотря на нехватку некоторых видов сырья и низкий КПД энергоносителей, французская промышленность 1806–1810 годов переживает период безоблачного оптимизма. Возвращение к порядку и безопасности, возрождение роскоши, непрерывное расширение рынков сбыта (Наполеон не церемонился с союзниками, требуя, чтобы они держали свои границы открытыми для французских товаров) — все это порождало ту эйфорию, которая обусловит многие опрометчивые решения. Не случайно промышленный подъем вызывает настороженность консервативной части нотаблей. Шапталь, будучи ярым поборником прогресса, так резюмирует их настроения: «Когда войны или запретительные меры перекрывают промышленным товарам доступ к потребителю, с горечью видишь муки и метания тысяч неприкаянных людей, слишком часто нарушающих общественное спокойствие. Куда разумнее вместо того, чтобы создавать скопления людей, обслуживающих ту или иную отрасль промышленности, расселить их по деревням, где ремесла служат полезным подспорьем земледельческому труду».

Опасаясь социального взрыва, парижские власти приостановят в столице рост мануфактурного производства, уже подорванный нехваткой сырья и энергоресурсов.

Торговля: победы и поражения

Континентальная блокада, обеспечив промышленности надежный протекционистский заслон, углубила кризис больших портовых городов, в первую очередь тех, которым крейсерство (Кале, Булонь и Дюнкерк) и каботаж не приносили дополнительных доходов, а также тех, у которых не было давно налаженных связей с внутренними регионами страны. Именно в таком положении оказалась Лa-Рошель. «Распад колоний и затяжная война наносят огромный ущерб приморским городам. Никогда прежде уныние не пронизывало до такой степени любое коммерческое начинание. Многие люди разорены», — отмечалось в XII году на сессии генерального совета департамента Нижняя Шаранта. Согласно данным «Статистического ежегодника департамента» за 1813 год с 1804 по 1810 год лишь 60 судов, плавающих под флагами стран Северной Европы, и около 20 американских кораблей, прибывших за винами, солью и водкой, пришвартовались в порту Ла-Рошель. Такого кризиса не выдержал даже самый крупный в городе торговый дом братьев Гареше, завершивший этот период с убытком в 900 тысяч франков. Нант и Бордо оказались более подготовленными к испытаниям блокады. Благодаря заключению Амьенского мира поставки вооружений в колонии постепенно достигли довоенного уровня. В 1802 году Бордо загрузил оружием двести восемь кораблей, что, по оценкам историков, «сопоставимо с показателями последних лет старого режима». В том же году в его порту бросило якорь двести двадцать судов с грузом колониальных товаров. Оружие направлялось теперь не на Антильские острова, а в Иль-де-Франс и Иль-де-Бурбон. Наконец, прежнего объема до-стиг экспорт в Англию прославленных бордоских вин. С 1803 по 1807 год Бордо, подобно другим городам атлантического побережья, которым повезло больше, чем портам Ла-Манша, жестко блокированным английским флотом, сохранил кое-какие прежние торговые связи с нейтральными Соединенными Штатами и Данией. Однако ужесточение режима блокады, ущемлявшей интересы нейтральных государств, привело в 1808 году к полной стагнации торговли. Лишь лицензионная система да продолжавшиеся поставки незначительных партий вооружений спасли порт от паралича. Происходивший в стране процесс «деиндустриализации» нанес ущерб большей части городов атлантического побережья.

Аналогичный застой пережил между 1801 и 1807 годами Марсель, перед тем как уступить первенство Триесту, Ливорно и Мальте. «Геную император приобрел в XIII году, Ливорно — в 1808-м. Венский договор сделал его владельцем Триеста. То, что льстило национальному самолюбию французов, угнетало марсельских негоциантов, — пишет в своих мемуарах Тибодо, который, будучи префектом Буш-дю-Рона, как никто другой с пониманием относился к нуждам марсельцев. — Эти три чужеземных порта казались им пасынками, втершимися во французскую семью, змеями, которых император пригрел на своей груди». Это наглядный пример озабоченности, которую стали вызывать у нотаблей нескончаемые аннексии императора. Закат Бокерской ярмарки обусловлен упадком Марселя. И тем не менее, как уже неоднократно отмечалось, сложившаяся конъюнктура пошла на пользу внутренней торговле. Перемещение рынков на восток способствует освоению водных артерий. Благодаря Рейну Страсбург превратился в крупнейшую европейскую кладовую. Ничего удивительного, что Наполеон продолжил начатые еще при абсолютизме работы по прокладке каналов (Сен-Кентен, Л'Урк и др.). Что же касается принципа эксплуатации дорог, то он восходит к древнеримской традиции. Декрет от 16 декабря 1811 года поделил их на магистрали стратегического и местного значения. Такая классификация регулировала движение товаров, повышала скорость доставки почты и грузов.

И все же путь из Парижа до Орлеана по-прежнему занимал пятнадцать часов, а проведенная в 1811 году инспекция состояния перевозок выявила множество опозданий из-за рутинной организации труда транспортников и экспедиторов. Впрочем, для Наполеона дорога обладала прежде всего стратегическим значением. Дорога через Симплонский перевал, прокладка которой началась 9 октября 1805 года и завершилась в 1809 году, обеспечила Франции господство над Италией. Не меньшее значение имела и дорога Мон-Сенис. Лион воспользовался ею для упрочения своего торгового могущества. К числу других факторов, благоприятно сказавшихся на развитии внутренней торговли, следует отнести стабилизацию финансового рынка, введение (натолкнувшееся на яростное сопротивление) метрической системы мер, обнародование в 1807 году торгового кодекса, а также учреждение торговых палат, выражавших на консультативной основе пожелания, которые могли влиять на решения правительства. Любопытная примета времени: витрины начинают понемногу вытеснять вывески. В Париже это изменение облика лавок происходит быстрее, чем в провинции.

Кризис 1805 года

Об уязвимости французской экономики свидетельствуют кризисы, последний из которых (мы к нему еще вернемся) станет для режима роковым. В основе этой уязвимости лежит дефицит доверия: его могла подорвать малейшая паника, а ведь известно, как быстро в военное время обрастает плотью любой тревожный слух. Примером может служить дело об «Объединившихся негоциантах», принявшее в 1805 году неожиданно крупные масштабы.

В феврале 1806 года Фьеве дал глубокий анализ причин этой катастрофы, вызванной, по его мнению, чрезмерными спекуляциями в Париже, где хуже, чем в Лондоне, обеспечивалась надежность финансовых операций. В сентябре 1805 года министр финансов Барбе-Марбуа локализовал кризис, возникший из-за недостатка доверия в условиях усложнившейся социально-политической конъюнктуры.

Попав под влияние таких ловких спекулянтов, как Уврар, Деспрез и Ванлерберг, Барбе-Марбуа дал увлечь себя планами импорта во Францию мексиканских пиастров. Неудачная афера породила толки о надвигающемся банкротстве Французского банка. Начались массовые снятия вкладов. Ажиотаж подогревался слухами о том, что, отправившись на очередную войну, император захватил с собой всю имевшуюся наличность. Столпотворение у касс переросло в беспорядки. Победа под Аустерлицем несколько разрядила обстановку, однако внезапно возникший дефицит наличности повлек за собою серию банкротств, самым крупным из которых стало разорение члена генерального совета Французского банка Рекамье. Трудности со сбытом продукции текстильной промышленности осложнили положение. Безработица поразила крупнейшие мануфактуры: зима 1806/07 года оказалась нелегкой для парижских и лионских рабочих. Начавшийся в январе 1806 года спад производства охватил всю страну от Нормандии до Эльзаса, от севера до юга.

Реакция Наполеона была решительной: предоставление крупных кредитов промышленникам, заказы индустрии предметов роскоши, усиление введенного Берлинским декретом от 21 ноября 1806 года протекционизма стали прелюдией к континентальной блокаде. К весне 1807 года кризис удалось преодолеть. Как и в 1802 году, режим заработал на нем новую популярность, что придало ему еще большую самонадеянность, за которую он поплатился в 1810 году. Депрессия 1805 года явилась результатом кризиса доверия к Банку, осложненного перепроизводством в текстильной промышленности, которое, в свою очередь, обусловливалось (а может быть и нет — экономисты еще не пришли к единому мнению) дефляцией этого доверия.

Аграрный сектор не пострадал. В 1805, 1806 и 1807 годах урожаи были вполне удовлетворительными. Нельзя недооценивать, как это иногда делают, еще одного обстоятельства: выставка 1806 года, на которой экспонировались тонкие сукна Терно, кашемир Белланже, бумазея Ришара-Ленуара, фарфор Наста и Дила, клеенки Сегера, изделия из кожи Саллерона, бронза Томира, обои Жакмара и Бернара, продемонстрировала жизнестойкость промышленности. Вознесли хвалу Наполеону. Министр финансов Барбе-Марбуа, раболепный придворный, которому, правда, вскоре пришлось оставить свой пост, в начале января 1806 года уверял Наполеона, что тучи рассеиваются. С чего бы это? «Стоило распространиться вести о возвращении Вашего Величества, и дела сразу же пошли на лад. Все банкротства в Париже прекратились».

Глава IV. СТИЛЬ АМПИР: БУРЖУАЗНОЕ ИЛИ НАПОЛЕОНОВСКОЕ ИСКУССТВО?

Говорят не о «стиле Наполеона», а о стиле «ампир». Не столько для того, разумеется, чтобы возвеличить в официальном искусстве явление, именуемое нами сегодня «идеологией господствующего класса», то есть буржуазии, сколько для того, чтобы подчеркнуть пресловутую необразованность великого человека.

В самом деле, до чего оригинальным читателем был этот монарх, выбрасывавший в окошко своей берлины ненравящиеся ему книги! Какой убогой была культура императора, пренебрегавшего элементарными правилами орфографии и путавшего Эльбу с Эбро, а Смоленск с Саламанкой! Все это послужило бы прекрасным поводом для насмешек над историком, который осмелился бы заговорить о «веке Наполеона» с теми же интонациями, с какими принято говорить об эпохе Перикла или Людовика XIV. Военная диктатура Наполеона снискала не лучшую репутацию. История Франции не знает такой формы правления, которая могла бы соперничать с наполеоновской в подавлении интеллектуальной и духовной жизни страны! И это при том, что ни одно правительство не уделяло, пожалуй, такого пристального внимания вопросам культуры, как правительство генерала Бонапарта, заявившего: «В мире существуют лишь две силы — сабля и ум. Однако в итоге всегда побеждает ум».

Несмотря на воинственный пафос, это была эпоха торжества буржуазного вкуса, подцензурной, как уже было сказано, культуры — провал проводимой Наполеоном политики дирижизма в области литературы, науки и искусства. Вот почему было бы нелишне подытожить ее результаты в период, когда Империя достигла вершины своего могущества. На этом пути нас ждут немалые сюрпризы.

Упадок литературы?

Много говорилось о личной ответственности Наполеона за кризис в литературе. Достаточно сослаться на Шатобриана и мадам де Сталь; правда, они находились в оппозиции. По их мнению, режим Империи парализовывал вдохновение, удушал малейшую самостоятельность, переплавлял в тигле официозности высокие жанры XVIII века. Но главный упрек относился к цензуре — мелочной, дотошной, хотя и осуществлявшейся профессиональными литераторами.

Да, маркиз де Сад был посажен в Шарантон, однако он пользовался там относительной свободой и даже ставил спектакли (в меру садистские, разумеется), рассчитанные, с разрешения директора заведения Кульмье, на немногих привилегированных зрителей. Из найденного позднее дневника маркиза мы узнаем о «разного рода» распространявшихся на него послаблениях.

Дезоргу выпала сходная судьба, правда, не на столь длительный срок. Из-за начавшейся войны с Испанией Брифо пришлось переработать сюжет «Дона Санчо». Заменив Барселону на Вавилон и сохранив рифму, он не встретил больше ни-каких препятствий. На «Генеральные штаты Блуа» Рейнуара в 1810 году был наложен запрет: трагедия оказалась перегруженной политическими аллюзиями, однако сам автор не пострадал.

К чему скрывать? Упадок контролируемой цензурой литературы начался еще в Революцию, время куда более репрессивное по отношению к культуре, чем Империя. Шенье и Руше сложили головы на гильотине, тогда как в эпоху Империи ни один писатель не был казнен. Франсуа де Нефшато отсидел за свою «Памелу»; тюремному заключению подверглись Деститут де Траси и Тара, Сад и Лакло. Мари-Жозефу Шенье пришлось отречься от трагедии «Тимолеон», герой которой слишком напоминал Робеспьера. Часть пьес была исключена из репертуаров («Аталия» и «Магомет» Вольтера), из других изъяты малейшие намеки на монархию и христианство. В целом, таким образом, Империя предстает куда более лояльной, чем Революция, что отнюдь не означало ослабления контроля над культурой. Декретом от 29 июля 1807 года число парижских театров сократилось до восьми; остались «Комеди Франсез», Театр Императрицы (Одеон), «Опера-Комик», «Варьете», «Тэте», «Амбигю-Комик» и «Водевиль». Соответственно «никому не дозволялось ставить спектакли в других театрах, давать представления на публике, даже бесплатные, печатать и расклеивать афиши, а также распределять билеты, отпечатанные типографским шрифтом или написанные от руки». За каждым театром закреплялся свой репертуар. Однако не все правильно понимали назначение этого декрета, имевшего целью внести порядок в сумятицу и не допустить банкротств, чреватых закрытием зрелищных заведений.

Аналогичную цель, явно полицейскую, преследовало и учрежденное в 1810 году Управление полиграфии и книготорговли. Сократить число парижских книготорговцев до шестидесяти, навязать им патент и обязательство «не продавать ничего, противного интересам государства и долгу перед государем» — значило поставить их под контроль правительства. Между тем положение, сложившееся в полиграфии, требовало серьезных реформ. Сословие парижских печатников насчитывало в 1808 году сто пятьдесят семь типографов, большинство которых, включая и отца историка Мишле, влачили, по выражению автора правительственного отчета, «жалкое беспатентное существование», не обладали необходимой профессиональной квалификацией и вообще занялись издательской деятельностью случайно, еще в Революцию. Процветало лишь несколько издательств, таких как Фирмен-Дидо или Агас, возглавляемое зятем Панкука. Жалобам не было конца: «Рано или поздно книгоиздатели переселятся в провинцию, где все дешевле — и бумага, и труд наборщиков». Именно так поступил Мам. Однако и издатели были не без греха. Барба снискал дурную репутацию, торгуя «из-под полы». По свидетельству издателя Бальзака Верде, автора исследования «Издательское дело», опубликованного в 1860 году, некоторые издатели, в том числе и Боссанж, приобрели лицензии на импорт колониальных товаров, рынок которых находился под контролем Англии. Правительство Империи поставило перед ними лишь одно условие: экспорт в Великобританию должен осуществляться на эквивалентной основе. Загрузив несколько кораблей книгами, издатели выбросили их затем в Ла-Манш, так как прибыль от перепродажи колониальных товаров обещала с лихвой перекрыть себестоимость погибших произведений. Правда, афера не удалась, и Боссанжу пришлось свернуть коммерческую деятельность. Другим важным следствием учреждения Управления полиграфии стало издан