/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy,

Игры Богов

Александр Анисимов


sf_fantasy Александр Анисимов Игры богов ru ru erick mack FB Tools 2005-01-02 2BFE83ED-B8FC-4D25-B4FF-618ECA31EA3D 1.0

Александр Анисимов

Игры богов

Когда придется испытать измену,
Почувствовать, как больно ранит ложь,
Когда уткнешься в ненависти стену,
Ты все же не поймешь, какую цену
За правду платят.
И опять уйдешь.
Уйдешь туда, где не найдешь ответа,
Где выжили отчаянье и злость
И где воспоминанья — редкий гость,
А ты один, никто не даст совета.
Не бейся грудью в запертую дверь.
Ты сам повинен, незачем страдать.
А то, что в сердце поселился зверь…

Пролог

— Эй, хозяин, налей-ка еще пару кружек!

Толстяк с раскрасневшимся от хмеля лицом громко рыгнул и ударил кружкой по столу. Добротно сработанный дубовый стол жалобно крякнул от такого непотребства. Где ж видано, чтоб так по благородному дереву лупили? Хотя это еще что: не нож — и то хорошо. А иной раз, бывает, и головой кто-нибудь справно пригнанные доски приласкает. Пьяного раззадорить легко, а усмирить — тут уж не до шуток, как бы беды не вышло.

— Хозяин, дьявол в твои кишки! — нетерпеливо прокричал толстяк, не дождавшись ответа. — Не за то тебе добрые люди платят, чтобы ты их жаждой томил. Верно я говорю?

Сидящие рядом нестройно загалдели, то ли одобряя, то ли хуля слова подвыпившего толстяка. Впрочем, и не было ни у кого желания связываться ни с ним, ни с хозяином харчевни — себе дороже выйдет. Толстый Некус не последний человек в округе, и на пути у него вставать опасно, не заметишь, как битым будешь, а то и вовсе найдут тебя с перерезанным горлом в затхлой воде придорожной канавы. Нет, с Некусом опасно шутки шутить — не тот он человек. Да и Райфе, хозяин здешний… Человек он веселый и острое словцо любит, но уж если заденут его или, не дай Боже, против его воли что сотворят — быть беде. Ни себя он в обиду не даст, ни прислугу, ни гостя, если того без вины лупить станут.

Хозяин харчевни редко сам ввязывался в пьяные драки, полагаясь, как правило, на плечистых вышибал, но уж если выходил из себя, то тут пощады не жди — рука у него была тяжелая. О силе Райфе ходили легенды: рассказывали, что мог он поднять над головой сорокаведерный бочонок вина, однако сам Райфе хвалиться не любил.

— Поучился бы ты, Некус, вежливости у других гостей, — пророкотал Райфе, выходя из-за двери за стойкой, что вела к спуску в погреб, и, шумно охнув, поставил на пол пару бочонков, которые держал на широченных плечах.

— Но-но, чертов прихвостень, ты не очень-то распаляйся, — откровенно нарываясь на ссору, погрозил Некус волосатым пальцем и захихикал. Смех у него был надтреснутый и необычайно высокий, будто и не боров жирный смеется, а рыбачка простуженная. Давно уже из-за этого смеха ходили по городу шутки, будто бы Некус и мужик только с виду, будто исповедует он какую-то нездешнюю веру, вот и позволил совершить над собой непотребство. И хоть знали все, что нехолощеный он — часто видели Некуса с той или иной кабацкой девкой, — а все равно: прилипло к нему накрепко прозвище — Мужебаб.

— Не ты запрягал, не тебе и понукать, — хмуро отозвался Райфе, утирая выгоревшим на солнце синим платком мокрый лоб. — Еще тебе налить? Так зачем меня тревожишь? Кругом прислуги полно. Вот когда свечереет и гостей битком набьется, тогда уж и я помогать выйду. А пока, будь любезен, не гневись, не позорь доброго имени пустой склокой. Сейчас пришлю к тебе кого-нибудь.

— Не твоим вонючим губам имя мое марать! — взвизгнул Некус и, взмахнув рукой, снова треснул пустой кружкой по столу. Железные обручи, стягивающие кружку, от удара лопнули, и в кулаке буяна осталась одна деревянная ручка.

Райфе нахмурился:

— Кружка стоит пять анго. Тебе придется заплатить, а не то в следующий раз велю не пускать тебя дальше порога. Не по-хозяйски, конечно, терять постоянных посетителей, но за спокойствие, как ты знаешь, всегда приходится платить.

Сидящие вблизи Толстого Некуса люди с опаской отодвинулись от него подальше, не желая быть втянутыми в никому не нужную ссору. Некус явно не желал удовлетвориться обычной словесной перепалкой, затеваемой им в харчевне Райфе всякий раз, как только он напивался. Сегодня ему хотелось почесать кулаки, на что он, несмотря на складки жира, опоясывающие его обрюзгшие телеса, был великий мастак. Но Райфе вовсе не желал потакать Некусу и подливать масла в огонь — он молча отвернулся, считая разговор законченным.

— Ты что мне спину кажешь, сын шакала! — За неимением кружки толстяк грохнул по столу кулаком так, что посуда на нем подпрыгнула и полетела на пол.

В зале повисла напряженная тишина — это был уже явный вызов. Чем ответит Райфе?

Однако хозяин харчевни и бровью не повел. Продолжая, как ни в чем не бывало, переливать густое темное пиво из бочонка в пузатый кувшин, он произнес:

— Большое блюдо — три анго, тарелка — одна монета. Поберег бы ты лучше свои деньги — даже тебе они достаются непросто. И зачем посетителей пугаешь? Нехорошо, Некус, нехорошо…

Тут бы впору успокоиться толстяку, свести все на шутку, так нет — уж коли втемяшится что пьяному в голову, так и обухом не вышибешь, разве что вместе с мозгами.

— Ты на кого, собака безродная, тявкаешь? Да ежели захочу, так все у тебя тут разломаю! И попробуй только поперек встать или денег потребовать — враз кишки выпущу! Миску ему жалко! Как пес из-за миски трясешься…

Райфе медленно повернул голову. На лице его ясно было написано — еще слово, еще хоть одно слово… Но то ли не понял этого Мужебаб, то ли не счел нужным внять голосу разума — вскочил на ноги и опрокинул дубовый стол.

Вышибалы старались без нужды не связываться с Некусом, но и они предел терпения имели. Из темных углов двинулись они было к центру зала, где бычил шею разошедшийся толстяк, но, наткнувшись на жесткий взгляд Райфе, замерли.

Хозяин вышел из-за стойки и, сложив руки на груди, направился к Некусу.

— Иди-иди сюда, чертов выкормыш, — радостно поманил его Мужебаб, вытягивая из-за пояса короткую дубинку — излюбленное оружие ночных татей, любителей подкрадываться со спины. В широкую часть дубинки, предварительно высверленную, как водится, был залит свинец. Разбойничья дубинка — бесчестное оружие, настоящие воины и в руки-то ее не возьмут, побрезгуют.

Райфе остановился в нескольких шагах от Некуса.

— Шестнадцать анго, — медленно и с расстановкой произнес он. — Шестнадцать анго за разбитую посуду и семь за то, что тебя проводят до дому. Времена нынче неспокойные, как бы чего не вышло.

Все дружно охнули. И вправду, более сильного оскорбления и придумать было трудно. Предложить мужчине, пусть и изрядно перепившему, сопроводить его до дому, и это днем, когда солнце еще не зашло…

Рявкнув, Некус вскинул дубинку и попытался прямым ударом проломить Райфе голову. Однако хозяин харчевни имел богатый опыт по части подобного рода потасовок. Он поднырнул под руку толстяка и, перехватив ее чуть ниже локтя, попытался свалить Некуса на пол. Кто бы другой от такого рывка кубарем покатился на землю, но толстяк только крякнул и, оттолкнув Райфе, освободил руку.

Вышибалы вновь повскакивали со своих мест и даже вытащили из-за поясов длинные, оплетенные свиной кожей палки — иное оружие им применять возбранялось, — но Райфе вновь остановил их взглядом.

Некус же, воспользовавшись тем, что противник позволил себе отвлечься, дабы усмирить ретивых помощников, провел неожиданную атаку. Дубинка с размаху ударила хозяина харчевни в грудь. Однако в последний момент Райфе удалось уклониться, и дубинка, вознамерившаяся пробить грудину, лишь скользнула по ребрам. Но и такой удар был более чем чувствителен. Райфе охнул и немного осел. Ободренный удачей, толстяк оскалился и занес дубинку для нового удара. Он был уверен, что сломал противнику как минимум пару ребер и тот теперь не опасен.

В следующую секунду Некус вытаращил глаза и завопил благим матом, схватившись за неестественно вывернутую руку. Никто толком не понял, что произошло. Мгновением раньше дубинка готова была опуститься Райфе на плечо и раздробить ключицу, но хозяин харчевни невероятным образом избежал страшного удара, перехватив руку с дубинкой и сделав при этом какое-то неуловимое движение. В результате оружие оказалось у Райфе, а запястье толстяка было явно сломано.

Тут бы, казалось, признать Некусу себя побежденным и бежать к костоправу, пока не порвали острые кости мышцы, — так нет. Подхватив здоровой рукой с ближайшего стола окованную железом кружку, Некус заверещал и с размаху нанес удар. Райфе едва успел отбить его только что добытой дубинкой, отчего кружка разлетелась в щепки.

— Еще пять анго, — как бы между прочим сказал Райфе. — Воистину тебе скоро будет не по карману наведываться в мою харчевню. Двадцать один анго за вечер — это многовато даже для тебя.

Несмотря на царившее в зале напряжение, некоторые посетители, наблюдавшие за поединком, рассмеялись.

При этом никто и не обратил внимания на скрипнувшую дверь и вошедшего в харчевню человека. А стоило бы. Такого гостя тут не бывало — борода и волосы его были выбелены сединой, а лицо иссечено морщинами. Да и одет старец был чудно. Длинная, до пят, хламида, некогда благородного темно-зеленого цвета, а сейчас выгоревшая, была подпоясана черным кушаком. Широкий капюшон, откинутый на сгорбленные плечи, болтался на спине. И, тем не менее, одежда старика не выглядела нищенской — так одеваются странники-пилигримы, люди без роду и племени, сбивающие ноги на дорогах мира, ищущие мудрости, но находящие зачастую лишь старость, разочарование и немощь. Но не был старик похож и на пилигрима. Откуда взяться у бедного странника такому посоху? Шести локтей в длину, он был до блеска отполирован рукой, будто старик от рождения держал его при себе, да и дерево, из которого был выточен посох, не встретишь в окрестных лесах: черное, с красноватым отливом. Такое растет в далеких южных странах, и купцы немалые деньги за него выручают. Не каждому богатею оно по карману. Люди говорят, не простое это дерево, заговоренное: сносу ему нет — хоть молотом кузнечным бей, а и то не вдруг перешибешь. Да и сработан посох старика был — любо-дорого посмотреть: толщиной в два пальца, с изящной витой перекладиной, которая, будто гарда меча, пересекала посох почти у самого верха. Обвившись телом вокруг стилизованного эфеса, возлежал на перекладине дракон. Тело зверя, покрытое малюсенькими чешуйками, в свете свечей горело неземным зеленовато-красным пламенем, хотя был он, как и сам посох, выточен из той же черной древесины. Видно, мастер, украшавший посох, покрыл дракона на гарде неведомым составом, который мог светиться в полумраке. Но еще больше поражали драконовы глаза: не деревянные — живые были они и, казалось, смотрели человеку прямо в душу.

Не простой человек пришел нынче в харчевню к Райфе.

Сказитель.

Но посетители увлечены были схваткой и старика не замечали. Тут хоть дикий зверь появись — не до него будет.

Райфе отбросил дубинку, и ее ловко поймал один из вышибал, — показал хозяин, что на равных готов биться с Некусом. Мужебаб же совсем озверел, забыл о сломанной руке и, призывая на помощь всех дьяволов преисподней, кинулся на Райфе.

Вот тут и проявил себя старик, стоящий у порога:

— Остановитесь, люди добрые, не доводите до греха.

Вроде и сказал старик негромко, а прокатились его слова по харчевне, заставив каждого обернуться на голос. Даже Некус замер, будто с размаху наткнулся на невидимую стену, обратив к дверям налитые кровью глаза.

— Уйди, а то ведь и тебя ненароком зашибу, — прорычал толстяк.

— Послушал бы мудрого человека, — покачал головой Райфе, — он плохого не присоветует.

— Не этому доходяге меня учить!

Неожиданно Некус развернулся и попытался ударить Райфе по голове своим тяжелым волосатым кулаком. И… не ударил. Посох старика вспыхнул на мгновение, и в следующую секунду резной дракон расправил полуаршинные крылья, соскользнул с гарды и взвился под потолок. Люди вокруг зашумели, призывая богов оградить их от колдовства и развеять морок. Но, то ли глухи остались боги к мольбам смертных, то ли неподвластен им оказался старик, — дракон, описав в воздухе круг, устремился прямо на сцепившихся бойцов. Райфе, хоть и побледнел при виде колдовского наваждения, внимания не ослабил. И, как оказалось, верно поступил. Некус же, ослепленный вином и гневом, не придал зловещей ворожбе значения и попытался вновь ударить Райфе.

В тот же миг из пасти дракона вырвался язык голубого пламени и лизнул руку толстяка. Некус дико завизжал и закрутился волчком, будто его терзали дьяволы преисподней, которых недавно он сам призывал в помощь. На глазах посетителей харчевни рука толстяка вдруг стала скукоживаться, будто зеленый лист на огне, и то, что еще совсем недавно было огромной лапищей, вдруг рассыпалось серым пеплом. Посетители онемели. Толстый Некус тоже перестал вопить, взглянул на свою искалеченную руку, закатил глаза и повалился на пол.

Единственным, кто сохранил самообладание, был Райфе. Он посмотрел старику в глаза и покачал головой:

— Зачем ты так? Он же ничем тебя не обидел, а ты его увечишь. Что теперь будет с ним? Он хоть и мразь порядочная, а все же у него жена и дети…

Старик, казалось, был ничуть не удручен случившимся. Он махнул рукой, и дракон, все еще парящий под потолком обеденной залы, плавно спустился на гарду посоха. Старик погладил зверя по голове, будто это было не колдовское создание, а ловчий сокол, и что-то пробормотал. Посох воссиял ослепительным светом, а когда белый пламень опал, все увидели, что на гарде вновь восседает резной деревянный зверь.

— Так ты жалеешь его? — Старик указал посохом на лежащего без движения Некуса. — Ведь этот сквалыга уже давно надоел тебе. Почему ты хулишь меня за то, что я помог тебе от него избавиться? Да и при чем тут его жена и дети? Будь он даже без головы, и то ни анго не упустил бы, сам знаешь. Так в чем моя вина? А-а… Ты винишь меня в том, что я не дал тебе самому поквитаться с ним?

Райфе склонил голову:

— Ты не прав, Сказитель, и сам знаешь это. Но, во имя Великого, зачем ты сотворил такое?

Старик вскинул брови. Глубокие морщины маленькими змейками разбежались по его лицу. Молча он обвел взглядом зал, и свечи вдруг загорелись ярко, будто факелы. Люди в благоговейном страхе взирали на старика, но не смели бежать из харчевни.

— Так ты меня знаешь? — Старик казался немного удивленным. — Вот уж не думал, что меня кто признает. Тебя ведь Райфе кличут?

— Воистину так, — смиренно согласился хозяин харчевни. — А знаю я тебя потому, что довелось мне однажды одного из твоего племени увидать. Мальчонкой я тогда еще был, когда Сказитель через деревню нашу проходил. Но на всю жизнь я его запомнил, так и стоит перед глазами. Такой же, как ты, только посох у него яблоневый был, на котором иной дракон поселился — четырехкрылый и белый.

Сказитель улыбнулся — будто еще светлее стало вокруг, вот только улыбка у него была грустная:

— Белый, говоришь? — и, ответа не дождавшись, продолжил: — А имя его, часом, не Асейфар было?

— Да разве ж у Сказителя имя спрашивают? — подивился Райфе. — Может, и Асейфаром его звали, а может и нет, кто его теперь знает. Да и кто скажет, есть ли у Сказителей настоящие имена и… люди ли они, в самом деле?

Последние слова Райфе произнес, глядя в темные стариковы глаза. И показалось ему на миг, что и впрямь не людские очи были у Сказителя. И тут же поспешил хозяин харчевни отогнать от себя странную мысль: грех это, зверя в человеке искать.

— Многие хотели знать, что ждет их впереди, многие выведывали, какую ошибку совершили в жизни, но лишь избранные задавали тот же вопрос, что и ты. — Старик взялся за посох двумя руками и оперся на него. — Позволь сесть, мил человек, в ногах правды нет.

Ближайший стол мигом опустел. Люди поспешили поскорее перебраться за соседние, никому не хотелось сидеть рядом с колдуном, пусть и называл его Райфе каким-то Сказителем. Тот, кто шутя лишил человека руки, — собутыльник опасный. От таких подальше надо держаться.

— Может ты и стаканчик нальешь? — осведомился Сказитель, поглаживая резного дракона по спине. — Шел издалека, притомился.

Все были уверены, что Райфе кинется выполнять просьбу странного старика, однако хозяин харчевни остался стоять, хмуро глядя на Сказителя. Былого смущения и замешательства, которые породил кружащий под потолком драконыш, не было и в помине.

— Не будет тебе у меня ни пищи, ни крова, — твердо произнес он, — пока не вернешь, если подобное в твоей власти, руку этому человеку.

Ропот прошел над столами. Люди были уверены, что не стерпит такого обращения старый колдун. Однако старик снова вздохнул, впервые выпустил посох из рук, прислонив его подле себя.

— Смелы люди стали, — пробормотал он себе под нос. — Что-то дальше с ними будет? — А затем обратился к Райфе: — Верно ты говоришь, добрый человек, что провинился я перед вами. Прости, что перепугал вас, ибо иного зла за мной нет.

— Почему вины на себя не берешь? — пробурчал Райфе сквозь зубы. — Или не ты Некуса покалечил, напустив на него свою тварь чешуйчатую?

Сказитель ответил не сразу.

— Не тварь это, — тихо сказал он, с нежностью проведя ладонью по блестящей спине дракона. — А что касается толстяка — ничего с ним такого не сделалось, взгляни сам.

Райфе наклонился и бросил взгляд на все еще лежащего без чувств Некуса. Как не было у того руки, так и сейчас нет.

Райфе сказал, указывая на Некуса:

— Не гневи богов, Сказитель. Не бери греха на Душу.

Старик прикрыл голову резного драконыша ладонью, а потом кашлянул и произнес:

— А ты взгляни еще раз, Райфе, взгляни повнимательней.

Райфе посмотрел снова и не увидел руки Некуса. Что же хотел сказать этим Сказитель?

Тут еще раз явственно прозвучал голос в голове у хозяина харчевни: “Ты только взгляни”. И Райфе увидел, как из ниоткуда возникла вдруг плоть живая. Цел оказался Некус, цел и невредим, будто и не коснулся его драконыш всепожирающим пламенем, волоска ни единого на руке толстяка не опалил.

Взглянул Райфе новыми глазами вокруг. Притух яркий свет свечей, будто и не пылали они нестерпимо. Морок, все морок. И драконыш стариков — тоже выморочный. Однако на то старик и Сказитель, чтобы мастером неподражаемым быть — его роду без этого никак нельзя.

Поднялся тогда Райфе во весь рост и поклонился в пояс Сказителю. Никогда никому не кланялся Райфе, а тут не устоял.

— Прости, Сказитель, что посмел усомниться в чистоте твоей, ибо разум мой был помрачен.

Все, кто сидел вокруг, тревожно зашептались: им-то невдомек было, что на самом деле творится в харчевне, и какова тому причина. И пугало их это еще больше, чем стариков дракон. Понял хозяин харчевни, каково приходится его завсегдатаям, и, обведя взглядом зал, попросил:

— Освободи людей. Сказитель, ибо боятся они. Сделай так, чтобы и им позволено было увидать все как есть.

— Да будет так, — согласился старик и, стиснув в руке черный посох, вскинул голову и зашептал, будто молитву богам воздавая. А меж тем посох едва заметно засветился, как гнилушка болотная в ночи, и тут же изумленно заговорили люди, ибо открылась им вся правда случившегося. Люди, казалось, о Сказителе на время просто забыли, в момент растеряв всю свою робость перед волшебством.

— А сейчас, я надеюсь, мне будет позволено утолить голод и жажду? — спросил Сказитель. — Я выполнил все, как и обещал, настала пора и тебе исполнить то, что ты должен. Или же ты все еще желаешь испросить позволения у Некуса? Так я не думаю, что он тебе ответит в ближайшее время.

Не дав Райфе возразить, старик вытянул руку, сжимавшую посох, и легонько коснулся навершием лежащего рядом толстяка. Дракон на гарде сверкнул глазами, в которых взыграли все цвета радуги, и разинул пасть, выпростав длинный раздвоенный язык. Из пасти драконыша вырвалось белесое облачко, будто клок предутреннего лесного тумана возник в воздухе. Оно сжалось и на один краткий миг обрело форму породившего его дракона. Многие потом клялись, что различили даже красновато-зеленые отблески и характерный для крылатого змея запах. Однако если бы об этом сообщили Сказителю, он бы только усмехнулся.

Облачко под потолком посветлело и стало раздаваться вширь. По нижнему его краю прошли разноцветные сполохи, и мало-помалу облачко начало принимать контуры человеческого тела. Окончательно сформировавшись в белесое подобие лежащего толстяка, облачко вдруг вспыхнуло рыжим пламенем и, разгораясь все ярче, стремительно понеслось к Некусу. Сидящие рядом отшатнулись — так нестерпим был жар, исходящий от языков огня. Даже Райфе вынужден был заслониться рукой и отступить, ибо стоял слишком близко к телу. Пылающее облако с ревом обрушилось на неподвижно лежащего Мужебаба.

Некус все так же лежал на полу промеж столов, раскинув руки и чуть приоткрыв рот. Только теперь глаза его чуть раскрылись, а грудь стала вздыматься часто-часто. Но самое главное, что он был совершенно цел. Да и пол вокруг остался невредимым, хотя бушевавшее пламя и должно было выпечь в нем темные рытвины.

— Он спит. — Сказитель вновь отставил в сторону посох и чуть скосил глаза в сторону толстяка. — Думаю, будет лучше, если никто не станет его тревожить. Только перенесите его в более подходящее место — Некус будет пребывать в мире грез до самого утра.

Хозяин харчевни, не глядя на старика, постоял немного, изучая притихших гостей, ставших свидетелями столь редкого волшебства, а затем сделал чуть заметный знак вышибалам. Те незамедлительно покинули свои углы и, протиснувшись сквозь толпу, подхватили толстяка под руки и сквозь возбужденные выкрики посетителей поволокли его по лестнице, ведущей на второй этаж, где располагались небольшие комнатки для желающих отдохнуть, развлечься с гулящей девкой или же переночевать.

Сам Райфе, все так же молча, развернулся, медленно прошел за стойку и спустя пару минут поставил на стол перед Сказителем тарелку с куском жареного мяса, горшочек тушеных овощей и серебряный кубок, покрытый затейливым узором. Слишком дорогая это была вещь, чтобы давать ее первому встречному, но сегодня ужина попросил Сказитель, а Сказителей надо ублажать. Кубок наполняло источающее соблазнительный аромат лучшее вино из погребов Райфе.

Старик растянул губы в улыбку и часто-часто закивал, благодаря.

— Сколько я должен тебе?

Пригубив вино. Сказитель отставил бокал и довольно крякнул, а затем потянулся к поясу, где болтался тощий кожаный, шитый бисером кошель.

Райфе улыбнулся и качнул головой, жестом призывая старика не торопиться.

— Грех брать плату со Сказителя деньгами, — ответил он. — Ты гораздо лучше меня знаешь, что должен дать мне взамен. Ведь ты же не зря носишь свое имя.

— Да, я Сказитель… — вздохнул старик, обведя взглядом харчевню. — И потому у меня есть право выбрать историю… Но только чуть позже, сейчас я хотел бы отдохнуть и насытиться.

Вместо ответа Райфе уселся за стол напротив старика и принялся задумчиво, но вместе с тем с некоторым, тщательно скрываемым, трепетом рассматривать Сказителя. Тому, казалось, не было до этого никакого дела, старика совершенно не трогал пронзительный взгляд хозяина харчевни. Посетители точно так же глазели на старика, изредка перебрасываясь короткими фразами.

Сказитель ел не торопясь, смакуя каждый кусочек. Время от времени он подносил кубок к губам и делал пару-другую небольших глотков, словно каждый раз заново оценивая вкус вина. За все это время Райфе не сказал ни слова, но и не отвел взгляда от Сказителя.

Однако всему когда-нибудь приходит конец. Отставив в сторону опустевшую тарелку, Сказитель потянулся к своему посоху и принялся рассеянно поглаживать резную голову драконыша. Тот в свою очередь сам стал тереться о ладонь старика. Или это только почудилось Райфе? Девушка-прислужница подбежала к столу и поспешила убрать пустую посуду, смахнув на тарелку крошки. На нее никто не обратил внимания, все глядели на Райфе и старика, сидящих друг против друга.

— Я исполню обещанное, — произнес наконец старик, — поскольку не привык оставаться в долгу. Я расскажу вам древнюю легенду. И не сомневайтесь в ее правдивости, ибо я лично был свидетелем тех событий. Вы услышите эту историю первыми, еще никто из людей не слышал об этом. Я же хочу вернуть эту легенду в мир, чтобы люди снова услышали эхо тех далеких времен. Вы все имеете право знать…

Сказитель замолчал и прикрыл глаза. Рука замерла на спине дракона, лишь кончики пальцев медленно и осторожно продолжали ощупывать мелкие деревянные чешуйки.

— Сколько же тебе лет, старик? — неожиданно раздался голос от одного из дальних столов. — Как ты можешь помнить о том, свидетели чего, по твоим собственным словам, давно уж в могилах?

Безошибочно найдя взглядом говорившего, старик негромко произнес, стиснув в кулаке посох:

— Много. Мне очень много лет, человек. Я — Сказитель — этим сказано все.

Райфе знал, что старик говорит сущую правду. Сказители живут долго, гораздо дольше обычных людей, но все же и они смертны. Неужели этот старик мог прожить так долго, что помнил то, что случилось в глубокой древности? Ведь для того, чтобы события стерлись из людской памяти, должно минуть не меньше нескольких поколений.

А старик меж тем поудобнее устроился на скамье, положив посох поперек колен, и щелкнул пальцами, заставив драконыша оставить гарду. Летучий змей описал круг под потолком и, вернувшись к Сказителю, примостился у него на плече, зарывшись в складках капюшона и обвив хвост вокруг шеи, а голову спрятав под крыло.

— Это всего лишь легенда, — едва слышно произнес старик. — Но это было, и я все помню. Как будто вчера…

— Начинай, Сказитель, говори, — раздались нетерпеливые крики. Люди уже начали уставать от всего, что происходило в харчевне. Между столами снова начали расхаживать девушки-прислужницы, разнося кружки с пивом, вином и тарелки с разнообразными закусками. Лишь Райфе все так же недвижимо сидел за столом, внимательно вглядываясь в лицо Сказителя. И тот наконец заговорил:

— Все началось две тысячи четыреста лет назад на этом самом месте. Сейчас уже никто и не помнит, что в те времена этот город был не чета нынешнему.

— Скажешь тоже! — недоверчиво выкрикнул кто-то. — Мы пребываем в столице, если тебе, старик, это неведомо. Этот город зовется Себорна — город лучший в нашей стране.

— Тогда это был совсем другой город, — покачал головой Сказитель и вздохнул, словно вспоминая что-то одному ему ведомое. — Себорна была воистину величайшим городом поднебесного мира, и ее нынешняя слава лишь бледная тень былого могущества и величия. В те годы Империей правили существа куда более мудрые и могущественные, чем люди. И все принимали это как должное… вернее — почти все.

— Кто же в те годы властвовал над людьми? — спросил Райфе.

— Драконы, — просто ответил Сказитель. — Ибо они одни были наделены Правом Истинной Власти. Правом судить и принимать решения, правом дарить и отнимать, правом говорить с богами.

— Эвон куда тебя понесло, старик! — пьяно выкрикнул городской стражник, завернувший в харчевню Райфе после утомительной дневной службы. — Да всем, от мала до велика, известно, что драконов и не существовало никогда! Враки все это!

— В последний раз лапа дракона ступала на землю поднебесного мира ровно две тысячи лет назад, считая от сего дня. — Сказитель вовсе не был обижен неверием. — Неудивительно, что смертные забыли о них. Вместе с Великими Змеями покинули этот мир и многие другие существа, которых ныне все вы считаете такой же легендой. Василиски, альвы и эльфы, бэнши, белые леди, единороги и йотуны… Все они жили бок о бок с людьми, пока те их не предали и не заставили уйти. А на вершине мира восседали драконы. Себорна была главным городом драконьего мира, его сердцем и могучей неприступною крепостью.

— Так почему же все изменилось? — затаив дыхание, произнес Райфе.

Старик нахмурился, а вместе с ним обеспокоено завозился на плече и драконыш.

— Люди восстали, — ответил наконец Сказитель. — Захотели властвовать сами, да так и не поняли, к чему это их привело. Истинная Власть была дарована только Змеям, и лишь они знали, как ею распоряжаться. Люди же не научились этому до сих пор и, наверное, не постигнут того никогда.

Высказав это, старик умолк. Поднявшись, он неторопливо прошелся по проходу между столами, подошел к окну и, чуть склонив голову, заглянул в проем сквозь мутные стекла, вставленные в кованые чугунные рамы. Райфе знал, что из окна можно было разглядеть силуэт королевского замка, стоящего на возвышении в северной части города. Впервые попавшего в город замок поражал своим великолепием — это было самое внушительное и неприступное строение в Себорне. Высились облицованные грубо обтесанными гранитными глыбами стены. Черные с зеленоватыми прожилками шестиугольные башни вздымались к самому небу, и лишь острый глаз мог различить обломанные, источенные временем зубцы. Островерхие крыши, увенчанные тонкими шпилями, почти не отражали свет даже в самые солнечные дни. Узкие стрельчатые окна-бойницы через равные промежутки разрывали монолит стен.

Райфе знал, как выглядит дворец во время заката. Строгий черный силуэт, подсвеченный сбоку пылающим шаром огненно-красного солнца. Это было одно из самых величественных зрелищ, виденных Райфе за всю его жизнь, и ни дня не проходило без того, чтобы хозяин харчевни не взглянул отсюда на королевский дворец.

Однако во взгляде старика не было трепета, в его глазах застыли лишь сожаление и скорбь.

— Не то, все не то. — Сказитель отвернулся от окна. — Это уже не тот дворец, который я помню. Вам кажется, что королевский замок — вершина творения, но вы заблуждаетесь. Остались руины. Нет былого величия, не та стать, все приходит в упадок… Я давно уже не был внутри, но чувствую, что и там идет разрушение, у людей нет сил поддерживать дворец в первозданном состоянии. Такое было по силам лишь Великим Змеям.

В харчевне поднялся шум. Старик говорил вещи, которые не решались высказывать даже самые смелые. Дворец правителя — в упадке! Символ власти и мощи страны рушится — разве же это возможно?

— Раньше все было иначе, — снова повторил старик.

— Не смей говорить так, — выкрикнули с соседнего стола. — Мы живем в лучшее время, никогда еще в нашей стране не было так хорошо!

— Для вас — да, — вздохнул Сказитель, возвращаясь на свое место. — Вы просто не знаете лучшего. Перелом начался чуть больше двух с половиной тысяч лет назад, за век до событий, о которых я сегодня расскажу вам. Именно тогда люди впервые начали проявлять недовольство правлением драконов. Не все, разумеется, но ведь достаточно тлеющего уголька, чтобы поджечь лес. В те времена в Империю входило двадцать три города и бессчетное количество деревень. Как бы то ни было, жители нескольких городов, принадлежащие к роду смертных, отринули драконову власть, посадив на трон правителей-людей. Великие Змеи решили не вмешиваться, предоставив событиям идти своим чередом. Змеям попросту было любопытно, чего люди могут достичь посредством своей гордыни. Сначала драконы лишь наблюдали, а когда поняли, к чему привело их невмешательство, было уже слишком поздно. Смертные познали вкус власти и не собирались ее возвращать добровольно. А воевать драконы не желали, они предпочитали другие способы достижения целей. Великие Змеи были самыми искусными магами в поднебесном мире, с ними не мог тягаться никто. Они могли обратить население всей Империи в камень или же попросту заставить людей навеки забыть о непокорности. Но эти меры мог предпринять только Полный Собор Великих Змеев Империи. Всего Великих было тридцать пять. Я не стану перечислять вам их имена, скажу только, что Избранным Владыкой среди них был дракон носивший имя Кальмириус. Именно его обителью и являлся когда-то ваш королевский дворец… Но Змеи ни разу за всю многовековую историю их властвования над миром не прибегали к Высшей Магии, для этого не было причин. И все же Великие Змеи решились, ибо других путей у них не осталось. Недовольные появились уже почти во всех городах, которые еще продолжали подчиняться Истинной Власти, дальше так продолжаться не могло. Однако для того, чтобы сотворить Высшую Магию, Змеям требовался Пламенеющий Шар…

— Я что-то слышал об этом, — неуверенно начал было один из слушателей, но на него зашикали, и тот сконфуженно умолк, уткнувшись в полупустую пивную кружку. Но Сказитель даже не заметил того, что его попытались прервать. Он впал в своеобразный транс, незримой стеной отгородившись ото всех, оставшись наедине только со своими мыслями.

— Драконам нужен был Пламенеющий Шар. Этот Шар был даром богов, хотя они, возможно, жалели, что создали его и бросили в мир. Пламенеющий Шар был основой Высшей Магии, но он никогда не хранился в замке. При падении Шар раскололся, и осколки его разлетелись по всей Империи, лишь собрав их воедино, можно было вернуть Шару силу. Разумеется, Великим Змеям было ведомо, где находятся части Пламенеющего Шара, но на самом первом Полном Соборе они решили до поры не пытаться воскресить Дар Богов, тем более что Созидатели, бросая Шар, предупредили — его не сможет коснуться ни один Великий Змей, ни хоб, ни озерная дева, ни гном или эльф, ни грамп или единорог, ни йотун. До Шара мог безбоязненно дотронуться только смертный. Человек. Сотни и сотни лет осколки Дара кочевали по миру. По прошествии какого-то времени один из них попал в Храм Великой Богини Орнеллы и стал главной святыней, пуще глаза охраняемой жрецами. Они считали осколок Пламенеющего Шара частицей сердца Орнеллы, не подозревая об истинной природе его происхождения. Другая частица Дара Богов путешествовала по земле много дольше, пока, наконец, ее не присвоил один из властелинов-людей, за несколько лет до того захвативший один из драконьих городов. Тогда он назывался Мэсфальд… А сейчас о нем не осталось даже памяти. Город сровняли с землей полторы тысячи лет назад. Ну а третий, последний, осколок достался безвестному воину. Он не знал, какое сокровище оказалось в его руках, для него это был простой кусок красивого бледно-зеленого камня с переливающимся изломом. В первом же из городов, где оказался воин после того, как нашел осколок Шара, он отдал его ювелиру, и тот вставил камень в оправу. Воин выложил на это почти все скопленные им деньги, но получил взамен свой собственный талисман. С тех самых пор эта часть Пламенеющего Шара много раз переходила из рук в руки, но никогда не попадала к тому, кто не являлся бы воином по крови.

Сказитель протянул руку и провел ладонью по сложенному крылу драконыша. Тот встрепенулся и вскинул голову. Радужные глаза сверкнули, из пасти на миг выпростался длинный раздвоенный язык и тут же спрятался за двумя рядами острых зубов.

Сказитель, подождав, пока дракон успокоится и вновь уляжется на его плече, медленно развел руки в стороны ладонями вверх и смежил веки. Губы его беззвучно зашевелились. На кончиках пальцев возникло слабое желтовато-белое свечение, и посох старика сам собой поднялся в воздух, зависнув в двух локтях от пола. Затем он начал светлеть прямо на глазах, из благородного черного с красноватым отливом превратившись сначала в серовато-коричневый, а затем в светло-розовый. Сказитель свел руки вместе и сложил их на груди, посох тут же отозвался, вспыхнув и обретя форму большого двуручного меча, гораздо более длинного, чем настоящее оружие. Меч, матово поблескивая, закружился, без единого звука рассекая воздух. Мало-помалу описываемый им круг расширялся и вскоре захватил уже большую часть обеденного зала харчевни. Пространство внутри круга медленно наполнялось едва заметным маревом, которое затем сменил голубоватый туман, по которому то и дело пробегали темно-синие сполохи.

Никто в харчевне не заметил, как меч растворился в воздухе, оставив после себя лишь расползающееся в стороны поблескивающее облако. Старик шепотом произнес какое-то короткое слово, которое не расслышал даже Райфе, сидевший ближе всех к Сказителю.

И туман под потолком стал рассеиваться, открывая людям столь дивную и невероятную картину, что со всех сторон послышались восторженные крики. Прямо в воздухе — из расползающегося облака — возник королевский дворец. Но совсем не тот, который каждый день видели жители Себорны! Это было величественное, еще не тронутое временем здание, шпили которого лишь немного не доставали до белоснежных клубящихся облаков. Крыши и купола нестерпимо сияли, отбрасывая мириады желтых бликов, слепящих глаза. Стены были облицованы вместо грубого камня громадными нежно-розовыми и травянисто-зелеными плитами с высеченными на них картинами и барельефами. Ворота были распахнуты настежь, готовые пропустить любого желающего. Над воротами примостился золотой дракон, расправивший гигантские крылья. Алмазные глаза смотрели на входящих пристально и оценивающе, но не зло.

Если бы люди не были так поражены увиденным, то наверняка обратили бы внимание на то, что дракон над воротами дворца был точной копией зверя с посоха старика.

Замок со всех сторон окружали кроны деревьев, которые при сравнении с ним казались не более чем мхом. Еще ниже зеленели кусты, посаженные вокруг двухэтажных домов, ровным квадратом окружавших дворец. А дальше был виден город: широкие, мощенные камнем улицы — жилые дома, трактиры, харчевни, мастерские ремесленников, базарная площадь…

— Так было, — с тоской в голосе произнес старик. — Это было воистину прекрасное время. В замке тогда обитал сам Избранный Владыка Кальмириус, глава Собора Великих Змеев. Это его изображение когда-то украшало ворота замка. Увы, вскоре после падения Змеев люди сбросили барельеф со стены, разбив его и отлив из золота новые деньги. Они желали уничтожить все, что напоминало о минувших веках… И люди преуспели в этом: прошло всего две тысячи лет, и никто уже не верит, что все, о чем я говорю вам, было на самом деле. Великие Змеи не оставили после себя памяти, они уходили навечно… Но они пытались удержать этот мир, решив воспользоваться Пламенеющим Шаром, прибегнув к Высшей Магии. И тогда Кальмириус вынужден был решить, кого из смертных он может послать на поиски осколков Дара Богов. В помощь ему был созван Полный Собор. Великие Змеи долго совещались и, наконец, отобрали троих. Смертные никогда не поймут, почему драконы избрали именно этих людей, но Великие Змеи никогда не принимали неверных решений. Никогда. А теперь слушайте меня, слушайте и смотрите, ибо я собираюсь рассказать и показать вам историю поисков так, как она совершилась на самом деле…

Сказитель обвел взглядом притихший зал, наполненный людьми, ловящими каждое его слово. И слегка улыбнулся.

Но этого никто не заметил.

Глава 1

ВО ДВОРЦЕ

… Тяжелые парчовые занавеси затрепетали от ворвавшегося сквозь распахнутое окно ветра. Косой солнечный луч на краткий миг проник в зал, осветив яркий гобелен, занимающий почти треть стены. Золотые нити, вплетенные в картину, вспыхнули на мгновение и так же быстро погасли, едва только солнце исчезло. В зале воцарился приятный сумрак.

Немолодой мужчина в темно-зеленой накидке поверх индигового цвета одежды неторопливо отошел от окна. Высокие, почти до колен, сапоги из коричневой кожи с массивными серебряными пряжками утопали в пушистом бордовом ковре. У бедра покачивался не длинный, но затейливый витой жезл, украшенный эмалью и несколькими крупными жемчужинами. Рядом был приторочен меч двух локтей в длину, скрытый в ножнах, обтянутых тонкой кожей. Ритуальное, но, тем не менее, и вполне боевое оружие.

— Время пришло, — негромко произнес он, сдвинув брови.

Тот, к кому обращался мужчина, коротко кивнул. Он был несколько моложе, худ и нескладен. Длинный малиновый плащ с вышитыми по нижнему краю чередующимися белыми и золотыми полосами. К широкому серебряному поясу был пристегнут футляр для свитков, сейчас совершенно пустой.

— Да, господин Главный Советник, — с готовностью поддержал его собеседник. — Лучшего момента уже не выпадет. Город на грани войны, уже никто не верит, что все удастся решить малой кровью. На этот раз король зашел слишком далеко, ему нужно было уступить земли Са-Ронды властелину Золона. Там все равно не нашли ни золота, ни черного масла. Да и поселений там почти нет, только пара-другая небольших деревень, жителям которых совершенно безразлично, кто будет ими править. А теперь из-за упрямства Дагмара нам объявлена война. Мы ее, конечно, выиграем, в этом даже не приходится сомневаться, но народ ропщет…

Главный Советник, не отвечая, вернулся к окну и, отодвинув штору, устремил взгляд на городские улицы, видимые отсюда как на ладони. Людской поток растекался во всех направлениях, кое-где редея, а на маленьких улочках и в переулках почти совсем исчезая. Ветер доносил отголоски выкриков торговцев и зазывал, приглашающих людей отведать пива или вина в любой из таверн, разбросанных по всему городу. Но посетителей было заметно меньше, чем обычно: жители города знали о скором начале войны и боялись сболтнуть лишнее. Каждому было известно: стоит сказать хоть что-то, из-за чего в тебе можно заподозрить шпиона Золона, пусть это будет лишь пара сочувственных слов, ты окажешься в подвалах Черного Замка — страшной городской тюрьмы. И все же заткнуть все рты не было никакой возможности, да Главный Советник и не стремился к этому — напряжение, скопившееся в народе, пусть пока в скрытой форме, было ему только на руку. Конечно, изредка кое-кто попадал в застенок, но это было скорее исключением. Главный Советник старательно симулировал кипучую деятельность по поимке смутьянов, однако на самом деле проявлял минимум рвения. Король должен видеть результаты его неусыпных трудов, но и только. Советнику было нужно, чтобы как можно больше недовольных осталось на свободе, а если уж какой-нибудь недотепа и попадал в Черный Замок, его агенты тут же принимались разносить эту весть по городу. Разумеется, люди Главного Советника при этом старались представить короля в черном цвете. Недовольство росло день ото дня, и, вскоре, должно было достичь своего естественного предела… Вот тогда и нужно будет сделать все, к чему он так долго и тщательно готовился.

— Корона будет вашей, Советник Маттео, я не сомневаюсь в этом, — снова заговорил его собеседник, поплотнее запахнув малиновый плащ: из окна довольно ощутимо сквозило.

— Я в этом никогда и не сомневался, Паррот, — усмехнувшись, ответил Главный Советник и вновь посмотрел в окно. Лиц людей разглядеть отсюда не удавалось, но он знал, что где-то там, в толпе, снуют его соглядатаи. Маттео уже давно перетянул шпионов короля на свою сторону. Некоторые, правда, пытались вести двойную игру, но подобные попытки жестоко пресекались — Советник ревностно хранил свою тайну. Маттео, подумав обо всем этом, нахмурился и невольно скосил глаза на правую руку.

Стоящий в двух шагах от него Паррот невольно отпрянул, увидев, как из плотно сжатого кулака Советника быстро вырастает не длинное, но широкое туманное лезвие. Не успев как следует оформиться, превратиться в полноценный клинок, оно исчезло так же неуловимо, как и возникло. Разумеется, Паррот знал о мистических талантах Главного Советника и все же не мог без страха относиться к их проявлениям.

— Успокойся, казначей, — заметив реакцию Паррота на его действия, произнес Маттео. — Тебя убивать я не собираюсь. Во всяком случае, до тех пор, пока ты не вздумаешь пойти против меня. Но, надеюсь, тебе не придет в голову подобное. Мне не хотелось бы завершать начатое одному.

— Еще бы, — одними губами улыбнулся Паррот, глаза же его остались холодны как лед. — Без моей помощи вам пришлось бы несладко, да и на первых порах я буду совершенно необходим. Ведь именно я поддерживаю все дело деньгами. Поверьте, мне не так-то легко скрывать отток золота, особенно сейчас, когда война — дело уже решенное и король начал снаряжать армию. Дагмар теперь чуть ли не сам считает монеты, и мне с большим трудом удается отжать кое-что и для вас.

— Ждать нам осталось не так уж долго, — успокоил Паррота Главный Советник. — Через десяток дней король Сундарам двинет свою армию на Мэсфальд, вот тогда мы и нанесем удар по Дагмару. Армия будет занята обороной, а склонить горожан на нашу сторону легче, чем кажется. Уже сейчас король непопулярен в народе, его почти никто не поддерживает, кроме ярых фанатиков да личной гвардии. Плюс еще старые друзья в Совете, но этих не стоит брать в расчет — у них не хватит смелости вмешаться. Для острастки можно сразу казнить одного-двух, тогда оставшиеся не посмеют и слова поперек сказать. Армии же будет не до того, чтобы разбираться, за кого приходится воевать, — ей не властитель важен, а город, который она и станет защищать. Солдатам плевать на дворцовые интриги, им важна идея, а не тот, кто эту идею представляет.

Казначей взглянул на Главного Советника и покачал головой. Он понимал, что Маттео прав, но его тем не менее не оставляло острое беспокойство. Мало ли что может произойти? Иногда самая незначительная на первый взгляд мелочь может сыграть роковую роль, сгубив весь замысел, каким бы блистательным он ни казался.

— Какие конкретные шаги вы собираетесь предпринять, Советник Маттео? — поинтересовался Паррот. — Вы хотите казнить Дагмара прилюдно, предъявив ему обвинение в предательстве Мэсфальда, или же…

Казначей не договорил, но сделал весьма красноречивый жест, резко проведя указательным пальцем под подбородком. Главный Советник на миг задумался.

— Посмотрим, — пожав плечами, вымолвил он. — Публичную казнь я не собираюсь устраивать в любом случае — от этого не будет никакого прока.

— Да, короля нельзя оставлять в живых, ни при каких обстоятельствах, — сказал казначей. — Так же, как и его жену. Дагмар успел издать закон, по которому власть над Мэсфальдом передается только по наследству. Тем более что Кефра беременна. Если родится наследник, то через двадцать лет он вполне может попытаться вернуть себе трон отца.

— Если это будет мальчик, — глухо произнес Маттео, сверкнув глазами. — Девчонки нам опасаться не стоит. Но ты прав — Кефра тоже умрет, семью нужно истребить на корню, чтобы в будущем не пасть жертвой собственной беспечности. Недовольные будут всегда — это неискоренимо. Поэтому нельзя полагаться на волю случая.

— Но как мы представим все это? — подумав, спросил Паррот. — Хоть король и не пользуется популярностью, но ничем не прикрытое убийство может испортить весь наш замысел. Кто может поручиться, что новый властелин, занявший место былого короля посредством убийства, долго продержится на троне?

Главный Советник ухмыльнулся и взглянул на огромный гобелен, висящий на стене за спиной казначея. Да… с момента свержения дракона Варкаррана, правившего Мэсфальдом до Дагмара, прошло уже больше тридцати лет, а вот гобелены в замке никто так сменить и не удосужился. Со стены прямо в глаза Маттео взирал большой черный с золотым отливом Великий Змей. Радужные глаза, начисто лишенные зрачков, казались живыми. Дракон был выткан с особой тщательностью, можно было рассмотреть мельчайшую деталь, даже морщинки в углах плотно сомкнутой пасти и кое-где отслоившиеся чешуйки: тот, кто творил этот гобелен, ничуть не приукрашивал реальность — Великим Змеям этого не требовалось. В отличие от людей.

Советник отвел глаза от гобелена и вернулся к прерванному разговору:

— Разумеется, сам я убивать Дагмара и Кефру не собираюсь, это было бы в высшей степени глупо и опрометчиво. В то же время не хотелось бы подставлять кого-то из тех, кто так или иначе связан со мной, — не желаю ненужных слухов, которые наверняка появятся в этом случае. Можно, конечно, заставить сделать это одного из солдат, а потом без лишнего шума его устранить. А лучше всего найти кого-то со стороны. Мы официально сместим Дагмара, обвинив в предательстве интересов Мэсфальда, и вместе с супругой отправим прямиком в Черный Замок. Ну а дальнейшее сложностей не вызовет. Представим все так, будто какой-то недовольный тайком пробрался в подземелье, где содержалась королевская чета, и, ослепленный яростью, убил обоих прежде, чем его успели схватить. Он, конечно, погибнет тоже — от рук тюремщиков.

— Возможный ход, — задумчиво заключил казначей. — Кое-что нуждается в доработке, но в целом осуществить это не так трудно. Желательно представить этого убийцу шпионом Золона.

— Хватит подсказок! — неожиданно взорвался Главный Советник. — Не тебе решать, как все будет организовано. Твоя головная боль — деньги. Не будет денег, на мою благосклонность можешь не рассчитывать.

Паррот зло улыбнулся:

— Как скажете. Советник Маттео. Я лишь хочу помочь вам…

— Вот и хорошо, — почти спокойно ответил Маттео, смотря прямо в глаза казначею. Тот с честью выдержал этот взгляд, даже не попытавшись отвернуться. Советнику это совсем не понравилось.

— На все воля богов, — смиренно сказал Паррот, но в глазах его таилась все та же злая усмешка. Маттео, встрепенувшись, хотел было ответить, но почему-то раздумал. Негоже ссориться с ближайшим союзником в такое время. Нет, только не сейчас, сначала нужно расправиться с королем Дагмаром, захватить трон и корону, склонив на свою сторону горожан, а потом можно будет разобраться и с нынешними союзниками. Далеко не все из них устраивали Маттео. Кое-кого можно будет оставить на их постах. Кое-кого надо будет возвысить. А вот некоторых нужно будет осторожно и как можно незаметней убрать. Главный Советник знал людей, которые после восхождения его — Маттео — на трон Мэсфальда захотят получить больше, чем он сможет им дать. От таких придется избавиться, и притом в первую очередь. Казначея также придется казнить — он уже и сейчас проявляет излишнюю прыть. Такие люди нужны, но, если за ними не присмотреть, они становятся довольно опасны. А уследить за каждым Маттео не мог.

— Можешь идти, — произнес наконец Главный Советник, оторвавшись от раздумий. — Передай остальным, чтобы были наготове. О деталях и сроках я сообщу дополнительно. Еще есть вопросы?

Паррот лишь коротко качнул головой из стороны в сторону и, развернувшись, заторопился к плотно закрытым дверям. Он уже выходил, когда до него долетел негромкий голос Маттео:

— Осторожнее, казначей. Осторожнее. Подумай, чем может все обернуться.

Когда казначей покинул зал, плотно затворив за собой тяжелые двери из дорогого серого дерева, Маттео неторопливо вышел на середину зала, остановившись прямо напротив гобелена, где был изображен Варкарран. Несколько минут Советник молчаливо смотрел прямо в глаза Великого Змея, пытаясь в самом себе найти ответы на мучавшие его вопросы. А потом заговорил, обращаясь к картине:

— Вот как оно получается, Варкарран. Мог ли ты во времена своего правления предположить, что такое возможно? Столкновение интересов двух великих городов… Точнее, битва двух упрямых королей, одержимых гордыней. Мог ли ты себе представить, Варкарран, что-либо подобное? Знаю, не мог, даже если тебе сказали бы, что так когда-нибудь и случится. Все-таки мы слишком разные, чтобы понять друг друга. Не так ли?

Гобелен угрюмо молчал. Картины не отвечают людям.

* * *

— Дагмар, — послышался из-под балдахина слабый голос.

— Я здесь, не беспокойся. — Король протянул руку и взял ладонь лежащей на кровати женщины в свою. — Я с тобой, Кефра.

Рука королевы была холодна как лед, женщину бил озноб. Дагмар привстал и свободной рукой поправил сбившееся покрывало, оголившее большой бледно-розовый живот.

— Спасибо, Дагмар.

Король Мэсфальда был донельзя расстроен и обеспокоен. Последние месяцы беременности его жена переносила очень тяжело и почти не вставала с постели. А в эти дни ее состояние особенно ухудшилось. Кефра часто впадала в забытье, ее то знобило, то бросало в жар, да к тому же она начала жаловаться, что перестала ощущать толчки будущего ребенка. Вот это-то больше всего и тревожило Дагмара. К своей жене, как к женщине, он давно охладел, да и не любил ее никогда. Но королю нужен был законный наследник. И сейчас он очень боялся потерять этого мальчика. Пол будущего наследника он проверил в первую очередь, едва узнав, что Кефра наконец забеременела. Для этого Дагмар попросил помощи у мага, которому мог доверять свои секреты, не опасаясь, что кто-либо еще узнает о них. Маг дал твердый ответ — родится мальчик, но что-то в его голосе Дагмару не понравилось, однако в то время король не придал этому большого значения. Зато сейчас, когда здоровье Кефры с каждым днем ухудшалось, он вспомнил о своих былых сомнениях. Дагмар, конечно, не допускал даже мысли, что маг Халиок мог обмануть его, но не сказать всей правды… Так поступать он любил.

Король, среднего роста мужчина в черно-золотых одеждах, вздохнул. У него не было ни малейшего желания сидеть с Кефрой весь вечер, но и оставить ее одну он также не мог, хотя у него и были дела поважнее. Например, ознакомиться с положением дел на границе, сегодня он не успел выслушать доклад, поскольку вынужден был торопиться к жене.

Дагмар, оторвавшись от своих мыслей, взглянул на Кефру. Та как-то совершенно незаметно уснула и сейчас лежала, одной рукой охватив живот, а другую продолжая держать в ладони мужа. Дагмар, покачав головой, всмотрелся в ее лицо. Он не находил сейчас прежней красоты в этой женщине, красоты, из-за которой он когда-то потерял голову… Когда наваждение прошло — было уже поздно. Сколько ей сейчас? Дагмар напрягся, пытаясь припомнить. Да, точно, сорок семь. Неужели Кефра не могла родить ему ребенка пораньше, когда была еще молода и полна сил?

Король стиснул кулак, позабыв, что в его ладони рука женщины. Кефра негромко застонала, но так и не проснулась. Дагмар осторожно вытащил ее ладонь из своей и положил поверх тонкого покрывала.

Раньше надо было думать, раньше. Он вполне мог жениться еще раз, однако Дагмар не мог понять, почему же не сделал этого. Ну да поздно теперь локти кусать, время вспять не воротишь.

Если Кефра или ребенок погибнут, все пропало. Ему уже навряд ли удастся завести нового наследника. Грядущая война с Золоном спутала ему все карты. Народ ропщет день ото дня все сильнее. Городская стража почти каждый день хватает возмутителей спокойствия, но это не приносит никаких результатов. Даже, скорее, наоборот — волнения усиливаются. Ну да это еще полбеды. До Дагмара начали доходить смутные слухи, будто бы кто-то во дворце пытается занять трон и присвоить его корону. Корону, которая принадлежит ему по праву. Ведь это именно Дагмар больше тридцати лет назад своими руками сорвал ее с головы Великого Змея Варкаррана.

Неожиданно взгляд короля уткнулся в один из витражей. Стеклянное панно что-то отдаленно ему напомнило, но он не сразу сообразил, что же именно.

— Ну да, конечно, — пробормотал Дагмар, разглядев в витраже набор стекол, напоминающий плоскую цилиндрическую шапку колдуна. Он думал недолго, после чего, бросив косой взгляд на беспокойно спящую Кефру, беззвучно вышел за дверь.

— Следи за ней, — бросил он няньке, нетерпеливо ожидающей у входа. — Я скоро вернусь.

Проводив внимательным взглядом женщину, тут же скрывшуюся за дверью, Дагмар постоял немного посреди коридора, а затем быстрым шагом направился к лестнице. Дворцовая стража при его появлении замирала и вытягивалась, салютуя прижатой к груди и сжатой в кулак правой рукой, но король даже не глядел на стражников, его сейчас занимало другое.

Подкованные сапоги громко цокали о ступени, отзвуки далеко разносились по просторным покоям дворца. Сбегая вниз по лестнице, Дагмар не смотрел под ноги, его взгляд скользил по лицам людей, наполняющих дворец. Кое-кто при виде короля почтительно склонял голову, другие же лишь едва заметно кивали, не пряча глаз и не переставая вести разговор. Только стража и личная гвардия реагировали как должно. Непроизвольно Дагмар скривился — его люди стали брать на себя слишком много, пора бы их слегка приструнить.

Спустившись этажом ниже, Дагмар свернул в узкий и высокий коридор, освещенный несколькими факелами. Миновав встретившийся на пути небольшой зал с колоннами вдоль стен, король еще немного прошел вперед, после чего остановился возле одной из дверей. Толстые дубовые доски были тщательно пригнаны друг к другу и скреплены коваными стальными полосами и скобами.

Эту дверь здесь поставили специально по приказу Дагмара, которого в свою очередь попросил о том Халиок. Король Мэсфальда не знал, зачем магу это понадобилось, но никогда не спрашивал, предпочитая знать о волшебстве как можно меньше, — он не очень-то его почитал.

Маг Халиок с самого рождения обитал во дворце. Он не покидал его и при Варкарране, и при нынешнем короле, предпочитая проводить все свободное время в отведенных ему покоях. Дагмар не поскупился, предоставив магу два больших зала и несколько комнат поменьше. В конце концов, Халиок много раз помогал ему, да и пустующих помещений во дворце было много — прежний владелец, Великий Змей, жил с размахом.

Дагмар поднял руку, намереваясь постучать, но тут же вспомнил, что в этом нет необходимости.

— Халиок, это я, — негромко позвал он. Дверь почти тут же без скрипа отворилась, открыв тускло освещенный проем. Король шагнул за порог, и проход за его спиной тотчас закрылся — маг ревностно оберегал свое жилище от любопытных. Дагмар прошел мимо полок с книгами, стоящими вперемежку с какими-то банками, статуэтками и большими кристаллами. Халиок сидел в глубоком кресле и что-то записывал в маленькую книжечку, изредка обмакивая перо в чернильницу, выполненную в форме оплывшего огарка свечи. Только огарок этот был медным и блестящим. Едва Дагмар вошел в комнату, маг отложил перо и, дунув на исписанный лист, положил книгу перед собой.

— Приветствую тебя. — Халиок степенно кивнул, однако не встал перед королем.

— День добрый, маг, — произнес Дагмар и, не дожидаясь приглашения, сел в соседнее кресло.

Халиок зевнул будто бы безмятежно, но его цепкий взгляд так и впился в лицо короля.

— Что привело тебя ко мне? Я слышал, Кефра серьезно больна. Надеюсь, это никак не отразится на наследнике престола. Или ты пришел из-за чего-то другого? Извини, я редко выхожу отсюда и мало знаю о дворцовых делах. Не расскажешь ли мне последние вести? Ведь король Сундарам пока еще не двинул на тебя свою армию?

Дагмар нахмурился, ему была не по душе эта тема.

— Насколько мне известно, нет, — все же ответил он. — Но это может случиться в самое ближайшее время, так что, сам понимаешь, я с большим трудом выкраиваю для тебя время.

— Что ж… — вздохнул Халиок. — В таком случае о делах Мэсфальда мы можем поговорить позже. Выкладывай, зачем пришел?

Король ответил не сразу. Встав, он подошел к стене и откинул занавеску, прикрывающую ряд полок. Взгляд тут же безошибочно нашел стоящую почти на самом верху темную стеклянную бутыль, оплетенную посеревшими ивовыми прутьями. Сколько Дагмар себя помнил, она всегда стояла на этом самом месте и всегда была наполовину пуста. Король не знал, была ли бутыль волшебной, или же Халиок каждый раз добросовестно пополнял ее содержимое, но его это не очень-то и интересовало. С легкостью подхватив бутыль одной рукой, хотя в ней было никак не меньше нескольких фунтов веса, Дагмар взял с той же полки кубок и снова вернулся в кресло. Выдернув тряпичную пробку, он плеснул в кубок содержимое бутыли и отставил ее на край стола. Халиоку Дагмар вина не предложил, поскольку знал — тот не пьет вообще. Маг держал у себя бутыль специально для короля по его же просьбе — Дагмар не мог вести с ним разговор, не промочив предварительно горла. Отхлебнув порядочный глоток, король чуть отстранился и принялся изучать рисунок на кубке. Черненое серебро почти не отражало свет.

— Я пришел поговорить с тобой о сыне, — наконец произнес король.

Халиок, казалось, не был удивлен этими словами. Похоже, он ждал чего-то подобного.

— Тебе давно пора было это сделать, — ответил маг. — Не пойму только, почему ты не явился раньше.

— Что ты хочешь этим сказать? — Дагмар встрепенулся и впился колючим взглядом в лицо Халиока, на котором, однако, не отразилось совершенно ничего, кроме заинтересованности.

Маг, кряхтя, поднялся и скрылся в полумраке дальнего угла комнаты. Дагмар не мог разглядеть, что он там делал. Король понял лишь то, что Халиок разыскивает что-то в глубине большого старого сундука. Но вот, наконец, маг неторопливо вернулся к столу и положил перед Дагмаром ветхий фолиант в деревянном переплете без надписей и каких-либо изображений. Листы скреплялись между собой тонкими, иссохшими жилами. Дагмар раньше никогда не видел такой странной книги и поэтому заинтересованно протянул руку.

— Осторожнее, — предупредил Халиок. — Она очень стара.

Король, чуть прикрыв глаза в знак того, что принял слова мага к сведению, раскрыл фолиант где-то на середине. В глазах зарябило от мелких, кривых, почти выцветших от времени строчек. Дагмар пролистал еще несколько страниц наугад. Похоже, что вся книга была написана от руки. Он попытался разобрать хоть что-то, но Халиок не дал ему сделать этого. Аккуратно, но настойчиво забрав книгу, маг вновь сел в кресло. Открыв фолиант почти в самом конце, Халиок перевернул пару-другую страниц и удовлетворенно кивнул, очевидно отыскав то, что ему было нужно.

— Эту книгу написал полторы сотни лет назад один сумасшедший монах, — начал маг. — Никто не знал его имени. Не знали, кто он и откуда. Этот монах жил один в пещере в Северных горах. С людьми он заговаривал очень редко, а если и произносил несколько слов, то никто не мог разобрать, что в них сокрыто. Но иногда в речах монаха появлялся смысл, и жители деревни вслушивались, стараясь не упустить ни слова, поскольку то, что говорил монах, имело обыкновение сбываться.

— Ты хотел меня этим удивить? — пожал плечами Дагмар и одним большим глотком опустошил кубок. — Известно много людей, занимающихся предсказаниями. И это не обязательно безумцы.

— Ты не дослушал, — досадливо отмахнулся Халиок, взглянув из-под нахмуренных бровей на короля. — Монах был не просто предсказателем… Вот эту книгу он создавал на протяжении последних десяти лет своей жизни. Однажды жители деревни, как обычно, принесли ему еду и питье, но обнаружили в пещере лишь мумифицированное тело, в котором без труда можно было узнать старого безумца. Не трудно представить себе ужас селян — еще несколько дней назад монах был жив, а теперь перед ними — иссохшее тело.

Словом, в пещеру эту никто так больше и не вернулся. Тело пролежало в горах почти полвека, пока на него случайно не наткнулся отряд воинов, переходивший через Северные горы. Им было невдомек, чье тело покоится в пещере — людям нужно было место для ночевки, — поэтому они, не долго думая, выволокли останки монаха наружу и завалили камнями. Так тело безумца нашло, наконец, свое последнее пристанище. Но слушай дальше. В руках у мумии была книга. Вот эта самая. Один из воинов умел читать и поэтому взял книгу себе. Ночью он не лег спать. Подбрасывая время от времени скудные дрова в костерок, он принялся изучать написанное монахом. Словом, когда воины проснулись поутру, их товарища уже не было. Они отыскали только следы, уходящие в совсем уж невероятном направлении — в сторону самого высокого и неприступного горного хребта, где не было ни одного перевала. Несколько человек попытались догнать ушедшего, но поиски результатов не принесли. Книгу воин унес с собой, вырвав лишь несколько самых последних страниц. Никто не заметил их обгорелые клочки в пепле погасшего костра.

— И что было дальше? — Дагмар вопрошающе вскинул брови.

— О случившемся с книгой и тем самым воином никто ничего не знает. Я же обнаружил ее в библиотеке дворца.

— Даже так? — притворно удивился Дагмар и потянулся было к бутыли, но раздумал и снова откинулся в кресле, хмуро взирая на Халиока. — Только позволь спросить — откуда тебе все это известно? Я сильно сомневаюсь, что воин, унесший из пещеры книгу, прожил после этого еще почти сотню лет и лично рассказал тебе о том, как он отыскал записки монаха.

Лицо мага осталось каменным, внешне он никак не отреагировал на слова Дагмара, но голос его дрогнул от негодования.

— Я когда-нибудь врал тебе? — со сдержанной яростью спросил он. Свечи на столе, казалось, загорелись еще ярче, но король не обратил на это внимания: когда он заходил в покои Халиока, ему всегда что-то мерещилось.

— Нет, но ты никогда не говоришь и всей правды, — сокрушенно покачал головой Дагмар.

— Это так, — не споря, согласился маг. — Но на то есть свои причины. Никому нельзя рассказывать все… Ты спрашиваешь, как я узнал о судьбе этой книги? Это очень просто — ее судьба записана в ней самой тем безумным монахом.

— Что? — Дагмару показалось, что он ослышался или же неверно понял последние слова Халиока. — Что за глупости? С какой стати ты вдруг поверил бредням давно уже мертвого сумасшедшего, написавшего о собственной гибели и о том, что за этим последовало? Не стал ли и ты баловаться вином, дорогой Халиок?

Маг помрачнел.

— Я не привык, чтобы мои слова брались под сомнение. Если я что-то говорю, значит, так оно и есть — мне нет смысла врать. Я отвечу тебе, почему безоговорочно поверил во все то, что написано в этой книге. Ты только внимательно выслушай меня. — Халиок откашлялся и, уткнув палец в книгу, принялся водить им вдоль строчек:

— Смертные год за годом станут теснить Истинных Властелинов, пока, наконец, не займут их место, и в городах скоро будут жить только люди, изгнавшие Вечных прочь с земли, которую они объявят своей. Пределом мечтаний каждого смертного станут короны Великих Змеев, но первыми их наденут Маркок, рожденный от Иолы и Багарана, Сундарам, рожденный от Ларии и Диэна, Дэфр, рожденный от Ваали и Асгара, Мариус, рожденный от Ии и Сарна, и Дагмар, рожденный от Шатуры и Чикмета. Вслед за ними придут и другие, но лишь эти пятеро взрастят зерна неповиновения, удобрив почву…

— Что?! — отшвырнув кресло, Дагмар вскочил и, не обращая внимания на протестующий крик Халиока, вырвал из его рук фолиант. Несколько листов с сухим треском разорвалось, на пол посыпалась труха. Король, придвинув поближе свечи, бросил книгу на стол и принялся лихорадочно шарить взглядом по странице. Кривые, написанные корявым почерком, строки почти сливались. Читать было невероятно трудно, но все же Дагмар нашел абзац, который только что прочел ему Халиок. Никаких сомнений не осталось — на бумаге были начертаны именно эти слова: Дагмар, рожденный от Шатуры и Чикмета.

По спине короля побежала горячая струйка пота. Этого не может быть! Наверное, Халиок каким-то образом пытается обмануть его! Он написал книгу сам и состарил ее при помощи волшебства!

Халиок же, будто прочтя мысли короля Мэсфальда, произнес:

— Эта книга настоящая. Я бы даже сказал, она реальнее меня. И в ней все правда — от первой и до самой последней буквы.

Дагмар, дрожа, без сил опустился в кресло. Слова мага убедили его. Но откуда безумный монах, живший полтора века назад, мог знать его имя и имена его родителей? Как он узнал имена его царственных соседей? А свержение Великих Змеев? В те времена никто даже не помышлял об этом.

Халиок же, с усилием отняв книгу у короля, отчего еще пара листов расползлась на части, вернулся на место, предварительно собрав с пола обрывки. Осторожно сложив листы воедино, маг досадливо поморщился, оценивая ущерб, нанесенный Дагмаром фолианту.

— Существуют книги, которые нельзя восстановить даже с помощью волшебства, — негромко сказал Халиок и, не взглянув на короля, снова начал читать. Он намеренно пропустил страницу и принялся разбирать строчки, совместив частички разорванного листа:

— … Черно-златой дракон заменится смертным, но превосходящим по жестокости даже Незабвенного Райгара…

Дагмар машинально провел ладонью по своим одеяниям. Вот уже триста лет, как люди не могли забыть того, что учинил Райгар в одном из городов на побережье. А все началось с того, что одна из прихожанок храма, воздвигнутого в честь Райгара, по ошибке бросила в чашу для сбора податей обычную золотую монету вместо традиционной — двойного веса. Ну а то, что с Безумным богом шутить нельзя — знал каждый. В ту же ночь Безумный бог сошел на землю, явившись людям в обличье гигантского василиска с тонкими паучьими лапами и мощными бугристыми клешнями. Гнев Райгара обрушился на всех женщин города, то ли потому, что бог не успел рассмотреть, какая именно из прихожанок оскорбила его, то ли из-за того, что для него все смертные были на одно лицо. Райгар, обхватив город магической стеной, через которую не мог пробиться ни один человек, принялся бродить по улицам, нападая на каждую женщину, которую встречал. Хватая очередную жертву клешней, Райгар другой напрочь отрывал женщине голову, после чего, бросив искалеченное тело, начинал новую охоту. От гнева Райгара не ушла ни одна женщина. Через сутки после нашествия Безумного бога в городе осталась едва ли не треть населения: все остальные были мертвы или сошли с ума.

А Халиок почему-то прочел эти слова еще раз:

— … Но превосходящего по жестокости даже Незабвенного Райгара. И по вине его случится множество войн, которые повлекут за собой жуткие смерти. В сердцах людских поселится страх и страдание, которое они станут звать свободой. И первым среди них будет Дагмар, властелин Мэсфалъда. Не понимая истины, он станет искать ее в силе. Земли, принадлежащие ему, будут расти день ото дня, пока не…

Тут маг сделал многозначительную паузу, призывая Дагмара ко вниманию, но тот вдруг с необычной ясностью вспомнил события первых дней его прихода к власти. Десятки виселиц, стоящих большим кругом на базарной площади Мэсфальда. Выпученные, остекленевшие глаза, с ненавистью и укором смотрящие на каждого, кто рисковал приблизиться к месту массовой казни. Вдоль дороги, ведущей к главным городским воротам, были воткнуты сотни острых высоких кольев, и на верхушке каждого была насажена окровавленная голова: то человека, то эльфа или сида, то дубовика, то лоба или йотуна. В первых рядах находились даже две головы единорогов, рога их были безжалостно спилены и воткнуты каждому в правый глаз. Тела валялись тут же, у кольев, никем не убранные… Дагмар же лучше всего помнил дождь. Холодный дождь, бивший ему в лицо, когда он самолично тяжелым мечом резал глотки непокорным. Все это было слишком давно…

Дагмар дернулся, будто от удара… Но нет, это всего лишь память. Злая и жестокая память снова проснулась, кольнув в самое сердце. А ведь он старался забыть об этом. Он пытался забыть все тридцать лет — и не мог.

Почему монах сравнил его, Дагмара, с Незабвенным Райгаром? Бог жесток, потому что безумен. Дагмар же вынужден был расправляться с непокорными — это тоже жестокость, но жестокость оправданная: нельзя строить новый мир, имея за спиной старых врагов, ожидающих лишь удобного случая, чтобы поквитаться за былые обиды. Существ же, родившихся на Изнанке Мира, начиная от вигтов и оборотней и заканчивая озерными девами и цвергами, вообще нельзя было оставлять в живых — эти ни за что не приняли бы новую жизнь. А ведь они были еще опаснее непокорных людей, и, если бы им пришло в голову вступить в союз со смертными, Дагмар не удержался бы на троне и дня.

Король Мэсфальда не считал себя виноватым ни в чем, но почему-то изредка, в самую тяжелую минуту, ему вспоминалась картина казни.

Халиок, искоса поглядывая на короля и прекрасно понимая, какие мысли бродят сейчас у того в голове, не произнес ни слова, он лишь продолжил чтение:

— … Пока не придет время, и боги не пошлют Дагмару наследника, зачатого Кефрой и Хангом…

С поразительной для его возраста прытью король вскочил и, перегнувшись через стол, широкой мозолистой ладонью ухватил мага за горло, притянув к себе.

— Что ты сказал? — произнес Дагмар зловещим шепотом, с ненавистью и недоумением глядя в глаза Халиока. Маг, подняв руку, неожиданно мускулистую — казалось, обладатель подобных мышц никак не мог годами безвылазно сидеть во дворце, исследуя древние книги хранилища, — резко оторвал разгневанного короля от себя и толчком швырнул его в кресло.

— Сядь. Ты сегодня сам на себя не похож. Хотя чему я удивляюсь, — ты же не знаешь всего… — Халиок уничтожающе взглянул на Дагмара, заставляя его отказаться от новой попытки подняться. — Да, будущий наследник трона Мэсфальда — не твой сын, и в этом нет ничего удивительного. Я наводил справки: отец ребенка — Ханг — десятник твоей личной гвардии.

— Я убью его. На кол прилюдно посажу, — зловеще пробормотал Дагмар, глотнув вина прямо из бутыли.

— И опозоришь себя на всю жизнь, — жестко ответил Халиок. — Как ни крути, а наследование трона по женской линии недопустимо, так что фактически у тебя нет наследника. Поэтому молчи и делай вид, что тебе ничего об этом не известно: пусть все считают, что ребенок — твой. А Ханга я возьму на себя, если ты все еще хочешь от него избавиться, хотя на твоем месте я оставил бы его в покое — не след связываться с богоизбранным. Наверное, высшим силам было необходимо, чтобы ребенок родился не от тебя. Но оставим на время этот разговор. Ты пришел ко мне, чтобы разузнать о сыне, я хочу побеседовать о нем же, однако сначала дослушай то, что написал сумасшедший монах:

— … Ребенок будет рожден в срок, но при рождении вберет в себя все материнские силы. Судьбой предначертано ему остановить кровопролитие и объединить разрозненные города смертных. Союз этот станет гораздо могущественнее, нежели Империя Великих Змеев. О рождении ребенка возвестят две белые звезды, которые вспыхнут на небосклоне подобно бриллиантам. В ту минуту на свет появится смертный, но богоравный. И так будет, ибо так должно быть, если только не случится…

Замолчав, Халиок осторожно закрыл фолиант и положил его перед собой, как бы невзначай погладив переплет. Книга вздрогнула, будто оживая, и, воспарив над столом, медленно полетела в угол, откуда маг принес ее некоторое время назад. Дагмар недоуменно смерил Халиока взглядом, но, не дождавшись объяснений, спросил:

— И что дальше? Маг вздохнул:

— Помнишь, я говорил тебе, что воин, нашедший эту книгу, сжег последние листы? Так вот я прочел тебе все до последнего слова из того, что осталось. Мне самому хотелось бы знать, что послужило причиной уничтожения записей. Возможно, самое важное как раз и находилось в конце рукописи.

— Как я понимаю, дни Кефры сочтены, — задумчиво произнес Дагмар, про себя повторив все услышанное от мага. — Как там написал этот безумец? “Ребенок будет рожден в срок, но при рождении на свет вберет в себя все материнские силы”?..

— Кто знает, кто знает… Надеюсь, ты понимаешь, что ни слова из того, что ты здесь услышал, не должно выйти за стены этих комнат?

Дагмар жестом попросил Халиока замолчать, он и без того знал, что нужно делать, иначе ему не удалось бы удержаться у власти три десятка лет.

— Я зайду к тебе на днях. — Король машинально взял в руки кубок, но, сообразив, что тот пуст, вернул его на стол, даже не заметив, как конвульсивно сжавшийся кулак оставил на серебре глубокие вмятины. — А пока составь гороскоп этого ребенка. Я хочу знать, что с ним будет дальше.

Халиок не ответил. Продолжая сидеть в кресле, он взглядом проводил уходящего Дагмара и, когда тот был уже у самых дверей, едва заметным движением руки открыл выход. Массивные створки неслышно разошлись, а затем снова сомкнулись. Маг остался один. Глядя на тусклый свет свечей, уже почти догоревших и заливших канделябр мутным воском, он прошептал, ни к кому не обращаясь:

— На него невозможно составить гороскоп. Если бы я только знал почему…

* * *

Паррот стоял возле лестницы, ведущей в подземные помещения дворца, размышляя, выполнить ли сначала приказание Главного Советника или же спуститься в хранилище и проверить, не взбрело ли королю в голову снова заняться казной лично. Сообщить людям, верным Маттео, о скором выступлении заговорщиков, конечно, стоило, но это все же было не срочно, тем более что любая оплошность в работе, которая могла выдать в казначее изменника, повлекла бы за собой неотвратимую казнь, Дагмар не стал бы разбираться — он всегда принимал решения быстро.

Решившись, наконец, Паррот уже шагнул на первую ступеньку, когда к нему выскочил из ближайших дверей слуга-уборщик. Казначей знал его — это был один из тех, кому поручалось следить за передвижением Дагмара по дворцу. Как ни странно, но слуги всегда вызывали меньше всего подозрений и среди них искали виновных в самую последнюю очередь, хотя они-то как раз были в курсе всех дворцовых событий. Порой слуги могли рассказать такое, что не удавалось узнать даже лучшим шпионам.

— Господин! — Уборщик остановился возле Паррота, почтительно склонив голову, давая понять, что он узнал кое-что важное. Казначей настороженно огляделся, но не заметил поблизости никого из тех, кто мог бы заинтересоваться разговором.

— Я слушаю. — Паррот понизил голос до шепота, хотя и был уверен, что в этот миг их никто не подслушивает.

— Король разговаривал с магом Халиоком. Только что, — так же тихо ответил слуга, не поднимая головы, чтобы не встретиться взглядом с Парротом: за это он мог переведаться с плетью.

Казначей задумался, пытаясь понять, что может крыться за этим поступком короля. Дагмар без веской причины не встречался с Халиоком, а значит произошло что-то очень важное. Встреча короля и мага накануне начала боевых действий настораживала, поскольку смысл ее был Парроту совершенно неведом.

— О чем они говорили? — живо спросил казначей, все еще продолжая обдумывать услышанное. Известия, принесенные слугой, были слишком важны, чтобы от них можно было просто так отмахнуться.

— Не знаю, господин. Разговоры в комнатах мага невозможно прослушать, — с ноткой некоторого сожаления в голосе ответил слуга. Паррот невольно усмехнулся: уборщик проявлял излишнее рвение и готов был, наверное, предать собственную мать, лишь бы заслужить похвалу хозяев.

— Что делал король перед тем, как отправился к Халиоку? — полюбопытствовал Паррот, нервно теребя край плаща и, время от времени, бросая по сторонам настороженные взгляды, чтобы лишний раз убедиться, что этот разговор не станет достоянием чужих ушей.

— До встречи с придворным магом король некоторое время находился в покоях своей супруги, — охотно произнес слуга. — Но они почти не разговаривали.

— Уверен? — на всякий случай спросил казначей, хотя и не сомневался в правдивости речей слуги: тому было врать — себе дороже.

— Да, господин, — последовал ответ. — Король направился к магу сразу же после посещения супруги, никуда более не заходя.

Паррот внутренне напрягся. Происходящее нравилось ему все меньше и меньше. Кивком отпустив слугу, он в задумчивости сделал несколько неторопливых шагов по лестнице, а затем замер, облокотившись на щербатые мраморные перила, оказавшиеся неожиданно холодными. Что же таится за этим визитом? Неужели Дагмар как-то прознал о заговоре и решил предварительно посоветоваться с Халиоком, прежде чем что-то предпринять? Нет, король не стал бы этого делать — он давно научился принимать решения сам, ни с кем не советуясь. Тут, кажется, что-то другое…

— Ну конечно… — пробормотал Паррот, торжествующе прищелкнув пальцами. — Он беседовал с магом о Кефре или наследнике, не иначе.

Оторвавшись от перил, казначей резко развернулся и стал подниматься обратно: следовало обсудить ситуацию с Главным Советником. Все, что касалось королевской семьи и, в особенности, будущего ребенка, было слишком важно, чтобы относиться к этому как к досадной помехе в делах. Пока не выяснится, о чем беседовали маг и король, успокаиваться рано.

— Простите, господин, забыл вам сказать: когда король вышел из комнат придворного мага, он был обескуражен, зол и задумчив, — раздался над ухом голос слуги. Паррот, дернувшись от неожиданности, резко повернулся, но увидел лишь спину быстро удаляющегося уборщика.

* * *

Дагмар никого не хотел видеть. Разговор с Халиоком оказался тяжелым, оставившим в душе неприятный осадок. Раньше он никогда не думал о том, что его сын может сделаться чуть ли не богоравным, как написал безумный монах. Дагмар хотел бы поверить, что все это бредни сумасшедшего, но услышанное от Халиока не позволяло этого сделать. Сейчас Дагмар ненавидел всех и вся, он злился даже на самого себя. Как мог он быть столь слепым, чтобы не замечать измен Кефры? Хотя чему здесь удивляться — много ли он уделял жене внимания? Он постоянно пропадал то на заседаниях Совета, то на охоте, то… да мало ли где он проводил время? В итоге его провели, как последнего дурака, превратили в посмешище! Собственная жена снюхалась с каким-то паршивым десятником, будь он трижды проклят, да еще и ребенка от него зачала! Но ведь не был Дагмар природой обделен, не был: два десятка внебрачных сыновей уже заимел, которые живут и здравствуют кто где, а этот… Король Мэсфальда мог простить Кефре многое, но и его терпение имело границы. От немедленной расправы королеву спасало лишь то, что Дагмар не мог погубить ребенка. А Кефра и так должна умереть, если верить пророчествам отшельника. Но оставлять безнаказанным гвардейца-десятника Дагмар не намеревался. Халиок верно подметил, что расправляться с Хангом лично королю нельзя, а посему Дагмар решил воспользоваться услугами мага, тем более что тот сам предложил ему это.

Впрочем, с Хангом можно разобраться и позже, а сейчас надо успокоиться и взглянуть на сложившуюся ситуацию без предвзятости. В конце концов, все не так плохо, как могло быть. Ребенку предсказано многообещающее будущее — он должен объединить города смертных и создать величайшую из когда-либо существовавших Империй. Но что имел в виду монах, написав “если только не случится…”? Что было на тех сожженных листах? Что может остановить посланного богами ребенка? Дагмар не находил ответа, и это раздражало его все сильнее.

Он даже не заметил, как поднялся в Западную башню дворца, где под самой крышей находилась большая комната, где Дагмар любил уединяться, когда никого не хотел видеть. Давно отработанным движением задвинув стальной засов, король прошел в глубь помещения и опустился в глубокое кресло с резными подлокотниками в форме мощных когтистых лап. Дагмар надавил на едва заметный выступ на одном из деревянных пальцев, и потайная крышка откинулась, открыв неглубокий ящичек, на дне которого лежало несколько зелено-бурых скрученных в трубочки листьев. Взяв один из них, король отломил половинку и бросил лист в рот, а другой кусок отправил назад — в ящичек, который миг спустя вновь закрылся, будто его никогда в не было.

Под языком возникла неприятная горечь, которая, впрочем, вскоре исчезла. Дагмар исподлобья смотрел в окно, лениво пережевывая лист. В голове зашумело, и стало неожиданно легко, все проблемы отдалились. Все, что так злило и волновало его, куда-то ушло. Дагмар улыбнулся — листья гуанары всегда действовали безотказно и быстро, вот только добыть их было весьма трудно. Этот кустарник произрастал у подножия Реанских гор, вокруг единственного места, где располагались ворота, ведущие на Изнанку Мира — родину Вечных и Великих Змеев. Немногие из тех, кто отваживался отправиться туда за листьями гуанары, возвращались обратно. Кое-кто из них потом рассказывал, что не видел там ничего необычного — только голые скалы, покрытые каменной крошкой, да еще пару-другую кустов гуанары. По словам этих людей, никаких ворот они не видели. Однако другие вспоминали неведомые огромные тени — живые, но не отбрасываемые никем и ничем, оглушительные голоса, говорящие на непонятном языке. Люди видели высокие радужные мосты и башни, тающие в облачной дымке… Однако пути назад никто не запомнил. Те, кто получал шанс лицезреть волшебное действо, приходили в себя только в ближайшей деревеньке — кто с пустыми руками, а кто и с вожделенными листьями в руках.

Дагмар подозревал, что на самом деле ничего подобного никогда не случалось. Наверное, те, кто приходил в те места, где произрастали кусты гуанары, невольно вынуждены были вдыхать ее аромат. Но ведь даже один-единственный сушеный лист мог вызвать весьма явственные видения, что же говорить о многих десятках, если даже не сотнях живых зеленых растений? По мнению Дагмара, все россказни о происходящем у подножия Реанских гор не более чем вымысел, точнее — галлюцинации. Только вот люди предпочитали скорее поверить в самое необычное, нежели принять правдивое объяснение.

В окно, просочившись через темное витражное стекло, влетела огромная огненнокрылая мошка с лицом десятника Ханга. Дагмар оскалился и медленно, чтобы не спугнуть ее, поднялся. Где-то в глубине души он понимал, что это всего лишь видение, навеянное гуанарой, но верить этому не хотелось. Куда как приятнее было думать, что все происходящее — правда. Рука сама собой потянулась к ковру на стене, увешанному мечами разных форм и размеров. Дагмар не стал выбирать, просто сорвал первый попавшийся. Шершавая рукоять удобно легла в ладонь. Дагмар громко расхохотался и рубанул мечом по воздуху. Но мошка оказалась неожиданно верткой и сумела избежать смертоносного острия. Король не стал ждать, пока обретший крылья десятник решится использовать их, а вырвал из расшитых драгоценными камнями ножен боевой нож и метнул оружие в кружащую над головой мошку. Тяжелый клинок нашел свою цель — он отсек почти все когтистые лапки и по самую рукоять погрузился в брюшко. Страшный визг вырвался изо рта насекомого. Однако король не хотел обращать на это внимания. С воплем, не менее громким и истеричным, нежели визг раненой мошки, он прыгнул и резким ударом разрубил ненавистного десятника надвое. А потом еще раз. И еще. Дагмар крошил мечом останки, уже мало напоминающие мошку, с такой яростью, что ему позавидовал бы и бывалый воин. Он даже не сразу заметил, как куски изрубленной бестии обратились облачками тумана и рассеялись, не оставив в воздухе и следа.

Отворив окно, король вышел на середину комнаты и осмотрелся: меч по-прежнему, как и раньше, висел на стене рядом с другими клинками, а боевой нож все так же находился в ножнах на поясе и чуть оттягивал широкий ремень. Да, все верно. Не было никакой схватки с огненнокрылой мошкой — только морок, только видения. В голове все еще стоял легкий туман, но Дагмар знал, что и он вскоре рассеется. Уткнувшись лицом в ладони, король постоял так некоторое время, стараясь успокоить взвинченные до предела нервы. Он ненавидел себя сейчас. Слабовольный дурак! Дагмар прекрасно знал, что листья гуанары дают человеку свободу и забытье, но — лишь на время, и это всего лишь иллюзия. А потом становится еще тяжелее, чем раньше.

Вздохнув, Дагмар подошел к стене, увешанной клинками. Между двумя коврами находилась неглубокая ниша, отделанная внутри полированным гранитом, а по наружному краю — резными малахитовыми наличниками. В нише, поддерживаемой специально выкованной золотой подставкой, стоял широкий меч длиной в полтора локтя. Дагмар протянул руку и провел кончиками пальцев по лезвию. В ответ клинок едва заметно засветился, озарив нишу призрачным голубоватым светом. Меч был очень гладким — сталь не могла стать такой, даже если бы клинок ковал самый лучший мастер. Меч был каменным — от эфеса и до кончика лезвия. Цвет клинка плавно перетекал от лимонно-желтого к рубиновому, затем от травянисто-зеленого к иссиня-черному и гранатовому. Не просто каменный меч стоял в нише, а самоцветный. Он был детищем мага Халиока, тот сотворил его специально по просьбе Дагмара. У короля Мэсфальда была маленькая слабость — он любил красивые дорогие камни, но не с точки зрения их цены, нет. Ему просто нравилось смотреть на самоцветы, на то, как свет преломляется на их гранях и тонет в дымчатой глубине. Как-то раз, вертя в руках небольшой мутновато-серый камешек, неказистый на вид, но вместе с тем ужасно дорогой и редкий, Дагмар решил предложить Халиоку забрать все его самоцветы и сплавить их в единый большой камень. А маг создал в подарок королю меч: самый настоящий, с бритвенной остроты лезвием и витым эфесом в форме двух василисков — одного алмазного, другого изумрудного с рубиновыми глазами. В пасти алмазного находился кусок бледно-зеленого с белым отливом камня. Судя по форме, это был осколок шара величиной с кулак, но в меч оказался вделан лишь кусок не больше грецкого ореха. Дагмару в подарок привез этот камень один из послов соседнего города, прознав о любви того к самоцветам. Осколок шара был и вправду довольно красив и вместе с тем вызвал любопытство, поскольку никто не знал, что это за камень. Посчитав самоцвет созданным магией, Дагмар отдал его Халиоку, но тот, сколько ни бился, так и не смог разгадать тайну камня. В конце концов, король махнул на это рукой и попросил мага вплавить самоцвет в меч, присоединив его тем самым к своей коллекции. Но не тут-то было: Халиоку не удалось сделать это. Когда маг попытался расплавить осколок и слить его с самоцветным клинком, он неожиданно потерял сознание, и дворцовым лекарям стоило огромных усилий привести Халиока в чувство. Очнувшись, маг наотрез отказался повторить попытку, закончившуюся столь плачевно, даже не объяснив Дагмару причин случившегося. Халиок ограничился тем, что поместил таинственный камень в приоткрытую пасть одного из василисков на рукояти меча и, вырастив у того алмазные зубы, надежно закрепил ими драгоценность. Дагмар не знал, что после этого Халиок потратил много времени и сил, чтобы попытаться понять природу этого камня, но так ничего и не понял. Самоцвет остался для него неразрешимой загадкой, ответа на которую ему не удалось отыскать.

Дагмар вновь протянул руку и коснулся бледного камня на рукояти самоцветного меча. Тот на мгновение потускнел и будто уколол короля в палец ледяною тонкой иглой. Однако король не отнял руку, а продолжал удерживать ее на таинственном камне. В его душе возникло какое-то странное чувство. Дагмару казалось, еще немного — и он узнает все, получит ответы на самые сокровенные вопросы, но чуть приоткрывшаяся дверь в запределье снова захлопнулась, не пропустив его. Перед Дагмаром опять был всего лишь мертвый камень — бледно-зеленый и чуть прохладный на ощупь. Самый обычный самоцвет…

Король сделал несколько неторопливых шагов назад, не отрывая глаз от меча, стоящего в нише. Его свет медленно тускнел, и вскоре клинок почти полностью поглотил мрак, только странный обломок продолжал все так же гореть неярким зеленоватым светом, отчего держащий его в зубах алмазный василиск казался почти живым, готовым вот-вот сползти с рукояти меча и кинуться на Дагмара. Король потряс головой, отгоняя наваждение, и, решительно развернувшись, шагнул к выходу, не намереваясь долее задерживаться в этой комнате. У него было слишком много дел, чтобы тратить драгоценное время на миражи. Узнать обстановку на границе, проверить, как идет оснащение армии, еще раз справиться о здоровье Кефры и приказать Халиоку примерно наказать подлого десятника, предавшего своего короля, — это была лишь малая часть того, что было необходимо предпринять Дагмару сегодня.

Уходя, он не оглянулся и потому не увидел, как алмазный василиск на рукояти меча чуть приоткрыл рубиновый глаз и проводил Дагмара долгим тяжелым взглядом. А если бы король и заметил это, то все равно не поверил бы — живых самоцветов не бывает. Впрочем, как знать…

Глава 2

ЧЕРНЫЕ МОНАХИ

Лумиан замерзал. Сегодня в горах было особенно холодно. Колючий порывистый ветер пробирался под толстые меховые одеяния и безжалостно выдувал жалкие остатки тепла, а вместе с ними и способность мыслить связно. Хотелось только одного — поскорее вернуться в пещеру, спрятаться в своей келье и уснуть. Но — нельзя, пока нельзя.

Лумиан поднял голову, закутанную по самые глаза шерстяным вязаным платком, и, щурясь, осмотрелся. Еще утром отчетливо видимые острые сизо-голубые горные пики с белоснежными ледяными шапками, кое-где скрытыми пеленой редких облаков, теперь окончательно утонули в сером тумане. Лумиан знал — еще пара часов, и снежная буря доберется сюда, обрушив на обитель его собратьев всю свою ярость. Где-то в глубине души монах пожалел того, кому в это время придется находиться здесь вместо него, однако эта мысль тут же забылась, поскольку налетевший порыв ветра бросил в лицо горсть колючих льдинок и едва не сбил Лумиана с ног, заставив ухватиться за каменный выступ, очень кстати подвернувшийся под руку. Монах поплотнее закутался в длинный меховой плащ и медленно побрел по узкой тропинке, сгибаясь под порывами ветра. Путь приходилось протаптывать заново: хоть снега пока еще было мало, однако тропинку быстро заносило, отчего Лумиан рисковал споткнуться о невидимый камень или трещину в скале. Не хватало еще ногу поломать — сгинешь на веки вечные. До пещер далеко, самому не добраться — так и замерзнешь, никто не найдет.

Лумиан, пройдя еще несколько шагов, нашел место, куда ветер почти не задувал, и где было не так холодно. Справедливо рассудив, что никому и в голову не придет проверять, да еще в такую погоду, дошел ли наблюдатель до конца тропинки или же нет, монах укрылся в широкой расщелине, которую сверху прикрывал небольшой снежный козырек. Привалившись спиной к обледенелому камню, Лумиан с тоской принялся взирать на сизое небо. Там нельзя было разглядеть даже туч — лишь вязкий и густой, почти осязаемый серо-лиловый мрак. Монах вздохнул и поежился от холода, вспомнив, что пока еще даже не наступил вечер и что сидеть ему здесь очень долго. Под одеждой на животе была привешена к поясу небольшая плоская фляжка, оставшаяся единственным и последним источником хоть какого-то тепла в этом мире снега и холода. Лумиан запустил руку под куртку и негнущимися пальцами вытащил фляжку наружу. Тепло ощущалось даже сквозь толстые рукавицы. С большим трудом вытащив пробку, Лумиан сделал один глоток и вновь спрятал фляжку под одеждой. Горячее вино на какое-то время согрело его, жидким пламенем пролившись в желудок, но потом монаха опять начал донимать мороз. Руки так и норовили сами собой потянуться к вожделенному напитку, но Лумиан всякий раз жестко одергивал себя. Фляжка была далеко не бездонной, и, при умеренном использовании, ее содержимого как раз хватало до конца дежурства, а наложенное заклятие сохраняло вино горячим до самой последней минуты.

Лумиан взглянул туда, где сейчас должно было находится солнце, — ничего. Да, вскоре разыграется настоящая буря. Все живое попрячется, люди ни за что не полезут в горы, а те, кого непогода застанет среди голых скал, попытаются поскорее отыскать хоть какое-то убежище, чтобы переждать снегопад. И только он — Лумиан — да остальные братья Ордена Черных Монахов будут все так же выходить из своих пещер и смотреть на небо, невзирая на холод и снег, пронизывающий ветер и свинцовые тучи. Отец-настоятель сказал, что должен быть Знак, однако так никому и не объяснил, как его опознать, что он должен повлечь за собой, и почему этот Знак так важен. “Вы все узнаете в свое время, братия”, — сказал он.

Обычно Лумиан серьезно относился ко всем поручениям, но сейчас он готов был проклясть тот день, когда пришел в обитель Черных Монахов. Выросший на юге, в постоянном тепле, Лумиан, как никто другой, страдал от холода, почти круглый год царящего в горах. Раньше он еще мог терпеть, однако нынешняя осень выдалась в Северных горах особенно холодной и ветреной. По этой причине все свободное время Лумиан старался проводить в пещере, но избежать нынешнего дежурства ему не удалось.

Становилось все холоднее, и монах совсем закоченел. Не вставая, чтобы не попасть под удары ветра, приносящего с собой все больше снежных крупинок, Лумиан попытался размять вконец закоченевшие руки и ноги, но это не принесло ожидаемого облегчения. Хочешь, не хочешь, а нужно было подниматься и идти дальше, чтобы согреться хотя бы посредством ходьбы. Еще раз глотнув из бутылочки, Лумиан, громко охая и придерживаясь руками за каменные стены расщелины, поднялся, а затем медленно направился по тропинке, уже покрывшейся снегом до щиколоток.

— Хоть волоком тащите, а сюда я больше ни ногой, — ни к кому конкретно не обращаясь, пробормотал монах. Ворвавшийся сквозь приоткрытый рот ледяной воздух ожег легкие, у Лумиана перехватило дыхание, и он закашлялся.

Неожиданно среди заснеженных камней мелькнула какая-то смутная тень, но Лумиан не сразу смог унять кашель, чтобы разглядеть, кто это такой.

Лумиану, наконец, удалось восстановить дыхание, и он стал пристально вглядываться сквозь снежную пелену. Огромные валуны и отвесные каменные стены, даже находящиеся всего в нескольких шагах от монаха, почти невозможно было увидеть. Лумиан крепко зажмурился, а затем снова внимательно осмотрелся — нет, наверное, показалось. Неоткуда тут живому существу взяться, голый камень кругом — ни троп, ни горных перевалов поблизости нет, даже случайный путник не забредет…

На этот раз что-то проскользнуло справа. Лумиан резко обернулся, тщетно пытаясь поймать взглядом ускользающую тень.

— Эй, кто здесь? — не выдержал наконец монах и потянулся к поясу, где в специальной петле висела недлинная тяжелая палка, заостренная с одного конца и окованная тонкими медными листами, — другого оружия Черным Монахам не полагалось.

Тень просочилась между двумя огромными валунами и остановилась в нескольких шагах от Лумиана, несколько выше по тропинке. Это оказалась фигура чуть ниже трех локтей роста, закутанная в меховые одежды, почти такие же, какие были сейчас на монахе.

— Кто ты? — спросил Лумиан, осторожно приближаясь. Фигура тоже подалась вперед и монах смог разглядеть, что это был не кто иной, как стуканец — маленький горный рудокоп. Он был молод, однако густая каштановая борода, обрамлявшая круглое лицо, делала его похожим на старика. Длинные волосы были заплетены в четыре жиденькие косы, которые выбились из-под шапки и разметались по плечам. Одежда обледенела и была припорошена снегом. Из-за спины его торчала небольшая кирка, по размеру как раз подходящая низенькому стуканцу. Некоторое время монах и рудокоп молчаливо взирали друг на друга, и Лумиан лихорадочно размышлял, что могло понадобиться стуканцу в такую погоду в этих местах. Маленькие рудокопы селились гораздо ниже, где было теплее и росли деревья, а осенью и вообще старались не подниматься в горы. Этот же, изменив всем обычаям, в снегопад добрался почти до самых пещер Черных Монахов, что само по себе было очень странно.

— Меня зовут Озенкольт, — неожиданно нарушил затянувшееся молчание рудокоп. Голос его оказался неожиданно сильным и хриплым, он никак не вязался с небольшим ростом стуканца. — А ты один из Ордена, верно?

— Я — Лумиан, — представился монах, приветствуя стуканца едва заметным кивком. — Позволь узнать, что ты здесь ищешь?

Рудокоп внезапно улыбнулся и указал на большой плоский камень, стоящий неподалеку:

— Присядем, у нас еще очень много времени впереди. Ничего не понимая, Лумиан посмотрел на валун у самого края тропинки. Тот был гораздо выше взрослого человека и весь покрыт коркой льда. Видя недоумение во взгляде монаха, Озенкольт подошел к камню и коснулся его ладонью. Лумиан успел разглядеть, что рудокоп не носил рукавиц, хотя холод стоял просто жуткий. Камень между тем заколебался, стал как будто туманным, и в его боку появилась широкая лестница. Лед сам собой исчез, а летящий с неба снег, не достигая поверхности камня, таял, обращаясь в пар. Озенкольт сделал приглашающий жест и первым поднялся на валун. Лумиану ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Камень оказался неожиданно теплым, и это не было иллюзией. Здесь не чувствовалось даже ветра, хотя камень стоял на открытом месте. На ощупь он был шершавым и чем-то похожим на грубо обструганное дерево.

Стуканец уже уселся, скрестив ноги и положив кирку перед собой. Лумиан вспомнил, что этим жестом маленькие рудокопы выказывали свое расположение к собеседнику, и внутренне порадовался — разговор обещал быть приятельским. Монах также присел, постаравшись принять позу, подобную той, в какой находился сейчас Озенкольт, однако еще не совсем отошедшие от мороза конечности отказывались сгибаться, так что со стороны потуги Лумиана выглядели довольно забавно. Рудокоп не сдержался и хихикнул, но почти тут же поспешил спрятать улыбку в бороде, взглянув на помрачневшего схимника. Когда же оба наконец расселись, стуканец заговорил:

— Тебя, наверное, удивляет мое присутствие здесь? Можешь не отвечать, я вижу и так. Но знай, у меня есть на то веская причина. Я только что говорил с вашим отцом настоятелем, и он ясно дал мне понять, что больше не собирается платить нашему роду за позволение проживать в этих горах. Последние триста лет мы жили друг с другом в мире и согласии. Еще самый первый ваш настоятель подписал с нами договор. Он обязался платить нам каждые полвека по шесть изумрудов. Как ты понимаешь, эта плата чисто символическая — мы за год добываем сотни и сотни гораздо более дорогих камней. Но эти шесть изумрудов — обычай. Все, кто когда-либо приходил в наши горы, должны были платить нам за это. И никто еще не отказывался, кроме нынешнего настоятеля Ордена. Я не знаю, что толкнуло его на этот шаг, но хочу, чтобы вы знали: мы, стуканцы, умеем охранять свои владения от посягательств чужих и не потерпим попрания наших обычаев. Если настоятель не изменит своего решения — все монахи Ордена будут изгнаны из Северных гор. А нам бы этого не хотелось: горы пусты и даже несколько человек могут хотя бы на время оживить их, понимаешь меня?

Лумиан машинально кивнул, округлившимися глазами глядя на маленького рудокопа. Вот тебе и приятельский разговор получается… Слова Озенкольта поразили его. Монах никак не думал, что стуканец заговорит с ним именно об этом. Подобные вопросы обсуждались только с отцом настоятелем или, в самом крайнем случае, со Старшими братьями — остальные не принимали участия в принятии действительно важных решений. Так что слова стуканца стали для Лумиана большим потрясением. А Озенкольт меж тем продолжил, не обращая внимания на изменившееся выражение лица Лумиана:

— Настоятель Гуарам попросту выставил меня за пределы пещер, и мне не удалось больше ни с кем посоветоваться. Ты остаешься последней надеждой как для нас, так и для вашего Ордена. Если бы мы могли, мы оставили бы вас, даже не требуя платы, но — нельзя нарушать обычай. Если мы позволим попирать вековые обычаи, мир не устоит, ведь ничего не делается просто так. Может тебе это покажется странным, но наш народ считает именно так. Поговори с отцом настоятелем и попытайся убедить его изменить решение. Мы даем вам еще пять ночей. Если на шестую вы не согласитесь на наши условия. Северные горы закроются для вас навсегда.

Последние слова стуканца Лумиан слушал уже как будто в тумане, пытаясь решить, что же ему теперь делать. Он очень хотел покинуть горы, поскольку до сих пор так и не свыкся со снегом и холодом, хоть прожил в обители Ордена Черных Монахов уже добрый десяток лет, однако все было не так-то просто. Несмотря на капризы природы, эти места стали для Лумиана вторым, а теперь уж, наверное, и единственным домом. Рано или поздно все братья покидали пещеры, чтобы уйти к людям, но Лумиан, однако, надеялся, что с ним это произойдет не скоро. А вот теперь его размеренная и уже ставшая привычной жизнь в горах находится под угрозой и монах не знает, что предпринять.

Настоятель Гуарам, конечно, понимал, на что шел, отказывая маленьким рудокопам, но все же Лумиана одолевали сомнения. Когда отец-настоятель сообщал о своем решении клиру, монаху почему-то было гораздо спокойнее.

* * *

Высокий свод огромной пещеры почти терялся во мраке, хотя света было более чем достаточно. Сотни факелов разгоняли тьму желтовато-зеленым пламенем. Ровные, явно рукотворные, стены были украшены гигантскими мозаиками, на которых без труда узнавались лица восьми богов-покровителей поднебесного мира. Здесь находились изображения Имиронга, летнего бога, властелина огня; Каниоса, бога осени, подчинившего небо; Везэльда, весеннего бога, отца земли; а так же Ньёрмона, бога зимы и владетеля океана. Кроме того, с мозаик взирали Амфарон и Брэннета — созидатели всей людской и божественной магии, да безумный бог Райгар, хозяин Огненного Царства и Небесного Дворца. Реже других встречалось изображение богини Орнеллы, считавшейся дочерью Ньёрмона. Среди мозаик было труднее выделить изображения наиболее почитаемых в мире богов, однако изображения Райгара были выполнены с особой тщательностью и усердием. Уже одно это говорило о многом. Хозяева пещеры явно ставили Безумного бога выше остальных.

Вдоль стен располагались каменные кресла, на каждое было наброшено шерстяное вязаное покрывало. Однако сейчас кресла пустовали, только некоторые из них занимали люди в блестящих черных плащах, с наброшенными на головы глубокими капюшонами. Однако каждый знал, кто под ними скрывается. Четверо Старших братьев Ордена и отец-настоятель Гуарам неподвижно восседали в креслах, цепкими колючими взглядами скользя по темным фигурам, постепенно заполняющим пещеру. Когда же под высокий свод ступил последний монах, откуда-то сверху раздался протяжный глухой удар гонга. Царившую тишину не нарушило больше ни единого звука. Едва все монахи заняли отведенные им в соответствии с рангом каждого кресла, Гуарам поднялся, опираясь на толстый посох, навершием которого служил оправленный в черненое серебро человеческий череп со вставленными в глазницы полированными шарами из вулканического стекла.

— Будь славен, Райгар Незабвенный! Велика сила твоя, так дай же нам хоть малую ее толику, чтобы верно служить тебе!

— Будь славен, — эхом повторили все присутствующие, чуть привстав и снова опустившись в кресла, как того требовал сложившийся за века ритуал. Гуарам остался стоять. Капюшон сам собой откинулся, открыв сморщенное, изборожденное глубокими морщинами лицо старика. Набухшие мешки под глазами только подчеркивали почти полное отсутствие белков.

— Приветствую вас, братья, — громогласно заявил он, смотря куда-то вверх. — Сегодняшнее собрание будет особенным, поскольку все вы услышите то, что вам пора узнать.

— Да, настоятель, — вновь в один голос ответили остальные, одновременно откидывая на плечи капюшоны. В свете факелов заблестели покрытые потом сосредоточенные лица. В пещере было очень тепло, хотя в горах лежал снег.

— Тогда слушайте меня. — Гуарам оглядел собравшихся, всматриваясь каждому прямо в глаза, и никто не осмеливался отвести взгляд. — Все вы знаете, что Великие Змеи уже не те, что прежде, им не удалось удержать власть. Драконы теряют силу, и на их место приходят люди. В городах Империи льется кровь, Вечные покидают этот мир, уходя навсегда. И я верю: придет время, когда страной будут править только лишь смертные, а остальные скроются на Изнанке Мира, как трусливые псы! Этот мир — для смертных! Этот мир — для нас! Так давайте же бороться за него, давайте внесем и свою лепту в это правое дело. В этом наш долг. Так велел Незабвенный! Мы не должны делать исключений ни для кого, будь то Великие Змеи или всего лишь озерные девы, так старательно пытающиеся походить на нас. Смерть каждому! Слово Райгара твердо, и мы должны делать то, что приказывает нам повелитель.

Отец-настоятель замолчал, переводя дыхание. В пещере разнесся приглушенный ропот. Как ни были верны Черные Монахи настоятелю и Райгару, их все же смутили речи Гуарама. Еще бы, ведь призывал-то он их на самую настоящую войну, чего им никогда в жизни испытывать не приходилось. Для этого есть настоящие армии, где полно доблестных воинов, лучше умеющих воевать, нежели отшельники, поселившиеся в Северных горах.

Гомон мало-помалу начал стихать, поскольку отец-настоятель не торопился продолжать свою речь, требуя от братьев Ордена полнейшей тишины. Но неожиданно откуда-то раздался не слишком смелый, но, тем не менее, настойчивый голос, звучавший так, что его услышали все присутствующие в главной пещере:

— Отец, объясни мне, почему мы не можем жить в мире с Вечными? Ведь раньше все было именно так, и никто не искал иного…

Гуарам, услышав эти речи, дернулся, будто ужаленный, и обернулся, пытаясь увидеть того, кто посмел заговорить.

— Богохульник! — завопил отец-настоятель, потрясая посохом. — Да как ты посмел усомниться в словах нашего благодетеля?! Незабвенный мудр, и ему ведомо то, что скрыто от взоров простых смертных. Мы должны преданно служить ему и даже в мыслях своих не ставить под сомнение его речи!

Внезапно ударивший сверху столб ледяной крошки столкнулся с вырвавшимся из трещины в полу огненным протуберанцем. Яркий взрыв на какое-то время ослепил людей, отшвырнув Гуарама в кресло, больно ударив его о камень.

— Молчите, твари! — Громовой голос, казалось, полился сразу со всех сторон, заставляя всех упасть на колени. — Молчите, ибо это говорю я!..

Огненный туман схлынул, открыв стоящее посреди пещеры чудище. Райгар предстал перед монахами таким, каким его помнили люди. Бог обернулся василиском на паучьих ногах, с крабьими клешнями. Длинное змеиное тело непрерывно извивалось, разбрасывая во все стороны густую, источающую нестерпимое зловоние слизь. Мощный петушиный клюв был раскрыт, выставляя напоказ длинные изогнутые зубы. Огромные мертвые глаза смотрели поверх голов, но каждому казалось, что бог смотрит только на него, взглядом выедая душу и жалкие крупицы хладнокровия, которые еще остались у некоторых.

— Не смейте ставить мои слова под сомнение! Твари никогда не решали за меня, и этого не будет, даже если мне придется расправиться со всеми до единого!

Пророкотав это, Райгар изогнулся и поднял недавно роптавшего монаха высоко вверх, а затем, изогнувшись, коротким ударом пронзил его хвостом от промежности до горла. Темная кровь брызнула во все стороны, заляпав стены пещеры и обагрив лица монахов. Изуродованные останки того, что еще недавно было человеческим телом, упали к ногам отца-настоятеля.

— Слушайтесь своего хозяина, твари! — рявкнул Безумный бог и вдруг совсем просто добавил: — Нельзя кусать руку, которая тебя кормит.

Новая огненная вспышка ослепила людей, а когда к монахам вернулась способность видеть, Райгара уже не было в пещере. О визите Незабвенного напоминал лишь обезображенный труп, лежащий у каменного кресла перед Гуарамом. Все потрясенно молчали, пораженные увиденным. Как-никак, Безумный бог в последний раз спускался в поднебесный мир три сотни лет назад, именно после этого и возник Орден Черных Монахов, провозгласивших Райгара превыше остальных богов.

Подняв оброненный посох и стиснув его в руках, Гуарам вышел на середину пещеры.

— Слушайте, братья! — выкрикнул он, обращаясь к монахам. Голос настоятеля заметно дрожал, но никто, даже сам Гуарам, не обратил на это никакого внимания. — Вы все только что стали свидетелями того, как наш покровитель, Райгар Незабвенный, покарал сомневающегося. И такая же участь ждет каждого, кто решится предать свою веру и своего бога. Мы все делаем только то, что говорит он, и не должны поступать иначе. Слушайте, братья, внимайте слову своего бога! Великие Змеи хотят вернуть все на круги своя, хотят снова заставить людей служить себе. Но мы не должны допустить этого. Ждите Знака! Ждите, да поможет всем нам Незабвенный! Ждите Знака! Ждите!..

— Вы видели бога, — неожиданно для Лумиана произнес стуканец. — Нам это известно, Вечные всегда чувствуют проявления Настоящей Силы. Но запомни одно: даже Высшие Существа имеют обыкновение заблуждаться. Этого достаточно, чтобы ввергнуть мир и Изнанку в кровавый хаос. Прошу тебя, подумай об этом еще раз. Мы не хотим враждовать с людьми.

Лумиан лихорадочно искал решения сложившейся ситуации. Стуканцы хитры, они никогда не говорят всего, у них за душой постоянно какая-то тайна.

“Слушайтесь своего хозяина, твари!” — вновь взревели в голове слова Райгара, и это привело все еще колеблющегося монаха к незамедлительному решению. Рука Лумиана метнулась к поясу, туда, где висела обитая медью палка. Еще миг — и острие вонзилось в то место, где только что находился стуканец, — палка вспорола лишь воздух. Сразу же со всех сторон навалился холод. Лумиан снова почувствовал под собой обледенелый валун, к которому уже успела примерзнуть одежда. А ведь он только что сидел на теплом шершавом камне, укрытом от снега и ветра…

— Что ж, ты свой выбор сделал, — послышался в отдалении голос, полный брезгливости и разочарования. — Думал, мне удастся вернуть разум хотя бы одному, но я, похоже, ошибся.

Лумиан скатился с валуна на занесенную снегом тропинку, разрывая примерзшую одежду. Ледяная крупа больно стегнула по оголившемуся телу, но монаху сейчас было не до того. Все его мысли были поглощены только одним — убить ненавистного рудокопа, чуть было не совратившего одного из преданнейших братьев Ордена с пути истинного.

Крепко стиснув в ладони оружие, монах стал озираться по сторонам, пытаясь разглядеть, куда спрятался стуканец. Лумиан как-то сразу заметил тень, притаившуюся за камнями, и, крутанув палкой, ударил, однако острие вновь не достигло цели. Маленькая фигурка с непостижимой для человека быстротой отскочила в сторону и оказалась на тропинке за спиной Лумиана. Монах еще успел повернуть голову, чтобы разглядеть за снежной пеленой изогнутую, блеснувшую сталь занесенной для удара кирки. А затем ногу чуть выше колена пронзила острая боль: вполне мирный инструмент рудокопа, обернувшийся неожиданно грозным оружием, разорвал Лумиану мышцу. По ноге побежала обжигающая струя крови, толчками выбрасываемой из вскрытой артерии. Монах почувствовал, как заваливается на бок. Палка выпала из разжавшихся рук, а в лицо ударил неведомо откуда взявшийся снежный сугроб.

— Прости, у меня не было иного выхода, — раздался совсем рядом тихий голос. Лумиан, корчась от нестерпимой боли, катался по камням, схватившись за изувеченную ногу и тщетно пытаясь руками зажать разорванную жилу: сквозь стоящий в глазах багровый туман Лумиан увидел, как маленький рудокоп отвернулся и, что-то насвистывая, направился прочь по тропинке.

— Будь ты проклят… — выплюнул Лумиан сквозь плотно сжатые зубы. Ему было очень холодно. И все же Лумиан нашел в себе силы подняться. Он понимал, что ни за что не доберется до пещер, что замерзнет в снегу или же рухнет без сил из-за покидающей его тело крови. Однако монах все равно шел, переставляя негнущиеся ноги.

Лумиан не знал, сколько ему удалось пройти, пока серое небо, полное искрящегося снега, не кинулось в лицо, а в спину не вонзился острый камень. Последним отчаянным усилием монах вытянул руку и, захватив горсть снега, забил его в рваную рану на бедре. Лумиан ни на что не надеялся, но все же легче было умирать, зная, что ты попытался сделать хоть что-то для собственного спасения. Ему было очень холодно, но ни капли не страшно…

В маленькой келье с низким неровным потолком было полутемно. Лишь немного света пробивалось из коридора сквозь щель между дверным проемом и закрывающим его пологом. В воздухе едва заметно пахло воском оплывших свечей и чем-то еще, немного кислым и в то же время терпким. Потом раздались голоса, однако смысл произносимых слов дошел до лежащего на соломенном тюфяке монаха далеко не сразу. Через какое-то время он с удивлением понял, что разговор идет именно о нем. Чтобы вслушаться, пришлось напрячь все свои скудные силы.

— Он скоро окончательно придет в себя. Не следует торопить события. — Этот голос Лумиан узнал. Он принадлежал одному из Старших братьев, которого звали Шатрадом. — Мы потратили много сил, чтобы удержать в его теле остатки жизни, так что будет лучше, если он хоть какое-то время полежит спокойно. Бояться за него уже нечего, и все же…

— Увы, но вот времени-то у нас нет. Лумиан, услышав эти слова, вздрогнул — с Шатрадом разговаривал сам отец-настоятель. Собеседники, похоже, не заметили невольного движения лежащего, поскольку, как ни в чем не бывало, продолжили разговор.

— Райгар ясно дал понять, кого из братьев мы должны выбрать. И Лумиан так же был среди них, поэтому я не собираюсь нарушить наказ Незабвенного — ему лучше знать. — Настоятель Гуарам откашлялся и заговорил вновь:

— Нам необходимо сегодня же поставить брата Лумиана на ноги и вручить ему Силу — мы не можем заставлять ждать остальных. Я не хочу, чтобы Райгар снова разгневался. В прошлый раз обошлось малой кровью, но кто может поручиться, что…

Гуарам не закончил фразу, но Лумиану и без того было предельно ясно, что он намеревался сказать Шатраду.

Неожиданно сильный кашель скрутил монаха. Лумиану казалось, что легкие его готовы разорваться от боли — так это было невыносимо.

Тут прохладная сухая ладонь коснулась его лба, и сквозь сжатый спазмом рот ворвался поток освежающего воздуха. Лумиан кашлянул еще пару раз, а затем, глубоко вздохнув, попытался сесть. В полутьме вспыхнул маленький огонек, и свет свечи озарил келью. Глаза Лумиана лишь подтвердили то, в чем он ни секунды не сомневался, — рядом с ним сидели Гуарам и Шатрад.

— Не вставай, — повелительно, но вместе с тем мягко сказал отец-настоятель, выставив перед собой растопыренную ладонь. — Мне кажется, ты слышал наш разговор.

Лумиан чтил Гуарама не меньше самого Незабвенного, поэтому в ответ на слова настоятеля коротко кивнул.

— Хорошо, этот разговор мы на некоторое время отложим. А теперь ответь мне, что произошло с тобой на тропе? Когда ты не явился в пещеры к назначенному времени, я велел прочесать окрестности. Братья, обнаружившие тебя, подумали, что ты мертв, однако тебе несказанно повезло.

— На тропе мне встретился посыльный рода стуканцев, — сказал Лумиан, — назвавшийся Озенкольтом. Он сообщил мне, что стуканцы не хотят враждовать с нами, однако…

— Хватит, дальнейшее ясно и так, — остановил монаха Гуарам. — Я зря отпустил Озенкольта. Если бы мы с ним разделались, этого не случилось бы. Ну да что уж теперь.

Лумиан, до этого внимательно слушавший степенную речь отца настоятеля, вдруг встрепенулся.

— А был ли Знак? — затаив дыхание, шепотом спросил он.

— Был, — далеко не сразу ответил Гуарам, отчего-то задумавшись. Некоторое время в келье царила тишина, нарушаемая только негромким потрескиванием свечного фитиля, а потом настоятель, поднявшись, навис над лежащим без движения Лумианом:

— Ты, наверное, хочешь знать, что это за Знак и кем он послан? Тогда выслушай меня, тебе нужно знать это. Великие Змеи приняли окончательное решение возродить Империю, однако для этого им необходимо будет воспользоваться Высшей Магией. Но к силе Высшей Магии можно обратиться лишь посредством Пламенеющего Шара. Однако Величайшие не были столь глупы, чтобы дать в лапы драконов подобную власть. Боги раскололи Пламенеющий Шар, и частицы его разлетелись по всей Империи. Если драконам удастся соединить осколки воедино — власть Змеев возродится, и тогда жизнь смертных обернется кровавым кошмаром. Драконы станут мстить всем, кто рискнул пойти против них, кто отнял у Змеев города. Это сообщил нам Незабвенный. Боги не в силах забрать из поднебесного мира свой Дар, поэтому мы должны сделать это. Бог Райгар избрал девятерых из братьев нашего Ордена, и ты вошел в их число. Вы уйдете назад в мир и добудете три осколка Шара, после чего возвратитесь в наше святилище, и только тогда Незабвенный сможет истребить дар богов.

— Я? — только и смог вымолвить Лумиан, в изумлении переводя взгляд со Старшего брата на настоятеля и обратно. Он, Лумиан, простой Черный Монах, — избранник самого Незабвенного? Это никак не укладывалось у него в голове.

Настоятель Гуарам не потрудился ответить монаху, а только взглянул на Лумиана, чуть склонив голову. В его взгляде монаху почудилась некоторая толика зависти и, кажется, раздражения. Лумиан мгновенно насторожился — он не любил, когда на него смотрят подобным образом, даже если смотрит сам отец-настоятель. Зависть он еще готов был простить. А вот раздражение во взгляде настоятеля Гуарама неприятно поразило его. Разумеется, Лумиан не стал выказывать охвативших его чувств, а лишь склонил голову, чтобы спрятать заблестевшие глаза.

— Брат Лумиан, — настойчиво произнес Гуарам. — Ты сегодня же должен отправиться вместе с остальными.

— Но как же? — недоуменно спросил монах, дотянувшись до ноги и погладив пальцами воспаленную широкую рану. Бедро тут же пронзила острая боль, от которой на глаза навернулись слезы, однако Лумиан нашел в себе силы сдержать рванувшийся наружу крик. Где-то в глубине души он подивился, что рана затянулась столь быстро, — ведь его нашли меньше суток назад, но поразмыслить над этим Лумиан не успел, поскольку полог, закрывающий дверной проем, откинулся и в келью шагнул Вилонд — второй из Старших братьев Ордена. Подойдя к настоятелю, он наклонился и что-то шепнул тому на ухо. Гуарам в ответ кивнул и, указав Старшим братьям на лежащего, произнес:

— Пора, отнесите его в Туманную залу и ожидайте меня там.

Братья, подхватив Лумиана на руки, поспешно шагнули за порог кельи. Монах отказывался что-либо понимать. Он никогда не слыхал о Туманной зале — в пещерах было не так уж и много места. Однако Лумиан промолчал, справедливо посчитав, что увидеть все самому будет гораздо надежнее.

Сначала его несли по коридору по направлению к главной пещере, где проходили богослужения и праздничные жертвоприношения Райгару. Пройдя под высоким сводом, братья оказались во внешней галерее, идущей вокруг пещеры. Здесь находились кельи отца настоятеля и Старших братьев.

Монахи пронесли Лумиана через галерею не замедляя шага, а затем свернули в один из проходов, которые лучами расходились во все стороны от главной пещеры. Пол был покрыт тонким слоем пыли, по которой змеилась цепочка следов. Брат Шатрад, выхватив из держателя вмурованного в стену чадящий факел, ни на миг не задерживаясь, двинулся по проходу, освещая путь. Лумиана теперь тащил только Вилонд, и, казалось, ему это совершенно не было в тягость.

Неожиданно впереди замаячила стена. В первый момент Лумиан подумал было, что Старшие братья ошиблись и понесли его не по тому коридору, но ни Шатрад, ни Вилонд даже не остановились, а все так же быстро продолжали идти к перегораживающей проход стене. А дальше произошло уж совсем странное. Шедший чуть впереди Шатрад вытянул вперед обе руки и бросил почти догоревший факел в стену. Не долетев до камня, факел ярко вспыхнул и… исчез. С пальцев Шатрада сорвались несколько белых молний и вонзились в гранит. Стена неярко засветилась, а затем раздалась в стороны, открыв широкий проход. Ход несколько раз раздваивался, но несущие Лумиана братья безошибочно выбирали верное направление — видно не впервой им тут было ходить.

“А ведь отец-настоятель так и не разъяснил до конца, что за Знака мы ждали”, — подумал монах.

— Знак подал сам Райгар, чтобы возвестить о том, что Великие Змеи отправили послов за осколками Пламенеющего Шара, — буркнул Вилонд и снова замолчал, шумно выдохнув и поудобнее перехватив Лумиана. Эти слова Старшего брата поразили монаха даже больше, чем тайный коридор, скрытый за магической стеной. Выходит, Вилонд мысли читать умеет?

— Тебе-то какая разница? — буркнул Шатрад, даже не повернув головы. — Можешь не беспокоиться насчет этого, скоро ты овладеешь не одним подобным умением.

Проход как-то сразу оборвался, и перед братьями возникло огромное помещение, заполненное клубящимся розовым туманом.

Лумиан тотчас же догадался, что это и есть та самая Туманная зала, о которой говорил Гуарам, хотя вокруг не было видно совершенно ничего, так что определить истинный размер помещения было весьма затруднительно. Старшие братья безбоязненно шагнули в туман — и все вокруг исчезло. Лумиан не мог разглядеть даже самого себя. Со всех сторон полилась ненавязчивая, но ритмичная музыка, будто кто-то веником из тонких прутьев бил в барабан и играл на свирели.

Лумиан притих. Все происходящее с ним с момента прихода в залу он воспринимал как-то отрывочно, цельная картина никак не желала вырисовываться. Лумиан помнил, как его несли сквозь туман, а в следующую секунду он ощутил под своей спиной ровную теплую каменную поверхность. Руки и ноги его развели в разные стороны и сковали тяжелыми цепями так, что монах, даже извернувшись, не смог бы вырваться. На миг на Лумиана накатил страх, но быстро исчез, сменившись странным безразличием. Все же он принялся кончиками пальцев ощупывать камень, к которому его столь сноровисто приковали. Плита казалась гладкой, но монах почти тут же определил, что камень покрывали неглубокие бороздки и ямки. Письмена. Некоторые иероглифы он смог различить на ощупь. Наиболее часто встречался иероглиф, обозначающий бога. Потом Лумиан опознал символы Дороги и Силы, а также иероглиф Великого Предназначения, смысла которого доподлинно не знал уже никто, кроме разве самих богов. Монах попытался связать их воедино, но четкой картины не получалось. Бог, Дорога, Сила, Предназначение…

Поразмышлять еще Лумиан не успел, поскольку музыка неожиданно смолкла, и тут же послышался голос отца Гуарама:

— Твой час пришел, брат Лумиан. Сегодня жизнь твоя изменится и душой ты целиком и полностью примешь Незабвенного, отдав ему себя без остатка. Райгар даст тебе часть своей силы, чтобы ты мог верно служить ему и исполнить то, для чего предназначен. Прими Незабвенного, позволь ему войти в тебя, и ты увидишь, как может быть прекрасен мир, когда в нем есть только Райгар.

Навалилась тишина, и Лумиан сквозь мгновенно поредевший туман разглядел смутные силуэты пяти колонн, стоящих вокруг каменной плиты, на которой он возлежал. Каждую колонну венчало что-то весьма схожее с парой шипастых крыльев, точнее рассмотреть Лумиан не смог — мешал не до конца разошедшийся туман. А потом вдруг колонны начали вращаться, описывая вокруг плиты широкий круг… Или же это стала крутиться сама плита вместе с лежащим на ней монахом? На это Лумиану ответить было довольно трудно. Тело само понимает, движется оно или стоит на месте, но сейчас Лумиану мешало какое-то незнакомое чувство, раньше ни разу им не испытанное. Сверху вновь полился голос отца настоятеля, но теперь в его речи слышались непривычные интонации. Да и говорил Гуарам на одном из древних языков, распространенных когда-то на юге Империи, еще до сошествия Великих Змеев в поднебесный мир.

Крылья на колоннах распахнулись, и Лумиан увидел под каждым из них широко открытый глаз. Белков почти не было, зато тонкий ободок радужки и круглый зеленый зрачок занимал его почти весь.

Сначала пришел страх, а потом…

Боль!

Страшная, нестерпимая боль корежила его тело, вырывая руки и ноги из сочленений, вколачивая голову в плечи и ломая позвоночник. Боль разрывала на части каждую мышцу и перемалывала кости, обращая их в пыль. Лумиан завопил, извиваясь, пытаясь вырваться из сковывающих его цепей, но тяжелый маслянистый металл был непреклонен. Кричать уже не осталось сил, но Лумиан кричал и все еще пытался вырваться из объятий ужаса. И последней его человеческой мыслью было: “Оказывается, боль — это тот же холод… я ненавижу холод…”

— Кажется, пришел в себя.

Он знал говорившего, но не мог вспомнить, кто это.

— Да, скоро силы вернутся к нему. Ему был известен и этот голос.

— Побыстрее бы, остальные уже давно готовы.

— Знаю, но мы не вправе торопить его. Теперь он вспомнил все. Он родился сегодня в недрах гор поднебесного мира. Он должен найти для бога Камень. Он — зверь, ищейка, получившая право делать все, что потребуется. Отныне он — Берхартер, когда-то безродная тварь, человек, Черный Монах, а теперь — правая рука бога. Девятый Черный Охотник.

Он не знал ничего о своей прежней жизни — ему это было не нужно. Он жил только настоящим: не было ни прошлого, ни будущего.

Цепи с треском лопнули, и Охотник, вскинувшись, сел. Не обращая никакого внимания на попятившихся от него людей в плащах, он принялся придирчиво осматривать себя. Подняв руку, он поводил ею из стороны в сторону, а затем сжал кулак, любуясь взыгравшими под кожей тугими узлами мышц. Коротко стриженые ногти впились в ладонь, но Берхартер не обратил на это внимания. Другой рукой Охотник начал ощупывать свое тело. Он ничуть не изменился — все та же широкая мощная кость, те же бугристые мускулы и покрывающие ноги жесткие курчавые волосы, те же узкие глаза и выдающиеся скулы.

Запустив пальцы под обручи железных оков, Охотник несколькими короткими рывками сорвал с себя остатки цепей и отшвырнул их в сторону, а затем поднялся на ноги и осмотрелся. Чуть поодаль стояли отец-настоятель Черных Монахов Гуарам, брат Шатрад и брат Вилонд. За их спинами столпились еще несколько человек, но никто из них не заинтересовал Берхартера.

— Брат Лумиан, как мне называть тебя теперь? — снова произнес настоятель, не поднимая глаз, смотря в пол, скрытый струящимся розовым туманом.

Берхартер медленно подошел к Гуараму и остановился напротив, с брезгливым любопытством взирая на отца-настоятеля. Как Лумиан мог почитать эту мразь? Охотник хищно улыбнулся и, вскинув руку, схватил Гуарама за горло, приблизив его лицо к своему. В голове отчетливо зазвучал глухой голос, рождающийся и умирающий в вечности: “У тебя есть право вспомнить последнюю обиду…”

Черный Охотник чуть прикрыл глаза и расслабился, вспоминая. Дверка, ведущая в прошлую жизнь, на миг приоткрылась и тут же снова захлопнулась, но этого было вполне достаточно, чтобы услышать: голос в его голове просил поквитаться с настоятелем за обиду. Когда же Охотник понял, в чем она заключается, его невольно разобрал смех. Безмозглый смертный! Прежнего владельца тела разгневало, что отец-настоятель без причины косо взглянул на него? Глупец, глупец! Обращать внимание на подобную мелочь — на это способны разве что люди.

Как бы там ни было, а он должен был выполнить последнюю волю монаха Лумиана. Перебросив отца настоятеля через плечо, Охотник осмотрелся еще раз и, заметив темный зев выхода, направился прямиком туда, не обращая внимания на вопли Гуарама и испуганные крики поспешивших вслед за ним братьев, предпочитавших держаться на почтительном расстоянии.

— Брат Лумиан… — Крик настоятеля внезапно сорвался на шепот, полный ужаса. — Что ты делаешь? Остановись, заклинаю тебя именем Незабвенного…

Охотник на миг замер и скосил глаза на дергающегося на плече Гуарама.

— Мое имя — Берхартер, мразь! И не забывай этого! — с презрением выплюнул новорожденный Охотник.

Пройдя короткую колоннаду. Охотник уперся в гранитную стену, перегораживающую проход. Не останавливаясь, он выбросил вперед правую руку, отчего каменный монолит, треснув, разлетелся на куски, обдав Берхартера и Гуарама облаком едкой пыли и осколками камня. Не ожидая, пока пыль осядет. Охотник шагнул сквозь облако и продолжил свой путь. Позади слышались встревоженные крики, но он ни разу не обернулся.

Остановившись перед первой же встретившейся дверью, Берхартер вырвал из подгнившего дерева четыре длинных ржавых гвоздя, лишь чуть ободрав при этом ладони, и, сжимая их в кулаке, прихрамывая, отправился дальше по коридору. Вскоре впереди показалась галерея, а за ней и главная пещера. При виде обнаженного человека, тащившего на плече отца-настоятеля, монахи бросали свои дела и, выпучив глаза, провожали Охотника взглядом. Самые смелые увязались за ним и даже пытались подбежать ближе, но идущие позади Старшие братья торопливо останавливали их, запрещая кому бы то ни было приближаться к Берхартеру.

Берхартер прошел через несколько залов и коридоров и оказался перед воротами, закрывающими выход из пещер. Тяжелый засов был пропущен сквозь кованые скобы, но Охотник одним ударом кулака переломил плотное черное дерево и пинком распахнул створки. В пещеру ворвался холодный ветер и яркий, ослепительный солнечный свет. Луч, ударивший Берхартеру в глаза, на миг зажег их желтым пламенем, а затем Охотник шагнул через порог и исчез в снопах света. Когда братья выбежали из пещеры следом за Берхартером, тот уже успел уйти далеко по тропе.

— Остановись, — выкрикнул настоятель, задергавшись и попытавшись освободиться из цепких объятий Девятого Черного Охотника, однако тот только криво ухмыльнулся и хохотнул, ускорив шаг, направляясь к отвесной, слегка припорошенной снегом каменной стене высившейся чуть дальше над тропой.

Бывший монах Лумиан, подойдя к стене вплотную, швырнул отца настоятеля в снег и ладонями принялся очищать камень от ледяной корки. Гуарам попытался отползти в сторону, но Берхартер ногой наступил ему на спину и уткнул лицом в снежную крошку.

— Безумец! — прокричал настоятель, приподняв голову. В голосе его теперь явственно слышался ужас. — Что ты собираешься делать, во имя Незабвенного?

— То, о чем попросил меня Лумиан, — рявкнул Охотник, которому надоели стенания Гуарама. Зажав заранее приготовленные гвозди в зубах, Берхартер рывком поставил отца настоятеля на ноги и прижал его спиной к скале. Схватив Гуарама за руку, он приложил ее к камню и, размахнувшись, пригвоздил ладонь настоятеля, разом пробив и плоть, и гранитный монолит. Настоятель завопил, рванувшись, но Охотник держал его крепко и, не тратя времени понапрасну, выхватил изо рта еще один гвоздь. Среди скал снова разнесся вопль, полный муки. Ринувшиеся было на помощь своему настоятелю, монахи замерли, так и не решившись подойти ближе. Гуарам уже больше не дергался: боль выбила сознание из его тела задолго до того, как длинные граненые ржавые гвозди прибили к камню и его ноги.

Берхартер вытер руки о плащ настоятеля и, развернувшись, широким шагом зашагал обратно в сторону пещер. Монахи при его приближении поспешно разошлись в стороны, испуганно косясь на Черного Охотника, не решаясь ни остановить, ни окликнуть его. Проходя мимо монахов, Берхартер окинул их тяжелым взглядом и мрачно улыбнулся. А потом он вернулся в пещеру: нужно было собираться — его ждали.

* * *

Наведавшись в кладовые. Охотник подобрал для себя подходящие по размеру штаны и куртку, подпоясался широким ремнем и натянул на ноги высокие — до колен — сапоги на толстых, обитых железом каблуках. Поверх куртки Берхартер надел меховой жилет на кольчужной основе — вещь довольно странную и мало распространенную, но Охотника она именно этим и привлекла. В последнюю очередь он накинул на плечи длинный кожаный плащ, крепящийся на плече простой стальной бляхой. На миг Берхартер пожалел, что в монашеской обители не было зеркал — ему захотелось взглянуть на себя со стороны.

Теперь пришла очередь оружия. Берхартеру не нужен был ни меч, ни нож, чтобы в случае чего защитить свою жизнь, но Охотник не желал вводить в соблазн лихой люд видом безоружного человека.

После беглого осмотра соседней кладовой, оказавшейся на удивление богатой, Берхартер выбрал для себя меч приблизительно двух локтей в длину, с простой рукоятью и деревянными, обтянутыми кожей ножнами. Приблизив факел к самому клинку, Охотник придирчиво рассмотрел его: он не хотел, чтобы меч — если его все же придется использовать — подвел его в поединке. Однако рисунок, покрывающий лезвие, вполне удовлетворил его. Меч, несмотря на свой неказистый вид, был выкован из отличной стали. Таким оружием не погнушался бы ни бывалый воин, ни даже король. Все же, решив завершить проверку, Берхартер взял меч за оба конца и, стараясь не исполосовать ладонь, согнул клинок почти пополам, а затем отпустил. Сталь с легким шелестом распрямилась, принимая первоначальную форму. Охотник прищурил глаз и осмотрел лезвие — не осталось даже следа изгиба.

Закрепив меч за спиной под плащом так, чтобы рукоять торчала над правым плечом, Охотник нашел пару недлинных метательных ножей. Один он засунул за пояс, а другой спрятал за голенище в специально предназначенный для этого чехол. Берхартер хотел было взять еще и кистень, но вовремя одумался: незачем тащить с собой лишний вес — оружие всегда можно добыть в дороге.

В последний раз проверив, удобно ли сидит новая одежда и надежно ли закреплен меч, Черный Охотник быстрым шагом направился к воротам. Он знал, что там его ожидают еще двое слуг Незабвенного. Именно с ними ему, Берхартеру, придется объединить силы, чтобы добыть для своего хозяина Камень.

При виде спешащего, облаченного во все черное Охотника, монахи торопливо расступались и уже не порывались следовать за ним. Берхартер даже не взглянул на них: долгополые должны знать свое место, на них незачем обращать внимание.

Едва выйдя из пещеры, он нос к носу столкнулся двумя молчаливыми темными фигурами. Капюшоны их плащей были откинуты на плечи, ветер трепал длинные волосы, в бытность Охотников монахами заплетенные в косы. Некоторое время они стояли внимательно разглядывая друг друга. Берхартер все больше и больше убеждался, что добыть Камень для Незабвенного при помощи этих двоих не составит труда.

Охотник, отведя наконец взгляд, посмотрел поверх голов на высящуюся вдалеке каменную стену с распятым на ней отцом-настоятелем. Ни один монах так и не решился снять Гуарама со скалы, хотя сделать это никто не запрещал.

— Ты избрал довольно забавный способ казни, — нарушил затянувшееся молчание один из Охотников, взглянув через плечо на настоятеля. Затем, вновь впившись глазами в лицо Берхартера, коротко представился:

— Дэфин.

— Энерос, — назвался второй, лениво почесав шею.

— Я — Берхартер, — выдержав небольшую паузу, произнес Охотник и первым шагнул на тропу. — Нам нужно торопиться, кто-то собирается добраться до Камня раньше нас.

Говорить об этом не было нужды — это чувствовал каждый Охотник. Кто-то хотел добыть осколок Пламенеющего Шара. Берхартер был готов к этому и потому не слишком беспокоился. Камень искал простой смертный, который не мог являться серьезной угрозой для планов слуг Незабвенного. Охотники ни секунды не сомневались, что сметут дерзкого со своего пути, даже не заметив этого. Смертные слишком ничтожны, чтобы противиться воле Райгара.

Первым спускался по тропе Берхартер, следом за ним шли Энерос и Дэфин. Поравнявшись с распятым отцом настоятелем. Охотники чуть замедлили шаг и с Удивлением увидели, что грудь Гуарама слабо вздымается, а веки, прикрывающие глазницы, чуть подрагивают. Настоятель был еще жив.

То ли услышав, то ли почувствовав рядом с собой Охотников, Гуарам, громко застонав, приподнял голову. Посиневшие от холода губы раскрылись, и Берхартер услышал обращенные к нему одному слова:

— Да не видеть тебе удачи… Будь проклят!

Охотник схватил Гуарама за волосы и рывком приподнял его голову. Чуть наклонившись, Берхартер прошептал настоятелю в самое ухо, так чтобы не расслышал больше никто:

— Позаботься лучше о своей душе, старикан. Охотник даже не заметил, что слова эти он говорил уже мертвому.

Маленький рудокоп по имени Озенкольт, спрятавшись среди камней, внимательным взглядом провожал медленно спускающиеся с гор три темные фигуры. Они были словно близнецы — одного роста, в одинаковых плащах, ветер трепал их волосы, разбрасывая по плечам жесткие, нечесаные локоны.

Озенкольту эти люди не нравились. Он не знал, кто они — эти ребята совсем не походили на Черных Монахов, хотя и вышли из их пещер. Один показался маленькому рудокопу знакомым, но Озенкольту никак не удавалось вспомнить, где он мог его видеть.

Путники, спускающиеся с гор, были какими-то странными, от них веяло чем-то нелюдским. Озенкольт дождался, пока они скроются за поворотом, и выбрался из своего укрытия. Сначала рудокоп думал последовать за путниками и проследить, куда они направляются, но что-то удержало его от этого. Сделав несколько несмелых шагов, Озенкольт замер и, постояв некоторое время, медленно побрел назад. К дому.

Интермеццо

ГДЕ-ТО НАД ЗВЕЗДАМИ

Негромкая чудесная музыка лилась с потолка, покрытого невероятной красоты фресками. Стены огромного зала были расписаны под стать потолку. Здесь уже почти не встречались фрагменты, на которых неведомый художник изобразил похотливых смертных, любящихся с Вечными в самых неестественных позах. Автор фресок обладал чересчур воспаленным воображением, однако те, кто заказал эти картины, остались довольны. Хотя, похоже, им не было совершенно никакого дела до того, как расписаны стены и потолок.

Гул голосов почти не перекрывал звучания музыки. Изредка слышалось тихое позвякивание посуды да плеск вина, льющегося в хрустальные бокалы.

Мужчина, облаченный в голубой хитон и с диадемой из плавно текущей чистой воды на челе, наклонился к сидящей рядом девушке в прозрачном синем плаще, закрепленном на шее и талии золотыми обручами, и что-то прошептал ей на ухо. Заливистый смех прокатился над длинным столом, заставив собравшихся на миг примолкнуть. Однако разговоры почти тут же возобновились: мало ли о чем могли болтать отец с дочерью — здесь не интересовались чужими секретами.

— Воистину почаще надо нам вот так собираться, — громко произнес стройный юноша, из глаз которого вырывались языки невещественного огня. — Это мне по душе.

— Конечно, Имиронг, тебе бы только веселиться, о делах ты и не думаешь, — откашлявшись, ответил сидящий напротив старик, поглаживая толстую косу, перекинутую через плечо. В волосы его были вплетены пучки сочной зеленой травы, от которой разносилось приятное благоухание.

— Да ладно тебе, Везэльд! — отмахнулся юноша и, в два глотка осушив кубок, полный искрящегося, бордового цвета вина, довольно крякнул. — Какие дела? Вспомни, когда ты сам сотворил что-нибудь в последний раз. С тех пор как мы создали оба мира — поднебесный и Изнанку, — а после заселили их тварями, мы только и делаем, что время от времени безучастно поглядываем на них, позволяя жить самостоятельно.

— Собственно, из-за этого мы и собрались здесь сегодня, — вступила в разговор чуть полноватая женщина в свободного покроя сарафане с вырезом почти до пояса. — С того момента, когда мы решили посадить на престол поднебесного мира тварей с Изнанки, которых там назвали Великими Змеями, прошло уже довольно долгое время. С приходом Змеев в мире стало еще скучнее. Смертные и Вечные остепенились и успокоились, их перестали волновать отношения друг с другом.

— Поэтому-то мы и позволили смертным выступить против Змеев, — перебил женщину сидящий рядом мужчина, который на вид был чуть старше ее.

Лица их были удивительно похожи, и если бы не разница в одежде, то отличить этих двоих друг от друга было бы не так просто. — Встряска в поднебесном мире получилась основательная, прямо как буря после затишья, только это гораздо интереснее.

— А ты как думал, Амфарон? — ответил Имиронг, постукивая пальцами по столу. — Мир, считай, проснулся после многовекового сна. Твари с Изнанки, вообще-то, правили не так плохо, но они позабыли, что их возвели на престол мы и что за это они должны забавлять нас. Почти полное затишье в течение многих столетий — это может нагнать зевоту на кого угодно. Все-таки мы должны благодарить Райгара, ибо это он предложил ускорить события. Неизвестно, как долго люди еще не решились бы выступить против Змеев, если бы не наше благословение.

Громко хлопнувшая дверь заставила всех присутствующих прекратить разговор и обернуться на звук.

— Здесь, кажется, кто-то упомянул мое имя? — весело спросил вошедший, широким шагом приближаясь к столу. Высокие каблуки громко цокали по гранитным плитам пола. Кожаные сапоги поскрипывали. Широкий плащ из вороньих перьев развевался за спиной. Тело обтягивала серебряная кольчуга, а голову венчал кожаный шлем, из верхушки которого торчала стальная растопыренная птичья лапа. Чуть прищуренные глаза немолодого уже мужчины смотрели весело.

— Да здравствует наш дорогой Райгар! — весело завопил Имиронг, поднимая наполненный кубок и салютуя им. — Наконец-то ты решил почтить нас своим присутствием, мы уже и не ждали.

— Попробовал бы он не прийти! — шутливо-грозно произнес Везэльд. — Сам же просил нас собраться сегодня, это была его идея.

Райгар, улыбнувшись, подошел к столу и щелкнул пальцами. На богато вышитой скатерти возник еще один кубок, полный сияющего напитка. Пригубив, он отставил вино в сторону и сел в материализовавшееся под ним кресло.

— Как дела у нашего Незабвенного? — язвительно поинтересовался доселе молчавший голубоглазый мужчина в туманной тоге, перебрасывающий из ладони в ладонь облачный шарик. Наконец ему наскучило это занятие, и он слил игрушку воедино со своей одеждой. — Есть ли новости из поднебесного мира? Продолжаешь носить маску Безумного бога?

— Это довольно забавно, — пожал плечами вошедший. — Думаю, вам тоже надо попробовать. Проводить время в нижних мирах гораздо интереснее, нежели пассивно наблюдать за событиями, лишь изредка вмешиваясь.

— Нет уж, уволь, — замахала руками толстушка в сарафане. — Жить среди тварей мерзко. Хватит с них и того, что мы время от времени балуем их подарками.

— Да, Брэннета, ты всегда умела найти красивые слова для обитателей нижних миров, — ухмыльнулся Райгар. — Да только припомни, как часто ты принимала участие в жизни тварей? В первый раз мы создали их, во второй ты с Амфароном подарила им магию. Ну и, наконец, семь сотен лет назад мы подарили Великим Змеям Пламенеющий Шар, ключ к источнику нашей мощи. Безделица, конечно, но забавная. А в остальном все вы безучастны. Хорошо, что я уговорил вас столкнуть между собой людей и Великих Змеев! Жизнь в поднебесном мире стала гораздо интереснее, вы не можете этого отрицать.

— А никто и не спорит, — ответил Каниос, вновь отрывая от своей тоги клочок тумана и формируя из него шарик. — Только мне больше нравится наблюдать за тобой. Кстати, не думаю, что это хорошая идея — забрать назад Шар, ведь наш Дар вносил в жизнь на земле дополнительное оживление.

— Да, но все же ты ошибаешься, — покачал головой Райгар и снова отхлебнул из бокала. — Скажи, давно ли ты заглядывал в поднебесный мир?

— Ну… — Каниос задумался, да так и не ответил.

— Вот, — торжествующе провозгласил Райгар. — А право, стоило бы. Там сейчас такое творится, что я еле успеваю контролировать ситуацию. Представь: Великие Змеи — с моей, естественно, подачи — решили возродить свою былую власть. Для этого им необходим Шар, за осколками которого отправились смертные. Я таких людей для этого выбрал — сам дивлюсь и не представляю, во что это может вылиться. Ну и для пущего интереса пришлось послать за Шаром еще кое-кого от себя, чтобы те помешали слугам Великих Змеев выполнить свое намерение… Еще раз советую — последите за происходящим. Можете даже внести свою посильную лепту, я в обиде не буду: любопытно, сможете ли вы меня переиграть.

— Что ты так мучишься? — рассмеялся Ньёрмон, обняв дочь за плечи. — Забрал бы Шар сам — вот и все.

— Скучно, — ответил ему Райгар, вздохнув. — Так гораздо интересней, пойми. Да и сам знаешь, один я не могу вернуть из поднебесного мира наш Дар — вместе создавали, вместе и забрать должны. Один я могу вырвать осколки Шара из поднебесного мира, только если их доставят в то место, где он сходится с Изнанкой ближе всего, — там я создал обитель смертных, которых заставил поклоняться себе. Так вот, если твари добудут Шар и принесут его туда — хорошо, если же нет — я плакать не стану. В любом случае происходящее обещает быть интересным.

Собравшиеся на какое-то время замолчали, обдумывая сказанное. Вновь стала слышна льющаяся с потолка тихая музыка. Райгар, улыбаясь чему-то одному ему ведомому, потягивал из хрусталя терпкое вино. Похоже, он знал, какой ответ получит от богов. Наконец молчание нарушил Имиронг: он казался самым пылким среди присутствующих, и долгая тишина тяготила его.

— А может, и вправду стоило бы приглядеться? Признаюсь, Райгар, твои слова меня заинтересовали. Показывай, какой переполох ты там устроил.

Райгар, кивнув головой, воздел руки. Он даже не стал дожидаться, пока остальные изъявят желание выразить свое мнение. Стены зала заколебались и растаяли. Возникший из ниоткуда туман скрыл собравшихся, и только музыка все еще продолжала звучать, медленно умирая в вязком облачном молоке.

Глава 3

НАЕМНИК

Ночь уже почти отступила, но до утра было еще далеко. Небо на востоке лишь чуть посветлело, но не настолько, чтобы скрыть слабо мерцающие звезды. Луна еще не успела народиться после наступления новолуния, но все же было довольно светло. Редкие деревья казались черно-синими, безликими. Чуть подернутая изморозью трава едва слышно похрустывала, ломаясь под тяжелыми сапогами.

Споткнувшись о невидимый в темноте корень, мужчина негромко выругался, но не остановился, продолжая упорно продираться сквозь молодую поросль. Он уже давно перестал укорять себя в том, что решил сойти с торной дороги. Путь действительно получался гораздо короче, но мужчина никак не ожидал, что он окажется столь неудобен. Идя по дороге, пришлось бы сделать крюк в добрых два десятка миль, через лес же добраться до города можно было гораздо быстрее. Мужчина не учел одного — стояла глубокая осень. Земля под ногами раскисла — из-за этого ноги то и дело скользили и глубоко проваливались в грязь, а по ночам, когда становилось особенно холодно, земля и трава успевали покрыться смерзшейся коркой.

— Ничего, Вазгер, ничего. Почти пришли, — подбодрил себя мужчина, когда между деревьев наметился смутный просвет. Однако выйти на опушку оказалось не так-то просто: впереди неожиданно возникло небольшое болотце, и Вазгер с трудом смог вытащить ногу, провалившуюся почти до колена сквозь треснувшую корку грязи. Не зачерпнуть холодной воды позволили только сапоги с очень высокими голенищами.

Досадливо плюнув, мужчина попытался по едва различимым кочкам перебраться через топкое место, благо соседний берег был почти рядом, но после того, как провалился еще пару раз, благоразумно отказался от этой затеи. Болотце хоть и выглядело неказистым, но Вазгеру было хорошо известно, на что бывают способны такие вот безобидные на вид лужицы. Проще и гораздо спокойнее было пойти в обход, что мужчина и сделал.

Тем временем край неба посветлел и немного порозовел, возвещая о скором восходе солнца. Но пока что дневное светило укрывалось за краем земли и показываться не спешило. Вазгер, старательно обходя подозрительные места, шел вдоль болотца, пытаясь разглядеть место, где его можно перейти без опаски. Он не наведывался в эти края уже очень давно: с тех пор прошло не меньше двадцати пяти лет.

Отыскав, наконец, поваленное дерево, корнями лежащее на одном берегу топи, а кроною на другом, мужчина, оправив меховую куртку и подтянув опояску, быстро перемахнул по корявому стволу через топь, едва не соскользнув вниз — кора, подгнившая и поросшая мхом, оказалась неожиданно скользкой.

Спрыгнув на противоположный берег, Вазгер уже без особых проблем выбрался на опушку и, остановившись, принялся осматриваться. Он вышел из леса в низине, но это не помешало ему увидеть всю панораму. Недалеко отсюда медленно несла свои воды небольшая речушка, берега которой поросли камышом и осокой — уже пожелтевшими и поникшими. В нескольких милях ниже по течению высились стены города. На сторожевых башнях пылали огни — острый взгляд Вазгера различал каменные зубцы и маленькие точечки бродящих по стенам солдат. Да, все подтверждалось — Мэсфальд действительно готовился к войне. Слухи, стало быть, не обманули.

Ни осаждающих город войск, ни передовых отрядов видно не было — похоже, враг еще не рискнул открыть боевые действия. Что ж, он, Вазгер, успел добраться сюда вовремя, опередив воинов Золона. Король Сундарам не торопился. Вазгер давно уже начал бы войну: за свой почти тридцатипятилетний опыт службы наемником он повидал многое, очень многое…

Впереди горело несколько тусклых огоньков. Деревеньки не было здесь, когда Вазгер покидал эти края, но он и не надеялся, что все останется неизменным. Два с половиной десятка лет — это все же довольно большой срок, особенно если вспомнить, что случилось с тех пор… Раньше значительно меньше изменений происходило и за столетие, но борьба смертных против драконов меняла многое. И жизнь стала гораздо насыщеннее. Да и опаснее, чего греха таить.

И более жестока… Вазгер поморщился, отгоняя воспоминания, но рука сама собой забралась под куртку и погладила толстый рваный шрам, тянущийся от правого плеча и доходящий почти до паха. Дела… Сплюнув и вытащив ладонь из-под одежды, мужчина продолжил путь. Своей цели он почти достиг, и глупо было задерживаться всего в нескольких часах пути от Мэсфальда.

Идти стало гораздо легче. Кустарник редел буквально с каждым шагом, и вскоре Вазгер выбрался на большое поле. Оно было даже не перепахано, хотя начавшая подгнивать от постоянной влаги стерня яснее слов говорила, что жатва завершилась уже давно. Все верно — признаки скорой войны налицо. Жители деревень спешат перебраться под защиту городских стен, им сейчас не до хозяйства, самим бы уцелеть.

Отыскав пересекающую поле тропинку, которой все еще изредка пользовались, Вазгер направился прямиком к деревне. То, что в окнах некоторых домов горели огни, совсем не означало, что там остались жители. Вероятнее всего, там расположились воины одной из застав. Это было Вазгеру только на руку: появлялась возможность разузнать обстановку до входа в город.

Деревня только казалась близкой. Пока наемник шел к ней через поле, небо на востоке совсем посветлело, и низкие облака окрасились в розово-рыжий цвет. Солнце готово было вот-вот выскочить из-за темной полоски леса.

Собаки не лаяли: или хозяева увели их с собой, или же расположившиеся здесь воины перерезали псов, чтобы не донимали утомительным тявканьем. Деревенские собаки не шибко-то любят чужаков.

Впрочем, хотя бы один пес здесь остался. Вазгер, уже пройдя несколько крайних домов, услышал потявкивание. Наверное, эту собаку воины притащили с собой из города, если она осталась жива и смела подавать голос. С той же стороны послышалось конское ржание, и наемник понял, что его таки учуяли. Да он, вообще-то, прятаться и не собирался. Напротив, Вазгер ускорил шаг, направившись к ближайшему дому, в окне которого горел свет. Проходя мимо низенького заборчика, огораживающего небольшой огород, он протянул руку и сорвал с наклонившейся ветки небольшое яблоко. Удивительно, что их еще не успели дочиста оборвать и несколько плодов все еще украшали ветки одинокого дерева.

— Кого черт несет? — послышался недовольный голос. — Кари, ты кого это учуял?

— Полагаю, что меня, — громко выкрикнул Вазгер и, не таясь, вышел из-за угла дома, остановившись перед полураздетым воином, стоящим на пороге. На плечи его была накинута кожаная куртка-безрукавка, перед собой мужчина держал опущенный к земле меч и горящую головню, не слишком успешно заменяющую факел. Едва воин увидел возникшего будто из-под земли наемника, его меч тут же взвился, коротко свистнув, и снова замер, уткнувшись острием в грудь Вазгера. Тот даже не дрогнул, а лишь чуть подался назад.

— Убери свою зубочистку, — спокойно проговорил Вазгер, не изменившись в лице. — Не люблю, когда на меня без причин оружие наставляют. Могу ведь и уши отрезать.

В тоне, которым говорил наемник, не было ни презрения, ни бравады, ни излишней уверенности в себе, но воин, чуть поколебавшись, опустил меч и привычным движением отправил его в болтающиеся у бедра ножны.

— Ты кто? — хмуро спросил солдат, внимательно рассматривая нежданного утреннего визитера. Да и как тут не хмуриться, когда пес поднимает тебя ранним утром, а на пороге встречает невесть откуда пришедший бродяга с мечом на поясе?

— Эй, Мако! Кто там еще? — послышался нетерпеливый голос. Кричали из дома. — Если опять крестьяне — гони в шею, пусть в город идут.

— Ага, не хотелось бы с таким крестьянином оружием переведаться, — пробормотал стоящий на пороге воин и снова, уже громче, спросил:

— Кто ты такой и что тебе нужно?

За спиной солдата наметилось какое-то шевеление, и вскоре из дверей вывалился еще один воин. Этот был уже без меча, зато в кольчуге, и его огромные кулаки выглядели весьма внушительно. Увидев стоящего у крыльца Вазгера, воин опешил и замер, пытаясь сообразить, что следует делать. Парень, видимо, не отличался особым умом, но зато привык добросовестно исполнять приказы. Простоватый деревенский бычок: если и не из этого самого селения, так уж точно из соседнего.

— Ты кто? — Воин не нашел ничего лучшего, кроме как повторить вопрос, уже заданный первым встретившим Вазгера солдатом.

Наемник вздохнул. Тянуть с ответом дольше не следовало.

— Мое имя Вазгер. Я хочу наняться в армию Мэсфальда.

Услышав это, воин, которого звали Мако, захохотал. И его можно было понять. Глядя на мужчину, которому давно перевалило за пятьдесят, у которого уже обозначилось заметное брюшко, а лоб украшали глубокие залысины, всякий решит, что если этот человек и был воином, то лучшие его годы давно миновали. Вазгер без труда догадался, о чем подумал дозорный, а поэтому даже не разозлился. Поначалу многие воспринимали его именно так, но впоследствии людям приходилось менять свою точку зрения.

— Наемник, да? — сквозь смех выговорил наконец воин. — Не староват ли ты, дядя, для подобного дела?

Вазгер не стал отвечать. Он резко подбросил так и не надкушенное яблоко… А что произошло затем, никто, кроме наемника, так и не понял. Меч Мако из ножен перекочевал в руку Вазгера и, сверкнув, проделал в воздухе невероятно сложный танец, после чего столь же быстро и незаметно вернулся к своему владельцу. Воин, вылупив глаза, запоздало схватился за оружие, которое снова оказалось в ножнах, а Вазгер поморщился — меч солдата оставлял желать лучшего. Выкован он был неплохо и оказался даже отменно сбалансирован, но как можно было так испортить клинок?! Хорошая заточка — вот что ему, как минимум, требовалось.

Меж тем подброшенное Вазгером яблоко наконец решило вернуться на землю. Наемник не стал протягивать руки, чтобы поймать его, и плод свободно упал в подмерзшую, еще не успевшую растаять грязь. Прокатившись немного, яблоко замерло, попав в небольшую ямку и выставив на всеобщее обозрение сморщенный бок, который перечеркивали линии, образующие равносторонний треугольник. Линии, прорезанные острым концом меча. Воинам приходилось видеть подобные трюки несколько раз, но выполнены они были гораздо менее искусно, да еще к тому же кинжалом. Чтобы осуществить такое более длинным и, естественно, тяжелым мечом, требовалась воистину нечеловеческая виртуозность во владении клинком. Однако воины, стоящие на пороге, не сразу смогли по достоинству оценить увиденное. Они молча переводили взгляд с яблока на Вазгера и затем на меч, неведомо как покинувший ножны и в них же вернувшийся.

— Заходите-ка в дом, ребятки, — устало вздохнул наемник, поняв, каковы на самом деле представшие перед ним солдаты. Обычные воины, не шибко разбирающиеся в ратном деле, но зато добросовестно и без особого страха идущие в любое сражение — таких много, и составляют они костяк любой профессиональной армии. Если взяться за них всерьез, то через пару лет можно добиться приличных результатов. Уровня элитных войск этим парням, конечно, достичь не удастся, но хорошо владеть мечом или боевым топором они вполне смогли бы научиться, если бы проявили достаточно рвения. Когда-то Вазгер был в точности таким же. Четверть века назад, много воды утекло с тех пор — мир стал другим, да и он сам изменился. В лучшую ли сторону? Да, пожалуй, если за точку отсчета принять владение мечом…

— Заходите, потолкуем, — повторил наемник, поднимаясь на крыльцо.

Воины, машинально пропустив его вперед, вошли следом. Однако от взора Вазгера не укрылось, что Мако положил ладонь на рукоять меча, а его деревенский дружок не сводил настороженного взгляда с незваного гостя. Исчирканное клинком яблоко, так и оставшееся лежать у крыльца, конечно о многом говорило, но воины прекрасно понимали, что и расслабляться не след: все-таки неведомо, что за человек пожаловал, да еще на исходе ночи. Говорить-то он может что угодно, но и проверить не мешает.

Миновав небольшие сени, заваленные всевозможным хламом, Вазгер, толкнув прикрытую дверь, переступил порог единственной в доме жилой комнаты. Цепкий взгляд сразу же оценил обстановку: печь в углу, лавки вдоль стен, стол посреди комнаты, за которым сидели трое воинов. Еще один лежал на двух сдвинутых скамьях возле печи, где было потеплее, хотя чего греха таить, воины, обосновавшиеся тут, не собирались мерзнуть: натоплено было жарко.

Едва Вазгер вошел, воины все, как один, обернулись на звук скрипнувшей двери и с недоумением уставились на наемника. Вазгер же молча приложил сжатую в кулак правую руку к груди и коротко кивнул, как того требовало общепринятое в Империи воинское приветствие. Солдаты за столом ответили тем же, но, скорее всего, машинально. Только лежащий на лавках не обратил на вошедшего никакого внимания — он попросту спал, безмятежно раскинув руки, которые свешивались до самого пола.

Следом за Вазгером в комнаты ввалились оба встречавших его воина. Не тратя времени на объяснения, Мако, кивнув на наемника, произнес:

— Это Вазгер, идет на службу наниматься, — и, чтобы предупредить язвительные слова и смешки, уже готовые сорваться с губ воинов, добавил:

— Мечом он владеет лучше меня.

Наемник не знал, каким мечником был Мако — наверняка не самым искусным среди присутствующих — но все же его слова возымели действие.

— Дядь, ты что, всерьез воевать удумал? — недоуменно спросил один из сидящих за столом.

— Что-то я ни разу не слыхивал, чтобы какой король от лишнего меча отказался, — в тон воину ответил Вазгер и кивнул на пустующий край лавки у стола. — Присесть позволите?

— А ты нагловат, дядька, — с толикой восхищения произнес все тот же воин. — Ну садись, коли не торопишься, гнать не станем.

Солдаты потеснились, и Вазгер наконец сел, вытянув ноги с нескрываемым блаженством. В последний раз ему пришлось бывать в доме трое суток назад, да и то только в сенях — хозяева дальше незнакомца с мечом у бедра впустить не осмелились. Хотя это еще что — Вазгеру и по несколько месяцев путного жилья видеть не приходилось.

— Кого принесло? — неожиданно послышался с лавок недовольный заспанный голос. — Я же говорил — разбудите, башку расшибу.

Вазгер усмехнулся: он тоже имел обыкновение говорить подобные слова, когда его вырывали из объятий сна по пустякам.

— Да ладно тебе, Окавам, у нас гость, — последовал ответ.

— Какие еще гости в такую рань? — проворчал воин, широко зевая и садясь, окидывая Вазгера придирчивым взглядом. — Ты кто такой?

Наемника это уже начало порядком раздражать.

— Ты уже третий, кто за утро задает мне этот вопрос, — холодно ответил он, тем временем пытаясь определить для себя, как лучше разговаривать с этим человеком. Если с остальными воинами все было более-менее понятно, то этот, похоже, являлся их командиром. Рангом он был, по всей видимости, никак не выше десятника.

— Неужто? — криво усмехнулся Окаван. — Извини, вот не знал.

— Ладно, — отмахнулся наемник. — Вазгер я.

— Окаван, — кивнул воин, видимо решив, что не стоит вздорить попусту, а лучше для начала хотя бы узнать, с кем судьба свела. — А это Авлун, Мако, Рокемтон, Миам и Шон. Как сам разумеешь — королю Дагмару служим.

Сам он не спросил даже, что Вазгеру надобно здесь, и наемник прекрасно понимал отчего. Теперь, присмотревшись, Вазгер видел, что Окаван был воином бывалым, много повидавшим за свою жизнь. Хотя был он помоложе, чем наемник, уже успевший справить свое пятидесятилетие, но все же знал и умел поболе своих подчиненных и лучше разбирался в людях. От Окавана не укрылось, что утренний гость не так прост, как кажется поначалу: воин, и далеко не из самых худших, надо признать.

Командир отряда и Вазгер обменялись понимающими взглядами — оба быстро разобрали, кто из них чего стоит.

— Решил наняться? — коротко осведомился воин. Вазгер кивнул:

— Хотелось бы. Деньги, сам знаешь, на дороге не валяются, а хороший меч на войне пригодится.

— Хорошие мечи нужны, — задумчиво протянул Окаван. Остальные воины не рисковали перебивать своего начальника: кое-какая дисциплина в этом небольшом отряде все же поддерживалась. — Только вот, Вазгер, попасть в наше войско не так уж просто. Обычным солдатом тебя, конечно, без лишних разговоров возьмут, только в первой же битве бросят в передовые ряды, а там, сам знаешь, едва ли один из сотни в живых остается. Думаю, ты не этого ищешь.

— Верно, — согласился Вазгер. — Я сюда не голову класть, а воевать шел. Мертвому деньги ни к чему.

Окаван понимающе кивнул.

— Тогда тебе мечом придется доказывать, чего стоишь. Давно воевал-то в последний раз?

Наемник знал, какой ответ предполагал получить Окаван. В последние годы многие ветераны решали тряхнуть стариной и шли солдатами в армии воюющих стран. Вполне резонно, что Окаван подумал, будто и Вазгер был одним из них.

Наемник же, качнув головой из стороны в сторону, ответил, глядя командиру отряда прямо в глаза:

— Бой при Эммере в чине сотника Золотых шлемов.

Вазгер произнес это, ничуть не похваляясь, как само собой разумеющееся, но на сидящих воинов эти слова произвели огромное впечатление. Еще бы: сражение близ местечка Эммер, происшедшее чуть больше двух месяцев назад, быстро обрело славу одного из самых кровавых и жестоких за последние десятилетия. Две равные по силе армии сшиблись, пытаясь захватить несколько деревенек, принадлежащих двум враждующим городам. Сражение длилось почти пятеро суток и, в конце концов, завершилось весьма шатким и ненадежным, но перемирием. На исходе четвертого дня казалось, что победа одной из сторон так же неизбежна, как восход солнца, но потом все неожиданно изменилось. Семь сотен Золотых шлемов — элитных войск терпящей поражение армии — смогли удержать и отбить натиск шести тысяч воинов противника. Они продержались до подхода резерва, который окончательно изменил соотношение сил на поле брани. Еще целые сутки сражение продолжалось, но никто так и не смог переломить ход событий. Наконец командование обеих армий приняло решение остановить бесполезную бойню. Из семисот Золотых шлемов в живых осталось меньше двух сотен, причем половина из них при первой же возможности ушла из рядов войска. По всей видимости, Вазгер и был одним из них.

Воцарившуюся было тишину нарушил не слишком уверенный голос:

— А откуда нам знать, что ты говоришь правду?

Тяжелый подзатыльник швырнул одного из воинов на пол. Окаван, сверкнув глазами и, потирая ладонь, рявкнул:

— Идиот! Еще раз такое услышу — мозги вышибу!

Гнев, охвативший Окавана, был вполне объясним. Мало кто осмеливался лгать о подобном, приписывая себе чужие подвиги. Настоящие воины никогда не стали бы прикрываться ложью, поскольку это вполне могло стоить им жизни — нарушение неписаного воинского кодекса каралось жестоко.

Видя, что Окаван собирается еще раз ударить поднимающегося с пола солдата, Вазгер чуть приподнялся со скамьи и, вытянув руку, похлопал командира отряда по плечу:

— Не надо, он не виноват. Просто парню достались плохие наставники. — Наемник вздохнул и сел. В его планы не входило затевать ссору с каким-то желторотым юнцом. Вазгер даже не счел нужным обидеться, он давно позабыл, что существует подобное чувство.

Окаван, плюнув, снова сел на скамью, а получивший подзатыльник воин поспешил стушеваться.

Пару минут все молчали. Простые воины заговорить не решались, а Окаван задумчиво теребил густые, выгоревшие на солнце усы. Затем поднялся и подошел к стене, где на гвоздях висели куртки, плащи и кольчуги, и, вытащив глиняную фляжку, без слов перебросил ее Вазгеру. Тот ловко поймал ее и, выдернув пробку, машинально понюхал.

— Пей, не отравишься, — ухмыльнулся командир. — Только не много, эта штука вину не чета.

Наемник, приложившись к фляге, сделал несколько глотков и, поморщившись, поставил ее на стол. Кто-то тут же услужливо протянул холодную печеную картофелину, которую Вазгер поспешил целиком затолкать в рот.

— Что за дрянь? — дожевав, поинтересовался он.

— А! — отмахнулся Окаван. — Девка одна знакомая делает. Крепкое, зараза.

— Чую, не дурак. Нет ли еще пожевать чего? Сутки, почитай, во рту пусто.

Окаван хлопнул себя по лбу — и как это он сам не сообразил? Наемник наверняка издалека шел, а сейчас в округе не то что людей, которые едой снабдить могут, а вообще ни одной живой души нет. И как назло, ни ягоды, ни орехи в этом году не уродились: если заблудишься, с голоду помереть можно.

На столе перед Вазгером разом появилась миска с куском вяленого мяса, несколько картофелин и десяток перьев зеленого лука. Похоже, воины еще сами не завтракали, поскольку все это оказалось холодным и, по всей видимости, вчерашним: зелень уже успела порядком подвять. Однако наемник не обратил на это внимания. Желудок призывно урчал, требуя положенной порции, и Вазгер жадно принялся поглощать все, что ему подали, запивая водой из глиняной кружки. Кто-то хотел было предложить пива, почти полный бочонок которого стоял в углу, но Окаван посоветовал повременить с этим, сказав, что после напитка его подружки не следует пить ничего крепче воды. Вскоре Вазгер по достоинству оценил предупреждение Окавана: в голове возник легкий туман, будто после нескольких кубков хорошего вина, хотя наемник выпил едва ли больше трех-четырех глотков из фляжки. С тарелки довольно быстро исчезло сначала мясо, а затем и все остальное. Вазгер порядком повеселел. Пустой живот перестал томить его, а это уже кое-что, теперь можно было спокойно поговорить о делах.

— Окаван, скажи честно, на что я могу рассчитывать? — Вазгер не стал ходить вокруг да около, сразу перейдя к главному.

Командир на какое-то время задумался, а потом ответил, покусывая губы:

— Ты, конечно, герой. Сотник Золотых шлемов… Такие люди везде и всегда ценятся, в этом нет сомнения. Но все же ты пришел поздновато: война официально еще не объявлена, но войско давно укомплектовано. Если расскажешь, кто ты такой, рассчитывать на место десятника можешь совершенно определенно. А вот сотником тебя возьмут уже вряд ли, не обессудь. В мирное время ты мог бы вызвать на поединок любого, и если бы одержал верх, то занял бы его место — сам знаешь обычаи не хуже меня. Но сейчас объявлено военное положение, и поединки запрещены…

Все это Вазгер прекрасно понимал. Но и пост десятника не так уж плох. Это, конечно, не звание сотника в элитных частях, однако нужно уметь довольствоваться малым. Бывшему Золотому шлему уж подберут хорошее местечко среди толковых воинов, это несомненно. А вообще, главное — попасть в ряды войска, даже не столь важно в каком чине: всегда будет шанс пробраться во дворец.

Этого, разумеется, Вазгер вслух не сказал.

— Слушай, — снова заговорил Окаван, обращаясь к наемнику, — есть у меня один знакомец в высшем командовании. Так я могу сейчас отписать ему, чтобы он тебя не обидел и принял на службу как должно, местечко бы приличное подобрал. Согласен?

— Было бы неплохо, — не раздумывая, согласился Вазгер.

— Отлично. — Окаван хотел было подняться, но тут неожиданно снова залаяла собака, и послышался чей-то испуганный вскрик.

— Это еще кто? — первым сорвался с места Мако, за ним повскакивали и все остальные, включая наемника — уж больно голос казался похож на женский.

Снаружи уже успело посветлеть, поэтому вывалившимся из дома воинам не пришлось напрягать зрение, чтобы разглядеть происходящее. Собака продолжала исходить лаем.

— Кари! Заткни пасть, блохастый дурак! — рявкнул Окаван. Поднявшийся ветер прибивал валивший из трубы дым к самой земле, заставляя щуриться и кашлять, но все же Вазгеру первому удалось разглядеть еще одного визитера. Это оказалась не женщина, как всем подумалось сначала, судя по голосу. К забору прижимался мальчишка лет восьми-десяти от роду. Непонятно было, почему он не убежал, а стоял и испуганно косился на пса: ведь их хижину вполне можно было обежать стороной.

— Эй, малец! — окликнул его Вазгер. — Откуда ты взялся?

Голос наемника вывел мальчишку из оцепенения. Взглянув на стоящих на крыльце солдат, он как-то сразу приободрился и даже попытался улыбнуться. Похоже, воинов он боялся гораздо меньше собак.

— Ты что тут делаешь? Да еще один? — спросил Окаван подходя к нему и присаживаясь на корточки. Мальчишка даже не пробовал убежать. Судя по одежде, он не был беспризорником: много раз штопанная и стиранная, но аккуратная курточка и штанишки, заправленные в совсем не подходящие маленькому мальчику довольно приличные кожаные сапожки. За спиной висела пухлая котомка, для верности перевязанная веревкой.

— Ну? — снова повторил Окаван. — Долго молчать-то думаешь?

— А что молчать? — шмыгнул носом мальчишка и неожиданно смело взглянул в глаза командиру отряда. — Маб меня зовут, вам-то какое дело?

Окаван усмехнулся:

— А ты горластый, я вижу. В кого такой уродился?

— С дедом я живу, в лесу. Егерь он бывший, королю раньше служил. Дом у нас свой.

Окаван понимающе кивнул. Для него в словах мальчишки ничего удивительного не было. В окрестных лесах действительно можно было отыскать несколько небольших хижин. В них селились обычно те, кто по каким-либо причинам не мог или не хотел жить в городах. Егеря, лесничие, сторожа охотничьих домиков… Не секрет, что среди них встречались преступники, сбежавшие от праведной кары. В мирное время по приказу короля на них изредка устраивались облавы, но они редко когда приносили стоящие плоды. Беглецы давно успели обжиться в лесах и потому могли без труда скрыться даже от лучших воинов. Впрочем, не походил мальчишка, так неожиданно оказавшийся здесь ранним утром, на разбойника. Наверное, и вправду где-то с дедом живет. Егеря — они даже и в старости редко леса покидают.

— Ну хорошо, — махнул рукой Окаван. — Только что ты тут делаешь?

— Из города шел, — хмуро ответил мальчишка. — Дед сыра купить просил. Ну и еще там кое-чего…

Воины, видя, что ничего интересного не предвидится, начали возвращаться в дом, о чем-то переговаривать. На дворе остались только командир отряда, Вазгер и мальчишка по имени Маб.

— Перебирались бы вы с дедом в город, — посоветовал Окаван. — За стенами-то всяко спокойнее будет. Война на носу как-никак, в лесу оставаться опасно.

— Деду лучше знать, — коротко ответил мальчишка и поправил котомку на плече. — Тогда я пойду?

Окаван только махнул рукой. Тот, поняв, что его отпускают, незамедлительно сорвался с места и побежал меж домов. Вазгер и Окаван, переглянувшись с улыбкой, направились в дом следом за остальными. Однако не успели они даже затворить дверь, как снаружи раздался полный ужаса отчаянный вопль и громкий клекот. Даже не задумываясь, Вазгер рванул из ножен меч и каким-то звериным прыжком выскочил на крыльцо, мгновенно принимая боевую стойку и окидывая острым взглядом округу.

Птицу он увидел сразу. Она была чем-то схожа с орлом, только во много раз больше, а между пылающих зеленых глаз торчал изогнутый витой рог. Вазгер узнал тварь мгновенно — это оказался почти повсеместно истребленный, очень дальний родственник василиска. Люди называли птицу “рогач”. Разумеется, с василиском у этой твари было мало общего, и встреча с ней не являлась столь же смертельной, но все ж и она могла наделать немало бед.

Рогач летел низко, притягиваемый к земле тяжелой ношей. В огромных когтях твари дергался и извивался продолжавший орать мальчишка. Очевидно, птица давно подстерегала добычу, и теперь ее усилия были вознаграждены. Вазгер, поняв, что меч ему ничем не поможет, оттолкнул растерявшегося Окавана и стремглав ринулся в дом. Столкнувшись в сенях со спешащими на крики воинами, он завопил не своим голосом:

— Арбалет! Быстрее!!!

Шанс успеть спасти мальчишку еще имелся. Рогач летел тяжело, а потому медленно. Несмотря на то, что Мабу лет было всего ничего, для рогача он являлся все же довольно весомой ношей.

Напор, с которым встретил их Вазгер, солдат огорошил, и они не сразу отреагировали на его слова. Видя, что последние секунды, отведенные на спасение мальчишки, уплывают, наемник, заметив у одного из воинов арбалет, сильным рывком отобрал оружие и снова выскочил из дома. Птица отлетела уже довольно далеко, но все же для арбалета расстояние было вполне приемлемым. Припав на одно колено, Вазгер тщательно прицелился. Арбалет дернулся, посылая вперед тяжелый бронебойный болт. Вазгер даже не стал смотреть, нашел ли он цель. Отшвырнув арбалет, наемник нашарил меч и сломя голову ринулся к окраине деревни.

Рогач, заклекотав, кувыркнулся в воздухе и стал стремительно падать. Одно крыло безжизненно повисло вдоль тела, другое еще трепыхалось, пытаясь удержать птицу в воздухе. Однако, даже несмотря на полученную рану, рогач так и не выпустил Маба, продолжая прижимать мальчишку к себе.

Вазгер сквозь зубы выругался — на это он никак не рассчитывал. Если птица упадет на Маба, то раздавит его своей массой. Однако все обошлось. Рогач в очередной раз кувыркнулся в воздухе и с шумом грохнулся на землю — мальчишка оказался все-таки сверху. Птица продолжала оглушительно клекотать и бить крылом, стараясь перевернуться. Ошалев от боли, рогач метался по земле как безумный, расшвыривая в стороны комья грязи и вырванной с корнем травы. Мальчишку он все же выпустил из когтей, поняв, видимо, что тот только мешает подняться. Маб, отброшенный мощным толчком, покатился по земле.

Над ухом свистнул еще один посланный в птицу болт, но Вазгер так и не обернулся, чтобы взглянуть, кто стрелял. Рогач снова заверещал: похоже, и вторая стрела нашла свою цель. Однако сразить Острокрыла оказалось не так-то легко — тварь попалась на редкость живучая. Вазгер все же рассмотрел, что болт вошел птице прямиком в глаз, и поразился меткости стрелка — в том, что это попадание было случайным, он очень сомневался, слишком уж точно впилась стрела.

Когда рогача и наемника разделяли всего несколько шагов, Вазгер прыгнул. Он даже не подумал о том, что Острокрыл никуда не улетит с перебитым крылом, что его можно добить из арбалета с вполне безопасного расстояния.

Прыжок достиг цели, и меч с размаху вонзился в податливую плоть твари, только сверху прикрытую плотным перьевым покровом да редкими роговыми чешуйками вдоль хребта на спине. Ощутив разрывающую тело остро отточенную сталь, рогач рванулся, как пушинку сбрасывая с себя Вазгера. Завязший среди мышц и костей клинок так и остался торчать в боку птицы.

Мало-помалу движения птицы становились все медленнее и ленивее, у рогача уже почти не оставалось сил на сопротивление. Наконец он пару раз дернулся и распластался в грязи, раскинув изломанные в агонии крылья. Сердце птицы еще продолжало гулко ухать, но с каждым мигом все медленнее и тише. По телу то и дело пробегала дрожь, но это были всего лишь рефлекторные сокращения мышц. Одна из лап то чуть вытягивалась вперед, растопыривая острые когти, то снова прижималась к животу. Рукоять меча торчала из бока птицы, вся перемазанная густой кровью. Вытащив клинок, отчего по телу почти мертвой птицы прошла волна крупной дрожи, наемник, не убирая меча в ножны, пошел в сторону мальчишки, вокруг которого уже суетились двое воинов. Остальные же что-то говорили Вазгеру, показывая то на птицу, то на маленького Маба, однако наемник будто и не слышал их. Лишь Окаван молча шел рядом, не привлекая внимания.

При виде забрызганного кровью наемника воины расступились, подпустив его к мальчику. Тот сидел на земле и испуганно озирался по сторонам. В глазах у него стояли слезы, но было хорошо видно, каких усилий стоит мальчишке не разреветься. На первый взгляд, на нем не было следов чудовищных птичьих когтей, только ссадины на руках и лице, полученные от удара о землю после падения. Однако Вазгер на всякий случай внимательно осмотрел Маба, чтобы окончательно убедиться, что с ним все в порядке. Мальчишка молчал и безропотно выполнял все, что ему говорили. Впрочем, он довольно быстро успокоился, только избегал смотреть в сторону мертвого рогача и на покрытого кровью птицы Вазгера — они пугали его совершенно одинаково.

Удивительно, но, несмотря на нападение Острокрыла и последующее кувыркание по земле, мальчишка отделался довольно легко: ушибы и ссадины обещали быстро пройти. Поняв, что ему здесь больше делать нечего, Вазгер развернулся и медленно направился назад, шаря взглядом по сторонам в поисках того, чем можно было бы вытереть меч.

— Кто стрелял? — поинтересовался Вазгер у Окавана.

— Это Мако. — Окаван кивнул куда-то за спину. — Он из арбалета разве что только воробья на лету не подстрелит.

— Значит, пса тоже он? — почему-то спросил Вазгер, вспомнив виденное по пути в деревню собачье тело с торчащим в спине болтом.

— Какого пса? — непонимающе произнес Окаван, но наемник не стал объяснять, он даже позабыл о своем вопросе. Позади раздались крики, и Вазгер, вскидывая меч, обернулся, однако тут же расслабился, хотя все еще не унявшаяся после схватки с рогачом кровь так и бурлила в жилах.

Мальчишка убегал. Он даже ни разу не обернулся, хотя воины беспрерывно звали его. Преследовать Маба никто не стал: в конце концов, тот не совершил ничего, за что его можно было бы задержать. Да и бегство его было вполне объяснимо — он просто-напросто до смерти перепугался, и страх его не прошел до сих пор, даже несмотря на то, что рогач больше не мог причинить никому зла.

— Чертов мальчишка. — Вазгер сплюнул сквозь зубы.

— А ты что, благодарности от него ждал? — пожал плечами Окаван. — Все они такие — наглые и вороватые. Если за руку с поличным схватишь, так в ноги бухнутся и клясться-божиться будут, что они ни при чем… А когда вот так, как сегодня, все обернется — и доброго слова от них не дождешься, точно тебе говорю.

Вазгер промолчал, да и что он мог ответить?

— А ты все же молодец. — Окаван поспешил сменить тему разговора. — Хорошо, что рогача завалил. Он давно местным, да и нам тоже, покоя не давал. Мы еще пару лет назад за их род всерьез взялись — тогда они чуть ли не стаями летали, твари эдакие. Деревенские с ними своими силами сражались, да сам понимаешь — много ли мужики с вилами да косами навоюют? Ну, король Дагмар и издал указ, чтоб отряд охотников создали. Так те буквально за полгода почти всех тварей на тот свет спровадили. Уцелевшие рогачи дальше в леса перебрались, к деревням редко летать стали, а уж к Мэсфальду и подавно никто из них приближаться не смел. Правда, иногда кое-где попадаются…

— Выходит, я под королевский указ попал? — ухмыльнулся Вазгер и впервые за время, прошедшее после схватки с рогачом, взглянул на Окавана. — И что мне полагается за то, что я взял эту тварь?

— Раньше было полсотни золотых, — пожал плечами Окаван. — А уж что теперь, я и не знаю. Прихвати рог с собой, чтоб поверили.

— Полсотни золотых… — задумчиво протянул Вазгер и взглянул на лежащую поодаль птицу. Деньги были немалые, что и говорить. — Хорошо, если б заплатили.

— Кстати, рог не отдавай, — посоветовал командир отряда. — Штука стоящая, за нее как минимум пару сотен выручить можно, если поторговаться.

— Правда? Это заманчиво… Вот только не знаю, будет ли у меня время покупателя искать. Если хочешь, оставь рог себе, пригодится…

— Дело твое, — согласился Окаван немного растерянно. Похоже, он никак не ожидал от наемника столь щедрого подарка. — Но если уж потом доведется встретиться, я тебе твою долю отдам, не сомневайся.

— Если встретимся, — закончил разговор Вазгер. — Хотелось бы верить.

Наемник не очень-то верил в грядущую встречу. Вазгер знал, что если его миссия увенчается успехом, то в землях Мэсфальда ему лучше не попадаться — можно и голову потерять.

Вазгер вздохнул и, тряхнув головой, направился к дому, в стену которого воткнул свой нож. Какая-то мысль, казавшаяся очень важной, ушла безвозвратно, так и не оформившись во что-то конкретное. А он просто устал. Устал от сражений и битв, поединков и драк. Устал убивать.

* * *

Спустя пару часов, очистив от крови оружие, выстирав и высушив у печи перемазанную одежду, Вазгер снова направился к мертвому рогачу, чтобы вырубить из его головы самое ценное — рог. Воины заставы не стали делать этого, предоставив наемнику самому исполнить столь почетную роль. В конце концов, это именно он покончил с Острокрылом.

Не приближаясь, Вазгер обошел рогача вокруг, придирчиво осматривая птичий труп. Рогач был величиной доброго бычка, если не больше, а уж о размахе крыльев и говорить нечего. Правда, сейчас они не выглядели столь величественно — изломанные о землю кости взъерошенные, торчащие во все стороны перья… Клюв был широко открыт, острый язык вывалился наружу — он походил на короткую толстую палку, вымазанную лиловой и красной красками. Перья местами едва заметно шевелились — это обосновавшиеся на теле рогача паразиты никак не желали покидать привычное жилище. Торчащий промеж глаз рог уже не казался столь большим и красивым. Длиной он был едва ли в пол-локтя, чуть загнутый кверху и свитый будто из двух плоских половинок. Первоначально рог был белоснежным, но сейчас, вымазанный в крови и земле, он производил жалкое впечатление. Впрочем, для Вазгера особой разницы сейчас не было, он все равно не собирался забирать рог себе, ему нужно было только вырубить украшение Острокрыла из его головы.

— Тварь… — озлобленно пробормотал Вазгер и с непонятным остервенением обрушил тяжелый боевой нож на птичью голову.

Потом он еще раз рубанул ножом по основанию рога. Тот довольно легко отвалился и остался в руке наемника. Повертев его немного в руках, Вазгер швырнул птичье украшение стоящему рядом Окавану.

Оттерев руки предусмотрительно захваченной из дома ветошкой, Вазгер подмигнул Окавану:

— Давай, пиши свое письмо и говори, кому мне его отдать. Не хотелось бы мне слишком задерживаться.

Командир отряда призадумался, а потом махнул рукой:

— Я с тобой поеду, так оно верней будет. К тому же рог-то ты мне отдал, но позабыл, что для получения платы ты его показать должен будешь.

Вазгер согласно кивнул и пошел следом за Окаваном в деревню. Все складывалось как нельзя лучше — возможность получить хорошее место в войске резко возрастала. Наемник хотел было спросить Окавана, не сможет ли тот пристроить его в дворцовую охрану, но все же решил не искушать судьбу.

Тем временем они уже подошли к коновязи. Лошади косились на наемника и пытались отпрянуть — они не доверяли незнакомцу.

— Ты без коня, — не то спросил, не то подтвердил Окаван. — Плохо… Ладно, одного из наших возьмешь, ребята против не будут, все равно днем обратно вернусь.

Вазгер промолчал: да и что он мог сказать, если уже очень давно в его душе застряла самая настоящая неприязнь к лошадям. Впрочем, в седле Вазгер держался довольно уверенно.

— Верхом? — Вазгер вздохнул, однако выбирать не приходилось. До города пешком можно было добраться самое меньшее за два-три часа, а Окаван наверняка не согласится тащиться по грязи туда и обратно столь долгое время.

— Бери вот этого, пегого. — Окаван предпочел сделать вид, что не заметил колебаний наемника, и Вазгер был ему за это благодарен. — Конь Рокемтона, звать Тихоня. Имя, конечно, содержанию не соответствует, но этот, по крайней мере, к чужим терпимее, чем остальные. Лучшего предложить не могу, уж не обессудь.

— Ничего, я не привередливый, — с сомнением в голосе ответил Вазгер, отвязывая коня. — Хозяин возражать, надеюсь, не станет?

— Не станет, ничего, — послышался с крыльца голос одного из воинов. — Только учти, Окаван: назад коня не вернешь, своего мне отдашь. На нового у меня сейчас денег нет.

— Приведу, не бойся, — заверил Рокемтона командир, а затем снова обратился к Вазгеру:

— Поскачем быстро, надеюсь справишься: я и так приказ нарушаю, отряд оставляя.

Вскочив в седло, Окаван поманил за собой Вазгера, а сам тем временем выехал на середину улочки. Вазгер не торопился. Подержав некоторое время поводья, он взъерошил коню гриву и похлопал его по морде, как бы прося прощения за то, что отнимает его у истинного владельца. Тихоня скосил глаза-вишни и окинул Вазгера безразличным взглядом, от которого наемнику сразу стало спокойнее. Наемник не стал заставлять командира отряда поторапливать его и, примерившись, вскочил в седло.

— Не так плохо, — одобрительно кивнул Окаван и дал коню шпоры. Скакун взвился на дыбы и, громко заржав, понесся по дороге, копытами разбрызгивая грязь. Тихоня, чуть взбрыкнув, поскакал следом за конем Окавана. Наемник нагнал его и старался больше не отставать.

— Я так и не успел тебя спросить, есть ли у тебя какой-нибудь чин?

Окаван обернулся:

— Что сказать? Я никогда не был сотником, как ты… Даже и десятником не был, хотя в моем возрасте давно пора было дослужиться — чай не первый год в войске.

— Тогда откуда же у тебя такие знакомцы, что меня на хорошее место поставить могут? — недоуменно спросил Вазгер.

— Ну, насчет знакомца — это дело прошлое, мы начинали с ним вместе. Он как-то сразу наверх пошел. Десятником стал, затем — сотником. Так вот и разошлись мы. Он-то меня потом к себе звал, чином заманивал. Но я по-первости отказывался — мне с ребятами расставаться как-то не хотелось, я в хорошем отряде тогда служил. А там пошло-поехало: то одна война, то другая — мне уже не с руки о переводе было просить, вроде как трусость проявлять… С поля боя да под теплое крылышко.

Вазгер согласно кивнул. Он-то, проведший столько лет в различных армиях, на службе у разных королей, как никто другой знал, сколь трудно заставить считаться с собой тех, кто выше тебя, у кого власти хоть чуточку, но больше.

— И никогда не возникало желания официальную должность получить? — подумав, спросил Вазгер.

— Соблазн был, не стану отрекаться, — пожал плечами командир отряда. — Да, честно говоря, руки все как-то не доходят. Может, когда королю Сундарама задницу надерем, я и потребую, что мне по праву полагается.

— Что-то я уверенности в победе не слышу. — Вазгер мгновенно посерьезнел, различив в голосе Окавана хорошо знакомые нотки, возникающие когда говорят, одновременно пытаясь убедить себя в собственной правоте.

— Есть причина, — поразмыслив немного, ответил Окаван. — Армия Мэсфальда уже далеко не та, что прежде. Как-никак три войны с едва ли полугодовыми перерывами бесследно не проходят. Толком раны-то зализать времени не хватает. Люди устали безмерно, им отдых нужен. Кое-кто дома уже второй год не был, командование не отпускает… Благо дисциплина в армии еще есть — воины держатся как могут, сами все понимают, но и их терпение не безгранично.

Вазгер согласно и задумчиво кивал, слушая Окавана. И с этим явлением он был знаком тоже не понаслышке. Уставшая армия гораздо страшнее, чем самый жестокий враг, поскольку она попросту непредсказуема. Наемнику не нужно было объяснять дальнейшее, и Окаван, хорошо понимая это, замолчал. Так они и ехали в тишине, пока командир снова не заговорил:

— Судя по всему, мои слова тебя не отпугнули. Если бы ты сейчас направился в Золон, я даже не стал бы тебя останавливать, хотя ты и перешел бы к врагам, — я бы понял тебя…

Вазгер придержал коня и подождал, пока Окаван, ускакавший немного вперед, развернется и приблизится снова.

— У наемников есть свой Кодекс Чести, — медленно и с расстановкой произнес он, пристально глядя Окавану в глаза. — У настоящих наемников, а не у мрази, ищущей, где бы урвать кусок пожирнее. Мы никогда не меняем принятых решений и умрем, защищая того, кто заплатил нам за это, даже если противник предложит гораздо больше.

Рука снова машинально потянулась к скрытому под курткой шраму, но Вазгер заставил себя забыть о нем…

— Но ведь ты же еще не принят в наше войско, — тем же холодным и почти лишенным эмоций голосом ответил Окаван. Наемник лишь качнул головой.

— Ты не понимаешь. Для нас договор вступает в силу не с момента, когда в руку ложится кошель с деньгами, а с той минуты, когда было принято решение. Это закон, предписанный нашим Кодексом. Изменить принятое решение означает — предать. Предать не только товарищей по оружию, но в первую очередь самого себя.

— Хороший у вас Кодекс, — задумчиво протянул Окаван. — Только вот многие ли ему следуют? Золото ведь посильнее магии будет: по рукам-ногам свяжет и потащит, куда захочет. Таких, которых перекупить нельзя, ведь и нет почти — разве я не прав?

Глаза Вазгера превратились в две колючие льдинки. Видно, задели его слова Окавана за живое, тайную боль пробудили.

— Настоящих наемников теперь мало осталось, — пробормотал он, отвечая не то командиру отряда, не то самому себе. — Мало… Даже лучшие когда-нибудь предают. Поганая жизнь…

Кивнув, Окаван развернул коня и вновь поскакал по раскисшей дороге в сторону города. Он понял, что Вазгеру не нужен его ответ. Наемник же, постояв немного и проследив за Окаваном, быстро удаляющимся от него, вонзил каблуки коню в бока и ринулся вдогонку.

Дорога мало-помалу становилась все более чистой, по бокам стали попадаться специально посаженые деревья, теперь разросшиеся и отбрасывающие прохладную тень, в которой в это время года нужды не было совершенно. Несколько раз Вазгер замечал каменные столбы с различными надписями, но не остановился, чтобы прочесть их — не было у него такого желания.

На дороге стали попадаться и люди. В большинстве своем пешие, но встречались и всадники. На Вазгера и Окавана внимания никто не обращал, только изредка при их приближении кое-кто в приветственном жесте вскидывал руку. Женщин почти не было, ну да это объяснялось просто — они за городскими стенами отсиживались.

Наконец навстречу стали попадаться и воинские отряды, а чуть в стороне от дороги замелькали полевые поселения, где обосновались солдаты, оставшиеся для защиты города. Основная же масса войска уже была отправлена на границу земель Мэсфальда и Золона.

Мимо всадников медленно протащился длинный обоз. Телеги, запряженные приземистыми мохнатыми лошадками, были укрыты мешковиной, но острый взгляд привычного к походной жизни Вазгера без труда различил, что за поклажа там разместилась. Бочонки, ящики с фуражом и провиантом, только что выкованные мечи, копья, щиты, луки и арбалеты, да еще много чего, столь необходимого сейчас войску. Лица обозников были сонными и мрачными, да оно и понятно, еще слишком рано и прохладно, а показавшиеся на горизонте облака предвещали дождь. Никому не хочется тащиться с обозом много часов подряд по такой погоде к границе, да еще и неизвестно, отпустят ли назад.

Миновав несколько перекрестков, Окаван и Вазгер выбрались на мощенную камнем дорогу, оставшуюся еще со времен дракона Варкаррана, так что людского труда в нее было вложено не так много — дорогу лишь изредка подновляли. Проехав через мост, перекинутый над той самой рекой, которую Вазгер увидел еще только выйдя из леса, они оказались перед городскими стенами. Дорога вела не прямо к воротам, а делала небольшой крюк, поэтому прошло еще какое-то время, прежде чем Окаван и Вазгер смогли добраться до первой караульной будки. Воин, сидящий возле нее на небольшой лавочке, врытой в землю, позевывал и лишь мельком взглянул на проскакавших мимо всадников. Однако воины-стражники у ворот не были столь беспечны.

— Стоять! — Один из караульных вышел чуть вперед и перегородил проход древком копья. — Зачем в город?

— Нам нужен командор внешнего круга Трайша, — ответил Окаван.

Воин окинул взглядом сначала его, а затем Вазгера. Окаван у него сомнений не вызывал благодаря отличительному знаку, подтверждающему принадлежность к армии Мэсфальда, который был закреплен на левой стороне груди. Но вот неизвестный при оружии — дело совсем другое.

— Он с тобой? — спросил воин, кивнув на Вазгера.

— Если бы не со мной, я бы сказал, что Трайша нужен мне, а не нам, — раздраженно ответил Окаван. — Мы можем ехать?

Караульный замялся. Вообще-то, с чужаков полагалось требовать плату за въезд в город неукоснительно, если только новоприбывший не был воином или дворянином. Но до последнего второй всадник никак не дотягивал, да и для воина староватым казался.

Вазгер догадался быстрее Окавана, о чем думает караульный, и, запустив руку за пазуху, извлек оттуда небольшой серебряный медальон с выгравированным на нем мечом, перерубающим розу. Знак воина, и притом пожалованный высшим командованием. Не суть важно какой из армий, на ценность знака это никак не влияло. Кроме того, это не был простой медальон: рисунок на знак наносился при помощи магии и был виден только в том случае, если тот находился у настоящего владельца.

— Ты мне не говорил, что у тебя есть знак, — наклонившись в седле, шепнул Окаван Вазгеру, пока тот возвращал медальон на прежнее место под одеждой.

— А ты и не спрашивал, — просто ответил наемник, пожимая плечами.

Стражники расступились, пропуская всадников. Вазгер еще долго спиной ощущал любопытные завистливые взгляды воинов-караульных: в Империи было очень мало людей имеющих подобные знаки, и получить их считалось величайшей честью. Однако стражники удивились бы еще больше, если бы узнали, что волшебный медальон пожаловал Вазгеру лично король Дагмар, властелин Мэсфальда… Очень и очень давно.

Город, казалось, жил своей собственной жизнью. Широкие улицы были запружены народом, люди куда-то спешили, привычно лавируя между домов, небольших шумных компаний и всадников, которым с преогромным трудом приходилось прокладывать себе путь. Казалось, никому и дела нет до скорой войны, но Вазгер видел, что это не так. Стоило только вглядеться в лица людей, чтобы понять — в городе прочно обосновался страх. Жители пытались скрыть его за наигранной веселостью и беззаботностью, но удавалось это им плохо. Вазгер то и дело натыкался на злые, колючие взгляды, искоса бросаемые на него горожанами, но не мог винить за это людей. Они тоже устали, устали точно так же, как войско Мэсфальда.

В Мэсфальде было слишком много людей. Здесь кроме горожан обосновались и жители окрестных деревень, а также торговцы, не рискнувшие покинуть город из-за боязни попасть в лапы мародеров, которых развелось уже много в преддверии войны. Крестьяне оставляли свои дома, забирая только самое ценное, все же остальное становилось добычей многочисленных банд, обосновавшихся в округе. Дело обычное — у войска сейчас есть дела куда поважнее, чем поимка подобной мрази. Чувствуя безнаказанность, мародеры нападали даже на небольшие торговые обозы, хозяева которых не могли позволить себе содержать охрану. Вполне резонно, что эти самые торговцы оставались за городскими стенами и собирались покинуть Мэсфальд не раньше, чем война закончится, и войска наведут в округе порядок. Лучше уж понести убытки, чем расстаться с головой.

— Ну и куда нам теперь? — Наемник придержал лошадь, чтобы ненароком не сбить кого-нибудь из горожан. — Ты знаешь, где сейчас твой знакомец… Трайша, кажется? И что это за должность — командор внешнего круга? Никогда о такой не слышал.

— Внешний круг — это все те, кто входит в командование основных армейских соединений. А что насчет звания командора — этот чин у нас считается равносильным чину десятитысячника.

Вазгер от удивления даже присвистнул. Ничего себе, десятитысячник, водящий знакомство с простым воином — явление еще более редкое, чем солдат с воинским знаком. А Окаван-то, оказывается, не так прост, как кажется. Если бы этот самый Трайша был хоть бы сотником, дело другое, но такой вариант — удивителен…

Наемник пожал плечами. В конце концов, жизнь — штука странная, в ней случаются и более занятные вещи.

— Следуй за мной и старайся не отставать, — попросил Окаван.

— Ты бы все же сказал на всякий случай, куда мы направляемся, — повторил Вазгер. — Мне поспокойнее будет.

— Какая разница, ты все равно не знаешь город.

— К сожалению, знаю, — вздохнул наемник и осмотрелся. С тех пор, как он побывал в Мэсфальде в последний раз, город заметно изменился, он был уже не тот, что прежде.

— Так ты здесь уже бывал? — Похоже, Вазгеру все же удалось удивить Окавана еще раз. — Послушай-ка, давай начистоту: сколько еще сюрпризов ты мне приготовил? Я совсем не желаю выглядеть глупо, если ты вздумаешь что-нибудь выкинуть.

— Вот уж не думал, что тебя это так заденет, — хмыкнул наемник. — Если хочешь знать правду — я участвовал в той войне, которая привела Дагмара на трон Мэсфальда. Я помню изгнание Варкаррана и первые годы правления нового короля. Я провел в армии короля Дагмара семь лет, которые навряд ли когда-нибудь забуду. В те времена это было совсем другое войско. И войны были другие… Сейчас только люди грызутся между собой, а раньше мы бились с Вечными. Тебе не понять меня, ведь ты был тогда еще мальчишкой. Ты никогда не узнаешь, каково это — вспороть копьем брюхо турса или дуэргара, размозжить кистенем крохотную головку жителя холмов или разрубить надвое бильвиза, который в порыве ярости готов голыми руками разорвать тебя на части… Все вы, кто вырос в землях, освобожденных от власти Великих Змеев — в городах и деревнях, откуда давно изгнаны Вечные — никогда не поймете ту жизнь, против которой воевали мы… Наверное, поэтому я больше никогда и не нанимался в войска, готовящиеся захватить еще один принадлежащий Великим Змеям город.

— Я хорошо помню Вечных, — тихо произнес Окаван, исподлобья взглянув на Вазгера. — Мне было тринадцать, когда Мэсфальд перешел под власть Дагмара.

Наемник с досадой отмахнулся:

— Ты все равно не поймешь, ты не воевал тогда.

Миновав несколько особенно оживленных улиц, воины выбрались на небольшую площадь, со всех сторон окруженную каменными ступенчатыми домами, украшенными широкими рифлеными пилонами и лепными масками над окнами. Оказавшись здесь, Вазгер впервые с момента, когда они с Окаваном выбрались из окружения толпы, усмехнулся, осматриваясь по сторонам. Раньше маски здесь были совершенно другими: со стен на прохожих взирали каменные лица драконов, эльфов, озерных дев, лютенов и многих, многих других. Встречались среди них и лица смертных. Теперь же старые маски были безжалостно сорваны, а на их месте появились новоделы, изображающие только людей… Да, жители основательно взялись за искоренение остатков прежней жизни, ничего не скажешь…

Покинув площадь, Вазгер и Окаван свернули в одну из улочек, ведущих, как предположил наемник, в сторону королевского дворца. Точной планировки города он не помнил, но, судя по высящимся над домами горожан башням и шпилям, так оно и было.

Немного не доехав до дворцовой площади, Вазгер и Окаван свернули за угол и оказались среди богато украшенных домов на широкой, мощенной булыжником улице. Горожан здесь почти не было, зато в избытке встречались воины, и не простые, а в чинах. Пока он с Окаваном двигались по улице, им навстречу попались трое тысячников. Первым двоим Вазгер отдал честь не задумываясь, а вот третьего просто проигнорировал, проехав будто мимо пустого места. Даже не приглядываясь, можно было понять, что этот получил свой чин отнюдь не за боевые заслуги, а благодаря протекции — слишком уж смазливая и надменная у этого тысячника была рожа.

Раньше в этих домах жила городская аристократия, но с тех пор все изменилось: теперь здесь размещалось командование армии. Вазгер и Окаван остановились возле одного из домов, над дверью которого не было даже вывески, но вход в который тщательно охранялся. Двое воинов в начищенных до блеска кирасах стояли у порога, вытянувшись и замерев. Руки их покоились на рукоятях мечей, виднеющихся из-под откинутых за спину плащей.

Окаван и Вазгер спрыгнули с коней и привязали их у коновязи. Подойдя к караульным у дверей, Окаван деловито осведомился:

— Командор Трайша у себя?

Воин, к которому обращался Окаван, ответил, ничуть не изменившись в лице и не двинувшись с места:

— Командор не велел впускать никого. Вы можете оставить свое послание или изложить дело, по которому вы пришли, его помощнику капитану Энеросу.

— Не твое дело, что я могу, а что нет, — рявкнул Окаван. — Передай Трайше, что я хочу его видеть, и побыстрее.

Воин заколебался. Приказа ослушаться он не мог, но и подобный напор удержать было довольно трудно. Второй караульный лишь чуть скосил глаза и крепче стиснул рукоять меча. На него слова незнакомого солдата произвели не столь сильное впечатление. Неизвестно, чем бы все закончилось, но тут из окна второго этажа, чуть прикрытого деревянными ставнями, раздался недовольный голос:

— Эй, что там происходит, кретины?! Окаван, мигом повеселев, усмехнулся и, задрав голову, прокричал, не сводя взгляда с окна:

— Трайша, впускай гостей, нечего за стенами отсиживаться.

Ставни мгновенно распахнулись, и с подоконника свесился мужчина примерно одного с Окаваном возраста, разве что более крепкий. Увидев стоящих внизу, он вскинул брови и от удивления чуть приоткрыл рот.

— Окаван? — Трайша не сразу поверил увиденному. — Ах, чертяка, ты как сюда попал? — И, уже обращаясь к караульным, сердито выкрикнул: — А ну-ка пропустите их, да побыстрее!

Воины распахнули двери, впуская Окавана и Вазгера в дом. Наемник отметил, с каким рвением они выполнили приказ, и удовлетворенно крякнул: усердие — это хорошо, остается приложить к нему еще немного умения.

Оказавшись внутри, Вазгер и Окаван поднялись по винтовой лестнице и, выходя в широкий коридор, разделяющий дом надвое, нос к носу столкнулись с командором. Тот, совершенно проигнорировав присутствие наемника, радостно завопил и стиснул Окавана в объятиях. Командир отряда не замедлил ответить тем же, выкрикивая при этом слова приветствия. Похоже было, что они действительно не виделись давно, ничем иным нельзя было объяснить столь бурное проявление чувств. Вазгер, остановившись, терпеливо ждал, пока старые воины покончат с приветствиями и вспомнят о нем.

Трайша первым взглянул на застывшего, словно изваяние, Вазгера. Окаван также перевел взгляд на наемника и произнес:

— Это Вазгер. Собственно, ему мы встречей и обязаны. — Воин почесал затылок, подбирая слова. — Не сгодиться ли он тебе для серьезного дела?

— Наемник? — деловито осведомился Трайша, придирчиво окидывая взглядом Вазгера с головы до ног. Тот медленно приложил сжатую в кулак руку к груди и склонил голову.

— Это бывший сотник Золотых шлемов, при Эммере сражался, — поспешил дать разъяснения Окаван. — Хочет в нашу армию записаться. Ты уж присмотри за ним, ладно?

— О чем разговор, — понимающе кивнул Трайша. Оценивающий взгляд мгновенно сменился на заинтересованный. Вазгер терпеливо ожидал решения своей участи. Если удача улыбнется ему, то полдела, можно считать, уже сделано.

— Поставь его на хорошее место, не пожалеешь, — продолжал говорить тем временем Окаван. — Он воин что надо, уж поверь. Вазгер один, ты только представь себе, — один! — рогача завалил.

— Не шутишь? — На этот раз Трайша заинтересовался всерьез. Вместо ответа Окаван запустил руку за пазуху и вытащил на свет тряпочный сверток. Бережно развернув его, предъявил командору тщательно вычищенный рог Острокрыла. Трайша взял рог и придирчиво осмотрел излом, чтобы убедиться, что вырублен он был действительно недавно.

— Сейчас все еще платят за убийство рогача? — поинтересовался Вазгер.

— Если не ошибаюсь, да, — не слишком уверенно и не сразу ответил Трайша. — Ты хочешь получить причитающееся?

Наемник кивнул, подтверждая сказанное. Он хотел задать еще вопрос, но Окаван перебил его, не дав даже открыть рот:

— Извини, Трайша, я бы с большим удовольствием посидел у тебя, но не думаю, что меня за это погладят по голове. Я же отряд оставил, чтобы Вазгера к тебе привести, так что…

— Жаль… — огорчился Трайша. — А я уж подумал было, что ты примчался с позиций ради меня.

— Ты же знаешь, сейчас не до того, — сказал Окаван, стараясь убрать с лица виноватую ухмылку. — Обещаю, что после войны наведаюсь, вот тогда поподробней поговорим.

— Ловлю на слове, — согласился командор и повернулся к Вазгеру: — А ты подождешь немного?

Наемник изобразил на лице маску понимания и отошел, предоставив воинам возможность поговорить с глазу на глаз. Впрочем, ни Окаван, ни Трайша не собирались секретничать, тут же принявшись обсуждать Вазгера как возможного кандидата в королевское войско. Прислушиваясь к разговору, наемник еще раз убедился, что Окаван не только хороший воин, но и действительно умный человек. Командир отряда не стал нахваливать Вазгера, а четко и коротко нарисовал Трайше довольно точный психологический портрет наемника, не забыв упомянуть ничего. Потом Окаван незаметно переключился на воинские качества Вазгера. Командир заставы действительно заслуживал уважения. Может, и был он помоложе, да и мечом владел чуть похуже, но в людях и воинском искусстве разбирался он хорошо.

— Если даже половина из того, что ты тут наговорил, — правда, я возьму его не задумываясь, — сказал Трайша, когда Окаван замолчал. — А не верить тебе у меня оснований нет.

Вазгер чуть скривил губы в довольной ухмылке, а командор тем временем, на миг задумавшись, снова заговорил:

— Кстати, Окаван упомянул о воинском знаке… позволишь взглянуть?

Вазгер понимал, что официально он еще не нанят, но фактически вопрос давно решен, и теперь следует подчиняться. Запустив руку под куртку, Вазгер второй раз за сегодняшнее утро вытащил знак и, не снимая шнурка с шеи, протянул его Трайше. Тот, приблизившись, даже не взглянул на лицевую сторону медальона, одинаковую у любого воинского знака, а сразу же перевернул на тыльную сторону. В коридоре было достаточно света, чтобы прочесть нанесенную на серебро надпись. Пробежав глазами слова, начертанные на медальоне, Трайша удивленно взглянул в лицо Вазгера:

— Пожаловано Дагмаром Освободителем? Ты, видимо, действительно хорошо служил нашему королю. Почему не сказал сразу?

— Разве это имеет значение? — ответил Вазгер, мельком взглянув на выпучившего глаза Окавана. — Хороший воин — он сам по себе, ему не нужны рекомендации высокопоставленных лиц. За него говорит меч.

— Верно, — задумчиво произнес командор, выпуская из пальцев медальон, который наемник тотчас спрятал за пазухой. — Ладно, там разберемся.

Облегченно вздохнув, Вазгер незаметно подмигнул Окавану, уже пришедшему в себя и скрытно грозящему наемнику кулаком.

— Вы берете меня? — громко и раздельно спросил Вазгер, впившись взглядом в глаза командора Трайши. Наемнику хотелось услышать однозначный ответ.

— Да, — кивнул Трайша. — Если согласишься, могу поставить десятником в один из резервно-засадных полков…

Вазгер покривился: он не привык отсиживаться в резерве в разгар битвы, и только потом понял, что это ему будет только на руку.

— В полку будет сотня воинов примерно твоего уровня, — как ни в чем не бывало продолжал командор. — Большинство похуже, конечно, но все же опыт у них немалый, сработаетесь.

— Не сомневаюсь. — Наемник довольно улыбнулся. Ему продолжало везти. Получить под свое командование десяток ветеранов — это не самое плохое назначение. Если бы Трайша отправил его к границе, все было бы значительно хуже: Вазгеру нельзя удаляться из города.

— Даю тебе сутки, чтоб ты освоился, — добавил командор. — Внизу на первом этаже найдешь писаря, он тебе состряпает приказ о назначении и даст записку, по которой ты получишь аванс. Если хочешь, можешь туда же включить плату за Острокрыла, тебе выдадут, не сомневайся.

— Могу я идти? — осведомился Вазгер. Трайша кивнул:

— Запоминай и писарю скажи: полк Тинг-Маруна, десятник-наставник. Дальше он сам поймет, там только одно свободное место.

Наемник снова приложил кулак к груди и поклонился, а затем, развернувшись на каблуках, быстро зашагал к лестнице.

— Желаю остаться живым, — произнес вслед Окаван, провожая Вазгера задумчивым взглядом. Что-то не так было с этим наемником, но что именно — он пока не смог понять.

Вазгер, уже ступив на лестницу, обернулся и встретился глазами с командиром отряда. Несколько секунд они стояли молча, глядя друг на друга, а затем наемник, склонив голову, прошептал:

— Тебе тоже, Окаван. Тебе тоже…

Пожелание командира отряда не согрело его, как бывало раньше, когда кто-то говорил ему эти слова. Возможно, на этот раз Вазгер просто не верил, что все закончится хорошо. Уж слишком сложная, даже почти невыполнимая задача стояла перед ним.

Глава 4

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Наемник прекрасно понимал, что все это тоже своего рода проверка. Командор дал ему минимум информации, чтобы проследить, как Вазгер сможет сориентироваться в сложившейся ситуации. Зная имя тысячника, не так-то легко отыскать его среди остальных. Однако Вазгера это ничуть не заботило, поскольку опыта у него хватало. Перво-наперво он, задав встречному воину всего пару вопросов, быстро выведал у того, где можно получить причитающиеся деньги, и уже спустя полчаса на шее у Вазгера едва слышно позвякивал пухлый замшевый кошель, полный золота. Большую половину денег составляла плата за уничтожение Острокрыла, но все же и аванс оказался не так уж мал. Теперь Вазгер вполне мог потратиться на приличную одежду и новую кольчугу, а также на боевой топор и щит, поскольку из оружия после ухода из Золотых шлемов у наемника остались лишь меч да нож.

Вазгер не стал сразу искать расположение полка. Для начала он наведался в кварталы ремесленников и торговцев. Петляя по узким улочкам и переулкам, Вазгер старательно гнал от себя воспоминания, которые преследовали его с того самого момента, как они с Окаваном въехали в город. Мэсфальд действовал на наемника не то чтобы угнетающе, но Вазгер все же чувствовал себя здесь как-то не по себе.

Наемник наконец отыскал небольшую лавку, где смог выбрать вполне приличную одежду: кожаные штаны, стеганую куртку, которая при нынешней погоде оказалась как нельзя кстати, да еще пару рубашек и подштанников. В соседней лавке Вазгер отыскал новенькие мягкие, но, тем не менее, прочные сапоги. Переодевшись, наемник без сожаления распрощался со своим прежним облачением, швырнув его кучке нищих, которые не отставали от него с тех самых пор, как он появился в этом квартале. За спиной сразу же завязалась драка: оборванцы, громко вопя и размахивая кулаками, пытались поделить доставшееся им богатство.

Без толку посетив еще несколько лавок, Вазгер, наконец, нашел то, что искал. Торговец попался толковый, и при его ненавязчивом и деятельном участии наемник приобрел толстую кожаную куртку, местами прикрытую небольшими, лежащими внахлест стальными щитками. Пристроив куртку в заплечную сумку вместе со сменой белья, Вазгер принялся разыскивать лавки торговцев кольчугами. Большинство таких лавок сейчас были закрыты, поскольку их хозяева выполняли королевский указ и ковали кольчуги исключительно для войска, а не на продажу.

Первый же подходящий магазинчик Вазгер обошел стороной, поскольку продающиеся там кольчуги оставляли желать лучшего. Во втором наемник задержался ненадолго, но также ничего стоящего не присмотрел. Еще несколько лавок оказались закрыты, и Вазгер уже подумывал вернуться, но неожиданно на самом краю квартала ремесленников он обнаружил еще одну, совсем небольшую, лавчонку. Судя по всему, раньше она знавала и лучшие времена. Краска на маленькой вывеске над дверью облупилась, и название можно было прочесть с большим трудом. Однако когда Вазгеру удалось разобрать надпись, он, не задумываясь, шагнул на порог. Кузнеца Шинго он помнил очень хорошо. Для простого воина, каким он когда-то был, покупка кольчуги у Шинго была очень дорогим удовольствием, но Вазгер не желал иметь дела ни с кем другим. Сейчас, наверное, сам Шинго отошел от дел, но у него был способный сынишка.

Вазгер толкнул незапертую дверь и ступил за порог. Колокольчик негромко звякнул, и через минуту сквозь заднюю дверь в помещение вышел невысокий кряжистый мужчина в кожаном фартуке. Повязанный на голове платок прикрывал коротко остриженные волосы. Сильные мускулистые руки были заложены за спину. Вазгер улыбнулся: он узнал сына Шинго сразу, тот был очень схож с отцом.

— Что желаешь? — просто спросил Линг.

— Отец-то как, жив еще? — вместо ответа спросил наемник.

Линг удивленно вскинул брови и внимательно посмотрел на Вазгера. Он не узнал вошедшего в лавку воина. Неизвестно, о чем он подумал за то короткое время, пока решал, что ответить Вазгеру, только задняя дверь снова отворилась, и в лавку вошел еще один человек.

— Шинго, черт тебя подери… — только и вымолвил Вазгер, увидев крепкого старика в суконных штанах и рубахе с расстегнутым воротом, прижимающего к груди тяжелый сверток, содержимое которого едва слышно позвякивало. Кузнец, казалось, почти не изменился, разве что волосы стали белыми, а лицо покрылось глубокими морщинами. Какое-то время кузнец и наемник вглядывались друг в друга, а затем Шинго медленно отложил сверток на стоящий у стены большой стол и подошел к воину вплотную.

— Во имя задницы Райгара, — пробормотал он. — Или я сошел с ума, или же это и вправду ты… Вазгер, так тебя, кажется, звать?

— Не забыл, чертяка, — расхохотался наемник, похлопывая кузнеца по плечу. — А я тебя сразу узнал. И Линга тоже — вылитый отец, разве что ростом не вышел!

— Как же ты здесь-то оказался? — продолжал удивляться Шинго. — Ты так неожиданно исчез, я и не знал, что думать. Пытался было разузнать, да потом как-то не до того стало, дел много навалилось, ну и, сам понимаешь…

— А, что прошлое вспоминать! — отмахнулся Вазгер. — Что было, то быльем поросло. Может, после расскажу. А сейчас кольчужку хорошую мне не подберешь? Я ж на службу у вас снова нанялся, так что придется потратиться, иначе никак.

— Подберем, отчего ж не подобрать, — согласно кивнул Шинго. — Такому воину и лучшего не жалко, в момент приоденем.

Кузнец повернулся к сыну, жестом отсылая того за дверь.

— Что именно тебя интересует? — деловито осведомился Шинго. — Надеюсь, твои пристрастия не изменялись за те четверть века, что тебя по миру носило? Я ж всех помню, кому кольчуги ковал, не сомневайся. Кое-кому, правда, мои услуги никогда уже не потребуются. Много в последние годы хороших воинов полегло, ты даже не представляешь.

— Шон? Коррет? Арос? Майоми? — медленно произнес наемник, неотрывно глядя в глаза Шинго. Тот, покачав головой и, тяжело вздохнув, ответил:

— Арос пока еще жив.

Арос… Наемнику будто вогнали в спину ледяной нож. Да, он давно уже привык к смерти — жизнь заставила, не позволив сделать иного выбора. Но когда просто — вот так — узнаешь, что трое из пятерых, кому был пожалован воинский знак как лучшим бойцам Мэсфальда, погибли — это и вправду страшно.

Нет! Хватит подобных мыслей!

Вазгер стиснул кулаки так, что побелели костяшки пальцев, а ногти врезались в ладонь. Нынешние воины, имеющие знаки, не чета прежним, заслужившим их в боях с Вечными — это Вазгер понял уже давно. А кузнец, видимо, решил вывалить на наемника сразу весь ворох плохих новостей, сразив того окончательно:

— Только вот не знаю, стоит ли Аросу возносить хвалу богам за то, что жив остался, или же проклинать. Он ведь с собой покончить хотел, да и то не вышло…

— Что?! — зашипел Вазгер, схватив Шинго за плечи и встряхнув.

— Хребет ему перебили, — мрачно ответил кузнец. — Ног, почитай, лишился начисто. И добро б на поле бранном, а то прямо здесь, в городе… Арос посередь ночи домой возвращался из кабака, ну на него банда каких-то подонков и накинулась. То ли не разглядели эти твари, на кого руку подняли — Ароса-то все в Мэсфальде знали, — то ли еще почему, да только они не отступились. Ладно б по-божески, по чести: с мечами, как полагается, так нет же, всем скопом навалились, кто с чем. Арос, может, и выпутался бы — сам знаешь, какой воин был, иным не чета. Троих он на месте прирезал, да кто-то ему оглоблей по спине врезал. А потом так сапогами отделали, что места живого на теле не осталось. Жена насилу его выходила, столько сил положила, да толку-то что — ноги все равно пропали.

— Нашли? — только и сумел вымолвить Вазгер.

— Нашли, — кивнул Шинго. — И лучше бы тебе не знать, что друзья Ароса сделали с этими тварями. Даже городская стража, которая обязана предотвращать любой самосуд, никак не вмешалась.

— Давно?

Кузнец, не выдержав тяжелого, полного муки взгляда Вазгера, отвел глаза и тихо произнес:

— Майоми — три года тому назад. Говорят, пьяным с городской стены свалился, да только вот что ему было, пусть и пьяному даже, на стене делать? Его туда и волоком-то не затащить было… В общем, темное дело, до сих пор никто правды не знает. А Коррет и Шон — те уже год как в земле. В бою пали, вместе. Наших тогда потеснили немного, а они то ли отойти не успели с остальными, то ли просто не захотели. Сказывали, им сдаться предлагали, жизнь обещали. Но ты понимаешь, они бы на такой позор ни за что не пошли. Из луков расстреляли. Спасибо, тела хоть не тронули, похоронить дали по-человечески. Ну а что до Ароса — так его месяца три назад, не больше.

Вазгер беззвучно застонал. Три года, каких-то паршивых три года назад все были живы! Почему он не вернулся раньше, почему?! Будь ты проклят, Кальмириус, тварь чешуйчатая! Почему нельзя было сделать все тогда…

— Подбери мне кольчугу, — глухо попросил наемник. Говорить о былых друзьях больше не было сил. Шинго прекрасно осознавал, что за мысли клокочут сейчас в голове Вазгера, а потому не стал продолжать прерванный разговор. Кузнец внимательным взглядом окинул наемника. Посмотрев на чуть выпирающий, перетянутый широким ремнем живот Вазгера, Шинго быстро прошел вдоль одной из стен и, сняв с крючьев кольчугу, передал ее наемнику. Тот придирчиво осмотрел броню, быстро сбросил с плеч куртку и натянул кольчугу, которая ладно облепила тело, мелкое и плотное плетение прикрыло самые уязвимые места. Броня сидела словно влитая, однако Шинго, недовольно покачав головой и, прищурившись, велел Вазгеру снять кольчугу.

— Чуть узковата, — пояснил он. — Сидит, может, и ничего, а вот в бою подвести может. Если подождешь малость, я ее подправлю. Сам-то я уже редко в кузне хозяйничаю — сыну все передал, однако для тебя постараюсь.

— Долго? — осведомился наемник, протягивая броню Шинго.

— Часа три, не больше, — подумав, ответил кузнец. — Согласен?

Вазгер вымученно улыбнулся. После известия об участи, постигшей лучших воинов Мэсфальда, не хватало сил даже искренне порадоваться обнове.

— Почему ты перебрался сюда? — поинтересовался Вазгер, вновь пытаясь отделаться от будоражащих душу мыслей. — Ведь прежняя твоя лавка была куда лучше.

— Зато здесь отличная кузница, — пожал плечами Шинго. — Да к тому же в этой части квартала ремесленников не так сильно душат налогами. Нам здесь едва-едва расходы покрывать удается, прибыль вообще смехотворная. Раньше-то всем хорошо было, да теперь войны одна за одной, казне золото нужно. Ну а ты понимаешь, где наш дорогой Дагмар Освободитель деньги берет. Ему бы взять да потрясти хорошенько аристократию — вот откуда золотой дождь посыпался бы, так нет же: боится своих…

Вазгер не ответил, лишь изобразив на лице понимание. Шинго, что-то бормоча под нос, поманил наемника за собой. Вазгер, машинально переставляя ноги, отправился следом за Шинго в кузницу.

— Шон, Коррет, Майоми, Арос… — пробормотал наемник, внезапно остановился и, обернувшись, бросил взгляд на чуть приоткрытую дверь, за которой виднелась улица: ветер гонял по ней обрывки бумаги и невесть откуда взявшиеся сухие листья.

Остался только один. Только один-единственный…

* * *

Покидая квартал ремесленников, наемник не мог понять обуявших его чувств. Встреча с Шинго приятно согрела душу, однако известие о смерти троих лучших воинов и увечий, которое получил четвертый, совершенно выбило Вазгера из колеи. Он не мог решить, что делать теперь: то ли отправиться прямиком в дом Ароса, то ли не бередить рану и отыскать расположение полка Тинг-Маруна, куда он с сегодняшнего утра оказался приписан.

Начался дождь. Мягкие, холодные капли били в спину, пропитывая влагой одежду и заплечный мешок. Вазгер не старался обойти небольшие, уже успевшие образоваться лужицы — он шел напрямик. Кожа сапог набрякла, но пока еще удерживала воду. Вазгер усмехнулся — по меньшей мере две покупки он сделал удачно. Сапоги не промокали и не натирали ноги, а кольчуга приятно оттягивала плечо, устроившись на самом дне мешка.

И все же тревожные мысли не давали покоя: Вазгера мучило не только то, что случилось с Аросом, но и нелепая гибель Майоми, якобы упавшего с городской стены. Вазгер помнил его как по-настоящему смелого воина, внушающего ужас своим противникам. И все же была у него одна слабость, о которой знали немногие, поскольку Майоми тщательно хранил свою тайну, — он до смерти боялся высоты. Так что, если бы ему пришлось выпить даже втрое против обычного, и в этом случае Майоми никто не заставил бы перевеситься через каменные перила городской стены настолько, чтобы потерять равновесие. По всем признакам это было самым настоящим убийством, но вот кто осуществил его, кому понадобилось спровадить на тот свет одного из лучших воинов Мэсфальда? Складывалось такое впечатление, что за всеми этими смертями кто-то стоит. Очень странно, что за три года погибли трое и стал калекой четвертый: величайшие воины Мэсфальда — это не какие-нибудь глупые новобранцы. Кто-то сознательно и расчетливо убирал их одного за другим и преуспел в этом. Взять хотя бы Коррета и Шона: их гибель казалась Вазгеру совершенно нелепой. Уж кто-кто, но только не они могли пропустить сигнал к отходу и попасть в окружение. Кто-то очень постарался, чтобы они не смогли отступить вместе со всеми. Ну а случай с Аросом вообще ни в какие рамки не укладывается. Ни в одном городе Империи, будь он людской или драконий, никакое отребье не позволило бы себе напасть на воина. На аристократа, ремесленника, простого горожанина — пожалуй, но воины испокон веков считались кастой неприкосновенной. Выйти против воина с оружием допускалось лишь на дуэли. Что же происходит в Мэсфальде, какое зло здесь обосновалось?

Размышляя обо всем этом, Вазгер не заметил, что машинально отправился совершенно в иной конец города, прочь от дома Ароса. Необходимо отыскать расположение полка. Что он мог сказать Аросу, если бы даже решился прийти к нему?

Дождь мало-помалу утихал, хотя низкие тучи и не думали расходиться, закрывая небо темной плотной завесой. Где-то на горизонте изредка вспыхивали короткие черточки последних молний, однако раскаты грома до города уже не долетали, увязая в дремучих лесах на севере за Мэсфальдом.

Уже перевалило за полдень, и Вазгер решил поторопиться: хотелось прибыть в полк пораньше, чтобы осмотреться и получше ознакомиться с обстановкой. Ему повезло. На первой же площади он увидел две коляски и стоящих рядом с ними долговязых парней. Наемник быстрым шагом подошел к одному из них: тот при его появлении с похвальным рвением сорвал мешковину, которая прикрывала плетеный стул от дождя. Вазгер молча сел, устраиваясь поудобнее, а затем коротко приказал:

— Резервно-засадный полк Тинг-Маруна, и побыстрее.

Наемника мало интересовало, как рикша найдет расположение полка. Впрочем, рикша отправился в путь не задумываясь: он, возможно, точно не знал, куда держать путь, но у людей его гильдии были свои способы работы. Вазгер же, закрыв глаза и откинувшись на спинку глубокого плетеного стула, задумался. С тех пор как Великий Змей Кальмириус приказал ему во что бы то ни стало добыть во дворце короля Дагмара осколок Пламенеющего Шара, у Вазгера не было возможности хорошенько подумать. Положим, пробраться во дворец удастся, но что делать дальше — Вазгер не знал.

Снова начал накрапывать прекратившийся было дождь, и наемник развернул над собой складной балдахин. Коляска чуть покачивалась из стороны в сторону да мягко подпрыгивала, попадая колесом на выступающий из мостовой камень. Впрочем, Вазгер не обращал на это внимания. Он просто уснул.

Грифон, изредка взмахивая мощными крыльями, начал медленно снижаться. Ветер то и дело норовил сбросить Вазгера с широкой спины зверя, а потому наемник покрепче вцепился в густой желто-коричневый мех. Грифон же, описав над замком несколько кругов, отчего у Вазгера чуть не помутилось в голове, резко спикировал вниз. С высоты, на которой летел зверь, дворец Избранного Владыки Кальмириуса казался невероятно громадным, тогда как окружающие его городские здания выглядели даже меньше ногтя на мизинце. Как же огромен должен быть замок Великого Змея, если смотреть на него снизу?!

Грифон, не переставая быстро снижаться, повернул голову и посмотрел на Вазгера огромным коричневым глазом. Затем изогнутый клюв чуть приоткрылся, и до наемника долетели почти заглушаемые свистом ветра слова, больше похожие на птичий клекот:

— Держись крепче, иначе я могу не успеть тебя подхватить. В прошлый раз тебе просто повезло.

Вазгер стиснул зубы и изо всех сил сжал кулаки, мертвой хваткой вцепляясь в шерсть. После того как он уже на подлете к Себорне позволил себе немного расслабиться, из-за чего почти тотчас же оказался сброшен со спины грифона порывом ветра, Вазгеру не хотелось еще раз пережить что-то подобное. Вазгер не сразу понял, когда огромные когти бережно схватили его поперек туловища, а клюв перебросил обратно на спину. Окончательно пришел он в себя уже позже, и тут до него дошло, что он снова сидит верхом на грифоне, изо всех сил сжимая ногами мохнатые бока и вцепившись пальцами в жесткую шерсть. Самое удивительное, что во время падения он ничего не потерял. После этого прискорбного случая Вазгер уяснил для себя одно — летать он больше никогда и ни на ком не будет, пусть хоть все огнем горит.

С каждой секундой дворец приближался, и стало ясно, что грифон направляется к одной из шестигранных боковых башен, по периметру которых были высажены высокие стройные кипарисы. Блики, отбрасываемые сияющими на солнце шпилями и куполами, слепили глаза, и Вазгеру приходилось щуриться, чтобы разглядеть хоть что-то внизу. На башне не было ни души, а рассмотреть происходящее у подножия замка Вазгер не мог: когда он смотрел на землю, у него начинала кружиться голова, и наемник спешил отвести взгляд.

Грифон чуть сложил крылья и начал падать, предоставив поддерживать себя слабому воздушному потоку. Не желая искушать судьбу, Вазгер распластался на спине зверя, прижимаясь к ней всем телом, и не поднимал голову до тех пор, пока не почувствовал, что грифон, наконец, коснулся лапами твердой поверхности.

Вазгер, не тратя времени даром, скатился с покатого звериного бока и плавно приземлился на мраморные плиты пола, до блеска отполированные и отражающие солнечный свет не хуже куполов замка. Наемник без труда разглядел под ногами свое собственное отражение. Позади раздался громкий шелест крыльев, и поднявшийся ветер ударил Вазгера в спину, заставив непроизвольно шагнуть вперед. Обернувшись, наемник увидел, как грифон, уже оторвавшись от башни, тяжело поднялся в воздух и, расправив крылья, полетел прочь. Проводив своего крылатого коня долгим взглядом, Вазгер одернул на себе одежду и принялся озираться по сторонам, пытаясь понять, что ему теперь делать. Верх башни по размерам был сопоставим разве что с базарной площадью. В самом центре его находилась гранитная полусфера, в которой с четырех сторон были пробиты открытые настежь арочные ворота.

Вазгер подождал еще какое-то время, но на вершине башни никто так и не появился: похоже, ему предлагали самому сделать первый шаг. Недоуменно пожав плечами, наемник не спеша направился к арочным воротам в каменной полусфере. Вблизи ворота выглядели гораздо большими, чем с края башни: пространство за ними было ярко освещено, хотя наемник и не заметил ни одного факела. Впрочем, Вазгер помнил, что во дворцах Великих Змеев стены светятся сами собой и потому здесь не нужны ни лампы, ни свечи.

Вазгер вздохнул и шагнул за ворота. С каждой секундой в нем все больше и больше крепла уверенность, что ему не следовало соглашаться на встречу с Избранным Владыкой, хотя… был ли у него выбор? Да, он мог отказаться, но посланный Кальмириусом грифон навряд ли позволил бы Вазгеру избежать разговора с Великим Змеем. Не по доброй воле — так силком зверь все равно унес бы наемника во дворец. Зверь был в восемь раз крупнее льва, да и силы у грифона, наверное, было во столько же раз больше.

Так или иначе, Вазгер прибыл во дворец Избранного Владыки Кальмириуса, и отступать теперь не было смысла, да и возможности тоже.

Едва шагнув за ворота, наемник оказался в широком коридоре, в стенах которого находилось бессчетное количество низких арок, закрытых парчовыми цветастыми занавесями. Открытой оказалась одна, и Вазгер, справедливо рассудив, что, раз его никто не встретил и не потрудился указать путь, придется отыскивать выход из башни самому, а поскольку эта арка открыта… Еще раз осмотревшись, Вазгер шагнул прямиком в проход. За спиной тотчас же упали парчовые занавеси, однако Вазгер не успел этого осознать, поскольку неведомая сила оторвала его от пола и с огромной скоростью понесла через залы и коридоры замка. В первые секунды такого полета наемнику живо вспомнилось падение со спины грифона, не принесшее ему никакого удовольствия, однако чуть позже он начал находить в столь своеобразном передвижении свои плюсы. Главным образом преимущество заключалось в том, что если бы Вазгеру пришлось проделать весь путь, что он пролетел, пешком, то это заняло бы у него никак не меньше часа. Сейчас же он затратил всего несколько минут. Пустые, богато и со вкусом украшенные комнаты и залы, коридоры и аркады… И все какое-то мертвое, будто покинутое в одночасье. Вазгер замечал случайно позабытые кем-то вещи, отодвинутые небрежным движением стулья…

О том, что Кальмириус мог удалить всех из замка ради предстоящего разговора, наемник даже и не помышлял. Вазгер и предположить не мог, насколько он важен.

Но вот, наконец, полет начал замедляться, и воин буквально вплыл в огромный зал круглой формы, со множеством колонн из темно-серого мрамора с белыми прожилками. Пол, потолок и стены были выложены мозаикой, образующей сложные геометрические орнаменты. Вазгера разобрала злость. Видя сияющее великолепие дворца Великого Змея и вспоминая десятки городских нищих, готовых перегрызть друг другу глотки из-за куска хлеба, он испытал невольное негодование: Тварь чешуйчатая, да как же он смеет!..

— Именно об этом я и желаю поговорить с тобой, воин, — послышался за спиной глухой громкий голос. Вазгер резко обернулся, даже не обратив внимания на то, что давно уже не парит в воздухе, а твердо стоит на ногах.

Между двумя рядами колонн на полу возлежал отливающий зеленовато-красным дракон, высоко подняв плоскую, увенчанную золотым гребнем голову. Радужные глаза не мигая смотрели куда-то поверх Вазгера, и наемник с большим трудом заставил себя перебороть соблазн взглянуть на то, что так заинтересовало Змея. Два перепончатых кожистых крыла дракона чуть подрагивали, то прижимаясь к бокам, то раскрываясь. Этот Змей был лишь втрое больше Вазгера и ничуть не походил на того Избранного Владыку, каким представлял его наемник. Хотя откуда Вазгеру было знать, каков на самом деле облик Кальмириуса?

— Что-то ты маловат для повелителя Империи, — криво усмехнулся наемник, не переставая между тем буравить настороженным взглядом Великого Змея: никогда не знаешь, чего можно ожидать от Вечных.

Дракон, шумно вздохнув, неторопливо поднялся, распрямив толстые когтистые лапы, и взмахнул шипастым хвостом. Силуэт Змея расплылся, а затем и вовсе скрылся в бледно-розовой дымке, а когда туман рассеялся, перед Вазгером предстал высокий худой мужчина в свободном хитоне, расшитом самоцветами. Длинные черные волосы были заплетены во множество тончайших косичек, которые в свою очередь образовывали на затылке пышный жесткий хвост. Некоторые косички отливали зеленым или красным, как чешуя Великого Змея. Чуть раскосые глаза смотрели холодно и пристально. От неожиданности Вазгер чуть не сел на пол — уж очень невероятным было преображение Кальмириуса. Наемник и раньше слышал, что драконы способны менять свой облик, но никогда и предположить не пытался, что они могут делать это столь непринужденно.

— Ну, всему есть свои пределы, — пожал плечами мужчина, подходя почти вплотную к Вазгеру. Наемник наконец понял, что Кальмириус читает его мысли, и вновь рассердился.

— Зачем я тебе нужен? — сквозь плотно сжатые зубы вымолвил Вазгер, высоко подняв голову и одарив Змея гневным взглядом.

— Успокойся, — сказал Кальмириус. — Я пригласил тебя совсем не для того, чтобы мы поносили друг друга и культивировали обоюдную ненависть. Я прекрасно понимаю, что мы оба не в восторге друг от друга. Ты, ничуть не сомневаясь в своей правоте, считаешь меня и мне подобных узурпаторами власти в Империи. Я же не без оснований осуждаю тебя, поскольку такие, как ты, изгоняют Вечных на Изнанку Мира, хотя у нас такие же права на эти земли, как и у людей. Но все же нам следует поговорить, и я постараюсь объяснить тебе, для чего ты мне понадобился. Хотя вернее будет сказать, что ты мне нужен ничуть не меньше, чем я тебе.

— Что за бред ты несешь?! — воскликнул Вазгер. Слова Кальмириуса его, казалось, не вразумили, однако Великий Змей не растерялся и продолжал говорить все тем же спокойным голосом:

— Сначала выслушай, а уж потом будешь решать, как относиться ко мне и к моим словам.

Наемник немного успокоился. Дракон же, помолчав, собираясь с мыслями, чему-то улыбнулся и продолжил:

— Итак, ты считаешь, что Великие Змеи купаются в роскоши, в то время как нищие смертные мрут в сточных канавах? Но позволь заметить, что голодающих и бездомных можно найти только в тех городах, которые силой отняли у нас люди. Ответь, видел ли ты нищих в городах, которые все еще находятся под нашей властью?

— Чего ты хочешь? — помолчав, спросил Вазгер. — Что тебе от меня нужно?

— Жертва, — отчетливо произнес Великий Змей. — Всего лишь небольшая, но вместе с тем и великая жертва. Ответь мне, прямо и не задумываясь, что тебе дороже: сотрудничество людей с Вечными или же города смертных, полные бедняков, управляемых горсткой жирующих властителей?

Вазгер понимал, что Кальмириус ждет ответа, но не мог заставить себя заговорить.

— Знаю, о чем ты думаешь, — снова пришел на помощь Владыка. — Великие Змеи не имеют права властвовать над смертными. Люди не станут подчиняться Вечным. Возможно, в чем-то ты и прав, но разве вам жилось так уж плохо под нашей властью? По крайней мере никто не наживался на чужих бедах, никто не умирал от голода. Ни смертные, ни Вечные не гибли в безумных войнах тысячами. Да, не скрою, отдельные инциденты имели место, но это были скорее исключения из правил. Согласен ли ты хотя бы с этим?

— Да, — выдавил из себя Вазгер и понял, что дальше ему будет легче. Все, о чем говорил Змей, было правдой, но до сих пор наемник не позволял в этом себе признаться.

— Итак, я жду ответа.

Кальмириус сложил на груди руки и задумчиво вперил взгляд куда-то за голову Вазгера.

— Все-таки я ненавижу тебя, — медленно вымолвил Вазгер, качая головой. — Точно так же, как и всех Вечных… Но ты прав в одном — дальше это безумие продолжаться не может. Люди должны управлять собой сами, но то, к чему мы пришли сейчас, начав эту войну, — ужасно. Клянусь, что мы не хотели такой победы. Все, что сейчас происходит в мире, неправильно. Все должно было выйти совсем иначе…

Избранный Владыка улыбнулся и кивнул, глянув на Вазгера. Какое-то время оба мужчины молчали, глядя друг другу в глаза, а затем Кальмириус спросил:

— Ты хотел бы изменить мир? Не только поднебесный, но и саму Изнанку? Ты хотел бы, чтобы власть снова вернулась к Великим Змеям? Ведь в этом случае мы совместно могли бы кое-что исправить. Возможно, удалось бы даже избежать войн, которые уже свершились, и тех, которые еще предстоят.

— Не говори о невозможном, — строго сказал наемник. — Мы все не в том положении, чтобы бросаться подобными словами.

И тут Кальмириус расхохотался:

— Ты слышал когда-нибудь историю о Пламенеющем Шаре?..

Вазгер открыл глаза оттого, что кто-то осторожно, но вместе с тем и настойчиво теребил его за плечо. Наемник не сразу понял, где он находится, поскольку сон никак не хотел отпускать его из своих объятий.

— Мастер, проснитесь, мы уже на месте, — послышался голос рикши. Оглядевшись, Вазгер сообразил, что находятся они где-то на окраине города, недалеко от стены, окружающей Мэсфальд. Вокруг высились совершенно одинаковые кирпичные двухэтажные казармы, со всех сторон слышались громкие выкрики, изредка можно было разобрать даже слова приказов.

Вазгер выпрыгнул из коляски на мостовую и, запустив руку в карман, вытащил оттуда горсть медных монет. Отсыпав рикше чуть больше половины, отчего тот расплылся в улыбке и часто-часто закивал, благодаря за столь щедрую плату, наемник, закинув за плечи мешок, не раздумывая, направился к горстке воинов, стоящих у входа в одну из казарм и что-то оживленно обсуждающих.

— Где я могу найти тысячника Тинг-Маруна? — не церемонясь, прервал их беседу Вазгер. Воины, похоже, казались не слишком-то рады подобной бесцеремонности и, замолчав, неодобрительно покосились на Вазгера. По отсутствию отличительных знаков наемник определил, что это обычные солдаты, а потому он не собирался давать им воли.

— Где Тинг-Марун, я спрашиваю? — нетерпеливо повторил он, нахмурившись.

— А я почем знаю? — пожал плечами один из воинов и смачно плюнул прямо Вазгеру под ноги. Это была обычная провокация, счет которым наемник давно потерял за прожитые годы, а потому даже не отреагировал на нее, глядя солдату прямо в глаза.

Воин, видимо, понял, что на этот раз стоит поостеречься: то ли он разглядел в Вазгере опытного солдата, то ли злой и колючий взгляд наемника подействовал на него, но только, скосив глаза в сторону, он уже спокойнее ответил:

— Вон в той казарме должен быть, у дневального спроси.

Кивнув утвердительно, Вазгер развернулся на каблуках, при этом будто бы совершенно случайно ударил ножнами под колено не в меру заносчивого солдата. Тот, чертыхаясь, растянулся во весь рост на булыжниках мостовой. Вазгер, даже не взглянув на поверженного, направился к воротам казармы. В конце концов, он теперь наставник и первое, чему он обязан научить молодежь, — это дисциплине и уважению к старшим. Наемник не боялся, что осмеянный воин затаит на него обиду: может, день-два и подуется, да потом уж точно остынет.

У входа в казарму стояли двое десятников и явно кого-то ожидали.

— Я могу видеть тысячника Тинг-Маруна? — осведомился наемник, останавливаясь перед воинами.

— А по какому поводу? — вопросом на вопрос ответил один из десятников.

— По поводу моего назначения десятником в его полк, — произнес наемник, решив сразу расставить все по местам. На лицах офицеров отразилось любопытство: наемник мгновенно превратился из чужака в своего.

— Атон, — протянул руку первый десятник и кивнул на своего товарища: — А это Вайонд. Между прочим, ты попадешь в нашу сотню, так что вместе будем щенков муштровать.

— Вазгер, — усмехнувшись, представился наемник. Ему положительно начинали нравиться эти рубаки.

— Кстати, к тысячнику пока не иди, он бабу к себе притащил, так что злой будет, если ввалиться не вовремя, — сказал тот, что назвался Атоном. — Мы тебе объясним все сами, а ты ему потом только приказ вручишь. Кто, кстати, тебя сюда направил?

— Командор Трайша, — просто ответил Вазгер, однако, судя по тому, как у десятников вытянулись лица от этого известия, случившееся было действительно из ряда вон выходящим.

— Трайша? — недоверчиво спросил Вайонд. — С каких пор он стал назначать кого бы то ни было десятником — это не его уровень.

— Его Окаван попросил, — пожал плечами наемник, даже не подумав о том, что эти воины могут и не знать начальника заставы. Но Вазгеру повезло: Вайонд слышал об Окаване и понимающе закивал, едва услыхав его имя.

— Ну, если Окаван, тогда порядок, — удовлетворенно ответил он. — Ладно, мы отвлеклись, так что слушай. У нас всего сотня стоящих воинов, все остальные — бездельники и тупицы. Мы должны научить их сносно махать мечом, топором и всем остальным по мере сил. Сам понимаешь, что дело это пропащее, но надо хотя бы попытаться — времени-то в обрез. Ты получаешь под командование два десятка воинов…

— То есть как это два? — с недоумением развел руками Вазгер. — Во-первых, я десятник, а во-вторых, так не бывает: что это за подразделение такое — двадцать человек?

— Сейчас поясню, — рассмеялся Вайонд. — Посуди сам: в тысяче всего сотня настоящих воинов, а остальные — щенки. Даже если мы их и научим чему-то, в бой они сами себя не поведут — им хорошие командиры нужны. Сейчас-то у них десятники и сотники из своих же поставлены, но это больше для блезиру, чтоб субординацию не нарушать. А потом, когда до настоящих боев дойдет, нас всех вместо них поставят, а этих лопухов снова простыми воинами сделают. Вот так у тебя в подчинении два десятка и окажется. Перспектива не самая радужная, но до начала боевых действий душу отвести можно.

— Понятно, — протянул Вазгер, обдумывая услышанное. Ни о чем подобном командор не упоминал, он сказал только о наставничестве и десятке хороших воинов, а о том, что придется после всего этого еще и в бой вести молодежь — речи не было. Десятники догадались, что сейчас на уме у Вазгера, а потому тактично промолчали.

— Хочешь взглянуть на свой десяток? — поинтересовался Атон. — У нас пока что есть время, можем отвести.

— Откуда вы знаете, куда меня назначат?

Атон отмахнулся:

— У нас не хватает только одного человека, так что хочешь не хочешь, а все равно тебе только это место и отдадут.

— Ах да, — спохватился наемник, — Трайша же говорил, что есть только одна вакансия. Пожалуй, я бы не отказался от знакомства, тем более если Тинг-Марун сейчас меня принять не способен.

— Конечно, открыть визитеру дверь, будучи в горизонтальном положении, довольно затруднительно, — хохотнул Вайонд и кивком попросил наемника следовать за ним. Вазгер, не раздумывая, направился следом.

— Далеко отсюда до королевского замка? — как бы между прочим осведомился наемник, догнав быстро идущего воина и поравнявшись с ним.

— Да не так чтобы очень, — как-то неуверенно ответил пристроившийся позади Атон, пожав плечами. — А для чего тебе?

— Просто был у меня один знакомец, раньше в королевской гвардии служил, — беспечно ответил Вазгер, впившись взглядом в возникший над крышами тусклый шпиль дворца с развевающимся на нем стягом с гербом Мэсфальда. На глаз до замка было примерно с час пути по городским улицам… Всего пара миль разделяла Вазгера и осколок Шара. Пара миль, полная солдат, дворцовой стражи и толстых стен, сквозь которые пробиться было почти невозможно.

Воины, переданные под командование Вазгера, были действительно хороши, как и предупреждал командор. Настоящие ветераны. На первый взгляд все они были равны по своему опыту и способностям. Вазгера все это несколько удивило: такие солдаты вполне могли быть десятниками, как он сам, но уж никак не простыми воинами. Чуть позже наемник сообразил, в чем тут дело: да, эти ветераны прекрасно знали истинную цену хорошему мечу и без страха могли выйти против нескольких воинов, но вот талантом руководить боги их всех до одного обделили. Эти солдаты могли биться под чужим руководством, но отдать приказ, да так, чтобы их послушались и, даже идя на верную смерть, ревели от восторга, они не были способны.

Вазгер остался доволен — что может быть лучше десятка хороших воинов, которых не нужно ничему учить и которые сами могут показать что-то новое? Воины также тепло отнеслись к своему новому командиру, моментально оценив, чего тот на самом деле стоит. Солдаты знали о дисциплине не понаслышке, однако им все же было простительно некоторое нарушение устава, когда они вместо того, чтобы выстроиться в шеренгу, обступили наемника со всех сторон и наперебой принялись поздравлять своего новоиспеченного командира.

Командор Трайша дал Вазгеру сутки на то, чтобы освоиться в городе и в отряде, — обычный резерв времени на тот случай, когда боевые действия еще не открыты. Знали об этом и солдаты, а потому у воинов всех без исключения армий был единый обычай. Кроме официального вступления в должность командир должен был пройти еще и своеобразное крещение. Вазгеру не впервой было оказываться в такой ситуации. А требовалось-то всего ничего: хорошенько повеселиться да обойти за ночь хотя бы половину городских кабаков и таверн, ну а к утру, естественно, быть на ногах и как ни в чем не бывало выполнять то, что положено. Со стороны все это выглядело, конечно, довольно нелепо — ведь нельзя же списывать со счетов отличного командира только за то, что он прохладно относится к выпивке. Однако у солдат было на этот счет совсем другое мнение, и переубедить их не смог бы, наверное, даже сам король.

Вазгер тоже был не в восторге от такого обычая, но ведь это своего рода отдых, когда можно ни о чем не заботиться. А не отдыхал наемник уже давно…

* * *

Как только заходящее солнце окрасило в багряный цвет городские крыши, наемник со своими воинами отправился покорять злачные городские места. К немалому изумлению солдат получилось так, что не они потащили Вазгера за собой, а он повел их веселиться, благо все кабаки, которые он помнил, за четверть века и не подумали изменить свое расположение.

С наступлением вечера народа на городских улицах не убавилось. Впрочем, до настоящей ночи было еще далеко, так что горожане спешили поскорее закончить свои дела, чтобы покинуть улицы до темноты. В кабаках начал собираться народ, и если с улиц уходящее солнце разгоняло людей, то здесь народу становилось все больше и больше.

Вазгеру такое обилие народа не очень понравилось. Перед войной у людей обычно находятся куда более важные дела, нежели праздное времяпрепровождение в кабаках. Однако и воинов, и горожан можно было понять — каждому хотелось провести последние мирные дни так, чтобы было о чем вспомнить в суровое военное время.

В первом кабаке Вазгер со своим отрядом долго не задержались. По обычаям крещения, не полагалось в одном месте выпивать больше кружки.

К тому часу, когда солнце наконец решилось окончательно укрыться за горизонтом и подарить городу ночь, отряд Вазгера только-только вошел во вкус празднества. В головах стоял легкий туман, и на ногах воины держались твердо, несмотря на то, что у каждого в животе плескалось уже по нескольку кружек крепкого пива. Кто-то затянул песню, которую моментально подхватили остальные. Благопристойные горожане, едва заслышав громкую нестройную песню весьма похабного содержания, торопились перейти на другую сторону улицы или скрыться в ближайшем переулке, только бы не встречаться с разошедшимися солдатами. Впрочем, ни у Вазгера, ни у его воинов и в мыслях не было цепляться к горожанам, подобное поведение было в духе разве что разгулявшейся молодежи, которую жизнь еще не выучила хорошим манерам.

На улицах было довольно темно, хотя неяркий свет все же изливался из множества окон. Факелы на стенах и башнях высвечивали несущих дежурство воинов, и потому с земли их было видно как на ладони. Эти солдаты представляли для мало-мальски хорошего лучника отличную мишень, так что, если вражеским лазутчикам удалось бы пробраться мимо застав, расставленных вокруг Мэсфальда, им не составило бы труда перестрелять воинов за несколько минут. Но огни, озаряющие стены города, погаснут только в том случае, если воины Золона подступят к самым стенам Мэсфальда. А этого Вазгеру совсем не хотелось — ему нравился этот город.

Сделав большой глоток из глиняной кружки, прихваченной из последнего кабака, наемник подхватил споткнувшегося было воина и, загоготав, потащил его дальше по улице. Впереди слышались приглушенные голоса и визгливая музыка, изредка доносились крики и ругань: верные признаки еще одного веселого местечка, где можно было промочить горло и позабавиться с девкой, если душа того пожелает.

Улочка резко повернула, и воины столкнулись с небольшой группой людей, что-то оживленно обсуждающих и явно ожидающих какого-то зрелища. Особо не церемонясь, Вазгер растолкал собравшихся и пробрался в первые ряды. Воины решили не отставать и направились следом, не обращая внимания на сдержанные выкрики недовольства, которые, впрочем, почти сразу же смолкли — людям больше интереса доставляло происходящее.

Собравшихся и часть улицы озарял яркий свет нескольких факелов, поднятых над толпой на высоких палках. Посреди образованного людьми неровного круга находилось несколько человек, разделившихся на две группы. В каждой было по двое зрелых мужчин и юноша. Судя по одеждам, все они были из аристократов, и притом довольно богатых — чего только стоили золотые пуговицы на камзолах и алмазные серьги в ушах молодых щенков.

Вазгер понял, что происходит: назревала дуэль. Мальчишки решили помериться силами и не нашли ничего лучше, кроме как устроить состязание в самом экзотическом, на их взгляд, месте — в квартале, где обосновались воины и не очень богатые горожане, куда аристократы без особой нужды старались и носа не совать.

Условия дуэли, видимо, были оговорены заранее, или же Вазгер со своим отрядом пропустил самое начало, поскольку юноши картинными движениями извлекли из ножен шпаги и приняли подобающие для фехтования позы. Наемник не сдержался и громко фыркнул, глядя, как дуэлянты отсалютовали друг другу. Щенки, похоже, впервые в своей жизни участвовали в чем-то подобном, и во взгляде каждого Вазгер без особого труда увидел спрятанный за наигранной бравадой страх.

Юноши сошлись, с громким шелестом скрестив шпаги. Наемник про себя усмехнулся, до того нелепо выглядели их заученные движения. Даже малоопытный новобранец регулярного войска через пару минут сомнет защиту любого из дуэлянтов и исполосует клинком его надменную физиономию. Клинки с шорохом скользили друг по другу, изредка позвякивая, но атаки юнцов были столь несмелы, что начисто уничтожали и без того сомнительную привлекательность поединка. Двигались мальчишки, конечно, красиво: делали все так, как учили наставники, здесь возразить было нечего. Вот только дальше внешнего лоска дело не шло: мальцы не знали, что такое стоящий бой.

Вазгер запустил руку за пазуху и, пошарив там, вытащил на свет блеснувшую на ладони монету.

— Двойной золотой на блондинчика! — громко возгласил он, обращая на себя внимание толпы. Гул прокатился по кругу, заставив вздрогнуть доморощенных дуэлянтов. Для них подобное заявление показалось весьма оскорбительным. Но, следует отдать должное, никто из юношей не прервал поединка.

— Что ж ты творишь, дрянь? Ты хоть понимаешь, на кого поставить решил?! — Секундант схватил наемника за плечо и хорошенько встряхнул. — Пьянь поганая, да ты знаешь, кто их родители?!

— Ты думаешь, мне до этого есть какое-то дело? — недобро усмехнулся Вазгер, скидывая со своего плеча руку воина. — И запомни: никогда не говори со мной в таком тоне, это может плохо закончиться. Для тебя.

И было в голосе наемника что-то такое, отчего секундант предпочел не развивать тему дальше, а предоставил событиям возможность идти своим чередом. Это моментально оценили собравшиеся, и почти тут же со всех сторон зазвучали восторженно-настойчивые выкрики:

— На белобрысого золотой!

— Вон на того, с косой, три серебряных! Принимай.

— Идет. Тоже на черного… золотой.

— Блондинчик! Серебро на тебя ставлю, не подкачай!

Секунданты не властны были остановить разошедшуюся толпу, хотя раньше никто не осмеливался оскорблять денежными ставками дуэль аристократов. Юноши уже еле сдерживались, чтобы не бросить шпаги от охватившего их стыда. Все их мысли отчетливо читались на лицах: какой-то безродный солдат позволяет себе оскорблять отпрысков уважаемых фамилий, которые не могут воздать тому по заслугам, поскольку прерывать дуэль не допускается правилами. Вазгера это трогало мало, поскольку он желаемого добился: ситуация обострилась. Побелевшее лицо брюнета покрылось алыми пятнами, в глазах появился злой блеск. Ноздри мальчишки хищно раздувались, а наносимые им удары стали жестче и резче. Его противник, на которого и поставил наемник, напротив, раскраснелся, будто вареный рак, по вискам побежали тонкие струйки пота.

— Три золотых на блондина! — выкрикнул кто-то за спиной. — И будь я проклят, если он вздумает проиграть!

— Ты б хоть успокоил их, — буркнул секундант. — Парней же изводите, чума на вашу голову! Это вам не простые воины — аристократия, дьявол ее побери. Они не привыкли, чтобы на их крови кто-то деньги делал.

— Ничего, дай людям покуражиться, — уже беззлобно ответил Вазгер. — Твоих щенков полезно на место поставить: пусть узнают, что означает настоящая дуэль, а не тот спектакль, который вы тут устроили.

— Ох, добром это не кончится, — вздохнул воин, которому богатые одежды наставника шли так же, как женщине лысина. — Если б ты был один, мы тебе башку точно бы оторвали, но свалку устраивать смысла нет.

Наемник промолчал, самозабвенно наблюдая за схваткой. Юнцы наседали друг на друга все отважней, прежнее изящество начало исчезать, уступая место злобному натиску. Каждый стремился поскорее расправиться с противником, чтобы выместить злобу на Вазгере, которого они справедливо считали зачинщиком оскорбительных выпадов. Наемника мало интересовало, что о нем думают оба щенка, — он следил за дуэлью, раздумывая, потеряет ли поставленный золотой или же добавит к нему еще несколько серебряных монет.

— Давай, блондинчик, — прикрикнул Вазгер, едва заметив, что тот начал сдавать позиции. — Тебя, что, не учили владеть этой иголкой?

— Заткни пасть, паскуда! — тяжело дыша, ответил тот, парируя очередной выпад противника. — Лучше беги отсюда без оглядки, пока я занят. А не то, клянусь Имиронгом и Везэльдом, ты еще пожалеешь о своей наглости.

— Не раньше, чем получу выигрыш, — спокойно произнес наемник. — Ты же не собираешься сделать так, чтобы я потерял свой золотой?

Вазгер, вспомнив о том, что все еще сжимает в руке кружку, одним большим глотком влил в себя все ее содержимое и, не глядя, отшвырнул за спину. Она пролетела высоко над головами и с громким треском раскололась, ударившись о мостовую.

Поединок между тем продолжался. Блондин сосредоточенно отражал выпады противника. Несколько раз острие клинка проходило в опасной близости от его тела, но парень чудом уворачивался. Никто из дуэлянтов не хотел уступать, продолжая успешно удерживать позиции. Если бы на месте любого из фехтовальщиков был воин отряда Вазгера, он бы давно уже несколькими ударами и выпадами свел бой к завершению. Юношам не хватало в их действиях мощи: даже разъярившись, они продолжали проделывать те излишне элегантные и вычурные движения шпагой, от которых в реальном бою не было никакого прока.

И тут блондин провел серию хлестких ударов и, прорвав-таки защиту противника, чиркнул кончиком шпаги по бедру противника, рассекая штанину и оставляя на ноге неглубокую, но длинную кровавую полосу. Настоящий воин не обратил бы на подобную рану никакого внимания, поскольку она не влияла на подвижность и вполне позволяла вести поединок дальше. Однако раненый выронил шпагу и, припав на одно колено, схватился за рассеченную ногу. На глаза его навернулись слезы, и он негромко вскрикнул.

— Слабак, — разочарованно протянул Вазгер. Блондин с недоумением и даже каким-то неосознанным ужасом смотрел то на окровавленную шпагу в своей руке, то на поверженного противника. По всей видимости, раньше ему ни разу не приходилось наносить ран, и теперь парень просто не знал, что ему делать. Над толпой пронесся гул голосов. Кто-то радостно потирал руки, кто-то разочарованно вздыхал и сквозь зубы ругал богов на чем свет стоит, расставаясь с поставленными на проигравшего дуэлянта деньгами. В ладонь Вазгера кто-то вложил несколько монет, которые он не глядя засунул в карман вместе со своим золотым.

Секунданты брюнета уже суетились возле него, промывая и перевязывая рану. Победитель наконец оправился от первого потрясения и вспомнил об оскорбившем его наемнике. Крепче стиснув в побелевшей от напряжения руке шпагу, мальчишка шагнул навстречу Вазгеру и, выставив клинок вперед, упер острие шпаги воину в грудь. Наемник даже не шелохнулся, замершие на окаменевшем лице глаза впились в лицо юноше.

— Я требую удовлетворения… — начал было блондин срывающимся от волнения голосом. Он, похоже, никак не ожидал, что Вазгер будет преспокойно стоять на месте и даже не попытается скрыться от справедливого, на взгляд мальчишки, возмездия. Вазгер лишь громко усмехнулся, заставив победителя на несколько секунд замолчать. Все же мальчишка быстро справился с нахлынувшим на него недоумением и попытался заговорить снова:

— Да ты, прощелыга, хоть понимаешь, кто перед тобой?

Секунду все молчали, после чего Вазгер резко и неожиданно рванулся вперед и чуть в сторону, уходя от клинка, нацеленного в грудь, а после, выбив шпагу из рук мальчишки, схватил его за грудки и приблизил его лицо вплотную к своему.

— Я не знаю кто ты такой, но зато хочу, чтобы ты запомнил, кто перед тобой. На всю жизнь запомнил. Я почетный гвардеец дворцового полка короля Мариуса, сотник Золотых шлемов и ветеран сражения при Эммере, тысячник в войске Дэфра и обладатель воинского знака, пожалованного королем Дагмаром.

Юноша не имел даже отдаленного представления о том, что на самом деле означают все эти титулы, однако воины-секунданты в момент сообразили, с кем имеют дело. Даже обладающий хотя бы одним из этих званий солдат требовал безмерного уважения, что уж говорить о воине, который за свою жизнь смог заслужить такие отличия сразу в нескольких армиях?

Толпа отпрянула, и трудно было понять, что сыграло здесь большую роль — то ли то, как поступил Вазгер с аристократом, то ли столь неожиданное признание, сделанное наемником. Похоже, один только юноша так и не понял с кем связался.

— Мерзавец! — завопил он. — Как ты смеешь поднимать на меня руку?! Да я тебя за это в Черном Замке сгною, ты никогда оттуда не выйдешь!

— Да? — медленно и с нескрываемой злостью ответил Вазгер. — Попробуй.

Он хотел добавить что-то еще, но тут несколько сильных рук отделили мальчишку от наемника: наконец пришли в себя секунданты, понявшие, что пора прекращать затянувшуюся и лишенную смысла ссору, в которой затруднительно было найти виноватого. Вазгер, конечно, не имел права ни делать ставки на аристократа, ни, тем паче, поднимать на него руку, но все же немалая вина лежала и на обоих мальчишках — это понимали все, кроме них самих.

— Идемте, мастер, идемте домой, — настойчиво говорил блондину воин, удерживая пытавшегося вырваться юношу в цепких объятиях, но стараясь делать это так, чтобы не выглядеть грубым. — Прошу вас успокоиться, случившееся не стоит того. Не сомневаюсь, мастер, что причина вашего гнева достаточно веска. Но поймите правильно: это слишком уважаемый воин, чтобы…

— Мне плевать, кто это! — продолжал бесноваться наглый щенок, распаляя себя еще больше. Дергающиеся руки наткнулись на кинжал, торчащий у воина за поясом, и через мгновение в воздухе блеснула остро отточенная сталь. Мальчишка был в таком состоянии, что запросто мог полоснуть не только Вазгера, но и собственного наставника. Наемник, даже не задумываясь о последствиях, вскинул руку и отвесил оглушительную затрещину зарвавшемуся юнцу. Голова мальчишки дернулась так, будто удар был нанесен со всего маху плоской стороной меча. Кинжал вылетел из руки и зазвенел на камнях мостовой. Над толпой повисла напряженная тишина. Мальчишка замер: он был оглушен и, похоже, просто не мог поверить, что кто-то посмел так с ним обойтись. Секунданты ошалело взирали на Вазгера, не понимая, как теперь поступить. Держащий щенка наставник разжал хватку, отпуская его. Мальчишка, лишившись крепкой опоры, пошатнулся, но остался стоять, прижимая обе руки к щеке, на которой остался почти черный след пятерни — такой не скоро сойдет. Вазгер вплотную подошел к нему и шепотом, чтобы расслышал только юноша, произнес:

— Во-первых, никогда не смей брать чужое оружие, если ты не победил его владельца в честном поединке. А во-вторых… никогда не лезь в драку, когда тебя захлестывает гнев: голова должна быть ясной всегда. Запомни, иначе несдержанность когда-нибудь погубит тебя.

Блондин кивнул, даже не делая попыток отстраниться или снова накинуться на обидчика. Вазгер же, переведя взгляд на стоящих за его спиной секундантов, спросил:

— Кто его отец?

— Главный городской судья, — выдавил из себя тот, с кем наемник разговаривал во время дуэли.

— Хорошо, я учту, — кивнул наемник и добавил: — Расскажи ему, как все было, и, если судья после этого не успокоится, передай, что я — Вазгер и что меня можно найти в полку Тинг-Маруна.

Не дожидаясь ответа, наемник развернулся и, рассекая толпу, в которой все так же не слышалось ни звука, направился дальше по улице. Его отряд поспешил за ним — воины первыми нарушили затянувшееся молчание, обступив своего командира со всех сторон и наперебой то ругая его, то поздравляя. Вазгер понимал, что и те и другие правы. Он, конечно, перегнул палку… Их никто не преследовал, хотя пришедший в себя мальчишка вполне мог приказать своим наставникам догнать Вазгера.

Наемник, окончательно выбросив из головы события последнего получаса, направился прямиком к дверям кабака, шум которого он слышал еще до того, как наткнулся на дуэлянтов. Этот кабак был гораздо просторнее, чище и, соответственно, богаче всех предыдущих.

— Пива, мяса, и два кувшина вина! — рявкнул кто-то из воинов. Не прошло и пяти минут, как на столе перед воинами будто сами собой выросли высокие влажные кружки, медное блюдо, полное дымящегося, залитого расплавленным сыром и обсыпанного пахучими специями мяса. Чуть позже появились и пузатые глиняные кувшины. По всему выходило, что этот кабак останется позади никак не раньше, чем через добрую пару часов.

Вазгер тем временем продолжал обдумывать свое положение. Он не мог решить, каким образом исполнить веление Кальмириуса — добыть осколок Пламенеющего Шара. Проникновение во дворец наверняка особых затруднений не вызвало бы: носителю воинского знака, пожалованного самим Дагмаром, препятствовать бы не стали. Вазгер знал, что ни в одном из городов Империи доступ в королевский замок никогда не был строго ограничен. Будет очень трудно отыскать место, где Дагмар хранит самоцветы. Если бы у Вазгера было побольше времени, наверняка можно было бы добиться удачи — неприступных крепостей не бывает. Но времени-то как раз и недостает: Избранный Владыка Кальмириус ясно дал понять, что чем скорее Пламенеющий Шар будет собран воедино, тем больше шансов изменить мир к лучшему.

Из раздумья наемника вывел громкий голос, показавшийся отчего-то знакомым. Отхлебнув вина, Вазгер поднял глаза и мутным взором обвел зал. В кабаке прибавилось еще несколько посетителей, но никто особо не выделялся из людской массы, заполнившей помещение.

Померещилось — решил Вазгер и вновь сделал несколько глотков. Правда, для того, чтобы начало что-то мерещиться, было выпито еще маловато, но кто знает, что теперь подмешивают в питье?

— Говорю тебе, так и было! — снова выкрикнул кто-то. Это был тот же голос, который показался Вазгеру знакомым. Кто мог быть его обладателем? Наемник еще раз обшарил взглядом ту часть зала, откуда, как ему почудилось, слышался голос. Там сидело несколько воинов, каждый из которых рангом был не ниже десятника, а также двое сотников и еще мужчина одного с Вазгером возраста, облаченный в яркий пурпурный плащ и темную парчовую куртку, поверх которой была надета покрытая затейливым рисунком, до блеска надраенная кираса. Наемник затруднялся определить, кто этот человек: уж слишком необычным было его облачение. Он мог сойти за знатного горожанина и даже аристократа, но воинская, пусть даже и вычурная кираса сбивала с толку. Этот человек сидел вполоборота, с аппетитом поглощая какую-то смесь из мяса и овощей, каждые несколько секунд отхлебывая из медного кубка густое вино, от которого поднимался пар. Временами он перебрасывался с соседями парой фраз, и тогда Вазгер слышал этот голос… Такой знакомый и в то же время такой неузнаваемый. Наемник напрягся, пытаясь припомнить, кто это. А мужчина за столом, оторвавшись на минуту от еды, выпрямился и, откинувшись на спинку стула, о чем-то живо заговорил с сидящим напротив сотником.

Увидев его лицо, Вазгер не поверил своим глазам. Да, он мог не узнать голос — тот порядком изменился за прошедшие годы, — но лицо оставалось прежним, разве что погрубело и вытянулось. Лицо того самого человека, которого Вазгер поминал почти тридцать лет. Рука протянулась к шраму, пересекающему грудь, и по телу жаркой волной разлилась боль, которая пряталась в закоулках сознания все эти годы.

Вазгер пошатнулся, ухватившись за край стола, чтобы не упасть. Мир, его окружающий, размазался и исчез, остался лишь один человек, которого наемник уже не надеялся встретить никогда. Но боги решили иначе…

Шум битвы сюда почти не долетал, хотя сражение развернулось едва ли не в миле отсюда, на болотистом берегу реки, несущей свои воды к Мэсфальду. Воинов можно было бы разглядеть без труда, если бы не густая роща, раскинувшаяся как раз между низиной, где схлестнулись два войска, и приземистым каменным фортом.

Вазгер оторвал взгляд от узкой бойницы в боковой стене и снова поплелся на свой пост, в одну из угловых башен. Он не был в восторге оттого, что приходится вот уже второй день отсиживаться в форте и нести бессмысленную охрану подступов к городу. Если откуда и можно было ожидать подхода дополнительных сил Вечных, то только не с этого направления. Ни один командующий не поведет солдат через то болото, в которое превратился лес после почти двух недель непрерывного дождя. Вечные храбры, этого у них не отнять, но отнюдь не глупы: у них гораздо больше шансов прорваться к месту боя по контролируемым дорогам или лесным просекам, которые находятся много восточнее форта. Вазгер не понимал, какой толк может быть от отряда, охраняющего пустое поле позади форта. Два десятка воинов, размещенных в крепости, принесли бы гораздо больше пользы в сражении, где не нужно часами просиживать штаны, ожидая невесть чего.

Форт был невероятно старым и давно брошенным — его не использовали уже по крайней мере лет сто. Однако выстроен он оказался на совесть: несмотря на небольшие размеры, его мощные стены остались все так же крепки, нигде не было видно ни трещин, ни осыпавшейся кладки. Правда, деревянные перекрытия и балки сгнили, так что над головой сияло чистое небо, но лестницы и полы оказались целы и без труда выдерживали вес взрослого человека, хотя временами стонали и жалобно поскрипывали.

— Ну как там? — спросил нагнавший Вазгера воин.

— Да все так же, — раздраженно ответил он. — Ни черта не видать, но вроде еще дерутся.

— Ну если наши сломят сопротивление Вечных, никто больше сунуться не посмеет. Честно говоря, не пойму, как эти твари до сих пор держатся. — Воин пожал плечами. — Вроде они и не воевали никогда — это испокон веков было уделом людей, а вот посмотри-ка, выучились.

— Выучились, как же! — со злостью выкрикнул Вазгер. — Вечные не умением берут, а числом. Не пойму, откуда их столько повылазило? Вроде нас всегда больше было, а тут на тебе: из всех своих нор повылазили. Ничего, наши их разобьют, тогда пусть попробуют еще на свет показаться!

— И не говори, — вздохнул собеседник. — Ну, понимаю еще, нуберо с нами бьются или там фаханы и финодири… Но ведь и сиды и даже лепрехуны в войну ввязались, — кто мог подумать, что и они за оружие схватятся? Говорят, кто-то даже белую леди среди сражающихся видел, я уже ничему не удивляюсь…

Вазгер поднялся на башню. Ступени под ногами натужно скрипели и пошатывались. Несколько бойниц позволяли совершать почти круговой обзор и видеть не только опушку леса, но и далекие стены города, однако сражение, развернувшееся в низине, нельзя было разглядеть. Вазгер уселся на кучу соломы, покрытую плащом. Рядом пристроился тот самый воин, с которым он говорил, пока поднимался наверх. Снаружи было все так же пустынно, даже ветви не колыхались: так было вчера, так есть сегодня и так же, наверное, будет завтра, если только не придет приказ покинуть наконец форт. Лежащие у бойниц заряженные арбалеты, пучки длинных стрел и луки с пока еще не натянутыми тетивами не вызывали ничего, кроме раздражения, да оно и понятно — что толку от оружия, если нельзя пустить его в ход.

Над головой гаркнул ворон, закружившись над фортом.

— Примета плохая, — покачал головой воин, неотрывно глядя на иссиня-черную птицу.

— Ничего, Аркус, сейчас я эту примету… — Вазгер поднял лежащий ближе других арбалет и, прицелившись, выстрелил. Тугая тетива громко щелкнула, посылая короткий болт в небо. Ворон еще раз громко каркнул, когда стрела пронеслась совсем рядом с его крылом, и умчался в сторону леса. Вазгер досадливо махнул рукой и отбросил арбалет. Если бы пришлось стрелять из лука — попал бы наверняка, да уж сделанного не воротишь.

— Дурная примета, — снова повторил Аркус, нахмурившись. — Откуда здесь ворону взяться? Не иначе, боги предупреждают… Орнелла, спаси и сохрани нас.

— Да заткнись ты! — со злостью рявкнул Вазгер, перезаряжая арбалет. — Тоже мне — вестник богов. Птица и птица, разве что каркает много. Жаль, не попал только, суп бы неплохой получился.

Воин махнул рукой и горестно вздохнул: что поделаешь, не все верят в приметы, но лучше иногда прислушаться к голосу разума, плохая примета — одинокий вороний крик.

— Как думаешь: правда, что войско Вечных сюда пробирается? — снова заговорил Аркус. Вазгер только пожал плечами:

— Кто его знает… Слух-то идет, это верно. Но откуда Вечные могут взять еще столько воинов? Тысяча, максимум две — вот та помощь, на которую они могут реально рассчитывать. Но я-то думаю, что даже если это войско существует, то навряд ли оно успеет прибыть вовремя и изменить ход сражения. И уж наверняка Вечные не попрутся с нашей стороны — это просто нелепо.

— Надеюсь, — ответил Аркус. — Я не думаю, что мы сможем сдержать даже эти две тысячи. Хотя стрел у нас и с избытком, но это нам навряд ли поможет.

Тут Аркус был, несомненно, прав, но Вазгер все еще не верил, что им придется вступить в бой с Вечными. Приподнявшись, он указал на одну из бойниц, откуда открывался вид на широкую бурую полосу леса. Стволы деревьев сливались в единую массу, и, лишь напрягая зрение, можно было рассмотреть переплетенные ветви с поредевшей листвой.

Так прошел час, за ним другой. Вазгер пытался задремать, но холодный ветер, врывающийся через бойницы, да солнце, которое не закрывала ни одна туча, сводили на нет все его усилия. Аркус за это время даже не сдвинулся с места, продолжая задумчивым взглядом, в котором пряталась тревога, буравить окрестности. Только изредка он поднимал глаза к небу, будто пытаясь что-то разглядеть.

— Улетела твоя плохая примета, успокойся, — зевнул Вазгер, садясь на корточки: сон все равно не шел. Снаружи так ничего и не изменилось, разве что шум все еще продолжающегося сражения стал немного тише. Вазгер дотянулся до лука и, вытащив из кожаного мешочка на поясе аккуратно свернутую тетиву, принялся натягивать ее. Вазгер, не глядя, взял одну из лежащих рядом стрел и, поднявшись, подошел поближе к бойнице. Аркус тоже приблизился и встал рядом.

— Как думаешь, попаду вон в то дерево? — поинтересовался Вазгер, указав на опушку. Аркус, конечно, не мог догадаться, какое именно из деревьев имеет в виду тот, а потому только хмыкнул:

— Попробуй…

Это, конечно, было даже не развлечением, а простым дурачеством, но иначе бездействие стало бы пыткой. Расстояние до кромки леса было почти в полтора перестрела, так что точно послать ее в цель казалось невозможным, но Вазгера это ничуть не смущало — ему хотелось развеять скуку.

— Подержи. — Он протянул собеседнику приготовленные стрелу и лук, а сам тем временем быстро натянул на запястье костяной щиток и металлическое кольцо на указательный палец. Воин вернул Вазгеру лук, и тот, натянув тетиву и тщательно прицелившись, послал стрелу в сторону леса. Для засады в форте отбирали хороших стрелков, но у всех изредка бывают неудачи. Стрела еще только сорвалась с тетивы, а Аркус уже прочитал на лице Вазгера глубокое недовольство — выстрел явно оказался неточен…

А затем будто страшный сон обернулся реальностью.

Стрела скрылась среди деревьев, и почти тут же со стороны леса донесся громкий вопль боли и отчаяния. Из-за ствола на опушку вывалилась небольшая фигурка и упала в траву.

— Будь я проклят, — прошептал Аркус, — Да это же хоб… Вечные все-таки здесь!!!

И тишина разом умерла. Лес огласился яростными криками, полными невероятной злобы. На опушку ринулось пестрое воинство Вечных — трудно было даже перечислить всех, кто был здесь. Тут и там на солнце сверкала сталь, кто-то стрелял в сторону форта, но стрелы или не долетали, или сыпались вниз, ударяясь о стены: лучники Вечных были никудышными.

— Я же говорил — примета! — выкрикнул Аркус, припадая на одно колено у соседней бойницы и вскидывая первый же подвернувшийся под руку арбалет. Вазгер, ругнувшись сквозь зубы, потянулся за следующей стрелой и отправил ее в толпу, даже не целясь. Вечные бежали столь плотно, что промахнуться было невозможно. На остальных башнях тоже заметили войско — стрелы посыпались одна за другой, но Вазгеру было не до того, чтобы наблюдать. Он механически брал очередную стрелу и снова вскидывал лук. Рядом Аркус продолжал опустошать заранее заготовленные арбалеты: когда последний пошлет толстый болт в толпу, ему тоже придется взяться за лук. Вот только вся беда в том, что тетиву Аркус натянуть пока не успел, а это означало, что защитников форта на какое-то время станет на одного меньше. Но воин не был виноват: никто не ожидал нападения из леса. Вечных было около двух тысяч. Больше всего ужасали бегущие впереди огромные спригганы — их топот разносился далеко окрест. На их уродливых мордах полыхали узкие зеленые глаза, а толстые волосатые руки сжимали длинные палаши и боевые топоры. Увидев этих тварей, Вазгер непроизвольно вскрикнул и, тщательно прицелившись, выпустил стрелу в одного из спригганов. Их нужно было уничтожить во что бы то ни стало, эта нечисть могла натворить много бед, если бы добралась сюда. Со всеми остальными справиться было гораздо легче. Вазгер прекрасно осознавал, что несущуюся на форт орду им не сдержать и больше полутора тысяч прорвется. И все-таки Вазгер и остальные не собирались сдаваться так просто. Войско Вечных пока еще не добралось до форта, продолжая нестись через пустынное поле, но захват укрепления был вопросом лишь нескольких, минут.

Аркус наконец натянул тетиву и изготовился стрелять по несущейся, будто морская волна, массе. Вазгер на миг бросил взгляд через плечо и увидел чистое безоблачное небо.

— Поджигай!!! — завопил он не своим голосом. Внизу, во дворе форта, была навалена огромная куча соломы, веток и разной трухи, которую следовало поджечь в том случае, если войско Вечных будет прорываться с этой стороны. Дым должен был стать сигналом для их армии. Аркус, поняв, чем может грозить промедление, отшвырнул лук и ринулся к лестнице, на ходу срывая с пояса мешочек с огнивом. Вазгер снова все внимание устремил на несущихся через поле Вечных и, хладнокровно прицелившись, выпустил еще одну стрелу, которая вонзилась сприггану под ключицу. Тварь громко взревела и упала в толпу, придавив своей тушей цверга и скоге.

И только тут Вазгер заметил, что почти никто из бегущих больше не падает, а если кто и рушится на траву, то не сраженный стрелой, а просто потому, что споткнулся или поскользнулся в грязи.

— Что за дьявольщина? — пробормотал Вазгер, натягивая тетиву и готовясь выпустить очередную стрелу: выяснять, что происходит в форте, было некогда.

— Эй, парень. Обернись! — крикнул кто-то из-за спины. Вазгер резко обернулся, одновременно опуская лук, чтобы случайно не поразить человека стрелой. Взгляд успел выхватить распростертое на ступенях лестницы тело Аркуса и высокого воина, стоящего совсем рядом. Вазгер дернулся и попытался снова вскинуть лук, но не успел. До блеска отполированный, покрытый кровью клинок сверкнул, взвившись над головой, а затем со свистом рухнул вниз, принося с собой страшную боль, разорвавшую тело от плеча до паха. Падая, Вазгер успел увидеть чистое небо, полное солнечного света, — и это была самая ненавистная картина, которую Вазгер видел за всю свою жизнь: запалить солому и подать сигнал, похоже, никто не успел.

Полторы тысячи Вечных, продолжая кричать, бежали мимо форта в сторону рощи, за которой войско людей час за часом теснило их собратьев…

Да, все случилось именно так: Вазгер помнил события того дня до мельчайших деталей. Он помнил каждый звук, каждое произнесенное слово, он помнил того, кто предал их. Сейчас, по прошествии стольких лет, чувства наемника ничуть не изменились — он все так же искренне и всем сердцем ненавидел этого человека… Хотя где-то в глубине души понимал, что двигало им тогда — в тот самый день, когда он хладнокровно и методично вырезал всех защитников форта. Даже в те времена, когда люди впали в безумие, почуяв запах свободы от власти драконов, еще находились такие, кто решился идти против мнения большинства. Многие из этих протестантов не отваживались брать в руки оружие, ограничиваясь лишь злобными выпадами в адрес Дагмара и его сподвижников, — с этими почти всегда расправлялись быстро: кого казнили, кого изгоняли из города. Но были и те, кто решался на подлинное безумие — воевать против таких же людей, как они сами, на стороне Вечных. Такие воины обычно становились добровольными смертниками, в самый разгар битвы ударяя в спину тем, кто им доверял. Вот только прежде чем погибнуть самим, предатели, переметнувшиеся к Вечным, успевали отправить на тот свет немало воинов.

Этот был именно из таких переметчиков. Вазгер понимал, что он борется за свои идеалы, за тот мир, который считает лучшим. Но предательский удар, нанесенный по защитникам форта, удар, которого никто не ожидал, и ожидать не мог, — забыть и простить нельзя. Если бы воин вступил в честный бой, никто не посмел бы бросить ему и слова упрека, но он сам нацепил на себя несмываемое клеймо предателя.

Вазгер продолжал неотрывно смотреть на человека за соседним столом. Рука невольно поглаживала скрытый под курткой уродливый шрам. С какой же ненавистью должен был быть нанесен удар, чтобы клинок, словно гнилую тряпку, прорвал крепкую кольчугу и так располосовал тело? Но на лице воина в тот раз не было и следа ненависти — только чувство собственного превосходства и честно исполненного долга. А еще наемник не мог понять, как этот человек оказался здесь, в городе, который посмел предать. Судя по его одежде и окружению, это был знатный и богатый человек. Как он мог этого добиться?

Вазгера захлестнул гнев. Сейчас наемник готов был кинуться на сидящего впереди воина и свернуть его поганую шею.

— Эй, ты чего? — затормошил его за рукав сидящий по соседству ветеран. Его явно испугало выражение лица командира. И эти слова помогли Вазгеру снова обрести власть над собой. Он всего полчаса назад пытался внушить мальчишке на улице, что гнев далеко не лучший советчик, однако сам едва не стал жертвой собственных чувств. Нельзя бросаться в схватку очертя голову.

Гнев медленно уходил, уступая место мрачной решимости. Теперь на командира с тревогой и недоумением смотрели все пришедшие с ним воины, однако никто так и не решился узнать, что происходит.

Наемник медленно поднялся, стиснув рукоять меча. Зариан (так звали предателя), сидящий впереди, все еще ничего не замечал, продолжая разговор, — ему было глубоко безразлично, что происходит вокруг. На лице его блуждала задумчивая полуулыбка, которая изредка пропадала, и тогда на лице на миг проступало выражение брезгливости, которое воин, впрочем, торопился стереть.

Шагнув в проход между столов, Вазгер вытащил меч и направился прямиком к столу, за которым расположились воины, окружавшие предателя. Наемник шел медленно, не отрывая взгляда от воина в вычурной кирасе. Мужчина за столом наконец поднял глаза и встретился взглядом с Вазгером. Зрачки его расширились, брови сошлись, рука рванулась к скрытому под плащом мечу. Он сразу понял, что от него нужно приближающемуся воину.

— Помнишь стычку у форта, гаденыш? — взревел наемник.

— Убейте эту пьяную мразь! — рявкнул Зариан, указывая острием меча на приближающегося Вазгера. Вазгер, еще крепче стиснув меч и поняв, что драка грозит нешуточная, бросился на окруживших Зариана воинов. Наемник знал, что те и понятия не имеют, кто тот человек, с которым они делят хлеб и вино, но выбора у Вазгера не было.

— Держись, командир! — послышалось за спиной, и Вазгер узнал голос одного из своих воинов. Раздался звук отшвыриваемых скамеек и топот ног.

— Назад, это приказ! — крикнул наемник не оборачиваясь: с Зарианом он разберется сам. Не останавливаясь, он со всего маху влетел в самую гущу воинов, размахнулся мечом. Он не задумывался над тем, что делал: тело двигалось само по себе. Звон мечей рвал тишину на части. Блики, рожденные свечами и факелами, скользили по лицам дерущихся, искажая и без того превратившиеся в злые маски физиономии. Под напором трех мечей Вазгер вынужден был отступить и уйти в глухую защиту — ему противостояли действительно отличные воины.

Наемник старался держать всех противников в поле зрения, чтобы никто не смог подобраться со спины, хотя и понимал, что в случае чего солдаты из его отряда криками вовремя предупредят об опасности. Теперь Вазгер бился против двоих, остальные решили пока повременить с нападением. Шелест клинков, смешанный с топотом и звоном, продолжался минут пять. За это время и Вазгер, и его противники сумели нанести друг другу по нескольку незначительных ран.

Вазгер чувствовал, что слабеет. Это было почти не заметно, но полученные раны давали о себе знать. Нужно было заканчивать бой как можно скорее. Взревев, наемник снова перешел в наступление, и вскоре его напор принес свои плоды. Воин, допустивший ошибку в защите, без вскрика осел, даже не дотянувшись вскинувшимися было руками до раскроенного черепа.

Неожиданно один из противников улучил момент и, схватив свободной рукой стоящий поблизости стул, швырнул его Вазгеру в голову. Чтобы избежать удара, наемник вынужден был припасть на одно колено, чем и не замедлил воспользоваться второй боец.

Перед глазами Вазгера блеснул клинок, и все исчезло во тьме.

Интермеццо

В ЛЕСАХ НЕДАЛЕКО ОТ МЭСФАЛЬДА

Огромную поляну, поросшую высокой травой, окружали почти построенные деревья, сучья которых начинались от самой земли и сплетались в непроходимую колючую стену.

Несмотря на то, что вокруг царствовала осень, глаза резала невероятная зелень. Листья будто только что выбились из почек и теперь поблескивали на солнце. Трава оказалась и того ярче: светясь, будто изумруд, она почти неслышно шелестела на ветру. Радужный купол, скрывающий поляну, отливал серебром, но в то же время казался абсолютно прозрачным.

В центре поляны стояли восемь дорогих кресел, обитых нежно-розовой замшей. Лишь одно кресло было полностью черным и матовым.

Царила совершенно особенная тишина: такой никогда ранее не бывало на земле. Не пели птицы, а трава хотя и шелестела, но не хотелось верить в реальность этих звуков — их как будто и не было вовсе. Только что распустившиеся цветы плотно оплетали ножки кресел, будто стараясь удержать их на земле. Мясистые голубовато-желтые лепестки источали несильный терпкий аромат, от которого немного кружилась голова.

Воздух над креслами потемнел, заколебался и сгустился, формируясь в восемь величавых фигур. Сначала возникла невысокая девушка в колышущейся прозрачно-синей юбке. На обнаженную грудь свешивался тяжелый кулон небесно-голубого цвета, полный мерцающих искорок. В руке девушка держала небольшой цветок, который то обвивался вокруг ее запястий, то распрямлялся, превращаясь в призрачный жезл. Орнелла, откинувшись в кресле, принялась ждать появления остальных.

Следующим явился Имиронг, а за ним и отец Орнеллы Ньёрмон. На этот раз оба были облачены в одинаковые хитоны, едва доходящие до колен, и плетеные золотые сандалии на высоких каблуках, разве что одеяния Имиронга, были традиционно желто-зелеными, а Ньёрмона — столь же синими, как и у дочери. Летний бог почти изгнал из своих глаз языки огня, оставив лишь беснующиеся искры внутри радужных зрачков. Отец океанов сменил свою водяную диадему на корону в виде застывшей волны.

Спустя несколько минут в соседнем с Орнеллой кресле материализовался Каниос. Он ничуть не изменился с момента последней встречи, разве что его туманная тога стала чуть более плотной, а в ушах сверкали серьги из дождевых капель. Оглядевшись, он удовлетворенно кивнул и принялся так же молча, как и остальные, ожидать появления оставшихся.

Почти тут же в розовых креслах возникли еще трое. Амфарон и Брэннета облачились в одинаковые шелковые рубахи и широкие брюки с бахромой. Только женщина была босой, а мужчина носил высокие, до середины бедра, сверкающие сапоги. Создатели магии держались за руки. Волосы Брэннеты были уложены в высокую прическу.

Везэльд появился между Амфароном и Имиронгом. Борода его была коротко подстрижена, из косы исчезла вплетенная в нее трава, зато пучки растительности торчали теперь из-за ушей, будто нимбом обрамляя голову.

— Райгар, как всегда, заставляет себя ждать, — недовольно произнес Ньёрмон, искоса взглянув на пустое черное кресло, над которым все еще клубился непрозрачный туман.

— Ты же его знаешь: он проводит в этом мире времени больше, чем мы все, вместе взятые. Тем более что никто из нас, кажется, никуда не торопится, — парировал Амфарон.

Ньёрмон хотел было ответить, но не успел.

— Прошу прощения за опоздание, — раздался громкий голос, и в черном кресле оформилась наконец плотная фигура Райгара, обтянутая серебряной кольчугой. Шлем он держал в одной руке, а плащ из вороньих перьев — в другой. Райгар оказался единственным, кто ничего не изменил в своем одеянии. Он перебросил плащ через спинку кресла, а шлем подбросил высоко вверх, где он и повис, опираясь на небольшое пурпурное облачко.

— Итак, — включился в разговор Имиронг, — теперь все в сборе… Признаю, дорогой Незабвенный, как тебя зовут эти твари, ты довольно сильно заинтриговал нас. Все, что ты задумал, и вправду занимательно, однако, похоже, твой замысел сорвался, как и все то, что исходило от тебя ранее. Смертный по имени Вазгер, играющий одну из ключевых ролей в этой истории, выбыл из игры, а без его участия все пойдет кувырком. Скучно…

— Почему же? — пожал плечами Райгар, улыбнувшись. — Ведь этот смертный не единственный, кому нужен кусок нашего Дара. Есть еще множество других, кто заинтересован в деле ничуть не меньше. По меньшей мере двенадцать тварей заняты погоней за частями Пламенеющего Шара, — не думаю, что из-за того, что их поубавилось, происходящее будет менее забавным и интересным. В конце концов, смертный Вазгер далеко не ключевая фигура в нашей истории, и устранение его вряд ли повлияет на что-либо.

— Не скажи, — резко заметил Везэльд, поглаживая бороду. — Получается, что твоим тварям Охотникам не составит никакого труда добыть осколок из замка, ведь на их пути не будет стоять достойный противник. Пока что борьба, развернувшаяся из-за пары других осколков, выглядит гораздо занимательнее, не так ли?

— Возможно, — легко согласился Райгар. — Но мы собрались, чтобы обсудить то, что касается поисков именно этой части Дара, и я считаю неуместным говорить о вещах, до того не касающихся.

— Прости, наш дорогой Незабвенный, но Дар в истоке своем един, а значит, и все то, что касается его осколков, подлежит обсуждению в равной степени, — возмутился Ньёрмон. — Может, ты и замыслил все это в одиночку, но не забывай, что мир этот создавали мы вместе и Шар — это наше общее творение. Из чего следует, что мы имеем такое же право решающего голоса, как и ты, — тебе придется считаться с нашим мнением.

Райгар нахмурился. Ему пришлись не по нраву слова Зимнего бога: он не терпел подобных замечаний ни от кого, а исключение мог сделать лишь для Орнеллы — однако та молчала, потупившись. Глаза Райгара превратились в пару узких черных щелок, в которых метались рубиновые молнии. Щеки втянулись и подбородок заострился — лицо бога приобрело хищное выражение, теперь он больше походил на большую грозную птицу, застывшую на краткий миг, но готовую сорваться со своего места и броситься на жертву. Собравшиеся невольно вздрогнули: хоть никто и никогда не произносил этого вслух, хоть никто и не делил богов на сильных и слабых — все они были одинаково могучи, — но все, от Имиронга до Брэннеты, безоговорочно признавали Райгара своим главой. Райгар, разумеется, все это прекрасно знал, но никогда не ставил себя выше остальных, гораздо занимательнее казалось забавляться с сотворенным миром — поднебесным и Изнанкой, там было столько простора для деятельности…

— Успокойся, Райгар, прошу тебя, — пришел на помощь Имиронг, который слыл самым миролюбивым и не любил ссор между собратьями. — Право, нет причин для вражды. Ньёрмон, конечно, в чем-то прав, но все же именно благодаря тебе жизнь в нижних мирах вошла в новое русло — тебе и карты в руки. Однако пойми и нас: нам не слишком-то весело оставаться пассивными наблюдателями в то время, когда только ты подталкиваешь события в сотворенном мире, заставляя их развиваться по твоему разумению…

— Не продолжай, я понял тебя. — Гнев Незабвенного сменился благодушной улыбкой. — Возможно, я допущу вас к моей игре, но только с некоторыми ограничениями. Надеюсь, эту маленькую вольность вы мне великодушно простите…

Над поляной разнесся приглушенный ропот. Собравшиеся принялись обсуждать слова Райгара, которые можно было истолковать далеко не однозначно. Все-таки боги не привыкли, чтобы кто-то ограничивал их. Если бы все, о чем шел сейчас разговор, было личным делом Незабвенного — это одно, но предметом обсуждения являлся мир, сотворенный всеми богами, и это давало каждому определенные права… Больше других возражал Ньёрмон, чуть с меньшим энтузиазмом его поддерживал Каниос, но в целом ситуация складывалась не в их пользу — большинство склонно было согласиться с предложением Райгара. Незабвенный решился открыться полностью, видя, какой оборот принимает разговор:

— Я предлагаю вам наравне с собою решать, как поступать с теми, кого вам заблагорассудится ввести в погоню за осколками Шара. А все те, кто зовется Черными Охотниками, принадлежат мне, и только мне. Если я узнаю, что кто-то из вас тайком от меня попытается манипулировать ими… — Райгар не договорил, но так стиснул кулак, что затрещали сухожилия.

— Позволь узнать границы наших возможностей? — сохраняя вежливый тон, спросил Имиронг.

— Здесь нет секрета, — развел руками Незабвенный. — Основа замысла проста: смертные пытаются доставить осколки Великим Змеям, а мои Охотники постараются донести их на стык поднебесного мира и Изнанки, чтобы я забрал наш Дар. Честно говоря, меня мало волнует конечный результат: если поставленная перед Черными Охотниками задача окажется для них непосильной и Шар обретут Змеи — что ж, это не так уж страшно.

— То есть ты предлагаешь нам всем играть против тебя? — уточнила Орнелла. — Ты оставляешь себе своих Охотников-тварей, а нам отдаешь остальных? И мы имеем полное право противостоять твоим созданиям, возводить на их пути любые преграды?

— Так же как и я на пути ваших, — согласился Райгар. — Но повторю еще раз — сама основа игры должна остаться неизменной: вы выступаете на стороне драконов, а я — на стороне Черных Монахов. Так мы решим раз и навсегда, кто из нас чего стоит.

Поднявшийся ветер взъерошил густые волосы Незабвенного. В руке его возник алмазный кубок, полный розоватого вина.

— Полагаю, мы договорились? — плутовато улыбнулся он, вскинув брови. Настороженность и недоверие оказались столь тщательно скрыты за обезоруживающей внешностью, что никто не заметил их. Перед каждым из кресел возникли высокие столики из полированной яшмы, на которых стояли наполненные кубки. Райгар безошибочно определил, кому из собравшихся какой напиток подходит больше, — во всяком случае, каждый принял свой кубок.

Незабвенный дождался, пока остальные поднимут бокалы, а затем коротко кивнул, принимая это как согласие на свои условия, и осушил кубок до дна, после чего тот мгновенно растаял в воздухе.

— Разговор на этом можно считать завершенным? — осведомился он и, протянув руку, подхватил медленно опустившийся на ладонь шлем, который тотчас же водрузил на голову.

— К сожалению, нет, — качнула головой Брэннета, чуть приподнимаясь над своим креслом, — мы так и не прояснили вопрос о твари по имени Вазгер…

— Теперь это меня не касается, — жестко парировал Райгар. — Только я хочу, чтобы вы знали — Вазгер все еще продолжает погоню за осколком Пламенеющего Шара. Вам бы следовало повнимательнее относиться к происходящему в мире.

Едва произнеся это, Незабвенный запахнул плащ, мгновенно оказавшийся у него на плечах, и исчез.

— Постой! — запоздало крикнула ему вслед Брэннета. — Так он жив?!

Ответом ей послужило молчание.

Поляна постепенно пустела. После столь неожиданного ухода Райгара никто больше не произнес ни слова, хотя на лицах застыли сотни так и не высказанных вопросов.

Чуть дольше других задержался на поляне Везэльд. Старик поднялся из кресла и задумчиво обошел восемь опустевших кресел, каждое из которых еще хранило тепло сидевших в них, и только место Райгара оставалось холодным. Покачав головой, Везэльд что-то тихо прошептал и, сложив руки на груди, медленно воспарил над землей.

Огромная радуга ударила в накрывший поляну прозрачный невидимый купол, вымывая из реальности кресла, высокую сочную траву и густые кроны деревьев. А когда все исчезло, в лес вернулась обычная дождливая осень с ее пожелтевшими листьями, наполовину облетевшими кронами и увядшей травой, которую трепал ветер, сквозящий от верхних веток до самой земли.

Глава 5

ДВОРЦОВЫЕ ИНТРИГИ

Тучи собирались над королевским дворцом с самого утра. Солнце еще не успело осветить небо, согнать с него тусклые бусины ночных звезд, а со всех сторон из-за горизонта уже слетались темные облака. Они отвергали все законы природы, двигаясь против ветра и собираясь в огромную шапку над башнями замка. По мере восхода дневного светила густые тучи окрашивались в мрачные насыщенные цвета от темно-серого до густо-синего. Изредка попадались даже огненно-красные, каких отродясь не видывали в Империи. Среди туч то и дело вспыхивали молнии, однако никто не услышал раскатов грома.

В городе в этот день было непривычно тихо: слишком жуткой и нереальной казалась развернувшаяся в небесах картина. Время от времени особенно яркие и ослепительные молнии разрывали небосвод на части, и тогда горожане в ужасе закрывали головы руками и спешили укрыться за дверьми или в подворотнях, ожидая небесной кары. Солнце скрылось за тучами и будто исчезло. Его косые лучи можно было разглядеть разве что за пределами города, где не было облачной шапки. Но даже и там резали глаз отсветы молний.

Не было ни дождя, ни ветра. Холодный осенний воздух недвижимо стоял на улицах, по лужам не пробегала редкая рябь, а флаги у ворот королевского замка и на его башнях бессильно повисли.

Дагмар не мог оторвать взгляд от окна: небо, казалось, сошло с ума. Королю было не по себе: этой ночью он почти не спал, а в те несколько часов, на которые он смог-таки забыться, ему снились кошмары. Дагмар терялся в догадках относительно того, что может последовать за явлением огненных туч — ведь это наверняка являлось знамением. Маг Халиок, к которому король не замедлил отправиться, тоже не мог ничего сказать о происходящем. Король Мэсфальда обругал мага последними словами и пригрозил, что если тот до вечера не отыщет объяснения происходящего над городом, то пусть лучше сразу подыскивает себе тепленькое местечко подальше от дворца. В ответ Халиок смиренно заметил, что как бы вскоре им обоим не пришлось оказаться в местах отдаленных, чем окончательно вывел Дагмара из себя. Король был так взбешен, что чуть не отдал приказ схватить мага и бросить в подвалы Черного Замка, но вовремя одумался и не совершил столь грубой ошибки, о которой пожалел бы впоследствии. Ведь зерна истины в словах Халиока, несомненно, были: Дагмар медленно, но верно терял поддержку жителей Мэсфальда, хоть ему все еще продолжали подчиняться. Однако сегодняшнее событие вполне могло еще больше подорвать доверие горожан к Дагмару, разбередив в них самые дикие суеверия. И это злило Дагмара еще больше, чем бессилие Халиока.

Дагмар отошел наконец от окна и, усевшись в кресле, погрузился в раздумья. Его клонило в сон, однако он старался отогнать чувство усталости. На сегодня было запланировано очень много дел, но король никак не мог заставить себя выйти из комнаты: он чувствовал, что как только он окажется среди обитателей дворца, пойдут рассуждения о необычном атмосферном явлении и глупые разговоры, которые в его состоянии были просто непереносимы…

Досадливо крякнув, Дагмар рывком поднялся и принялся мерить шагами комнату. Самоцветный меч чуть поблескивал в нише, отражая свет молний. Алмазный василиск на рукояти с зажатым в зубах камнем подрагивал, будто живой, — Дагмару казалась занимательной такая странная игра света, и он почти не отрывал взгляда от укрытого в нише сокровища.

Неожиданно сильная вспышка молнии привлекла внимание короля. Подойдя к окну, он высунул голову и поднял глаза к небу. То, что Дагмар увидел там, настолько потрясло его, что он застыл с открытым ртом, вперив взгляд в самую гущу туч. Мрачные краски исчезли с небосклона, по облакам пробегали радужные концентрические круги, центр которых находился над самым центром дворца. Белые и алые молнии, чередуясь, били в высоченный золотой шпиль, на котором безжизненно повис стяг с вытканным на нем гербом Мэсфальда. Шпиль должен был давно оплавиться, а полотнище превратиться в пепел, однако ничего этого не происходило.

Король не сразу понял, что кто-то настойчиво трясет его за плечо и что-то кричит в самое ухо, а когда обернулся, увидел одного из гвардейцев, который должен был стоять на страже у входа в его покои.

— Государь, там Кефра… в смысле ваша супруга… она рожает!

Дагмар не обратил внимания на то, что гвардеец сначала назвал его жену просто по имени, позабыв об этикете. Наверное, ему даже и в голову не пришло, что солдат заговорил с ним неподобающим образом, услышанное поразило его больше, чем происходящее за окном…

Отшвырнув гвардейца, Дагмар ринулся вон из комнаты и помчался через залы и коридоры, не оглядываясь по сторонам. Слуги и чиновники спешили убраться с его пути, провожая короля удивленными и испуганными взглядами. Многие попросту не замечали Дагмара, прилипнув к окнам и глядя в небо.

И все же он на какое-то время замер, пробегая по открытой галерее, колонны которой, заменяющие стены, были увиты каменными, но очень схожими с живыми цветами. Отсюда открывался вид почти на весь замок. Дагмар увидел и покинутую им несколько минут назад башню, и покатые дворцовые крыши, и флагштоки над воротами, и высокие золотые шпили… Разноцветные молнии вонзались теперь в два высящихся рядом шпиля. Величественные фонтаны искр, рассыпающихся во все стороны, слепили глаза, невозможно было спокойно смотреть на эту феерию огня и света. У Дагмара перехватило дыхание. Стиснув кулаки, он стоял задрав голову вверх, не в силах оторвать глаз от горящего на верхушках шпилей огня. Две звезды — стучало у него в мозгу — две звезды, которые предсказал в своей рукописи сумасшедший монах…

У дверей, ведущих в комнату Кефры, Дагмар нос к носу столкнулся с магом Халиоком. Тот раньше короля узнал о том, что творится во дворце, ведь жил он гораздо ближе к покоям Кефры, однако появились они одновременно. У Дагмара зародилось смутное подозрение, что Халиок нарочно поджидал его прихода.

— Это он, богоравный. — Маг кивнул на плотно закрытую дверь, внимательно посмотрев на короля. — Я боюсь.

Дагмар только пожал плечами. Что он мог ответить на это? Нет, он не боялся, хотя чувства Халиока были вполне объяснимы. Возможно, маг знал гораздо больше, чем поведал королю при их разговоре о сыне Кефры и Ханга. Собравшись с духом, король распахнул дверь и шагнул за порог. Халиок проскользнул за ним и захлопнул створки, оградив покои Кефры от десятков любопытных глаз: у покоев королевы уже успела собраться небольшая толпа. В основном здесь были слуги, но присутствовал кто-то из Совета да пара придворных. Никто не обратил внимания на стоявшего позади всех и чуть в стороне королевского казначея, который внимательно прислушивался к каждому слову и едва заметно вздрогнул, когда услышал слово “богоравный”. Однако, кроме него, никто из собравшихся, похоже, не услышал сказанного Халиоком правителю Мэсфальда. Постояв еще некоторое время, казначей незаметно подошел к одному из слуг и, шепнув ему что-то, быстрым шагом направился прочь от покоев Кефры.

Дагмар же, едва оказавшись внутри, отстранил попытавшуюся было остановить его няньку, и подошел к кровати, возле которой суетилась повивальная бабка и две ее помощницы. Кефра громко стонала, то и дело срываясь на крик. Крики заглушал зажатый в зубах платок. Лицо ее было совершенно белым и все блестело от обильно покрывшего его пота. Покрасневшие глаза были выпучены, в них застыла мука и боль.

— Вам лучше уйти, повелитель, — настойчиво повторила нянька не терпящим возражения тоном. Дагмар никак не отреагировал на эти слова. Повитуха бросила косой взгляд на вошедших и что-то пробурчала — явно не слишком любезное. Она, похоже, не видела разницы между королем и простым горожанином, для нее все они были одинаковы.

— Стойте там, вы ничем не поможете, — чуть громче произнесла она, отвернувшись.

Халиок, не слушая повитуху, чуть ли не подбежал к королеве и распростер над ней руки, в одной из которых болтался подвешенный на тонкой серебряной цепи оправленный в грубый чугун переливающийся аметист. Повитуха что-то сердито крикнула ему и махнула рукой, прося отойти, но маг не отреагировал на ее слова, впившись взглядом в оголенный живот Кефры. В другой руке Халиока неведомо откуда появился развернутый свиток, испещренный крупными символами, которые складывались в слова. Однако Дагмар не мог понять смысл текста, хотя и видел его довольно отчетливо, — язык был ему незнаком.

Повивальная бабка, поняв наконец, что мага ей не переубедить, целиком переключила свое внимание на Кефру. Та продолжала кричать и куда-то рвалась, но полотенца, которыми она была притянута за руки к столбикам кровати, сковывали ее движения. Как только Халиок произнес первые слова, которые тщательно считывал из свитка, Кефра успокоилась и перестала метаться в постели, даже крики ее стали тише. Повитуха бросила на мага удивленный косой взгляд, но не сказала ни слова. Халиок, чуть передохнув, тяжело вздохнул и, покрепче стиснув камень и свиток, принялся что-то говорить нараспев. Дагмар готов был поклясться, что маг повторяет слова, начертанные в свитке, однако глаза Халиока были закрыты, а веки чуть трепетали, лишь изредка между ними мелькала тонкая полоска белка и кусочек радужки. Неожиданно Дагмар заметил, что Кефра тихонько вторит словам мага, впадая в своеобразный транс. Голос Халиока становился все тише. Аметист начал наливаться густой синевой, в глубине камня заиграли маленькие искорки, которые постепенно разрастались, превращаясь в медленно вращающуюся воронку, заключенную внутри самоцвета. Камень, испуская слабое призрачное сияние, начал раскачиваться, описывая над животом Кефры широкие крути.

Король не мог понять, что делает Халиок, но не мешал ему: маг гораздо лучше разбирался в происходящем. Над дворцом все еще продолжали сверкать молнии. Несмотря на то, что окна были плотно занавешены, а комната ярко освещена изнутри, огненные сполохи проникали сюда.

Халиок, между тем, продолжал священнодействовать над распростертой королевой. Камень в его руке продолжал раскачиваться, но теперь пульсировал, озаряя вздувшийся живот женщины призрачным синим светом. За окном полыхнуло, и аметист в ответ тоже вспыхнул, на миг обратив лица всех, кто находился в этот момент в комнате, в жуткие синие маски. Король непроизвольно зажмурился, а когда снова открыл глаза, то увидел, что Халиок, слабо вскрикнув, начал оседать и валиться на спину. Тело его окутывали тысячи разноцветных искр, руки были будто объяты серым пламенем, которое стекало с пальцев и падало вниз, почти тут же исчезая в воздухе. Однако ни свитка, ни камня маг так и не выпустил, продолжая крепко сжимать их в руках. Аметист продолжал пульсировать, разгораясь все ярче, а потом из глубины камня словно всплыла красная волна, и самоцвет, полыхнув в последний раз, разлетелся в пыль.

Подхватив падающего Халиока, Дагмар оттащил его к стене и усадил там. Глаза мага были открыты, но совершенно пусты и безжизненны, несмотря на то, что грудь Халиока мерно вздымалась, а легкие с хрипом втягивали воздух. Роящиеся вокруг его тела искры постепенно таяли, руки уже не казались пылающими, как было поначалу. Свиток наконец выпал из разжавшихся пальцев и с шелестом упал на пол, на глазах превращаясь в пепел.

Кефра, лишившись поддержки мага, снова ощутила страдания роженицы. Ее громкие вопли заставили сердце Дагмара болезненно сжаться. Повитуха же, как ни в чем не бывало, продолжала выполнять порученную ей работу. Она все так же успокаивающе разговаривала с Кефрой, но теперь в ее голосе появились нотки сильного беспокойства и даже страха. Впрочем, королева была сейчас в таком состоянии, что навряд ли заметила эту перемену. Дагмар понял, что что-то не так, хотя не очень разбирался в таких делах. Повитуха тревожилась все больше и больше, ее не успокоила даже появившаяся наконец головка ребенка.

Танец молний за окнами, казалось, достиг своего апогея. Яркий свет лился в комнату сквозь щели в шторах, заставляя тени на стенах змеиться и дрожать. Кефра вдруг завопила так, что Дагмар вздрогнул и стиснул зубы. Ему стало жутко — не мог человек так кричать, просто не мог. Дагмар множество раз слышал, как кричат от горя и боли, слышал вопли обреченных на гибель и смертельно раненных, слышал крики отчаяния и страха, но Кефра кричала иначе. Следом за ней завопил и Халиок. Стиснув ладонями виски, он закрутился на месте, выпучив глаза, но ничего не видя вокруг. Наконец ноги его подогнулись, и он упал, продолжая сжимать голову руками. Вместо крика из горла мага теперь вырывались только нечленораздельные тихие хрипы.

— Ну же, еще немножечко, — взмолилась повитуха. В голосе ее смешались мольба и страх. — Уже почти все, девочка моя!

А потом наступила внезапная тишина. Это было так неожиданно, что король поначалу попросту не понял, что произошло. Маг Халиок распластался у ног Дагмара, тяжело и неровно дыша. Нянька застыла у дверей, уткнув лицо в ладони. Помощницы повивальной бабки склонились над распростертым на кровати телом Кефры. Глаза ее были открыты, но безжизненно смотрели куда-то в сторону, из уголка рта по щеке стекала тонкая струйка слюны. Повитуха, держа на руках маленькое мокрое тельце, сосредоточенно что-то проделывала с ним. Так продолжалось едва ли мгновение, а потом все вновь пришло в движение. Раздались встревоженные голоса женщин, нянька Кефры заголосила, тряся головой и не отрывая рук от лица. Маг начал подниматься, опираясь на протянутую Дагмаром руку.

— Все, как было предсказано, — прошептал он, дрожащим пальцем указывая на повитуху с ребенком. Король, ни слова не говоря, подошел к ней и, даже не взглянув на Кефру, склонился над младенцем. Бабка уже успела прочистить ему дыхательные пути, но вместо того, чтобы кричать, ребенок, нахмурившись, внимательным — не детским — взглядом одарил окруживших его людей. Неожиданно его глаза залила непроглядная чернота, а на месте зрачков заблестели желто-золотые искры. Это продолжалось недолго, всего несколько секунд, после чего глаза младенца вновь приняли нормальный вид. Взгляд его сделался бессмысленным, как и подобает новорожденным, а затем ребенок заплакал. Следует отдать повитухе должное: она хоть и побледнела, увидев почерневшие глаза младенца, но не отбросила его, а продолжала крепко держать ребенка на руках.

Некоторое время Дагмар и Халиок стояли неотрывно глядя на плачущего мальчика, который теперь выглядел совершенно обычно, а затем, ни слова не говоря, одновременно направились к выходу.

— Государь, — дрожащим голосом окликнула короля повитуха, — что мне делать с… с этим… ребенком?

Женщина далеко не сразу нашла, как ей называть младенца, увиденное потрясло ее настолько, что она никак не могла унять трясущиеся руки. Дагмар, взглянув на повитуху через плечо, брезгливо поморщился, и ответил:

— Найди ему кормилицу, и чтоб следили за ним пуще глаза. И еще вот что: если скажете кому-нибудь о том, что здесь видели, — пощады не будет, не ждите.

Женщины испуганно закивали, нянька все еще продолжала рыдать над телом королевы. Дагмар так и не взглянул на нее, переступая порог комнаты. Со всех сторон сразу послышались чужие голоса. Кто-то о чем-то спрашивал, кто-то предупреждал — король никого не слушал. Лишь отойдя на достаточное расстояние от покоев супруги и удостоверившись, что рядом никого нет, Дагмар наклонился к самому уху Халиока, который все еще неотступно следовал за ним, и произнес, отчетливо проговаривая каждое слово:

— Распорядись о похоронах. Повитуху, ее помощниц и няньку моей жены — казнить, но так, чтобы никто ни о чем не узнал. — Король задумался на несколько секунд, что-то напряженно решая, а затем твердо добавил: — Убей Ханга, и сделай это как можно быстрее. Мне ненавистен этот ребенок.

— Он богоравен, — тихо произнес Халиок, качая головой.

— А мне наплевать! — вспылил Дагмар, рубанув рукой по воздуху. — Я ненавижу этого выродка и знать ничего не хочу!

Продолжая изрыгать проклятия, Дагмар направился прочь по коридору.

Халиок поморщился, отгоняя неприятные мысли. Нужно было сделать еще многое, и притом чем скорее, тем лучше. Дагмар был прав в одном: женщины, ставшие свидетельницами родов, должны были замолчать навсегда.

Случайно бросив взгляд на распахнутое окно, Халиок увидел чистое небо без следа туч, и только вокруг пары самых высоких дворцовых шпилей все еще мерцало странное сияние. Постояв немного оперившись на подоконник, маг запустил руку в складки одежды и вытащил на свет оплавленный кусочек чугуна на серебряной цепочке. От камня, когда-то заключенного в оправу, не осталось и следа. Размахнувшись, Халиок швырнул отслуживший свое амулет в окно и, отвернувшись, широким шагом направился обратно к покоям Кефры.

Главный Советник, сцепив руки на груди, выжидающе смотрел на чуть приоткрытую дверь, за которой слышались приглушенные голоса. Сапоги его едва слышно цокали по мозаичному полу. Изредка глаза Маттео будто бы сами собой обращались к окну. По серо-голубому небу пробегали небольшие облака, сквозь которые пробивались солнечные лучи. Советник и сам не знал, что пытался разглядеть за окном. Возможно, ему не давала покоя та самая странная гроза, которая разыгралась вчера над городом. Тревожило Маттео странное совпадение: королева Кефра родила ребенка именно в этот день. Странное предзнаменование. Он приказал своим людям дознаться, что происходило во дворце вчера, во время грозы.

Дверь скрипнула, и в залу вошел высокий худой мужчина в малиновом плаще. Прикрыв за собой дверь и повернув ключ в скважине, он торопливо подбежал к Главному Советнику и отвесил полупоклон. Маттео, ни слова не говоря, опустился на мягкую обивку дивана и выжидательно посмотрел на пристроившегося рядом казначея. Тот пожевал губами, словно решая, с чего начать, и заговорил:

— У королевы вчера родился мальчик и, следовательно, наследник престола.

— Это я и так знаю, — раздраженно перебил Паррота Советник.

— Не перебивайте меня, пожалуйста, господин. Все далеко не так просто, как нам казалось сначала. Мне трудно понять, что происходит во дворце… Вчерашняя гроза закончилась именно в тот момент, когда Кефра родила ребенка — это известно доподлинно. Подобные вещи, конечно, наводят на определенные размышления, а то, что мне удалось разузнать, еще невероятнее. Вчера Дагмар, сразу после того как покинул покои королевы, отдал приказ незамедлительно казнить всех, кто был свидетелем родов. Выходит, произошло что-то такое, что посторонним видеть было не положено, такое, что должно оставаться в строжайшей тайне. К сожалению, более подробно обстоятельств дела выяснить не удалось, постольку мне сообщили об этом слишком поздно, к тому времени повитуха с помощницами и нянька Кефры были уже мертвее некуда. Причем казнил их Халиок собственноручно.

Маттео вскинул брови: сказанное казначеем произвело на него впечатление, но он промолчал, жестом предложив Парроту продолжать. Тот не заставил себя просить дважды.

— Кроме того, Дагмар приказал Халиоку — что бы вы думали? — убить Ханга.

— Это тот гвардеец, с которым спуталась Кефра? — уточнил Маттео, нахмурившись. Он уже начал кое о чем догадываться. Главный Советник был одним из очень немногих, кто знал о связи королевы с десятником личной гвардии Дагмара.

— По всему выходит, что отцом ребенка оказался совсем не наш дражайший властелин, а его гвардеец — тому есть пусть и косвенные, но все же довольно убедительные доказательства, — как ни в чем не бывало продолжил Паррот. — Не думаю, что Дагмар стал бы называть своего собственного сына выродком и ублюдком, да еще таким тоном, в каком он разговаривал с Халиоком.

— Может быть, ребенок просто урод? — предположил Маттео, но Паррот категорически отверг эту мысль.

— Я говорил с человеком, которому удалось увидеть мальчишку. По его словам, совершенно обычный младенец, разве что орет не переставая. Нет, Дагмар наверняка откуда-то узнал, кто его отец.

— Эта новость даже для меня неожиданна, — задумчиво протянул Советник. — Но если король до сих пор не отправил мальчишку следом за всеми, кто присутствовал при родах, значит, у него на ребенка какие-то свои виды. Возможно, он хочет выдать его за законного наследника… Это более чем вероятно, учитывая возраст короля… К тому же слухи о том, что ребенок не от него, вполне могут сыграть против Дагмара, да оно и понятно — разговоры пойдут: раз не может в собственной семье порядок навести, как ему городом управлять.

— Есть здесь и еще кое-что странное… Я лично отчетливо слышал, как маг Халиок назвал ребенка богоравным, а такими вещами не шутят, особенно если принять во внимание, чьи это слова.

Маттео не ответил, лишь крепко стиснул жезл, машинально поглаживая кончиками пальцев матово блестящие жемчужины. Советника задели последние слова казначея. Халиок наверняка знал обо всем задолго до того, как ребенок появился на свет. Возможно, он посвятил в эту тайну и Дагмара.

— Надо обыскать комнаты мага, там должна быть разгадка, — решительно произнес Маттео, ударив кулаком по колену. — Займись этим сам или найди человека, которому можно доверять.

— Но как это сделать? Никто не может незамеченным проникнуть в покои Халиока. Его охранные заклятия слишком сильны, и он тотчас узнает, если в комнаты попытаются проникнуть посторонние.

— Глупец! — рявкнул Маттео, сверкнув глазами. — К тому времени, как ты решишься, маг будет уже мертв и помешать не сможет. Его я беру на себя, а ты пока можешь готовиться… Кстати, твои люди нашли того, кто должен будет убрать Дагмара и ребенка? Благо Кефра сама отошла в мир иной, так что возни будет меньше, чем я рассчитывал.

— Но Халиок назвал ребенка богоравным, — возразил Паррот с искренним сомнением в голосе. — Думаю, что убивать его — не лучшая мысль.

— Ты о маге или наследнике? — холодно уточнил Маттео.

— О мальчишке, — подтвердил казначей, незаметно для себя переходя с Советником на “ты”. — Пойми, если кто-то убьет короля, это одно, даже если подобное произойдет в застенках Черного Замка. Тогда вся вина ложится на стражу, которая не уберегла отстраненного от власти правителя. Люди, конечно, и в этом случае поймут, что все это наших рук дело, народ обмануть невозможно. Но если окажется мертв еще и ребенок — это другое дело, возмущению не будет конца. Не лучше ли выслать его куда-нибудь за пределы города, и пусть его воспитывают… ну, не знаю, в лесу, в деревне — так, чтобы мальчишка, даже когда он вырастет, ничего не узнал о своем происхождении.

Маттео терпеливо слушал казначея, время от времени мрачно кивая, однако выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Когда Паррот наконец закончил излагать свои мысли. Главный Советник медленно поднялся и принялся молча вышагивать вдоль дивана, то и дело бросая на казначея колючий взгляд, от которого у того по спине побежали мурашки.

— А ты не подумал о том, что ребенок еще очень маленький, что он только-только родился? — неожиданно мягко и проникновенно заговорил Маттео. — И такие дети, как известно, иногда без видимой причины умирают. От простуды или врожденной болезни… Кого обвинять в убийстве?

Паррот ошалело смотрел на улыбающегося Советника, не понимая, то ли тот шутит, то ли именно так и собирается поступить.

— Ты еще безумнее меня, — пробормотал он, то ли восхищаясь, то ли порицая Главного Советника. — Как бы нам обоим это боком не вышло.

Маттео замер на миг, а затем, резко наклонившись, схватил Паррота за отвороты камзола и хорошенько встряхнул.

— По-твоему, я безумец? — процедил сквозь зубы Маттео, глядя казначею прямо в глаза. — Нет, мой друг, я ничуть не безумнее Дагмара или любого жителя Мэсфальда. Просто я поумнее, вот в чем вся разница…

Советник хотел добавить еще что-то, но тут в дверь громко и настойчиво постучали. Маттео отшвырнул от себя казначея, который снова упал на диван и даже не сделал попытки подняться.

— Господин Главный Советник! — раздался голос из-за закрытых дверей. Его обладатель был явно настроен весьма решительно и, очевидно, знал, что Маттео здесь, поскольку спустя пару секунд стук возобновился.

— Кого еще несет нелегкая? — пробормотал Маттео. Голос казался ему знакомым. Незваный гость и не думал уходить, продолжая барабанить в дверь все нетерпеливее. Выругавшись, Маттео подошел к дверям и повернул ключ. На пороге почти тут же возник высокий мужчина чуть старше Советника, облаченный в пурпурный плащ, темную куртку, а также блестящую кирасу. К бедру его был приторочен длинный меч. Что понадобилось во дворце начальнику городской стражи Маттео понять не мог, но, тем не менее, с заинтересованным видом пропустил воина в комнату, после чего снова запер дверь.

— Господин Советник… — попытался снова заговорить вошедший, но Маттео безжалостно прервал его:

— Зариан, какого дьявола ты врываешься сюда и вопишь на весь дворец?! С каких пор начальник стражи ищет встречи с Главным Советником короля? Ты, что же, погибели моей хочешь?

— Простите, господин. — Зариан смиренно отступил на шаг и чуть склонил голову. — Разумеется, я совсем не хочу, чтобы ваш замысел был раскрыт, однако у меня есть причина для того, чтобы побеспокоить вас. Насколько мне известно, вам нужен кто-то, кто бы разделался с Дагмаром, — так вот, я нашел подходящего человека. Он в городе чужой: не совсем, конечно, но в Мэсфальде не был уже давно. Хороший воин, из истинных наемников… Одним словом, чужак, и, самое главное, он уже в Черном Замке.

Маттео встрепенулся — известие оказалось весьма интересным.

— Кто? — коротко спросил он.

— Одно слово, чужак, — повторил Зариан. — Четверть века назад он служил в войске Дагмара, потом отправился искать легких денег и с тех пор в городе ни разу не бывал, даже и близко не подбирался.

— Как он попал в застенки? — Тон Советника становился все более и более деловым. Время сильно поджимало, и исполнителя убийства нужно было найти как можно скорее.

— Я лично этого выродка туда упрятал, — довольно произнес Зариан, усмехнувшись. — Он меня признал, и убить попытался, да только мне с окружением повезло — в обиду не дали. Одного, мерзавец, прирезал, пока с ним сладить смогли. Говорю же — воин что надо, в этом отношении он не подведет. Прирожденный убийца, главное — его надо убедить сделать то, что нам нужно.

— Как его имя?

— Если не ошибаюсь, Вазгер, — не слишком уверенно произнес Зариан. Он, похоже, и вправду не помнил. Но для Маттео это имя говорило о многом. Едва услышав слова воина. Советник издал горловой звук, схожий одновременно с рыком и стоном, а затем ударил кулаком по стене. Идиот! Зариан идиот, каких свет еще не видывал! Вазгер — это один из тех пятерых лучших воинов, которые особо отличились во время захвата власти в Мэсфальде. Майоми, Коррет, Шон, Арос — и вот теперь еще Вазгер. Такие не предают и не идут на убийство. Недаром Маттео потратил столько сил, чтобы избавиться от них навсегда.

— Ты идиот, — сказал Главный Советник, обращаясь к застывшему у дверей Зариану. — Ты хотя бы соображаешь, кого ты поймал? А-а, что с тебя взять — ты же просто тупой вояка, да еще плюс ко всему предавший когда-то свой родной город… Я не воспрещаю тебе попробовать убедить Вазгера перейти на нашу сторону, но не думаю, что у тебя что-то получится.

Слова Маттео выбили Зариана из колеи. Он не ожидал столь категоричного отпора и потому не знал, как ответить. Какое-то время воин молчал, затем все же решился, поскольку губы его растянулись в плотоядной улыбке:

— Господин Советник, все же я бы хотел попробовать. Уверен, что мне удастся убедить Вазгера служить нашим интересам. Ключ можно подобрать к любому человеку, весь вопрос во времени: кому-то хватает часа, кто-то сопротивляется месяц, но рано или поздно результат появляется…

— У нас нет и не будет месяца! — рявкнул Маттео. — Я дам тебе день. Один день! Если ты окажешься бессилен — я сам найду исполнителя, и лучше тебе в этом случае не попадаться мне на глаза!

В плотно сжатом кулаке Главного Советника возник туманный клинок, который с каждой секундой приобретал плотность и блеск стали, в то же самое время оставаясь таким же призрачным. Маттео приподнял руку, и острие клинка уперлось Зариану в шею под самым подбородком. Воин громко сглотнул, но не отшатнулся, лишь скосил глаза на волшебный меч.

— Один день, — громко повторил Маттео, отстраняясь и одновременно убирая клинок из реальности. — Ты можешь делать все, что тебе заблагорассудится. Бери любых помощников. Если тебе удастся склонить Вазгера к измене — это окончательно подорвет доверие народа к прежнему правителю, и мне будет гораздо легче утвердиться на троне Мэсфальда. Когда предают лучшие воины, согласись, это не делает чести тому, кто когда-то жаловал им воинские знаки.

Зариан, коротко кивнув, отпер дверь и шагнул за порог.

— Один день! — крикнул ему вслед Маттео, нахмурившись. Воин не ответил, только вскинул руку, давая понять, что знает, как следует поступить.

Маттео покачал головой: всегда жаль, когда погибают хорошие воины, даже если они борются на стороне противника. Однако первый и единственный залог успеха в войне — убить все свои чувства, иначе можно сразу складывать оружие. Но Маттео не собирался останавливаться: победа была уже почти в его руках, и он не думал ее упускать, несмотря ни на что.

Со стоном приподняв голову, Вазгер попытался оглядеться, чтобы понять, куда он попал. Однако сколько ни вглядывался, так ничего и не увидел: то ли глаза отказывались служить, то ли здесь было настолько темно. В нос ударил резкий запах плесени, воздух будто пропитался влагой. Голова немилосердно кружилась, и Вазгер вынужден был вновь упасть на прогнившую насквозь соломенную подстилку. Подняв руку, Вазгер потянулся к голове и осторожно попытался ощупать себя. Волосы с левой стороны оказались жесткими и слипшимися, чуть повыше виска располагалась здоровенная шишка и покрытый толстой коркой запекшейся крови короткий порез. Все тело саднило так, будто на нем места живого не было.

Даже умереть нормально не дали… Вполголоса выругавшись, Вазгер попытался сесть: приподнялся, оперся на руку и неожиданно уткнулся лицом в солому. Как так получилось, он не понял, но на всякий случай решил пока полежать спокойно, разве что снова перевернувшись на спину.

— Извини, Райгар, но пока наша встреча откладывается, — пробормотал Вазгер и снова принялся ощупывать себя, оценивая состояние своего тела. Последнее, что ему запомнилось, — это мелькнувший перед глазами меч и мгновенно нахлынувшая пустота. Гнев и обида холодными когтями вцепились в сердце: ему не удалось воздать Зариану по заслугам и теперь, наверное, вряд ли удастся. Он в тюрьме Мэсфальда — Черном Замке. Раньше наемник никогда не бывал здесь, но в случившемся нет никаких сомнений. Отлежавшись, в одном из дальних углов камеры Вазгер обнаружил вмурованное в стену ржавое кольцо, а под ним несколько костей, составлявших некогда человеческую плоть. Судя по всему, он был отнюдь не первым обитателем этого каземата.

Разворошив солому, Вазгер улегся поудобнее и вытянул ноги. На наемнике были его штаны и куртка, которые он купил сразу после прихода в город, однако это и все, что ему оставили. И сапоги, и ремень, и меч — все исчезло. Потерю оружия наемник переживал острее всего. Постепенно он задремал.

Когда Вазгер открыл глаза в следующий раз, из головы исчезла тяжесть, хотя и осталось небольшое головокружение. Наемник чувствовал себя посвежевшим и отдохнувшим. Вазгер не знал, как долго проспал, но за это время ничего вокруг не изменилось.

— Что ж, Кальмириус, — пробормотал Вазгер, причмокнув губами. — Похоже, тебе придется найти вместо меня кого-то другого. Мне твой поганый камешек боком вышел…

Привалившись спиной к стене, наемник заметил, что темнота стала блекло-молочной, а затем слегка розоватой. Вазгер наконец-то различил стены и черные прутья решетки. Вскочив на ноги, наемник, превозмогая внезапно накатившее головокружение от слишком резкого движения, подбежал к решетке и попытался вглядеться в глубину коридора. Кто-то приближался, неся с собой масляную лампу: в этом Вазгер ошибиться не мог — дым факела пахнул совсем иначе. Вскоре на стенах заиграли длинные тени, а вдалеке показались две темные фигуры. Лампу нес шедший чуть позади, поэтому и тени появились раньше людей. Когда же идущие по коридору приблизились еще немного, Вазгер смог разглядеть развевающийся плащ и поблескивающую в свете лампы кирасу. Наемник чуть не задохнулся от нахлынувшего гнева. Лица разглядеть Вазгер пока не мог, но не сомневался, что идущий впереди — Зариан.

Визитеры подошли молча. Второй мужчина, облаченный в обычные одежды тюремщика, поставил посреди коридора принесенный с собой складной стул, а лампу повесил на противоположной стене на специально предназначенный для этого крюк. Благодаря этому Вазгер оказался освещен хорошо, в то время как лицо

Зариана осталось скрытым в тени.

Предатель неторопливо присел, осторожно откинувшись на хрупкую на вид спинку стула, и, чуть склонив голову набок, взглянул наконец на Вазгера. Тот в свою очередь ожег Зариана взглядом, в котором явственно читалось ничуть не прикрытое презрение. Какое-то время в застенке царила тишина. Наемник решил, что ни за что не заговорит первым. Зариан и тюремщик также молчали, и если предатель разглядывал своего пленника изучающею, то пришедший с ним остался чуть в стороне и безучастно прохаживался из стороны в сторону.

Зариан нарушил затянувшееся молчание первым.

— Похоже, ты не очень-то рад меня видеть, — растягивая слова, произнес он и, понимая, что Вазгер отвечать не собирается, чуть погодя продолжил: — Признаюсь, я далеко не сразу вспомнил тебя, даже несмотря на твое упоминание о форте. Это случилось слишком давно, а я недолго помню о таких мелочах.

В словах Зариана была ничем не прикрытая издевка, которой Вазгер не мог не заметить.

— Мерзавец! — бросил наемник сквозь зубы, вновь окатив Зариана ненавидящим взглядом.

— Что ж, — продолжил предатель, — у тебя, как мне кажется, есть право называть меня так: моими стараниями ты дважды чуть не отправился прямиком в лучший мир…

— Один раз, — холодно прервал словоизлияния Зариана Вазгер. — В кабаке ты даже не осмелился выйти против меня один на один, как подобает настоящему воину.

— Я не думаю, что это что-то решило бы, — спокойно парировал Зариан. — С моим ли участием, без меня ли, но ты обязательно оказался бы или здесь, или под землей, на глубине в пару локтей, в теплом деревянном ящике, а возможно, и без него.

— Как тебе удалось вернуться в Мэсфальд? Почему ты вообще вернулся, если воевал против нас?

Зариан прищелкнул языком, терпеливо выслушав вопросы Вазгера, и, подумав немного, заговорил:

— Не скрою, то, что ты в тот раз выжил, спутало мне все карты, но у меня не было времени проверять, смертелен ли оказался удар. Если бы ты погиб, вернуться в Мэсфальд было бы куда проще, и сделал бы я это гораздо раньше — мне не пришлось бы выжидать несколько лет, пока ты торчал в этом городе. Я, конечно, мог бы обосноваться и где-то еще — разве мало в Империи городов? Но, не стану скрывать, Мэсфальд мне нравился и нравится до сих пор, несмотря на то, что такие подонки, как вы, изгнали отсюда Вечных и Великого Змея Варкаррана, которому здешний трон принадлежит по праву.

— Что ж ты тогда вернулся? — уже ехидно поинтересовался Вазгер. — В Империи пока еще есть города, которыми безраздельно правят драконы: почему же ты не подался туда — ведь тебе именно этого хотелось? Или я ошибаюсь?

Зариан, нахмурившись, покачал головой:

— Неужели ты до сих пор ничего не понял? Во-первых, как я уже говорил, я люблю Мэсфальд и судьба его мне далеко не безразлична. Ну а во-вторых, мне попросту некуда бежать. Смертные, выступающие против власти Великих Змеев, плодятся как тараканы. Рано или поздно они захватят Империю от края до края, и Вечных с их правителями не останется в поднебесном мире. Я решил попытаться привыкнуть к новой жизни, хотя, признаюсь честно, до сих пор не могу простить вам того, что вы сотворили с миром. Война против Вечных была самой большой ошибкой, которую совершили люди, и расплачиваться за нее вы будете всю оставшуюся жизнь, помяни мое слово.

— Ты предал тех, кто тебе верил, — сухо заметил Вазгер. — Сначала нас, а затем и Вечных. Это много даже для тебя. В чем-то наши взгляды, может быть, сходятся, но ты предал на поле боя! Из-за тебя полегло столько бойцов! Даю слово, когда-нибудь тебе придется заплатить за свое предательство!

— Мне живется не так плохо, как тебе хотелось бы, — усмехнулся Зариан. — Во всяком случае, я добился гораздо большего, чем ты. Да, ты заслужил воинский знак, а мне его не получить никогда, но я не слишком грущу: мне вполне достаточно того положения, которое я занимаю в Мэсфальде. Начальник городской стражи — разве плохо звучит? Не скрою, мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы получить это место, да и просто вернуться в Мэсфальд. После того как ты меня живописал солдатам и командованию, мне казалось, что дорога в город для меня закрыта навечно. Однако, как оказалось, найти выход можно из любой ситуации. Правда, для начала мне пришлось сдать почти два полка Вечных, которые готовились к походу на Мэсфальд.

— Ну ты и негодяй… — произнес Вазгер, приподнимаясь и подходя к решетке. — Воистину, видят боги, мне жаль этот город.

— Не тебе одному, — пожал плечами Зариан. — Но это только ваша вина: вы захотели новой жизни — вы ее и получили, теперь уже поздно что-то менять.

Услышав это, наемник позабыл о терзавшей его ненависти. Зариан, наверное, хотел бы вернуть прежние времена, а теперь он смирился с положением вещей. Но шанс все-таки был, и притом весьма реальный, главное — убедить его…

— Я могу все вернуть! — чуть ли не закричал Вазгер, приникнув лицом и грудью к решетке. — Я знаю, как это можно сделать, поверь. Мир еще можно изменить, повернуть время вспять. Империей вновь станут править Великие Змеи, войны прекратятся, а люди заживут в мире с Вечными!

Зариан взглянул на Вазгера, как на умалишенного. Он ожидал от наемника всего: угроз, проклятий, ругани, но только не слов о спасении Империи от разгула смертных, а потому не сразу нашел что ответить. Какое-то время и Вазгер, и Зариан смотрели друг на друга, разделенные чугунными прутьями, а затем предатель расхохотался.

— Ты обезумел? — спросил он сквозь смех.

— Поверь! Я знаю, что говорю. — Наемник еще крепче вцепился в решетку. — Я разговаривал с самим Кальмириусом — главой Собора Великих Змеев. Им тоже не по душе то, что творится в Империи, и они знают, как вернуть все обратно. Ты слышал хоть раз о Пламенеющем Шаре, который Покровители подарили драконам, чтобы творить Высшую Магию?

— Все это старые сказки! — бросил Зариан, неожиданно оборвав смех, и, вскочив на ноги, подошел к решетке. Он даже не думал о том, что Вазгер может теперь легко дотянуться до него и попытаться разбить голову предателя о чугун. — Я прекрасно понимаю, что движет тобой сейчас. Ты готов заставить меня поверить в любую небылицу, только бы выбраться отсюда. Скажу тебе сразу — тебе не удастся сделать это, я не так глуп. До меня и раньше доходили слухи об этом Шаре, но не думаешь ли ты, что все это правда?

— Я разговаривал с Кальмириусом! — утратив сдержанность, крикнул Вазгер.

— Не так громко, — поморщился Зариан, подходя еще ближе. — Вместо того чтобы соблазнять меня байками, лучше послушай, что я могу тебе предложить. Внимательно выслушай и дай ответ — правильный ответ, ведь от него будет зависеть твоя жизнь.

Вазгер, замолчав на мгновение, подавил в себе все чувства и, глядя Зариану прямо в глаза, четко произнес, стараясь сделать так, чтобы голос его звучал как можно убедительнее:

— Разговоры о Пламенеющем Шаре отнюдь не сказки, как ты считаешь. И один из осколков этого Шара находится у короля Дагмара. Если собрать воедино все три осколка. Шар восстановит свою силу — и Великим Змеям удастся возродить Империю в ее первозданном величии. Все станет как раньше, и драконы построят отношения с людьми таким образом, что они перестанут бунтовать. Кальмириус дал мне слово.

Однако речи Вазгера канули в пустоту. Зариан, качая головой и сложив руки на груди, стоял у решетки, вглядываясь в наемника.

— Чего ты хочешь? — не выдержал Вазгер.

— Не так уж и много, — спокойно ответил тот. — Даже меньше, чем ты можешь предположить. Я предлагаю обмен: твоя жизнь и свобода против жизни короля Дагмара. Убей его — и можешь убираться из города на все четыре стороны.

— Что вам сделал Дагмар? — спросил Вазгер. — Я не могу представить себе лучшего короля для этого города.

— Времена меняются, — с наигранной скорбью ответил Зариан. — Тебя не было в городе четверть века, не думаешь же ты, что все здесь осталось как прежде? Прости, но так не бывает. Выйди на улицы и послушай, что говорят люди о нынешнем короле — ручаюсь, ты быстро изменишь свое мнение о Дагмаре.

Зариан замолчал, поняв, что нужно остановиться. Вазгер также не проронил ни звука, стиснув кулаки и опустив потухший взгляд в пол. Ему нечего было возразить. Сразу вспомнился последний разговор с кузнецом Шинго. Наемник доверял старому кузнецу, как себе самому. Тот всегда чтил порядок и никогда не бранил короля. Теперь все изменилось: кузнец клял его последними словами.

— Я не стану этого делать, — наконец тихо вымолвил Вазгер, подняв глаза. — Даже если Дагмар и вправду так изменился, я никогда не захочу предать его. Да и какой в этом смысл? Тот, кто сейчас хочет занять трон Дагмара, рано или поздно окончит дни с ножом в спине, или будет задушен подушкой в собственной спальне — помяни мое слово. Я никогда не участвовал в таких делах и не хочу навлечь на себя позор под конец жизни, — неужели ты думал, что сможешь уговорить меня сделать это?

— Я не уговариваю, я только предлагаю, — сказал Зариан. — Для тебя это единственный способ вновь обрести свободу.

Вазгер усмехнулся, глаза его заблестели.

— Я не так глуп, как тебе кажется. Мечи твоих прихвостней выбили из меня силу, но отнюдь не разум. Неужели ты полагаешь, будто я поверю тому, что после убийства Дагмара вы позволите мне уйти?

Зариан, слушая наемника, медленно кивал. Похоже, он не собирался разубеждать Вазгера в его правоте, а, напротив, решил полностью подтвердить его опасения:

— Не стану врать. Советник Маттео все именно так и задумал. Ему совсем не нужен лишний свидетель его грязных дел. Но я берусь убедить его оставить тебе жизнь.

— С чего вдруг такая честь? — ехидно хмыкнул Вазгер. Он ничуть не доверял Зариану, но ему было любопытно, как предатель объяснит свое предложение.

— Я не меньше тебя ценю хороших воинов, — отвечал Зариан.

— Убирайся, моего согласия ты не получишь.

— Ты хорошо подумал? — полюбопытствовал Зариан. — Второго шанса тебе не представится, можешь и не надеяться.

— Убирайся, — вновь повторил Вазгер и, немного помолчав, добавил, даже не пытаясь подавить боль и горечь, зазвучавшую в его словах:

— Воистину город, взлелеявший такую мразь, заслуживает того, чтобы его разрушили.

Зариан вскочил на ноги. Плащ его взвился, заставив затрепетать пламя лампы, отчего тени на стенах принялись вытанцовывать какой-то безумный танец.

— Дурак! — рявкнул он, ударив кулаком по раскрытой ладони. — Неужели ты не понимаешь, что если я захочу, то тебе придется ползать на коленях, умоляя меня позволить тебе убить Дагмара?! Не сомневайся, это отнюдь не пустые слова. Да, ты воин, тебе не привыкать к боли, ты испытывал ее множество раз, но тебе неизвестна вся ее сила. Боль — это лучшее оружие и лучшее средство убеждения!

— Со мною такие штучки, пожалуй что, не пройдут! — усмехнувшись, ответил Вазгер.

Предатель, поняв наконец, что вся затея его пошла прахом, громко выругался и, сорвав с крюка лампу, отчего огонь в ней затрепетал и едва не погас, широким, чуть прыгающим шагом направился прочь по коридору. Каземат Вазгера стал постепенно погружаться во тьму. Тюремщик, чуть задержавшись у решетки, бегом пустился догонять Зариана. Внезапно тот остановился и швырнул лампу на пол. Послышался слабый звон, коридор на несколько секунд почти целиком погрузился в темноту, а затем вспыхнувшее разлившееся масло ярко осветило стены и решетки пустых казематов. Тюремщик отшатнулся, но не сделал попытки потушить огонь — гореть здесь было нечему, так что пожара опасаться не стоило.

— Какой же я дурак… — потрясенно пробормотал Зариан, хлопнув себя по лбу и нервно рассмеявшись. — Какой я дурак…

— Что случилось, господин? — рискнул осторожно задать вопрос тюремщик, напряженно вглядывающийся в лицо Зариана. Тот, бросив на него рассеянный взгляд, качнул головой и, как бы продолжая разговаривать с самим собой, произнес:

— Вазгер — слишком хороший воин, для него больше подойдет виселица.

Перешагивая через огненный гребень, он так и не обернулся.

Глава 6

ЗАХВАТ ВЛАСТИ

Сегодня Маттео был странно спокоен и умиротворен, хотя события предстоящих часов должны были решить многое. Самым важным известием стало то, что король Сундарам открыл наконец боевые действия, вторгнувшись ночью в земли Са-Ронды и одним мощным ударом захватив три из пяти находящихся там деревень. Са-Ронда была расположена очень неудачно для ее защитников — острый клин в два десятка миль в основании глубоко вдавался в земли которыми владел Золон, так что сдержать массированный удар войск Сундарама не удалось. Три четверти площади Са-Ронды перешло к Золону, однако дальше воспрянувшие бойцы Дагмара противника не пропустили, успев-таки поставить на пути вражеского войска крепкий заслон, использовав для этого обе оставшиеся деревни в качестве фланговых прикрытий и установив между ними три десятка баллист, надежно защищенных пятью полками. Остальное войско расположилось чуть дальше. Все это остановило продвижение солдат Сундарама, но отнюдь не надолго. Все прекрасно понимали, что через несколько часов сражение возобновится, как только к передовым отрядам золониан подойдет подкрепление, а вместе с ним и метательные машины — ничуть не хуже тех, коими владели они сами.

На данный момент эта была вся информация, которой располагал Главный Советник, но и ее вполне хватало, чтобы оценить обстановку. Начало боевых действий, да еще не слишком удачное для войска Мэсфальда, означало, что по меньшей мере еще несколько полков из тех, что пока еще были расквартированы в окрестностях города, в ближайшее время отправятся в район границы. Непосредственных защитников Мэсфальда останется чуть больше десяти тысяч, если не считать способных держать оружие горожан, и Маттео вовремя позаботился, чтобы среди этих десяти тысяч осталось как можно больше тех, кто не слишком-то одобрял политику, проводимую Дагмаром. Кроме того, доверенные люди Советника успели пустить слух, что нападение армии Золона увенчалось куда большим успехом, чем это было на самом деле. Далекие от ратного дела горожане жадно ловили каждое слово и разносили услышанное по Мэсфальду и его окрестностям, еще больше преувеличивая масштабы поражения. Через некоторое время на улицах и площадях обвинения в адрес Дагмара бросали в открытую. В первое время смутьянов ловили, пытаясь заткнуть им рты, но вскоре стало ясно, что это уже ничего не решит. После того как рассвирепевшая толпа несколько раз набрасывалась на гвардейцев, которые хотели скрутить крикливых ораторов, аресты сами собой прекратились. Даже сохранившие верность Дагмару воины отказывались иметь дело со смутьянами, справедливо опасаясь за свою жизнь. Конечно, еще можно было бросить оставшихся в городе воинов на разгон толпы и поддержание порядка, но теперь это не принесло бы нужных плодов.

Задуманное Маттео неумолимо приближалось. Пора было начинать действовать, но сначала требовалось разделаться с придворным магом. Халиок всегда стоял у Маттео поперек горла — Советник не понимал, как тот умудрялся все предусмотреть. Халиок будто бы видел грядущее и почти всегда предупреждал Дагмара об опасности, если таковая реально существовала. Вот только в данный момент — Маттео знал совершенно точно — магу было не до короля. Соглядатаи исправно сообщали, что Халиок или сидит, запершись в своих комнатах, или бесцельно бродит по дворцу. Советник чувствовал, что устранить со своего пути Халиока ему не составит труда, он даже нашел исполнителя, который без лишних слов дал ему свое согласие. Убийца вот уже несколько часов исправно дежурил возле покоев Главного Советника, ожидая приказа, но Маттео все еще медлил, решая, что делать с Дагмаром. Зариан так и не смог убедить Вазгера, чтобы тот покончил с королем после его пленения. Это было досадно, но не играло решающей роли. В конце концов, можно будет использовать любого из заключенных Черного Замка, пообещав за смерть Дагмара свободу… Но короля для начала нужно заключить под стражу и лишь потом казнить подальше от любопытных глаз. Нет, найти убийцу для нынешнего короля не проблема, гораздо тяжелее завершить переворот малой кровью. Все-таки личная гвардия Дагмара верна ему и будет защищать своего короля до последнего, следовательно нужно отсечь ее основные силы и удержать их, чтобы хватило времени на расправу с теми воинами, которые находятся возле короля неотлучно. О беспорядках в городе Советник даже не думал — большинство уже было настроено против Дагмара, так что переворот обещал пройти гладко. Но дворец — это не город, здесь все обстоит гораздо сложнее. Маттео до сих пор не был уверен, что все пройдет по разработанному им плану.

Дверь приоткрылась, и в комнату проскользнул невысокий тучный слуга. То, что он появился без стука, несколько рассердило Маттео, но винить в этом нужно было только себя — Советник сам приказал незамедлительно докладывать ему о передвижениях Халиока по дворцу. Слуга подошел к столику заваленному свитками за которым сидел Маттео, и сбивчиво произнес несколько слов, из которых следовало, что маг вновь вышел из своих комнат и торопливо направился в южную часть дворца. Маттео было известно доподлинно, что там сейчас находится на дежурстве десятник Ханг. Значит, Халиок все же решился разделаться с гвардейцем, как приказал ему Дагмар. Момент оказался весьма удачным — Халиок занят Хангом, следовательно предупредить короля никак не успеет, даже если поймет, что переворот начался.

Жестом руки отослав слугу, Маттео поднялся и вышел следом за ним в коридор. За его спиной, почти тут же, как тень выросла высокая коренастая фигура в одежде гвардейца поверх которой был наброшен длинный плащ городского стражника. Советник поманил воина за собой и заспешил по коридору, на ходу обдумывая, как ему найти Халиока. Уйдя в свои размышления, Главный Советник не сразу заметил, что идущий следом за ним воин негромко, но настойчиво пытается привлечь к себе его внимание.

— Чего тебе? — недовольно спросил Маттео, даже не обернувшись. Однако тон, которым он произнес эту фразу, не произвел на убийцу никакого впечатления.

— Мне бы хотелось знать, почему вы так уверены господин, что нам удастся расправиться с магом Халиоком? — осведомился воин. — Насколько мне известно, на него совершались покушения и раньше, причем гораздо лучше подготовленные, чем это. Говорят, Халиок каким-то образом чувствует угрозу и без труда избегает рокового удара, а те, кто пытался убить его, жили после этого не слишком долго.

Маттео невольно растянул губы в улыбке, которую, впрочем, тут же поспешил стереть со своего лица.

— Почему же ты согласился? — ехидно спросил он. — Не боишься, что тебя постигнет та же участь, что и остальных?

Воин пожал плечами:

— Я не считаю вас столь же глупым, как те люди. Вы бы не стали засовывать свою голову в петлю, если бы не знали, как этого избежать, потому я вам и доверяю.

— А ты наглец… — задумчиво протянул Маттео. Ему пришлось не по нраву, что простой воин заговорил с ним подобным образом, но это же вызвало и его восхищение. — Можешь ни о чем не беспокоиться, я знаю, как укрыть нас обоих от Халиока. Он ничего не заподозрит и тогда, когда твоя стрела пробуравит в его сердце дыру, — на это у меня способностей и сил хватит, будь уверен… Только придержи свой язык, а не то…

Поняв, что Советник не шутит, воин лишь кивнул и не проронил больше ни слова, надев на лицо непроницаемую маску сосредоточенности и безразличия.

Маттео, не обращая больше внимания на своего сопровождающего, вновь углубился в размышления, навеянные этим коротким разговором. Сомнения воина были вполне понятны и обоснованны, поскольку все, о чем он говорил, было чистой правдой. На Халиока и раньше совершались покушения — это началось уже очень давно, почти сразу после восхождения Дагмара на престол. Но, так или иначе, Халиоку успешно удавалось оградить себя от любых попыток убийства, однако Маттео был уверен, что на этот раз его не спасет даже хваленое магическое чутье на всяческую опасность. В конце концов, Халиок был отнюдь не единственным, кто проводит много времени в дворцовой библиотеке. Именно там Советник некогда обнаружил несколько рукописных книг, в которых содержались несложные заклятия. Именно из этих книг Маттео почерпнул несколько заклинаний, благодаря этому ему удалось овладеть призрачным клинком, который теперь он мог вызвать в любое время, а также еще некоторыми другими вещами, среди которых была способность разыскивать нужного ему человека точно не зная, где тот находится, и умение достаточно близко подходить к любому живому существу, включая и мага, так чтобы тот до последнего мига даже не догадывался, что рядом кто-то есть. Именно на это он и рассчитывал, отправившись на поиски Халиока.

В южной части дворца Советник и воин оказались как-то незаметно для первого. Только сейчас Маттео понял, что все это время машинально пытался прочувствовать, где находится Халиок, и шел на некий внутренний зов. Вот оно как бывает — и не пытаешься человека разыскать, а оно само собой получается.

Они миновали еще один зал и, едва оказавшись за дверью, увидели Халиока. Маттео еле успел втолкнуть воина обратно за порог и спрятался сам, выжидая, пока маг отойдет на достаточное расстояние. Халиок медленно спускался по ступенчатой аркаде-галерее, которая широкой спиралью опоясывала несколько находящихся одна под другой площадок-садов, накрытых большим хрустальным куполом. Это место было излюбленным для времяпровождения городской аристократии, которая считала неприемлемым хотя бы раз в неделю не побывать в дворцовых садах. Именно поэтому стражи здесь было гораздо больше, чем в любом другом месте замка. Дагмар, напротив, избегал появляться здесь — его тяготило общество знати, и короля можно было понять: в душе он остался все тем же воином, которым он был когда-то, а потому ему претила необходимость встреч с напыщенными аристократами. Правда, и среди них попадались ничуть не кичащиеся своей принадлежностью к привилегированному классу люди, но таковых было слишком мало, и с ними Дагмар предпочитал беседовать в иной обстановке.

Маттео, стоя в дверях, внимательно следил за передвижением мага. Тот шел не торопясь, то и дело поглядывая сквозь проемы арок на прохаживающихся по дорожкам людей, которых ничуть не заботила начавшаяся где-то на границе война: для них стены Мэсфальда казались вечными и нерушимыми, эти стены были той преградой, которую враг никогда не сможет одолеть, так что незачем беспокоиться о том, что не может принести никакого вреда. В конце концов, существует регулярная армия, в обязанности которой входит защита горожан.

Советник поморщился, думая об этом. Ему точно так же, как и Дагмару, были отвратительны все эти богатенькие поганцы, которые считали себя невесть кем, хотя на самом-то деле король терпел их здесь лишь в силу вековых традиций, оставшихся еще со времен правления Варкаррана. Правда, тогда аристократия еще не превратилась в класс ничтожных, озабоченных лишь собственным благополучием людей. И в то же время Маттео понимал, что, даже когда он придет к власти в Мэсфальде, ему придется терпеть всех их точно так же, как сейчас терпит Дагмар.

Сегодня гвардейцев здесь было гораздо больше, и это несколько нервировало прогуливающихся, однако приличия соблюдались неукоснительно, да и сами воины не давали повода для придирок: находились на посту, как обычно, или патрулировали аллеи, или стояли на специально предназначенных для них площадках, почти сливаясь с окружающей их растительностью, а все остальные либо расположились на ступенях галереи, либо стушевались, стараясь лишний раз не мелькать перед глазами, — это был один из тех навыков, которым обязан был овладеть любой вступающий в королевскую гвардию.

Мало-помалу шаги Халиока убыстрялись: похоже было, что он, наконец, обнаружил того, кого разыскивал. Маттео подал воину знак и, выскользнув в галерею, осторожно двинулся следом за магом, идущим впереди. Одновременно Советник едва слышно прошептал несколько слов, которые никто, кроме него, расслышать не мог. Убийца негромко вскрикнул, оказавшись, как и Маттео, в прозрачном радужном коконе, но Советник, выставив крепко сжатый кулак, заставил его замолчать — это заклинание требовало больших сил и сосредоточенности, а потому Маттео не хотелось отвлекаться. Со стороны оба они выглядели совершенно обычно, и никто не мог даже заподозрить, что и Маттео и воина сейчас скрывает от глаз Халиока магический кокон.

Спустившись на несколько ступеней вниз, они остановились возле арки, откуда открывался вид на одну из площадок-садов. Маг, миновав еще несколько ступеней и оказавшись почти напротив Маттео, перегнулся через невысокий парапет и принялся вглядываться в небольшую группу гвардейцев, расположившуюся на площадке, находящейся несколько ниже. Маттео также взглянул вниз и, присмотревшись, заметил среди воинов Ханга. Тот, как ни в чем не бывало, беседовал с окружившими его гвардейцами и не замечал буравящего его взгляда Халиока.

— Приготовься, — коротко сказал Советник. — Выстрелишь, когда я скажу, и не раньше. Понял меня?

— Да, — кивнул воин и незаметным движением извлек из-под плаща уже заряженный арбалет. В это время дня часть галереи, на которой находились Маттео с убийцей и Халиок, была пуста — люди обосновались ниже, а потому и маг, и его преследователи действовали расчетливо и спокойно. Воин припал на одно колено и чуть приподнял арбалет, положив палец на спусковой крючок. Он, похоже, уже освоился с окружавшей его радужной пленкой, невидимой для других. Теперь оставалось только ждать того, что предпримет маг.

Халиок тем временем бегло осмотрелся и чуть развел руки в стороны ладонями вверх, да так и замер. Маттео показалось, что на лицо мага легла тень сомнения. Складывалось впечатление, что ему было совсем не по душе то, что приходилось делать. Халиок простоял неподвижно почти целую минуту, пока лицо его не обрело прежнего бесстрастного выражения. Затем маг начал очень медленно сводить руки перед собой. Было похоже, что он сжимает между ладоней невидимый шар, но утверждать наверняка Маттео не брался. Когда между пальцами Халиока остался совсем маленький промежуток шириной едва ли в средних размеров яблоко, маг размахнулся и швырнул доселе удерживаемую им пустоту вниз, в самую середину группы гвардейцев. Главный Советник переключил все свое внимание с Халиока на беспечно болтающего десятника, все еще не подозревающего о грозящей ему опасности.

Несколько секунд ничего не происходило, все шло как и раньше, а затем совершенно неожиданно для всех Ханг рванул из ножен меч и, завопив, врубился в ряды опешивших воинов, с которыми еще миг назад вел дружескую беседу.

— Да здравствует король Дагмар! — взревел гвардеец и, взмахнув клинком, с оттяжкой полоснул по лицу первого попавшегося под руку воина, толком не успевшего понять, что происходит. Не издав ни звука, он упал под ноги Ханга, обливаясь кровью и зажимая ладонями изуродованное лицо.

Маттео даже приоткрыл рот от удивления и покачал головой. Что ни говори, но Халиок на этот раз проявил недюжинную изобретательность: магу не пришлось убивать Ханга самому, за него это должны были сделать гвардейцы, защищающие свою жизнь. В сложившейся ситуации будет довольно трудно заподозрить, что за смертью Ханга стоит Дагмар.

— Надо стрелять, Халиок сейчас уйдет, — вполголоса заметил убийца, даже не взглянув на Маттео.

— Заткнись, — также негромко ответил Советник. — Никуда он не денется, пока не удостоверится, что Ханг действительно мертв…

Десятник успел зарубить еще двоих, пока остальные пытались понять, что происходит. Это заняло всего лишь пару секунд, но за столь ничтожное время волна паники каким-то чудом успела прокатиться по саду. Со всех сторон к дерущимся начали сбегаться гвардейцы, но только те, кто не был занят патрулированием — дисциплина в королевских войсках поддерживалась на должном уровне. Сначала нужно было обезопасить людей и отвести их подальше от схватки, что воины довольно быстро проделали, а затем все внимание переключилось на столь внезапно обезумевшего Ханга. Тот продолжал размахивать мечом, выкрикивая прославляющие Дагмара фразы. На лице десятника не осталось и следа разума, он стал похож на берсерка, с остервенением рвущегося в бой и нимало не заботящегося о собственной жизни. Несмотря на то, что опомнившиеся от первого потрясения гвардейцы успели организовать Хангу достойный отпор, ему удалось разделаться еще с одним воином и ранить троих — в личной гвардии Дагмара плохой воин не мог стать десятником.

Халиок из верхнего уровня спиральной галереи продолжал самозабвенно наблюдать за схваткой, Маттео же старался одновременно поглядывать и на мага, и на дерущихся, чтобы не упустить нужный момент, когда придется отдать приказ примостившемуся рядом убийце.

Переломный момент боя произошел спустя несколько минут, когда одному из гвардейцев удалось пробить защиту, сплетаемую клинком Ханга, и подрезать тому коленное сухожилие. Десятник, успевший к этому времени исполосовать мечом еще одного воина, вскрикнул и завалился на бок, однако оружия так и не выпустил, продолжая все так же успешно отражать нападки противников. Он даже не пытался подняться снова, понимая, что не сможет удержаться на ногах с полученной раной, а потому остался на коленях. Но теперь Ханг утратил прежнюю маневренность, поэтому все должно было завершиться в ближайшие секунды.

Маттео напрягся и поднял руку. Воин рядом с ним подобрался и изготовился к выстрелу. Палец замер на спусковом крючке, готовясь сделать последнее, несущее неминуемую гибель движение.

— Слава Дагма… — вновь закричал было Ханг, однако не смог завершить фразу, поскольку его одновременно достали сразу два клинка. Первый прошелся по спине от лопатки до поясницы, оставив после себя глубокую борозду, вокруг которой по светло-серой куртке-безрукавке с гербом Мэсфальда мгновенно начало расползаться алое пятно. Второй же, негромко свистнув, разрубил ключицу и глубоко ушел в гортань, оборвав крик десятника и превратив его в глухое бульканье. Сомневаться не приходилось — удар этот был смертелен, это поняли все, кто наблюдал за схваткой. Халиок, удовлетворенно кивнув, сделал шаг назад, не отрывая взгляда от происходящего, и в тот же миг Советник махнул рукой.

Стрела с легким шелестом сорвалась со своего места и метнулась над садом в сторону мага. Халиок, словно почувствовав что-то, резко вскинул голову, пытаясь понять, откуда исходит угроза, но было уже слишком поздно. Толстый болт с чавкающим звуком вошел в тело мага чуть в стороне от грудины и вылетел из спины в сопровождении разбрасываемых во все стороны брызг крови. Халиок пошатнулся и сделал несколько шагов назад, шаря быстро пустеющим взглядом по сторонам, но так и не увидев того, кто выпустил стрелу. Колени мага подломились, и он грузно осел, уткнувшись лицом в пол.

Радужный кокон, окружавший Маттео и воина, исчез: теперь в нем не было нужды.

— Поднимайся, быстро, — процедил Маттео сквозь зубы и быстро зашагал прочь, стараясь, чтобы его не увидели из сада. Убийца поспешил следом за ним, и через несколько секунд они оба скрылись за дверьми ближайшего зала. Советника мало интересовало, когда обнаружат тело Халиока и свяжет, ли кто-нибудь присутствие мага и безумие, столь внезапно охватившее десятника Ханга. Главное, что дело было сделано и удалось оно как нельзя лучше: теперь можно было начинать полномасштабный захват, требовалось всего лишь отдать приказ.

На ближайшем перекрестке Маттео и воин разошлись в разные стороны не перебросившись ни единым словом: все было детально оговорено заранее.

Советник торопливо шел сквозь залы и галереи, стараясь как можно быстрее оказаться подальше от садов южной части дворца. Пора было брать власть в свои руки — ждать дольше не было смысла.

Навстречу Маттео изредка попадались еще с вечера наводнившие дворец чиновники и слуги, обладающие совсем не подходящими к их нынешнему рангу холодными глазами и крепкими шеями. И уж очень странными показались бы стороннему наблюдателю чуть оттопыренные широкие штанины и плотно запахнутые плащи, явно скрывающие под собой что-то узкое и длинное. В другое время дворцовая стража наверняка обратила бы внимание на столь подозрительных людей, но известие о войне подействовало и на гвардейцев — теперь им было не до того, чтобы разглядывать всех и каждого, куда большую тревогу вызывали беспорядки в городе.

Казначей вынырнул откуда-то совершенно неожиданно, Маттео даже не заметил, когда тот оказался рядом. Советник резко остановился и окатил Паррота ледяным взглядом: он не любил, когда кто-то пугал его, а казначею это на сей раз удалось. Однако Маттео постарался заглушить подкативший к горлу гнев и скороговоркой произнес, смотря прямо перед собой:

— Халиок мертв. Отправляйся в его комнаты и не возвращайся, пока не обнаружишь хоть что-то, что может пролить свет на тайну этого ребенка. Обо всем остальном позабочусь я сам. Понял меня?

— Слушаюсь, мой господин, — спокойно ответил Паррот. — Солдаты готовы и ожидают вашего приказа. Все на местах.

— Иди, — повторил Советник. — Если у нас возникнут трудности — запрись в комнатах мага и не отпирай до тех пор, пока не будешь уверен, что опасность миновала, или пока я лично не явлюсь за тобой.

Паррот коротко кивнул и исчез столь же внезапно, как и появился. Кто мог подумать, что человек подобного телосложения мог быть столь юрок? Худой и нескладный, Паррот походил скорее на длинноногого аиста, чем на крадущуюся кошку.

Неожиданно Главный Советник замер, спиной почувствовав чей-то ненавидящий взгляд. Резко развернувшись, Маттео увидел стоящего позади молодого гвардейца, с рукой сжимающей рукоять меча, вложенного в ножны. У Советника не осталось ни малейших сомнений в том, что воин слышал его разговор с казначеем от начала и до конца. И не важно, что в этой беседе не было сказано ни слова о свержении короля Дагмара, достаточно было того, что Маттео упомянул о смерти мага Халиока. Выражение лица гвардейца не сулило ничего хорошего, однако воин явно растерялся, поскольку никак не ожидал услышать из уст Главного Советника предательские речи.

— Иди сюда, — резко и настойчиво приказал Маттео гвардейцу. — Я сказал — подойди!

Советник и не надеялся, что воин послушается его, однако привычка беспрекословно подчиняться приказам сделала свое дело. Гвардеец непроизвольно шагнул в сторону Маттео и лишь потом заставил себя остановиться.

— Как ты смеешь предавать своего короля? — выпалил воин и медленно потянул из ножен меч. Маттео остался стоять, даже не делая попытки защититься, и только криво улыбался, а затем чуть приподнял сжатую в кулак руку. Призрачный клинок стальной молнией вылетел из плотно сомкнутых пальцев Советника и со свистом вошел в податливую плоть. Удар наверняка принес бы смерть, если бы воин в самый последний момент не ушел чуть в сторону, меч вскользь прошелся по ребрам и на излете отсек половину правой кисти, после чего, звякнув, отскочил от эфеса клинка гвардейца. На новый замах требовалась всего доля секунды, но воин не дал Маттео времени.

— Измена! — не своим голосом завопил он и ринулся прочь, продолжая оглашать коридор громкими криками. Маттео выругался и, громыхая сапогами, бросился вдогонку, размахивая мечом, однако гвардеец оказался на редкость проворен, и даже полученная рана не уменьшила его прыти. Советник понял, что не сможет сам догнать воина, а потому заорал, увидев идущего навстречу дюжего слугу:

— Убей его!

Тот отреагировал мгновенно, что лишний раз доказывало, что никаким слугой он не был. Рванув из-за пояса спрятанный в штанине меч, приверженец Маттео молча прыгнул на пробегавшего мимо него гвардейца и обрушил клинок ему на спину. Острие, чиркнув по лопатке, не причинило гвардейцу особого вреда, разве что заставило еще раз вскрикнуть и побежать еще быстрее. На странное происшествие обратили внимание уже многие, но рядом, к счастью, не было ни единого гвардейца, который мог бы помешать Маттео и его воину.

Советник не прекратил преследования, однако отставание его от бегущих впереди все увеличивалось. Слуга или, вернее, тот, кто был обряжен в его одежды, напротив, нагонял убегающего гвардейца. После неудавшегося удара он немного замешкался и пропустил продолжающего голосить об измене воина вперед, однако теперь приспешник Маттео уже почти доставал острием клинка до спины гвардейца. Все должно было решиться в ближайшие несколько секунд, но тут, совершенно неожиданно, убегающий резко свернул и исчез за одной из дверей, захлопнув за собой створки. Воин Маттео, взревев от ярости, плечом ударил в дверь, но та не поддалась, поскольку сработана оказалась на совесть.

Поняв, что гвардеец ускользнул, Советник, замерев на миг, завопил не своим голосом. Если воин доберется до Дагмара — все пропало, король сможет ускользнуть, и все пойдет прахом! Дворец захватить удастся все равно, но без пленения Дагмара это будет лишь половина победы.

— Догнать! — заорал Маттео. — Десять тысяч золотых тому, кто принесет его голову!

Со всех сторон уже бежали гвардейцы, размахивая мечами, однако пускать оружие в ход никто из них не спешил: ситуация сложилась слишком странная и неоднозначная, а потому никто толком не знал, что произошло и как следует реагировать. С одной стороны — кто-то покушался на воина короля, а с другой — гвардейца приказал убить сам Главный Советник. Воин кричал что-то об измене, но не назвал ни единого имени, а это тоже не могло не повлиять на действия гвардии Дагмара. Бежать за преследуемым или хватать того, кто отдал приказ об убийстве? Маттео мгновенно оценил обстановку и понял причину колебаний гвардейцев, а потому открыл рот, чтобы окончательно дезориентировать их, но…

Бом-м!

Откуда-то сверху раздался оглушительный удар главного колокола. Звук был столь громок, что люди невольно зажимали уши, чтобы не слышать вибрирующего звона.

Маттео расхохотался. Все заготовленные слова разом пропали, поскольку стали не нужны. Скрывшийся гвардеец уже не мог ему помешать — он просто не успел бы добраться до короля и предупредить того об опасности, поскольку удар колокола был сигналом. Маттео загодя приказал доверенным людям пробраться на дворцовую колокольню и, если ничего не случится, заставить главный колокол зазвонить ровно в полдень, подавая сигнал к захвату дворца.

Все еще ничего не понимающие гвардейцы быстро оказались обезоружены нахлынувшими неведомо откуда чужаками в одеждах чиновников, слуг и даже не слишком знатных дворян. В планы Маттео не входила бессмысленная и жестокая резня, а потому он приказал по возможности избегать стычек с гвардейцами и убивать лишь тех, кто откажется сдать оружие. Советник совсем не желал зарекомендовать себя жестоким правителем — так можно было утратить доверие народа, который к новому королю, скорее всего, отнесется настороженно, несмотря на все недостатки прежнего.

Сдались, разумеется, не все, а только те, у кого хватило ума не сопротивляться, когда к горлу им приставили остро отточенные клинки. Но застать врасплох всех, конечно, не удалось, да Маттео и не рассчитывал на подобную удачу, прекрасно понимая, что без крови не обойдется. Со всех сторон слышался звон клинков, чьи-то выкрики и отчаянная ругань, но сложившие оружие гвардейцы и те, кто присматривал за ними, даже и не пытались воспользоваться суматохой и полезть в драку. Гвардейцы понимали, что не успеют сделать и шага, как окажутся проткнутыми добрым десятком мечей, а воины Маттео также не собирались бросаться на помощь своим сотоварищам, поскольку стоило им ослабить бдительность, как воины короля попытались бы напасть на повстанцев.

Мало-помалу стычки прекращались. Королевские гвардейцы были добрыми рубаками, и потому совладать с ними оказалось трудно. На каждого погибшего воина Дагмара приходилось по двое солдат Советника, однако Маттео заранее позаботился, чтобы не оказаться в меньшинстве. К тому же именно сейчас его люди должны были открыть входы в замок и впустить еще несколько сотен заговорщиков, чтобы те окончательно подавили сопротивление гвардии.

Маттео, постояв некоторое время посреди коридора и оценив обстановку, удовлетворился результатом и, отдав несколько приказов, заспешил туда, где сейчас должен был находиться король Дагмар. При удачном стечении обстоятельств властелин Мэсфальда мог быть уже захвачен в плен, однако Маттео сильно сомневался, что все окажется так просто. При короле неотлучно присутствовали почти два десятка гвардейцев. Кроме того, поблизости от королевских покоев день и ночь находились еще полсотни гвардейцев, готовых в любой момент прийти на защиту Дагмара, если тому понадобится их помощь, и Маттео не думал, что этих воинов удастся застать врасплох.

Главный Советник торопился, старательно обходя стороной те залы, комнаты и коридоры, где все еще кипело сражение. Далеко не везде солдаты Советника брали верх над гвардией короля, однако общая картина складывалась отнюдь не в пользу последней. Если ничто не помешает, то через четверть часа дворец наводнят вошедшие через распахнутые ворота воины и окончательно переломят ход схватки в сторону победы Маттео.

Советнику понадобилось достаточно времени, чтобы добраться до той части дворца, где должен был находиться король. Виной тому были запруженные народом галереи и коридоры, где происходили кровавые схватки. Несколько раз Советнику приходилось использовать свой магический меч, чтобы помочь одолеть несговорчивых гвардейцев. Те не ожидали от Маттео предательства и потому подпускали его достаточно близко, чтобы тот получил шанс напасть. Однако после того как один из воинов короля чуть не полоснул Советника клинком по горлу, Маттео не отваживался больше ввязываться в драку. Настоящее оружие так и осталось в ножнах на поясе, в нем Маттео не чувствовал надобности.

Галерея, несколько залов, два перекрестка на которых схлестнулись три десятка человек… Кто побеждает, пока не понять.

Еще несколько залов… Маттео наконец различил где-то впереди приближающийся с каждым шагом лязг стали, изредка прерываемый короткими выкриками, сумбурными приказами и воплями раненых и умирающих. Судя по звукам, бой впереди развернулся нешуточный, да и утихать он пока не собирался. Маттео не желал подставляться под случайный удар, а потому он удвоил осторожность и принялся пробираться к месту боя, используя для этого все, что могло послужить прикрытием. Когда Советник уже почти добрался до последней двери, разделявшей его и схлестнувшихся воинов, Маттео наконец догнали несколько солдат с луками и арбалетами. Советник напрягся было, но тут же расслабился — эти воины были на его стороне. Трое тотчас же окружили его, образовав нечто вроде живого щита, и Маттео, теперь уже безбоязненно, шагнул через порог, переступив через край одной из сорванных створок. На глаза попался погнутый и раскуроченный засов, — очевидно, гвардейцев застать врасплох не удалось и они успели запереть дверь. Это им, правда, помогло не надолго, но все же дало возможность укрепить позиции.

Маттео знал, что впереди должна быть широкая лестница — одна из восьми, ведущих на полуэтаж, с которого можно было попасть к покоям короля или его комнате в Западной башне. Советник не знал, как обстоят дела на остальных семи лестницах, но здесь все складывалось для воинов Маттео не слишком радужно. Гвардейцы пока довольно успешно отражали натиск противника, несмотря на то, что их было всего полтора десятка. Еще десять воинов короля, уже поверженные, распластались на ступенях вместе с мертвыми солдатами Маттео. Пара почти затоптанных гвардейцев пыталась выбраться из-под ног сражающихся, но Советник видел, что это у них не получится: слишком отчаянная была схватка и слишком сильно были они изранены.

Позиция гвардейцев была на редкость удобна, даже несмотря на то, что им приходилось защищать широкую лестницу, на которой, не мешая друг другу, могли разместиться шестеро воинов. Со временем гвардейцев должны были оттеснить от ступеней, заставив подняться на самый верх, где им пришлось бы туго. Уже сейчас они находились на верхней трети лестницы и очень медленно, но отступали, поднимаясь все выше. У половины гвардейцев были даже щиты, что давало им дополнительное преимущество, однако теперь, когда подошли лучники, исход боя стал ясен для всех. Стрелки не боялись задеть своих: лестница была не слишком пологой и потому воины короля представляли собой отличные мишени.

— Эй, вы! — рявкнул Маттео, обращаясь к гвардейцам. — Предлагаю вам сдать оружие и в этом случае гарантирую жизнь. Времени на размышления я не даю, так что решайте прямо сейчас.

— Мы не ведем переговоров с предателями! — выкрикнул седоусый воин, отражающий выпады сразу трех приверженцев Маттео. — Ты еще поплатишься, Советник!

Маттео нахмурился. Он знал этого гвардейца: тот был одним из лучших воинов короля, а потому Советнику очень не хотелось убивать его, но другого выхода не было. Гвардейцы, руководимые им, ни за что не сдались бы, а если бы удалось захватить их в плен, то ни он, ни его подчиненные ни за что не смирились бы с поражением.

И Маттео отдал приказ. Тетивы щелкнули, и пятеро гвардейцев тут же полегли на ступени. Старый воин еще некоторое время держался на ногах, несмотря на то, что два арбалетных болта пронзили его грудь, но потом он выронил меч и упал, увлекая за собой нескольких солдат Маттео. Строй защитников лестницы оказался прорван. Стоящие за спинами своих сотоварищей гвардейцы не успели закрыть образовавшуюся брешь в которую тут же хлынули нападающие.

Оказавшись наверху, Советник первым делом нашарил взглядом одного из руководителей штурма и жестом подозвал его к себе.

— Что с Дагмаром? — коротко спросил Маттео.

— Точно не знаю, — последовал ответ. Воин перебросил меч в другую руку и обтер покрытую кровью ладонь о штанину. — Вроде бы говорят, что ему удалось укрыться в своих комнатах, но это только слухи. Мы сами только что прорвались, сейчас пытаемся пробраться туда, но гвардия пока перекрывает все подходы.

— Можно как-то еще попасть к покоям Дагмара? Воин отрицательно покачал головой:

— Туда ведет только внешняя галерея и два проходных зала. Один из них заперт, и двери пока что держатся, нам не пробиться с той стороны. Второй зал и галерею гвардейцы до сих пор удерживают. Их оказалось куда больше, чем мы предполагали.

— Много? — резко осведомился Главный Советник, между тем осматривая зал над лестницей, который был захвачен уже полностью.

Человек сто — сто пятьдесят, — неопределенно произнес воин. — Там спиральная лестница, где гвардейцы заняли оборону… У них копья, мы так до вечера с ними не сладим: можно обойти, но опасно. Нам нужны лучники, этих парней на мечах не взять.

Маттео выругался, помянув поочередно всех богов от Орнеллы до Имиронга. Он знал, о чем говорил воин. Узкая спиральная лестница и каменные стены — двое воинов вполне могли сколь угодно долго удерживать в этом месте пытающегося прорваться противника. А ведь там их было значительно больше двух… Быстро проанализировав ситуацию, Маттео понял, что главный удар нужно сосредоточить на защитниках галереи. Если воинам уже была видна спиральная лестница, значит, пройти оставалось не так уж много.

Вдруг откуда-то со стороны раздался грохот и скрежет сминаемого металла, а через мгновение громкие вопли почти перекрыли звук падения чего-то тяжелого.

— Двери вышибли, — радостно ухмыльнулся воин. Простите, господин, но я нужен там.

Вместо ответа Маттео взмахом руки отослал его, затем крикнул так, чтобы его слышали все, кто был еще на это способен:

— Короля взять живым!!!

Советнику, разумеется, никто не ответил, все были заняты сражением, но Маттео не сомневался, что ослушаться воины не посмеют. И если Дагмар решится броситься на захватчиков, то те будут только защищаться и не осмелятся нанести смертельный удар.

— Со всех сторон уже начали сбегаться лучники, — по всей видимости, кто-то успел сказать им, что их помощь придется очень кстати. Маттео, добравшись до галереи, подозвал к себе двоих воинов со щитами и под их прикрытием приблизился к месту схватки. Солдаты Советника как раз успели прорваться к лестнице, но дальше, несмотря на все старания, продвинуться не смогли. Гвардейцы удерживали штурмующих длинными копьями, приспешники же Маттео были вооружены только мечами — пронести во дворец что-то посущественнее было довольно трудно.

— Стреляйте же! — заорал Маттео, когда еще один из его воинов упал, выронив меч и зажимая руками вспоротый ударом копья живот. Два десятка лучников, уже собравшихся к этому времени чуть поодаль от дерущихся, выполнили приказ немедленно. Град стрел обрушился на гвардейцев, но лишь одна нашла свою жертву, остальные же прочно засели в щитах.

А затем вновь защелкали высвобождаемые тетивы, несколько солдат Маттео повалились на пол — двое были убиты, остальные же, вопя и ругаясь, схватились за стрелы, засевшие в теле. Это оказалось неожиданностью для всех штурмующих лестницу: никто не мог даже предположить, что часть гвардейцев вооружена луками. И сейчас, прячась за спинами и щитами своих товарищей, воины короля стали методично обстреливать наседающих на них врагов. Гвардейцы приберегли этот козырь напоследок и не просчитались: если бы они начали стрелять раньше, еще не будучи на лестнице, успехи были бы гораздо скромнее.

Гвардейцы, удерживающие лестницу, прекратили на время стрельбу, чтобы не тратить зря стрелы, поскольку воины Маттео были теперь вне досягаемости. Советник не знал, что можно сделать в этой ситуации, поскольку к ратному делу имел отношение скорее косвенное, хотя и неплохо владел мечом.

Среди стрелков пробежал громкий шепоток, послышались выкрики, из которых Маттео быстро уяснил для себя, что они задумали. Замысел был довольно опасен, но в случае успеха гарантировал быструю победу. Главное заключалось в том, чтобы кто-то прикрыл лучников и арбалетчиков щитами на те драгоценные секунды, которые были необходимы им для реализации своего замысла.

Советник с интересом принялся наблюдать за приготовлениями лучников. Те неторопливо переговаривались, в то же время давая указания вызвавшимся сопровождать их воинам со щитами. Расчет был прост: если одновременно десяток стрел с близкого расстояния ударит в один край щита, то даже самый сильный воин не в силах будет удержать его так, чтобы остаться полностью закрытым. Руку его непременно поведет в сторону, и тело откроется, а это именно то, что нужно тем, кто прибережет свои стрелы для второго залпа.

Бить следовало во внешний край щита, где находилась петля, надеваемая на локоть. Из-за постоянного шума, она стали и криков гвардейцы на лестнице не могли знать, о чем говорят их противники, а потому продолжали томиться в неизвестности, не предполагая, что их ожидает.

Наконец лучники решились и, сделав знак воинам со щитами, выбежали на открытое место перед лестницей, без промедления заняв исходные позиции. Почти тут же несколько стрел вновь вылетело из-за голов гвардейцев, но все они застряли в щитах, коими прикрывались лучники. Лишь один арбалетный болт пробил-таки щит и воткнулся держащему его воину в плечо: что ни говори, а щиты королевских защитников были куда прочнее своих легких круглых собратьев, которые были у солдат Маттео. А в следующий миг лучники Советника дали ответный залп, результаты которого превзошли все ожидания.

Ширина лестницы позволяла без стеснения разместиться на одной ступени двоим гвардейцам, но их было трое, и, до сей поры, подобная теснота была им лишь на руку, однако теперь все изменилось. Стрелы лучников Маттео легли точно в цель. Гвардеец, находящийся в центре, не выдержал силы удара и попросту сел на ступеньку, открыв прятавшегося за ним арбалетчика, который в этот момент торопливо натягивал тетиву и поэтому даже не успел понять, что произошло. Кроме того, падая, гвардеец зацепил стоящих рядом с ним воинов, которых и без того изрядно поколебал мощный удар стрел, обрушившихся на их щиты.

И тут в действие пришла вторая половина стрелков Советника. Новый град стрел врезался в ряды гвардейцев, в мгновение ока оставшихся почти без защиты. Итог был страшен. Шестеро гвардейцев, находящихся в первых рядах, оказались буквально истыканы стрелами, как ежи — колючками. Ни о каком организованном сопротивлении уже не могло идти речи. Оставшись без щитов и доброй половины стрелков, воины короля потеряли свое и так не слишком большое преимущество, но даже это не заставило их утратить присутствие духа. Маттео понял, что, несмотря ни на что, они не сложат оружия, и, тем не менее, приказал остановить стрельбу и обратился к воинам:

— Сдавайтесь, никто не хочет вас убивать. Даю слово, что и Дагмару мы не причиним вреда — он нужен нам живым.

— Нога ни одного из предателей не переступит порога покоев короля, пока хотя бы кто-нибудь из нас жив, — последовал вполне ожидаемый ответ. Что ни говори, но мужество и верность гвардейцев восхищали Маттео: он многое отдал бы за то, чтобы и в его войске было побольше таких людей.

Вздохнув, Маттео кивнул лучникам, тем самым отдавая им на расправу королевских воинов.

На опустевшую лестницу тотчас ринулись заговорщики, лихо перескакивая через усеявшие ступени тела. Маттео, стараясь не отставать, направился следом, предварительно пропустив вперед пару арбалетчиков, пальцы которых лежали на спусковых крючках арбалетов.

Через несколько секунд он вынужден был остановиться, поскольку увидел торчащую из-под чьего-то тела руку с отсеченною кистью. Нагнувшись, Маттео схватил лежащего сверху мертвого гвардейца и отвалил его в сторону, а затем взглянул на того, кто находился под ним. Лицо воина было залито кровью, но ошибиться казалось просто невозможным — это был тот самый гвардеец, которого Маттео собственноручно ранил в самом начале переворота, еще будучи в южной части замка. У советника просто не укладывалось в голове, как этот воин смог столь быстро пробраться сюда, минуя его — Маттео — солдат. Как удалось гвардейцу опередить всех и оказаться среди защитников Дагмара? Решив разобраться с этой загадкой позднее, Советник выпрямился и, не оборачиваясь, направился вверх по лестнице, где уже слышался глухой стук — двери в покои короля были заперты.

Когда Маттео поднялся наконец на верхнюю площадку, воины все еще колотили в дверь, но та была сработана на совесть, несмотря на то, что всю ее поверхность покрывала богатая инкрустация. Судя по звуку, дверь была толщиной с кулак да еще обита железом с внутренней стороны, так что сладить с ней оказалось не так-то просто. Маттео пришлось провести в ожидании несколько томительных минут, в течение которых воины старательно вышибали последнюю преграду, отделяющую их от короля Дагмара.

И, тем не менее, несмотря на быстроту действий своих приспешников, Советнику в душу начало закрадываться чувство, что они опоздали. Уж что-то слишком тихо было за дверью: не слышалось ни предупреждающих выкриков, ни угроз. Комнаты Дагмара хранили гробовое молчание. Маттео внутренне сжался от захлестнувшего его дурного предчувствия, но он постарался отогнать его прочь. Ну, в самом деле, не могли же гвардейцы ценой своих жизней защищать пустое место?! Воины короля самоотверженны, но далеко не глупы, если только… Если только они не пытались выиграть время, оттянуть все внимание на себя! Советник крепко стиснул кулаки, пытаясь подавить нервную дрожь, — он не мог, он не имел права так ошибиться!

Дверь наконец затрещала и начала медленно, скрежеща сминаемым засовом и вырываемыми из стены петлями, валиться внутрь. В какой-то миг створки застыли, будто поддерживаемые с другой стороны гигантской рукой, а затем, полностью утратив опору, с грохотом рухнули в комнату.

— Короля взять живым! — крикнул Маттео, хотя догадка в его душе уже успела перерасти в твердую уверенность: Дагмара в этих комнатах не было. Сквозь открывшийся проем в покои короля ворвался отряд воинов, мгновенно разбежавшихся по комнатам, а следом вошел Советник. Ему хватило лишь беглого взгляда, чтобы убедиться: король исчез. Прямо посреди одной из комнат валялась груда второпях сброшенной одежды, из которой выглядывал угол мантии и черно-золотая куртка. Оторванные пуговицы раскатились по полу — очевидно Дагмар очень торопился и срывал с себя вещи, не заботясь об их целостности.

Что же получается: если в покоях Дагмара лишь один вход и король через него не выходил… Главный Советник, застонав, чуть не хлопнул себя по лбу, а потом, ударив ладонью о ладонь, взглянул на остановившихся в недоумении воинов — те так и не поняли, что произошло здесь и почему Дагмара не оказалось в своих покоях.

— Ход, идиоты! — неожиданно и нервно захохотал Маттео. — Он ушел тайным ходом: где-то здесь должна быть дверь. Ищите же!

Но, едва начав своими руками простукивать стену, Маттео остановился, призадумавшись. А почему, собственно, он решил, что искать нужно непременно дверь? Да, логичнее было бы предположить, что ход начинается люком в полу.

Быстро осмотрев оставшиеся стены, Маттео убедился что везде камни пригнаны как нельзя более плотно, одна из стен оказалась полностью обшита деревянными плитами, соединенными между собой серебряными скобами. Маттео приказал повнимательнее осмотреть ее, а сам принялся исследовать пол, сложенный из разноцветных мраморных прямоугольников. Сами по себе они были слишком малы, чтобы под одним из них мог скрываться люк, но вот если предположить, что вход перекрывают сразу несколько плит…

— Принесите копье! — приказал Советник, не прекращая вглядываться в пол, а затем, стиснув обеими руками древко, принялся ходить по комнате взад-вперед, простукивая плиты. Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы обнаружить пустоту. Это был квадрат шириной всего в пару шагов, находящийся почти у самых дверей. Главному Советнику совсем не хотелось тратить время на поиски рычага, открывающего люк: шансы догнать короля и так уже были невелики, а потому он не долго думая приказал ломать пол.

Сейчас здесь очень пригодилась бы кирка, но, так как ее под рукою не оказалось, воины принялись отковыривать мраморные плиты, используя копья, забранные у погибших гвардейцев. Сначала получалось из рук вон плохо — строители хорошо постарались, когда возводили дворец и отделывали его помещения, — но затем дело пошло легче. Расшатанные плиты, чуть потрескивая и кое-где ломаясь по краям, начали выходить из своих гнезд, отрываясь от пола. Через пять минут квадрат люка был очищен полностью. Доски люка оказались плотно пригнаны друг к другу, да еще и скреплены стальными полосами. Замка нигде не было видно, но, несмотря на это, крышка не поднималась, когда ее пытались поддеть остриями копий. Пришлось нажать посильнее, но положительный результат был достигнут не сразу, как и в случае с мраморными плитами. Очевидно люк был заперт изнутри, и притом на очень прочный засов, да и чуть выступающие из щели петли, на которых держалась крышка, вызывали уважение своей массивностью.

Несколько копий сломалось, прежде чем внутри что-то тихо звякнуло и скрежетнуло, после чего крышка люка наконец откинулась, явив десятку внимательных глаз сорванный засов.

Маттео хотел было послать кого-нибудь вниз, дабы узнать, что за помещения находятся под комнатой, но потом передумал: это можно будет сделать и позднее. А пока, подойдя к открывшемуся проему, он глянул вниз, в глубокий колодец, стены которого терялись во мраке. В одну из стен были вмурованы чугунные скобы, причем на вид довольно-таки новые: похоже, их заменяли уж не раз и не два, но Маттео не взялся бы сказать, когда были установлены нынешние.

— Ты, ты, ты, ты и ты. — Советник, распрямившись, пальцем указал на стоящих ближе всего воинов. Один из них чуть вздрогнул, встретившись взглядом с Маттео. — Возьмите лампы и быстро вниз. Может, нам еще удастся догнать Дагмара, если поторопимся.

Не прошло и минуты, как первый воин начал спускаться вниз, держа в одной руке поданную ему лампу. За ним полез второй, третий… Последним в дыру нырнул Советник, предварительно скинув плащ.

Стены были сложены из грубых камней и местами обшиты досками. Маттео мимоходом постучал по нескольким, но издаваемый ими звук ясно говорил, что пустоты за ними нет, а, следовательно, и обращать внимание на них не стоило. Спускаться было довольно легко — расстояние между скобами было не слишком большим, но и не маленьким. Внизу, подрагивая, горел фонарь, ярко озаряя стены. Держащий его воин спускался медленно, поскольку в его распоряжении была лишь одна рука, но Маттео не поторапливал его: не хватало еще, чтобы тот свалился вниз. Кто знает, как глубок этот колодец?

Спуск продолжался довольно долго, но Маттео прикинул, что они только-только достигли уровня земли или, быть может, опустились еще чуть ниже. Словно в ответ на его мысли, прозвучал крик:

— Я на дне, тут есть коридор!

Кричал, несомненно, воин с фонарем, а это означало, что спускаться осталось считанные секунды. Ступив на твердую почву. Советник облегченно вздохнул и огляделся. Никакого намека на расширение хода нет, разве что потолок горизонтального коридора позволял идти не сгибаясь и даже не наклоняя головы. Взглянув наверх, Маттео непроизвольно сглотнул, увидев маленький и далекий квадратик света, а затем мысленно отругал себя: что же это он, мальчик, чтобы по туннелям ползать?

— Идемте, господин, — поторопил его один из воинов, но Советник не сразу понял, что обращаются к нему, голова его была занята совсем иным: и, в частности, сможет ли он подняться назад столь же легко, как и спустился сюда. Но после того как его окликнули еще раз, Маттео постарался отгородиться от тревожных мыслей и направился следом за двинувшимися вперед воинами.

Кое-где пол покрывали каменные плиты, но по всему было видно, что никто не собирался мостить пол этого коридора. Изредка на стенах попадались крюки, а однажды встретился даже вставленный в специальный держатель факел. От факела этого к нынешнему дню осталось немного: только трухлявая, покрытая плесенью палка с непонятным утолщением на конце, готовая разрушиться от любого прикосновения.

Маттео с воинами прошел по коридору едва ли полсотни шагов, когда идущий впереди странно вскрикнул, а фонарь взметнулся куда-то вверх, заставив заплясать тени, отбрасываемые идущими следом. Советник резко остановился, а в следующий миг раздался треск и грохот падения чего-то тяжелого. Во все стороны полетели комья грязи и земли, под ноги посыпалась каменная крошка. Маттео непроизвольно зажмурился, и вовремя, поскольку через мгновение прямо в лицо его ударил большой шматок жирной грязи. Советник отступил на несколько шагов и не открывал глаза до тех пор, пока шум не стих окончательно. Впрочем, произошло все это довольно быстро.

Послышались встревоженные выкрики воинов, а затем Маттео понял, что они остались в абсолютной темноте, вокруг не было даже проблеска света. Расставив руки так, чтобы они упирались в стены, Советник двинулся вперед и сразу же наткнулся на широкую, чуть сгорбленную спину стоявшего посреди прохода воина.

Что случилось? — резко спросил Маттео, ухватившись за его плечо.

— Потолок, похоже, рухнул, — мрачно ответил тот. — Двоих наших завалило, а третьего чем-то по голове шибануло. Вроде дышит еще, а рожа липкая вся: не поймешь, то ли кровь, то ли грязюка. Вытаскивать его надо, там посмотрим.

— Идите, — кивнул Маттео, хотя в такой темноте никто не мог разглядеть его движения. — Я догоню.

Подождав, пока воины удалятся. Советник подошел вплотную к завалу и присел на корточки, принявшись ощупывать его руками. Под пальцами ощущались комья земли, мелкие и крупные камни, щедро залитые водой и грязью… Однако все это было спрессовано так, что походило на монолитную стену и разобрать подобный завал можно было никак не раньше, чем через несколько дней напряженного труда, если только это было вообще возможно.

Подчиняясь какому-то наитию. Советник решил копнуть чуть глубже, и руки его почти тут же наткнулись на угол большого камня, поверхность которого была чересчур прямой и правильной для природного образования. Маттео продолжил свои изыскания и очень скоро выяснил, что наткнулся на угол каменной плиты, перегораживающей весь проход, и, кроме того, обнаружил обрывок толстой цепи. Звенья были довольно гладкими, исходя из чего Советник заключил, что ее не успела тронуть ржавчина. Всего этого было вполне достаточно, чтобы понять главное: потолок рухнул не сам по себе — это была обычная ловушка, о существовании которой Маттео и думать забыл, поглощенный мыслью о преследовании Дагмара.

У Маттео не хватило сил даже на то, чтобы как следует разозлиться, хотя часть его планов и оказалась раздавлена этой злосчастной плитой. Мало того, что не удалось захватить короля Дагмара, пропала последняя и единственная возможность догнать его. А это означало, что победа еще далеко не полна и что она никогда не станет таковой, пока Маттео не получит неопровержимых доказательств того, что Дагмар мертв. Король Мэсфальда был слишком сильным и изворотливым противником, чтобы можно было сбросить его со счетов. Ему вполне по силам было вновь вернуться на трон. Сейчас он отошел в тень, скрылся и вряд ли появится в ближайшее время, но что будет дальше? Что? Маттео не знал.

* * *

Сырые, покрытые плесенью стены давили на психику. Тяжелые, падающие с потолка капли холодными бусинами били по затылку, от них не спасал даже капюшон толстого шерстяного плаща, в который кутался Дагмар. Неся в вытянутой руке тускло горящую лампу, он пробирался по узкому коридору, то и дело задевая плечами за столбы, поддерживающие потолок. Застоявшийся воздух был спертым, и королю приходилось заставлять себя дышать полной грудью, чтобы подавить начинающееся головокружение.

Дагмар был страшно зол, иногда он ловил себя на том, что бессознательно скрежещет зубами. Проклятый Советник! Король Мэсфальда и раньше подозревал, что тот замышляет недоброе, но не располагал ни малейшим доказательством, уличающим Маттео. А не имея доказательств, Дагмар не мог удалить того из дворца. Маттео… Да, следовало бы догадаться, что угроза исходит именно от него.

Дагмар вновь на какое-то время прервал размышления, задев плечом стену, отчего лампа в руке задрожала, и язычок огня заметался, грозя вот-вот погаснуть, но все обошлось.

Почему Халиок не предупредил его? Ведь маг всегда сообщал своему королю о грозящей опасности, что могло помешать ему?

Дагмар не думал, что с Халиоком могло что-то произойти, это казалось невероятным. Дворцовый маг всегда был для короля своеобразным символом вечности: он удержался при дворе во время свержения Варкаррана, избежал многих покушений на свою жизнь и часто помогал Дагмару в трудные минуты. А посему король думал, что Халиок спасет его и на этот раз. Но ничего подобного не произошло — Дагмар вынужден был без оглядки бежать прочь из замка.

А ведь сколько дел еще не было сделано! Король собирался на следующий день отправиться к границе, чтобы поддержать теснимых войсками Сундарама солдат. Он не мог находиться во дворце, когда кто-либо отваживался посягнуть на земли Мэсфальда, которые с таким трудом удавалось защищать все эти годы. И все-таки народ — зверь неблагодарный, именно с его попустительства случилось то, что случилось. Для начала Дагмар хотел только одного — скрыться. Скрыться и выждать некоторое время, разобраться в сложившейся ситуации и понять, что можно сделать. Все произошло слишком быстро и не ко времени, хотя Дагмару всегда казалось, что он готов постоять за себя.

Проход вновь плавно изогнулся, и в лицо Дагмара дохнуло сыростью, но он только плотнее закутался в плащ — до выхода было еще далеко.

Дагмар пока не знал, что предпримет, но был твердо уверен, что еще вернется, еще войдет в ворота Мэсфальда, как уже входил когда-то. Он был уверен, что войдет победителем… Вот только не знал, на чьей стороне станет воевать на этот раз.

Переодевшись в чистое, Маттео, нигде не задерживаясь, направился прямиком к запертым в своей комнате кормилице и ребенку. За то время, что он провел в подземелье, сопротивление гвардейцев оказалось сломлено окончательно, лишь в одном месте все еще продолжалось сражение, но и оно должно было завершиться в ближайшие минуты. В целом дворец уже оказался в руках Советника. Маттео несколько раз докладывали о небольших стычках на улицах, но это было и все, чем отреагировал город на свержение своего короля.

Конечно, следовало для начала поговорить с казначеем — тот должен был отыскать в, комнатах Халиока хоть что-то касающееся ребенка Кефры. Возможно, эта информация очень помогла бы Маттео, но сейчас ему совсем не хотелось видеться с Парротом. И даже не потому, что Советник с недавних пор перестал доверять ему, хотя он вообще мало кому мог довериться, просто Маттео хотелось поскорее увидеть ребенка. Он не очень-то верил россказням о богоравности этого младенца, хоть события, сопровождавшие появление его на свет, были весьма и весьма странными. В конце концов, встреча с Парротом могла и подождать — казначей все равно никуда не денется.

По приказу Маттео в комнату кормилицы не входил никто посторонний. Воины Советника лишь удостоверились, что женщина с ребенком на месте и что отведенное им помещение не имеет других выходов, после чего удалились, выставив снаружи у дверей караул. Бегство Дагмара, конечно, взволновало его, но Советник старался взять себя в руки и взглянуть на вещи трезво. Главное, что задуманное удалось. Не в полной мере, но основная часть прошла весьма удачно и без непредвиденных осложнений. Маттео готовил себя к гораздо большим трудностям, ожидал стихийных бунтов в войсках, все еще расквартированных у городских стен — до них, наверное, уже дошли известия о свержении Дагмара, но все прошло гладко. Солдаты, похоже, никак не отреагировали на события во дворце — именно об этом доносили Маттео курьеры. Объяснить это можно было тем, что у воинов сейчас куда более важные заботы. События на границе тревожили военачальников и простых солдат одинаково — на творящееся внутри страны можно было обратить внимание и позднее. А по опыту Маттео знал, что, если войска Мэсфальда одержат верх над золонианами, ему можно будет не опасаться запоздалого гнева: радость победы утвердит его на троне лучше любой коронации.

Конечно, Советника беспокоило, что он не успел разделаться с младенцем до того, как свершился переворот. Но, так или иначе, судьбу ребенка Маттео собирался решить позже, а сейчас ему хотелось взглянуть на него.

До комнаты кормилицы Маттео добрался довольно быстро. У дверей стояли двое воинов и тихо переговаривались. На губах одного то и дело играла улыбка, другой продолжал безучастно кивать, изредка что-то отвечая. Но при виде Советника оба подобрались и вытянулись, приложив кулак к груди.

— У себя? — машинально спросил Маттео, прежде чем сообразил, что даже если бы кормилица стала умолять, ее и в этом случае никто не выпустил бы.

— Куда ж она денется, — ответил один из воинов и чуть отошел от двери, пропуская Советника. Маттео шагнул за порог и плотно закрыл за собой створки. Он был уверен, что никто не станет подслушивать, да и не собирался ничего говорить.

Комната оказалось большой и чистой, но не слишком богато обставленной, даже, можно сказать, скромной, однако в ней было все, что могло понадобиться кормилице и ребенку в первую очередь. Сначала Маттео не заметил женщину и лишь через несколько секунд увидел ее, сидящую почти в самом углу на мягком стуле. На руках у нее был младенец, сосущий с едва слышным причмокиванием. Обернувшись на стук хлопнувшей двери, кормилица, ничуть не испугавшись, взглянула на Маттео, а затем вновь принялась смотреть на малыша. В центре комнаты Советник увидел две люльки, в одной из которых мирно спал еще один младенец. По всей видимости, это был собственный ребенок кормилицы… или же, наоборот, своего она держала сейчас на руках, а в люльке лежал сын Кефры.

— Твой? — коротко поинтересовался Маттео, указав на люльку. Женщина кивнула. Странно, но она, по-видимому, совсем не была испугана, хотя и не могла не понимать, что произошло во дворце. Маттео подивился самообладанию этой женщины. Он чуть наклонился и принялся смотреть на ребенка. Тот был обычным младенцем — все россказни о его богоравности показались Маттео жалкими и глупыми, не имеющими под собой никакой почвы. Разве может быть богом младенец не больше локтя, с почти лысой головой, большими глазами и пухлыми розовыми щеками? Советник хотел было усмехнуться, но в этот момент кормилица вновь взглянула на него и шепнула:

— Только не шумите, господин, я еле его успокоила. Вы же не хотите, чтобы он снова расплакался?

Маттео так и замер с открытым ртом. Простота, с которой кормилица обратилась к нему, совершенно выбила Советника из колеи, и ему понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя.

— Значит, это и есть ребенок Кефры? — так же шепотом спросил он, протянув руку, но так и не коснувшись младенца.

— Это сын нашего короля, — горделиво ответила женщина, но в ее взгляде Маттео ясно прочитал осуждение. Кормилица прекрасно понимала, что произошло во дворце и что это означает для Дагмара. От Маттео не укрылось и то, что кормилица будто бы не заметила, как он назвал ребенка младенцем Кефры, и тут же назвала его сыном Дагмара. Разумеется, женщина не знала, что отцом на самом деле был Ханг, а Советник не собирался посвящать ее в это дело.

Тем временем кормление было закончено, Маттео, не отрывая взгляда от ребенка, поинтересовался, стараясь чтобы голос его звучал как можно спокойнее:

— Ты находишься при ребенке неотлучно?

Кормилица кивнула:

— Да, господин, но изредка выхожу.

— Когда ты отсутствуешь, — продолжил допрос Маттео: — кто-нибудь может войти сюда? И входил ли?

Женщина на какое-то время призадумалась и чуть нахмурилась, а затем покачала головой:

— Насколько я знаю, нет. Гвардейцы, охраняющие ребенка короля, не пропускали никого, кроме меня. Правда, здесь был еще маг Халиок и с ним еще двое, но я не знаю их. Больше никто не входил ни при мне, ни без меня — я бы почувствовала это. И я была бы вам очень благодарна, господин, если бы вы приказали своим воинам нести службу столь же исправно, как делали это гвардейцы короля. К ребенку не следует допускать посторонних, он еще слишком маленький.

Складывалось впечатление, что кормилицу заботило лишь состояние малыша, а все остальное совершенно ее не касалось. Что ж, по крайней мере свои прямые обязанности она исполняла хорошо, женщину не в чем было упрекнуть. Впрочем, это Маттео не интересовало никоим образом — на кормилицу ему было абсолютно наплевать, а вот от ребенка нужно было избавиться.

— Ты не замечала ничего необычного в то время, когда ухаживала за сыном королевы? — поинтересовался Советник.

Женщина недоумевающе взглянула на него:

— Что вы имеете в виду, господин?

Маттео нахмурился и, протянув руку, взял кормилицу за подбородок, повернув ее голову и силой заставив смотреть себе в глаза.

— Ты прекрасно все понимаешь, — прошептал он с неприкрытой угрозой в голосе. — Ты, конечно, заметила, что Дагмар не слишком-то баловал ребенка посещениями. Вот мне и хотелось бы узнать, из-за чего он так вел себя. Что не так с этим ребенком?

— Но… я ничего не знаю. — В глазах кормилицы впервые с момента прихода Маттео промелькнул страх. — Это обычный ребенок, совершенно здоровый, разве что, когда начинает кричать, долго не может успокоиться.

Отпустив подбородок женщины, Маттео, машинально погладив все еще висящий на поясе жезл, перевел взгляд на ребенка, которого кормилица держала на руках.

— Советую тебе сделать так, — тихо и отчетливо произнес Маттео. — Чтобы этот мальчишка поскорее подцепил какую-нибудь болезнь. И умер. Я не хочу знать, как ты сделаешь это, но у тебя есть два дня. Если на третий ребенок все еще будет жив, ты пожалеешь, что родила своего щенка — за твою нерасторопность поплатится он. Ты поняла меня? Если же все пройдет так, как я сказал, и сын Кефры однажды утром не проснется — ты получишь две сотни золотых и сможешь убраться из дворца на все четыре стороны. Язык тебе, правда, придется отрезать, чтоб ты лишнего не наболтала, уж не обессудь. Но согласись, это лучше, чем смерть твоего собственного ублюдка.

Глаза женщины широко распахнулись, рот открылся, но из него не вылетело ни звука. Кормилица была так поражена, что, кажется, даже не до конца уяснила себе, что сказал ей Маттео.

— Два дня, — напомнил он, выпрямившись и потянувшись рукой к ребенку, но тут произошло то, во что Советник не смог заставить себя поверить безоговорочно. Маттео показалось, что глаза мальчишки в один миг почернели, а вместо зрачков появились два белых уголька. Советник не успел вовремя отдернуть руку, и его пальцы прошли сквозь тело ребенка. Вскрикнув, Маттео подался назад, как от прокаженного. Советник не мог точно сказать, привиделось ли ему все это, или произошло на самом деле, но сейчас ему было не до того.

Богоравный — молотом ударило в голове, но даже это не заставило Маттео изменить принятого решения. Каков бы ни был этот ребенок, ему не место в Мэсфальде и даже на изгнание, как предлагал Паррот, Советник не согласился бы. Кормилица, похоже, не заметила, что произошло, продолжая все так же потрясенно смотреть на Маттео.

— Я не стану повторять дважды, — свистящим шепотом произнес он, пятясь к дверям. Сейчас ему хотелось убраться подальше от этого дьявольского ребенка. У Маттео до сих пор перед глазами стояли пляшущие в зрачках малыша белесые угольки — такого не бывает у обычного человека.

Захлопнув за собой дверь, Советник, пытаясь скрыть боязнь, взглянул на стоящих у входа воинов и приказал:

— Не впускать никого. Понятно? Даже если скажут, что по моему поручению, — гоните в три шеи, после чего незамедлительно сообщите мне. Узнаю, что кто-то проник сюда — казню безо всякого промедления.

Развернувшись, Маттео двинулся прочь. Он знал, куда ему следует направиться теперь, и не собирался медлить ни секунды.

Паррот задумчиво сидел за столом Халиока, когда в дверях возник Главный Советник. Казначей не заметил, сколько времени прошло с того момента, как он вошел в покои мага и принялся за осмотр. Паррот также не знал, чем закончился переворот, — он не выходил из комнат Халиока уже несколько часов. Подперев подбородок кулаком, он медленно водил взглядом по разложенным на столе листам, исписанным четким и крупным почерком, который, по всей видимости, принадлежал магу. Стоящий рядом канделябр со свечами озарял комнату неярким светом.

Маттео прошествовал прямиком к столу и уселся в свободное кресло, предварительно придвинув его поближе к Парроту. Тот, мельком взглянув на Советника, пожал плечами и, вздохнув, указал на разложенные перед ним бумаги, свитки и книги. Некоторые из них, наверное, не имели к делу никакого отношения, но Маттео не стал расспрашивать, а взял лист, который изучал Паррот, и, развернувшись к канделябру, принялся читать. Да, несомненно, это писал Халиок, и притом совсем недавно, может быть даже сегодня: бумага все еще хранила запах чернил, а буквы не утратили первоначального матового блеска, который обычно сходит через несколько дней.

… Сумасшедший монах оказался прав, впрочем, я в этом не сомневался. Многое из предсказанного им сбылось или сбывается в настоящее время, и этот ребенок не исключение. Не знаю что монах вкладывал в понятие “богоравный”, но сила, вселившаяся в дитя при рождении, поистине безгранична и не поддается объяснению. Если бы такая мощь оказалась в моих руках, трудно даже представить, что я бы сделал в подобном случае. Знаю только одно — мне бы удалось без труда подчинить себе не только всех Великих Змеев вкупе с Кальмириусом, но и, возможно, всю Империю. Правда, я сильно сомневаюсь, что такую силу сможет контролировать простой человек, не получится это и у мага, хотя следует попытаться зачерпнуть частичку мощи у этого ребенка и исследовать ее поподробнее. Нужно также вплотную заняться самим младенцем. Когда я осматривал его в последний раз, ничто не указывало на то, что он сознательно может использовать имеющуюся у него силу, хотя не исключено, что он подсознательно может задействовать дарованную ему мощь…

Отложив лист, Маттео потянулся было за следующим, но передумал и вопрошающе взглянул на Паррота, требуя разъяснений. Тот провел здесь гораздо больше времени и поэтому должен был прочесть куда больше, чем один только этот лист. Казначей, перехватив взгляд Маттео, невесело усмехнулся.

— Тебе мало того, что ты прочел? — осведомился Паррот. — Можешь не сомневаться: все, что находится на этом столе, касается ребенка. Халиок в последнее время только и делал, что занимался изучением королевского сына, но даже он не слишком-то в этом преуспел. Как оказалось, о рождении этого ребенка было известно уже давно — почти тысячу лет назад, но в то время никто не знал ничего конкретного, все сводилось к пророчеству, что когда-нибудь в Империи появится новый властелин и будет он величайшим из всех, кто когда-либо восходил на престол поднебесного мира. В этих текстах была скрыта даже точная дата рождения — маг нашел ее. Ребенок Кефры появился на свет именно в этот день. Наиболее четкое упоминание о ребенке обнаружилось в книге, написанной одним монахом. Но я не хочу говорить обо всем этом — поскольку младенец богоравный и с этим ничего уже не поделать.

— Может быть, может быть… — пробормотал Маттео.

— Однако неужели мы можем допустить, чтобы этот ребенок спокойно вырос? Ведь в этом случае он — и никто другой — без жалости сбросит меня, да и всех остальных, с трона. А ведь никому не захочется потерять власть, понимаешь? Я отдал приказ убить этого ребенка, точнее, настоятельно посоветовал кормилице сделать это. Если она не сможет этого осуществить — что ж, отправить в лучший мир маленького мальчика не так уж и трудно. И еще — я хочу, чтобы ты знал: лично я ничего не имею против ребенка, просто он родился не в то время и не в том месте. Я не могу оставить его в живых — от этого хуже будет всем. Не нужно далеко ходить за примером: сейчас ни одно восхождение на престол не обходится без крови. А представь себе, что произойдет, если один человек, пусть и богоравный — пусть даже сам бог — попытается подмять под себя не один город, не два, а всю Империю. Всю. Он же утопит страну в крови. Подозреваю, что один, два, может и три, города перейдут в его руки без сопротивления, но остальные добровольно не согласятся на это. Если ребенок начнет свое победоносное шествие, Империю охватит хаос. После того как ему удастся подчинить все города, порядок восстановится, но прежде пройдет далеко не один год. Не один год, полный человеческих слез и боли. Я не имею права допустить это, даже если потом станет лучше, чем было при правлении Великих Змеев. Пусть уж мир останется таким, каков есть. Я не хочу отдавать Империю богоравному. Одно существо не имеет права властвовать над целой страной. Я не стану подвергать Империю опасности. Не стану, разорви Райгар вас всех на куски!

Стиснув кулаки, Маттео вскочил и принялся расхаживать вокруг стола. Паррот продолжал неподвижно сидеть, перебирая разбросанные бумаги, а затем, тихо, но внятно выговаривая слова, отрезал:

— Можешь думать обо мне что хочешь, но я умываю руки. Я не желаю быть причастным к убийству богоравного, что бы ты мне ни говорил, хотя в словах твоих, несомненно, и есть доля истины. Это, впрочем, не оправдает тебя, если ты приложишь руку к смерти ребенка Кефры.

Советник, замерев, наклонился и тяжелым взглядом окинул Паррота.

— Я не в силах повлиять на твое решение, — сказал казначей. — И все же прошу тебя подумать еще раз.

Маттео ударил ладонью о ладонь, прерывая разговор. Он не нуждался в словоизлияниях Паррота, особенно теперь, когда соглашаться с его словами совсем не хотелось. Советник понимал, что казначей высказал сугубо личное мнение, и не собирался его разубеждать, но злобствовал от этого еще больше.

— Ребенок умрет, — вновь повторил Маттео. — Но я не хочу, чтобы ты подсказывал мне, что следует делать. И предупреждаю: если ты еще хоть раз посмеешь возразить мне — следующая голова, которая полетит, будет твоей. И я не шучу, учти это.

Паррот помрачнел, но не ответил. Советник видел, чего стоило казначею молчание, и в то же время получал от этого явное удовольствие. Паррот не стал отвечать. Вздохнув, он одним движением сгреб на край стола все листы и свитки и положил на освободившееся место несколько бумаг, извлеченных из футляра на поясе. Затем, обмакнув перо в чернильницу, стоящую тут же, протянул его Маттео.

— Подпишите, господин, — сдержанно сказал казначей, искоса взглянув на Советника.

— Что это? — поинтересовался Маттео, принимая из рук Паррота перо и придвигая бумаги к себе.

— Поскольку Дагмара теперь нет, то подпись придется ставить вам. Здесь несколько подготовленных им указов, касающихся поставок продовольствия и дополнительного вооружения войску. Думаю, аннулировать их было бы нецелесообразно, поскольку написаны эти указы со знанием дела, и их исполнение существенно облегчило бы жизнь воинам.

Машинально кивнув, Маттео сжал перо в пальцах и несколько раз поставил свою размашистую подпись под ровными мелкими строчками, в которых, тем не менее, свободно можно было разобрать каждое слово. Подождав немного, пока чернила подсохнут, Паррот свернул листы и торопливо спрятал их обратно в футляр, плотно закрыв его крышкой.

В дверь настойчиво постучали. Маттео подошел и, дернув ручку, шагнул за порог, почти столкнувшись с мужчиной, одетым в одежды дворянина.

— Чего тебе? — высокомерно спросил Маттео, смерив мужчину взглядом. Тот, однако, был настолько взвинчен, что не обратил внимания на настроение Советника.

— Господин, у дворца собрались горожане, они требуют вас. Нам не хотелось бы разгонять людей, не получив приказа лично от вас…

— Идиот! — рявкнул Маттео. — Подумать только, с какими людьми приходится работать! Если бы вы хоть пальцем тронули хотя бы одного горожанина — я перевешал бы вас всех. Я не для того стремился занять трон, чтобы в первые же часы получить клеймо правителя глупого и жестокого. Иди и передай кому следует, что скоро я выйду и лично выступлю перед горожанами. Пусть воздержатся пока от излишнего проявления чувств.

Воин, кивнув, почти тут же исчез, оставив Маттео одного. Советник, постояв на пороге, повернулся и вновь прошел к Парроту. Тот продолжал сидеть за столом, а его взгляд то и дело пробегал по сваленным в кучу бумагам. Пальцы казначея теребили перо, которым он машинально выводил на чистом обороте одного из листов какие-то цифры. Даже бездумно Паррот продолжал решать, кому и сколько следует выделить денег, — что ни говори, но в этом он был профессионалом до мозга костей и ни дня не мог прожить без своей работы. Впрочем, успевал Паррот и многое другое, притом не в ущерб своей основной деятельности. Как помощнику в городских делах, ему не было цены, и это было единственное, за что Маттео уважал своего казначея.

— О чем ты думаешь заявить горожанам? — спросил Паррот, чуть склонив голову. Он слышал все, о чем говорил Советник, и интерес в его голосе звучал совершенно неподдельный.

— Об этом можешь не беспокоиться, — уверенно заявил Маттео и не добавил больше ни слова, считая, что тема разговора исчерпана.

— Разумеется, — сказал Паррот, — я не сомневался что обращение к жителям Мэсфальда давно тобою продумано. Но считаю, что полезным было бы объявить о публичной казни этого наемника, Вазгера, которого Зариан предложил в качестве убийцы. Надо объявить его предателем интересов Мэсфальда — это лишь укрепит наши позиции. Только представь, первый день на троне ознаменуется разоблачением врага города — это лучшая рекомендация твоей проницательности и решимости.

Слова казначея заставили Маттео призадуматься. Паррот рассуждал вполне здраво, к его словам стоило прислушаться.

Маттео кивнул и, подойдя к одной из полок, заглянул за занавеску, сделав это скорее машинально, нежели сознательно. Затем, вскинув брови, протянул руку и снял с полки внушительную бутыль. Выдернув затычку, Советник принюхался и удивленно причмокнул губами. В бутыли оказалось довольно приличное вино, и Маттео пошарил взглядом по полкам в поисках кубка, однако не обнаружил такового.

— Мне кажется, горожане заждались, — между делом заметил казначей, чем еще больше вывел Советника из себя.

— Я и без тебя это знаю, — рыкнул Маттео и, не произнеся больше ни слова, направился к выходу. Казначей, также не задерживаясь, последовал за ним следом, но, оказавшись в коридоре, направился в противоположную сторону. В его планы не входила встреча с жителями города.

Прежде чем шагнуть на широкий балкон, Маттео замер в нерешительности. Раньше он множество раз входил сюда, но только в составе свиты короля Дагмара, однако теперь ему предстояло предстать перед народом самому. Предстоящее выглядело одновременно привлекательным и пугающим, поскольку Маттео не знал, как примут его горожане. То, что они не поддержали Дагмара во время переворота, еще не означает, что им придется по душе новый правитель. И все же Советник надеялся, что все обойдется.

Сначала со стороны балкона доносился невнятный ропот. Потом кто-то настойчиво и громко стал требовать Маттео, вскоре к этому горожанину присоединился еще один, затем второй, третий… Через несколько минут площадь перед дворцом уже сотрясали нестройные выкрики, которые постепенно нарастали. Однако Маттео все еще медлил, да и не стоило торопиться.

Дагмар никогда не выступал перед народом в одиночестве, при нем всегда кто-то был — Советник же собирался вступить на балкон один. Еще раз все взвесив, Советник, шумно выдохнув, распахнул витражные двери и шагнул на балкон. В лицо мягко ударил порыв ветра, принеся с собой множество крошечных дождевых капель. Плащ взвился, а затем вновь опал, облепив широкие плечи Маттео. Затянутое пеленой облаков серое небо, казалось, вращалось, но это была лишь иллюзия, порожденная ветром, заставляющим облака идти друг против друга. Морось почти тут же пропитала одежду, заставив ткань противно липнуть к телу.

Увидев Советника, люди на миг примолкли, а затем закричали еще сильнее. Маттео обвел взглядом толпу, стараясь ничего не упустить. Первое, что удивило его — это разномастность собравшихся: здесь были и бедняки с городских окраин, и подавшиеся на время войны в Мэсфальд крестьяне, и ремесленники, и купцы, соседствовавшие с родовитыми дворянами, притом стояли они все вместе, не стараясь отгородиться друг от друга. Острый взгляд Маттео различил в толпе нескольких карманников, деловито шныряющих меж людьми. Кто-то наверняка замечал их, но даже не делал попыток остановить. Вторая странность заключалась в том, что окружающие толпу воины, сменившие на этом посту городскую стражу и королевских гвардейцев, стояли в скучающих позах, заложив руки за спину, и даже о чем-то переговариваясь друг с другом.

Подойдя вплотную к перилам, окружающим балкон, Маттео крепко вцепился в них одной рукой, другую же повелительным жестом выбросил перед собой, заставив людей почти мгновенно умолкнуть. Над площадью нависла тишина. Медленно опустив руку, Маттео помолчал еще некоторое время и, дождавшись момента, когда толпа готова была снова заголосить, громко и отчетливо заговорил. Он старался, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно — первые же слова должны были произвести на горожан благоприятное впечатление.

— Жители славного города Мэсфальда, я приветствую вас!

Над толпой пронесся громкий вздох, но почти тотчас же вновь наступила тишина: никто не желал пропустить ни слова. Это было Маттео на руку, поскольку он не собирался больше прерываться ни на секунду.

— Сегодня воистину знаменательный для всех нас день, — продолжил Советник, медленно переводя взгляд с одного лица на другое. — Я сообщаю вам, что с этого момента беру власть в свои руки по праву второго человека в Мэсфальде. Король Дагмар показал себя несостоятельным правителем: все вы знаете, что происходило в последние годы его правления. Несмотря на горячие заверения, он так и не смог покончить с терзающими Мэсфальд войнами, из-за которых земли наши обеднели, а многие из ваших друзей и родственников погибли. Ему также не удалось навести на улицах города порядок, чтобы люди могли без страха ходить ночью по своим делам. Разве этого желали все мы, когда король Дагмар взошел на престол? Нет, мы надеялись, что он гарантирует нам спокойствие и безопасность, однако он не сдержал данного людям слова. Мало того, он сознательно подрывал благосостояние Мэсфальда — и этому у меня есть неопровержимые доказательства, хотя я и сомневаюсь, что они нужны вам, все видно и так. Король Дагмар предал город, который верил ему и надеялся, что как правитель он сделает все, что в его силах, для укрепления положения Мэсфальда в Империи. Дагмар бежал, хотя ему ничто не угрожало. Мы не убийцы, мы ищем лишь справедливости! Потому я и обращаюсь к вам, жители славного города: король бежал, и, возможно, он попытается вернуться. Так давайте же объединим свои силы, чтобы отстоять город не только от проклятых воинов Золона, но и от нашего прежнего внутреннего врага. Ведя затяжные войны, Дагмар подрывал наше благополучие, и, хотя до сих пор наши войска побеждали, победы были равносильны скрытому поражению. Армия почти обескровлена, но мы выиграем и в этот раз, сомнений быть не может! Мы не ограничимся изгнанием врага с наших земель, как бывало и раньше. Мы погоним чужаков дальше, мы на всю жизнь, выбьем из них желание пойти против нас. Так будет, вот вам мое слово! С войной будет покончено раз и навсегда. Война — удел слабых городов, а. Мэсфальд — сила и первозданная мощь, так покажем же миру, кто мы на самом деле!

И тут толпа, доселе молчавшая и внимавшая каждому слову Маттео, торжествующе заревела. Вверх полетели шапки, воины потрясали обнаженными мечами вопя громче остальных, на балкон упало несколько цветов, что очень удивило Маттео, поскольку он не разглядел в толпе ни одной женщины.

— Я восстановлю величие Мэсфальда, и слава его вновь будет греметь по всей Империи — пусть боги покарают меня, если я солгу. Дагмар поплатился троном за то, что заботился лишь о своем благополучии. Он бежал от возмездия, но в наших силах его покарать. Жители Мэсфальда, если вы схватите предателя — я лично заплачу за это десять тысяч золотых. Но помните: мы не убийцы, мы ищем справедливости, а потому я прошу вас — Дагмар должен быть пойман живым, чтобы предстать перед судом.

Новая лавина криков прокатилась над площадью. Толпа неистовствовала, и Советник почти физически ощущал свой триумф.

— А теперь, чтобы вы удостоверились, что я на самом деле честен с вами, — слушайте! Несколько дней назад был схвачен шпион короля Сундарама, который пробрался в наш благословенный город, чтобы выведать планы военачальников и выдать их золонианам. Это страшное преступление, но оно еще горше, когда его совершает обладатель воинского знака, некогда преданно служивший Мэсфальду. Некоторые из вас еще помнят воина по имени Вазгер, и вот теперь он вернулся, но вернулся как враг.

Шепот недоверия и гнева разнесся среди людей. Даже после многолетнего забвения такие воины, как Вазгер, не забываются, и многие из присутствующих помнили о нем.

— Вы не ослышались, — повторил Маттео, наслаждаясь произведенным эффектом. — Вазгер предал всех нас, но это еще далеко не все. Дагмар пожаловал ему воинский знак, он дал Вазгеру то, о чем мог лишь мечтать настоящий воин… Вазгер называл себя истинным бойцом, которого невозможно перекупить, однако он лгал. После того как мы схватили его, он признался, что король Сундарам приказал ему убить Дагмара, Вазгер предал не только свой родной город, перейдя в стан врага, но и своего благодетеля. А потому он будет казнен. Завтра на этой площади свершится возмездие: за предательство была, есть и будет лишь одна казнь — через повешение.

На этот раз толпа молчала. То, что сказал Маттео, было слишком неожиданно. Трудно было принять измену одного из лучших воинов города, но Советник предполагал такую реакцию, и на душе у него было спокойно.

— Те, кто будет сеять смуту, подвергнутся самым суровым наказаниям, — чуть помолчав, столь же решительно добавил Маттео. — Но законность будет соблюдена, это я обещаю как властелин Мэсфальда!

Глава 7

ИЗГНАНИЕ

Вазгер не знал, как долго находится в подземелье. Может быть, с момента разговора с Зарианом прошло несколько дней, а может, всего несколько часов, но за это время наемник уже несколько раз засыпал, сам того не замечая. Однако, придя в себя в очередной раз, наемник с немалой долей удивления обнаружил, что все его раны тщательно промыты и перевязаны, а возле решетки стоит большая миска, полная пусть и холодной, но вкусной еды. Рядом с миской нашлась пухлая лепешка, правда обгрызенная крысами с одного края, но это наемника ничуть не смутило — Вазгер радовался, что проснулся вовремя: если бы он проспал еще пару часов, то от еды и следа бы не осталось. Вновь начала болеть голова, но после того, как его миска опустела, стало чуть легче. Сил еда не вернула, зато Вазгер перестал чувствовать себя окончательно покинутым — он все еще кому-то зачем-то нужен. В противном случае никто не стал бы ни перевязывать ему раны, ни кормить так, как сделали это сегодня.

У стены послышалось тихое поскребывание и попискивание — маленькие твари никак не желали униматься. Наемник уже открыл рот, чтобы прикрикнуть на них, но тут в подземелье неожиданно посветлело. Вазгер вскочил на ноги и принялся озираться, пытаясь понять, откуда исходит свет, однако казалось, что светятся сами стены и окружающий его воздух. Первые несколько секунд наемнику пришлось сильно щуриться, поскольку переход от непроглядного мрака к свету был слишком резок, хотя на самом деле в каземате было ничуть не светлее, чем если бы горела подвешенная под потолком свеча.

За спиной раздался тихий и внятный смех, который заставил Вазгера от неожиданности вздрогнуть и резко обернуться. Возле самой стены, прижимаясь к камням, стояла невысокая женщина, единственной одеждой которой были длинные темные волосы, ниспадающие ниже колен. Предплечья и лодыжки ее были увиты тонкими золотыми браслетами в форме пышных древесных ветвей. Некоторые пряди были заплетены в маленькие косички, на концах которых сверкали крупные черные и розовые жемчужины. Она была невероятно красива. Хрупкая на вид, но изящная фигура казалась изваянной из белого мрамора. На чуть округлом лице выделялись огромные, тщательно подкрашенные зеленые глаза. Ровный, без единого изъяна, остренький нос плавно и незаметно переходил в тонкие надбровные дуги, которые не портили, а, напротив, только оттеняли красоту ее лица. Пухлые ярко-розовые губы походили на два только что сорванных лепестка олеандра. Маленькая ямочка на подбородке придавала ее лицу чуть насмешливое выражение.

Вазгер открыл рот, но вместо чего-то осмысленного оттуда вырвались какие-то нечленораздельные звуки. Наемника так поразило невероятное появление этой женщины, что он на какое-то время лишился дара речи.

Женщина отделилась от стены и сделала шаг навстречу Вазгеру, и тот, сам того не замечая, тоже шагнул вперед. Красота незнакомки притягивала его будто по волшебству, и наемник не мог противиться этому неслышному зову.

Женщина остановилась, остановился и он. Теперь их разделяло едва ли полтора шага, но Вазгер не замечал этого. Ему казалось, что они стоят тесно прижавшись друг к другу, и это было самое прекрасное чувство, которое он когда-либо испытал. Незнакомка чарующе улыбнулась и, подняв руку, медленно и нежно провела кончиками тонких пальцев по заросшей щетиной щеке наемника.

— Ты красавица… — прошептал Вазгер и потянулся к стоящей перед ним женщине, но та с легкостью увернулась и неведомо как оказалась сбоку.

— Как же ты нетерпелив, — впервые заговорила она, и голос ее звучал будто шуршащий шелк.

— Кто ты? — почти не дыша спросил наемник, поворачиваясь и вновь оказываясь с нею лицом к лицу. — Как ты оказалась здесь?

Незнакомка улыбнулась, обнажив ровные белые зубы. — Я просто пришла. Ты позвал меня, и я пришла, — произнесла она, легким движением откидывая волосы за спину и представая перед Вазгером во всей своей красе. — Можешь называть меня Левеей, но разве тебе так уж нужно знать мое имя?

— Нет, — тихо ответил Вазгер, снова попытавшись дотронуться до женщины, и на этот раз она позволила ему сделать это. Кожа ее была бархатной и удивительно холодной на ощупь, но до того ли было сейчас наемнику? — Но я… я не звал тебя, я даже не знаю, кто ты.

Левея обвила руками шею Вазгера.

— Разве это так важно для тебя? — Ее голос завораживал, заставляя соглашаться со всем, что она говорила. — Главное, что я здесь, ведь так, милый?

— Конечно, — прошептал наемник, водя ладонями по податливому телу.

Левея прижалась к нему еще теснее. Вазгер ощутил мягкость ее пышных волос, щекочущих его шею и руки.

— Я знаю, чего ты хочешь, — произнесла она. — И я могу помочь тебе. Ты можешь выйти из этого подземелья в любую минуту, даже сейчас, только скажи мне об этом. Ведь ты вправду этого хочешь, иначе ты не позвал бы меня.

Вазгер кивнул.

— Отсюда невозможно выйти. — Рука его медленно скользнула вниз по спине женщины. Наемник, не понимал, что происходит. — Не знаю, как ты попала сюда, но я не могу уйти с тобой.

— Можешь, — засмеялась Левея. — Взгляни. Она чуть отстранилась и рукой указала на стену за собой. Вазгер с огромным сожалением оторвал жадный взгляд от лица женщины и посмотрел на влажную серую кладку. Грязная стена была перечеркнута резкими огненными линиями, при пересечении образовывающими нечто вроде неправильного пятиугольника. Внутри пятиугольника расплывалось черное пятно с малиновыми и фиолетовыми прожилками. Оно медленно вращалось, образуя глубокую, затягивающую в себя воронку. Вазгер попытался шагнуть к двери, но Левея мягко удержала наемника и привлекла к себе.

— Это выход на свободу, — произнесла она. — Но если ты желаешь покинуть это место, то должен заплатить мне. Я не запрошу много, я возьму лишь то, что ты в силах мне дать.

— Чего же ты хочешь? — спросил наемник, отведя взгляд от стены и посмотрев в глаза женщины, в которых застыло желание, смешанное то ли со скрытым торжеством, то ли с восхищением, причины которого Вазгер не понимал.

— Тебя, — выдохнула Левея. — Будь со мной эту ночь, и я выведу тебя прочь из этого подвала. Отведу туда, куда ты захочешь. Ты познаешь истинное наслаждение, а затем вырвешься к солнечному свету. Все в твоих руках — я не прошу невозможного.

Женщина чуть повела плечами, заставив длинные волосы черными волнами заструиться по спине. Холодные руки проникли Вазгеру под рубаху и принялись поглаживать мускулистую грудь. Пальцы нежно касались рваного шрама, принося невероятное облегчение. Наемнику еще никогда в жизни не было так хорошо, и он забыл обо всем, что тяготило его. Даже внутренний голос, звучащий все громче и громче, не мог убедить Вазгера в необходимости быть настороже.

— Ты ведь Вечная, да? — почти задыхаясь спросил наемник, млея в объятиях Левеи.

— Зачем спрашивать, если ты и без того знаешь ответ? — пробормотала Левея. — Тебя не должно волновать это, ведь я с тобой, и никто нам не помещает. Я подарю тебе свободу.

— Да! Да! Свободу! — воскликнул Вазгер, и, обхватив голову женщины ладонями, притянул ее к себе и впился губами в ее губы. Язык наемника проник Левее в рот и наткнулся на жемчужины зубов, после чего скользнул чуть ниже, пытаясь пробраться дальше.

Сначала Вазгер почувствовал на языке что-то теплое и липкое, а затем понял, что зубы Левеи перестали быть ровными…

… На долину давно опустилась тихая и безмятежная весенняя ночь, рассыпавшая по чистому небосводу яркие бисерины звезд. Некоторые из них едва заметно помаргивали, обретая в этот момент схожесть с горящими глазами лесных зверей, только смотрели звезды на землю молчаливо и по-доброму. Где-то вдали шелестели деревья.

Разбитый в долине лагерь озарял свет множества больших костров, вокруг которых сидели или лежали люди. Из шатров, расставленных в огромном количестве, доносился громкий храп. Было уже глубоко за полночь, но бодрствующих, рассевшихся вокруг костров, было гораздо больше, чем спящих. Со всех сторон слышались негромкие разговоры и редкий смех. Все это сливалось в глухой гул, стоящий над ночным лагерем и ограждающий воинов от незваных гостей даже лучше сторожевых постов.

Вазгер сидел на расстеленном, сложенном вдвое плаще и, позевывая, медленно и осторожно водил оселком по лезвию меча. Мягкий шелест камня по стали сопровождал каждое движение, в воздух поднимались едва заметные облачка пыли. Остановившись на некоторое время, Вазгер приподнял меч, осторожно провел по кромке стали ногтем и, неудовлетворенно прищелкнув языком, вновь протянул руку к камню. Пространство вокруг Вазгера вновь наполнилось шелестом скользящего по стали оселка, почти неслышным за треском костра. Сидящий рядом воин, штопающий разорванный почти до плеча рукав рубахи, усмехнулся:

— Ты хочешь, чтобы меч, только прикоснувшись к человеку, разрубал его надвое, будто муху? Мне кажется, ты зря тратишь время.

— Я не желаю вверять свою жизнь простому куску стали. Если хочешь остаться в живых — свой клинок нужно любить и не забывать о нем.

Воин снова усмехнулся, но ничего не сказал, зато заговорил лежащий по другую сторону костра. Приподнявшись на локте, он устроился поудобнее и, окинув горящим в свете пламени взглядом оставшихся у огня воинов, обратился к Вазгеру.

— Вот воюем мы против этих Вечных, воюем, — сказал он, — а ведь многие из этих тварей нам зла-то и не желают. Мы их бьем — а они в ответ. Мы их оставим в покое — и они оружие сложат. Нет, я не стану спорить, есть среди Вечных такие, кто действительно ненавидит нас — ненавидит не только из-за того, что мы развязали эту войну. Они и много раньше враждовали с нами. Ведь не секрет, что мантикоры, спригганы и другие вообще ненавидят людей…

Вазгер кивнул, соглашаясь, но не стал продолжать этот разговор.

— А интересно, кто из Вечных страшнее всего? — раздался вопрос, почти потонувший в глубоком зевке. От накатывающегося сна уже не спасали даже разговоры, и беседа шла по инерции. Вазгер не удивился бы, если бы ответа не последовало, но чуть погодя услышал чей-то голос:

— Известно кто, знаменитый пустынный царь, василиск. Не приведи бог еще раз увидеть мне эту тварь. Помню, я в южных пустынях воевал… Так это отродье вылезло невесть откуда и за полминуты две сотни отличных воинов мертвецами сделало. Уж и не помню, как сам спасся, но страху я тогда натерпелся на всю оставшуюся жизнь! Одни глаза его чего стоили — каждый что моя голова, а то и больше, розовые, а зрачки темно-коричневые. Он как взглянул на меня — так и душа в пятки ушла…

— Хорош врать-то! — недоверчиво хмыкнул Вазгер. — Если бы василиск и вправду взглянул на тебя, ты бы с нами уже не сидел, а лежал бы, окаменевший, где-нибудь в далекой пустыне.

— Василиски, слуа, бильвизы, — вздохнул наконец один из воинов. — Да никто из них не идет в сравнение с женщиной. Женщины — это самые страшные и коварные существа, помяните мое слово.

— Так уж и женщины? — хохотнул кто-то, но его никто не поддержал.

— Именно, — как ни в чем не бывало подтвердил рассказчик. — Но не простые, а из Вечных. Слышал кто-нибудь из вас о так называемой прекрасной возлюбленной — ланнан ши?

Молчание красноречивее любых слов говорило, что если кто-то и знал, о чем говорил воин, то признаваться не собирался.

— Скажу сразу и откровенно, — продолжил рассказчик. — Я никогда не сталкивался с ланнан ши, мне поведал о ней отец. Они и раньше встречались очень редко, а теперь уж и не знаю, есть ли хотя бы одна ланнан ши в поднебесном мире.

— Неужели они такие уродливые, что боятся показать свое лицо и потому прячутся? — поинтересовался Вазгер, совершенно упустив из виду, что чуть раньше воин назвал Вечную “прекрасной”.

— Как раз наоборот, — последовал ответ. — Эти женщины — красавицы, каких свет не видывал, но горе тому, кто прельстится их внешностью и волшебным обаянием. Все это обманчиво, все ложь. Стоит только поддаться на их уговоры — и тебя не спасет уже ничто. Ланнан ши выпьет всю твою кровь без остатка, разорвав горло огромными острыми зубами.

— Не может быть, чтобы от этой твари не было спасения, — произнес Вазгер и громко зевнул. Разговор уже начал утомлять его. За те полтора десятка лет, что наемник провел с мечом в руке, он слышал бессчетное количество подобных историй, которые походили друг на друга как две капли воды, а потому не принимал рассказ воина всерьез.

— Безвыходных ситуаций, конечно, нет, — оптимистично заметил воин. — Ланнан ши не сможет причинить своей жертве никакого вреда, если только мужчина не овладеет ею. Это единственное, но непременное условие, однако мало кто может устоять перед чарами ланнан ши, эта тварь почти всегда добивается своего.

Махнув рукой, Вазгер подложил под голову мешок и, поерзав, поудобнее улегся на плаще, придвинув поближе предварительно убранный в ножны меч. Его уже давно перестали занимать все эти россказни, да и спать хотелось гораздо больше, чем продолжать лишенную всякого смысла беседу.

“Ланнан ши, — подумал Вазгер, — что за глупости…” Уже сквозь полудрему он расслышал что-то вроде того, что живет она где-то поблизости от источников и родников. Хотя, возможно это ему приснилось…

Воспоминания молнией промелькнули в его голове, хотя Вазгер не сразу понял, что происходит. Но миг спустя пришло осознание того, что теплая влага на языке — это его собственная кровь, текущая из расцарапанного острыми коническими зубами женщины языка. Руки наемника сами собой выпустили голову Левеи и сильно толкнули ее в грудь, заставив женщину отлететь и удариться спиной о стену совсем рядом с огненной дверью.

Левея явно не ожидала ничего подобного, поскольку на ее лице отразилось недоумение. Впрочем, она почти тут же осознала случившееся, и Вазгер, все еще находящийся под впечатлением от ее чар, по-настоящему испугался, увидев, как преобразилась Левея. Прекрасное лицо исказила гримаса нечеловеческой злобы, глаза сузились, обратившись в пару пышущих огнем гнева щелок. Верхняя губа приподнялась, обнажив ряд острых, загнутых внутрь кон