/ Language: Русский / Genre:detective, / Series: Детектив

Спаситель Мира

Андрей Анисимов

Кому могло быть выгодным убийство писателя, которого все окружающие считали попросту безобидным чудаком? У молодого следователя Синицына, расследующего это преступление, нет ни улик, ни подозреваемых... есть только одна-единственная зацепка, слишком, на первый взгляд, нелепая, чтобы привести к истине. И все-таки... быть может, тайна гибели писателя и вправду заложена на страницах его последнего романа?.. Но — как тогда ее раскрыть?

ru ru Black Jack FB Tools 2006-03-04 OCR LitPortal 830FC229-48AA-4E92-B4FA-CB2E1E3F1512 1.0 Андрей Анисимов.Спаситель мира: Авторский сборник АСТ, Астрель М. 2003 5-17-019385-8, 5-271-05940-5

Андрей АНИСИМОВ

СПАСИТЕЛЬ МИРА

От автора

Этот остросюжетный роман ни в коем случае не является историческим, несмотря на то, что действие его разворачивается не только сегодня, но и возвращает читателя к началу прошлого столетия. В книге «Спаситель Мира» автор позволил себе весьма фривольно перемешать реальные исторические фигуры с вымышленными персонажами, создавая проблему критикам в определении жанра. Но эклектика — штука не новая. В наши дни, когда кухня мирового чтива выбросила на рынок столь странное литературное блюдо, как «фэнтези», подобный эксперимент вряд ли можно назвать шокирующим. Любителей аналогий хочу предупредить сразу: все главные герои, как и основной сюжет, вымышлены.

Пролог

Предрассветным утром 1937 года из ворот особняка в центре города выкатились два «хлебных» фургона и помчались по пустынной Москве. Фары выхватывали из темноты лозунги и плакаты, призывающие граждан к бдительности.

Слишком много расплодилось всякой контрреволюционной нечисти, и советский человек обязан был быть начеку. На Тверской редкие фонарные тарелки, раскачиваясь от ветра, мутным светом обозначали под собой круги серого щербатого асфальта. На Садовой фонари почти не горели, а площадь трех вокзалов и вовсе тонула во тьме. Подпрыгивая на паутине трамвайных рельсов, чуть не зацепив только заступившего на свой участок сонного дворника, фургоны неслись в сторону Сокольников. Дворник с трудом отскочил в сторону, выронив из рук орудие труда. Подняв дрожащей рукой метлу, он перекрестился вслед удаляющимся огонькам.

В кабине первого фургона рядом с водителем, рядовым Пантюхиным, сидел мужчина в кожанке и нервно метал папироску из одного угла рта в другой. Мужчину звали капитаном Деевым. Чекист много раз возил заключенных в их последнее путешествие, и предстоящая операция была ему привычна. Но сегодня утром внутри капитана что-то отвратительно сжималось и посасывало. Деев пытался отогнать это чувство, однако не мог и приходил в ярость, направляя эту ярость на контрика, который сегодня попался особый.

К самому следствию Деев отношения не имел, его работа заключалась лишь в ликвидации врагов народа. Но исключительность нынешней операции имела ярко выраженные признаки. Контрика не пристрелили в подвале и для его персоны выделили целый взвод. Для одного, со связанными руками, обессилевшего после конвейерных допросов, когда следователи сменяли друг друга, а подследственный сутками стоял в кабинете, было бы достаточно нескольких бойцов. А тут два фургона и взвод?! Кроме этих заметных признаков о заключенном под номером «47925» ходили слухи.

Контрик, по словам мелких чинов Лубянки, участвовавших в допросах чисто технически (физическое воздействие, вынос и внос тела и т.д.), обладал какими-то особыми качествами. Бумаги, которые он легко подписывал, через минуту меняли содержание, удары в лицо и почки не приносили ему боли. На его теле не оставалось кровоподтеков и ссадин. Одним словом, чертовщина. Капитан Деев в чудеса не верил, но избавиться от тяжести в организме не мог.

— Сука, — прошипел он, со свистом втянув в себя дым вонючей папиросы.

— Что вы сказали, товарищ капитан? — переспросил Пантюхин.

— Давай жми, — мрачно буркнул Деев, не поворачивая головы. — Не проспи перекресток…

— Не впервой, — отозвался Пантюхин и через минуту резко свернул в сторону парка.

На узкой аллее фургон сбросил скорость. Водитель задней машины с визгом притормозил, едва не достав бампером фургон Деева.

— Салага, — прорычал капитан и грязно выругался.

— Пообвыкнется, — успокоил его Пантюхин.

Свет фар уперся в высокий дощатый забор, окрашенный зеленой краской. После трех коротких гудков часть забора бесшумно раскрылась и, пропустив машины, так же бесшумно заняла прежнее место. По пустырю, поросшему крапивой и лопухами, тянулась накатанная колея, которая заканчивалась недалеко от глубокой, недавно вырытой траншеи. Фургоны, не доезжая до нее несколько метров, синхронно развернулись радиаторами друг к другу, затем попятились назад и замерли, не заглушая моторов и не выключая фар. Из них стали выпрыгивать бойцы НКВД и строиться в цепь. В скрещенных лучах света лицом к траншее конвоиры поставили заключенного. Деев нехотя вылез из кабины, сплюнул папиросу и, затоптав ее носком сапога, зыркнул на заключенного.

— Тоже мне цаца. Сейчас из тебя мозги вышибут вместе с твоей чертовщиной… — пробурчал он и коротко скомандовал:

— Готовьсь!

Бойцы подняли винтовки, начали целиться в затылок заключенного. Тот медленно повернул голову и темным глубоким взглядом по очереди оглядел палачей.

Винтовки в руках бойцов дрогнули и стали перемещаться, направляя дула на капитана. Деев, вглядываясь в бумажку, которую держал в руках, ничего не замечал.

— Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики трибунал ВЧК приговорил Карамжанова Тимура Сабсановича к высшей мере наказания — расстрелу, — монотонно дочитал чекист и, перед тем как закончить обычный обряд казни, бросил взгляд на красноармейцев. Увидев наведенные на себя винтовки, капитан задрожал, лишился дара речи и обмочился. Тоненькая струйка потекла по его брюкам. Галифе, заправленное в сапог, быстро становилось влажным. Деев перевел взгляд на заключенного, зрачки его от ужаса расширились, и он звенящим шепотом скомандовал:

— Пли!

Залп спугнул ворон в парке, и птицы с громким карканьем заметались над пустырем. Капитан, пытаясь удержать равновесие, шагнул вперед, на секунду замер и упал, уткнувшись носом в землю. Затоптанный окурок папиросы оказался рядом с его полураскрытыми губами. Бойцы воткнули винтовки штыками в землю, повернулись и пошли прочь. За ними последовали водители фургонов. Лица бойцов при этом были удивительно спокойны, а глаза полузакрыты.

Тимур Сабсанович Карамжанов шагнул к одной из винтовок, нагнулся, перерезал о штык веревки, размял затекшие руки, выдернул винтовку из земли и, подойдя к фургону, ткнул штыком в радиатор. Струя кипящей воды со свистом вырвалась наружу. После этого он отбросил винтовку, уселся в кабину второго фургона и рванул с места. Грузовик набрал скорость и, смяв забор, помчался по парку. Оставшийся на пустыре грузовик еще некоторое время тарахтел движком, потом дернулся и затих. В свете его затухающих фар медленно остывало то, что еще совсем недавно называлось капитаном Деевым.

* * *

Писатель Олег Каребин был дотошен и не пил водки. И если первая черта характера порою встречается у тружеников пера, то вторую можно назвать удивительной редкостью. Олег Иванович не просто воздерживался от спиртного — он люто ненавидел алкоголь. Людей, употребляющих крепкие напитки постоянно, Каребин считал распущенными скотами, не умеющими получать удовольствие от собственного интеллекта.

Работал литератор в историческом жанре и до девяностых годов писал в стол.

Он понимал историю России вовсе не так, как ее предпочитали подавать народу вожди развитого социализма, поэтому и не мечтал увидеть свои труды на книжных прилавках. Но настала Демократия, и цензура тихо, словно утренний туман, растворилась. Большинство официальных, кормящихся в Литфонде творцов растерялось, и перо их жалобно повисло. А когда не стало Советской власти, которая их кормила и с которой они исподтишка боролись, оказалось, что писать им вовсе не о чем. И тогда творческая импотенция приняла необратимый характер.

Кузнецы литературного цеха еще некоторое время обивали пороги своей организации в поисках материальной помощи, затем, поняв тщетность подобных усилий, разделились на две части. Первая сдала свои роскошные квартиры в центре Москвы иностранным бизнесменам, которые как мухи на мед полетели в Россию впихивать все, что уже нельзя было впихнуть дома. Искатели легкого злата, не торгуясь, выкладывали за жилье в центре столицы нового Клондайка таинственные зеленые купюры. Эти купюры уже не прятали в трусы, опасаясь высшей меры, а гордо меняли на рубли в каждой подворотне. На доходы от недвижимости, полученной от той же ненавистной Советской власти, владельцы престижных квартир приноровились жить не хуже, чем на денежки Литфонда, только им пришлось переехать на окраины в промышленные районы или обосноваться на своих дачах по берегам Красной Пахры и в Переделкине.

Вторая часть, распевающая во хмелю гимн бессмертного барда «Возьмемся за руки, друзья», горько запила и быстро вымерла. Если кое-кто из ее представителей еще и продолжал передвигаться и произносить слова, то все это было обманом зрения. На самом деле вокруг Центрального дома литераторов бродили живые мертвецы. Исключением из этой компании были редкие небожители, живущие в эмиграции, выставленные в свое время туда за беглость пера и вредность мысли.

Они сразу вернулись на историческую Родину, больше ничего не писали, но с высоты выстраданного Олимпа поучали новое руководство страны, как обустроить Россию.

Существовала и малочисленная третья группка. Она состояла из сочинителей-бизнесменов, делавших большие деньги на заказных пьесах и романах о красных вождях. Эти легко переключились на более реальный бизнес, набрали негров, которые строчили для них детективы, или открыли водочные заводики, рестораны, строительные компании и напрочь забыли о несчастной Музе с ее болезным вдохновением.

Олег Иванович Каребин, наоборот, не выпускал пера из рук. Он сделался автором нарасхват. Книги писателя финансировали истосковавшиеся по исторической правде граждане, что давало издателям нормальную прибыль. За три года он превратился из полуголодного придурка, как о нем думали окружающие, в обеспеченного и востребованного производителя литературного товара.

Сорокапятилетний холостяк купил себе квартиру, женился на молодой и красивой студентке Литературного института Маше Барановой, завел вместо пишущей машинки компьютер и десятую модель «Жигулей».

Все это начинающий следователь Слава Синицын выяснил довольно быстро, но ни на шаг не придвинулся к необходимому выводу — кто и почему выстрелом в затылок прекратил успешную литературную и личную жизнь Олега Ивановича Каребина.

Старший лейтенант Синицын тоже водки в рот не брал, не имел дурной привычки к никотину и не ругался матом. И писателю, как только стал вырисовываться его портрет, искренне симпатизировал. Вал заказных убийств прокатился по стране, и начальник райотдела милиции Михаил Прохорович Грушин не сомневался — Каребина застрелили по заказу. Заказные убийства раскрывались редко, и подполковник решил проверить на этом безнадежном деле Вячеслава Валерьевича Синицына. В управлении требовали выдвижения молодых сотрудников, и подполковник прикинул, что это вполне подходящий момент. Лейтенант Синицын уже успел походить два года в помощниках следователя Штромова и лишь три • месяца назад получил очередную звездочку. Поэтому решение подполковника выглядело со стороны как благословение заботливого родителя на свободный полет любимого птенца. Но на самом деле Грушину просто некому было поручить расследование.

Опытный следователь Никита Штромов, который мог бы раскопать и заказное убийство, с рождением второго сына сбежал в коммерческую структуру. Ему нужны были деньги, а у Грушина их не заработаешь. Лебедев, в отделе которого и сидел Синицын, уже сам бегал по двум скандальным убийствам. Он обещал приглядеть за старшим лейтенантом, но вести это дело не мог. Подполковник создал следственную группу из трех человек. В помощь Синицыну были приданы стажер Тема Лапин и опер Гена Конюхов. Но Гена пока об этом не знал, поскольку находился в отпуске.

Капитана Сашу Лебедева Грушин, учитывая их дружеские отношения со старшим лейтенантом, попросил курировать Синицына неофициально.

Приняв решение, подполковник вызвал молодого сотрудника к себе в кабинет и, поделившись с ним своими соображениями, поручил следствие. Слава согласился с версией начальника о заказном убийстве. Пистолет «Макарова», из которого и был сделан роковой выстрел, валялся рядом с телом, на кафеле возле парадного.

Оружие выбрасывали только профессиональные киллеры, и об этом старший лейтенант хорошо знал. Время смерти писателя ему тоже было известно. Медицинский эксперт Владимир Петрович Предько имел за плечами двадцатилетний опыт работы и сомневаться в своей компетентности повода не давал. Из его заключения следовало, что Каребина застрелили около полуночи.

Почему никто в доме не слышал выстрела в половине двенадцатого ночи, Слава выяснял долго. Маша Баранова сообщила, что в это время крепко спала, а во сне она никогда ничего не слышит. Вдове Синицын поверил не сразу. Он погнал стажера Лапина наводить справки у ее подруг и друзей по факультету. Те подтвердили (они выезжали на практику и жили с Барановой под одной крышей), что молодая женщина отличалась отменным здоровьем и крепким долгим сном. И по словам ее маменьки, Тины Андреевны Барановой, с которой Слава встретился лично, Машу нельзя было разбудить даже выстрелом возле ее хорошенького ушка.

Жильцы двух других квартир первого этажа уверяли, что выстрела не слышали, потому что тоже спали. Славе пришлось вписать их слова в протокол, хотя он и подозревал, что они нагло врут только потому, что им не хочется становиться свидетелями.

Старший лейтенант нервничал, но ни следа преступника, ни мотивов убийства нащупать не мог. Он каждый день понуро отчитывался начальству о проделанной работе и ехал в Гороховский переулок на очередную беседу с вдовой. Не узнав ничего нового, отправлялся по издательствам, выпускавшим книги писателя. Там разводили руками. Издателям смерть раскрученного беллетриста ничего кроме убытка не сулила.

Поначалу Синицына посещали всевозможные догадки. Версии в его голове роились. Он предполагал, что и издателям верить нельзя. Они могли отомстить Олегу Ивановичу за то, что он предпочел одних из них и отказал другим.

Книги Каребина выпускали два крупных издательских дома. Одним руководил Илья Эдуардович Гаврилов, другим — Светлана Михайловна Рачевс-кая. Вполне реально выглядела версия, что кто-то из них и не простил писателю его измены.

Но в реальной жизни дело обстояло обыденнее и проще. Гаврилов не мог издать последнего романа Каребина, потому что слишком много вложил денег в его предыдущую книгу, и сам позвонил конкурентке, чтобы та встретилась с Олегом Ивановичем. Рачевская с удовольствием согласилась, поскольку как раз была на распутье. Новый роман писателя ее выручал.

— Мама, я бездарный, тупоголовый юнец, — жаловался Синицын, укладываясь в постель, — я никогда не распутаю этого преступления, и меня погонят с работы поганой метлой.

В отличие от матерых детективов, которые забывали о профессии, ступив за порог своего кабинета, Слава мучился расследованием днем и ночью — ведь убийство Каребина было его первым самостоятельным делом. Вера Сергеевна гладила сына по голове и говорила успокоительные слова:

— Ну зачем ты так, Пусик? Ты был самый способный студент на курсе. Ты с отличием защитил диплом. И вообще, Пусик, ты очень умный и толковый. Все будет хорошо. Спи.

— Ничего не будет хорошо, — мрачно возражал он, — я осел и тупица.

Но молодой организм брал свое, и Синицын засыпал. Так прошло две недели.

Сегодняшний день также не сулил Славе никаких авансов. Утром, как и все последние дни, старший лейтенант навестил вдову, ровным счетом ничего от нее не добился и решил поехать в банк, где у писателя имелся счет.

Работники банка долго отказывали ему в информации. Пришлось звонить подполковнику. Грушин принял просьбу молодого следователя без оптимизма, но все же Синицын своего добился и доступ к финансовым тайнам убитого получил.

Оказалось, что за день до выстрела Олег Иванович снял десять тысяч наличными, что молодого следователя всерьез насторожило. «Нет ли тут какой зацепки? Вдруг у известного писателя кто-то вымогал деньги?..»

Из банка он снова поехал в Гороховский переулок. Маша открыла ему дверь, не выразив ни малейшего удивления. Поначалу Синицына поражало полное отсутствие эмоций у этой молодой женщины. Ему даже пришла в голову страшная мысль — уж не она ли заказала своего мужа? Но через несколько дней Слава убедился, что эмоций Маша Баранова лишена от природы. Вот и сейчас, впустив молодого следователя в квартиру, она молча уселась за стол и, терпеливо выслушав вопрос о десяти тысячах, задумалась. Причем напряжение мысли на ее лице читалось буквально.

Маша морщила лоб и шевелила губами. Через минуту морщинки на ее лбу разгладились, потому что она вдруг вспомнила:

— Олежек купил тогда новый унитаз. Его еще не установили, он до сих пор лежит в ящике.

И Синицыну был продемонстрирован унитаз. В фанерной коробке сиял белизной шведский аппарат, при котором имелся чек. Чудо зарубежной сантехники стоило девять тысяч восемьсот рублей. Таким образом, тайна предсмертной банковской операции Каребина была раскрыта. Слава поблагодарил вдову и попрощался.

Время уже было нерабочее, и он решил ехать домой. Но перед самой остановкой десятого троллейбуса вспомнил, что его девушка Лена Шмелева взяла билеты в кинотеатр «Художественный». Синицын понял, что на троллейбусе ему не успеть. Он подошел к инспектору дорожной службы, показал служебное удостоверение и честно объяснил свою беду. В результате был посажен в черное «БМВ», которое инспектор остановил жезлом. Грузный лысый субъект за рулем, обиженно посапывая, без единого слова довез навязанного ему властью пассажира до Арбатской площади.

Лена уже ждала:

— Предки в гости намылились. Пойдем лучше к нам, — чмокнув парня в губы, предложила она. Ее поцелуй больше походил на штамп в паспорте при пересечении границы, но само предложение имело заманчивый подтекст.

Лена жила в Сивцевом Вражке, и молодые люди через десять минут вошли в подъезд. В огромном холле некогда престижного дома пахло Госпланом и кошками.

Лифтерша Пелагея была староверкой и кошек подкармливала.

— Давай сразу, — шепнула Лена, впустив Синицына в квартиру.

Слава не совсем понял подругу, затем покраснел, понуро двинулся в ее комнату и начал расстегивать брюки. Лена быстро шмыгнула в ванную и через пять минут явилась готовая к любви.

— Хочешь, музыку поставлю?

Синицын кивнул без всяких признаков страсти, пронаблюдал, как Лена, соблазнительно выставив бедра, присела к музыкальному центру, как поставила диск и томно, словно кошка, разогнулась.

— Я не могу, — признался кавалер.

— Не можешь? — В голосе Шмелевой послышалось искреннее недоумение.

— А если тебе виски налить? У папы в баре есть «Белая лошадь».

— Не в этом дело, Ленка. Просто у меня башка от моего следствия раскалывается.

— И поэтому я тебя не волную? — удивилась Шмелева. Она не могла себе представить, как ее молодой человек при виде столь редкостных прелестей может думать о чем-то постороннем. — Может, ты другую завел?

— Никого я не завел! — огрызнулся Слава. — Убийство распутать не могу.

Скоро крыша поедет. Поэтому и член как тряпка… Я к вдове каждый день таскаюсь, и все равно мрак.

— Сколько же лет этой вдове? — насторожилась Лена.

— Гражданке Барановой двадцать шесть лет, — отчеканил старший лейтенант.

— Тогда понятно, почему у тебя он как тряпка, — предположила Шмелева и облачилась в халат.

— Дура ты, Ленка! Эта Машка Баранова — рыба-рыбой. Я не знаю, как ее покойный писатель трахал. Надувную куклу, мне кажется, и то приятнее.

Шмелева пристально посмотрела в глаза друга и звонко расхохоталась.

— Черт с тобой, малыш. Пойдем куда-нибудь прошвырнемся. Предков из дома по вечерам неделями не выпихнешь, а сегодня сами поплыли. Жалко, конечно…

Таблетку зря вложила…

— Куда вложила? — не понял Слава.

— Не твое дело. Или хочешь, я тебе кофе по-турецки сварю? У папы научилась.

Синицын предпочел кофе. Он натянул брюки, и они отправились на кухню.

— Понимаешь, Ленка, ну ни одной зацепки, — продолжал о наболевшем старший лейтенант Синицын.

Лена колдовала у плиты и была увлечена процессом. Слова друга летели мимо нее.

— Врагов у него вроде нет, — продолжал жаловаться Слава. — Непохоже, что и друзья водились. Каребин по жизни не был тусовщиком…

— Ты все о своем поешь, — выключив газ, поняла молодая хозяйка. Кофе она не прозевала, а потому теперь могла вернуть свое внимание к речам кавалера.

— Ну сама подумай, миллионером он не был. На счету в банке восемь тысяч баксов. Не курил, водки терпеть не мог. Тратил на еду и Машку.

— А что вдова говорит? — спросила Лена, разливая кофе. Детективные истории друга ее занимали мало, но совсем игнорировать его интересы она считала хамством.

— Баранова? Да ничего, — раздраженно сообщил Слава. — Говорю тебе — рыба.

— Она что, его не любила? — Романтическая тема Лену волновала значительно больше, поэтому ее голос заметно оживился.

— Может, и любила, только у рыб этого не заметишь, плавают и пузыри пускают. Так и она — молчит, виновато улыбается и на все вопросы отвечает: «Не знаю».

— А чем эта Баранова занимается? Учится? Работает? — Загадочная вдова начала вызывать у Лены любопытство.

— Ничем. До брака училась в Литературном институте. Зачем училась, по-моему, и сама не знает. Писать не пишет, читать не читает. Я думаю, что ее родители прилично заплатили, чтобы чадо поступило в институт. Вот она там и отбывала. Выйдя замуж, учиться бросила. Сидела дома, смотрела телек.

— Даже книг мужа не читала? — изумилась Шмелева.

— Ни одной. — Славу это и самого удивляло. Он попытался выяснить у вдовы, над чем работал в последнее время Олег Иванович, но ответ оказался тот Же: «Не знаю».

— Да, занятная баба… — задумчиво озвучила свой вывод Лена. — Ты попроси у нее разрешения порыться в его письменном столе, вдруг чего-нибудь найдешь.

— Рылся. У него все в компьютере. Там есть один длинный незаконченный роман, но он, как и все его вещи, исторический. Я пролог прочитал. Там пишет о каком-то гипнотизере, который в тридцать седьмом году от чекистов убежал.

— А ты с ней поласковее попробуй. Может, вспомнит чего, — посоветовала Лена и зевнула.

Слава поглядел на свою засыпающую подругу и неожиданно понял, что его мужское уныние вовсе не так безнадежно. Он подошел к девушке, поднял ее за локти со стула, поставил на пол и жадно поцеловал в губы. Левая рука его при этом расстегнула халатик, а правая крепко прихватила маленькую напряженную сиську.

— Дозрел? — улыбнулась Лена.

— Еще как, — прорычал Слава и услышал, как в замке входной двери повернулся ключ.

— Предки приплыли… — разочарованно протянула Шмелева и застегнула халат.

* * *

Купец Самарин гнал по замерзшей Волге обоз с рыбой. Огромные осетры, замерзшие и твердые, как стволы березы, лежали на санях, укрытые мешковиной. Из пятерых возниц только двое были русскими. Трех калмыков Самарин нанял для экономии. Калмыкам можно платить поменьше, а дело они знают и лошаденки у них повыносливее. Обычно Самарин нанимал двоих-троих в запас, но в этот раз пожмотничал и рискнул нанять по одному на подводу, поскольку вынужден был лично сопровождать обоз. Пришло время выправлять бумаги, а для этого необходимо наведаться в столицу. Сам купец ехал в легком санном возке, укрытый медвежьей шубой. По Волге гулял ветер, и Самарин мерз. Поравнявшись с первыми санями, он спросил возницу Алексея:

— Долго ли еще по реке?

— Верст пятьдесят осталось, хозяин, а там свернем к Твери, и дорога пойдет лесом. В лесу потише, — ответил возница и щелкнул кнутом мерина.

— Потише-то потише… — пробурчал Самарин. — Только в лесу того и гляди грабанут.

Он держал наготове два пистолета и военную новинку иноземцев — «наган», но арсенал слабо успокаивал. Разбойники нападают внезапно.

— Может, и грабанут… — безразлично констатировал Алексей. — В прошлый раз Бог миловал, авось и в этот пронесет.

— А если не пронесет? Сможем отбиться? поинтересовался Самарин.

— Биться нельзя. Убьют. С ними лучше миром разойтись. Рыбы еще наловим, а голова одна…

Резонное замечание возницы Самарина не успокоило. Он раздраженно натянул на себя шубу и велел притормозить. Санки хозяина пропустили обоз и поплелись сзади. Короткий зимний день клонился к вечеру. Красное солнце быстро падало к горизонту, а селений на берегу не было видно. Самарин выскочил из саней и, припрыгивая, зашагал рядом.

— Разминаетесь? — усмехнулся кучер Степан.

Степана Самарин не без основания считал самым надежным человеком в обозе.

С ним он ездил не первый год, попадая в разные переделки. Пока мужик стоит на ногах, ему сам черт не брат. Редкий силач мог похвастаться, что уложил Степана своим кулаком. Победить его могла только водка, а такие победы, к сожалению Самарина, случались довольно часто.

— Не правильно согреваетесь, — словно прочитав мысли купца, заявил Степан, — не ноги — душа согрева требует.

— Встанем на постой — налью, — пробурчал Самарин и уселся в сани.

— На постое и печка согреет, а тут в поле на морозе душа особенно требует, убежденно возразил Степан.

— У тебя не душа, а пустая бочка. Она всегда требует, — ухмыльнулся Самарин и отвернулся.

— Хозяин, я слыхал, покороче дорога есть.

— Что еще за дорога? — недоверчиво проворчал купец.

— Мне сказывали, что татары, когда соль в столицу везут, за Черным мысом сворачивают.

— Боязно на незнакомый путь… — почесал затылок Самарин. — Еще заплутаем.

— Однако подумал, что не грех бы спрятаться от ветра.

— Один из твоих возниц ту дорогу знает, — сообщил Степан.

— Из калмыков? — поинтересовался Самарин.

— Ты его за калмыка принял, а он гур.

— А мне все одно — хоть гур, хоть калмык. Туземец, он туземец и есть.

Верить туземцу нельзя. Обманет, шельма, — заключил Самарин, но возницей заинтересовался.

— Его Сабсаном звать. Он третьими санями правит. Гур — человек бывалый, нутром чую, — добавил Степан и, стегнув лошадь, мигом нагнал третий возок.

Поравнявшись, некоторое время ехали молча. Самарин хотел рассмотреть гура, но тот надвинул шапку, и лица его не было видно.

— Скажи, милый человек, тебя, кажется, Сабсаном звать, верно ли, что ты другую дорогу знаешь, не тверскую?

Возница повернул к Самарину загорелое лицо, освещенное закатным солнцем, и купец удивился его красоте. И вправду, возница на калмыка походил мало. Только чуть удлиненный разрез глаз говорил о наличии восточной крови, смуглость его кожи скорее происходила от загара, чем от природного цвета.

— Есть тут солевой путь. Он верст на двести короче тверского. Только наезжен плохо, — спокойно ответил возница.

Самарин почувствовал, что ни голосом, ни лицом гур не выказал никакого смущения, он держался с хозяином как равный с равным.

— Наезжен плохо — не беда. Мы не на скачках. Сани кое-как пройдут, а то, что короче, это в радость… Но как насчет разбоя? — поинтересовался купец.

— Это как везде, — отозвался возница.

— А ты без боязни, — упрекнул Самарин. — Тебе-то терять нечего, я свое не один год наживал, В рыбицу немалые деньги вложил. Мне разбой страшен.

— Решать вам. — Гур отвернулся, давая понять, что данную тему он обсуждать не желает.

— Ладно, сворачивай на новую дорогу. Поведешь обоз. Дойдем без блуда — с меня червонец. Вставай вперед обоза.

Через две версты Сабсан свернул обоз с Волги, и они въехали в лес. Дорога заметной просекой тянулась вглубь.

Часа через три въехали в небольшое сельцо. Крестьяне спали, злые лохматые псы обступили обоз и с громким лаем пытались цапнуть возниц за ноги. Когда собаки совсем разошлись, Сабсан спрыгнул на снег и поднял руку. Собаки вмиг смолкли и, поджав хвосты, разбежались по дворам.

— Ты что, собачий язык знаешь? — удивился Самарин. — Что ты им сказал?

— Успокоил, и все, — пояснил возница.

В избушках начали зажигать лучины и свечи. Наконец появились и жители.

Самарин сторговался о постое. Возницы распрягли лошадей, задали им сена и овса.

Купец и Степан договорились спать в одной избе, принадлежащей крепкой бабе Матрене. Оставшись вдовой с тремя детьми, Матрена содержала хозяйство в чистоте и порядке.

Баба растопила печь. Рубленная топором мерзлая осетрина распространяла по избе аппетитный запах вьюжки. Самарин полез было в свой походный сундучок за крепкой настойкой, но хозяйка поставила на стол полную четверть прозрачного первачка. Степан нетерпеливо поглядывал на свою, пока пустую, кружку, когда в избу тихо вошел Сабсан и знаком позвал Самарина в сени.

— Пока не захмелели, хочу кое-что сказать, — шепнул гур купцу.

— Что приключилось? насторожился Самарин.

— Пока ничего, но подумай сам: шесть дворов, и везде вдовы, а в сараях свежевыделанные шкуры. Конюшни с конским духом, а лошадок нет. Боюсь, что . наши гостеприимные вдовушки напоят нас, положат спать, а там, глядишь, их мужья и воскреснут. Уж не в разбойничий ли скит мы стали на постой?

— Что же делать? — испугался купец.

— Вина не пить. Быстро поужинать и в дорогу, — шепнул Сабсан и вышел.

Огорченный Степан тяжело попрощался с возможностью «согреть душу», но, поняв серьезность положения, вздохнул и пошел по дворам предупреждать возниц.

Быстро отужинав, не притрагиваясь к чаркам, обозники запрягли коней и ночью тронулись в путь. Молча, неодобрительными взглядами провожали их хозяйки, хотя Самарин за постой расплатился сполна.

Версты три тихо ехали лесом. Самарин дал пистолет Степану, а сам сжимал иноземный наган. Но постепенно чувство опасности стихало и появилось сомнение, не зря ли гур сорвал их с теплой ночевки. Причем эти сомнения тем больше росли, чем дальше отходил обоз от деревушки. Сани хозяин на всякий случай пустил в центре обоза и теперь на узкой лесной дороге мог двигаться с той же скоростью, что и остальные. Его отдохнувший вороной нервно перебирал ногами, тоскуя от неволи и медленности своего шага.

Темный лес обступал со всех сторон. Ветви иных елей почти дотрагивались до шапок возниц. Сабсан хорошо видел в темноте, а потому лежащее поперек дороги дерево заметил издалека. Он остановил обоз и велел возницам вооружиться, кто чем может. Ватага разбойников выскочила на дорогу из леса. Маленькие лошадки под лихими людьми ржали и били копытами. Самарин начал палить из нагана. Степан свалил одного плетью. Двое других прыгнули ему на спину. Пока он стаскивал их, третий ударил ножом. Степан вскрикнул и осел на снег. Но тут подоспел Сабсан и голыми руками раскидал разбойников. Самарин не мог понять, что делает гур.

Казалось, тот еле прикасался к нападавшему, а лиходей сразу падал и больше уже на ноги не поднимался. Не прошло и нескольких минут, как все разбойники оказались на снегу. Кто-то из них стонал, кто-то не подавал признаков жизни.

Степана подняли, перевязали. Нож пробил легкое, но сердца, видать, не задел.

Пока возницы убирали лежащее на дороге дерево, Сабсан обнаружил за елками сани, запряженные мохнатым жеребцом. В них хранились ружья и веревки. Сабсан вывел жеребца на дорогу, перенес ружья и веревки в возок Самарина, погрузил в сани стонущие тела разбойников и сильно хлыстнул жеребца. Тот поволок тяжелые сани в сторону деревни. Поверженных оказалось девять. Ровно по числу изб.

А обоз двинулся дальше в путь. Самарин правил сам. На хозяйском месте дремал раненый Степан. Самарин ехал и думал, как ему наградить Сабсана.

Червонец теперь дать точно придется, но, пожалуй, этого мало. Одни трофеи стоили куда дороже. «Одарю его собольей шапкой, и еще медвежью шубу отдам. Она уже свое пожила, а гуру еще послужит. Больно куцый у него зипун», — решил Самарин и, радуясь своей доброте и удачному концу баталии, незаметно задремал.

Конь покорно тащил сани в середине обоза. Деваться ему было некуда…

До Петербурга караван добрался без приключений. Гур получил обещанный червонец и наградную шапку. Медвежью шубу купец пожалел.

Закончив дело, Сабсан заглянул в трактир на Сенной. Трактир этот посещали извозчики, и гур подсел к трем бородатым мужикам. Извозчики оглядели его с ног до головы, и тот, что был постарше, спросил:

— Татарин?

— Гур, — улыбнулся Сабсан.

— Про таких мы и не слыхивали, — удивился мужик.

— Гур — это почти китаец, — пояснил Сабсан. — Что, и китайцев в городе белого царя нет?

— Китайцы есть, — обрадовались бородачи.

К концу трапезы Сабсан знал адреса всех китайцев Петербурга и, расплатившись, тут же двинул к одному из них.

* * *

Ван Си Кин в коротком шелковом халате медленно обходил свою вотчину, вглядываясь в клубы пара, не ленится ли кто-нибудь из его работниц. Хозяин небольшой китайской прачечной жил в столице империи пятый год и берег репутацию своего заведения. Тщательно проверив ход дела, он вернулся в кабинет, отделенный от работниц прозрачной шелковой ширмой, и уселся на ковер возле маленького инкрустированного темным деревом столика для игры в нарды. Ван Си Кин играл сам с собой, сосредоточенно передвигая фишки и подбрасывая игральные кости. Результат каждого хода он старательно записывал на специальном листе розовой тушью. Этот человек во всем любил порядок, и досуг не был исключением.

Склоненная в почтительном поклоне, Ан Сан Хи отвлекла хозяина от игры.

Молодая миниатюрная китаянка ждала, когда хозяин позволит ей заговорить. Эта женщина исполняла в заведении множество обязанностей. Правая рука хозяина, она принимала заказы от прислуги богатых домов, аккуратно записывала имена и адреса владельцев, всегда присутствовала при упаковке чистого белья и сама выходила с поклоном к извозчику, когда белье забирали. Кроме этого, она следила за работницами не только в самой прачечной, но и после работы. Женщины не имели права на случайные знакомства с белыми и иноземцами. Нравственное поведение нанятых оговаривалось в контракте, и за этим строго присматривали.

АН Сан Хи склонилась в почтительном поклоне и сообщила Вану, что его спрашивает незнакомый человек.

— Кто он? — недовольно отвлекаясь от игры, поинтересовался Ван.

— Говорит по-китайски, но, по-моему, гур.

— Что нужно гуру в городе белого царя? — спросил сам себя Ван и дал женщине знак привести гостя.

Сан Хи с поклоном удалилась и через минуту вернулась с высоким мужчиной, еще не старым, но со следами прожитых лет на смуглом красивом лице.

Гость почтительно, но без подобострастия поклонился и застыл в ожидании реакции. Ван Си Кин приветливо улыбнулся, но его маленькие настороженные глазки не улыбались, а внимательно изучали пришельца. Под зипуном того виднелся не слишком чистый халат, а обувь говорила о том, что он проделал долгий и нелегкий путь. Но дорогая соболья шапка не могла согревать голову бедняка.

Сделав вывод, что перед ним не нищий, Ван Си —Кин гостеприимно указал на ковер. Мужчина снял зипун, шапку и ловко уселся напротив хозяина. Ван позвонил в колокольчик и попросил Сан Хи принести им чай. Отпив из деревянной лаковой чашки, гость поблагодарил хозяина.

— Ты прекрасно говоришь по-китайски, хотя больше похож на гура, — удивился Ван.

— Отец мой гур, но родители погибли при монгольской смуте. Я рос в горах в китайской семье, недалеко от Ланчжоу-фу и убежал от маньчжурских чиновных коршунов. Они разорили мою семью. Чиновники белого царя — телята ламы по сравнению с ними. Маньчжурская династия погубит Китай. Английские хищники развратили народ опиумом, и им все дозволено. Я тоже ищу место под луной. Если у тебя найдется для меня дело, я стану хорошим работником.

— У меня есть место истопника больших чанов. Пять рублей в месяц — хорошее жалованье, — вкрадчиво предложил Ван.

— Согласен.

— Но два рубля тебе придется платить за жилье и дрова. В этом городе на болотах дрова недешевы… — масленым голосом добавил Ван.

— Согласен.

— Тогда по рукам.

— По рукам, — улыбнулся гость.

— Я не знаю твоего имени. Нехорошо иметь безымянного работника.

— Отец назвал меня Сабсаном, а в китайской семье меня звали Ли Саном.

Называй как тебе удобнее.

— Я буду звать тебя Ли Сабсаном, — заявил хозяин и позвонил в колокольчик.

АН Сан Хи выросла словно из-под земли.

— Мы будем ужинать. Принеси нам свинину с луком и рис. И не забудь рисовой водки. Мы должны отпраздновать появление нового истопника большого чана.

Когда Сан Хи вышла, Ван предупредил, что у него кончается соя.

— Караваны из Китая зимой приходят редко, — пожаловался Ван.

Сабсан развернул увесистый узел плотного шелка и протянул Вану глиняную бутылку. Ван вынул пробку, понюхал и защелкал языком.

— Настоящая сучунская соя! Как тебе удалось сохранить ее столько дней пути?

— Я рад, что угодил, — улыбнулся Сабсан.

Сан Хи принесла поднос с дымящимися горшочками и две пиалы с рисом. Ван протянул Сабсану пиалу и подал палочки из сандалового дерева.

Сабсан принял пиалу и, разглядывая палочки, похвалил работу:

— Рука пекинского мастера.

— Руку ты угадал, но сделаны они тут. Мой приятель, банкир Сянь-Цзы, режет дерево, когда думает о деньгах.

Хозяин и гость помолились и принялись за еду. Выпив по глотку рисовой водки и немного помолчав, Сабсан спросил у хозяина:

— Сколько у тебя работников?

— Работниц, — поправил Ван. — И любая, кроме Дн Сан Хи, может стать твоей, только не в ущерб работе, — цокнул языком Ван.

— Право на женщину еще надо заработать, — усмехнулся Сабсан.

— Ты разумный человек. Пойдем, я покажу тебе твою комнату. Это наверху, недалеко от моих покоев.

— Я люблю гулять по неизвестным местам. Иногда брожу по ночам. Мне бы хотелось иметь жилье, чтобы не мешать никому моими прогулками, — выразил пожелание Сабсан.

— Конечно, ты человек бывалый, но в этом городе я не советовал бы тебе гулять по ночам в одиночку. Беглые каторжники и другие лихие люди здесь не редкость.

— Я обучен защите, — успокоил хозяина Сабсан. — За меня не бойся.

Ван покачал головой и повел Сабсана за собой. Они вышли во двор и по снежной тропинке добрались до маленького флигеля. Ван отомкнул тяжелый замок и впустил в него гостя. Факел осветил небольшую комнату, заваленную старыми вещами.

— Тут надо прибраться, но печь исправна, и если хорошо протопить, два дня тепло. Это сегодня тут как в леднике. Поспи ночь моим гостем, а завтра устроишься.

— Ничего, я и сегодня устроюсь, если ты мне покажешь, где взять дрова.

Ван показал дворовый склад с колотыми дровами и, пожелав новому работнику добрых снов, поспешил назад в теплую прачечную.

Целуя в постели миниатюрную Сан Хи, он между делом велел ей не заглядываться на гура.

— Смотри мне, отошлю обратно к твоему повелителю… — пригрозил Ван.

Сан Хи спрыгнула на пол и, встав на колени, принялась умолять Вана не делать этого.

— Ладно, иди ко мне. Ишь, испугалась… — добродушно проворчал Ван и потянул женщину к себе.

Сабсан быстро растопил печь, разобрал вещи и соорудил себе на софе ложе.

После этого разделся и вышел голый на улицу. С разбега упал в снег, растер себя с ног до головы и, вернувшись во флигель, надел халат. При свете горящих дров постоялец развернул свой узел, достал толстую желтую свечу и зажег ее. Пламя свечи наполнило комнату красноватым мерцающим светом. Установив свечу в тяжелый каменный подсвечник, Сабсан извлек небольшой кожаный мешочек, исписанный иероглифами. В нем хранились три бронзовые фигурки Таши-лам и растение, похожее на ветку хвои. Большим кривым ножом Сабсан срезал маленький отросток ветки и положил возле свечи. Затем расставил на ковре фигурки лам так, чтобы они образовали треугольник. Толстая желтая свеча оказалась в центре. Сделав все приготовления, Сабсан несколько минут просидел без движения. Глаза гура в это время были закрыты. Потом, открыв глаза, он прошептал несколько слов на непонятном для непосвященных языке и поднес кусочек ветки к пламени свечи. Хвоя сперва ярко вспыхнула, но тут же погасла, наполняя комнату клубами ароматного красноватого дыма. В клубах этого дыма постепенно возникла комната Ван Си Кина и он сам, сжимающий в объятиях миниатюрную китаянку. Сабсан, не шевелясь, наблюдал за любовниками. Утолив любовный голод, Ван Си Кин встал, подошел к сундучку, укрытому салфеткой из бисера, и открыл его. Достав из сундучка жемчужное ожерелье, протянул его женщине.

— Возьми. Я добрый.

— Раба сегодня угодила моему повелителю больше, чем вчера? — кокетливо произнесла Сан Хи, примеряя бусы.

— Ты прекрасна, как всегда. Но я сегодня добрый, потому что за маленькую плату получил хорошего работника.

— Если хочешь узнать мнение своей служанки, Сан Хи выскажет его.

— Мне всегда приносят пользу твои советы, — отозвался Ван Си Кин, укладываясь на ложе.

— Гур не простой работник, сообщила Сан Хи, потягиваясь, как кошка.

— Что ты этим хочешь сказать? — не понял Ван Си Кин.

— Ты не заметил, как он держал палочки, когда ел рис? — спросила Сан Хи.

— Правильно держал, удивился вопросу Ван.

— Правильно, но мизинец отгибал вправо. Так держат палочки князья Тибета.

— Зачем князю Тибета искать работы в прачечной? — рассмеялся Ван.

— Вот и я подумала, зачем? — тихо повторила Сан Хи.

Дым от ветки рассеялся, и видение исчезло. Сабсан поглядел на свои руки и покачал головой.

— Легче повернуть в долину горного барса, чем обмануть женщину, — прошептал он и улегся на свое ложе.

Утром хозяин показал Сабсану его рабочее место. В огромных чанах кипятилось тончайшее белье из голландского полотна. Сабсан быстро освоил процесс и без труда поддерживал ровный и постоянный огонь под котлами.

Несколько работниц, скрытые клубами, как будто и не поднимали головы от своих стиральных досок, но Сабсан быстро заметил, что они успевают кидать на него заинтересованные взгляды. Новый работник, обнаженный по пояс, привлекал к себе взгляды китаянок не случайно. Могучий торс, узкая талия, игра мышц во время работы. Он и впрямь был хорош. Сан Хи часто оказывалась рядом и женский интерес к Сабсану отметила, но также отметила, что сам истопник никакого интереса к женщинам прачечной не проявлял., — Ему не до них, — сообщила она свои наблюдения Вану. — Поверь, он знал женщин в шелках. Наши девчонки ему неинтересны…

Днем во время короткого обеда Сабсан незаметно исчез. За общим деревянным столом его миска с рисом и кусочками сладкой рыбы оказалась нетронутой.

Работницы, быстро управляясь палочками со своими порциями, так и не дождались новенького. Они застали его у котлов, когда вернулись на рабочее место.

— Господин Ли дал обет голодания? — невзначай полюбопытствовала Сан Хи.

— Я перекусил в городе, — ответил Сабсан и добавил:

— В каждом месте, куда меня заносит судьба, я изучаю все, чем живет незнакомый мне народ. Кухня в городе белого царя показалась мне достойной. Я отведал поросенка с хреном в трактире на Невке.

— Наверное, ты купил целого поросенка и то, что недоел, принес к себе? — не унималась Сан Хи.

«И это заметила», — подумал Сабсан. Он был уверен, что, когда нес свой узел во флигель, его никто не видел. Но выходит, Сан Хи не проведешь.

— Я купил немного одежды. Мой халат слишком износился, — пояснил гур.

Закончив работу, Сабсан помыл котлы, вынес золу и приготовил дрова на завтра. Хозяин предложил поиграть в нарды, но Сабсан имел другие планы.

— Я не успел оглядеть город белого царя. Если хозяин не возражает, я бы побродил по Петербургу.

— После работы ты сам себе хозяин, — ответил Ван Си Кин и удалился в свой кабинет.

Сабсан не спеша искупался, радуясь тому, что горячей воды в прачечной хватало, оделся и вышел на улицу. Его странная для столицы одежда обращала на себя внимание прохожих. Хотя в Петровом граде давно встречались арапы и китайцы, на Сабсана оглядывались. Его зипун, из-под которого проглядывал восточный халат и меховые мокасины, вместе с собольей шапкой, которую он получил в награду от купца Самарина, создавали удивительный образ. Но гура внимание петербуржцев не смущало.

Миновав набережную канала, он вышел на Невский и с восхищением обошел Зимний дворец. За чугунной оградой в свете фонарей гуляли придворные. На Невском проспекте Сабсана заинтересовали книжные лавки и лавки древностей.

Перед каждой витриной он на минуту замирал, ожидая, когда интуиция даст ему какой-нибудь знак. Знака не было, но Сабсан все равно заходил. Особенно его привлек ряд с колониальными товарами. Здесь продавались великолепные арабские седла и сбруи, кривые шашки и ятаганы, инкрустированные серебром и золотом, медная и серебряная посуда. Оглядев прилавки, Сабсан уже собрался выйти, как что-то его остановило. Он вернулся и, пройдя за прилавок, заметил в дальнем шкафу фигурку Таши-ламы. Потускневшую бронзу давно не чистили. Смуглый турок-продавец запросил за нее три рубля. И хотя Сабсан понимал, что если поторговаться, турок отдаст безделушку за двадцать копеек, делать этого не стал. Пришлось разменять золотой червонец. Торговец попробовал монету на зуб и, расплывшись в улыбке, дал сдачу. Сабсан завернул покупку в шелковый платок и спрятал на груди. Три фигурки, которые он Держал в своем флигеле, словно близнецы, были похожи на эту.

— Откуда у тебя такая статуэтка? — спросил гур продавца.

— Я недавно купил магазин у индуса Крушара. Индус не выдержал морозов и уехал. Фигурка осталась от него.

— А что еще осталось от прежнего хозяина? — поинтересовался Сабсан.

— Если хочешь, отведу тебя в кладовку. Я ее разобрать не успел. Если тебе там что-нибудь приглянется, буду рад.

Сабсан выразил желание посмотреть, и турок проводил его в подвал, предварительно снабдив толстой восковой свечой. Войдя в кладовку, Сабсан поблагодарил турка и, когда тот ушел, уселся на низкий, обитый шелком табурет.

В помещении кроме медной посуды, ковриков, половичков и выцветшего шелка стоял сундучок, инкрустированный темным деревом и перламутром. В нем помимо бумаг, на которых индус делал торговые записи, Сабсан обнаружил миниатюрный портрет девушки в тисненой кожаной рамке. Прекрасные ее черты притягивали и завораживали. Внешность красавицы говорила о восточных корнях. Она могла быть дочерью Индии или Персии, но возможно, и гречанкой. Земля Эллады смешала столько кровей за последние века. Сабсан взял миниатюру в руки и почувствовал, что на его груди вдруг стало тепло. Он вспомнил про бронзовую фигурку Таши-ламы, достал ее и потрогал. Бронза была горячей. Сабсан поставил фигурку на ковер, положил рядом миниатюру и опустил над ними руки ладонями вниз.

— Иди в дом, в котором ты сделал первую остановку в этом городе. Это казенный дом. Там ты найдешь меня.

Голос принадлежал портрету, Сабсан это понял сразу. Голос был низкий и бархатный. Такой же бархатный, как и глаза девушки.

— Кто ты? Как тебя зовут? — спросил гур, но ответа не получил. Он потрогал фигурку Таши-ламы и почувствовал, что она остыла. Пальцы ощутили металлический холодок бронзы.

Сабсан поднялся наверх. Турок сидел за прилавком и курил трубку. Гур показал ему миниатюру и спросил, сколько тот за нее хочет.

— Ты переплатил мне за ту безделицу. Возьми ее в подарок, — ответил турок, даже не взглянув на портрет.

Сабсан поблагодарил и вышел на улицу. Он шел, стараясь припомнить первый дом в городе. Они тогда заехали в глухой двор, и Самарин приказал сгрузить с десяток осетров. Сабсан помнил дубовый амбар, скользкие от инея ступеньки в погреб. Там внизу на огромном леднике его поразило обилие разнообразной мерзлой дичи. Он удивился оперению диковинных фазанов и вовсе мелких пичуг. В другом углу лежали рыбины. Они тогда сложили осетров рядом с огромной белугой.

«Как же найти тот двор, и что в нем может делать эта прекрасная девушка?» — задумался Сабсан. Затем остановился, напряг память и попросил:

— Ригден Джапо, направь меня. Через минуту он уже знал, куда идти. Двор, где они сгружали осетров, оказался рядом с колониальным магазином турка. Это был двор ресторана «Пассаж». Сам ресторан имел фасад на Невском, но службы его находились сзади, и попасть в них можно было с переулка. Сабсан обошел здание и вспомнил ворота двора, сейчас наглухо запертые. Он вернулся к парадному подъезду и поднялся по широким ступеням.

Швейцар в шитой золотом ливрее преградил ему дорогу.

— Тут только для господ… — начал было лакей, но под взглядом гура умолк и с поклоном раскрыл перед ним дверь.

Половой в изумлении также раскрыл было рот при виде необычного посетителя, но тут же склонился и провел Сабсана в зал. Странный клиент уселся за столик в нише. Половой принес вина и зажег канделябр. Сабсан огляделся.

В центре зала журчал фонтан. Столики располагались в глубине грота и пока пустовали. Кроме невнятного бормотания со стороны кухни никаких звуков тут не слышалось, и казалось, что ресторан замер в вечной спячке. Сабсан не спеша выпил свое вино и поманил полового. Внезапно сонные лакеи проснулись. В зале возникла невероятная суета. Половые начали перетаскивать и сдвигать столы возле фонтана. Из взволнованных переговоров челяди, где часто повторялось имя Сытов — «Сытов приехал, Сытов гуляет», — становилось понятно, что приехал некто, кого здесь знают и к кому относятся с почтением. Сабсан спросил у лакея, который подливал ему вина:

— Что у вас за суматоха?

— Заводчик Сытов с компанией. Скуп. В обычное время от него и пятака на чай не получишь, а когда гуляют — сотнями сорят, — ответил лакей и, побежав к остальным, добавил на ходу:

— Сегодня, кажись, гуляют…

Огромный бородач в окружении свиты из господ и дам важно прошествовал в центр зала. Лакеи выстроились и замерли в поклоне, ожидая, когда гость усядется. Сытов занял кресло во главе стола. После него стали рассаживаться остальные. К бородачу вышел сам хозяин заведения — француз Растен.

— Бон суар, дорогой гость. Я и мои люди контан ву вуар, — запричитал хозяин, мешая русскую речь с французскими словечками. — Сегодня смею предложить пур ву дичь! Нам из Вологды доставили рябчиков ростом с гуся. И вкус… — Француз защелкал языком и закатил глаза.

— Какая дичь?! — загремел Сытин. — Я слыхал, вам осетров с Каспия навезли.

Прикажи, чтобы осетра несли. И чтоб шельмы на кухне не резали, а тащили целиком. Мы сами нарежем. Осетра, хрена и выпивки! Вашей французской кислятины не смей подсовывать. Мужикам водки, а дамам хереса.

Француз с поклоном удалился. К столу потянулись лакеи с подносами.

Огромный стол быстро наполнялся вазами и блюдами. Сытов сразу опрокинул в себя несколько лафитников. Он ел, пил и громко разговаривал. Часто за столом у фонтана слышался гогот мужчин и томные голоса дам. Неожиданно Сытов встал во весь свой гигантский рост и, оглядев зал, грозно крикнул:

— Где Варька? Цыгане где?

Музыканты словно ждали, когда о них вспомнят. Кто со скрипкой, кто с гитарой, они ворвались в зал, цыганки с ходу затянули хоровую. Но Сытов прервал песню:

— Варьку мне!

Из грота не вышла, а выплыла молодая цыганка и, махнув платочком Сытову, тихо сказала:

— Тут я, соколик мой. Больно ты сегодня грозен.

И хоть говорила она почти шепотом, Сабсан не только услышал, но и почувствовал каждое произнесенное ею слово. Гур мгновенно узнал ее. Девушка с миниатюры и цыганка Варя имели одно лицо.

Варя запела. Сперва без музыкантов. Потом вступила скрипка, за скрипкой гитары и бубен. Хор поддержал припев. Молодые цыганки затеяли вокруг Вари танец. Юные гибкие тела двигались в ритме, веками отшлифованном этим древним народом. Цыганки были хороши, но Сабсан не сводил глаз с Вари. Не сводил глаз с Вари и Сытов. Девушка пела, и ее бархатный голос обволакивал и ласкал. Каждому казалось, что она обращается именно к нему.

А еще казалось, что в ней соединены необычайная доступность кокетки и ледяной холод королевы. И это сочетание сводило мужчин с ума. Допев, Варя огляделась и увидела Сабсана. Сначала бархат ее глаз выразил изумление. Затем она сделала несколько шагов к его столику.

— Ты кто?

Гур встал и поклонился. Варя рассмеялась. Она смеялась так озорно и так заразительно, что Сабсан, вместо того чтобы обидеться, тоже улыбнулся. Тут его заметил Сытов. Лицо купца налилось кровью.

— Кто пустил? Убрать!

Лакеи подлетели к Сабсану, но от его взгляда попятились назад. Тогда встал Сытов и, грозно сжав кулаки, двинулся к столику Сабсана. Но сделав несколько шагов, поскользнулся и упал. Варя снова залилась смехом. Сытова подняли. Он отряхнулся, проворчал что-то и, не глядя в сторону предмета своего гнева, подошел к Варе.

— Сейчас тут гуляем, а потом ко мне, — после чего достал сотенную и вложил Варе за лиф. — Всю ночь мне петь будешь, озолочу…

— Хозяин — барин, — улыбнулась Варя и кивнула музыкантам. Те заиграли танец.

Сабсан подозвал полового, расплатился и вышел. Обида жгла ему грудь. Он шел домой и ничего, кроме лица Вари, не видел. Отомкнув свой флигель, словно заведенная кукла, затопил печь, уселся на ковер, поставил перед собой портрет Вари и уставился на него. На груди вновь потеплело. Гур вспомнил про покупку.

Достал фигурку и, разворачивая шелк платка, ощутил под пальцами горячий металл.

Тогда он выставил свои фигурки, создав из них треугольник, а новую поставил в центр. Запалив свечу, поджег на ней маленькую веточку. Красноватый дым начал заполнять комнату. Из него возник малыш, который протянул ручонки к Сабсану и произнес три слова: «Папа, спаси маму». Повторив просьбу три раза, опустил руки и добавил: «Папа, я найду твой камень». И тут видение исчезло.

Гур резко поднялся и, не надевая шубы, бросился на улицу. Он бежал туда, где оставил Варю. Бежал, не обращая внимания на снег, по которому скользил мех его обуви, на ветер, что пронизывал и трепал его волосы, на мороз, который к ночи стал крепким.

Кавалькада коней с гогочущими седоками пронеслась мимо. В последних санях Сабсан заметил Сытова и Варю. Заметил и замер, но только на секунду. Варя и Сытов не видали его.

— Погадай мне, Варенька, — попросил в этот момент купец.

— Что ты хочешь услышать? — рассмеялась Варя.

— Расскажи мне, какой я есть. Опиши мою душу, — бахвалился Сытов.

Варя поглядела на него. Улыбка сошла с ее губ. Глаза девушки стали суровыми и пронизывающими.

— Ты вправду этого хочешь? — протянула она с сомнением.

— Конечно, хочу. Иначе не стал бы просить, — ухмыльнулся Сытов.

— Я ведь скажу правду. А она тебе не понравится…

— Мне правда о себе не понравится?! — изумился купец.

Варя снова расхохоталась, затем обволокла гуляку своим волшебным взглядом и тихо сказала:

— Ты жаден и жесток. Сегодня потратишься, потом три дня спать не будешь.

— Я жаден? — взревел Сытов.

— Родной брат будет тонуть, ты его без платы не вытащишь. Хотел про себя послушать, соколик мой, так слушай… — Варя замолчала и укрылась платком.

— Дрянь! Шлюха! — закричал Сытов и, подхватив Варю, выбросил ее из саней.

Девушка покатилась по снегу. Сытов, не оглядываясь, поскакал дальше.

Сабсан бежал сзади. Он подхватил Варю и, подняв ее, проводил тяжелым взглядом санки с купцом.

Тройка вынесла Сытова на набережную. На резком повороте сани наклонились, и огромную тушу купца выбросило на лед. Несколько секунд он скользил, пока страшный удар о фонарный столб не прекратил это скольжение. Шапка Сытова отлетела, и из виска на белый снег брызнула темная тягучая кровь.

Сабсан шел по городу, прижимая к себе Варю. Девушка не приходила в сознание. Иногда она стонала от боли. Рука цыганки странно свисала, и Сабсан старался ее руку поддержать.

— Потерпи, милая, скоро не будет больно. Руку мы вправим, а лучи башни Ригден Джапо вылечат тебя. Жар царского камня вернет тебе силы, а отвары Тибета помогут забыться.

Дрова в печи флигеля не успели догореть, в комнатке сохранилось тепло.

Сабсан уложил цыганку на постель. Острым кривым ножом срезал рукав ее платья, взял девушку за кисть и, нажав коленкой в плечо, сильно дернул. Рука встала на место. Варя вскрикнула и снова потеряла сознание. Уложив девушку и накрыв ее своей шубой, Сабсан приготовил отвар из тибетских трав в большой фарфоровой пиале и, приподняв цыганке голову, влил ей несколько капель. Варя закашлялась и открыла глаза.

— Где я?

— Под доброй крышей…

— Кто ты? — Варя оглядела Сабсана, изучая его лицо.

— Я Сабсан, сын гор. Спи. Мое лекарство уже лечит тебя.

Цыганка улыбнулась и закрыла глаза. Гур уселся у ее ног и задул свечку. От пламени в печи плясали тени бронзовых фигурок Таши-Лам. Сабсан протянул над ними руку, повернул ладони вниз и спросил:

— Я исполнил просьбу мальчика?

— Ты исполнил просьбу Царя. Отправляйся в мир снов. Мы придем в твой сон и научим будущему, — услышал он.

Дрова в печи медленно догорели, и комната погрузилась во тьму.

Утром Сабсан зашел в прачечную. Ван Си Кин сидел в своем кабинете. Гур учтиво ему поклонился.

— Я пришел поговорить с тобой, хозяин.

— Я чувствовал, ты не простой работник и скоро покинешь меня, — грустно проговорил Ван Си Кин. — Ведь ты пришел, чтобы сообщить мне это?

— Хозяин, твое имя Си Кин, такое имя дается лишь тем, кто ищет свет. Я оставлю тебе на память фигурку Таши-Ламы. Вчера мне Боги подарили другую. Эта фигурка принесет покой и счастье в твой дом.

— Я поступил с тобой подло, а ты награждаешь меня.

— О какой подлости ты говоришь? — не понял Сабсан.

— Я пожадничал и предложил тебе меньше, чем ты стоишь. — Ван Си Кин встал и поклонился Сабсану.

— Ты раскаялся, а это самая большая награда для меня. Помни, на свете нет зла, а есть только незнание добра. Сегодня ты совершил маленький шаг к этому знанию.

— Что я могу сделать для тебя?

— Ты и так многое сделал. Дал мне кров и работу…

— Мне стыдно за мою жадность. Чем мне искупить ее?

— Разреши мне и моей невесте день или два побыть в твоем флигеле, пока мы не найдем другого жилья.

— У тебя есть невеста? — удивился Ван Си Кин.

— Вчера Ламы Тибета вручили мне ее. Они ждут от нас сына.

— Ты и впрямь не простой гур. Сан Хи это поняла сразу.

— Твоя Сан Хи умная и красивая. Береги ее, — улыбнулся Сабсан. — Я только наполовину гур. Моя мать была калмычкой.

— Ты можешь жить в моем флигеле сколько захочешь, — позволил Ван Си Кин и добавил:

— Мне не жалко.

Когда Сабсан вернулся, Варя уже проснулась. Она оглядела его и рассмеялась:

— Я тебя помню.

— Как ты можешь меня помнить, если была без памяти? — вздохнул он.

— Я вижу не только глазами, но и душой. Я тебя помню. Ты сидел в ресторане. Потом спас меня. А теперь я, спасенная, очень хочу есть.

— Это значит, что ты поправилась, — пояснил Сабсан и пошел к двери.

— Ты куда? — нахмурилась Варя.

— Надо открыть дверь. Женщина хозяина прачечной несет нам еду.

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу не только глазами…

Он открыл дверь, и вместе с морозным паром в комнату вошла АН Сан Хи с подносом. На нем в больших фарфоровых мисках дымились бобы вперемешку с мясом.

Сабсан поблагодарил женщину. Та чинно поклонилась и ушла. Он взял палочки и начал есть.

— Присоединяйся, что смотришь?

— Я никогда не ела палочками.

— Это просто. Смотри: зажимаешь палочки двумя пальцами, а третий — между.

Вот так.

Сабсан легко управлялся со своим блюдом. Варя тоже попробовала. Сначала у нее получалось неважно, но вскоре она освоилась.

— А я знаю, что было и что будет.

— Я тоже знаю, что будет, — улыбнулся Сабсан.

— И что же будет?

— Ты родишь мне сына.

Он сказал это совершенно серьезно, и Варя покраснела.

— Прямо сейчас?

— Не смейся. Это не я придумал. Это воля богов.

— Твои боги велели тебе найти меня? — Варя удивленно поглядела на Сабсана.

— Да, они подарили мне твой портрет. И сказали, где тебя найти. А наш сын просил спасти тебя.

— Подожди, я сейчас погадаю. Варя закрыла ладонями глаза и затихла. Потом вдруг рассмеялась.

— Чему ты смеешься?

— Я увидела моего мужа. Но он был одет как щеголь, и я сперва не признала в нем тебя. Но это был ты. Если тебя нормально одеть, ты красивый… — Варя вдруг замолчала, и глаза ее стали печальными.

— Что с тобой? Тебе не нравится еда АН Сан Хи? — забеспокоился Сабсан, заметив перемену в настроении девушки.

— Нет, я почувствовала смерть. Где-то рядом была смерть. Ты знаешь где? — Варя ждала ответа.

— Твой купец умер, — сообщил гур.

— Это ты убил его?

— Я возненавидел его, и он умер, — признался Сабсан.

— Мне с тобой страшно. Я не могу убить. Я могу напустить на человека тоску, но убить не могу.

— Сытов не хотел познать великий Свет. Его убил не я, а сила Ригден Джапо.

Я только подумал, что ненавижу его, а Ригден Джапо лишил его жизни. И я знаю, почему он это сделал.

— Ты знаешь, почему твой бог убил человека? — удивилась Варя.

— Да, знаю.

— Скажи мне.

— Потому что он обидел мать Царя.

— Но я еще ничья мать.

— Сейчас ты ею станешь.

Сабсан обнял Варю и понес ее на свое ложе. Свеча, стоявшая в подсвечнике на ковре, внезапно вспыхнула, и комнату стали заполнять красноватые клубы пара.

Из них возникли цветы лотоса и перемешали реальность близости мужчины и женщины с миром сказок и мифов.

* * *

Слава заложил листок фотографией Лены и поглядел на часы. Часы показывали восемь десять. Он читал компьютерный набор романа Каребина уже два часа, но больше на чтение у старшего лейтенанта времени не было. Пора собираться на службу.

Прошлый день Синицын по привычке начал с Гороховского переулка. Однако на этот раз пришел к Маше Барановой не с пустыми руками. В кармане следователя лежала чистая дискета, и он, попросив у хозяйки разрешения воспользоваться компьютером-покойного, переписал на нее роман. На работе секретарша начальника Управления Тоня Самойлова за день распечатала его на своем допотопном принтере.

Теперь следователь Синицын имел возможность изучать «рукопись», не беспокоя вдову. Он собирался заняться этим вечером перед сном. Но вчера Вера Сергеевна уехала к подруге на дачу, и Слава позвонил Шмелевой. Неудачное предыдущее свидание требовало нормального завершения, и он доказал, что не зря носит погоны.

Лена, чтобы не волновать родителей, всегда ночевала дома. Посадив удовлетворенную подругу на такси, Синицын вернулся, лег в теплую после их бурного свидания постель и взял в руки текст. Он решил одолеть труд писателя, чтобы исключить литературную деятельность убитого из возможных мотивов преступления. Но глаза молодого человека в начале первой же страницы дали муть, а в конце ее крепко закрылись. Однако в мозгу старшего лейтенанта зафиксировалось незавершенность дела, и в шесть утра он проснулся. Сначала события из далекого прошлого никак не вписывались в его интересы, но скоро Слава романом заинтересовался, вовсе забыл свою серьезную профессиональную задачу и увлекся чтением, как ребенок. Необходимость прервать процесс его даже огорчила. Завтракать без матери Славе не хотелось, и хоть его раздражала ее постоянная забота — «Пусик, съешь котлетку, Пусик, выпей молочка», — без нее оказалось тоскливо. Синицын проглотил стакан холодного кефира и вышел из дома.

В кабинете подполковника Грушина старший лейтенант произнес несколько общих слов, изобразив отчет за вчерашний день и, получив безразличное поощрение заученной фразой «Работай, Слава, работай», вернулся к своему столу.

Михаил Прохорович Грушин по прозвищу Электрик, поскольку считалось, что ему «все до лампочки» , в дела своих подчиненных старался вникать поменьше. Он даже на белый свет глядел, прищурившись, словно на прожектор. Все, что он видел, ему доставляло неудовольствие. Подчиненные знали, что в последнее время шеф был особенно не в духе. Подполковник недавно купил новую квартиру, в которой имелись лишь одни стены, и мучился проблемами ее отделки. Квартира Грушина вовсе не вдохновляла, и занимался он ею лишь ради супруги — огромной, с мощными формами бабы, служившей начальником средней руки в налоговой инспекции.

Оживлялся начальник райотдела только при виде пива и воблы. Все остальные блага земного бытия он принимал безрадостно и фатально. Но несмотря на брезгливое безразличие подполковника к делам служебным, после посещения его кабинета Синицын чувствовал вину. Со дня убийства шла третья неделя, а он ничего путного пока не нашел.

Комната сотрудников отдела убийств была невелика, но три стола вмещала.

Слава вошел и никого из коллег не обнаружил. Опер Гена Конюхов, который занимал стол по соседству с его, используя законный трудовой отпуск, жарился у двоюродной сестры в Ялте, хотя формально уже числился в группе Синицына.

Непосредственный начальник Славы, Саша Лебедев, чей стол стоял у окна, большую часть времени носился по городу и появлялся лишь в начале и в конце трудового дня. Лебедев был старше Славы на шесть лет и трогательно опекал молодого коллегу. Слава делился с капитаном своими мыслями и прислушивался к его советам. Поэтому он огорчился, что сегодня Лебедева не застал. Стажер Лапин своего стола пока не завел, да и сидеть ему было некогда. Стажеру Слава поручил обход соседних дворов и квартир, из окон которых виден подъезд писателя, и тот добросовестно топтался там уже неделю.

В комнате было душновато. Синицын распахнул окно, уселся на свое место и вспомнил Лену. От этих воспоминаний покраснел и, чтобы вернуть себя к тРУДОвым реалиям, выдвинул ящик, извлек записную книжку Олега Ивановича Каребина и в десятый раз углубился в ее изучение. Книжка выглядела очень потрепанной и трудно давалась непосвященному. Но Синицын довольно быстро установил деловые номера издательств и редакторов, с которыми работал убитый в последнее время.

Большую часть остальных телефонов давно заменили новыми номерами. Молодой следователь скрупулезно выяснил каждый из них, хотя оказалось, что почти все они принадлежали людям, которые вспоминали Олега Ивановича с трудом. Писатель имел с ними случайные контакты, когда искал возможность хоть где-нибудь подработать. Лишь три номера из прежней жизни беллетриста относились к его хорошим знакомым. Это были его школьный товарищ Виктор Суржиков, сосед по прежней квартире Вадим Кочковский и дама-редактор литературного журнала Ирина Старовцева. Со всеми, кроме Старовцевой, отбывшей в командировку, Слава встретился, но никакой полезной информации это ему не принесло. Последний раз Каребин виделся с этими людьми очень давно, потому и не имел новых номеров их телефонов. И лишь один телефон, нацарапанный на внутренней стороне обложки, остался Синицыным неотработанным. Цифры его едва заметно проступали, но ни имени, ни фамилии их владельца обнаружить рядом не удалось. Слава позвонил на телефонную станцию в службу, которая сотрудничала с управлением внутренних дел, попросил выяснить, кому принадлежит безымянный номер, но результат оказался странным. Девушка сообщила, что у них такого номера нет и информацию о нем она дать не может. Слава прошелся по кабинету, размышляя, что бы это могло означать, затем вернулся за стол и набрал таинственный номер.

— Вас слушают, — ответил официальный мужской голос.

— Простите, с кем я говорю? — не слишком уверенно поинтересовался старший лейтенант.

— Если вы не знаете, куда звоните, разговаривать нам не о чем, — сухо заметили на другом конце провода.

— Извините меня, я следователь отдела убийств райотдела ГУВД. Этот телефон я обнаружил в записной книжке убитого, поэтому решил его набрать.

— Ваша фамилия, звание и должность? — поинтересовался мужчина. Синицын назвал себя.

— Вам, старший лейтенант, перезвонят, — сообщили в трубке, и связь отключилась.

Через десять минут в кабинет влетела Тома Самойлова и взволнованно выпалила:

— Он тебя срочно хочет видеть. Сидит весь белый.

— Электрик? — переспросил на всякий случай Синицын.

— Подполковник Грушин, Михаил Прохорович, — строго поправила Тома. Синицын застегнул пиджак на все пуговицы и зашагал к начальству. Застать подполковника таким возбужденным и бледным мало кому из подчиненных удавалось. Грушин ждал его стоя в центре кабинета.

— Ты что, молокосос, себе позволяешь?! — закричал он, как только Синицын ступил на порог.

— А что случилось, Михаил Прохорович? — Слава не знал, пугаться ему или нет. Никакой вины за собой он не чувствовал.

— И этот сопляк еще спрашивает?! все больше расходился начальник. — Ты побеспокоил такого человека, к которому я и сам побоялся бы подойти за версту.

— Никого я не беспокоил, — начиная смутно догадываться, откуда дует ветер, запротестовал Синицын.

— Никого не беспокоил, говоришь? — Грушин бегом ринулся к своему столу, налил в стакан из графина воды и залпом его выпил. — Слушай и запоминай. Завтра явишься ко мне в восемь утра на ковер. Получишь мою машину вместе с Гошей. Вы прибудете на Кузнецкий мост ровно в девять тридцать. Поставите машину бампером к Выставочному залу и будете ждать.

— Чего ждать? — не понял Синицын. — Не твое дело — чего и кого ждать. Ждать будете хоть до ночи. С места не двигайтесь. К вам подойдут. Когда подойдут, ты выйдешь из машины и задашь все свои дурацкие вопросы. Понял, сопляк?

— Не очень, — искренне ответил Слава.

— Ты, молокосос, слишком шустрый. Генералов ФСБ тебе подавай. Куда названивал? — устало заметил Грушин, внезапно сменив гнев на полное равнодушие.

— Я звонил по номеру, который нашел в книжке писателя, — наконец сообразив, что происходит, попробовал оправдаться старший лейтенант.

— Все, иди отсюда. И чтобы в Управлении я тебя сегодня не видел, — тихо приказал Грушин и повалился в кресло.

— Есть, товарищ подполковник, — козырнул Слава и быстро ретировался.

— Что ты натворил? — глядя круглыми глазами на него, поинтересовалась Тома.

— Позвонил по одному номеру, и все, — развел руками начинающий следователь и поехал домой.

Вера Сергеевна уже вернулась с дачи и, с тревогой вглядываясь в лицо сына, воскликнула:

— Пусик, почему ты не ел сырники на завтрак? Ты не ранен?

— Я их, мам, не видел, а бандитская пуля пролетела мимо… — отмахнулся Слава и поспешил в свою комнату. — Мама, я немного посплю, не доставай меня, если можешь, и к телефону, кроме Саши Лебедева и Лены, я ни к кому не подойду, — бросил он с порога, закрыл за собой дверь, взял текст романа Каребина и плюхнулся на тахту.

* * *

Вечером шестнадцатого декабря 1916 года кабинет известного деятеля Петрограда, секретаря «Общества поощрения искусств и изящной словесности», действительного статского советника его превосходительства Святослава Альфредовича Стерна трудно было узнать. В мерцающем свете канделябра на стенах колыхались знамена ордена розенкрейцеров, испещренные тайными знаками. На овальном столе карельской березы, также покрытого знаменем с изображением Розы и Креста, покоился магический меч. Его сталь зловеще поблескивала, отражая огоньки свечей. Возле стола, скрестив руки на груди, стояли хозяин кабинета Стерн, князь Феликс Юсупов и известный петроградский врач-психиатр Константин Рябинин. Все трое в белых плащах до пят.

— Я пойду до конца, — торжественно заявил Юсупов и медленно опустил руки на клинок.

— Иди, брат, — промолвил Святослав Альфредович, также опуская руки и пристраивая левую ладонь на сталь меча.

— Пусть рыцарю в эту ночь Господь дарует львиное сердце, — добавил Рябинин и тоже опустил левую ладонь на меч.

— Да будет так, — почти шепотом проговорил Юсупов, накрывая левой ладонью руки Стерна и Рябинина.

После этого мужчины произнесли клятву ордена.

Тихо открылась дверь, и Алиса Николасвна, вся в белом, с кроваво-красной розой в волосах, внесла на серебряном подносе три бокала. Цвет вина в хрустале и цвет розы в волосах женщины не отличались. Женщина подошла к столу. Мужчины взяли по бокалу и подняли их.

— За наше братство! — произнес Стерн.

— Роза и крест, — ответили Рябинин и Юсупов.

И тут произошло невероятное. Мужчины опустили руки, а бокалы так и остались парить в воздухе. Сперва они застыли без движения, затем медленно поплыли друг к другу. Когда сосуды соединились, послышался звон хрусталя и бокал Юсупова разлетелся на мелкие осколки. Вино кровавым ручейком потекло по мечу. Бокалы Стерна и Рябинина вернулись на свои места. Стерн и Константин Николасвич Рябинин взяли их, висящие в пространстве, и медленно выпили до дна.

— Ты сегодня совершишь подвиг, — с тайным значением произнесла супруга Стерна и перекрестила князя.

Юсупов поклонился, сбросил плащ ордена и направился к двери. Проходя мимо Алисы Николасвны, он шепнул:

— В Петрограде вам оставаться опасно. Если меня возьмут, у вашей семьи могут возникнуть неприятности.

— Стерн уже купил билеты. В одиннадцать мы отбываем в Карелию, — тоже шепотом ответила женщина.

— Хорошо, — кивнул Юсупов и быстро вышел.

Хозяин хотел вдогонку что-то ему сказать, но закашлялся и махнул рукой. Он еще не оправился от длительной болезни легких и страдал приступами сухого лающего кашля.

— Мой друг, ты еще очень болен, — покачала головой Алиса Николасвна и повернулась к доктору Рябинину:

— Константин Николасвич, я очень боюсь за мужа.

Не вредна ли эта поездка для его здоровья?

— Петропавловская крепость для его здоровья может оказаться и вовсе погибельной. В Пахти свежий воздух и спокойная жизнь вернут ему здоровье.

— Тебе тоже не стоит оставаться в Петрограде, — предупредил Стерн Рябинина.

— Если я внезапно брошу практику, это покажется еще более подозрительным.

Свои отношения с князем я легко объясню: он мой пациент. У меня в Петрограде их столько, что я не в. силах уследить, кто чего творит…

Простившись с Рябининым, по-христиански расцеловавшись и обнявшись, супруги Стерны принялись за сборы. Первым делом они убрали атрибуты ордена, и помещение скоро превратилось в обыкновенный кабинет петроградского вельможи.

Покончив с декорацией, занялись подготовкой к отъезду. Чемоданы они упаковали раньше, теперь оставалось собрать мелочи. Святослав Альфредович снял с груди берилловую звезду, убрал ее в полотняный мешочек. Туда же пристроил трубочкой свернутые ассигнации и всыпал горсть золотых червонцев. Мешочек Алиса Николасвна зашила в подкладку его пальто. Стерн хотел отправить туда же золотой гравированный карманный брегет отца, но передумал и сунул его в карман. С Альфредом Федоровичем он простился вчера. Отец, не подозревая, какая опасность грозит сыну, ехать его отговаривал. Ему, несмотря на то что Альфред Федорович также состоял членом ордена розенкрейцеров, причем значительно дольше сына, решили не сообщать о готовящемся покушении на Григория Ефимовича Распутина.

Зачем старику знать о том, что через полчаса после отхода поезда в Карелию Юсупов в компании с Пуришкевичем и великим князем Димитрием прихлопнут великого придворного святошу?

— Пора будить мальчиков, — сказал Стерн жене и надел пальто.

В дверь постучали. Святослав Альфредович вздрогнул — он задумался и совсем забыл, что заранее заказал извозчика.

Заспанные сыновья Юлик и Ваня растерянно топтались в прихожей, безропотно давая себя облачить в стеганые пальтишки и закутать в теплые шарфы. На улице шел снег, редкие фонари тянули за пролеткой фантастические тени, и гулкое цоканье копыт эхом отдавалось в каменных колодцах петербургских дворов.

В вагоне не топили. Несколько лет войны разорили страну, и она как бы затаилась, экономя все, что могло продлить жизнь, — хлеб, дрова, соль.

Почему-то в военное лихолетье именно эти три незатейливые вещи мгновенно исчезают из обихода.

В полупустом вагоне пассажиры йахохлились, как воробьи, сберегая собственное тепло. Только молодой инвалид в форме корнета затеял карточную игру с дамами и временами неестественно громко смеялся. Этот смех в сонной тишине вагона напоминал бред душевнобольного. Наконец редкие фонари пригорода остались позади. Поезд окутала тьма, в которую паровозная труба зловеще выбрасывала искры из топки. Алиса Николасвна обняла сыновей, пытаясь их согреть мехом своей шиншилловой шубы, и задремала. Дети, так и не проснувшиеся за время поездки на извозчике, крепко спали. Святослав Альфредович откинул голову назад и укрылся пальто. Казалось, что он спит. Но Стерн думал.

К убийству Григория Ефимовича Распутина действительный тайный советник относился нейтрально. Конечно, будучи мистиком, он немного ревновал ясновидящего юродивого к императорской семье. Но эта ревность не переросла в ненависть. Место придворного лакея для амбициозного Стерна никогда не было страстной мечтой. Как секретарь «Общества поощрения искусств и изящной словесности» он и так был хорошо знаком с дочерьми императора и, при желании, мог гораздо чаще бывать в Зимнем. Нет, роль высокого слуги его не прельщала.

Осмысленная неприязнь к Распутину пришла раньше, когда мнимый святой организовал могущественный треугольник с тибетским доктором Бадмаевым и министром финансов Витте. Стерн к тому времени уже увлекся Востоком, и направленные действия Бадмаева, пожелавшего сделаться главным в восточной политике империи, его раздражали. Кроме того, он не был тогда уверен, что присоединение Тибета к владениям русского царя входит в его личные планы. С младенчества впитав мистическое отношение к миру, Святослав Альфредович очень серьезно относился к своему предназначению. Он знал, что станет Вла-Дыкой Тибета и Всемирным Учителем. Это знание пришло к нему десять лет назад, когда тяжелобольной отец, думая, что умирает, передал сыну граненый камень горного хрусталя с магическими письменами на месте среза. В письменах, по мнению отца, говорилось, что владелец камня получает силу Царя Тибета. Но для того чтобы стать духовным вождем Тибета, а через Тибет и всего мира, необходимо иметь вторую половину этого камня.

Магический горный хрусталь Стерн всегда носил с собой, боясь остаться без него даже на час. С камнем он не расставался ни днем, ни ночью. Что камень имеет магическую силу, тайный советник поверил сразу, но до конца убедился в этом спустя год, после того, как стал его владельцем. Отец его, оправившись после тяжелой болезни, о камне больше никогда не говорил. Стерн носил камень на груди в маленьком бархатном мешочке на крепком шелковом шнурке, вместе с цепочкой и маленьким крестиком, полученным во младенчестве при крещении. В первые дни, когда Святослав Альфредович ходил с камнем и крестом, у него сильно болела грудь. Стерн не был здоровяком от рождения. Врожденную хилость он компенсировал закалкой и зверским пренебрежением к собственной немощи. С юности став заядлым охотником, в дождь и снег совершал многодневные лесные походы и победил собственный организм, болезнь отступила. Нет, появившаяся тогда боль в груди не являлась следствием прошлых недугов, это была совершенно новая и непривычная боль. Святослав снял с груди шнурок с бархатным мешочком; Боль мгновенно прошла. Но носить камень в кармане Стерн опасался. Он все время боялся его потерять, боялся воровства и чувствовал себя некомфортно. Тогда он нацепил мешочек обратно на шею. Боль не заставила себя ждать. Святослав подумал и снял крестик. Боль вновь мгновенно исчезла. Стерн вздохнул с облегчением и убрал крестик в ящик письменного стола. Вспомнив теперь об этом, тайный советник понял, что крестик так там и лежит. Собираясь в дорогу, он о нем забыл совершенно. «Это знак свыше. Христианство осталось в России, а мы входим в иную фазу», — подумал мистик, по привычке воспринимая свою персону во множественном числе.

Магические свойства горного хрусталя снова проявились через год. В тот день молодой Святослав прогуливался по Невскому, оживленно беседуя со Стасовым.

Они только что обошли залы «Передвижной» и горячо обсуждали картину Ге «Христос в пустыне». Навстречу им шел пожилой, великолепно одетый, седой господин, правда, кроме седины, его возраст ничего не выдавало. Еле заметный намек на присутствие восточной крови заинтересовал Святослава Альфредовича — он тогда по моде времени увлекся Востоком. Но основное внимание Стерна привлек спутник седовласого прохожего. Святослав тогда сразу понял, что перед ним отец и сын, хотя прямого сходства между ними не наблюдалось. Молодой человек с вьющимися иссиня-черными волосами и пушком над верхней губой завораживал взглядом огромных миндалевидных глаз. Их бархатная тьма притягивала и пугала. Святослав перестал слышать, что говорит ему великий старец, он не отрываясь смотрел на юношу. А тот и не думал отводить взгляда. Стерну показалось, что юный прохожий внимательно и строго изучает его. Стасов, не обращая внимания на рассеянность своего собеседника, громко продолжал дискуссию, помогая себе решительными жестами. Когда заинтересовавшая Стерна пара осталась позади, Святослав Альфредович отметил на груди сильный жар. Он незаметно просунул руку за пазуху и, нащупав бархатный мешочек, обжег пальцы. Так нагрелся магический хрусталь.

Через неделю после описанной встречи Стерн заглянул в юридическую контору отца. Молодой человек ждал приятеля, который попросил консультации у Альфреда Федоровича по вопросу, связанному с наследством. Стерн-старший был занят беседой с очередным клиентом. Приятель запаздывал, и Святослав оказался в приемной один. Он стоял у окна и любовался городским пейзажем. Из конторы отца открывался прекрасный вид на Неву и Адмиралтейство. Внезапно на груди потеплело. Волна тепла быстро росла, превращаясь в нестерпимый жар. Он снял с груди бархатный мешочек и зажал его в ладони. Казалось, что его ладонь сжимает горящий уголек. Святослав взглянул вниз на набережную. Глянул и попятился. Он узнал пару, встреченную им на Невском. Старик и юноша остановились на тротуаре и пристально смотрели в окно, за которым прятался дрожащий от необъяснимого волнения Стерн. Дождавшись, когда отец освободился, он ворвался к нему в кабинет и рассказал о странном поведении магического хрусталя при встрече с незнакомцами.

— У них второй камень. Отыщи этих людей и выкупи его. Дай им все, что они попросят. Я найду средства. Имея два камня, мы сможем править миром.

Святослав выбежал на улицу, но старик и юноша исчезли. Несколько недель он бродил по городу в надежде их встретить, но так больше и не увидел.

Поезд замедлил ход, погремел на стыках и со скрежетом остановился. Тайный советник отодвинул занавеску и, отогрев ладонью заледеневшее стекло, посмотрел на улицу. Станции за окном не оказалось. Поезд совершил остановку в глухом лесу, и только свет из вагона бросал на снег железнодорожной насыпи светлые блики. Внезапно дверь в тамбур распахнулась, и в вагон вошли трое жандармов.

Двое с фонариками двигались по проходу, освещая лица пассажиров. Третий следовал за ними, держа руку в подозрительно оттопыренном кармане.

Святослав Альфредович побледнел. Он мысленно отсчитал время, проведенное в дороге, и понял, что убийство Распутина могло свершиться минут сорок назад.

Если представить, что заговорщиков взяли на месте и по телеграфу пошла морзянка, то появление жандармов в поезде грозит бедой.

Лучи фонарика скользнули по лицам спящих сыновей, осветили породистый профиль супруги — черты рода Вигов проступали на лице спящей женщины царственным покоем, остановились на бледной маске Стерна. Святослав Альфредович приоткрыл глаза и снова зажмурился. Свет двух жандармских фонарей неприятно слепил.

— Можно поглядеть ваши документики? — спросил третий сопровождающий.

Стерн полез во внутренний карман жилета и извлек паспорт. Подавая его блюстителю порядка, он с трудом погасил дрожь в руке.

Лучи фонариков освободили глаза Стерна и вцепились в раскрытый жандармом документ.

— Извините, ваше превосходительство, — заискивающе проговорил страж и с деланной улыбкой возвратил документ. — В этом поезде ограблен банковский инкассатор, и мы ищем грабителей. Не обессудьте, служба.

Стерн кивнул и, глядя вслед удаляющимся жандармам, вновь откинул голову.

Собственно, чего он так боится? Ведь он в подготовке убийства участия не принимал. При чем тут художник Стерн? Однако Святослав Альфредович окончил не только Академию художеств. Его университетское образование венчал диплом юриста. Кроме того, с детства взрастая рядом с юридической конторой отца, он прекрасно разбирался в законах. Участия в подготовке убийства он и впрямь не принимал, но был в курсе нее. А по закону человек, знающий о готовящемся преступлении и умолчавший об этом, становится соучастником. И это действительный статский советник Святослав Альфредович Стерн знал досконально.

— Нас кто-то спрашивал? — поинтересовалась Алиса Николасвна в полусне.

— Спите, мой друг. Простая проверка документов, — безразличным тоном ответил Стерн.

Супруга успокоилась и вновь погрузилась в дрему. Паровоз издал глухой надрывный гудок и, дернув вагоны, потянул состав.

Инвалид-корнет после жандармского обхода угомонился. Его дурацкий смех больше не мешал воспоминаниям. Пришло на ум детство.

Еще совсем младенцем, на курляндском курорте Хаапсалу, его впервые коснулась мистическая рука судьбы. Он прекрасно помнил отъезд в Курляндию из родового имения Ижоры. Карета, запряженная четверкой гнедых, весело бежала по северным полям и перелескам. Прозрачные глубокие озера и сосновый бор с мягким ковром изумрудных мхов манили сказочным покоем. Маленькому Стерну все время хотелось, чтобы карета наконец остановилась и он мог потрогать то, что видит глазами, обнаружить в прозрачной глубине озер тихое движение диковинных рыб, подглядеть за тайной жизнью лесных зверей. Но карета продолжала свой бег, и ребенок сладко засыпал. Помнил он и крепость Ивангорода. И тот жуткий случай, когда они обходили мрачные крепостные стены и мама, молодая и красивая, вдруг закричала, показывая на башню:

«Глядите, там царь Иван! С топором! На топоре кровь!» Ей сделалось дурно. Отец мочил платок и прикладывал к ее вискам. А с башни крепости спустился пожилой монах с реденькой седой бородкой, так напугавший маму. Спустившись и не глядя на них, старец перекрестился и быстро зашагал прочь.

Сам курорт Хаапсалу Стерн почти не помнил. Лишь длинный белесый пляж, на который накатывали светлые волны Балтики и множество водорослей у самой кромки моря. Однажды, когда они гуляли по прибрежным пескам, на море сели лебеди.

Казалось, что белые пушистые поплавки заполнили всю морскую даль. Отдыхающие ходили глядеть на лебедей, а маленький Святослав даже плакал, когда его пытались увести домой, отрывая от удивительного зрелища. Он и сейчас, полулежа с закрытыми глазами, видел эту картину, словно наблюдал ее вчера. Нельзя было отвести взгляда от величавых птиц, которые, парусом распустив крылья, то быстро перемещались по воде, то вдруг переворачивались вниз головой, оставляя на поверхности одни хвосты. Десятки, сотни торчащих лебединых хвостиков очень смешили ребенка. Святослав Альбертович непроизвольно скривил губы в улыбку.

Но главным и самым сильным впечатлением детства, возможно отложившим отпечаток на всю дальнейшую жизнь великого Учителя, стал ночной поход в замок Белой Дамы. По преданию, злой и коварный настоятель монастыря, разгневанный любовной интригой своего молодого монаха с юной прихожанкой, казнил юношу, а девушку замуровал в стене рыцарского замка. И с тех пор раз в год, в одну из летних ночей, Белая Дама выходит из стены. Видение нашло скучное объяснение у ученых рационалистов: в определенный час ночи, только раз в году, восходящая луна бросает свой отсвет в бойницу замка. Этот отсвет и порождает видение. Чета Стернов отправилась наблюдать это явление вместе с маленьким сыном. Что там видели взрослые, Святослав не знал и знать не хотел. Он стоял, окаменев, с широко открытыми глазами, и видел, как из стены вышла прекрасная белая девушка.

Она была полупрозрачна, и ее светлые одежды тоже были полупрозрачны.

Она была живая. Ее прекрасные глаза мерцали. Проходя мимо мальчика, она будто приостановилась, и ребенок услышал тихую речь, которая напоминала журчание ручейка и была обращена только к нему:

— Я знаю тебя, малыш. Ты видишь больше других, потому что умеешь смотреть.

Будь счастлив.

И белая девушка скрылась. Святослав не слышал, что говорили между собой родители, возвращаясь после ночного развлечения домой. Он запомнил Белую Даму на всю жизнь. Став взрослым, изучив тайные науки, усвоив множество знаков потустороннего мира, Стерн не раз вызывал на спиритических сеансах образ Белой Дамы, и она являлась к нему.

Только одному человеку поведал он о своей тайной привязанности. Этим человеком стал Александр Блок. Поэт почти год посещал сеансы на Фонтанке и даже вступил в орден «Роза и крест». Но после того как Стерн поведал ему о своих встречах с призраком хаапсалуской барышни, бывать у них перестал. И уж никому на свете Святослав Альфредович не рассказал, что его любовь Алиса Николасвна при первой же встрече поразила его необычайным сход-ством с образом Белой Дамы.

А однажды, когда после свадьбы они остались одни в еще не обставленной квартире на Фонтанке, молодая жена вечером подошла к окну. Стерн сидел возле свечи в кресле. Внезапно свеча погасла, и Святослав Альфредович вместо своей супруги увидел у окна знакомый призрак. Видение длилось несколько мгновений, затем женщина вскрикнула и, опустившись на колени, замерла. Дрожащими руками он зажег электричество, бросился к жене. У Алисы Николасвны случился припадок. Молодая женщина страдала странной, не изученной современной медициной болезнью. Она окаменела и не могла пошевелить даже пальцем. Первый раз Стерн попытался поднять ее с колен и перенести в постель. Но Алиса Николасвна превратилась в онемевшую статую и на постели продолжала находиться в той же коленопреклоненной позе. Разогнуть колени жены Святослав Альфредович не смог. Но во время таких припадков на Алису Николасвну нисходило озарение. Она могла предсказать события будущего. И тогда, стоя у окна на коленях, женщина посмотрела на мужа невидящими глазами и заговорила не своим голосом: «Слушай меня во всем. Он глаголит с тобой моими устами. Ты будешь Царем Мира. Он укажет мне знаки, а я эти знаки передам тебе».

Тот голос взволновал Стерна до глубины души — этот журчащий ручеек он помнил с детства. Это был голос Белой Дамы из хаапсалуского замка. С тех пор Святослав Альфредович относился к жене с мистическим восторгом. Он ждал ее тайных приказов, но того журчащего ручейка из ее уст больше не дождался.

«Значит, еще не время», — решил он.

Кондуктор объявил о скорой остановке. Поезд подходил к их станции. Стерн разбудил жену. Мальчиков тревожить не стали. На станции о приезде петербургской четы были предупреждены телеграфом. Их ждал возок, запряженный коренастой финской кобылкой. Возница помог с чемоданами, Стерн нес на руках спящих детей.

По времени давно наступило утро, но поздний зимний рассвет был еще далеко.

Стерны уселись в сани, и кобылка побежала мерной, неторопливой рысцой. Тут, в маленьком финском местечке, никто никуда не спешил и все делалось спокойно, обстоятельно.

На берегу залива, где Стерны арендовали дом, тишину нарушали только крики чаек. Мол из валунов, дощатая пристань, мачты рыбацких парусников, в центре магазинчик с малюсеньким баром, почта да маяк на утесе — вот и весь мирок городка Пахти. За символическую для петербургского вельможи цену Стернам сдали в аренду небольшой домик. В нем были гостиная с печью, обложенной кафелем, комнатка-кабинет, спальня, детская для мальчиков и кухонька-столовая. После родового помещичьего дома в Ижорах и огромной барской квартиры на Фонтанке финский домик казался игрушечным, но в его окнах синело море.

— Какое восхитительное место! Здесь ты напишешь книгу, которая затмит Библию. Народы земли нуждаются в современном мессии, и ты им станешь, — глядя горящими глазами на мужа, предрекла Алиса Николасвна.

Стерн поцеловал жене руку, не раздеваясь прошел в гостиную и прислонился к горячим изразцам недавно натопленной печки. Борясь с приступом кашля, он расстегнул жилет и потрогал бархатный мешочек с магическим камнем. Камень покоился на месте, сквозь бархатную ткань футляра пальцы почувствовали жесткие грани горного хрусталя.

К вечеру им принесли утренние петербургские газеты. На первых страницах сообщалось о зверском убийстве придворного пророка Григория Ефимовича Распутина. Его тело нашли в проруби Невы.

* * *

— Пусик, ты спишь? — Вера Сергеевна осторожно заглянула в комнату сына.

Слава лежал на тахте, откинув голову, и сладко посапывал. На полу и на кресле возле него веером рассыпались листки с печатным текстом. Вера Сергеевна осторожно отодвинула их и присела на краешек тахты:

— Пусик, к тебе, пришли.

Синицын открыл глаза и ошалело оглядел комнату.

— Ма, я же просил меня не доставать… — проворчал он, сообразив, что рядом его родительница.

— Пусик, но к тебе пришли, повторила Вера Сергеевна.

— Кто там еще, мам?

— Очень привлекательная девушка, — улыбнулась Вера Сергеевна.

— Ленка, что ли? — предположил Слава и присел.

— Ну, Пусик, Лена бы сейчас тут сама тебя разбудила бы. А эту красавицу я вижу в нашем доме впервые.

— Хорошо, я сейчас выйду, — смилостивился Синицын и, протирая глаза, встал на ноги.

— Ты бы хоть причесался. Девушка красивая, — посоветовала Вера Сергеевна.

Матери явно не хотелось, чтобы гостья увидела ее бравого сына взлохмаченным и заспанным.

— Ладно, мам, ты ее отвлеки, а я схожу морду ополосну, — попросил Слава.

Грубые выражения Вера Сергеевна не любила, поэтому слово «морда» ее покоробило, но она промолчала и отправилась отвлекать гостью. Через несколько минут Слава, умытый и причесанный, вышел в гостиную и увидел Машу Баранову. В первый момент он онемел. Старший лейтенант привык делить служебную и личную жизнь и, увидев вдову убитого в качестве живого человека в собственном доме, растерялся.

— Простите меня, Вячеслав Валерьевич, но мне необходима помощь, а кроме вас, мне обратиться не к кому, — печально глядя на Синицына, проговорила Маша.

Причем голос ее звучал монотонно и никаких человеческих красок в нем Славе услышать не удалось.

— Как же вы меня нашли? До конца следствия я не имею права на личные контакты с лицами, фигурирующими в деле, — отходя от неожиданного визита, предупредил Синицын.

— Вы мне сами дали карточку, на случай если чего вспомню, вот я вас и нашла, — невозмутимо пояснила Баранова.

— Может быть, Пусик, ты мне представишь свою знакомую? — обиделась Вера Сергеевна.

— Конечно, мам. Только не называй меня в присутствии посторонних Пусиком, — покривился сын.

— Извини, Пусик, больше не буду, — пообещала Вера Сергеевна.

Слава махнул рукой и познакомил женщин. Узнав, что перед нею вдова писателя, Вера Сергеевна смахнула слезу:

— Какое у вас страшное горе. Давайте я вас хоть чаем угощу, — и она побежала на кухню.

— Присаживайтесь, Маша. Не обращайте внимания на маму. Она у меня нормальная, но никак ни может понять, что я уже взрослый.

Маша кивнула и спокойно села за стол.

— Я вас слушаю, — ободрил гостью Слава и уселся напротив:

— Вы чего-нибудь вспомнили?

— Нет. Ничего не вспомнила, — невозмутимо сообщила Маша.

— Тогда зачем вы здесь?

— Вы просили сообщать обо всем, возникающем из прежней жизни мужа.

— Да, просил, — подтвердил Слава.

— Мне позвонил человек и потребовал пьесу Олежки. Он говорил, что деньги за пьесу театр уже выплатил и им нужен текст. Я не знаю ни о какой пьесе. — Молодая вдова часто заморгала и поглядела на Славу так, будто пьесу требовал он.

— Что за человек? — насторожился Синицын.

— Не знаю. Сказал, что режиссер. — По лицу молодой женщины было видно, что она и впрямь огорчена и ничего понять не может.

— Как же вы жили? Муж работал дома на ваших глазах, а вы ничего о нем не знаете, — удивился Синицын.

— Олежке так нравилось. Он не любил отвечать на вопросы. Его устраивало, что я молчала и его дел не касалась. Он часто повторял, что я удивительная женщина, потому что умею молчать… — И следователь увидел на глазах вдовы слезы. «Оказывается, не все так просто в Датском королевстве. Я-то считал Машу просто круглой идиоткой», — подумал он.

— Хорошо, постараюсь выяснить, кто вам звонил, и разобраться с этим вопросом, — пообещал Синицын.

Проводив Баранову до дверей, Слава поглядел на часы и понял, что времени до закрытия банка достаточно. Ведь начальник отправил его домой утром, и сейчас всего половина третьего. Он быстро надел пиджак и крикнул матери, что уходит.

— Пусик, а как же чай? Я же хотела вас с Машей чаем напоить, — огорчилась Вера Сергеевна.

— В другой раз, мам, — отозвался Слава и выбежал на лестницу. В банке Синицына уже знали, и директор распорядился распечатать милиционеру все манипуляции со счетом Каребина.

— Вы будете иметь это у себя и сможете удовлетворить свои потребности на рабочем месте, — усмехнулся банкир. Частые визиты следователя удовольствия ему не доставляли.

Но сегодня Слава на работу возвращаться не собирался, да и разобраться со специфическими записями финансистов самостоятельно не мог.

— Виталий Федорович, — прочитав бирку с именем на лацкане пиджака банкира, обратился к нему старший лейтенант. — Ваш клиент Каребин работал с двумя издательствами. Они и переводили гонорары на его счет. Посмотрите, пожалуйста, нет ли тут суммы, пришедшей из другого источника. Я интересуюсь театром, поскольку имею сведения, что Олег Иванович недавно получил гонорар за пьесу.

— Театр мог выдать ему наличкой, — заметил банкир, но бумаги из рук следователя взял и внимательно их исследовал.

Славе повезло. На валютный счет писателя недавно поступила сумма в полторы тысячи долларов. А поскольку его исторические романы оценивались в четыре раза больше, можно было предположить, что это и есть гонорар за пьесу. Зная счет отправителя, выяснить его координаты было делом техники. Через сорок минут Синицын узнал юридический адрес отправителя валюты. Он хоть и вел крупное дело самостоятельно впервые, но перед этим уже успел два года поработать в команде опытного специалиста, поэтому догадывался, что юридический адрес учреждения может вовсе не совпадать с реальным. Множество фирм, работающих в столице, регистрировалось не в Москве. Иногда это было на другом конце света, аж у Тихого океана. Но сегодня молодому следователю опять повезло. Адрес юридический на Бакунинской улице совпал с реальным и принадлежал именно театру.

И хоть самого режиссера Слава в здании не застал, он выяснил его фамилию и, показав охранникам свое удостоверение, получил мобильный номер его телефона.

Шагая к метро, старший лейтенант почувствовал, что наконец полоса тотального невезения в деле убитого писателя немного поослабла. Он предположил, что текст пьесы, за которую покойный уже получил гонорар, должен быть в его компьютере.

Эта мысль его забеспокоила, поэтому вместо того, чтобы ехать домой, он отправился в Гороховский переулок. Перед знакомым парадным Слава заметил «уазик» Управления. В машине сидел сержант Ваня Турин. Синицын кивнул водителю и быстро вошел в дом. Интуиция подсказывала ему, что приезд коллег связан с квартирой Каребина, и не ошибся. Дверь в нее была открытой, а первый, кого заметил в квартире Слава, был Лебедев.

— Что с Машей? — с порога крикнул он, но тут увидел вдову и успокоился.

Маша сидела как обычно за столом и терпеливо ждала, пока Саша Лебедев и криминалист Антюков возились со столом покойного писателя. Рядом в кресле сидела женщина лет сорока пяти, очень похожая на молодую вдову. С матерью Маши, Тиной Андреевной, Синицын уже встречался и потому подошел к ней поздороваться.

— Я хочу забрать девочку к себе, — сказала она, сухо кивнув следователю.

Слава задумался, как на это реагировать, но его отвлек Лебедев.

— Как хорошо, что ты появился, — обрадовался он. — Тебя искали, но не нашли. Тогда Электрик послал меня, а у меня своих забот полный рот. Дело писателя поручено тебе, вот и принимай новый эпизод.

— Что здесь произошло? — Слава оглядел квартиру, но ничего особенного не обнаружил.

— Иди сюда, следопыт, — позвал его Лебедев и ткнул в компьютер.

Корпус процессора был зверски искорежен. Ящики стола и книжного шкафа раскрыты, и все их содержимое валялось на полу.

— Пока Марии Сергеевны не было дома, кто-то выбил стекло балконной двери и изуродовал компьютер, — пояснил Антюков. — Вот ищу пальчики.

— Ничего из квартиры не пропало? — Слава подошел к вдове и потрогал ее за плечо.

Маша вздрогнула, и он повторил ей свой вопрос.

— Ничего не пропало. Испортили компьютер и перевернули вверх дном все ящики, — ответила за Машу Тина Андреевна. — Так я заберу девочку? Надеюсь, специального разрешения на это не надо?

— Это ваше право. — Синицыну было странно, что мать Маши обращается к нему по семейному вопросу. Где жить вдове, он указывать не мог.

— Только боюсь, что дом вообще растащат. На нашу милицию надежды мало, — проворчала Баранова-старшая.

— Мы можем опечатать квартиру на время следствия, — предложил Лебедев.

— А вы не хотите у меня пожить? — тихо спросила Маша у Синицына.

— Наверное, это не положено… — растерялся Слава.

— Почему не положено? Вы же будете охранять дом, — удивилась вдова.

— Вообще-то следователь на это не имеет права. — Лебедев почесал в затылке и подмигнул Синицыну. — Но если он решит организовать засаду и подежурить в смену с другими сотрудниками, тогда другое дело. Но на такую операцию требуется разрешение начальства.

— Пока не помешало бы починить дверь и вставить стекло, — вмешалась Тина Андреевна. — Кто будет этим заниматься? Мы обе женщины и слесарить не умеем.

— Выйдем поговорим, — тихо предложил Лебедев Славе. Они вышли на балкон.

Саша тут же достал сигарету и жадно затянулся:

— Тебе не кажется, что этот визит совершил убийца? Парень он смелый. Тут балконы друг от друга не близко.

Башкой рисковал.

— Да, крутой альпинист, — глянув вниз, присвистнул Слава.

— Что они тут ищут?

— То, что они искали, находилось в компьютере, — предположил Синицын.

— Или на дискетах. Скорее всего, писатель скидывал текст на дискеты, чтобы подстраховаться. С компьютером происходят иногда сбои, и он все стирает из памяти.

Отпечатки пальцев на стекле книжного шкафа и осколках балконной двери обнаружить удалось быстро. Капитану это показалось странным.

— Профессионал без перчаток за стекло не взялся бы.

— Да, чудно, — согласился Слава.

— Принимай предложение девицы и поторчи тут пару ночей. Если ты затаишься и будешь сидеть тихо, они могут появиться вновь. —Лебедев затушил сигарету и пихнул Славу пальцем в живот. — Решайся.

— Мне надо съездить домой, предупредить маму и забрать из дома роман Каребина. Буду дежурить и читать.

— Валяй. Мы с Антюковым пока доработаем квартиру и разберемся со стеклами, а ты садись в «уазик» и дуй домой.

— Завтра я должен в восемь утра быть в кабинете Грушина, — предупредил старший лейтенант и, игнорируя лифт, побежал вниз пешком.

— Утром я тебя подменю, пока ты не пригонишь стажера, — крикнул вслед ему Лебедев.

Ваня Турин умел ездить по Москве. Через час они уже вернулись. Машу Баранову и ее родительницу Слава в квартире не застал. Женщины уехали.

Дожидаясь, когда местный слесарь закончит возню с балконом, Лебедев с криминалистом курили на кухне. Наконец рабочий с дверью управился и, выдав милиционерам квитанцию для росписи, молча удалился. На бутылку, имея дело с властью, рассчитывать не приходилось.

— Принимай пост, старший лейтенант. Все, что есть в холодильнике, тебе разрешено брать и жрать. Света в квартире не зажигай, окна не открывай и сиди тихо, проинструктировал Лебедев. —Оружие взял?

— Взял.

— Тогда все. — И Лебедев, ткнув Славе пальцем в живот на прощание, подтолкнул Антюкова к выходу.

Заперев за коллегами дверь, старший лейтенант прошелся по комнатам. За окнами темнело, и в квартире стоял полумрак. Синицын произвел обход помещений и уселся за письменный стол убитого хозяина. Он попытался представить себя писателем Олегом Каребиным. Что это за профессия? Человек сидит за письменным столом, а у него в голове собрание сочинений? Слава прикрыл глаза и попробовал вызвать зрительные образы героев романа, несколько глав которого уже успел прочитать. Но ничего из прочитанного не увидел. Почему-то стоило лишь зажмуриться, как перед ним возникала совсем другая картина. Он обозревал пустынный город, по улицам которого изредка проносились допотопные открытые автомобили. Холодная черная вода отражала горбатые мостики, очень знакомые Славе. «Это же Питер», догадался молодой человек и поежился — так неуютно и тревожно выглядел этот город. Тогда Синицын вынул из кейса напечатанный на принтере роман, пошел с ним в ванную и, усевшись на табуретку, открыл новую главу. Начал читать и вздрогнул.

* * *

Холодной и дождливой осенью 1918 года в Петрограде часто стреляли, а по пустынным улицам громыхали грузовики с вооруженными людьми. Редкие прохожие, заслышав гул мотора, прятались в подъезды и подворотни. Зловещие грузовые авто сновали по городу, развозя отряды чекистов. Горожан, заподозренных в антипатии к Советам, расстреливали без суда и следствия. После убийства Урицкого большевики объявили красный террор. Образованных и состоятельных людей брали в заложники, которых затем расстреливали сотнями. Человек в кожанке с маузером вызывал ужас. Под видом чекистов пьяные матросы и солдатня грабили горожан.

Казалось, что Питер дрожит от страха.

Поэтому старый яблоневый сад с сочными красновато-оранжевыми плодами, застывший в покое и величии на окраине города, выглядел неестественной декорацией. Сад находился на Ярославском проспекте и в своих глубинах прятал небольшой дворянский домик. Выстроенный в середине девятнадцатого века в модном тогда ампирном стиле с колоннадой на фасаде и светлой охрой стен, он как бы не заметил страшных событий, захлестнувших начало двадцатого столетия.

В гостиной и двух кабинетах, обставленных старинной мебелью, ничего не менялось много лет. Типичное жилье не слишком богатого русского барина. И лишь мансарда с потайной лестницей вовсе не походила на европейское жилище. Низкая мебель, ширмы и ковры, коллекция восточного оружия и огромная библиотека с книгами на тибетском, китайском и фарси говорили о необычных пристрастиях владельца. Над софой, покрытой персидским ковром, в рамке тисненой кожи висела миниатюра с изображением прекрасной девушки. Бархат ее бездонных глаз притягивал и завораживал. Других фото или картин в мансарде не было.

Хозяин дома, седой смугловатый мужчина с чуть раскосыми глазами и белым клинышком бородки, прогуливался по саду. Сабсан Карамжанов ждал сына. Тимур обещал вернуться днем, и отец был взволнован его отсутствием. Сабсан обучил Тимура искусству единоборства, и тот мог за себя постоять. Но этой осенью жилось слишком беспокойно, а сын еще не научился ярости.

Хмурые низкие облака быстро неслись над яблонями, иногда раскрывая небольшие просветы, и в них на миг пробивалось заходящее солнце. По проспекту прогромыхал грузовик и остановился у соседнего дома. Сабсан подошел к забору и стал глядеть через прутья на узорчатые ворота соседского особняка. Там жил заводчик Филиппов с юной дочкой, к которой его сын питал нежные чувства.

У Федора Филиппова, как и у Сабсана, жена умерла при родах. Верочка Филиппова и его Тимур живых матерей не видели. Это обстоятельство, вместе с тревогой революционного времени, соседей сблизило. Если раньше миллионер-заводчик высокомерно поглядывал на странного обитателя маленького ампирного дома, то теперь, после конфискации заводов, он стал гораздо скромнее.

Да и шумные сборища, раньше случавшиеся у заводчика чуть ли не каждый день, давно прекратились.

Ворота соседского сада раскрылись, и люди в кожанках с винтовками и наганами побежали к крыльцу. Послышался громкий стук. Это прибывшие прикладами винтовок лупили в парадное. Не дожидаясь хозяина, они выломали дверь и ворвались в дом. Не прошло и пяти минут, как Филиппова выволокли на улицу в одной рубашке и поставили к дереву. Сабсан видел лицо соседа, оно не выражало ни ужаса, ни мольбы.

— Что вылупился, гад, буржуй? — с ненавистью заорал один из чекистов.

— Хамы, — спокойно бросил Филиппов и отвернулся.

Прогремел залп, и заводчик, прислонясь спиной к стволу, сполз на землю.

Затем из парадного вывели немолодую женщину. Сабсан знал, что это Глафира, няня Верочки Филипповой. Глафиру стрелять не стали, а прикладом выгнали на улицу.

Женщина рвалась назад, но один из солдат грязно ее обругал и пальнул вверх.

Женщина подхватила длинную юбку и побежала. Через минуту в доме послышался истерический женский крик. Стрелявшие в Филиппова вернулись в дом. Крик не смолкал. Сабсан напрягся, словно кошка, прыгнул на забор и через секунду оказался возле парадного. Двоих часовых в прихожей он уложил ударом ладоней. Те повалились, как мешки, не издав ни звука.

Взбежав по широкой мраморной лестнице, он увидел, как в гостиной на полу трое в кожанках сваливали в раскрытую скатерть все ценное, что им попадалось на глаза. Женский крик доносился из внутренних комнат. Сабсан с лету ногой уложил одного, из тех, кто занимался грабежом в гостиной. Второй метнулся к винтовке, но не успел: гур прошелся колесом и достал его носком в живот. Третий с криком бросился внутрь дома. Его Сабсан настиг у самых дверей спальни. Отрубив бегущего ударом в затылок, он влетел в спальню и увидел, как трое в кожанках сдирают с Веры юбку. Остальная одежда девушки валялась на полу спальни. Сабсан сперва не заметил четвертого. Тот, видимо главный в этой компании, стягивал в углу с себя кожаные портки.

Запутавшись в штанинах, он не сумел сразу выхватить маузер, и Сабсан успел сделать свой молниеносный выпад. Троих насильников он уложил в несколько приемов и, обессиленный, сам рухнул на паркет спальни. «Стар стал», — подумал гур и, немного отдышавшись, обратился к девушке:

— Надо уходить, дочка.

Веру душили рыдания, но она кивнула и со стоном поднялась. Сабсан восстановил дыхание, встал и, подойдя к лежащему со спущенными штанами начальнику, вынул из его кармана сложенный вчетверо листок, развернул и прочел:

«Старший уполномоченный ОГПУ тов. Козелков».

Всхлипывая и смущаясь своей наготы, Вера начала одеваться. Разбросанные по гостиной гэпэушники признаков жизни не подавали. Вера кое-как справилась со своим туалетом. Сабсан взял ее за руку и повел к мраморной лестнице, но, услышав внизу шум, остановился. В парадное ввалилась новая группа чекистов и с порога открыла огонь.

— Где второй выход? — спросил Сабсан у Веры.

Та от страха и обиды не могла вымолвить ни слова, лишь показала рукой.

Маленькая лестница из каморки прислуги спускалась вниз. Через узкую дверь они попали в кладовую. Из нее черный ход вел в сад позади дома. Здесь заводчику сгружали продукты для кухни.

— Беги к забору. В углу небольшая щель, ты пролезешь. У тебя есть поблизости кто-нибудь из знакомых?

— Няня, — прошептала Вера, не переставая всхлипывать.

— Отправляйся к ней.

Девушка кивнула и исчезла в саду. В доме раздавались топот и стрельба.

Сабсан поднялся назад по узкой лестнице и вышел в коридор. На него наставили винтовки. Кто-то из чекистов ударил по голове сзади. Сабсан упал и отключился.

Сколько пробыл без памяти, он не знал. Когда очнулся, понял, что его куда-то волокут. Чуть приоткрывглаза, стараясь не показать, что пришел в сознание, огляделся. Его волокли по длинному серому коридору. У двери движение приостановилось. Сабсана поставили на ноги. Перед тем как войти, постучали.

Пленник успел прочитать надпись на табличке «Начальник петроградского ВЧК Бокий Глеб Иванович». Затем дверь открылась, Сабсана впихнули в большой, освещенный электричеством кабинет и посадили на стул.

— Свободны, — услышал задержанный приятный интеллигентный баритон и открыл глаза.

За огромным письменным столом стоял поджарый мужчина и пристально его разглядывал.

— Вот ты какой. Взвод раскидал… — как бы сам себе сообщил хозяин кабинета и подошел к задержанному:

— Сколько тебе лет?

— Шестой десяток через неделю хотел завершить, — ответил Сабсан и увидел, как в карих глазах начальника сперва замелькали веселые искорки, а потом он залился таким заразительным и простодушным смехом, что и гур не смог сдержать улыбки.

В этот момент дверь в кабинет распахнулась, и глаза удивленного часового чуть не выскочили из орбит. Он никогда не видел грозного Глеба Бокия в таком странном состоянии. Начальник корчился от смеха, а заметив реакцию часового, чуть и вовсе не упал. Он с трудом махнул подчиненному, чтобы тот закрыл за собой дверь. Придя в себя, Глеб Иванович вернулся за свой рабочий стол, внезапно посерьезнев, достал из кармана платок, протер глаза и, продолжая разглядывать «гостя», спросил:

— Где тебя так научили драться?

— В детстве. Я рос в Китае, в городе Лан-Джоу-Фу. Приемный отец обучил меня защите.

— Защите, говоришь?! — снова рассмеялся Бокий, но, быстро справившись со смехом, продолжил:

— Ты раскидал взвод вооруженных чекистов. Они вовсе не ягнята. Почему ты напал на наших?

— Они насиловали ребенка, — ответил Сабсан.

— Не ребенка, а буржуйку, — бросил Глеб Иванович, и в его голосе появился металл.

— Ребенок есть ребенок. А у кого родиться, мы не выбираем, — тоже посуровев, возразил Сабсан. Он вспомнил то, что увидел в соседском доме, и кулаки его сжались сами собой.

— Буржуйка слишком сладко жила. А в этом мире за все полагается платить, — продолжил свою мысль Бокий.

— Вот они и поплатились, — заметил Сабсан.

— Ты слишком самоуверен. Не боишься меня? Или не знаешь, кто я? — Глеб Иванович встал и ждал ответа стоя.

— Ты начальник петроградского ВЧК. Я табличку на дверях видел.

— Значит, ты китаец? — переменив тему, спросил начальник.

— Нет, я гур. Если быть точным, гуром был мой отец. Мать у меня калмычка, — пояснил Сабсан.

— Тоже буржуй? — поинтересовался Бокий.

— Я путник. А в пути большая ноша обременяет.

— Я вижу, на Востоке ты обучился не только защите. Ты говоришь по-китайски? — В голосе Глеба Ивановича появился живой интерес.

— Я говорю на многих восточных наречиях, в том числе и на китайских, — сказал Сабсан, глядя в темные карие глаза чекиста.

— А по-тибетски?

— И по-тибетски тоже.

— Я могу предложить работу, — сообщил Бокий.

— Или расстрелять?

— Просто так мы никого не расстреливаем, — заверил чекист.

— А Филиппова? Зачем застрелили человека?

— Филиппов укрыл огромные ценности. Укрыл от голодных рабочих. На суды и следствия сейчас нет времени. Расправимся с врагами, тогда и вспомним о судах и, может быть, даже адвокатов заведем. А пока, если враг — то к стенке.

— Укрыл ценности? Это те, что твои молодцы в скатерть запихивали? — не выдержал Сабсан.

— Это пустяки. Пойдем, я тебе покажу, что утаил этот буржуй от голодного народа. — Бокий встал и пошел к двери.

Сабсан поднялся и двинулся за ним следом.

Часовой у порога вытянулся и козырнул. Бокий не обратил на него внимания.

Пройдя длинный коридор, они спустились по узкой темной лестнице. В подвале, возле железной двери двое часовых вытянулись перед Глебом Ивановичем и отдали честь.

— Открывайте, — бросил Бокий.

Часовые, пошуровав в замках, открыли тяжелые металлические створки. Бокий пропустил Сабсана и вошел за ним. В тусклом свете электрической лампочки гур увидел ряды длинных, обитых жестью столов. На каждом из них лежали груды золота в монетах и изделиях. На одном Сабсан заметил в куче бус, браслетов и других дорогих женских безделушек перстни с отрубленными пальцами, а рядом горку золотых коронок. Многие из них с выломанными зубами. Его затошнило.

Глеб Бокий направился к дальнему столу и, кивнув на ряды золотых слитков, сказал:

— Полюбуйся. Это бляшки твоего Филиппова.

— Здесь пахнет кровью. Можно мне уйти? — попросил Сабсан.

— Странно, ты боишься крови? — удивился Бокий.

Сабсан ничего не ответил, а медленно подошел к Глебу Ивановичу и, не спуская глаз с чекиста, спросил:

— Ты их видел?

— Кого? — не понял Бокий.

— Их. — Сабсан обвел рукой столы с драгоценностями.

— Я давно сам не выезжаю на операции…

— Тогда смотри. — Сабсан извлек из кармана маленькую веточку и плоской золотой зажигалкой поджег ее. Хранилище стало заполняться клубами красноватого дыма. Над столами с драгоценностями появились жертвы, ограбленные чекистами.

Мужчины в смокингах и лохмотьях, красивые молодые женщины и старухи, дети в белых платьицах и матросских костюмчиках. Они корчились от боли и надрывно кричали. На груды золота полетели отсеченные руки и головы. Жертвы падали на добычу чекистов, заливая ее кровью, а над ними возникали страшные ухмыляющиеся рожи палачей. Глеб Бокий стал белый, как стена. На его и так бледном лице туберкулезника не осталось кровинки, только карие глаза горели фанатическим огнем.

— Хватит, — потребовал чекист.

Сабсан очертил ладонью перед собой круг, и видение исчезло. Глеб Иванович прислонился к стене и замер. Прошло несколько минут. Наконец он очнулся, взглянул на Сабсана и еле слышно прошептал:

— Уходи.

Сабсан открыл дверь. Часовые спали, прислонившись к косяку. Гур поднялся из подвала и, миновав дремавшую охрану, вышел на улицу.

* * *

За окнами квартиры писателя медленно бледнело небо. У Славы от неудобной позы затекли руки и ноги. Он с трудом поднялся, погасил свет и вышел из ванной комнаты. Синицын читал до пяти утра. Ночью никаких происшествий не случилось, хотя он внимательно прислушивался ко всем шорохам. Замки, двери и окна оставались в полном порядке.

Слава тихо вышел в прихожую и взглянул в смотровой глазок. Взглянул и отшатнулся. С другой стороны в этот глазок тоже смотрели. Синицын вынул из кобуры пистолет и замер возле двери. Он стоял, пытаясь не дышать, чтобы не спугнуть человека за дверью и мучительно думал, как ему поступить. Если преступник снова взломает дверь и войдет, у него есть все основания его задержать и даже применить, в случае необходимости, оружие. Если же он сам выскочит и накинется на подозрительного типа, доказать вину того будет не просто. Что предъявит старший лейтенант прокурору? Подозрительный тип глазел в смотровой глазок квартиры писателя? Это не повод, чтобы настроиться на человека с пистолетом. Пока Слава раздумывал, в квартире верхнего этажа открылась дверь и раздался истерический лай маленькой шавки. Синицын снова взглянул в глазок.

На лестничной площадке было пусто. Только лай собачонки да шум мотора лифта нарушал сумеречную тишину подъезда. Лифт остановился на верхнем этаже, и собачка с хозяином или хозяйкой вошли в кабину. Слава слышал, как кабина прошуршала мимо. Собачка продолжала тявкать. Синицын хотел уже отойти от двери, как на лестничной площадке мелькнула тень. Он не мигая смотрел в глазок, а потому отчетливо увидел седого мужчину в темном пиджаке. Тот, осторожно ступая, спускался по лестнице. Руки мужчина держал в кармане.

«Вооружен», — подумал следователь. Минуя дверь квартиры писателя, мужчина на мгновение застыл и взглянул прямо в лицо Синицына. Слава поежился. Такого неестественного остановившегося взгляда темных, глубоко посаженных глаз испугаться было немудрено. И хоть он и понимал, что его за дверью не видно, незнакомец явно смотрел ему в глаза. Затем он отвернулся, поспешил вниз и через секунду исчез из зоны видимости дверного глазка.

Молодой следователь пожалел, что не поручил стажеру установить наружное наблюдение за домом, засунул пистолет в кобуру и вернулся в ванную комнату.

Собрав листки романа в аккуратную пачку, спрятал текст в кейс, прилег на тахту и вмиг отключился.

* * *

— Три дня губы за сон на посту, — услышал он голос Лебедева и проснулся.

— Даже не заметил, как вырубился, — откликнулся Слава и рассказал о странном седовласом типе со страшным остановившимся взглядом.

— Ты его хорошо разглядел?

— Вполне. Таких глаз не забудешь. Встречу на улице — узнаю, — заверил Синицын. — Обидно, что не задержал…

— И правильно сделал, что не выскочил за ним. Спугнул бы, и больше ничего.

Я же говорил, что они будут крутиться возле квартиры. Этот парень мог прихватить с собой корешей для страховки. Зря рисковать башкой толку мало, — похвалил его капитан. — Умывайся и дуй в отдел. Я тут до твоего прихода посижу, тихоньку пошукаю. Вдруг дискетка выплывет, а придешь, помозгуем, что делать дальше. Меня Электрик отослал в твое распоряжение. Видно, с этим Каребиным на него жмут. — Саша умолчал о том, что начальник предложил ему следствие по делу писателя у Синицына забрать, но он уговорил Грушина этого не делать, а послать его в помощь старшему лейтенанту.

— Я или сам приеду, или Лапина пришлю, — пообещал Синицын, покидая квартиру.

В девять тридцать черная грушинская «Волга» вырулила на Кузнецкий мост, но встать бампером к выставочному залу не смогла. Свободных мест не оказалось.

Весь Кузнецкий был забит машинами.

— Иди к тому типу в «Вольво». У него какие-то блатные номера. Покажи корочку и попроси освободить нам место, — предложил шофер подполковника Гоша Березин.

Слава вышел из «Волги» и постучал в затемненное окно иномарки. Стекло бесшумно опустилось, бритоголовое широкое лицо приоткрыло на Славу узкие заплывшие глазки. Синицын показал удостоверение и попросил водителя отъехать.

— Шел бы ты, пидер, отсюда на… — услышал он непристойную брань в ответ на свою просьбу. В ту же секунду Слава ухватил круглое лицо за мясистое оттопыренное ухо и потянул на себя. Хам замычал от боли и попытался вывернуться, но Синицын тянул сильно. Щека иномарочника оказалась на улице, и закрыть окно он уже не мог.

— Отпусти, сука. Убью, — зашипел водитель «Вольво».

— При нападении на работника внутренних дел положено открывать огонь на поражение, предупредил Синицын.

— Ладно, отъеду. Отпусти, промычал круглолицый.

Слава вернулся в машину.

— За что ты его так? — рассмеялся Березин, занимая освободившееся от «Вольво» место.

— Матом на меня попер, — объяснил старший лейтенант.

— Ладно, будем ждать, — зевнул Гоша и откинул свое сиденье. Березин привык дремать в машине и засыпал мгновенно. У Синицына бы с собой пакет с романом Каребина, но сейчас читать он не мог. Предстоящая встреча с таинственным незнакомцем, к которому сам Грушин, по его словам, побоялся бы подойти ближе чем за версту, старшего лейтенанта беспокоила. Он хотел заранее подготовить вопросы, но, не зная к кому обращаешься, сделать это оказалось трудно. Время тянулось мучительно медленно. Подполковник предупредил, что ждать придется неизвестно сколько. Ничего более конкретного Грушин не сказал. Молодой следователь принялся размышлять. Электрик, конечно, подстраховался. «Если он приказал приехать на место в девять тридцать, значит, скорее всего встреча назначена на десять», — решил он, поглядывая каждые три минуты на часы.

Создавалось такое впечатление, что стрелки на часах начальственной «Волги» просто сдохли. Однако Синицын сверялся со своими часами и понимал, что не прав.

Просто ждать неизвестно кого и не слишком известно зачем было тягостно.

Наконец стрелки доползли до десяти, и в этот же момент в окно постучали.

Синицын резко вышел из машины и увидел троих мужчин. Двое рослых с безразличными физиономиями держались чуть поодаль. В центре, ближе к Славе, оказался крепкий, похожий на квадрат мужик с короткими вьющимися волосами. Если бы не загорелое лицо и светло-голубые глаза, по прическе его можно было бы принять за негра.

— Старший лейтенант Синицын? — поинтересовался Квадрат, изучая Славу.

— Так точно, товарищ… — Синицын хотел сказать «генерал», но почему-то воздержался.

— Иван Иванович. Большего тебе знать не надо, — представился мужчина.

— Так точно, Иван Иванович, — отчеканил следователь.

— Давай немного прогуляемся. У меня на тебя пятнадцать минут. Хочешь мороженого?

— Что? — не понял Слава. Он ожидал чего угодно, но только не такого предложения.

Иван Иванович ничего не ответил, а взяв его под руку. повел к девице в красном переднике.

— Пломбир в стаканчиках любишь? — поинтересовался, остановившись у лотка.

— Так точно, — отрапортовал Синицын.

Иван Иванович попросил четыре стаканчика и оглянулся на своих попутчиков.

Крепкие ребята двигались на шаг сзади, не отставая.

— Мы не будем, — отказался один из них.

— Ваше дело, — согласился Иван Иванович. — Тогда два.

Девица вынула из холодильного ящика два упакованных в красочную фольгу мороженного и выдала Квадрату. Тот расплатился, взял две упаковки, одну протянул Славе.

— С детства люблю пломбир в вафельных стаканчиках.

Все четверо медленно побрели вниз по Кузнецкому мосту.

— Выкладывай, что тебя интересует. У нас осталось десять минут, — поторопил Славу его новый знакомый.

— Меня интересует все, связанное с писателем Каребиным. Я веду дело об его убийстве.

— Ты влип, мальчик. — Иван Иванович ловко распаковал целлофан и лизнул мороженое.

— Почему влип? — удивился Синицын.

— Этого я тебе сказать не могу.

— Но вы знали Каребина. Номер вашего телефона в его записной книжке. — Слава вертел в руках упаковку с мороженым, пытаясь освободить его от фольги.

— Ешь быстрее, растает, — посоветовал Квадрат. — Я не могу сказать, что хорошо его знал. Но писатель ко мне обратился, и я ему помог. Мне нравится, как он пишет… Писал, — поправился Иван Иванович.

— Вы можете мне сказать, чем ему помогли? — Синицын наконец победил упаковку и откусил от стаканчика.

— Пожалуй. Олег Иванович хотел посмотреть Документы ОГПУ-КГБ, связанные с известным деятелем Святославом Стерном. Его интересовало, был ли Стерн завербован нами или нет, — ответил квадратный мужчина и занялся в пломбиром.

— Так был или нет? — попытался выяснить следователь.

— Этого я тебе сказать не могу, — произнес серьезным голосом его странный собеседник.

— Но ему-то вы документы показали?

— Показал и теперь жалею. Возможно, если бы я этого не сделал, писатель был бы жив. Ты сам тоже постарайся быть поосторожнее… Прости, мальчик, мое время истекло. — И Иван Иванович указал на черное «Вольво», притормозившее возле них. —Когда в твоем следствии покажется свет в конце туннеля, можешь мне позвонить.

Из машины выскочил водитель и распахнул перед ним дверцу. Сопровождающие Квадрата мужики уселись сзади. Слава взглянул на водителя и сжался. Это был тот самый хам, которого он тянул за ухо. После странной встречи на Кузнецком мосту Гоша Березин привез старшего лейтенанта Синицы-на в Гороховский переулок. Саша Лебедев по-хозяйски расположился на кухне писательской квартиры и пил кофе.

— Тебе со сливками, или ну их? — поинтересовался он у Славы.

— Со сливками, — не отреагировав на фразу из анекдота, попросил этот.

— Что-то ты больно серьезен, — покачал головой Лебедев. — Видно, тебя возле Лубянки трахнули по полной программе.

Слава подробно рассказал капитану о своей встрече. Саша посерьезнел.

— Не люблю я пересекаться с этой конторой. Ой как не люблю. Он так и сказал — «влип»?

— Так и сказал. Мне кажется, он догадывается, кто застрелил Каребина.

— Слава машинально взял нож, намазал хлеб маслом и отрезал сыра. — Ты в магазин ходил?

— Зачем? Нам разрешили пользоваться холодильником, а там жратвы навалом, —, усмехнулся Лебедев. — Не смущайся, это нам за охрану в качестве слабой платы. Все равно продукты вечно не лежат…

— Саша, у меня к тебе просьба. — Синицын полез во внутренний карман и достал дискету. — Спрячь ее у себя понадежнее. Это роман Каребина. Роман Тоня распечатала, и я его сейчас штудирую. Но если текст случайно пропадет, останется только эта дискета. Компьютер они успели изуродовать.

Лебедев взял дискету, засунул ее себе в нагрудный карман и застегнул на молнию:

— Что, острая вещь?

— Пока не дочитал, сказать не могу. Но там фигурирует один известный деятель — Святослав Стерн. О нем писатель и наводил справки в ФСБ.

— «Жизнь с доброй улыбкой»… Читал я эту «библию», когда увлекался сектантством, — вспомнил капитан. — Разных обществ Стерна по всей стране, дальнему и ближнему зарубежью еще и сейчас полно. Закончишь роман, дай мне. С удовольствием полистаю.

— Это что, религиозные секты? — Слава обрадовался, что старший друг имеет представление о теме.

— Не совсем. Что-то между Сенрике и обществами культуры. Но почитатели Стерна держат его за Бога.

— Скажи, а когда этот Стерн умер? Ведь все это нафталин?

Лебедев задумался.

— Точно не помню, но старик был крепкий и жил долго. По-моему, дожил до конца войны и еще жил лет десять…

— Очень любопытно, — буркнул себе под нос Слава и набрал телефон режиссера.

— Эраст Митрофанович, здравствуйте. Вас беспокоит следователь Синицын из районного отдела внутренних дел. Я расследую гибель писателя Каребина и хотел бы с вами встретиться. Можно сегодня? Спасибо. — Он положил трубку и встал.

— Что, покидаешь друга? — проворчал Лебедев. — Я тут целый день сидеть не могу. Ты потом навести Электрика, пусть выделит нам помощь по дежурству в квартире и даст наружку. Кстати, я одну дискетку все же нашел. Будешь в отделе, погляди, что на ней. А этот компьютер можно отнести на помойку.

* * *

Эраст Митрофанович Переверцев принял старшего лейтенанта в своем кабинете.

В театре полным ходом шел ремонт, и в кабинете режиссера тоже работали маляры.

Слава поморщился от сильного запаха краски, покосился на рабочих и, пожав руку Переверцева, сел в кресло.

— Совершенно некстати Олег Иванович это сделал, — обыденным тоном пожаловался режиссер.

— Скорее это с ним сделали, — поправил старший лейтенант.

— Детали важны для ваших дел, а для моих значения не имеют, — возразил его собеседник. — Человека нет, и пьесы, за которую мы заплатили, тоже нет. Теперь денежки театру даются кровушкой. Вот закончу ремонт — и ни копейки на постановку. Дай Бог актерам немного выплатить. Они и так два месяца без зарплаты. Строители все средства слизывают, как корова языком. Зал до последнего не давал рушить. Мы в нем не только сами играем, но и в аренду сдаем. Без зала одни убытки.

Слава не перебивал служителя муз. Он терпеливо дождался конца монолога, из которого никакой дельной информации не получил, и попросил режиссера рассказать подробнее о накладке с пьесой.

— Ну что тут рассказывать? Я имел один экземпляр. Второй лежал в бухгалтерии, приколотый к договору. По нему и деньги выплатили. Свой экземпляр я вернул автору для небольших доработок. Мы подробно оговорили каждый эпизод, и ему надо было дописать немного диалогов. Не потому, что они были слабы, а просто мне для режиссерской работы их кое-где не хватало. Олег унес пьесу, и мы договорились, что он через два-три дня вернет ее с доработками. Сейчас точно не помню, ну, кажется, пятого или шестого июня. У меня совсем из головы вылетело, что именно на эти числа мы театр полностью отдаем в аренду. Олег пришел, а в здании чужие люди. Но он человек непрактического склада, взял и оставил пьесу, чтобы мне ее передали. И все — пьеса с концами. Пока мы перезванивались, с ним это и случилось. Я бросился в бухгалтерию, и там пьесы тоже нет. Договор на месте, а пьеса улетучилась. Ремонт… Тут столько всего пропало. Я к вдове!

Должен же у него экземпляр остаться. Она мямлит что-то и молчит. Прости меня, Господи, но как такой умный человек с такой идиоткой жил?!

Слава пропустил последнее замечание мимо ушей:

— Да, Эраст Митрофанович, положение и впрямь неприятное. Я вас попрошу в трех словах пересказать содержание пьесы. Ведь вы ее читали?

— Смеетесь, молодой человек! Я выложил за нее полторы тысячи долларов. Не выложил — с мясом оторвал от театра… А вы спрашиваете, читал ли я пьесу. Я ее всю помню, но не дословно, конечно. Поэтому не хочу записывать по памяти. Могу наврать. А портить автора грех. Очень уж язык у Олега силен.

— Пожалуйста, перескажите коротко содержание, — напомнил о своей просьбе следователь.

— Пьесу эту, как я понимаю, Каребин писал параллельно с новым романом.

Называется она «ГУРУ». Занимательная история о том, как один деятель превратил себя в Бога. О сектантстве пьеса. Представляете, как это сейчас актуально?!

— И ее герой Святослав Стерн? — предположил Синицын.

— Да, Стерн, — подтвердил режиссер. — Это как взрыв бомбы. С ним до сих пор носятся, словно с писаной торбой, а он на поверку оказался платный агент ОГПУ.

— Спасибо, Михаил Митрофанович, вы мне очень помогли. — Синицын пожал руку режиссеру и поднялся. — Только у меня к вам еще одна просьба.

— Если смогу… Да не красьте вы потолок этой блестящей дрянью! — неожиданно крикнул Переверцев малярам. — Потолок матовым должен быть. Что у вас, совсем вкус в заднице?! — И, обернувшись к следователю, извинился:

— Глаз да глаз за ними. На минуту отвернешься — уже нагадят. Так о чем мы говорили?

— У меня к вам последняя просьба. Припомните число, когда Каребин принес пьесу, и название организации, арендовавшей театр в тот день, — попросил следователь.

— Приблизительно пятого или шестого июня, но точно без нашего бухгалтера не скажу, а Галя будет только завтра. Позвоните мне часиков в одиннадцать и напомните. Иначе забуду. Столько в голове всякого мусора!

Синицын поблагодарил режиссера и поехал на службу. Грушина Слава застал на месте и, как ни странно, в добрейшем расположении духа. Подполковник, используя обеденное время, тянул пиво и посасывал воблу. Даже появление старшего лейтенанта не могло испортить ему настроение.

— С чем пожаловал, баламут? — благодушно поинтересовался он у подчиненного.

Слава доложил о беседе на Кузнецком мосту, попросил разрешения на засаду в квартире вдовы Каребина плюс людей для дежурства и наружного наблюдения. Грушин без всяких споров и комментариев кивнул головой и, вызвав Тому Самойлову, продиктовал ей приказ.

— Все? Ты удовлетворен? — переспросил он Синицына и жестом отпустил секретаршу.

— Так точно, товарищ подполковник.

— Зачем так официально? — поморщился Грушин и откупорил очередную бутылку.

— Ладно, иди.

Слава вышел в приемную и, чмокнув Тому в щечку, выдал ей новую дискету для распечатки.

— Хоть бы шоколадку когда купил, — вздохнула девушка и всунула дискету в гнездо. — Ой, это что-то сложное. Я файл открыть не могу.

— Как не можешь? Ты же у нас компьютерная мастерица, — выдал комплимент Слава.

— Какая я мастерица? Я только в «Ворде» плаваю, а тут что-то другое.

Погоди, давай Антюкова попросим. Наш криминалист — компьютерный гений.

Антюков оказался на месте и быстро разобрался с дискетой.

Синицын взглянул на экран:

— Что это?

— Немного текста и какой-то документ. — Ответил криминалист. — Тебе его распечатать?

Слава кивнул и через несколько минут получил несколько листков, но сейчас ему не хотелось изучать их содержание. Он сложил листки вчетверо и убрал в карман, затем сдал табельное оружие и, проследив отъезд группы на Гороховский переулок, поспешил домой. Следователю не терпелось сесть за роман. Сюжет книги все больше захватывал молодого человека.

Но читать дома ему не пришлось. Дверь открыла не Вера Сергеевна, а Лена.

— Ты теперь и дома не ночуешь… Сдается мне, не такая уж рыба эта вдова твоего писателя, — с порога заявила Лена.

Синицын от неожиданности покраснел. Он не понял, откуда девушка знает про ночевку в квартире Маши Барановой.

— Попался? Не зря портрет на помидор смахивает. Стыдно? — продолжала наступать Лена.

— Да я на дежурстве, в засаде ночью торчал, — слабо попытался оправдаться кавалер.

— Знаем мы ваши засады… На девок они у вас. Ладно, заходи. Вера Сергеевна тебя покормить наказала.

— А где мама? — обрадовался молодой человек возможности сменить тему.

— Вера Сергеевна будет завтра. Мои предки суточную путевку в Кратово взяли и твою маму вывезли. Это я придумала. Так что до завтра от меня не отвяжешься.

Хочу с тобой всю ночь спать. Надоело одной. Есть, в конце концов, у меня парень или нет?!

— Класс! — выпалил Синицын и пошел в душ.

Лена повязала фартук, быстро и по-деловому накрыла на стол. В этом доме она бывала не раз и прекрасно ориентировалась. Слава вышел из ванной комнаты, обмотанный полотенцем.

— Хочешь, чтобы я оделся?

— Зачем? — удивилась Лена. — Лучше я сама разденусь. Мы же одни. — И она скинула с себя блузку, юбку, затем трусики и снова облачилась в фартук. — Как тебе официантка?

— Класс! — повторил Синицын и уселся за стол. Но быстро понял, что суп может подождать, резво встал, сбросил с себя полотенце и, обняв Лену, повалил ее на кресло.

— Чего спешишь? Никакого воображения у тебя не…

Но договорить не смогла.

Губы Лены Слава запечатал поцелуем, и вся она оказалась в его железных объятиях.

Суп немного остыл, но подогревать молодая хозяйка его не стала. Покончив с первым, она взяла тарелки и понесла их на кухню.

— Подожди, сейчас получишь котлету, крикнула она на ходу. Но до кухни не дошла.

Слава вынул из ее рук посуду, поставил на стол, поднял девушку и понес на тахту.

— Ты же только что все сделал, — прошептала Лена.

— Это была закуска, а теперь десерт, — пояснил он свои действия.

Они любили друг друга, наслаждаясь тем, что оба молодые, красивые и сильные. Лена покалывала ноготками лопатки своего парня и млела от игры его мышц под ее пальцами. Устав от близости, они вскочили, бросились в ванную и там долго дурачились под душем.

— Ты рассчитывал именно так провести сегодняшний вечер? — лукаво спросила девушка, поливая его ледяной водой.

— Холодно, Ленка! — закричал Слава. — Нет, сегодня я думал дочитать роман Каребина.

— Ой, давай почитаем вместе. Меня так заинтриговала его вдова! — воскликнула Лена.

Через пять минут оба уже лежали в постели. Слава отдал подружке прочитанные листки и, положив голову ей на живот, принялся за новую главу.

* * *

Несмотря на позднее время, в спальне кремлевской квартиры вождя мирового пролетариата горел свет. На полу и на креслах стояли нераспакованные ящики и чемоданы. Вождь недавно перебрался в Кремль из Петрограда и еще не обжился.

Надежда Константиновна, лежа в постели, редактировала статью Демьяна Бедного о низости нравов буржуазии в столь тяжелое для мировой революции время. Сам Владимир Ильич лишь на минуту заглянул в спальню и, глянув на дряблую шею и выпученные близорукие глаза своей подруги, вернулся в кабинет.

Ленин был сильно раздражен, и мысль «Как с такой жабой я сумел прожить годы?» лишь на минуту задержалась в его сознании. Председателю правительства было не до сна. Он ждал соратников. Только на сутки вырвался с фронта Троцкий и должен был прибыть с минуты на минуту. Председатель ОГПУ Дзержинский с наркомом иностранных дел Чичериным были уже в пути.

Ленин вернулся в кабинет и, утопив усталое тело в кожу кресела, прикрыл глаза рукой.

«Сейчас главное власть, власть и опять власть, а власть — это сила и деньги. Может быть, в первую очередь — деньги», — размышлял он. Деньги у него были. Из подвалов Лубянки в Кремль один за другим шли грузовики с конфискованным золотом.

Но тогда как объяснить гнусный провал в Берлине?! Такой момент упущен!

Тупоголовые немцы, которые, казалось, так легко поддаются на удочку с ерундовой наживкой, вдруг все испортили.

Троцкий появился первым. Небритые щеки наркома обороны и землистого цвета лицо выдавали его хроническую усталость. Пожимая руку Льву Давидовичу, Ленин про себя решил, что Троцкого на плаву только и держит наркотик власти. Не кокаин или кофеин, а сладкое чувство власти и славы. Троцкий обожает свою популярность и, как артист, купается в ней.

— Пока мы одни, скажите, Лева, что на фронтах? Устоим? — спросил Владимир Ильич, снова погружая себя в кресло.

— Устоим, — сбрасывая кожанку, ответил нарком обороны.

— Никто же не поможет… — вздохнул Владимир Ильич.

— Почему никто? Голод поможет, — возразил Троцкий.

— Бегут с голодухи из деревень в Красную армию? — прищурился вождь.

— Больше некуда, — подмигнул Лев Давидович. Чичерин и Дзержинский вошли вместе.

— Поужинаем, товарищи? Или сразу к делу? — поинтересовался хозяин кремлевского кабинета.

— Недурно бы совместить, Владимир Ильич, — улыбнулся Георгий Васильевич.

Ленин позвонил и попросил вошедшего красноармейца подать ужин.

— Ну, пока несут, объясните мне, господа хорошие, как мы проспали посольство в Берлине? — Голос вождя стал жестким и злым.

— Поспешили, — виновато созналсй Чичерин.

— Поспешили, говорите? Это вам не мятеж в Твери, это Германия, ее прокакать — непозволительная роскошь! — с еще большим раздражением выпалил председатель Совнаркома.

— И я очень огорчен, товарищи, — заговорил Троцкий. — Вы знаете мою точку зрения. Революция должна вползать в Европу. Упустим время — погубим дело. Через год, минимум два Европа и Азия должны покраснеть, иначе нам не видать мировой революции! — Он любил говорить с пафосом, не важно, беседуя с соратниками в кабинете или ораторствуя перед толпой.

— Оставьте ваш тон, Лев Давидович! — поморщился Дзержинский. — Не вы один воюете. Тут все свои, и вы не на площади.

Троцкий побагровел: — Мои победы позволяют вам тут дипломатничать. Я с лапотниками воюю против профессионально обученных офицеров, а вы изволите меня затыкать.

— Успокойтесь, Лев, все тут знают вам цену, — примирительно заметил Владимир Ильич и подумал: «А ведь он уверен, что скоро займет кремлевский кабинет вождя».

Соратники молчали. Троцкий обиженно сопел. Выручил красноармеец, поставивший поднос с закусками на письменный стол. Завидев икорку, розоватые ломтики семги и желтое крестьянское масло, пастыри пролетарских масс смягчились. Ленин не так давно отужинал с Надеждой Константиновной, и, пока его гости насыщались, приступил к делу:

— Наше посольство в Берлине разгромили, потому что мы зазнались и вообразили: можем одной левой вооружить немецких товарищей. Посылать бомбы и пулеметы дипломатической почтой долго нельзя.

— Плюс ценности и партийную литературу, — прожевывая бутерброд, дополнил Чичерин.

— Какая разница! Если в посольство идет конвейер ящиков, надо быть совсем дураками, чтобы не заподозрить неладное. Немец тугодум, но не тупица. А вы, Георгий Васильевич, приняли его за туземца. Вот немец вас и раскусил. Что будем делать?

Вожди прекратили жевать. В кабинете установилась тишина. Не дождавшись реакции, Ленин ответил сам:

— Будем пробовать через нейтральные страны. Кто у нас в Швейцарии?

Вдалеке, в темных московских улицах, послышалась ружейная пальба.

— Ваши работают? — кивнул он Дзержинскому.

— Работают. Работы хватает, — ответил председатель ВЧК.

— Это хорошо, — согласился Ленин.

— В Швейцарии у нас Боровский, — покончив с бутербродом, вспомнил Чичерин.

Ленин задумался. Правое веко его нервно подернулось.

— Деятелен, но без полета. Воровским надо руководить. Не напорол бы там всяческой чепухи.

— Вацлав опытный подпольщик, — заступился Чичерин.

— Сейчас там нужен не опыт-талант,:

— покачал головой Владимир Ильич.

— С талантом Воровского я не знаком, — согласился наркоминдел. — И должен признаться, что один промах он уже совершил. Предложил Стерну организовать выставку в Берлине, а тот испугался…

— Стерн, Стерн, Стерн… — задумчиво проговорил Ленин. — На черта нам его выставка?

— Хотели в ящики с картинами напихать бриллиантов для немецких товарищей, но художник отказался, — пояснил дипломат.

— Стерн капризничает? Он что, уехал богачом? Кто он? Художник, чиновник или рантье? — привычно сощурился вождь пролетариата.

— Помещик и чиновник. Большого капитала никогда не имел. Родовую усадьбу в Ижорах в чемодане не увезешь. Жил на зарплату председателя «Общества поощрения искусств и изящной словесности». Зарплата приличная, но накоплений у него не осталось, — со знанием дела сообщил Чичерин.

— Так завербуйте его, Феликс Эдмундович! Пусть поработает нашим агентом.

Заплатите золотом, камнями. Этого-то добра у нас хватает, — оживился Владимир Ильич.

— Интеллигент, боится испачкаться и потерять лицо в эмигрантских кругах, — усмехнулся Дзержинский.

— А родные в Петрограде у него случайно не остались? — продолжал напирать Ленин.

Дзержинский наморщил лоб. Память первый чекист имел отменную.

— Остался отец. Раньше держал юридическую контору. Сейчас притих.

— Возьмите старика в заложники, припугните сына его расстрелом, — предложил Владимир Ильич.

— Думаю, жизнь папочки нашего друга не слишком волнует, — оценив смекалку вождя, улыбнулся Чичерин.

— Хорошо, если ему на отца наплевать, посулите сытую жизнь. Стерн сбежал без капитала, жрать захочет — сам к нам напросится, — заверил Ленин соратников.

— Среди белой эмиграции у него есть имя и некоторый авторитет. Пописывая статейки в их газетенки, он поносит нас изрядно. Для него работать с нами — значит стать изменником, — засомневался Феликс Эдмундович.

— Да, карьеру в Петрограде он делал ловко. Скорее всего надеется теперь сделать ее на Западе, — согласился Чичерин.

— Художник и карьерист? Не понимаю, — удивился Владимир Ильич.

— Это особый случай. До статского советника дослужился, а как мистик, спиритист, член масонской ложи верит, что ему предсказано свыше стать мессией, — ответил Георгий Васильевич.

— Так вот где собака зарыта?! Тщеславен! — обрадовался Ленин. — Завербуйте его на этом. Пусть станет Богом, только красным Богом. Мы оплатим его Олимп.

Богам обычно на цвет плевать. Важно, чтобы молились у их ног.

— Надо подумать, — согласился Дзержинский.

— Что-то в этом есть, — поддержал его Чичерин. — Если подобрать ему профессионала с ключом, может сработать. Надо распалить его амбиции.

— За этим, думаю, дело не станет, — заверил председатель ВЧК.

— Вот и прекрасно, а теперь о Берлине. Ваши предложения, товарищи. — Соратники молчали. Ленин тоже задумался, но, неожиданно подмигнув, предложил:

— А не выпить ли нам по рюмочке, как в дни подполья? Для «конспирации»… Мы же русские люди.

Дзержинский обвел присутствующих взглядом стальных глаз и медленно произнес:

— Ну, раз мы люди русские, тогда, пожалуй…

* * *

У чекиста Бокия, еще с времен подпольной работы, имелось досье на каждого из присутствующих. Дзержинский копию этих досье хранил на Лубянке в специальном сейфе. Из этих документов следовало, что немного русской крови пульсирует лишь в самом председателе Совнаркома, вожде мирового пролетариата Владимире Ульянове-Ленине.

Батюшка Владимира Ильича происходил из астраханских мещан. Илья Николасвич мог, очевидно, не без основания считать себя типичным русаком. Да и прожил он век в русских провинциальных городах от Астрахани до Симбирска, где медленно и верно делал карьеру на ниве образования. Пиком ее стала должность губернского масштаба — заведующий областным отделом. Это был немалый чин, требующий генеральского звания. А вот матушка вождя… Тут Феликс Эдмундович решил остановить свою быструю мысль. Водки в кремлевской квартире председателя ВЦИК найти не удалось, ее заменили рябиновой настойкой, полученной в корзине даров от благодарных представителей бедняцкого крестьянства вместе с салом, яйцами и кругом сливочного масла. Любителей и знатоков спиртного среди революционных вождей не наблюдалось. Пожалуй, лишь один Георгий Васильевич Чичерин мог считать себя в этом отношении гурманом. Он в винах толк знал и потому, опрокинув стопку «рябиновки», с трудом удержался, чтобы не поморщиться. Троцкий к еде и напиткам имел революционное пренебрежение. Питался он с удовольствием только собственной славой.

Прощаясь с товарищами, Владимир Ильич на минуту задумался, затем характерным движением наклонил круглую лысую голову и с лукавым прищуром спросил Чичерина:

— Так вы учились с господином Стерном?

— Да, Владимир Ильич, и даже некоторое время будто бы приятельствовали.

— Вот как? Тогда помогите Феликсу Эдмундовичу с портретом этого деятеля, чтобы товарищ Дзержинский подобрал кандидатуру для вербовки нашего мистика.

Стерн, как член тайных обществ, может, использовав опыт конспиратора, стать прекрасным агентом ОГПУ.

* * *

Слава открыл глаза, когда в квартире еще было темно. Лена спала рядом, продолжая держать в руке листок романа. Синицын вынул листок, накрыл девушку одеялом и отправился на кухню. Он выспался и валяться больше не мог. Вскипятив чайник, налил себе в чашку одной заварки и, не зажигая света, прошествовал в гостиную, где и уселся в кресло. Потягивая чай, следователь задумался.

Вчерашний день дал ему для размышлений богатую почву. Одно свидание на Кузнецком мосту чего стоило! Он отодрал за ухо водителя ФСБ! Но тот тоже хорош гусь. Вместо того чтобы показать в ответ свой документ и объяснить в чем дело, начал материться… А встреча с таинственным Иван Ивановичем? Квадратный мужчина наверняка скрыл свое настоящее имя. Иван Иванович — это что-то вроде прозрачной маски. Какую информацию получил молодой следователь от этой встречи?

На первый взгляд, никакой. Но Слава был парень неглупый и понимал, что ему кое-что все-таки сказали. Во-первых, назвали имя Стерна. Во-вторых, дали понять, что Олег Иванович Каребин, вероятно, погиб именно потому, что получил информацию ФСБ об истинном лице знаменитого деятеля. Более того, самого Сини-цына предупредили, чтобы он был поосторожнее. Что это? Предупреждение или угроза? Слава часто слышал сплетни, что ФСБ, пользуясь руками завербованных уголовников, убирает неугодных. Огромное количество громких нераскрытых убийств наводило на мысль, что эти слухи не совсем абсурдны. Недаром Лебедев не удержался и воскликнул: «Ох, не люблю пересекаться с этой конторой!» «Конторой» в МВД называли службы Лубянки. А как испугался Электрик, когда узнал, до кого дозвонился его сотрудник! На подполковнике лица не было, хотя напугать шефа не так-то просто, он не зря получил свою кличку. В смелости подполковнику Грушину не откажешь. К проблемам службы и своей жизни он относился с одинаковым безразличием. Вошел же он как-то в квартиру с вооруженным идиотом, который грозился подорвать дом. А вот от звонка с Лубянки побледнел, как гимназистка…

Если предположить, что ФСБ само чьими-то руками убрало писателя, то выходит неувязка. Зачем тогда давать человеку такую информацию, за которую его затем приходится убирать?

Синицын решил оставить до времени проработку встречи на Кузнецком мосту и принялся анализировать поход в театр. Сам режиссер подозрений у следователя не вызывал. Его беспокойство искренне и понятно. Он отдал деньги, а пьесы нет.

Конечно, Пе-реверцев черствая сволочь, и ему писателя жалко лишь потому, что появились проблемы. А ведь он называл его Олегом, из чего следует, что они были неплохо знакомы. Но в остальном там все понятно. Надо на всякий случай выяснить, что за публика находилась в здании в день прихода Каребина. И на театре можно будет поставить точку.

Итак, что имеет следователь Синицын на сегодняшний день? Он знает, или почти знает, что Каребина застрелили в связи с его профессиональной деятельностью. Скорее всего, за факты, изложенные в последней пьесе или романе, который Слава сейчас читает. Какие имеются основания для того, чтобы подобное утверждать? Вчерашний налет на квартиру писателя, поиск дискет и изуродованный процессор, плюс сухопарый сутулый тип, которого он засек через дверной глазок.

— Славка, ты куда подевался? — обиженно позвала друга Шмелева.

— Я здесь, Леночка, сейчас приду. — Синицын залпом допил остывший чай и вернулся в свою комнату.

— Проснулась, а тебя нет. Знаешь, как я испугалась… — пожаловалась Лена.

— Пить захотелось. Дать тебе чаю?

— Какой чай в такую рань?! Ложись рядом, чтобы я не боялась, — потребовала она и, прижавшись к парню, моментально уснула.

Слава обнял ее, свободной рукой дотянулся до стула, где висел его пиджак, и осторожно, стараясь не будить девушку, добыл из внутреннего кармана распечатку дискеты. Завесив лампочку у постели своей рубашкой так, чтобы свет не падал Лене на глаза, Синицын углубился в изучение бумаги.

Сначала он ничего понять не мог. Распечатка целиком состояла из перечисления всевозможных архитектурных сооружений с пунктуальным описанием их размеров и коммуникаций.

Открывало список описание небоскреба на 34-й авеню Нью-Йорка. Он состоял из трех тысяч семидесяти пяти комнат. Имел два с половиной километра водопроводных и канализационных труб. Пятьдесят километров электрических кабелей и проводов, две тысячи телефонных номеров. Обслуживало небоскреб семь шахт лифта, пятьдесят электрических моторов, и продували его помещения сто двадцать семь вентиляторов.

Синицыну надоело это перечисление, и он, опустив полстраницы, перешел ко второму объекту. Эта была вилла в Ницце, состоящая из пятнадцати спален и десяти гостиных с гектаром пляжного парка. Описание ее сантехнических прелестей, включая бассейны и фонтаны, занимало тоже немало места. Но Слава добрался до конца и увидел приблизительную цену этого сооружения. Вилла стоила двенадцать миллионов старых франков. Дальше шли объекты поскромнее. Это были квартиры в Лондоне, Париже, Риме и Сан-Франциско. Следующая страница выглядела разнообразнее. В ней перечислялись не только дома и квартиры. Начинала эту часть списка паровая яхта «Спаситель Мира Стерн». За ней следовали катера, лодки, самолеты и около сотни автомобилей самых различных марок. Увидев знакомую фамилию в названии яхты, Слава оживился, осторожно отнял руку от плеча подруги и уселся, свесив вниз ноги. Он решил просмотреть распечатку с конца и был вознагражден. В его руках оказался удивительный документ с подписью Святослава Альфредовича Стерна и не больше не меньше Иосифа Виссарионовича Сталина. Перечисленное имущество Стерн завещал вождю народов. Дальше было еще интереснее. Всю последнюю страницу пересекала размашистая резолюция: «Начать процедуру вхождения в наследство» — и подпись: «И. Сталин. 30 декабря 1937 года».

Слава снова перелистал страницы и обнаружил на каждой бледную печать «Архив КГБ СССР».

"Очень странная бумага ", — подумал он. Если верить Саше Лебедеву, Стерн скончался в пятидесятых, а Сталин пишет резолюцию о вступлении в наследство в тридцать седьмом. Что бы это могло означать? Синицын улегся в постель и принялся за роман Каребина.

* * *

Сабсан мерил улицы ночного города упругим шагом бывалого путника. В таком ритме он мог шагать много часов. Долгие годы городской жизни не отняли сноровки у сына степей. Сабсан спешил, он думал о Верочке и волновался за Тимура.

Размышления о молодых людях не помешали старому следопыту почуять опасность. Он не слышал ни шагов, ни других звуков, говорящих о преследовании; оглядываясь, не видел ничего живого в этом словно вымершем от страха городе, но был абсолютно уверен, что по его следу идут. Заметив, что ворота старинной усадьбы отчего-то не заперты на ночь, он шмыгнул туда и затаился.

Через минуту в проеме ворот обозначились две тени. Одинокий фонарь в конце улицы не давал возможности разглядеть их фигуры обстоятельно, но острое зрение гура зафиксировало длиннополую кожанку одного из преследователей и матросский бушлат другого. Фигуры замерли в проеме. Видно, их тоже озадачили открытые ворота, и они нерешительно топтались на месте, размышляя, как поступить.

Наконец тот, что в кожанке, сделал знак матросу, и тот продвинулся вперед.

Человек в кожанке остался в подворотне, а фигура в бушлате, прижавшись к стене, начала приближаться к схоронившемуся за углом Сабсану. Гур дождался, когда она поравнялась с ним, и коротким ударом ладони в шею свалил преследователя. Матрос выкатил глаза и осел на песчаную дорожку, ведущую к усадьбе. Он пытался говорить или кричать, но удар Сабсана лишил его голоса. Гур спокойно обыскал карманы матроса. Кроме нагана и бумажки-справки ОГПУ нашел у него драный кисет, из которого сыпалась махорка. «Видяпин Фрол Андронович», — прочитал Сабсан на документе. Видяпин тем временем замычал и попытался встать. Гур двумя пальцами правой руки нажал ему на шейные позвонки, и тот снова отключился.

— Поспи часок-другой, — проворчал Сабсан и, взвалив матроса на плечи, понес его в сад усадьбы.

Положив свою ношу под навес на поленницу, он решил на улицу не выходить.

Вместо этого, перебравшись через два забора, оказался на набережной Обводного канала, затем, быстро перейдя маленький горбатый мостик, несколько раз оглянулся и побежал. Навстречу плыли дома, заборы, лавки. Гур бежал ровно, не ускоряя и не замедляя темпа, дыхание стало легким, ноги словно сами несли тело вперед, не мешая голове думать. "Господин Бокий опомнился и послал за мной.

Интересно, какой наказ получили его люди? Тот, в кожанке, держал в руке наган…" Скорее всего, преследователи хотели выяснить маршрут Сабсана и, возможно, тогда его пристрелить.

Через час гур был возле своего сада. Света в окнах дома он не увидел. Но зато все окна в особняке Филиппова светились, будто убитый сосед давал бал, в них мелькали тени. Сабсан не пошел в свой сад через калитку. Он медленно обследовал забор и добрался до места, где у него был свой потайной лаз.

Бесшумно отодвинув две доски, гур оказался на задворках своего особнячка.

Остановившись у дровяного сарая, прислушался. Ему показалось, что там кто-то есть. Постояв минуту, и вправду услышал приглушенные голоса. Один голос скорее всего принадлежал мужчине, другой — послабее — женщине.

— Тимур? — тихо спросил Сабсан и три раза стукнул по дощатой стене.

Голоса стихли, наступила напряженная тишина.

— Отец, ты? — наконец услышал Сабсан голос сына.

— Я, мой мальчик, — ответил гур. Ворота сарая неслышно отворились, в них возникли Тимур и Вера.

— Отец, мы теперь всегда будем вместе, — сказал юноша, обнимая Веру, и его темные прекрасные глаза засветились нежностью.

— Будете, — согласился Сабсан и велел молодым:

— Идите в кусты к забору и ждите меня там. Тут находиться опасно. Если в доме нет засады, а я в этом не уверен, то скоро сюда нагрянут люди Бокия.

— Тогда зачем ты идешь в дом? — спросил Тимур.

— Ты знаешь зачем, — отозвался гур.

— Отец, священный камень у меня, — улыбнулся Тимур.

— Я должен взять портрет твоей мамы, — шепнул Сабсан и, вынув из-за пазухи шелковый узелок, протянул его сыну:

— Тут наши хранители. Спрашивай у них совета, когда сам окажешься слаб.

— Это души Таши-лам? — уточнил Тимур, укладывая узелок поближе к сердцу.

— Да. Но не беспокой их по-пустому, — предостерег Сабсан и исчез в проеме окна.

Тимур обнял девушку и увлек ее в тень заросшего кустами забора. Они затаились возле потайного лаза, напряженно вслушиваясь в тишину темного дома.

Внезапно раздались выстрелы. Стреляли в мансарде. Вера обхватила голову руками и закричала. Тимур зажал ей рот. Он хотел броситься к дому, но в это время по саду с криками и ругательствами побежали солдаты с ружьями. Они разбили стекла и вломились в дом. Тимур ждал, не выберется ли отец, готовый броситься ему на помощь. Но Сабсан не появлялся.

— Уходи, — велел Тимур Вере. — Если отец еще жив, я должен ему помочь.

Вера уцепилась за одежду юноши, пытаясь его остановить. Тимур нежно, но решительно отнял ее руки и шагнул в темноту. Сделать он сумел только один шаг.

Перед ним стоял Сабсан. Тимур ясно видел отца, но его фигура казалась прозрачной. Стволы деревьев проглядывали сквозь его спину.

— Сынок, я ушел к твоей маме. Мы теперь вместе в ином мире. Ты один должен выполнить волю Богов. Ты Царь и спеши помешать самозванцу обмануть наш народ.

Ты просил имя мастера. Его зовут Мойша Рамович. Он живет в Ревеле. Скажи ему, что его дочь Руть родила сына. Она в Витебске. Иди, и пусть сердце твое станет сердцем доброго яка, а смелость и мужество отдаст тебе снежный барс. Я исполнил наказ Ригден Джапо. Дальше его свет поведет тебя…

— Отец, но я не хочу становиться Царем, — нерешительно возразил Тимур.

— Тогда отними у него второй камень и вручи его достойному. Нашим народом не должен править корыстный властолюбец.

Образ Сабсана растворился в ночной мгле. Тимур постоял немного, потом повернулся и увидел бледную как смерть Веру. В глазах девушки застыл ужас.

— Кто говорил с тобой? — спросила она дрожащим от страха голосом.

— Отец прощался. Он ушел в иной мир. Теперь кроме тебя у меня никого нет, — ответил Тимур и повел ее прочь от того страшного места, где они оба стали сиротами.

* * *

В восемь утра Слава заехал в Гороховский переулок. За ночь там ни дежуривший в квартире стажер Тема Лапин, ни наружное наблюдение в лице приданного начальством капитана Матросова никаких происшествий не отметили.

Высокий седой субъект больше не появлялся. Синицын попил кофе вместе с Темой и позвонил домой. Лена трубку не взяла.

«Спит», догадался он и поехал в райотдел. Гру-шин молча принял его отчет.

Сегодня он явно не был так благодушен и, слушая старшего лейтенанта, думал о другом.

— Работай, Синицын, работай, — выдал подполковник дежурную фразу, и молодой следователь понял, что он может быть свободен.

Слава зашел в свой кабинет в надежде встретить Лебедева, но в комнате было пусто. Слава уселся за стол и вытащил из ящика справочник городских телефонов.

Его интересовал раздел «Общественные организации», и в главе «Культурные общества» Си-ницын без труда обнаружил три объекта, связанные с интересующим его именем. Это был «Международный фонд культуры им. Святое л аваСтерна», «Общество любителей Стерна» и некоммерческий просветительский университет «Живая улыбка Святослава Стерна». Старший лейтенант посмотрел на часы и подумал, что в эти организации в начале десятого звонить рано. Но все же решился. И ему с первого раза улыбнулась удача. В «Обществе любителей Стерна» трубку сняли сразу.

— Вас слушают, — проворковал звонкий женский голос.

— Я хотел бы вступить в общество, — соврал Слава. — Что для этого надо?

— Ну, во-первых, приехать к нам на собеседование. Во-вторых, прочесть все, что написал Великий Учитель, и уметь рассказать об этом другим. В-третьих, беззаветно любить Святослава Альфредовича и следовать в своей жизни его заветам. — По тому, как дама на другом конце провода поставленным голосом сообщала условия приема в общество, следователь понял, что дело там поставлено на широкую ногу.

— Когда можно приехать на собеседование? — стараясь сохранить серьезный тон, поинтересовался он.

— У вас есть ручка? — спросила звонкоголосая любительница Стерна.

— Да, есть.

— Запишите, когда собирается наш Совет.

Совет собирался раз в неделю, при этом в разные дни и часы. Слава записал расписание на три недели вперед и, поблагодарив даму, положил трубку. Ближайшее заседание было намечено на завтра.

Второй номер тоже ответил без промедления. Но в «Международном фонде культуры им. Святослава Стерна» трубку взял мужчина.

— Здравствуйте. Я бы хотел вступить в фонд. Скажите, что для этого нужно?

— Вы юридическое или частное лицо? — строго поинтересовались в трубке.

— Я лицо частное.

— Тогда это довольно сложная процедура. Мы платный фонд. Чтобы вступить в нашу организацию, надо сделать взнос.

— О какой сумме идет речь? — полюбопытствовал Слава.

— Для частных лиц взнос начинается от двадцати пяти тысяч рублей.

Заплатившие такую сумму становятся послушниками Стерна без права голоса. Но если вы хотите иметь голос в Совете фонда, то должны внести не менее пятидесяти тысяч. Тогда вы будете приняты в подмастерья Стерна и сможете участвовать в нашей коммерческой деятельности.

Синицын записал адрес и часы приема. В культурный фонд Стерна можно было приехать в любой день с десяти до семнадцати. Кассир, принимающий взносы, задерживался до девятнадцати часов.

Оставался университет «Живая улыбка Святослава Стерна». В университете с утра не работали. Там стоял автоответчик.

— Если вы искренне любите великого Стерна, приходите в наш университет, — провещал записанный на пленку артистический баритон. После этих патетических слов выяснялось, что прием студентов-почитателей мудреца происходит каждое первое число месяца и обучение за шесть недель обходится в две тысячи долларов.

«Ничего себе некоммерческое учреждение! — подумал Синицын. — За шесть недель живой улыбочки две штуки баксов. Дорогая улыбочка». Слава снова поглядел на часы. Стрелки показывали без двадцати десять. Звонить в театр режиссер просил после одиннадцати. До этого оставалось почти полтора часа. Слава достал из кейса роман и продолжил чтение.

* * *

Альфред Федорович Стерн кутался в плед. В железной печурке догорали ножки его любимых стульев из столовой. Стол он сжег на прошлой неделе. Карельская береза, отшлифованная руками великих мебельщиков Франции, горела жарко, но старый человек согреться не мог. После отъезда сына в Финляндию старик остался совершенно один. Жену он похоронил в начале четырнадцатого года. Их младший сын Адольф Стерн умер от ран в первый месяц войны, и супруга Альфреда Федоровича гибель любимого сына не пережила. К Святославу она была равнодушна. Черствый и амбициозный мальчик сердце матери не согревал. Альфред Федорович, наоборот, все свои отцовские надежды связывал со старшим. Тщеславие и деловая смекалка сына ему импонировали.

Старик тяжело поднялся с кресла, нагнулся к печке и погрел от ее жара руки. Длинные искривленные ревматизмом и старостью пальцы от холода немели.

Потерев руки над огнем, Стерн пошел на кухню. После холода вторым его мучителем стал голод. Сухопарый и жилистый, он от недоедания превращался в высохшую мумию. Если другие могли держаться за счет запасов собственного организма, то сухопарый Стерн их просто не имел. В пустой и холодной кухне он немного постоял, затем открыл створки резного буфета, с грустью подумав, что древний представитель романского стиля — следующий кандидат на дрова, и принялся шарить по полкам. То, что в буфете никакой еды нет, старый юрист хорошо знал. Он далеко не в первый раз обследовал полки и все же надеялся, что где-то затерялось хоть немного крупы или муки. Но чуда не происходило. Буфет был стерильно пуст. Все фамильные безделушки, включая золотую табакерку, принадлежавшую его покойному отцу, старик давно выменял на продукты. Дорогих вещиц в доме больше не осталось, если не считать меча ордена розенкрейцеров.

Стерн продолжал себя причислять к этому тайному ордену и с мечом расставаться не желал. Он переворошил все ящики, вздохнул и вернулся к камину. Тут хотя бы было тепло. Замерзающий старик потуже укутался в плед и уже хотел погрузиться в кресло, как услышал громкий стук в дверь. Гостей Стерн не ждал, поэтому предположил худшее, что в дом ломятся грабители. Альфред Федорович не был трусом и отдавать себя на милость негодяев не собирался. Он выдвинул большой ящик своего письменного стола и вынул меч. Золоченая бронза ручки казалась такой же холодной, как его замерзшие пальцы. Но холодок металла вселил уверенность. В парадное молотили изо всех сил. Стерн сбросил на пол плед и решительно зашагал к двери.

— Кто там? — спросил он глухим голосом и сжал рукоятку меча.

— Именем революции, откройте, — услышал Стерн и замер. Пребывая в одиночестве, истощенный голодом и холодом, о чекистах он как-то на время забыл.

Рассказы о зверствах новой власти, конечно, слышал, но считал, что лично к нему это не относится. Имение давно конфисковали, да Стерны никогда и не считали себя помещиками. Доходов с усадьбы они не получали. На поддержание дома и парка Альфред Федорович тратил деньги, заработанные на юридической ниве. Поэтому и думал, что является трудящимся, так что претензий от пролетарской власти не ждал.

— Откройте, или мы выломаем дверь, — пригрозили снаружи.

Старик спрятал меч за вешалку и отодвинул засов. В квартиру ворвались четверо и за десять минут перевернули все вверх дном. Хозяин молча наблюдал, как представители нового порядка роются в его белье и бумагах.

— Золотишко, батя, где прячешь? — безразличным тоном поинтересовался сутулый тип в кожанке. Его красная усатая физиономия не выглядела злой. В глазах чекиста читалось живое любопытство к жилью человека из другого мира.

— Я вам не батя. Меня зовут Альфред Федорович Стерн. И я, сударь, три дня не ел. Если бы у меня имелось золото, я давно выменял бы его на хлеб или картофель.

— Ладно, одевайся, старик. Тебе придется поехать с нами, — видно поверив Стерну, что золота у него нет, заявил усатый.

— Куда и зачем я должен ехать? — раздраженно спросил Альберт Федорович.

Чекист залез в карман и, вынув бумагу, сунул старику под нос:

— Ты, батя, грамотный, читай сам.

— Без очков я не читаю. Уж не откажите в любезности, раз вы ввалились в мой дом, объяснить причину вашего вторжения, — стараясь говорить спокойно, потребовал старый юрист.

— Тебя велено взять в заложники. Мы таких, как ты, будем расстреливать без суда и следствия, если ваши станут убивать наших товарищей. За жизнь Моисея Урицкого мы поставили к стенке пятьсот буржуев. Ты пойдешь в следующую партию.

— Во-первых, я не буржуй. Я зарабатывал на жизнь своим трудом. А во-вторых, я не принадлежу ни к какой политической группировке и ни за какие действия неизвестных мне людей нести ответственность не обязан. Хотя, простите, о юридических нормах даже военного времени вы, кажется, не имеете чести быть осведомленным….

Усатый подмигнул своим подчиненным и, плюнув на паркет, беззлобно сказал:

— Ладно, пошли. Больно ты, батя, грамотный. Мне с тобой трепаться по штату не положено. Я к тебе без строгости, оттого что вижу — ты голодный и мебель палишь. А то бы мы тебе давно за буржуйский тон бока наломали и скулу свернули.

Стерна сильно пихнули в спину, но он сжал зубы и молча вышел из своей квартиры. У подъезда, тарахтя движком, чекистов ж;дал открытый автомобиль.

Альфред Федорович не успел надеть пальто, но от нервного напряжения не замечал ледяного ветра. Его усадили на заднее сиденье между двух охранников. От того типа, что сидел по правую его руку, отвратительно тянуло луком. При голоде обоняние Стерна сильно обострилось, и он терпел этот запах с трудом. Но на его счастье, ехали они недолго. В этой части города Альфред Федорович бывал редко, но склады купца Терехова знал. Возле складских ворот дежурил красноармеец с винтовкой. Козырнув усатому, он открыл ворота, и автомобиль въехал во двор.

Старика повели к обитой железом двери, возле которой также дежурил вооруженный солдат. Затем его впихнули внутрь, и он услышал, как за ним громыхнули замки.

В холодном, лишенном всяческой мебели и даже скамеек складском сарае уже находилось человек двести. Скудный свет из маленьких окошек не давал разглядеть лиц. В полумраке тихо говорили, и от голосов стоял монотонный гул. При появлении Альфреда Федоровича гул на минуту затих. Стерна обступили плотным кольцом. Старались разглядеть новенького, чтобы узнать, не поступил ли кто из близких.

— Альфред Федорович, голубчик, и вас тоже? Господи, что творится! Вас-то за что?

Стерн пригляделся и с трудом узнал Александру Петровну Розанову, свою давнюю соседку по имению в Ижорах.

— Здравствуйте, Сашенька. Взяли в заложники. Вломились и привезли. Как сказал их предводитель, хорошо, что не избили, — ответил Стерн и поцеловал соседке руку.

— Нас все равно расстреляют. Стреляли бы сразу. Здесь даже туалета не имеется. Лидия Прохоровна Коровина потеряла сознание от того, что не смогла при людях, ну сами понимаете… Хуже скотины держат. Даже соломы не постелили.

Хорошо, хоть ящиков от шампанского вдоволь. Спасибо купцу Терехову, царство ему небесное, расстреляли сердешного за этого еврея Урицкого. Уверена, что бедняга Терехов его и в глаза не видел. Господи, спаси и помилуй! — Старушка перекрестилась и стала долго и подробно перечислять имена находящихся здесь людей.

Присутствие нескольких господ из правительства Александра Керенского старого юриста не удивило. Политики — игроки, а игры у взрослых бывают опасные.

А вот за что приволокли в заложники профессора ботаники Юдина и директрису частного пансиона для девочек Веронику Дурновскую, он понять не смог. Альфред Федорович услышал от старушки Розановой еще много знакомых фамилий, но подходить ни к кому не стал. Он ослаб, с трудом стоял на ногах и думал лишь о том, чтобы не упасть. Розанова поняла, что сосед по имению ее не слушает, и тихо отошла, растворившись, словно тень, в толпе узников.

Внезапно дама в шляпке с вуалью в трех шагах от Стерна сказала:

— Сейчас у меня на руках умер Липский. Мой муж страдал сердечной слабостью. Я умоляла его не трогать, а они требовали золота. Откуда у нас золото? Они думают, что человек, который пользуется зубной щеткой и ходит в чистом белье, обязательно имеет золото. И вот мой муж умер…

Проговорила она все это негромко, но все услышали. Монотонный гул стих, и несколько минут толпа заложников молчала, затем из левого угла раздался чей-то истерический крик. Кричал мужчина высоким тенором: «Господа, это произвол! Мы русские люди! Они не имеют права! Мы же не каторжники!»

Стерн постарался вспомнить, не знаком ли он с обладателем этого голоса, но не вспомнил. Пока он думал об этом, юноша с прекрасным породистым лицом русского дворянина тихо поставил возле его ног ящик от шампанского.

— Садитесь, Альфред Федорович.

— Благодарю вас, молодой человек. Откуда вы меня знаете? — удивился Стерн.

Юношу он не признал.

— Я слушал ваши лекции на юридическом, господин профессор, — ответил бывший студент и улыбнулся Стерну так, будто они встретились не в грязном и вонючем складском сарае, а на бульваре Ниццы.

— Еще раз благодарю, но мне пока сидеть не хочется, — отказался бывший профессор.

— Помните, вы нам говорили, что человеческое общество, переставшее чтить закон, превратится в зверинец. Похоже, ваши слова сбываются.

— Конечно, помню, мой юный друг, — подтвердил Стерн и с грустью подумал, что и этого прекрасного юношу расстреляют.

Молодой человек побоялся быть навязчивым и отошел. Стерн с трудом отыскал свободное место у стены, прислонился и застыл. И сколько так постоял, не помнил. Вздрогнул от того, что кто-то взял его за рукав.

— Роза и крест, — услышал он хрипловатый шепот.

— Крест и роза, — машинально отозвался Альфред Федорович и попытался разглядеть брата по ордену. Никого не увидел, но снова почувствовал, что его трогают за рукав. Наконец глянул вниз и обнаружил возле себя горбуна.

— Иди за мной. Среди чекистов есть посвященные. Они хотят тебе помочь. — С этими словами калека взял Стерна за руку и повел сквозь толпу заложников.

Угол огромного складского сарая занимали груды пустых ящиков. Горбун завел Стерна за них и юркнул в низкую дверцу, которую в полумраке было трудно заметить.

— Пригнись, чтобы не повредить голову, — едва слышно предупредил он высокого старика.

Альфред Федорович пригнулся и кое-как вошел. Брат по ложе прикрыл за ним дверцу, и они оказались в кромешной тьме.

— Я ничего не вижу, — растерянно прошептал Стерн.

— Не бойся. При мне электрический фонарь. Сейчас я его включу. — Горбун с минуту провозился, так что слышалось только его сопение, затем узкий луч фонарика осветил грязную деревянную лесенку. — Двигайся за мной, я буду светить на ступени.

Альфред Федорович опасливо последовал за своим доброжелателем, стараясь не упасть. Подниматься по крутой лестнице без перил ослабшему старику было нелегко. Одолев несколько ступеней, он остановился.

— Должен отдышаться. Извините, оголодал, — виновато попросил Стерн.

— Не тревожься об этом. Торопиться нам некуда, — успокоил его брат по ложе.

Наконец они поднялись. Горбун распахнул скрипучую дверь и выключил свой фонарь. Они оказались в чердачной кладовке, забитой одеждой и обувью. Возле маленького круглого оконца Стерн заметил конторский стол и несколько стульев.

— Присаживайся, — по-хозяйски пригласил горбун и, указав Альфреду Федоровичу на стул, уселся и сам. — Разреши представиться. Серафим Маркович Шульц, мастер-наблюдатель рижского отделения.

— Мое имя, брат, тебе, как я понял, известно, — ответил Стерн и с удовольствием сел. — Кто посвящал тебя в ложу?

— Я принял чин от неведомого начальника, он родом, как и я, из Риги. И зовут его бароном Мебесом.

— Григория Оттоновича я имею честь знать лично, — слабо улыбнулся Стерн.

— Тебя, наверное, удивляет, что я оказался здесь? — поинтересовался Шульц.

— Меня уже мало что может удивить, — парировал Альфред Федорович.

— Хорошо сказано. Я согласился работать в ЧК, чтобы иметь возможность помочь нашим, — пояснил горбун. — Здесь таких несколько. Я попробую тебя освободить, но и ты должен оказать нам услугу.

— Чем может пригодиться голодный старик всесильному чекисту? — не без иронии проговорил Стерн.

— Твой сын заканчивает книгу, но ему нечего есть. В Кремле нашлись люди, которые считают эту книгу очень серьезной работой. Они хотят поддержать Святослава материально и посылают меня в Финляндию. Ты, брат, должен написать мне к нему рекомендательное письмо.

Стерн прикрыл глаза и вытянул над столом руки. Так он просидел несколько минут. Горбун не мешал.

Наконец Альфред Федорович заговорил. Голос его изменился и звучал отстранение:

— Я проник в твои мысли. Ты говоришь не всю правду. Золото, которое ты повезешь сыну, пахнет кровью. Он не примет вашей помощи и не пойдет с вами.

— Оставь это решать Святославу, — возразил Шульц.

— Письмо я писать не стану. Святослав благородный мальчик. Я знаю, как он поступит. Как знаю и то, что лежит в ящике стола, за которым ты сидишь.

— Да, там лежит твой меч, — оскалился Шульц и, выдвинув ящик, выложил меч на стол. — Можешь ничего не писать. Эта штука скажет Стерну-младшему больше, чем любое послание.

— Я не позволю… — Альфред Федорович приподнялся и попытался дотянуться до меча, но не успел.

Шульц молниеносно схватил сверкающий клинок и вонзил его прямо в сердце старика.

— Что ты можешь не позволить? — устало поинтересовался горбун у умирающего.

Но тот уже не слышал. Стерн так и остался сидеть, только голова его с громким стуком опустилась на канцелярский стол Шульца.

— Отнесите его в подвал, а вещи как обычно, — приказал Серафим Маркович вошедшему красноармейцу и, аккуратно вытерев носовым платком кровь старика с лезвия, вышел. Красноармеец принялся деловито раздевать покойника. Вещи Альфреда Федоровича присоединились к одежде и обуви, сваленным в углу каморки.

* * *

Слава взглянул на часы. Они показывали без пятнадцати двенадцать. Он зачитался и позвонил режиссеру в одиннадцать, как они договаривались. Но служители муз пунктуальностью не отличаются, оказалось Эраст Митрофанович только что вошел в свой кабинет.

— Извините, что опоздал со звонком, — начал Слава.

— С кем я говорю? — не понял режиссер.

— Это я, следователь по делу Каребина, — напомнил Синицын.

— Разве мы с вами договаривались? — удивился Переверцев.

— Да, вы обещали выяснить у вашего бухгалтера, какая организация снимала здание театра в день прихода писателя, и просили меня сегодня в одиннадцать позвонить…

— Наверное, молодой человек, все так и было. Простите, ремонт мозги расплавил. К сожалению, наша бухгалтерша слегла с простудой. Болезнь Гали для меня катастрофа. Ремонтные работы требует постоянных расходов, а без нее я не могу рассчитываться с людьми, — пожаловался Переверцев. — Позвоните через пару дней.

Синицын положил трубку и посмотрел на открывшуюся дверь, в которой возникла конопатая физиономия сержанта Сани Рушало.

— Товарищ старший лейтенант, там до вас крутая дивчина домогается, — сообщил он с порога.

— Сильно?

— Что — сильно? — не понял конопатый хохол.

— Домогается сильно, спрашиваю? — растолковал Синицын.

— Настойчиво. Гутарит, что с радио.

— Зачем же я ей понадобился, пускай к начальству идет. Михаил Прохорович голос имеет бархатный, для радиослушателя приятный, — усмехнулся старший лейтенант.

— Она до вас домогается, — стоял на своем Рушало.

— Откуда же ей про меня известно? Я вроде подвигов не совершал, ранения от бандитской руки тоже не принял… — с недоумением произнес Синицын. —Ладно, зови свою радиодиву.

— Есть звать, — обрадовался концу беседы сержант. Он мыслил простыми, понятными категориями, и речь Синицына с его иронией и подвохами его утомила.

Слава оценил свое отражение в стеклянной дверце шкафа для бумаг, быстро причесал чуб и, создав на лице безразличное выражение, уставился в телефонный справочник. Он предполагал увидеть серьезную девицу в очках и при портфеле, а в дверь впорхнуло нечто белобрысое в непристойно короткой юбке и с ярко намалеванным лицом. Слава подумал, что ей лет семнадцать.

— Елизавета Тихонева, — представилась радиожурналистка, произнеся первую букву своего имени как "Э" и протянула Славе руку с фиолетовым маникюром.

— Старший лейтенант Синицын, Вячеслав Валерьевич, очень приятно, — протараторил Слава, хотя ничего приятного пока не ощутил.

— Я так рада, так рада. Впервые вижу настоящего следователя, — заворковала Тихонева, при этом с любопытством оглядывая помещение. — Вот здесь вы допрашиваете преступников и проводите очные ставки?

— Вы не назвали вашего отчества, — напомнил старший лейтенант, с трудом проникая в речевой поток посетительницы.

— Мне еще нет и сорока. Можете называть меня просто Элиз. Так меня все знакомые называют, — разрешила она.

— Вам нет сорока? —: опешил Синицын.

— Да, мне всего тридцать восемь и три месяца. А вы думали, мне за сорок?

Неужели я так скверно выгляжу?!

— Я. думал вам лет восемнадцать, — признался Слава.

— Какой вы милый мальчик! Давайте дружить, — расплылась в улыбке Елизавета.

— В каком смысле? — Слава покраснел, потому что понял, что сморозил глупость.

— Это зависит от вашего желания. Я умею дружить в общечеловеческом смысле, но как женщина я очень темпераментна, и даже монахи становятся со мной первоклассными любовниками, — томно сообщила радиожурналистка.

Слава смутился и замолчал. С подобными красавицами он опыта общения не имел. Пауза становилась неловкой. Выручил Тема Лапин. Стажер открыл дверь и замер у порога.

— Заходи, Лапин. У нас в гостях журналист с радио, — пригласил юношу Синицын и тут же представил его Тихоневой:

— Перед вами стажер. Заканчивает школу милиции и в нашем отделе проходит практику.

— Тоже прелестный молодой человек. И такой высокий! Как вас зовут, Лапин?

— Темой, — и стажер густо покраснел. Журналистка сделала вид, что этого не заметила:

— Вот что, мальчики, тут у вас замечательно… — Елизавета вновь обвела взглядом унылый милицейский кабинет. — Но давайте поговорим в каком-нибудь не столь официальном месте. У вас я от страха деревенею.

— Хорошо, если не очень долго, — согласился Синицын, — а где бы вы хотели?

— Найдем. Моя машина у подъезда. Шагом марш за мной! — весело скомандовала бойкая женщина и, звонко отстукивая высокими каблуками, повела молодых людей за собой.

Возле входа они сразу заметили розовый «Мерседес». У скромного парадного райотдела машина казалась рождественской игрушкой. Спортивная модель имела только две двери, и Тихонева посадила стажера назад, а Синицына рядом. Лапин согнулся в три погибели и задышал Славе в ухо. Правила женщина лихо. Слава смотрел в окно и гадал, куда они едут. «Знакомое место», — подумал он, когда води-тельница крутанула в переулок за универмагом «Детский мир». Ведь совсем недавно у следователя была встреча на Кузнецком мосту. Но до того места метров двести они не доехали. Елизавета завернула во двор Центрального дома работников искусств.

Ресторан в клубе давно не работал, а в бар на пятый этаж пускали по пропускам. Тихонева показала свое удостоверение и провела Синицына с Темой мимо вахтера. Тощий и высокий стажер вышагивал за раскрашенной дамочкой, как журавль за лисицей, и не знал, куда деть свои длинные руки. Слава замыкал шествие и с трудом сдерживался, чтобы не прыснуть. В бар посетителей поднимал старый скрипящий лифт. Небольшой зал был заполнен, но Тихонева пококетничала с барменом, и столик для них нашелся. В помещении было накурено, к тому же тут же крутили видеофильм. Синицын подумал, что для интервью журналистка выбрала не лучшее место.

— Вы сможете тут работать? — удивился он.

— Не волнуйтесь, живой шум наложится естественным фоном. Так гораздо легче воспринимать беседу нашему слушателю, — успокоила его Тихонева и подозвала официанта. — Пить будете?

— Мы на работе, а я вообще алкоголя не употребляю, — отказался Слава.

— Тогда я закажу вам кофе с пирожными, а себе немного белого вермута со льдом. Моей работе это не мешает.

Синицын решил не спорить. Через минуту они с Темой получили по капучино в бокалах и по бисквитному пирожному, а журналистке подали вермут в высоком стакане с прицепленным к стеклу кусочком лимона.

— Итак, мальчики, давайте немного поговорим о вас, — поставив на стол портативный магнитофончик, начала интервью Елизавета.

— А что говорить? — пожал плечами Слава. — Ни одного громкого дела я самостоятельно не провел. Вооруженных преступников не задерживал и вообще я не очень понимаю, почему вы выбрали лейтенанта и стажера?

— Я вам отвечу. — Тихонева враз перестала улыбаться, и голос ее резко изменился, приняв специфический оттенок голосов радиодам:

— Вам, Слава — можно я буду вас так называть? — поручили вести дело об убийстве известного писателя.

Такое дело каждому не доверят. Вот об этом я и хотела бы поговорить. А Тема немного разбавит серьезность нашей беседы. Молодым радиослушателям очень интересно узнать о практике студента школы милиции.

— Откуда вы взяли, что мне поручено дело писателя? Это служебная тайна, — нахмурился Синицын.

— А уж это моя служебная тайна, — игривым тоном заявила Елизавета.

— Пускай тайна остается тайной, но я говорить о деле до его завершения не имею права. Поэтому о чем угодно, только не о текущем расследовании.

— Наша радиокомпания может заплатить за интервью. Думаю, долларов триста на двоих я выбить сумею, — вкрадчиво сообщила Тихонева.

— Плату за интервью в данном случае можно расценивать как взятку должностному лицу. Нам за решетку не хочется, а вам? — поинтересовался Синицын.

— Ну хорошо. Тогда я обращаюсь к вам двоим как к рядовым читателям, продолжая держать тон, специфическим голосом продолжала Тихонева. — Вам знакомо творчество погибшего? — обратилась она к стажеру.

— Нет, я не читал его книг. А вот Вячеслав Валерьевич мне говорит, что читает последний роман Каребина, — неожиданно выпалил Тема.

Синицын зло зыркнул в его строну, но промолчал. Лапин восторженно смотрел в рот журналистке и взгляда начальника не заметил. «Мерседес» Тихоневой, ее короткая юбка и удивительная моложавость юношу восхищали.

— Вы читаете одну из последних вещей писателя? Попробую угадать какую.

«Гусар его величества»? — Журналистка изобразила восторженный интерес.

Слава промолчал.

— По глазам вижу — не угадала. Тогда «Наместник Востока» о Скобелеве?

— Не надо гадать. Вячеслав Валерьевич читает еще не изданную вещь, — пришел на помощь Тема. Тут уж старший лейтенант не сдержался:

— Тебе язык подвесили, чтобы пользоваться им как метлой? Тогда тебе не в милиции работать, а в собесе.

— А я что? Я ничего, — растерялся юноша и снова сделался красный, как помидор.

— Ой как интересно! У вас есть экземпляр незаконченного романа? — словно не заметив перепалки между молодыми милиционерами, воскликнула журналистка.

— Не важно, — пробурчал Слава.

— Вы не имеете права скрывать это от почитателей таланта покойного. Это же гуманитарное преступление, — закричала в микрофон Тихонева. — Покажите нам этот роман. Радиослушатели его не увидят, но я донесу до них мое впечатление.

— Впечатление от чего? — усмехнулся Слава. Белобрысая дамочка начинала его раздражать.

— От того, что держу в руках последнюю рукопись известного писателя, никем еще не прочитанный роман «Спаситель Мира», — выпалила Елизавета.

— Откуда вам известно его название? — насторожился старший лейтенант.

— Из интервью писателя. Он же говорил об этом романе, — выкрутилась журналистка, но Синицын был уверен, что она врет.

«Больно наигрывает. Что-то мне в ней не нравится», — подумал он и резко ответил:

— У меня этого текста больше нет. Я его отдал.

— Кому? — завопила Елизавета.

— Обратитесь к Светлане Рачевской. Ее издательство имеет договор на последний роман писателя и обладает правами на его электронный вариант, — ушел от ответа старший лейтенант.

Тихонева выключила магнитофон и посмотрела на часы. Голос ее теперь звучал сухо и безразлично:

— Мальчики, у меня через двадцать пять минут прямой эфир. Могу подбросить, если успею…

— Сами доберемся, — отказался Синицын. — Мы проводим вас до машины.

— Не стоит. Допивайте кофе, доедайте пирожные. За все уплачено, — поговорила журналистка и быстро зашагала к выходу.

— Ты чего варежку развязал? — проследив за тем, как Тихонева, повиливая бедрами, исчезла за дверью, набросился на Тему Синицын.

— А что я такого сказал? — попытался оправдываться Тема.

— Зачем трепаться о тексте незаконченного романа? Я читаю его в интересах следствия и очень не хочу, чтобы об этом знали посторонние. А эта Елизавета Тихонева — штучка та еще.

— Какая Тихонева? — удивился стажер.

— Ты что, сбрендил? Или от капучино крыша поплыла? Такая, которая сейчас встала с этого стула.

— Странно, — задумался Тема.

— Что тебе странно, студент прохладной жизни? — поморщился Синицын. Больше всего на свете его бесило тупоумие.

— Я, когда мы проходили вахтера, заглянул в ее пропуск. Там точно было написано — Луиза Чихоненко. А вовсе не Елизавета Тихонева, — припомнил Лапин.

— Ничего себе виражи! Ты точно это видел? Чего же тогда не удивился, что я ее называю по-другому?

— А вы ее при мне никак не называли.

— Может, и не называл. — Синицын не хотел пользоваться фамильярным Элиз, а выговаривать Елизавета ему было противно. —Не путаешь, стажер?

— С моим ростом заглянуть к ней в руки труда не составило. Посмотрел я машинально, а зрительная память у меня есть. Точно говорю, в документе значилось «Луиза Чихоненко», и карточка была ее. А вы сами у нее удостоверение не спрашивали?

Тут уже смутился Синицын:

— Эту бабу Саня Рушало привел. Я подумал, что они на проходной ее докуметы просветили.

— Рушало, Чихоненко… Она с ним пару слов на мове сгутарила, и он обо всем забыл, — предположил стажер.

— Может быть… — задумчиво согласился Слава. — Выходит, мы оба мудаки. — Сделав такое заключение, Синицын торжественно пожал стажеру руку.

Они допили под остывший кофе, аккуратно ложечками расправились с пирожными и покинули прокуренный зал бара Центрального дома работников искусств.

Оказавшись на «свежем воздухе» Пушечной улицы, Слава ткнул Тему пальцем в живот, как поступал с ним Лебедев, и взял его за пуговицу:

— Вот что, студент. Езжай на Суворовский бульвар в Союз журналистов и выуди все об этой дамочке. Понял?

— Так точно, старший лейтенант, — улыбнулся Лапин и зашагал к метро.

Синицын добрался до райотдела на троллейбусе. Рабочий день заканчивался.

Молодой следователь заперся в кабинете и открыл роман Каребина.

* * *

С моря дул легкий бриз, и в открытом море «Альму» изрядно мотало. Но в фиорде бухту прикрывал гранит скалистого берега, и волна тут гасла. Небольшая, видавшая виды паровая посудина шла из Риги в Стокгольм с грузом латышского бекона и завернула к финским берегам, чтобы оставить здесь двух пассажиров.

Капитан Янес Таркулис обычно посторонних на борт не брал, но горбун Шульц и сухопарый субъект, назвавший себя мистером Тоуном, заплатили столь щедро, что старый морской волк изменил привычке. Двести пятьдесят франков горбуна и сто пятьдесят фунтов Тоуна составляли чуть ли не половину суммы, полученной капитаном за фрахт.

Шульц плыл налегке и, кроме чемодана из потертой кожи, багажа не имел.

Мистер Тоун тоже держал при себе лишь один маленький саквояжик, который не выпускал из рук ни на минуту. Тоуна звали Вилли. И это была единственная информация, полученная Шульцем от попутчика, хотя горбун проявил завидную изобретательность, чтобы завязать беседу с англичанином. Что Тоун уроженец туманного Альбиона, Шульц понял по ужасающему акценту, с которым Вилли произнес по-русски несколько слов благодарности и свое имя. Благодарил Тоун горбуна за предложение воспользоваться лодкой.

Горбун знал от капитана, что англичанин, как и он сам, оплатил путешествие до местечка Пахти. Этот факт в основном и насторожил Шульца, который заподозрил в попутчике конкурента. «Альма» подходить к рыбацкой пристани не могла из-за своей низкой осадки. Капитан перегрузил трюмы свининой и боялся сесть на мель.

Маленький рыбацкий причал предназначался лишь для легких парусников и на торговые суда рассчитан не был. Шульца должны были встретить на лодке, вот он и предложил Тоуну воспользоваться этой лодкой вместе с ним.

Чем ближе судно подходило к берегу, тем гуще становилось молоко тумана. На большой воде ветер разогнал белую муть, а тут, в укрытой бухте, плотная завеса затрудняла работу. Капитан Янес сам стоял у руля и пристально всматривался в окутанные туманом очертания берега. Заметив в смутной дали свет пахтинского маяка, он с облегчением вздохнул, затем, отдав приказ бросить якорь и выдать сигнал, удалился в свою каюту. Издав три протяжных гудка, «Альма» прекратила движение. Затихла паровая машина, с грохотом скатилась в воду якорная цепь, судно погрузилось в туман и тишину.

Пассажиры поднялись наверх. Высокий и сухопарый Тоун в шляпе и при зонтике рядом с горбатым Шульцем выглядел великаном. И тот и другой топтались на палубе уже три четверти часа и нетерпеливо поглядывали в сторону суши. Шульц кутался в черный плащ и мерз. Англичанин в сюртуке, застегнутом на все пуговицы, чувствовал себя превосходно. Видимо, туманы родины приучили его к сырости, и джентльмен не обращал на погоду внимания.

Лодка с гребцом возникла из белой пелены внезапно, словно мираж. Огромный рыжий финн размеренно, как хорошо отлаженный механизм, опускал весла и производил мощный толчок. Через две минуты его ялик пришвартовался к «Альме».

Матрос зацепил за борт небольшую лесенку, и Шульц с удивительной для калеки ловкостью скатился по ней в лодку. Тоун, прижимая к груди саквояж, опускал свое прямое сухопарое тело чрезвычайно торжественно. Наконец оба пассажира уселись, и финн оттолкнулся от борта шхуны. Через минуту они услышали, как сзади запыхтели ее двигатели. Само судно разглядеть в густом тумане не удавалось.

Лишь по удаляющемуся шуму винтов нетрудно было сообразить, что «Альма» двинула в открытое море.

Туман плыл над водой рваными клочьями. В его разрывах на несколько мгновений возникали скалы фиорда и притулившийся к ним маленький городок, но потом все снова исчезало. Шульц устроился сзади англичанина и, продолжая мерзнуть, пытался закутаться в плащ как можно плотнее. Его постоянная возня раздражала Тоуна, но джентльмен молчал. Берег медленно приближался. В очередном просвете уже отчетливо различались черепичные крыши домиков, когда они снова погрузились в плотное облако тумана. Даже нос лодки растворился в этом густом молоке. Шульц снова принялся возиться со своим плащом. Англичанин головы не повернул и не увидел, как тот вынул из глубин своей одежды сверкающий белой сталью меч ордена розенкрейцеров и всадил его Тоуну в бок. Англичанин не успел вскрикнуть, а лишь замычал и тихо повалился с лавки. Шульц сразу перестал мерзнуть, скинул плащ и тщательно обшарил карманы Тоуна. Гребец поднял весла и, придерживаясь за скамью, молча потянулся вперед. Посопев немного от усердия, извлек из-под лавки веревку и тяжелую железную шестерню, служившую якорем.

Затем также молча привязал веревку к ногам Тоуна и скинул англичанина в воду.

Шульц опустил руку с носовым платком за борт, стер намокшей тряпицей капли крови со скамейки и выбросил платок в море.

Когда лодка выбралась из белой завесы, на ней восседал один горбатый пассажир, бесстрастно взирающий на мерную работу весел в руках опытного гребца.

Сделав возле причала последний взмах, огромный финн ловко выпрыгнул на дощатые мостки и, придержав корму, помог Шульцу выбраться. Теперь в руках горбуна, кроме портфеля из потертой кожи, имелся еще и саквояж. Англичанину, нашедшему свой последний приют на дне фиорда, багаж был больше не нужен.

Они быстро миновали единственную улочку городка и зашагали вверх к маяку.

Рыжий финн работал там смотрителем, и его звали Пекко Саунен. Его домик притулился к скале и имел со стороны фиорда два этажа, а с тыльной, прислоненной к горе, всего один. Дверца ограды открывала путь к выбитым в скале ступеням. По ступеням финн каждый день поднимался на работу в маяк. И домик, и башню строили одновременно, немногим менее сотни лет назад. Черепичная крыша поросла мхом, но небольшой, аккуратно выстриженный газончик и ухоженный сад не допускали мыслей о запустении. Шульц покосился на цепного пса, злобный лай которого хозяин остановил движением здоровенной руки, и поднялся на каменное крыльцо. В камине гостиной уютно потрескивали дрова и пахло пивом.

— Ты хорошо поработал, Пекко. В Москве тобой довольны, — сообщил Шульц, усаживаясь в кресло и вытягивая длинные худые ноги в черных штиблетах к огню.

Пекко скривил полные губы в улыбку и принялся охотничьим ножом стругать тушку вяленой камбалы. Делал он это ловко, и ломтики получались тонкие, прозрачные, как янтарь. Пока хозяин готовил закуску к пиву, Шульц открыл саквояж своего бывшего попутчика и стал внимательно изучать его содержимое, затем перевернул пустой саквояж вверх дном и потряс. Удостоверившись, что внутри больше ничего нет, выхватил из рук финна нож и подрезал дно. На пол посыпались паспорта и конверты.

— Как я и предполагал, мы скормили треске не простого гражданина Великобритании, — проговорил он, раскладывая на столе трофеи.

— Не хотелось бы в нашем тихом местечке начать международный скандал, — мрачно изрек Пекко, отбирая у Шульца свой нож.

— Не думаю, что мистер Тоун, он же Галлори, он же Каллеган, сообщил кому-либо о маршруте этого путешествия, разумеется, кроме «Сикрет Интеллидженс сервис». Но разведка ее величества огласки не любит, — усмехнулся горбун, разглядывая фальшивые паспорта англичанина.

— Гляди-ка, а тут и фото девицы. Красавицей ее не назовешь, но недурна. И надпись имеется: «От Бобо любимому брату».

— Сестрица… А я думал, вдова, — мельком взглянув на карточку, изрек финн.

— Сестрица, — подтвердил Шульц. — Живет в Америке, спит с моим агентом и не подозревает, что Вилли пошел на корм треске.

— Скоро здесь появятся их люди, — предположил Пекко и, покончив с рыбой, старательно вытер ножик и руки салфеткой.

— Не сомневаюсь. Но Стерн уже будет далеко, а ты парень не промах, и тебя они не раскусят, — успокоил его Шульц и, распечатав один из потайных конвертов английского разведчика, извлек из него пачку валюты:

— Вот тебе и вознаграждение за сегодняшний экспромт. Только не вздумай менять фунты в здешнем банке. — Горбун протянул финну конверт с деньгами и продолжил изучать багаж англичанина. — Вот и письмецо к нашему подопечному, — обрадовался он. — Какая удача, из старика письмеца выжать не удалось, а тут такой подарок.

Рябинин пишет по-английски и не указывает имени Тоуна. Придется товарища Рябинина на всякий случай отправить в камеру.

— Выходит, мы не прозевали, — подмигнул финн.

— Прямо в яблочко, — закивал Шульц. — Уверен, эти фунты английский агент вез Святославу Альфредовичу. Если бы они успели его завербовать, мы бы остались с носом. Его превосходительство наверняка предпочел бы фунты мировой буржуазии нашим пролетарским рубликам. Удивляюсь, как тебе удалось приручить этого барина…

— Не может привыкнуть к еде бедняков. А я кормлю его настоящими бифштексами, — усмехнулся Пекко, подкладывая в камин сухие березовые чурки.

— Молодец, — похвалил Серафим Маркович своего резидента. — Ты не заметил, чтобы им, кроме нас и бедного англичанина, еще кто-либо интересовался?

— Кому здесь дело до русского эмигранта? — ответил смотритель маяка, подвигая к креслам столик с пивом и соленой рыбой.

Ломтики камбалушки таяли во рту. Мужчины молча тянули из кружек янтарую жидкость и смотрели на огонь. Пламя лизало вновь подложенные чурки, медленно охватывая их своими трепетными язычками.

— Во сколько он появится? — прервал наконец молчание Шульц.

— В шесть вечера. Как обычно, — спокойно изрек хозяин.

— Стерн закончил свою библию? — Горбун допил пиво и подтянул под себя ноги. Пламя сделалось слишком жарким, и подметки его штиблет накалились.

— Пока нет. На пустое брюхо трудно думать о благе человечества. — Пекко тоже разделался с пивом и открыл очередную бутылку.

— Ты говоришь по-русски, как истый петербуржец, — похвалил произношение финна горбун.

— За двадцать лет службы на императорском флоте и обезьяна научится трепаться, — безразличным тоном отреагировал финн, но Шульц почувствовал, что похвала пришлась ему по вкусу.

— Как ты думаешь, Пекко, Стерн созрел?

— Нищета — хороший помощник.

Шульц понимающе хмыкнул.

— Москва торопит с Гуру. Там вообразили, что Стерн сможет создать, пользуясь своими мистическими связями, тайное общество с колоссальными возможностями. Представляете, сколько стоит такой агент?!

— Меня больше волнуют цены на пиво. Здесь все дорожает, — проворчал финн.

Шульц отомкнул свой портфель и, покопавшись в нем, извлек пачку ассигнаций.

— Прими компенсацию за местную дороговизну, но уже не из Лондона, а из сейфов ОГПУ, — пошутил он, вручая пачку финских марок смотрителю маяка.

— Это самый приятный момент в моей работе, — удовлетворенно хмыкнул Пекко, старательно пересчитывая вознаграждение.

— Если Гуру клюнет, получишь в десять раз больше, — пообещал горбун.

— Это по вашей части. Я свою работу сделал, — бесстрастно заметил финн и снова наполнил кружки.

— Пока только полработы, — возразил Шульц, затем достал из портфеля лист бумаги и быстро написал: «Рябиновую настойку срочно убрать с Мойки, поставить в погреб и как следует обработать. Она может оказаться необходимым лекарством для нашего пациента». — Окончив писать, протянул листок финну. — Быстро передай в Центр.

Пекко кивнул и отправился на почту. Горбун проводил его до дверей и снял с себя черный плащ. Серафим Маркович наконец отогрелся.

Ко дню прибытия посланника ОГПУ в тихий финский городок Стерн уже год как жил на берегу фиорда и работал над новым Учением. Но в последние время вдохновение его покинуло. И не потому, что мыслитель выдохся. Заботы о хлебе насущном все чаще уводили Святослава Альфредовича в бытовые низменные сферы.

Запас золотых монеток, зашитых супругой в подкладку его жилета, быстро таял. А платить за создание новой религии человечество пока не торопилось. Тогда Стерн вспомнил, что закончил Академию художеств, и взялся за кисть. Но его сухие заумные полотна финские рыбаки покупать не желали. Стерн уже жалел, что встал в позу и гордо выгнал агента Советов Воровского. Тот предлагал ему организовать выставку в Берлине и даже обещал найти на картины покупателя, готового выложить приличную сумму заранее, не видя произведений. Но Стерну это предложение показалось темной аферой, и он выставил красного эмиссара за дверь.

Потом, узнавая из газет о провалившемся красном перевороте в Германии, Святослав Альфредович почти догадался, зачем он понадобился советскому агенту.

Тогда Стерн, думая, что «октябрьская заварушка» продержится недолго, надеялся на продолжение придворной службы и доходы с имения. Он носился с идеей превратить родительскую усадьбу в современный сельскохозяйственный комбинат и стричь с нее купоны. Большевики нарушили планы предприимчивого мыслителя, и спустя год он понял, что надежды на прошлые блага призрачны. Явись Боровский сегодня, возможно, петербургский эмигрант стал бы менее щепетильным. Но посланник красных больше не приходил.

Положение семьи Стернов выглядело скверно не только от отсутствия средств.

Возникли и другие проблемы. Царские паспорта потеряли силу, а кроме того супруги неожиданно оказались на территории совсем другой страны. Вождь мирового пролетариата отпустил финских соседей в свободный полет. Те ставили Ульянову-Ленину памятники в знак признательности Советам за обретенную государственность. К белой эмиграции отношение изменилось к худшему. Лично семейства Стернов это пока не коснулось. В маленьком рыбацком поселке к художнику из Питера относились с доброжелательным любопытством. Но официальное лицо русские эмигранты теряли.

— Ты выйдешь к ужину? — позвала Алиса Николасвна.

Святослав Альфредович вспомнил о жареной салаке, вонь от которой тянулась с кухни, и отрицательно помотал головой:

— Нет, милая, я не голоден. Закусите сами. — Призывая человечество к пище нравственной, Учитель толк в кулинарии знал и от меню, составляемого женой по соображениям экономии, мучился нещадно.

— Тебе надо сохранять силы. Ты нужен миру. Да и салака на сей раз крупная и очень нежная, — продолжала соблазнять супруга ужином Алиса Николасвна.

— Нет, милая. Я же сказал, трапезничайте без меня.

Этим вечером Стерна ждал смотритель маяка Пекко Саунен. Бывший мичман императорского флота раз в неделю приглашал его себе на вист и кормил прекрасным ужином. Поэтому глотать дома опостылевшую салаку Святослав Альфредович воздержался.

Мадам Стерн смирилась с отказом мужа, и шаги ее затихли. Глава семьи извлек рукопись и еще раз перечитал последнюю главу. В ней Учитель обращался к человечеству с воззванием жить с улыбкой. «Землянин при виде себе подобного должен испытывать мистическую радость и приветствовать встречного доброй открытой улыбкой. И вовсе не важно, знаком ли вам странник, или это случайный попутчик по земному мигу. Ваша улыбка скажет ему, что он желанен, и он ответит вам тем же. Если люди научатся одаривать друг друга улыбками в полях и дубравах, на улицах, в магазинах и в конторах, мир станет чище и светлее».

Стерну так понравилось написанное, что он не удержался, вышел в столовую и зачитал главу жене и детям.

— Ты великий человек! — воскликнула Алиса Николасвна. — Придет время, когда закон об улыбке запишут в международном праве. Этот закон заставит улыбаться весь цивилизованный мир.

— Папа, а если у меня болят зубы? Как я смогу растягивать рот? — спросил десятилетний Юлик.

— Это умный вопрос, мой мальчик, — похвалил отец. — Человеку дана сила воли для испытания. Римскому юноше под плащ запускали дикую лисицу, и она рвала его плоть. Если юноша сносил страдание без гримас и крика, он становился воином. Мне кажется, что улыбнуться при зубной боли куда проще.

Юлик почесал стриженый затылок и принялся за салаку. Стерн с улыбкой обвел взглядом ужинающую семью и не торопясь вернулся в кабинет. Только что он проверил сказанное на себе. При виде салаки его тошнило, но он заставил себя улыбнуться. Убрав рукопись в стол, Святослав Альфредович удовлетворенно вздохнул и надел пальто. Пора было идти в гости. Жена уже разливала чай. Стерн заглянул в столовую и, кивнув ей, сообщил, что идет прогуляться.

— Конечно, милый, тебе надо побыть в одиночестве. Глядя на море, ты укрепишься и получишь душевный заряд для своей великой книги.

Но выйти из дома Учителю не пришлось. Открыв дверь, он столкнулся с горбатым сухощавым субъектом. Пришелец кутался в длинный черный плащ, удерживая свободной рукой огромный портфель из потертой кожи.

— Здравствуйте, Святослав Альфредович. Какая удача, что я вас застал, — произнес незваный гость и оскалился столь радостно, что Стерну показалось, будто незнакомец тоже слышал его новую главу, только что зачитанную в столовой.

— Извините, сударь, но я не припомню, чтобы мы были знакомы, — насторожился Стерн.

— Не напрягайте память. Мы с вами не встречались. Меня зовут Серафим Маркович Шульц. Я прибыл из Риги только для того, чтобы повидать вас, — ответил тот и, приблизившись к уху Стерна, прошептал:

— Роза и крест.

— Вы состоите в братстве? — Голос Святослава Альфредовича потеплел, и он распахнул дверь, давая дорогу горбуну.

— Да, я мастер-наблюдатель рижского союза.

— Алиса Николасвна, у нас гость! — крикнул Стерн жене, помогая рижанину раздеться.

Заинтригованная супруга тут же появилась в прихожей. Серафим Маркович присосался к ручке хозяйки и зашептал:

— Вот вы какая! Мы наслышаны, что суженая Святослава Альфредовича — богиня, но вы еще прекраснее, чем о вас говорят. У меня для вас подарочек. — Продолжая восхищаться красотой хозяйки, горбун проследовал в гостиную, раскрыл свой портфель, долго рылся в нем, чем-то позвякивая, и наконец достал маленькую коробочку:

— Вот, извольте примерить.

Смущенная дама осторожно приняла коробочку из рук Шульца и аккуратно ее раскрыла:

— Боже, что это?!

— Вещица с тайным смыслом, который вам, матушка, должен быть понятен, — вкрадчиво пояснил гость.

Алиса Николасвна дрожащими пальчиками извлекла брошку с рубиновой розочкой и белым, составленным из алмазов крестом. В центре его сиял крупный бриллиант удивительной чистоты.

Стерн недурно разбирался в камнях, так что сразу отметил, что они в брошке настоящие и стоит эта вещица огромных денег.

— Простите, господин… — От волнения Стерн забыл имя гостя и теперь мучительно пытался его припомнить.

— Шульц, а если без церемоний, то просто Серафим, — пришел на помощь даритель.

— Господин Шульц, мы не можем согласиться на такой презент от человека, которого видим впервые. Мы сейчас не в царском Петербурге, чтобы иметь возможность ответить вам тем же. А принимать дорогие подарки в нашем теперешнем положении недостойно, — гордо заметил Стерн.

— Да, вещица прекрасная, но я согласна со Святославом Альфредовичем. К сожалению, вынуждена отказаться, — не без грусти в голосе поддержала мужа Алиса Николасвна и, взяв себя в руки, добавила:

— Прошу в столовую.

— Оставим на время этот спор. Пусть брошечка полежит здесь на столике, надеюсь, что после беседы с вашим супругом вы решение перемените, — таинственно проговорил Серафим Маркович и последовал за хозяйкой. Он быстро оглядел кухоньку, отметив холодным взглядом составленную посуду с остатками рыбных косточек, и попросил дать ему чая:

— Я только что отужинал и есть не смогу, а вот стаканчик чайку, по русскому обычаю, откушаю с удовольствием.

Чайник еще не остыл, Алиса Николасвна подала два стакана в серебряных подстаканниках и сахар. Сладостей к чаепитию семья давно себе не позволяла.

— Чаевничайте с мужем. Мы с детьми только от стола, — пригласила она мужчин и с надменной улыбкой уплыла за дверь.

Шульц взял щипчики, отколол от сахарной головы изрядный кусочек, бросил его в стакан и, помешивая ложечкой, обратился к хозяину:

— Я очень ограничен временем. Что, если мы совместим мужскую беседу с чаепитием?

— Милости прошу ко мне, — предложил Стерн.

Мужчины взяли стаканы и направились с ними в кабинет. Шульц поставил серебряный подстаканник на письменный стол и выскочил за дверь. Через секунду он вернулся, держа в одной руке потертый портфель, а в другой нечто длинное, завернутое в тряпицу.

— Перед тем как перейти к делу, разрешите выполнить печальное поручение…

Альфред Федорович Стерн наказал мне перед смертью передать эту вещь вам. — С этими словами Шульц размотал тряпицу и выложил перед изумленным сыном отцовский меч.

— Папа умер? — Святослав Альфредович перекрестился и дрожащими руками принял клинок.

— В Петрограде голод и холод. Ваш отец — гордый человек и обратился к нам за помощью, когда помочь ему уже было нельзя. Он скончался от воспаления легких. Я был одним из последних, кто видел его живым. Мои вам соболезнования.

Стерн дрожащими пальцами погладил холодную сталь, затем наклонился к мечу и поцеловал лезвие. Шульц выдержал скорбную паузу и вкрадчиво заговорил:

— Мы в Риге наслышаны, что вы готовите труд для заблудшего человечества.

— Я пока о своей работе не заявлял, хотя не скрою, ваши слова мне приятны.

Откуда у вас такая информация?

— Я как мастер-наблюдатель недавно был в Петрограде и встречался с господином Рябининым. Вы понимаете? — многозначительно поинтересовался горбун и вручил Стерну письмо, изъятое у зарезанного попутчика.

— Вы знакомы с Николасм Константиновичем? — изумился Стерн, надевая очки.

И хотя письмо было написано по-английски, почерк Рябинина Святослав Альфредович сразу узнал. «Податель сего послания человек во всех отношениях достойный и член нашего общества. Примите посланца свободного мира и выслушайте его предложения». Дальше следовала подпись: «Ваш Доктор».

— Так вы знакомы с Рябининым? — повторил свой вопрос Стерн, но уже совсем другим тоном.

— Да, я имел честь быть ему представленным, — потупил взор Серафим Маркович. При этом его худое вытянутое лицо удивительно напомнило Стерну какое-то животное.

— Внимательно вас слушаю, — ободрил он гостя.

— Мы бы хотели помочь вам в вашей работе. В наш мятежный век нужен новый духовный наставник. Пора покончить с примитивным делением на мусульман, христиан и буддистов. Пришел час объединить людей всех вероисповеданий в одну семью. Земля становится слишком тесной. Вы как никто другой подходите для этой благородной миссии.

Стерн подозрительно покосился на горбуна, но насмешки в его глазах не заметил. Шульц и не думал шутить.

— Я должен закончить Книгу. Но отвлекает проза жизни, — задумчиво проговорил Святослав Альфредович, уклоняясь от оценки своей персоны. Серафим Маркович тем временем продолжил развивать свою мысль:

— Мы понимаем, что вы ограничены в средствах, поэтому я и здесь. Рижские Братья вместе с Московской ложей, где ваш питерский друг Рябинин имеет огромный авторитет, собрали мне в дорогу портфельчик. — С этими словами Шульц потянулся к своему портфелю, открыл его и, отодвинув стаканы с чаем, высыпал на стол груду золота и украшений. — Вот, на первое время.

Стерн от волнения вскочил:

— Откуда? Здесь целое состояние!

— Пустяки. Подобного добра у нас хватает. Теперь вы сможете продолжить работу. На завершение Книги достаточно. Но чтобы о вас узнал весь цивилизованный мир, нужны миллионы. И они будут. Я вам обещаю.

Стерн задумался. Гость не мешал, хотя пауза затянулась на несколько минут.

Наконец Святослав Альфредович очнулся, внимательно посмотрел в глаза Шульца и тихо произнес:

— Я не мальчик и прекрасно понимаю, что просто так манна с небес не падает. Политикой я не занимаюсь. Чем я должен это отработать? Кто за вами стоит?

— За мной стоит известное вам тайное общество. Мы и не просим вас заниматься политикой. По Библии любая власть от Бога. Мы хотим, чтобы вы стали Богом на земле.

— Кто это мы? — Стерн в упор уставился на горбуна.

Тот взгляда не отвел:

— Если вы готовы поднять этот крест, то мы вам в этом поможем. Какая разница для вас, как называть людей, финансирующих благородное дело?

— Для меня это не безразлично, — без былого напора возразил Стерн.

— Хорошо, я вам отвечу. В Москве создан цех нашего тайного общества под названием «Трудовое Братство». Туда входят разные люди, в том числе и работники Кремля. Мы обладаем огромной финансовой мощью и хотим трансформировать кровавый террор революции в новую форму человеческой цивилизации.

— Николай Константинович Рябинин с вами?

— Доктор Рябинин с нами. Вы же читали его письмо, — не сморгнув, соврал Шульц.

— Что я должен делать?

— Заканчивайте ваш труд и готовьтесь в дорогу. Скоро вы отправитесь по миру. Мы сделаем ваше учение достоянием человечества.

— Какую дорогу? У меня нет даже законного паспорта, — покачал головой Стерн.

Шульц усмехнулся и запустил костлявую кисть во внутренний карман:

— Вот российские паспорта для всей вашей семьи.

Святослав Альфредович недоверчиво принял из рук горбуна пахнущие типографской краской документы и с удивлением обнаружил на каждом из них свеженькие фотографии себя, жены и детей и в каждом — бессрочная виза Финской Республики.

— Это невероятно… — прошептал он.

— Не волнуйтесь, документы настоящие. Теперь вы гражданин новой России и член общества «Трудовое Братство», — заверил Серафим Маркович.

Стерн еще раз просмотрел паспорта и, отметив хищный взгляд горбатого гостя, понял, какое животное тот ему напоминает. Серафим Маркович смахивал на довольного хорька.

* * *

— Когда ты уже сделаешь мне предложение? — Лена в коротком халатике, обхватив руками коленки, сидела в кресле и внимательно изучала спящего друга.

Синицын от ее взгляда проснулся и ошалело огляделся. Ночевал он у Шмелевой в Сивцевом Вражке впервые.

— Ты мне что-то сказала?

Шмелева покинула кресло и присела на краешек постели.

— Я спросила, не надумал ли ты на мне жениться? — повторила она, с интересом наблюдая за реакцией Славы.

Кавалер зевнул, потер глаза, обнял девушку и отозвался:

— Если ты считаешь, что это надо, давай.

— Не слышу влюбленного энтузиазма, — усмехнулась Лена. — Знаешь, почему я об этом заговорила?

— Откуда же мне знать? Я не Сабсан, не Тимур и даже не Стерн, — ответил Синицын.

— 'Это еще что за мужики? — удивилась Лена, но потом вспомнила роман Каребина, из которого прочла только первую главу, и догадалась:

— Герои твоего писателя?

— Вот-вот. Просвечивать мысли, как они, не умею.

— А ты попробуй дедуктивный метод. Ты же следователь, — не отставала Шмелева.

— Ленка, мне своих головоломок хватает. Не тяни за душу.

— Так и быть, — смилостивилась она. — Тебе известно, что мои предки вывезли Веру Сергеевну на сутки из Москвы.

— Конечно, известно. Именно поэтому мы прекрасно провели время. Мне так понравилось, когда ты встретила меня в моей квартире и усадила обедать… Это был класс…

— Так вот, можешь себе представить, о чем наши предки эти сутки говорили?

— Не очень, — признался Слава. Лена постучала пальцем по виску друга:

— Ну и тупица же ты! О чем могут говорить родители? Естественно, о своих детях. Вчера, перед отъездом в отпуск, папа сказал: «Я не возражаю, если в наше отсутствие Слава поживет с тобой здесь. Мы с Верой Сергеевной пришли к выводу, что вы друг другу очень подходите. Ты еще не решила со свадьбой?» Вот что сказал мне папочка на прощание.

— Понял. Бери этот вопрос на себя. Только не доканывай меня ревностью.

Хорошо, что я вчера оказался в служебном кабинете, а то не знаю, чем бы дело кончилось…

Дело в том, что накануне Слава зачитался до десяти вечера, сидя за рабочим столом. Лена вызвонила его по телефону. Она осталась дома за хозяйку и не очень хотела оказаться одной.

— Да, мне не нравится, что ты дежуришь ночами у молодой вдовы. А какой женщине это понравится? — резонно заметила Шмелева.

— Так вдовы там нет. Маша Баранова живет у мамы, — сообщил кавалер.

— Это тебе известно, а мне только с твоих слов. Ладно, пошли завтракать, жених.

Но Слава, вместо того чтобы подняться, притянул девушку к себе.

— Мы же собирались завтракать… — прошептала она, но ответа не дождалась.

За утренним кофе молодые люди размышляли, как провести выходной день.

Прожить субботу и воскресение, не расставаясь ни днем, ни ночью, им доводилось редко. Раньше для этого они вынуждены были куда-то ехать.

— Давай сходим в Третьяковку, — предложила Лена. — Я после ремонта там не была.

— У меня есть идея получше, — возразил Слава. — Давай посетим Университет имени Стерна. Посмотрим, чему там учат за две тысячи баксов в неделю.

— Тебе не надоело все это на работе? — удивилась Шмелева. — Хоть бы на выходные забыл о своем следствии…

— У следствия, невестушка, выходных не бывает. Намылилась замуж за милиционера, так привыкай, — ответил старший лейтенант.

Лена хотела поспорить, но зазвонил телефон, и она побежала к аппарату.

— Слава, подойди, это мама, — крикнула она из холла.

— Тебя ищет Саша Лебедев. Срочно позвони ему на мобильный, у вас там .что-то случилось, — передала Вера Сергеевна. — У тебя все хорошо?

— Все хорошо, — заверил сын и тут же набрал номер Лебедева.

— Ты где?

— У Лены на Сивцевом Вражке. Лебедев записал адрес.

— Высылаю к тебе машину. У нас убийство. Через десять минут спускайся вниз.

— Вижу, у нас уже начинается семейная жизнь, — вздохнула Лена, провожая друга. — Освободишься, приезжай. Буду тебя ждать.

— Я не знаю, когда освобожусь, — развел руками старший лейтенант.

— Когда освободишься, тогда и приезжай. — Отпечатав Славе прощальный поцелуй, Лена вручила ему ключи от квартиры.

Слава вышел на лестничную площадку и вспомнил, что забыл свою папку. С этой папкой Синицын никогда не расставался. Сейчас в ней находились все его записи по делу Каребина и текст романа писателя. Пришлось вернуться.

— Посмотрись в зеркало и плюнь три раза через левое плечо, — приказала Лена. — Иначе пути не будет.

Старший лейтенант послушно выполнил суеверный обряд, за что получил еще один поцелуй.

Ваня Турин появился на милицейском «уазике» ровно через десять минут.

Усадив Синицына, он включил сирену и понесся, обгоняя всех, кто двигался в том же направлении. Рулил Ваня так, словно сидел не на стареньком вездеходе, а на нервном жеребце. В качестве проезжей части он использовал не только мостовую, но все, по чему можно было передвигаться на колесах, — тротуары, бульвары, дворы. Синицын подпрыгивал, доставая головой железный потолок салона, но замечаний водителю не делал. Ваня никогда зря не гонял. Поскольку Турин пользовался одному ему известным путем, старший лейтенант так и не понял, куда они едут. И только когда «уазик» резко притормозил у двухэтажного особнячка в районе Мясницкой, он узнал «Издательский дом Светланы Рачевской». Здесь старший лейтенант беседовал с ней неделю назад.

Возле подъезда стояла «Волга» Грушина и микроавтобус с красным крестом.

Слава кивнул Гоше Березину.

— Сам здесь?

— Нет, Грушин в райотделе. Я Лебедева привез, — пояснил водитель.

Синицын вошел в особняк. В дверях дежурил конопатый сержант Саня Рушало.

Он козырнул ему и кивнул наверх. Слава поднялся на второй этаж. Возле директорского кабинета молча толпились сотрудники издательства. Вид у них был испуганный. Молодой следователь прошел мимо них и открыл директорскую дверь.

— Твое дело обрастает начинкой, как слоеный пирог. Сперва писатель, теперь издатель, — заметив его, вместо приветствия произнес Саша Лебедев.

Слава огляделся. Шкафы и ящики стола Рачевской подверглись жестокому погрому. Груды папок валялись на полу. Сама Рачевская, вернее, ее тело, продолжало занимать директорское кресло. Фотограф Коля Соколов щелкал труп в разных ракурсах. Медицинский эксперт Приходько сидел на корточках возле Рачевской и что-то писал. Криминалист Антюков возился с пробирками. Голова Светланы Михайловны запрокинулась, и Синицын не сразу увидел пулевую рану на ее затылке.

— Как и Каребина? Тот же почерк? — спросил он Лебедева.

— Примерно. Ее застрелили в половине десятого. И «Макаров» на полу. — Капитан кивнул в сторону кресла.

Слава подошел и увидел оружие. Пистолет лежал рядом с ножкой кресла, словно вывалился из рук убитой.

— Что она тут делала в субботу? — удивился Синицын.

— Она работала без выходных. Иди поговори с народом, — попросил капитан.

Синицын начал с охраны. В субботнюю смену дежурил охранник, которого здесь все звали Гурьевичем. Пожилой фээсбэшник после выхода на пенсию подрабатывал в издательстве.

— Никто из посторонних утром не являлся. Если не считать критика Орлова.

Но после его визита Светлана Михайловна выходила из кабинета. Поэтому Орлов ни при чем, — доложил страж.

— Вы не отлучались? — на всякий случай поинтересовался Синицын.

— Я не отлучаюсь с поста, — обиделся охранник, — у меня за плечами хорошая школа.

— Спасибо, Гурьевич. Я бы хотел иметь помещение, чтобы опросить людей.

Поможете?

— Конечно. Я вам открою конференц-зал. — Охранник снял с гвоздика один из висящих там ключей и повел Синицына за собой.

Конференц-зал издательства был невелик. Метров сорок и десяток стульев. У стены, напротив окон — длинный дубовый стол и за ним еще несколько кресел.

— Подходит? — поинтересовался Гурьевич.

— Вполне, — улыбнулся Синицын.

— Чем я могу еще пригодиться?

Слава на минуту задумался.

— Как я понял, вы проработали не один год в органах. Что вы сами думаете об этом?

— Я думаю, что убийца очень худой и ловкий человек. Возможно, роста ниже среднего, — с ходу выложил бывший чекист.

— Откуда у вас такая информация? — Синицын с трудом скрыл удивление.

— Наши дамы очень уважают свежий воздух, поэтому открывают чердачный люк.

Хотя для этого надо забираться на стол. Я этот люк запираю, но дамы — народ упрямый и делают по-своему. В люк может пролезть только очень маленький человек. А чтобы попасть на чердак, надо забраться по пожарной лестнице на крышу. Дом старый, лестница частично утратила ступени, крыша крутая. Поэтому убийца, чтобы воспользоваться ею, должен обладать незаурядной подготовкой. Тут нужен ловкач.

— Это окошко надо отработать, — забеспокоился Синицын.

— Ваш криминалист там уже все сделал, — усмехнулся охранник. — И даже обнаружил следы стертой пыли. Похоже, убийца немного наследил… Будут еще указания?

— Вы наверняка знаете, с кем из своих сотрудников Раневская общалась больше всего. Если вам не трудно, пришлите мне именно этого человека, а дальше я сам сориентируюсь, — попросил старший лейтенант.

Страж кивнул и удалился. Слава уселся за стол и, достав из папки блокнот, стал прикидывать, как лучше провести опрос. Ясно, что убийцу никто не видел.

Иначе дотошный Гурьевич это уже знал бы.

«Интересно, кем он служил на Лубянке?» — подумал Слава и встал. В конференц-зал вошел первый сотрудник. Вернее не вошел, а вошла, но вообще Синицыну показалось, что на самом деле вошло так много было этой полной женщины с тростью в руке. В приемной, среди испуганных работников издательства, этой огромной дамы не было. Не заметить такое Слава не мог.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Я следователь районного отдела милиции Синицын, — представился он и подвинул даме стул.

— Господи, неужели у нашей милиции взрослых людей не хватает? — проворчала дама басом и тоже назвала себя:

— Софья Леонардовна Керн, главный редактор «Издательского дома Раневской».

— Мне, Софья Леонардовна, двадцать девять лет. Я уже три года работаю в отделе раскрытия убийств. Поэтому вы напрасно переживаете за нашу милицию.

— Извини, малыш, я не хотела тебя обидеть. Очень уж жалко бабу. Вот и расфыркалась. — Софья Леонардовна достала из рукава огромную белую тряпицу, заменяющую ей носовой платок, и обтерла вспотевшее лицо.

— У вас известная фамилия. Уж не из рода ли вы приятельницы Пушкина? — полюбопытствовал Слава.

— Нет, великий поэт мою родню не трахал. Мы однофамильцы. Хотя после октябрьской заварушки кто что о себе знает… — покачала головой Софья Леонардовна и неожиданно выпалила:

— Убийцу я знаю.

— Что вы сказали? — недоверчиво переспросил Синицын.

— Ты, малыш, молод еще на уши жаловаться. Говорю, что знаю убийцу, — повторила мадам Керн.

— Вы его видели? — Слава не мог понять, серьезно говорит с ним эта огромная женщина или иронизирует. Что перед ним человек странный и необычный, это он уже понял.

— Зачем мне на эту гадину смотреть? Если я попадаю с ним в одно помещение, то отворачиваюсь, — возмутилась дама.

— Вы утверждаете, что убийца женщина?

— Почему женщина? — Бас Софьи Леонардовны выдал удивление.

— Вы сказали «гадину», — пояснил Синицын.

— Ну, малыш, гады бывают и мужского пола. Светлану пристрелил ее муженек.

Это мразь, альфонс и ничтожество. Он канючил на новую машину. Светка ему отказала. Вот подонок и отомстил.

— Вы утверждаете, что муж Светланы Михайловны Рачевской сегодня утром явился в ее кабинет и убил жену выстрелом из пистолета? Вы его видели? — допытывался старший лейтенант.

— Я никого не вижу. Из своего кабинета я до конца рабочего дня не выхожу.

Раневская сама ко мне ходит… Ходила. Мне трудно передвигаться, я для вас сделала исключение. — И Софья Леонардовна снова извлекла из рукава носовое полотнище и вытерла лицо.

— Напрасно, я мог бы подняться к вам. Но все равно спасибо. — Слава раскрыл блокнот и приготовился писать. — Уточните пожалуйста, Софья Леонардовна, какими фактами вы располагаете, чтобы обвинять мужа Рачевской?

— Я хорошо знаю эту гадину. Больше некому поднять на Свету руку. Врагов у Рачевской не было. Если ее не все любили, а человека, делающего серьезное дело, любить трудно, то уважали. Такую женщину нельзя не уважать. Она часто платила авторам больше, чем позволял бюджет книги. Платила себе в ущерб. Постоянно подкармливала из сострадания голодных писателей, которых и не думала печатать.

Она была настоящим человеком. Это, малыш, уже из другой жизни. Среди вашего поколения таких нет. И лишь одну слабость проявила Светлана — взяла в мужья красивого молодого самца. Вот и получила. — Керн замолчала, отвернулась к окну и незаметно смахнула слезу.

— Муж Рачевской намного ее моложе? — нарушил паузу старший лейтенант.

— Васик? На двадцать лет. Гнусная сволочь!

Синицын вздрогнул, потому что Керн подкрепила свое восклицание ударом клюки о паркет.

— Не надо так волноваться, — попытался успокоить он женщину. — Васик худой и небольшого роста?

— Худой?! Откормленный хряк. Такого холуя прокормить не дешево. После того как она его вылечила от алкоголизма, жрал за семерых. Светка на него все деньги и тратила. Так ему новую машину захотелось! Света бы дала. Она, дуреха, от него была без ума и носилась с мужем, как с грудным младенцем. Да свободных средств и вправду нет. Светлана затеяла издавать Каребина большим тиражом. А сейчас это очень большие деньги. Я ее поддержала, а теперь жалею. Дала бы ему денег, осталась бы жива… — вздохнула Керн. — Да и романа, как и самого писателя, уже нет…

— Кстати, о романе. Каребин успел вам его передать?

— Он же его так и не закончил. Мы заключили договор с Каребиным по заявке, и он приложил к ней две главы. Писатель обещал Светлане принести первую часть, но я не знаю, успел ли. Света мне ничего не говорила.

— И вы заключили договор, не читая романа?

— Мы же, малыш, руку Олега Ивановича знали. Наше издательство выпустило три его книги, и я имела честь быть их редактором. Если бы не этот подонок, муженек Светланы, Васик, мы бы сработали еще много хороших книг.

— Спасибо, Софья Леонардовна. Я зафиксировал вашу точку зрения. Скажите, вы когда сегодня пришли в издательство?

— Я, малыш, всегда прихожу на работу в восемь, — гордо заявила главный редактор.

— Почему так рано? Обычно гуманитарные учреждения не начинают раньше десяти, — удивился Синицын.

— Я, малыш, с моими ногами и общей массой не могу передвигаться в толпе.

Поэтому ползу в метро, пока большинство горожан еще спит. А лишний час поработать в тишине — делу на пользу. Я рукописи домой не таскаю.

— Вы и сегодня пришли в восемь?

— Если быть точной, в восемь пятнадцать. Сегодня суббота, сутолока начинается позже.

— Что-нибудь необычное вас не встревожило? Мелочь какая-нибудь? Пустяк?

Постарайтесь припомнить.

Синицын не очень надеялся услышать нечто интересное, но Софья Леонардовна повела себя странно. Она неожиданно покраснела. Покраснела вся. Пунцовым сделалось ее лицо, шея и полные руки с огромными кольцами на пальцах.

— Не хотелось бы говорить, неловко. Но раз ты, малыш, настаиваешь…

— Я же не из праздного любопытства, — ободрил женщину Синицын. Ему не очень нравилось обращение «малыш», но он решил не обращать на это внимания.

— Ну изволь. Обычно я прихожу раньше всех и первым делом иду в туалет.

После дороги мне необходимо привести себя в порядок. Я и сегодня пришла, поздоровалась с Гурьевичем, поднялась в свой кабинет и, оставив на столе сумочку и плитку шоколада, отправилась в туалет. Пробыла в нем минут десять, вернулась к себе, сумочка на месте, а шоколадки нет. Вот и вся история. Пустяк, но забавный. Может, тебе пригодится, виновато закончила свой рассказ мадам Керн.

— Вы охраннику об этом сказали?

Софья Леонардовна посмотрела на Синицына с изумлением.

— Малыш, как ты себе это представляешь?! Я докладываю Гурьевичу о том, что у меня сперли шоколадку, когда в помещении, кроме нас двоих, никого. Пропажа шоколадки — это же пустяк. В сумочке лежали деньги, золотой портсигар — я иногда покуриваю — все цело. Я грешным делом подумала, что охранник для внука шоколадку спер. У него внук симпатичный парень.

— Возможно, шоколадку спер убийца. Занятная подробность: киллер сладкоежка. Вы уверены, что у вас в кабинете больше ничего не пропало?

— Вроде нет, малыш… — Софья Леонардовна задумалась:

— Правда, инвентаризацию шкафов я не делала, но на первый взгляд ничего.

— Если заметите пропажу, обязательно сообщите. Вот мой телефон. — Синицын вручил мадам Керн визитку и, поблагодарив, помог ей подняться к себе в кабинет.

Опрос остальных сотрудников занял три часа. С главной редакторшей и охранником в момент убийства под крышей издательского особняка находилось девять человек, не считая самой Рачевской.

Светлана Михайловна вошла в свой кабинет в начале десятого. В девять двадцать Гурьевич выписал пропуск писателю Орлову. В десять ноль пять Орлов покинул здание, о чем у Гурьевича имелся документ. Пропуска на обратном пути посетители обязаны сдавать. В них отмечалось время их ухода.

После беседы с автором Рачевскую видели вне кабинета. Это подтвердили пятеро сотрудников. Труп директрисы обнаружила бухгалтерша Лида Смирнова, которая была вызвана Рачевской заранее на десять тридцать. Секретаршу Юлю, имеющую малолетнего сына, Рачевская по субботам не занимала. Смирнова миновала пустую приемную и постучала. Ответа не последовало. Она вошла в кабинет, увидела убитую и подняла крик. Гурьевич сразу запер помещение, проверил все комнаты. Посторонних при этом не обнаружил.

Когда следственная группа заканчивала работу, а тело убитой уже увезли, в приемную ворвался высокий молодой мужчина с гладким, немного оплывшим лицом пьющего человека. Синицын почему-то сразу догадался, что это Васик.

— Мама, что ты наделала?! — закричал он и, упав на ковер в приемной, забился в истерике.

Его пытались успокоить, усадили в кресло, но молодой человек был невменяем. Он только повторял: «Мама, на кого ты меня оставила?» — и трясся.

Вести с ним в таком состоянии беседу нечего было и думать. Лебедев вызвал врача, и Василия Николасвича Цыганкова — так полностью звучало имя Васика — увезли в клинику.

Вернувшись в отдел и доложив начальству о проделанной работе, Синицын с Лебедевым уселись в своей комнате, сварили крепкого кофе и, потягивая горьковатый напиток, потому что сахар закончился, а купить уже неделю забывали, стали подводить первые итоги дня.

— Как ты, Саша, думаешь, мужик может так классно притворяться? — спросил Синицын.

— Ты о чем? — не врубился капитан.

— О Васике, муже убитой. Толстуха, главный редактор, уверена, что именно он укокошил свою жену.

— Если притворялся, то в нем погиб гениальный артист. Кто он по профессии?

— Инженер-электрик. Но по специальности проработал всего три года, потом лет шесть пьянствовал. Рачевская вылечила его, и Василий Николасвич боялся расстаться с женой даже на день. — Синицын узнал об этом от бухгалтерши Лидии Смирновой. — Лида часто бывала по рабочим делам у Рачевской дома и была неплохо знакома с ее мужем.

— Так вот почему он называл ее мамой. Жалко парня. Похоже, смерть жены для него настоящая трагедия, посочувствовал Лебедев. —Не знаю, почему твоя толстуха так его невзлюбила.

— Люди часто субъективны, — мудро заметил Слава.

— Однако ты философ, — улыбнулся капитан и задал риторический вопрос:

— Так кто же убил Светлану Михайловну? — и с удивлением увидел, что Синицын бледнеет.

— Я, — прошептал Слава.

— Что — я? Тебе плохо, парень. Ты кофе перепил? — забеспокоился Саша.

— Я убил Рачевскую, — тихо, но твердо проговорил Синицын. Он внезапно вспомнил, как соврал радиодиве, чтобы от нее отвязаться, что рукопись романа Каребина в издательстве. И рассказал Лебедеву о странном визите яркой блондинки.

— Браво! Теперь у нас есть хоть какая-то зацепка, — оживился капитан.

— Ты не понял! Я виноват в ее смерти! — продолжал корить себя старший лейтенант.

— Утри сопли. Ничего страшного ты не сделал. Если убийство связано с романом, то они все равно вышли бы на это издательство. Ты не узнал, кто такая эта Лиза-Луиза?

— Лапин вчера поехал в Союз журналистов. А кстати, где стажер? — Обычно Тема оставлял на столе старшего лейтенанта записку, сообщая свое местонахождение. Сегодня на столе Синицына записки не было.

— Это твой сотрудник. Тебе и полагается знать, где он шляется, — усмехнулся капитан. Он был весьма доволен, что отвертелся от стажера и того прикрепили к Синицыну. Страстью к педагогике Лебедев не страдал.

— Саша, во-первых, давай пойдем к Грушину, попросим объединить дело Каребина и Раневской. Во-вторых, руководство следствием возьми на себя. И в-третьих, Конюхова пора отозвать из отпуска. Мы зашьемся, — предложил старший лейтенант.

— Я не против объединить дела, но рано — оснований маловато. Нельзя считать фактом, что убийство издательницы произошло по твоей наводке. Пока это лишь эмоции. Это раз. Конюхова отозвать можно — это два. А три — ты струсил?

— Почему струсил? — удивился Слава.

— Хочешь спихнуть ответственность на меня. Это не по-мужски. Взялся за гуж и так далее.

— Опыта маловато. Дело становится слишком сложным, — пожаловался Слава.

— Ты что, старый импотент или молодой, рвущийся в бой жеребец? Щенков учат плавать, кидая в воду. Вот и выплывай. А слишком сложных дел не бывает.

Нащупаем мотивы, найдем убийцу. Давай переночуем с этой проблемой. Евреи говорят: стоит переспать с бедой, и она уже не так страшна, — усмехнулся капитан и ткнул Синицына пальцем в живот:

— До завтра, старший лейтенант!

Только мне кажется, ты не с бедой сегодня намерен переспать. Это я поеду ночью дежурить к твоей Маше Барановой. Ваша очередь завтра, а ты опять проснешься в Сивцевом Вражке.

Слава промычал что-то невразумительное и, оставшись в одиночестве, позвонил маме.

— Ма, не волнуйся, я у Шмелевой.

— Странно, я с Леной пять минут назад говорила, — удивилась мама.

— Нет, сейчас я одной ногой на службе, но уже еду к Лене.

— Конечно, Пусик. Ваше дело молодое. Передавай Леночке привет. Родители у нее славные. А хорошая семья в наше время — большая редкость. Подумай об этом… — Вера Сергеевна бодрилась, но голос у нее звучал грустно.

— Мама, что-то случилось? — забеспокоился Слава.

— Нет, Пусик, все в порядке. Вот только звонит кто-то и трубку бросает.

Мне от этого почему-то тревожно.

— Может, попадает не туда? — попытался успокоить сын.

— Наверное, так и есть. Ты когда появишься?

— Завтра приеду, — пообещал Слава. На улице было жарко, и люди выглядели по-субботнему празднично. Слава разглядывал прохожих и думал, какие они на вид добродушные и симпатичные. Вполне вероятно, что убийца Каребина и Рачев-ской так же прогуливается по вечерней Москве и ничем не отличатся от других горожан.

Размышляя таким не слишком оригинальным образом, он не заметил, как дошагал до метро и, продемонстрировав на турникете свой служебный проездной билет, спустился по эскалатору.

На станции тянуло прохладным сквознячком и пассажиров было не много.

Дожидаясь поезда, Синицын прохаживался по перрону, продолжая думать о своем, когда его тронули за плечо. Слава вздрогнул и оглянулся. Над ним возвышался стажер Тема Лапин, глядя на шефа сверху вниз.

— Ты откуда, студент? Почему записки не оставил?

— Я надеялся, Вячеслав Валерьевич, что застану вас лично. А утром я на работу не заходил. Сразу поехал на радиостанцию. Вчера в Союзе журналистов мне сказали, что Луиза Чихоненко работает на радио «Белая волна». Вот я и решил не тратить время и начать с них…

— Да не тяни. Выкладывай, что узнал, — приказал старший лейтенант.

Подробности действий стажера его сейчас не интересовали.

Но Тема говорить не стал. Помешал грохот приближавшегося экспресса. Он дождался, когда поезд выпустит и заберет пассажиров, и начал свой рассказ только после того, как последний вагон скрылся в туннеле:

— Так вот, Луиза Чихоненко в прошлом году уехала с мужем в Израиль, и ее документом пользуется совершенно другой человек.

— Опять виражи… Интересно, украла наша красавица удостоверение Чихоненко или та ей отдала сама? — задумался вслух Синицын.

— Теперь мы этого не узнаем, — развел своими длинными руками Тема.

— Почему не узнаем? Израиль — цивильная страна. А у Грушина в приемной имеется Интернет. Мы ее и в Израиле отыщем, — заверил стажера старший лейтенант.

— На это уйдет куча времени, — возразил Лапин.

— Ерунда, у нее наверняка есть электронная почта. Она же журналистка. Вот завтра утром этим и займись.

— А где я возьму ее электронный адрес? — забеспокоился Лапин.

— Ты на радиостанции не сообразил спросить?

— Не сообразил, — признался стажер.

— Напрасно. Уверен, бывшие сослуживцы поддерживают с ней связь. Ведь Чихоненко может им присылать интересные материалы.

— Хорошо, завтра поеду опять на «Белую волну».

— Надо научиться пользоваться телефоном, а не бегать как заяц по городу, выговорил парню старший лейтенант. — А после обеда тебе дежурить в Гороховском переулке. На ночь я тебя сменю. Ладно, пока! Тебе в другую сторону, а мой поезд идет. — И Слава, кивнув стажеру, поспешил прошмыгнуть в открывшиеся двери. По случаю субботы в вагоне оказались свободные места. В будний день в это время и встать нормально не всегда удается. Синицын уселся и достал из папки текст романа Каребина.

* * *

Глафира долго не могла забыть дворника Прохора, которого встретила возле подворотни. Дворник на нее зыркнул и нехорошо ухмыльнулся. От этой ухмылки у женщины сжалось сердце и противно заныло в груди. Но после посещения адвоката Сановского Глафира успокоилась и повеселела. Адвокат купил у нее золотой Николасвский червонец за десять миллионов.

Теперь надо было найти продукты. Глафира решила начать с ближайшей лавки.

Народа там собралось много, а это означало, что граждане чего-то ждут.

— Что дают, Митрич? — поинтересовалась Глафира у хромого деда, присевшего на корточки в конце огромной очереди.

Сотни людей своими телами создали длинную, слабо шевелящуюся змею, голова которой упиралась в «Хлебную лавку», а заканчивалась хромым стариком.

— Муку должны подвезти, — прошамкал дед беззубыми деснами.

— Кто сказал? — недоверчиво переспросила Глафира.

— Степка шепнул, — заговорщицки на ухо сообщил ей Митрич, для чего тяжело приподнялся с земли.

Грузчику магазина Степану можно было верить, и Глафира решила рискнуть.

Если бы она жила одна, то никогда не стала бы торчать в очередях, но сейчас у нее скрывались два молодых человека, а их надо было кормить.

Вскоре из-за поворота показался возок с хлебом. Лохматый мерин тянул, опустив голову. Люди поняли, что возок загружен мукой под завязку. Толпа зашевелилась и загудела.

«Достану муки, испеку им блинов с вареньем», — размечталась Глафира.

Верочку после того дня, как расстреляли заводчика Филиппова, она уж и не чаяла увидеть. Жуткий крик барышни стоял в ее ушах до тех пор, пока ей в окошко не постучали и она не услыхала шепота своей воспитанницы. У Верочки Филлиповой голос был особый — низкий, грудной и очень ласковый. Под окном стояли она и их молодой сосед Тимур.

Глафира тридцать лет жила в доме Филипповых и вырастила два поколения заводчиков. Ее наняли в няни, когда отцу Верочки, Федору Савельевичу, минуло полтора месяца. Юная Глаша нянчилась с Феденькой, словно играла в куклы. Когда барчук немного подрос, она вышла замуж за кучера Филипповых Митрофана. Но того погнали в Крым на турецкую войну, с которой солдат не вернулся. Замужем Глаша побыла лишь полгода. Всю остальную жизнь вдова отдала детям хозяев. Верочку она нянчила с рождения, заменив ей мать. Анна Гавриловна Филиппова скончалась при родах, оставив дочь сиротой в первый день жизни малютки. Родительницу Верочка знала лишь по портретам, а к няне привязалась, как к родной матери.

— Кажись, стали давать, подтолкнул женщину в бок Митрич.

Она в своих воспоминаниях забыла, где находится, и от неожиданности вздрогнула.

— Муку стали давать, — повторил старик и показал в улыбке белесые десна.

— Слава Богу, — вздохнула Фролова и опять задумалась о своем.

Революцию Глафира восприняла как напасть, вроде холеры или чумы. А несколько дней назад, когда на ее глазах расстреляли Федора Филиппова, а затем набросились на его дочь, Глафира люто возненавидела революционеров. Она близко наблюдала жизнь буржуев и в отличие от других «пролетариев» видела, как трудились мужчины в семье заводчика. Ее первый хозяин Савелий Иванович Филиппов вставал с петухами, пил чай с кренделем, а в это время Митрофан уже запрягал Зорьку. Хозяин прямо с крыльца прыгал в легкую двуколку. Править вороной кобылой он предпочитал сам. Четырехлетка Зорька была лошадкой горячей, и Митрофан с трудом удерживал ее у крыльца. Савелий Иванович перехватывал вожжи, и кобыла, прижав уши, выносила его за ворота.

Завод, принадлежавший Савелию Ивановичу, находился в переулке за Сенной площадью. От особняка на Ярославском проспекте до завода Зорька доносила хозяина резвой рысью сперва за двадцать пять минут, а когда пустили трамваи и начали перекрывать движение для автомобилей, за полчаса. В шесть утра хозяин входил в свой кабинет, где его с отчетом уже ждали инженеры и мастера. Затем обходил цеха, вникая в каждую мелочь. К одиннадцати возвращался в кабинет и вел переговоры с поставщиками сырья, оптовыми покупателями и прочим деловым людом.

Обедал он в трактире по соседству, где выпивал лафитник водки и съедал миску борща. Никаких закусок и сладостей хозяин себе днем не позволял, чтобы, как он говорил, «не добреть». После обеда снова шел на завод, где проверял качество выпущенной за день продукции, составлял с инженерами планы на следующий день и подсчитывал доход. Свой кабинет Савелий Иванович запирал в шесть. Его рабочий день, так же, как и работников завода, длился двенадцать часов. В семь в доме Филипповых ужинали. Вечером подавали разносолы, но, уморившись за день, Савелий Иванович за ужином засыпал. По субботам он водил жену в оперу, а по воскресеньям всей семьей отправлялись в церковь. Отдыхали Филипповы каждый год за границей. Савелий Иванович не просто ехал повидать свет и показать себя. В поездках он осматривал не памятники и музеи, а ходил глядеть на заводы своего профиля, чтобы не отставать от просвещенной Европы.

Его сын Федор Савельевич образ жизни вел с отцом схожий, но, потеряв при родах молодую жену, затосковал и пристрастился по вечерам к пирушкам. С тех пор у них каждый вечер был полный дом гостей. И так до самого переворота.

Оставаться одному в своем особняке вдовцу было тошно.

Не бездельничали и жены заводчиков. Супруга Савелия Ивановича, Антонина Демьяновна, попечительствовала в городском приюте, два раза в неделю обходила гимназии с ревизией, проверяя, как кормят детей, а по вечерам ублажала мужа и гоняла прислугу. Мама Верочки, Анна Филиппова, умерла в двадцать два года от родов, но за свою короткую жизнь сумела в германскую войну побывать на фронте сестрой милосердия, где испытала такого, что и не всякая простолюдинка стерпит.

Глафира знала не по рассказам, каков «праздный» быт ее хозяев, и потому лозунгам о буржуях-бездельниках и кровопийцах не верила. Она нередко говорила прислуге в людской, что барину Филиппову стоит упасть в ножки и благодарить за то, что он обеспечивал работой и кормил делом своей головы сотни людей — этих самых пролетариев, которые только и умели, что исполнять чужую волю. Своей у них не было. Фролова не удивилась, что после национализации завод Филиппова обанкротился, а рабочие пошли с протянутой рукой или завербовались в Красную армию, где хоть как-то кормили.

Очередь медленно продвигалась. Глафира уже отчетливо видела крашенную ржавой краской дверь лавки и счастливцев, которые вываливались из нее с «добычей». Чем ближе подтягивался народ к заветному прилавку, тем больше нарастало возбуждение в очереди. Уже несколько раз проносился слух, что мука заканчивается и лавку вот-вот закроют. Тогда люди начинали кричать и толкаться.

Задние напирали и создавали давку. Один раз Глафиру чуть не свалили с ног. Но тревога оказывалась ложной, и народ на время затихал.

«Бедные мои голубки», — вздохнула Глафира, вспомнив про Верочку и ее возлюбленного Тимура. Фролова запретила молодым людям появляться на улице, чтобы те не попали к чекистам, и ходила сама добывать провизию. Делать это с каждым днем становилось все труднее. Хоть у Тимура и были деньги в золотых Николасвских червонцах, купить еду на них было не просто и небезопасно.

Червонцы приходилось тайно менять на советские бумажки. По закону золото полагалось сдавать в ОГПУ или в специальные пункты, где за червонец выкладывали два миллиона, а за батон хлеба просили полтора. Но Глафира Фролова знала нескольких богатых приятелей расстрелянного Федора Савельевича и меняла у них червонцы по сносному курсу.

Сегодня ей везло. Отстояв четыре часа в очереди, она втиснулась в заветную зеленую дверь, приобрела два фунта муки и головку сахара. У порога дежурил красноармеец с винтовкой. В одни руки давали только фунт. Но Степан, помогавший продавщице за прилавком, покосился на красноармейца и, поняв, что тот занят флиртом с очкастой молодицей, вручил Глафире двойную порцию. До переворота мужик доставлял Филипповым дрова, и няня Веры вкусно кормила его в людской.

Степан доброе помнил. Женщина засунула продукты за пазуху, чтобы ворье не выхватило покупки из рук, и торопливо зашагала к дому. Барак, в котором она жила и прятала барышню Веру с ее кавалером, находился в Линейном переулке, в десяти минутах ходьбы. Глафира очень спешила. Молодые сегодня не ели, и она за них переживала. Сама няня к вынужденному посту попривыкла и тягучее чувство голода едва замечала.

Внезапно женщина остановилась. Она не поняла, что ей мешает идти. Тревога вновь сжала сердце, и ноги перестали слушаться. — Няня, не ходи домой, — услышала она и оглянулась.

Рядом никого. «Неужели с голодухи примерещилось?» — подумала Фролова и попыталась сделать шаг.

— Няня, не ходи домой, — повторил тот же голос. Этот грудной ласковый голос ей был знаком. Он мог принадлежать только Верочке. Но улица была безлюдна. Глафира еще раз огляделась и отметила, что голос ее остановил у высокой каменной ограды. Решив, что Вера скрывается по ту сторону, она сделала над собой усилие и подошла к арке ворот. Сами ворота снесли пожарные, когда в первые дни красного мятежа сгорела почта.

Глафира вошла во двор и заглянула за стену. Сразу после пожара в жухлом бурьяне и крапиве валялись старые газеты, но газеты народ разобрал на самокрутки, а испачканные и промокшие бланки остались. Тоскливый вид пожарища и бесприютный, заваленный грязными конвертами и бланками двор женщину не интересовал. Глафира высматривала барышню.

— Вера, ты где? — тревожным шепотом позвала она. Но ответа не получила.

Поняв, что Веры во дворе нет, Фролова достала из-под нательного белья крестик, поцеловала согретый грудью благородный металл, перекрестилась и медленно вышла в переулок. Ноги налились свинцом, не желая идти. Собрав все свои силы, она все же двинулась к дому.

— Няня, не ходи туда, — снова услышала она. На сей раз голос Верочки стал просящим и умоляющим.

Глафира побледнела, прислонилась к стене и схватилась за сердце. Два фунта муки и головка сахара показались ей пудовыми. Женщина опустила кульки на землю.

Прошла минута, другая, и сердце понемногу отпустило. Она подобрала покупки, снова запихнула их за пазуху и медленно пошла. Голос Веры больше не беспокоил.

Возле входа в свой барак Глафира еще раз огляделась. Не заметив ничего подозрительного, она миновала длинный коридор, куда выходили двери соседей, и завернула в свой закоулок. Перед выходом она заперла его на замок. Молодые имели второй ключ, но хозяйка днем их просила не выходить. Фролова опасалась, что соседи, заметив ее постояльцев, донесут в ЧК. Она вставила ключ в скважину, но повернуть не успела. Дверь резко распахнулось, и два здоровых мужика в тельняшках набросились на нее, затащили внутрь.

— Фролова, где твои барские выродки? — заорал начальник в кожанке. Он стоял посередине комнатушки и, широко расставив ноги в кирзовых сапогах, покачивал в руке маузер.

Глафира быстро оглядела свое жилье. Все перевернуто вверх дном. Резной дубовый шкафчик открыт, и пожитки вывалены на пол, ящики комода выдвинуты, белье перерыто, слоники разбросаны по половику, и во всем этом бедламе, в углу на стуле сидит Прохор и поглядывает на нее со злорадной ехидцей.

«Вот кто пронюхал и донес», — поняла Глафира и вспомнила ухмылку дворника, но, не обнаружив в комнате Веру и Тимура, с облегчением вздохнула.

— Куда ты, Фролова, спрятала выродков? — уже тихо, но зловеще повторил начальник в кожанке и угрожающе шагнул к ней. Если бы Глафиру не держали двое, она бы упала. Ноги женщины от страха подкосились, но она нашла в себе силы твердо ответить:

— Я не знаю, мил человек, о ком ты говоришь…

— Не знаешь, сука? — прошипел он и со всей силы ударил Глафиру кулаком в голову. Перед глазами женщины поплыли круги, и все погрузилось во мрак.

— Положите ее на пол, пускай оклемается, — бросил чекист и отвернулся.

Глафиру опустили на домотканый половичок, изо рта у нее текла кровь.

— Вы, товарищ Козелков, кажется, ее того… — предположил седоусый в тельняшке.

— Ни хрена с ней не будет. Бабы народ живучий, — возразил начальник, но все же нагнулся и потрогал вену на ее шее Глафиры. — Ты только подумай, кажись, и впрямь померла, — с некоторой растерянностью констатировал он.

Глафире расстегнули ворот. Из кулька на золотой крестик тихо ссыпалась мука.

— Ишь, жратву для них добывала, тварь. Пролетарии голодают, а она барскую сволочь кормить надумала, — изрек усатый в тельняшке.

— Товарищ Прохор, — обратился начальник в кожанке к сидящему на стуле дворнику, — возьмите муку и что там у нее еще. Это вам будет за гражданскую бдительность.

Прохор соскочил со стула и ловко прихватил с убитой кулек с мукой и головку сахара. Затем с сожалением оглядел просыпавшуюся на грудь муку, но собирать не стал.

Начальник по-своему истолковал его взгляд:

— Золотой крестик не тронь. Золото нам еще пригодится.

Прохор подобострастно кивнул. Он понимал, что драгоценный металл поможет большевикам в их нелегком деле. Дворник Прохор являлся сознательным товарищем и делу мировой революции искренне сочувствовал.

* * *

Утром в понедельник Слава вышагивал по Гоголевскому бульвару, чувствуя себя женатым мужчиной. Воскресенье он провел с Леной, и сегодня утром ему подали кофе и яичницу с ветчиной, погладили выстиранную накануне рубашку и вручили пакет с бутербродами. Лена творила его уход деловито и просто, как заправская хозяйка со стажем. До этого бытовую заботу о нем держала в своих руках Вера Сергеевна. Но одно дело — мама, а совсем другое — любимая девушка.

Это новое чувство наполняло молодого человека, и он глуповато улыбался. Но постепенно мысли о деле сняли блаженную улыбку с лица старшего лейтенанта, и в его выражении возникло нечто осмысленное.

Синицын ехал в библиотеку Петровки 38, чтобы ознакомиться со свежей книгой «Живая улыбка Святослава Стерна». Собеседование в обществе любителей мудреца требовало подготовки. Слава не мог в этой организации открываться. Как бы он выглядел, если бы пришел со своей милицейской корочкой и спросил: «Не вы ли убили писателя Каребина и его издательницу, прознав про роман, выдающий вашего небожителя как платного агента ОГПУ?»

Следователь решил поиграть в поклонника Стерна. Игра позволяла ему спокойно понаблюдать за послушниками, живущими не реальной жизнью, а учением своего кумира. Славу и раньше интересовал феномен сектантства. Откуда берутся люди, внезапно уходящие от житейских проблем в надуманный и абсурдный мир чужих догм? От внутренней пустоты и страха перед реалиями? Слава понимал, что в большинстве это слабые и ущербные представители общества. Но особое любопытство вызывали у него даже не сами сектанты, а их пастыри. Чем руководствовались эти божки? Жаждой славы и поклонения? Возможностью обобрать свою паству и жить за счет обманутых прихожан? Или ими двигал болезненный комплекс неполноценности, таким образом компенсированный? Слава допускал, что некоторые «учителя» могли и искренне верить в свою миссию. Но это уже смахивало на клинику. Так кто же они на самом деле? Маньяки или злодеи?

Все больше Синицын начинал склоняться к тому, что причина убийства писателя кроется в содержании его романа. Каребин писал свои исторические книги, используя документы. Не дискету ли с кремлевским завещанием Стерна, которую отыскал в квартире Гороховского переулка Саша Лебедев, пытался добыть убийца? А копии каких еще документов хранил писатель дома? Скорее всего, не только эту бумагу показали Каребину в архивах ФСБ. Недаром таинственный Иван Иванович намекнул, что их информация могла явиться причиной гибели беллетриста.

Если предположить, что Стерн был завербован и Каребин обладает копиями изобличающих Стерна документов, обвинить автора во лжи почитатели не смогут. Но как еще остановить выход скандальной книги? Взять в руки пистолет.

Глубоко задумавшись, Синицын миновал станцию метро «Кропоткинская», где намеревался спуститься под землю, зашагал по Воздвиженке. Но тут опомнился, остановился и одновременно боковым зрением заметил человека, который тоже резко притормозил. Слава оглянулся, пытаясь его разглядеть, но никого не увидел.

«Показалось», — решил он. Однако возвращаться к «Кропоткинской» не стал.

Суеверные привычки Лены Шмелевой понемногу им явно перенимались. Слава двинул к Садовому кольцу, но теперь стараясь следить, нет ли хвоста. У троллейбусной остановки постоял, пропустил 10-й и уселся на "Б".Никто за ним не увязался. До здания Управления он также хвоста не заметил и окончательно решил, что на Воздвиженке он ему померещился.

В библиотеке Управления сидел только один читатель. Пожилой майор, возможно, уже на пенсии, листал журнал «На посту» времен развитого социализма.

Слава заказал «Живую улыбку», чем вызвал удивленный взгляд синеокой библиотекарши, и уселся в ожидании у окна. Книгу Стерна ему принесли быстро.

Она выглядела так, словно только сегодня вышла из типографии, из чего напрашивался вывод, что милиционеры мудрецом не интересуются. Вступительную хвалебную статью перед авторским текстом написал Константин Самойлович Заварин.

На трех страницах он перечислил удивительные чудеса из жизни Стерна.

По его словам, Святослав Альфредович обладал чудесной способностью читать чужие мысли и передавать свои на расстоянии. Обладал способностью к гипнозу и всякого рода внушениям. Он якобы мог говорить со своими учениками, находящимися на другом конце света. «Врет», — подумал Синицын и перешел к основному тексту.

Читать было трудно. Банальные истины подавались мистиком с многозначительной откровенностью. А фраза, что свет улыбки изгонит мировой мрак, заставила самого Славу улыбнуться. «Неужели есть идиоты, которые верят, что им преподнесено откровение?» — подивился он. Пророчество, будто из космоса на землю прольются новые потоки и затеют борьбу добра со злом, тем более выглядело для человека со здравым смыслом полным бредом. Стерн без конца ссылался на каких-то мистических вестников, несущих ему тайные знаки. Слава быстро разобрался, что книга состоит из прописных истин, высказанных поучительным и загадочным стилем. Однако людям, желающим увидеть мудрость в обыкновенной банальности, этого не запретишь. Зубрил же миллиард китайцев цитатник вождя, в котором великий кормчий выдавал истины вроде тех, что «трудиться хорошо, а бездельничать дурно», и считали это величайшим откровением. А китайцы — народ с тысячелетней культурой… Слава вспомнил роман Каребина и подумал, сколько же денег понадобилось революционным затейникам, чтобы создать бога из этого кичливого индюка?

Через два часа молодой следователь осилил книжицу и решил, что достаточно подкован, чтобы пройти собеседование в «Обществе любителей Стерна». До трех оставалось время, и старший лейтенант заехал домой.

— Пусик, как хорошо, что ты пришел! — обрадовалась Вера Сергеевна. Без сына она скучала, хоть и понимала, что выросшему чаду с молодой женщиной интереснее.

— Куда же я от тебя денусь? — Слава обнял мать и заглянул ей в глаза. — Что за звонки, мам, тебя встревожили?

— Странные звонки, Пусик. Я снимаю трубку, спрашиваю: «Кто?» — а там молчат. Я сперва думала, что не соединяется, но потом мне показалось, будто в трубке дышат. Молчат и дышат.

— Мало ли дураков? — отмахнулся сын.

— Не знаю, но я забеспокоилась. Может, тебя хотят услышать, а со мной говорить не желают? — предположила Вера Сергеевна.

— Среди моих знакомых таких кретинов нет, — убежденно заявил Синицын.

— Ты прости, что я со своими глупостями тебя донимаю. Не может ли это быть связано с твоим самостоятельным расследованием? Что-то нехорошо у меня на душе.

Слава хотел рассмеяться, но вспомнил слова Ивана Ивановича на Кузнецком мосту: «Ты сам старайся быть поосторожнее», и веселиться не стал.

— Не выдумывай, мам, — успокоил он Веру Сергеевну. — Если тебе страшно, поезжай к тете Лиде на дачу. Я все равно пока поживу у Лены.

— И сегодня? — грустно поинтересовалась родительница.

— Нет, сегодня моя смена дежурит в Гороховском переулке. У нас там засада.

— Это опасно? — заволновалась она.

— Да брось, мам. Меня же страхуют. Никакой опасности нет, — заверил Слава и направился в душ.

Намывшись, побрившись и переодевшись, он с удовольствием пообедал — бутерброды Лены хороши, а маменькины харчи лучше — поцеловал Веру Сергеевну и вышел из дома.

До собеседования в «Обществе любителей Стерна» оставалось полтора часа, и Слава отправился в Гороховский. В квартире вдовы по времени должен был принять вахту стажер. На утро Тема получил приказ сидеть за компьютером, налаживая связь с отбывшей в Израиль Луизой Чехоненко, и Синицын желал выяснить результаты его интернетных стараний. После разговора с мамой старший лейтенант снова вспомнил о своем подозрении на Воздвиженке. Может, все же хвост был? Он решил еще раз проверить свое подозрение и, миновав родной квартал, заскочил в проходной двор. Тут он бегал с детства и знал каждый закоулок. Вбежав на второй этаж старенького особнячка, лестничное окно которого выходило во двор и давало возможность обозревать подворотню, Слава приник к стеклу и замер. Через минуту из арки появились два подростка. Один выглядел лет на пятнадцать. Второй казался постарше, возможно, из-за высокого роста. Мальчишки явно кого-то искали. Они заглядывали во все углы и даже забежали в подъезд дома напротив.

— Детский сад, это не по мою душу, — усмехнулся Синицын, но все же дождался, когда пареньки вернутся в переулок, и только после этого спустился вниз и проходным двором выбрался на улицу.

Тема Лапин был очень доволен приходом шефа. Ему удалось получить интернетный адрес Чихоненко. Как и предполагал Синицын, руководство радиостанции продолжало пользоваться услугами Луизы. Тема передал старшему лейтенанту распечатку ответа Луизы Чихоненко из Тель-Авива.

"Потеряла я свой документ при весьма странных обстоятельствах, — сообщала журналистка из Израиля. —Я брала интервью в Университете имени Стерна. Там в конференц-зале проходило собрание руководства университета по поводу намечавшегося в июле приезда в Россию внука Святослава Альфредовича. В перерыве я записала несколько человек и оставила в кресле сумочку. Выйдя на улицу, уже в машине обнаружила, что сумки нет, и вернулась. Сумочка лежала на прежнем месте.

Я взяла ее и, не рассматривая содержимого, отправилась на следующее интервью.

На фирме, куда я должна была попасть, потребовался документ для пропуска. Я полезла в сумочку и обнаружила, что служебного удостоверения там нет. Деньги, банковские и телефонные карточки лежали на месте. Исчезло только удостоверение.

Я до сих пор гадаю, как это могло случиться. Возможно, я сама потеряла его раньше, возможно, кто-то взял его из моей сумочки. Ни того, ни другого утверждать не могу. Если судьба моего документа прояснилась, буду очень благодарна получить об этом весточку. С уважением Луиза Чихоненко-Штейн".

Слава прочитал сообщение, молча посидел несколько минут и перечитал снова.

Кажется, полоса невезений с делом Каребина-Рачевской действительно дала трещину.

— Молодец, студент, — похвалил старший лейтенант стажера.

— Да, повезло. Она как раз сидела за своим компьютером, а время там на три часа раньше. Луиза, на мое счастье, работала всю ночь, — довольный похвалой, рассказывал Тема.

«Может, не ехать на собеседование в „Общество любителей“, а рвануть сразу в университет?» — подумал старший лейтенант. Но, поразмыслив, прикинул, что этот визит тоже принесет пользу. Не исключено, что все организации, использующие имя мистика, связаны между собой.

Однако обстоятельства не дали ему отправиться ни в общество, ни в университет. Позвонил Саша Лебедев и сказал, что из командировки вернулась подруга застреленного писателя редактор Ирина Старовцева и, узнав о гибели Каребина, желает срочно встретиться со следователем.

— Запиши ее мобильный телефон и договаривайся сам, — предложил капитан и продиктовал Синицыну номер. Слава позвонил.

— Я вывихнула в аэропорту ногу и сижу на даче. Если вы сможете, навестите меня. У меня есть что сообщить вам о моем погибшем друге. К сожалению, сама буду несколько дней не в состоянии отсюда выбраться, — услышал он и, старательно записав координаты дачи, пообещал сегодня же приехать.

Дача Старовцевой находилась в Пушкино, и Слава отправился на Ярославский вокзал. Взяв билет туда и обратно, он уселся на свободную боковую скамейку рядом с тамбуром, открыл кейс и принялся за чтение. Теперь Синицын уже не сомневался, что ключ к убийству надо искать в романе Каребина.

* * *

Вера очень устала и если бы Тимур не тянул ее за руку, она бы давно свалилась где-нибудь под деревом. Они шли третий день, стараясь не выходить из леса. Пожелтевшая травка под березами, осыпанная золотом павшей листвы, так и манила улечься на нее и подремать. Но Тимур не давал:

— Держись, любимая, нам надо до заката добраться до границы.

— Больше не могу, у меня ноги болят, потому что туфли порвались и в голове шумит. Я есть хочу, — жаловалась Вера.

— Потерпи немного, завтра все у тебя будет. И еда, и новая обувь, — уговаривал ее Тимур и тащил вперед.

К вечеру они вышли на опушку и увидели крепость Ивангорода. — Мы уже близко, но до сумерек надо переждать, чтобы не попадаться на глаза. Теперь можешь поспать, — разрешил молодой человек.

Но Вера спать уже не хотела — она хотела есть. Тимур побродил вокруг и собрал немного грибов. Разводить костер он опасался, чтобы дым не привлек к ним внимания. А есть неприготовленные сыроежки Вера не могла. Она весь день питалась только брусникой, и от терпких ягод язык сильно щипало. Девушка улеглась на мягкий покров из травы и опавших листьев и в мечтах увидела столовую в своем бывшем особняке.

— Хочу рябчика в сметане или хотя бы кусок отварной телятины с хлебом и артишоками. — Барышня вспоминала, как няня заставляла ее есть ненавистный суп из стерлядки, и от воспоминаний глотнула слюну. «Почему я была такая дура?» — думала она, и слезы сами собой навертывались на глаза. Мысли о няне снова вызвали беспокойство.

— Тимур, ты уверен, что Глаша нас услышала?

— Конечно. Я ведь донес до нее твои слова. Меня Глафира могла бы и не послушаться, но твой голос она хорошо знает, — успокоил Веру Тимур.

— Ты думаешь, ее не поймают? — все равно продолжала допытываться она.

— Ее не будут ловить. Она же не буржуйка, по их мнению, а угнетенный пролетарий, — усмехнулся молодой человек. Он жевал сыроежку, и Вера, чтобы не видеть этого, отвернулась.

— Как ты узнал, что к нам нагрянут эти из ОГПУ? — спросила она и покраснела. Все произошло так неожиданно, что в ее голове путались мысли, вызывающие не только ужас, но и смущение.

Воспользовавшись тем, что в каморке няни они остались одни, влюбленные начали целоваться. Целовались они и раньше. Вера через задний лаз бегала на свидание к Тимуру, и они до рассвета просиживали на скамейке, нашептывая друг другу в перерывах между поцелуями нежные признания. А там, в каморке няни, Вера вдруг почувствовала, что сейчас произойдет то таинственное, страшное и прекрасное, о чем она так много думала, мечтала и одновременно боялась.

Тимур расстегнул ей корсет и поцеловал грудь. Девушка затихла и поняла, что больше себе не принадлежит. Она не помнила, как оказалась раздетая. Тимур так нежно и ласково прикасался к ней, что страх отступил. Она гладила его жесткие темные волосы и млела от умиления. Потом ее сковали тяжесть и боль.

Вере очень хотелось крикнуть, но она знала, что за стеной соседи, которые не должны о них знать. Она до крови кусала губы и терпела. Но боль внезапно прошла и Вера почувствовала нежность. Такой огромной необъятной нежности она никогда еще не испытывала. Железные объятия Тимура вмиг стали легкими. Ей хотелось, чтобы возлюбленный сжал ее еще сильнее, чтобы он растворил ее тело в своем. Ее грудь рвалась к нему навстречу. Вера снова кусала губы, чтобы не закричать, но теперь она сдерживала крик страсти. Потом наступил покой и блаженство. Она лежала бы так вечно, чувствуя, как он ласкает ей живот и грудь, как смотрит на нее темными, полными восхищения глазами.

Стыд отступил, под восторженным взглядом Тимура ей было хорошо, потому что девичья откровенная красота делала мужчину ее рабом. Но неожиданно он вскочил.

Лицо его в секунду переменилось и стало тревожным.

— Скорей одевайся, — шепнул Тимур и стал натягивать на себя штаны, рубаху, бархатную куртку.

— Няня пришла? — предположила Вера, с трудом изгоняя из себя истому после их близости.

— Нет. Сюда едут чекисты, — бросил он и стал помогать ей с одеждой.

Его слова вернули девушку в реальный мир. Она так недавно пережила кошмар насилия, от которого ее чудом спас отец возлюбленного, что одно напоминание об этих страшных людях вызывало ужас. Тимур тихо приоткрыл окно, оглядел двор барака и выпрыгнул вниз. Вера склонилась на подоконник, и он принял ее на руки.

Молодой человек аккуратно прикрыл створки, и они, пригнувшись, побежали к дровяным сараям. Спрятавшись за дощатой стеной, Тимур приложил палец к губам и стал смотреть в щелку.

По переулку прогромыхал автомобиль и остановился у ворот. Затем хлопнули дверцы, и машина укатила. Во двор вошли трое. Двое в тельняшках, один в коже с маузером в руке. Им навстречу из барака выскочил дворник Прохор в штанах навыпуск и поддевке. Что-то шепнув на ухо мужику с маузером, он остался топтаться возле двери, а трое приехавших двинулись вокруг барака.

— Дворник, пес, о нас пронюхал. Сейчас они проверят снаружи, вломятся, а птички улетели, — усмехнулся Тимур.

— А как же Глаша? Она скоро вернется и попадет к ним в лапы, — испугалась за няню барышня.

— Сейчас ты ее предупредишь, — ответил он и полез за пазуху:

— Смотри мне в зрачки и, не отводя взгляда, говори. — Девушка заметила, как возлюбленный открыл кожаный мешочек и вынул сияющий гранями белый камень.

— На хрусталь не смотри. Смотри мне в глаза и говори.

— Что говорить? — не поняла Вера.

— Еще рано. Я скажу, когда будет нужно.

Девушка встретилась глазами с Тимуром. По ее спине поползли мурашки. Его темные зрачки расширились и заняли все радужные оболочки глаз. В их бездонной тьме замерцали два огонька. Это отражался огромный сияющий камень, который Тимур держал на ладонях.

— Говори: «Няня, не ходи домой», — прошептал он. Вера повторила и как бы услышала свой голос эхом. Ей казалось, что она беззвучно шевелит губами, а говорит кто-то другой.

— Еще раз скажи: «Няня, не ходи домой», — приказал Тимур.

Вера послушно выполнила приказ, но теперь не услышала эха, поэтому с отчаянием и мольбой крикнула:

— Няня, не ходи туда!

— Не кричи, нас обнаружат. — Тимур потряс ее за плечо, и его глаза стали обычными. — Нам пора, — еле слышно проговорил он, спрятал камень за пазуху и, дождавшись, когда все четверо скрылась в бараке, потянул Веру за собой.

Они бежали дворами. Молодой человек ловко перелезал заборы и подсаживал девушку. Она порвала о гвоздь платье и поцарапала ногу, но боли не ощутила.

Через два часа они пустырями выбрались из города и с тех пор находились в пути.

Спали урывками и двигались дальше.

— Куда мы идем? — спрашивала Вера.

— За границу, — отвечал Тимур.

Барышня Филлипова изучала в гимназии географию и знала, что Финляндия от Питера совсем близко, а они все шли и шли. Вера хотела понять, почему они идут так долго.

— Мы не можем спрятаться в Финляндии. Финны дружат с большевиками и нас выдадут, — объяснил Тимур, и больше она вопросов не задавала.

* * *

— Просыпайся, надо идти.

Вера открыла глаза. Она не заметила, как за воспоминаниями уснула. Солнце скрылось, на землю оседал холодный сырой туман. Вера поежилась и поднялась с травы. Сумерки сгущались, и вдали, в Ивангороде, зажигались огоньки.

Тимур зашагал по полю. Острые остатки сжатой соломы кололи девушке ноги, и она остановилась:

— Не могу здесь идти. Больно.

Тимур поднял Веру и усадил на плечи. Скоро он вынес ее к реке.

— Это Нарова, за ней Эстония. Нам туда, — произнес он, махнув в сторону другого берега, и вернул Веру на землю.

За светлой полосой воды в темной мгле мерцал одинокий огонек.

— Как же мы переберемся? Река широкая, а лодки нет, — вновь обретя почву под ногами, забеспокоилась Вера. — Садись и жди. — Тимур снял с себя бархатную куртку, постелил на влажную от тумана траву и усадил ее. Затем полез за пазуху и извлек кожаный мешочек с камнем и небольшой узелок. Развернув узелок, он расставил треугольником маленькие бронзовые фигурки и запалил веточку.

Розовое облако сначала накрыло фигурки, затем стало расплываться, и Вера увидела русого мужчину, сидящего за деревянным столом с двумя такими же русыми мальчишками и женщину с усталыми глазами, подающую сковородку со шкворчащим салом. Она даже унюхала аппетитный запах блюда и проглотила слюну. Мужчина уже поднял ложку, чтобы начать есть, но вдруг остановился и посмотрел на них.

— Как тебя зовут, рыбак? — спросил Тимур.

— Меня зовут Матти, но я сейчас ужинаю, и это не лучшее время для разговора, — ответил эстонец с сильным акцентом.

— Извини, Матти, но нам срочно нужна помощь. Ты получишь золотой червонец, если перевезешь нас на свой берег.

— А могу, курат, получить красноармейскую пулю, — безразличным тоном сообщил рыбак и поднялся.

Женщина что-то спросила его на своем языке и, получив ответ, уселась за стол рядом с сыновьями. Розовое облако постепенно рассеялось, и видение исчезло.

— Что это было? — испуганно прошептала Вера.

— Я поговорил с хозяином рыбацкого хутора. Сейчас он к нам приплывет.

— Ты колдун? — изумленно воскликнула она.

— Не кричи. По берегу могут патрулировать пограничные разъезды красноармейцев, — ответил возлюбленный и, сложив фигурки в узелок, убрал их обратно за пазуху. Туда же он спрятал и кожаный мешочек с камнем.

Минут через двадцать вдалеке послышался мерный всплеск весел. Еще через пять минут большая рыбацкая лодка зашуршала носом о песок.

— Пошли! — приказал Тимур и, подав Вере руку, повел ее к воде.

Эстонец подождал, когда они усядутся, затем молча отпихнулся веслом от прибрежного валуна.

Не успели они отплыть и десяти метров, как со стороны берега послышался конский топот и крики: «Стой!» Эстонец налег на весла. Тимур и Вера пытались разглядеть кричащих, но в сгустившейся темноте вырисовывались лишь контуры конников. Красноармейцы загнали коней по брюхо в реку, и темноту разорвали вспышки винтовочных выстрелов. Пули свистели рядом:

— Ложитесь, курат, на дно, — тихо потребовал Матти, продолжая невозмутимо грести.

— Сейчас они уберутся, — проговорил Тимур и не мигая посмотрел на берег.

Через мгновение там раздалось тревожное ржание коней и матерная ругань красноармейцев. Животные рвались от реки и сбрасывали седоков. Один плюхнулся в воду, другие, пытаясь удержаться, матерились и лупили коней кнутами. Лодка быстро миновала середину реки, и возня на .берегу стала стихать.

Вера никогда не слышала свиста пуль рядом со своей головкой, но совсем не испугалась. Она была так поражена чудесами Тимура, что все остальное ее мало трогало. Как ее друг смог договориться с человеком без телеграфа и телефона?

Она сама отчетливо видела этого светловолосого рыбака-эстонца с ежиком колючих усов на верхней губе. Эстонец в розовом облаке и их гребец, без сомнения, одно и то же лицо. Сознание Веры отказывалось принимать информацию из потустороннего мира, в котором ее любимый так вольготно себя чувствовал, и пребывало в смятении. Она покосилась на Тимура, но тот сидел как ни в чем не бывало и спокойно смотрел на стремительно приближавшийся к ним эстонский берег.

Пришвартовавшись к длинным мосткам из свежевыструганных досок, Матти привязал лодку и молча переждал, пока Тимур помогал Вере выбраться на причал.

На берегу сушились сети. Выложенная булыжниками дорожка вела к дому.

— Принимай, курат, гостей, — сказал Матти жене.

Женщина не поняла. Рыбак повторил ей на родном языке и уселся на свое место.

Вера огляделась и подумала, что жилище рыбака точь-в-точь такое, как она разглядела его в розовом видении. Даже запах из сковородки был ей уже знаком.

Узнала она и жену хозяина, и его сыновей, со слабо скрываемым любопытством разглядывающих пришельцев.

Тимур вынул из кармана царский червонец и выложил его на стол, рядом с миской хозяина.

— Это терпит, курат. Ужин не терпит, еда остыла. Надо есть.

Уговаривать Тимура и Веру не пришлось. Хозяйка на огромной пылающей плите быстро приготовила им яичницу с салом, и гости наконец насытились.

— Вам стелить одну постель, или будете спать раздельно? — спросил Матти, потягивая на десерт самодельное пиво.

— Мы муж и жена, — ответил Тимур. Вера покраснела и отвернулась.

— Утром я повезу рыбу в Нарву и могу прихватить вас. Но имейте в виду, у нас тоже есть пограничники, а документов, как я понимаю, у вас нет, — сказал Матти, провожая гостей в малюсенькую комнатушку за печью.

— Спасибо за все, — улыбнулся хозяину Тимур.

— За эти деньги я должен бросать сеть месяц. Поэтому можете не благодарить. Я, курат, хорошо заработал, — возразил рыбак и, поставив возле высокой железной кровати свечу, удалился.

Вера, продолжая смущаться, нерешительно остановилась у незнакомого ложа.

— Укладывайся и ни о чем не думай. Тебе надо выспаться, — ответил Тимур на вопросительный взгляд девушки.

Он быстро скинул с себя одежду, спрятал под подушку узелок с фигурками, мешочек с магическим хрусталем и забрался под одеяло.

Вера присела на краешек кровати, нерешительно сняла с себя кофточку и юбку. Оставшись в чулках и корсете, немного подумала, задула свечу и разделась догола. Укладываясь рядом с возлюбленным, она прижалась к нему и нашла его губы.

— Я тебя люблю. Ты волшебник, Тимур, — прошептала она и услышала мерное посапывание.

Молодой человек крепко спал.

Проснулась Вера от яркого света. Низкое осеннее солнце стояло напротив маленького оконца и било в глаза. Девушка сперва не поняла, где она, и с удивлением оглядела незнакомую комнатку. Тут было множество незнакомых вещей — прялка в уголке за комодом, корзины с шерстью в изголовье кровати, охотничье ружье на стене… Потом вспомнила вчерашние приключения и улыбнулась. Они за границей, и больше нечего бояться. Но вместе с памятью пришла и неловкость.

Юная Филлипова первый раз в жизни спала всю ночь с мужчиной. Вера быстро оглядела постель, но Тимура рядом не обнаружила. Еще раз оглядевшись, приподнялась, дотянулась до своей одежды и торопливо ее натянула.

От стены с печью шел сильный жар. Девушка потрогала изразцы и одернула руку — так горячи они были. Нерешительно потоптавшись по комнатке, она остановилась возле окна. Солнце мешало глядеть вдаль, но Вера все-таки рассмотрела дорогу и бегущих по ней двух лошадок, которые тянули возок на резиновых шинах. Такие шины в Питере называли «дутиками». Упряжка приближалась.

Скоро ей удалось разглядеть и возницу. Вожжи держал русоволосый Матти. Вера видела, как он лихо подкатил к крыльцу и осадил лошадок. Навстречу из дома выбежали мальчишки и жена рыбака. Они стали деловито выгружать поклажу, а Матти распряг лошадей и куда-то повел их под узцы.

Гостья осторожно открыла дверь, выбралась в горницу и заметила на обеденном столе большой глиняный горшок, из-под крышки которого шел пар и вкусно пахло. Хозяйка и ее сыновья внесли несколько коробов.

— Терре, Верра, — улыбнулась эстонка, смешно выговаривая имя Филлиповой.

— Здравствуйте, — ответила Вера. — А где Тимур?

Хозяйка знаками показала, что по-русски не понимает, и, трогательно наморщив лоб, сообщила:

— Матти понимает.

Вера сообразила, что надо ждать хозяина. Женщина указала ей на стол и жестом предложила занять ее вчерашнее место. Гостья благодарно кивнула и села.

Сыновья еще раз внесли по коробу и тоже чинно уселись. Через несколько минут появился с большой коробкой и сам хозяин. Он подошел к Вере, пожал ей руку и, поставив короб у ее ног, протянул конверт:

— Вот, письмецо от мужа, а в картоне твой новый гардероб.

Вера открыла конверт и достала листок, исписанный мелким каллиграфическим почерком. Тимур писал, как печатал:

«Любимая, теперь ты моя жена и должна знать, что твой муж по рождению Царь Тибета. Наша судьба предначертана Богами, и я должен выполнить возложенную на меня миссию. Так наказал мне отец. Это путь воина, и женщину брать с собой опасно. Сколько времени мне понадобится, знают только Боги. Пока я не вернусь, живи у Матти. Это хорошая семья. У них никто тебя не обидит. Через три дня тебе привезут новые документы, а одежду и обувь я прикупил. Понадобятся деньги — без стеснения обращайся к хозяину. Если станет трудно, я буду являться к тебе в мыслях. Жди меня. Ты теперь Царица. Твой любящий муж Тимур Карамжанов».

— Выходит, у меня, курат, теперь две хозяйки, — усмехнулся русоволосый рыбак и подставил супруге миску.

Жена сняла крышку с горшка и наложила ему с верхом, затем взяла миску Веры и наполнила ее. Следующими еду получили сыновья, и лишь обслужив всех, супруга Матти вспомнила о себе. Семья обедала в полном молчании. Вера отправляла в рот тушенную со свининой капусту, а из глаз ее капали слезы.

— Как вы вчера узнали, что мы ждем на том берегу? — машинально спросила она у Матти.

— Твой муж попросил, я, курат, поплыл, — недовольно буркнул хозяин.

Отрываться от миски ему не хотелось.

Но Вера решилась еще на один вопрос:

— Что такое курат?

— Это так, просто черт по-нашему, — ответил эстонец и сосредоточенно углубился в трапезу.

* * *

Слава посматривал в окно, чтобы не проехать Пушкино. Он воспользовался тем, что на его последней боковой скамейке никто не сидел, и складывал прочитанные листки на пустое место рядом. Электропоезд начал тормозить, Синицын отметил название станции и снова углубился в текст. Электричка остановилась, и несколько человек, прибывших к месту назначения, протопали мимо. Слава не обратил на них внимания и поэтому не успел среагировать, когда последний из этой компании схватил сложенные им листки и бросился к выходу. Когда старший лейтенант сообразил, что произошло, и рванул в тамбур, было поздно.

Автоматические двери вагона закрылись. Синицын прилип к окошку и попытался высмотреть на платформе «грабителя». Мимо проплывали типичные дачники с сумками и корзинами, которых заподозрить в злостном хулиганстве было сложно.

Слава вернулся на скамейку, убрал оставшуюся пачку распечатки в кейс и стал гадать, какие последствия могут возникнуть в связи с его ротозейством.

Если листки украли господа из компании убийцы, то теперь им известно, что у Синицына есть текст романа. По его собственной версии, издательницу Рачевскую убрали только за обладание электронным вариантом романа. Выходит, теперь настала его очередь. Слава потрогал кобуру под мышкой и оглядел вагон. Но никого подозрительного не заметил.

До Пушкино приключений больше не произошло. Но все равно, выйдя из вагона, старший лейтенант прежде всего покрутил головой. С ним двигалась группка дачников, но это были пожилые дамы, обремененные сумками и пакетами. Синицын знал, что следует подняться на пешеходный мостик, перейти через железнодорожные пути, топать вперед по ходу поезда, а затем свернуть налево. Но когда свернуть, забыл, и хотел достать из кармана листок с адресом.

— Пока прямо, — отчетливо услышал он и огляделся. Ни одного человека на песчаной дорожке вдоль железнодорожного полотна не наблюдалось. Идущие рядом пассажиры с московской электрички свернули раньше.

«Что за бред? У меня глюки начинаются!» — испугался Слава, но, послушавшись указания мистического голоса, продолжил идти вперед:

— Теперь сворачивай. Ты на месте, — снова услышал он. И снова никого рядом. Слава остановился, потер виски и увидел номер дачи, которую искал.

Ира Старовцева сидела в качалке на террасе и в наушниках слушала радио.

Щиколотка ее правой ноги была забинтована. Слава быстро отметил про себя, что женщине за сорок, что она недурна и если бы следила за фигурой и не лопала на ночь, могла бы еще притягивать мужские взгляды на улице.

— Следователь районного отдела внутренних дел старший лейтенант Вячеслав Синицын, — представился он.

— Господи, какой молоденький! — покачала головой Ирина. — Найдите себе в комнате стул и присаживайтесь рядом. Чаем могу напоить в том случае, если вы сами его вскипятите. Я стараюсь без крайности не вставать. Нога болит ужасно.

— Спасибо, мне ничего не надо, — отказался Слава и пошел в дом за стулом.

В помещении царил типичный для интеллигентных москвичей дачный бардак. На столе вперемежку с банками варенья лежали книги и журналы. На диване, вальяжно устроившись на мужских брюках, дремал огромный рыжий кот. Слава освободил себе стул, на котором висело меньше хлама, и понес его на террасу.

— Если вы не встаете, кто за вами ухаживает? — поинтересовался он.

— Утром муж все ставит мне под нос и уезжает. До вечера мне хватает. А вечером он возвращается после работы и кормит меня ужином, — разъяснила Старовцева.

— Это на его брюках развалился рыжий котище? — догадался следователь.

— Вот сволочь. Пользуется моей немощью, — проворчала хозяйка. — Гамлет очень любит Славу. Поэтому сон на его брюках для него кайф.

— Если я правильно вас понял, то Гамлетом зовут кота, а Славой вашего мужа? — улыбнулся Синицын и, дождавшись утвердительного кивка хозяйки, добавил:

— Выходит, мы с вашим супругом тезки.

— Выходит, — согласилась Ира.

— Я веду дело об убийстве Олега Ивановича Каребина. Мой коллега Лебедев сообщил, что у вас имеется важная информация. Очень не терпится ее услышать. — Синицын поставил стул напротив качалки, но остался стоять.

— Вы присаживайтесь. В двух словах всего не расскажешь, — предупредила Ирина.

Слава послушно сел. Старовцева пошарила рукой по столу, нащупала пачку «Мальборо», извлекла сигарету и застыла.

Слава вскочил, схватил со стола спички и дал даме прикурить.

— Благодарю. Если курите, угощайтесь, — предложила Старовцева.

— Не курю и не пью, — признался старший лейтенант и покраснел.

— Напрасно смущаетесь, серьезно проговорила хозяйка. — Умение не прибегать в жизни к бутафорским привычкам признак воли. А мужчину такой признак красит.

— Почему бутафорским? — удивился молодой человек. Такой формулировки он еще не встречал.

— Обычно за сигарету или стакан хватаются, чтобы скрыть неловкость. Это поначалу театральные штучки. А уж потом они перерождаются в зависимость. Вот я от сигарет и завишу, — пояснила Старовцева.

Слава кивнул и стал ждать рассказа.

— Я с ним когда-то спала, — неожиданно заявила Ирина.

Синицын промолчал. Хоть эта информация звучала смело, но для дела пока интереса не представляла.

— Продолжайте, — попросил он.

— Я знала Олега много лет. Сначала у нас был бурный роман, и он даже сделал мне предложение. Дура была, отказалась.

— Почему дура? — переспросил Синицын.

Ирина внимательно поглядела в его глаза и спокойно ответила:

— Хотела иметь обеспеченного мужа. Не верила, что Олег своего добьется. А жить на чердаке, хоть и с талантливым парнем, остереглась. Просчиталась, потому и дура. — Женщина глубоко затянулась и замолчала.

Синицын не стал ее торопить.

— Сперва Олег на меня дулся, а потом у него появились другие женщины, а со мной он согласился дружить. Он же писатель. Ему редактор нужен. А я, молодой человек, редактор вполне приличный.

Слава кивнул, не желая останавливать рассказ. Ирина загасила сигарету в консервной банке, служившей ей пепельницей, и продолжила:

— Странности в его жизни проявились полгода назад…

— Когда он начал писать роман «Спаситель мира»? — не утерпел Синицын.

— Да, именно тогда, — подтвердила Ира. — Да и сама идея романа возникла при мне. Я пригласила Олега на рождение. Приятель мужа, который у нас бывает, привел друга. Очень любопытного мужика. Сами посудите, не гуманитарий, а эрудирован бесподобно. Свободно изъясняется на трех языках. При этом прекрасное знание литературы, музыки, живописи и, что сразу покорило Олега, истории. Мы прилично выпили и привязались к нему с вопросом, кто он по профессии. Меня этот мужик по-настоящему заинтриговал, да и моих друзей тоже. Кроме Олега и этих мужиков, к нам зашла еще одна пара. Я не люблю больших сборищ, а тем более по столь сомнительному поводу, как собственное рождение. Эрудит, его звали Гришей, сперва уплывал, но затем признался, что отдал жизнь разведке. Но больше за границей не работает, а преподает. Разговор зашел о том, какие странные люди иногда идут в шпионы. Я вспомнила Моэма.

«У нас тоже встречались личности известные, — усмехнулся Гриша. — Например, господин Стерн. Кто знает, что великий мудрец, до сих пор имеющий толпы последователей, служил в ОГПУ и, можно сказать, был создан этой организацией? В то время в наших органах в моде были большие игры, вроде операции „Трест“ с Савинковым».

У Олега глаза загорелись, он увел Гришу на кухню и просидел с ним до рассвета. Я сперва обижалась, что интересного гостя увели, но, сообразив, что для Каребина это не просто треп, им не мешала.

— Этот Гриша и помог Олегу Ивановичу получить документы в архивах ФСБ? — Слава привстал со стула, не в силах скрыть волнения. — Вы поможете мне с этим разведчиком встретиться и поговорить?

— Обещать не могу, но постараюсь. Разведчик, как потом выяснилось, читал книги Каребина и был его большим поклонником. — Ира снова вытянула сигарету из пачки и вопросительно поглядела на Синицына. Тот не сразу, но сообразил, что от него требуется. Дождавшись огня, Старовцева заговорила опять:

— Вы верно догадались. Олег получил доступ к архивам, связанным со Стерном, и буквально дневал и ночевал на Лубянке. Он выглядел в то время сумасшедшим.

Глаза у него горели. Он ничего не видел и не слышал. Мне стало жалко Машу. Олег молодую жену вовсе перестал замечать. Но Маша молчунья, все держит в себе. Так длилось несколько месяцев. Но однажды, в начале марта, Каребин пришел ко мне очень изменившимся. Он стал задумчив и не слишком разговорчив. Пришел он, чтобы принести мне несколько глав своей новой книги. Я понимаю, что у творческих людей настроение часто меняется, поэтому не придала значения его состоянию.

Прочитала главы из его нового романа. Похвалила и кое-что посоветовала доработать. Больше Олег ко мне до лета не приходил. Явился он месяц назад и принес одну вещь. Принес ее на хранение и сказал: «Если меня не станет, предай вещицу человеку по имени Сабсан». Имя странное. Я несколько раз переспросила и теперь помню точно. Эту занятную вещицу я храню на даче. Узнав, что Олега застрелили, я взяла телефон, который вы мне оставили на работе, и решилась позвонить. Саму вещь я вам не отдам. Я выполню волю покойного и дождусь таинственного Сабсана. Но знать о ней вы должны. Возможно, с этой вещью и связана гибель Каребина. Помогите мне подняться.

Слава, увидев, что женщина, морщась от боли, пытается встать, бросился к Ирине и взяв ее под руки, поднял. Опираясь на Славу, Старовцева прошла в комнату, согнала рыжего кота с брюк мужа и указала на старый медный самовар, пылящийся на полке стеллажа.

Усадив хозяйку на стул, Слава снял самовар и поставил перед ней.

Старовцева стянула медную самоварную крышку и добыла из его глубин что-то завернутое в тряпицу. Вернув хозяйку на террасу, Синицын устроил ее в качалке и стал с нетерпением ждать, когда она развернет тряпицу. Наконец Старовцева с ней справилась, и Слава зажмурился — так засверкали на ладони женщины два кусочка хрусталя. Ира сложила их вместе и получила огромный белый камень.

— Это же хрусталь Царя Тибета! — воскликнул Слава. Каребин так точно описал магический хрусталь, что ошибиться было невозможно. — Как он попал к писателю?!

— Возможно, ответив на этот вопрос, вы закончите свое следствие, — устало улыбнулась Ирина. — Мне об этом ничего не известно. Все, что я знала, теперь знаете и вы.

Синицын хотел еще что-то спросить, но возле калитки раздались три веселых автомобильных гудка.

— Славка приехал! — обрадовалась Старовцева. — Вон и Гамлет побежал встречать хозяина.

Через минуту на террасе появился маленький сухой мужчина с двумя пакетами провизии и огромным арбузом. Рыжий кот терся об его ноги и заискивающе заглядывал в лицо. Виртуозность, с которой хозяин при своем скромном росте справлялся с ношей, поражала.

— У тебя, девочка, гости! — приветливо заулыбался он, увидев Славу.

Разложив пакеты и арбуз, супруг Ирины протянул молодому человеку руку.

— Старший лейтенант Вячеслав Синицын, отрекомендовался следователь.

— Старший научный сотрудник Вячеслав Старовцев, — представился тезка, и мужчины поздоровались. Рукопожатие Старовцева было крепким, в его маленькой руке ощущалась недюжинная сила.

— Я думал, что вы тяжелый атлет. Столько сумели притащить, — настороженно произнес Синицын. Он тут же вспомнил подозрения охранника «Издательского дома» о том, что убийца Рачевской спортсмен маленького роста.

— Вы почти угадали. Слава альпинист и мастер спорта. Спортивности ему не занимать, — словно отвечая на мысли следователя, похвалилась мужем Ирина.

Синицына оставляли ужинать, но он, сославшись на ночное дежурство, откланялся.

Читать на обратном пути в электричке Слава не стал. Урок с грабежом заставил его вести себя осторожнее. Зато сменив стажера Тему в квартире писателя, младший лейтенант закрылся в ванной и взялся за роман.

* * *

Председатель Петроградского ЧК Глеб Иванович Бокий после посещения подвалов с конфискованными ценностями вместе с задержанным Сабсаном Карамжановым долго не мог опомниться. Но еще большее впечатление на него произвела встреча с мертвым гуром. После той ночи грозный Глеб Бокий стал бледнее и молчаливее, чем обычно. Часовой, пораженный непривычной веселостью начальника в момент беседы с Сабсаном, не отметил в последующие дни на его лице не только улыбки, но даже обычного приветливого выражения. Чекиста, застрелившего Карамжанова, Бокий вместо благодарности посадил в карцер. С тех пор Глеб Иванович стал мрачен и раздражителен. Но как ни странно, плохое настроение грозного начальника Петроградского ЧК пошло на пользу арестованным контрикам. Гроза контрреволюции перестал подписывать смертные приговоры, а своим чекистам поручил проводить задержания без рукоприкладства и пальбы.

Эта странная перемена была незамедлительно отмечена «доброжелателями», и донос на Лубянку не заставил себя долго ждать. Феликс Эдмундович, читая пасквиль, поморщился, двумя пальцами припрятал донос в дальний ящик письменного стола и задумался. Донос ему передал во время совещания ВЦИК сам Григорий Евсеевич. Руководитель политической полиции Советов догадывался, что Зиновьев ненавидит Кузьмича (партийная кличка Глеба Ивановича) с тех пор, когда тот, наперекор Зиновьеву и Каменеву, поддержал в семнадцатом году сторонников вооруженного восстания. Второй раз они схлестнулись недавно, после гибели Володарского. Вождь мирового пролетариата злился на питерцев за их «мягкотелость». Трусоватый Зиновьев, чтобы угодить Ленину, истерически требовал крови. А Бокий заявил, что чрезмерный террор приведет к анархии и резне. Он уже был сыт «чрезвычайными мерами» после убийства своего предшественника Урицкого.

Тогда Зиновьев тоже поднял панический вопль о необходимости красного террора.

«Скорее всего, и сам донос дело рук Гриши», — предположил Дзержинский.

Хозяин Лубянки относился к председателю Петроградского ЧК с симпатией, а Зиновьего терпеть не мог. Железный Феликс надумал убрать Глеба Ивановича подальше от глаз кремлевских вождей. «Пусть организует сопротивление в оккупированной немцами Белоруссии», — решил он и перед командировкой в Минск пожелал повидать Бокия.

Получив распоряжение ОГПУ сдать дела и ехать в Москву за новым назначением, Глеб Иванович не удивился. Ни досады, ни обиды в его душе не было.

Лежа на мягком диване спецвагона, бывший председатель питерской ЧК испытывал даже некоторое облегчение. Бокий с юности имел склонность к мистике. А встреча с восточным старцем Сабсаном и кровавое видение в подвале Петроградского ЧК заставило грозного чекиста о многом задуматься. О том, что случилось следующей ночью во дворе с трупами, Глеб Иванович старался не вспоминать вовсе. По ночам его начали мучить кошмары. Революционер снова и снова слышал крики жертв, видел отрубленные конечности и окровавленные тела на грудах золота, смотрел на свои руки и обнаруживал их по локоть в крови. Потом приходил старик. Это было самое страшное для товарища Кузьмича. Он просыпался в испарине и больше заснуть не мог.

Поезд стоял на перроне станции Бологое. Крики и ругань за окном прервали размышления. Бокий поднялся с дивана и вышел в тамбур. Там не топили, и ночная прохлада заставила его застегнуть гимнастерку. Шум и крики исходили от желающих попасть в Москву беженцев. В вагон ломились толпы одетых в лохмотья людей.

— Открой. Я хочу размяться, — приказал он охранявшему тамбур чекисту.

— Нельзя, товарищ председатель. Народ ворвется. Не стрелять же по ним, — ответил часовой.

— Кто эти люди и что им надо?

— Голодные лапотники. Думают, что Москва их ждет с калачами, — усмехнулся молодой чекист.

Председатель в отставке тяжело вздохнул, вернулся в салон и присел на диван. Нищета и кровь его начали утомлять, и он расстроился. Разумно было бы выспаться перед новым назначением, но спать не хотелось. Состав дернулся и поплыл в ночь. Толпа оборванцев еще бежала за вагоном, продолжая лупить кулаками в окна, двери и стены. Но перрон закончился, и люди отстали.

Бокий снова вспомнил гура, показавшего ему страшное видение в кладовой с конфискованным золотом. Председатель Питерского ЧК не отдавал приказа стрелять в Сабсана. Он велел лишь задержать его, намереваясь побеседовать со стариком и предложить ему работу. Глеб Иванович в молодости посещал спиритические сеансы и интересовался телепатией. Он верил в неизученные и пока недоступные человечеству, скрытые в природе силы. Хотя и предполагал, что наука со временем в этом разберется. К науке Глеб Иванович относился уважительно, и немудрено.

Отец его преподавал в университете, брат окончил Императорский горный институт и вошел в Советы первоклассным специалистом в угольном деле. Сам революционер по рождению был дворянином и отпрыском древнего, но обедневшего рода. Из всей семьи в революцию ударился лишь он. В молодости Глеб страстно верил в возможность рая на земле, добытого классовой борьбой. Но теперь, когда революция погубила полстраны, получив в результате лишь голод и разруху, становился уже не столь убежденным марксистом. И лишь ореол вождя пролетариата для Глеба Бокия продолжал ярко светить, хотя он и не разделял страсти Ленина и вторящих ему истериков вроде Зиновьева расстрелять и уничтожить как можно больше мыслящих граждан.

По рекам крови в рай плыть затруднительно. Разочарованный революционер начинал думать, что есть иной путь, и наверняка живут на земле люди, об этом пути осведомленные. О Тибете с таинственной горной страной Шамбалой, где по преданию проживают мудрецы, познавшие правду мира, Глеб Иванович в последнее время размышлял часто. «Вот бы у кого спросить совета», — думал он после изнурительных допросов и очных ставок в своем кабинете. Поэтому его так и заинтересовал телепат-гур.

Узнав, что старик убит, Бокий наказал командира группы, а ночью спустился в задний двор Петроградского ЧК и обошел ряды трупов. Сюда свозили всех расстрелянных контриков, чтобы затем, под покровом тьмы, загрузить их на подводы или в грузовики и отвезти за город. Там расстрелянных сбрасывали в ямы и ровняли землю. Этим тайным захоронениям чекисты вели скрупулезный счет.

Сабсана Бокий отыскал быстро. Белая бородка клинышком словно светилась в мрачном полумраке двора. Глеб Иванович присел на корточки и долго смотрел в смуглое лицо покойника. Внезапно ему показалось, что тело старика стало покрывать маленькое розовое облачко. Бесстрашному рыцарю революции захотелось подняться и бежать, но он не двинулся с места. Розовое облачко медленно разрасталось, и мертвый Сабсан приподнялся. Слова мертвеца обожгли Глеба Ивановича. Он слушал и понимал, что пророчество старого гура сбудется. В глазах у Бокия потемнело, и он, уже теряя сознание, с трудом разобрал последнюю фразу гура: «Не трогай сына». Глеб Иванович не помнил, как оказался в своем кабинете.

Потом ему доложили, что чекист Ильин, обходя с фонарем ряды трупов в поисках случайно забытых золотых колец или коронок из благородного метала, наткнулся на лежавшего без сознания начальника. Утром, собрав на совещание руководителей отделов, председатель Петроградского ЧК отдал приказ — розыск Тимура Сабсановича Карамжанова прекратить.

Вагон мерно постукивал колесами о стыки рельсов. Глеб Иванович, попытавшись отогнать страшное воспоминание, встал с дивана и приоткрыл окно. В щель вместе с сыростью болот ворвались клубы паровозного дыма. В салоне запахло гарью, но пассажир этого не замечал. Он подставил лицо ветру и вдыхал осеннюю свежесть ночи.

До прибытия состава на Николасвский вокзал в Москве Глеб Иванович так и не уснул. Поэтому в высоком кабинете Лубянки он выглядел скверно. Глядя на голубые тени под глазами бледного соратника, Феликс Эдмундович приказал подать завтрак в кабинет.

— Тебе, Кузьмич, надо подкрепиться. Ты нездоров?

— Все в порядке, — бодро ответил Бокий и подумал, что и сам Железный Феликс не краше. Обоих революционеров подтачивала чахотка, и оба они старались об этом не говорить.

— Что же, в Минск так в Минск, — получив новое назначение, согласился бывший петроградский председатель. Кофе с бутербродами оказались кстати и Бокий немножко порозовел. — Когда выезжать?

— Отдохни денек, пообщайся с московскими друзьями, переночуй в «Савойе».

Номер тебе забронирован, а завтра курьер доставит новые документы — и в путь, — улыбнулся Феликс Эдмундович.

Петроградец хотел прощаться, но Дзержинский его задержал:

— Не думай, Кузьмич, что надолго расстаемся. Владимир Ильич тут кое-что затевает, и ты очень даже можешь пригодиться. Ты же у нас ученый?

— Нет, доучиться не довелось. Аресты, ссылки и т.д. Сам знаешь.

— Знаю. Все мы недоучки, и даже Ленин, — не без гордости произнес главный чекист. — Не прибедняйся, небось и по-английски говоришь?

— Немного, но без практики язык уходит, — пожаловался Бокий.

— Ничего, понадобится — вспомнишь. Мы с англичанами восточную игру затеваем. Хотим на кон Тибет поставить. Посмотрим, кто кого. Для этого завербовали одного мистика. Стерном звать. Не слыхал о таком?

Глеб Иванович прекрасно знал семью Стернов. В студенчестве он бывал у них на Фонтанке, участвуя в спиритических сеансах.

— Святослава Альфредовича я имел честь знать. Где он теперь?

— Пока в Финляндии, но на днях едет в Стокгольм, потом Берлин. Стерн написал новое учение, вот мы и решили вложить в него капитал и получить своего бога, — подмигнул коллеге Дзержинский.

— Пока не вижу связи с Тибетом, — признался Глеб Иванович.

— Богам нужны вершины. Чем Тибет для этого плох? — наивным тоном переспросил хозяин кабинета.

— Очень интересная мысль. Не поверите, Феликс, сегодня ночью в поезде я думал о Тибете.

— Вот и чудненько. Кончайте в Белоруссии с немцами и подключайтесь к нашей игре. Она только в зачатке. — И железный Феликс протянул Глебу Ивановичу свою влажную ладонь туберкулезника.

* * *

Незаконченный роман Каребина Слава за ночь дочитал. Хотя углубиться в текст, как он это делал раньше, молодому следователю не удалось. Слишком острыми становились события в его профессиональной жизни. Старший лейтенант часто откладывал листки, обходил квартиру и заглядывал в дверной глазок. Но никого там не видел и возвращался к чтению. К трем ночи он текст добил, хоть и читал рассеянно, а поскольку не смог сконцентрировать внимание, последние главы решил просмотреть еще раз позже.

Молодой человек улегся на тахту и попытался осмыслить полученную накануне информацию. Как попал магический хрусталь в руки писателя? По словам Старовцевой, Олег Иванович не исключал трагического конца. Недаром он просил приятельницу передать камень в случае своей гибели неизвестному человеку с загадочным именем. Это имя Слава встречал в начале романа. Трудно себе представить, что на свет явился стопятидесятилетний старик, даже если предположить, что на самом деле его не застрелили чекисты, как об этом пишет Каребин.

Затем Синицын вспомнил хозяина дачи. Муж Ирины внешне очень подходил под описание убийцы Рачевской, выданное охранником издательства Гуровичем. Бывший чекист словно видел этого человека, и его версию подкрепило заключение криминалиста Антюкова — люком в «Издательском доме» Рачевской недавно пользовались. Как и предполагал охранник, ловкач пробрался туда по крыше, через вентиляционный люк проник в помещение и тем же путем скрылся. Убийца работал без перчаток и изрядно наследил. Что для профессионального киллера довольно странно. Слава подумал, что такое дилетантское поведение скорее наводит на мысль, что на крыше побывал случайный преступник. Теперь сверить «пальчики»

Старовцева со следами на чердаке труда не составит.

Но зачем старшему научному сотруднику, интеллигентному человеку, стрелять в женщину? Допустим, писателя он мог застрелить из ревности. Ира не скрывала, что у Каребина раньше был с ней роман. Старовцев мог подозревать, что этот роман продолжается , вот и совершил преступление. Подобная версия выглядела не очень убедительно, но человеческие чувства — дело сложное. «Надо завтра поговорить с Лебедевым. И вообще устроить совет всей группы», — подумал Синицын.

Подходя вчера к дому в Гороховском переулке, он заметил Конюхова, который вел наружное наблюдение. Они мигнули друг другу, но общаться с коллегой на улице Слава не стал. Их контакт мог засечь преступник или преступники, если те крутились возле квартиры вдовы. Значит, Конюхова из отпуска отозвали, и теперь группа в полном составе, понял старший лейтенант и связался с Геной по мобильному. Они немного поговорили, и Слава сообщил, что намеревается завтра после обеда созвать группу на совет. Ночью они больше не контачили. Это означало, что и у Конюхова все спокойно.

Сейчас, несмотря на позднее время, Синицын спать не хотел, нервное напряжение молодого следователя не отпускало. Слава лежал в полной темноте и слышал каждый шорох. Поэтому явную возню в замке входной двери он засек сразу.

Старший лейтенант вскочил, вынул пистолет и на цыпочках прокрался в прихожую. Ключ медленно повернулся, и дверь тихо отворилась. Слава не шевелился. Свет с лестничной площадки не давал рассмотреть вошедшего, но очертание фигуры этот свет заметить позволял. В дверях стояла женщина с большим пакетом. Свободной рукой она привычным движением пошарила по стене и нашла выключатель. Лампочка в прихожей осветила Машу Баранову, — Это вы? — выдохнул Слава.

— Здравствуйте, Вячеслав Валерьевич, — поздоровалась Маша, будто они встретились в самой обычной обстановке. На оружие в руках старшего лейтенанта молодая женщина внимания не обратила. Она спокойно закрыла дверь и прошла мимо.

Изумленный Синицын молча проследовал за ней. Маша дошагала до кухни, открыла холодильник и стала выкладывать туда продукты из пакета.

— Я подумала, что запасы продовольствия кончились и вам нечего есть, — пояснила Баранова свои действия. — Хотите, я сварю кофе?

— Спасибо, Маша. Это очень трогательно с вашей стороны. Но на дворе три часа ночи, — продолжая находиться в прострации от ночного визита дамы, возразил следователь.

— Ну и что? Вы же не спите, — резонно возразила Баранова.

— Я не сплю. Но одной женщине бродить по ночам опасно. Зачем вы приехали в такое время?

— Сказать честно? — спросила Маша и посмотрела спокойными голубыми глазами ему в лицо.

— Буду весьма благодарен, — заверил молодой человек.

— Не хочу больше спать одна, — призналась Баранова, от чего Синицын густо покраснел. — Что вы молчите? И уберите, наконец, ваш противный пистолет.

Слава запихнул табельное оружие в кобуру и продолжал молча взирать на молодую вдову, потому что не мог найти слов.

— Вы не подумайте чего-нибудь плохого. Я очень спокойная. Мне просто надо, чтобы со мной кто-нибудь спал… — пояснила Маша.

— Так у вас же мама, —. промямлил Синицын и покраснел еще сильнее.

— Ну что вы, Вячеслав Валерьевич! Мама ведь женщина. Я не могу с ней спать. Мне нужно, чтобы это был мужчина. Вы попейте кофе и ложитесь, а я устроюсь рядом и тихо посплю. А пока садитесь за стол. Не стойте, как каланча.

— Баранова надела передник и принялась хозяйничать.

Синицын впервые находился в столь дурацком положении. Возмущаться или объяснять про невесту казалось глупым. Найти еще какие-нибудь аргументы, чтобы отклонить предложение Маши о совместном сне, Слава не сумел. Он уселся за стол и без слов наблюдал за действиями хозяйки.

Она не спеша нарезала сыр и ветчину, настругала ровными кружками помидоры и поставила на стол чашки с тарелками. Через десять минут ужин был готов. К своему удивлению, молодой человек обнаружил, что изрядно проголодался, и с удовольствием принялся за еду. Маша все делала спокойно и уверенно. Она успевала жевать сама, подливать кофе молодому человеку и подрезать быстро исчезающие ветчину и сыр. Челюсти Славы двигались сами собой, и это движение постепенно чувство неловкости притупило. Кофе Маша сварила отменный и достаточно крепкий. Если Синицын и раньше не мог заснуть, то теперь он был бодр как никогда.

— Еще? — деловито поинтересовалась Баранова, заметив возле Славы опустевшую тарелку.

— Нет, спасибо. Я вполне наелся, — ответил старший лейтенант.

— Тогда ложитесь. Я ополоснусь и приду, — посемейному просто предупредила женщина.

Слава промолчал, вышел из кухни, обошел квартиру и снова заглянул в дверной глазок. Но необходимости в этом уже не было. Свет, горящий на кухне и в прихожей, был хорошо виден с улицы, засада милиции теряла всякий смысл.

"Представляю, как потешается Конюхов, — поежился старший лейтенант.

— Человека сорвали из отпуска для того, чтобы он наблюдал с улицы ужин вдовы со своим коллегой. Пожалуй, смеха в отделе будет не на один месяц".

— Почему вы не ложитесь? — услышал он из спальни.

— Я на дежурстве и не имею права спать, — крикнул Слава.

— Тогда посидите со мной рядом. Вам же все равно где сидеть, — ответила Маша из постели.

На это возразить старшему лейтенанту было нечего. Он взял из ванной текст романа Каребина и направился в спальню к его жене. В главе, которую Слава стал перечитывать, рассказывалось тоже о ночи, только эта ночь была почти сто лет назад.

* * *

Настенные часы в гостиной глухо пробили два часа. Сверчок, стрекотавший за печкой, затих, подождал, когда глухой звон брегета осядет в сумерках спящего дома, и застрекотал снова.

Стерн лежал с закрытыми глазами, и трудно было понять, спит он или погружен в мысли. Накануне нищий мыслитель принял драгоценности из портфеля Шульца и лег в кровать богачом, А теперь лежал и мучился угрызениями совести.

Как он посмотрит в глаза русским эмигрантам после того, как продался красным?

Только месяц назад Стерн отослал статью в парижскую газету «Белое дело». В ней он называл большевиков варварами и дикарями, убедительно доказывая, что насильственный эксперимент марксистов по сути — низкая жажда власти выскочек из черни и отщепенцев-неудачников. Сколько благодарных откликов пришло из разных стран Европы! Даже Федор Иванович Шаляпин вызвался пожать ему руку при встрече.

Стерн читал письма знакомых по Петербургу вельмож, профессоров, артистов, и глаза его становились влажными. Как же он мог взять золото, на котором кровь их родных и близких! Выходит, всех этих людей он предал?!

Шульц обещал не впутывать его в политику. Но Стерн не ребенок. Зачем им вкладывать капитал в действительного статского советника? Зачем благодетельствовать его превосходительству, к которому у красных плебеев, кроме ненависти, нет никаких чувств? Святослав Альфредович пытался прогнать злые и обидные мысли, но они накатывались, как морские волны.

Алиса Николасвна приподнялась на локтях и беззвучно посмотрела в лицо мужа. Стерну, почувствовавшему ее взгляд, хотелось сказать жене что-нибудь резкое и обидное, но он сдержался, надеясь, что супруге надоест на него пялиться и она уснет. Однако Алиса Николасвна не ложилась, а продолжала пристально вглядываться в черты мужа.

— Почему вы, мой друг, не спите? — не двигаясь и не открывая глаз, поинтересовался Стерн.

— Я смотрю на вас и думаю, что мне посчастливилось быть вашим современником, мало этого, мне дозволено разделить с вами судьбу. Это такое счастье — сопутствовать вам!

Святослав Альфредович открыл глаза и не без удивления оглядел жену.

— Спасибо, мой друг, я ценю ваше отношение и вашу помощь. Без них я не смог бы решиться на предложение гонца из России.

— Милый, возьми меня. Я хочу, чтобы ты почувствовал, как я тебе принадлежу, — с экзальтированным восторгом воскликнула мадам Стерн и, сбросив с себя ночную рубашку в кружавчиках, прижалась к мужу.

— Алиса Николасвна, вы, видимо, не поняли, какой шаг я совершил и какую неподъемную ношу взвалил на плечи. Мне сейчас не до любви, — холодно отверг Святослав Альфредович порыв супруги.

Она спокойно отодвинулась и деловито поинтересовалась:

— Милый, почему вы грустны?! Это же чудесно. Мы богаты! Теперь вы сможете издавать Книгу миллионными тиражами. О вас наконец узнают страждующие.

— Вы хоть подумали, в какую историю мы вляпались? — поморщился Стерн.

— Мы разбогатели, и мой повелитель сможет закончить свой труд и явить его миру, — натягивая на себя ночную рубашку, тем же деловым тоном ответствовала Алиса Николасвна.

— Аленька, милая, я продал душу дьяволу! — закричал Стерн и вскочил с постели. — Я взял деньги Антихриста. Они пахнут кровью. Алинька, это золото русских людей, ограбленных большевиками.

— Успокойтесь, Святослав Альфредович, и возьмите себя в руки. — Голос мадам Стерн обрел металл. — Деньги не пахнут. Вам подан знак, извольте его услышать, а не распускать нюни, как нашкодившая гимназистка. Вы хотели стать Учителем Мира, так вот вам шанс. — Алиса Николасвна тоже встала с постели и, подойдя к мужу, взяла его за руку. — Ложитесь и спите.

— Да, мой друг, вы, как всегда, правы. Я сейчас успокоюсь и лягу, — послушно произнес Святослав Альфредович.

Жена не ответила. Не выпуская его рук, она опустилась на колени и онемела.

Начался ее удивительный припадок, причину которого ни один врач разгадать не сумел. Стерн поднял жену и понес к постели. Женщина не могла разогнуться.

Супруг усадил ее в той же окаменевшей позе на кровать и закутал одеялом.

Внезапно Алиса Николасвна заговорила. Голос ее изменился до неузнаваемости и будил далекие воспоминания. Это был голос Белой Дамы из замка в Хаапсалу, которую он встретил в детстве. Сразу после свадьбы молодая супруга уже обращалась к нему этим журчащим голосом. Стерн ждал, когда она так заговорит снова. Ждал долго и наконец дождался.

— Ты владеешь камнем владыки, — вещала Белая Дама устами жены. — Но у тебя лишь его половина. Чтобы получить власть над миром, достань второй камень.

Владелец камня рядом, протяни руку — и он твой. Если ради этого придется отдать все сбережения — отдай. Если ради этого придется убить — убей. — Алиса Николасвна замолчала и повалилась на постель. Припадок онемения закончился, ее бил озноб.

— Тебе плохо? — Стерн продолжал кутать жену, стараясь ее согреть.

— Мне холодно. Дай мне водки, — попросила Алиса Николасвна.

— У нас нет водки, милая. Мы давно не покупаем алкоголя, чтобы сохранить деньги, — ответил Святослав Альфредович и вдруг понял, что нищета позади.

Теперь он может покупать все, что видят глаза. Экономить больше не надо.

"Какой же я дурень! Что мне за дело, откуда это золото и кто его принес?

Они думают, что купили меня. Примитивные пигмеи! Их коварная возня — лишь возня муравьев у ног великана. Права Аленька! Сто раз права! Это знак свыше. Если даже кремлевское золото полито кровью, значит, так предначертано. За рождение нового учения людишки должны заплатить дорогую цену. Придет время, и племена, населяющие землю, за мое слово правды будут рады отдать не только золото, но и жизнь", — думал Стерн, покрывая поцелуями лицо, руки и грудь жены. Обняв ее, он ощутил желание. — Аленька, я хочу тебя.

— Иди ко мне, мой повелитель. Я чувствую себя Марией, супругой Господа, — проговорила Алиса Николасвна, и, бледная, но счастливая, со слезами на глазах отдалась мужу.

Под утро Святославу Альфредовичу привиделся странный сон. Он в белом чесучовом костюме на борт у красивого парусного судна. Вокруг необъятное море и небо. Только море и небо, и больше ничего. В волнах резвятся дельфины.

Диковинные летающие рыбы выпрыгивают из пучины и, переливаясь на солнце чешуей, пролетают над палубой. Теплый ветерок приятно ласкает Стерна. Где-то из глубины трюмов доносится тихая нежная музыка. Святослав Альфредович вслушивается и узнает мазурку Шопена. Весь организм пропитывает сладкое чувство покоя и безмятежности. Он стоит на носу парусника один и смотрит вдаль. Внезапно по курсу возникает остров. Земля быстро приближается и растет. Вот уже проявились крыши домов и стены крепости. Стерн разглядывает незнакомый город и замечает башни Кремля. Это Москва, понимает он. Но откуда в Москве море? Тем временем парусник неумолимо приближается к причалу. На пристани веют красные знамена и стоит один человек. Этот человек в военном кителе, но без погон. На голове кепка. Стерн всматривается в усатое лицо незнакомца. Оно изрыто оспинами.

Человек похож на кавказца. Это скорее всего армянин или грузин. Он делает знак рукой, и внезапно раздается барабанная дробь. Под звуки барабана на пристань высыпают красноармейцы с винтовками и выстраиваются в цепь. Они поднимают винтовки и целятся в грудь Стерну.

— Здравствуйте, ваше превосходительство, — говорит встречающий с заметным кавказским акцентом и ласково улыбается. — Добро пожаловать на родину.

Стерн вскрикнул и проснулся. На улице давно рассвело. Святослав Альфредович уселся на постели и, отходя от сновидения, замер. Что бы это все могло означать? К снам он относился очень серьезно. Мистик считал, что к спящему человеку является не бред утомленного дневной работой мозга, а поступают знаки из другого параллельного мира.

— Милый, пора завтракать. Мальчики уже за столом, — довольным тоном позвала жена.

Стерн надел халат и не умываясь отправился на кухоньку. Но там никого не обнаружил. Тогда он не без удивления заглянул в гостиную и понял, что семья устроилась за большим парадным столом, заваленным деликатесами. В центре стола уютно попыхивал самовар. Алиса Николасвна в белом платьице с красной розой, приколотой к груди, выглядела празднично. Волосы хозяйки были зачесаны назад и собраны в высокий пучок. Такую прическу Стерн любил у нее больше всего.

Святослав Альфредович застыл на пороге, размышляя, по какому поводу торжество.

— Сегодня мы будем завтракать устрицами в белом вине, — словно отвечая на его немой вопрос, заявила мадам Стерн.

«Мой друг, откуда у нас деньги?» — хотел спросить Святослав Альфредович, но вспомнил Шульца, его портфель с золотом из Кремля, молча уселся на свое место и, строго по очереди оглядев жену и сыновей, значительно произнес:

— Роскошный завтрак — это хорошо. Но запомните, мои дорогие, — роскошь разрушает душу.

— Это цитата из твоей книги? — рассмеялась Алиса Николасвна. — Дорогой Стерн, что вредно ученикам, то полезно учителю. Завтракайте и не утомляйте нас своими догмами.

Мессия не счел нужным вступать в дискуссию, ловко подцепил устрицу и, выжав на нее лимон, аккуратно отправил в рот. Действительный статский советник Святослав Альфредович Стерн начинал новый этап своей большой жизни.

* * *

Совет следственной группы, которую возглавлял старший лейтенант Вячеслав Валерьевич Синицын, состоялся не после обеда, как он предполагал, а утром в самом начале рабочего дня. Это получилось само сабой. Гена Конюхов тоже закончил свою смену и на «уазике» райотдела подобрал Синицына, когда тот миновал Гороховский переулок. Глаза Гены смеялись вовсю, но при водителе он не стал задавать ему никаких вопросов. Зато когда они оказались в своей комнате, где кроме капитана Лебедева никого не было, Конюхова прорвало:

— Ну, блин, Слава, ты даешь!

Лебедев сначала ничего не понял, и старший лейтенант, краснея, поведал ему о своем ночном приключении.

— Ты бы хоть стажера к ней под бочок положил, или ревнуешь? — с трудом проговорил он, держась за живот.

— Маша уже встала и поит студента кофием, — оправдывался Синицын.

— Ты своей невесте Шмелевой о ночном дежурстве расскажи, — посоветовал капитан.

— И расскажу, — мрачно согласился Слава.

— Знаешь анекдот про Царевну-лягушку? — поинтересовался Лебедев.

— Да ну тебя! — отмахнулся Синицын.

— Выкладывай, я не знаю, — потребовал Конюхов.

Капитан уселся на подоконник так, чтобы дым от его сигареты тянуло на улицу, и, как артист перед выходом на сцену, прокашлялся:

— Идет по бульвару молодой, правда женатый, джентльмен по имени Иван с битой исцарапанной рожей и встречает друга. «Что с тобой, Ваня?» — ужасается друг. "И не спрашивай. Все равно не поверишь ", — отвечает Иван. «А ты попробуй», — настаивает друг, и Ваня соглашается: "Иду я по улице и слышу снизу из подворотни тонкий голос: «Иванушка! А, Иванушка!» — Я остановился, нагнулся и увидел мерзкую коричневую жабу. «Возьми меня, Иванушка, на руки и отнеси домой». Не мог же я отказать, раз меня так вежливо просят. Вот я и исполнил ее просьбу. Дома жаба потребовала, чтобы я положил ее на кровать, и тут же превратилась в очаровательную девушку. Сексапильную, слов нет, и, конечно, голенькую. «А дальше? — спрашивает друг. — Морда-то у тебя почему расцарапана?»

«Дальше пришла жена, — отвечает Ваня. — Я ей все, как тебе, рассказал, но она не поверила…» — Закончив, Лебедев ткнул Синицына пальцем в живот— Анекдот хоть и с бородой, но к месту.

Друзья ржали, как жеребцы. Синицын долго держался, но тоже прыснул.

— Ладно, закрыли тему, и начальству ни слова. Электрик юмора не поймет, — предупредил капитан Конюхова.

— Ну ты чего, Саша? Мы своих не закладываем, — обиделся Гена.

Незаметно перешли от шуточек к делу. Слава не скрыл о своем неустановленном «хвосте» на Воздвиженке, припомнил мальчишек, забредших за ним в подворотню проходного двора родного квартала, не утаил грабежа в электричке, подробно поведал о посещении дачи в Пушкино и наконец описал внешность мужа Ирины Старовцевой. Лебедев покачал головой:

— Ну, отпечатки пальцев мы у него прихватим. Но не верю я, что приличный человек, ученый, схватится за пистолет, начнет стрелять людям в затылок и разбрасывать «Макаровых» возле трупов. Согласен, из ревности мужик убить может.

Но такое убийство по-другому выглядит. И при чем тут Рачевская? С ней же Ирина, надеюсь, не спала?

— Да, это слабое место в версии Старовцева, — согласился Синицын.

— Мне гораздо меньше нравятся мальчишки в подворотне, — задумался Лебедев.

— Если учесть, что подростки при малом росте часто обладают достаточной подготовкой, чтобы забраться на крышу, тут есть над чем подумать. Да и листки с романом у тебя, скорее всего, сперли они. А шоколадка в издательском доме?!

Помнишь, у твоей толстухи Керн в утро убийства исчезла со стола плитка шоколада? Я уж и не говорю о посещении квартиры Каребина. Туда по балконам тоже пацаны могли забраться. Вот бы где порыть, — потер он руки.

— Я не успел рассказать о сообщении Луизы Чихоненко из Израиля, — вспомнил Синицын и, достав из кармана листок с распечаткой электронного письма, протянул его Саше.

Лебедев внимательно прочитал и передал Конюхову.

— Что думаете об этом? — спросил Слава.

— Бьет по твоей цели. Связь с обществами Святослава Стерна прослеживается, — согласился капитан.

Конюхов еще не вник во все тонкости дела и своих суждений пока не высказывал.

— Вот что. Давайте, друзья, с засадой в Гороховском переулке кончать.

Седой мужик со страшным взглядом туда больше не зашел. Если он встретится на наших путях, Синицын его признает. Слишком сильный образ углядел наш руководитель группы в дверной глазок. Теперь о хозяйке. Маша хочет спать в своей квартире с мужчиной, кто возражает? Только мужчину пускай ищет себе сама.

Милиция этого делать не обязана. А пожелает старший лейтенант Синицын продолжить приятное знакомство — его право. Но после завершения следствия.

— Я бы хоть наружное наблюдение в Гороховском оставил. Погром-то там учинили, — не очень твердо возразил старший лейтенант.

— Согласен, — усмехнулся Лебедев и хотел что-то добавить, но, выразительно поглядев на Славу, промолчал. Наружное наблюдение поручили Конюхову. Синицыну капитан посоветовал продолжать разрабатывать линию Стерна и, как тот и собирался, начать с «Общества любителей».

— В университет сразу переться не надо. Если корни уходят туда, стоит покопать вокруг, чтобы голубчиков не спугнуть, — размышлял Саша вслух.

— Можно к вашему огоньку? — всунул в дверь лысоватую голову криминалист Антюков.

— Заходи, если не шутишь, — ответил Лебедев.

— Да у вас одни шутки и есть. Водки не пьете, один, капитан Лебедев покуривает, а остальные, как девки красные, ни тебе вина, ни тебе табачку, — проворчал криминалист. — Даже радовать вас не хочется.

— А есть чем? — насторожился Синицын.

— Пузырь пригоните в мою лабораторию найдем. Не пригоните — сидите без радости.

— Что, скинемся, ребята, с получки? — Капитан обвел глазами свой коллектив.

— Я пас. После отпуска, сами знаете, — уклонился Конюхов.

— Я за, — поддержал Слава.

— Пригоним, — заверил Лебедев.

— Тогда откройте ушки и внимайте старушке. — Антюков выдвинул стул на середину комнаты и важно на нем развалился. — Так вот, господа сыщики, пальчики на стеклах в квартире писателя и на люке издательского дома идентичны.

— Ура! — раздалось в три голоса.

— Не совсем «ура». В нашей картотеке таких пальчиков нема, — охладил пыл коллег криминалист. — Залетные пальчики. Ловите птичку в поле, а она в лесу.

— Спасибо, Боря, найдем птичку, — заверил Лебедев.

— Водки нет, так хоть бы водички какой вкусненькой поднесли бы, — продолжал канючить криминалист.

Слава заглянул в шкаф, где стояли их кофейные принадлежности, и обнаружил початую пачку сока.

— Везет тебе, Антюков. Стажер сок не допил. Угощайся.

Криминалист с удовольствием высосал пакет и, не прощаясь, уплыл. В дверях оглянулся и напомнил:

— Пузырь прикатить не забудьте. Сочком не отделаетесь.

После его ухода в комнате воцарилось молчание.

— Неужели киллер — малолетка? — нарушил тишину Синицын.

— Сегодня детки ранние, — философски заметил Лебедев.

— Выходит, пацанов надо искать, — подал голос Гена.

— Похоже. У меня идея, — вдруг напружинил-ся Лебедев. — Если они за Славой ходят, возьмем Славика за приманку. Пусть он работает по своему плану, а мы пару деньков сзади потопаем. Прихватим ребятишек, и если пальчики сойдутся — делу венец.

Никто не возражал, и вся компания отправилась обедать. В пельменной по соседству народу всегда было полно, но для милиционеров держали отдельный столик.

— Ты сегодня, Синяя Борода, угощай. А то невесте все выложим, — припугнул Синицына капитан.

Слава расплатился в кассе и уселся за столик. Посетители здесь сами получали еду, а сотрудникам райотдела буфетчица подавала на стол. Слава смотрел в окно на бесконечную вереницу прохожих.

— Роман закончил, дай почитать, — попросил Лебедев.

Слава полез в кейс. Достал пачку листков и протянул капитану. В этот момент лицо его вытянулось, он вскочил и, бросив на ходу: «Подержите кейс, я ненадолго…» — выскочил из пельменной.

— Что-то увидел, — предположил капитан и раскрыл текст. — Да здесь не с начала, — разочарованно протянул он.

— Ее ли книга интересная, ее можно с любого места читать, — со знанием дела поведал Конюхов.

— Пожалуй, ты, оперуполномоченный, прав, — согласился Саша и углубился в текст.

* * *

Тимур, одетый элегантным щеголем, прикрывавший нос пушистым шарфом из ангорского пуха, скорее напоминал молодого богатого британца, нежели беженца из Петрограда. Английское, в мелкую клетку шерстяное пальто, в такую же клетку — кепи, бриджи и высокие шнурованные ботинки сидели на нем так, будто он носил все это с рождения.

Карамжанов прибыл в порт эстонской столицы на рассвете. Сами жители еще не привыкли к новому слову Таллин и называли город по-старому — Ревель. Получив из рук Ленина долгожданную свободу, они завели своего президента и переименовали столицу. В порту пахло рыбой, и над лотками торговцев салакой кружили чайки.

Птиц сдувало в сторону, но они надрывно кричали и упрямо возвращались в квадрат неба над лотошниками. Промозглый ветер метал мокрый снег с дождем и продувал насквозь. Молодой человек поплотнее завернулся в шарф и остановил извозчика.

Тот с удовольствием осадил своего рысака перед солидным клиентом.

— Куда ехать? — спросил возница по-эстонски, но, сообразив, что богатый иностранец не понимает, переспросил по-немецки.

— Ты можешь по-русски или по-китайски? — улыбнулся клиент.

— По-русски, конечно, могу. У нас русских больше, чем эстонцев, — обрадовался извозчик.

— Я бы хотел снять приличное жилье с пансионом, потому что не люблю отелей, — попросил Тимур.

Водитель экипажа на минуту задумался.

— Меня зовут Инвар. Моя тетушка осталась одна и с удовольствием примет такого приятного молодого человека. У нее свой особнячок в Пирита. В этом предместье живут приличные респектабельные люди. Там вам понравится, — заверил возница, не без труда сдерживая коня.

Карамжанов забрался в пролетку, и конь рванул с места. Серый в яблоках орловский рысак бежал резво, и хотя экипаж имел резиновые шины, от тряски по булыжной мостовой это не избавляло. Узкие улочки старого центра с древними постройками гулким эхом отражали цокот кованых копыт. Усевшись на кожаный диванчик крытой пролетки, Тимур крепко ухватился за плетеные ручки и с любопытством стал оглядывать город.

Таллин делился на две части — верхнюю аристократическую и нижнюю плебейскую. Жители верхней и нижней частей особой симпатии друг к другу не питали. Чтобы аристократы не слишком задавались, граждане из нижнего города время от времени перекрывали им воду. Обо всем этом поведал Тимуру возница.

Инвар оказался на редкость для эстонца разговорчивым и прекрасно болтал по-русски, хотя иногда и добавлял непонятные седоку местные словечки. Они выехали из города и покатили по морской набережной. Здесь постройки не укрывали седоков, и ветер свирепствовал вовсю. Но путь оказался не слишком долгим.

Справа от моря начинался богатый пригород, состоящий из отдельных особнячков, утопающих в яблоневых садах.

— Летом тут очень хорошо, — прищелкнул языком кучер.

Тимур поднял воротник и подумал, что сейчас в это поверить трудно. Голые деревья и быстро тающий грязный снег выглядели уныло.

Пролетка остановилась у ажурной чугунной оградки. Карамжанов выпрыгнул на мостовую и через сад зашагал за возницей к двухэтажному приземистому дому с высоким каменным крыльцом.

Возле парадного висел шнурок звонка, и Инвар дернул за него три раза.

Вдову, к которой он привез Тимура, звали Эльзой. Это была высокая, еще совсем не старая, плоская женщина с суровым лицом, но при этом с лучистыми и приветливыми глазами. Она быстро оглядела будущего постояльца сверху донизу и спросила:

— Где ваши вещи?

— Я путешествую налегке и все необходимое приобретаю на месте, — улыбнулся Тимур, расплачиваясь с Инваром. — Можешь приехать за мной в полдень? Я бы хотел побродить по Ревелю и найти одного человека.

— По Таллину, — поправил кучер.

— Извините, я не хотел вас обидеть. Просто по привычке, — смутился приезжий.

— Вы меня не обидели. Мы еще сами не решили, как будем называть нашу столицу. При немцах говорили Ревал, при русском царе Ревель, теперь вот Таллин, — рассмеялся возница.

— Так вы сможете забрать меня в полдень? — напомнил Карамжанов.

— Будет сделано, — успокоил его Инвар и, пожелав клиенту приятного отдыха, быстро покинул тетушку.

Вскоре на улице послышался удаляющийся цокот копыт его рысака.

— Это моя полофина. Зтесь у нас фанная. Тут столофая, а это фаша комната.

Я перу пятьтесят крон ф сутки и претпочитаю плату за нетелю фперет. За эти теньги фы получите зафтрак и ушин, могу кормить опетом, но уше за тополнительную оплату, — сообщала вдова, ведя Карамжанова по дому. Она прекрасно говорила по-русски, лишь немного смягчая согласные.

Тимуру жилье понравилось. Все было чисто, и очень мало лишних вещей.

— Согласен, — заверил он хозяйку, закончив экскурсию.

— Сколько фы сопираетесь прошить?

— Пока не знаю, — ответил новый постоялец и полез в карман за бумажником.

— Вот вам плата за неделю вперед.

Эльза внимательно пересчитала деньги.

— Мошете умыться и получить сафтрак. Я тоше еще не закусыфала, и если не восрашаете, посафтракаем фместе.

— Сочту за честь, — улыбнулся Тимур и пошел в ванную.

— Потоштите, я фытам фам полотенца. — Эльза быстрым и решительным шагом скрылась за дверью своей половины.

Через минуту постоялец получил три полотенца и занялся своим туалетом.

Тетушка Инвара оказалось первоклассной хозяйкой, в чем Тимур убедился за завтраком. Жареная ветчина с горошком и хрустящие гренки таяли во рту.

— Я бы хотел починить одну вещицу. Вы случайно не знаете ювелира по фамилии Рамович? Он должен жить и работать в Ревеле много лет, — поинтересовался Карамжанов, доканчивая вторую чашечку превосходного кофе.

— Фамилию слышала, но сама никогта его услугами не польсофалась. У меня есть горотской спрафосник за тфенадсатый гот. Если фы гофорите, сто фаш мастер рапотает в Рефеле тафно, там толжны пыть его коортинаты. — Хозяйка вышла и вскоре вернулась со старым справочником. Надев очки, она полистала книжицу и быстро обнаружила ювелира Рамовича. — Фот его атресс. Запишите. Улиса Фиру — это в самом сентре, фы легко его найтете.

Тимур записал и, поцеловав Эльзе руку, отправился в свою комнату.

— Фы намерены сеготня опетать тома? — услышал он вслед.

— Если можно, я бы отобедал в городе, — ответил постоялец и, еще раз поблагодарив внимательную хозяйку, удалился.

Инвар появился точно вместе с двенадцатым ударом настенных часов. Если русские научили эстонцев ругаться и закусывать водку солеными огурцами, то немцы вместе с любовью к пиву и копченым колбаскам привили им немецкую пунктуальность.

Добравшись в пролетке до старого города, Карамжанов попросил высадить его в начале улицы Лай и продолжил путешествие пешком.

Лай начиналась казенными зданиями из мрачного темного камня. Пройдя два квартала, наш путник увидел красный флаг, развевающийся над посольством Советской России и на всякий случай перешел на другую сторону. На Ратушной площади старуха кормила голубей и приветливо кивнула богатому иностранцу. Тимур приподнял кепи и чинно поклонился. По узкой улочке, выложенной булыжным камнем, он спустился на Виру и стал рассматривать номера домов.

В этот воскресный день, несмотря на ветреную и сырую погоду, в старом городе было многолюдно. Учреждения и большая часть магазинов в выходной не работали, а центр в основном состоял из дорогих магазинов и контор. Но во второй половине дня тут открывались пивные бары, всевозможные ресторанчики, которых в бывшем Ревеле водилось вдоволь, и народ выходил на улицу. В толпе нарядных пешеходов чумазый трубочист в черном котелке со свернутым тросом на плече да лесенкой под мышкой сразу бросался в глаза. Тимур не знал, что по местным обычаям встреча с трубочистом приносит удачу, но при виде перепачканного сажей, словно выкрашенного в негра эстонца не смог сдержать улыбки. Трубочист, показав два ряда белоснежных зубов, оскалился в ответ.

Наконец отыскав нужный дом, Тимур свернул в арку и оказался в узком, как колодец, дворе. Большая часть этого сумеречного закутка занимала груда прессованного торфа. В Ревеле торфом отапливали дома, и торфяные кирпичики валялись почти в каждом дворе. Тимур огляделся. Единственная обитая войлоком дверь оказалась запертой. Звонка или колокольчика он не обнаружил и постучал кулаком.

Никакой реакции на его стук не последовало. Тогда он постучал еще раз, но уже с большей силой. Снова тишина. Тимур подождал и ударил по войлоку ногой.

Дверь резко распахнулась, и перед ним возник пожилой мужчина в халате. Его сморщенное лицо с пейсами сердито взирало на незваного гостя. Несмотря на грозный взгляд и суровые морщины, мужчина в ночном колпаке, обутый в разные по фасону и цвету домашние шлепанцы, выглядел комично.

— Я бы хотел видеть Мойшу Рамовича, — приветливо начал Тимур.

— Если у вас есть глаза, вы бы должны были бы понять, молодой человек, что Мойша Хамович перед вами, — проворчал мужчина, продолжая стоять на пороге и загораживать собой вход.

— Очень приятно, — улыбнулся Тимур.

— Пока я для себя в вашем визите ничего пхиятного не вижу, — возразил господин Рамович, изрядно картавя.

Но бывший петербуржец уже начал привыкать к богатству акцентов русского языка в этом городе и, быстро поняв, что старый ювелир не все буквы выговаривает, перестал обращать на это внимание.

— Я Тимур Карамжанов, бывший петербуржец, и здесь проездом, — представился молодой человек, но мужчина продолжал взирать на него с подозрением и в дом пускать не собирался.

— Ваша дочь Руть родила сына, — пристально глядя в глаза пожилого человека, промолвил пришелец.

Рамович побледнел и прижал руку к сердцу:

— Девочка моя! Где она? Вы ее видели? — Лицо Мойши мгновенно порозовело, разгладилось от глубоких морщин, и он помолодел лет на двадцать.

— Она в Витебске. Я Руть никогда не видел. Мне поведал о ней отец, — признался молодой человек.

— Где ваш отец? Я хочу говорить с ним о дочери, — закричал Рамович.

— Отца убили чекисты. Я пришел к вам с заказом. Вы единственный ювелир, способный мне помочь, естественно, за приличное вознаграждение.

Пожилой человек снова побледнел и с опаской оглядел двор:

— В городе полно темных людишек. Вы не заметили за собой слежки? Я официально давно не работаю. Тут из-за русских беженцев такой бандитизм! Если пронюхают, что Мойша Рамович немного подрабатывает себе на куриные потрошки, придут искать камни и оторвут мне голову.

— Уверен, что за мной не следили, — успокоил его Тимур.

— Это хорошо. Что же мы здесь стоим? Идите за мной, только осторожно, у меня низкие потолки. — И хозяин махнул рукой, подкрепляя приглашение жестом.

Карамжанов поднялся на один пролет по темной, пахнущей сыростью каменной лестнице и, согнувшись, шагнул в узенькую дверцу. Большая слабо освещенная комната служила Рамовичу и гостиной, и спальней, и мастерской. На подоконнике, врезанном в толстенную каменную стену, в горшке рос чахлый фикус, забирая последний свет, с трудом поступающий в узкое оконце. Длинный рабочий стол ювелир прикрыл рогожей, чтобы случайный посетитель не заметил шлифовального станка.

— Садитесь вот сюда и чувствуйте себя как дома, — освобождая единственное кресло от кучи всевозможного тряпья, предложил конспиратор. — Можете не снимать пальто. Я экономлю тофф и топлю только на ночь.

Тимур не сразу понял, о чем идет речь, но быстро заменив "ф" на "р", сообразил, что хозяин говорит о торфе.

— Спасибо. У вас действительно не жарко. — Он уселся на краешек кресла, осмотрел груды хлама с надеждой куда-нибудь положить свое кепи, не нашел и пристроил головной убор на коленях.

— Так вы из Петрограда? Удрали от красных? — участливо спросил Мойша.

— Удрал, — признался Тимур.

— Как бы я хотел, чтобы и моя родная девочка оказалась рядом. Но ее муж Абрам служит в Красной армии, и она обязана сидеть там, — горестно пожаловался любящий отец.

— Прекрасно понимаю ваше беспокойство, — посочувствовал Тимур. — Но с вашей дочерью, раз она замужем за красноармейцем, все в порядке.

— Хотелось бы вам верить, — покачал головой Рамович.

— В Ревеле много людей из России?

— Здесь сейчас полно беженцев. Аристократы, евреи, купцы и просто люди, которые не хотят существовать коммуной и иметь общих жен.

— Общие жены — это сказки. Бегут от расстрелов. Большевики берут заложников и стреляют их без суда и следствия. — Карамжанову хотелось побыстрее перейти к делу, но торопить пожилого человека он постеснялся.

Услышав весть о дочери, хозяин разволновался. Он нашел терпеливого слушателя и не мог отказать себе немного поболтать о наболевшем:

— Вы только подумайте! Мойша Рамович стал дедушкой!

— Поздравляю. — Тимур привстал и пожал Раймовичу руку.

— Спасибо, молодой человек, вы принесли добрую весть. Да, мы дожили до того дня, что из России бегут люди. И виноваты в этом, как всегда, евреи. Вы можете мне сказать, что это значит? — И не дождавшись ответа, ответил сам:

—Это значит, что один еврей по фамилии Маркс на деньги другого еврея по фамилии Энгельс написал сомнительное утопическое учение, а третий полуеврей Ульянов решил этим воспользоваться. В конце концов, за коммунизм опять будут бить евреев. Знаете, почему? Не знаете? И правильно. Никто не знает. А я вам вот что скажу. В каждом народе есть пакостники. Поверьте, большинство евреев приличные люди, но нас будут судить за гнусности Маркса и его последователей… Вот и мой зять Абрам воюет за большевиков.

— Я никогда не обвинял людей по их национальному признаку, — пресек Тимур речевой поток хозяина.

— Вы разумный молодой человек, — заключил Мойша и наконец перешел к делу:

— Я помню, что вы намекнули на заказ и приличное вознаграждение? Так я вас внимательно слушаю.

Тимур полез в нагрудный карман жилета, достал кожаный футляр, раскрыл его и извлек мерцающий гранями белый камень. Старый еврей преобразился. Глаза его загорелись, а с лица исчезло жалобное, печальное выражение.

— Какая любопытная вещица! Это горный хрусталь. Но я впервые вижу этот камень такой чистой воды. Можно мне взглянуть на него поближе?

— Конечно. Вам же с ним работать, — ответил Тимур и вложил свой магический кристалл в ладонь мастера. — Я хочу, чтобы вы его скопировали.

Мойша мелкими шажками подбежал к рабочему столу, сдернул с него рогожу, зажег лампу и принялся изучать камень под лупой.

— Вы хотите иметь точную копию, молодой человек?

— Мне нужны две точных копии, — ответил Тимур.

— И вы желаете, чтобы я скопировал письмена на его обратной стороне? — прошептал Рамович.

— И письмена тоже.

— Это очень трудная работа, — шепотом сообщил Мойша.

И Тимур услышал в шепоте профессионала одновременно восторг и ужас.

— Сколько времени займет эта трудная работа, и во что вы ее оцените? — поинтересовался он.

Мастер погрузился в раздумье и засопел. Прошло несколько минут, прежде чем Тимур снова услышал его голос:

— Если я не буду спать ни днем, ни ночью, может, неделя, может, две, а может, никогда. Я подобного заказа не имел. Мне страшно назначать дату. Грани я могу скопировать быстро. Но письмена — это совсем другое дело. А цену я пока назвать затрудняюсь. Кстати, чем вы, молодой человек, собираетесь расплачиваться?

Заказчик расстегнул плащ, извлек из внутреннего кармана мешочек с золотом и протянул хозяину. Достав из мешочка монеты, старый ювелир выложил золотые кружочки на ладонь и, прикрыв глаза, кончиками пальцев проверил их подлинность.

— Полный порядок. Это таки настоящие деньги. Сейчас в Европе скверное время. А золото всегда золото. — Рамович убрал монеты назад в мешочек и протянул заказчику.

— Оставьте их у себя. Так вам будет спокойнее работать, — предложил Тимур.

Но мастер отказался:

— Нет, во-первых, брать деньги вперед — плохая примета. А во-вторых, если бы вы нашли возможность помочь дочери! Вы наверняка знаете, как ваш отец, пусть земля будет ему пухом, получил сведения о моей родной девочке. Если моя работа вас устроит, перешлите немного золота ей.

— Не уверен, что это в моих силах. Я не скоро вернусь в Россию.

— Как бы я хотел увидеть дочь и внука, — прошептал Мойша. — Вы не спросили вашего отца, как он узнал о Рути и что у нее родился сын?

— Я не мог спросить. Эти сведения отец мне передал уже после смерти, — печально сообщил Карамжанов.

Раймович вновь побледнел и уставился на гостя.

— Что вы сказали? Или я ослышался?

— Вы не ослышались. Ваше имя он мне тоже назвал после гибели.

В комнате ювелира наступила гробовая тишина.

— Вы смеетесь над старым человеком? — дрожащим голосом наконец изрек Раймович.

— Не удивляйтесь, мой отец обладал возможностями общаться с другим миром.

Его дух поборол утрату тела и явился ко мне с последним напутствием. Он и меня обучил этому.

— Я вам не верю, — прошептал хозяин.

— Сейчас поверите, — ответил Тимур и, скинув пальто, поднялся с кресла.

Вынув из кармана шелковый узелок, он на глазах пораженного еврея добыл из него бронзовые статуэтки тибетских божков, постелил шелковый платок на пол и расставил фигурки треугольником. Затем извлек из кармана плоскую кремневую зажигалку и поджег маленькую веточку. Рамович с недоумением следил за его действиями. Хвойная веточка наполнила воздух странным благовонием, и над комнатой поплыло розовое облако, обволакивая все вокруг. Мебель и предметы словно исчезали. Вместо них перед изумленным хозяином возник южный дворик, яблони, увешенные плодами, моросящий мелкий дождь и молодая женщина, укачивающая под навесом летней кухоньки малыша. Рядом на плите в кастрюле что-то кипело, и Рамович уловил из-под крышки запах чеснока и перца.

— Доченька, — прошептал он и шагнул вперед. Молодая женщина подняла голову и посмотрела в его сторону:

— Папа, как я часто думаю о тебе! Ты ведь даже не знаешь, что стал дедушкой. Внука мы с Абрашей в твою честь назвали Мойшей. Посмотри, какой он красивый. — И она подняла замотанного в одеяло малыша. Тот испугался и закричал. Молодая мама уселась на лавку и стала укачивать ребенка.

Постепенно розовый туман рассеялся, и комната ювелира вернула свои очертания. Рамович сидел, закрыв лицо руками, не в силах вымолвить ни слова.

Тимур собрал фигурки, снова завязал их в шелковый платок и спрятал в своем кармане.

— Я схаботаю вам копии этого гохного хусталя и напишу письмена на обхатной стохоне, — пообещал старый мастер, продолжая сидеть с опущенной головой.

Тимур не сразу понял, о чем ему толкуют. Он задумался и на минуту перестал исправлять для себя дефект речи собеседника. Но быстро включил мозг и, расставив букву "р" в нужных словах, с улыбкой направился к двери.

— Обязательно сработаете. Ведь отец сказал, что вы единственный ювелир на свете, способный это сделать.

Пораженный старик не смог проводить гостя. Переживание, связанное с мистическим видением дочери, отняли у любящего отца слишком много сил.

* * *

Слава Синицын шел по улице, вытянув шею. Мгновениями ему казалось, что он видит этого человека, потом тот словно растворялся среди прохожих, и старший лейтенант думал, что потерял преследуемого. Когда он уже решил повернуть назад, седая голова возникала снова. Слава шел быстро, переходил на бег, но расстояние между ними оставалась то же. Сколько времени длился этот марафон, Синицын не понимал. Он не знал, идет по следу пять минут или час, просто перестал ощущать время. Сидя в пельменной с коллегами, молодой следователь случайно глянул в окно и увидел темные глубокие глаза, взирающие на него с улицы. Это был тот же пожилой мужчина или очень моложавый старик, которого старший лейтенант видел из квартиры писателя Каребина в дверной глазок во время первого ночного дежурства.

Капитан Лебедев был прав. Не узнать этого человека Синицын не мог. Слишком уж поразила его тогда внешность незнакомца. Седой затылок опять мелькнул впереди, и Синицыну показалось, что его объект свернул в какое-то здание. Слава метнулся туда и оказался возле вахтерши. Бабка сидела на стуле и спокойно перебирала спицами. Вахтерша вязала носок. Увидев запыхавшегося незнакомого молодца, она быстро встала и преградила ему дорогу.

— Ты куда, мил человек?

Слава оторопело посмотрел на бабку. Потом до него дошел смысл ее слов, и старший лейтенант, достав служебное удостоверение, раскрыл его перед носом вахтерши. Та внимательно изучила удостоверение и подвинулась.

— Милицию не пущать нельзя. Тебе, мил человек, кого?

— А кто сейчас вошел через эту дверь? — вопросом на вопрос ответил Синицын.

— Да уж полчаса никого. Репетиция началась. Все на малой сцене. В большом зале маляры хозяйничают. Так что репетиции теперь где придется проводят.

Сегодня в малом зале. Там уже покрашено. А пришли все. Даже Трофимов сегодня опоздал всего на пятнадцать минут. А его, бывает, и по часу ждут. Народный артист все-таки…

— Так это театр? — удивился Слава и только теперь заметил афиши, веером расклеенные на стене. Афиши были разного цвета, и названия спектаклей тоже стояли разные, но фамилия внизу каждой была одна и та же: «Художественный руководитель Эраст Митрофанович Переверцев».

— Ты чего, милок, не в себе? — внимательно изучая растерянного работника милиции, заподозрила вахтерша.

— Нет, все нормально. Скажите, а ваш бухгалтер поправилась?

— Галина Бенедиктовна уже вчера на работу вышла. Ей сейчас болеть нельзя.

Ремонт — Вахтерша провела Славу в закуток под лестницей, где временно трудился выгнанный из своего кабинета рабочими финансовый мозг организации — Галина Бенедиктовна Лучинская, оказавшаяся молодой темноволосой пышечкой. Галя уже слышала, что ею интересовался следователь, и приходу Славы не удивилась.

— Чем могу помочь милиции? — деловито поинтересовалась она.

Синицын попросил вспомнить, какая фирма пятого июня снимала под свое мероприятие здание театра.

— Ой, это сейчас не просто. К шкафам не подойти. Я и сама без кабинета.

Там полы циклюют, — пожаловалась Галя. — Вам срочно?

— Да уж срочнее некуда, — ответил Слава. Он понемногу приходил в себя, хотя и не понимал до конца, как здесь оказался.

— Хорошо, я постараюсь. Вы посидите немного.

— А можно я поброжу по театру? — попросил следователь.

— Бродите, только не запачкайтесь. Везде краска и грязь, — предупредила его девушка и исчезла.

Синицын двинулся по театральным помещениям, которые по случаю ремонта меняли свои функции. В большем туалете для публики хранились костюмы и реквизит. Коридоры были завалены фрагментами декораций, а в актерских уборных громоздились банки и бочки с краской.

Вахтерша уверенно заявила, что через служебный вход последние полчаса никто не входил. Слава тем не менее заглядывал всюду, в надежде отыскать таинственного незнакомца. Он не подозревал вахтершу в обмане. Бабка могла его и не заметить. Но седоволосого пожилого мужчину среди костюмеров, гримеров и прочих служителей кулис молодой следователь не увидел. Заглянул он и в малый зал, где шла репетиция. Эраст Митрофанович сидел за маленьким столом, рядом со сценой и, наблюдая за артистами, делал в своей тетради какие-то пометки. Увидев Синицына, он сперва удивленно вскинул бровь, затем вспомнил молодого человека, махнул ему рукой и снова углубился в свои записи. Ни в малом зале, ни в креслах, ни на сцене среди артистов пожилого мужчины с темными глубокими глазами Слава тоже не обнаружил.

Он вернулся в закуток, временно служивший бухгалтерией, и стал ждать. Галя вкатилась словно шарик.

— Как же я могла забыть?! В тот день у нас было истинное столпотворение! В Россию приезжал внук великого художника Стерна. Сергей Юльевич Стерн здесь выступал. Зал снимали на паях «Общество любителей Святослава Стерна», Университет имени Стерна и Фонд культуры, носящий его имя. Народу было тьма.

Яблоку упасть негде. Если бы мы с Эрастом Митрофановичем представляли, какая куча народу станет топтать полы нашего театра, мы бы взяли с них в пять раз больше. Мы поначалу думали, что соберутся какие-нибудь старички и старушки, а тут набежали такие крутые ребята, каких не в каждом казино встретишь… Да и столько разных шикарных машин я раньше не видела, хотя у моего мужа «Мерседес».

Сопливые мальчишки на «линкольнах» подъезжали. И все с улыбочкой на лице.

Улыбки у них страшноватые, как маски.

Возвращался в райотдел Синицын на троллейбусе. Идти пешком от Покровских ворот до Бакунинской было бы слишком долго. Слава ехал и пытался осмыслить странные вещи, которые происходили с ним в последние дни. Все началось с поездки в Пушкино. Там, по дороге к даче Старовцевой, он отчетливо услышал голос, направляющий его по нужному адресу. И сегодняшний поход в театр, похоже, произошел не по его желанию. Синицын уже не был уверен, видел ли он седого мужчину со странным остановившимся взглядом или гонялся за призраком. Чья-то сильная воля помогала ему в следствии. Ясно ведь, что эта воля была заинтересована, чтобы он, старший лейтенант Синицын, переговорил со Старовцевой, встретился с бухгалтером Галиной и получил подтверждение в своих подозрениях. Его словно подталкивали к организациям, знамена которых украшал давно умерший старец. В пельменной, естественно, Слава никого не застал, поскольку отсутствовал полтора часа, а сотрудники райотдела с едой обычно управлялись минут за двадцать. Он хотел позвонить и выяснить, где Лебедев и Конюхов находятся в данный момент, но, вспомнив, что оставил свой мобильный телефон в портфеле, поспешил на службу. Капитан и старший оперуполномоченный встретили его раздраженно.

— Мы уже не знали, что и предпринять. В розыск тебя объявлять? Или по моргам звонить? — набросился Лебедев на Славу.

— Так, парень, не делают. Вякнул, что на минуту, и с концами, — поддержал капитана Конюхов.

— Знакомого встретил, — соврал Синицын. Ему пока не хотелось рассказывать о своем странном посещении бухгалтерши. Слава опасался, что коллеги примут его за идиота.

Капитан хмыкнул, но комментировать ответ коллеги не стал.

— Завтра ты, Синицын, начнешь работать приманкой, и мы будем за тобой топать, а сегодня двигайте с Конюховым по домам. Вы ночью не спали, и работники из вас сегодня хреновые, — посоветовал Лебедев. — А я в одиночестве почитаю роман твоего гения. Я тут главу начал. Об американском варьете он очень познавательно пишет.

Но Слава домой не поехал. Он решил все же пройти собеседование в «Обществе любителей Стерна». В троллейбусе старший лейтенант думал о странном совпадении.

Лебедев читал главу о бродвейском шоу, а Синицын сегодня побывал за кулисами наяву.

* * *

На сцене бродвейского театра голубоглазая красавица, придерживая за руку бравого молодца в ковбойском костюме, пела свою последнюю песенку. Тридцать герлс с ногами, растущими от ушей, пританцовывали в такт мелодии, сияя в свете прожекторов ослепительными костюмами. Основное достоинство нарядов заключалось в том, что, несмотря на обилие тканей, они оставляли прелести красоток доступными глазу зрителя. Партер и ложи были заполнены до отказа, в воздухе витал запах дорогих духов и одеколонов.

Сомерест Гувер покосился на соседнее кресло, где сидела Лионет Тоун — дама, пригласившая его на премьеру. Ее золотистые локоны, тщательно приготовленные к вечернему походу, поражали точностью размеров завитков.

Казалось, что каждое колечко скручивалось парикмахером отдельно. Если бы Гувер не знал даму близко, он мог бы подумать, что она в парике. Лионет ощутила его взгляд и ответила обворожительной улыбкой, продемонстрировав все свои тридцать два зуба, над жемчужным сиянием которых трудился самый дорогой дантист Нью-Йорка.

— Ты видел камень на шее Пак? — спросила она, продолжая держать улыбку.

Гувер встретил в антракте жену корейского миллионера, но не обратил внимания на ее украшение.

— Прелестный бриллиант, Бобо, — соврал он. Лионет не любила своего имени, считая его старомодным, и близкие называли ее Бобо.

— Бриллиант лежит в сейфе мужа. А на ней простая стекляшка, но сфабрикована мастерски, — ехидно возразила мадам Тоун.

В начале двадцатых мода носить в присутственные места подделки, а оригиналы держать в банковских хранилищах еще не наступила, и поступок госпожи Пак был для нью-йоркского бомонда шокирующе смел.

— Пак — оригинальная женщина, — невозмутимо отозвался Гувер и обратил свое внимание на сцену.

Героиня продолжала петь, но теперь дуэтом с ковбоем. История заканчивалась, как всегда, хэппи-эндом, и влюбленные сердца на радость зрителям воссоединялись. Естественно, к любовной идиллии меркантильный американский либреттист добавил и миллион долларов, случайно обнаруженный героем в собственной спальне. К финалу зрелище становилось грандиозным. К тридцати девицам кордебалета присоединились двадцать новых. Наряды на них были еще шикарнее и еще откровеннее. Публика встретила свежую порцию прелестниц восторженными овациями. К девицам стали присоединяться персонажи, занятые в предыдущих эпизодах, и включаться в общий танец. В свете прожекторов вся эта оргия пульсировала удивительно слаженно. Ни одного неверного движения глаза даже очень придирчивого зрителя заметить не могли. Исполнители работали, как один часовой механизм. На Бродвее умели делать свое дело. Публика не догадывалась, что в одной из лож сидит специальный работник, который с секундомером следит за каждым жестом и репликой на сцене. А исполнители об этом знали. За ошибку наказывали строго. Одно предупреждение — и ты на улице.

Второго не будет.

Гуверу надоело красочное мелькание, и он прикрыл глаза.

Сомерест Гувер жил в Нью-Йорке около года и успел обзавестись солидными друзьями. Его златокудрая соседка Лионет Бобо Тоун, также бывшая лондонка, принадлежала к богатейшим семьям, где Гувера принимали за своего. Огромный капитал, вверенный в его маленькие твердые ручки, постепенно входил в коммерческие потоки американского бизнеса, и к богатому молодому англичанину тут стали привыкать. Все девять месяцев он в основном на это и потратил. С точки зрения ближайших родственников, будь они в курсе тайной жизни Гувера, он прослыл бы извращенцем.

В любовных утехах Сомерест был заурядным обывателем и не страдал сексуальным садизмом, не трахал козу и даже не был голубым. Он был красным. Что для представителей его круга являлось еще большим извращением, чем педераст или сексуальный маньяк. Заботы мирового пролетариата господ его круга беспокоили примерно так же, как засуха в Сахаре волнует полярного медведя. Да и сам Гувер приобрел на маленьких ручках мозоли не от непосильного труда на конвейерах Форда, а от канатов собственной яхты, которой любил управлять лично. Можно было предположить, что молодой джентльмен вступил в партию Маркса, как прилежный отличник и паинька из семьи буржуа вступает в банду головорезов с единственной целью придать остроту сытому и обыденному быту. Но это было не совсем так. Он с детства страдал невероятной завистью ко всем и ко всему. Сомересту всегда казалось, что однакашники одеты лучше. И девчонки смотрят только на них, а его не замечают. Потом, повзрослев, он вечерами запирался в своей комнате и подсчитывал капиталы знакомых богачей. Каждый лишний фунт на их счету портил ему кровь. Поэтому идею — все у всех отнять и поделить — молодой человек принял с восторгом.

На сцене тем временем звучал заключительный аккорд. Все пятьдесят герлс замерли, задрав свои длинные ножки. Застыли артисты первого, второго и третьего планов. Героиня с героем как бы случайно возникли у рампы и при последнем звуке мелодии оказались в грациозном поклоне. В тот же момент за ними склонились все участники постановки. Гувер вяло захлопал вместе с остальными. Особого восторга от премьеры он не испытал. Она мало чем отличалась от других бродвейских шоу.

Небольшая милая интрижка, сотни прекрасных костюмов, великолепная декорация, музыка, свет и безупречная работа артистов. Все как всегда, и потому скучновато. Но молодой джентельмен не мог пропускать премьер. Ведь он был не просто богатым молодым бизнесменом, а имел скрытую тайную миссию.

В Лондоне с кружком марксистов, сочувствующих российскому большевистскому перевороту, его познакомил приятель Макс Тернер. Тот родился в России, где его отец работал гувернером. Макс спутался с красными, еще учась в Петербургской гимназии. Он даже принимал участие в террористических акциях. Гувер восхищался приятелем, сам предложил свои услуги советской секретной службе и довольно долго ждал ответа. Во-первых, потому, что в Кремле было не до него, а во вторых, из-за отсутствия воображения у новоявленных пролетарских политиков. Но от нехватки самого необходимого красной верхушке понадобилось искать бреши в окружающем мире капиталистов, и о Гувере все-таки вспомнили. В его холостяцкую квартирку в предместье Лондона рано утром явился горбатый человек с портфелем, наполненным золотыми банковскими слитками, и, отрекомендовавшись Шульцем, предложил:

— Езжай в Америку. Там постарайся легализовать капитал и найти друзей среди видных финансистов, промышленников, конгрессменов. Кроме того, очаруй даму, которую зовут Лионет Тоун. Ее брат, по нашим данным, служит в английской разведке. Лионет — один из возможных путей к нему подобраться.

Больше никаких поручений от горбуна не последовало, и с тех пор красные Гувера не беспокоили. А он принялся за дело. Через месяц превратил золотые слитки в фунты и пересек океан. А через два уже почивал в постели мадам Тоун.

— Заедешь ко мне? Приготовлю твой любимый коктейль с шотландским виски, — игриво предложила Лионет, когда они вышли с толпой зрителей в ночной город.

Ехать к ней Гуверу не хотелось, но он, пересилив себя, улыбнулся и, поцеловав ее обнаженное вечерним платьем плечико, утвердительно кивнул. От напудренной кожи Бобо пахло чем-то экзотическим, и на губах остался вкус лекарства.

Водитель подогнал его «Бентли» к подъезду. Сомерест не завел себе американского лимузина, а перевез через океан автомобиль любимой марки.

— Гарри, ты свободен. Я сам поведу машину, — бросил Гувер негру, который исполнял при нем обязанности слуги, повара и шофера в одном лице и, усадив даму, занял водительское место.

Бобо жила в Нью-Джерси, и хоть это был другой штат, попасть туда можно было меньше чем за час. Стоило переехать мост Вашингтон-бридж, отделяющий Манхэттен от Нью-Джерси, и ты у цели. Поначалу ему было трудно водить машину в Америке, потому что руль его «Бентли» располагался справа. Но вскоре он привык и об этом неудобстве забыл.

Сверкающий Бродвей, пересекающий Манхэттен насквозь, быстро сменили улицы потемнее. Они переехали большой мост через пролив и спустя пятнадцать минут оказались возле особняка госпожи Тоун.

Прислуга-метиска впустила их в парадное и поинтересовалась желаниями хозяйки.

— Отдыхай, Кэт, я управлюсь сама, — кокетливо распорядилась Лионет, так же, как и ее спутник, пожелавшая остаться без прислуги.

Гувер в этом доме бывал, поэтому сразу прошагал в гостиную и уселся у камина. Искусственное электрическое пламя судорогами выплевывало из каминного чрева импульсы света, имитируя живой огонь. Гувер поморщился и опустил веки.

— Твой коктейль, милый, — проворковал томный голос.

Сомерест открыл глаза и увидел голую Бобо с подносом. Он тяжело вздохнул и, взяв одной рукой бокал, другой обнял женщину. Мадам Тоун было далеко за сорок, и без платья это было хорошо заметно. Покончив с коктейлем, Гувер приспустил брюки и, поставив Бобо на колени в кресло, обреченно принялся за дело. Брат мадам Тоун служил в «Сикрет Интеллидженс Сервис», и лирические отношения с сестрой тайный агент Кремля поддерживал исключительно из этих соображений. Поэтому любовный труд воспринимал как служебную обязанность, без которого их отношения показались бы ей подозрительными.

Вернувшись в свою квартиру к двум часам ночи, Гувер, к своему удивлению, застал в кабинете незнакомого мужчину. Гость спокойно развалился в кресле и если походил на грабителя, то лишь угрюмым лицом и огромными волосатыми ручищами.

— Не таращите на меня глаза и не зажигайте света. Я от господина Шульца, — не пошевелившись, угрюмо сообщил посетитель.

— Как вы сюда попали? — изумился хозяин квартиры. Чернокожего лакея он после театра отпустил, но был совершенно уверен, что систему его замков преодолеть невозможно, над ними трудилась известная фирма «Гроерман компани», имевшая в деле «запирательств» прекрасную репутацию. А забраться по гладким стенам на тринадцатый этаж. Угрюмый гость не счел нужным отвечать на этот бессмысленный вопрос и сразу перешел к делу:

— Во-первых, вот фотография фраера, которого вам поручается сделать известным на весь мир. Он должен превратиться в святого при жизни, — изрек ночной визитер и протянул Гуверу небольшой, но четкий снимок. С него на молодого джентльмена взирал самоуверенный мужчина с бородкой, лет сорока пяти от роду, ничем, кроме чуть заметной лысины, не примечательный.

— Нельзя ли поконкретнее? — проворчал Сомерест, скидывая смокинг и, чтобы скрыть волнение от неожиданной встречи, развязно разваливаясь в кресле. Если бы он знал, что перед ним сидит бывший знаменитый террорист, застреливший немецкого посла в Петрограде, а ныне спецагент ОГПУ Яков Григорьевич Блюмкин, то остался бы стоять навытяжку. О Блюмкине в лондонском марксистском кружке рассказывали легенды. — Так нельзя ли поконкретнее? — повторил Гувер.

— Можно, — заверил пришелец и заговорил тоном взрослого, поясняющего ребенку нехитрую арифметическую задачу:

— У вас есть деньги. Организуйте рекламную шумиху в газетах, купите для этого фраера шикарное помещение под контору, мот жете приторговать небоскреб. Но учтите, приобретать ему собственность надо вот на эти имена. — Волосатая рука проникла во внутренний карман и извлекла листок со списком фамилий. — Чтобы юридических проблем не возникло. Но это так, на всякий случай. А пока нашего умника надо превратить в господина мира. Пустите тихие сплетни и слухи при встречах с бродвейскими модницами. Создайте о нем такой миф, чтобы ни одно правительство не смело отказать ему во въездной визе. Проштудируйте его учение и шевелите мозгами.

— А где я это учение возьму? — перебил собеседника Гувер.

— Получите от меня. С этим ясно? — спросил ночной гость.

— Вполне, — заверил Гувер. — Но мне кажется, вы начали наш разговор со слов «во-первых». Что у нас на второе?

Сомерест наконец оправился от шока, связанного с поздним визитом, и мог позволить себе немного поважничать.

Гость криво улыбнулся.

— Теперь о втором. Вилли Тоун, брат вашей подружки, лежит на дне Финского залива. Он плыл к господину Стерну, фраеру, которого вам предстоит сделать мессией. Лионет об этом пока не знает. Недели через две-три ее оповестят, сообщат, что братец исчез. Напроситесь с ней в поездку в Лондон и постарайтесь заинтересовать своей персоной английскую разведку. Намекните, что у вас есть выход на господина Стерна. Пускай они вас «завербуют». Для задуманной операции нам очень нужен свой зверь в их логове…

В прихожей таинственный посетитель вынул из кармана дешевенькую брошюру и брезгливо бросил ее на столик для визиток:

— Вот о чем я говорил. Тут изложено учение нашего друга. Оно должно стать новой религией для человечества. Переиздайте книжонку должным образом.