/ / Language: Русский / Genre:sf_history, sf / Series: СССР-XXI

Сдвиг

Алексей Евтушенко

Миллионы лет в ледяных глубинах Антарктиды он ждал своего часа. И когда чрезмерно любопытные люди пробурили ему дорогу наверх, Вирус стал сметать человечество с лица планеты, как уже смел несколько предыдущих цивилизаций. Но на этот раз на Земле нашелся гений, создавший машину времени, способную изменить прошлое. Он создал Реальность-2, где не было Вируса, но сохранилось человечество, которое сумело построить светлое будущее, о котором мечтали в Советском Союзе. Россиянин Данила Воронин, отправившийся в обыкновенную служебную командировку, и не подозревал, что ему придется очутиться в альтернативном будущем…

Алексей Евтушенко

Сдвиг

© Евтушенко А. А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

1

В то утро я выехал раньше обычного, примерно на час. Последний отрезок пути предстояло преодолеть по относительно нормальной асфальтированной дороге лишь частично. Затем, на семьдесят втором километре от города, следовало свернуть на грунтовку и переть по ней на северо-восток еще пять с лишним десятков кэмэ. И на оставшиеся три с половиной, судя по описанию, меня ждала шикарная частная бетонка, ровная и гладкая, на которой можно нормально притопить педаль газа.

Скорость я люблю, но без фанатизма. Главное – доставить груз в целости и сохранности и вовремя. Поэтому с учетом возможной сентябрьской непогоды и длинной неизведанной грунтовки выбрал на этот раз трудягу «УАЗ» «Патриот» вместо привычной Toyota Camry. Клиенту, который может себе позволить забраться в такую глушь, куда по асфальту не доедешь, и тем не менее пользоваться услугами нашей фирмы, по фигу, на какой машине ты привезешь заказ. А если даже и нет, то по фигу мне. Мы клиентам не служим, мы с ними работаем.

Но раньше я выехал не потому, что хотел иметь запас времени на случай непредвиденных обстоятельств – этот запас у меня был в любом случае, – а из-за того, что проснулся в шесть утра. Без всякого будильника. Бодрым и отдохнувшим, хотя накануне лег в начале первого. Сна – ни в одном глазу. Пришлось вставать, делать зарядку, бриться, умываться, одеваться и спускаться завтракать.

Некоторые из моих коллег, особенно те, кто любит пустить пыль в глаза девчонкам, называют себя «перевозчиками». По аналогии с фильмом «Перевозчик». Ну, помните? Там еще относительно молодой Джейсон Стетхем играет крутого лысого перца, который доставляет грузы или людей куда скажут. За хорошие бабки. Фильм забойный, давно стал классикой в своем жанре, но к нашей работе отношения не имеет. Почти. То самое «почти», которое и дает основание некоторым моим вышеупомянутым коллегам на девичий вопрос «А чем вы занимаетесь?» отвечать с эдакой небрежной ленцой: «Я – перевозчик». Предварительно скупо усмехнувшись краешком рта. И дальше по накатанной: тайна заказчика, опасности, о которых настоящий мужчина не распространяется (но намекнуть может), подразумеваемое одиночество и отсутствие женской ласки, бокал-другой вина или рюмка-вторая чего-нибудь покрепче – и все, можно вести девушку в койку. И так каждый раз. Тут, главное, имена не перепутать. Особенно если женат.

Я не женат. И, если спрашивают о профессии, говорю так, как написано в трудовом договоре, – курьер, мол. В прошлом – строитель и немного механик. Получается гораздо загадочнее, интриги больше. Сидит в приличном баре высокий симпатичный блондин в неслабом прикиде, пьет хороший виски со льдом и сообщает, что он курьер. Разве бывают такие курьеры? Сразу возникает куча вопросов, на которые хочется получить ответы. Интерес возникает. Да не примитивный, лобовой, как в случае с «перевозчиком», похожий по действию на полстакана водки, залитой в пустой желудок и последующей «беломориной», а более тонкий, интеллигентный и даже, не побоюсь этого слова, где-то духовный. Словно добрый семилетний ром, выдержанный в бочке из-под хереса, который неспешно пьется на деревянной веранде с видом на океан. Под сладкие дольки мандарина и кубинскую сигару за двадцать баксов.

Чувствуете разницу?

Вот и я чувствую. А все почему? Потому что правда всегда бьет лукавство. Пусть даже хорошо замаскированное. И ты в результате получаешь гораздо больше, чем сомнительное удовольствие на одну ночь. Отношения получаешь. Впрочем, каждому свое, и я вовсе не претендую на то, что мой стиль знакомства и поведения с женщинами исключительно правильный. Кто-то, знаю, и вовсе предпочитает проституток, поскольку это гораздо проще и не требует душевных затрат. А деньги – дело наживное и предназначены для того, чтобы их тратить. Вот тут согласен полностью. Но, чтобы со вкусом потратить, сначала требуется нажить. Поэтому я и работаю курьером. Особым курьером по доставке особых грузов. За особую плату.

Мотель назывался незамысловато – «У Армена» и располагался, как положено мотелю, рядом с трассой. Ничего особенного – трехэтажное здание маленькой гостиницы с кафе и продуктовым магазинчиком на первом этаже, стоянка, мойка, заправка. Все. Вчера я приехал поздно и ужинать не стал – сразу отправился в номер, принял душ и завалился спать. Другое дело – утро, особенно утро раннее. Без завтрака утром мне обойтись трудно. Если приходится, то настроение такое, что лучше не подходи – до тех пор, пока не съем хоть самый завалящий бутерброд и не выпью чашку кофе. Лучше большую. И не растворимого.

В кафе имелись два входа: один с улицы и второй с лестницы, ведущей на верхние этажи, а также в подвал. Я вошел с лестницы. Последний раз был здесь года два назад, обедал, и, по-моему, с тех пор в зале мало что изменилось. Разве только скатерти на столиках изменили цвет с белых на светло-бежевые, да на торцовой глухой стене появилась роспись – зеленеющая равнина и две белоснежные горные вершины на фоне синего неба. Понятно, Большой и Малый Арарат.

Хозяин мотеля – кустистобровый и грузный армянин лет пятидесяти, по имени, как вы и сами могли бы догадаться, Армен, в этот ранний час уже сидел за столиком в центре зала над чашкой свежесваренного кофе, чуть горьковатый приятный аромат которого я почувствовал еще на лестнице.

– Доброе утро, – поздоровался я.

– Доброе утро, дорогой, – с привычным радушием откликнулся Армен и приглашающе повел крепкой волосатой рукой. – Присаживайся, буду тебя завтраком кормить.

Я посмотрел на него.

Закатанные до локтей рукава фланелевой в крупную красно-черную клетку рубашки а-ля «реднек», черная кожаная жилетка, чистые, но вытертые до белизны джинсы с широким узорчатым ремнем и начищенные до блеска черные остроносые туфли. Сразу видно, человек не думает, как он выглядит в глазах других людей, – носит то, что считает удобным и красивым.

Я подошел и сел за его столик.

– Омлет, – безапелляционно заявил хозяин. – С зеленым лучком. К омлету белый хлеб моей выпечки, масло, кофе. Большая чашка. А?

«Звучит отлично», – хотел сказать я, но вовремя вспомнил, что сотни раз слышал эту избитейшую фразу в голливудских фильмах, и сдержался. Не то чтобы я не любил голливудское кино, скорее даже наоборот, но вот подражание… нет, не мое это.

– Скажу спасибо, – сказал я. – Большое.

– Оля! – негромко крикнул Армен. – Омлет и кофе нашему гостю… – Он посмотрел на меня. – Как зовут?

– Данила.

– Нашему гостю Даниле!

– Пять минут, Армен Хачатурович! – донесся из кухни звонкий и веселый девичий голос.

На дворе был сентябрь, но мне показалось, что по залу, танцуя, пролетел весенний ветерок.

– Как спал? – поинтересовался Армен Хачатурович, вероятно, считая своим долгом занять внимание гостя на время ожидания омлета.

– Спасибо, хорошо. – Я не счел нужным упомянуть о своем раннем пробуждении. К чему? Через полчаса уеду, и мы, возможно, опять увидимся только через два года. Или никогда.

– А я не очень, – доверительно сообщил словоохотливый хозяин.

– Что так? – вежливо поинтересовался я.

– Сам не могу понять. Всегда сплю, как Ной на вершине Арарата. А тут полночи ворочался, вставал, курил, в окно смотрел.

– Было на что?

– Как сказать. Зарницы полыхали на северо-востоке. В полнеба. Редкий случай для сентября.

Я хотел было спросить, почему он считает, что Ною крепко спалось на вершине Арарата (с другой стороны, почему бы и нет? Сделал дело – спи смело), но тут Оля принесла еду, и мне стало не до болтовни.

Омлет благоухал так, что слюнки текли. Он таял во рту и мигом привел меня в самое наилучшее расположение духа. Оставалось закрепить достигнутый успех чашкой хорошего кофе. Что я и сделал и тут же попросил вторую. По мере того как чашка пустела и за окном набирало силу ясное сентябрьское утро, посетителей в кафе прибавлялось. Сначала зашли двое водителей-дальнобойщиков, набрали еды на четверых и принялись молча и быстро закидывать ее внутрь себя. Затем семья, состоящая из высокой худой мамы в очках, лысеющего папы ниже своей жены на полголовы и уже с заметным животиком – честным свидетелем отсутствия физической активности, и молчаливой сонной девочки лет пяти. Эти удовлетворились булочками с маслом, чаем и какао. И, наконец, ввалилась шумная толпа пассажиров междугороднего автобуса. Оля была нарасхват, Армен Хачатурович убежал по делам. Я допил кофе, взял в дорогу шесть свежевыпеченных пирожков с мясом, расплатился, сдал ключ и вышел на улицу. Пора было ехать.

Шапку тумана впереди я заметил с вершины холма, куда на сорок восьмом километре вывела меня грунтовка. Это было весьма необычное зрелище, поэтому я остановился и вышел из машины.

Пыльная русская дорога, мало чем отличающаяся от тех, что худо-бедно, но соединяли города и веси России и сто, и двести, и пятьсот лет назад, плавно устремлялась вниз и пропадала метрах в трехстах впереди в плотном белом тумане, похожем на одинокое большое облако, которое плыло себе по небу, плыло, потом устало и прилегло на землю отдохнуть, прикрыв собой дорогу, поле слева от дороги и часть леса справа.

Если бы я курил, то сейчас, вероятно, достал бы сигарету и поразмышлял какое-то время над тем, что вижу. Но я не курил уже год и четыре месяца, поэтому размышлять пришлось без никотина. Собственно, все размышления быстро свелись к необходимости принятия решения – ехать дальше или подождать, пока непонятный туман развеется.

«Чего ты вдруг задергался, Даня? – задал я себе вопрос. – Ну, туман. Ну, не совсем обычный. Ты что, метеоролог и знаешь все виды туманов? Мало ли какие погодные условия могли здесь спонтанно сложиться?! Определенная температура, давление, влажность и, пожалуйста, – пласт тумана на локальной территории. Да, похож на облако. Так ведь облако – это и есть туман, по сути. Конденсированный водяной пар. Вперед, заказчик ждет».

Я огляделся еще разок (никого на дороге и вокруг, только стая неопознанных птиц танцует в небе загадочный плавный танец), послушал секунду-другую окружающую тишину, сел в машину и поехал.

За свою жизнь мне приходилось попадать в разные туманы. Летний утренний в лесу, струйками поднимающийся от травы под теплыми лучами солнца и пропадающий в вышине. Это туман бодрости, он всегда обещает яркий хороший день.

Вечерний над рекой, когда из лодки силуэты деревьев на берегу кажутся таинственными застывшими существами, только и ждущими, чтобы ожить и приблизиться на шаг к воде, как только вы отвернетесь, а неожиданный плеск крупной рыбы заставляет вздрогнуть и поплотнее запахнуть ветровку. Это туман размышлений, которые не обязательно приведут вас в жизнерадостное настроение. И даже, скорее, наоборот. Если, конечно, вы не причалите к берегу, не разведете костер и не запьете черным крепким и сладким чаем миску только что сваренной обжигающе-вкусной ухи.

Городской серый зимний туман, который может случиться в любое время дня и ночи. Он окутывает город холодным сырым одеялом, приглушает огни и звуки, навевает меланхолию. Это туман воспоминаний. Лучше всего переносим в барах старых европейских городов рядом с другом и рюмкой-чашкой чего-нибудь согревающего.

Сравнить этот туман с каким-либо из перечисленных или другим я не успел. Потому что стоило машине погрузиться в его молочную полупрозрачную белизну метров на двести, как над головой раздался треск, словно невидимый великан разорвал в ярости крепкую мешковину, и мой «Патриот» со мной внутри оказался в коконе из ветвящихся молний. Так это выглядело. Нестерпимо сверкающие изогнутые копья природных электроразрядов впились в землю справа, слева, сзади и впереди. Волосы на голове и руках встали дыбом. Тревожно и крепко запахло озоном. Я до отказа вжал в пол педаль тормоза и сам сжался, вцепившись в руль, словно утопающий в спасательный круг. Сердце билось где-то в горле, во рту высохло. И очень захотелось немедленно очутиться подальше отсюда. Лучше всего дома, но сойдет и мотель «У Армена». Пусть опять будет начало восьмого утра, и девушка Оля принесет мне омлет. А я его съем, выпью кофе и попрошу Олю показать мне после работы какие-нибудь живописные окрестности. Прихвачу бутылку вина, легкую закуску, мы сядем в машину и поедем. Ну ее на фиг, эту работу. Даже в прошлом году, когда я стоял безоружный под прицелом двух обрезов в руках напрочь обдолбанных наркоманов, уверенных, что в багажнике у меня несколько кило чистейшего афганского героина, так страшно не было. Или уже в этом, ночью под Тверью, когда… Господи, да прекрати уже, пожалуйста, а то я сейчас об..!

Тут же все закончилось.

Молнии пропали, как будто их и не было вовсе.

Волосы на голове и руках послушно улеглись на место.

Невидимый великан успокоился, забрал остатки мешковины и бесшумно удалился в туман.

И даже сам туман вроде бы начал чуть-чуть рассеиваться.

Я посидел еще несколько секунд, вдохнул-выдохнул, включил первую и осторожно двинулся вперед с одним желанием – поскорее выбраться под голубое небо и солнце.

Туман редел. Вскоре я уже хорошо различал знакомую грунтовку… Стоп. Кой черт знакомую, дорога изменилась! И кардинально. Если раньше это и впрямь была плотно укатанная до бетонной твердости, без единого клочка травки грунтовка, на которой вполне могли разъехаться две машины, то теперь передо мной стелилась едва заметная, заросшая травой, а кое-где кустами и даже молодыми деревцами колея.

Что за чертовщина?

Бросил взгляд в зеркало заднего вида – там продолжал клубиться туман.

Возвращаться? И что мне это даст? Я здесь не для того, чтобы разгадывать нелепые тайны русских дорог. Тайн этих пруд пруди, а мне груз нужно доставить. Вовремя. В конце концов колея в России – это тоже своего рода дорога. Направление обозначено, и ладно. Мой «Патриот пройдет, не зря я его выбрал. А вернуться всегда успею.

Сбросил скорость до двадцати кэмэ в час и, подминая под колеса низкий кустарник и объезжая редкие молодые осинки, внаглую растущие прямо на условной проезжей части, двинулся дальше. Очень внимательно глядя по сторонам.

Удивила меня не только дорога.

По мере того как таяла поначалу довольно плотная и вязкая для взгляда, но, чем дальше по дороге, тем все более легкая и прозрачная туманная дымка, проявлялся и пейзаж по сторонам грунтовки, и небо над пейзажем. Пейзаж, как мне показалось, был прежним. А вот небо стало другим. С самого утра, когда я только покинул мотель «У Армена», потом ехал по относительно ровному асфальту, держа скорость не ниже восьмидесяти, затем свернул на тряскую пыльную грунтовку и, наконец, остановил машину на вершине пологого холма, разглядывая внизу непонятную белую шапку тумана, небо над моей головой было ясное, синее, чистое. На этом почти летнем небе сияло горячее веселое солнце, и ничего, включая прогноз по радио, не предвещало резкого изменения погоды. И вот на тебе – не прошло и четверти часа (точнее, тринадцати минут, именно столько времени я провел в тумане), как надо мной до горизонта тянутся сплошные низкие серо-черные тучи, и вот-вот пойдет дождь.

Он и пошел. Почти сразу же, как я об этом подумал. Не ливень, а так, обычный нудноватый сентябрьский дождик. И тут же я заметил, что навигатор не работает – нет связи со спутником. А значит, определить точно свое местонахождение не представляется возможным. Ну и черт с ним, я и так его знаю. Ладно, забудем про внезапные туманы, дожди, чертовы грунтовки, меняющие свое состояние ни с того ни с сего, и неработающие навигаторы. Еще раз. Моя задача – вовремя доставить груз. И я это сделаю, несмотря ни на что. В конце концов именно за это мне платят, и платят неплохо. Я глянул на часы и включил «дворники». Судя по расчетам, до поворота на частную бетонку оставалось около пяти километров.

Однако поворот не появился ни через пять, ни через шесть, ни через восемь километров. Пропустить его я не мог, ибо смотрел очень внимательно и ехал не так быстро. Или мог? Нет, исключено. Тогда что, ошибка в расчетах? Долбаный навигатор. Или это спутник виноват? Не важно. Важно то, что эдак и опоздать недолго. Я проехал еще пятьсот метров, остановился и вытащил из сумки распечатанную из Интернета карту. Ну да, все правильно. Вот грунтовка. Пусть уже и весьма условная, следует признать, но все же. А вот и поворот на бетонку. Проблема лишь в том, что моя машина на этой карте не обозначена, а значит, карта бесполезна, пока я не знаю, в какой точке нахожусь.

Звонить заказчику и признаваться в том, что заблудился? Нет, это на самый крайний случай. Чего доброго, меня сочтут полным идиотом, и причем будут недалеки от истины. Только идиот мог заблудиться в трех соснах там, где и одной-то поблизости не видать. Хотя нет, вон растет парочка, похожих, как две сестры, впереди и справа, недалеко от условной обочины. Значит, и того хуже – в двух.

Ладно, попробуем иначе.

Сколько там было от поворота с асфальта на грунтовку и до поворота на бетонку? Пятьдесят три километра? Кажется. Или пятьдесят пять? Я в очередной раз посмотрел на спидометр. Если ему верить, получается, что по грунтовке я проехал пятьдесят шесть с половиной камэ. Мой мозг по привычке запоминает такие вещи автоматически и лучше всякого компьютера – жизнь научила. Теперь снова берем распечатанную карту и смотрим на масштаб в левом нижнем углу. В одном сантиметре два километра. И что? Линейки-то нет.

Я подумал, открыл бардачок, порылся в нем и выудил на свет божий коробок спичек, который валялся там с тех пор, как я бросил курить. И еще – полпачки сигарет, кстати. Даже не знаю, почему я все это не выбросил. Вернее, знаю, но признаваться не хочется: вдруг опять до зарезу захочется покурить, а сигарет не окажется? Вечный страх курильщика, даже завязавшего. Некурильщик давно бы спокойно выбросил и сигареты, и спички.

Как бы то ни было, мне известно, что стандартный коробок имеет пять сантиметров в длину. Не помню, откуда я это знаю. Знаю – и все. И это хорошо, потому что лезть в Интернет и искать там способы измерить расстояние на бумаге без линейки не хочется. Во-первых, лень. Во-вторых, западло. В-третьих… А что у нас, кстати, с Интернетом? Просто интересно.

Я включил смартфон. Так и есть – всемирной сети ни следа. И мобильной тоже. То есть даже реши я все-таки позвонить заказчику, ничего не выйдет. Облом.

От поворота до поворота по прямой уместилось четыре с половиной коробка. Двадцать два – двадцать три сантиметра на бумаге или сорок четыре – сорок шесть километров на местности. С учетом того, что грунтовка петляет, как раз получаются искомые пятьдесят три – пятьдесят пять километров.

Ну и что это мне дает, если поворота нет?

Я развернулся и медленно проехал назад четыре километра.

Нет поворота.

Остановил машину и вышел. Дождь закончился, и кое-где между облаками уже просвечивало голубое небо. Пахло мокрой травой и смешанным лесом, опушка которого виднелась метрах в двухстах по правую руку, сразу за кочковатой болотистой низинкой, вплотную подступающей к грунтовке.

Тишина. Господи, как же здесь тихо… Стоп, Даня. А почему, собственно, тихо? Хочу музыку. И новости с прогнозом погоды. Цивилизации хочу.

Я быстро сел в машину и включил радио. Кстати, разве оно было выключено перед тем, как я въехал в этот чертов туман? Не помню. Ладно, неважно, вспомню потом. Где моя любимая волна…

Волны не было. Точнее, ничего на ней не было. И на других волнах тоже. Автонастройка дважды прошлась по всему доступному диапазону. Ни обрывка мелодии, ни фразы, ни слова, ни осмысленного звука. Ни-че-го. Только шум и треск атмосферных помех.

Видимо, на сегодня мой лимит страха был исчерпан, поэтому я просто разозлился. Какого черта, действительно? Ну ладно, понимаю, проблемы с навигатором и мобильной связью. Бывает, не впервой. Но радио?! Я не специалист, но, по-моему, в том месте, где я сейчас нахожусь, не поймать хоть какую-то передачу обычным автомобильным приемником невозможно. Факты, однако, говорят о другом. Что ж, значит, верно одно из двух: или это по каким-то причинам все-таки возможно, или я нахожусь не там, где мне кажется. Первое мне нравилось больше. Потому что второе крепко противоречило здравому смыслу, а мне хотелось бы иметь его при себе.

Надо же, и дорогу спросить не у кого. Даже и не помню, когда последний раз я оказывался в столь пустынных местах. Только две машины мне попалось на этой грунтовке с тех пор, как я на нее свернул. Старенький зеленоватый «Фольксваген» и новенький желтый пустопорожний «КамАЗ». Оба навстречу, и оба на первых двадцати километрах. Затем промелькнули четыре начинающих байкера на малокубатурных изделиях японского автопрома, тоже навстречу, и один велосипедист – таджик или узбек, лет сорока с лишним. Я еще подумал, что дядька очень органично смотрится на этой дороге среди наших полей и перелесков в джинсах, заправленных в пыльные кирзачи, и в стареньком пиджаке поверх выцветшей майки. У него еще и мятая кепка была на голове. Такая… характерная, будто вытащенная из гардероба костюмера, участвующего в съемках фильма о сороковых-пятидесятых годах прошлого века. Велосипед тоже был под стать сапогам, пиджаку и кепке – односкоростная облезлая «Украина» с багажником сзади. На таком я в деревне у деда рассекал на летних школьных каникулах лет пятнадцать назад. Классное было время.

Надо же, как много я помню. Даже то, что после этого таджика (или узбека) мне попалась на глаза группа конников, следующая шагом вдоль опушки леса. На этот раз примерно в том же направлении, что и я. Любители туристической верховой езды, судя по всему. И после них будто отрезало. Никого. А прошло с тех пор… Я посмотрел на часы. Ровно полтора часа, милостивые государи и государыни. В принципе, для пустынного русского направления, изо всех сил прикидывающегося дорогой, проходящей в относительной дали от крупных и средних населенных пунктов, не так уж и много. Но все равно как-то неуютно.

Чуть поразмыслив, я решил не рисковать и поехал обратно. Впереди в отсутствии правильной карты, а также спутниковой, мобильной и радиосвязи – неизвестность. А позади точно есть холм, с которого я въехал в туман и на котором вышеозначенная связь была. Ну, или мне кажется, что была. Заодно и проверим. В самом крайнем случае поеду обратно к шоссе, там уж точно люди повстречаются.

Обратный путь занял меньше времени, потому что туман давно исчез, заколдованный поворот я уже не искал и гнал машину по колее на полной возможной скорости. На опоздание давно было плевать, хотелось только одного – поскорее закончить со всей этой нелепицей.

Однако нелепица заканчиваться не хотела.

Для начала я так и не обнаружил того места, где закончилась нормальная грунтовка и началась заросшая колея. Не было его. Знакомый пейзаж по сторонам был, а грунтовки – фиг. Только колея. Свернуть с дороги, не заметив подобного действия, я не мог, исключено. Но если бы и свернул, то давно бы уже доехал до этого поворота. Но никакого поворота не было. Колея, бывшая некогда грунтовкой, вывела меня на плоскую вершину знакомого (как мне казалось) холма, с которого я вроде бы не так давно съехал в туман! Машина на второй передаче проехала еще метров тридцать, и тут моя правая нога уже второй раз за день соскочила с педали газа и резко ударила по тормозам, левая выжала сцепление, а правая рука сама, без малейшего вмешательства сознания, перевела рычаг переключения передач в нейтральное положение. «Патриот» замер, и вместе с ним, не веря своим глазам, замер я.

Впереди, в низине, бывшая грунтовка перепрыгивала через речку, а затем пересекалась с асфальтированным шоссе. И там, за шоссе, был город.

Можете делать со мной что хотите, но ни шоссе, ни тем более города два часа назад здесь и близко не наблюдалось.

С минуту я просидел в машине, тупо разглядывая мираж (в том, что это именно он, у меня не возникало ни малейшего сомнения), затем выключил двигатель, вытащил ключи и выбрался наружу. Отошел чуть в сторону, отлил в придорожные кусты, сосредоточенно глядя прямо перед собой, застегнулся и снова посмотрел налево, в низину.

Ничего не изменилось: едва заметная колея, бывшая (я готов был поставить на это двухмесячный заработок) еще два часа назад нормальной грунтовой дорогой, шоссе, город. Сюрреализм ситуации усугублялся тем, что ландшафт я узнавал. Его главная примета – речка со смешным названием Мохнатка, как было два часа назад, поблескивала тихой водой между ивами и кустами, разросшимися по берегам. И хорошо был виден мост, по которому я проезжал утром…

Одну минуту. Мост.

Утром он был железобетонным. С металлическими перилами. Но тот мост, на который я сейчас смотрел, был деревянным.

И еще. Самое, пожалуй, главное. Сразу за мостом и перед выездом на шоссе (на котором, к слову, не наблюдалось ни одной машины, будто вымерло все) поперек колеи в траве валялся сильно поржавевший шлагбаум. Создавалось впечатление, что его поперечина свалилась некогда на дорогу с поддерживающих и тоже весьма ржавых опор без всякого участия человека, просто время ее пришло. Справа, метрах в пятнадцати за шлагбаумом, виднелось до боли знакомое сооружение, которое я сразу не разглядел из-за обильной поросли кустарника и молодых деревьев. Низкое, сложенное в три ряда из мощных бетонных блоков, оно равнодушно пялилось на меня черным прямоугольным провалом амбразуры, внутри которого я прямо кишками ощутил расширенный зрачок пулемета. Теперь, когда глаза уже знали, что искать, я увидел и старую недобрую спираль Бруно, тянущуюся вправо и влево от заброшенного проселка сквозь кусты. Колючая проволока, так же как шлагбаум, сильно проржавела, в некоторых местах колья, на которых она держалась, сгнили и упали на землю, но она все еще мешала пройти к шоссе тому, кто вздумал бы воспользоваться обходным путем.

Ну, здравствуй, блокпост, семь два твою мать. Давно не виделись.

2

Больше всего в жизни Майкл Камински не любил две вещи: любые блюда из гороха и русских. Даром, что ни от того, ни от другого деться ему было некуда. Горох – одна из основных культур, выращиваемых на Марсе. Не любить его – все равно что когда-то не любить кукурузу в Америке. То же относится и к русским, которые, по самым последним статистическим данным, составляют чуть ли не половину населения Марса. Сорок две и шесть десятых процента, если быть точным. И если горох можно заменить, к примеру, чечевицей, которая у колонистов так же весьма популярна, то от общения с этими чертовыми русскими никуда не деться – защитный купол Маршен Тауна[1] один на всех (исследовательские и горнодобывающие комплексы, стоящие отдельно, не в счет).

Спасал Майкла Камински в этих нелегких обстоятельствах лишь критический самоанализ, следуя которому он неизменно приходил к одному и тому же выводу: его нелюбовь к русским – это, по сути, не что иное, как предрассудок, глубоко укорененный в его польско-американском подсознании. Особенно нелепый в свете того, что ни русских, ни американцев, ни тем более поляков не существовало на свете уже скоро тридцать лет. Равно как всех остальных наций, народов, народностей, этнических групп и прочих племен. Те, кто родился на Земле, еще помнили о своих корнях. Но уже выросло поколение марсиан и лунян, которые никогда не бывали на планете-матери и рассказы отцов, матерей и старших сестер и братьев об этнических, расовых, религиозных и прочих конфликтах и войнах воспринимали скорее как страшную сказку, нежели уроки истории. Даже когда учили эти уроки в школе.

Сам Камински прилетел на Красную планету тридцать один год назад, в пятилетнем возрасте. Как раз только-только вышел закон, разрешающий колонистам брать с собой на Марс и Луну детей до шестнадцати лет. И ровно через шестьдесят два сола[2] после того, как семья Камински ступила на марсианскую землю, из-под четырехкилометровой толщи антарктического льда вырвался древний, поистине дьявольский вирус, с легкостью необыкновенной уничтоживший все земное человечество в течение двух лет. Это событие не мудрствуя лукаво назвали Катастрофой на всех языках мира. Даже евреи не возражали, молчаливо согласившись, что их Шоа[3] времен Второй мировой войны по масштабам не идет ни в какое сравнение.

И кто пробурил ту скважину? Правильно, русские. Потом говорили, что они всего на несколько часов обогнали норвежцев, буривших лед по соседству и пришедших к тому же апокалиптическому результату. Мало того, именно с двумя норвежскими полярниками вирус перекочевал на Евразийский континент, откуда и начал свое стремительное и смертоносное шествие по планете. Так что все виноваты. А точнее – никто, ибо если не русские с норвежцами, то рано или поздно до Катастрофы добурился бы кто-нибудь другой. Хватало там бурильщиков. Но осадочек все равно остался.

– И вообще, зачем они Львов захватили в тридцать девятом, а?

Эти слова Камински, входя в рубку, произнес вслух, сделав вид, что разговаривает сам с собой.

– Потому что Львов – исконно русский город, – ответил по-русски из кресла старпома старпом Вячеслав Малина. – Привет, Майк.

– Привет, Слава. С чего это он русский?

Малина привстал, пожал Камински руку и снова плюхнулся в кресло.

– С того, что основал его русский князь Данила Галицкий, – ответил он. – Что-то рановато ты сегодня? Еще двадцать минут до твоей вахты.

– Мало ли кто что основал. Вон Нью-Йорк тоже голландцы основали. А я, может, решил проверить, как ты службу несешь. – Камински уселся в соседнее кресло и забросил ноги в стерильно чистых ботинках на резервный пульт.

– Н-да, – вздохнул Малина. – И чье нынче Большое Яблоко? Да и Львов… Кстати, раз уж пришел, докладываю. Происшествий нет, все системы в норме, настроение бодрое. Старший помощник капитана многофункционального межпланетного корабля «Секрет» Вячеслав Малина.

– О’кей. Вот интересно, почему наша скорлупа так называется?

– Secret?

– Да. Что за странная фантазия?

– Что-то раньше ты таких вопросов не задавал.

– Раньше я как-то не задумывался.

– А тут, значит, задумался.

– Неуместная ирония по отношению к начальству ведет к непредсказуемым последствиям.

– Извините, господин капитан, сэр! Был не прав! Больше не повторится.

– И все-таки?

Ответ старпома не заставил себя ждать. У Камински даже создалось впечатление, что приготовил он его заранее. Впрочем, кто его знает, может, и приготовил. С него станется.

– Думаю, тот, кто называл корабль, был, во-первых, русским, а во-вторых, весьма романтичной натурой. Мы, русские, вообще те еще романтики – пробы ставить негде. Только на первый взгляд это незаметно. Да и на второй тоже. Вот после третьей…

– Трепач, – буркнул Майк.

– Зато нескучно. Но он, скорее всего, действительно был русским.

И старпом вкратце поведал о русском писателе Александре Грине и его повести-феерии «Алые паруса».

– Шхуна, которой командовал капитан Грей и которую дождалась Ассоль, звалась «Секрет», – закончил старпом.

– Логично, – чуть подумав, заключил Камински. – Паруса алые, Марс красный… – Он покосился на предплечье, где в светло-желтый рукав комбинезона из меташелка, усиленного углеритовыми нитями, был вшит белый прямоугольник с начертанным на нем алым знаком планеты – кругом с отходящей от него вверх и вправо стрелой – флаг Марсианской республики. Более полувека назад этот флаг в романе «Чужак в чужом краю» описал американский писатель-фантаст Роберт Хайнлайн. А еще через четверть века алый знак Марса на белом прямоугольнике стал официальным флагом марсианских колонистов. Что ж, это как минимум уравнивало счет между русским и американским писателями.

– На английский эта книга переведена, не знаешь? – спросил Майкл.

– Ты же читаешь по-русски, – усмехнулся старпом. – И говоришь.

– У меня даже старпом русский, – вздохнул Камински. – Он же старый друг. Но это не значит, что я люблю русский язык.

– И русских вообще, – заключил Малина. – Не пойму, как с твоей русофобией ты умудрился стать капитаном «Секрета».

– Мохнатая лапа в Сенате? – предположил Камински.

– Не исключено. И куда смотрит комиссия по управленческой этике?

– Не гони, нет такой комиссии.

– Но помечтать-то можно?

– Да, помечтать… – повторил Камински. Он сцепил руки на затылке и уставился в потолок. – Как думаешь, у нас получится?

Вячеслав Малина ответил не сразу.

Он понимал, что этот вопрос его старый друг и непосредственный начальник задал не от слабости или сомнений. Даже если они и были, Майк никогда бы не позволил себе их высказать. На то он и был капитаном. И спрашивал он не о том, удастся ли «Секрету» его миссия. Она должна была удаться, поскольку слишком много сил, средств, ума, сердца, терпения и самого настоящего героизма было в нее вложено тысячами людей на Марсе и Луне. В конце концов случись что-то непредвиденное с «Секретом» и его экипажем, вплоть до гибели, на верфях Лунограда был уже почти готов «Землянин» (две недели до начала ходовых испытаний по графику), корабль-дублер, предназначенный для того, чтобы подхватить эстафету. Нет, капитан спрашивал о том, получится ли у людей в ближайшие годы вернуться на Землю и снова сделать ее своим домом. Или же эта мечта перейдет по наследству к следующим поколениям.

За тридцать лет, прошедших после Катастрофы, население Марса увеличилось вдвое и достигло почти двенадцати тысяч человек. На Луне жило и работало больше двадцати тысяч. Итого в начале третьего тысячелетия от Рождества Христова все человечество едва насчитывало тридцать две тысячи человек. Из них больше половины никогда не дышали воздухом Земли, не смотрели в ее голубое небо, не бегали босиком по ее зеленой траве, не купались в реках, морях и океанах, а самое главное – не испытывали на себе воздействия земной гравитации.

Да, гравитация была главным препятствием в осуществлении этой мечты – вернуться на Землю. На Марсе сила тяжести в два и шестьдесят три сотых меньше земной. На Луне она меньше в шесть раз. Взрослый мужчина с массой тела восемьдесят килограммов весил на Марсе чуть больше тридцати килограмм, а на Луне и вовсе смешные тринадцать с хвостиком. И это – год за годом, десятилетие за десятилетием.

Никто не мог в точности сказать, как поведет себя организм даже родившегося на Земле колониста после того, как спустя тридцать лет снова окажется на родной планете. Не говоря уже о коренных марсианах и лунянах. Даже с учетом длительных специальных тренировок, мощных и эффективных медикаментозных средств и – слава науке! – наличия на «Секрете» гравигенераторов – гениального изобретения лунянина Игната Нефедова, воплощенного в металл и прошедшего испытания около одного марсианского года назад, без которого экспедиция на Землю вряд ли бы вообще состоялась.

Равно как без создания вакцины против смертельного антарктического Вируса, с немыслимой скоростью распространившегося по всей планете и выкосившего пять миллиардов человек за неполных два года. Не помогли ни медицина, ни океаны, ни горы, ни бункеры, ни жесточайшие карантинные меры, доходившие до безумных ядерных ударов по особо крупным очагам заражения.

Умерли все.

И только сотни тысяч и миллионы километров космического пространства стали тем барьером, преодолеть который оказалось древнему вирусу не под силу. То есть он бы и преодолел. Но колонисты Луны и Марса вовремя сообразили, что к чему, и наглухо закрыли космопорты для кораблей с Земли. Те несколько, что все-таки прилетели, были уничтожены без всякой жалости. Не сами корабли, понятно (в условиях катастрофической нехватки ресурсов это было бы преступной расточительностью), а только их экипажи и пассажиры.

Это было жуткое время. Время смерти и нелегкого, почти невозможного выбора. Трагедия планетолета «Надежда» до сих пор жила в сердце каждого лунянина. Да и марсианина тоже.

В октябре 1987 года, когда на Земле оставалось в живых около полутора миллиардов человек, «Надежда» доставила на Луну двести двадцать восемь детей в возрасте от четырех до тринадцати лет, мальчиков и девочек, собранных Комитетом Спасения из разных регионов Земли (с ними было только пятеро взрослых: капитан корабля, пилот-навигатор, врач и двое воспитателей). Вопреки прямому запрету планетолет сел в двух километрах от Селенограда, что называется, в «чистом поле», имевшего в данном случае вид неглубокого и неширокого кратера, у которого даже имени собственного не было, только номер в каталоге. Экипаж, двое воспитателей и врач предоставляли неопровержимые доказательства того, что ни одного инфицированного человека на борту нет. Они умоляли по радио о помощи и милосердии.

Но не дождались ни первого, ни второго.

Пока созданный лишь два месяца назад одновременно с Лунной народной республикой (полное личных драм, трусости и героизма образование ЛНР, большая часть населения которой – граждане СССР, – тема для отдельного рассказа), лунный Конвент на срочном совещании думал, что же делать, а граждане-луняне, разделившись на два лагеря (пускать – не пускать), уже подыскивали тяжелые ухватистые предметы, чтобы применить их в туннелях Селенограда в качестве аргументов своей правоты, простой горный инженер по имени Мартин Дефендер (известная знаковость фамилии до сей поры вызывает массу дискуссий) решил все за всех.

Воспользовавшись своим допуском и раздолбайством охраны, он вывел из шахты советский горно-промышленный самоходный лазер «ГПСЛ-200» и не спеша отправился на нем к месту посадки «Надежды». К тому времени, когда охрана прочухала, что к чему, и подняла кипеж, было поздно. Отец двухгодичных близнецов (мальчик и девочка), тридцатитрехлетний Дефендер остановил машину в десяти метрах от планетолета, направил лазер на жилой отсек и дал полную мощность импульса.

Обшивка корабля была вскрыта меньше чем за минуту, словно банка тушенки ножом бывалого солдата. Выжить не удалось никому. Когда прибыла вооруженная охрана и спасатели, проблема была решена окончательно и бесповоротно. Включая проблему самого Мартина Дефендера, который не мудрствуя лукаво вышел из кабины «ГПСЛ-200» наружу без скафандра. Продемонстрировав таким образом полную солидарность со своими жертвами.

Записки или какого бы то ни было сообщения он не оставил.

Его жена не выдержала психологического давления, сошла с ума и в конце концов тоже покончила с собой в специализированной лечебнице. Дети были отданы на воспитание в приемную семью, но ни один из них не дожил до совершеннолетия. Девочка пропала без вести во время рядовой школьной экскурсии по дну ближайшего кратера. Ей было десять лет. А мальчик умер через год – не перенес банальной лунной лихорадки, которой болеют четверо из пяти лунян в возрасте от семи до пятнадцати лет.

Но самое интересное заключалось в том, что двое из пассажиров «Надежды» – один воспитатель и один ребенок – все-таки оказались носителями вируса. Это выяснилось при тщательном исследовании останков погибших и немедленно стало достоянием гласности. Ни жене Мартина Дефендера, ни его детям данный факт никак не помог. Однако те, кто однозначно и громогласно считал горного инженера чудовищным и безжалостным монстром в человеческом обличье (а таковых было немало), прикусили языки.

Особенно после того, как микробиологи и специалисты по компьютерному прогнозированию в ярких красках набросали картину будущего, если бы луняне, поддавшись на мольбы и гарантии, впустили экипаж и пассажиров «Надежды» в Селеноград. При самых оптимистичных расчетах, девяносто пять процентов граждан Лунной республики умерли бы в течение первой же недели. Остальные пять имели некоторые шансы продержаться около года за счет жесточайшей изоляции и использования аварийных запасов воды, кислорода и пищи, но в конечном итоге без помощи извне погибли бы тоже. Каковой помощи, разумеется, поступить не могло.

Так что безымянный лунный кратер близ Селенограда получил предсказуемое название «Кратер погибшей надежды», на месте гибели двухсот тридцати трех землян и одного лунянина был установлен памятный крест из полированного титана, лунный драматург-самоучка Семен Незваный написал душещипательную пьесу «236», которая до сих пор идет на подмостках единственного любительского театра Селенограда, а в учебник истории колонизации Луны была вписана соответствующая глава.

Как бы то ни было, в результате всех этих трагических обстоятельств луняне стали обладателями штамма самого смертельного вируса за всю историю человечества. Он был настолько страшен, что даже не получил специального названия. Его так и называли Вирус – с заглавной буквы. «Еще сто двадцать миллионов человек скончались от Вируса за последний месяц» – подобные информационные сообщения были нередки в СМИ Земли в разгар Катастрофы.

Теперь этот Вирус оказался на Луне, был вовремя обнаружен и надежно изолирован, и перед гражданами Лунной республики встал естественный вопрос, что с ним делать. Посоветовались с марсианами. «А пришлите-ка его к нам», – предложили марсиане. «С чего бы это?» – спросили луняне. «У вас, ребята, классные инженеры, отлично развита горнодобывающая и металлургическая промышленность и вообще в вопросах изготовления и эксплуатации любых машин, механизмов и силовых установок вы собаку съели, – честно обосновали свою позицию жители Марсианской республики. – Это и понятно, поскольку лунные базы изначально задумывались как, в первую очередь, производственные, а уж во вторую – научные. У нас же на Марсе – наоборот. Как тут ни крути, а наши микробиологи имеют больше шансов на создание вакцины. Хотя бы потому, что их элементарно больше и опыт общения с вирусами и прочими микроорганизмами у них побогаче. Сами знаете, одних местных вирусов за последние десять лет они обнаружили несколько видов, и все пришлось тщательно изучить на предмет безопасности человека. Мы понимаем, что научные силы Земли не в пример круче наших, а им до сих пор не удалось создать вакцину. И вряд ли уже удастся, судя по всему. Так что давайте, шлите. Хуже не будет».

Следует заметить, что между лунянами и марсианами буквально с самого начала возникновения постоянных баз шло негласное соперничество. До открытых конфликтов – упаси, господи, не доходило, но негласных побед, поражений, уязвленного самолюбия или, наоборот, самолюбия удовлетворенного хватало с обеих сторон. Равно как соленых шуток с анекдотами, которые лунные и марсианские острословы не уставали придумывать друг о друге. Как бы то ни было, в данном случае аргументы марсиан жители Лунной республики сочли вескими, а их предложение весьма благородным. Штамм отправили на Марс с ближайшим кораблем.

И марсиане в конце концов сумели создать вакцину. Да, на это ушли невероятные усилия и двадцать восемь земных лет. Но теперь все члены экспедиции на «Секрете» были привиты. Как марсиане, так и луняне, которые должны подняться на борт «Секрета» через два дня, по прибытии планетолета на космодром Селенограда.

Старпом покосился на капитана.

Майкл Камински, забросив руки за голову, а ноги на резервный пульт, по-прежнему пялился в потолок, по которому змеился хитрый узор силовых кабелей и коммуникаций.

– Не знаю, как тебе, – сказал Малина, – а мне до сих пор Земля снится. Хоть и наш Марс я очень люблю. Поэтому все получится. Должно получиться.

Каминский убрал ноги с пульта, сел ровно.

– И я так думаю, – заявил он. – Иначе и затевать все это не стоило. – После чего посмотрел на часы и добавил: – Иди отдыхай, Слава. Моя вахта.

Малина тоже глянул на часы, отстегнулся, встал с кресла и сладко потянулся.

– Старший помощник капитана Вячеслав Малина вахту сдал, – сообщил он. – Хотя ты забрал у меня целых три минуты.

– Капитан Майкл Камински вахту принял. – Капитан перебрался на его место и пристегнулся. – Будешь должен.

– Забудь. Отдашь, когда сможешь. Счастливой вахты.

– Спасибо.

Малина направился к выходу из рубки, на пороге остановился, обернулся.

– Кстати, ты обедал? – спросил он.

– Обедал.

– Что сегодня на первое? Забыл в меню глянуть.

– Гороховый суп, – с плохо скрываемой ненавистью буркнул капитан. – С копченостями. Ты издеваешься, да?

– Отлично! – потирая руки, воскликнул старпом. – Мой любимый.

И удалился, весьма довольный собой.

3

Удивительно, как быстро при необходимости просыпаются в человеке некогда приобретенные навыки.

Секунда, и я уже сидел за рулем.

Еще пять, и мой «УАЗ» «Патриот» задним ходом проворно скрылся из зоны прямой видимости.

Теперь можно спокойно разбираться.

Я поставил машину на ручник, заглушил двигатель и достал из бардачка восьмикратный Pentax (бинокль не из дешевых, но экономить на экипировке – не уважать себя и профессию). Затем чуть подумал, отодвинул сиденье и вытащил из специально оборудованного тайника «Викинг» в кобуре и запасную обойму. Проверил обойму, сунул пистолет сзади за ремень под куртку на манер простых американских киношных героев, не имеющих желания возиться с кобурой или самой кобуры, запасную обойму – в карман, вышел из машины и, чуть пригнувшись, двинулся обратно наверх.

Не доходя нескольких метров до вершины холма, остановился и с сомнением посмотрел на свои коричневые кожаные туфли. Еще и полугода нет, как приобрел. Красивые, удобные и офигительно дорогие. Очень мало приспособленные к тому, чтобы лазить в них по бездорожью. И ведь отчетливо помню, как вчера, собираясь в дорогу, я размышлял над тем, не надеть ли кроссовки. Не надел.

– Пижон ты, Воронин, – негромко произнес я вслух. – Теперь расплачивайся.

После чего сошел с дороги вправо и по колено, а где и по пояс в уже заметно пожухлой сентябрьской траве добрался до очень удачно расположенных зарослей боярышника, где и прилег.

Отсюда хорошо просматривался и блокпост, и шоссе, и город за ним. Достаточно хорошо для того, чтобы не быть замеченным самому.

В то, что я каким-то странным образом сбился с дороги и заблудился, я не верил. Этого быть не могло, потому что… просто не могло. Даже с учетом моего попадания в туман. Подумав, отбросил мысль и о мираже, хотя поначалу был уверен, что вижу именно его. Кто-нибудь наблюдал мираж в средней полосе России в сентябре да еще сразу после дождя и при затянутом облаками небе? Ладно, признаю, что не специалист, и готов согласиться, что теоретически такое возможно. Однако теоретически возможны, к примеру, и телепортация предметов и живых существ, и путешествия во времени и… Нет, думать об этом всерьез – верный способ дождаться кардинального съезда крыши. А санитаров и тихой психиатрической лечебницы поблизости не наблюдается. Как, впрочем, и людей вообще. Пять минут я тут уже лежу, и ни одного человека в поле зрения. Ни одной машины на шоссе. И ни единого звука, характерного для людского присутствия в радиусе километра. Моторы не гудят, трамваи не звенят, далекая музыка не играет. Даже собаки не гавкают. Какая-то прямо-таки первозданная тишина. Но не мертвая, нет. Слышно, как ветерок шумит в ветвях и где-то посвистывает незнакомая птица. А с чего бы ей быть знакомой? Мы люди сугубо городские, в птицах особо не разбираемся. Ворона, голубь, воробей – вот наши спутники и знакомцы. Ну, орла, чайку, дятла и синицу, пожалуй, узнаю. Ласточку еще. Возможно, снегиря… Черт, хоть бы какой дымок от костра или из трубы показался! Нет, чисто все. Какие-то по виду явно промышленные трубы вдали виднеются, но дыма над ними нет. И вообще, ребята, сдается мне, что в этом городе никто не живет. Причем давно. Иначе почему я вижу в окуляры бинокля так много разбитых окон и отвалившейся от стен штукатурки? Целыми пластами отвалившейся. И с чего бы это на плоской крыше во-он того трехэтажного, явно административного здания росли молодые деревца? Не похоже, что их там посадили специально. А вот на то, что семена занесло туда ветром и никто не следит за крышей, похоже.

Я стал вспоминать, какие у нас есть брошенные города, кроме Припяти, не вспомнил ни одного. Но Припять на Украине, а я, если пока еще не сошел с ума, нахожусь в России.

Или нет?

В смысле, я не в России или все-таки сошел с ума?

Проверить второе предположение я не мог никак. Разве что за руку себя ущипнуть, чтобы убедиться, что не сплю. Ущипнул. Не проснулся.

Город, который я сейчас разглядывал в бинокль, чем-то напоминал Припять. Никогда не был, но фотографии видел много раз. И там, и тут почти такие же пяти-, девяти– и двенадцатиэтажные жилые дома еще советской постройки – серый бетон и унылое чередование вертикальных и горизонтальных линий. Телевизионные антенны на крышах… Опаньки. А вот и облезлый от времени герб Советского Союза. Тоже на крыше. И рядом, по карнизу, крупными, некогда покрашенными в красный цвет, а ныне проржавевшими насквозь жестяными литерами выведено: «Вперед, к победе коммунизма!»

Семь два твою мать, как говаривал мой дед, заменяя буквы их порядковыми номерами в русском алфавите, чтобы не ругаться матом при внуке. Это что такое, вообще?

На первый труп я наткнулся метров за двадцать – двадцать пять перед блокпостом, в траве, сразу перед «колючкой». Собственно, это был не труп в привычном нашем понимании. Скелет в полуистлевшей одежде. Женский. Антрополог из меня, как воздушный змей из листового свинца, но вряд ли нормальный мужчина напялит на себя платье и туфли, а потом попрется в них по полю. Опять же остатки длинных рыжеватых волос на черепе и явно женская сумка, валяющаяся здесь же, явственно свидетельствовали о том, кому некогда принадлежали эти кости.

Зачем я не вернулся на дорогу, а пошел к блокпосту от зарослей боярышника прямо через поле, не жалея свои шикарные туфли? Надеялся увидеть нечто подобное? Поздравляю, увидел. Что дальше? Дальше неплохо бы понять, что здесь произошло много лет назад. Много, потому что все об этом говорит. Разбитые стекла, обвалившаяся штукатурка, деревья на крыше, советская символика, теперь вот этот скелет.

Получается что?

Женщина шла примерно оттуда, откуда пришел я сейчас. По бездорожью, от зарослей боярышника. Почему не по дороге? Без понятия. Может быть, знала, что по дороге точно не пройти, и попыталась в обход? Куцый обход какой-то, несерьезный. Тогда уж надо было вдоль опушки леса попробовать, метров на триста правее… Ладно, неважно. Может быть, она устала, отчаялась. Возможно, дело и вовсе было ночью. Дождливой. Пошла напрямик по полю, бог знает, на что понадеявшись. Не прокатило. Врубился прожектор на крыше блокпоста – вон до сих пор там торчит, хоть и давно разбит. И за сверкающими сплошными струями дождя пулеметчик разглядел испуганно замерший перед спиралью Бруно силуэт. Двадцать – двадцать пять метров. Не расстояние для пулемета. Короткая очередь, пронзительный крик страдания и боли, и все было кончено.

Я присел, осторожно, стараясь не касаться голых костей, не прикрытых остатками платья, приподнял и сдвинул в сторону останки, сквозь которые давно проросла трава. Хотелось найти пули и убедиться, что воображение меня не подвело. И я их нашел. Чуть позже. Четыре пули знакомого калибра 7,62 мм.

Но сначала под женским скелетом наткнулся на второй – скелет ребенка. Судя по коротким штанишкам и рубашонке, мальчик. Года два, не больше.

Меня прошиб пот. Значит, она шла и держала ребенка на руках. Возможно, утомившись, он спал, положив голову ей на плечо, уверенный, как все дети, что на руках у мамы с ним ничего плохого случиться не может. Господи, это кем же нужно быть, чтобы открыть огонь? Какой приказ получить? Перед каким выбором оказаться? Ладно, спокойно, сейчас это не важно. А что важно?

Я поднял сумку, открыл. Под сменой детской одежды наткнулся на простенький кошелек из кожзаменителя. Почему-то не особо удивился, обнаружив там синюю бумажную пятерку, светло-коричневый рубль и мелочь старыми советскими деньгами. Узнал их. Пару лет назад в доме родителей взял с книжной полки «Иосиф и его братья» Томаса Манна, и оттуда выпала древняя заначка – четыре такие же пятерки и рубль. «Опа, – сказал папа. – Обед давно съели, а тут и ложка нашлась. Жаль, нельзя уже обменять, неплохие были деньги». Примечательно, что никто из родителей так и не признался, кто из них совершил этот долговременный вклад. Сослались на то, что память уже не та.

На этом процесс идентификации личности погибших закончился – ни паспорта, ни каких-либо других документов я не нашел. Бросил сумку, огляделся. Ничего не изменилось вокруг – тот же блокпост, заброшенное шоссе и город-призрак за ним. Ветерок и тишина.

Могилу я выкопал неглубокую – на два с половиной штыка. Земля была мягкой, податливой, но мне совершенно не хотелось долго возиться. Не говоря уже о том, что рытье могил – не то занятие, которое веселит мое сердце. Но и бросить эти останки валяться под открытым небом я не мог. Они и так пролежали здесь слишком долго. Заслужили покой.

«Ты всех, кто тебе попадется, собрался хоронить? – ехидно осведомился я сам у себя, пока ходил к машине за лопатой и рабочими перчатками. – Может быть, там, за шоссе, иссохшие трупы и скелеты в каждом доме?» И сам же себе ответил: «Нет, не всех. Но этих похоронить должен. Не знаю почему. Так надо».

Когда закончил, тучи окончательно разошлись и полуденное солнце красиво позолотило своими лучами связанный из двух палок, импровизированный крест.

– Господи, – сказал я, – помилуй души этой женщины и ее ребенка. Уверен, они ни в чем не виноваты перед Тобой.

Перекрестился, постоял над могилой, забросил лопату на плечо и пошел к машине. Хотелось есть.

У машины я помыл руки водой из десятилитровой канистры, которую всегда вожу с собой и стараюсь держать полной, потом сел за руль и съел три пирожка с мясом из шести, захваченных из кафе «У Армена». Запил той же водой и почувствовал себя если и не сытым, то вполне готовым к дальнейшим действиям. О том, что еды у меня почти нет, старался не думать. Смысл? Если человек сталкивается с тем, с чем уже столкнулся я, то откуда ему знать, что с ним может случиться через несколько часов? Дал Бог день, даст и пищу. О чем, кстати, неопровержимо свидетельствовали три оставшихся пирожка с мясом.

В помещении блокпоста, куда я на всякий случай спустился, вытащив пистолет из-за пояса (патрон в стволе, с предохранителя снят), оказалось пусто и, если не считать паутины по углам и мелкого мусора на бетонном полу, почти чисто. Сколоченный из досок стол, две табуретки, дощатые же двухэтажные нары для отдыха дежурной смены. Ни стреляных гильз, ни пустой и ржавой консервной банки, ни закаменевшего окурка, ни постера с полуобнаженной девкой или на крайний случай какого-нибудь агитплаката на стене. Значит, уходили организованно, все убрали за собой.

Все, значит, убрали, а убитых женщину с ребенком бросили на растерзание диким зверям и воронам… Воины. Защитнички Родины. «Не осуждай раньше времени, – сказал я себе. – Ты понятия не имеешь, что здесь произошло, кто и при каких обстоятельствах убил женщину с ребенком. Ты даже не знаешь на самом деле, где находишься».

С последним я определился, когда выехал сначала на пустое, сто лет не ремонтированное, все в трещинах и выбоинах шоссе, а потом, буквально через сто метров, свернул на такую же дорогу, ведущую в город. «Добро пожаловать в Эйнштейн, – гласила едва различимая надпись на торчащем справа одиноком скособоченном дорожном щите, который, как мне показалось, вряд ли переживет наступающую зиму, – образцовый город советских тружеников науки!» И стилизованное изображение атома, расположенное над текстом.

Город Эйнштейн? Никогда не слышал о наукограде с таким названием. Дубну знаю. Обнинск. Королев. Новосибирск в конце концов с его академгородком и научной славой. Да что там о наукограде! Почему-то мне кажется, что и обычного городка с таким названием в России нет и никогда не было. Как плохо, однако, без Интернета, никакой возможности проверить информацию. Только память. Вот память-то как раз и подсказывает, что такого города нет. Ага, память подсказывает одно, а глаза видят совсем другое. Чему верить?

Верить приходилось глазам. Но то, что я видел, пока никак не разъясняло ситуацию. И даже еще больше ее запутывало.

То, что город брошен, и брошен, судя по всему, давно, мне было ясно, когда я еще осматривал его в бинокль. Другое дело, что мне не хотелось в это верить. Очень не хотелось. Настолько, что я всячески гнал эту упрямо возвращающуюся мысль, уговаривая себя, что данных пока мало.

Брошен или… вымер. Кладбище, раскинувшееся далеко вправо и влево от дороги сразу за дорожным щитом с названием города, невольно подтолкнуло меня к этой мысли.

Поначалу я не понял, что это кладбище. Пустырь и пустырь. Холмики какие-то, бурьяном да лебедой поросшие. Деревья кое-где. Затем мой взгляд за что-то зацепился, и я увидел православный могильный крест. Потом второй, третий…

Остановил машину, вышел. Присмотрелся. Точно – кладбище. Необычайно большое, это да. Может быть, и город большой? Откуда взяться большому городу на севере Калужской области, где я сейчас нахожусь? Во всей области от силы миллион населения, может, чуть больше. В Калуге, думаю, около трехсот тысяч. Значит, в неведомом мне наукограде Эйнштейне могло проживать тысяч сто народу. Много – сто пятьдесят. А кладбище такое, будто здесь целый город похоронили до последнего человека…

Я похолодел.

Стоп. Что, если так и есть?

Еще раз внимательно осмотрел гигантский погост. Даже достал бинокль. И заметил, что разные части кладбища сильно отличаются одна от другой. Вон там, слева, в отдалении, ближе к шоссе – явно старая часть. Не слишком обширная, между прочим. Словно остров, занимающий примерно пятую-шестую части озера. Поросла мощными липами да кленами, оградки видны, памятники со звездами. Все по-советски. А вот вне «острова» картина другая. Памятники с оградками попадаются, но гораздо реже. Ближе к городской застройке и вовсе никаких оградок не видать – сплошные православные кресты. Многие уже сгнили и упали, но некоторые продолжают стоять. Просто кресты, воткнутые в едва заметные, оплывшие от времени и непогод могильные холмики. Некоторые с табличками, но надписи на них давно съела коррозия. Некоторые же и вовсе без табличек, совсем покосившиеся, грубо и наспех сколоченные из досок, изначально явно для этого не предназначенных. И деревьев здесь меньше. Те же, что есть, гораздо моложе своих собратьев в старой части – и ниже, и тоньше.

То есть что мы наблюдаем?

Сначала людей нормально хоронили на городском кладбище, ставили на могилы советские обелиски, обносили оградками. Потом, когда количество умерших резко возросло, про оградки и обелиски забыли и вернулись к православному кресту. Я, конечно, не большой знаток советских обычаев, но, по-моему, людей должно было круто прижать, чтобы они массово обратились к вере предков. Пожалуй, даже круче, чем в Великую Отечественную. Пойти, что ли, полазить между могилами, поискать даты смерти? Нет, ну его. Не хочу. Поищу другие источники информации.

Я сел в машину, тронулся и через пять минут въехал в город.

Ни единой души на улицах, где там и сям сквозь асфальт уже проросла трава, кусты и деревья.

Запущенные, давным-давно требующие ремонта жилые дома и здания.

Брошенные автомобили у обочин. Царапающие взгляд облезлой краской и ржавчиной, часто с разбитыми окнами и фарами, на спущенных, полусгнивших шинах «Жигули» различных модификаций, «Москвичи», «Волги» и «Запорожцы» выглядели так, словно их хозяева ушли и не вернулись лет двадцать пять назад. А то и все тридцать. Кроме легковушек, несколько раз мне попались и грузовики, тоже все советских марок – два «трудяги» «ЗИЛ-130», родственный им по дизайну и тоннажу «ГАЗ-53» и армейский «УРАЛ-375 Д» с кузовом под брезентовым тентом. В этот я не поленился заглянуть и тут же спрыгнул назад на тротуар. Машинально огляделся, перевел дух и заглянул снова.

Один, два, три, четыре.

Четыре скелета, на которых местами сохранилась иссохшая серо-коричневая кожа, облаченные в полусгнившее солдатское обмундирование образца семидесятых-восьмидесятых годов прошлого века, вповалку лежали на полу. Сапоги были только на одном. Кирзовые, солдатские, порыжевшие и потрескавшиеся от времени и непогод.

В кузов я не полез, так и стоял на подножке, вцепившись в деревянный борт, завороженный открывшейся передо мной картиной.

Брезентовый тент во многих местах прохудился, и сквозь прорехи свободно проникали солнечные лучи, в которых красиво танцевали мириады пылинок. На черепе одного из скелетов каким-то чудом еще держалась пилотка. Тонкий солнечный луч, преодолев сто пятьдесят миллионов километров от Солнца до Земли, прошел сквозь атмосферу, нашел дыру в старом брезентовом тенте невесть когда брошенного армейского грузовика, проник в нее и засиял малым чистым островком света на алой эмали пятиконечной солдатской звездочки. Зачем? Я склонялся к мысли, чтобы мне, Даниле Воронину (двадцать девять лет, гражданин России, холост, служил, не судим), было не так страшно. Потому что мне и впрямь было страшно. Не до такой степени, чтобы немедленно прыгать в машину и гнать из этого города мертвых куда подальше, пока при памяти и ветер без камней. Но уже близко. А этот луч как бы говорил мне: «Смотри, и в этом царстве смерти, безнадеги и зловещей тайны есть красота. Да, мимолетная, сюрреалистическая и даже жутковатая. Но все же – красота. А там, где есть красота, так или иначе продолжается и жизнь. Главное – не отчаиваться и не впадать в панику. Я же не отчаиваюсь. Делаю свое дело – несу тепло, свет, энергию. Тебя вот порадовал. И ты давай приободрись. Мертвые не страшны. Бояться нужно живых, тебе ли не знать».

Я знал, но полностью согласиться с лучом не торопился. Приободрить-то он меня приободрил, не без этого, однако, чем дольше я смотрел на мертвецов, тем больше разных мыслей по поводу их смерти появлялось в моей голове.

Два скелета лежали на полу в середине кузова. Еще два полусидели-полулежали, привалившись спинами к кабине, на пилотке того, что был от меня по левую руку, как раз и сияла в солнечном луче алая звездочка. Хотя, уже не сияла. Луч сместился и теперь падал на выцветший малиновый погон с одной широкой желтой поперечной лычкой и белыми буквами СА. Старший сержант. Советская армия. Внутренние войска.

Приплыли.

Теперь понятно, почему на них обмундирование, какое я видел только в кино.

Я все-таки пересилил себя и залез в кузов. Никуда не денешься. Хочешь понять, что происходит, боец, внимательно изучай обстановку, вникай в детали и думай. Так учил нас командир разведроты старший лейтенант Холод. Алексей Владимирович. И ни разу в жизни я не пожалел о его уроках.

Ни оружия рядом, ни документов в карманах. Вероятно, много лет назад живые позаботились о том, чтобы избавить мертвых от ненужных бумаг и вещей. Даже поясными ремнями не побрезговали… Хм. А может, это были губари? В смысле, военнослужащие, отправленные на гауптвахту? Довелось мне как-то пять суток по решению суда провести на гарнизонной гауптвахте (попался по большой дурости милиции в самоволке), так, помнится, ремень у меня сразу отобрали. И на работу в комендатуру потом возили без ремня. Вернули по отбытии наказания. Поэтому ни оружия у них нет (откуда у арестантов оружие!), ни каких бы то ни было личных вещей, ни ремней. «Ага, – сказал я себе. – Везли их, значит, куда-то. На губу или с губы, на работы. Под конвоем, как положено. Конвой, понятно, вооруженный. И тут… что? Четверо губарей кинулись на конвой? А тот не растерялся и пустил в ход оружие. Расстрелял всех к такой-то матери. И ушел. Прихватив с собой водителя, который и вовсе не при делах. Ерунда какая-то. Воображение разыгралось. Какие губари, какой конвой? Может, все не так было. Просто ехали четверо солдатиков в кузове, а потом взяли и умерли… М-да, еще лучше. Прямо-таки гений дедукции вы, Данила Игоревич. Мыслитель, голова! Отчего умерли-то? А отчего люди умирают? Насильственная смерть, включая самоубийство, – это раз. Болезнь – два. Голод или жажда – три. Старость – четыре. И какая же причина здесь?

Я еще раз внимательно оглядел останки. Дырок в черепах вроде бы нет. Если их и застрелили, то не в голову. Умерли от какой-то болезни? Но почему здесь, в кузове армейского грузовика, а не в госпитале, например? То же самое относится к голоду. Голодный человек активно ищет еду, а не ждет смерти от истощения. Про жажду и вовсе смешно говорить, когда речка под боком.

Но самое главное – почему их не похоронили? Так же, как ту женщину с ребенком?

«Потому что некому было хоронить», – ответил я сам себе и похолодел. Уж больно этот ответ походил на правду.

«Не бросают люди мертвецов на улицах без крайней на то необходимости, – думал я, возвращаясь в машину и садясь за руль. – Даже если город был покинут его жителями в страшной спешке, в панике, когда некогда думать о похоронах, тут лишь бы себя и близких спасти, все равно выжившие потом вернулись бы и сделали то, что положено – похоронили мертвых. Вот на том кладбище при въезде и похоронили бы. Но они не вернулись. То есть получается, что и возвращаться было некому? Страшненькая мысль. Совсем страшненькая».

Чем больше я об этом думал, тем больше мне все это не нравилось. Гипотезы – одна фантастичнее другой – сменяли одна другую в моем воспаленном мозгу, подобно каналам на экране телевизора, когда уставший раздраженный человек раз за разом щелкает пультом в надежде наткнуться на картинку и звук, которые хоть как-то бы его успокоили, дали расслабиться, принесли желанный отдых. Но этого не происходит.

Помнится, в детстве я иногда мечтал оказаться в таинственном заброшенном городе. Лежишь ночью в кровати и представляешь себе его безлюдные улицы и площади, пустые дома. Город абсолютно цел, вот только оставлен жителями неизвестно когда и неизвестно почему. Мне, юному бесстрашному исследователю, путешественнику и разведчику, предстоит это выяснить, разгадать все тайны, преодолеть массу смертельных опасностей, заодно найти и спасти из лап страшных врагов прекрасную девушку и вместе с ней триумфально вернуться домой. Следует признать, что до возвращения домой доходило редко – обычно я засыпал на этапе встречи с девушкой.

Не зря мудрые люди говорят, что мечтать надо аккуратнее, поскольку мечты могут и сбыться. Доказательство этому – прямо передо мной. Да что там передо мной, оно вокруг меня! Я просто в самом центре этого гребаного доказательства! И что, радуюсь тому, что мечта сбылась? Екает ли сладко мое сердце в предчувствии необычайных приключений? Черта с два. Самое насущное желание – убраться отсюда как можно дальше и оказаться вновь среди живых людей. Вот прямо сейчас. Не заходить в дома, не пытаться понять, что здесь произошло, а просто взять и убраться. Благо бак почти полон (я заправился утром, перед съездом на грунтовку, как чувствовал), и у меня есть целых три вполне съедобных пирожка с мясом, фляжка с коньяком (неприкосновенный запас, всегда беру в дорогу), пистолет с двумя обоймами патронов к нему, канистра с водой и неизвестно что в недоставленной посылке клиенту. Кстати, неплохо бы посмотреть, что там действительно. Ибо есть крепкое подозрение, что не будет уже посылка доставлена. Ох, не будет. Извините, у нас форс-мажор. И, возможно, не только у нас. У всех.

4

«Меня зовут Шадрин Иван Гордеевич. Мне шестьдесят два года, и я по-прежнему существую».

Эти слова (менялся только возраст), проснувшись, он мысленно произносил каждое утро на протяжении последних без малого тридцати лет. С тех самых пор, когда после взрыва, разнесшего к чертовой матери все его прошлое, настоящее и будущее, Иван обнаружил себя и Леню Максимчука в зимней дальневосточной тайге практически без средств выживания. А уж потом, когда выжить все-таки удалось, понял, что в этом мире их как бы не существует. Во всяком случае, официально. И, что было особенно трудно осознать, никогда не существовало. Леня был ранен. Один из обломков ракеты, которые огненными метеорами падали вокруг и, остывая, бессильно шипели в снегу, почти нашел возможность прервать молодую жизнь капитана госбезопасности Леонида Святославовича Максимчука, и, если бы тот, убегая, вовремя не споткнулся о невидимую под снегом валежину, тем самым отклонившись на несколько сантиметров от смертельной траектории, сегодня Ивану не пришлось бы свидеться со старым товарищем.

Такие встречи были у них регулярными и даже вроде бы ритуальными.

Когда-то, в самом начале новой жизни в изменившемся мире, Иван и Леонид виделись чуть ли не каждую неделю. Это было необходимо обоим. Хотя бы для того, чтобы напомнить друг другу о том, что все с ними произошедшее и происходящее не плод больного воображения, а самая что ни на есть натуральная реальность. Пусть уже и не та, в которой они родились и прожили первую часть своей жизни. Иван – тридцать три года, а Леонид – двадцать девять лет. Именно в этом возрасте Родина, партия и родная Контора доверили им миссию, важнее которой вряд ли выпадало на долю кого бы то ни было за всю историю человечества. Разве что Христу, но Иван Гордеевич, хоть и был атеистом еще советского разлива, всегда понимал, что подобное сравнение неуместно.

– Проснулся? – дверь отворилась, и в спальню заглянула жена Лида. – Вставай, а то мне скоро убегать. Придется тогда самому завтракать.

– Куда это? – спросил Иван Гордеевич, потягиваясь. – Суббота же сегодня.

– Я тебе еще вчера говорила. Мы с Галкой на выставку идем, в Пушкинский. С утра надо, а то потом очередь набежит – замаешься стоять.

– А, – вспомнил Иван Гордеевич. – Экспрессионисты. Не люблю.

– И об этом мы вчера тоже говорили, – усмехнулась жена. – Давай вставай. Реалист.

И закрыла дверь.

Вовремя закрыла. Иначе наверняка заметила бы, как изменилось его лицо. На короткий, почти неуловимый миг (навыки владения собой, полученные на службе в КГБ, оставались с человеком на всю жизнь), но все же достаточный для жены, прожившей с мужем двадцать восемь лет. Ерунда, конечно. Спроси Лида заботливо, что случилось, он бы искусно сделал вид, что не знает, о чем она говорит. А она бы сделала вид, что ему поверила. Так и ходили бы каждый со своим видом до вечера. И потом все равно пришлось бы выдумывать по-настоящему правдоподобную версию. К примеру, что слово «реалист» неожиданно вызвало у него неприятную ассоциацию (и это чистая правда!). Только вот в связи с чем… Ага! Что-нибудь про давным-давно позабытую вражду между реалистами и гимназистами – учениками дореволюционных реальных училищ и гимназий, описанную еще у Вениамина Каверина в «Двух капитанах». Или это было у Валентина Катаева в «Хуторке в степи»? Неважно. Лида поймет. Она, в данном контексте, со своим филологическим образованием выступает, ясное дело, как гимназистка. Почти дворянка, можно сказать. Невольно указавшая мужу на его рабоче-крестьянское происхождение. Хе-хе. Пусть вспомнит, что ее муж тоже временами бывает весьма тонкой и впечатлительной натурой. Особенно с утра и до завтрака. В любом случае узнать истинную причину его реакции на «реалиста» Лида не должна. Ни при каких обстоятельствах.

Тридцать лет назад им с Леней Максимчуком пришлось выдумать себе прошлое. Да такое, чтобы ни у кого, включая коллег из Конторы, не возникло ни малейших сомнений в его истинности. Да, поработали они как следует, вспомнили и применили на практике все, чему их так тщательно учили в Высшей школе КГБ имени Ф. Э. Дзержинского. Особенно много пришлось повозиться со шлифовкой мелочей, на которых чаще всего и палятся агенты. Ничего, соорудили в конце концов две шикарные крепкие легенды, подтвержденные безупречными документами, и начали новую жизнь. Ну ладно, почти безупречными. Но обо всем этом, как выяснилось, не стоило особо беспокоиться. Через четыре года грянул 1991-й, «великий и нерушимый» Советский Союз развалился, словно детский замок из кубиков, на который случайно наступила нога нетрезвого отца, и всем на все стало наплевать. А потом появились новые документы, абсолютно подлинные, потому что хотя и делались на основе поддельных, но выдавались уже официальными органами власти, а соответствующие данные раз и навсегда заносились в официальные же базы данных. А значит, имели полную и настоящую силу – не подкопаешься.

Как бы то ни было, никто в этом мире, кроме Лени Максимчука, не был знаком с истинной биографией Ивана Гордеевича Шадрина. Включая любимую жену Лиду и не менее любимую, хотя и без меры своенравную дочь Олю. И хорошо, что не был. Потому что, вздумай они с Леней рассказать кому-нибудь о том, как обстоят дела с их биографиями на самом деле, слыть бы им тронутыми умом чудаками до конца жизни. В лучшем случае. На Руси беззлобно и даже с симпатией относятся к тем, кто любит ради красного словца приврать, озвучить невероятную байку, прихвастнуть. Но совсем иное отношение к тем, кто пытается сочинить себе новую жизнь, убедить хорошо знающих тебя людей в том, что ты не тот, кто есть на самом деле, а какой-то другой, таинственный человек с таинственным прошлым (настолько таинственным, что о нем и поведать толком нельзя – сведения, мол, секретные). Проще говоря, не любят на Руси самозванцев. Очень не любят. Говорят, в стародавние времена, если человека уличали в подобном, то и пришибить до смерти могли. А не присваивай себе не свою жизнь, не носи личину, будь собой!

Так что фигушки вам, дорогие мои, а не правду. Личина давным-давно приросла и стала самой что ни на есть настоящей личностью. Не отодрать. Да и не надо.

Он поднялся, сходил в туалет и, обоняя доносящийся из кухни восхитительный запах жарящихся оладий, привычно поймал и тут же отверг мысль о том, не пропустить ли в честь субботнего дня зарядку. Эта соблазнительная мысль часто посещала его по выходным. Но Ивану Гордеевичу слишком хорошо было известно, какой никчемной, жалкой и смешной покажется она ему после серии физических упражнений и контрастного душа. Без ежеутренней зарядки невозможно чувствовать себя в форме. Особенно в его возрасте. И это чувство гораздо приятнее и, главное, долговечнее мимолетного и весьма сомнительного удовольствия от немотивированного потакания собственной лени.

Когда Иван Гордеевич в халате и тапочках вышел из душа, завтрак – оладьи со сметаной и медом и свежезаваренный кофе в большой джезве – ждал его на столе, а жена Лида собиралась на выход. Он сел за стол, налил кофе в чашку, подумав, макнул оладью в сметану и откусил сразу половину. Прожевал, запил кофе, проглотил. Восхитительно. День начинается неплохо, дай бог и дальше так.

– А ты сегодня чем занят? – громко осведомилась Лида из прихожей.

– Поработаю, потом в город поеду. – Он доел первую оладью, взялся за вторую и на этот раз окунул ее в мед. – Надо кое с кем увидеться.

– Небось с Перепелицей твоим? Максимчуком?

– В десятку, – польстил жене Шадрин. – Каждый раз поражаюсь, как это у тебя выходит.

– Тоже мне, загадка. У тебя ж на лице все написано.

– Да, – с нарочитым сожалением вздохнул он. – Такова моя судьба – ничего от любимой жены скрыть невозможно.

– И это хорошо, – резюмировала Лида. – Целуй меня, я пошла. И много не пейте. А то знаю я вас.

– Мы, может, и вовсе пить не будем, – сказал он, подходя и целуя жену в щеку. – Так, по кружке пива.

– Ну-ну. Знаю я ваше «по кружке». Ладно, позвоню, когда из музея выйду.

– Буду ждать.

Лида выскользнула за дверь, и Шадрин остался в доме один. Сел продолжать завтрак, включил телевизор. Шли последние новости. Ведущий – молодой, симпатичный, но без ярко выраженной индивидуальности парень, глядя как будто в глаза зрителю, а на самом деле читая невидимый зрителю текст, заканчивал фразу:

– …кадры, снятые с вертолета телевизионной группы.

На экране возникла горная дорога. По ней гигантской змеей растянулось тело шоссейной велогонки – десятки спортсменов, с энтузиазмом, достойным лучшего применения, налегающие на педали своих машин. Гонщики, идущие в голове, скрылись за поворотом, и вертолет переместился дальше и правее, чтобы камера видела все. Она и увидела. Почти сразу за поворотом дорога вгрызалась в тело горы широкой петлей. Левая часть этой петли шла на спуск, правая – на подъем. А ровно посередине лежало облако плотного, похожего на шапку пивной пены тумана.

«Весьма необычное природное явление, учитывая ясный солнечный день. Хотя почему необычное? Ракурс необычный, это верно. Но вспомни, ты и сам не раз видел, как в такой же ясный солнечный день облака ползут по склонам гор. В тех же Карпатах, к примеру…»

Додумать мысль он не успел – голова гонки, набрав скорость на спуске, нырнула в облако и пропала из виду. Следом за ней в облако стремительно втягивались и остальные, идущие плотно друг за другом. Втягивались и тоже пропадали в тумане.

Секунда, вторая, третья…

Иван Гордеевич поймал себя на том, что, замерев, следит за правым краем облака, в ожидании, когда оттуда выскочат первые велогонщики.

Седьмая, восьмая, девятая…

Они не выскакивали.

От всей гонки, исчезнувшей в облаке, остался лишь небольшой хвост из полутора-двух десятков велосипедистов… Все, уже и хвоста не осталось. И две машины сопровождения – туда же. Справа по-прежнему пусто. Однако. Куда они пропали?

«My God! Where are they?!» – громко и тревожно крикнул кто-то в эфире. И тут же третья машина сопровождения с полицейской мигалкой на крыше резко затормозила и остановилась перед самым облаком. Оператор дал самый крупный, насколько это возможно, план, и теперь было хорошо видно, как из машины быстро выходят двое полицейских и, держа руки на кобурах, готовые в любую секунду выхватить оружие, напряженно всматриваются в облако, о чем-то неслышно переговариваясь. Тут камера снова «отъехала» назад, показав всю ту же, на этот раз абсолютно пустую (не считая полицейской машины») дорогу и оседлавшее ее облако, в котором только что на глазах у миллионов телезрителей бесследно исчезла целая велогонка.

На экране возник ведущий. Было заметно, что он изо всех сил пытается сохранить невозмутимость.

– По предварительным данным, это видео – не подделка, – сказал он. – В необычном тумане исчезли восемьдесят четыре спортсмена. Еще пятеро ушли в отрыв раньше, и с ними все в порядке. Обстоятельства происшествия выясняются. Следите за нашими новостями. До свидания.

Пошла реклама средства от запора.

Иван Гордеевич выключил телевизор, доел оладью, запил его последним глотком кофе из чашки, помыл посуду и направился в кабинет, намереваясь слегка поработать – до встречи со старым товарищем оставалось время. Но поработать не удалось. Как только Шадрин уселся за компьютер и собрался открыть рабочий файл с начатым новым романом, запел смартфон. Вызывающий номер был Ленин.

– НКВД на проводе, – сказал Иван Гордеевич в микрофон скучным голосом.

– Все шутишь, – буркнул в ответ Максимчук. – А мне вот не до шуток.

– Здравствуй, Леня. Что-то случилось?

Пауза. Только слышно, как звякнуло стекло о стекло и вроде бы что-то булькнуло.

– Эй, – поинтересовался Шадрин. – Ты там бухаешь, что ли? В такую рань и без меня?

– Нашел рань, – буркнул Максимчук. – Нормальные люди уже три часа работают. Слушай, у меня тут… Короче, ты можешь сейчас подъехать?

– Куда?

– На строительную площадку. Мы там котлован роем, под фундамент. Это в черте города.

Иван Гордеевич на секунду задумался. Леня Максимчук был не из тех, кто легко меняет планы в угоду собственному капризу. Если просит приехать, значит, случилось нечто серьезное, о чем он не хочет сообщать по телефону.

– Говори адрес, – сказал он и выключил компьютер.

Через час Иван Гордеевич вышел на станции метро «Войковская» и поднялся наверх. Леня уже ждал, неторопливо вышагивал взад-вперед в своей всегдашней манере – руки за спиной, дымящаяся сигаретка в углу рта, левый глаз прищурен.

Они пожали руки, коротко обнялись.

– Здравствуй, Гордеич, – сказал Леня. – Спасибо, что приехал. И хорошо, что без машины.

– Будний день – раз, встреча с тобой – два, – сказал Шадрин. – Какая может быть машина? Так что случилось-то?

По дороге к стройплощадке, занявшей чуть меньше десяти минут, старый товарищ Шадрина Леонид Святославович Максимчук, некогда капитан госбезопасности, а ныне пятидесятивосьмилетний гендиректор строительной фирмы, рассказал, что сегодня утром у него пропал экскаватор. И самосвал. Вместе с водителями.

– Прямо из котлована. Испарились.

– ?

– В котлован заехали, а обратно не выехали.

– Так. А при чем тут я? Может, тебе в полицию стоит обратиться?

– Гордеич, ты не понял. Они не сбежали на украденной технике. И не поехали на ней куда-нибудь бухать или по бабам. Они исчезли в прямом смысле слова. Растворились в воздухе. Точнее, в тумане.

– В каком еще тумане? – спросил машинально Шадрин, хотя уже догадался, в каком – перед внутренним взором замерцали недавно виденные кадры из новостей.

Рассказ Максимчука абсолютно совпадал с тем, что показывали по телевизору. Экскаватор и самосвал работали утром в котловане. Появился туман. Когда туман рассеялся, ни экскаватора, ни самосвала в котловане уже не было.

– Ты лично наблюдал этот туман? – спросил Шаповалов.

– Наблюдал.

– Как он выглядел? Плотный такой, белый, словно облако на землю опустилось?

– Ну да. Как… знаешь, как шапка пены на кружке с пивом. Только не облако это было. И не опустилось оно… Сразу появилось или сконденсировалось, не знаю. Я с документами возился, а когда в окно посмотрел, котлован уже был этим туманом заполнен. Сначала не понял, думал, дым, горит что-то. Выскочил, принюхиваюсь – нет, гарью не пахнет, и огня не видно. И потом – что это за дым, если он тяжелее воздуха, не поднимается вверх? Нет, думаю, не дым – газ. Что за газ, откуда, почему?! Неужели зацепили какую-то сраную коммуникацию? Пытаюсь быстро вспомнить подходящий случаю газ белого цвета и тяжелее воздуха – не могу. Один хлор в голову лезет. Но тот не чисто белый, зеленоватый. Вроде. К тому же смертельная отрава с характерным запахом. А тут ничем таким опасным или даже подозрительным не пахнет. И вообще, откуда тут хлору или подобной гадости взяться? Неоткуда. Главное, нет никого на стройке, кроме меня и этих двоих в котловане, прораб с главным инженером в управление с утра поехали, ночной сторож дрыхнет после дежурства. Что делать? Сунулся было сгоряча вниз, в туман этот, да вовремя одумался. Нет, думаю, подожду немного, погляжу, что к чему. Как в воду смотрел.

– Молодец, что не сунулся. Хвалю.

Максимчук дернул щекой. С одной стороны, похвала Шаповалова, который некогда был старше его по званию, а по возрасту оставался старшим навсегда, была ему приятна. С другой – бесследно пропали люди. И в свете этого печального обстоятельства Ленин поступок можно было оценить как проявление разумной осторожности. Которая, как считается, от трусости недалеко ушла.

– Страшно было? – словно прочитав мысли товарища, просто спросил Шаповалов.

– Не страшнее, чем тридцать лет назад, – буркнул Максимчук.

– Двадцать девять.

– Задолбал.

– Бывает. Надеюсь, ты догадался это явление природы на камеру заснять?

– Обижаешь. – Леня похлопал себя по груди, где во внутреннем кармане пиджака лежал смартфон.

Они свернули за угол и через ворота прошли на территорию стройки. Обогнув штабель бетонных блоков и кучу песка, подошли к краю котлована, заглянули вниз. Отсюда, с высоты примерно четыре с половиной – пять метров, отлично просматривался весь котлован – гигантская прямоугольная яма в земле, вырытая стальными челюстями экскаватора. Пусто. Только следы от гусениц и шин на развороченном суглинке, камни да одинокая пустая банка из-под пива, валяющаяся у самой стены почти точно под ними.

– Была она здесь до того, как все случилось, не помнишь? – спросил Шадрин.

– Что?

– Банка. Пивная. Вон валяется.

– Издеваешься? – с горечью осведомился Максимчук. – Не помню. Даже если и не было, что это тебе даст, Шерлок? При чем здесь какая-то банка? Джинн из нее появился, который экскаватор с пятитонным самосвалом и двумя водилами куда-нибудь в древнюю Аравию захерачил?

– Извини, – сказал Шаповалов. – Уже и спросить нельзя. Хотя насчет джинна мысль интересная.

– Не знаю, что делать, – сказал Леня. – Веришь? Полная растерянность. Даже тогда, двадцать девять лет назад, такого не было.

– Тогда мы знали, на что идем и чем это закончится.

– Ну уж прямо и знали!

– До известной степени. А где не знали, там надеялись. И надежды наши оправдались, человечество выжило.

– Человечество-то выжило, да только наша родина медным тазом накрылась, – вздохнул Максимчук.

– Что делать. За все нужно платить. Россия цела, и то хорошо.

– А Луна? – агрессивно осведомился Леня. – А Марс? Где наши колонии, а? Променяли космос и мощь страны на причиндалы с электронными чипами! Айфончики, телефончики, планшетики, эсэмэски, ответ на любой вопрос. Преимущественно о том, что, где и почем продается. Потому что другие нам уже не интересны. Еще порнуха, понятное дело, куда ж без нее? И котики, котики, сплошные котики в соцсетях. И все ради чего? Ради дешевого шмотья и жратвы? Ради возможности бездумно развлекаться, не выходя из дома? Тоже мне, путь развития. – Он достал сигареты, нервно закурил. – Знаешь, о чем я думаю иногда?

– Ну?

– Не нужно нам было ничего делать. Пусть бы все шло как шло. Так честнее.

– Кому нужна честность, ради которой должно погибнуть человечество? – возразил Шадрин. – Человек – мера всех вещей. Нет человека – нет ни меры честности, ни самой честности.

– Тоже мне, Протагор нашелся, – фыркнул Максимчук.

– И тем не менее.

– Не верю я, что все погибли. Оставались колонии на Луне и Марсе. Да и на Земле мог кто-то выжить. Они бы начали все сначала.

– Может быть, так и случилось, – примирительно произнес Иван Гордеевич.

– В смысле?

– Помнишь Изю Френкеля?

– Еще бы. Этого психованного еврея захочешь, не забудешь.

– Гениального психованного еврея, – добавил Шадрин.

– Пусть гениального. Но все равно еврея.

Шадрин усмехнулся. Мелкий бытовой антисемитизм Максимчука его всегда забавлял.

– Вспомни, что он говорил. Новая Реальность не уничтожает старую. Она возникает и развивается сама по себе. Так, словно была всегда… – Он замолчал на полуслове, уставившись в котлован невидящим взглядом.

– Эй! – позвал Леня. – Гордей! Товарищ майор! Алло!

Шадрин повернул к нему побледневшее лицо.

– Леня… – проронил он хрипло.

– Что?

– Френкель говорил о том, что при определенных условиях разошедшиеся Реальности могут сближаться и проникать одна в другую. Помнишь?

– Помню, ясен месяц. Да мы сто раз с тобой об этом… Погоди. Ты думаешь… Не может быть, тридцать лет все было спокойно!

– Двадцать девять. Но какое это имеет значение? Просто не возникало подходящих условий.

– А теперь, значит, появились?

– Хрен его знает. Я не ученый. Я бывший майор Комитета государственной безопасности, а ныне писатель-фантаст. Но почему бы и нет?

И он коротко рассказал о новостном сюжете про исчезнувших в тумане велосипедистов, который видел по телевизору.

– И тут же у тебя пропадают люди и техника! В точно таком же тумане. Примерно в одно и то же время. Это не может быть совпадением.

Они помолчали. Было слышно, как за невысоким забором привычно шумит Москва.

– Если это так, то я даже представить себе не могу, чем все может закончиться, – ослабевшим голосом проговорил Леня. – Там же вирусня на свободе гуляет. Та самая.

Они переглянулись.

– Не пугай, Перепелица, – сказал Шадрин. – И потом, кто только что сказал, что не нужно было ничего делать и пусть бы все шло как шло?

– Я же умозрительно! Чисто теоретически!

– Теоретически он… Ладно, я необязательно прав. Возможно, все объясняется гораздо проще. Что нам нужно в первую очередь?

– Информация. Как всегда. Пошли, у меня в машине планшет, вайфай здесь есть. Пошаримся по Интернету. Поищем совпадения.

– С одним условием, – скучным голосом произнес Иван Гордеевич.

– Каким? – настороженно осведомился Леня.

– На котиков и сиськи не отвлекаться.

– Тьфу на тебя! – фыркнул Максимчук и, не выдержав, засмеялся. Хотя им обоим было совсем не до смеха.

5

Никуда я, конечно, не убрался. Сел в машину и для начала решил проехать город из конца в конец и обратно по разным маршрутам. Уже было совершенно понятно, что много лет назад здесь произошла некая катастрофа с большими человеческими жертвами. Но какого рода катастрофа? Это важно было выяснить. Хотя выбор последующих решений был у меня невелик в любом случае: или оставаться ночевать в Эйнштейне, или уезжать из него.

На относительно целый газетный киоск я наткнулся буквально через триста метров, за первым поворотом, напротив запущенного сквера с высохшим фонтаном. Причем чуть было не проехал мимо, скользнув взглядом по едва различимой надписи сверху: «Союзпечать». Можно понять – газет и журналов на бумаге я не покупаю, а киоски с такими же надписями видел последний раз в далеком детстве. Однако в последний момент, когда киоск уже остался позади, что-то все-таки щелкнуло у меня в голове, и я остановил машину. Вышел, настороженно огляделся и направился через дорогу к киоску.

Некогда он был выкрашен синей краской, но теперь краска выгорела, местами облезла, и в пролысинах виднелась обычная неламинированная древесно-стружечная плита. Я обошел киоск сзади, потянул на себя фанерную, болтающуюся на одной петле дверь. Пусто. Мелкий мусор на полу, паутина по углам, колченогий стул, готовый, кажется, развалиться от одного моего взгляда.

А это что?

Наклонившись, я заметил под прилавком край пожелтевшей от времени газеты. Осторожно, чтобы не рассыпалась, вытащил газету на свет божий, аккуратно сдул пыль с первой полосы. «Правда», орган Центрального Комитета КПСС. Сверху девиз: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» И дата – 19 августа 1987 года, среда. Цена 3 коп. Однако.

Внутри киоска я чувствовал себя неуютно – его ветхие дээспэшные стены не давали никакой защиты, но при этом намертво перекрывали обзор. Поэтому вышел наружу и, время от времени оглядываясь по сторонам, бегло проглядел газету.

На первой полосе крупно, на всю ширину, шел заголовок: «К Коммунистической партии Советского Союза, советскому народу и всему прогрессивному человечеству! Обращение Центрального Комитета КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и правительства Советского Союза. Ниже обычным петитом набрано: «Товарищи! Братья и сестры! Друзья! В эту тяжелую годину, когда страшная болезнь, унесшая сотни и сотни миллионов жизней, угрожает существованию самой нашей цивилизации, как никогда важно оставить прежние раздоры между странами, правительствами и политическими партиями и сплотиться перед лицом общей беды…»

Это было зрелище, достойное виртуальной кисти какого-нибудь модного компьютерного художника-постапокалиптика: посреди мертвого города, прислонившись плечом к киоску «Сюзпечать», стоит молодой мужик с пистолетом за поясом и внимательно читает старую газету. И ни одной живой души вокруг.

Но об этом я подумал потом. А сначала, по мере чтения, мне становилось ясно лишь одно: я уже ничего не понимаю. Судя по информации, которую я получил из газеты, в мае 1986 года усилиями советских, а затем норвежских бурильщиков из-под толщи антарктического льда вырвался древний смертельный вирус. К 19 августа 1987 года – дате выхода этого номера, в живых на Земле оставалось по приблизительным данным около двух миллиардов человек. Из пяти, что населяли планету до Катастрофы (именно так, с заглавной буквы была названа пандемия доселе неведомой болезни, от которой не было спасения). Это без учета поселений на Луне и Марсе, насчитывающих несколько тысяч колонистов.

Вот эти сведения и вызывали у меня полный разрыв шаблона. Какой еще, на фиг, смертельный вирус? Какая Катастрофа? Какие колонии на Луне и Марсе? В моем мире чаще всего умирают от сердечно-сосудистых заболеваний, вызванных нездоровым образом жизни, и от рака. А на Луну последний раз летали американцы, если мне не изменяет память, в начале семидесятых годов прошлого века. Катастрофой же с большой буквы иногда называют холокост – целенаправленное уничтожение немцами евреев во время Второй мировой войны. Шесть миллионов евреев, кажется, были уничтожены. Жуткая цифра. Но все равно не идущая ни в какое сравнение с тем количеством жертв, о котором писала «Правда». Хотя, конечно, между убитыми по национальному признаку и умершими от вируса есть разница и немалая… Стоп, не о том думаю.

Что получается?

Одно из двух: либо я стал невольной жертвой грандиозной фальсификации, затеянной кем-то с неведомой мне целью, либо вокруг меня и впрямь мир, в котором люди вымерли от пандемии смертельной болезни. Но предварительно успели основать колонии на Луне и Марсе.

И какую же версию мне принять (версия, где я сошел с ума и стал жертвой собственного больного воображения, была отвергнута сразу, по причине ее упадничества и полной неконструктивности)? Будем честны. Первая мне нравится больше – не такая страшная. Но более похожа на правду именно вторая. Значит, из нее и нужно исходить. Скорее всего, было так. В силу каких-то неизвестных факторов на дороге, по которой я ехал, образовался некий портал в другой мир. Присутствие оного портала было весьма явно обозначено шапкой белого плотного тумана, куда я по собственной дурости и въехал, подвергшись затем натуральной массированной атаке грозовых атмосферных разрядов в виде молний. После чего оказался в похожем на мой, но совершенно ином мире. Каковой теперь мне и надлежит исследовать, дабы понять, как здесь выжить и каким образом вернуться обратно. Потому что вы, как хотите, а я оставаться здесь долго не намерен. Уж больно неуютно.

«Да, выглядит это все как полный и окончательный бред сумасшедшего, – думал я, – но это нормально, так и должно быть. Параллельные миры встречались мне доныне лишь в фантастических романах и фильмах, а если фантазии писателей и сценаристов на глазах превращаются в реальность, то как, спрашивается, они должны выглядеть? Плевать, пусть выглядят как хотят. Думать нужно не об этом. Поменьше эмоций и побольше рацио. Значит, первым делом нужно подыскать безопасный ночлег и желательно что-нибудь пожрать. Потому что, чует мое рацио вместе с эмоцио, не выбраться мне отсюда так быстро, как хотелось бы. Ох, не выбраться».

И тут же, словно Венера в ясном вечернем небе, зажглась и набрала яркости новая мысль: «Быстро не выбраться – это ладно. Все гораздо хуже. Потому что если это и впрямь мир, где человечество вымерло практически в одночасье от смертельного вируса, то где, спрашивается, гарантия, что этот долбаный антарктический древний микроорганизм до сих пор не притаился в местном воздухе и воде? Только и дожидаясь момента, как бы заполучить очередную жертву. То бишь меня любимого. Мало того, дорогой мой Данечка, нет никакой гарантии, что этот вирус уже в тебя не проник и не начал веселье. Если он сколько-то там тысяч, а то и миллионов лет подо льдами Антарктиды просидел и не сдох, то что ему каких-то тридцать лет на воле вольной?» Вот тут-то, когда я эту мысль осознал, мне стало по-настоящему тоскливо. «Хреново уже одно то, что нахожусь я тут с утра и дышу этим воздухом. Еще и скелеты разные осматривал, нудак на букву «М». По карманам жмуриков лазил, предположения строил. Шерлок Холмс, семь два твою мать. Да как только ты этот город Эйнштейн и брошенный блокпост в бинокль разглядел, надо было прыгать за руль, разворачиваться и гнать куда подальше. Ага. Куда подальше-то? Если то, что написано в газете, правда (а это подтверждают – ха-ха! – название газеты и мои собственные глаза), то спрятаться от вируса нельзя. Только в колониях на Луне и Марсе. И что теперь, на Луну лететь? Или на Марс? Хотя до Луны, конечно, ближе. Ну давайте, я готов. Где ракета? Черт, что же делать-то?..»

Прерывая ход моих совсем невеселых мыслей, с верхушки ближайшего дерева громко каркнула ворона и тут же снялась в полет, держа курс на запад, в сторону давно перевалившего за полдень солнца. За ней, тоже с карканьем, последовала вторая и третья. Я проводил летучих пираток глазами и насторожился. «Следите за птицами, – учил нас, помнится, старший лейтенант Холод. – Они опасность первыми видят и чуют. И соответственно реагируют».

Прислушался. Тихо, как было и прежде. Даже вороны, скрывшись из глаз, умолкли где-то вдали. Видать, сказали одна другой, что хотели. Еще бы знать, что именно… Только ветерок шелестит в начавшей желтеть листве да поскрипывает где-то едва слышно под тем же ветерком то ли открытая дверь, то ли оконная рама. Ну, или флюгер. Хотя откуда здесь флюгер? Город-то новый, построенный в чистом поле по воле партии и советского правительства с целью дальнейшего проникновения в тайны природы и во имя торжества советской науки. Эк меня тащит. Ведь и не рос, кажется, при советской власти, а все нужные слова откуда-то сами выскакивают. Генетическая память, не иначе.

Вот они!

Я стоял спиной к машине, до которой было десятка полтора шагов, и смотрел прямо перед собой – в конец пустой улицы, пересекающей сквер по левую руку от меня. По ней были проложены трамвайные пути, на которых позади меня и моей машины застыл древний трамвай из двух вагонов красного цвета с разбитыми оконными стеклами. Газетный киоск находился по правую руку и чуть впереди.

Они появились из-за семиэтажного углового кирпичного здания, выходящего одной стороной на сквер, а другой на улицу с трамвайными путями. Легко и бесшумно, словно стая призраков.

Только были это не призраки, а самые что ни на есть реальные собаки. С дюжину особей. До них было метров семьдесят-восемьдесят, и расстояние быстро уменьшалось, так как стая, не раздумывая ни полмгновенья, направилась в мою сторону. Прямо по трамвайным путям.

Сам я не собачник, но собак не боюсь, никаких. Мне всегда удавалось находить с ними общий язык. За тем редким исключением, когда на меня натравливали их специально (бывало и такое). Но здесь был явно особый случай. Если верить газете и собственным глазам, люди в городе Эйнштейне, вероятнее всего, и во всем этом мире вымерли около трех десятилетий назад. Возможно, немногим меньше. Это, в свою очередь, означало, что стая собак, неторопливой трусцой приближающаяся сейчас ко мне, была не просто одичавшей – дикой изначально. С дикими же зверями мне серьезного дела иметь не приходилось, и я совершенно не знал, как себя с ними вести. Поэтому, не спуская глаз со стаи, я вытащил из-за пояса пистолет и, держа его дулом вверх у левого плеча (хотя я практически одинаково владею двумя руками, но предпочтение отдаю левой), пятясь, отступил к машине. Расстояние между нами сократилось метров до пятидесяти, и теперь стало хорошо заметно, что собак и впрямь около дюжины. Все крупные – размером с восточноевропейскую овчарку и больше. Впереди неторопливо плыл вожак. Он был выше в холке и массивнее остальных. Его лобастая башка чем-то напоминала медвежью, короткая густая бурая шерсть с черными подпалинами лоснилась на солнце. От него так и веяло силой и здоровьем. И опасностью.

Он заметил, что я его вижу, но хода не сбавил. Только коротко повернул голову, словно что-то сказал или приказал членам стаи. Собаки тут же разделились на три равные группы. Первая, из четырех особей во главе с вожаком, продолжала двигаться по прямой точно на меня. А вторая и третья взяли соответственно правее и левее, явно намереваясь подобраться с флангов. Все маневры совершались в полной тишине.

Эге, так дело не пойдет.

Я взвел курок. Дождавшись, когда между мной и вожаком осталось примерно пятнадцать метров, поднял «викинг» и выстрелил в воздух.

Не знаю почему, но сразу стрелять в собак мне не хотелось. Они пока не сделали ничего плохого. К тому же было в них что-то неуловимо странное. Повторяю, я сугубо городской житель. Не охотник, не следопыт и даже не какой-нибудь экстремальный турист. С дикими животными сталкивался преимущественно в зоопарке и ничего не понимаю в их привычках и повадках. Но здесь, словно какое-то давным-давно похороненное в глубинах моего генома шестое чувство подсказало: «Не убивай. Только останови. Покажи, что ты сильный и не боишься». Я принял подсказку.

Выстрел грохнул как надо. Оглушительно, жестко и бескомпромиссно. Потянуло сгоревшим порохом. Девятимиллиметровая гильза, сверкая на солнце, прочертила в воздухе крутую дугу и покатилась по асфальту. На этот раз не три, а, вероятно, все тридцать три вороны с возмущенным карканьем поднялись с крыши дома, расположенного за моей спиной. Но я не удостоил их взглядом – следил за вожаком, по-прежнему держа «викинг» стволом вверх.

Вожак, резко замедляясь, пробежал еще несколько шагов, остановился и сел. Остальные немедленно последовали его примеру. Теперь нас разделяло не более десяти метров, и я заметил, какие у этих животных большие и умные глаза. Большие глаза на больших головах. Пожалуй, даже слишком больших. Или нет? Есть же собаки с особенно крупными головами. Сенбернары там или кавказские овчарки. Ньюфаундленды. Да у тех же бульдогов по отношению к телу голова – ого-го! Но здесь передо мной были явно не бульдоги. А также не сенбернары, ньюфаундленды или кавказские овчарки. Я совершенно не специалист, но уж в этих пределах породы различу. Пожалуй, это были все-таки дворняги, поскольку степень их похожести друг на друга была явно меньше такой же степени у собак породистых. Но дворняги… э-э… облагороженные, что ли. В одних явно чувствовалась преобладающая кровь немецких овчарок, в других – ротвейлеров (особенно в очертаниях головы), в третьих, вероятно, лабрадоров, ретриверов или какой-то другой похожей породы. Как было уже сказано, все они обладали очень крупными по отношению к телу головами. Умные глаза. И внушительные пасти, в которых поблескивали крепкие белые клыки хищников, предназначенные отнюдь не для жевания травы и листьев.

– Сидеть! – выкрикнул я, постаравшись придать голосу максимум уверенности. – Молодцы, хорошие собачки.

Мне показалось, или собаки и впрямь быстро переглянулись, а на отдельных мордах появилось нечто вроде ухмылки?

Впрочем, вожак не ухмылялся. Он сидел в десятке метров передо мной и, чуть склонив массивную лобастую голову к правому плечу, казалось, внимательно изучал странное двуногое существо перед собой.

– Человек? – произнес кто-то, как мне показалось, за моей спиной. Ясно и отчетливо.

Я крутнулся на месте, выбросив перед собой руки (в левой пистолет, правая поддерживает левую).

Сердце гулко ухнуло в груди, в кровь выплеснулась доза адреналина, но тревога оказалась ложной. Позади меня не было ни единой живой души. Включая собачью или любую иную, если предположить, что души есть не только у человеческих существ. Одни вороны в небе. Я успел это заметить за те полсекунды, которые мне потребовались, чтобы сделать полный разворот на триста шестьдесят градусов и снова уставиться в глаза вожаку.

– Ты – человек? – снова прозвучал голос.

Вы сидите совершенно один в комнате при закрытых окнах, выключенном радио, телевизоре и компьютере и вдруг слышите, что вас кто-то то зовет. Явственно так. Или не зовет, а произносит некое слово. При этом вы совершенно точно знаете, что не только в комнате, но и в квартире никого нет. Знакомо? Со мной такое несколько раз случалось. Потом, походя, узнал, что к шизофрении данный эффект не имеет отношения – просто шуточки мозга. Ничего страшного, если не повторяется слишком часто.

Здесь же прозвучало два раза подряд. Да еще и с вопросительной интонацией. Правда, голос какой-то неопределенный, размытый, даже не понять – мужской или женский. Так что же, кажется он мне? Шуточки мозга? Возможно, даже мозга, уже зараженного вирусом? Неожиданно сами собой всплыли слова Иисусовой молитвы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!»

И тут же в ответ:

– Не понимаю.

– Кто говорит? – Не выдержав, я задал вопрос вслух. Почему-то бросив взгляд в пустое небо.

– Я прямо перед тобой.

Я встретился глазами с вожаком стаи. Тот не отвел взгляд.

– Ты?

– Необязательно произносить звуки. Можно в голове. Мы услышим. Только не очень быстро.

Так, приехали. Вымерший город в параллельном и, скорее всего, тоже вымершем мире, где в сквере рядом с киоском «Союзпечать» я телепатически беседую с вожаком стаи диких собак. Санитары! На помощь!

– Город вымер и заброшен – это правда. Ты беседуешь с вожаком – это правда. Собаки – это неправда. Мы – не собаки. Тебе нужна помощь?

– Вы – не собаки? – Я по-прежнему произносил слова вслух, так было удобнее. Во всяком случае, пока не привыкну к другому способу общения.

Где-то на задворках сознания мелькнул вопрос альтер-эго о том, не слишком ли рано я признал факт наличия в своей нынешней жизни собак-телепатов, но я его отмел как несущественный и провокационный. Исходя из принятого мною ранее посыла, что я не сошел с ума, следовало достойно принимать действительность. И быстро реагировать на ее вызовы.

– Нет.

– А кто?

– Арг-кхины. Разумные.

– Арг-кхины? – Я постарался произнести правильно, хотя сочетание подряд согласных «г», «к» и «х» далось мне с трудом.

– Да. Разумные.

– Вы разумные, понятно. С неразумными я не смог бы говорить.

– Хорошо.

– Что хорошо?

– Что ты понял. Люди не понимали. Боялись.

– Какие люди? Разве здесь есть люди?

– Люди, которые были раньше. Теперь их нет.

– Вы помните людей?

– Помним. Знаем. Город построили люди. Люди умерли. Последние – двадцать восемь зим назад.

Однако. Они и считать умеют! Не собаки… Мутанты какие-то? Я попытался вспомнить аналоги из фантастической литературы. Шариков из «Собачьего сердца» Булгакова? Не то, там собака превращается в человека. Кажется, у Саймака были разумные собаки в каком-то романе. «Город», что ли? Давно читал, плохо помню. Да, кажется, «Город». И еще голованы братьев Стругацких. Разумные собаки с планеты Саракш. Хотя, помнится, тоже не совсем собаки. Пока самая близкая аналогия. За исключением того определяющего фактора, что голованы – вымышленные разумные существа с вымышленной планеты. А я нахожусь в реальности, пусть и явно не своей. Можно, конечно, поспорить самому с собой, что есть реальность, но, боюсь, спор этот меня уведет в такие дебри, из которых без полкило коньяка не выбраться. А с полкило не вспомнить обратную дорогу. Что плохо – вдруг возвращаться придется? Ладно, продолжаем разговор, как предлагал живущий на крыше Карлсон. К слову, раз уж я твердо решил принимать эту реальность, неплохо бы познакомиться с милыми собач… простите, с арг-кхинами поближе.

– Как тебя зовут? – спросил я вожака. – У тебя есть имя? Меня зовут Данила.

– Тень Луны.

– Тебя зовут Тень Луны?

– Ты спросил – я ответил. Что непонятного?

– Извини. Красивое имя.

– А что значит Данила?

Упс. Так, спокойно, когда-то я этим сам интересовался, читал. Нужно просто вспомнить. Вот же чертова привычка – чуть что лезть в поисковик за ответом, чтоб ей… Есть, вспомнил. Даниил в переводе с древнееврейского означает «Бог мне судья». Ну, или что-то в этом роде.

– Очень необычное имя, – дипломатично заметил Тень Луны, вероятно, считавший мои мысли.

Интересно, он все мои мысли может читать?

– Не все. И не всегда, – тут же последовал ответ. – Только когда близко и ясно. Издалека – плохо. Иногда – невозможно.

Врет или правда?

– Мы всегда говорим правду, – сказал вожак. – Арг-кхины – не люди.

– Да уж вижу, что не люди. Извини за недоверие, но я вынужден быть осторожным.

– Осторожность никогда не помешает, – согласился Тень Луны.

Я улыбнулся. Очень уж по-человечески у него это вышло.

– Ты не ответил на вопрос, Данила, – продолжил вожак прямо в моей голове. – Тебе нужна помощь?

– Еще как нужна, дружище, – подумал я громко и ясно. – Еще как нужна. – После чего демонстративно отпустил курок, поставил «викинг» на предохранитель и засунул его обратно за пояс. – Мне нужна еда, – сказал я. – Еда, безопасный ночлег и ответы на вопросы.

– С едой и безопасным ночлегом можем помочь. Ответы… Ты задаешь вопрос, мы смотрим, есть ли у нас ответ. Если есть, мы его даем. Нет – нет.

Надо же, какие сговорчивые и дружелюбные существа эти арг-кхины. С чего бы, интересно? И чем мне придется заплатить за их помощь?

– Мы бываем разные. Ты стрелял в воздух, не проявил агрессии и страха. Ты не желаешь нам зла. Ты – первый человек, которого мы видим. Твоя плата – ответы на вопросы, которые зададим мы. Но есть и другие арг-кхины. Их – опасайся.

– Почему?

– Они считают, что люди – воплощенное зло мира. Их не должно быть. Гибель людей – величайшее благодеяние Того, Кто Видит.

– Ясно. Не все, значит, так радужно. Тот, Кто Видит – это ваш Бог?

– Бог один. Для всех.

– Хм. Логично. Значит, вы называете его Тот, Кто Видит?

– Зачем ты задаешь вопросы, на которые знаешь ответы?

Хороший… э-э… вопрос. Действительно, зачем?

– Привычка, извини.

– Странная привычка.

– Если вы впервые видите человека, то вам многое в нас, людях, покажется странным.

– Людях? Ты здесь не один?

– Здесь – один. Но там, откуда я пришел, людей много. Очень.

Тень Луны замолчал, и мне показалось, что он обменялся короткими мнениями со своими собратьями.

– Пойдем с нами, – наконец предложил он. – Мы будем есть и разговаривать. Задавать вопросы и получать ответы. Удобно и безопасно.

– Хорошо, – сказал я. – Благодарю за приглашение. Это далеко?

– Половину пути солнца до захода.

– На машине туда можно проехать? Машина – это средство для передвижения на колесах. Вы видите ее за моей спиной.

– Мы знаем, что такое машина. Можно. Но дорога в объезд, а мы пойдем напрямик. Я дам тебе провожатого. Он покажет дорогу.

– Договорились. Спасибо тебе, Тень Луны. Спасибо всем вам.

Я обошел машину кругом, сел за руль и открыл пассажирскую дверцу:

– Прошу садиться!

Из-за спины вожака выбежал и заскочил одним прыжком в машину черный, мускулистый и крепколапый арг-кхин. В нем явно чувствовалось преобладание ротвейлеровской крови. Уселся, покосился на меня темно-карим, почти черным глазом, облизнулся.

– Меня зовут Умирай Быстро, – раздалось в моей голове. – Поехали. Сначала прямо.

– Очень приятно, Данила.

Я завел двигатель и тронулся с места. Пока имена моих новых друзей мне нравились.

6

– Внимание всем! Сорок минут до начала снижения. Приготовиться занять места согласно посадочному расписанию! – голос капитана Майкла Камински из динамиков был предельно сух и официален.

– Сорок минут! – Соболиные брови Николь Герсамия, второго врача и биолога экспедиции, приподнялись, на алебастровый лоб легла нежная морщинка. – За это время можно влюбиться в мужчину и разочароваться в нем. Куда торопиться? Я кофе еще не допила.

– Влюбись в меня, – предложил второй навигатор Джереми Лонгфилд – рыжий, высокий, длиннорукий и длиннолицый марсианин с британскими корнями. – Обещаю не разочаровать.

– Обещать вы умеете, – согласилась Николь.

– Точно так же, как вы обобщать, – буркнул Джереми.

Он положил глаз на биологиню с самого момента знакомства, случившегося неделю назад на базе в Селенограде, где экипаж «Секрета» и члены экспедиции проходили окончательные тесты на психологическую совместимость. Проблема состояла в том, что не все из них знали друг друга лично и, если бы кто-то кому-то активно не понравился, пришлось бы произвести срочную замену.

– Джереми, друг мой, – вздохнула Николь. – Будем реалистами. Ты марсианин, а я лунянка. Твои предки – британцы. Мои – французы, грузины и русские. Ты христианин, я за малым не воинствующая атеистка. Но и это еще не все. Тебе сколько лет?

– Можно подумать, ты не знаешь. Тридцать пять.

– И ты рожден на Земле, так?

– Ну да. А что?

– Ничего. Просто мне двадцать восемь, и я рождена на Луне, уже после Катастрофы. Мы слишком разные, понимаешь?

– Нет, не понимаю, – покачал головой Джереми. – И вряд ли когда-нибудь пойму.

– Вот видишь! В этом-то и беда.

– Погоди, – подал голос старпом Малина, который всегда и во всем любил доходить до конца. – Я, понятное дело, не биолог и не врач, но что ты хочешь этим сказать – слишком разные? Прозвучало так, что мы чуть ли не разные биологические виды.

– Нет, разумеется. Но разница уже есть. Именно на биологическом уровне. К примеру, организм лунянина слабее физически, что и понятно, учитывая нашу и марсианскую гравитации. Но зато у нас быстрее реакция, выше скорость прохождения сигналов по нервам. Или взять эмоциональную сферу. Считается, что среди марсиан больше романтиков и эмпатов, а луняне в целом чаще полагаются на ум, а не сердце. Хотя здесь, конечно, точные измерения провести невозможно. В любом случае условия жизни определяют наши биологические параметры, никуда не денешься. Закон приспособляемости никто не отменял. Так что с каждым поколением мы будем все больше отличаться друг от друга, пока и впрямь не станем разными, хотя и близкородственными видами.

– Если это и произойдет, то очень не скоро, – заметила историк и социолог Ирина Архипова. – Инерцию миллионов лет эволюции на Земле тоже просто так не отменить. Хочу также заметить, что никогда еще человечество не было столь едино, как сейчас. Несмотря на то, что разделяют нас десятки миллионов километров космического пространства.

– Еще бы, – усмехнулась Николь. – Жить захочешь – объединишься.

– Увы, – вздохнула Ирина. – Это не всегда срабатывает. Яркий пример – та же Катастрофа. Как мы знаем, даже перед лицом неминуемой гибели страны соцлагеря не объединились с капиталистическими. И наоборот.

– Предатели рода человеческого, – заявил Джереми. – Все-таки политика – абсолютное зло, кто бы что ни говорил. И главное, виноватых не найти, все умерли.

– Неважно, кто виноват, – сказала Ирина. – Важно, что делать.

– Это мы знаем! – бодро заметил старпом, поднимаясь с кресла. Гравигенераторы Нефедова работали в штатном режиме, и люди не испытывали неудобств с невесомостью.

– Что? – поинтересовалась Николь, делая глоток кофе и глядя на Малину поверх чашки.

– Отправляться по местам. Согласно посадочному расписанию. – Старпом посмотрел на часы. – Самое время. И побольше оптимизма, дамы и господа. Как бы то ни было, нас ждет родина.

Родина встретила их как смогла – внезапно возникшим на пути ММК «Секрет» мощным грозовым фронтом. Как раз в тот момент, когда до поверхности оставалось каких-то девятнадцать километров и «Секрет» снижался, выпустив крылья. По идее, никакая гроза не могла повредить кораблю, но Камински решил не рисковать. В конце концов он впервые в жизни садился на Землю и слишком хорошо знал разницу между опытом, полученным на тренажере, пусть и самом совершенном, и практикой. Поэтому направил «Секрет» в обход грозы и посадил корабль в ста тридцати километрах к западу от намеченной ранее точки. Посадил, впрочем, мастерски. Словно всю жизнь только этим и занимался.

– Высота – ноль, – доложил бортовой компьютер. – Скорость – ноль. Поздравляю, капитан!

Голос был сгенерирован с голоса некогда популярного американского киноактера Грегори Пека. Капитан «Секрета» не был фанатом Пека (хотя некоторые фильмы с его участием Камински нравились), но признавал, что выбор удачный – голос «бортача» совершенно не раздражал, а иногда даже казалось, что в нем звучат самые настоящие человеческие нотки. Корабельный первый врач на все руки и по совместительству психолог Стивен Новиков утверждал, что все это игры сознания и подсознания и на самом деле никаких «человеческих ноток» в искусственно сгенерированном голосе нет и быть не может. Но при этом был совершенно не против того, чтобы те, кто хочет, считали, что они есть. Стивен вообще был в этом смысле большим либералом. – Можете думать, что угодно, – говорил он, посмеиваясь, – главное, чтобы вы управляли своими мыслями, а не наоборот.

– А где граница, док? – спрашивали его. – Как это определить?

– Очень просто, – отвечал Новиков. – Все мы верим в существование корабельного, так?

Спрашивающий отводил глаза, не зная, как реагировать на провокационный вопрос. Корабельный считался близким родственником домового, но признаваться в том, что действительно веришь в его существование, было как-то не принято. Особенно корабельному психологу.

– Верим, верим, не будем лукавить, – пренебрежительно махал рукой Стив. – Но одно дело верить, а другое – видеть. Чувствуете разницу?

– Ага, – отвечали ему. – Чувствуем. То есть слуховая галлюцинация – это фигня, а вот ежели зрительная, то пора сдаваться в психушку?

– Знаете что, – вздыхал психолог, – забейте. Будем считать, что все мы обладаем исключительной психической устойчивостью. До тех пор, пока я не заподозрю обратное.

«Секрет» был построен из великолепных и уникальных по своему качеству материалов, звукоизоляция на высоте, но в рубке было слышно, как постепенно затихает гул мощных электромагнитов, задействованных в двигательной установке корабля, и сквозь него начинает пробиваться негромкое сухое потрескивание остывающей обшивки и едва слышное урчание гравигенераторов.

– Прибыли, – сказал Камински. – Всем спасибо. Отличная работа. Определяемся с точным местонахождением и начинаем высадку по плану.

– А что тут определяться? – подала голос первый навигатор лунянка Пейжи Нун. – Мы в России.

– Смешно, – проронил Камински.

– Особенно мне, – подтвердил Малина.

– Извините, – сказала Восхищенная Радугой Крестьянка (так в приблизительном переводе могли бы звучать имя и фамилия первого навигатора). – Я и правда хотела пошутить.

– Черт, Пейжи, ты не виновата. Это у меня с чувством юмора туго. Особенно после трудной посадки. Грозу видела?

– Все видели. Вы правильно сделали, капитан, что ее обошли. Еще раз извините. Мы находимся на территории бывшей Центральной России, на севере Калужской области, в пяти с половиной километрах к западу от советского наукограда Эйнштейна. До Калуги семьдесят два километра. До Москвы – в два раза больше, если по прямой. Ближайшая водная артерия – река Шаня, левый приток Угры.

– Стояние на Угре, – пробормотал Вячеслав Малина. – Всегда мечтал побывать в этих местах.

– Какое такое стояние? – не понял Камински.

– Долго рассказывать. Но если коротко, то русские на Угре избавились окончательно от татаро-монгольского ига. И научились применять диверсионные отряды в тылу врага.

– Понятно, – сказал капитан. – Ладно, Угра так Угра. Может, и к лучшему, передислоцироваться не будем.

– Шаня, – уточнила любящая точность первый навигатор. – До Угры отсюда пилить и пилить.

– Один хрен, – вздохнул Каминский, глядя на обзорный экран. – Как ты сказала в самом начале – мы в России? Начинаю понимать шутку.

На обзорном экране раскинулась карта России с услужливо обозначенной «бортачом» точкой посадки.

– Спасибо, – продолжил капитан. – Убрать карту, дать картинку с наружных камер.

«Бортач» немедленно выполнил команду. Присутствующие в рубке члены экипажа затихли. Из троих двое родились на Земле – командир Майкл Камински и старпом Вячеслав Малина. Для них, покинувших родную планету в детстве, но бережно сохранивших ее в воспоминаниях, открывшийся вид являл собой воплощенную мечту, сказку о потерянном и вновь обретенном рае, волшебный сон, ставший явью. Они еще не знали, смогут ли здесь жить снова, приспособятся ли их организмы к забытой гравитации, троекратно превышающей привычную, к атмосфере, воде, биосфере. Но уже готовы были пожертвовать многим, чтобы это произошло.

Чуть иначе и с другим чувством смотрела на обзорный экран Пейжи Нун. Она родилась на Луне, где сила тяжести была в шесть раз слабее земной, и родная планета ее предков и всего человечества представлялась первому навигатору очень красивым, желанным, но весьма опасным миром, готовым убить ее в любую минуту при малейшем отказе техники или утрате бдительности.

Собственно, весь экипаж «Секрета» и состав экспедиции делились на таких, как Каминский и Малина, и таких, как Пейжи Нун. В той или иной степени приближения. И надежда вновь вернуться на Землю зиждилась, если можно так выразиться, на трех китах: упорных тренировках в условиях искусственно созданной земной гравитации (лунянам было гораздо труднее, чем марсианам, но они старались не отставать); надежной работе гравигенераторов, с помощью которых на «Секрете»» и земной базе при необходимости легко воссоздавалась как марсианская, так и лунная сила тяжести; наследственность и пресловутые миллионы лет эволюции, прошедшие на Земле.

«Секрет», с огнем и ревом промчавшийся по небосклону, опираясь короткими самолетными крыльями на плотную земную атмосферу, затем сбросивший скорость, зависший над поверхностью и плавно опустившийся на землю, стоял (а скорее, лежал, учитывая горизонтальное положение длинного корпуса корабля относительно поверхности) посреди широкого луга. Восемь посадочных лап уверенно держали на себе многотонную тушу корабля. Гравигенераторы создавали внутри и вокруг «Секрета» поле пониженной, по отношению к земной, гравитации с ускорением свободного падения 5 метров в секунду за секунду. Достаточно комфортно для марсиан. Гораздо сложнее, но терпимо на первых порах для лунян.

О том, что так будет, последние знали с самого начала и приняли неизбежное стоически, поскольку альтернативой мог быть лишь отказ от участия в экспедиции. К чести граждан Лунной народной республики, ни один из отобранных кандидатов-добровольцев на это не пошел.

Ясный день начала сентября склонялся к вечеру. Корабль стоял посреди неширокого поля, заросшего буйной и высокой, но уже начавшей увядать травой. Под брюхом «Секрета» и в непосредственной близости растительность была выжжена плазменным огнем посадочных двигателей в пепел, но уже двумя десятками метров дальше луг выглядел практически нетронутым, а еще через десяток метров и вовсе девственным. Он слегка понижался от запада к востоку и с восточной стороны ограничивался поблескивающей среди прибрежных ив речкой. За речкой снова начиналось открытое пространство, на котором там и сям были разбросаны небольшие рощицы и группы деревьев, чья зеленая листва уже была тронута желтыми и оранжевыми мазками набирающей силу осени. С западной стороны луг, ставший для «Секрета» посадочным полем, упирался в сплошную неровную стену леса, которая тянулась к северу и югу насколько хватало глаз.

– Красиво как, – тихо, почти шепотом промолвила Пейжи. – Надо же – лес. Настоящий. Глазами вижу, а не верю. И небо синее. И облака.

– И речка, – поддержал старпом. – Это, вероятно, Шаня? Бортач, к тебе вопрос. Прикинь по координатам.

– Докладываю, – бодро и в то же время солидно прозвучал в рубке голос Грегори Пека. – Вероятность того, что речка, протекающая к востоку от корабля, имеет название Шаня, составляет девяносто девять целых девяносто восемь сотых процента.

– Спасибо, – сказал Малина. – Ты очень любезен.

– Рад стараться, – откликнулся бортач, в последний апдейт которого программеры вложили столько таланта и умения, сколько смогли. Не забыли и толику юмора. – Напоминаю, что могу откликаться на имя Грегори.

– Молодой еще, – хмыкнул старпом. – Имя заслужить надо.

Бортач промолчал. Как показалось Малине, предусмотрительно.

– Удачно сели, – сказал капитан. – Луг достаточно обширный, чтобы построить на нем базу, и вода рядом.

– Ага, – оживился старпом. – Значит, начинаем высадку?

– Не терпится? – усмехнулся капитан.

– А чего тянуть? Мы дома. Наконец. Да и неплохо бы успеть хоть оглядеться и разметку сделать. Дело-то к вечеру.

– Можно подумать, тебе самому раствор мешать. Стройботы все сделают.

– А контроль? Я старпом или где? Случись что, ты первый спросишь. И с кого? С меня.

– Ладно, ладно, действуй. Только не забывай, что мне до темноты тоже хочется ступить своими ногами на землю.

– Это ты на инструкцию по высадке намекаешь? Так я не против. Давай ты первый ступишь, как положено капитану, потом поднимешься на борт, а следом уж мы со стройботами.

– Вот за что я тебя люблю, – сказал Камински, – так это за то, что ты добрый. Даром что русский.

– Робот-наблюдатель RL-18B, в просторечии именуемый «Летающий фингал», к запуску готов, – сухо доложил бортач. – Жду указаний.

– Запускай, – сказал Камински. – Кстати, о русских…

– Эй, – подала голос первый навигатор. – Может, хватит уже? Народ ждет.

– Это мы просто так волнение прячем, Пейжи, – успокоил китаянку капитан. – Не переживай.

– Я поняла, – сказала Пейжи Нун. Она давно откинула спинку кресла и теперь полулежала в нем в расслабленной позе. – Что же касается переживаний, то напоминаю: мы, луняне, весим сейчас почти в три раза больше обычного. Это, знаете ли, придает нашему существованию вообще и переживаниям в частности особую прелесть.

– Да, – сказал Камински. – Извини. Пошел облачаться в панцирь.

Упираясь руками в подлокотники, он поднялся с кресла и направился к выходу из рубки.

– Ни пуха, – напутствовал его Малина.

– К черту! – бросил через плечо капитан. Он хоть и не любил русских, но за свою жизнь многому от них научился.

Когда после создания вакцины человечество в лице жителей Луны и Марса приняло стратегическое решение о посылке на Землю длительной экспедиции, одной из основных целей которой должно было стать обустройство постоянной базы, остро встал вопрос экипировки, связанный с передвижением по планете-матери.

Гравигенераторы Нефедова нейтрализовали убийственную для современных людей земную силу тяжести, давая возможность адаптироваться к ней в щадящем режиме. Но они были слишком громоздки, чтобы носить их с собой. К тому же энергию жрали что твоя свинья помои – только давай. И как, спрашивается, при таких обстоятельствах выйти за пределы корабля и базы? Ждать, когда наступит полная адаптация, нарастут мышцы и укрепятся кости? Но медики утверждали, что полная адаптация может наступить лишь у тех, кто был рожден на Земле. Да и то, скорее, теоретически. Коренные же марсиане и луняне (последние в особенности) могли рассчитывать в лучшем случае на адаптацию частичную, при которой им было бы необходимо возвращаться время от времени в условия пониженной силы тяжести. То есть на базу, корабль или в любое место, оборудованное гравигом. И только новые люди, рожденные и выросшие на Земле, могли рассчитывать на полную свободу передвижения, которой обладали их предки. При этом медики признавали, что не могут дать стопроцентно верных прогнозов относительно того, как поведет себя организм марсианина и лунянина (последнего в особенности) при длительном пребывании на Земле. В самом пессимистичном варианте ему, организму, ради сохранения жизнедеятельности пришлось бы срочно возвращаться домой. В самом оптимистичном данный организм активировал бы свои хитро припрятанные до поры до времени резервы и с их помощью прекрасно зажил бы на прежней родине. Хоть и не сразу.

По уму, прежде чем посылать экспедицию, следовало провести многолетние эксперименты и исследования, но времени на это не было. Те, кто родился на Земле, моложе не становились. А у коренных жителей колоний уже росли свои дети – второе поколение людей, никогда не видевших над головой голубого неба с облаками. «Мяу» сказать не успеешь, как вырастут и они, родят своих детей… и кто тогда даст гарантию, что в человеческом геноме не возникнут необратимые изменения, которые сделают возвращение на Землю невозможным? К тому же не так давно и на Луне, и на Марсе зародилось и помаленьку начало набирать силу движение тех, кто и вовсе был против обратного переселения. Они называли себя по-английски defectors (беглецы, невозвращенцы), а по-русски «избавленцы» и мотивировали свой протест против возвращения на Землю в числе прочего и тем, что это проклятое место и ничего, кроме горя, человечество там не ждет. Но пока их было сравнительно немного, и влиять на принятие серьезных решений они не могли. Но это сегодня. А что будет завтра?

Как бы то ни было, инженерам и конструкторам поставили задачу в ударные сроки оснастить экспедицию чем-то, что способствовало бы передвижению людей по земле на своих двоих в условиях, когда и лежать-то тяжело, не то что ходить.

Почти сразу же возникла, а затем обрела воплощение в легчайшем и прочнейшем углерите старая идея экзоскелета, питаемого мощными аккумуляторами последнего поколения. Такие аккумуляторы, появившиеся совокупными стараниями марсианских и лунных инженеров около пяти лет назад, были способны при земной гравитации без подзарядки обеспечить передвижение человека в экзоскелете и с прочим снаряжением (общая масса порядка сто кг) на расстояние не менее ста двадцати километров, при средней скорости пять километров в час. Или совершение работы, соответствующей таким же энергозатратам. Сам экзоскелет не мудрствуя лукаво обозвали «Гризли-5» (по количеству модификаций, потребовавшихся для выработки окончательного инженерного решения), провели быстрые, но весьма полноценные лабораторные и полевые испытания и запустили в производство. Члены экспедиции оценили девайс по достоинству и немедленно переименовали его в «Мишку», несмотря на явное недовольство со стороны капитана Майкла Камински, который хорошо знал не только своих подчиненных, но и русский язык.

Впрочем, пока шутить на тему «Мишки в Мишке» никто не решался. Уж больно ответственный был момент: облаченный в экзоскелет «Гризли-5» капитан ММК «Секрет» Майкл Камински стоял возле шлюзовой камеры в сопровождении единственного и неповторимого боевого робота RFS-014 (robot fighting support) по кличке Рафусаил и вот-вот должен был ступить на родную землю.

– Открыть шлюз! – отдал голосовую команду Майкл.

С легким шипением разошлись створки. Капитан с Рафусаилом бок о бок зашли в шлюз. Через секунду, подчиняясь второй команде, открылся выход наружу. Оставалось спуститься по узкому пандусу и, наконец, сделать шаг по земле, но он не торопился. Капитан Майкл Камински был опытным астронавтом, не раз попадавшим в опасные передряги, и он слишком хорошо знал, как часто близость цели вливала в человека ровно то количество глупой и пьянящей беспечности, которого вполне хватало для того, чтобы хорошее дело закончилось плохо.

– Вперед, – сказал он Рафусаилу. – Осмотреться и доложить обстановку.

Рафусаил (более всего он напоминал закованного в броню сурового гнома из фэнтезийных книжек, только без бороды и с пулеметом на плече вместо боевого топора) шагнул на порог, осмотрелся, не торопясь спустился на землю, снова осмотрелся (голова робота свободно вращалась на триста шестьдесят градусов) и доложил:

– Опасности нет.

Через минуту Камински стоял по пояс в траве за пределами круга, выжженного посадочными двигателями «Секрета», щурился на заходящее солнце, дышал и не мог надышаться. Тридцати лет, проведенных на Марсе и в космосе, вечно за прочными и надежными стенами и оболочками, отгораживающими хрупкое человеческое тело от убийственной атмосферы, температур, давления, радиации, как не бывало. Он снова стоял на земле и дышал. Свободно, полной грудью, как и положено человеку. Ветер, несущий чуть горьковатый запах близящейся осени, казалось, имел и вкус. Майкл непроизвольно облизнулся. Хотелось смеяться от радости, но он позволил себе только широкую улыбку. «А ведь это Россия, – пришла неожиданная мысль. – Красиво здесь, оказывается».

Под ногами зашуршало. Сердце мгновенно ушло в пятки, рука непроизвольно метнулась к кобуре со старым добрым «глок-17». Бдящий слева и чуть сзади Рафусаил, чуть присев, вскинул к углеритовому плечу пулемет и рявкнул металлическим голосом:

– Вижу цель!

Трава впереди шевельнулась, и в ноги Камински практически уткнулась острая мордочка существа, название которого капитан «Секрета» вспомнил не сразу. Но все-таки вспомнил.

«Ёж! Пресвятая Дева, это же ежик!»

– Отставить, – приказал он заметно просевшим голосом. – Рафусаил, опусти оружие. Это животное неопасно.

– Какое животное? – немедленно осведомился по радио Малина.

– Ёж. Прямо передо мной, в траве.

– Сдуреть. Живой?

Камински буквально чувствовал, как люди на борту «Секрета» задержали дыхание, слушая их диалог.

– Живее некуда. Такое впечатление, что он совершенно меня не боится. Ноги мои обнюхивает. Погоди-ка…

Камински вспомнил, что кроме оружия у него есть кое-что еще. А именно – фотоаппарат, висящий на груди. Он взял его в руки, навел объектив на бесстрашное животное, поймал кадр и нажал спуск. Вжикнул затвор, коротко полыхнула автовспышка. Ежик фыркнул, отпрянул назад и шустро скрылся в траве.

– Убежал, – сообщил капитан и гордо добавил: – Но я успел его сфотографировать.

– Поздравляю, – сказал Малина. – Как вообще самочувствие?

– Нормально. Но, прямо скажем, появление ежика было… э-э… неожиданностью.

– Понимаю. Так что, мы выходим? Стройботы уже аж подпрыгивают от нетерпения. Боюсь, палубу проломят.

– Погоди, дай еще минутку постоять, о’кей?

– Да хоть десять. Слушай, Майк, поверь старому профи. Этот пункт инструкции насчет того, что один из старших офицеров всегда должен оставаться в лавке при высадке на поверхность, писали бюрократы и перестраховщики. И ты это прекрасно знаешь. Давай мы выйдем? Рафусаил нас по-любому прикроет. А? Ну что мы как маленькие, ей-богу, здесь же, кроме нас, нет никого. Разве что русские медведи расплодились, но, думаю, они не рискнут близко подойти. Опять же, если что, «летающий фингал» заметит.

– Все-все, возвращаюсь, – вздохнул капитан. – Уговорил.

Он развернулся и успел сделать несколько шагов к кораблю, когда посерьезневший голос старпома в наушниках произнес:

– Внимание, кэп. «Фингал» заметил движущееся транспортное средство.

Камински остановился:

– Где?

– В четырех километрах к юго-востоку отсюда. Там шоссейная дорога проходит, связывает город Эйнштейн с областным центром, то есть с Калугой.

– Что за транспортное средство? Куда движется?

– Автомобиль. Марка неизвестна. Похож на внедорожник. Движется от города. То есть почти в нашу сторону. Ориентировочно через пять минут будет у нас на траверзе, в двух кэмэ, сразу вон за той березовой рощей, что за речкой, видишь?

Камински повернулся, вгляделся в заречный простор, купающийся в лучах заходящего солнца. Такой не похожий на Марс. Такой родной. И одновременно такой чужой. Нет, не чужой. Незнакомый, полузабытый, непривычный и от этого кажущийся почти нереальным в своей живой красоте. Слишком много воздуха, запаха, света и цвета. Так не бывает. Теперь бывает…

– Майкл? – голос Малины вывел его из легкой задумчивости.

– Да. Вижу.

– Наши действия?

– Секунду. Он маленький, мы большие, так? И он один.

– Он – это кто?

– Человек за рулем. Даже если и не один… По нашим сведениям, на Земле, кроме нас, людей нет. Теперь, оказывается, есть. Это серьезно меняет планы. Значит, в любом случае надо знакомиться, так как рано или поздно мы с ними столкнемся. Лучше рано. Давай сигнальную ракету.

– Есть. Только это…

– Что?

– Ракетница у тебя на поясе. Ты же снаружи, не я.

Камински открыл было рот, чтобы ответить, но не нашел слов. Поэтому просто снял с пояса ракетницу, поднял над головой и нажал на спуск. С шипением сигнальная ракета ушла вверх, и через несколько секунд в уже начавшем темнеть глубоком синем небе зажглась яркая зеленая звезда.

7

Гром среди ясного неба раздался на выезде из города. Но сначала непонятный шум уловил мой чуткий попутчик.

– Слышишь? – беззвучно осведомился он в моей голове.

– Что?

– Там. – Умирай Быстро показал черным блестящим носом куда-то вперед и вверх. – В небе.

Я пригнулся за рулем и посмотрел в указанном направлении, насколько позволял угол обзора. Синее небо, белые облака, несколько птиц.

– Ничего не вижу. И не слышу.

– У тебя плохой слух. – Арг-кхин приподнял левое ухо и тревожно закрутил лобастой башкой. – Это странно. И теперь не слышишь?

Я машинально прижался к обочине, остановился и выключил двигатель. Прислушался. А ведь прав мой четвероногий друг, что-то ворочается в небе. То ли гроза, то ли…

– Это не гроза. Гроза есть, но совсем далеко.

И впрямь не гроза. Уж больно равномерно гремит. Словно по невидимой дорожке в небе катится гигантский шар для боулинга. Ага, и кегли – это мы.

Чувствуя себя не слишком уютно, я вышел из машины и уставился в небо, ощущая у левой ноги теплый бок Умирай Быстро, который тут же выскочил вслед за мной. Черт, забыл, надо бы впредь дверцу с его стороны открывать. А то как-то по-хамски выходит. Мол, если ты похож на собаку, то и отношение к тебе как к собаке. То бишь, сиди, знай свое место и жди, когда хозяин позовет. Или я усложняю?

– Да мне до хвоста, с какой стороны ты мне дверцу откроешь, – явственно прозвучал голос Умирай Быстро. – Главное, чтобы открыл.

Шум нарастал.

Вот оно!

Яркая белая точка возникла севернее, на угловой высоте градусов шестьдесят и двинулась со снижением в нашу сторону.

На то, чтобы нырнуть в салон и вооружиться родимым восьмикратным, мне потребовалось несколько секунд.

Вскинул бинокль к глазам, поймал объект в окуляры, навел резкость.

Опаньки. А ведь это не самолет, мальчики и девочки. Не бывает таких самолетов. Или здесь бывают? Ну да, а как же. Людей нет, а самолеты есть. Размером с океанский лайнер, с тремя фюзеляжами, соединенными общим крылом и еще какими-то фермами, с двумя хвостами, с изрыгающими огонь двигателями, вынесенными в стороны и вверх на мощных изящных кронштейнах, и еще кучей всякой технологической и конструктивной фигни, которую я просто-напросто не смог идентифицировать. Зато смог прочитать надпись в носовой части одного из фюзеляжей, синим по серебристому: Secret. И два непонятных знака сразу за названием – алая окружность в ослепительно-белом прямоугольнике с отходящей вправо и вверх стрелой и следом обращенный рогами вправо белый полумесяц на таком же прямоугольном, только темно-синем фоне.

Ничего не понимаю. Что это такое вообще? «Секрет». Хм. Какое-то знакомое название… Нет, так быстро не вспомнить. И знаки эти. На флаги похожи. Полумесяц… Мусульмане? Турки? Нет, у тех вроде полумесяц со звездой. Да и название по-английски. Плюс второй знак, окружность со стрелой. Где-то я его тоже видел, зараза. Эх, Гугла с Яндексом нет под рукой, и сразу плохо жить. А ведь говорили мама и папа: «Учись, Данечка, хорошо в школе, впитывай знания, запоминай, в жизни пригодится». Не внял.

С ревом и грохотом двигателей и разрываемой на молекулы атмосферой непонятный летательный аппарат шел на снижение.

– Ну и сундук, массаракш! – невольно вырвалось у меня.

– Что такое массаракш?

Я оторвался от бинокля, посмотрел на арг-кхина. Умирай Быстро, склонив голову набок, неотрывно следил за небом.

– Что-то вроде ругательства, не обращай внимания. Видел раньше что-нибудь подобное? – спросил я.

– Нет.

– Если он сядет, а он, судя по всему, скоро сядет, надо бы посмотреть поближе. Как думаешь?

– Обязательно. Он летит в ту же сторону, куда нужно и нам.

– Тень Луны и остальные арг-кхины это видят?

– Нужно быть мертвым, чтобы не увидеть.

– Тогда поехали. Встретимся, где договаривались, и обсудим, что делать.

– Поехали, – согласился он и первым запрыгнул в машину.

Я бросил еще один взгляд туда, где, судя по глиссаде, должен был приземлиться неожиданный небесный гость, и полез за руль. К слову, о приземлении. Чтобы сесть, такой дуре нужна по идее нехилая посадочная полоса не в один километр длиной. Есть там такая? Спросил об этом Умирай Быстро и получил отрицательный ответ. Ничего даже близко подобного, по его словам, в округе не наблюдалось. Был заброшенный городской аэродром. Но, во-первых, совсем в другой стороне, а во-вторых, его посадочные полосы совершенно не подходили – узкие, короткие и частично уже разрушенные. Очень интересно. Как же он собирается садиться? В чистом поле, подобно винтовым самолетам периода Первой и Второй мировых войн? Я хоть и не летун, но прекрасно понимаю, что дело это невозможное. При такой массе и скорости разобьется, к чертовой матери. Разве что эта штуковина обладает какой-нибудь уникальной системой вертикального взлета и посадки. Ладно, скоро увидим. Если разобьется, трудно будет не заметить.

Мы выехали из города, а затем свернули все на то же шоссе, идущее вдоль речки. Мой четвероногий спутник, сидя на кресле справа от меня, помалкивал. В том смысле, что я не слышал в голове его голос. Сидел себе ровно на своей собачьей попе и глядел через ветровое стекло на старую, покрытую трещинами и выбоинами, заросшую травой и кустами шоссейную дорогу. Ни дать ни взять – чистый ротвейлер. Ан нет, оказывается, арг-кхин. Новое разумное существо планеты Земля.

А если я все-таки брежу? Ну не может же такого быть, правда. С чего бы? Ехал себе спокойно, ехал и вдруг – на тебе – ни с того ни с сего въехал в другой мир. Через облако тумана. Это что, порталы в параллельные миры так выглядят? Я думал, должно быть нечто вроде эдакой радужной пленки-мембраны или, скажем, малюсенькой «черной дыры» диаметром в несколько метров. Как в кино. А тут обычный туман. Ладно, пусть не совсем обычный. Но откуда и почему этот портал взялся? Лично мне так повезло или случился какой-нибудь вселенский катаклизм, в результате которого подобные переходы стали возможны? И, главное, как вернуться обратно? Первое, что приходит в голову, – запастись едой и водой и стать лагерем на том холме, с которого я в туман съехал. Сидеть там и ждать, когда туман появится вновь. Исходя из только что пришедшего на ум предположения, что данный холм расположен в некоем особом месте универсума, где вероятность возникновения перехода между мирами особенно велика.

И, как только это случится, быстро заводить двигатель и нырять.

В надежде, что вынырнешь дома. Авось.

А если нет? Если эти «туманные врата» ведут в какое-нибудь следующее измерение и так до бесконечности?

Я без малейшего восторга представил себе, как блуждаю в десятках или даже сотнях параллельных миров. Некоторые ведь могут быть настолько похожи на родной, что и не отличить. И что тогда? Искать в нем второго себя? Есть в мире, в стране под названием Россия Данила Игоревич Воронин, русский, двадцать девять лет, холост, рост сто восемьдесят два, вес семьдесят девять, волосы светло-русые, глаза серые? Есть. Понял, извините, ухожу. А у вас? Тоже есть? Ладно, спасибо. Будем искать, как говорил Семен Горбунков в бессмертном кинофильме.

Мрачноватая перспектива.

Возможно, я преувеличиваю. И даже почти наверняка преувеличиваю. Скорее всего, нет никакого спонтанно возникающего перехода между сотнями параллельных миров. Как-то уж совсем это нереально. Поэтому лучше будем верить, что «туманные врата» возникают и существуют только между двумя мирами: моим родным и вот этим, в котором я в данную минуту нахожусь. Аминь.

Вроде более-менее разобрались. Хотя бы на уровне самоанализа, чтобы не психовать зря. Теперь что касается этого во всех смыслах гребаного вируса…

– Ты не болен, – мысль-фраза арг-кхина звучала почти как настоящий голос, но я, кажется, уже научился их различать.

Умирай Быстро повернул ко мне лобастую голову, смачно облизнулся, подбирая слюни, и снова уставился на дорогу.

– Скоро поворот направо.

– Откуда ты знаешь? – произнес я вслух.

– Про болезнь или поворот?

– Про болезнь.

– Я же арг-кхин. Мы просто знаем, чувствуем сразу, кто болен, а кто здоров. Ты здоров. Пока.

– Что значит пока?!

– Глупо спрашивать о том, что ты знаешь и сам. Пока – это в данный момент.

– Извини, мы, люди, не всегда говорим и ведем себя мудро. Вероятно, в отличие от вас, арг-кхинов. – Я не стал скрывать иронии в голосе. Интересно, почувствует или нет?

– Заметно, – прозвучало в моей голове.

«Так, а это было сказано с иронией или нет?» – подумал я и, не выдержав, рассмеялся. Покосился на Умирай Быстро. Чтоб меня дождь намочил, если арг-кхин тоже не скалил белоснежные клыки в беззвучном смехе!

И все-таки об этом чертовом вирусе…

Но договорить мы не успели.

– Смотри направо, – сказал Умирай Быстро.

Я посмотрел и тут же сбросил и без того невеликую скорость, а затем и вовсе остановился.

Речка широкой петлей давно ушла от дороги вправо и скрылась за довольно обширной березовой рощей, растущей метрах в семидесяти от шоссе. Белоснежные стволы берез перекрывали дальнейший обзор, но до неба дотянуться не могли. И там, в вечереющем закатном небе, высоко над кронами деревьев расцветала, разбрызгивая ярко-зеленый свет, сигнальная ракета. Мне ли сигнальных ракет не знать.

– Давай-ка выйдем, – предложил я.

Открыл дверь со стороны своего разумного четвероногого попутчика, потом вышел сам, не спуская глаз с зеленой ракеты. Та, зависнув в высшей точке подъема, пошла вниз и вскоре погасла. Тут же, вслед за ней, в небо взвилась вторая. Тоже зеленая. Хм. Если это не сигнал с целью привлечения внимания, то я готов остаться сегодня без ужина, которым меня обещали накормить арг-кхины.

– Значит, все-таки они сели, – сказал я. – Больше некому. Наверное. Или есть?

– До того, как встретили тебя, мы думали, что людей на Земле нет, – сказал Умирай Быстро.

Я хотел уточнить насчет колоний на Луне и Марсе, но передумал. Возможно, арг-кхинам неизвестно устройство Вселенной вообще и Солнечной системы в частности, и они ничего не знают о космических полетах… Опа. Ну я и тормоз. Красный круг со стрелой, направленной вверх и вправо. Это же знак Марса! А полумесяц – это Луна! О чем я, спрашивается, думал, на поверхности ведь лежит! Получается, это космический корабль? Оттуда, из выживших колоний? О’кей, примем за версию.

– Что там, за рощей?

– Поле. Речка. Луг. Лес.

– Проехать туда как-то можно?

– В рощу можно. Нам в рощу и нужно. Мы туда ехали.

– В этой роще ваше укрывище? – сам не знаю, откуда у меня выскочило это слово. Укрывище, надо же. Почему не убежище? Или… как его… логовище? С кем поведешься, с тем и наберешься новых словечек. Причем не от них, а от себя.

– Да. Там дальше по дороге поворот направо. Нам туда. Я тебе говорил.

– Там тоже дорога?

Во взгляде Умирай Быстро, который он на меня бросил, читалось терпение пополам с явным сомнением в моих умственных способностях.

– Люди всегда строят дороги к тем местам, где живут.

– Как это? Ты же сказал, что там живете вы, арг-кхины.

– Люди жили раньше. Теперь мы. Поехали, сам все увидишь.

Это оказалась воинская часть. Заброшенная, понятно. Как положено, к ней действительно вела от шоссе отдельная асфальтированная (здесь, как, впрочем, всюду вполне уместно прилагательное «некогда») дорога. Сама же часть располагалась в глубине березовой рощи, за которой, по утверждению Умирай Быстро, должно быть поле, потом речка, луг и лес. И где-то там же должны находиться люди, чьи зеленые сигнальные ракеты мы только что наблюдали. Возможно, те самые, что умудрились посадить там свой летательный аппарат.

Мы проехали сквозь распахнутые настежь ворота с пятиконечными звездами, затем дальше, оставляя по левую руку буйно заросшее травой футбольное поле (ближние к нам ворота упали, дальние еще держались, хотя и сильно покосились), кирпичные трехэтажные казармы и штаб с провалившейся шиферной крышей, а справа – парк техники со вросшими в землю колесами, снятыми пулеметами и покрытым ржавчиной пополам с лохмотьями краски БТР-80 у входа. Эх. Вот так служили ребята, служили, защищали свою великую Родину – Союз Советских Социалистических Республик, готовы были даже умереть за нее. Но тут пришел враг, откуда не ждали. Враг, которому до потухшей лампочки любая грозная военная техника, все на свете пушки, пулеметы, тактические и баллистические ракеты и даже высокий боевой дух и отменная выучка. И все. Аллес.

Потрескавшийся выщербленный асфальт вывел нас на задворки части, к складам. Здесь тоже имелись раскрытые ворота, за которыми асфальт заканчивался и густо росли березы. Однако проехать между ними было можно. Особенно там, где, судя по всему, раньше шла грунтовка. Помнится, в моей части такая же грунтовка вела на полигон и стрельбище. Не вижу, почему здесь должно быть иначе. Правда, эта заросла молодыми березами гораздо сильнее, чем та, по которой я попал в город Эйнштейн.

«Потому что здесь роща, а там открытое место, – сказал я себе. – Семена за тридцать лет дали обильные всходы. А вообще интересно, сколько времени нужно природе, чтобы поглотить без остатка любые следы даже самой развитой цивилизации? Сколько лет и зим должно пройти, чтобы с лица земли полностью исчезли под лесами и песками такие города, как Москва, Нью-Йорк или Каир? Растворились и слились с окружающим естественным ландшафтом автострады и железные дороги? Попадали в воду мосты? Разрушились до основания промзоны, склады, аэропорты и космодромы со всеми их взлетно-посадочными полосами и стартовыми площадками, военные базы и вот такие воинские части? Что-то, кажется, читал на данную тему, но цифр не помню. В любом случае не так много. Пара-тройка сотен лет. Ну, пятьсот. Хотя те же, к примеру, египетские пирамиды наверняка продержатся дольше. Ветераны сопротивления времени, чего там».

– Здесь выйдем, – сообщил Умирай Быстро. Кажется, я уже настолько привык к телепатическому общению, что скоро перестану отличать его от вербального.

– Как скажешь.

Я остановил машину, выключил двигатель, и мы вышли наружу. Тут же впереди, из-за стволов берез, вынырнул Тень Луны. Да, видать, и впрямь путь напрямик сильно короче нашего оказался, хотя, конечно, и ехал я медленно.

– Они за рекой, – сказал вожак.

– Это люди? – спросил я. Не такой уж и дурацкий вопрос, если подумать.

– Посмотри сам. Только скрытно.

– Понимаю, не дурак.

– Это хорошо.

По-моему, они все надо мной издеваются.

Я прихватил из машины бинокль и пошел за Тенью Луны. Умирай Быстро скользил рядом. Вот и опушка рощи. Дальше поле, поросшее травой и редкими кустами, за ним – речка, за речкой – луг. За лугом – лес стеной. А на лугу… А на лугу – тот самый трехфюзеляжный летательный аппарат, который мы наблюдали в воздухе. Видно не очень хорошо – закатное солнце зависло над самыми верхушками дальнего леса и бьет в глаза не хуже прожектора ПВО времен Второй мировой. Но все равно, даже без бинокля понятно, что дура с неба опустилась на луг серьезная. Высотой с пятиэтажный дом, длиной в два дома. Или даже в два с половиной. И никакой посадочной полосы. Вокруг аппарата – черная проплешина выжженной травы, значит, и впрямь вертикально садилась, на реактивной тяге. К тому же стоит не на шасси, а на чем-то вроде посадочных опор… Это что же, и впрямь космический корабль?!

Я присел на опушке, прячась за стволами берез, глянул в бинокль. Объект прыгнул к глазам, сокращая расстояние в восемь раз. Теперь отлично можно было рассмотреть и матово-серебристую, словно чешуйчатую, обшивку, и название на носу ближнего ко мне фюзеляжа SECRET, и мощные посадочные опоры, и пандус, ведущий к земле от овального проема в корпусе. Ага, а вот и человек! Стоит на самой границе выжженного круга и явно смотрит в мою сторону. В опущенной правой руке то ли оружие, то ли ракетница. На вид – за тридцать. Волосы темно-русые, густые, глаза, кажется, синие. Хотя точно не разглядеть. Гладко выбрит. Одет в плотный зеленовато-серый комбинезон, поверх которого чернеет штангами сочленений, цилиндрами амортизаторов и защитными плоскостями какая-то хитрая снаряга. Больше всего напоминающая армейский экзоскелет, собранный по эскизам и чертежам продвинутой дизайнерско-инженерной студии, подвизающейся на ниве создания реквизита для фантастических кинобоевиков. А вот и еще одно изделие предполагаемой студии – самый натуральный боевой робот с пулеметом в манипуляторах! То, что робот, видно сразу, хотя бы потому, что у людей не бывает таких маленьких голов в форме куба со стесанными гранями. И рук с двумя локтевыми суставами. Боевой же из-за пулемета. Потому что это явно пулемет. Что я, пулемета не видел?

Итак, подытожим.

Передо мной – летательный аппарат, который с более чем пятидесятипроцентной вероятностью можно идентифицировать как самый настоящий космический корабль. Возможно, типа шаттл. Но возможно, и нет, я не спец, даром что космическую фантастику люблю и в литературном и в кинематографическом виде. Скорее всего, передо мной машина колонистов с Луны и Марса, что частично подтверждают соответствующие знаки на борту и экзоскелет вышедшего космонавта. Не помню точно, насколько меньше сила тяжести на Луне и Марсе по сравнению с земной, но меньше гораздо. Привыкнешь, потом трудно привыкать обратно. Так что невольно экзоскелет напялить придется. Но торопиться с выводами не будем. Название корабля – SECRET, что по-русски означает ровно то же, что и по-английски – секрет. Секрет. Шхуна «Секрет»! Ха. Ну конечно – Александр Грин, «Алые паруса»! Что же получается? Те, кто построил это летающее чудо-юдо, читал Грина? Ага, на Марсе и Луне. И в переводе на английский. Охренеть.

Тем временем солнце больше чем наполовину скрылось за кромкой леса.

– Через речку есть брод, – как бы между прочим сообщил Тень Луны.

– Далеко? – спросил я.

– Почти напротив нас.

Словно в ответ на наш обмен репликами, мужик с «Секрета» запустил в темнеющее вечернее небо третью ракету.

Я бросил к глазам бинокль. Так и есть. Этот чудик в экзоскелете теперь поднял левую руку и машет ею. То ли обозначает свое присутствие, то ли приветствует. И кого? Кроме нас с арг-кхинами, здесь никого нет. По-моему, все яснее некуда. Мол, выходите, я знаю, что вы там, познакомимся. Если мы их заметили еще на подлете, то и они вполне могли заметить нас… Тем более что мы и не скрывались. Так рискнуть или нет?

– Я бы рискнул, – сказал Умирай Быстро. – Но решать тебе. Это твои собратья.

Собратья? Хм. Но фактически он прав. Эх, ладно, где наша не пропадала. Рискну.

Я опустил бинокль, выпрямился и пошел на закат. Шаг, второй, третий. Вот и опушка рощи. Дальше – открытое пространство. Вышел из-за берез, поднял вверх руку и помахал. Снова посмотрел в бинокль. Мужик в экзоскелете спрятал ракетницу и теперь махал уже двумя руками, чуть не подпрыгивая на месте. Будем считать, что визуальный контакт установлен. Пора сближаться.

8

– Вот он, – сообщил Малина. – Выходит. Мы его хорошо видим.

– Да, я тоже, – сказал капитан. – Но плохо. Ты не знаешь, почему в стандартную экипировку «Гризли» входит аптечка, НЗ, пистолет, ракетница и даже плазменная зажигалка, но нет бинокля?

– Капитан судна и без бинокля? – хмыкнул старпом. – Ладно, бывает, ты не на мостике. Это мужчина, лет тридцать, мы его хорошо видим. У него бинокль как раз есть, он наверняка видит нас и тебя. Помаши ему руками, пусть поймет, что мы его ждем и у нас добрые намерения.

– Поучи отца жесткой эротике, поучи, – по-русски буркнул Камински, но ракетницу спрятал и руками крест-накрест помахал.

– Он заметил! – радостно сообщил Малина. – Так… думает. Хм, создается впечатление, что он с кем-то разговаривает, вроде как советуется. Только не пойму с кем… Ого!

– Что?

– Собака. Нет, две собаки. Довольно большие. Вышли из рощи и сели рядом.

– Да принесите мне уже кто-нибудь бинокль! – рявкнул капитан. – И выходите из корабля! Мне что, одному гостя встречать?

– Кому выходить-то? – не понял старпом. – Ага, направился к нам. И обе собаки с ним!

– Сам реши, не маленький. И какой-нибудь стол со стульями надо организовать, что ли. Не тащить же его сразу на борт, испугается еще.

– Зачем тащить? Пригласить. Вежливо.

– Слава! Я выразился иносказательно!

– Тогда костер, – решительно предложил Малина. – Нет ничего лучше для знакомства и налаживания отношений. Ибо что может быть естественнее, чем встреча у костра двух путников?

– Интересно, откуда тебе это знать? – не без язвительности осведомился капитан. – Разжигал тайком костры на Большом Сырте[4] и курил там трубку мира с аборигенами?

– Черт его знает. – Камински прямо увидел, как старпом чешет в затылке. – Я и впрямь ни разу в жизни не разводил костер. Даже на Большом Сырте. Память предков, наверное.

Когда через четверть часа незнакомец в сопровождении двух крупных собак подошел к речке, на лугу, кипела бурная деятельность. Гостеприимно полыхал костер. Камински лично, как читал в книжках, сложил шалашиком доставленный из леса роботом хворост, щелкнул плазменной зажигалкой и потом зачарованно глядел, как желто-оранжевый огонек, зацепившись за тоненькие веточки, перебирается на те, что побольше, разгорается, набирает уверенность и силу. Вот уже пламя костра взвилось до колена, обдало жаром и дымом, весело заплясало в сгущающихся сумерках свой вечный и всегда новый танец. Капитану Майклу Камински было известно рассуждение о том, что человек бесконечно может смотреть на три вещи: огонь костра, текущую воду и на то, как работает кто-то другой. С последней частью он был согласен, а вот справедливость двух первых ему еще предстояло проверить. Хотя нет, теперь только второй.

Майкл отвел глаза от огня и посмотрел в сторону реки. Незнакомец как раз подошел к противоположному, пологому берегу и остановился, словно в нерешительности. Между ними оставалось около ста с лишним метров, включая реку. Постояв несколько секунд, человек принялся раздеваться – снимать штаны.

– Он что, плыть собрался? – изумленно выдохнула за плечом Николь Герсамия. – Голым, через реку?!

– Другого способа перебраться на наш берег я не вижу, – сказал капитан.

– Вы так говорите, словно сами сделали бы то же самое.

– Естественно, сделал бы. Но ты все-таки не забывай, что он местный. Абориген. Что для нас кажется чуть ли не подвигом, для него в порядке вещей.

Я вышел на берег реки, остановился. Неширокая речушка, это верно. Но одно дело переезжать через нее по мосту на машине и совсем другое перебираться вот так, в чем есть.

– Ты говорил что-то про брод, – обратился я мысленно к Тени Луны.

– Он здесь.

Я присмотрелся к бегущей воде, но дна не разглядел – уже темнело, да и сама вода не отличалась прозрачностью. Равнинные речки в этом сильно проигрывают горным.

– Какая глубина?

– Тебе по пояс. Примерно.

– А вы?

– Мы умеем плавать, – мне показалось, что Тень Луны усмехнулся про себя.

По пояс так по пояс.

На другом берегу горел костер, возле которого в густеющих сумерках я различал силуэты людей. Один, два, три, четыре… ага, вон еще один. Пятеро. Даже без бинокля было видно, что все до одного облачены в экзоскелеты. Кстати, они могут предназначаться не только для передвижения в условиях повышенной гравитации, но и для переноски тяжестей. Например, оружия. Может, назад повернуть, пока не поздно? Кто знает, какой меня там ждет прием? Что-то никто пока не встречает. А могли бы, между прочим, и плавсредство предоставить. В знак доброй воли, так сказать. Никогда не поверю, что у них не найдется на чем речку переплыть…

Почему-то немедленно вспомнилось, как несколько лет назад мы с моим старым (и старшим) товарищем Сашкой Ромовским преодолевали речку Ахтубу. Сашка сманил меня на эту реку, пообещав фантастическую раковую ловлю. Он когда-то служил офицером-ракетчиком в Капустином Яре и захотел навестить знакомые места. А у меня как раз выдалось несколько свободных дней, и я не нашел причин отказаться. Почему бы и нет? Ахтуба так Ахтуба. Да и раки, живые, откормленные, собственноручно пойманные – весомый аргумент. Машины ни у меня, ни у Сашки тогда не было, и мы добирались до Волгограда самолетом, потом ехали автобусом и последние километров пять, свернув с шоссе, преодолели по пыльной грунтовке на своих двоих. И вот подходим мы к левому берегу, а нам нужен правый. В тот день я на практике понял, что детская надувная ванна-бассейн, захваченная нами, действительно является отличным плавсредством для переброски на другой берег туристического снаряжения. То бишь рюкзаков. Надо заметить, что ширина Ахтубы в том месте не меньше восьмидесяти метров и течение достаточно быстрое. Но переплыли успешно. Даже не замерзли, лето все-таки. Разбили палатку, наловили раков, сварили на костре, сделали по глотку пива.

– Ну, доставай, – потирая руки, сказал Сашка.

– Водку?

– Ее, родимую. Жахнем за хороший улов и чудесный отдых в волшебных местах!

– Жахнем! – бодро согласился я и полез в рюкзак.

Водки там не оказалось. Не было ее и в рюкзаке Сашки…

После короткого расследования выяснилось, что мы оба были уверены, что купленные заранее две бутылки сорокоградусной общим объемом полтора литра уложил в рюкзак другой. Хе-хе. А до ближайшего села – шесть километров. Но сначала, как вы понимаете, нужно преодолеть реку. Снова.

Я потом подсчитал, что всего за три дня этого незабываемого отдыха переплывал Ахтубу восемь раз. Полезная штука – надувная детская ванная-бассейн.

Тень Луны не соврал, вода едва доставала мне до пояса даже на середине реки. И дно оказалось достаточно удобным для перехода вброд – мало ила, много песка. Две минуты, и я ступил мокрыми босыми ногами на левый, пологий берег, где уже отряхивались в облаках брызг Тень Луны и Умирай Быстро. Оделся, обулся, демонстративно (пусть видят) проверил пистолет, привычно сунул его сзади за ремень и направился к костру. Очень надеясь, что со стороны моя походка выглядит достаточно непринужденной.

Майкл Камински сидел на самом настоящем обломке древесного ствола (десять минут назад его притащили из леса два стройбота и оставили возле костра в качестве топливного запаса) и смотрел, как со стороны реки к ним приближается человек и две собаки. Для капитана не являлось секретом то, как звали его за спиной подчиненные. Они, кстати, особо и не скрывали. К чему? Кличку Твердый Майк трудно назвать обидной. Если разобраться, это и вовсе комплимент. И вот теперь Твердый Майк вынужден был признаться самому себе, что волнуется, словно мальчишка, впервые в жизни получивший от отца ключи от краулера и разрешение самостоятельно смотаться за кубометром льда на ближайшую ледовую шахту.

Причин для волнения имелось более чем достаточно. Начать с того, что капитан и предположить не мог, как сильно на него подействует возвращение на Землю. Ему было пять лет, когда его родители, соблазнившись прекрасно оплачиваемой интересной работой и программой колонизации Марса в целом, покинули родную планету, взяв с собой сына. Всего пять. Но, оказывается, сейчас, в свои тридцать шесть, он ничего не забыл. Подобно большинству марсиан, он честно думал, что его новая родина – Марс. И не потому, что так было легче. Уговаривали себя полюбить Красную планету лишь те, кто попал на нее уже взрослым человеком – такие, как родители Майка. Дети же совершенно естественно приняли свой новый дом и полюбили его. Начиная от куполов Маршен Тауна с его кондиционированным, тщательно смешанным в необходимой газовой пропорции и в меру ионизированным воздухом и заканчивая скучными темно-серыми песками Большого Сырта и невероятными семикилометровыми обрывистыми склонами Олимпа. С детьми так всегда бывает, они быстрее взрослых приспосабливаются к переменам. Что совершенно естественно, учитывая гибкость детской психики и открытость всему новому. Но, став взрослыми, они, как выяснилось, и не забывают. В чем капитан «Секрета» убедился на собственном опыте, переживая сейчас ошеломительный шквал эмоций от встречи с Землей. С этим бескрайним, полным вкусного дармового воздуха простором. С этими лесом, лугом и речкой. С этим горящим прямо под открытым небом и дарящим тепло и свет костром! И, наконец, усиливала волнение предстоящая встреча с самым настоящим землянином, аборигеном. Вон он, шагает как ни в чем не бывало к костру вместе с двумя своими собаками. Кто он? Как сумел выжить там, где не выжил никто? Где остальные, если они вообще есть? Вопросов было очень много, и они не давали покоя.

– Он уже близко, – зачем-то сообщил старпом. Видимо, тоже волновался.

– Вижу, – сказал капитан и поднялся с бревна. Слева от него встала Николь Герсамия, выразившая, как врач и биолог, обоснованное желание встретить незнакомца в первых рядах, а справа – второй навигатор Джереми Лонгфилд.

Незнакомец подошел ближе и остановился так, чтобы костер располагался между ним и остальными. Ночь еще не наступила, и в густеющих сумерках можно было рассмотреть, что он довольно молод. «Пожалуй, и тридцати нет, – подумал Майкл. Рядом с пришельцем, по бокам, сели две крупные собаки.

– Добрый вечер, – произнес он по-русски. – Или лучше Good evening?

– Здравствуйте, – кашлянув, сказал Камински. – Говорите, как вам удобно. Мы в равной степени владеем и русским, и английским.

– И не только, – ослепительно улыбнулась Николь и добавила: – Bonsoir!

– О, французский! – блеснула улыбка в ответ. – Язык любви. Жаль, совсем не говорю и почти не понимаю.

– Вы уверены? – улыбнулась Николь.

«Ого, – подумал Камински, – наша Николь, кажется, берет быка за рога».

– Меня зовут Майкл Камински, – представился он. – Гражданин Марса и капитан многофункционального межпланетного корабля «Секрет», который вы видите за моей спиной. Рядом со мной Николь Герсамия, гражданка Луны, биолог и врач, и второй навигатор Джереми Логфилд, гражданин Марса. Кто вы?

– Данила Воронин, – слегка поклонился незнакомец. – Гражданин России. Э… курьер, если вас интересует моя профессия. А это, – он повел руками, указывая на собак, – мои друзья. Тень Луны и Умирай Быстро. Они арг-кхины, и мы будем очень признательны, если вы не станете путать их с собаками.

– Мы?

– Естественно. Я и они. Вместе это означает «мы».

Майкл не понял, что именно хотел сказать этот русский по имени Данила, но решил пока не уточнять. Были более важные вопросы.

– Может быть, мы присядем? – мило прощебетала Николь. – В ногах правды нет, как говорят у нас.

– У нас? – переспросил капитан.

– Ну да, – как ни в чем не бывало подтвердила биолог. – У нас, русских. Вы же русский, Данила?

– Русский, – едва заметно усмехнулся он. – А вы?

Он огляделся и присел на второе бревно, лежащее рядом с костром. Обе собаки молча улеглись рядом, свесив языки набок и не отводя взглядов от пламени костра. «Не собаки, – мысленно поправил себя Майкл, – как он их назвал… арг-кхины, вот. Что бы это еще означало, интересно…»

– На четверть, – охотно ответила Николь и, незаметно сместившись, села так, чтобы быть поближе к пришельцу. – На вторую четверть француженка, а на оставшиеся две – грузинка.

– Круто, – уважительно произнес Данила. – То-то я гляжу, красивая вы до невозможности. Теперь понятно почему.

– Спасибо, – улыбнулась Николь. – А что значит «круто»?

– Жаргонное словечко в данном контексте. Означает что-то типа обалденно, здорово, классно. У вас на Луне и Марсе так не говорят?

– У нас в таких случаях говорят Full breath, – вмешался в разговор Майкл. – Полное дыхание, или полный вдох по-вашему.

– Доходчиво, – похвалил Данила. – Так вы – те самые жители внеземных колоний?

– Мы, – ответил Камински официальным голосом, – участники совместной экспедиции, организованной руководством Марсианской республики и Лунной народной республики.

– Full breath! – воскликнул Данила.

Николь засмеялась.

«Мне кажется, или он издевается?» – подумал Камински.

– Извините, – словно прочитав его мысли, сказал гость. – Просто для меня все это звучит так, словно я попал внутрь какого-то кино.

– Кино? – переспросил Камински. – Почему кино?

Вместо ответа Данила полез во внутренний карман куртки и выудил оттуда плоскую металлическую флягу.

– Может, по глоточку, чтобы разговор легче пошел? – предложил он. – А то как-то не по-русски получается.

Астронавты переглянулись.

– Коньяк, – сказал Данила. – Хороший. Семь лет выдержки, если верить производителю.

– Никогда в жизни не пил коньяк, – сообщил Джереми Логфилд.

– Я тоже, – сказал Камински. – Только слышал и читал. На Марсе и Луне не растет виноград.

– А я пила, – заявила Николь. – Дважды. Но с удовольствием выпью еще.

Она протянула руку, и Данила передал ей фляжку, коснувшись своими пальцами ее. Они были тонкими и теплыми. Это тепло не исчезло сразу, а жило еще с минуту в подушечках его пальцев, и даже после того, как растаяло, осталась память об этом случайном (случайном ли?) прикосновении и желание его повторить.

«Однако, – успел подумать Данила, пока фляжка шла по кругу. – Этого только не хватало. А с другой стороны, почему бы и нет? Очень красивая женщина. И чертовски притягательная. Лунянка, надо же». При этом француженка, русская и грузинка. Фантастика».

Опустевшая на треть фляжка вернулась к нему, он сделал глоток в свою очередь и как раз завинчивал крышку, когда Тень Луны и Умирай Быстро вскочили на ноги и приподняли головы, словно принюхиваясь к первым высыпавшим на небе звездам.

– Мы уходим, – услышал Данила Тень Луны.

– Куда? Зачем? – мысленно вопросил он. – Мы же хотели поговорить!

– Да, но нас зовут на помощь. Это срочно.

– Кто зовет?

– Друзья. Союзники.

– Что случилось?

– На них напали. Такие же люди, как ты. Это очень плохо.

– Вот черт! – вслух сказал Данила. – Я могу помочь?

– Что-то случилось? – нахмурился Камински. – С кем вы говорите?

– Счастливо оставаться, – сказал Тень Луны. – Думаю, мы еще увидимся.

А Умирай Быстро ничего не сказал. Оба арг-кхина развернулись и бесшумно канули в темноту позднего вечера, уже почти сравнимую с ночной.

– Не нравится мне это, – проронил Данила, поднимаясь на ноги и глядя вслед исчезнувшим арг-кхинам.

– Может, расскажете? – предложила Николь.

– Обязательно. Только… – Данила оглядел астронавтов и обаятельно улыбнулся. – Ребята, у вас, часом, пожрать не найдется? Разговор, боюсь, долгим будет, а я сегодня без обеда.

9

То, что его пасут, Петя Гордиевич, больше известный в определенных кругах как Петя Сибарит, почувствовал в десять часов и двадцать минут утра, когда вышел из дома и направился к ближайшей автобусной остановке. Он всегда это чувствовал. С самой первой своей полуторагодичной отсидки на малолетке, в возрасте пятнадцати лет, куда его закатали за кражу серебряной шкатулки в стиле модерн из местного краеведческого музея. Это была уже вторая доказанная кража, и юный Петя получил срок за рецидив (первую ему условно простили). На малолетке Пете категорически не понравилось. Но также ему не нравилась и обычная жизнь честного фраера за стенами колонии. Ишачить за копейки на чужого дядю? Извините, это не для меня. Так что выход из данной ситуации был один – не попадаться. А также вовремя просекать, когда менты начинают проявлять к твоей персоне повышенный интерес, после чего исчезать, ложиться на дно и не высовываться. И первое, и второе требовало ума, терпения и таланта. Всеми этими качествами Петя Сибарит обладал, поэтому за свою тридцатичетырехлетнюю воровскую карьеру и попался всего дважды (не считая тех первых двух раз в несовершеннолетнем возрасте) и провел в тюрьмах да на зонах в общей сложности «всего» семь лет.

Итак, пора рвать когти.

Для подобных случаев у Пети давно было приготовлено несколько тайных лежбищ. Начиная от обычной городской квартиры и заканчивая охотничьим домиком в далеком-далеком лесу.

На этот раз по совокупности причин он выбрал квартиру. Но она находилась на другом конце города и до нее еще следовало добраться. Положение осложнялось тем, что ощущение слежки было крайне острым, а значит, была велика вероятность того, что брать его будут прямо на улице. Карты пока не сошлись, но сойтись могут в любой момент. И тогда вышестоящим ментовским начальством будет дана команда «Взять его!», после которой уйти будет уже невозможно. В операх молодая да резвая молодежь, а ему неделю назад исполнилось сорок восемь лет. Плюс пятнадцать кило лишнего веса и две пачки сигарет ежедневно.

Значит, пора не просто смываться, а делать это немедленно.

Невзначай окинув взглядом небо, словно проверяя, не ждать ли дождя, Сибарит безошибочно определил, откуда велось наблюдение – темно-синий невзрачный «Форд», приткнувшийся к тротуару на другой стороне. Стекла тонированные, людей внутри не разглядеть. Но это и не нужно. Петя и так знал, что их там вполне достаточно, чтобы пресечь любые его попытки исчезнуть на пустынной улице в десять двадцать утра в воскресенье.

Любые ли?

Нарочито озабоченно глянув на часы, Петя ускорил шаг. Он не видел, но знал совершенно точно, что темно-синий «Форд» на другой стороне улицы двинулся за ним, пропустив метров на тридцать вперед. Сворачивая на боковую улочку, бросил мимолетный взгляд через плечо и убедился, что так оно и есть. Что ж, и тени сомнений не осталось.

Петя Сибарит прошел по улочке сотню метров и достиг церковной ограды, за которой высился православный храм. Петя не имел ни малейшего понятия, в честь кого храм назван, но знал совершенно точно, что сейчас там идет служба и народу внутри достаточно много, чтобы попробовать выпасть из поля зрения оперов хотя бы на минуту-другую.

Широко, по-русски, перекрестившись справа налево, он поклонился и вошел в храм. Нужно было торопиться. И в то же время постараться не привлекать к себе внимания. Благо храм с толпой прихожан внутри подходит для этого как нельзя лучше – все заняты своими мыслями или молитвами и не слишком глазеют по сторонам.

Под чтение нараспев Евангелия, крестясь в нужных местах вместе со всеми, он протиснулся ближе к алтарю. Здесь – справа и слева – имелись запасные пожарные выходы наружу, и Пете было известно, что во время службы они всегда открыты.

Он сделал вид, что встал в очередь к исповеди, потом незаметно отошел в сторону, подобрался поближе к правой двери и, дождавшись момента, когда хор запел: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу…», а прихожане, перекрестившись, склонились в поясном поклоне, тихо потянул дверь на себя и выскользнул наружу. Быстро огляделся. Никого. А вот теперь – ходу!

Быстрым шагом Сибарит пересек церковный двор, обогнул справа двухэтажное здание приходской школы и нырнул в малоприметную калитку, выведшую его прямиком в короткий переулок, одним концом упиравшийся в сквер, а другим выходящий на улицу. Петя выбрал сквер и сразу за ним удачно остановил старый потрепанный «жигуль» с вечно готовым хоть что-то заработать молодым таджиком за рулем.

– Приречная, – бросил он, садясь сзади. – Не обижу.

Водитель кивнул, улыбнулся, со скрежетом воткнул первую передачу и тронулся с места.

На всем пути до Приречной Сибарит не обнаружил за ними хвоста. Значит, опера попались не такие опытные, как он боялся, и не подумали, что у храма, как, впрочем, и у всякого общественного здания, имеются запасные выходы. Но радоваться рано.

– Здесь останови. – На середине Приречной он хлопнул таджика по плечу, сунул ему деньги и вышел из машины.

Дальше пешком. Если водителя найдут, то он расскажет, где высадил своего пассажира. Но не будет знать, куда тот отправился дальше.

Петя свернул в боковой, совершенно пустынный в этот час переулок под названием Вертолетный. Он был застроен одно– и двухэтажными домами, чьи крыши, трубы, древние телевизионные антенны и относительно современные спутниковые тарелки торчали над глухими и сплошными бетонными, железными и кирпичными заборами, среди которых обычный крашеный штакетник или ограда из сетки-рабицы смотрелись как пляжная парочка среди рабочей смены завода «Ростсельмаш» шестидесятых годов прошлого века.

Никого не встретив, Петя быстро прошел по переулку с километр и очутился среди обширной пустой и холмистой местности, там и сям заваленной кучами строительного мусора и бытового хлама.

Когда-то, в далекие советские времена, здесь было поле для вертолетов, затем – несколько частных аэроклубов для любителей мотодельтапланов и других легких и мелких летательных аппаратов. Но вот уже несколько лет, как всякая деятельная жизнь тут прекратилась и поле помаленьку начало превращаться в гигантскую свалку. Говорили, что власти собираются строить здесь крупный жилой комплекс, но дальше планов и разговоров дело пока не шло.

Петя Сибарит уверенно двинулся вперед и вскоре затерялся среди насквозь проржавевших остовов машин, куч из разбитых бетонных блоков, гнилых досок, битого стекла и обломков кирпичей. Он хорошо знал местные тропинки и примерно через тридцать пять минут рассчитывал выйти к задам микрорайона, в котором было расположено его запасное логово.

Откуда взялся этот плотный белый туман, Петя не понял. Только что видимость была стопроцентной, и вот уже он идет, словно в разбавленном водой молоке, едва различая тропинку под ногами.

Что за черт, облако опустилось ни с того ни с сего? А так бывает вообще? Этого Петя не знал и знать не хотел. Он даже обрадовался – неожиданное явление природы было явно на его стороне, поскольку надежно скрывало от любых посторонних глаз. Правда, когда над головой раздался жуткий треск и со всех сторон засверкали десятки молний, Сибариту стало сильно не по себе. По роду своей деятельности он крайне редко бывал на природе и понятия не имел, как спасаться от грозы. Слышал только, что нельзя прятаться под деревом и находиться на возвышении. Вроде бы.

Как бы то ни было, прятаться здесь было негде по-любому. И бежать тоже некуда. Ветвистые слепящие молнии били спереди, сзади, справа и слева так, что Пете в какой-то миг показалось, что он заключен в сверкающую и грохочущую камеру-клетку, из которой нет выхода. «П… ц тебе, Сибарит, – подумал он, присаживаясь на корточки. – Влетел, как лох в ощип. Молись».

Однако пока вспоминал слова молитвы, интенсивность молний пошла на спад, и вскоре они пропали совсем. А еще через десять минут решившийся двинуться вперед Петя вышел к крайним домам микрорайона.

Первую странность он заметил сразу же, еще на подходе. Две хорошо ему знакомые девятиэтажки, возведенные примерно во второй половине семидесятых годов прошлого века и совсем недавно капитально отремонтированные, нынче смотрелись так, словно за последние тридцать лет ни один строительный рабочий не подходил к ним ближе чем на километр. А жители дали слово не заниматься своим жильем принципиально, назло властям. И сдержали его.

Потемневшие и облезлые от дождей и ветров бетонные панели. Заросшие грязью и пылью оконные стекла (там, где они вообще сохранились, потому что многие оконные проемы зияли пустотой или были заколочены фанерой). И – да, мама дорогая, – деревья! Деревья на крышах, трам-тара-рам! Это что такое вообще?

Последний раз Сибарит был здесь месяца три назад, в самом начале лета, и прекрасно помнил, как выглядели девятиэтажки. Как две конфетки в красивых блестящих фантиках они выглядели после капремонта. Сверкали новыми пластиковыми окнами, свежей краской и штукатуркой. И что должно было произойти, чтобы за каких-то три месяца превратить их в такое? Нет, Петя, конечно, знал, русский человек способен на многое. Особенно ежели он, к примеру, в запое. Но чтобы два девятиэтажных шестиподъездных дома одновременно отправились в безудержный и беспощадный трехмесячный запой? Это было слишком. Даже для России. И даже для этого города и этого микрорайона.

Невольно сбавив шаг, Петя приблизился к домам еще на полсотни метров. Теперь он заметил и другие странности.

К примеру, исчезла хорошо протоптанная местными жителями среди травы и лопухов широкая тропинка – пешеходная артерия, соединяющая через бывшее вертолетное поле данный микрорайон с другим районом города, чьим основообразующим хребтом являлась улица Приречная.

Куда-то делись относительно свежие кучи всевозможного хлама, которым в силу близости к многоэтажным жилым домам была особенно завалена эта часть пустыря.

Да и самих домов вроде бы стало меньше. Он не мог вспомнить точно, но, кажется, раньше справа и слева от этих первых двух старых девятиэтажек и чуть дальше из-за деревьев выглядывали крыши нескольких двенадцатиэтажных зданий и, как минимум, одна двадцатичетырехэтажная башня. Теперь же крыш было только две, а башню он и вовсе не наблюдал. Правда, туман вокруг рассеялся не окончательно, и, возможно, причина была именно в этом…

«Ага, – сказал он сам себе, – в этом. Как же. А тишина? Ни машин, ни голосов. Даже ворон не слышно».

Захотелось немедленно повернуть назад и покинуть жутковатое место, пока при памяти и ветер без камней. Он даже остановился и некоторое время обдумывал соблазнительную мысль. И, обдумав, все-таки двинулся дальше. Реальные менты за спиной и не менее реальная перспектива сесть на пару-тройку лет (он догадывался, из-за какого дела его пасут, и понимал, что при галимом раскладе ему не отмазаться) оказались страшнее неизвестности впереди. К тому же Петя Сибарит обладал целым букетом отрицательных человеческих качеств, включая жадность и полное отсутствие чувства преданности чему бы то ни было, но никогда не был трусом. В том смысле, что умел преодолевать страх, если это было необходимо.

Однако далеко пройти не удалось.

Продравшись сквозь плотные, уже начавшие по-осеннему жухнуть заросли лопухов, вымахавших за лето почти по грудь, Петя на ходу обернулся через плечо, чтобы оценить обстановку сзади, и поэтому не заметил, что его левая нога, делающая очередной шаг, ступает в пустоту.

Падать было не больно, но неприятно.

Овраг глубиной около двух с половиной метров с глинисто-песчаными обвалившимися склонами и не высохшей, вероятно, после последнего дождя грязью на дне. Петя скатился в него довольно мягко и совсем не пострадал, если не считать перепачканной одежды и ущемленного самолюбия. Несмотря на свои сорок восемь и намечающееся брюшко, Петя Сибарит считал себя ловким человеком с отменной координацией движений. Что, в общем-то, соответствовало истине. А как же иначе? С плохой координацией фартовым вором не стать. Петя же считал себя фартовым и гордился этим.

– Вот же..! – сказал он, сел и, не глядя, оперся на руку, чтобы подняться.

Пальцы немедленно ощутили под тонким слоем мокрого глинистого песка что-то круглое и не слишком устойчивое.

– Это что за хрень? – пробормотал Петя, тремя небрежными движениями разгреб песок и отшатнулся.

Темными провалами глазниц на него таращился человеческий череп.

Не отводя взгляд от черепа, он медленно поднялся, машинально вытер руку о штаны, посмотрел вверх, где на краю оврага торчали лопухи, и на крутую осыпь, по которой только что катился. Ему сразу стало понятно, что обратно здесь не вскарабкаться. Нужно искать более удобное место. Посмотрел направо, потом налево и, тщательно выбирая дорогу, пошел налево, где, как ему казалось, склоны оврага понижались.

И буквально через несколько шагов чуть не наступил уже на целый человеческий скелет.

Скелет лежал на дне вдоль оврага и был наполовину покрыт грязью и остатками полусгнившей кожи. На черепе – длинные редкие пряди седых волос. И только один ботинок на две ноги. Почему-то именно этот ботинок подействовал на Петю Сибарита особенно сильно. Он очень живо представил себе, как полуобутого голого старика (волосы были седыми, а ботинок – мужским) притащили на край оврага и просто спихнули вниз, словно мешок с мусором. Возможно, старик был уже мертв. И даже, скорее всего, мертв. Иначе получается, что сюда привели, а потом убили. Кто и зачем? Убивать людей в овраге… Кажется, так делали только немцы во время войны. Евреев расстреливали, коммунистов, подпольщиков. Стоп, какая, б…ь, война? Война кончилась хрен знает когда! Давно! Уже и не осталось почти никого, кто ее помнит! И вообще никакого оврага здесь никогда не… Стоп. А ведь был овраг. Лет сорок назад. Точно был. Теперь Петя вспомнил. Сам он его никогда не видел, жил совсем в другом, противоположном районе города, но дворовые пацаны постарше рассказывали им, малолеткам, драматическим полушепотом страшные истории о Черном Вурдалаке. Якобы Черный Вурдалак охотится по ночам на одиноких прохожих в районе улицы Приречной, выпивает из них кровь, а трупы прячет в овраге на вертолетном поле. Было, было такое. Потом говорили, что овраг этот засыпали, но местные жители слышат иногда из-под земли жуткие стоны неупокоенных метрвецов.

Ёшь твою через три хрена, это что же… Так, спокойно, Сибарит. Дыши глубже. Вдыхай носом, выдыхай ртом. А лучше – закури. Закури и спокойно подумай, как отсюда выбраться. Для начала.

Он достал сигареты, щелкнул зажигалкой, торопливо сделал подряд три затяжки и снова огляделся.

Ага, вот оно! Метрах в пятнадцати впереди виднелась достаточно пологая осыпь, чтобы по ней можно было вскарабкаться наверх. И старая. К тому же давно устоявшаяся, судя по тому, что кое-где из песка торчали пучки травы, а также какие-то коряги и вроде бы булыжники.

Коряги? Булыжники?

Петя обогнул скелет старика, подошел ближе, вгляделся. Сигарета выпала из его ослабевших пальцев и, зашипев в мелкой луже, погасла. Это были не коряги. Это были мертвые человеческие руки и ноги. И черепа. Много. Десятки.

Возможно, Петя Сибарит справился бы и с этим потрясением. В конце концов без умения держать нервы под контролем в его, скажем так, профессии делать нечего. Но в тот момент, когда он потрясенно пытался хотя бы примерно прикинуть, сколько трупов схоронено под осыпью, кожа на затылке натянулась и словно бы зачесалась, как бывало всегда, когда кто-то внимательно смотрел ему в спину.

Медленно, изо всех сил подавляя панику, он обернулся.

Собаки. Они подобрались сзади совершенно бесшумно, и теперь четыре громадных черных короткошерстных пса перегораживали ему путь назад по дну оврага. И еще с десяток расселись по верху склонов.

– Человек, – громко и отчетливо услышал Петя, как ему показалось, где-то в самой середине своей головы. – Не мертвый.

Это оказалось последней каплей. Плотина разума и воли рухнула, и Петя Сибарит, ничего не соображая, с бессмысленным захлебывающимся криком ринулся вперед, взлетел по осыпи наверх и, не разбирая дороги, со всей скоростью, на которую было способно его подхлестнутое первобытным ужасом тело, рванул в ту сторону, откуда только что пришел.

– На тебя это не похоже, Сибарит. – Следователь покачал головой. – Думаешь, в психушке отсидеться? Не получится, ответственно тебе заявляю. Давай уже, рассказывай, кому сбыл статуэтку, и покончим с этим. Треть срока скостят, обещаю. Ты меня знаешь. А может, и половину, если карта фартово ляжет.

Петя молчал. Вчера днем он сам выбежал с вертолетного поля точно в объятия оперативников, которые сначала прямо-таки не поверили в свою удачу. А когда поверили, очень обрадовались, быстренько сопроводили Сибарита в КПЗ и доложили начальству, какие они молодцы. Клиент чуть было не сделал ноги, и лишь благодаря их вниманию и оперативной сноровке был выслежен и взят тепленьким.

Петя ни в коем случае не собирался способствовать служебному поощрению разинь-оперов и к тому же был на них сильно обижен: ему, во-первых, ни за что ни про что больно заломили руку, а во-вторых, посмеялись над его рассказом о трупах в овраге. Поэтому о трупах Петя честно рассказал следаку, ведшему его дело, тем же вечером.

А сейчас уже давно наступил новый день, и Петю опять вызвали на допрос.

– Что-то хреново мне, гражданин следователь, – тихо сказал Петя. – Врача бы. Башка горит. И живот. Не соображаю ничего. Заболел.

Следователь посмотрел на Петю. Выглядел известный вор и впрямь неважно. Еще вчера вечером он был стопроцентно здоров, хоть и сильно напуган (или, что вернее всего, талантливо играл роль). Но вот сегодня… Бледное лицо покрыто каплями пота и какими-то красноватыми пятнами. Глубокие черные тени под ввалившимися глазами. Руки трясутся, словно у запойного алкаша с похмелья. А ведь Петя не алкаш, это известно.

– Мастырку лепишь, Сибарит? – осведомился следователь. – С чего вдруг? Не твой стиль.

– Да пошел ты, – вдруг обиделся Петя. – Я вот сейчас прямо здесь у тебя упаду и сдохну. И что ты будешь делать?

– Воды дать? – решил проявить милосердие следователь.

– Бесполезняк. Два литра в камере выпил. И все тут же обратно. Врач мне нужен. Зови лепилу, начальник.

– Давай так. Ты мне говоришь, кому статуэтку двинул, и я тебе в ту же минуту врача зову. Идет? Пойми, статуэтка эта, которую ты с выставки увел, подделкой заменив, – культурное достояние страны. Если за границу уйдет, сядешь надолго.

Петя молчал. Его уже всего колотило так, что было заметно невооруженным глазом. Пот бежал по бледному лицу ручьями, белки глаз наполнились красноватой мутью.

Следователь видел и не такое. И на пол падали, и пену пускали, и йод с сахаром глотали, вызывая лихорадку, и зубной налет в ссадины втирали, чтобы гнить начало, и много чего еще. Вплоть до проглатывания таких «ежей» (скрученные особым образом и спрятанные в хлебном мякише гвозди), что и впрямь требовалась операция, чтобы достать его из желудка или прямой кишки. И по большому счету следователю было плевать, замастырил себе Петя Сибарит какую-то вредную для здоровья хрень или действительно заболел. Ему требовался результат, и он намерен был этот результат получить любым способом.

– Кстати, ты, конечно, не поверишь, но я проверил это место на вертолетном поле, о котором ты вчера говорил, – сказал следователь. – И свидетелей нашел. Да, туман видели. Двое. Потом он довольно быстро рассеялся. Но это и все. Нет там никакого оврага и никаких трупаков и скелетов, ясное дело. И не было никогда. Глупо, Сибарит. Теряешь форму.

– Был овраг, – уже не проговорил, а тихо прокаркал Петя. – Лет сорок назад… – Он закрыл глаза и начал валиться на бок. Следователь с интересом наблюдал. Отклонившись градусов на двадцать, Петя передумал падать, выпрямился и открыл полные боли глаза.

– Ладно, начальник, – сказал он тем же угасающим голосом. – Твоя взяла. А я жить хочу. Пиши…

Когда через три часа из камеры Пети Сибарита вышел врач, его уже ждал следователь. И выражение эскулапова лица следователю не понравилось.

– Что? – спросил он.

– Кончен бал, – сказал врач. – И хуже всего, я пока совершенно не понимаю, от чего он умер. То есть понятно, что, скорее всего, от удушья, но чем оно было вызвано… – Врач покачал головой.

– То есть?

– То есть раньше я ничего подобного не встречал.

– Можно посмотреть?

– Уверены, что вам это нужно?

Следователь молча подвинул врача, открыл дверь и вошел в камеру.

На откинутых от стены нарах навзничь лежало тело в одежде Пети Сибарита. Именно так, потому что лица следователь не узнал. Оскалясь выкатившимися из орбит мутно-стеклянными глазами, на него таращилась сине-черная, распухшая до ужасающих размеров маска, вся покрытая какими-то жуткими бугристыми вздутиями, как будто под кожу маски напихали виноградные грозди. При этом руки со скрюченными черными пальцами труп держал перед собой, словно вратарь, готовящийся поймать мяч. Ноги были согнуты в коленях и подтянуты к животу.

– Вот же гадство, – проронил следователь. – Но… почему он не кричал?

– Бывает, люди неожиданно теряют голос, – ответил врач. – Именно для таких случаев придумали видеокамеры. Здесь, как я понял, их нет.

– Вы правильно поняли, – ответил следователь. – Мир, знаете ли, несовершенен. И мы тоже.

Поздним вечером, когда следователь вместе с женой, которая была на седьмом месяце беременности, досматривал по телевизору любимый сериал, он почувствовал недомогание. Медленно наливалась жаром голова, и каким-то странным образом такой же жар начинал разгораться в желудке. Телекартинка плыла перед глазами.

– Что с тобой? – спросила жена, мгновенно почувствовавшая перемену в муже.

Он уже понял, что с ним. Перед глазами возникла сине-черная бугристая маска на месте лица Пети Сибарита. «А может, все-таки обычный грипп? – постучалась врунья-мыслишка. – Мало ли. Или съел что-нибудь».

– Вызывай «Скорую», – сказал он. – Хотя нет, я сам.

Он с трудом поднялся и направился в кабинет. Стены квартиры заметно пошатывались. Пол и потолок явно нацелились поменяться местами.

Следователь обернулся на пороге и сказал:

– У нас марлевые повязки есть? Надень. По-моему, это очень заразно. Я не шучу. Проветри эту комнату и не заходи ко мне, пока «Скорая» не приедет. Обещай. Не хочу, чтобы ты заболела.

– Да что ты такое говоришь?.. – вскочила жена настолько быстро, насколько смогла в своем положении.

– Обещай.

Что-то во взгляде мужа заставило ее сесть обратно на диван.

– Хорошо, – сказала она. – Обещаю.

– Вот и умница. И помни, я тебя люблю.

Следователь прошел в кабинет и вызвал «Скорую». Он представился, вкратце описал симптомы, то, что произошло сегодня в первой половине дня на работе, и потребовал принять все возможные меры предосторожности.

– Хорошо, – ответили ему на другом конце провода. – Мы учтем. Ждите.

Следователь положил трубку на письменный стол, лег на тахту и принялся ждать. Он очень надеялся, но, разумеется, не мог знать, что умрет на следующий день после обеда. Любимая жена переживет его ровно на сутки. Плод не спасут.

10

За все девять зим, которые Тень Луны прожил на земле, Великий Совет арг-кхинов не собирался ни разу. Малые Советы, когда братья и сестры, населяющие средних размеров ареал, который можно пересечь за семь-десять дней бега, решали ежедневные насущные вопросы добычи и дележа пищи или воспитания щенков (где-то до шести месяцев, рожденный на свет арг-кхин, оставался, по сути, собакой, и только на седьмом месяце в нем начинал просыпаться разум, поэтому маленьких арг-кхинов и называли щенками). Такие Советы проводились как минимум раз в двенадцать лун. Средние, в которых участвовали роды нескольких соседних ареалов или даже целого континента и где принимали решения по глобальному переселению и освоению новых земель, случались на памяти Тени Луны всего дважды. И вот теперь глашатаи – самые сильные телепаты в родах – сзывали арг-кхинов на Великий Совет.

Инициировали его братья и сестры, жившие за океаном, на земле, которую люди некогда называли Северной Америкой. Арг-кхины, дабы не плодить сущностей, называли ее так же. Как, впрочем, многое иное, чему дали название люди.

В принципе, для того, чтобы участвовать в Совете, достаточно было сосредоточиться и подключиться к общему информационному полю, телепатически и каждое мгновение создаваемому и поддерживаемому сотнями и сотнями тысяч арг-кхинов. Но лучше всего это было делать в специальных местах, где по некоторым ведомым и многим неведомым причинам такое подключение происходило быстрее и качественнее. И всем вместе. Чем больше сородичей одновременно транслировали и получали информацию и чем ближе они находились друг к другу, тем мощнее и отчетливее был сигнал.

Такие специальные места назывались Кругами Силы и вычислялись все теми же глашатаями.

Ближайший Круг Силы располагался в старой роще на холме, неподалеку от бывшей воинской части – места постоянного обитания рода. Тень Луны слегка беспокоило, что люди, пришедшие с неба, и с ними человек по имени Данила, пришедший ниоткуда, оказались так близко. Человека Данилу он пригласил сам, руководствуясь соображениями о том, что все странное и непонятное лучше держать под контролем. Но вот к появлению еще и людей с неба Тень Луны не имел никакого отношения. Однако они оказались именно здесь. Что это – случайность? Или некое предначертание, которое еще предстоит понять? И если да, то чего от него ждать? А тут еще и Великий Совет. Не нужно быть глашатаем, способным проникнуть в мысли глав родов с расстояния в сотни дней пути, чтобы догадаться – все эти события неразрывно связаны.

Когда-то очень давно, до того, как родился первый арг-кхин, на этом холме, куда сейчас направлялся Тень Луны, Умирай Быстро и другие, находилось капище. Люди поклонялись здесь грозному богу Перуну, просили у него защиты и совета. Способности человека чувствовать тонкий мир были намного слабее таких же способностей у арг-кхинов, но их все же хватало для того, чтобы интуитивно выбрать правильное место для святилища. Потом, когда на эту землю пришло христианство, идолы языческих богов были порушены, и на холме возвели церковь. Она простояла тысячу лет – сначала деревянной, потом каменной, кирпичной. И, вероятно, стояла бы и по сей день, но во время последней войны в нее попала авиабомба весом в четверть тонны, и жизнь церкви прекратилась. Люди, населяющие эти места, отказались от Бога еще до войны и не вернулись к нему после. Поэтому восстанавливать церковь не стали. Руины постепенно затянулись землей, заросли травой и молодыми деревцами, и теперь, когда люди исчезли, собирающимся время от времени на холме в Круге Силы арг-кхинам не было и вовсе никакого дела до едва заметных остатков кирпичных стен. Не мешают – и ладно.

Тень Луны поднялся на холм, сопровождаемый сотнями глаз уже прибывших сородичей, и уселся на возвышении, посреди круга, образованного арг-кхинами. День выдался напряженным, он устал, но это было неважно.

– Когда? – спросил он самку по имени Чистая Вода. Она была лучшим глашатаем рода. Когда-то между ними чуть было не начались серьезные отношения, но не срослось. Не то чтобы Тень Луны сильно расстраивался по данному поводу, но все-таки некий горьковатый осадок временами поднимался со дна его души при взгляде на до сих пор стройное, мускулистое и соблазнительное тело Чистой Воды.

– Можно начинать. Все готовы.

– Давай.

Тень Луны прикрыл глаза и открыл свой разум для Чистой Воды в той его части, которая отвечала за контакт со всеобщим информационным полем. «Как горло подставить, – подумал он другой частью разума. – Ладно, не совсем. Но все равно – похоже. Поэтому глашатаи чаще всего одиноки. Особенно самки. Мало кто любит находиться в подчиненном положении. Хотя щенков-то она родила. Хоть и не от меня, но вполне здоровых и умных. Правда, сейчас опять одна…» Додумать он не успел – в мозгу вспыхнул зримый внутренним взором образ Большого Совета будто множество спиралевидных языков пламени в бесконечной ночи. Он знал, что каждый такой язык – Круг Силы, в котором сейчас сидит один род арг-кхинов во главе с вожаком.

– Здесь Тень Луны, – передал он и тут же услышал в ответ то же самое, что и остальные:

– Все в сборе. Мы начинаем. Готовьтесь принять картинку, полученную сегодня от рода Короткой Мили. Даем обратный отсчет. Пять, четыре, три, два, один… Начали!

Это было похоже на то, как смотришь на мир чужими глазами. Арг-кхины обладали практически идеальной зрительной памятью и могли телепатически передавать увиденное один в один.

Тень Луны словно мгновенно перенесся в незнакомую местность. Он бежал на юг по обочине старой человеческой дороги. Сиял жаркий день. Справа, за редкими купами деревьев и отдельными полуразвалившимися двухэтажными домами, виднелась длинная и широкая, до горизонта, полоса воды пронзительно-голубого, под стать небу, цвета. Тень Луны никогда не видел столько воды сразу, но читал, что на свете есть моря, океаны и большие озера. «Наверное, это оно, – подумал он. – Море или озеро. Или даже океан».

– Это озеро Мичиган, – тут же получил пояснение. – К северу от города Чикаго. Внимание, сейчас начнется.

Дорога, как все нынешние человеческие дороги, вся в трещинах и выбоинах, с прорвавшимися сквозь асфальт кустами и даже деревьями, поворачивала влево, и оттуда, из-за поворота, показалась машина. Приземистая, бело-черная, с работающей красно-сине-белой мигалкой на крыше. Арг-кхин, чьими глазами сейчас смотрел Тень Луны, остановился. Рядом с ним остановились еще пятеро – три брата и две сестры. Не доезжая до группы арг-кхинов метров двадцати, остановилась и машина. Из нее вышли два человека в форме. Тень Луны отлично все видел и слышал.

– Смотри, – сказал высокий и толстый человек. – Собаки. Шесть штук. Здоровенные!

– И что? – спросил другой – ниже ростом, худощавый, со злым выражением на смуглом лице. – Ты никогда не видел собак? Что нам они, давай искать людей.

– Странные они какие-то. Сидят, смотрят.

– Здесь все странное. Куда мы попали вообще? Этот гребаный туман…

– Мы не собаки, – передал людям рослый арг-кхин, сидящий слева и чуть впереди.

– Что ты сказал? – посмотрел на высокого смуглый.

– Ничего. Я думал, это ты, – удивился высокий.

– Кто здесь? – Смуглый положил руку на оружие, которое пряталось у него в кожаной кобуре на бедре, и завертел головой.

Рослый арг-кхин поднялся и, не торопясь, пошел по направлению к людям. Остальные пятеро двинулись за ним.

«Глупо, – подумал Тень Луны. – Эти люди напуганы и могут начать стрелять».

– Мы не собаки, – снова повторил арг-кхин. – Мы – арг-кхины. Вы находитесь на нашей территории. Кто вы?

– Полиция Чикаго! – громко крикнул смуглый и выхватил пистолет. То же самое немедленно сделал и его напарник. – Кто говорит? Выходите с поднятыми руками! – Он перевел взгляд на приближающихся арг-кхинов, наставил на них оружие и заорал: – Назад! Назад, твари!

– Не надо бояться, – рослый арг-кхин не останавливался. Он явно решил добиться своего. – Мы не хотим…

Договорить он не успел.

Смуглый выстрелил трижды. Тройной грохот ударил в уши. Резко и мерзко запахло сгоревшим порохом (Тень Луны помнил этот запах с тех пор, как его отец и другие взрослые арг-кхины демонстрировали им, молодым, только-только вышедшим из щенячьего возраста, действие человеческого оружия). Рослый арг-кхин, пытавшийся выйти на контакт с людьми, словно споткнулся на ходу, тонко и пронзительно, по-собачьи взвизгнул, ткнулся мордой в дорогу и завалился на бок. Из-под его тела медленно и страшно выползла на пыльный старый асфальт и побежала в стороны лужица крови.

Алая, под цвет крови, волна ярости, рожденная в древних, еще в звериных глубинах сознания, смыла тонкую пленку разума и бросила тела пятерых оставшихся арг-кхинов на врага. А расстояние было таким, каким было. Десять-двенадцать метров от силы. Для тех, кто умеет стрелять, промахнуться невозможно. Пистолеты в руках людей ожили. Четырнадцать раз из двух стволов вылетел губительный огонь. Пустые патронные гильзы запрыгали по асфальту. Две или три пули пролетели мимо, но остальные… остальные нашли свои цели. И этих остальных вполне хватило, чтобы на дороге остались лежать все пятеро. С рослым вожаком – шестеро. Только одному почти удалось добраться до человеческого горла. Но только почти. Добитый выстрелом в упор, он тоже рухнул на асфальт. Двое из шести были еще живы и теперь тратили последние силы, чтобы передать картину убийства своим собратьям по роду. Благодаря им Тень Луны и все остальные мог теперь видеть то же, что видели они. И слышать. И обонять. И чувствовать.

Травинка перед самыми глазами, пробившаяся сквозь асфальт. И на ней – божья коровка.

Голоса.

– Твою мать, Чарли, ты видел, как эти твари на нас кинулись? Я чуть не об…ся.

– Ну, ты штаны-то на всякий случай проверь, ладно?

– Да пошел ты!

– Хе-хе.

Шаги. Травинку сминает тяжелый черный ботинок. Божья коровка улететь не успевает.

Пахнет кровью. Пылью дороги. Резким человеческим потом. Сгоревшим порохом. Скорой смертью.

И боль. Как же больно… Настолько, что носитель этой боли не выдерживает и тихо, жалобно поскуливает.

– Глянь-ка, двое еще дышат.

– Давай пристрелим, чтоб не мучились. По-моему, это будет гуманно.

– Так ты гуманист, что ли, Чарли?

– Есть такая фигня.

Последнее, что слышит Тень Луны, – два слившихся в один выстрела. Последнее, что чувствует, – горячий взрыв боли в боку. Последнее, что видит, – тупой нос черного ботинка, зеленую траву за ним, на обочине и падающую на дорогу пустую, сверкающую на солнце гильзу. После этого все вокруг заливает темнота.

На то, чтобы хоть как-то прийти в себя, потребовалось время. В таких случаях лучше всего сосредоточиться и считать удары сердца, постепенно их замедляя, приводя в норму.

Раздватричетырепятьшесть семьвосемьдевять десятьодиннадцать двенадцать тринадцать четырнадцать пятнадцать шестнадцать… Ф-фух. Включаемся опять.

Тишина. Все еще думают.

– Здесь Тень Луны, – сообщил он. – Мы тоже видели сегодня человека. И даже с ним познакомились. А потом еще людей. С Луны и Марса. Они прилетели на небесном корабле. Название корабля «Секрет». Но первый человек, которого мы увидели, не с Луны и не с Марса. Он тоже был на машине и вооружен пистолетом. Но, когда мы приблизились, выстрелил только один раз. В воздух.

– Здесь Два Лежбища, – раздался голос. – После выстрела вы остановились?

– Да, – ответил Тень Луны, недовольный тем, что его перебили. – После выстрела мы остановились и начали с ним разговаривать. Сначала он тоже не понял, кто с ним говорит. Но потом все получилось. Мы вступили в контакт, и он спрятал оружие. Он сказал…

– Эти не спрятали, – опять перебил Два Лежбища. – Наоборот. Они убили наших братьев и сестер. Ни за что. Быстро и безжалостно. И они смеялись.

– Я видел, – сказал Тень Луны как можно терпеливее. – Люди были напуганы. И они ничего не поняли. Они не поняли, кто с ними говорит, и еще больше испугались. Нашим братьям и сестрам следовало остановиться или даже вообще отступить.

– Ты оправдываешь людей-убийц?

– Опять старый спор. Нет. Я всего лишь говорю о допущенных ошибках. Затем, чтобы не повторять их впредь. Я пока не знаю, откуда взялся тот человек, с которым познакомились мы. Но подозреваю, оттуда же, откуда и двое этих. Кроме того, наш человек – его зовут Данила, в переводе это значит Тот, Кто Видит, Мне Судья, – он прямо сказал, что там, откуда он пришел, людей много. Значит, будут и другие. Или уже есть. Тут наш собрат Умирай Быстро, он ехал в машине с этим человеком, с Данилой. Может подтвердить.

– Подтверждаю, – сказал Умирай Быстро. – Мы мало говорили и недолго были вместе. Но кое-какие обрывки его мыслей я уловил. Получается, он пришел к нам вроде бы с другой Земли. Проехал на своей машине через туман, внутри которого били молнии, и оказался здесь, у нас. Он сам не понимает, что с ним случилось.

Тут же со всех сторон посыпались вопросы, предложения и сообщения.

– С какой еще другой Земли?

– Может быть, он специально так думал, чтобы сбить тебя с толку?

– Он пришел с Земли, где живут люди?

– Покажите нам его!

– Да, правильно, покажите!

– Здесь Лед Под Снегом. Мы тоже видели людей! Правда, издалека и ближе не подходили.

– И мы…

– Мы тоже…

Постепенно стало ясно, что люди в этот день появились почти одновременно и чуть ли не по всей планете. Их видели в Европе, Азии, обеих Америках и в Африке. Прямого контакта с арг-кхинами было только два – у ныне мертвого Короткой Мили с товарищами и у рода Тени Луны. Два диаметрально противоположных по всем параметрам контакта. Тень Луны и Умирай Быстро, а также все остальные, кто видел сегодня людей, продемонстрировали свои воспоминания.

– Мне совершенно все равно, откуда взялись люди, – произнес после этого целую речь Два Лежбища. – Хоть с Луны и Марса, хоть с какой-то другой Земли, которая находится непонятно где. И выяснение данного вопроса заботит меня и мой род лишь постольку-поскольку. По-настоящему перед всеми нами стоит только один, действительно важный вопрос. Это вопрос немедленного уничтожения людей. Убить их необходимо так быстро, как только возможно. Пока их не стало больше и они не набрали силу. Потому что, если это случится, нам с ними уже не справиться. И тогда арг-кхинам просто не будет места в нашем же доме. Нас или превратят в рабов, подобных собакам, или, если мы не согласимся с такой участью, перебьют всех до одного. Только что на горьком примере Короткой Мили и еще пятерых наших братьев и сестер мы видели, как это будет происходить. Люди не остановятся. Они никогда не останавливаются.

Тень Луны хорошо знал этого вожака. Два Лежбища со своим родом жил в Европе, на территории, где когда-то располагалась страна под названием Польша, и относился к «непримиримым». То есть тем арг-кхинам, которые считали людей изначальным и абсолютным злом.

По мнению «непримиримых», человек с самого своего появления на Земле являлся врагом не только всего живого, но и Того, Кто Видит. Последний долго терпел, ожидая, когда люди исправятся и победят свою ужасную природу. Но этого не произошло. Наоборот, люди все больше и больше укоренялись во зле. В конце концов терпение Того, Кто Видит лопнуло, и Он послал болезнь, уничтожившую всех людей. Но в своей мудрости он не смог допустить, чтобы на Земле осталась лишь одна древняя морская разумная раса дельфинов. Суша тоже нуждалась в разуме. Поэтому Тот, Кто Видит создал арг-кхинов.

Сам Тень Луны принадлежал к тем арг-кхинам, называемым «умеренные», которым было людей, скорее, жаль. Люди построили великую и могучую цивилизацию, по-своему тоже познавали мир, и с ними наверняка можно было бы договориться, доживи они до нынешнего времени, считали «умеренные». Некоторые энтузиасты даже предпринимали попытки телепатически связаться с теми, кто выжил на Луне и Марсе. А когда попытки провалились, было предложение восстановить средства человеческой связи для тех же целей. Впрочем, энтузиазм довольно быстро угас, когда выяснилось, сколько усилий для этого понадобится. Знаний, сохранившихся в человеческих книгах, хватало. Но это были сугубо человеческие знания, которые без рук стоят мало. Рук же у арг-кхинов не было, и свои отношения с окружающим миром они, так же как дельфины, выстраивали без использования орудий труда. Последнее обстоятельство, кстати, служило «умеренным» веским аргументом в спорах с «непримиримыми» по поводу человечества. Идеальным среди «умеренных» считалось такое устройство жизни на Земле, а впоследствии, возможно, и во всей Солнечной системе, при котором арг-кхины, дельфины и люди выступали в едином содружестве, где умение человека работать руками использовалось бы на благо всех.

Стоит ли говорить, что наличие у человека умелых рук «непримиримые» считали не менее веским аргументом? Однако, по их мнению, явись человек снова на Землю, в руки он возьмет первым делом не орудия труда, а оружие, с помощью которого немедленно добьется своего полного и безоговорочного превосходства. Именно это известное мнение и выразил только что Два Лежбища.

И, разумеется, как это всегда и бывает, между «непримиримыми» и «умеренными» существовало достаточно инертное большинство, не имеющее устоявшегося собственного мнения по данному вопросу.

– Не соглашусь с мнением уважаемого Два Лежбища, – сказал Тень Луны. Когда надо, он умел быть хорошим дипломатом. – Мы все скорбим по нашим погибшим. Мало того, лично я и мой род согласны с тем, что убийцы Короткой Мили о еще пятерых наших братьев и сестер заслуживают смерти. Уверен, что арг-кхинам из рода Короткой Мили не составит труда выследить этих людей в кратчайшие сроки. Выследить и убить. Если понадобится любая помощь, мы ее окажем. Однако повторю: немедленное объявление войны людям было бы катастрофической ошибкой. И дело тут вовсе не в моей симпатии к погибшему человечеству. И даже не в антипатии к нему уважаемого Два Лежбища и остальных «непримиримых». Следует осознать, что мы имеем дело с каким-то неизвестным явлением. Я имею в виду не возвращение горстки людей с Луны и Марса на небесном корабле. С этим все более-менее понятно. Нет, я говорю о спонтанном и совершенно необъяснимом появлении из какого-то другого мира, с непонятной другой Земли. Земли, где, как я понял, людей очень много. Возможно, столько же, сколько было когда-то здесь, у нас. Что это за другая Земля и где она находится? Почему мы раньше не слышали ни о чем подобном? Каковы условия перехода оттуда сюда и обратно? Почему эти условия возникают? Где находятся точки перехода, эти, если можно их так назвать, «туманные» или «грозовые врата»? Если люди проникли оттуда к нам, то могут ли они вернуться той же дорогой обратно? И можем ли мы, арг-кхины, совершить подобное путешествие? Вот какие вопросы я считаю самыми важными на сегодня. И думаю, что искать на них ответы нам нужно вместе с людьми. Очень может быть, что феномен, который мы наблюдаем, несет в себе гораздо более серьезную угрозу, чем просто возвращение человека. И если это так, справиться с ней будет возможно только с человеческой помощью. Я все сказал.

Проснулись птицы, и небо на востоке заалело, когда Великий Совет подошел к концу.

– Мы подчиняемся общему решению, – сказал Два Лежбища напоследок. – Приоритет – интенсивный сбор информации и мирный контакт с людьми. Но предупреждаю еще раз. Если в нас начнут стрелять, мой род и остальные «непримиримые» будут рвать людей на части. Невзирая ни на какие решения Великого Совета и мнения отдельных его представителей.

– Если уважаемый Два Лежбища думает, что в ответ на пули я сам, мой род и все «умеренные» будут лизать людям сапоги, – Тень Луны все-таки оставил самое последнее слово за собой, – то смею его заверить, что он ошибается.

На этом глашатаи разомкнули общее инфополе, и Великий Совет арг-кхинов завершился.

11

– Меня вызывают. В Контору.

Звонок Лени Максимчука застал Шадрина на унитазе. Однако, как настоящий чекист и писатель-фантаст, Иван Гордеевич всегда был готов к любым неожиданностям, а посему неизменно держал мобильник в кармане штанов.

– Прямо на Лубянку?

– На нее, родимую.

– По поводу? Погоди, сам догадаюсь. Они не сказали?

– В точку.

– Это было нетрудно. Я бы поступил так же. Да и ты, уверен, тоже. И что будешь делать?

– Пойду, конечно.

– Когда?

– Сегодня, в шестнадцать пятнадцать. Кабинет тридцать два.

Решение пришло мгновенно, возникло уже готовым, словно давно сидело где-то в подсознании и вот выскочило, когда потребовалось. По опыту Иван Гордеевич знал, что в таких случаях лучше не сомневаться и не противиться. Хуже будет.

– Давай вместе.

Тишина в трубке.

– Алло, Перепелица!

– Здесь я. Думаю.

– Что думать, пора действовать.

– Нам не поверят.

– Знаешь, это как в анекдоте про поручика Ржевского.

– Какого именно?

– В котором можно по морде получить, а можно и потрахаться.

– А! Ну да. – Максимчук засмеялся.

– В худшем случае нас сочтут обычными сумасшедшими. В лучшем – прислушаются. Но скорее всего, будет нечто среднее.

– Сочтут психами, но возьмут на заметку? На всякий случай?

– Именно. Надо попытаться, Перепелица. Даже если все не так страшно и мы дуем на воду…

– Договорились. Я им позвоню и скажу, чтобы выписали пропуск на двоих. Ты, мол, свидетель и тоже можешь кое-что полезное рассказать.

– Давай. Встречаемся в пятнадцать пятьдесят в центре зала на Лубянке.

– До связи.

– До связи.

Кабинет номер тридцать два, несмотря на явно недавно произведенный ремонт, не утратил правильного сурового и казенного духа. Госбезопасность есть госбезопасность, расслабляться, граждане, будем дома. Если, конечно, хе-хе, домой вы вернетесь. А вот молодой человек лет тридцати пяти, сидящий в кабинете за компьютером, наоборот, мало был похож на комитетчика прежних времен. «Во всяком случае, – подумал Шадрин, – никто из нас не мог себе позволить майку под пиджаком вместо рубашки. Хотя, справедливости ради, тогда и маек таких не было, а те, что были, носились исключительно в качестве нижнего белья».

– Здравствуйте. – Хозяин кабинета вскинул на пришедших голубые глаза, и Шадрин понял, что поторопился с выводами – взгляд был цепкий, профессиональный. Прежний. – Присаживайтесь, я сейчас.

Они сели на стулья с прямыми жесткими спинками, с интересом огляделись. Оба не были в стенах этого здания почти тридцать лет и вряд ли признались бы даже себе, что испытывают нечто вроде ностальгии. Жалюзи вместо штор. Президент вместо Железного Феликса. О, надо же, а графин с водой на журнальном столике прямо как родной. И три стакана вверх дном на подносе. Граненых!

– Знакомый графинчик, да?

Шадрин вздрогнул. Черт, теряю форму. И не заметил, что за нами уже наблюдают. Ишь улыбается белыми зубами. А глаза холодные. Ладно, сами такие. Чем же его зацепить, чтобы сразу подсечь без долгих разговоров…

– Да, – согласился он. – Очень. Когда-то и в моем кабинете был такой же. На пятом этаже.

– Так мы коллеги?

Шадрин покосился на Леню. Перепелица сидел с независимым и даже где-то довольным видом, словно разговор его совершенно не касается. Понятно. Увидел, что бывшее начальство перехватило инициативу, и рад – теперь думать не надо. Что ж, была не была.

– Майор Комитета государственной безопасности СССР Шадрин Иван Гордеевич, – представился Шадрин. – В отставке, понятно.

– Полковник Федеральной службы безопасности России Белов, – весело блеснул глазами молодой человек. – Егор Ильич.

– Максимчук, – сказал Перепелица. – Леонид Святостлавович. Капитан КГБ СССР в отставке, раз уж пошла такая пьянка. Это меня вы вызывали, товарищ полковник. А я настоял прийти с другом и свидетелем.

– Очень интересно! – воскликнул полковник Белов, откидываясь на спинку стула. – Думаю, вы догадались, что я проверил ваши досье перед встречей. Данных о службе в КГБ там нет. Когда это было?

– На последнее задание мы отправились в январе 1987 года, – сказал Шадрин. – Но не трудитесь. Ни наших имен, ни каких-либо сведений о нашей службе в архивах Конторы вы не найдете.

– Почему?

– Потому что их действительно не существует и никогда не существовало. В этом мире.

– Так-так-так. – Белов поднялся, со вкусом потянулся, упруго прошелся туда-сюда и снова уселся.

– Иван Гордеевич, – начал он с сочувствием в голосе. – Я знаю, что вы известный писатель-фантаст, хотя, признаюсь честно, ваших книг не читал. Но зачем же так-то? Мы все тут взрослые, серьезные люди, надеюсь. С удовольствием пошучу с вами и послушаю байки в неслужебное время. Можно даже за пивом или чем-нибудь покрепче. Уверен, вы прекрасный рассказчик. Но сейчас давайте о деле, хорошо? Настоятельно прошу. Бесследно исчезают люди, и мы не знаем, что происходит. Поэтому очень нужна помощь тех, кто обладает хоть какой-то информацией.

– Мы, конечно, можем повторить то, что уже рассказали полиции, – вступил в разговор Максимчук. – Особенно я, так как фактически именно при мне пропали двое рабочих вместе с техникой. Прямо из котлована. Ни их, ни экскаватора с самосвалом до сих пор не нашли. Но я уверен, что вам, товарищ полковник, эти обстоятельства хорошо известны из наших показаний. И ничего нового мы рассказать не можем. Именно по той причине, что выдумывать не приучены.

– Только если при разработке легенды, – вставил Шадрин. – Но сейчас мы хотим рассказать не легенду, а правду. Факты. Впервые за тридцать лет. Именно потому, что мы взрослые, серьезные и ответственные люди. Поймите, товарищ полковник, то, что по всему миру в невесть откуда берущемся тумане исчезают люди, не самое страшное. Они, скорее всего, вернутся. Но с собой они могут принести большую беду. Да что там беду – самую настоящую общемировую катастрофу, от которой нет спасения.

– Если уже не принесли, – пробормотал Максимчук. – Только мы об этом еще не знаем.

Шадрин посмотрел на Белова.

Молодой полковник молчал и явно решал про себя серьезную задачу. Что делать? Вежливо спровадить восвояси двух пожилых параноиков прямо сейчас или все-таки чуток подождать? Иван Гордеевич хорошо понимал Белова. Он и сам в бытность свою комитетчиком не раз и не два сталкивался с психически неадекватными людьми, которые во что бы то ни стало пытались донести известную только им правду до органов. Еще до редакций газет, журналов, радио и ТВ. Обычно о шпионах-инопланетянах, умело маскирующихся хомо сапиенс, и коварных забугорных диверсантах, травящих советских граждан при помощи таинственных икс-лучей и не менее таинственного газа без цвета и запаха.

– Мы не психи, – сказал Шадрин. – Где вы видели сумасшедших, руководящих стройконторами и пишущих книги, которые читают миллионы?

– Я много чего видел, – вздохнул полковник Белов. – Ну хорошо. Рискну. Сколько времени вам нужно, чтобы изложить факты?

– Минут пятнадцать, – сказал Шадрин. – Если без подробностей.

– Начинайте.

– Наш разговор пишется? – спросил Леня.

– Разумеется. Вы против?

– Наоборот.

– Пятое мая одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, – начал Шадрин. – День советской печати. На всю жизнь дату запомнил. В результате научного бурения из-под многокилометровой толщи льдов Антарктиды вырвался древний смертельный вирус. Признаем честно, добурились до беды наши, советские. Правда, потом выяснилось, что этот же вирус выпустили на волю и норвежцы, буквально через несколько часов. Норвежцы же, кстати, первыми заразились и привезли этот дьявольский микроорганизм в густонаселенные районы… Хотя это уже неважно. В течение нескольких месяцев этот вирус выкосил около миллиарда населения Земли. Люди вымирали целыми городами и областями. Не помогали никакие самые жесткие и жестокие карантины и прочие меры защиты. Микробиологи, вирусологи, врачи всего мира бились насмерть, но вакцину найти не могли. Это был самый настоящий апокалипсис, описывать который я сейчас даже не хочу. В конце концов стало понятно, что спасения от вируса нет. Человечество ждало полное уничтожение. Возможно, за исключением колоний на Луне и Марсе, куда вирус пока не добрался. Да и то лишь потому, что к этому времени колонисты смогли полностью перейти на самообеспечение и наглухо закрыли свои космопорты.

Шадрин встал, налил себе воды, выпил.

– И мне, – попросил Максимчук.

– Я родился в восемьдесят первом, – мягко заметил Белов, пока Шадрин наливал и передавал воду. – И не помню ни вируса, ни лунных и марсианских колоний. Что не так?

– Естественно, не помните, – сказал Иван Гордеевич. – Прошлое было изменено, и теперь мы с вами находимся в другой реальности, где ничего этого не было. Назовем ее просто Реальность-2, как предлагал Изя Френкель.

– Кто это?

– Еврей, – сказал Леня. – Но умный, зараза, не отнять.

– Перепелица, хватит уже, – сказал Шадрин.

– А что я такого сказал?

– Полное имя – Френкель Исаак Давидович, – пояснил Иван Гордеевич. – Молодой ученый. Квантовой физикой занимался. Собственно, именно он придумал единственный выход из положения.

– Изменить прошлое? – уточнил Белов.

– Да. Он рассчитал, что если отправиться в прошлое, а конкретно в тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год, и взорвать на старте ракету Второй советской лунной экспедиции и тем самым сорвать планы по колонизации Луны, то произойдет пространственно-континуумный Сдвиг, в результате которого наша реальность разделится на две. Первая – та, где мы основали колонии за пределами Земли, а затем добурились до дьявольского вируса, не исчезнет, и в ней все будет происходить так же, как раньше. То есть все умрут, и люди в лучшем случае останутся только на Луне и Марсе. Но возникнет Реальность-2, с другой историей. Той, которая известна вам, товарищ полковник. И всем людям этой Реальности. В ней Советский Союз так и не отправил человека на Луну и Марс и вообще проиграл холодную войну, в результате чего распался в одна тысяча девятьсот девяносто первом году. К слову, в Реальности-1 холодной войны практически не было. То есть была, конечно, но я бы скорее назвал это соревнованием. Да, временами жестким и бескомпромиссным, но в определенной мере честным. Во всяком случае, у нас не было Карибского кризиса, войны во Вьетнаме и событий в Чехословакии шестьдесят восьмого.

– Интересная альтернативка, – едва заметно улыбнулся Белов.

– Не знаю, какой смысл вы вкладываете в это слово, но, боюсь, не тот, который бы мне хотелось, – сказал Иван Гордеевич. – Хотя пару романов в жанре альтернативной истории я написал, не скрою.

– Повторю, не читал. Теперь прочту обязательно. И мне действительно интересно, почему вам так повезло?

– Ничего себе повезло! – воскликнул Максимчук. – Гибель человечества вы считаете везением?

– Прошу прощения, неточно выразился. Почему у вас не было холодной войны? Судя по тому, что вы рассказываете, данный фактор весьма благотворно сказался на развитии вашего Советского Союза. Вторая лунная экспедиция в шестьдесят восьмом! А когда была первая?

– В шестьдесят седьмом, – ответил Шадрин. – Но первыми все-таки полетели американцы. В том же шестьдесят седьмом. Что же касается ответа на вопрос «почему?»… Думаю, два основных фактора сыграли свою роль. Первый – это экономические реформы, называемые здесь «косыгинскими», которые начались на пять лет раньше, в шестидесятом. И их не остановили. Собственно, наш СССР, СССР Реальности-1, шел почти по тому же пути, по которому сейчас идет Китай. И второй. После победы во Второй мировой СССР Реальности-1 оставил гораздо больше свобод странам Восточной Европы, чем тот СССР, в котором родились вы. Так что было, с кого брать пример… Но вообще, это долгий и отдельный разговор.

Шадрин умолк. Белов задумался.

– Все равно не понимаю, – покачал он головой. – Даже если предположить, что я вам поверил. Только предположить, повторяю! Если вы взорвали Вторую лунную экспедицию… Кстати, где это произошло?

– Там, где сейчас находится космодром «Восточный». Он и тогда так назывался, но построен был гораздо раньше.

– Хорошо. Но тогда выходит, до шестьдесят восьмого года у нас должна быть общая история, так?

– Не так, – сказал Максимчук. – Именно что разная. Причем вплоть до каменного века. Не слишком разная, многое совпадает, но все-таки. Френкель объяснял природу этого феномена, но мы и сами не слишком хорошо все поняли. Все-таки мы не физики, а оперативники.

– Нельзя просто отправиться в прошлое, изменить его по собственному выбору и тем самым дать жизнь новой Реальности, – подхватил Шадрин. – Это возможно только в определенный момент времени и в определенной точке пространства. Френкель, помнится, рассказывал о своем страхе. Он очень боялся, что вообще не сможет вычислить нужную точку в континууме. Ну, подходящую по всем параметрам. Он ее так и называл «точка Сдвига».

– Но все-таки нашел, – сказал Максимчук. – Я же говорю, умный еврей.

– И не одну, – подтвердил Шадрин. – Но проще всего было отправиться в шестьдесят восьмой на космодром «Восточный».

– И как же вы туда отправились? – осведомился Белов с хорошо скрытой, но все же уже заметной иронией. – На машине времени?

– Да, – сказал Шадрин. – Если это можно так назвать.

– И ее тоже придумал этот умный еврей Френкель? – красиво приподнял одну бровь полковник Белов.

– Он, зараза, – сказал Максимчук. – Слыхали о тахионах?

– Что-то знакомое. Но точно вспомнить не могу.

– Гипотетические частицы, которые движутся быстрее скорости света, – пояснил Шадрин. – Но это они здесь гипотетические. А у нас Изя Френкель доказал их существование. Собственно, благодаря тахионам и была построена действующая машина времени. Хотя вообще-то ее называли БТП – Большая тахионная пушка.

– Ну-ка, попробую сам догадаться, – сказал Белов. – Потому что частица, движущаяся быстрее скорости света, должна и во времени двигаться в обратную сторону? Согласно общей теории относительности Эйнштейна.

– Надо же, – удивился Максимчук. – Видишь, Гордей, а ты боялся, что нынешние комитетчики совсем темные.

«Понял Перепелица, что полковник нам не верит, и решил обнаглеть, – догадался Иван Гордеевич. – Помирать, так с музыкой. Может, оно и верно».

– Был не прав, – подыграл он. – Извини. Знание товарищем полковником основ общей теории относительности делает ему честь. Несомненно.

– А вот издеваться над органами никто не разрешал, – ласково произнес полковник и демонстративно глянул на часы. – Что-нибудь еще расскажете?

– Самое главное, – сказал Шадрин. – Френкель предсказывал, что мы, если выживем, окажемся в Реальности-2. То есть здесь. И нам придется начать новую жизнь. Причем интересный феномен. После того как мы взорвали Вторую Лунную в шестьдесят восьмом, мы через недолгое время, а точнее через одиннадцать дней, снова оказались в восемьдесят седьмом. Но, повторяю, уже в измененной Реальности. Френкель объяснял это тем, что в прошлом нельзя находиться бесконечно долго. Ты там как заноза, чужеродное тело, и рано или поздно мироздание тебя вытолкнет, выдавит обратно в твое время уже безо всякой тахионной пушки. Так оно и вышло. Но Френкель предсказывал еще кое-что, хоть и не был уверен на сто процентов.

– Вероятно, очередной апокалипсис? – предположил Белов. – Давайте-ка я еще раз попробую угадать.

Он встал и упруго прошелся по кабинету туда-сюда. Так, что бывшему майору и капитану КГБ пришлось поворачивать за ним головы.

– Ваш гениальный еврей Изя Френкель предположил, что фишка мироздания может лечь таким образом, что Реальность-1 и Реальность-2 опять начнут сближаться. А затем и пересекаться, соприкасаться. Что мы и наблюдаем. Точки пересечения-соприкосновения – это Туманные Поляны, как их уже успели окрестить журналисты. Поэтому люди там и пропадают. Переходят через них в Реальность-1 и – привет. Пока сообразят, что к чему, Туманная Поляна рассеивается по каким-то причинам, и назад хода нет. Но это еще не все. По законам жанра, ситуация должна усугубляться. И она усугубится. Не только тем, что кто-то занесет с той стороны вирус, от которого нет спасения. Боюсь, все гораздо хуже. Слияние Реальностей, скорее всего, чревато катастрофой космического масштаба. Речь может идти об исчезновении Земли как таковой в результате какой-нибудь, не к ночи будь помянутой, аннигиляции. А то и всей Солнечной системы или даже Галактики. А, что скажете? Я прав?

– Браво, товарищ полковник, – произнес Шадрин. – У вас прекрасно развито воображение, я действительно впечатлен.

– Спасибо. Так прав или нет?

– Большей частью. Френкель действительно предполагал, что нечто похожее может случиться, но лишь гипотетически. К тому времени, когда мы отправились в шестьдесят восьмой год, его расчеты еще не были закончены.

– Ни секунды в этом не сомневаюсь.

Полковник Белов сел на место, зачем-то выдвинул ящик стола, задумчиво глянул внутрь, задвинул обратно.

– Пятнадцать минут прошло, – сказал он. – Вы свободны, товарищи. Спасибо за сотрудничество.

Шадрин и Максимчук поднялись.

– А… – начал было Максимчук, но Шадрин пихнул его локтем, и Леня умолк. Друзья попрощались, получили в ответ вежливое «до свидания» и направились к двери.

– Откуда вы отправлялись в прошлое? – вопрос настиг их, когда Иван Гордеевич уже взялся за дверную ручку. – Из Москвы?

Бывший майор и бывший капитан повернулись.

– Не из Москвы, – ответил Шадрин. – Был такой наукоград, в этой Реальности его нет. Назывался Эйнштейн. Там работал Френкель и другие, и там же была смонтирована установка по забросу нас в прошлое. Большая тахионная пушка.

– И в какой области был этот город?

– На севере Калужской. От самой Калуги примерно полсотни кэмэ, от Москвы около ста тридцати.

– Ясно. Если случится, сможете найти это место? Там, в Реальности-1?

– Конечно, – кивнул Шадрин.

– Легко, – подтвердил Максимчук и добавил: – Так вы нам верите?

– Думаю, это очень скоро выяснится, – улыбнулся краем рта полковник. – Из города пока никуда не уезжайте, хорошо?

Они покинули родное здание, нашли неподалеку прохладный полуподвальчик, заказали кофе и по пятьдесят коньяка.

– И что ты обо все этом думаешь? – осведомился Максимчук.

– Думаю, что надо бы жену отправить из Москвы куда подальше. И хорошо бы дочь вместе с ней.

– Мы оба знаем, что в случае чего это не поможет.

– Но отсрочит. Иногда выигрыш во времени решает все.

– А об этом Белове?

– Думаю, он не дурак. Но над ним начальство.

– Знаешь, Гордей. – Максимчук пригубил коньяк, запил кофе. – Мне часто казалось, что все происшедшее с нами лишь кошмарный сон. То есть не казалось, а… я вроде бы себя понарошку уговаривал, что это так. Эдакая доморощенная психологическая защита, чтобы с катушек не слететь. Но теперь я боюсь, что настоящий кошмар впереди. И защиты от него уже не будет.

– Аминь, – Шадрин поднял рюмку и выпил залпом.

12

Однажды на то, чтобы познакомиться с девушкой и заняться с ней сексом, у меня ушло ровно восемнадцать минут. Это не считая времени на сам процесс. Не могу сказать, что горжусь этим сомнительным достижением, но и не особенно из-за него переживаю. Дело было молодое, случилось по обоюдному согласию, а я, знаете ли, не монах. То есть совсем не он.

От моего знакомства с Николь до момента, когда у нас все случилось, прошло чуть больше часа. Ладно, полтора. Но с учетом всего, что предшествовало этому умопомрачительному моменту, можно сказать, что мы оба поставили абсолютный рекорд. Хотя, конечно, что считать рекордом… К тому же я слишком плохо знаю Николь, чтобы утверждать нечто подобное на ее счет. Однако очень надеюсь узнать получше. Потому что ничего подобного со мной раньше не происходило. Это я про ощущения. Грубовато как-то выходит, да? Если не сказать – пошло. И тем не менее ощущения. О серьезных чувствах после полутора часов знакомства и пятнадцати минут, пусть даже фантастической, близости говорить рановато. Если это не пресловутая любовь с первого взгляда. Наверное. Не знаю, никогда не испытывал. В общем, сложно все. Или, наоборот, так просто, что и понимать не хочется. Чтобы не разочароваться.

А началось с отсутствия у меня прививки от того самого вируса, который погубил здесь человечество тридцать лет назад. Тот факт, что я не местный и, значит, прививки у меня нет, выяснился довольно быстро. Когда я признался, что голоден, наше знакомство с экипажем «Секрета» как-то само собой перешло в импровизированное застолье.

Идею поужинать на свежем воздухе утраченной было, но вновь обретенной Земли подал старпом Вячеслав Малина – коренастый русский марсианин с черными волосами, толстыми губами, серыми глазами навыкате, носом-картошкой и веселым нравом. Надоело человеку сидеть в корабле и следить за нашим контактом на экране. И не только ему. Так что стол и еду организовали мгновенно. Первый корабельный врач и психолог Стив Новиков сказал, что это даже может быть полезным в плане быстрейшей адаптации. Если, разумеется, строго себя ограничивать. Сто грамм вина и двести вкусного питательного бульона – это максимум. Причем для марсиан. Для лунян и того меньше.

– Земная гравитация, мальчики и девочки, – напомнил он. – Триста грамм еды и питья, принятые вне действия гравигенераторов, ваши желудки воспримут как килограмм. Это марсианские. А лунянские и вовсе почти как два. Я серьезно, следите за собой.

В общем, не успела погаснуть на западе полоска заката, а мы уже сидели за импровизированным столом. Марсианская и лунная еда выглядела весьма необычно (к примеру, синтетическое мясо, похожее на полупрозрачные квадратные пластинки желтоватого цвета, которые нужно только разогреть), но оказалась вкусной. Впрочем, я был готов сожрать и не такое – весь день голодный, не считая пирожков. А организм у меня молодой, жадный, энергии много тратит. И соответственно требует. Между глотками я, понимая, чего от меня ждут в первую очередь, вкратце поведал свою историю. Говорил по-русски. Переводчика, слава богу, не потребовалось, так как оказалось, что у всех русский или родной или второй язык. Что не удивляло. Если колонии на Луне и Марсе основали большей частью русские и американцы, то, спрашивается, на каком языке говорить колонистам? Вот они и говорили. В основном по-русски и на американском английском. Но, как быстро выяснилось, почти все владели и третьим, а некоторые и четвертым языком. Та же Николь, по ее утверждению, помимо русского и английского свободно владела грузинским и французским. Чуть хуже китайским.

– Если честно, Данила, в ваши слова трудно поверить, – признался капитан Майкл Камински, когда я закончил.

Он сразу показался мне человеком прямолинейным, так что я нисколько не обиделся.

– Понимаю, капитан, – кивнул я и положил себе еще салата (отдает теплицей, но есть можно). – Сам бы на вашем месте задумался, верить или нет. Впрочем, у меня есть доказательство.

– При себе? – поинтересовался старпом Малина.

– Ага.

Я залез в карман и выложил на стол смартфон.

– Что это? – спросил Камински.

– Все сразу. Телефон, фото– и видеокамера, коммуникатор с выходом во всемирную информационную сеть под названием Интернет, записная книжка, навигатор, часы, будильник, диктофон… Все функции долго перечислять. Проще сказать, что это нечто вроде карманного компьютера. Называется смартфон.

– Хитроумный телефон, – перевела Николь. – Забавное название.

– Больше всего нас в нем интересуют фото и видео, – сказал я. – Вот смотрите…

Хорошо, что я стираю ненужные фотки и ролики только тогда, когда память совсем заканчивается. А так обычно держу их до упора. У меня была куча снимков Москвы, Иерусалима и даже Сан-Франциско, где я побывал год с небольшим назад. И несколько видеороликов.

Молодые ребята, играющие хороший джаз на улице в Иерусалиме, и благодарные слушатели.

Гигантский контейнеровоз, идущий проливом Золотые Ворота под знаменитым одноименным мостом в Сан-Франциско.

Московский летний ливень, неожиданно накрывший Манежную площадь в Москве.

По вполне понятным причинам перебросить фото и видео на бортовой комп не было возможности, поэтому я сидел, держа смартфон на уровне глаз, а все остальные столпились за моей спиной. При этом ближе всех оказалась Николь, и все время показа я мог думать только о ее груди, ощутимо касавшейся моего плеча. Хотя нет, не только о ней. Был еще едва уловимый, будоражащий воображение аромат, шедший от ее волос и кожи. Шампунь? Духи? Неважно. Важно, что я вдыхал его снова и снова, и казалось, что он мне никогда не прискучит.

– Да, – дрогнувшим голосом проронил Майкл Камински, когда показ был закончен. – Спасибо. Такое действительно подделать трудно.

– А снимков Пекина у вас, случайно, нет? – с надеждой спросила круглоликая Пейжи Нун, первый навигатор и лунянка китайского происхождения.

– Увы, – вздохнул я. – Ни разу в жизни не был в Китае.

Обернулся через плечо и глянул прямо в глаза Николь. Позже я разглядел их удивительный фиолетовый цвет, но сейчас, при электрическом свете корабельного посадочного прожектора, выведенного на режим минимального энергопотребления, они казались черными.

– И в Париже тоже, – сказал тихо и добавил почти одними губами: – Может, съездим как-нибудь?

– Приглашаешь? – шевельнулись ее губы.

Но ответить я не успел.

– А все-таки неплохо бы проверить, – сказал длиннолицый и длиннорукий парень с короткими рыжими волосами, глядя на меня немигающими глазами. По-английски сказал: – Не в обиду, но нам ошибаться нельзя.

Джереми Лонгфилд, вспомнил я, второй навигатор. И в очередной раз добрым словом помянул про себя старшего лейтенанта Холода, учившего нас запоминать все, что видим и слышим, с первого раза. Хорошо учил.

– Проверяйте. – На английский я переходить не стал. Во-первых, не настолько хорошо им владею, чтобы без напряга говорить. А во-вторых, показалось мне, что этот Джереми не слишком меня жалует. А раз так – обломится. – Хотя не очень понимаю, как это сделать. Разве что снова нырнуть в туман и оказаться в моем мире, дабы убедиться, что он существует. Дело за малым – отыскать этот долбаный туманный портал. У меня не вышло. Когда я ехал в обратную сторону, он уже исчез.

– Думаю, подобные порталы не могут быть устойчивы, – подал голос до этого помалкивающий Игорь Левятин, худощавый лунянин, программист и математик экспедиции, как мне объяснили позже.

– У тебя уже есть гипотеза о том, что произошло с нашим гостем? – повернулся к нему Камински.

– Пока нет. Но если предположить, что две параллельные реальности могут пересечься…

– Как это? – громко удивился Лонгфилд. – Параллельные и пересечься?

– Как это у Лобачевского, – блеснула Николь. – Не перебивай, Джереми. Не показывай своего невежества.

Рыжий заметно покраснел, открыл рот, но смолчал, видимо, не найдя достойного ответа.

– Так вот, – продолжил Левятин, – гипотетические точки такого пересечения – их можно назвать и порталами, почему бы и нет – скорее всего, будут нестабильны.

– Объясни, – попросил Малина. – Только прошу тебя, Игорек, человеческим языком.

– Да запросто, – по губам математика скользнула улыбка. – Будем исходить из того, что наш гость говорит правду, ибо в ином случае и вовсе рассуждать не стоит. Итак, из его рассказа мы узнали, что существует как минимум две параллельные и очень похожие реальности. Только в одной человечество почти полностью вымерло, а в другой живет и здравствует. Если эти реальности пересеклись, значит, они движутся по направлению одна к другой.

– И это, в свою очередь, означает, что и точки пересечения не будут стоять на месте! – радостно воскликнул Малина. – Так?

– В целом – да, – подтвердил Игорь. – Они должны появляться, исчезать и появляться снова. И по идее их должно становиться больше.

– Почему? – спросил любознательный капитан.

– Мы ведь предположили, что они движутся по направлению одна к другой, – терпеливо пояснил математик. – Кстати, не обязательно навстречу. Но таким образом, что вектора их движения пересеклись. То есть между реальностями в данном случае происходит взаимопроникновение. Чем глубже взаимопроникновение, тем больше точек соприкосновения и пересечения.

– Что-то не нравится мне это, – нахмурился Камински.

– Еще бы, – согласился старпом. – Сразу представляется два поезда, которые идут параллельными путями и даже с одинаковой скоростью.

– И тут какой-то идиот переводит стрелку, и векторы движения пересекаются, – вставил я. – Н-да. Хорошенькое взаимопроникновение может получиться.

– Качественное, – хмыкнул Малина. – Всюду крики, стоны, мат.

– Это пока даже не теория, – успокоил Левятин. – Но подумать есть над чем.

– А меня очень интересуют эти разумные собаки, – сказала Ирина Архипова, симпатичная женщина лет сорока, историк и социолог. – Как, вы сказали, они себя называют?

– Арг-кхины. И они, как я понял, не любят, когда их называют собаками. Даже разумными.

– Подождите, – вмешался первый врач Стив Новиков. – До меня только что дошло. Если Данила попал сюда из какой-то параллельной реальности, значит, у него нет иммунитета к Вирусу?

Все умолкли и переглянулись.

– А у вас, значит, есть? – с надеждой осведомился я. – Вы создали вакцину?

– Создали, – кивнул Новиков. – Иначе мы бы сюда не прилетели.

– Так. – Камински поскреб идеально выбритую щеку. – Моя вина. Расслабился я с вами. Николь!

– Я, капитан!

– Срочно займитесь нашим гостем. Я имею в виду экспресс-обследование и вакцинацию. – Он посмотрел на меня. – Надеюсь, вы не против?

– Шутите? – Я поднялся из-за стола. – Да меня с обеда, которого не было, мучает мысль о том, заразился я уже или нет. Куда идти?

– За мной, – улыбнулась Николь и шутливо поманила пальчиком.

Мы проследовали к посадочному пандусу. Я шел сзади и думал о том, что некоторые женщины обладают настолько совершенной фигурой и сексуальной походкой, что их невозможно испортить даже экзоскелетом «Гризли-5» (мне успели сообщить его название и назначение). Истинное чудо, право слово. «Интересно, – подумал я, – как смотрелся бы экзоскелет на Мэрилин Монро в той сцене из «В джазе только девушки», где Душечка идет вдоль вагонов, а сзади ее походку обсуждают Джо и Джерри, уже превратившиеся в Джозефину и Дафну? Хотя нет, неинтересно. Вполне достаточно того, как в нем выглядит Николь…»

– Не забудь, – повернулась ко мне она, как только мы шагнули на пандус. – В корабле работают гравигенераторы. Ты станешь гораздо легче, чем сейчас.

Видимо, она решила, что обращение на «ты» более уместно между нами. Меня это абсолютно устраивало.

– Гораздо это насколько?

– В два раза. Когда-нибудь испытывал нечто подобное?

– Откуда? Я не космонавт. Да если бы и был… Мы только на Луне побывали. Давно. И гравигенераторов у нас не изобрели. Видимо, за ненадобностью.

– Как это все странно, – сказала она протяжно и низко. – Расскажешь подробнее про ваш мир? Мне страшно интересно.

– Только с одним условием, – принял я правила игры.

– Каким?

– Ты расскажешь про свой. Как это – жить на Луне?

Мы шагнули за комингс, и в первую секунду мне показалось, что я сейчас взлечу к низкому потолку.

– Ух ты, – сказал я. – Здорово.

– Да, без гравигенераторов мы вряд ли смогли бы прилететь. Особенно мы, луняне. Марсианам все-таки полегче…

Мы проследовали коротким коридором – Николь впереди, я за ней до дверей, обозначенных красным крестом.

– Прошу. – Она пропустила меня вперед. – Это наш медотсек. Он же лазарет.

Вошел, огляделся. Светло, чисто и как-то… пусто, что ли. Видимо, подсознательно я ожидал увидеть кучу фантастической аппаратуры с разноцветными проводами и мигающими индикаторами. Но ничего этого не было. А была залитая ровным желтоватым «живым» электрическим светом каюта со скругленными углами, пара белых легких кресел, подобно диковинным цветам на толстых стеблях, выраставших из пола; стол, консольно опирающийся на стену; широкий, темный сейчас экран над столом; встроенные шкафы. И нечто вроде яйцеобразного саркофага на полу.

Николь тихо щелкнула чем-то за моей спиной, и прозрачная крышка саркофага плавно приподнялась и отъехала в сторону.

– Мне туда? – кивнул я на саркофаг.

– Да. Это называется автодиагност. В особых случаях может служить реаниматором. Только разденься.

– Полностью?

– Желательно.

Что ж, ладно, нам скрывать нечего…

Я лежал на чем-то теплом, эластичном и приятном, слушал меняющее тональность гудение автодиагноста, следил за смешными и непонятными цветными огоньками, пробегающими в толще полупрозрачной крышки надо мной, и думал, что жизнь удивительно непредсказуемая штука. Еще утром я был уверен, что меня ждет обычная рутинная доставка (черт, так я и не посмотрел, что же лежит у меня в багажнике), и вот – на тебе. Лежу в чем мать родила внутри яйцеобразного автодиагноста на самом натуральном космическом межпланетном корабле и жду вердикта красавицы-врача родом с Луны. Сам же корабль, и я в нем, находится совсем не на той Земле, на которой я был утром, а на Земле, где не осталось живых людей, но зато прекрасно себя чувствует раса арг-кхинов – разумных собак-телепатов. Хоть они не любят любого упоминания о родстве с собаками. И ведь день еще не закончился!

– Внимание, – раздался голос Николь, – сейчас мы тебе вкатим маленький укольчик. Вакцину. Это не больно.

– Уколы не входят в мои фобии, – сказал я.

– Вот и хорошо.

Что-то и впрямь не больно кольнуло меня в предплечье.

– Все? – спросил я.

– Еще чуть-чуть. Расслабься и отдыхай. Тем более что инфицироваться ты не успел. Повезло.

Уфф-ф…

Я последовал ее совету и сам не заметил, как гудение автодиагноста и цветные огоньки меня убаюкали. Глаза закрылись, мысли смешались. Явь плавно перетекла в сон. Ведь не может быть, в самом деле, явью то, что я вижу? Отходит в сторону крышка автодиагноста, и надо мной склоняется Николь. Она так же, как я, без одежды. Совсем.

– Подвинься, – говорит негромко и улыбается так, что я понимаю – сопротивление невозможно. Да и какое может быть сопротивление во сне? – Нужно провести последний тест…

Потом мы лежали, обнявшись, в теплом нутре автодиагноста, и нам совсем не было тесно. Я давно понял, что это не сон, но совершенно не понимал, за что мне такой подарок. О чем и спросил.

– Ты мне понравился, – просто ответила Николь.

– Хм… Ты мне тоже, с первого взгляда, но…

– Только не подумай, что я прыгаю в постель ко всем, кто мне нравится.

– Я и не думаю.

– Вот и не думай.

– Хорошо, я буду думать о тебе. И о том, какое это счастье, что на тебя нашло легкое сумасшествие.

– Сумасшествие? Не говори ерунды. Это был точный расчет. Правда, считать пришлось очень быстро.

– Расчет?

– Ну конечно. Подумай сам. Если нам суждено вновь заселить Землю, то я предпочту, чтобы мой ребенок был рожден от землянина. Больше шансов, что он будет здесь чувствовать себя как дома. К тому же я только что проверила твое здоровье. Оно более чем удовлетворительно. Когда еще выпадет такой шанс? Кто смел, тот и съел. Это я про себя.

Она чмокнула меня в щеку и приподнялась на локте. Я невольно задержал взгляд на ее груди и непроизвольно сглотнул. Близко к совершенству, черт возьми. Очень.

– Выбираемся и одеваемся, – сказала Николь. – Хорошенького понемножку. Нас ждут.

– Скажи, это ты так пошутила? – не удержал я вопроса, когда с одеванием было почти закончено.

– Насчет чего?

– Насчет ребенка.

– Слушай, плохо, если у тебя нет чувства юмора.

– Да я, в общем, не против. И даже «за». Но с одним условием.

– Каким?

– Я узнаю первым.

– Договорились, – кивнула она. – И еще.

– Что?

– Надеюсь, тебе не нужно объяснять, что наши отношения пока должны остаться между нами?

– Возможно, и нужно, но, так и быть, перебьюсь, – сказал я. – Просто приму к сведению.

– Молодец. – Она неожиданно крепко хлопнула меня по плечу. – Верю в тебя.

Черта с два она шутила. Или все-таки? Вот так у меня всегда. Стоит про себя решить, что наконец-то узнал женщин, как тут же они преподносят тебе такой сюрприз, в обнимку с которым снова чувствуешь себя полным идиотом. И даже не знаешь, счастливый ты идиот или все-таки не очень.

Мы вышли на посадочный пандус. Николь вновь была облачена в экзоскелет «Гризли-5» поверх комбинезона и выглядела, и вела себя как ни в чем не бывало.

Внизу горел костер, за столом сидели мои новые знакомые – люди из другой реальности, а еще они были с Луны и Марса. За спиной высился фантастический межпланетный корабль с красивым именем «Секрет». Стройботы в свете прожекторов ловко собирали лагерь из готовых модулей. Над головой, в чистом ночном небе, спокойно горели неяркие сентябрьские звезды средней полосы России. Я был здоров и привит от смертельного Вируса. Рядом со мной шла удивительная, волнующая меня женщина. Ближайшее будущее не обещало ничего хорошего.

13

В дверь постучали.

– Входи, – сказал он.

Вошла Таня с кружкой чая, поставила на стол.

– Я присяду? – спросила.

– Конечно. Все равно я сегодня дурак.

Он сделал глоток из кружки, старчески пожевал губами. Своих зубов осталось ровно девять штук, сделать искусственные было некому. Стоматолог-хирург умер десять лет назад, а Таня, при всех своих талантах, заменить его никак не могла. Самое главное, что у нее с зубами вообще никаких проблем. Пятьдесят четыре года, а улыбка словно у двадцатилетней. Ну ладно, как у тридцатилетней. И не только улыбка. Седины тоже почти не видно – так, несколько прядок в густых каштановых волосах. Морщины – да, имеются. И в уголках глаз, и шея… Но это ерунда. Разве сравнить с его лицом, давно похожим на какой-то недобрый шарж на прежнего, молодого и красивого Изю Френкеля, слепленный безжалостным (хоть и талантливым, не отнимешь) временем за каких-то тридцать лет? Правда, он и постарше Тани будет. И прилично. Шестьдесят пять – это шестьдесят пять. Совсем не молодость. Как там пела английская группа «Биттлз»?

Will you still need me
Will you still feed me
When I’m sixty-four?

«Буду ли я тебе еще нужен, будешь ли ты меня еще кормить, когда мне стукнет шестьдесят четыре?» Что-то в этом роде. Однако кормит. Даже в шестьдесят пять. И говорит, что нужен. Но так ли это на самом деле? Если мне иногда кажется, что я не нужен сам себе…

– Изя, хватит, – сказала Таня. – Сколько можно хандрить? Уже и пообедал, и поспал. Прекращай. С утра куксишься.

Изя отпил еще чаю и откинулся в кресле. Чай был невкусный, срок его годности вышел давным-давно. Но другого не было, а чаю хотелось. Поэтому пили тот, что есть. И вроде даже как-то привыкли. Да что чай. Здесь у всего вышел срок годности. Включая их самих. Но Таня права, раскисать – последнее дело. Dum spíro, spéro, как говорили древние. Пока дышу, надеюсь.

Он встал с кресла и сел рядом с ней на старый (какой же еще!) диванчик. Обнял, погладил по волосам. Поцеловал в один глаз, потом в другой.

– Я люблю тебя, – сказал.

– И я тебя люблю. – Она улыбнулась. Как всегда, от улыбки ее лицо словно озарилось изнутри светом и разом помолодело лет на тридцать. Ну ладно, на двадцать.

– Мне нужно выйти на поверхность, – неожиданно для самого себя произнес Френкель, хотя до этого собирался подвести ее к этой новости постепенно.

Глаза Тани потемнели. Это была какая-то удивительная загадка природы, которой он не уставал поражаться – цвет ее глаз. Он менялся в зависимости от настроения хозяйки. От ярко-голубого, когда Таня была весела, озорна и переполнена радости жизни, до темно-серо-стального, когда гневалась, боялась или сильно тревожилась. Однажды Изя видел, как ее глаза стали почти черными. В тот день умер их единственный сын Марк, Марек, Маричек, рожденный здесь, в ПЛКОНе (Подземный лабораторный комплекс особого назначения), который они, а когда-то и те, кто скрылся здесь вместе с ними, называли попросту Балкон. Во-первых, это было созвучно аббревиатуре ПЛКОН. А во-вторых, частично соответствовало истине, поскольку располагался Балкон на глубине двух километров вокруг шахты БТП – большой тахионной пушки, с помощью которой, как до сих пор надеялся Изя Френкель, им все-таки удалось отправить в шестьдесят восьмой год группу майора Шадрина. Диаметр шахты составлял ровно сто два метра, а глубина достигала трех километров четырехсот метров. Таким образом, если пробраться одним из технических тоннелей до жерла пушки и спрыгнуть вниз, то лететь будешь целый километр и еще четыреста метров. Чистый Балкон для самоубийц. К слову, один из обитателей Балкона так и сделал лет двадцать пять назад – шагнул в шахту из технического люка, не выдержала психика. Френкель ждал, когда Таня спросит, зачем ему на поверхность, но она молчала. Смотрела на него темно-серым невыносимым взглядом – и все.

– Тань, хватит, а? – попросил он. – Я же не просто от нечего делать прогуляться хочу. Нужно континуум-датчики проверить. – Он помолчал. – Это необходимо, Лютик.

Фамилия Тани была Лютая, и Френкель иногда, в особо чувственные минуты, называл ее так.

Татьяна продолжала хранить молчание, хотя ее глаза чуть посветлели. Совсем немного, но вполне достаточно, чтобы Изя заметил.

– Понимаешь, судя по тем данным, которые я наблюдаю последние три дня, происходит одно из двух. Либо датчики накрылись, либо… – он сделал паузу, не решаясь сразу сказать, – либо я таки оказался прав, и Реальности сблизились настолько, что начали пересекаться.

– Ты же говорил, что это возможно лишь в теории?

– Слова «лишь» не было.

– Было. Могу запись прокрутить.

– Ошибаются все, даже я.

– Погоди, дай сообразить. – Таня замолчала.

Френкель ждал.

Когда-то совсем молоденькой девушкой Таня Лютая пришла лаборанткой в институт, где работал тоже молодой и чертовски талантливый ученый Исаак Френкель. Они трудились в разных лабораториях и могли видеться только в институтской столовой, на общих собраниях и празднованиях. Первое мая, Седьмое ноября, Новый год. Видеться-то виделись, но Френкель, по уши погруженный в свои тахионы и возможность прыжка в прошлое, не обращал ни малейшего внимания на лаборантку Татьяну Лютую. Мало ли лаборанток на свете. Пусть и симпатичных. К тому же тогда у него крутилась бешеная любовь с одной модной московской поэтессой, которая оттягивала на себя столько времени и сил, что еще чуть-чуть, и это начало бы сказываться на работе. И тут как раз во время стендовых испытаний малой модели тахионной пушки навернулся фазовый магнитный синхронизатор. Обычное, казалось бы, дело. Но на институтском складе запасного не оказалось, а завод-изготовитель индифферентно сообщил, что может поставить новый не ранее чем через неделю. Над испытаниями натурально нависла угроза срыва, поскольку график пользования институтским стендом был составлен на год вперед, и никто не уступил бы молодому и дьявольски талантливому еврею и доктору наук Френкелю ни дня. В основном по двум первым причинам.

Изя встал на уши. Затем пробился на прием к директору института и попросил о помощи.

– Что я могу сделать? – удивился директор.

– Позвоните на завод-изготовитель, – попросил Изя. – Они же явно нам головы морочат. Что значит, через неделю? Мне нужно завтра. В самом крайнем случае, послезавтра.

– Ха-ха, – сказал директор. – Ты знаешь, сколько таких синхронизаторов выпускает в месяц завод?

– Понятия не имею, – признался Френкель.

– Зато я имею. Восемь штук. По два в неделю.

– И что?

– А то, что требуется их в два раза больше. Через неделю – это нам еще повезло, поскольку киевляне вошли в наше положение и согласились отдать свой. В обмен на большой кольцевой индуктор. Я скрепя сердце согласился, потому что индуктор… Но тебе это, как я понимаю, неинтересно.

– Отчего же, – вежливо возразил Изя. – Очень интересно.

– Не п…зди, – сказал директор.

– Не буду, – быстро согласился Изя. – Но что мне делать? Может, самому на завод съездить?

– Бесполезно. Если бы даже ты умел давать взятки, они не возьмут. – Директор закурил, подумал. – С Кирилычем говорил?

Кирилыч, шестидесятитрехлетний институтский механик, был мастером на все руки. Ходили слухи, что в молодости он в одиночку в гараже при помощи отвертки, кувалды, паяльника и, понятное дело, такой-то матери собрал линейный ускоритель. Действующий. На спор.

– А как же, – вздохнул Изя. – Сразу к нему и пошел. Кирилыч мне и сказал, что номер дохлый, только замена.

– Стареет Кирилыч, – сказал директор. – Не поспевает за прогрессом. Ты вот что… Есть у нас в институте лаборантка, Татьяна Лютая. Молодая такая, фигуристая, скуластенькая. У Габрилевича работает. Видел?

– Может, и видел, – пожал плечами Изя. – Мне как-то, знаете, не до молоденьких лаборанток. Тем более чужих. Я работаю.

– Вот и хорошо, – сказал директор. – Поговори с ней. Габрилевич как-то хвастал, что эта деваха электронного черта лысого починит, буде таковой появится и сломается. Талант, говорит. Уникум. С учетом того, что женского пола, да еще и симпатичная, так и вовсе феномен.

– Что, сильнее Кирилыча? – не поверил Изя.

– Габрилевич утверждает, что сильнее. Но я, как ты догадываешься, соревнование между ними не устраивал.

– Что-то не верится… – начал было Френкель, но директор его перебил:

– Изя, – сказал он, – кончай ныть. Ты пришел ко мне за помощью, как к своему директору и начальнику. Я помог, как смог. Чего тебе еще надо? Или разговаривай с этой Татьяной, или жди неделю, или просто иди в жопу.

– Понял, – сказал Изя и пошел. Искать Татьяну.

Надо ли говорить, что она согласилась посмотреть закапризничавший синхронизатор и починила его? Так они и познакомились. Потом было много чего. Успешные стендовые испытания малой модели тахионной пушки. Мелодраматичный, скандально-громкий разрыв с модной поэтессой, за ходом которого с удовольствием следила вся богемно-тусовочная Москва.

Переманивание Тани в свою лабораторию и ссора на этой почве с Габриловичем.

Госпремия и орден Трудового Красного Знамени за создание действующего прототипа тахионной пушки и разработку теории n-Реальности.

Начало строительства БТП – Большой тахионной пушки.

Смертельный вирус, вырвавшийся из-под толщи антарктического льда.

Пандемия.

Война.

Паника.

Смерть миллиардов.

Его доклад Центральному комитету партии о возможности спасения человечества в другой Реальности.

Единственный «выстрел» БТП, в результате которого группа Шадрина отправилась в 68-й год.

Переселение с поверхности в ПЛКОН.

Десятилетия жизни и работы под землей, на глубине двух километров.

Смерть одного за другим коллег и друзей.

Отчаяние.

Надежда и вера, не имеющие под собой ни малейших оснований.

И, конечно же, любовь.

Они так и не поженились официально. Сначала было как-то не до оформления отношений, а потом и вовсе ни малейшего смысла в этом не осталось. Перед Богом же, если предположить, что Он, несмотря ни на что, существует, они давным-давно были мужем и женой.

– Я пойду с тобой, – сказала Таня.

– Это глупо.

– Глупо как раз идти одному. И я могу тебе это доказать в два счета.

– Попробуй.

– Легко, – сказала Таня. – Первое. Ты хоть и гений, но ни хрена не смыслишь в починке чего бы то ни было. Вспомни, когда последний раз ты вознамерился починить книжный шкаф, то едва не пропорол себе насквозь руку шуруповертом. Я даже не уверена, сможешь ли ты определить, неисправны датчики или нет.

– Мне и не нужно это определять, – возразил он. – У нас есть исправные запасные. Я просто заменю старые на новые. Вне зависимости, исправны старые или нет. Это не слишком сложно.

– И ты дашь сам себе гарантию, что все сделаешь правильно? – саркастически усмехнулась она.

Изя задумался. Такой гарантии он дать не мог.

– Я не могу рисковать твоей жизнью, – сказал он наконец. – Если подхвачу Вирус…

– Не морочь мне голову. – Таня скривилась, как будто проглотила дольку лимона, а Изя в миллионный раз поразился тому, как ей идет любое выражение лица. – Я еще не выдвинула свой второй аргумент. А он такой. Или мы идем вместе, или не идет никто. И гори все огнем. Заметь, я не предлагаю идти только мне.

– Этого еще не хватало! – вскричал Изя.

– Но именно это и было бы самым логичным.

– Почему?

– Потому что, балда Давидовна, если ты прав и Реальности начали пересекаться, то только ты можешь объяснить людям Реальности-2, что их ждет. Буде таковые появятся. И не только объяснить, но и внятно рассказать, что нужно делать. Значит, ты должен остаться в живых в любом случае. Следовательно, и рисковать тебе нельзя.

Изя снова впал в задумчивость.

– Нет, – пришел он к выводу. – Я не могу этого допустить. В конце концов мужчина я или где? И плевать на логику и рациональность. Да пусть хоть вся Вселенная катится к чертям! Впрочем, она, кажется, и катится.

– Вот именно, – сказала Таня. – Полностью с тобой согласна, милый. Поэтому мы идем вместе.

Через три с половиной часа, когда уже были принесены со склада и протестированы запасные континуум-датчики, а они пообедали и, как всегда, прилегли отдохнуть минут на сорок, он спросил:

– Если всегда выходит по-твоему, то кто, спрашивается, главный в нашей семье?

– Конечно, ты, – ответила она полусонным голосом.

– Почему?

– Потому что, дурачок, самые главные идеи генерируешь ты. Идеи и стратегические направления. А я только помогаю их воплотить и не сбиться с пути. Спи давай. Нам до темноты надо обернуться.

– Спи давай, молчи давай, – повторил Изя их древнюю, еще со времен жизни на поверхности присказку и закрыл глаза. Впервые за последние несколько месяцев он чувствовал себя уверенно и спокойно.

14

В России пандемия неизвестной болезни, убивающей всякого, кто ею заразился, в течение суток, началась с Ростова-на-Дону. В США – с Чикаго, штат Иллинойс. Во Франции – с Марселя. В Китае – с Шанхая. С учетом того, что все четыре города славились своим криминальным бандитским прошлым, чувствовался в этом совпадении некий зловещий сарказм судьбы. Теми тонкими натурами, кто был готов это почувствовать и верил в судьбу. Остальным было не до глупостей – выжить бы. Очень скоро выяснилось, что очаги заражения практически совпадают с координатами тех мест, где был замечен странный туман, в котором пропадали люди. Не везде, но совпадают. И тут же обозначилась прямая зависимость между болезнью и теми, кто вернулся после исчезновения – примерно десять-двенадцать процентов вернувшихся оказались заражены и умерли быстрой и мучительной смертью. Успев перед этим заразить десятки и сотни людей по всему миру. К тому времени, когда умные головы свели разноречивую информацию воедино и сделали выводы, было уже поздно – неизвестный ранее вирус, от которого фактически не было защиты, пожирал жизни на всех континентах Земли, исключая (по некой иронии судьбы, но то, что это ирония, выяснилось позже) только Антарктиду. И делал это с такой ужасающей скоростью, что эпидемиологи и военные отказывались верить статистическим данным.

Однако верить приходилось.

Такого количества жертв за столь короткое время не случалось за всю историю человечества. Ни во время самых кровавых войн, ни при самых разрушительных природных катастрофах, ни по вине пандемий, включая печально знаменитую пандемию испанки – гриппа, которым сто лет назад переболело почти пятьсот миллионов человек, чуть меньше трети населения Земли, из которых, по разным подсчетам, умерло от пятидесяти до девяноста миллионов.

Хуже всего, что из всех заразившихся пока не выжил никто.

Вирусологи, биологи и химики всего мира день и ночь бились в своих лабораториях, пытаясь разобраться в природе вируса и создать действенную вакцину.

Правительства призывали населения своих стран не паниковать и возводили беспрецедентные по жесткости санитарные кордоны с приказом стрелять на поражение по всякому, пытающемуся самовольно пересечь запретную черту.

Мировая глобальная экономика опасно зашаталась, и специалисты предсказывали полный ее крах в ближайшие месяцы.

Биржи охватила паника. Индексы Dow Jones Ind. Avg, NASDAQ, FTSE, Nikkei и другие покатились вниз, словно санки с крутой горки, обгоняя друг друга.

Выпрыгивание финансистов и брокеров из окон небоскребов снова вошло в моду.

Туризм умер.

Вместо него начался исход граждан из мегаполисов и крупных городов в сельскую местность. Которая, разумеется, была совершенно не подготовлена к тому, чтобы принять такую массу народа. К тому же в большинстве своем абсолютно не владеющего навыками выживания без Интернета, мобильной связи, водопровода, канализации, теплоснабжения, газа, а кое-где и электричества.

Вспыхнуло несколько региональных военных конфликтов, которые быстро приобретали все признаки полномасштабных войн. В особенности отличились Индия и Пакистан, обменявшиеся тактическими ядерными ударами.

Армии тех стран, которые пока не воевали, в особенности войска быстрого реагирования, были приведены к высшей степени боевой готовности.

С каждым днем увеличивалось количество стран, вводящих у себя режим чрезвычайного положения.

Спецслужбы и разведки всех мастей рыли землю и трясли ученых, пытаясь добыть информацию по Туманным Полянам (это название, брошенное кем-то из журналистов, быстро прижилось и пошло в народ) – местам перехода из одного мира в другой.

То, что Туманные Поляны являются своего рода порталами между реальностями, умным людям стало понятно довольно быстро. Другое дело, что на осознание данного факта достаточно большим количеством тех, кто ответственен за принятие серьезных решений, времени ушло непозволительно много. Что поделаешь, бюрократия во всем мире одинакова, и чиновники, в том числе и высокопоставленные, обличенные реальной властью, всегда до последнего сопротивляются вещам, которые ломают привычный образ жизни. И очень не любят действовать быстро и неординарно. Даже не потому, что ума и смелости не хватает, хотя и это тоже. А просто сама система государственной власти и управления выстроена таким образом, чтобы исключить импровизацию и творческую инициативу. Их контролировать трудно.

Вот и получилось, что к тому времени, когда власти наконец прочухали, что имеют дело с феноменом невиданного доселе порядка и масштаба, количество людей, беспрепятственно шаставшего сквозь Туманные Поляны туда и назад, возросло немерено. Их не останавливал даже смертельный риск заражения.

Авантюристы и мародеры.

Доморощенные исследователи аномальных явлений.

Сектанты.

Преступники всех мастей и калибров.

Беглецы от жизненных проблем и социопаты, считающие, что нашли землю обетованную, где нет прогнившего человечества и на которой можно начать все сначала.

Психически больные люди.

Подростки, считающие, что этот мир их не понимает и не поймет никогда.

Просто любопытные.

Все они ныряли в странный, похожий на шапку пены над пивной кружкой туман и попадали в другой мир, на другую Землю. Пусть смертельно опасную, но так не похожую на ту, которая осталась по другую сторону Туманной Поляны. Без людей. Без политиков и сильных мира сего. Без серых и скучных будней. Без несправедливости. Без власти. Без денег. И очень многие из тех, кто переступал эту туманную грозовую черту, не стремился быстро вернуться обратно. А то и вовсе не возвращался. В конце концов места, где с относительно стабильной периодичностью появлялись Туманные Поляны, были взяты под контроль спецслужб и армии. Но беда заключалась в том, что Туманных Полян становилось все больше с каждым днем, и достоверно предсказать, где именно они возникнут или исчезнут завтра, не представлялось возможным. И это еще не все. Некоторые из Туманных Полян, исчезнув и появившись вновь на прежнем месте, занимали уже гораздо большую площадь, чем раньше, достигая десятков и даже сотен гектаров. Кое-где они накрыли жилые поселки и окраины городов, и там, где это произошло, люди пропали безвозвратно. Их не смогли обнаружить ни в одной Реальности, ни в другой. Очевидцы, побывавшие в таких Туманных Полянах, утверждали, что за сплошной огненной стеной молний вроде бы различимы силуэты разрушенных зданий, но преодолеть эту стену нет ни малейшей возможности (те, кто случайно или намеренно пытался это сделать, погибали на месте, испепеленные в мгновение ока). По сути, сама природа Туманных Полян оставалась совершенно неизвестной. Да, там можно было дышать, и температурный режим был вполне нормальный. Но ни один научный прибор не хотел там адекватно работать – или сразу выходил из строя, или выдавал показания, сравнимые с бредом сумасшедшего. Точнее, ни один научный прибор, основанный на сложной электронике. Аналоговые устройства вполне себе работали, иначе сквозь Туманную Поляну невозможно было бы проехать на том же автомобиле, оснащенном двигателем внутреннего сгорания. Но вернуться к аналоговым приборам в век повальной электроники и компьютеризации было большой проблемой. Для начала их следовало найти или воссоздать. Затем вспомнить, как ими пользоваться, и разработать методику исследований. Подготовить и мотивировать самих исследователей. На все это требовались не только организационные усилия и финансы, но и время. Которого, как всегда бывает в критических ситуациях, не хватало катастрофически.

Сигнал срочного вызова прозвучал на внутреннем телефоне полковника Белова ровно в двенадцать часов и десять минут дня. Егор поморщился (он не любил громких и пронзительных звуков) и взял трубку.

– Белов слушает.

– Зайди ко мне. Прямо сейчас.

На другом конце провода повесили трубку. Звонивший не представился, но этого и не требовалось – голос директора ФСБ не узнать было трудно.

Егор две секунды подумал, прихватил с собой папку с бумагами, которые анализировал перед звонком, и поспешно вышел из кабинета.

Его уже ждали. Секретарша, как только он вошел в приемную и поздоровался, молча показала головой на двери высокого начальства.

– Входи, Егор, – сказал директор, когда полковник появился в дверях и остановился на пороге. – Входи, присаживайся.

Он так и сделал. Директор не сел. Обычно носящий гражданский костюм, сейчас он был в форме генерала армии. Большие маршальские звезды на погонах, орденские планки на груди. Стоял возле окна, заложив руки за спину, глядел на божий свет. Молчал. Егор сразу как-то остро ощутил, что одет в вылинявшие джинсы, рубашку без галстука и пижонский пиджак с налокотниками, больше подходящий какому-нибудь, прости господи, продюсеру, нежели полковнику Федеральной службы безопасности России. Пусть даже молодому, талантливому и свободному от предрассудков.

– Хреново дело, а, полковник? – Директор отошел от окна, сел за стол.

Егор хотел сказать, что бывало и хуже, но промолчал. Хуже не бывало. Особенно если экстраполировать сегодняшнее состояние дел в ближайшее будущее. А почему не экстраполировать? Как раз для прогнозирования ближайшего будущего метод прямой экстраполяции весьма хорош. Это с увеличением временного периода он дает сбои (чем длиннее период, тем серьезнее сбои – вплоть до полного несоответствия прогноза с реальностью), поскольку появляются факторы, которые невозможно учесть. «Многое бы я сейчас отдал за такой неучтенный фактор, – подумал Егор. – А другими словами, за чудо».

– Мне сейчас позвонил президент, – продолжил директор. – Можно сказать, что он просил о помощи. Любой.

Егор молча смотрел на директора. Директор – на Егора.

– Ученые облажались? – спросил Егор. Просто чтобы хоть что-то сказать. Он знал, что облажались. Причем все, по всему просвещенному миру, не только российские. Перспективы создания в ближайшее время вакцины от вируса, количество жертв которого росло в геометрической прогрессии, были настолько туманны, что рассчитывать на это не приходилось. Мало того, на это, по сути, нельзя было даже надеяться. Хотя надежда такая штука, что живет в человеке, вне зависимости от его рассудка. Поэтому они, конечно же, надеялись. Но толку было мало. Что там вакцина! Даже надежно и стабильно действующие ингибиторы создать пока не удалось. Самые лучшие из них замедляли действие вируса настолько, что инфицированный человек умирал не в течение суток, а трех. Редко – четырех. Но умирал все равно. Называть это хоть какой-то победой не поворачивался язык.

То же касалось и физиков с математиками. Под давлением неопровержимых фактов большинство из них склонялось к мысли о том, что наша реальность каким-то фантастическим способом пересеклась с одной из параллельных реальностей, существование которых ранее допускалось лишь в теории. Туманные Поляны были порталами, точками перехода из одной реальности в другую. На другой Земле человечество вымерло, уничтоженное вирусом, вырвавшимся из-под толщи льдов Антарктиды. И этот же вирус теперь принялся за ту же работу здесь. Все эти выводы не стоили и ломаного гроша, поскольку не отвечали ни на один серьезный вопрос.

1. Из-за чего возникло пересечение реальностей?

2. Чем в дальнейшем грозит нашей Земле данное пересечение?

3. Как всю эту байду прекратить?

– Если не сказать хуже, – подтвердил генерал армии. – И продолжают лажать. Ни единого действенного предложения, сплошные теории. Не пойму, за что мы им платим деньги?

– Мы?

– Полковник, иди в ж…у.

– А можно лучше в соседнее место женского рода? Мне там как-то привычнее.

– Хорошо быть молодым, – вздохнул директор. – Так что мне сказать президенту? Он ждет меня с докладом через… – быстрый взгляд на часы, – сорок минут.

– Вы меня спрашиваете? – удивился Егор.

– А кого мне еще спросить? Ты у нас ведешь эту тему. С самого начала.

– Что ж, ладно… По моему мнению, надо отправлять серьезную экспедицию. И как можно скорее.

– Куда?

– На ту сторону.

– Понятно, что не на эту. Только не говори, что на Луну или Марс. Другую Луну и другой Марс.

– Нет, конечно, мы оба знаем, что это невозможно технически. Даже если бы очень захотелось. Я имею в виду город Эйнштейн.

– Эйнштейн? – генерал армии наморщил лоб, вспоминая.

«А ведь я дважды отсылал тебе подробные докладные записки, – подумал Егор. – Дважды! Эх, власть расейская высокая, пока петух жареный ж…у в кровь не исклюет…»

– Наукоград, – подсказал он. – На той стороне.

– Так. И что?

Егор понял, что директор его записок не читал. В лучшем случае бегло просматривал. Очень бегло. И то сказать, занятой человек. Какие докладные записки? Сплошной цейтнот, Родину спасать надо.

– Шадрин и Максимчук, – попытался он еще раз. – Якобы наши коллеги из этой самой параллельной реальности. Майор и капитан. Шадрину сейчас шестьдесят два года, Максимчуку – пятьдесят восемь. Они утверждают, что наблюдаемый нами феномен – дело рук одного гениального физика из их реальности. Исаака Френкеля. То есть не рук, конечно. Но по утверждению Шадрина и Максимчука, именно Френкель все придумал и рассчитал.

– Что – все?

«Чтоб тебя», – подумал Егор. А вслух вежливо произнес:

– Все. Путешествие в прошлое группы Шадрина и Максимчука, благодаря которому и возникла другая реальность, наша. В которой человечество выжило и пошло по несколько другому пути развития. Он же, якобы, предсказал возможность пересечения реальностей в будущем. Тогда, мол, и наступит всеобщий трындец. Зачатки которого мы, собственно, уже и наблюдаем.

– И этот Френкель сейчас на той стороне?

– Никто не знает. Есть крохотный шанс, что он выжил.

– В этом наукограде, как его?..

– Эйнштейне. Там, по словам Шадрина и Максимчука, была смонтирована Большая тахионная пушка. – Полковник поймал выразительный взгляд директора и быстро добавил: – Машина времени, по сути. Она представляет собой вертикальную шахту глубиной в три километра, вокруг которой наверчена куча всякого научного и технического оборудования. В том числе так называемый ПЛКОН – Подземный лабораторный комплекс особого назначения. Шадрин и Максимчук предполагают, что теоретически в этом комплексе кто-то мог дожить до сегодняшнего дня. Например, Френкель.

– Значит, если этого гениального еврея найти и привезти сюда… – на лице генерала армии просто-таки светился глубинный мыслительный процесс.

«А ведь он еще не из худших», – грустно подумал Егор.

– Так точно, товарищ генерал армии, – ответил он по-военному и протянул папку. – Здесь краткое изложение рассказа Шадрина и Максимчука, а также мои предложения по организации экспедиции. Можете изучить по дороге к президенту.

– Нет уж, – сказал генерал армии. – Вместе поедем, и сам все президенту доложишь. А я тебя поддержу.

Не ожидая ответа Егора, он снял трубку и коротко приказал:

– Машину к подъезду через две минуты.

После чего поднялся, подошел к окну и поманил к себе Егора. Тот встал, подошел.

– Видишь этот город? – спросил директор.

– А то, – подтвердил Егор. – Отступать некуда и все такое. Понимаю.

– И чего ваше поколение такое циничное? – вздохнул директор, повернулся и направился к выходу. Егор молча последовал за ним.

Когда несколько дней назад Иван Гордеевич сказал жене, что она уезжает, Лида вначале не поняла, что имеет в виду муж. А когда поняла, заняла несокрушимую позицию – или едем вместе, или вместе же остаемся. По-другому никак.

– Ты не понимаешь, – попытался вразумить супругу Иван Гордеевич. – Наступает самый натуральный апокалипсис, и в городе, особенно в таком, как Москва, точно не выжить.

– Тем более, – сказала Лида. – Подумай сам, что ты предлагаешь. Мне уехать и спастись, еще и за дочерью заскочить по дороге, а тебе остаться в Москве и умереть. За кого ты меня принимаешь?

– Я не могу уехать, – сказал Шадрин.

– Почему?

– Мое присутствие здесь может потребоваться.

– Кому?

«Партии и правительству», – чуть было не сорвалось с языка Шадрина. Однако не сорвалось.

– Нам всем. Человечеству.

– Ого! – воскликнула Лида. – А ну-ка дыхни.

Он дыхнул.

– Трезвый, – удивилась жена.

После чего достала из бара бутылку коньяка, два бокала, налила сама и решительно потребовала правды.

Это было нелегко. За годы жизни в измененной реальности Иван Гордеевич настолько свыкся с придуманной им же самим легендой, что язык буквально отказывался поворачиваться.

«Но ты же с Перепелицей смог все рассказать этому полковнику? – спросил он себя. – Так почему же родная и любимая жена должна быть в неведении?» «Потому что жена, – ответил он сам себе. – Жены не должны знать. Нас так учили». «Ну да, учили. И где теперь все эти учителя?»

Покончив с этим коротким внутренним диалогом, Шадрин выпил залпом и выложил жене все. Про Реальность-1, Леню Максимчука, про то, кто они такие на самом деле, про вирус и о том, что происходит теперь.

– Понимаю, звучит мой рассказ так, что хоть санитаров из психиатрической вызывай, но все это правда, – закончил он и снова налил себе и жене. – Можешь теперь со мной развестись.

– Дурак, – сказала она, выпила, встала, обогнула стол и уселась к нему на колени. – Неужели ты думаешь, что за годы жизни с тобой я не научилась различать, когда ты говоришь правду, а когда врешь?

И, не дожидаясь ответа, поцеловала. Так, как не целовала давно.

Потом они лежали в постели и молчали. Шадрин вспоминал, когда последний раз занимался сексом с женой. Выходило, около двух месяцев назад.

– Вместе поедем, – сказала Лида. – Прямо сегодня. В дедов дом. И Ольку по дороге заберем.

– А как же…

– Вы у них были? Были. Все рассказали? Все. Они вам поверили? Нет.

– Еще неизвестно. Мне показалось, что этот полковник, Егор Белов, поверил.

– Но ничего не сделал. А если и попытался, то уперся в начальство. Какая разница, если результата нет?

Шадрин молчал. Он понимал, что жена права, но идиотское чувство долга, которое так долго и упорно вбивала в него советская власть, коммунистическая партия и Контора, до сих пор сидело где-то в глубинах его существа и полностью уходить никак не желало.

И тут жена в очередной раз доказала, что она воистину мудрая женщина.

– Ты ему позвони, – сказала она. – Белову этому. И сообщи адрес, по которому вас с Максимчуком можно будет найти. Мы же, как я понимаю, Леню твоего с собой возьмем?

Он так и сделал. Потом они уехали, и им даже удалось не только закупить все необходимое, но и пробиться сквозь густеющий поток беженцев и целыми и невредимыми добраться до заброшенной деревни, где уже много лет пустовал дом Лиды, доставшийся ей в наследство от деда. Правда, уговорить дочь Ольгу немедленно к ним присоединиться не вышло. Она категорически не верила в надвигающийся конец света. Но, сжалившись над родителями, пообещала приехать, если увидит, что другого выхода нет. И на том спасибо. Что делать с молодежью, если она отказывается повиноваться взрослым даже в случае безусловной правоты последних? Ответ: ничего, если у вас нет силы, способной принудить оную молодежь к повиновению. Такой силы у Ивана с Лидой не оказалось. Правда, Леня Максимчук предлагал девушку усыпить с помощью медицинских препаратов и таки увезти, но Шадрин на этот шаг не согласился, и Лида его поддержала.

– Она потом не простит нас в любом случае, – сказал Иван. – Характер.

– Как знаешь, – пожал плечами Перепелица. – Мое дело предложить.

Вертолет прилетел на четвертый день. Это была какая-то современная модификация старого надежного «Ми-8», хорошо знакомого и Шадрину, и Максимчуку. Распугивая гусей, машина села на лугу – прямо напротив дома. Шадрин сразу узнал полковника Белова, выпрыгнувшего из дверей и, не дожидаясь остановки винта, пригибаясь, направившегося к дому. По выражению лица мужа Лида сразу догадалась, кто это.

– Это он? – спросила она.

– Он. Думаю, надо собираться. Просто так бы не прилетел.

Иван оказался прав. Едва войдя в дом и поздоровавшись, полковник Белов предложил собираться и улетать.

– Кваску хоть попейте с дороги, – предложила Лида, выставляя на стол кружку и домашний квас в трехлитровой банке.

– Спасибо, не откажусь.

Пока Белов пил, Иван Гордеевич успел его рассмотреть. За то короткое время, что они не виделись, Егор словно постарел на несколько лет. Под глазами залегли синеватые тени, от крыльев носа вниз протянулись резкие глубокие складки. Тридцатипятилетний полковник, ранее выглядевший молодым, полным сил и задора человеком едва за тридцать, сейчас казался сорокалетним уставшим мужиком, которого весьма потрепала жизнь.

– Удалось убедить начальство? – усмехнулся Иван, когда полковник допил квас и поставил на стол кружку.

– Приказ президента, – сказал Егор. – То есть это для меня приказ. Для вас просьба.

Вошел Максимчук, прислонился к дверному косяку.

– Здравия желаю, товарищ полковник, – сказал он.

– Здравствуйте, Леонид Святославович. Готовы послужить Родине?

– А есть варианты?

– Варианты есть всегда, – сказал Егор.

– Имеются сдвиги по созданию вакцины? – спросил Иван. – Сколько уже умерших? Как вы понимаете, СМИ мы не доверяем.

Полковник назвал цифру. Шадрин тихо и коротко выматерился.

– Паника нарастает, – добавил полковник. – Лучшие микробиологи не спят ночами, но пока… В общем, могу сказать, что поиски вашего Френкеля – своего рода акт отчаяния. Если в ближайшие несколько месяцев не удастся создать вакцину или лекарства, убивающего этот чертов вирус, нам всем уже будет глубоко наплевать на все остальное.

– Неизвестно, что нас убьет раньше, – резонно заметил Шадрин. – Представьте вариант. Создается вакцина, а затем миллиарды спасенных от вируса людей гибнут в гигантском катаклизме, вызванном столкновениями реальностей.

– Хрен редьки не слаще, – согласился Белов. – Поэтому Френкеля надо бы найти в любом случае. Извините за пессимизм.

– Бог извинит, – сказал Максимчук.

– На него и надеемся, – не стал спорить полковник. – Ну и на вас, конечно.

– Главное, не надейтесь, что я останусь здесь, – сказала Лида, входя. Она уже переоделась в дорогу и выглядела очень решительно. – Погибать, так вместе. И выживать тоже. Дайте мне еще пятнадцать минут на сборы.

– Но только пятнадцать, – сказал Белов, посмотрев на часы.

Лида кивнула и снова исчезла.

– А вы, – спросил полковник, оглядывая Шадрина и Максимчука. – Прямо так полетите?

Шадрин был облачен в тренировочные штаны, старые кроксы и вылезшую драную безрукавку на голое тело мехом внутрь, сшитую из отжившей свой век дубленки. Максимчук, в грязноватых джинсах, клетчатой фланелевой рубашке и коричневом пиджаке, который дед Лиды первый раз надел на собственную свадьбу, выглядел немногим презентабельнее.

– Нет, конечно, – сказал Иван Гордеевич, провел ладонью по щетинистому подбородку и поднялся. – Побреюсь, пожалуй. Негоже на серьезное дело небритым идти. Удачи не будет.

И вышел из горницы. Максимчук последовал за ним. Полковник вздохнул, посмотрел в окно на ожидающий их вертолет и налил себе еще квасу.

15

Проведать свой «Патриот» и арг-кхинов я смог только на тринадцатый день. По одной простой причине – утром, после запоминающейся и выдающейся во всех смыслах ночи, не встал с постели. То есть встать-то я встал, но почти тут же повалился обратно. Даже не позавтракал. Собственно, как раз по дороге на завтрак меня круто и повело.

Противную ватную слабость я почувствовал почти сразу, как только проснулся. Но поначалу, как большинство нормальных здоровых мужиков, терпеть не могущих болеть, отнес данные ощущения к недосыпу – а и перевозбуждению нервной системы – б. Похмелье в расчет не брал, не было его, да и не могло быть – не то количество спиртного было выпито накануне. Мелькнуло и третье предположение – заболел. Но его я решительно не захотел рассматривать и постарался выкинуть из головы как можно скорее.

Спал я в собранном неподалеку от корабля стройботами жилом модуле. Один. Врачи экспедиции Стив Новиков и Николь категорически высказались за то, чтобы марсиане и луняне провели первую ночь на Земле в корабле, под воздействием искусственного гравитационного поля. Даже те, кто героически хотел рискнуть и спать снаружи.

Например, старпом Вячеслав Малина.

На этой почве даже чуть было не возник конфликт, поскольку бравый старпом непременно желал ночевать в модуле при земной силе тяжести.

– Я здесь родился, Стив, – привел он свои аргументы тоном, не терпящим возражений. – В России. Мне сама эта земля силу дает. Все будет отлично, не пыли.

– Это эйфория, Слава, – попытался урезонить его врач. – У тебя преимущество, это верно. Такое же, кстати, у Майка и других, тоже рожденных на Земле. Но все они, включая капитана, согласны с моими и Николь выводами и не кочевряжатся. Так что давай не будем спорить, и эту ночь ты, как все, проведешь на «Секрете». Между прочим, я тоже русский.

– Что-то не очень заметно, – хмыкнул старпом.

– А по-твоему, русский – это обязательно упертый баран?

– Можно подумать, ты когда-нибудь видел живого барана.

– Нет. Но зато я сейчас вижу тебя…

Неизвестно, чем бы закончился этот содержательный разговор, если бы не вмешательство капитана Майкла Каминского.

– Можно тебя на минутку, Слава? – попросил он старпома.

Они отошли в сторону, капитан что-то тихо объяснил, показывая рукой на корабль, после чего Малина кивнул и направился к пандусу. Сделав несколько шагов, обернулся, пожелал оставшимся спокойной ночи и добавил:

– Но завтра я буду ночевать в модуле, Стив. И это не обсуждается.

Врач открыл рот, чтобы что-то сказать, но капитан взял его за локоть, и доктор промолчал. По-моему, правильно сделал. А старпом гордо удалился – спина прямая, походка уверенно-небрежная. И ведь шел не просто так, в экзоскелете. Но – получилось. Впрочем, Николь, как я успел заметить еще прежде, умудряется в том же экзоскелете ходить чертовски сексуально. Помнится, в тот момент это навело меня на мысль, что походка человека, так же как его почерк, настолько индивидуальна и сохраняет свои особенности в любом случае. Я даже поделился этой мыслью с Новиковым, и он подтвердил, что это правда, давно, мол, замечено.

Как бы то ни было, а мой покой в эту первую ночь в новом мире охранял робот боевого сопровождения RFS-014 по кличке Рафусаил. Нормально охранял, ночь прошла спокойно. Вот только утро не задалось.

– Как ты себя чувствуешь? – озабоченно спросила Николь, когда мы встретились у нашего вчерашнего стола.

– Доброе утро, – сказал я. – Все замечательно. Еще бы чаю горячего попить и…

Тут меня качнуло так, что пришлось опереться о стол, чтобы не упасть.

– Ну-ка. – Извечным женским жестом она приложила ладошку к моему лбу. Ладошка показалась мне восхитительно прохладной.

– Голова кружится?

– Есть маленько, – признался я.

– Глазки покажи. – Николь взяла меня за щеки, повернула к себе, оттянула вниз веки, и я теперь уже при дневном свете увидел близко ее чудесные, фиалкового цвета, очень внимательные глаза.

– От тебя хорошо пахнет, – успел сказать я правду. И потерял сознание.

В себя пришел через несколько дней на борту «Секрета», в медотсеке. Оказалось – ненормально бурная реакция организма на действие противовирусной вакцины. Большинство, как объяснила мне Николь, переносит эту прививку гораздо легче, а многие и вовсе безо всяких видимых последствий.

– Это что же, я такой нежный, получается?

– Нормальный. Тут много факторов, предугадать, как поведет себя тот или иной конкретный организм, невозможно. Так что крепись, придется потерпеть.

– Долго?

– Несколько дней. Фактически ты сейчас находишься под воздействием Вируса, – призналась она. – Только ослаблен. Но есть и хорошие новости.

– Какие?

– Ты не умрешь.

– А что, была возможность? – поинтересовался я слабым голосом.

– Еще сутки назад – запросто.

– Однако.

– Бывает. Извини.

Так и вышло. Несмотря на прекрасный медицинский уход, плющило и колбасило меня не по-детски и более-менее отпустило лишь к вечеру одиннадцатого дня. На двенадцатый я уже отважился вставать и даже что-то съел. А утром тринадцатого почувствовал себя достаточно здоровым, чтобы совершить вылазку к машине.

Экспедиция к этому времени развернулась вовсю. На лугу, между опушкой леса и рекой, был разбит настоящий долговременный лагерь из жилых, научных и хозяйственных модулей. Воду для него брали из двух, здесь же выкопанных, колодцев, а энергией он снабжался частично от силовых установок «Секрета», а частично от высокоэффективных и всепогодных солнечных батарей. Отдельно порадовал переброшенный через реку мост. Изменились и люди. Да, большинство из них, в особенности луняне, вне корабля по-прежнему пользовались экзоскелетом «Мишка», но никто не выглядел очень уж угнетенным силой тяжести матушки-Земли и не старался изыскать малейшую возможность, чтобы нырнуть на «Секрет», где гравигенераторы обеспечивали комфортное нахождение. Наоборот. Я увидел достаточно бодрых, здоровых и полных сил людей с ясными глазами, быстрыми мыслями и щедрыми улыбками. И даже естественным румянцем на щеках.

– Такое впечатление, что вы получаете энергию прямо от здешних воды и воздуха, – сказал я Николь. – Напрямую.

Мы сидели за тем же самым столом на свежем воздухе и пили искусственный марсианский кофе (ничего общего с настоящим по вкусу, но пить можно и бодрит).

– В каком-то смысле так и есть, – согласилась она. – Человеческий организм представляет для нас все ту же загадку, что и в древности. Но, думаю, что древние вряд ли сильно удивились бы происходящему.

– Сославшись на помощь богов, а также духов леса, воды, земли и прочей природы? – догадался я.

– Примерно. Мы предполагаем, что элементарно недооценили генетическую память наших тел. Мы же все, по сути, земляне, как тут ни крути. Что с того, что я, к примеру, родилась на Луне, а Стив на Марсе? Теперь, когда мы оказались на Земле, наши тела словно вспомнили, где их настоящая родина.

– И радостно стали наверстывать упущенное, – закончил я. – Включив неучтенные резервы.

– Это, как ты понимаешь, пока всего лишь теория. Нужны исследования.

– И вы их ведете, – утвердительно кивнул я.

– Вовсю. Если честно, времени катастрофически не хватает ни на что.

– Это намек?

– Что? А… – мне показалось, что Николь даже слегка покраснела. Или просто сказался эффект горячего марсианского кофе на свежем воздухе. – Вовсе нет. С чего ты взял?

– Может, я опасаюсь. Даже боюсь.

– Чего?

– Все так зыбко. Мы с тобой не только с разных планет, но даже Реальностей. Что будет завтра?

– Завтра будет вылазка в Эйнштейн и окрестности. Камински говорил, что желательна твоя помощь, если, конечно, ты нормально себя чувствуешь и не против. Может быть, и помощь этих твоих арг-кхинов.

– Почему моих?

– Потому что они больше не появлялись.

– Ясно. А какого рода помощь потребуется от меня? – спросил я. – И, кстати, доктор, я полностью выздоровел? Надо бы проверить.

– Про помощь Майкл тебе сам расскажет. Вот он идет.

Я обернулся и посмотрел в направлении ее взгляда. И впрямь капитан. А с ним старпом Малина и социолог-историк Ирина Архипова. Все трое бодро шагают к нам в экзоскелетах по тропинке между модулями.

– О’кей. Так что скажешь? Только не надо мне говорить, что ты допустила ошибку.

Секунду-полторы она внимательно смотрела на меня, как бы что-то проверяя и решая про себя.

– Сегодня в медотсеке, – тихо ответила Николь. – В девять вечера.

После чего поднялась и, не оглядываясь, пошла на корабль. Даже чашку с кофе с собой захватила. Работа срочная у человека, понятно. Исследования. Нет, ну вот как это у нее получается так ходить в экзоскелете, а?

– Здравствуйте, Данила, – раздался за спиной голос капитана Майкла Камински. – Как ваше здоровье?

– Вашими молитвами. – Я обернулся с улыбкой. – Здравствуйте, капитан. Здравствуйте, Ирина, здравствуйте, Слава! Рад вас видеть.

Через десять минут беседы выяснилось следующее: вылазка в Эйнштейн планировалась завтра в девять утра. Меня просили принять участие, чтобы точно показать место, где я пересек границу Реальностей. И поспособствовать знакомству с арг-кхинами.

– И это все? – само собой вырвалось у меня.

– Мы открыты для предложений, – вежливо заявил Камински.

И тут я выложил им свои мысли, пришедшие ко мне буквально час назад. Но сначала кое-что выяснил.

– Что вы собираетесь делать, если мы обнаружим портал в мою Реальность?

– Попробуем его изучить, разумеется, – ответил капитан. – Насколько это в наших силах. Установим сканеры, приборы…

– Это понятно, – нетерпеливо перебил я. – На ту сторону вы переходить не собираетесь? Людей спасать?

– Вы думаете, что вирус уже успел проникнуть в вашу Реальность, – утвердительно произнесла Ирина Архипова.

– Если этот портал был не единственным – наверняка, – сказал я. – А думать, что он был единственным, – большая глупость. Значит, ваша вакцина необходима там сейчас как воздух. Если Вирус за тридцать лет не мутировал в безопасную сторону – а с чего бы ему ни с того ни с сего мутировать? – то люди на моей стороне сейчас мрут как мухи, и нарастает паника.

– Мы тоже думали об этом, – сообщил капитан. – Но на всех вакцины не хватит даже близко. У нас ограниченное количество доз.

– Сколько?

Капитан промолчал.

– Меньше знаешь, лучше спишь, – сказал старпом Малина.

– Это верно, – согласился я. – Но помочь все равно надо. И я могу это сделать. Если, конечно, вы не против дать мне вакцину. Хотя бы десяток доз.

Капитан и остальные молчали.

– Ладно, думаю, хватит и пяти. В конце концов зачем вы ее сюда перли аж с самого Марса? Поверьте, я найду, к кому у себя обратиться, чтобы вакцину исследовали и воспроизвели.

– Исследовать – мало, – сказал капитан. – Нужна вся документация.

– Так дайте ее мне.

– Боюсь, это бесполезно.

– Не понял? Почему?

Мне объяснили. Оказывается, пока я валялся в горячечном бреду лихорадки и мой организм судорожно вырабатывал иммунитет, Стив Новиков и Николь Герсамия ночей не спали, чтобы воспроизвести вакцину на борту «Секрета». Не один я такой умный. Но ничего не получилось.

– Разумеется, – сказал я. – Вы же находитесь в походных условиях. Вероятно, нужно серьезное стационарное оборудование…

– Нет, – перебил Малина. – Оборудование здесь ни при чем, у нас его хватает и оно нужного качества. Мы проконсультировались с домом.

– В смысле, с Марсом?

– И Луной. Это пока лишь гипотеза, но, скорее всего, верная. Возможно, дело в магнитном поле Земли. Оно слишком мощное.

– И что?

Мне снова объяснили. Магнитное поле Марса слабее земного примерно в восемьсот раз. Из-за этого и радиации из космоса четвертая от Солнца планета хватает гораздо больше. Колонисты научились худо-бедно от нее защищаться, хотя полностью экранироваться не удается все равно. Но это и не нужно – человеческий организм приспособился к повышенному фону. Или они думают, что приспособился – слишком недолго люди живут на Марсе и Луне, чтобы однозначно ответить на этот вопрос. Как бы то ни было, и магнитное поле, и радиация влияют не только на людей, но и на все, что люди производят. Включая вакцину, которая как раз произведена на Марсе.

– Понимаешь, – как-то незаметно перешел со мной на «ты» старпом, и я не стал возражать, – мы просто не знаем, в чем здесь штука – в самом действии магнитного поля, радиации ли, других каких-то неучтенных пока факторах или сразу во всем вместе. Но выходит, что на сегодняшний день данную вакцину со стопроцентной уверенностью в ее действенности можно произвести только у нас, на Марсе.

Некоторое время я обдумывал сказанное. Так вот почему мне показалось таким странным поведение Николь! Ей очень не хотелось сообщать мне эту, прямо скажем, нерадостную новость.

– Сколько времени занимает полет до Марса и обратно? – спросил я.

Вопрос был наглый. Кто я такой, чтобы его задавать? В конце концов это стратегически важная информация, и господа колонисты меня могли просто послать. Но не послали.

– Если стартовать завтра – почти три месяца, – ответил Камински. – Если через месяц, как мы и рассчитывали, можно уложиться в месяц и неделю.

– Особенности космонавигации и движения небесных тел, – добавил Малина, видимо, заметив мои удивленно поднятые брови.

– А до Луны?

– Думаешь, что не удалось здесь, получится на Луне? – догадался Малина. – Увы. Уже пробовали. Сразу же, как только мы получили вакцину на Марсе.

– И что?

– Ничего. Тот же эффект. Нулевой.

– Но следует признать, что среди лунян мало хороших биологов, – добавила Ирина и непроизвольно оглянулась по сторонам.

– Не верти головой, – посоветовал старпом. – Они и сами это признают. Равно, как мы знаем, что они лучшие инженеры.

Мне показалось, что наш разговор заходит в тупик. Или его в тупик намеренно загоняют. Сейчас проверим.

– Что вы предлагаете? – спросил я.

– Что мы можем предложить, – пожал плечами капитан. – С Марсом и Луной мы на связи, наш Сенат и лунный Конвент в курсе происходящего. Решение о начале производства дополнительных доз вакцины обсуждается.

– Обсуждается? – Кажется, я не смог сдержать сарказма в голосе.

– Это очень серьезное решение, – сказала Ирина. – Вы, Данила, просто не в курсе.

– Так просветите меня!

– Охотно. Чтобы заработать на одну дозу или инъекцию вакцины, средний взрослый марсианин должен работать пятьдесят солов. С утра до ночи. Инъекций же нужно две. Вот и считайте.

– Так я вам должен? – Я обвел взглядом капитана, старпома и социолога.

– Тебя сейчас на хер послать или позже? – осведомился, набычившись, Малина. – Пойми. Мы рады помочь. Но наши возможности ограничены.

– В конце концов мы даже не знаем, нужна ли вообще помощь, – сказал капитан с официально-примирительными нотками в голосе. – Пока предположения о том, что Вирус проник в вашу, Данила, реальность и начал убивать, остаются лишь предположениями.

«Они мне не доверяют, – подумал я. – Или получили соответствующие указания от своих сенатов с конвентами. Собственно, понять можно. Одно дело отправлять экспедицию на свободную от людей Землю, и совсем другое – обнаружить, что рядом есть и вторая. Где восемь миллиардов народу и куча проблем. Даже без учета пандемии. А уж с учетом… Что будет, если гибнущие люди узнают, что спасительная вакцина есть, да только мало ее и на всех не хватит по-любому? Страшно даже подумать. Надо будет все-таки попытаться выведать у Николь, сколько у них доз. Десять тысяч? Сто тысяч? Вряд ли больше. Может, и вовсе порядка тысячи. Они же были уверены, что на Земле все умерли…

– Ладно, – сказал я, умело прикидываясь шлангом. – Вакцина ваша, вам и решать. Со своей стороны готов помочь всем, что в моих силах. Значит, завтра в девять?

– В девять, – подтвердил капитан.

– Тогда, с вашего позволения, схожу проверю, как там моя машинка. – Я показал головой за речку. – Не дай бог аккумулятор сел. Ну и арг-кхинов, возможно, встречу.

Секундная пауза, во время которой капитан и старпом быстро обменялись взглядами.

– Конечно, – ответил Камински и поднялся.

Эта секундная пауза перед ответом меня насторожила. И обмен взглядами тоже. О чем капитан думал в этот момент? И почему не сказал, что я человек свободный и не обязан спрашивать у него позволения на свои действия? Паранойя, паранойя, давай не будем близкими друзьями, а останемся просто знакомыми? Нет, говорит паранойя, не согласна я, потому как люблю тебя аж не могу.

Они уже отошли на десяток шагов, когда Малина обернулся.

– Если аккумулятор сел, у нас найдется, чем подзарядить, – успокаивающе пообещал он.

«Ага, я все понял, спасибо», – подумал я, но ничего не сказал. Просто кивнул. Хорошо, мол, приму к сведению.

Мой «Патриот» оказался на месте и завелся сразу же, будто только и ждал, когда я вернусь. А что, может, и ждал. По-своему. Я глянул на индикатор заряда аккумулятора. Половина есть, нормально. Проехался туда-назад, остановился, заглушил двигатель, вышел из машины и прислушался. Тишина.

– Тень Луны! Умирай Быстро! – позвал в полный голос.

Никакого ответа – ни звукового, ни телепатического. Куда они делись, интересно? Жалко. Только познакомились, даже поговорить толком не успели. Вот тоже еще один серьезнейший, не поддающийся прогнозированию фактор – арг-кхины. Новый разум на Земле. Не человеческий. Они ведь наверняка считают эту планету и реальность своими. Мол, да, были тут когда-то хозяевами люди, а теперь – мы. Извините-подвиньтесь. И хорошо еще, если подвиньтесь, а не пошли вон. М-да, что-то мне сегодня всюду негатив мнится. Не иначе, общее состояние организма виновато, который только-только научился убивать в себе страшный Вирус. Ладно, надо что-то решать. Мои новые друзья с Луны и Марса могут говорить, думать, делать что угодно, но у меня своя голова на плечах. А еще мама с папой. Очень мне будет горько, если они заболеют и умрут. Да и о возможностях современных медицинских и биолабораторий, включая наши российские, у меня несколько иное мнение. И о биологах с медиками – тоже. То, что не получилось у Стивена и Николь и их коллег на Луне, вполне может выйти у землян. Особенно если они будут знать, что другого выхода нет. Помощь с Марса, даже если она будет вовремя и в полной мере организована, проблему не решит. Элементарный расчет. Я точно знаю, что одна доза вакцины – три миллилитра. Самого кололи. Значит, тысяча доз – это три тысячи миллилитров или три килограмма вакцины. Они же три литра. Десять тысяч – тридцать литров. Миллион – три тонны. Десять миллионов – тридцать тонн. Десять миллионов доз спасут условно пять миллионов человек, если, как было сказано, считать по две дозы на голову. Какая грузоподъемность у «Секрета»? Вряд ли очень уж большая – это исследовательский корабль, а не грузовик. Ладно, я совсем не спец, но пусть будет девяносто тонн, чтобы было удобнее считать. Значит, за раз он может доставить на Землю вакцины для спасения пятнадцати миллионов. Население Москвы. Но эту вакцину еще нужно произвести, мощности требуются. И обученные люди. А колонистов на Марсе – горстка, по меркам населения Земли. Они физически не смогут произвести столько, сколько нам нужно, хоть засыпь их деньгами. Да и на фиг им наши деньги? Я представил себе, как взамен доставленной вакцины «Секрет» под завязку загружают банковскими мешками, набитыми бумажной валютой. Смешно. И вообще, сколько таких кораблей у колонистов? Что-то мне кажется, не так уж много. Вряд ли больше двух-трех. А может, и вовсе только «Секрет» и есть. Опять же, с учетом количества населения на двух планетах. Вопросы, чтоб им! И все такие, что не отмашешься.

Я посмотрел на часы. Время к обеду, но есть пока не хочется. Осмотреть, что ли, эту заброшенную воинскую часть? Тоже не хочется, если честно. Что я там увижу? Старую казенную мебель советского производства, облупленные стены, пыль, грязь и паутину. Скорее всего, несколько скелетов в полусгнившей форме. Или больше, чем несколько. Личное оружие? Если даже предположить, что КХО[5] в казармах, склады, караульное помещение и оружейные сейфы не разграблены (во что я не верю), то за тридцать лет без должного ухода автоматы и пистолеты превратились в бесполезные куски металла, пластика и дерева. Наверное, кое-что, наиболее сохранившееся, в порядок привести можно, стрелять будет. Но оно мне надо? Мой «викинг» вполне надежен и ухожен. А тот же автомат мне ни к чему. В кого здесь стрелять?

И сам себе ответил: «Здесь – не в кого. Сегодня. А о завтрашнем дне ты не думаешь? Или, к примеру, о том, что сейчас может твориться дома?»

Воображение услужливо нарисовало картинку. Смердящие неубранные трупы на улицах и в квартирах. Толпы слабых, перепуганных, озлобленных, отчаявшихся, готовых на все людей, пытающихся любой ценой вырваться из смертельной ловушки крупных городов. Не надо быть профессиональным спасателем или военным, чтобы понять: в случае подобной катастрофической пандемии именно крупные города в первую очередь вымрут, когда станет окончательно ясно, что болезнь не лечится и остановить ее невозможно.

Даже самыми жестокими и беспощадными мерами.

Я невольно вспомнил находку в поле, перед блокпостом, в свой первый день пребывания в этом таком с виду родном, а на самом деле чужом и жутком мире и потряс головой, прогоняя видение. Не приведи Господь.

А ведь приведет, подумал я. Глупо надеяться на иное. Собственно, с какой стати? Если Бог допустил гибель миллиардов здесь, то почему должен остановить ее же там? Нет, о Боге и его возможном замысле вообще не надо. Иначе очень быстро придешь к выводу, что Конец света, в своем библейском значении, уже начался. А раз так, то любое сопротивление бесполезно. Молись и готовься к переходу в мир иной. Нет уж, фигушки, мне еще побарахтаться охота. И пусть Господь думает об этом что хочет. При всем моем уважении. Значит – что? Значит, автомат очень даже может пригодиться. Хотя, Бог свидетель, я многое бы отдал, чтобы этого не произошло.

Последующие два с половиной часа убедили меня в истинности старого утверждения о том, что мечтать не вредно. Однако, с практической точки зрения, чаще всего, бесполезно. Судя по тому, что я увидел, воинская часть была оставлена организованно, а затем, когда начался всеобщий ад, подвергнута банальному мародерству.

Пустые КХО. Выпотрошенные склады. Развороченные и тоже пустые сейфы. Лишь в караулке, словно в насмешку, обнаружился на полу брошенный кем-то заржавевший магазин от пистолета Макарова. Без патронов. И никаких трупов и скелетов. Что вполне согласовалось с предположением, что часть была оставлена организованно.

Я вышел из здания штаба, где не нашел ничего, кроме нескольких разломанных канцелярских столов, пустых бутылок и прочего мусора, и уж совсем было решил плюнуть на дальнейшие поиски, но тут вспомнил, что не заглядывал в парк боевых машин. Зачем? А на всякий случай. Раз уж начал искать, то надо довести дело до конца. К тому же в бытность мою в рядах вооруженных силпарк всегда был местом для разнообразных нычек, в которых могло храниться все, что угодно, – от банальной выпивки и консервов до, чего уж греха таить, краденного казенного имущества и легких наркотиков.

Целехонький, в смазке, автомат «АКС-74» с откидным прикладом, четыре пустых магазина в штатном подсумке и шесть стандартных пачек патронов (по тридцать штук в пачке), замотанных в два полиэтиленовых пакета, я нашел, когда совсем уж было потерял надежду. Так бывает в карточной игре или рулетке. Проигрываешь раз за разом, тебе уже скучно, грустно и тоскливо, и ты проклинаешь ту минуту, когда решился на этот идиотский шаг – сесть играть на деньги, как вдруг одна-единственная ставка на «зеро» или пришедшие с прикупом в покере два короля к уже имеющимся двум на руках приносят долгожданную удачу. И сразу жить становится веселее.

Находка лежала в топливном баке, расположенном под сиденьем в десантном отделении старенького трудяги-бронетранспортера МТ-ЛБ по кличке «мотолыга», единственной машины, которую я обнаружил в боксах парка. Довольно странное место для тайника, как по мне, но мало ли, какие у людей предпочтения. Мне честь и хвала, что зачем-то я это сиденье поднял, хотя и помнил, что под ним всего лишь топливный бак. А там – опа! – бак-то бак, но с большой вырезанной дыркой сверху, прикрытой каким-то ветхим тряпьем. Тряпье скинул, посветил в дырку фонариком и увидел то, что хотел. Как в детстве желанный и долгожданный подарок под новогодней елкой.

Достал, разобрал, вытер от лишней смазки, собрал – вроде все нормально. Набил магазин, вставил на место, вышел под открытое небо. Передернул затвор, перевел флажок предохранителя на одиночные, поднял ствол в облака… И опустил его. Ага. Я сейчас произведу выстрел, его услышат на «Секрете» и что подумают? Кинутся еще проверять, что тут со мной произошло. Оно мне надо? Пока не надо. Позже проверю.

Арг-кхин появился, когда я, сидя за рулем машины, набивал патронами оставшиеся магазины. Давненько этим не занимался, но пальцы все сами вспомнили. Наше тело вообще помнит гораздо больше, чем нам кажется. Надо только ему не мешать.

Уже начавшие по-осеннему жухнуть буйные кусты полыни за обочиной чуть шевельнулись. Краем глаза я заметил это движение, но вида не подал. Мне оставалось набить ровно половину – пятнадцать патронов. Двенадцать. Десять. Восемь.

– Выходи уже, – сказал я негромко. – Знаю, что ты там.

Из кустов вынырнул Умирай Быстро, отряхнулся, уселся на дороге.

– Что ты делаешь? – раздался его голос в моей голове.

– Оружие готовлю.

– Зачем?

– Зачем оружие готовят? Воевать. Если придется.

– С кем?

– Пока не знаю. С тем, кто нападет. – Я вставил последний патрон, сунул магазин в подсумок к остальным, прихватил оставшиеся две пачки, вышел из машины, направился к багажнику.

Умирай Быстро смотрел на меня, и я ничего не мог прочесть в его взгляде.

– Как дела? Где остальные? – в свою очередь спросил я.

– Далеко. Нашим братьям потребовалась помощь.

– Что-то серьезное? – Я спрятал подсумок и оставшиеся две пачки патронов, закрыл багажник, повернулся к арг-кхину.

– Да. На нас напали люди. Есть убитые и раненые. С обеих сторон.

Вот черт. Этого не хватало. Хотя и можно было предвидеть. Кто-то с оружием проник на эту сторону, увидел стаю, как он предположил, диких собак и не придумал ничего лучше, чем открыть огонь. Тех, кто сначала стреляет, а потом думает, к сожалению, хватает среди рода человеческого. Да что говорить, я и сам не далее как несколько дней назад едва удержался от того же. Арг-кхины, понятно, принялись защищаться. Возможно, поначалу даже пытались вступить с идиотами в телепатический контакт. Однако идиоты на то и идиоты, что тут же перепугались по-настоящему. А где страх, там и ненависть. И то, и другое «лечится» просто – усиленным огнем на поражение. Опять же, когда стреляешь, думать не надо, надо попадать. Тут уже и арг-кхинам стало не до попыток контакта. И началось. Кстати, не особо удивлюсь, если те, кто начал стрелять, были не испуганными идиотами, а просто хладнокровными мерзавцами, вполне осознающими, что они делают. Таких в нашем человеческом роду тоже, увы, хватает. Плохо дело, однако. В тотальной войне с вирусной смертью, собственным идиотизмом и друг с другом арг-кхины могли бы быть отличными союзниками. Теперь же они могут стать врагами. Если уже не стали.

– Мне жаль, правда. – Я подошел к арг-кхину, сел перед ним на корточки. – Могу чем-то помочь?

– Туман снова появился, – сказал Умирай Быстро. – Меня послали сказать тебе это.

– Где? Там же, рядом с городом, на старой дороге?

– Да.

– Когда?

– Вчера.

– В прошлый раз он продержался всего пару часов и потом исчез, – сказал я.

– Пока не исчез.

Я хотел спросить, откуда он это знает, но вовремя себя остановил. Еще бы не знать, с их-то телепатией. Достаточно одному арг-кхину сидеть у портала и передавать картинку по цепочке. А может, и цепочки никакой не надо, зависит от расстояния, на которое они могут передавать мысли и образы… Ладно, не отвлекаемся, главное сейчас не это, а то, что портал открыт. Но сколько он продержится – неизвестно. И жди потом следующего.

Я сунул руку во внутренний карман куртки. Знал, что плоская коробка с десятью ампулами спасительной вакцины лежит там, но проверить не мешало. Десять ампул. Пять жизней. Мама и папа в первую очередь. Как чувствовал, что надо украсть. И украл, хотя было немного стыдно – все равно что красть у детей. Теперь вот выяснилось – правильно сделал. Что касается охраны своего имущества, марсиане с лунянами, конечно, чистые дети, они небось и двери у себя не закрывают. Но дети детьми, а ведь отказались дать вакцину добровольно, когда я попросил. Неважно, из каких соображений, но отказались. И кто б я был, не укради коробку еще ранним утром, когда только-только очухался и обнаружил, что кроме меня в медотсеке никого нет? Дураком. Если не сказать хуже. С Николь нехорошо выходит, это да. Совсем нехорошо. Могут подумать, что она соучастница. Конечно, если заметят пропажу – там, в шкафчике, этих коробок на глаз было штук пятьдесят. Одной больше, одной меньше… Опять же, неизвестно теперь, когда я Николь увижу и увижу ли вообще. Но возвращаться к «Секрету» нельзя. То есть я бы вернулся, не сообщи мне Умирай Быстро новость о появлении тумана. Даже придумал, как буду отбрехиваться, если попробуют обвинить в воровстве вакцины. Никак. Не пойман – не вор. Кто-нибудь видел, как я ее крал? Нет. И записи на камеры слежения нет, поскольку нет и камер (слава марсианско-лунянской доверчивости!). А то, что пачек стало меньше, так есть хорошее русское слово, объясняющее данный эффект, – утруска. И вообще, лучше надо считать. И домовому вовремя в блюдце молока наливать. Ладно, не домовому – корабельному, или как там он у вас называется. Шутка? Совсем нет. И плевать, что раньше ничего подобного не случалось. Корабельные, знаете ли, не сразу заводятся. Видно, время пришло. Короче, ребята, не морочьте голову, а то обижусь. Могу карманы вывернуть, хотите? Даже обыскать себя дам. Желательно Николь.

Ко всему прочему, насторожила меня та секундная пауза и мгновенный обмен взглядами между Каминским и Малиной. Ох, насторожила. Уж очень было похоже, что ребятки всерьез обдумывают идею по серьезному ограничению моей свободы передвижения.

Чтобы обдумать все это, мне потребовалось совсем немного времени. Я поднялся с корточек, сел в машину.

– Ты со мной? – спросил у арг-кхина.

– Да, – ответил он. – Если ты собрался на другую Землю.

– Разведка? – догадался я. – Тебя послали собрать информацию?

– Мы должны знать, чего нам ждать. А на другой Земле лучше иметь надежного проводника.

С этим трудно было не согласиться. Я мысленно прикинул плюсы и минусы нашего сотрудничества. Вроде бы плюсов выходило больше. Но…

– Только с одним условием, – сказал я. – Мы с тобой напарники. Знаешь, что это такое?

– Да. Прикрываем друг другу спину. При любых обстоятельствах. По-другому я и не мыслил.

– Молодец. Тогда залезай.

Распахнул дверь, и Умирай Быстро запрыгнул на уже знакомое ему место.

– Поедем очень быстро, – предупредил я. – Хочешь, пристегну?

– Не надо. Арг-кхин не может быть привязан.

– Как скажешь.

Я выжал сцепление, повернул ключ. Двигатель заурчал. Опустил ручник, снова выжал сцепление, включил первую, помедлил. Правильно ли я поступаю, обманывая своих спасителей? Конечно, правильно. Эх, жаль, документацию стырить не получилось ни в каком виде, но тут уж ничего не попишешь. Будем довольствоваться тем, что есть. Поехали.

Когда мы выскочили за территорию воинской части и свернули на шоссе к городу, остатки рефлексии испарились окончательно. Решение было принято. Осталось его выполнить.

16

Когда-то с поверхностью Балкон соединяли двенадцать скоростных лифтов, среди которых было семь грузовых и пять пассажирских. Но с годами все они, кроме одного – грузового, – пришли в полную негодность. Да и по поводу этого одного у Изи были большие сомнения. Впрочем, предаваться разнообразным сомнениям было для Изи Френкеля почти как дышать. К чему давно привык и он сам, и, самое главное, Татьяна.

– Не гунди, – сказала она ему, когда Френкель завел шарманку по поводу того, что, возможно, последний, оставшийся на ходу, лифт застрянет посреди дороги, и тогда им придется оставшуюся часть пути тащиться по спиральной, идущей вокруг шахты БТАП лестнице. А это не одна сотня метров и куча шлюзов. – Работает он. Я проверяла недавно и профилактику делала.

Лифт и правда работал. Поскрипывая и кряхтя старыми тросами и сочленениями, он тем не менее полз вверх с довольно приличной скоростью один метр двадцать сантиметров в секунду.

Они сидели рядышком на откидной скамейке, время от времени поглядывая на часы и счетчик пройденных метров.

– Он похож на нас, – сказал Изя.

– Лифт? – догадалась Татьяна.

– Да. Такой же старый, медленный и скрипучий.

– Изя, будешь называть меня старой, лишишься супружеских ласк, так и знай. И, кстати, лифт совсем не медленный. Метр двадцать в секунду – очень приличная скорость для его лет.

Поговорили о возрасте. А о чем еще говорить двум старым любовникам в старом лифте, карабкающемся на двухкилометровую высоту? Исааку в мае исполнилось шестьдесят пять. Татьяне было полных пятьдесят четыре года. Оба неплохо сохранились для своих лет. Особенно с учетом того образа жизни, который вынуждены были вести.

И даже, наверное, больше, чем неплохо, думал Изя, поглядывая на любимую женщину. Татьяна сидела спокойно, расслабленно, вытянув ноги на середину кабины. Глаза полуприкрыты. Прядь медового цвета выбилась из-под кепки. В кабине жарковато, поэтому змейка рабочего комбинезона приспущена. Костюмы биозащиты давно пришли в негодность, да и толку от них все равно было мало. От Вируса кое-как защищали только специальные скафандры высшей биологической защиты. Но ими они не располагали. Последний был утерян вместе с тем, кто его надел и вышел на поверхность семь лет назад. Вышел и не вернулся. Поэтому только обычная одежда. Даже респираторы не брали. Под комбинезоном – рубашка. Две верхние пуговицы на ней расстегнуты так, что виднеется соблазнительная ложбинка между грудями. А что, если… В конце концов это не большее безумие, чем выходить наружу. Об этом никто из них не произнес ни слова, но обоим было совершенно ясно, что все аргументы за выход хоть и были важны, но по большому счету не имели решающего значения. Решающее значение имело только одно – им настолько обрыдло сидеть под землей и ждать того или иного конца, что при малейшей возможности сделать хоть что-то, изменить свою судьбу оба наплевали на риск заражения. Все равно помирать рано или поздно. Так хоть воздухом подышать напоследок. А там, глядишь, и пронесет. Сам Френкель оценивал риск заражения примерно в пятьдесят процентов. Орел или решка. Покруче русской рулетки, но и не совсем безнадежно. «А если бы шанс не заразиться был один к девяти, – спросил он себя. – Или даже один к девяносто девяти? Тоже бы рискнул?» И сам же себе честно ответил: «А хрен его знает, дорогой Исаак Давидович!»

– Ты с ума сошел? – осведомилась Татьяна, когда он потянул вниз застежку молнии на ее комбинезоне.

– А вдруг последний раз? – нашелся он.

– Типун тебе язык.

– Не надо типун, – попросил он. – Очень неудобно с ним целоваться, я думаю.

И привлек ее к себе. Татьяна ответила на поцелуй. Она всегда отвечала. И за это тоже он любил свою жену. Места на полу лифта хватило с избытком, а опасность, которая подстерегала их наверху, вкупе с ощущением двухкилометровой бездны под ними лишь подстегивала страсть.

– Не могу поверить, – переводя дыхание, сказала Татьяна, когда все закончилось. – В лифте! В наши годы! Что это было, дорогой?

– Тебе не понравилось?

– Наоборот. Очень… э-э… свежо. И ты был бесподобен. Впрочем, как всегда.

– А ты – восхитительна, – сказал он, поцеловал ее в щеку и принялся одеваться.

Через три минуты лифт остановился, достигнув верхней точки. А еще через четверть часа, преодолев три короткие лестницы и две шлюзовые камеры, они вышли на смотровую техническую площадку, расположенную на самом верху наземного здания Большой тахионной пушки на высоте семидесяти пяти метров над землей. Именно здесь, в ряду другого инженерного и научного оборудования, были установлены и континуум-датчики.

Что должен чувствовать человек, почти тридцать лет просидевший глубоко под землей, а затем поднявшийся на поверхность и увидевший землю, небо и солнце?

Они стояли рядом, крепко ухватившись за перила, смотрели и не могли насмотреться. Солнце склонялось к закату, сияя в разрыве между расходящимися облаками. Бодрящий, холодный, но не слишком ветер нес с собой запахи увядающих осенних трав и влажной после недавнего дождя земли. Желтые, оранжевые и красноватые краски пятнали зелень рощ и лесов далеко внизу. Зеленоватой изгибающейся полоской между деревьями и серо-голубой среди открытого пространства поблескивала речка.

– Мне кажется, я сейчас заплачу, – сказала Татьяна.

– Да, – согласился Изя. – Это невыносимо прекрасно. Но помни, чем меньше времени мы здесь пробудем, тем меньше шансов, что подхватим заразу.

– Изя, ты зануда.

– Знаю. А что делать?

– Слушай… Тридцать лет ведь прошло, а? Ну какой вирус. Он небось давно мутировал и успокоился. За неимением людей.

– Мне напомнить тебе, сколько тысячелетий он провел подо льдами, а потом вырвался и спокойно убил всех?

– Не надо, – вздохнула она. – Это я так. Уж очень здесь хорошо. И при одной мысли, что надо быстро возвращаться под землю…

– Таня!

– Извини, больше не буду.

Татьяна присела рядом с ящиком с инструментами и запасными датчиками, откинула крышку, протянула Изе отвертку, плоскогубцы и небольшой разводной ключ.

– Держи. Ты снимаешь, я ставлю новые. Так будет быстрее.

Это была нетрудная работа. На замену одного датчика уходило примерно три с половиной минуты, а всего датчиков было восемь штук. Итого – на полчаса трудов.

Пыль на горизонте они заметили примерно на двадцатой минуте, когда осталось заменить три датчика. Первым заметил Изя. Не потому, что такой внимательный, а потому, что времени на осмотр окрестностей у него было больше – снимать датчики легче и быстрее, чем ставить.

– Танюш, глянь-ка, – позвал он негромко, когда убедился, что и впрямь видит на юго-востоке поднятую кем-то или чем-то пыль.

– Что? – обернулась она.

Он показал рукой.

– Что это, как думаешь?

Таня выпрямилась, прикрыла глаза от солнца, которое било справа, с западной стороны, и некоторое время молчала, вглядываясь. Потом полезла в сумку и достала бинокль. Хороший, полевой офицерский, с восьмикратным увеличением.

– Как чувствовала, прихватила, – сообщила она, приникла к окулярам, подкрутила резкость и тут же опустила бинокль. – Не может быть…

Ее лицо побледнело, губы задрожали.

– Что там? Что?! – закричал Изя, забрал бинокль из рук любимой и посмотрел сам.

Земля внизу со всеми полями, речкой и перелесками прыгнула навстречу. Что-то ярко блеснуло там, где к небу вздымалась пыль, и через мгновение Изя понял, что этот блеск – не что иное, как луч солнца, отразившийся от лобового стекла машины, шурующей сюда, к шахте БТП, по старой заброшенной дороге. Машина была пока далеко, но быстро приближалась, и еще через несколько секунд он разглядел нечто очень похожее на гусеничный вездеход.

– Люди, – сказал Изя хрипло, опустил бинокль и откашлялся. – И они едут сюда.

Татьяна смотрела на него большими глазами, из которых по щекам уже катились слезы.

На пятнистом буро-зеленом борту вездехода было начертано белой краской – «Проходимец», и Шадрин подумал, что имя ему нравится. Самое то. Был бы корвет или эсминец, звался бы «Стремительный» или там «Молниеносный». А тут – всепогодный универсальный вездеход-амфибия, спецразработка российских инженеров, изначально предназначенный для геологоразведчиков, нефтянников и спасателей, а ныне еще и модифицированный для передвижения по зараженной местности. Как же ему еще зваться? Машина и впрямь оказалась уникальной по всем характеристикам. За основу был взят знаменитый вездеход Курганмашзавода «Четра ТМ-140». Четырехсотпятидесятисильный японский дизель последнего поколения мог разогнать вездеход весом в тринадцать тонн до пятидесяти километров в час на относительно ровном бездорожье и до восьмидесяти-девяноста на плохоньком шоссе. Машина с ходу преодолевала любое болото, реку или озеро. Лихо шуровала по мелколесью и холмам, перепрыгивала через неширокие рвы и овраги, не боялась раскаленного песка всяческих пустынь и высокогорья. Полных баков при самом неэкономном расходовании топлива хватало на семьсот километров пути; кабина вместимостью восемь человек и четырьмя спальными местами герметично изолировалась от внешней среды; шлюзовая камера, новейшие фильтры очистки воздуха и система климат– и биоконтроля давали гарантию, что никакая зараза снаружи внутрь не проникнет. Во всяком случае, зараза обычная. Против нового вируса гарантий не было, он проникал практически всюду. Но здесь ему требовалось хотя бы приложить серьезные усилия. Закрытый тентом кузов вмещал до пяти тонн груза.

– У нас были машины не хуже, – скептически заметил Леня Максимчук, когда ознакомился с ТТХ «Проходимца». – И где теперь их водители и пассажиры?

– Ничего лучше предложить не можем, – сухо заметил полковник Белов. – Опять же, повторяю, вы можете отказаться. Никто не неволит. Чай, не советские времена.

Про советские времена – это он, конечно, зря.

– Угу, – тут же отозвался Шадрин, на полсекунды опережая Максимчука, уже открывшего рот. – То-то, смотрю, вы, не советские, к нам, советским, за помощью обращаетесь. Просрали Родину, так молчите лучше.

– Кто это просрал Родину? – оскорбился полковник Белов.

Дело было на секретной базе ФСБ, где все они готовились к предстоящей экспедиции в Реальность-1 (так было решено называть мир, откуда пришли Шадрин и Максимчук, в отличие от Реальности-2 – мира полковника Белова и всего остального человечества).

– Ну не мы же, – сказал Леня. – Вирус не в счет, норвежцы до него тоже добурились. А вот вы угробили великую страну исключительно из собственной преступной дурости и жадности. Беловежские соглашения, етить! Да это же было прямое предательство интересов народа, который на всесоюзном референдуме сказал свое решительное «нет» развалу СССР! Что, разве не так?

Белов промолчал. Ему было что ответить, но спорить не хотелось. Когда развалился Советский Союз, Егорке Белову едва исполнилось десять лет, и он мало понимал в происходящем. Да и достижения СССР Шадрина и Максимчука нельзя сравнить с достижениями СССР Белова. То есть можно было, но никак не в пользу последнего. Одни колонии на Луне и Марсе чего стоили! А Большая тахионная пушка, спроектированная, построенная и запущенная меньше чем за год? И это в то время, когда на всей планете царили смерть, голод, война и анархия. Конец света в прямом смысле слова. И только одна страна решила не сдаваться. И все-таки победила. Умерла, погибла, ушла в небытие вместе со всеми, но победила. Потому что только благодаря ее усилиям случился Сдвиг и возникла Реальность-2, в которой все оказались живы. Какой-то запредельный по своему бескорыстию и человеколюбию подвиг, иначе не скажешь.

Правда, теперь выясняется, что этого подвига оказалось мало и человечеству снова нужно доказывать свое право на существование. И, судя по тому, что уже происходит в мире, сделать это будет очень и очень трудно. Если вообще возможно.

«Но мы попытаемся, – подумал полковник Белов. – СССР давно нет, но осталась Россия. В конце концов кому же еще спасать мир, как не нам? Не американцам же с китайцами. Те слишком много о себе думают, в силу менталитета, хотя от помощи не откажемся, конечно».

– Ладно, – произнес он вслух. – Кто старое помянет, тому глаз вон.

– А кто забудет, тому оба, – пробормотал Шадрин. – Так когда едем? Время не ждет.

– Сначала летим, – сказал Белов. – До нужной нам Туманной Поляны отсюда двести семьдесят кэмэ.

– Летим так летим, – согласился Максимчук. – Нам, татарам, один хрен – что драть подтаскивать, что отодранных оттаскивать. И где эта ТП?

– В Калужской области. Примерно в тридцати километрах от того места, которое вы указали на карте.

– Ага! – воскликнул Шадрин. – Хорошие новости. Поляна устойчивая? Не рассосется? Когда вылупилась?

Они уже знали, что порталы, ведущие из Реальности-2 в Реальность-1 и обратно, с легкой руки и языка без костей нареченные журналистами Туманными Полянами или Туманными Порталами (сокращенно – ТП), не всегда, хотя и как правило, появлялись в одних и тех же местах и были нестабильны. Те, что возникли в самые первые дни столкновения Реальностей, сохраняли стабильность от нескольких минут до часа. Нынешние – от нескольких часов до нескольких суток. Расчеты показывали, что уже через месяц, а возможно, и раньше, некоторые особо устойчивые ТП и вовсе перейдут полностью в стабильное состояние. Общее же количество Туманных Полян увеличится в два раза и будет расти и дальше. В линейной зависимости при оптимистическом сценарии и по экспоненте при пессимистическом.

– Пару часов назад. Надеемся, не рассосется. Вылет завтра в пять утра. Постарайтесь выспаться.

Они вылетели по графику. Тяжелый вертолет «Ми-26Т2» с «Проходимцем» и людьми в брюхе, расшвыривая по сторонам струи затяжного осеннего дождя, поднялся в воздух и, набирая высоту, лег на курс.

Не считая роты бойцов спецназа внутренних войск, которые должны были дожидаться их возвращения непосредственно у ТП, экспедиция состояла всего из шести человек. Неунывающий высокий и кудрявый механик-водитель и связист по имени Миша Марочкин. Проводники Иван Шадрин и Леонид Максимчук. Начальник экспедиции, полковник ФСБ Егор Белов. И двое ученых: биолог Николай Дубровин и физик, а также по совместительству инженер-атомщик Владимир Загоруйко. Оба, как сообщил, представляя всех друг другу, полковник Белов, прошедшие в свое время спецподготовку и ныне освежившие навыки.

– Навыки чего? – ехидно поинтересовался неугомонный Леня Максимчук. – Захвата террористов? Так там, куда мы идем, не то что террористов, а и людей вряд ли сыскать. Хотя одного очень бы хотелось.

– Вот навыки поиска людей мы и освежили, – усмехнулся высокий белобрысый Загоруйко, больше похожий на какого-нибудь спортсмена игровых видов спорта, чем на ученого-физика. – Да, Коля?

– А то! – подтвердил биолог Дубровин и, проверяя оружие, привычным движением загнал полную обойму в рукоятку пистолета. – Найдем, не побоимся.

Крейсерская скорость «Ми-26Т2» – 265 километров в час, и для того, чтобы при встречном ветре достичь нужной точки, им потребовалось чуть больше часа. Кажется, что тяжелее всех перенес этот короткий перелет, сопровождаемый тряской и болтанкой, сам начальник экспедиции полковник Белов. Во всяком случае, морщась от легких приступов тошноты, он с завистью смотрел на шестидесятидвухлетнего Шадрина и пятидесятивосьмилетнего Максимчука, которые как смежили очи после взлета, так, привалившись друг к дружке, и проспали сном праведников до самой посадки. Сладко похрапывая в унисон. «Железные люди, – с завистью думал Егор. – Прямые наследники Железного Феликса. Все им нипочем. И ведь в возрасте уже! А я в свои тридцать пять мало того, что ночью спал плохо, так и сейчас маюсь. Или все дело в нервах? Не ящик коньяка – судьба человечества на кону. Шутка ли! Эти двое однажды в такую игру уже играли и выиграли. Привыкли…»

Перед самой посадкой дождь прекратился, и обложные тучи слегка разошлись, пропуская утренние солнечные лучи. Вертолет сел прямо на мокрое раскисшее поле, метрах в ста от Туманной Поляны, в которую ныряла грунтовая дорога. Сама ТП уже была окружена оцеплением мотострелков из ближайшей воинской части, о чем Белову и доложил начштаба полка майор Холод – крепкий мужик с цепкими серыми глазами под козырьком офицерской кепки.

– Отлично, – сказал Белов, пожимая твердую руку майора. – Я привез вам еще роту бойцов на усиление. – Он кивнул на выбегающих из нутра вертолета и строящихся солдат. – Сейчас познакомлю вас с командиром, взаимодействуйте. Задача – никого не пропустить в зону до нашего возвращения. И не выпустить, если кто-то, кроме нас, появится оттуда.

Оба невольно посмотрели на плотную белую шапку тумана, чуть колышущуюся под ветром. Затем Холод снова перевел взгляд на прибывших бойцов. Его глаза сузились.

– Спецназ ВВ?

– Он самый.

– Зачем? У меня здесь две роты обученных солдат.

– Полные?

– Укомплектованы на семьдесят процентов, – признался майор. – Вирус не щадит никого. Но люди готовы выполнить свой долг.

– Не сомневаюсь в их превосходных качествах, майор, – сказал Белов. – Равно, как в вашем чувстве долга и компетенции. Однако приказ есть приказ. Рота придана вам на усиление. Они мешать не будут. Обещаю.

Майор Холод промолчал, едва заметно поморщился, потом спросил:

– Когда вас ждать?

– Как получится. Но специально задерживаться не станем.

– Ясно. Разрешите еще вопрос, товарищ полковник?

– Конечно.

– Есть надежда, что мы выкарабкаемся? Я имею в виду хоть в малой степени обоснованную надежду. – Слово «обоснованную» он выделил голосом.

– Умирать не хочется, а, майор?

– Я уже умирал, – ответил буднично пехотный офицер. – Это не страшно. Сына жалко, он у меня только-только в школу пошел.

«Сына ему жалко, а жену нет, – привычно отметил про себя Белов. – То ли разведен, то ли вдовец. Вряд ли вместе живут при таком отношении. Хотя всякое бывает. Ладно, не мое дело». А вслух сказал:

– Понимаю. Есть надежда, майор, есть. За ней, родимой, мы туда и отправляемся.

– Спасибо, – цепкий взгляд майора чуть расслабился. – И удачи вам.

Башню БТП они увидели через два часа, когда старая заброшенная дорога, по которой бодро, подминая под днище молодые, пробившиеся сквозь старый асфальт деревца, шуровал «Проходимец», выскочила из леса и устремилась вперед по относительно свободному пространству – полям, густо заросшим сытью, репейником и борщевиком, да мелким, просматриваемым навылет березовым и осиновым рощицам, уже тронутым осенним лиственным огнем. На этой стороне дождя не было. В пронзительно-синем небе неторопливо брело небольшое стадо белых, по-летнему пухлых облаков; и остроугольная, сверкающая отраженным солнцем верхушка башни, которая сама по себе напоминала некий суперматический обелиск, установленный здесь во славу науки и победы человечества над силами природы, просматривалась очень хорошо.

Пока все складывалось по плану, и все вокруг соответствовало рассказам Шадрина и Максимчука. Они с ходу, не останавливаясь ни на минуту, проскочили заброшенный и жутковатый в своей пустоте и безлюдье наукоград Эйнштейн и вот теперь видели перед собой желанную цель.

– Это она, – сказал Шадрин. – Надо же. Такое впечатление, что за тридцать лет совсем не изменилась. В отличие от города.

– Она, – подтвердил Максимчук. – Быстро мы добрались, даже не ожидал.

– Почему? – спросил Белов. – Что могло помешать?

– Не знаю, – ответил бывший капитан Комитета государственной безопасности. – Мало ли.

– Подсознательные страхи, – подал сзади голос биолог Николай Дубровин. – Неприятная штука. И знаешь, что все должно быть в порядке, а все равно страшно.

– Страшно, молодой человек, это когда на красивую бабу не встает, – возразил Максимчук, не оборачиваясь. – А это так, нервы пощекотать.

– Извините, – обиделся Дубровин. – Хотел поддержать разговор.

– Давайте-ка лучше повторим наш модус операнди, – сказал Белов. – Иван Гордеевич?

– Сопровождение и поддержка, – ответил Шадрин. – На рожон не лезу. Стар я уже для всего этого дерьма.

– Хорошо. Леонид Святославович?

– В паре с Иваном Гордеевичем, – отозвался Максимчук. – Как было и всю жизнь. Задачи те же. Не волнуйтесь, товарищ Белов, где наша не пропадала.

– Вы у нас главные эксперты, – сказал Белов. – Помните об этом. Кроме вас, там никто не бывал. Николай?

– Активный поиск людей, – заученно ответил Дубровин. – Биологический контроль среды.

– Хорошо. Владимир?

– Активный поиск людей, – повторил Загоруйко. – Контроль электромагнитных излучений и радиации.

– Так. Михаил?

– Сижу в вездеходе, держу связь, слежу за окружающей обстановкой, жду вашего возвращения, – бодро отрапортовал Марочкин. – Короче, на шухере.

– И еще раз напоминаю, – сказал Белов. – Оружие вам дано на самый крайний случай. Нам нужны только живые. Мертвых здесь и так хватает.

Следующие минут пять прошли в молчании. Башня Большой тахионной пушки приближалась, и все с волнением ждали окончания этого недолгого, но такого важного пути. Что их ждет там, в башне? Сумеют ли они пробраться в ПЛКОН, расположенный на двухкилометровой глубине? А если сумеют, что там обнаружат? Есть ли хоть один шанс из тысячи, что Исаак Френкель жив? А если даже и жив, то не сошел ли с ума за все эти бесконечные и страшные годы, проведенные глубоко под землей? А если не сошел с ума, то…

– Смотрите! – крикнул Шадрин, выбрасывая руку к лобовому стеклу.

Миша Марочкин от неожиданности дал по тормозам. Подняв умеренное облако пыли, «Проходимец» остановился. Все уставились вперед и вверх – туда, где на самой вершине башни вспыхнула и не гасла ярко-белая огненная свеча.

– Фальшфайер, – определил Белов. – Нас заметили. И подают сигнал.

– Ответим? – спросил Шадрин.

– Я бы не советовал без крайней необходимости выходить из машины, – сказал Дубровин.

– Давайте я выйду, – предложил Максимчук. – Только ракетницу прихвачу.

– Или я, – сказал Шадрин и добавил в ответ на молчание: – Поймите, это не геройство. Просто мы слишком хорошо знаем, что от Вируса ни герметичность кабины, ни фильтры, ни шлюз, ни костюмы биозащиты не спасут. Проходили уже.

– Мы это тоже знаем. Но в любом случае здесь опасность заражения намного меньше, – упрямо выразил биолог Дубровин.

Фальшфейер на башне продолжал гореть. Белов достал из рюкзака и поднял к глазам бинокль.

– Вижу двоих, – сообщил он. – Кажется, мужчина и женщина. Лица и возраст не разглядеть, далеко. Фальшфейер у женщины.

– Можно сказать? – подал голос Миша Марочкин.

– Говори, – разрешил Белов.

– Сигнальная ракета запускается из стационарной ракетницы прямо отсюда, из кабины. Также могу врубить аварийную сирену. Ее за четыре километра слышно.

– Вот черт, – сказал Белов. – И чего ты раньше молчал?

– Думал, вы знаете, – пожал плечами водитель.

– Откуда? Ладно, неважно. Запускай.

– А сирену?

– И сирену. И поехали уже.

Фальшфейер в руке Татьяны почти догорел, когда в ответ, далеко над дорогой, взвилась в небо ярко-зеленая ракета, а затем до них долетел пронзительный и долгий звук сирены. И тут же крохотная коробочка вездехода тронулась с места и поползла вперед, по направлению к ним.

– Ура, – сказала Татьяна, – заметили. Богу слава. Поехали вниз встречать.

– Поехали, – согласился Френкель. – Только сначала с датчиками закончим. Не подниматься же потом снова. Сколько нам осталось, два?

– Три, – сказала Таня. – Не переживай, я быстро.

– Я и не переживаю, – сказал Изя и украдкой вытер глаза костяшкой указательного пальца.

Впрочем, здесь, наверху, было довольно ветрено.

17

Уже знакомая шапка плотного тумана оседлала грунтовую дорогу точно на том месте, что и в прошлый раз.

– Как ты относишься к молниям? – спросил я Умирай Быстро.

– С уважением, – ответил арг-кхин. – А что?

– Там, внутри, их много.

– Я помню, ты рассказывал. Они опасные?

– Черт его знает, – признался я. – В прошлый раз проскочил.

– Значит, и в этот проскочим, – сказал Умирай Быстро.

Он оказался прав. Я направил машину в самый центр и вскоре благополучно выкатился с другой стороны, даже не успев как следует испугаться. Знал, что меня ждет. Да и буйство молний показалось мне не таким сумасшедшим, как в первый раз.

Но далеко не уехал.

Дорогу впереди намертво перегораживал родной БМП-2 в камуфляжной раскраске. Гусеницы в осенней грязи, башня повернута, ствол тридцатимиллиметровой автоматической пушки смотрит точно мне в лоб.

Стоять-бояться!

Нога вжала в пол педаль тормоза. Мелькнула мысль дать задний ход и снова скрыться в тумане, но так и осталась всего лишь мыслью. Кто знает, какой приказ у оператора-наводчика? Скорострельность этой пушки конструкции Шипунова и Грязева, как я помнил с армейских времен, вполне позволяла выпустить десять снарядов массой по триста или даже больше граммов каждый в одну секунду, и не нужно обладать изысканным воображением, чтобы представить, во что они превратят мой драндулет, а заодно меня самого и сидящего рядом Умирай Быстро.

Как бы подтверждая мои опасения, из-за носа и кормы боевой машины пехоты вышли двое бойцов с автоматами на груди и направились ко мне. По тому, как парни обмундированы, держали оружие и шли, я понял, что это не спецназ. Скорее всего, обычные мотострелки. И даже не контрактники, а срочники – уж больно лица молодые и неискушенные. Хотя какое это имеет значение – контрактники, срочники, спецназ, пехота? Воевать с ними я не собирался в любом случае.

Бойцы подошли вплотную. Так и есть. Вот этот первый, белобрысый, с нашивками старшего сержанта, судя по всему, и брился-то пока раз в три дня. И то из чистых понтов, потому что достаточно было бы и раза в неделю.

Я опустил стекло и начал первым:

– Здравия желаю, сержант. Где ваш командир?

– Здравствуйте. – Белобрысый явно чуть растерялся, но вида не подал. – Командир здесь я. Ваши документы.

Он протянул руку.

– Слушай, боец, давай так. Ты проводишь меня к своему командиру и, ручаюсь, заработаешь за это поощрение по службе. У меня важные сведения. Я могу их доложить только офицеру.

На что я рассчитывал? Сам не знаю. Просто импровизировал. Мне нужно было протянуть время и отыскать любую возможность остаться на свободе. И, конечно же, ни в коем случае не дать обыскать себя и машину. Разрешение на пистолет у меня было. Но вот «АКС-74» в багажнике… Да, я бы признался честно, где его нашел. И, возможно, мне бы даже поверили. Но тогда в лучшем случае пришлось бы его лишиться. А у меня было стойкое предчувствие, что по дорогам страны сейчас без автомата передвигаться нежелательно.

– Документы! – Старший сержант повысил голос.

Второй боец, рядовой, взял оружие на изготовку. Вот черт, прицепились.

– Ладно, ладно, спокойно. На, держи.

Протянул в окошко права и удостоверение спецкурьера. Чистые понты, но иногда прокатывало. В основном из-за гербовой печати и слов «курьерская служба при Правительстве РФ». Правдой здесь было лишь то, что время от времени мы действительно выполняли правительственные заказы. На гербовую же печать никакого права не имели. Какая может быть гербовая печать у частной конторы? Пару раз босс уже огребал за эту печать от соответствующих органов, но удостоверение я не менял. Была у него, говорят, парочка больших и мохнатых лап в Кремле, благодаря которым дело с удостоверениями спускали на тормозах. Да и не только с ними. Со связями был человек наш босс. Но мне всегда казалось, что это не те связи, на которые стоит рассчитывать в вопросе с вакциной. И сам босс был последним человеком, к которому я бы обратился с этим за помощью. Уж больно хитромудр он был и скользок. Слишком сильно любил свою выгоду. И никому до конца не доверял. Нет, в повседневной жизни и обычном нашем труде на него вполне можно было положиться – и зарплата с премиальными всегда вовремя капала, и медстраховка у нас была нормальная, и условия работы вполне приемлемыми. Но около года назад один из наших курьеров, Серега Кузнецов по кличке Кузнец, защищаясь, убил человека. То есть бандита. Что не отменяет, разумеется, принадлежности последнего к виду хомо сапиенс. Кузнецу инкриминировали превышение пределов необходимой самообороны и влепили по полной – два года. Заметим при этом, что Серега убил нападавшего не ножом, не пулей и даже не кирпичом, а просто ударом кулака. Свалил с ног, а тот возьми да сломай шею о бордюр. Не повезло, бывает. Но бандюган оказался двоюродным племянником какой-то важной шишки. Шишка развонялась. Прокурор прогнулся. Судья возражать не стала. А наш славный босс прекрасно разыграл обеспокоенного судьбой подчиненного начальника и клялся, что сделать ничего нельзя. Уж больно, мол, шишка оказалась… шишкастая. Но мы точно знали, что он врет. Мог бы сделать. Не захотел. Собственно, после этого случая доверие к боссу сильно просело, но люди продолжали работать, не увольнялись. А что? Деньги-то неплохие платят, тут претензий нет. Что же до Кузнеца, то жаль его, конечно. Приложим все усилия, чтобы с нами ничего подобного не случилось.

Боец протянул руку навстречу, чтобы взять документы, и тут ни с того ни с сего решил выступить Умирай Быстро. Взял и гавкнул. Грозно так, громко, как настоящая сторожевая собака, которой не понравилось обращение незнакомых людей с ее хозяином.

Солдатик машинально одернул руку и схватился за автомат.

Его товарищ вскинул ствол вверх и недолго думая нажал на спусковой крючок.

Грохнул выстрел.

«Блин», – подумал я.

Умирай Быстро посмотрел на меня. В его взгляде читалось недоумение. Мол, чего это они?

«Гавкать зачем было? – мысленно осведомился я у него. – В собачку поиграть решил? Соображать надо».

«Подумаешь, – ответил он. – Уже и пошутить нельзя».

«Вот нам сейчас пошутят», – сказал я.

– Отставить стрельбу! – раздался чей-то властный голос. – Что здесь происходит?

Семь два твою мать, а ведь этот голос мне знаком!

Я посмотрел.

Так и есть. На броне БМП, расставив ноги и уперев руки в бока фирменным жестом, стоял не кто иной, как старший лейтенант Холод Алексей Владимирович собственной персоной. Мой комроты.

С этого ракурса мне не были видны его погоны, но я учел количество прошедших с нашей последней встречи лет, высунулся в окно и, очень надеясь не ошибиться, крикнул:

– Товарищ майор! Алексей Владимирович! Это я, сержант запаса Воронин! Данила!

– Данила?

Комроты спрыгнул с брони и направился к машине. Я мысленно шепнул Умирай Быстро: «Сиди», запихал документы в карман и вышел.

– Точно, Воронин! – Мой бывший комроты и впрямь оказался в майорском звании (ах, какой я молодец!). – Ну, здравствуй!

Мы крепко пожали друг другу руки.

– Приятно, что помните, товарищ майор, – сказал я.

– А я почти всех помню. Что здесь делаешь?

– Да вот орлы ваши остановили. Хочу попасть домой.

– Это куда?

Я назвал деревню на западе Московской области, где жили мама с папой.

– Что делал там? – Он показал подбородком на стену тумана за моей спиной.

– Случайно попал. Ехал по работе и въехал. Чуть с ума не сошел, когда там оказался. Теперь вот выбрался.

– Давно?

Я сказал.

– Ого, – присвистнул Холод. И очень внимательно на меня посмотрел.

– Надо бы поговорить, товарищ майор, – сказал я, понизив голос. – Желательно с глазу на глаз.

Иногда нужно доверяться интуиции. А она мне подсказывала, что встреча с моим бывшим командиром – это судьба. Ни больше ни меньше.

– Что ж, давай поговорим…

Мы забрались в мою машину на заднее сиденье, и я спросил, есть ли у него диктофон.

– Конечно. – Холод достал смартфон, включил режим диктофона. – Говори.

– Мне нужно спасти отца и мать, товарищ майор. Надеюсь, вы понимаете. Если меня задержат… – Я покачал головой. – Могу и не успеть. Сколько народу уже умерло от Вируса?

– Ага, значит, про Вирус тебе известно?

– Да.

– И ты знаешь, что против него нет защиты и лекарства?

– Лекарство есть. Вакцина.

– Не шути так, боец. Люди умирают уже на улицах, как в Средние века от чумы. Даже хуже. Миллионы ежедневно и с каждым днем все больше. В половине стран – полный хаос. Вторая половина, в том числе мы, пока держится, но насколько нас хватит – неизвестно. Пока выхода не видать.

– Вакцина, товарищ майор, у меня. Десять ампул. Для вакцинации одного человека нужно две. Что я предлагаю. Делимся пополам. Пять ампул отдаю вам, а с пятью оставшимися еду к родителям. Прививаю их, возвращаюсь и после этого готов предстать перед кем угодно и все рассказать. И ампулу отдать с вакциной на исследование. Но сначала – мама с папой, и это не обсуждается. Можете дать мне сопровождение, если хотите быть уверенным, что я не сбегу. Вы же здесь оцеплением командуете, я правильно понимаю?

– Правильно. Откуда у тебя вакцина?

Я коротко поведал об экспедиции марсиан и лунян на корабле «Секрет», своей с ними неожиданной встрече и дальнейших событиях. Думал, он удивится, но Холод принял рассказ как должное.

– Слышал об этих колониях, – кивнул он. – Вообще, мы уже довольно много знаем. Столкновение двух Реальностей, так?

– Если честно, понятия не имею, – признался я. – Но наверняка что-то в этом роде.

– А марсиане твои с лунянами как считают?

– Они не мои. Хотя… В общем, примерно так же. Две Реальности сошлись и скребутся одна о другую. И что вряд ли это хорошо закончится.

– Твою мать, – сказал майор с чувством.

– Вот именно.

Холод задумался. Я ждал.

– Ты понимаешь, что информация, которую ты сейчас сообщил, государственной важности? – спросил он.

– Еще бы. Вот вы ее и доложите. По команде.

Он выключил диктофон и смартфон и сказал:

– Если я тебя сейчас отпущу, запросто могу лишиться погон.

– А если не отпустите, мои отец с матерью, скорее всего, в ближайшее время умрут. Я этого допустить не могу.

Старший лейтенант Холод слыл у нас за интеллигента. Помню, цитировал нам стихи Шарля Бодлера. По-французски. При этом комроты ухитрялся пользоваться непререкаемым авторитетом и безусловным уважением.

– Не сочти за угрозу, – сказал он, – но как ты собираешься этого не допустить, если, к примеру, я тебя все-таки задержу? Мне просто интересно.

– А ему помогу я, – сказал с переднего сиденья Умирай Быстро.

Это было настолько неожиданно, что мы оба оторопели. Арг-кхин повернулся, встал, положил передние лапы на спинку сиденья, а поверх них расположил свою лобастую голову.

– Что молчишь, майор? – осведомился он. – Испугался или сказать нечего?

– Испугался – это вряд ли, – сказал я. – Ты это… полегче, Умирай Быстро. Без эпатажа. Я товарища майора давно знаю. Он хороший человек.

– Мне рассказывали, – подал наконец голос Холод. – Но я не верил.

– Разрешите представить, товарищ майор, – сказал я. – Это мой… скажем так, напарник. Умирай Быстро. Он арг-кхин и такое же разумное существо, как мы с вами. Умирай, это мой бывший командир Холод Алексей Владимирович. Воинское звание – майор.

– Рад знакомству, – прозвучало у меня в голове. Теперь я знал, что не только у меня. – Но почему ты назвал меня Умирай, если мое имя Умирай Быстро? Мне неприятно.

– Черт, Умирай… Умирай Быстро, извини. Есть у нас, людей, такая привычка – сокращать имена в разговоре. Не всегда, но бывает. Возможно, тебя утешит, если я скажу, что так мы поступаем лишь с теми, кого считаем… как бы это лучше сказать… близкими, в общем. Товарищами.

Мы проговорили еще с четверть часа и в конце концов пришли к соглашению, которое меня полностью устраивало. Я отдаю майору пять ампул вакцины, а он мне, в свою очередь, дает боевое сопровождение – усиленное отделение мотострелков на двух «Тиграх» под командованием старшего сержанта-контрактника. На дорогах сейчас не просто неспокойно – откровенно опасно, а ему надо, чтобы я вернулся целым и невредимым. Это с одной стороны. А с другой – мы оба понимали, что данное сопровождение – не только моя и арг-кхина охрана от бандитов, но и конвой. Чтобы не сбежали.

– Спасибо, товарищ майор, – сказал я. – Мы вернемся.

– Я знаю, – ответил он.

Я достал из тайника вакцину (теперь уже скрывать от бывшего командира было нечего), передал Холоду пять ампул и кусок относительно чистой тряпки, найденный под сиденьем. Он завернул драгоценные ампулы в тряпку, бережно спрятал во внутренний карман.

– Две сыну, две сестре, одну на исследования.

Поймал мой взгляд и добавил:

– Жена умерла год назад. Рак.

– Сочувствую, товарищ майор, – что еще я мог сказать, особенно учитывая, что никогда не видел его жену. – Трудно, наверное, одному сына растить…

– Ничего, справляюсь. Ему семь только-только исполнилось. Сестра помогает. Я должен их защитить, понимаешь? Пусть хоть весь мир полетит к чертовой матери, а должен.

– Что ж не понять. Почему я, по-вашему, к родителям рвусь? Их, кроме меня, тоже защитить некому.

– Родители – немного другое. Хотя тоже… да.

Я спрятал вакцину на место, и мы вышли из машины, все трое.

– Иванченко! – крикнул Холод.

Из-за БМП вышел давешний белобрысый сержант.

– Здесь!

– Сюда иди.

Иванченко подошел. Только теперь мне стало понятно, что он старше, чем показалось вначале. То ли солнце иначе упало на его лицо, то ли просто я внимательнее присмотрелся, но ему точно было не девятнадцать лет. И не двадцать. Двадцать три минимум, а то и все двадцать пять.

– Познакомьтесь, – сказал Холод. – Это Данила Воронин, сержант запаса. Когда-то служил под моим началом. И хорошо служил. Данила, это старший сержант Иван Иванченко. Замкомвзвода, контрактник. Мы уже… Сколько мы уже вместе лямку тянем, Иван?

– В октябре три года будет, товарищ майор, – охотно доложил сержант. Было заметно, что он хорошо относится к майору Холоду. Доверяет ему. Возможно, даже любит. Насколько подчиненный в армии может любить начальство. Я его понимал. О старшем лейтенанте Холоде у меня после армии остались самые лучшие воспоминания. Настоящий офицер. А такие люди с годами, чаще всего, не меняются.

Мы с сержантом пожали друг другу руки. Ладонь у Иванченко оказалась хоть и меньше моей, но сухая и твердая, будто кусок дерева.

– А это, – Холод посмотрел на арг-кхина, – разумное существо с той стороны. Ты про них должен был слышать…

– Умирай Быстро, – телепатически сообщил Умирай Быстро. – Арг-кхин. Лапу подавать не буду. Даже не мечтай. Я не собака.

Сержант сглотнул, глаза его расширились, но все же он нашел в себе силы довольно четко вымолвить:

– О-очень приятно. Старший сержант Иванченко. Можно просто Иван.

И так у него это просто и непосредственно получилось, что мы трое, включая Умирай Быстро, рассмеялись. Я и майор в голос, арг-кхин беззвучно. А старший сержант улыбнулся, и мне снова показалось, что ему не больше девятнадцати.

Майор Холод разъяснил ему задачу – взять усиленное отделение, на двух «Тиграх» сопроводить меня до указанного места и со мной же вернуться обратно. Старший сержант слушал внимательно.

– Вопросы?

– У меня есть вопросы, товарищ майор, – послышался голос от БМП.

Мы повернули головы. К нам шел высокий моложавый офицер. Капитанские погоны, краповый берет и малиновая тельняшка в разрезе куртки на груди. Опа. Внутренние войска. Интересно. Подошел, посмотрел на меня и Умирай Быстро. Взгляд его мне не понравился – липкий какой-то взгляд, приценивающийся.

– Буду готов вас выслушать через пять минут, капитан. – Холод кивнул Иванченко. – Выполняйте, сержант, – протянул мне руку. – До встречи, Данила. Возвращайся как можно скорее.

– Обязательно, товарищ майор. – Я пожал его руку и направился к машине.

– Одну минуту! – повысил голос капитан. – Стойте, как вас там…

Я обернулся на ходу:

– Прошу прощения, капитан, но я тороплюсь. Скоро вернусь и тогда поговорим, если хотите.

Открыл дверцу машины.

– Стоять!

Все произошло в мгновение ока. Капитан выхватил из кобуры на боку пистолет. Умирай Быстро молча прыгнул с места, его челюсти сошлись на правом запястье капитана. Тот заорал и рухнул на дорогу, пистолет отлетел в сторону.

– Сержант! – голос капитана перешел на визг. – Уберите собаку!! Пристрелите ее!! А-а-а, сука, моя рука!!!

Майор Холод подобрал пистолет и сунул его в карман.

– Иван, Данила, вы еще здесь? – и в рацию: – Это Первый. Убрать БМП с дороги.

– Умирай Быстро, оставь его! – позвал я. – Поехали! В машину, сержант.

Двигатель БМП взревел, выбросил в прозрачный осенний воздух порцию серого выхлопа, боевая машина пехоты лязгнула гусеницами и отползла назад, освобождая проезд. Сержант сел сзади, арг-кхин запрыгнул на свое место впереди.

– Спасибо, – поблагодарил я его, заводя машину и трогаясь с места.

– Не за что, – ответил Умирай Быстро. – Я очень не люблю, когда на меня наставляют огнестрельное оружие. И не огнестрельное тоже. Мы, арг-кхины, мирный народ.

– А кто любит? – спросил я и объехал поднимающегося с земли капитана. – Но это было смело. Вдруг он бы выстрелил?

– Не успел бы.

– Вон та палатка впереди справа, – показал старший сержант. – Сбросьте меня возле нее, а сами езжайте вперед. Только не очень быстро. Мы догоним.

Я сделал, как он велел, и, стараясь изо всех сил не прибавлять скорости, поехал вперед. Не понравился мне этот капитан. Ох, не понравился. И вовсе не потому, что внутренние войска (если и лукавлю, то самую малость). Предчувствовал, что создаст он нам еще проблемы, знаю я таких. Может, не возвращаться? Вакцинирую родителей, поймаю удобный момент и свалю по-тихому. Нет, нельзя, майору Холоду обещал. Да и кто, если не Холод, мне, а значит, и нам всем, поможет? На босса надежды нет, не стану я к нему обращаться. Из тех власть имущих, кого знаю, доверия лично у меня нет ни к одному – все они мать родную продадут, буде возникнет в том нужда. Может, и есть среди них нормальные люди, но мне они неизвестны.

– Этот человек опасен, – сказал Умирай Быстро и послал мне мысленный образ капитана, чтобы не возникло сомнений, кого он имеет в виду.

– Не сомневаюсь, – согласился я. – Ты знаешь, что он задумал?

– Он еще сам до конца не знает, чего хочет. Но точно не того, чего хотим мы.

– А чего хотим мы? – спросил я с внутренней усмешкой.

– Всех спасти, – ответил Умирай Быстро. – И желательно без войны.

– Без войны вряд ли получится, – вздохнул я. – Но мы, конечно, попробуем.

Старший сержант Иванченко с усиленным отделением бойцов на двух «Тиграх» догнал нас через двадцать пять минут.

– Ну что там? – спросил я.

– Вроде все нормально. Пока. Но я бы предпочел вернуться побыстрее.

По навигатору, который опять заработал, нам предстояло одолеть меньше ста километров (восемьдесят семь, если точнее). Полтора часа максимум при обычных условиях. Но при имеющихся рассчитывать заранее время я не стал.

Поначалу нам везло. Как может везти вооруженным людям на трех внедорожниках, два из которых – армейские бронированные и несут на крышах боевые модули с крупнокалиберными пулеметами «Корд». До асфальта добрались вообще без проблем. Далее нам нужно было на юго-восток до Медыни, там повернуть на трассу до Вереи, от Вереи на Можайск, ну, а от Можайска до нужной деревеньки было уже совсем рукой подать.

На въезде в Медынь мы встретили два полицейских «Форда»-близнеца, припаркованных на обочине. Возле них, вооруженные тупорылыми «АКС-74У», маялись трое полицейских. Увидев нас, стражи порядка было оживились, и один даже шагнул ближе к проезжей части и чуть не поднял руку, требуя остановиться, но, вглядевшись, благоразумно передумал и только проводил колонну глазами. Мысленно я поставил ему четверку за сообразительность. Пятерка была бы в том случае, если бы он совсем не пошевелился.

Маленький городок Медынь проскочили быстро. Дорога перешла сначала в улицу Садовую, которая ближе к центру превратилась в Карла Либкнехта. В центре мы повернули налево, на Кирова, перетекшую за городом в трассу до Вереи. По сторонам я особо не смотрел, но на Либкнехта нам навстречу один за другим попались два катафалка, а затем, уже на Кирова, еще один.

Итого: три трупа за пять минут.

В городе с населением, если верить Вики, сильно недотягивающим до десяти тысяч человек. А сколько их сейчас лежит по квартирам и в моргах? Об этом я думать не хотел. Хотя, разумеется, думал. Но больше о том, как бы побыстрее добраться до мамы с папой.

Кстати, нужно позвонить. Пока есть связь.

Маме или папе?

После короткого размышления выбрал отца. С мужчиной в чрезвычайных обстоятельствах легче разговаривать. А папа у меня был настоящим мужиком. Не без заплетов и загогулин (покажите мне мужика, у которого их нет), но всегда оказывающимся рядом, когда это необходимо.

Папа ответил после четвертого гудка. То есть очень быстро, учитывая его привычку бросать телефон где попало.

– Данилка, сынок!

– Привет, пап.

– Ты где? Куда пропал? Мы с матерью тут чуть с ума не посходили!

– Пап, нормально все, скоро приеду – расскажу.

– Когда, скоро? Ты где?

– В Калужской области, на трассе. Еду к вам.

– На какой трассе?

Я объяснил.

– Так это час езды, не больше.

– Ну да. Если все будет хорошо.

– Сейчас мать вернется – обрадую.

– А где она?

– К соседям пошла. У нас тут черт знает что творится. Беженцы. Люди в панике.

– Понятно. Самое главное скажи. Заболевшие есть? И как вы сами?

– Пока нет. Но, боюсь, это ненадолго. Новости плохие, сам знаешь. Мы с матерью здоровы. Только о тебе испереживались все. Нет, ну как так можно, а?

– Пап, не начинай. Там, где я находился, связи не было. Никакой. Все, целуй маму, скажи, я еду.

– Позвони, если задержишься!

– Непременно. Люблю, целую. Пока.

Я отключился, сунул смартфон в карман и покосился на Умирай Быстро, который, как мне показалось, с интересом прислушивался к разговору.

– Мы тоже любим своих родителей, – сообщил он.

– Это хорошо, – сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

– Но не так, как вы.

– Да? Объясни, если можешь.

– Попробую на примере. Будь я в таком же положении, что ты сейчас, то стал бы в первую очередь спасать щенков. Детей.

– У меня нет детей.

– У меня тоже. Есть у других.

– Понятно, – кивнул я. Сначала чуть не завелся. Это ж надо, какая-то соба… простите, какой-то арг-кхин будет меня жизни человеческой учить! Но вовремя погасил огонь раздражения. Действительно, откуда ему вообще знать, как любят люди? Он смотрит на меня и делает выводы, которые экстраполирует на всех людей. Вероятно, так ему привычнее (впрочем, как большинству из нас). К тому же, судя по самой последней информации, у арг-кхинов могло сложиться не слишком лестное мнение о людях.

– Не знаю, как вы, арг-кхины, – произнес я ровным голосом, – а мы, люди, разные. Очень разные. Иногда настолько, что со стороны можно решить, что некоторые из нас и вовсе принадлежат к какому-то другому виду разумных существ, несмотря на внешнюю схожесть. Рассказать тебе одну историю в качестве примера?

– Расскажи. Я люблю истории.

Я коротко поведал о Януше Корчаке. Вопреки моим ожиданиям больше всего Умирай Быстро потрясло не то, что этот человек отправился на смерть со своими воспитанниками, хотя мог спастись, а то, что сделали другие люди – немцы.

– Они просто так взяли и убили этих детей? – переспросил он. – Только за то, что они были, по их мнению, другой породы? Я правильно понял?

– Правильно. Но Януш Корчак этих детей не бросил.

– Но и не спас.

– Он не мог.

– Он мог попробовать. Нужно было драться.

– Одному, старому и безоружному против тысяч молодых и вооруженных? Не думаю. Он сделал то, что мог сделать. Дал детям свою любовь, которая сильнее смерти.

– Мне непонятно, как можно убивать детей.

– А взрослых? Разве вы, арг-кхины, никогда не убиваете себе подобных?

Он задумался. Я ждал, следя за дорогой.

– Иногда кто-то из нас заболевает и сходит с ума, – наконец сказал он. Как мне показалось, неохотно. – И тогда его приходится убить, чтобы он не заразил других.

– Бешенство?

– Да.

– А разве не было случаев, когда бешенством заболевали щенки?

С еще большей неохотой Умирай Быстро признал, что такие случаи были. Хоть и очень редко.

– Вот видишь, – сказал я.

– Но это совсем другое! – воскликнул он.

Тогда я спросил, были ли случаи, когда бешеный арг-кхин кусал чужого или своего щенка. Заражал его или убивал.

На этот раз молчание длилось гораздо дольше. Я уж было решил, что он не ответит. Но ошибся.

– Извини, – сказал Умирай Быстро, – было и такое.

Мы опять помолчали. Каждый о своем.

– Так может быть, – категоричности в его тоне явно поубавилось, – эти люди, немцы, которые убили детей и Януша Корчака… Может быть, они были заражены бешенством?

Я невесело усмехнулся и хотел сказать, что он недалек от истины, но не успел.

Еще минут пять назад на трассу перед нами с боковой дороги выехал грузовик с крытым кузовом и с тех пор так и шел впереди, держась метрах в пятидесяти-шестидесяти от головного «Тигра». Мы его не обгоняли – не было нужды. Тем более что в какой-то момент он прибавил скорость, оторвался от нас уже метров на сто с лишним и скрылся за поворотом. Теперь в этот поворот входили мы. Первым – головной «Тигр». По обеим сторонам трассы стеной стоял лес, и поэтому разглядеть, что происходит за поворотом, не было никакой возможности. Зато была возможность расслышать. Да и трудно не расслышать автоматные очереди за сотню метров, даже находясь в салоне машины. Особенно если музыка не орет. Она и не орала, поскольку радио я выключил, чтобы не мешало разговаривать с Умирай Быстро. И надоело оно мне к тому же буквально за каких-то двадцать минут, нагнало тоску. Сплошь хреновые новости отовсюду, со всего мира. Смерти, смерти, смерти. Вирус, вирус, вирус. Паника, паника. Беспорядки. Вооруженные столкновения. Война. Гражданская война. Смена правительства. Хаос. Бандитизм. Мародерство. И только в России и Китае якобы сохранялся относительный порядок. Что, яснее некуда, подтвердилось сразу за поворотом.

Там, впереди, на дороге стоял «Тигр», из которого уже выскочили пятеро бойцов старшего сержанта Иванченко во главе с ним самим и, рассыпавшись, скатывались в кювет. Шестой боец, укрывшись за бронещитком, методично поливал лес справа из «Корда». Крупнокалиберный пулемет безапелляционно заявлял о себе на всю округу, заглушая все остальные звуки. Пули калибром 12,7 мм рвали в клочья кусты и кору сосен. Чуть дальше виднелся косо перегородивший нашу сторону шоссе грузовик. Дверца со стороны водителя была распахнута.

Я ударил по тормозам, и тут же в кармане завибрировал смартфон.

Ага, сержант.

– Слушаю!

– Это Иванченко. Спрячьтесь где-нибудь, пока мы не разберемся. Лучше в кювете, на той стороне дороги.

– Я могу помочь. У меня автомат в багажнике.

– Отставить «помочь», мы сами. Берите автомат, собаку и прячьтесь.

– Это не собака.

– Тем более.

Иванченко отключился. Сзади, почти уткнувшись бампером мне в багажник, встал замыкающий «Тигр», и я услышал, как застучал второй пулемет. Из леса ударили ответные выстрелы. Стекло справа, со стороны Умирай Быстро, разлетелось, и я буквально кожей носа ощутил прошмыгнувшую мимо и вылетевшую в открытое с моей стороны окно пулю.

Однако!

Старший сержант Иванченко прав. Когда по тебе стреляют, надо искать укрытие. Эту мысль я донес одним мощным посланием до арг-кхина, после чего мы оба выскочили из машины. С моей стороны. Пять секунд, чтобы схватить автомат и пару магазинов из багажника и бегом на другую сторону дороги. Сиганули в неглубокий кювет, густо поросший травой с торчащими там и сям толстыми стеблями борщевика. «Вот же расплодилось этой гадости всюду, – подумал я некстати, – хорошо сентябрь уже, скоро засохнет». «А то, что все человечество скоро засохнет, тебя не волнует?» – немедленно пришла другая мысль.

Волнует. Но пока мы живы, а там поглядим.

Я присел, вставил магазин на место, передернул затвор, поставил флажок предохранителя на стрельбу очередями. Прислушался. Пулеметы стихли, но автоматы продолжали разговор. Хотя уже и не такой сердитый, как минуту назад.

– Там человек, – неожиданно сообщил Умирай Быстро, глядя в лес, который начинался в десятке метров от нас. – Боится.

– Ты его видишь? – спросил я мысленно.

– Вон за тем дубом прячется. Прямо перед нами.

– Он вооружен?

– Нож. Это подросток.

Подросток с ножом. Местный?

– Пошли глянем.

Мы нырнули в лес.

На той стороне дороги короткие очереди сменились одиночными выстрелами. Кто-то закричал от боли. И еще раз. Вот черт, нам только раненых не хватало. Не говоря уже об убитых. Из-за ствола дуба, к которому мы направлялись, на мгновение показался край корзины и тут же исчез. Понятно, грибник. Я чуток расслабился, сделал еще несколько шагов и громко сказал:

– Эй, за дубом! Выходи, мы тебя видим.

Остановился, ожидая ответа. Умирай Быстро остановился рядом, справа. Не знай я, кто он такой, порадовался бы, что со мной такая прекрасно обученная собака.

– Я боюсь, – послышался молодой, еще мальчишеский голос. – Стреляют.

– Уже нет, – сказал я. – Не бойся. Мы за хороших ребят.

И впрямь, выстрелы затихли. Ну, почти.

Это был подросток лет пятнадцати. В джинсах, резиновых сапогах и черной куртке. В руке – корзина с грибами. Я глянул. Улов не велик, но на жареху хватит. После короткого разговора выяснилось, что зовут его Сашка, он и впрямь местный, из соседней деревни. Собирал грибы, услышал стрельбу, затаился за дубом.

– А чего ж не убежал? – поинтересовался я.

– Так интересно же.

Хм, логично. Что может быть интереснее для пятнадцатилетнего мальчишки, чем стрельба? Разве что голые женщины, да и то не факт.

Тренькнул смартфон.

– Воронин слушает.

– Иванченко. Мы закончили. Вы где?

– Здесь рядом. С пацаном беседую. Из местных, грибник.

– Ага, ведите его сюда, может, он водителя грузовика опознает. Мне кажется, он тоже местный.

– А что с ним?

– Убит.

– Что, и документов при нем нет?

– Есть. Но мы же не полиция. Нам некогда со всем этим разбираться.

Тоже верно. Кто бы ни устроил этот разбой на дороге, это не наше дело. Иванченко на службе, у него приказ обеспечить мою безопасность и быстро вместе со мной вернуться. Вот он его и выполняет.

Водитель лежал рядом со своей машиной – стареньким «ЗИЛ-130» с деревянным кузовом и брезентовым тентом, на асфальте, в луже крови. Лежал так, что сразу было понятно – этому человеку заботы и горести нашего мира уже по барабану.

Сашка-грибник водителя опознал.

– Это дядя Коля, он продукты развозит по магазинам. Кажется, в Егорье живет.

– Егорье? – переспросил я.

– Деревня такая, недалеко отсюда.

По лицу мальчишки было видно, что ему сильно не по себе. Однако он держался, старался показать себя настоящим мужчиной.

– В кузове действительно продукты, – сказал Иванченко, – мы проверили. И часто у вас тут стреляют на дорогах? – посмотрел он на Сашку.

– Первый раз такое, – покачал тот головой, не отрывая глаз от мертвого тела водителя. – Как же это, у него детей двое, я их знаю, в одну школу ходим… – голос у мальчишки прервался, он сглотнул, задышал носом, с трудом сдерживая слезы.

– Вы кого-то видели? – спросил я у старшего сержанта.

– Мельком, между деревьями, – ответил тот. – Они быстро отступили. Судя по всему, это банда. Человек семь-восемь. Автомата всего три, у остальных пистолеты. Одного мы ранили. В правое плечо. Ты, Сашка, запоминай, расскажешь полиции, когда спросят. И если спросят.

– А вы? – спросил он.

– Нам некогда, – ответил сержант. – Дальше поедем.

– А мне что делать? – растерялся он.

Мы с Иванченко переглянулись. Бандиты отступили, но далеко ли? Стоит нам уехать, они могут вернуться и разграбить грузовик. А в нем ведь продукты для нормальных мирных людей. Не бандитов. По этой же причине Сашку нельзя оставлять поблизости – ну как будет возвращаться домой и наткнется на тех же бандитов? Плюс труп водителя, который тоже просто так не бросишь на дороге. Ситуация в стране и мире чрезвычайная, но мы же не звери. Пока, во всяком случае.

В конце концов решили просто. Сашку и труп водителя забираем с собой, за руль грузовика сажаем бойца и едем до ближайшего населенного пункта, где есть хоть какие-то представители власти. Оставляем грузовик, Сашку и труп там и следуем дальше. Сашка был не против. Было видно, что происходящее он воспринимает как приключение. Ему страшно и дядю Колю жалко. Но это все равно приключение.

– Только родителям позвони, – предложил я.

На что мне было отвечено, что звонить некому. Отец давно ушел из семьи, скорее всего, уже спился и умер. Мать уехала в Тулу, помочь своей сестре, его тетке, собраться для переезда к ним в деревню, а его старшая сеструха замужем за военным и живет в далеком Иркутске. Так что он сам себе хозяин. Да и телефона у него с собой нет. Зачем в лесу телефон? Сорокам звонить?

– А навигатор? На всякий случай.

– Я здесь родился и вырос, – снисходительно, совсем по-взрослому усмехнулся Сашка. – Каждую тропку знаю. И вообще пора отвыкать. Что-то мне кажется, что скоро все наши смартфоны с навигаторами, сотовые, планшеты, интернеты, гуглы и прочие прибамбасы, включая электричество, накроются дырявым тазом. Будем жить, как в прошлом веке.

Я хотел сказать, что электричество в прошлом веке уже существовало, и я даже им неоднократно пользовался, но передумал. В целом Сашка был прав – мир стремительно катился назад, и наша прежняя жизнь накрывалась вышеуказанным предметом.

18

– Ну что, – осведомился Шадрин. – И теперь будем в кабине сидеть и вируса бояться?

Дубровин промолчал.

– Подождем, – сказал Белов. – Нас заметили, значит, могут встретить. – Он посмотрел на часы. – Если через пять минут никого не будет, идем внутрь.

«Проходимец» замер на широкой бетонированной площадке, перед входом в шахту БТП. Тяжелые замкнутые стальные ворота ангарного типа, выкра