/ Language: Русский / Genre:detective, / Series: Близнецы

Восточное Наследство

Андрей Анисимов

Молоденькая женщина — УБИЙЦА? Да. Потому что убийство — единственный способ, которым она может восстановить справедливость. Потому что убийство — единственная возможность занять СВОЕ МЕСТО в семье, из которой ее когда-то похитили. Казалось бы, все сделано ИДЕАЛЬНО, и преступнице нечего бояться. Однако в игру неожиданно вступает многоопытный, умный, циничный следователь Ерожин — человек, обладающий ИСТИННЫМ ДАРОМ раскрывать загадочные преступления.

ru ru Black Jack FB Tools 2005-11-25 OCR LitPortal E902Z9CA-6647-440A-BF0C-C878965ADCA9 1.0 Анисимов А. Близнецы: Восточное наследство: Роман АСТ, Астрель М. 2005 5-17-026754-1/5-271-10463-Х

Андрей АНИСИМОВ

ВОСТОЧНОЕ НАСЛЕДСТВО

Часть первая

КОТЕНОК ИЗ ЧУЖОГО ПОМЕТА

1

Вахид возвращался поздно. В чайхане возле Арсланбоба всем отделением обмывали звездочку капитана Козлова. Чайханщик Мирза сделал хороший плов. Водки и пива взяли навалом. Правда, ящик с лимонадом опустили студить в реку, а он уплыл. Это вызвало гомерический хохот и настроение компании не испортило. Вахид возвращался домой мрачный совсем по другой причине. Тост Хакимова задел его за живое. От лейтенанта Хакимова, признанного острослова, всем доставалось, но тема Фатимы для Вахида торчала занозой в сердце.

Ночной микрорайон затих. «Жигуленок» осторожно свернул между пятиэтажками. Законное место под окнами Вахида заняла светлая «Волга». Машина с ташкентскими номерами привозила из столицы соседского брата. Тот служил в министерстве и наведывался не часто. Гостю выговор не сделаешь. Вахид выругался и поставил машину у соседнего подъезда.

В квартире спали. Вахид снял рубашку и форменные брюки, аккуратно повесил на вешалку стенного шкафа в прихожей. В этот же шкаф, внизу между курпачами затолкал кобуру с пистолетом и босиком отправился на кухню. В буфете отыскал заварной чайник, из носика выдул всю заварку, тихо открыл дверь в комнату Фатимы, зажег маленькую лампочку и подошел к кровати. Трехлетняя Фатима спала почти голая. Рубашка задралась к подбородку, рыжие волосы рассыпались по подушке. Вахид глядел на девочку, и его шоколадные зрачки темнели. Вместо отцовского умиления внутри поднималась злобная черная сила. Первые сомнения посетили давно…

Месяца через два после рождения девочки Вахид заметил, как первый пух на голове ребенка превратился в рыжий огонек. Когда Фатиме исполнился год, папаше стало ясно: его дочь не узбечка. Окружающие заметили это еще раньше. Вахид прекрасно помнил намеки, шутки и недомолвки, хитрые взгляды соседских женщин, ухмылки мужчин. Вот и сегодня Хакимов предложил за него тост:

— Выпьем за необычайные способности нашего друга. Не сумел дождаться от русской жены дитя узбека, зато от узбечки сумел получить русское дитя.

— Чужой помет! — прошипел Вахид. — Дрянь, шлюха, проститутка, русская подстилка! — Вахид выскочил в прихожую, в шкафу нащупал кобуру, расстегнул, достал табельный пистолет и метнулся в спальню.

Райхон спала на полу на малиновой курпаче так же, как и дочь, разметав ноги и руки.

Вахид никогда не видел картин Гогена. Скорее всего, даже не знал о его существовании. Иначе бы заметил удивительное сходство. Райхон, смуглая, с почти черными сосками, напоминала таитянок с холстов великого Поля. Но от наготы женщин Гогена веяло откровением, а от Райхон бесстыдством. Жена спала. Вахид дрожащей рукой навел пистолет на голову. Появилась жалость. Нет, жалость не к жене. Ему стало жалко испортить свою вещь. Пуля изуродует гладкий лоб со сросшимися синими бровями, смуглые щеки с пушком, как у персика… Вахид прицелился в сердце. Но как выстрелить в сердце, чтобы не попортить грудь?

Опустил пистолет ниже. Родив Фатиму, Райхон сохранила живот девушки. Пистолет задрожал. Вахид уставился в заветное место. Узбекские женщины по обычаю там бреют волосы. Желание сразу заполнило весь мужской организм. Вахид отложил пистолет и бросился на жену. Райхон улыбнулась и, еще не проснувшись, помогла ему овладеть собой. Вахид не творил акт любви, а брал. Брал свое и навсегда. Желание мужчины соединилось с чувствами, что накопились в нем — ненависть, обида, ревность. Бешеные глаза Вахида остановились. Он смотрел на рот Райхон, на подрисованные губы, на блеск золотой коронки, на розовый язык… Когда почувствовал, что наступает последний момент, схватил край курпачи и закрыл им этот желанный и ненавистный рот. Женщина забилась, замычала. Но железные руки Вахида продолжали держать вату стеганого одеяла. Райхон дернулась и затихла. Вахид отвалился на спину и замер. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута, две, а может, час.

Вахид женился второй раз. Первую жену он привез из России. Вахид три месяца проходил курсы повышения милицейской квалификации в городе Калинине, Там, в клубе, и познакомился с Шурой.

Женитьбу на русской родня приняла в штыки. При каждом удобном и неудобном случае то дядя Музраб, то тетушка Фарида заводили разговор:

— Разве мало вокруг узбечек? Шура, может быть, женщина не плохая, но обычаев не знает, к родне с уважением подойти не умеет, не обучена почитать мужчину, сидит за столом со всеми. Но главное — не мусульманка…

Когда первое чувство прошло, самого Вахида в поведении русской жены многое стало раздражать. Предлог для развода появился сам собой. Шура работала акушеркой в роддоме.

Каждый день принимала роды, а сама оставалась бесплодной. С Райхон Вахид сошелся случайно. Прежний сожитель молодой женщины, рабочий хлопкового завода Тахир на вечеринке в клубе приревновал Райхон. Завязалась драка. Вахид приехал по вызову с дежурной группой. Тахир оказал сопротивление милиции, укусил младшего лейтенанта Мирзоева за руку. Получил два года, а Вахид, проводив Райхон, остался у нее. Пару месяцев он совмещал Шуру и новую подругу. Райхон умела ублажить мужчину. Она знала мелочи восточного этикета, а к любовным утехам была готова в любое время дня и ночи.

В маленьком городе их связь быстро стала всеобщим достоянием. Шура принялась устраивать мужу шумные скандалы. Однажды она вломилась к Райхон и вцепилась ей в волосы.

Обосновав уход бесплодием Шуры, Вахид с русской женой развелся. Члену партии развод мог подпортить карьеру, но в данном случае предлог был безупречный.

Вахид, лежа на курпаче, по привычке потянулся за сигаретой, но наткнулся на руку Райхон. Остывающее тело жены испугало его.

Вахид сел и увидел Фатиму. Девочка стояла в дверях и смотрела на него немигающими зелеными глазами.

— Почему не спишь?! — зашипел Вахид.

Он вскочил, взял девочку на руки и отнес в кровать. — Сейчас же спи. Еще ночь!

— Ты убил маму? — спросила Фатима.

— Ты сошла с ума! Мама спит, и ты спи. Ты еще маленькая, ничего не понимаешь…

Фатима закрыла глаза. Вахид потушил свет и на цыпочках вышел. Он растерялся. Задушив жену, Вахид совершил суд и не испытывал угрызений совести. Теперь предстояло сделать скучную, но необходимую работу, связанную с убийством, — унести и закопать тело, продумать линию поведения. Чтобы замести следы, криминального опыта у него вполне достаточно. Но как быть с девочкой?! Ребенок может лопотать что угодно… Если Фатима везде начнет рассказывать, что папа убил маму? Разом избавиться и от нее? Зачем держать котенка из чужого помета? Да и как ее одному растить?

Версия складывается легко. Надо пустить слух — Райхон сбежала с другим мужчиной.

Сбежала и захватила дочку. Характер Райхон известен, никто не удивится. Вахида пожалеют, на том все и кончится.

На кухне над плитой висел нож. Этим ножом в семье разделывали баранину для плова.

Вахид вынул нож из ножен, повертел в руках.

Темная сталь серебрилась к заточке. Вахид вспомнил пристальный взгляд зеленых глаз дочки. Внутри похолодело. Спина покрылась испариной. Руки задрожали. Что-то в душе лопнуло и зазвенело, как стон зурны. Вахид вложил нож в ножны и повесил на место. Потом бессмысленно оглядел кухню. В чугунном казане остатки плова. Райхон готовила его вчера. А теперь жена холодеет. Ее нет, есть только оболочка. Вахид оглядел потолок, почерневший от перегоревшего масла, баночки со специями на полке. Вспомнил, как Райхон утром говорила, что кончилась зира.

Без семян этого растения не приготовишь ни одного узбекского блюда. «Надо купить», — пронеслось в голове. Эта простая житейская мысль вернула к реальности. Нет, дочку он не убьет.. Он не злодей. Райхон — другое дело.

Она заслужила. Но брать на себя грех за невинного ребенка.. Пусть Аллах простит его за такие мысли. Ревность помутила разум. А с дочкой все уладится. Он будет с ней ласков и терпелив.

Вахид оделся. Завернул тело Райхон в курпачу, перевязал веревкой. Теперь главное не наделать глупостей… Выйти, завести и подогнать машину к дверям? Шум двигателя может разбудить соседей. Заметят, как он выносит труп. Разумнее тихо донести Райхон до машины, потом завести мотор. Хорошо, что он поставил «Жигули» не на своем месте… Взвалив тело на плечи, Вахид вышел на улицу. Три фонаря возле дома не горели, за что Вахид еще вчера хотел намылить шею электрику Гришке. Русский Гришка вечно пьян. Свою работу выполняет редко. Несколько раз ребята из отделения подбирали пьяного Гришку на улице, отвозили в вытрезвитель. Гришка огрызался.

Другому бы давно отбили печенки. Гришку спасало знакомство с Вахидом… Проходя в темноте со своей страшной ношей, Вахид впервые подумал о Гришке с благодарностью. Сейчас темнота весьма кстати…

Кое-как запихнув Райхон в багажник, Вахид вырулил на улицу и остановился. Надо изловчиться выехать за город, минуя посты ГАИ и патрульные машины. Раньше у милиционера подобных проблем не возникало. Всегда спокойно, как и после сегодняшнего пикника, он, набравшись, садился за руль. Даже когда отказывали ноги, шоферский рефлекс не подводил. Пьяный Вахид умудрялся развезти друзей по домам. Случалось, останавливали. В маленьком городе все стражи порядка знакомы.

Корпоративная солидарность исполняется свято…

Вычислив маршрут, Вахид рванул с места.

Объехал хлопковый завод и между заборами заводского склада вырулил на Ферганское шоссе. Пост остался позади. Начинались хлопковые поля. За десятым километром, прямо через поле, есть маленькая проселочная дорожка к большому арыку. Туда в жару милиционеры любили в рабочее время ездить на пикнички. Серьезные события, как вчера, требовали специальных мест, и такие места были.

Ферганская долина окружена горами. Недалеко Памир. Ледяные реки, тенистые ущелья.

Прохладный рай в жару… Но можно расслабиться и рядом с городом. Стражи порядка удирали от нудных рабочих буден на часик-другой. Пиво, шутки, купание. А работа идет… Одно из таких мест наметил Вахид для своего дела.

Маленькую дорожку ночью легко проглядеть. Вахид напрягал зрение. В голову лезли обрывки воспоминаний. Вахид старался поддержать в себе обиду на Райхон. От кого она родила Фатиму? От Ерожина? По времени не сходилось. Но сомнения о неверности жены зародились именно с той ночи. Шайтан попутал, не надо было напиваться до бесчувствия. Петьку Ерожина он встретил в аэропорту и сам привез в дом. А мог отвезти в город, начальство забронировало Ерожину отдельный номер в гостинице «Фергана». Дружбу с Петькой Вахид завел в том самом Калинине, откуда привез жену Шурку. Они жили с Петькой в общежитии. Делили одну комнату. Сколько вместе было выпито, сколько девок попорчено… Не подсчитать… Вахид с Петькой завели специальное расписание. Один трахал девок днем, другой вечером. Однажды привели одну кралю на двоих. Она их так умотала, что три дня потом жили монахами — восстанавливали организм. Совместные подвиги сдружили парней покрепче, чем армия иных однополчан. И. вот Петька Ерожин едет к ним в командировку. Отпустить друга в гостиницу? Какой скотиной надо быть?

Вечером Райхон накрыла стол. Пили «Плиску». Болгарский коньяк только входил в местную моду. Вахид на этот напиток не успел определить свою норму. Петька пил как жеребец.

Райхон крутила индийскую музыку и устроила танцы. Вахид заметил похотливые взгляды жены в сторону товарища. Петька и впрямь был хорош: высокий, белобрысый, с накачанными мышцами. В его ухмылке, за счет плотно прижатых ушей, было что-то от добродушного хищника. В тот вечер Вахид упился. Он не помнил, как и когда уснул. Наутро завтракали вчерашней шурпой. За столом повисла неловкость. Одна Райхон была оживлена. Но в громкой болтовне жены, ее смехе без особой причины чувствовались неестественные ноты.

Петька смотрел в тарелку и старался не встречаться с Вахидом глазами… На другой день Ерожин, сославшись на дисциплину, перебрался в гостиницу.

Вахид резко затормозил. Задумавшись, он проскочил нужное место. Пришлось пятить машину. Вот и дорожка. Вахид остановился и пошел пешком к арыку. Он опасался, что там могут ночевать рыбаки. Вода журчала и накатывала водоворотами. Заквакала лягушка. Вахид прислушался. Впереди за камышами хлюпнула крупная рыба. Вахид вернулся к машине. Выволок тело, взвалил на плечи и пошел в хлопок. Уборка начнется только через месяц.

Положив труп, Вахид сходил за лопатой.

Сухая глина давалась тяжело. Через полчаса Вахид присел отдохнуть. Если бы Фатима оказалась белобрысой и круглолицей, Вахид давно бы все понял. Но ярко-рыжая зеленоглазая девчонка на Петьку совсем не походила… И по месяцам не складывалось.

Вахиду не хотелось верить, что его русский друг так отплатил за гостеприимство… Было приятнее думать, что отцом Фатимы оказался другой русский.

На востоке посветлело. Рассвет обозначил контур гор. Надо было спешить. Вахид принялся за работу. Еще полчаса тяжелого труда и яма готова. Вахид опустил Райхон вместе с курпачой, засыпал глиной, лишний грунт раскидал по полю.

Вернувшись к машине, завел двигатель, доехал до берега, вымыл лопату и уложил в багажник.

Только после этого разделся и прыгнул в воду.

Когда Вахид вернулся домой, солнце еще не взошло. Он поставил машину на прежнее место, оглядел окна и балконы дома. В пятиэтажке спали.

Вахид прошел на кухню, разогрел плов и с аппетитом позавтракал. Разбудил дочку. Фатима спросила:

— Мама пошла на базар?

— Да, девочка, — ответил Вахид.

— Она купит мне кант?

— Обязательно купит…

Прозрачный сахар в больших разноцветных кристаллах любят все узбекские дети. Еще этот сахар очень любят осы. Возле лотков с шакаром всегда вьются осы. Перед тем как отвезти дочку в детский сад, Вахид заехал на базар и купил кант.

Начальник отделения милиции Кадыров вызвал Вахида через две недели после исчезновения Райхон.

— Садись, Вахид… Хочешь чаю?

Кадыров налил немного в пиалу и протянул Вахиду. Начальник не спешил. Он налил чай в свою пиалу, отхлебнул, потом посмотрел на Вахида долгим взглядом и сказал неофициальным отеческим тоном:

— Послушай меня, сынок…

Кадыров — красивый седой узбек — дорабатывал последние полгода. Это был хитрый, дипломатичный человек, сумевший на своем посту за долгие годы службы почти не нажить врагов. Он собирался на пенсию с чистой совестью. Среди местного начальства Кадырова знали и уважали. Это вовсе не значит, что Кадыров всю жизнь добросовестно исполнял закон. Тогда он нажил бы себе врагов и сверху, и снизу. К Уголовному кодексу начальник отделения Кадыров относился философски. На Востоке есть свои неписаные нормы и законы. Вот их Кадыров исполнял неукоснительно…

— Послушай меня, сынок, — продолжал он. — Мне не хочется тебя обижать. Ты знаешь, как я любил твоего отца.

— Знаю, Манап-ака.

— Всем известен характер твоей Райхон.

Представь, она встретила другого мужчину?

Может, своего прежнего ухажера? Ты, когда женился на Райхон, знал, что она до тебя имела мужчин?

— Знал, Манап-ака.

— Я пока не дал хода твоему заявлению о ее пропаже. Подождем. Ну, найдут твою непутевую жену, кроме позора ты ничего не получишь…

— Хорошо, Манап-ака. Я и сам думал об этом. Что Райхон могла меня бросить, я допускаю. Но как она смогла оставить ребенка?!

Кадыров взял новый чистый чайник, насыпал туда три ложки зеленого китайского чая и залил кипятком. Затем наполнил пиалу И вылил ее обратно в чайник. Накрыл крышкой, а сверху пристроил полотенце:

— Вахид-джан, женщина, вкусившая греха, как шкодливая овца в стаде. Пастух отвернулся, и ее нет…

— С вами трудно не согласиться, Манап-ака.

— Как ты управляешься с дочкой?

— Тетушка Фарида помогает. Из садика забирает. Приходит готовить. С этим порядок, Манап-ака.

— Если найдешь себе другую женщину, будь поосмотрительнее. Ты уже не мальчик…

Вахид хотел попрощаться и встал. Разговор с Кадыровым прошел все стадии, связанные с понятиями о восточной вежливости. В это время зазвонил телефон. Начальник снял трубку.

Уйти, не попрощавшись, когда старший разговаривает, Вахид не мог. Вот если во время разговора Кадыров сам протянет руку, тогда дело другое. Вахиду очень хотелось поскорее уйти. Кадыров было протянул ему руку, но потом резко отдернул и указал на стул. Вахид сел и прислушался. Из междометий и мычания начальника он ничего не уловил. Кадыров положил трубку и долгим взглядом посмотрел на Вахида. Тот замер, все мышцы напряглись, внутри похолодело… Что могло случиться?

Мысль пульсировала быстро. Кто-то раскопал труп? Фатима в садике что-то наговорила… Его в доме видели в ту ночь?

Если бы Кадыров действительно наблюдал за своим сотрудником, то, как опытный служака, наверняка понял бы: с подчиненным творится неладное. Но Кадыров смотрел мимо.

— Вахид-джан, твоя первая жена встречалась с Райхон? Они знали друг друга?

Вахид собрался и, как мог, спокойно ответил:

— Один раз они таскали друг друга за волосы, еле разнял.

— Вот что… Сейчас поедем вместе. Ты пригодишься… По дороге все объясню. — Кадыров приказал подготовить машину, и они вышли из отделения.

Калиджон, племянник Кадырова, работал в милиции три месяца. После армии Кадыров взял его к себе водителем — пусть мальчик оглядится. За эти три месяца Калиджон превратил милицейское транспортное средство в своеобразный ритуальный экипаж. Сиденья покрылись плюшевыми покрывалами, на окнах появились занавески с помпончиками, руль обрел бархатный чехол. А панель, кроме приборов, несла на себе золоченую корону и наклейки с портретами красавиц и красавцев из индийских фильмов.

Кадырову все это не очень нравилось, но пресекать рвение племянника, даже проявленное в столь декоративной форме, он не хотел.

Ехали молча. Кадыров о чем-то думал. Вахид боялся проявить заинтересованность. Он смотрел в окно сквозь плюшевые занавески и по маршруту мучительно пытался определить, куда они едут. «Волга» Кадырова миновала парк в старом городе, площадь имени Навои, свернула На улицу Ленина. На перекрестке пришлось задержаться. От арбы крестьянина отвязался баран. Шоферы, образовав затор, помогали ловить барана. Ишак, запряженный в арбу, нервно перебирал ногами и косил на машины. Баран орал…

Улица Ленина заканчивалась развилкой.

В одну сторону путь вел к Ферганскому шоссе, в другую — к микрорайону. Вахид напряженно ждал, куда свернет «Волга». Если к Ферганскому шоссе — нашли труп. Машина свернула к микрорайону. Вахид облегченно вздохнул.

— Вахид-джан— Кадыров приоткрыл окно. Потянуло душным, раскаленным ветерком. — Вахид-джан, звонил Мухитдинов, директор родильного дома… Твоя бывшая жена неделю не выходила на работу. Он послал к ней домой Зульфию. Зульфия Шуру не застала. Но самое странное, что соседи ее давно не видели.

Мухитдинов заволновался. — Шура — хорошая акушерка и, по словам врача, обязательный человек. Я решил вскрыть квартиру…

— А какое это отношение имеет к Райхон? — стараясь казаться безразличным, спросил Вахид.

— Вот и я думаю. Какое?.. — ответил Кадыров.

Вахид оставил Шуре однокомнатную квартиру. Когда он женился на Райхон, ему дали ведомственную двухкомнатную. Шура жила на самом краю микрорайона, в одном из первых домов новостройки, на первом этаже. У подъезда их уже ждали. Возле милицейского «газика» в тени на корточках притулились следователь Вольнов, эксперт Иргашев и Рафик Качерян. Участковый Мамонжан привел понятых из соседней квартиры.

— Приступим, — сказал Кадыров, вытирая мокрый лоб платком. — Вскрывайте.

— Зачем вскрывать? — Пожилая узбечка, соседка Шуры, приведенная в качестве понятой, полезла в карман своих широченных юбок и извлекла ключ. — Шура мне запасной ключ всегда оставляла.

Маленькая однокомнатная квартира Шуры не выглядела жилой. Подметенные полы, сияющая раковина и ванная. Все прибрано и везде пусто. Ничего нет в платяном шкафу. Ни одного платья, ни одной пары обуви. Мысль об ограблении не вязалась с прибранностью и пустынностью квартиры. На первый взгляд было очевидно, что хозяйка навела порядок, взяла вещи и уехала.

Пока осматривали квартиру, подъехал главный врач роддома Мухитдинов.

— Извини, Манап Кадырович, опоздал…

У меня в больнице бедлам поднялся.

— Тяжелые роды? — поинтересовался Кадыров.

— Роды легкие, последствия тяжелые. Роженица из кишлака… Муж свою бабу и ребенка принимать отказался… Говорит, тебя чужой мужчина видел, больше ты мне не жена. А чужой мужчина — , это я.

— Темнота деревенская… — Кадыров снова вытер лоб. — Видишь, пусто. Никаких криминальных следов, похоже, просто уехала твоя Шура. Слава богу, ничего плохого не приключилось Я, признаюсь, забеспокоился, — облегченно вздохнул Кадыров.

Члены следственно-оперативной группы продолжали обследовать квартиру, переговариваясь на русском вперемешку с узбекским и армянским. Вахид ходил по квартире с тяжелым чувством. Почему Шура уехала, никому ничего не сказав? Почему начальник связывает Шуру и Райхон? Ответов Вахид не находил.

Хотя размышления Кадырова были вполне понятны. Исчезла Райхон, исчезла Шура В квартире было прохладнее, но дышалось тяжело, давно не проветривали. Кадыров вывел Вахида и Мухитдинова на улицу.

— Пусть мои батыры тут все досмотрят, а мы поедем к тебе в роддом, — Кадыров взял Мухитдинова под руку, — посидим, угостишь чаем, поболтаем…

У Мухитдинова при кабинете главного врача имелась комната отдыха. Мягкий диван, стол, холодильник. Туда главврач пригласил милиционеров. Белой тенью шмыгнула Зульфия. Оставила чайник, пиалы, вазочки с изюмом и фисташки. Мухитдинов открыл холодильник и достал коньяк, водку, нарзан. Кадыров пить отказался, а Вахид не удержался, налил себе в пиалу немного коньяку. Мухитдинов его поддержал. Потом пили чай и говорили вежливые пустяки. Наконец Кадыров приступил к главному:

— Мы тут все люди свои… Мне до пенсии полгода. Новых дел заводить не хочется, но работа есть работа — налицо странное совпадение. Исчезают жены нашего Вахид-джана.

Первая и вторая. Известно, что они друг друга знали и не слишком любили… Вахид-джан рассказал мне, как женщины выясняли отношения… Гипотеза напрашивается сама собой.

Шура сводит счеты с соперницей и убегает. Оба события происходят почти в одно время.

— Но это легко проверить, Манап-ака, — сказал Вахид.

— Пожалуй, Рахман Мухитдинович. У тебя журнал дежурств акушерок в порядке?

— Конечно, Манап Кадырович, порядок железный. Представь, что случится в мое отсутствие? С кого спросить?

— Прекрасно, попроси сюда журнал, проверим по числам Через минуту Зульфия принесла журнал и заменила чайник.

— Какие числа вас интересуют? — спросил Мухитдинов, листая журнал.

— Вахид, назови число, назови день, когда не вернулась Райхон.

— Девятого, во вторник, Манап-ака.

— Погляди девятое.

Оказалось, что девятого Шура как раз дежурила, мало того, она дежурила и десятого, подменяла Лиду Корякину. У Корякиной подружка справляла свадьбу, и она попросила Шуру ее заменить… Это рассказала сама Лида, которую Мухитдинов пригласил для разговора с Кадыровым.

Кадыров вздохнул с облегчением. Ему и вправду не хотелось затеваться с этим делом. Но, с другой стороны, что случись, опытный работник — и не отреагировал. Можно нажить неприятности, даже уйдя на пенсию. Для порядка он решил опросить всех работников роддома.

Лида ничего странного в поведении подруги не заметила. Шура ничего не говорила, не предупредила, что собирается уезжать. Зульфия с Шурой дружбы не водили, работали вместе, не ссорились, друг дружку подменяли. От Зульфии ничего интересного мужчины не услышали.

Вахида бегство первой жены устраивало. Он не знал, куда подевалась Шура. После развода они не общались. Виделись в последний раз, когда Шура оттаскала Райхон за волосы. Но неприятное чувство вины иногда посещало Вахида. Он сорвал Шуру с места. Увез из России.

Бросил. Если она уехала — даже лучше. Не будет жить укором в его сознании…

Последней пришла Марья Ивановна. Пожилая женщина исполняла в больнице множество обязанностей. Нянечка, уборщица, передачи роженицам по палатам разносила. Марья Ивановна никак не хотела садиться в присутствии начальников. После долгих уговоров неловко присела на краешек стула и, не зная, куда деть руки, теребила подол. Марья Ивановна жила в Узбекистане с войны, их детский дом эвакуировали в этот городок. Вышла замуж за узбека. Рязанская женщина прожила всю жизнь в центре Ферганской долины. Ее все любили за безотказность, за что ей и доставалось больше других. Она за всех отбывала хлопковую повинность на полях. От роддома полагалось посылать на хлопок трех человек, Марья Ивановна отрабатывала за всех. Работы не боялась, а перед начальством робела.

— Ты, Марья-апа, не стесняйся. Ты у нас как мать. Дети твои гордиться тобой могут.

Большую трудовую жизнь прожила, — говорил Кадыров, протягивая женщине чай. Марья Ивановна, чтобы не обидеть, неловко отхлебнула из пиалы. А Кадыров продолжал:

— Войди, апа, в наше положение. Пропала акушерка Шура. Ничего никому не сказала. Заявление об уходе не написала. Книжку трудовую не забрала… Исчез живой человек. Все волнуются.

Вот и спрашиваем. Вдруг кто нам поможет…

— Несколько лет странная она. С тех самых пор, как ты, Вахид, у нас вторую жену забрал с дитем. С тех пор Шура вся переменилась.

— Может быть, переживала развод? — Кадыров протянул женщине вазочку с изюмом.

— Нет. После развода она поплакала, побесновалась, но недолго. А вот со дня, когда Вахид свою вторую жену с дитем встретил, переменилась… Я это хорошо помню, потому что в те дни у нас жена офицера тройню родила.

Тут и с радио, и журналисты разные. Даже Ташкентское телевидение нас тогда показало…

— Да, суматоху большую устроили, — подтвердил Мухитдинов, — работать сильно мешали…

— Как же, помню. Твой роддом тогда на всю республику знаменитым стал. Даже фамилию офицера помню, Аксенов. — Кадыров с удовольствием продемонстрировал свою память. Что-что, а старческого склероза у него не намечается…

— Мы с этой семьей долго переписывались.

Открытки к Новому году, Первому мая и Седьмому ноября до сих пор приходят. — Мухитдинов открыл шкаф, выдвинул ящики, достал несколько открыток. — Вот они. Аксенова в Германию перевели, он туда и семью забрал.

Совсем недавно от него письмо было. По делам на неделю к нам собирается. И Марии Ивановне привет и поклон, пишет, гостинец ей немецкий приготовил.

— Я, когда узнала, даже расплакалась..'. Хорошие они люди, доброе помнят. Я к ним и домой потом ходила два месяца, учила, как с тройней обходиться. Лена, жена офицера, совсем еще молоденькая. В детях несмышленая, а тут тройня… — Марья Ивановна утерла рукавом глаза. — Я всем ходила рассказывала про письмо, про гостинец немецкий. Все за меня радовались, а Шура будто испугалась. Даже в лице переменилась… Тройню-то она принимала…

— Чего ж теперь пугаться? Все живы-здоровы? — удивился Кадыров.

— Я и сама не поняла. Нет, в последние дни за Шуркой ничего не упомню. Как с тех пор странная стала, так и теперь. Больше молчит, глаза в пол… О своем думает. А раньше такая хохотушка была… Ну, если больше не нужна, пойду. Мне еще колидор надо вымыть…

Кадыров, довольный, что расследование провел и на этом можно поставить точку, налил в свой фужер коньяка. Мужчины выпили, пожелали себе доброго здоровья и разошлись.

Вахид в тот день больше на работу не пошел, а поехал за город, в знакомую чайхану, где в одиночестве сильно напился.

Манап Кадыров, начальник милиции, вернулся в свой кабинет, где его ждал горячий лагман, доставленный патрульной машиной из чайханы в старом городе. Кадыров кушал лагман и самодовольно улыбался. Начальник вспоминал рассказ пожилой уборщицы из роддома. Ему перемена в характере Шуры не казалась загадочной. Если ты бесплодна, а соперница дарит твоему бывшему мужу ребенка, есть чему огорчиться. Надо знать жизнь. Что-что, а жизнь Манап Кадырович Кадыров знал.

И от этой мысли лицо начальника осветила улыбка. Покончив с лагманом, Манап Кадырович вызвал племянника.

— Калиджон, готовь машину. Сегодня у секретаря райкома праздник — мальчику делают обрезание. Поедем искать подарок…

2

В вагоне давила духота. Особая тяжелая духота с запахом человеческого стада. Только в плацкарте надо пригибаться, когда идешь по вагону, чтобы не получить пяткой в нос от лежащего на полке пассажира. Только тут услышишь оркестр самых разнообразных звуков — гармошка, плач детей, восклицания карточных игроков, особый стаканный звон от дребезжания чайных ложек. Это все днем… А ночью — храп! Если существует понятие «художественный свист», надлежит для плацкарта ввести понятие «художественный храп». Нет поэта, способного описать его словами. Жаль, что Пушкин не дожил до плацкарта. Шура от дороги не страдала. В купейном вагоне она барствовала всего один раз. Тогда Вахид вез молодую жену. Он скупил целое купе, они остались вдвоем. Верхние полки занимали вещи, ведь Шура ехала к мужу навсегда. От того путешествия в памяти остался не дорожный сервис, а розовый туман. Она с Вахидом и маята вагона в такт их близости. В памяти от поездки сохранились его смуглые мускулистые руки на ее белой коже. Блеск каштановых глаз возле ее лица. Приятная боль в груди от его жадных прикосновений. Никогда больше Шура не испытывала такой райской истомы. Они вместе изобретали новые слова и буквы в букваре эротической азбуки.

Сейчас Шуру окружала привычная обстановка. Она сидела у окна, уставившись в одну точку. Прислушивалась к себе и ждала… Ждала, что с отъездом, скорее — бегством из ненавистного города, ее отпустит страх и тревога.

Но облегчение не приходило. Сердце продолжала сжимать тоска. За окном плыли выгоревшие каменные холмы. Мимо ее сознания мелькали пейзажи — плоскогорья цвета ржавчины, верблюды, взиравшие на поезд с высокомерием английских лордов, торчащие столбиками суслики с блеском любопытства в бусинках глаз, орлы, гордо восседавшие на столбах высоковольтных линий… Всего этого Шура не замечала. В своих мыслях она возвращалась к той страшной ночи. Эта ночь разделила жизнь на две части — до и после.

— Шерсть надо? — Смуглое скуластое лицо в мелких морщинках, выгоревшее платье-халат, сетка с шерстяными рыжими блинами. Казашка продавала верблюжью шерсть. — Возьми шерсть. Такой у вас нет.

Верблюд от всех болезней лечит. Мужа от радикулита спасешь…

Шура отмахнулась. Торговка перебила мысль. Когда это началось? На неверность Вахида ей намекнула Зульфия, товарка по роддому. С тех пор Зульфию она недолюбливала.

Сперва Шура не поверила. Ради Вахида она пошла на все! Бросила дом, переехала в город, где кругом «чурки». Терпела жару, пыль. Освоила десятка два чужих слов, чтобы торговаться на базаре. Научилась готовить плов, шурпу, лепить манты. Что ему не хватало?!

Спутался с этой шлюхой! Шура выследила мужа. Как они тогда сцепились! Она до сих пор чувствует в руках жесткие черные косички и запах тухлого кефира, которым узбечки мажут волосы… После развода Шура месяц бесилась.

Готова была всех разорвать. Спасибо Мухитдинову, понял, не уволил из роддома. Она успокоилась после того, как приняла решение.

Она отомстит им обоим. Как — не знала, но знала, способ найдет. План мести зародился, когда сказали, что соперница беременна. Это был еще один удар.

— Будешь чай? — Проводница, здоровенная бабища, брюхатая, щекастая, с лицом, похожим на задницу, остановилась с подносом.

Шура кивнула:

— Два стакана можно?

— Можно. — Проводница ловко пронесла свою тушу между полками "Во, баба, — подумала Шура про себя. — У таких и муж, и семья. Как с ней мужик спит?

Эдакую гору и не обхватишь…"

Поезд остановился. Станции не видно, маленькая будка. В соседний вагон втащили двух баранов. Бараны упирались, трясли связанными ногами и орали, не закрывая рта…

Возле их вагона два азиата провожали русского. Старый аксакал щурился из заветренных складок коричневой кожи. Второй, много моложе, тоже дубленый и смуглый, что-то говорил русскому. Лица русского Шура не видела. Он стоял спиной к вагону и смолил папиросу. Поезд пискнул и дернулся. Русский бросился к старику, крепко обнял его, затем обнялся и с молодым, но жестче, как бы стесняясь этого немужского момента. Затем закинул в тамбур чемодан и побежал за поездом. Шура видела, как старый аксакал вытер рукавом влажные глазные щели и отвернулся. Молодой еще долго семенил за вагоном…

Поезд набирал скорость. Шура снова ударилась в воспоминания. В ночь, когда Райхон привезли в больницу, Шура не дежурила. На другой день она попросила Мухитдинова, чтобы он разрешил ей в родах Райхон участия не принимать. Объяснила просто — что не так, скажут, навредила из ревности… Райхон родила девочку… А на следующий день случилось событие для всего города. Беленькая, тоненькая Лена Аксенова подарила своему майору тройню.

Мордастая проводница принесла два стакана чая. Шура полезла в сумку, достала лепешку, сыр, огромный розовый помидор, гроздь желтого винограда. Она любила этот виноград — мелкий, сладкий, как мед, и без косточек.

Поезд пошел на спуск. Заложило уши. На стыках сильно мотало. Чай из стакана плеснул на столик.

— Не прогонишь?

Шура подняла голову и попала в прицел двух синевато-стальных глаз. Их голубая сталь казалась особенно светлой и сияющей на почти черном от загара лице. Белобрысый ежик делал это взрослое загорелое лицо смешным и мальчишеским…

— Пожалуйста, — ответила Шура. — Вагон казенный, я тут не хозяйка.

— И на том спасибо, — ответил новый пассажир и стал обстоятельно устраиваться напротив. Шура собиралась спокойно закусить, а теперь этот новый ее стеснял. Но она отломил лепешку и глотнула чаю.

— Приятного аппетита, — бросил сосед, прилаживая чемодан на верхнюю полку.

— Спасибо… Можете присоединяться. Сыр, лепешка. Чем богата, — для порядка пригласила Шура.

— Алексей, — сообщил сосед и протянул темную шершавую руку. Шура на рукопожатие ответила, но своего имени не назвала. От еды сосед отказался, но поставил на стол банку с кумысом, блин овечьего сыра и шматок домашней конской колбасы, которую узбеки называют «казы». — Я сейчас не хочу… На дорогу такой бишбармак сделали, от обжорства еле ноги переставляю… А чаю с удовольствием…

Ехали молча. Шура чувствовала на себе взгляд соседа, но сама на него больше не смотрела. Это был тот самый русский, которого провожали азиаты. Шура хотела вернуться к воспоминаниям, но присутствие мужчины мешало. Думая о своем, она машинально отщипнула овечьего сыра. Сосед вынул из кармана складной нож и ловко нарезал казы.

— Попробуй. Туриндой, жена друга, мастерица казы готовить. — Шура покраснела. Теперь, когда она отведала соседского сыра, а сделала она это совершенно машинально, отказываться от колбасы было глупо. Он взяла кружок.

— Благодарю. Очень вкусно, у нас в Ферганской долине такого не делают…

— Лопай, — сказал Алексей и улыбнулся, оскалив ослепительно белые зубы. Шуре вдруг стало тепло и спокойно. От соседа шла волна доброй легкой силы. Шура неожиданно и сама улыбнулась.

— Тебя жена друга в дорогу добирает? Уж не мальчик. Пора свою иметь.

— Все было, — ответил Алексей. — Все было, да сплыло… Попробовал и хомута, и волюшки, досыта. Ты коленочки-то прикрой, не мучай.

Шура покраснела и натянула на колени юбку:

— Что, бабу не видел?

— Не поверишь, год не видел. Ты не обижайся, я что думаю, то и леплю. Дипломатничать не умею. Знаю, это плохо, через свою прямоту много всякого пришлось…

— На первую встречную и бросился бы? — спросила Шура с интересом. После жеманностей и восточных деликатностей этот парень был ей любопытен.

— Если эта встречная — красавица вроде тебя, не раздумывая, — ответил сосед и снова улыбнулся.

Шура не знала, что сказать, и отвернулась к окну. Пожалуй, окажись она с этим парнем в отдельном купе, быть беде. Шура и сама истосковалась по мужику. Только постоянная тревога и страх, темный, затаенный, тягучий, отвлекал от нормальных бабьих мыслей. Шура взглянула на белобрысую челку соседа и снова отвернулась, с трудом гася улыбку.

По вагону пролетел шум. Пассажиры поглубже запихивали узлы и чемоданы. Тесней подвигались друг к другу Шли цыгане. Пять штук детворы от двенадцати лет до двух, две бабы, растрепанная старуха и чернявая молодица. Замыкал шествие старый хромой одноглазый цыган. Бабы и дети клянчили, приставали с гаданием и норовили что-нибудь стянуть, а мужик тихо следовал сзади, незаметно неся охрану всего неумытого выводка. Сосед, заметив волнение Шуры, быстро занял край скамейки, усевшись так, что проходив отсек оказался глухо отрезанным от вагонного коридора. Цыганята просочиться не смогли и, получив в качестве откупного пол-лепешки и кусок овечьего сыра, потекли дальше. Промелькнули мимо цветастые пятна платков, золото улыбчивых зубных коронок, темнота босых ног, прогундосили жалобным искусством просящие голоса, и, собрав дань, ватага перекочевала в соседний вагон. Пассажиры, как после боя, проверяли потери. Кое-где вскрикивали, обнаруживая пропажу. Где-то смеялись, оценивая на глаз тяжесть золотых предметов, украшавших нищую компанию. Понемногу вагон успокоился, стал засыпать, посылая свистящий храп то из одного, то из другого отсека.

Реже стала хлопать дверь умывального сортира, выдавая каждый раз порцию специфической вони. Поезд врезался в ночь, тараня туркестанские плоскогорья, оставляя позади странную скуласто-раскосую жизнь с презрительными верблюдами, орлами и сусликами…

Шура легла и отвернулась к стене. Она лежала и чувствовала всем бабьим существом присутствие соседа. Господи, почему ей Бог не дал нормального сильного мужика, такого, как этот Алексей. Без восточных ужимок, прямого и понятного. Чудно, такой мужик, а скитается один. Видно, и его судьба потрепала.

— Как тебя зовут, соседка? — спросил Алексей, укладывая под голову тугой узел. — Все-таки первую ночь вместе. Неплохо и познакомиться…

— Шура меня зовут. Спи, завтра день длинный… Ты куда едешь? — спросила Шура. — Я до конца.

— Я тоже…

— Спокойной ночи, Алексей.

— Спокойной ночи, Шура…

Утром потянулись степи. Ровная зеленая земля от неба и до неба. За ночь вагонную духоту выдуло, и похрапывающие пассажиры натягивали на себя все что могли. Чуть свет проводница с задницей-рожей, крякая, терла тряпкой на палке пол вагонного прохода, загребая мешковиной в отсеки и круша пассажирскую обувь и вещи. Шура проснулась и больше не могла заснуть. Алексей тихо сопел, по-детски подложив ладонь под жаренную солнцем щеку и задрав загорелую ногу к верхней полке. Шура вспомнила вчерашнего попутчика, его откровенный жадный взгляд и подумала, что хорошо с ним ехать еще почти двое суток.

Потом снова вернулась в ту ночь. Снова пошел к сердцу тягучий, темный страх… Тогда в больницу понаехали журналисты. Из Ташкента прилетел главный педиатр республики.

Шура испугалась, что ее плану помешают.

Слишком много народу толкается каждый день. Суматоха царила двое суток. Потом все стихло. Тройняшки чувствовали себя нормально. Особых мер не понадобилось. Да и Мухитдинов, опытный врач, встречал в своей практике случаи и посложнее.

В следующее ночное дежурство Шура решилась. Она пробралась к новорожденным и стала искать по номерам на кроватках русских девочек. Кроме тройняшек, русских не оказалось.

Поезд резко затормозил. Шуру тряхнуло.

Сосед проснулся, выглянул в окно.

— Волгу не проехали? — спросил он, потягиваясь.

— Не видела…

— Если проехали, плохо.

— На что тебе Волга? — спросила Шура.

Она с удовольствием отвлеклась от навязчивых воспоминаний. Да и было ли все это? Может, она видела себя во сне? И теперь этот тягостный, страшный сон преследует ее?

— На что мне Волга? — переспросил Алексей. — Не знаю… Люблю Волгу переезжать. От нее душа светлеет. Мне всегда хочется возле Волги остаться Бросить все и остаться. Сколько раз проезжал, всегда так думал.

— А я на Волге выросла. Река как река. Ничего особенного. В последние годы стала грязной. Купаться неохота, потом от нефти не отмоешься, — сказала Шура и пожалела, что сказала. Пускай бы человек о Волге хорошо думал… Зачем портить?

— До Волги еще часа четыре, — прошамкал беззубый сосед из отсека через проход. — Там настоимся. Мосты в ремонте.

Поезд торчал в степи. Ни станции, ни поселка, ни домика. До горизонта ровное травяное море. Зеленые волны накатывались под легким ветерком, белесо серебря внутренними листьями. Народ проснулся и ел. Лупил о столики яйца, чавкал фруктами и чаем, шамкал, сопел и заглатывал первую порцию дневного рациона. Толстый слюнявый ребенок в одном башмачке носился из конца в конец вагона, злобно улюлюкая. Щекастая проводница, громко хлопнув дверью, удалилась в соседний вагон.

— Куда ты едешь? — спросил Алексей.

Шура не знала, что ответить.

Этот вопрос Шура себе не задавала. Хотелось ответить — домой. Но где теперь ее дом?

Вахид увез ее из общежития. Калининская областная больница владела частью пятиэтажки, недалеко от парка. В комнате жили три девушки. Шура, Катя Фролова и Сима Черняева. Катя еще тогда собралась замуж. Сима Черняева, сухая хромоножка, небось, живет там по сей день. Охотников жениться на ней найти трудно… Возвращаться в общежитие Шура не хотела. Поехать к матери в деревню Селище? Шура вспомнила суровую, рано постаревшую женщину с набухшими от тяжелой работы жилами рук, бестолкового алкаша папашу по кличке Заяц. Однажды, зацепив по пьянке забор, он разодрал губу. Эта раздвоенная шрамом губа и стала причиной прозвища.

Шура вспомнила убогую бессмысленную волокиту с раннего утра до позднего вечера. Волокиту ради самого существования на белом свете — с тонкой облезлой избы, колодезным оброком — три ведра с коромыслом… Еженедельным полосканием белья с мостков. Вспомнила мутную масленую Волгу, превращенную человеческой жадностью в стоячее болото. От стариков Шура слыхала, что раньше Волга быстрой чистой водой бежала по перекатам. В сетях поутру рыбаки находили и судака, и стерлядь, и много другой вкусной дорогой рыбы.

Потом понастроили плотин, вода встала болотом, ценная рыба подохла. В деревню Шура возвращаться не хотела. И не только из-за скукоты, ожидавшей ее в Селищах. Шура теперь должна прятаться. Надо такое присмотреть место, чтобы не нашли. А искать будут. Шура в этом не сомневалась.

— Куда еду? Да куда глаза глядят, — ответила она Алексею, уже и не чаявшему дождаться ответа.

— Вот те на! — удивился сосед. — Такая ладная молодица и без якоря? — Голубоватая сталь глаз замерла внимательным вопросом.

— Так уж вышло… Может, когда и расскажу… А ты куда?

— Туда же, — ответил Алексей и показал белозубую пасть.

— Как это? — не поняла Шура.

— Вот так. Куда глаза глядят, а поезд везет.

На верхней полке зашевелился сосед. Он беспробудно спал с самого Ташкента. Теперь он свесил ноги и ошалело огляделся.

— Где мы есть?

— Ишь, проснулся, — сказала Шура. — Если бы не сопел, я уж думала, помер. Почти сутки придавил… В степи стоим, скоро Волга…

Сосед почесался пятерней, промычал что-то невразумительное и снова повалился на полку. Через минуту опять засопел. Локомотив свистнул, загудел. Состав дернулся и, нехотя набирая скорость, поплыл по степи.

— Вот что, соседка… Пойдем завтракать в ресторан? Я приглашаю, — улыбнулся Алексей.

— У нас свои харчи пропадают, — неуверенно ответила Шура.

— Не пропадут, на полках еще насидимся.

Надо для души просветление устроить, да и знакомство отметить. — Алексей приглашал просто, без рисовки. Шура подумала и согласилась.

— Подожди, я тогда хоть немного марафет наведу…

— Давай. А я пока в тамбуре перекурю. — Алексей извлек из кармана пачку «Беломора» и моментально исчез. Шура достала платье, сунула за пазуху пакет с деньгами и паспортом и, взяв маленькую сумочку, отправилась в вагонный умывальный сортир.

С трудом балансируя в загаженном пенале, она чудом умудрилась вынырнуть из спортивного синего трикотажа. Не прикасаясь к грязному умывальнику, облачилась в легкое сиреневое платьице. Умылась, причесалась, а потом, вернувшись на полку, закончила скромными косметическими штрихами свой выходной марафет.

Вернувшись, Алексей разинул рот.

— Вот это да! Какую деваху я себе в соседки надыбал. Ай да Алексей…

Шуре было приятно видеть его восхищенное удивление. Но она старалась оставаться строгой.

— Я готова.

Алексей надел чистую светлую рубашку, джинсы и тоже преобразился. Еще бы револьвер на пояс, мокасины, ковбойскую шляпу — и айда на голливудские съемки.

До ресторана между девятым и восьмым топать пять вагонов. На каблуках для такого перехода Шуре потребовалось мужество. Кроме дребезжащих вагонных сцепок путь баррикадировали мешки, ящики и узлы. Узбеки везли на русские рынки недозрелые груши, томаты и зеленую редьку. Из купе торчали ковры, коробки от телевизоров. По проходам бегали дети — офицерские семьи меняли места дислокации.

После спертого мешочного плацкарта ресторан казался хрустальным замком. Плоская, как вобла, официантка с подрисованным помятым лицом пьющей женщины заканчивала готовить столики. Шура и Алексей пришли первыми. Официантка протянула меню, но сразу предупредила, что ничего из указанного там на самом деле на кухне нет. Оставшись без права выбора, Алексей заказал дежурный бефстроганов, бутылку коньяка, коробку конфет и лимон.

Поезд нагонял упущенное стоянкой в степи время. Вагон болтало на стыках, и Алексей с трудом разлил коньяк. Приятное алкогольное тепло тихо расходилось в груди. Несмотря на изрядные добавки чая и портвейна, в напитке кое-что от коньяка сохранилось. Алексей сидел и восторженно разглядывал Шуру.

— Чего уставился? — строго спросила Шура, с трудом удерживая серьезность.

— Красивая ты, — ответил Алексей, не отводя взгляда.

— Если ты год без бабы живешь, тебе любая Баба Яга красавицей покажется. Ишь, разгулялся… У тебя что, денег куры не клюют?

— Год зря работал? — Алексей закурил и добавил:

— Тратить на себя много не умею…

— Такой видный мужик и один? — Шура спросила как будто между делом, но ждала ответа напряженно.

— Хочешь мою биографию узнать? — Алексей искал подтверждения интереса к своей персоне.

— Время есть, почему не послушать…

— Шура, не обидишься, если я прямо скажу, что думаю?

— Если не обидишь, не обижусь.

— Давай вместе слезем с поезда на Волге.

Зачем нам дальше ехать?! — Алексей со свистом затянул «Беломор».

— Как это слезем? 1ы спятил? — Шура ожидала чего угодно, но не такого напора.

— Слезем и все. Работа везде найдется.

Деньги у меня есть. С жильем устроимся.

— Ты серьезно? — Шура тянула время, чтобы собраться с мыслями.

— Ты не думай, я не уголовник. За мной плохих хвостов нет. Только я не совсем свободный. Должен тебе сразу сказать. У меня под Краснодаром два парня у сестры. Мне их взять придется…

— Еще чего закажете? — спросила плоская официантка и, получив отрицательный ответ, поджала губы и ушла на кухню.

— О чем ты мне толкуешь? — спросила Шура.

— Два сына у меня. Старшему три, младшему — полтора года. Вот такой довес по жизни имеется.

— А куда мать их подевалась?

— С моим братом сбежала. Два с половиной года назад из экспедиции вернулся — дети у сестры, жены нет. Потом письмо прислала… — Алексей разлил коньяк по рюмкам, свою махнул залпом. — Ты не думай, мальчишки хорошие, не шпана. Белобрысые, на меня похожи.

— А про Шуру ничего узнать не хочешь?

Может, я змея подколодная? Оберу тебя до нитки и тоже смоюсь, как твоя… — Шура отвернулась к окну.

— Захочешь — расскажешь. А на змею ты не тянешь. И Бог два раза наказать не может.

Я за прежние грехи рассчитался… Давай выпьем, — Алексей потянулся рюмкой к Шуре, — выпьем за нашу новую жизнь…

— Ишь, какой быстрый! Я что, тебе согласие дала? — Шура возмущенно вскинула бровь.

— Моих пацанов испугалась? — Алексей стукнул рюмкой Шурину и, не дожидаясь, выпил. Шура тоже медленно влила в себя алкоголь и стала смотреть в окно. Там продолжала тянуться ровная, как доска, степь.

«Знал бы он, кого с собой в жизнь приглашает, — думала она. — За ним плохих хвостов нет. А за мной? С другой стороны, судьба второй раз такой шанс не выдаст. И дети. Своих не рожу, хоть чужих помогу вырастить. Я же баба, должна материнскую ласку, Богом заказанную, в мир отдать».

— Чего замолчала? Все-таки обиделась? — тихо спросил Алексей. — Давай начистоту. Не нравлюсь я тебе? Закроем разговор и баста.

— Почему не нравишься? Я бы тебя сразу к чертям собачьим послала. Раз сижу с тобой, значит ничего…

— Тогда давай по рюмке за новую жизнь и пошли вещи собирать.

— Ты сейчас напился, потом протрезвеешь и за голову схватишься, — зацепила Шура.

— Я от трех рюмок?! Обижаешь… Девушка, рассчитайте нас.

В проходе между вагонами Алексей сзади обнял Шуру и притянул к себе. Она обернулась, нашла его губы.

— Вон где надумали?! — удивилась щекастая проводница, непонятно как оказавшаяся за три вагона. — Дайте пройти. У меня скоро станция.

Алексей вытащил на платформу вещи. Затем вывел за руку-Шуру. Обнял ее, и Они так стояли, прижавшись друг к другу, пока поезд ждал, а рядом входили и выходили пассажиры. Из окон вагона на них глазели бывшие попутчики. Щекастая проводница стояла у дверей, с видом глубокого неодобрения отвернув от них свою мощную тушу. Потом поезд тронулся. Перрон опустел, а они все продолжали стоять, словно боялись, что это случайное соединение в большом и чужом мире может внезапно нарушиться и они вновь останутся каждый со своим одиночеством. Поезд обернулся маленьким длинным червячком. Вдали под ним прогремели стыки моста. Под мостом текла великая русская река, загаженная нефтью, запертая плотинами, но полноводная и мощная, несущая корабли и новые надежды.

3

На четвертом этаже дома на Фрунзенской набережной на подоконнике сидел рыжий сибирский кот Фауст. Голубыми влажными глазами Фауст смотрел на чертово колесо. Колесо крутило кабины в Парке культуры имени Горького на другой стороне Москвы-реки. В отличие от других котов Фауст мог считать себя полиглотом. Он знал три языка: родной — кошачий, немецкий и теперь русский. Немецкий Фауст начал понемногу забывать. Предки Фауста всегда жили в Берлине в семьях больших военных чинов. Прапрапрадедушка Фауста имел в хозяевах адмирала фон Дица и, таким образом, считался не последним котом в Третьем рейхе. Вместе с полуразрушенным домом предок Фауста перешел к советскому генералу Прянишникову, одному из заместителей коменданта низложенного Берлина. Рыжих сибирских котят советские военачальники стали дарить друг другу. Подполковнику Аксенову юного Фауста принес в день рождения дочек-тройняшек его заместитель капитан Сотин. Девочки тут же принялись изливать на неокрепшего Фауста свою любовь. Эта любовь, троекратно умноженная на каждую из тройняшек, могла стоить котенку жизни. Поэтому Марфу Ильиничну, бабушку малюток, Фауст по праву считал своей спасительницей. На Фрунзенской набережной Фауст чувствовал себя превосходно. Дух старой генеральской квартиры создавал коту генетический комфорт.

Однообразный круговорот чертова колеса приелся Фаусту. Он потянулся, подняв к небу плоское пушистое «лицо» плюшевой игрушки, спрыгнул на пол, что-то коротко произнес не то по-немецки, не то по-кошачьи и, пройдя по гостиной с гордо поднятым хвостом, запрыгнул на колени к хозяйке.

— Соскучился, бездельник? — ласково произнесла Марфа Ильинична и потрепала Фауста за ухом. — Кончилась твоя масленица. Нынче приедут внучки и тебе зададут…

Марфа Ильинична Аксенова еще плотнее уселась в мягкое несуразное кресло из шикарного немецкого гарнитура и уставилась в экран телевизора. Передавали новости. Лысоватый руководитель страны общался с народом прямо на улице. Лидер сообщал обступившей толпе, что теперь жить можно совсем не так, как раньше. Генеральская вдова отметила про себя, что все это глупости и до хорошего не доведут… Зачем все менять? Чтобы жить лучше?

И раньше жили неплохо… Она прикинула, как бы отнесся к «новому мышлению» ее покойный Слава. Он строил Берлинскую стену, а они рушат. Что теперь будет с ее мальчиком?

Сегодня вдова ждала сына. Она взглянула на часы — пора и быть… Петрович два часа назад отправился в Шереметьево. Сама вдова в аэропорт не поехала под предлогом тесноты. Но это был всего лишь предлог. Можно взять такси и вернуться двумя машинами… Да, много чести — встречать невестку.

В отличие от генеральских жен, которые чаще всего выходили в генеральши из деревенских девок, Марфа Ильинична вела свой род из московских купцов Стреминых. В том роду мужчины получались маленькими и юркими, а женщины дородными и властными. Марфа Ильинична переняла повадку женской линии рода целиком. Дома покойный Вячеслав Иванович ходил тише воды, ниже травы…

Это там, на Сенеже, в дивизии, генерал наводил ужас одним своим появлением. Не боялся генерала только его личный шофер Петрович. Но Петрович — это дело особое… Петрович спиной принял его пулю. С той пражской весны он стал членом семьи. Петрович и генеральшу звал, как генерал, матушкой. И на охоту вместе, и за праздничным столом по правую руку. Но водитель свое место знал и близостью с генералом не кичился. Вячеслав Иванович такт Петровича ценил и не оставался в долгу. Водитель получил квартирку рядом с хозяином, не с видом на Москву-реку, но тоже с большой кухней, сталинскими потолками и мусоропроводом. И участок под дачку в «Правде». И личную «Победу» Петровичу также выдали по письму генерала. Машина простояла в масле на армейских складах лет двадцать и досталась Петровичу почти даром.

Смерть хозяина Петрович пережил как личное горе и, выйдя на пенсию, вдову не бросил. Навещал часто, технику в квартире поддерживал, а раз в неделю обязательно возил в «Военторг», где Марфа Ильинична отоваривалась по льготным ценам.

Марфа Ильинична гладила Фауста, поглядывала на часы и на фиолетовую отметину лидера в телевизионном экране. Внучек своих бабушка не видела семь лет. Четыре года назад она посетила сына в Берлине с двухнедельным визитом, но девочки в это время отдыхали в Артеке, и Марфа Ильинична их не дождалась. Вот тогда она и забрала в Москву Фауста. Больше в Германию к сыну она не поехала. В доме Аксенова-младшего хозяйкой она себя не чувствовала. Порядки, заведенные Еленой, ее раздражали. Обедали там, когда придется. Всей семьей сесть за стол за две недели так и не пришлось.

Кроме того, Марфа Ильинична вообще не любила оставлять свою московскую квартиру.

Даже летом отправлялась в санаторий с неохотой. Дачу в «Правде» после смерти мужа сразу продала. Покойный генерал на даче любил играть в карты. В те времена у них на террасе за преферансом можно было встретить и знаменитую певицу из Большого, и известного писателя, и даже директора цирка. Нет, не Никулина. Тогда Никулин ходил в простых клоунах. Когда сын увозил тройняшек в Германию, те были совсем малютками, а сегодня она встретит двенадцатилетних девиц. Полгода назад сын по ее просьбе прислал фотографии девочек. Она заказала, чтобы фото напечатали крупные и снимали девочек по отдельности. Раньше Аксенов высылал групповые снимки, и Марфа Ильинична не могла как следует разглядеть внучек.

Когда фото пришли, генеральша надела очки и уселась за письменный стол покойного мужа.

Она разложила на зеленом сукне массивного стола три портрета и стала изучать. Близнецы, родившиеся в один день в далеком азиатском городке, не сливались, как три капли. Две рыженькие имели удивительное сходство, а третья, Надя, отличалась. «Пошла в невестку», — решила Марфа Ильинична. Покойный муж передал сыну по наследству огненную шевелюру.

Когда сын вырос, он немного посветлел, но различие в оттенках отца и сына улавливала только сама Марфа Ильинична.

Елена — невестка вдовы — улыбчивая, тоненькая, с мелкими правильными чертами была не просто блондинка. Такую белобрысую девицу генеральша по жизни не встречала. Она даже долго думала, что Елена красится. Но Лена волосы не красила. Невестка подкрашивала белесые брови и ресницы. Надя пошла в мать, но, что удивительно, при совершенно белых косичках девочка глядела на мир карими глазами из-под почти черных бровей и темных ресниц. При этом светлые волосы выглядели седыми. «Странный ребенок, — размышляла вдова, разглядывая фотографию третьей внучки. — Рыженькие Люба и Вера с зелеными глазами — наши, аксеновские, а эта в Лену», — подытожила осмотр Марфа Ильинична и спрятала фото в ящик стола.

Зазвонил телефон. Марфа Ильинична скинула Фауста, грузно поднялась и пошла в холл.

Петрович звонил из аэропорта. Много вещей.

Задержались с таможней.

— Я вас в дверях жду, а вы с летного поля звоните… — поворчала генеральша и пошла проверять готовность квартиры к приему семейства. В доме все блестело. Сиял лаком могучий сервант из того же немецкого гарнитура пятидесятых годов. Снежно белела скатерть на овальном обеденном столе. Марфа Ильинична не любила новой мебели на все случаи жизни.

Зачем вместо обеденного ставить стол журнальный и на него подавать обед? Зачем вместо стульев держать возле стола мягкие кресла? Когда ешь, до тарелки не дотянешься и капаешь на себя соусами и винами… Везде глупость и дурь.

Вдова подошла к портрету мужа и стерла несуществующую пыль. На кухне под суровым полотенцем на доске сохранялась для гостей кулебяка с капустой и мясом, сладкий пирог ждал своего часа в буфете. В духовке остывал гусь с яблоками, и его остывание генеральшу волновало. Горячий гусь одно, подогретый — другое. Пусть лопают так, если не могут приехать вовремя.

Марфа Ильинична открыла холодильник и извлекла бутылку «Столичной». Это была особая водка, и бутылка была особенная, «с винтом». Изготавливали напиток для экспорта. Генеральша получала водку в пайке к празднику. Марфа Ильинична вынула из буфета графин синего стекла, аккуратно перелила в него водку из бутылки, пустую бутылку унесла в кладовку и поставила в ящик. Раз в месяц Петрович посуду сдавал.

Услышав шум на кухне, важно явился Фауст.

Кот потерся о ноги генеральши. Марфа Ильинична снова открыла холодильник. Тушки хека, чищеные, с отрезанными головами, служили пищей кота по будням. По праздникам полагался фарш. Марфа Ильинична на минуту задумалась, затем извлекла пакет с фаршем. Фауст ел, не торопясь, стараясь не пачкать свой подшейный плюш. Марфа Ильинична смотрела, как ест кот, а думала почему-то о Берлинской стене. Стена рушилась. Рушилась и понятная, предсказуемая карьера сына. Предстояла совместная жизнь с невесткой в одной квартире. Властная вдова ничего хорошего от такой перспективы не ждала.

Но смутная тревога вызывалась не только эгоистическим соображением…

"Я уже свое пожила, и пожила недурно. Что будет с сыном, с девчушками? Как отразится на семье это дурацкое слово «перестройка»? — думала вдова, а Фауст тем временем доканчивал фарш из своей мисочки, вместе с ним приехавшей четыре года назад из столицы ГДР.

4

Петр Григорьевич Ерожин заканчивал посещение бассейна последним заплывом на спине. Осталось полчасика погреться в сауне и можно отправляться к Ларисе. Роман с Ларисой длился вторую неделю, и ее свежее золотистое тело еще сильно влекло капитана. Лариса умела быть приятной не только в постели. Ерожин уже привык, что девушка, встретив его в одном шелковом халате, сперва вкусно накормит. Водочка на столе у Ларисы всегда холодная, а коньяк комнатный. Угощая возлюбленного, Лариса не станет говорить о скучных делах, а проведет веселый воркующий флирт, когда между словами и улыбками невзначай мелькнет розовая грудка, а случайно откинутый халат покажет стройность бедра, нестесненного атрибутами женского белья.

Затем они незаметно перекочуют в спальню, где при мягком зашторенном свете шелкового абажура начнется неторопливый и сладостный процесс, ради которого в основном и существовал на свете заместитель начальника Новгородского уголовного розыска капитан Ерожин. Петр Григорьевич с чувством исполненного долга вернется домой, соврет жене Наташе что-нибудь о причине задержки и засядет у телевизора. Новый американский боевик он прихватил с работы. Два с половиной часа в кругу семьи также обещают быть не слишком тоскливыми. Сын Гриша, симпатичный белобрысый мальчик с прижатыми по-отцовски ушами, промается до ночи со своей математикой, а Наталья совместит домашние хлопоты с ролью репетитора сына.

Предвкушая остаток дня, Ерожин перевернулся и по-спортивному упругим рывком покинул бассейн. Плаванье — часть распорядка офицерской жизни уголовного розыска. Стражам общества надлежит быть в форме, и потому бассейн и сауна входят в служебные обязанности. Петр Григорьевич отладил в душевой струю горячей воды. Он любил душ или очень горячий, или ледяной. Часто пользовался то одним, то другим попеременно. Приятный миг, когда под горячими струями млеет сильная мужская машина, переливаясь мышцами, .а голова занята осмыслением удовольствия и истомы, нарушил инструктор Митин.

— Петь, тебя к телефону. — Митин протянул полотенце.

— Нельзя попозже? — Ерожину вовсе не хотелось прерывать приятное течение процедуры.

— Секретарь обкома. Срочно! — Митин уже вытирал спину Ерожина, хотя душ продолжал свою работу. Завернувшись в махру банной простыни, оставляя босыми ногами влажный след крупной стопы, Петр Григорьевич проследовал в кабинет директора.

— Вот какое дело, Ерожин, — начал секретарь высоким тенором. — Убит начальник потребсоюза Кадков. Вести поручается тебе. Машина Управления к спорткомплексу вышла.

Срочно выезжай на место.

— А почему я? — удивился Ерожин. — Кадков — фигура! Его делом должен заняться начальник. Мне не по рангу…

— Всеволод Никанорович так распорядился. Я с ним разговаривал пять минут назад. Начальник райотдела считает тебя самым способным сыщиком…

Ерожин оделся быстро" по-солдатски.

«Прощай, Лариса», — пришла первая мысль, и сделалось грустно. Машина, вереща сиреной и мигая синим глазом, мчала по узкой дороге. В окне мелькнуло солнечным бликом озеро Ильмень, впереди показалась стена кремля.

«Почему Семякин не взялся сам? — мучительно думал Ерожин. — Что за этим стоит?»

И вдруг понял. Родственник убитого, не то брат, не то дядя или муж сестры, — большая шишка в Москве. Такая большая шишка, что не приведи Господи… Всеволод Никанорович не дурак. Не справишься с расследованием, неприятности начнутся по самому первому разряду. Вот и причина, его просто подставили.

Промелькнул кремль, здание обкома… За гостиницу направо. Вот и двор. В этих старых сталинских домах жили прежние хозяева города. Теперешние селились в новой кирпичной башне, построенной обкомом прямо над озером.

В новый дом Ерожин попадал всего два раза.

Отвозил букет от райотдела в именинный день жены секретаря и сопровождал урну для голосования к лежачей бабке, теще председателя исполкома. А в старом сталинском Ерожин знал многих. Заместитель начальника райотдела по розыску — чин в области немалый.

Знакомств хватало. Не хватало для этой должности у Ерожина только звездочки. «Справлюсь — дадут как пить дать», — пронеслось в голове.

Возле подъезда дежурил сержант Крутиков и стояли зеваки. Труп Кадкова чинно лежал в своей постели в спальне. Если бы не два кровавых пятнышка на шелковой пижаме, можно было подумать, что хозяин, приподнявшись на подушке, смотрит телевизор. На экране болталась мерцающая сетка из штрихов и пятен. Работал видеомагнитофон. Наверное, кончился фильм. Ерожин поздоровался с криминалистом Суворовым. Витя Суворов походил на великого однофамильца только хромотой и плюгавым ростом. Тихий ехидный очкарик Суворов слыл дельным работником и славился как один из самых заядлых болельщиков. Причем хилый криминалист болел не за футбольные или хоккейные команды, а за борцов, боксеров и «тяжелых атлетов»;

— Ничего? — спросил Ерожин, цепко оглядывая спальню.

— Как в санатории: тишь, гладь и Божья благодать.

— Кто обнаружил? — Ерожин приподнял одеяло. Убитый пижамных штанов не надел.

Две ноги торчали из трусов в мелкий цветочек.

Таких трусов мужчины в городе еще не носили, и Ерожин ухмыльнулся. Костя щелкнул в этот момент вспышкой.

— Обнаружила жена, — ответил Суворов, исследуя пепельницу. — Вышла на полчаса в магазин. Мужу захотелось свежей сметаны, к обеду. Вернулась — и вот…

— Где жена? — спросил Ерожин, думая; что хозяин — человек далеко не бедный. Может, грабанули?

— Жена в кабинете.

Соня Кадкова сидела на кожаном диване в кабинете убитого мужа, жадно курила и смотрела в одну точку. Слез на глазах молодой вдовы Ерожин не заметил. Кадков пять лет назад женился во второй раз. Соня, моложе мужа на пятнадцать лет, к тому времени тоже успела развестись. Детей у них не завелось. У Кадкова был сын от первого брака — известный в городе пьяница, хулиган и повеса. Он жил отдельно. Все это Ерожин быстро вспоминал.

Кадкова капитан знал шапочно. Ублажая своих приятельниц, Ерожин несколько раз обращался к Кадкову за дефицитом. Директор потребсоюза занимал в городской раскладке место тихого бога. О нем вспоминали, когда что-то приходилось добывать. Тогда на Кадкова молились. Получив, забывали. Но и сам Кадков ни в одном высоком кабинете отказа не ждал.

Ерожин ©смотрел Соню с ног до головы и отметил — если не этот сухой блеск темных напряженных глаз, девчонка что надо. Возраст немного за тридцать. Круглые широкие бедра при узкой талии и объемной груди. Белая гладкая кожа, тугие каштановые волосы. Темные, сросшиеся брови кого-то Ерожину напомнили.

Он напряг память. В сознании поплыл пыльный азиатский город. Коньяк «Плиска», грудь с темными сосками и бритые промеж ног волосы…

«Надо думать о деле», — решил Ерожин.

— Как это случилось? — спросил он вдову.

Соня посмотрела на Ерожина непонимающим взглядом и ответила вопросом:

— Что — как?

— Как вы обнаружили мужа?

Соня мотнула головой, как бы сбрасывая сон. Посмотрела на Ерожина, будто только что его увидела:

— Пришла из магазина, а он там…

— Супруг болел?

— Почему?

— Время пятый час дня, а он в постели, — резонно заметил Ерожин.

— Да-да… Я не подумала… — Соня поглядела на потолок. Женщина тяжело собиралась с мыслями… — Нет, сегодня муж устроил себе выходной. Очень трудная у него выдалась неделя. Сказал, из спальни не выйду. Вот и не вышел…

— Мы еще с вами поговорим, — сказал Ерожин. — Только я вас очень прошу все в доме проверить. Может, что пропало? Вещи, деньги, документы.

Соня мотнула головой, но Ерожин не был уверен, что она его услышала. И повторил все сначала. Соня снова мотнула головой, а Ерожин пошел осматривать квартиру.

Жилище Кадкова сразу заявляло о богатстве хозяина. Богатства тут не скрывали. Начиная с румынской ореховой вешалки и дверок стенного шкафа, все было дорогое и солидное. Хрусталь огромной люстры в гостиной мерцал подвесками, как в столичном театре. На стенах в золоченых рамах висели три большие картины. На одной, на фоне голубых гор, пастушка слушала свирель пастушка. А рядом ниспадал водопад. Ерожин подумал о том, что художник не умел логически мыслить. Рядом с шумом такого водопада свирель не услышишь. На другой картине, похожей на марины Айвазовского, темные волны несли мачты гибнущего корабля. Потом Ерожин узнал, что картина действительно принадлежит кисти великого мариниста. На третьей, поменьше, но зато в самой массивной раме, изображалась пошлая сценка из испанской жизни. Стол, стулья и горка гостиной из ореха с инкрустациями наполняли комнату музейным величием.

Не заметив ничего особенного в гостиной, Ерожин проследовал на кухню, отметив по дороге в холле большой настенный календарь с подмигивающей японкой на обложке. Причем под разным углом зрения японка меняла не только выражение лица, но и гардероб. Стоило сдвинуть точку осмотра, и девушка оставалась в неглиже. А подмигивающая улыбка недвусмысленно призывала не только к изучению чисел месяца… Ерожин хмыкнул и несколько раз сменил точку обзора. Одев, раздев и снова одев гейшу, он, наконец, перешел к осмотру кухни.

Дубовая обстановка просторной кухни сильно отличалась от обычного убранства блока питания среднего советского обывателя. Над иностранной электрической плитой, зеркальная поверхность которой не несла видимых мест для готовки, встроенная вытяжка. Двухметровый «Розенлев» с гигантской морозильной камерой непривычного зеленого цвета.

И совершенное чудо для российской действительности — посудомоечная машина… На столе с гнутыми ножками, совсем даже не кухонном, и только пластиком столешницы отличным от гостиного, стояли несколько чистых тарелок, лежали ножи, вилки и поварешка. Все приборы из массивного серебра вычурного дорогого литья и чеканки. Поварешка даже золоченая внутри. На модной плите кастрюля с картинкой на зеленой эмали. С сюжетом также из пастушечьей жизни. Ерожин потрогал кастрюлю — чуть теплая. Заглянул под крышку — полная густого темного супа с кусочками сосисок и маслинами. Солянка, вычислил Ерожин и пожалел покойного, что тот не успел пообедать.

Ерожин вернулся в спальню. Суворов затсанчивал возню со своими баночками и пакетиками. Медэксперт Горнов, опоздавший к началу осмотра, теперь внимательно изучал пулевые дырочки на груди убитого:

— Мне все ясно. Но, как полагается, заключение после экспертизы.."

— Нашли одну гильзу, — заметил Суворов. — Дамский маленький пистолетик. В нашей практике не упомню…

— Он быстро кончился? — спросил Ерожин Горнова.

— Мгновенно, — ответил тот. — Проникающее в сердце…

Ерожин еще раз оглядел спальню и только теперь заметил, что телефонная трубка неплотно лежит на кнопочном белом аппарате.

Телефон стоял на полу, по правую руку от убитого.

— На трубке отпечатки проверил? — спросил Ерожин Суворова, направляющегося к выходу.

— Обижаешь, — ответил Суворов. — Поеду, поглядим в лаборатории, может, чего выплывет.

Ерожин положил трубку на рычаг, и тут же раздался звонок. Ерожин снял трубку.

— Говорит замминистра внутренних дел… — В телефоне назвали фамилию, после которой Ерожин машинально вытянулся.

— Слушаю, товарищ заместитель министра.

— Кто говорит? — басом спросили в трубке.

— Заместитель начальника уголовного розыска капитан Ерожин.

— Вам поручили расследование?

— Так точно, товарищ заместитель министра.

— Давай без субординации… Как тебя зовут, капитан?

— Петей, — растерялся Ерожин.

В трубке ухмыльнулись:

— Вот что, Петя, а меня окрестили Иваном Григорьевичем… — Отчества одинаковые, мелькнуло в голове Ерожина… В трубке продолжали басом:

— Про тебя, Петя, ваше начальство Лазаря поет. Лучший следопыт в области. Найди мне убийцу. Нужна помощь из Москвы — проси, не стесняйся. Работай без паники. Я понимаю, тебя начальство подставило… Не дрейфь. Справишься, далеко пойдешь.

Работай. Все понял?

— Так точно, Иван Григорьевич.

— Молодец. Запиши мой прямой телефон.

Возникнут вопросы, звони днем и ночью… А теперь позови дочь.

— Кого? — не понял Ерожин.

— Дочь, Соню, балда.

Соня взяла трубку в кабинете, там стоял второй аппарат. Ерожин опустил трубку на рычаг, достал из кармана платок и вытер испарину. Два парня в клеенчатых передниках ждали, пока капитан закончит говорить по телефону:

— Можем забирать? — Ерожин, еще весь в разговоре с заместителем министра, не сразу понял вопрос. Очнувшись, подумал и утвердительно кивнул.

Парни дело знали. Убитый без всяких усилий перекатился на брезент, мелькнув трусами в цветочек. Парни накрыли тело и ловко просочились с ношей через дверь спальни.

Судмедэксперт и техник уехали раньше. Ерожин остался один. Сел на краешек кровати и задумался.

Надо забыть, что Соня — дочь шишки, и спокойно доработать квартиру. Вещи, тряпки, деньги, золото. Соня может и соврать. Давить на женщину в сложившейся ситуации трудно…

Нельзя ее пока и исключить как одну из подозреваемых.

Ерожину представилась ясно, как в кино, картина смерти Кадкова. Он лежит в своей постели, смотрит фильм по видику и говорит по телефону. Кстати… Ерожин позвонил связистам и попросил установить, с кем разговаривал абонент.

— Нет, сейчас был разговор с Москвой. Мне нужен разговор перед междугородним.

— Попробуем, — чирикнул звонкий женский голос…

Ерожин задумался, кто из девочек сегодня дежурит. Голос смахивает на Галю Филиппову. Если Галя, то три майских праздничный дня с ленинградской экскурсией она должна запомнить. Ерожин улыбнулся. Куда ни ткнись — везде знакомые девчонки. — Скоро в городе делать будет нечего.

На чем остановилась мысль? Кадков смотрит видик и говорит по телефону… Допустим, с любовницей. Соня приходит из магазина и слышит этот разговор. Разговор ее бесит. Она берет дамский пистолетик и пиф-паф… Правдоподобно? Вполне.

Версия, что Кадкова застрелил человек, хорошо ему знакомый, подтверждается тем, что он дверь не открывал, а продолжал спокойно лежать в удобной позе…

Почему Всеволод Никанорович Семякин, начальник розыска большого города, поручил расследование щекотливого дела Петру Ерожину, сам Петр разобрался почти верно. Но только почти. Капитан, известный начальству своими донжуанскими наклонностями, имел настоящий сыскной талант. Ерожин распутал несколько совершенно безнадежных дел, не выходя из кабинета. То ли ему Бог дал чутье на преступление, то ли очень умную голову с криминальным уклоном. Этого и Петр не понимал. Но налицо факт: то, над чем другие пыжатся, вытаптывают кучу версий, роются в архивной пыли, Ерожин раскручивает между делом. А делом Ерожин считает вещи для него важные и приятные.

Сперва легкость, с которой молодой сыщик решал уголовные головоломки, сослуживцев бесила. Но поскольку сам Ерожин относился к своим способностям без всякого уважения, а на похвалы скалил белозубую пасть, по-котовски прижимая уши, то раздражение коллег улеглось. А анекдоты, связанные с похождениями капитана, окончательно сняли напряжение. Стоило на собрании упомянуть фамилию Ерожина, все начинали улыбаться…

Соня вошла в спальню и, увидев капитана, вздрогнула.

— Вы еще здесь?

— Мы же договорились. Осмотрите квартиру. Скажите, что пропало. Составим список.

Вещи могут сильно помочь следствию. — Ерожин положил руку на плечо Сони. — Куда ты положила пистолет?

— В ящик… — ответила Соня и побледнела.

— Понятно, — сказал Ерожин. — Что будем делать?

— Не знаю… — На глазах Сони наконец появились запоздалые слезы, плечи женщины затряслись, она обмякла и прислонилась к Ерожину. Ерожин так постоял некоторое время, затем взял голову Сони за щеки и поднял вверх.

Через минуту он почувствовал вкус теплых соленых от слез губ. Рука капитана автоматически опустилась ниже. Соня, не сопротивляясь, повалилась на кровать и, всхлипывая, не шевелясь, ждала, пока Ерожин ее разденет.

Черные колготки никак не хотели отпускать крутые упругие бедра, но опыт капитана сделал свое дело. Аккуратно снять трусы Ерожин уже не мог, он сорвал клочок легкого трикотажа и, отбросив одеяло, сжал податливое тело женщины. Соня перестала всхлипывать и потихоньку начала отвечать на страсть Ерожина. Приподняв Соню в последнем объятии, Петр Григорьевич заметил на подушке два небольших красных пятнышка.

«Недолго пустовала кровать», — подумал он, укладывая голову на гладкий живот вдовы…

Уже на кухне, уплетая так и не распробованную покойным Кадковым солянку, Ерожин повторил вопрос:

— Что будем делать?

— Не знаю, — снова ответила Соня и виновато улыбнулась.

— Как это произошло? — спросил Ерожин.

— Он со вчерашнего дня был злой. Меня обругал. А чем я виновата?

Ерожин слушал и думал, что предпринять.

Иван Григорьевич, папаша Сони, не слишком правильно поступил, доверив ему дело… Хотя поглядим…

— Я не виновата, — продолжала Соня. — Как я могу не пустить в квартиру его сына?

— Ну и что? — заинтересовался Ерожин.

— Эдик приперся пьяный. Клянчил денег.

А утром выяснилось, что он упер у отца золотой портсигар и часы. Швейцарские, муж их очень любил… Они и там стоят кучу денег…

— Понятно. Сейчас же дай мне пистолет.

Откуда он у тебя?

— Папа подарил…

— Зачем?

— На всякий случай, когда поздно возвращаюсь… И вообще, — ответила Соня, и слезы снова закапали из ее темных глаз.

— Давай дальше, по порядку. — Ерожин приготовился слушать, но решение уже созрело.

— Я днем пошла в магазин за сметаной, возвращаюсь — он по телефону говорит.

Я стою, он меня не видит. — Соня всхлипнула, Ерожин достал платок и вытер Соне нос и глаза.

— С кем говорил муж?

— С этой ленинградской певичкой. Я слышу — он ей квартиру обещает купить! Во мне все поднялось. Я в ванную, пистолет у меня там в шкафу. Ну и все…

Зазвонил телефон. Соня, всхлипывая, сняла трубку.

— Это тебя… Вас.

Звонили Ерожину связисты. Дежурила сегодня Галя. Ерожин не стал вспоминать свое знакомство, а строго выслушал информацию.

Кадков говорил с Ленинградом…

— Принял, — ответил Ерожин и набрал райотдел. — Всеволод Никанорович, вы меня слышите? Я дело распутал. — Соня побледнела и вжалась в стул. — Мне нужен ордер на обыск, — продолжал Ерожин. — Записывайте, Кадков Эдуард Михайлович. У него надо отыскать золотой портсигар, швейцарские часы и дамский пистолет, принадлежавший супруге убитого. Все эти вещи исчезли. Сына Кадкова супруга убитого видела, когда возвращалась из магазина. Все.

В тот же вечер Эдика арестовали. Часы он успел продать, а золотой портсигар сохранил.

Портсигар нашли. Нашли и покупателя швейцарских часов. Вот только дамский пистолет Эдик успел выбросить. На следующее утро Соня на «Волге» мужа уехала в Москву.

Через неделю Ерожина вызвали в обком партии. Секретарь вручил ему грамоту, а коллеги Ерожина поздравили с повышением. Еще через неделю из министерства пришел запрос.

Майора Ерожина переводили в столицу.

День перед отъездом на новое место службы Ерожин провел с Ларисой. Девушка была так же хороша, но меньше шутила. Прощание с возлюбленным наводило на нее грусть…

5

Фатима лежала в темной комнате с закрытыми глазами, но уснуть не могла. После того, как ей исполнилось пятнадцать, Фатима боялась спать дома. На другой вечер после дня рождения, в тот вечер, когда ее в подъезде зажал Колька Скворцов, она пришла в свою комнату, что-то буркнув отцу, разделась и легла на розовую курпачу. Проснулась от ужаса.

В проеме двери в темноте кто-то стоял. Она не видела, но чувствовала тяжелый, страшный взгляд. Фатима закричала, закуталась в курпачу. Этот кто-то исчез. Она встала, зажгла свет. Дрожа от страха, оделась, закрыла дверь.

Приперла ее стулом. Так и просидела до утра, забившись в стеганную шелком вату. Наутро отец спросил:

— Ты что ночью кричала?

— Кто-то в дверях стоял. Я испугалась.

— Ты, случайно, дрянь, курить не начала?

Галлюцинации у тебя, — ответил Вахид, надел китель и ушел на работу.

После того случая Фатима перед тем, как лечь спать, придвигала к двери стул. Понемногу страх ночи забылся А три дня назад повторилась та же история. Но Фатима подготовилась. Под подушку она припрятала большой нож из кухни. Увидев в проеме двери фигуру, выхватила нож и бросилась вперед. Дверь перед ее носом захлопнулась. Фатима несколько раз ударила в дверь клинком, потом снова привалила ее стулом и расплакалась. Нервы не выдержали.

Сегодня она опять не могла уснуть. Нож из кухни исчез, но она припасла заточенный напильник. Напильник Фатима выпросила у Хачика, предводителя школьной ватаги. Хачик давно поглядывал на нее, как кот на сметану.

Фатима строила ему глазки, но гулять с Хачиком отказывалась… Ночь прошла спокойно. Утром она заварила чай и позавтракала с отцом.

За завтраком Вахид не сказал ни слова, а только косо поглядывал, прихлебывая чай.

Фатима проводила Вахида на работу, но в школу не пошла, а отправилась на базар. Проехав на автобусе зайцем до старого города, Фатима купила в киоске жвачку, развернула, кинула в рот и зашагала по пыльному проходу между глиняными крепостями узбекских жилищ. Геометрия высушенных солнцем белесых стен привела к базарной площади. Еще не доходя до базара, стали попадаться продавцы сладостей. Старый узбек сидел на корточках с попугаем на плече. Попугай мог вытащить бумажку с предсказанием судьбы. Прямо в пыли валялась гора кокандских арбузов. Тихая высохшая женщина с закрытым до носа лицом сидела возле арбузов с видом безнадежной покорности. Покупателей не было. Сегодня не базарный день, народу мало. Вот в четверг тут не протолкнуться.

Фатима миновала торговцев зеленью, прошла через хлебные ряды. По дороге стянула лепешку, вынула изо рта жвачку, завернула ее в обертку и зашагала, ломая лепешку и забрасывая по кусочку в рот. Проходя фрукты, украла сочную грушу. Сухая лепешка застревала в горле. Старый узбек, заметив воровство, покачал головой:

— Зачем так делаешь… Попроси, я сам дам.

Такой красивый девочка, так нехорошо делаешь.

Узбек принял Фатиму за русскую. Ее все незнакомые принимали за русскую. Рыжие волосы, зеленые глаза, белая кожа — узбечки такие не бывают… Фатима оглянулась, показала старику язык и грязно ругнулась на чистом узбекском. Продавец вытаращил глаза…

Миновав площадь с провиантом, Фатима через узкий проход в глиняных стенах попала на рынок, где торговали вещами. Вещи начинались с сапожных рядов. Мягкие узбекские сапожки без каблука на тонкой подошве из конской кожи Фатиму не интересовали. Такие сапожки узбечки в аулах носят с калошами.

Войлочные ковры Фатима также оставила без внимания. Эти ковры, толстые, как валенки, с зигзагами красного, желтого и зеленого, несли в своем орнаменте вековой народный символ, европейцу неведомый. Фатима немного знала об этом, но народного творчества терпеть не могла. Она шла к месту, где торговали заграничными шмотками. Вдоль глинобитного забора в глубокую белую пыль колесами вросли грузовые лавки. В сплошь завешанных кофтами, плащами, юбками, джинсами возвышениях трудно разглядеть обыкновенный грузовой автомобиль. Фатима направилась к автолавке с обувью. Итальянскими моделями торговал молодой армянин со щеточкой усов под носом и маслеными глазами.

Фатима попросила померить светлые серые туфли на высоком узком каблуке. Армянин открыл коробку:

— Давай помогу. На такую ножку любой туфель сесть рад. — Армянин попробовал прихватить Фатиму за коленку, но девочка фыркнула, и армянин решил удовлетвориться только торговым интересом. Фатима померила и черные блестящие туфли на мощном каблуке, которые теперь начали входить в моду, потом зеленые…

— Может, у тебя денег мало, красавица? — спросил продавец, подавая следующую пару. — Ты скажи только слово, я тебе любые туфли подарю. Немного меня полюби и все…

— Как немного? — спросила Фатима.

— Всего один разик. Пойдем в кабину…

— Ишь чего захотел, черный кобель! — сказала Фатима по-узбекски и перешла к другой машине. Армянин не знал узбекского и ничего не понял. А Фатима уже мерила кофты.

Два узбекских парня, примеряя джинсы с соседней автолавки, обратили на Фатиму свое мужское внимание и, думая, что она не понимает языка, громко поделились впечатлениями:

— Хорошая русская овечка! Я бы с ней поспал… — сказал мечтательно один, что повыше.

— И я бы не отказался, — продолжил другой, но Фатима не дала ему договорить:

— Не с вашим рылом за мой достархан! — и скорчила им рожу.

Пристыдив ухажеров, девочка пошла примерять темные очки. Продавец очков, матерый узбек, не первый раз видевший Фатиму на базаре, очков ей не дал:

— Ты, девочка, товар только пачкаешь.

Я тебя давно знаю.,. Мерить меряешь, а не покупаешь…

Фатима отошла, подумав, что в базарный день она нахала проучит:

— Пар пять упру. Тогда посмотрим, только ли я примеряю…

Примерять шмотки стало главным развлечением Фатимы почти год назад. Тогда же она потихоньку стала подворовывать. Один раз ее словили и привели в милицию, но, выяснив, что она дочка Вахида, отпустили. Вечером Вахид Фатиму выпорол. С тех пор она домой украденные тряпки не таскала, а прятала их у подруг и надевала на подростковые гулянки.

И сегодня она покинула базар не с пустыми руками. Тонкий индийский платок с блестками лежал между маленькими девичьими грудками. Платок Фатима носить не собиралась.

Девочка подошла к кинотеатру имени Навои, что на площади перед старым городом, и за платок получила у кассирши билет и право в буфете выпить соку с булочкой и прихватить шоколадку на сеанс. Крутили двухсерийный индийский фильм. Фатима пустила слезу, посочувствовав героине, которую толстый неприятный злодей уволок у красивого любимого парня с тонкими усиками. Потом, довольная, что злодея разорвал на кусочки тигр, съела шоколадку и, радуясь хеппи-энду, покинула зал. Жара стояла несусветная, и Фатима пошла купаться к фонтану возле обкома партии.

Жирный постовой, охранявший вход в здание обкома, Фатиму знал как дочку Вахида и делал вид, что ничего не замечает. Освежившись, Фатима пошла в школу на последний урок физкультуры. Тимур Абдурахимович две недели лежал в больнице, поэтому урок физкультуры ребята проводили в саду, болтая, покуривая и проявляя первые признаки половой зрелости. Фатима направилась прямо в сад.

Ребята, окружив Кольку Скворцова, тянули «дрянь», напихав ее в папиросы «Казбек». Папироску передавали по кругу. Скворцов кинул на Фатиму страстный взгляд и отвернулся.

Хачик приветствовал ее с блаженной улыбкой.

Парень уже был под кайфом.

— Кому воткнула в бок мою заточку? — спросил он беззлобно.

— Можно, я ее еще подержу? — попросила Фатима и пошла на скамейку к девочкам.

Тоня Семенова рассказывала, как вчера была на дискотеке. Фатима не слышала начала и попросила рассказ повторить.

— Чего на уроках не была? — спросила Тоня.

— Не захотелось, — ответила Фатима.

Тоня Семенова принялась повторять рассказ, как в саду появились узбекские мальчишки. Скворцов с Хачиком выбросили курево.

Хачик затоптал папиросу.

— Будет драка, — тихо сказала Тоня.

— А нам чего делать? Давайте убежим? — прошептала Лида.

— Их шесть и наших шесть. Пусть сами разбираются. — Фатима узбекских ребят хорошо знала. Она перешла в русскую школу только в прошлом году. В узбекской надоело слушать ехидные вопросы. Почему ты, русская, стала узбечкой и тому подобное.

Мальчишки, как петухи, встали друг против друга и пока задирались словесно.

— А если наших будут бить, ты за кого заступишься? — спросила Тоня.

— Не знаю, — ответила Фатима. — Наверное, за русских.

Стычки узбекских и русских мальчишек возникли полгода назад. Начали, как всегда, взрослые. Узбекистан понемногу переставал существовать в качестве части империи.

Хачик ударил первым. Хачик всегда бил первым. Шухрат покачнулся, но устоял и ударил Хачика в живот. Началась потасовка. Девочки встали со скамейки, но близко подойти боялись. Кто-то из мальчишек упал. Поднятая пыль не давала разглядеть — кто. Мальчишки дрались молча. Только слышались кряхтенье и шлепки ударов.

Вдруг из клубка потасовки вырвался жуткий крик. Мальчишки кинулись врассыпную.

В пыли остался один Хачик. Парень стоял на четвереньках и выл. Из зажатого рукой бока хлестала кровь. Девочки окружили Хачика.

— Шухрат меня заточкой, — протянул он сквозь зубы. Заточенный напильник с капельками крови тут же валялся в пыли.

Хачика привели в школу и положили на лавку у раздевалки. Через пятнадцать минут приехала «скорая». Больница была от школы через квартал. Хачика увезли.

Фатима молча шла с девчонками и думала про напильник, который Хачик ей вчера отдал.

Будь заточка у него, неизвестно, как бы все повернулось. Вечером Фатима допоздна сидела у Тони. Девочки смотрели телевизор. Фатима тянула время — она боялась идти домой. Боялась, что ночью он опять придет. Фатима подозревала, что ночной призрак не кто иной, как ее отец. Но отец ли он? Все говорят, что она на узбечку не похожа. Фатима слышала, что мать бросила ее. Сбежала с другим мужчиной. Но где-то в глубине сознания вставала страшная ночь. Мама лежит голая на курпаче. А изо рта вываливается синий язык. Пана, тоже голый, страшными глазами смотрит на нее. Скорей всего, это просто страшный сон. Но с той ночи Фатима стала бояться отца. Девочка чувствовала, что говорить об этой страшной ночи никому не надо.

Сон стал забываться. Возник он снова прошлой осенью. Ребят всем классом повезли убирать хлопок. На поле возле большого арыка они жили неделю. Фатима терпеть не могла эту монотонную работу — ходить с мешком по рядам и рвать ватные коробочки. Она часто удирала и, забившись в поле, укладывалась влежку, глядела на небо, жевала стебельки. Однажды, лежа на животе и разглядывая длинного рябого кузнечика, девочка заметила кусочек металла. Ржавый, забитый глиной кружок заинтересовал Фатиму. Она пошла к арыку, отмыла железяку, отскребла песком. Кусочек металла превратился в брошку. Фатиме казалось, что она эту брошку где-то видела раньше. Фатима привезла брошку домой и положила на свой шкафчик рядом с другой дешевой бижутерией, скопившейся за недолгую девичью жизнь. Однажды отец заметил брошку.

— Где ты это взяла? — спросил он зловещим голосом.

— На поле, возле арыка нашла, — ответила Фатима.

— Никогда не таскай в дом разную гадость! — крикнул отец. Фатима, удивленно посмотрев на Вахида, увидела страшный взгляд. Так отец смотрел на нее той ночью.

Фатима вернулась домой около десяти, отца дома не застала. Прошла в свою комнату, приставила к двери стул, достала из-под шкафа заточенный напильник и спрятала под голову.

Не раздеваясь, улеглась на курпачу и закрыла глаза. Вспомнила драку в школьном саду.

В шесть часов утра в городской больнице Хачик умер.

6

— Ма, дай поесть! Я на зорьку опаздываю! — еще не установившимся басом заявил Антон.

Шура снизу вверх поглядела на парня.

— Успеешь, не уплывут твои лещи. Выловишь…

Антон, около двух метров ростом широкоплечий, со светлым пушком над верхней губой, оставался совсем ребенком. Шура улыбнулась на обиженные детские нотки в голосе Антона и сняла с плиты огромную сковороду с картошкой, Жареный лещ, выловленный вчера, уже красовался на блюде.

— Ма, а мяса нет? Рыба надоела, — проворчал Антон, усаживаясь за стол и с трудом пристраивая между столешницей и полом свои коленки. Кроссовки сорок шестого размера неуклюже просунулись с другой стороны стола.

— Зачем ловишь рыбу, если не, ешь? — заметила Шура, но достала из холодильника батон копченой колбасы и нарезала крупными кругами.

— Спасибо, ма, — поблагодарил Антон, уже успев набить рот.

— Руки не мыл? После навозной кучи с червяками прямо за стол! — покачала головой Шура.

— Я мыл, ма… Только сразу их не отмоешь, а времени нет.

Антон говорил с волжским оканьем. Шуру, за столько лет отвыкшую от местного говора, речь парня смешила.

Дожевывая на ходу, Антон выскочил из-за стола, вышел на крыльцо, схватил удилища, весла и бегом вниз. Через минуту на крыльце появилась Шура с соломенной шляпой в руках.

— Сынок! Башку напечет! Шапку забыл! — крикнула она вдогонку. Но Антон уже ловко вскочил в «Казанку», отпихнулся веслом и крутанул шнурком движок.

— Не напечет! — услышала" Шура сквозь рычащее бульканье работающего на холостом ходу мотора.

Антон включил передачу, «Вихрь» взвыл, задрал нос лодки, и «Казанка» понеслась прямо на огненный шар восходящего солнца. Шура хотела вернуться в дом, но залюбовалась на розовый снег цветущих яблонь. Небольшой, но добротный, строенный своими руками, а если точнее — руками Алексея, домик утопал в цветущем саду. Груши еще не вошли в цвет, зато вокруг яблонь, смороды и крыжовника вовсю вились пчелы. В саду стоял мерный гул. Шура взглянула на Волгу.

Возле пристани осталось и растекалось по воде облачко голубого дымка от уплывшей лодки. Протяжный пилящий звук медленно растворялся, как растворилась в тумане и сама лодка.

«Под остров поплыл», — подумала Шура.

Антон был ее слабостью. Шура души не чаяла в парне. Обычно симпатии родителей остаются за младшими. «До чего ж они разные, — размышляла Шура, выдергивая молодую крапиву возле малины. — Младший, Вася, хитрован, с ленцой. Вот и сейчас, Антон на реке, а Вася спит. И еще долго будет спать. Хорошо, если проснется к ее возвращению. Но Вася нежный, умеет подластиться».

Ребята сразу стали звать Шуру мамой. За два года, что они не видели родную мать, мальчишки ее подзабыли. Алексей не скрывал от сыновей, что Шура его вторая жена.

— Бывают просто матери, а бывают настоящие, — сказал он мальчикам, когда пошел третий год их совместной жизни.

Так и повелось: настоящая мать — Шура.

Всю нерастраченную женскую щедрость, отпущенную Богом женщине на материнство, она отдала им. Понемногу чувство страха и тревоги Шуру отпустило. Только изредка, по ночам, когда Алексей уезжал в свои поездки, сердце вдруг сжималось.

Шура вернулась в дом, открыла шкаф в спальне и переоделась в брюки и мужскую рубашку. Она любила ездить в город в мужских рубашках. Алексей над этой причудой посмеивался, но из каждой поездки привозил по сорочке, всегда нового фасона и цвета. В большой ванной комнате Шура подкрасилась возле зеркала.

Пес Стенька два дня как удрал, видно, появилась в округе заинтересованная в кобелином внимании сучка. Шура вылила из миски застоявшийся суп и открыла гараж. Антон вчера отмыл машину Отмыл до медицинской стерильности. Пропылесосил салон, вынул и помыл резиновые коврики. Старенький «Жигуленок» сверкал, как новенький. Когда мужа нет, Шура могла не волноваться: сын все проверит, зальет бензин, подкачает колеса. Если Алексей дома, мужики колдуют в гараже вдвоем.

Четырнадцатилетний Вася, на удивление родителей, к машине никакого интереса не испытывал. Даже кататься не очень любил. Антон же давно сидел за рулем как заправский шофер. Теперь, когда ему стукнуло шестнадцать, можно получать права — и еще один водитель в доме.

По воскресеньям Шура ездила в город на рынок. Алексей терпеливо обучал ее водить машину. Сперва не получалось. Она тупо жала на газ вместо тормоза, жгла сцепление. Машина в ее руках дергалась, как старый паралитик. Но Алексей не ругался, а ежедневно часа два терпел, сидя рядом. Поехала Шура как-то сразу. Теперь она водила нормально, но осторожно, старалась без нужды не обгонять.

Шура открыла окно, вдоль дороги над полями журчали жаворонки Перепелки перебегали почти под колесами. Шура старалась не жать, чтобы не давить живность. Весной птицы и мелкие зверюшки теряют голову… Когда-то в юности от весны и она шалела. Теперь стала встречать ее со спокойной радостью. Ликовать Шура боялась, чтобы не спугнуть, как она считала, незаслуженное счастье.

Шура затормозила перед «Волгой». Несколько машин дремали возле автоматического шлагбаума. Шура заглушила мотор. Звон жаворонков заполнил кабину, ударил в уши.

Казалось, все небо звенит и переливается птичьей радостью. Издали нарастал новый шум.

Тяжелый грузовой состав нес сотню вагонов, жуткой тяжестью наваливаясь на степь. Сначала железный грохот съел звон жаворонков, потом тяжелым рокотом металлических соединений покрыл всю степь. Казалось, нет конца этой рокочущей махине. Но вот пробежали по стыкам колеса последнего вагона и грохот стал удаляться, переходя в перестук, затем снова выплыла с неба песня жаворонков. Шлагбаум открылся, и даже как-то жалко было нарушать эту звенящую птицами тишину шумом двигателя.

Шура, перед тем как отправиться на рынок, заехала на почту. Адреса своего она никому не давала, но сообщила родителям адрес местного Главпочтамта. Любые дела в городе Шура начинала с окошка «до востребования». Девушка подала ей конверт. В конверте оказалась странная квитанция или какой-то чек. Шура спросила: не ошибка ли это? Девушка полистала карточки с абонементами. Однофамильцев с одинаковыми именами в картотеке не нашла.

Шура сунула конверт в сумку, решила, что дождется Алексея. Возможно, он разберется. Покупала в городе Шура по списку. Если делаешь покупки раз в неделю — многого не упомнишь. Перед тем как вырулить с почтовой стоянки, Шура проглядела список и еще раз осмотрела конверт и квитанцию. Внизу стоял телефон для справок. Шура зашла в автомат и набрала номер.

— Слушаю, — ответил женский голос.

Шура объяснила, что не понимает смысла бумаги.

— У вас машина «Жигули»? — спросил женский голос.

— Да, — ответила Шура, по-прежнему не понимая, о чем речь.

— Подождите у телефона.

Пожилой мужчина с собачкой стал проявлять у автомата признаки нетерпения. Длинная собачка на коротких лапах уселась, показав пузо с сосками и тонкий розовый язык. Собачка тяжело дышала. Весеннее солнце припекало по-летнему. «Что же будет днем, если утром такая жара», — подумала Шура…

— Тут непонятно, — прорезался женский голос. — Ваш муж или вы заказывали деталь в нашей мастерской?

— Я — точно не заказывала, — ответила Шура.

— Не могли бы вы к нам подъехать? На месте разберемся…

Шура записала адрес и уже четверть часа крутилась по окраинам. Маленькая мастерская, скорее небольшой оптовый склад автомобильных запасных частей, притулился сбоку бывшего клуба. Теперь клуб арендовал банк, а маленькую комнатку с отдельным входом занимала фирма, отправившая квиток. Возле клуба Шура заметила несколько машин. Кроме «Жигулей» пожарным цветом лупила в глаза маленькая иномарка.

В фирме Шуре минут двадцать морочили голову. Выходил то один работник, то другой.

Так и не найдя концов и ни в чем не разобравшись, Шура подрулила к рынку.

«Какая-то чертовщина», — подумала она, вновь принимаясь за изучение списка. Квиток в фирме забрали. Сказали, сами еще раз все проверят…

Покупки Шура сперва сделала самые скучные — крупы, вермишель, ящик зеленого горошка. Рынок состоял из коммерческих киосков, маленьких магазинчиков, разных павильонов. Теперь рынок совсем не такой, как в Шуриной молодости. Тогда было все просто.

Ряды с молоком, ряды с мясом и ряды с овощами… В деревенской юности Шуре доводилось бывать на Калининском рынке, но не в качестве покупателя, а продавцом. Осенью, когда резали кабанчиков, или весной с телятиной.

Овощи и молоко в деревне свои… Картоху Шурино семейство не продавало. Самим надо и скотине. Скотину кормили и хлебом. По деньгам это был самый выгодный корм. Но хлеб в Селище привозили не всегда…

У Шуры от приездов на рынок осталась в памяти маета. Пока обойдешь все рыночное начальство, пока получишь нужные справки — половины кабанчика нет… Взятки с крестьян брали натурой. Теперь Шура бродила по другому рынку. Что рынок? Вокруг другая страна.

В одном месте цены одни, а там — вполовину.

Шура умела экономно делать запасы. Крестьянская смекалка, затыренная городской жизнью в дальний мозговой отсек, теперь пригодилась…

Толкаясь в торговой суете, унося закупленное частями в машину, Шура забыла странную фирму и квиток на ее имя. Половину покупок Шура совершила, осталась нижняя часть списка… Кофе в зернах, гостинцы для ребят, немного косметики для себя и в конце самое приятное — рассада цветов. Шура искала корень розового пиона… В пустом магазинчике, где торговали дорогими напитками и разными сортами кофе, Шура приметила парня в кожаной куртке. «Как ему не жарко», — подумала Шура. Подумала и забыла. Она выбрала для Алексея красивую бутылку финской водки.

Алексей, приехав из командировки, любил выпить рюмку ледяной водки. Потом, возле кондитерского лотка, она опять заметила «кожаного» парня. В груди защемило. «Началось», — шевельнулась мысль. Шура ждала каждый день. Иногда забывала, иногда казалось, раз прошло столько времени, теперь чего? Но это снаружи. А внутри всегда ждала. Неужели сейчас, когда в жизни сложилось простое бабье счастье, ее достанут?

Шура не думала о формах расплаты: суд, тюрьма или, по новой моде, ей просто оторвут голову. В конкретную форму Шура свою расплату не облекала. Ее ждет нечто ужасное и все…

Шура плюнула на корень пиона и на косметику. Петляя между палаток, выбежала на стоянку. «Жигуленок» завелся и прыгнул. Прыгнул и заглох, как в первые дни учебной езды.

Шура собралась, мягко отпустила сцепление.

Выезжала, поглядывая в заднее стекло. Вроде никого… Может быть, показалось… Подумаешь, парень в коже прошелся немного. Понравилась.

Решил приклеиться… Она еще баба не старая.

А в брючках, при марафете, за тридцатилетнюю сойдет. «Зачем сразу ужасы придумывать?» — успокаивала себя Шура. Но сама не верила. Вела машину нервно, спешила. Если за мной до переезда никого — газану домой. Если что замечу, направо к парому… Обогнала грузовик, «Москвич» с прицепом. Вот и пост ГАИ.

Притормозила, проверила ремни. Скорость сорок — гаишник отвернулся. Старенькие «Жигули» его не интересовали. На дороге полно «Мерседесов» и «девяток». В них крутые ребята. С крутых и зелененькую можно взять…

Миновала переезд. Шлагбаум открыт. Повезло. Посмотрела в зеркало — никого. Скорее домой. Нажала до сотни. Больше боялась, и Алексей не велел — машина не новая. Отлетит колесо и привет… Поднялась на холм, до дому километров пять. С такой скоростью две минуты. Снова поглядела в зеркало. На холме маленькая красная точка. Посмотрю еще раз.

Что это? Она идет под сотню, а точка увеличивается так, будто ее «Жигуленок» стоит. Вот машина уже сзади. «Где-то я ее видела», — вспомнила Шура. Красная машина пошла на обгон и вдруг резко вправо.

Шура ударила по тормозам. Остановились вместе. У красной иномарки след от ее бампера. Не очень сильный, но вполне заметный.

Не сомневалась, что из машины выйдет парень в коже. Но вышел совсем другой человек, плотный немолодой мужчина, стриженный с затылка.

— Вот, — сказал он грустно, — Попортила мне товарный вид. Что с тобой делать? Знаешь, какой это редкий цвет? Придется из Японии краску выписывать.

— Вы сами виноваты! Подрезали… Так не обгоняют, — сказала Шура, думая, где она видела эту машину… Конечно, возле злополучной фирмы.

— Сколько я должна? — спросила Шура, понимая, что дело теперь вовсе не в аварии.

— Я женщину грабить не собираюсь. Давай все по закону. Приедет ГАИ, выпишет справку. Со справкой я обращусь в автосервис. Там ущерб оценят, тогда и разберемся… — Мужчина заложил руки в карманы и снова грустно посмотрел на Шуру.

— Откуда тут ГАИ возьмется? Так до ночи и простоим, — сказала Шура.

— Зачем до ночи… Вон, уже едут…

Шура поглядела на дорогу. С холма, как но мановению волшебной палочки, мигая синими огоньками, спускалась «девятка» ГАИ. Рядом с инспектором сидел парень в коже. Инспектор составил акт на удивление быстро. Шуре пришлось написать свой домашний адрес и расписаться.

— До встречи, — сказал грустный человек со стриженым затылком, сел в свою машину и, мастерски развернувшись, помчался в сторону города. Машина автоинспекции последовала за ним.

Шура приехала домой бледная и расстроенная. Она даже не смогла сделать вид, что радуется двухкилограммовым лещам, отловленным на зорьке Антоном и уже отскобленным и выпотрошенным. Вася помогал Шуре выгружать покупки. Этот процесс он очень любил, поскольку мог первым получить гостинец.

Шура спешила приготовить обед. Сегодня вечером Алексей должен вернуться из своей поездки. Все валилось из рук. Счищая кожуру с картошки, Шура порезалась. Пришлось залепить палец пластырем.

— Я сегодня сделала аварию, — сообщила Шура мальчикам. Антон тут же побежал в гараж.

— Ничего не заметно, — удивился он, вернувшись.

— У меня не заметно, а на японской иномарке краска содрана.

— Как получилось? — допытывался Антон.

Шура что-то буркнула. Мальчик понял, что лучше под руку не попадаться, и ушел в сад.

Вася уселся смотреть детектив по телевизору.

«Если Алексей не приедет, я этой ночью одна оставаться боюсь», — поняла Шура. Все, что произошло сегодня, произошло не случайно.

Они специально прислали дурацкую открытку, чтобы я проявилась…

— Какая же я дура! — ругала себя Шура, кромсая овощи в салат. — Попалась, как школьница… Они хотели узнать, где я живу.

Вот и узнали. Теперь жди гостей… Надо молить Бога, чтобы Алексей не задержался!

И вдруг Шура осознала: придется все рассказать Алексею. Рассказать, что она натворила той ночью, открыть свое подлинное лицо.

Как отнесется Алексей, узнав, что живет с женщиной, способной на такое.

— Ма, суп бежит, — баском предупредил Антон, проходя мимо кухни.

Шура стояла возле плиты и не видела. Она выключила газ, взяла тряпку, принялась мыть плиту, да так и застыла с тряпкой в руках.

«Возьмет и прогонит, — думала Шура, — и правильно сделает. Так мне и надо. За все в жизни приходится платить. Пропеть решила, как птичка». Шура не могла заниматься стряпней. Она пошла в спальню, улеглась в халате на диван и лежала, не шевелясь. За окном стемнело. Несколько раз заглядывали мальчики, но, решив, что мать спит, на цыпочках уходили.

Залаял Стенька. «Жрать захотел, прибежал», — улыбнулась Шура. Стеньку подобрал Антон в городе. Они все вместе обедали в кафе «Стенька Разин». На улице за ними увязался щенок. Увязался до машины. Когда открыли дверцу, он прыгнул назад и затих на полу.

Шура хотела выгнать щенка — больно уж неказист. Уши висели, как у ослика. В спутанной шерсти угадывался блошиный рай. Но Антон сказал: «Он наш гость. Как можно прогнать гостя?» Так появился Стенька.

Лай становился все громче, потом перешел в радостный визг. «Алексей приехал, — поняла Шура. — Будь что будет», — сказала она сама себе и пошла встречать мужа. Обняв жену, Алексей заглянул в заплаканные глаза Шуры, отстранил ее от себя, еще раз внимательно посмотрел и спросил:

— Сашка, что у нас стряслось-приключилось?

— Папань, ма аварию сделала, — пробасил Антон. — Папань, ерунда… На нашей машине ничего не видать… Зря она переживает.

— Не ушиблась? — спросил Алексей, сразу направляясь в ванную. — Аида со мной, пока буду пыль отмывать, расскажешь. Заодно спину потрешь…

Выслушав всю историю, Алексей раздумчиво сказал, намылив бок:

— Я всегда знал, что ты в молодости чего-то натворила. Не хотел лезть с расспросами.

Помнишь, я тебе еще в поезде сказал: захочешь, расскажешь…

— Что же теперь делать? — спросила Шура, вытирая мускулистую спину мужа.

— Я тебя почти десять дней не видел, а ты спрашиваешь, что делать? Иди ко мне…

— Нехорошо, парни не спят, — не очень уверенно возразила Шура.

— Очень даже хорошо, — перебил Алексей. Снял с жены халат, взял за локти и поставил в ванную. Шура почувствовала, что земля уходит из-под ног, и она летит, нарушая все законы земного притяжения. Шура терлась щекой о светлую шерсть на груди Алексея, и все тревоги и заботы покинули ее. В этот момент Шура никого на свете не боялась. Вода из теплой перешла в прохладную, затем в ледяную.

Электрический бойлер израсходовал весь свой запас, но Шуре было жарко.

Алексей с удовольствием выпил рюмку ледяной водки, поклевал салат, от супа отказался — по дороге закусил.

В спальне Шура спросила:

— Тебе не противно спать с такой гадиной?

— Тебя обидели, ты отомстила… Плохо, если это коснулось ни в чем не повинных людей. Если их судьба не нарушилась, можешь спать спокойно.

— Но вся эта история с красной машиной?

— Поживем-увидим… Тебя подставили бандитским приемом. Прием известен. Чаще всего его применяют, чтобы потом тянуть деньги. Но здесь, похоже, что-то другое. Подождем, скоро сами скажут, что им надо. Дело может касаться совсем не тебя.

— Ты о чем? — не поняла Шура.

— Время покажет. Давай спать.

Перед сном Шура вынесла миску с супом Стеньке. Алексей уже посапывал, подложив ладонь под щеку. «Намаялся мужик», — пожалела мужа Шура, выключая свет маленькой лампочки возле постели. Шура заснуть не могла. Она лежала и прислушивалась. По Волге плыл туристический. Тихий гул двигателя забивала музыка, туристы веселились. Пароход проплыл, и все стихло.

Только плеск подмятой пароходом массы воды с шелестом накатывал на берег. В поселке залаяла собака. Стенька два раза гавкнул, нехотя исполнив работу по собачьей солидарности. Стеньку Шура посадила на цепь.

Пес был так поглощен ужином, что даже не обратил внимания на этот ущерб собачьей свободе. Стенька вырос неплохим сторожем.

Только природный кобелиный зов иногда перевешивал чувство долга. Тогда пес смывался. Возвращался грязный, голодный, с драными боками, но удовлетворенный. После таких отлучек, чувствуя вину, Стенька долго не покидал будку. Шура привязала собаку, потому что боялась.. Она "боялась непрошеных гостей.

Камень с души свалился. Теперь Алексей знал ее тайну. Узнал и не удивился… «Воспринял, как обыкновенное житейское дело», — подумала Шура с нежностью. Но еще больше затревожилась… Ее поступок ставит под удар семью.

Шура вспоминала слова мужа: «Дело может касаться совсем не тебя». Что он имел в виду?

О работе Алексея Шура знала очень немного.

Алексей последние два года зарабатывал хорошо. До этого ему пришлось работать механиком в колхозной мастерской. Отрабатывать халупу, которую им поначалу выделил председатель. Потом Алексей на месте халупы выстроил дом. Работал по двадцать часов в День.

Днем на колхоз, вечером на стройматериалы.

Для стройки вылавливал каждую свободную минуту. Пришла демократия, и колхоз развалился. Алексей получил свободу. Теперь каждый сам по себе. Алексей устроился на фирму.

Возил с напарником стройматериалы. Часто бывал даже в Москве. Представить себе, что люди, связанные с Алексеем, доставали его таким странным путем, невозможно…

Шура прислушалась. Стенька глухо зарычал. Шура надела тапочки и тихонько подошла к окну. Круглая нахальная лунища залила своим утробным светом весь сад. На степь садился туман. В поселке вокруг фонаря стоял мутный шар. «Завтра будет еще жарче», — отметила про себя Шура. Стенька снова зарычал.

Шура увидела, как собака натянула цепь, сделав стойку в сторону калитки. Шерсть на загривке пса приподнялась. Шура не видела, но знала, что пасть собаки приоткрыта, и желтоватые молодые клыки угрожающе поблескивают.

Шура, напрягая зрение, всматривалась в темноту. На столбе у калитки что-то сверкнуло. Шура не сводила глаз с этого места и, наконец, разглядела два наглых кошачьих глаза.

Черный кот из поселка часто по ночам приходил проверить Стенькину миску. Кота кормили плохо, и он искал на стороне.

Дом Шуры и Алексея стоял на отшибе. До поселка метров пятьсот. Раньше здесь в халупе спивался одноглазый Михеич — одинокий дед, прошедший войну и загубивший себя зеленым змием в самые переменные времена.

Семья Шуры Михеича в живых не застала. Но, получив у председателя его халупу под жилье, Шура, расчищая холостяцкое логово старого пьяницы, по худому наследству почувствовала одинокую нехитрую жизнь. Единственное, что сохранила Шура из вещей: образ Николая Угодника и две медали за военную доблесть.

Икону Шура не повесила. Потемневший святой напоминал о грехе. Доску она завернула в чистое полотенце и спрятала вместе с наградами. Остальное барахло для дальнейшей жизни интереса не представляло. Чайник распаялся и подтекал. Гардероб хозяина и на помойке мог скомпрометировать любого бомжа. Драную телогрейку с солдатскими портками и засаленной ушанкой Шура сожгла на костре.

Консервные банки, в основном от кильки в томате, они с Алексеем закопали. Иногда попадались банки от шпрот. Видно, Михеича угощали соседские забулдыги по праздникам. В ту же яму пошла жестяная коробка с катушкой подгнивших ниток, двумя ржавыми иглами и пузырьками от махорки. Бутылки Михеич сдавал и тем облегчил труд Шуре. Икону и медали Шура хранила из уважения. Да еще на случай, если найдется кто из родни…

Шура постояла у окна. Стенька успокоился и, покрутившись на месте, гремя цепью, калачом свернулся у будки. По шоссе проурчала машина. Шура осторожно юркнула под одеяло и через минуту заснула.

Утро началось в домашнем кружении.

Мальчики ушли в школу. Алексей искрил сваркой возле теплицы. Он никак не успевал ее закончить. Шура рыхлила землю вокруг двух прошлогодних яблонек и с жалостью поглядывала на пустое лысое место, куда собиралась посадить пион. «Не купила, теперь жара — сажать поздно», — думала она.

И опять вспомнилась поездка на рынок.

Антон пришел из школы хмурый. Бросил в доме свою сумку, буркнул, что есть не хочет, и спустился к реке. Шура никогда сама не спрашивала у ребят о происшествиях в их мальчишеской жизни, захотят — расскажут.

С Волги донеслось нестройное мужское пение. Певцы никак не могли уложить вместе ритм и мелодию.

"Рановато начали праздновать… День Победы еще через три дня, — улыбнулась Шура.

Шипенье сварки заглушило песню. — Пора собирать обед", — решила она и направилась мыть руки.

Антон с выпученными глазами что-то кричал отцу. Тот, поглощенный сваркой, не слышал. Антон запыхался, он только прибежал с речки. Алексей потушил горелку, и сразу со стороны Волги донеслись истошные крики.

— Па, там лодка перевернулась, мужики тонут. — Алексей с Антоном, схватив багор и весла, скатились к пристани. Рычанье «Вихря» заглушили крики. Шура побежала за ними.

Когда спустилась к мосткам, «Казанка» уже летела к середине реки.

Шура села на скамейку у мостков и стала ждать. Река сверкала на солнце, и она из-под ладошки видела возню темных точек недалеко от бакена. Женщина не стала надевать часы, чтобы не портить их во время садовой работы, и теперь не знала точного времени. Боялась, как бы не пошла «Ракета». Рейсовый катер на подводных крыльях еще продолжал курсировать два раза в день, хотя пассажиров становилось все меньше — цена отпугивала. Шура принялась вычислять время. Антон пришел минут двадцать назад. Сегодня вторник, он учится до двух. Почему Вася не пришел?

У младшего уроки кончаются на час раньше…

Но сейчас она волновалась за Антона и Алексея и о Васе не думала.

Плавают оба хорошо, но, вылавливая пьяниц, могут не заметить «Ракету». Она проходит здесь без пятнадцати три. Вот блестящий клинок вынырнул из-за поворота и, поднимая пенный хвост, помчался по фарватеру. Шура замерла и сжала побелевшими руками кругляк перил мостка. Капитан заметил неладное. Истошно завыла сирена, судно упало с крыльев на брюхо и, замедлив ход, к бакену подплыло тихо, по инерции. Двигатель пыхтел и заглушал голоса.

Медленно пройдя за бакен, «Ракета» вновь, высовывая лапы крыльев, помчалась дальше. Вот и вой «Вихря». «Казанка» коснулась причала.

Трое мужиков, мокрых, с тупыми безразличными лицами, сидели в лодке. Четвертый — в синей облезлой рубахе — лежал на лавке, задрав острый кадык. Алексей рывками давил ему на грудь. Причалив, Антон стал помогать отцу.

Шура поняла, что мужик нахлебался, но пока она думала, чем помочь, тот пустил воду и ошалело открыл глаза.

— Они с того берега, придется отвезти. Их лодка на дне, — сообщил Алексей и добавил:

— Горе-рыбачки!

Шура не хотела оставаться дома одна и тоже уселась в лодку. С ветерком пересекли реку. Мужики молча вылезли, угрюмо поблагодарили и поплелись вверх по тропинке в свою деревню.

— Давайте, спасатели, к дому, — забеспокоилась Шура. — Васька придет из шкоды голодный.

— Не придет, — мрачно сказал Антон.

— Как, не придет? Он с утра не емши! — Когда Шура начинала волноваться, из нее выскакивали деревенские словечки.

— Он больше вообще не придет, — добавил Антон и отвернулся.

— Что? — не понял Алексей. — Ты о чем, сынок?

— Васька уехал с матерью. Соблазнился…

— Какой матерью?! Что ты несешь? — крикнула Шура.

— Не голоси. А ты, Антон, рассказывай все. — Голос Алексея задрожал. Но он сделал над собой усилие и веслом отпихнул «Казанку» от берега.

— К школе целая делегация заявилась. На двух машинах — новой «Волге» и красной «Мицубиси». Нас ребята вызвали. Перемена началась. Дамочка модная, духами от нее… Сказала, что она наша мать. Фото своей квартиры и дачи показывала. Говорила, что богатая. Обещала, что будем как сыр в масле… Компьютеры обещала. Мне машину. Ну, чего рассказывать? Васька с ней укатил. Вот и все. , — Понятно, — тихо сказал Алексей и дернул шнурок двигателя. — Я же говорил, что красная машинка по мою душу… — Но Алексея заглушил движок. С реки их домик казался игрушечным кубиком. Крыша тонула в розовом тумане цветущих яблонь. Тихая Волга ясно отражала берег вместе с садом и домом.

На причале стоял Стенька и надрывно гавкал в сторону лодки. Шура глядела на берег и ничего не видела. Потом вскрикнула, плечи затряслись. Она плакала, а глаза оставались сухими.

— Не надо, ма! — сказал Антон и положил Шуре на плечо свою огромную пятерню.

7

Иван Вячеславович вел переговоры уже третий час. Римма, секретарша Аксенова, устала приносить кофе и убирать пустые чашки. От «Ротманса» сушило рот. Длинными и тонкими окурками Аксенов заполнил вторую пепельницу. Все параграфы контракта прошли легко. Замкнуло на выборе банка. Брюхатый, с вислыми плечами, смахивающий на перезрелую грушу, Тихон Федорович Харин уперся:

— Кроме Кости никому не верю! Если Костя начнет крутить, я знаю, как его достать.

В случае чего яйца оторву! — гремел бывший генерал, вливая в глотку очередной стакан минеральной.

— А я привык работать со Смолянским, а Твоего Костю знать не знаю, — настаивал Аксенов. Харин держался на своем. Иван Вячеславович Аксенов нервничал и поглядывал на часы. Стрелки «Ролекса» двигались к шести вечера. В семь соберутся гости. В закрытом для простых смертных ресторане «Лава», что на новом Арбате, свадьба дочери. Опаздывать Аксенов не хотел. Еще надо заехать домой на Фрунзенскую набережную переодеться, побриться, привести себя в должный вид. Лена звонила уже несколько раз. Жена сидит как на иголках.

— А мне Смолянский, как прыщ на жопе! — огрызнулся Харин. — Попробуй там прыщ отыскать — его и в зеркало не узреешь! Не картошку, танки продаем…

Тихий, тощий Кусейнов, все переговоры молча сосавший одну чашку кофе, вдруг встал, прошелся по кабинету, остановился у окна и, глядя на крышу соседнего особняка, изрек:

— Работать будем через Балтбанк. Другие варианты обсуждать нет смысла.

Мужчины за столом разинули рты. Помощник Аксенова Синицын было поплыл в улыбке, да так и замер с растянутыми губами.

— Я что-то не понял? — сказал Аксенов.

Харин сперва потерял дар речи, потом побагровел лицом и рявкнул:

— Ты что, охренел?! — И, не дождавшись ответа, пустил такое витиеватое ругательство, что партнеры загоготали. Прыснул державший в растяжке рот Синицын. Подхалимно захихикал советник, экономист Харина, очкастый Гурвич. Один Кусейнов продолжал молча любоваться видом из окна. Когда смешки стихли, Кусейнов повернулся к столу и без всякого выражения добавил:

— Господа, надеюсь, поняли? Только Балтбанк.

Приоткрылась дверь, и секретарша Римма просунула в щель свою челку:

— Иван Вячеславович, снова супруга звонит. Соединить? Елена Сергеевна волнуется.

— Скажи, выезжаю, — отмахнулся Аксенов. И виновато добавил, обращаясь к сидящим за столом:

— Дочь сегодня замуж выходит.

— Хрен с тобой, Аксенов. Раз у тебя такое дело, согласен на Смолянского. Прими мое согласие, как подарок к свадьбе! — рявкнул Харин.

Извлек из пиджака мятый платок и громко высморкался. Партнеры пожали друг другу руки.

Кусейнов никому руки не подал, а направился к двери:

— Об этом вы, господа, очень скоро пожалеете! — бросил он на ходу, покидая кабинет.

— Вот гнус! — хмыкнул Харин. — И откуда он взялся?

— Фирма Кусейнова страхует доставку, — ответил Аксенов.

— Страхует? — оскалился Харин. — От холода себя страхуя, купил доху я.

Римма внесла поднос с рюмками, бутерброды и бутылку коньяка. Мужчины выпили и подписали контракт. Харин понюхал бутерброд с икрой и вернул его на поднос.

— Фото дочки при себе? — спросил он у Аксенова, утирая рот мятым платком. Аксенов добыл из кармана бумажник и из-под пачки долларов извлек цветную карточку, фото пошло по рукам.

— У тебя их три! — Харин надел очки и изучал снимок. — Две, похоже, близняшки, а одна другая…

— Все близнецы. — Аксенов разлил коньяк. — Только две похожи, а третья нет..

— Кого сегодня отдаете? — вежливо поинтересовался Гурвич.

— Верочку. Вот эту, справа, — показал пальцем Аксенов.

— Как бы жених не запутался, — Харин покачал головой, — женишься на одной, проснешься с другой, — но, почувствовав бестактность шутки, замолчал.

Мужчины выпили по второй. Сказали Аксенову подобающие случаю слова и стали прощаться.

— Вопрос страховки остается открытым, — напомнил Аксенову Синицын.

— Нашли, о чем волноваться? — Харин аккуратно спрятал очки в футляр и вместе с мятым платком запихнул в карман. — Я Демину в зону позвоню. Он нам уголовничков десятка два командирует. Эти головорезы так тебя подстрахуют, только держись…

— Интересная мысль, — согласился Аксенов. — Только как быть с документами? Заключенные без паспортов.

— А на кой ляд им документы? Они люди-невидимки. По документам отбывают срок, а в это время охраняют эшелон. Чего случись, их нет. Они в зоне. Понял?

Распрощавшись с Хариным и Гурвичем, Аксенов отпустил Синицына, убрал бумагу с контрактом в сейф и вышел. Поглядел на часы — двадцать минут седьмого. Бегом спустился по лестнице, махнул однорукому Митьке Батко, взятому на фирму в качестве сторожа. За афганца Митьку попросил Аксенова Мишин. С Пашей Мишиным они вместе служили в ГДР. Аксенов, не раздумывая, взял парня. Батко и с одной рукой стоил двоих рукастых.

Петрович томился за рулем, предчувствуя разнос от старой генеральши. Марфа Ильинична сына бранить воздерживалась. За все доставалось Петровичу. Просидев пять лет на пенсии, Петрович упросил Аксенова-младшего взять его водителем. От безделья Петрович лез на стену. Летом, когда дачный участок требовал заботы, время шло незаметно. Зато зимой старый водитель маялся и чувствовал — долго пенсионером не протянет. Ваню Аксенова Петрович опекал с малолетства. Втайне от генерала в двенадцать лет подпустил к баранке.

С его легкой руки Ваня вырос заправским водителем.

Петрович увидел, как хозяин катапультой вылетел из дверей фирмы и включил зажигание. Однако Аксенов на пассажирское сиденье не сел, а пересадил туда Петровича. Старческая езда водителя обычно Аксенова удовлетворяла (Иван Вячеславович любил все делать обстоятельно и без спешки), но в исключительных случаях, когда опаздывал, садился за руль сам.

«Волга», снабженная спецдвижком, рванула с места. Аксенов сразу вырулил в левый ряд и, включив синий маячок, помчался по осевой.

Эту штуку со всеми нужными бумагами Аксенов получил на пятидесятилетие от заместителя министра, своего приятеля Грыжина, в качестве подарка. Использовал редко, только в экстренных случаях. Сейчас, когда его ждали две женщины, разъяренная мать и взволнованная жена, спецсредство как раз кстати.

Вот и мост через Москву-реку, Аксенов с визгом развернулся напротив нового здания АПН и вильнул на Фрунзенскую. Марфа Ильинична давно дежурила возле подъезда. Ее сдвинутые брови хорошего не предвещали. Микроавтобус с букетами цветов дожидался рядом.

Кроме букетов, Марфа Ильинична загрузила туда студень своего приготовления. Она утром посетила с инспекторской проверкой ресторанную кухню и, хоть придраться ни к чему не смогла, все же без своего студня свадьбу внучки не мыслила. Этот вклад добавлял в процесс хозяйскую функцию. А руководящей роли вдова никому уступать не намерена. Аксенов оставил Петровича отдуваться перед матерью и побежал к лифту.

— Слава богу! — всплеснула руками Лена. — Явился! Мы тут уже все изошлирь…

— Леночка, у меня были сложные переговоры, — ответил Аксенов, на ходу сдирая с себя рубаху.

— У тебя переговоры, а у меня твоя маменька! Неизвестно, что сложнее, — заявила Лена. Темно-серый дорогой костюм, купленный мужу специально под свадьбу на прошлой неделе в Петровском пассаже, вместе с рубашкой и галстуком лежал на постели.

Аксенов, наскоро побрившись и ополоснувшись, прибежал в спальню голый.

— Видишь, как удобно, когда мы одни.

Ходи, как хочешь, — сказала Лена, подавая Ивану хрустящую рубашку.

— Опять ты за свое, — отмахнулся Аксенов. — Мама хочет жить с нами. После смерти папы ей одиноко. И потом, она за девочками приглядывает…

Надевая брюки, Аксенов вспомнил переговоры. Улыбнулся на резкое согласие бывшего генерала воспользоваться банком Смолянского… Дело не только в свадьбе, Кусейнов помог.

Не выскочи он со своей странной заявой, еще не известно, как пошло бы дело. Но давления малознакомого субъекта грушевидный генерал не стерпел.

Лена, повязывая мужу галстук, продолжала тему:

— Давно ты бы мог купить нам квартиру.

Пусть близко, пусть в этом же доме, но отдельно… Почему я всю жизнь должна приспосабливаться к твоей матушке?!

— Давай сегодня не будем, — попросил Аксенов жену, влезая в рукава пиджака. Иван Вячеславович повернулся возле зеркала, быстро, по-военному определив законченность одежды:

— Когда подарки вручим? Сразу или когда гости разойдутся?

— Там посмотрим, — ответила Лена, надела туфли на высоком каблучке и тоже повертелась у зеркала.

— Ты у меня сама как невеста, — одобрительно оглядел жену Аксенов. — Недаром у нас дочки красавицы. Есть в кого…

Лена засмущалась, взяла мужа под руку — и на секунду они оба замерли возле зеркала.

В дверце добротного немецкого гардероба отражалась элегантная пара очень моложавых людей. Легкая седина Аксенова, его спортивная, подчеркнутая военной выправкой фигура, приятно оттенялась женственностью Лены.

Она так и не пустила сок по примеру большей части офицерских жен, а оставалась тоненькой и по-девичьи стройной.

К ресторану «Лава» подрулили с трудом.

Запрещающие знаки висели с логикой кроссворда. Петровичу пришлось нарушить.

Двор ресторана уже заполнили машины гостей. За деревом Аксенов заметил джип Смолянского.

«Успею с ним перекинуться», — удовлетворенно подумал он.

Кроме «Волги» Аксенова, отечественных машин тут не наблюдалось. Стояли два «Мерседеса». Вишневый привез тучного Смирнова.

Смирнов набрался жиру на играх с недвижимостью в бывшей ГДР. Черный «Мерседес»

Аксенову не был знаком. Зато белую «Вольво» он признал сразу. Мельников в свое время ловко прибрал строительный подряд для военного городка. Строили за счет немцев. Мельников работал под придурка, но на самом деле был хитер и жаден. Старый армейский снабженец, дока в бумажной игре между ведомствами, всегда жил припеваючи. Только раньше он возил свою сутулую тушку на козле, а теперь мог показывать понт открыто.

Ресторан охраняли крепкие мальцы в темных костюмах, Аксенову помогли выгрузить из микроавтобуса букеты цветов. Дочь с женихом приехали в ресторан раньше. Вера прихорашивалась в отдельной комнате. Лена поспешила к дочери. Жених Сева, толстенький, круглый, с пухлыми пальчиками небольших рук, встречал гостей. Смокинг комично облегал его фигуру. Когда дочь первый раз привела жениха в дом, Аксенов страшно удивился ее вкусу. Но удивление довольно быстро прошло. Молодой человек своей смешной и остроумной манерой поведения скоро заставлял забыть о комичной внешности. Сева к своим двадцати пяти годам уже управлял крупным фондом, создав его внутри промышленных ведомств. Фонд Севы сотрудничал с зарубежными фирмами, которые переоборудовали наши заводы на современный лад. Будучи сыном директора крупного уральского завода, он в новых условиях быстро обскакал отца, и теперь седой ветеран сам спрашивал у сына совета. Сева запросто общался с членами правительства, ко многим из них относился с грустной снисходительностью.

Сева вырос из отличников. В школе он выигрывал математические викторины и конкурсы.

В институт Севу приняли без экзаменов. Сева был очень любопытным представителей "новой молодежи, и Аксенов лучшего жениха для своей дочери желать не мог.

— Все в порядке? — спросил Аксенов, пожимая Севе пухлую руку.

— Можно и так сказать, — ответил Сева. — Боюсь только, не смогу выполнить сегодня своего обещания. Обещал Вере похудеть к свадьбе на полтора килограмма. Видно, не получится. Кухню посетил. Повара постарались.

Аксенов пошел к гостям. Рукопожатия, поздравления. Сева рассадил гостей и отправился за невестой. Молодых встретили аплодисментами. Аксенов с отцовской гордостью разглядывал дочь. Вера в белом итальянском платье, в белых туфельках с завязками на сухих щиколотках, стройная, сияющая, с огненными волнами прически по моде тридцатых годов, оглядывала гостей своими зелеными глазами. Сзади стояли две сестры. Люба, как живой двойник невесты, в золотистом шелке от Кардена, и ослепительно белая Надя. В удивительной красоте девушек было что-то от киносказки. Только с голливудских экранов могут улыбаться сразу три красавицы. Для обыкновенной жизни такое не правдоподобно. Гости встали и продолжали хлопать в ладоши, пока родители жениха и невесты по очереди поздравляли молодых. Начались тосты. Все желали молодым счастья, здоровья и побольше детей.

Сева взял слово:

— Перед многочисленными гостями торжественно клянусь! — Жених поднял руку в пионерском приветствии. — К серебряной свадьбе стать таким же стройным, как мой тесть, Аксенов Иван Вячеславович. А теперь давайте жить свободно. Мы с Верочкой знаем, что вы все желаете нам счастья. Пейте и ешьте. Официоз закончен. — Сева шепнул что-то официанту, тот исчез и через минуту привел маленького щуплого пожилого человека в поварском колпаке и белом переднике.

— Прошу овацию в честь шеф-повара, Николая Николаевича. Если вы проигнорируете его мастерство, из моих друзей станете моими врагами. Я сегодня тоже отдам должное его искусству. Чтобы стать стройным, у меня еще двадцать пять лет в запасе.

Повару кричали «ура». Постепенно гости успокоились, затихли и занялись делом. Изредка кто-нибудь брал слово и говорил общий тост. За Марфу Ильиничну пили дважды. Затем появился оркестр, и длинноногая певица, знакомая всем по телеэкрану, запела шлягеры. Сева дослушал песню, тихо встал и, подойдя к руководителю оркестра, молодому человеку с женской косой, передал ему бумажку.

Музыкант долго шушукался с коллегами и певицей. Оркестр грянул Катюшу.

Старшее поколение за столом хором поддержало. Голос Марфы Ильиничны, несмотря на преклонный возраст бабушки, легко перекрыл певицу. Аксенов отыскал глазами Смолянского и подсел к банкиру:

— Паша, все в порядке. Твой банк будет работать по нашему контракту. Надо обсудить детали.

— Мужчины договорились встретиться завтра в банке. Начались танцы. Пока молодежь танцевала, народ постарше организовал компании по интересам. Генерал Грыжин, замминистра внутренних дел, в штатском костюме чувствовал себя стесненным. Он снял пиджак, оглядел гостей и низким басом приказал прекратить разговоры на деловые темы:

— Будете производственные вопросы тут решать, всех в Лефортово отправлю.

Припугнув гостей, Грыжин пригласил Лену.

Аксенову. Провел ее один круг, затем зычно остановил оркестр.

— Мы с вами, господа музыканты, где? — грозно спросил генерал.

Главный музыкант замялся, покраснел и пролепетал невнятно:

— На свадьбе…

— Мы на русской свадьбе! Товарищи артисты, ну-ка дайте нам сплясать русского.

Оркестр грянул «Камаринскую». Генерал с Леной вышли в центр освободившегося круга, Грузный генерал плясал великолепно. Лена закружила вокруг, отбивая каблучками быструю дробь. Кто-то протянул ей платочек. Пляска, закончилась овацией. Грыжин подвел Лену к Аксенову;

— Не разевай рот. Дочку отдал, гляди, жену уведу… За такими красавицами глаз да глаз.

Сева вышел танцевать с невестой. Несмотря на полноту, он двигался очень пластично, хорошо чувствуя музыку.

Певица спела несколько известных молодежи песенок. В перерывах ее угощали. После нескольких бокалов шампанского артистку развезло, и она плюхнулась на колени к высокому парню, как потом выяснилось, это был один из охранников Смолянского. Марфа Ильинична приказала девицу вывести. Оркестр остался без певицы, но среди гостей оказалось немало мастеров вокала. Отец Севы, Зиновий Михайлович, спел сочным басом «Гори, гори, моя звезда». Свояк, в отличие от своего сына, обладал крепкой сухой фигурой и прекрасной седой шевелюрой. Сева пошел статью в мать.

Клавдия Андреевна с трудом умещала свои объемы на мягком ресторанном стуле. Она любила покушать, и, пока супруг пел, ее пухлые ручки ловко извлекали с блюд всевозможные деликатесы. Клавдия Андреевна умела не только со вкусом откушать, но и была большая мастерица кулинарных дел. Во многом своей округлостью жених был обязан матушке. Очаровательная сестра невесты, огненная Люба, имела огромный успех. Ее наперебой приглашали танцевать. Люба заразительно смеялась, но по второму разу ни с кем танцевать не ходила, а лукаво поглядывала на Фоню Михеева, заместителя Севы в руководстве Фонда.

Михеев, занятый работой распределителя торжества, на танцы времени не имел, а лишь бросал на Любу ревнивые взгляды. Эти взгляды девушка с удовольствием отмечала. Роман Фони и Любы бурно зарождался.

Другая сестра невесты, Надя, к мужскому поклонению относилась с легким презрением и танцевать отказывалась, пока к ней не подошел рослый широкоплечий мужчина и, улыбнувшись, сказал:

— Мы с вами одного цвета. Давайте устроим танцевальный дуэт.

Надя оглядела мужчину. Он действительно был блондин, короткий бобрик белобрысой прически делал его лицо с прижатыми ушами мальчишеским и озорным. Надя молча встала и подала руку. Кавалер повел Надю не на площадку возле оркестра, а на свободную от танцующих маленькую балюстраду. Оркестр и танцующих отделял огромный аквариум с, тропическими рыбками. Мужчина нежно взял Надю за талию и повел осторожно, но повелительно. Надя сразу почувствовала в партнере уверенную силу. Даже когда он кольнул ее своей щекой, Надя не отстранилась. Ей было приятно двигаться в этих уверенных руках. Танцевал партнер Нади блестяще. Он не выказывал удивительных па, не вертел Надю, а танцевал строго и сдержанно. Надя, пройдя несколько лет балетной студии, в танцорах толк знала.

Когда оркестр закончил мелодию, мужчина подвел Надю к ее месту и сказал:

— Мне было очень приятно с вами.., танцевать.

Больше он Надю не приглашал. Другим она отказывала. Свадебный вечер продолжался.

Надя, исподволь оглядывая зал, искала белобрысый бобрик, но тщетно. Больше своего партнера она не увидела.

Аксенов выпил рюмку коньяка со своим новым родственником. Зиновий Михайлович, отец жениха, не знал, куда молодые отправятся после ресторана. Семья Севы обитала на юго-западе в просторной квартире высотного дома. Сева имел свою спальню и кабинет, но везти невесту на юго-запад отказался. На вопрос, где они собираются жить, отвечал уклончиво. Аксенов также со своей стороны предлагал начать супружескую жизнь молодым в своей квартире на Фрунзенской набережной. Но Вера ответила, что этот вопрос решает Сева.

Около двенадцати жених попросил слова. Подгулявшие гости не сразу затихли. Но постепенно разговоры и звон бокалов смолкли. Сева вышел на маленькую сцену к оркестру:

— Друзья, у нас через час самолет. Ресторан сегодня работает всю ночь. Гуляйте на здоровье до утра. Наши с Верой родители остаются за хозяев. Мы на неделю исчезаем Пока мы будем в полете, а полет закончится в четыре тридцать, всех прошу оставаться здесь и пить за наше благополучное приземление в Каире. Медовую неделю мы проведем в Египте. К сожалению, больше времени на счастье у меня нет. Фонд требует присутствия руководителя.

Аксенов выпучил глаза. Родители Севы были удивлены не меньше. Гости встретили сообщение Севы дружным «горько» и «ура».

Провожать молодых поехали только сестры Веры и два приятеля жениха. Родителям ничего не оставалось, как распрощаться с чадами. В «Шереметьево» Сева с Верой и сопровождающими уехали на микроавтобусе.

Гости немного погалдели, выражая свои чувства, затем свадьба без жениха и невесты пошла своим чередом.

Усталый Аксенов возвращался домой под утро. Лена дремала у него на плече. Марфа Ильинична на удивление держалась бодро и активно обсуждала нравы молодых. Рассветная Москва дремала. Навстречу проползла поливочная машина, забрызгав им стекла. При подъезде к дому, возле самого двора, в машине зазвонил телефон. Аксенов снял трубку.

Звонил генерал Грыжин:

— Аксенов, ты?

— Я, Иван Григорьевич. Что случилось?

— Ты с Хариным дела вел? — спросил Грыжин.

— Да, мы с ним сегодня, то есть вчера, контракт подписали…

— Вот оно что! — ответили в трубке. — Нет больше Харина. Вечером пошел прогулять свою овчарку, всего из автомата изрешетили.

У Аксенова выступили на лбу маленькие капельки.

— Что молчишь? — спросил Грыжин.

— Не могу переварить, — ответил Аксенов.

Лена проснулась, зевнула и спросила мужа:

— Уже приехали?

— Слушай дальше, — продолжал Грыжин. — Только что у подъезда обстреляли машину Смолянского. Джип как решето. Но, слава богу, банкира не зацепило. Водителя повезли в «Склиф». Смолянский с вашим делом случайно не связан?

— Да, мы хотели провести контракт через его банк, — ответил Аксенов. И сразу всплыла в памяти долговязая фигура Кусейнова. Его уход из кабинета: «Вы, господа, о своем решении скоро пожалеете».

— Ты сейчас где находишься? — спросили в трубке.

— Почти возле дома, — ответил Аксенов.

— Заглуши мотор и ждите меня. К дому не подъезжай. Понял? Остановись на набережной.

Через десять минут буду. — Грыжин положил трубку.

— Петрович, стоп! — скомандовал Аксенов. — Теперь давай назад. Так. Развернись.

Выезжай обратно на набережную. Остановись.

Выключи подфарники.

— Ваня, что происходит? — Лена крутила головой. — Почему мы не едем домой?

— Надо подождать, — ответил Аксенов.

— Вот еще новости! — возмутилась Mapфа Ильинична. — Да я пешком дойду. Туг два шага. — И генеральша открыла дверцу.

— Сидеть! — рявкнул Аксенов.

Марфа Ильинична завалилась обратно на сиденье. Сын никогда в жизни не кричал на нее.

Она хотела тут же дать отпор. Она не денщик, чтобы на нее так орали. Ее Слава и на своих денщиков в присутствии жены голоса никогда не повышал. Марфа Ильинична набрала воздух в легкие. Сейчас она покажет… Но в это время раздался вой сирены и «Ауди» и «Мерседес», мигая синими огоньками, подкатили к их машине. Из первого вышел Грыжин. Из второго — высокий широкоплечий мужчина с белобрысым бобриком на голове.

— Петя, обследуй с ребятами двор. Если чисто, вернешься за нами Заметишь кого подозрительного, стреляй на поражение. Понял?

— Так точно, — получил в ответ Грыжин и махнул в сторону дома Аксенова.

— Выполняй.

«Мерседес» тихо сполз на малую дорожку и исчез в проеме домов. Через две минуты со стороны двора послышалась автоматная очередь — и черный «Форд» с визгом вырулил на набережную. За ним через несколько секунд показался знакомый «Мерседес». Обе машины помчались на бешеной скорости в сторону Лужников.

Грыжин метнулся к своему «Ауди» и отдал по рации какие-то распоряжения. Затем вернулся и сказал Аксенову:

— Женщин отведем домой и со мной на Петровку. В твоей квартире оставим охрану.

На всякий случай. Сегодня, думаю, не сунутся, но береженого Бог…

Бледные женщины, без разговоров, под охраной двух сотрудников Грыжина и Петровича прошествовали в лифт. Аксенов пересел в «Ауди» Грыжина:

— Что будем делать?

— Сейчас поедем в Управление. Все обговорим и обдумаем. Как у тебя на фирме с охраной? — спросил генерал.

— Однорукий афганец сторожит… — ответил Аксенов — Придется тебе завести серьезную систему безопасности. Есть у меня человек для такого дела Но платить придется.

— Хорошо, что ребята улетели подальше, — сказал Аксенов, доставая из пачки «Ротманс» последнюю сигарету.

На набережной, шелестя по мокрому от мытья асфальту, плыл первый московский троллейбус. В столице начинался день.

8

Ерожин открыл глаза. Приглушенный свет втекал через белые шторы и растворялся в палате. Петр попробовал повернуться, но застонал от резкой боли в плече и зажмурился.

Снова открыл глаза и, не пытаясь больше менять позу, огляделся. Он лежал под капельницей. Лежал один. За стеклами белесого шкафа поблескивали бутылки и колбы. Как он сюда попал и сколько пробыл, Ерожин не знал. Мозг шевелился со скрипом. Тяжелым усилием воли включил память. Первое, что вспомнил, было удивительно красивое девичье лицо, поражавшее своей необычностью Прямые белые волосы. Таких блондинок в России Ерожин почти не встречал. Нет, ему попадались ослепительные блондинки, но после химических изощрений. Опытный сыщик легко отличал крашеных прелестниц. Эта девушка волосы не красила.

Но при таком удивительном льне, почти синие брови и темные глубокие карие глаза. С ума можно сойти. Такое лицо не забудешь. А талия?

Ерожин почти перехватил ее одной рукой. В сознании зазвучала музыка. Да, они танцевали.

Он танцевал с этой удивительной девушкой Он обнимал ее. Где и когда это было? В голове стала пульсировать боль. Боль от напряжения. Поплыл светлый туман, и Ерожин перестал ощущать себя. Сознание отключилось. Проснулся от прикосновения. Сестра влажной салфеткой вытирала ему лоб. Все так же задвинуты шторы, но за окнами темно.

«Значит, ночь…» — автоматически отметил мозг. Ерожин разглядел доброе немолодое лицо медицинской сестры. Сеточку морщин возле покрасневших век. Спокойное деловитое выражение глаз.

— Очнулся? Молодец. Теперь пойдем на поправку, — сказала сестра, и Ерожин почуял запах недорогого табака. "Наверное, курит «Яву», — решил он.

— Я в больнице?

— В реанимации ты, сынок, ничего, теперь все позади, — повторила сестра. — Спи, завтра утром тебя профессор поглядит. Скорее всего, переведут в травматологию.

— Что со мной?

— Две пули из тебя, сынок, достали. Одна рядом с сердечком пробежала. Везучий ты. Два сантиметра — и никто бы тебе не помог… Спи, сынок. — Сестра, бесшумно ступая, вышла из палаты.

«Тоже мне, мамаша, — додумал Ерожин, — небось, если и старше меня, то лет на пять». — Но ему было приятно это ласковое «сынок». — «Две пули?» — Ерожин принялся вспоминать, стало полегче, голова не уплывала в туман.

Опять возникла блондинка с черными бровями, арбатский ресторан с подвыпившей певичкой. Музыка; шум, веселье. Свадьба. Конечно, свадьба, куда его прихватил шеф. Друг шефа выдавал свою дочь. Там он и танцевал с этой удивительной девушкой. Он бы пригласил ее и еще, но шеф сказал:

— Это сестра невесты и дочь моего друга.

Ты, паршивый кобель, с ней не шути.

Ерожин послушался и весь вечер просидел в углу, за кустами летнего сада. Он видел девушку, но она его за аквариумом и растениями видеть не могла. Ерожин отметил, что ее взгляд время от времени скользит по залу.

«Ищет, куда я запропастился, — грустно констатировал Ерожин. — Не все коту масленица».

За последние три года работы в столице Петру Григорьевичу обрыдли случайные связи. Кто только не побывал в его однокомнатной квартирке в Чертаново. Сперва он никак не мог привыкнуть к названию своего района. Когда звонили друзья из родного города, он отвечал:

— Живу, как черт. И место называется по-чертовски.

Жену Наташу Ерожин брать в Москву поначалу не спешил. Роман с дочкой Грыжина Соней входил в зенит. Ерожин даже подумывал о разводе, но отец Сони, когда они вместе крепко выпили в баньке на даче замминистра, сказал:

— Ты, парень, с разводом не спеши. Нам лишние слухи на пользу не пойдут. Мало ли, как повернется… И потом, вас связывает с дочкой не только любовь, но и это дело… Знаешь, как называется это по статье? Преступный сговор. Так-то, Петя. Куда вам спешить? Ваше дело молодое. Живите потихоньку. Может статься, что ваша тайна станет тебя или Соню тяготить. Нельзя так связывать жизнь.

Генерал оказался прав, через пару месяцев Соня встретилась с киноартистом Шемягиным.

Ей льстила его популярность. Нравилось бывать среди известных лиц. Ерожин и Соня расстались легко, сохранив чувства сообщников.

Соня стала Ерожину чем-то вроде сестры. Испорченной, порочной, но своей.

Размолвка с ней на отношения с шефом не повлияла. Сыскной талант Ерожина пригодился и в столице. Тут разных запутанных дел велось в сотни раз больше. Ерожин вспомнил о жене и сыне. Наташа приехать отказалась.

Через месяц он получил сухое письмо, где Наташа просила развода и намекала, что похождения мужа ей ведомы. Ерожин метнулся домой. Наташа дома не жила. Она вместе с сыном переехала к плюгавому криминалисту Суворову. Тот перестал болеть за борцов и боксеров. Души не чаял в Наташе и больше родного отца возился с сыном Ерожина. Наташа с мужем встретиться не захотела, а Суворов в гостиницу пришел. Пришел, неловко поздоровался и не мог найти себе места в тесном люксе.

— Поздравляю с новой звездочкой, — натянуто улыбнулся Суворов и остался стоять в проходе между сортиром и стенным шкафом.

— Чего ты, Суворов, мнешься? Дело житейское. Я на тебя не ропщу. Сам виноват. Получилось у вас счастье, дай вам Бог. Пойдем в ресторан и обмоем.

Но ужин не состоялся. Суворов все время поглядывал на часы. Выпив две рюмки, извинился и ушел. Боялся волновать Наташу. Та волновалась, как пройдет встреча двух мужчин? Не наломает ли бока ее бывший муж плюгавому Суворову? Ерожин написал заявление, что на развод согласен, и вернулся в Москву, Все это Ерожин извлекал из памяти. События прошлого легко занимали свои места на полочках сознания, а вот вспомнить последние дни и свой путь в больницу — не мог. Дальше танца с красивой блондинкой расследование не двигалось. В больнице ночь тянулась тихо. Иногда возникали непривычные звуки. Вот зашумел тяжелый грузовой лифт, по коридору прокатился шелест колес каталки и приглушенные голоса врачей, где-то далеко звенел телефон. К телефону никто не подходил, и он, отзвонив, сник.

Несколько человек пробежали по коридору.

Опять шум лифта. И снова тишина. Ерожин лежал с открытыми глазами и думал. Он знал, что сейчас вспомнит все. Но не получалось. В голове закрылась очень прозрачная легкая створка. Кажется, дунешь, и она отлетит. Ерожин снова почувствовал пульсацию в висках. «Не буду напрягать голову, а то снова отключусь».

Понемногу боль ушла. Ерожин затеял вспоминать девушек, с которыми встречался последнее время. Мягкое податливое тело Сони стало забываться. После Сони недели три он крутил с Ириной — секретаршей второго зама.

Ирина жила с мужем. Наукообразный муж не удовлетворял пылкую женщину. Хотя мужа Ира по-своему любила и о разводе не думала.

Ей нравился в Ерожине здоровый самец, нравилось, что он не ведет с ней разговоров о науке, от которых у нее болела голова и начиналась зевота. Ирочка стриглась под мальчика, ходила в брюках и носила очки. Отдавалась она бурно. Но после кульминации становилась холодна и безразлична. Деловито собиралась домой, думала о покупках по хозяйству и муже.

После ухода Иры в душе Ерожина оставалась пустота и скука. Но дня через три он, видя Иру на работе, замечал под блузкой маленькие острые груди, легкую пружинистую походку мальца и бесстыжие глаза под очками. Желание приходило вновь, и Ерожин вез Иру в Чертаново.

Разрыва в их романе не случилось, поскольку не было и самого романа. Они никогда не договаривались о новых встречах. По дороге говорили о пустяках, Ира иногда делилась министерскими сплетнями. А во время свиданий им было не до разговоров. Ирина, ограниченная режимом семейного хозяйства, времени зря не теряла. Прямо в прихожей она раздевалась догола и скрывалась в душе. Ерожин, при своей военной выправке, с такой скоростью раздеться не умел, потому присоединялся к ней позже. Любовь начиналась прямо под душем, потом повторялась в постели. Провожать себя Ирина не разрешала, поскольку совмещала возвращение в семью с закупками хлеба, молока и фарша. А Ерожин или оставался дома и смотрел боевики по видеомагнитофону, или ехал пить пиво с друзьями, которых по Москве во множестве успел завести.

С людьми Петр Григорьевич сходился легко и людям нравился. Тут женщины не были исключением. Мужчины тоже с удовольствием откликались на дружбу веселого провинциала, быстро ставшего столичным сердцеедом.

Ерожин знал много анекдотов, никогда не ныл и не жаловался на жизнь. Мог легко и много выпить и при этом не терял голову. Подвыпивших компаньонов никогда не бросал, а прослеживал, чтобы те оказались дома в сохранности.

Ерожин хотел пошевелиться, но ощущение боли пришло раньше самой боли. Он остался лежать на спине, хотя спина и ноги ныли, требуя сменить позу. Очень осторожно Ерожин шевельнул плечом. Боль пришла, но не так остро, как в первый раз. Ерожин осмелел и чуть повернул туловище. Боль усилилась. Ерожин замер. Боль постепенно стихла. Так он отвоевал еще одно положение у своей раны.

За окном послышался гул машины и характерный шум и скрежет. «Мусор забирают, — понял Ерожин. — Значит, утро».

И правда, за шторами немного посветлело.

Ерожин прикрыл глаза. После Ирины у Ерожина произошел странный роман сразу с двумя девушками. Тоня и Марина учились на учителей. Ерожин подобрал их ночью, когда возвращался домой после кутежа на даче шефа.

Девушки голосовали на шоссе. Ерожин остановился. Он был немного навеселе, рассказал смешную историю о гареме. В бане крутили американский фильм с восточными хохмами.

Как-то тема гарема вытеснила другие. Развеселившиеся девушки не хотели расставаться с Ерожиным и предложили ему рискнуть на эксперимент с гаремом. В чертановскую квартиру вернулись втроем. В холодильнике и буфете Ерожина всегда находился донжуанский набор, состоящий из коробки шоколадного ассорти, трех бутылок шампанского и бутылки коньяка. Пару банок с ветчиной Петр Григорьевич просто держал как неприкосновенный запас.

— Раз ты шах, раздевайся и ложись, — заявила Марина.

— Мы будем тебе служить, — добавила Тоня.

— Я вам покажу, где что лежит, — сказал Ерожин, но девушки не позволили:

— В твоем дворце заблудиться сложно.

Раздевайся, мы сами все отыщем.

Марина скинула с себя блузку. Тоня последовала ее примеру. Девушки бюстгальтеров не признавали, поэтому остались в джинсах и только. Грудь у Тони была больше, зато соски Марины задиристо торчали вверх. Ерожин разделся, незаметно запихнул табельный пистолет за спинку дивана и принялся ждать. Девушки накрыли маленький журнальный стол.

Занавесили настольную лампу своими блузками. Придвинули столик к постели и удалились в ванную. Из ванной будущие учительницы явились в чем мать родила. Марина порылась в видеотеке Ерожина, отыскала приглянувшуюся кассету и включила видик. На экране возникло эротическое шоу из жизни юго-восточной Азии. Смуглые раскосые красавицы своими телами делали европейцу массаж. Девушки разлили шампанское. Тоня сама ловко открыла бутылку. Затем вместе с Мариной нырнула в постель к Ерожину. Пили по очереди из одного бокала. Марина и Тоня стали целовать друг друга и Ерожина, обмениваясь заодно напитком. Ерожин перестал чувствовать реальность.

Действие в его постели становилось гораздо увлекательнее видеофильма. Девушки продемонстрировали хозяину тайны лесбийской любви, по очереди отдаваясь ему и друг другу.

Наутро Ерожин на работу пойти не смог. Он отзвонил и, сославшись на похмелье, выпросил у шефа выходной.

— Что это с тобой? — поворчал Грыжин по телефону. — Раньше на похмелье не жаловался… Стареешь, что ли? Бери с меня пример.

Сколько бы вечером ни выпил — в девять, как штык, в кабинете…

Девушки прожили у Ерожина почти месяц.

Ерожин сильно осунулся и чуть не завалил одно дело, связанное с проверкой в области.

Девушки из дома почти не выходили. Днем отсыпались и готовились к зачетам, а Ерожин каждый день уезжал на службу. Поняв, что так он загнется, Петр Григорьевич гарем разогнал.

— Все, девчонки, — однажды вернувшись домой, заявил подполковник Ерожин, — шах просит пощады.

Тоня и Марина быстро оделись и исчезли.

Вещей своих в доме Ерожина наложницы не завели. Сборы прошли быстро. Ерожин два дня отсыпался, благо исход гарема произошел под выходные, и две недели в сторону «женскаго полу» смотреть не мог.

В окне окончательно посветлело. Больница стала наполняться утренними звуками. Захлопали двери. Чаще заелозил лифт. Из коридора донеслись голоса. Вдруг Ерожин вспомнил искаженное лицо инспектора ГАИ. Впереди темный «Форд», чуть не сбивший дежурного.

Свистки и скорость. Бешеную скорость «Мерседеса», преследовавшего бандитов. Красные огоньки габаритов «Форда» медленно приближались. На спидометре машины Ерожина около двухсот. Водитель Конягин утопил педаль газа в пол. Так быстро Ерожину до этого по городу гонять не приходилось. Обе машины мчатся по Киевскому шоссе. Впереди пост «Внуково». Ерожин пытается связаться с постом, но в телефоне одни помехи, на такой скорости трудно спокойно разобраться со связью. Что же дальше? Дальше — провал. Ерожин, опасаясь перегруза, напрягать голову не стал. И так неплохо. Потихоньку он все вспомнит. Время есть, из реанимации домой не выписывают…

В палату заглянула сестра, называвшая Ерожина сынком. Женщина повозилась со сложной системой, позволявшей больному, не вставая, выводить из организма лишнее. Ерожин покраснел. Сильного мужика, привыкшего к спортивной податливости мышц, беспомощность злила и смущала.

— Не стесняйся, сынок. Наше дело такое…

Работа. И ничего стыдного у больного человека нет, — сказала сестра, меняя утку. — Ерожин промолчал. Что тут скажешь? — У нас сейчас пересменок. Сима заступит. Она девушка молодая, красивая, да и ручки у нее легкие.

В ее смену больные никогда не отходили, — добавила сестра перед тем, как покинуть палату.

— Что значит, «не отходили»? — спросил Ерожин. Но сестра вопроса не услышала. Голос Ерожина звучал, как шепот.

Ерожин закрыл глаза, перед ним снова возникла девушка-блондинка на свадебном вечере. Этот образ приносил тепло и облегчение.

Хотелось задержать его подольше. Думая о случайной встрече, Ерожину даже в голову не приходило завалить блондиночку в койку.

Мечталось, что они бродят по Москве. Почему-то вспомнились Воробьевы горы. Хорошо бы с ней там оказаться. Внизу вся столица в куполах и лента реки. В дымке город обретал сказочную красоту. Ерожин уже познакомился с изнанкой мегаполиса. С грязными дворами. С подвалами, где ширялись наркоманы. Не часто, но случалось, шеф подключал его к запутанным делам ведомства. И тогда Ерожин, как гончая, шел по следу. Он любил оперативную работу. Положение помощника замминистра давало много преимуществ, но без постоянной оперативной работы Ерожин скучал. В том деле с наркотой он опередил эфэсбешников.

Ревнивое соперничество двух ведомств Ерожин сразу почувствовал. Дома, в области, такого не водилось. Там, в родном городе, с начальником отдела ФСБ Пантюхиным они часто дулись на бильярде, выезжали общей командой на рыбалку. И, хоть близкими друзьями не стали, жили по-приятельски.

После задержания с поличным крупного карася в цепи с травкой, Ерожин получил очередную звездочку. За три года он вырос в подполковника. Такую карьеру мало кто из москвичей сумел сделать… Да и с городской изнанкой подполковник Ерожин познакомиться успел. Поэтому любил глядеть на столицу со смотровой площадки Воробьевки. Оттуда она казалась чистенькой и ладной.

В палату зашла Сима, молоденькая медсестра, сменившая прежнюю. Сима была свежа, но никаких эмоций у Петра Григорьевича не вызвала. В девушке не было призыва. Это была обстоятельная молодая женщина, исправно и без особых эмоций идущая по жизни. Работа, муж, дети. Если у Симы этого еще нет, то обязательно будет.

Ерожин вспомнил свой последний роман.

Маша Цыплович появилась в Чертанове как бы между делом и застряла там на несколько месяцев. С первых минут Маша работала женой,.

Она аккуратно убрала квартиру. Разложила по ящикам белье и квитанции. Все постирала.

Везде стерла пыль и принялась за обеды. Придя с работы, Ерожин получал закуску, суп, второе и десерт. Подполковник, привыкший перехватывать между делом, столько пищи за раз принять не мог. Засыпал с тяжелым животом и безо всяких желаний. Маша раздевалась с тем же выражением, что пылесосила квартиру. Раздевшись, укладывалась и ждала любви, как продолжения своей женской деятельности. Маша имела добротную фигуру. Нормальный, не вялый бюст и подтянутый живот.

Хорошей формы ноги с безупречным педикюром. Но сильных желаний у Ерожина не вызывала. Любовный акт, происходящий между ними, скорее напоминал часть семейной службы. Маша закрывала глаза, потом начинала дышать, изображая страсть, затем вставала и шла в душ. Ерожин даже приспособился совмещать любовные утехи с просмотром новых боевиков. Такая жизнь могла лишить подполковника главного жизненного стимула. Существование без страсти делало все бессмысленным.

Ни верность Маши, а девушке и в голову не приходило изменять Ерожину, ни ее добротная хозяйственная умелость не могли заменить Петру Григорьевичу главного — остроты флирта. Ради этих неуловимых игр в мужчину и женщину он и жил.

Ерожин попробовал все. Не попробовал только большого и сильного чувства. Слово «любовь»

Ерожин никогда не произносил. Это слово не имело в наборе определений подполковника никакого смысла. Он употреблял выражение «запал». Я на нее запал, говорил он приятелям, если появлялась девушка, возбуждавшая его желания больше, чем на одну встречу.

От Маши избавиться было не так просто. Она не делала никаких проступков. В данном случае избавиться означало уволить. Уволить женщину с должности жены. А как найти предлог, чтобы уволить хорошего исполнительного работника? Воспользовался друзьями. Ерожин пригласил в Москву погостить Толю с женой. Маше пришлось освободить квартиру. Ерожин отвез ее домой как бы на время, а потом спрятался. После отъезда друзей он трусливо сменил замок и, возвращаясь с работы, крался к квартире, как набедокуривший школьник. Маша часто звонила в дверь, но Ерожин не открывал. Через полгода Ерожин встретил девушку возле министерства. Она вела под руку лохматого очкастого субъекта и глядела на него с тем же материнским умилением, что раньше на Ерожина. Петр Григорьевич с облегчением вздохнул. Маша Цыплович устроилась на новую работу.

Дверь открылась, и профессор в сопровождении трех ассистентов подошел к постели.

В палате вспыхнул яркий свет. Ерожин зажмурился. Профессор что-то говорил окружающим. Ерожина щупали, мяли. Профессор смотрел на просвет темные листки снимков. На пленке светлыми разводами просвечивали линии костей и суставов.

— Что со мной будет? Когда выпишите? — спросил Ерожин и сам удивился слабости своего голоса.

— Ишь, чего захотел! Выписки… Ты, подполковник, сперва подлечись, а потом вопросы задавай, — ответил профессор. — Переводите в травматологию. Опасности нет. Но режим держать жесткий. Сможет подниматься, пусть в туалет сам шкандыбает. Мужику трудно в беспомощности, как старой бабке. По себе знаю. — Профессор направился к двери, и Ерожин только теперь заметил, что тот хромает, опираясь на трость.

Когда Ерожина перевозили в травматологию, он спросил сестру Симу:

— Почему профессор с палкой?

— Он с Афганистана без ноги… В госпиталь снаряд угодил. Аккурат во время операции, — добавила нянечка, помогавшая катить Ерожина. — Хорошо, что только одну оторвало.

Ерожина ввезли в лифт. Знакомый по ночи звук электрического мотора сопровождал спуск кабины. При остановке Петр Григорьевич снова почувствовал острую боль в плече.

Стиснул зубы, чтобы не застонать. Боль прошибла последнюю перегородку в мозгу. Ерожин вспомнил все. Глинистые ухабы в предрассветном лесу. Фары выхватили темную массу «Форда». Раскрытые дверцы в покинутой машине. Первым выскочил Ерожин, за ним Конягин. Ерожин выхватил пистолет и только успел снять предохранитель, как полыхнуло из кустов. Он вспомнил свет вспышки и треск автомата… Дальше пустота.

В палату, куда перевезли Ерожина, на постели с забинтованной головой сидел худой человек в пижаме. Он кивнул Ерожину и что-то промычал. Рот соседа оказался под бинтом, и говорить тот не мог.

Днем пришел Грыжин. Шеф уселся на краешек кровати. В коридоре, за матовым стеклом двери Ерожин заметил силуэт охраны.

— Что, допрыгался? — пробасил генерал. — Ничего, рана твой главный орган не задела… Представляешь, как бы тебе пришлось без кобелиного признака?

— Как все произошло? — спросил Ерожин.

— Как-как? По-мудачески… — ответил генерал. — Ты в кабинетах засиделся; оперативный опыт забыл. Кто так на бандита идет? Вылезли, пистолетами машут.

— Конягин как? — спросил Ерожин.

— Похоронили… — Генерал отмахнулся. — Тебе сейчас негатив не нужен. Хорошие эмоции надо выдавать. Я тебе новую работу приглядел. Будешь службу безопасности фирмы возглавлять. Оклад в три раза выше министерского.

— Вы меня списываете? — Ерожин привстал на кровати и повалился от резкой боли в плече. , — Не дергайся. Никто тебя не списывает.

По состоянию здоровья тебя придется в запас.

Медкомиссия не пропустит. Пенсию получишь и новую работу. Заживешь, как буржуй. Всех нас за пояс заткнешь.

— Что ж это за работа такая? — спросил Ерожин, продолжая морщиться от боли.

— Пойдешь к моему другу Аксенову. Ты его пулю получил. Они на набережной Аксенова поджидали.

— Их взяли? — спросил Ерожин.

— Перестреляли, как бешеных собак. Но это так, сявки. На Аксенова у них головорезов хватит. Игра не шуточная. Работа тебе будет.

И работа нелегкая. Зато и оплата! Полторы тысячи зеленых я из Аксенова на тебя вытряс.

Представляешь, какие деньжищи? И каждый месяц. Зря таких денег не дают. Придется наладить охрану самого и всей семьи. Помню, в ресторане тебе его дочка Надя ой как приглянулась… Вот и отличишься. — Генерал достал из кейса плоскую бутылку армянского. — За твое здоровье… — Отвинтил горлышко и глотнул.

Жидкость цвета крепкого чая забулькала и потекла в генерала. Ерожин видел, как кадык Грыжина пульсирует в такт глотку. Оторвавшись от горлышка, генерал протянул бутылку Ерожину:

— Лечись, Петя.

Ерожин хотел взять коньяк, но боль свела все тело. Генерал приподнял голову Ерожину и влил в него немного коньяка.

— Теперь отдыхай.

Петр Григорьевич откинулся на подушку и забылся. Генерал встал, поглядел на порозовевшего Ерожина, затем вышел в коридор.

Охрана последовала за хозяином. Грыжин зашел в ординаторскую и тоном приказа велел врачу лечить подполковника по первому разряду:

— Если что, голову сниму. Вы не кого-нибудь, героя в свою больницу получили.

Всего этого Ерожин не слышал. Он дремал и во сне видел светловолосую девушку с синими бровями. С небес доносилась тихая музыка.

Ерожин танцевал с Надей. Танцевал и улыбался.

9

Сегодня Фатима убьет Вахида. Дальше…

Что будет дальше, она не думала. Пускай идет все само собой. В четыре часа Фатима вывела свой велосипед и покатила в сторону Ферганского шоссе. Ловко маневрируя между транспортом, через сорок минут выбралась из города. Лента шоссе слепила солнечным отражением. Тепловатый ветерок приятно ласкал щеки и шею. Начались поля. Раньше тут растили хлопок, теперь на заброшенных плантациях бурели прошлогодние травы. Местами радовала глаз свежая поросль. Февраль выдался необычайно жаркий, и раннее тепло будило природу. Запах паленой солнцем травы, смешанный с весной и пылью, щекотал ноздри. До места около одиннадцати километров.

«За полчаса доберусь. Автобус в семь». Фатима давила на педали и старалась чего-нибудь не упустить. Пока все идет по плану. В милиции кончается рабочий день и готовятся проводы. Эти ублюдки уже накупили подарков и заучили подхалимные речи. Как же, Вахид идет на повышение, уезжает в Ташкент. Надо на всякий случай вылизать задницу. Фатима улыбнулась. Знали бы, где эта задница будет сегодня ночью, старались бы поменьше и денежки на проводы поэкономили.

Белый «Опель», поравнявшись, сбросил скорость и потянулся рядом. Два толстых бухарских еврея разглядывали девушку, приспустив оконное стекло. Один из них зацокал языком:

— Такой красивый, зачем ногами колеса крутишь? Садись к нам. У нас колеса сами крутятся…

Фатима резко свернула на тропинку, ведущую вдоль шоссе. Заглядевшийся водитель чуть не завалил «Опель» в кювет. Фатима показала язык и поехала по тропинке. В машине выругались и дали газу. Через минуту «Опель» превратился в блестящую белую муху.

Фатима до смерти боялась Вахида, пока он открыто не признался ей в любви. Страх сразу ушел, появились презрение и ненависть.

«Грязный скот! — решила Фатима. — Пускай он мне не родной отец. Но я росла рядом. Он помнит меня ребенком. Как можно после всего этого лезть под юбку и хватать своими грязными лапами».

Правда, он ее пару раз вытащил из КПЗ, когда она попалась на рынке за торговлю «дрянью». Но куда ему деваться? Дочка-наркоманка! Нехорошо… Начальник милиции не сумел воспитать собственного ребенка. Фатима снова вырулила на асфальт. По шоссе ехать легче. А к автобусу надо успеть… Фатима обогнала старого дехканина. Тот вел маленькую худую лошадку. Животное понуро ступало по мягкому от солнца темному покрытию. Велосипедистка отметила измученный мухами глаз лошади.

Вот и маленький проселок, ведущий к арыку. Фатима слезла с велосипеда, отвела его к чахлому колючему кустарнику, аккуратно уложила. Затем нарвала бурой сухой травы и закидала сверху. Несколько раз огляделась и, никого не заметив, отправилась к воде. Арык метров семь в ширину крутил водовороты. Течение в этом месте сильное. Фатима внимательно обследовала место, где дорога упирается в берег.

Она скинула платье и, оставшись в одном купальнике, потрогала носком воду. Ступню сводило. Ночи стояли по-февральски холодные, и арык не успевал за день прогреться. Девушка сжала зубы и медленно пошла вглубь.

В метре от берега на поверхности осталась только ее голова. Течение сносило. Больше на ногах Фатима удержаться не смогла, тремя бросками добралась до середины. До дна нога не достала. Вынырнув, отдуваясь, вернулась к берегу. Течение снесло метров на десять ниже.

Потревоженные лягушки, занятые весенней любовью, попрыгали в арык. Кожа Фатимы покраснела и покрылась цыпками. Она, постукивая зубами, сняла и выжала купальник, затем, шлепая босыми ступнями по мягкой глине, побегала по берегу и улеглась на теплый ковер прошлогодней осоки. Погрелась на солнце, разглядывая первые мелкие синие цветочки. Обсохнув, натянула на голое тело платье. Одевшись, вернулась к шоссе, по пути изучая следы машин на проселке. Четкие отпечатки протектора сохранились с выходных, когда рыбаки-любители приезжали ловить сазанят.

Закончив исследования, Фатима убрала купальник в пакет, выбралась на шоссе и, надев темные очки, пошла направо. Там через километр должен быть маленький аул и остановка автобуса. В запасе оставался целый час, можно не торопиться. Покусывая соломинку и поглядывая по сторонам, она пыталась угадать, что сейчас происходит в милиции. Наверное, уже привезли плов. Все городское начальство притащилось… На халяву пожрать они мастера. А папанька небось слезу пустил, послушав, как его нахваливают. «Твари», — зеленые глаза девушки сузились.

Вдали показалась остановка. Несколько тутовых деревьев прятали в своей тени рыжую коровенку с телком. Корова стояла и, хвостом отмахивая мух, пилила мягкими губами жвачку. Фатима пошла к дереву, присела под корову и, взяв в рот коровий сосок, потянула. Молоко было теплое и пахло жженой травой.

Злость, вызванная воспоминаниями, растворилась в этом природном напитке. Фатима протерла очки и улыбнулась. Потрепав корову по шее, она устроилась рядом в тени.

Автобус опоздал минут на десять. Пришел почти пустой. Старый, темный от солнца, морщинистый мужчина дымил сигаретой на заднем сиденье. Две узбечки с мешком риса и живыми курами дремали спереди. В кабине водителя над приборами крутила животом на цветной журнальной вырезке индийская танцовщица. По радио заунывно тянули народную мелодию. В конце дня в город мало кто едет, наоборот, из города будет давка. Фатима это обстоятельство учла в своем плане…

На площади вышли все. Фатима одна доехала до микрорайона. Поднялась по лестнице, достала ключи и по очереди отомкнула два замка стальной двери. Дверь она поставила после того, как Вахид, уже переехавший в новый дом, ввалился в квартиру и стал тискать ее, спящую. Тогда она ударила его маленькой женской гантелькой и, пришибленного, вытащила на площадку.

Достав из холодильника бутылку виски, девушка плеснула себе четверть стакана, залпом выпила, скинула платье и голая уселась в кресло. Часы показывали начало десятого. До двенадцати будут пускать слюни, потом полчаса прощаться. Позвонит около часа: Фатима была уверена, что Вахид позвонит. Он всегда звонит ночью после гулянки и нудит про свою любовь.

А сегодня, перед отъездом на столичное повышение, позвонит обязательно. Станет уговаривать ехать с ним. Как он хлюпал носом, упрашивая переехать, когда достроил новый дом.

Фатима встала, вынула из шкафа джинсы, черную рубашку. Порывшись в ящике комода, извлекла белье. Разложила все это на кровати. В ванной развесила мокрый купальник.

В нише туалета нащупала плоскую коробку.

Раскрыла и, развернув драные колготки, осмотрела маленький черный пистолетик-зажигалку. Коробку спрятала обратно, а пистолетик принесла в спальню и сунула под подушку.

Завалилась на кровать и закрыла глаза.

Заснуть не могла. Как разговаривать? Надо, чтобы он прихватил денег. В новом доме Фатима ни разу не была. Где он там прячет деньги? Хитрый мент… Может так затырить, что и, сломав дом, не найдешь. В дом сразу не наведаешься. Фатима специально не хотела думать, что станет делать потом. Она была суеверна. Боялась сглазить.

Время тянулось медленно, напряжение росло. Как ни храбрилась Фатима, убивать ей раньше никого не приходилось… Как убивали, видела. Но одно дело смотреть, другое — самой. Одно она знала точно: в этом городе ей не жить. В одиннадцать часов оделась, выпила еще четверть стакана виски, села возле телефона и неожиданно заснула.

Звонок раздался в полпервого ночи. Фатима вздрогнула, помотала головой и сняла трубку.

— Мне надо с тобой поговорить, — дрожащим голосом сообщил Вахид.

— Говори, — ответила Фатима по-русски, выдержав предварительно долгую паузу.

— Не могу по телефону. — Вахид тоже перешел на русский.

— Мне нужны деньги. Найдешь пять тысяч, можешь приехать.

— Пять тысяч? — переспросили в трубке.

— Пять тысяч долларов, — уточнила Фатима, дала отбой и побежала в ванную, Быстро ополоснула лицо. Вода текла ржавая и теплая. Но ждать, когда ржавчина закончится, не стала. В маленькую женскую сумочку Фатима запихнула пистолетик-баллончик. Сумочку повесила на плечо, поглядела на себя в зеркало, три раза плюнула и вышла из квартиры, заперев стальную дверь на два замка. Спустившись вниз, огляделась. Фонари, как всегда, не горели. Где-то трещал мопед. Фатима скрылась в кустах акаций, напугав черного тощего кота.

В виске тоненько бился пульс, голова работала четко. От недавнего сна мути не осталось Она надеялась, что Вахид приедет на старом «жигуленке». Его цвета белой ночи «БМВ» в микрорайоне знали Свои прошлые безрезультатные наезды к дочери Вахид совершал именно на «жигуленке». Фатима прислонилась к стволу и вздрогнула. Из кроны с криком вылетела спавшая птица. Снова потянулись минуты. Наконец со стороны улицы послышался шум мотора. Машина свернула в микрорайон и быстро приближалась. "Слава богу, на «жигуленке», — подумала Фатима. Свет фар осветил двор.

Вахид к подъезду не подкатил, остановился в начале дома. Вышел и быстрыми, не очень трезвыми шагами направился к парадному.

Поднявшись на второй этаж, коротко позвонил в стальную дверь своей бывшей квартиры. Тишина. Позвонил еще раз подольше. Опять никакого движения. Тогда он надавил на кнопку и так стоял. Отчаявшись звонить, ударил в дверь кулаком. Потом еще. На глазах выступили слезы обиды. Он стучал в дверь руками и ногами. Напротив в квартире послышались голоса и шаркающие шаги. Вахид стукнул в последний раз и побежал вниз. По пути к машине заглянул в окна. Света у Фатимы не было. Вахид плюхнулся на сиденье и сидел не двигаясь, опустив голову на руль. Вдруг почувствовал у виска тяжелый, металлический холод.

— Заводи, — услышал он сдавленный шепот, но голос узнал.

— Зачем ты, девочка?.. — начал было Вахид, но, услышав щелчок предохранителя, замолчал и включил зажигание.

— Куда ехать?

— Прямо, — ответила Фатима, не убирая пистолет от виска. Проехали микрорайон. — Теперь направо, — услышал он шепот дочери.

Проехали хлопкозавод. — Налево, — миновали складские дворы с ржавой, брошенной техникой. — Еще раз налево, — приказал голос.

Выехали на Ферганское шоссе. Глубоко в подсознательной памяти Вахид знал, что когда-то Он ехал тем же маршрутом. Он хотел спросить, куда дальше, но, получив толчок дулом пистолета, придавил педаль. Минут пятнадцать двигались молча. — Теперь не гони. — Вахид притормозил. — Поворачивай направо. — Он свернул и вдруг понял, куда они едут. Руки стали мокрыми. Холодные струйки пота потекли по спине. Здесь пятнадцать лет назад он закопал тело Райхон.

— Стоп. Перелезай на пассажирское сиденье. — Фатима ни на секунду не опускала свой пистолетик. Вахид подчинился, — Где лежит мать? — прошипела Фатима прямо в ухо.

— Не помню, столько лет прошло, — глухо ответил Вахид. — Твоя мать была шлюха. Я ни о чем не жалею.

— Кто мой отец? — крикнула Фатима.

— Я думал, что Петька Ерожин… Но ты на него не похожа и сроки не совпадают.

— Почему?

— Он белобрысый, как хлопок, а ты рыжая.

— Где он живет?

— Мы с ним учились на курсах в Калинине. Откуда он приехал — не помню. На курсы собирали из разных городов…

— Первую жену ты тоже убил?

— Ты спятила? — ответил Вахид, сжав зубы.

— Почему спятила? Убил вторую, почему не мог первую?

— Она сама удрала. Я тут ни при чем, — ответил Вахид безразличным голосом. — Работала акушеркой в роддоме. Вдруг удрала. Мы тогда с Кадыровым всех опросили.

— Она принимала мои роды? — заинтересовалась Фатима.

— Отказалась…

— Почему?

— Боялась, если что не так, подумают на нее…

— Что подумают?

— Подумают, что она нарочно бывшему мужу вредит, — ответил Вахид и, заметив, что разговор начинает девушку увлекать, приготовился к атаке.

— Как звали твою бывшую жену и откуда она родом?

— Привез из Калинина. До замужества звали Шурой Ильиной. — Вахид сказал это как можно безразличнее. Сообразив, что момент настал, рванул пистолет из руки дочери. Фатима вскрикнула и отпрянула назад.

— Теперь я у тебя кое-что попрошу, — сказал Вахид, играя пистолетом.

— Что ты попросишь? — прошептала Фатима испуганно.

— Раздевайся, девочка. Я так давно ждал этой минуты. Сейчас мы займемся любовью, а потом поглядим.. — Вахид довольно улыбнулся. Тут ему никто не помешает добиться своего.

— А потом ты меня пристрелишь или задушишь, как мать? — бросила Фатима.

— Поглядим по твоему поведению… Теперь скажи, как ты догадалась про это место?

— Семь лет назад я тут нашла мамину брошку. Помнишь, как ты взбесился, увидев ее?

Я не такая дура. И трахать я себя не дам. Раскатал губу, старый кобель. Ты мразь и подонок.

— Я тебя вырастил, выкормил, а ты?! — Глаза Вахида стали наливаться кровью.

— Ты меня вырастил?! Если бы не тетушка Фарида, я бы давно сдохла с голоду. Ты не приходил домой неделями. Я болталась, как бродячая собака, по всему городу! Воровала лепешки, чтобы не околеть. — Голос Фатимы звенел, как натянутая струна.

— Да если бы не я, ты бы давно гнила в колонии! Воровка. Сколько раз я вытаскивал тебя? — Вахид закипал все больше.

— Ты меня вытаскивал? А куда тебе деваться? Разве можно признать, что твоя дочь беспризорница! Ты сидел на базаре и менял доллары, строил себе новый дом! Ты сам вор и убийца. Ненавижу! — бросала Фатима, распаляясь.

— Ты в мать, шлюху! Отправляйся к ней! — Вахид вскинул пистолетик и направил дуло в сердце дочери. Послышался слабый щелчок, и пламя газовой зажигалки осветило перекошенное лицо Вахида. Его глаза округлились. Вахид грязно выругался.

— Выкуси! Пистолетик игрушечный! — Фатима брызнула из баллончика в раскрытый от удивления рот Вахида. Он глотнул воздух, захрипел и отключился.

Девушка попробовала вынуть зажигалку из руки Вахида. Не получилось. Тогда Фатима обшарила карманы пиджака и брюк. Табельный ПМ убрала к себе в сумочку. Туда же последовала пачка долларов. Внимательно изучила оставшееся содержимое бумажника. Кроме водительских прав Вахид хранил там небольшую карточку. На карточке он с дочерью у огромной чинары. Фатима еще девочка лет пятнадцати.

Фотография последовала в сумку за долларами и пистолетом. Узбекские манаты и документы девушка вложила обратно в карман пиджака. Вышла из машины, прошла к арыку, разделась. Отнесла вещи на десять шагов вниз по течению, вернулась. Голая уселась за руль. Вахид тихо застонал. Фатима запустила двигатель и, не закрывая дверцу, рванула с места. Пролетев берег, машина очутилась почти на середине арыка. Течение закрутило «жигуленок». Фатима, с трудом преодолевая водяную воронку, поплыла к берегу. Автомобиль несло вниз.

Выйдя из воды и совсем не замерзнув в ледяном арыке, она отдышалась, спокойно проводила взглядом тонущую кабину, дождалась, пока та скроется под водой, и взяла свои вещи.

Одеваясь, почувствовала легкую дрожь, но не от холода, а от напряжения. С камня сполоснула испачканные глиной ступни и легкой походкой направилась к шоссе. Внимательно оглядев дорогу и окрестности и убедившись, что никого нет, извлекла из кустов свой велосипед.

Вскочила на него и погнала к городу. Встречная машина попалась всего один раз. Фатима, заметив вдали дрожащие точки автомобильных фар, спряталась за обочину и, только дождавшись, когда красные габаритные лампочки растворились вдали, понеслась дальше. В четыре часа утра она уже сидела в своей квартире и, слушая группу с томным названием «Нирвана», считала доллары. Оказалось четыре с половиной тысячи. «Вот скот! Пожмотничал», — ухмыльнулась Фатима и слила в стакан остатки виски.

Две недели почти не выходила из дома. Только в соседний магазин, чтобы пополнить запас виски и купить немного еды. Через неделю после той страшной ночи к ней наведался Калиджон, племянник прежнего начальника милиции.

После перевода Вахида в Ташкент начальником назначили его. Калиджон расспрашивал про отца, но толком ничего не говорил. Фатима предложила милиционеру чай, тот отказался и заспешил на службу. Через два дня Фатима сама наведалась в милицию. Просила телефон отца, жаловалась, что он не звонит. Ей опять ничего путного не сказали, но глядели с сочувствием.

Сегодня утром Калиджон снова позвонил и попросил зайти. Фатима напялила джинсы, волосы уложила в скромный пучок на затылке и, состроив печальную мину, отправилась в милицию.

— Вот какое дело, Фатима, — начал Калиджон. — Ты когда отца в последний раз видела?

— Перед отъездом. Перед тем как с вами попрощаться, он ко мне заехал. Оставил денег и сказал, как на новом, месте обоснуется, — тут же позвонит…

— В котором часу это было? — Калиджон что-то записал в блокнот.

— Не помню.., днем. Потом он к вам поехал.

Сказал, что не может мне больше времени уделить. Весь город с ним прощаться идет.

— Должен тебе сказать очень неприятную вещь: Вахид пропал. — В темных, почти женских глазах Калиджона Фатима углядела искреннюю печаль. Возможно, молодому начальнику действительно жаль отца, а возможно, тяготят служебные хлопоты, связанные с его исчезновением.

— Как пропал? Отец не иголка! Вы, дядя Калиджон, от меня что-то скрываете! Его застрелили бандиты?

По лицу Калиджона пробежала еле заметная усмешка. Вахид всех местных бандитов держал в приятелях.

Фатима устроила истерику. Кричала, что сама поедет искать отца. Потом расплакалась и убежала. В квартиру больше не вернулась, а направилась в родильный дом. Главврачом в родильном доме теперь работала Зульфия Садыковна. Та самая Зульфия, что когда-то принимала роды у ее матери.

Не вытирая слез, Фатима потребовала, чтобы Зульфия сообщила ей адрес Шуры, первой жены отца:

— Он наверняка сбежал к этой женщине.

Я должна найти отца. Я теперь сирота. У меня никого нет.

— Успокойся, девочка. Шура уехала более пятнадцати лет назад. Адреса не оставила, ни с кем не попрощалась. Если бы не запрос о трудовой книжке, мы могли подумать, что ее и в живых давно нет.

— Какой запрос? — заинтересовалась Фатима.

— Шура просила выслать трудовую книжку. Запрос пришел в районный отдел.

— А куда отправили книжку? — Глаза Фатимы стали сухими и настороженными.

Зульфия позвонила в здравотдел, долго препиралась с секретарем. Там не хотели копаться в архивах. Но Фатима своего добилась: книжку отправили по месту жительства Шуры в деревню Селищи Калининской области.

Больше в городе Фатиме делать было нечего. Встречая знакомых, она громко заявляла, что едет в Ташкент искать отца. Милиция его найти не может, а она найдет.

В аэропорту перед посадкой на ташкентский рейс Фатима позвонила Тангизу. Это был единственный знакомый из узбекской столицы.

С Тангизом Фатима провернула одно удачное дельце, тот попытался залезть к ней под юбку, но, получив отпор, согласился на деловое партнерство. Тангиз в Ташкенте вел разнообразную деятельность — от фальшивых долларов до наркотиков и порнухи. Парень пообещал встретить Фатиму возле ташкентского аэропорта.

В самолете Фатима слюнявила жвачку и слушала плейер. Стюардесса попросила убрать наушники. Фатима дождалась, когда та уйдет, и надела снова.

Тангиз к самолету немного опоздал. Фатима слонялась по площади, пялилась на Ташкентцев, изучала ларьки. Тангиз подъехал на малюсеньком южнокорейском автобусе. Эти микроавтобусы теперь собирали в Ташкенте.

— Извини, надо срочно в офис. У меня назначены переговоры. Потом я в твоем распоряжении, — важно сообщил Тангиз, и они покатили в город.

Ташкентский аэропорт расположен недалеко от центра. Автобусик быстро проскочил фонтаны перед Домом правительства, гранитную махину старого «Интуриста», ажурное здание музея Ленина, сотканное из светлого мрамора в начале семидесятых. Промелькнули массивы министерств на проспекте Навои.

Остановились напротив театра «Еш гвардии» на границе старого города. Офис Тангиза являл собой две грязные комнатушки в полуподвале одноэтажной развалюхи. Тангиза и вправду ждали. Два цыганистых парня после долгой и нудной торговли купили десять кассет порнухи. По лицу бизнесмена Фатима заметила, что Тангиз сделкой доволен.

— Теперь я тебя слушаю, красотка, — заявил Тангиз, рассовывая по карманам пачку манатов.

— Хочу стать Екатериной Ивановной Федотовой, — спокойно сообщила Фатима. — Нужен паспорт.

— А принцессой Дианой не хочешь стать? — вытаращил глаза Тангиз.

— Паспорт нужен быстро, — продолжала Фатима, не обращая внимания на реакцию парня.

— Хороший документ дорого стоит. Липу сам могу за час накатать.

— Мне нужен настоящий. Чтобы ни один ментовский компьютер не засветил.

Тенгиз задумался:

— Сто баксов и два дня.

— Долго, — Фатима надула губки.

— Быстро только кошки… — изрек Тангиз и ухмыльнулся:

— Если тебе негде преклонить головку, можешь остаться здесь. Тут спокойно.

— Два дня в этой помойке?! — Фатима подошла вплотную к Тангизу. — Приличное жилье. Простыня, ванная, музыка. Сто баксов за паспорт и сто за жилье. Все понял?

Тангиз перестал улыбаться:

— Что еще прикажет госпожа?

— Надежный человек в Москве.

— Что он должен делать?

— Я в Москве никогда не была. Мне нужна тачка и крепкий парень за рулем. Остальное по ходу дела.

Тангиз отвез Фатиму на Пушкинскую улицу. Рядом с ташкентской консерваторией в старом сталинском доме дверь открыл полный низенький мужчина с заметной плешью и начинающимся брюшком. Сильные линзы очков говорили о трудностях хозяина с визуальным восприятием мира.

— Вот, располагайтесь. Меня зовут Миша.

Если что-нибудь нужно, к вашим услугам.

Мише было сильно за пятьдесят. Фатима написала список необходимых покупок и, вручив его вместе с пачкой манатов, уселась в кресло.

Тангиз ухмыльнулся и, махнув на прощанье рукой, удалился вместе с хозяином. Фатима оглядела квартиру. Типичное жилье интеллигента. По огромному количеству всевозможных фотографий Фатима предположила, что Миша работал фотографом или фотожурналистом.

Фатима профессию хозяина угадала. Фото для нового паспорта ей сделал именно Миша.

Большая старомодная ванная с газовой колонкой Фатиме понравилась. Сантехника хоть и выглядела допотопной, но исправно работала и содержалась в чистоте. В комнате, что хозяин отвел Фатиме, стоял музыкальный центр.

Кровать манила белоснежным бельем.

— Молодец, Тангиз, все условия выполнил.

Миша вернулся через полчаса с грудой пакетов. Фатиме понравилось, что мыло, шампунь и полотенца были в одном пакете, а виски, колбаса, сыр и шоколад — в другом. Фатима вместе с хозяином вошла на кухню. Древний холодильник ЗИЛ сиял чистотой.

— Мой холодильник к вашим услугам, — сказал Миша, раскрывая массивную дверь аппарата. — Можете брать любые продукты без спросу, вне зависимости, куплены они на ваши деньги или мои…

— Хочешь выпить? — спросила Фатима, откупоривая виски.

— Позвольте, я открою, — засуетился Миша. — Даме неудобно.

— Я тебе не дама. Катей меня зовут. Понял?

— Очень рад познакомиться, Катенька.

Чувствуйте себя как дома.

— За такие бабки я везде себя буду чувствовать как дома, — изрекла Фатима и плеснула себе виски в низкий квадратный стакан, галантно подставленный хозяином.

— Вы говорите о плате за квартиру? Помилуйте, неужели я себе позволю брать деньги за ночлег с девушки?

Фатима вытаращила на хозяина глаза:

— Я отдала Тангизу за хату сто баксов. Надеюсь, за две ночи этого достаточно.

Миша покраснел. Его плешь покрылась легкой испариной.

— Ваши расчеты с Тангизом меня не касаются. Я за ночлег денег не беру.

Теперь покраснела Фатима:

— Вот гнус! Хоть бы предупредил, что все себе захапал. Ладно, Миша, давай выпьем за знакомство. Я и не знала, что в Ташкенте еще живут такие лохи, как ты.

— Я слышал, вы любите музыку. В нашем доме прекрасная изоляция, можно включать громко, не беспокоя соседей. — Миша поспешил к музыкальному центру. — Вы какую музыку предпочитаете? У меня хорошая коллекция классики.

— Ты покажи, я тама покопаюсь. Можно в моей комнате закуску соорудить?

— Какие разговоры?! Я мигом… — Миша выскочил за дверь, точно мячик.

Фатима улыбнулась на прыть хозяина и принялась разглядывать кассеты. Когда по радио или по телеку давали серьезную музыку, она всегда переключала программу. Представить себе, что кто-то дома может держать подобные записи, Фатиме и в голову не приходило. Концерт Дебюсси с оркестром, дирижер фон Караян, Рахманинов, Глинка, Чайковский.

Она слышала эти имена, но они ничего ей не говорили. А тут, в этом странном доме у пузатого плешивого Миши, таких кассет навалом.

«Чего только не бывает на свете», — подумала Фатима.

Миша подкатил столик на колесах с закусками и бутылками. Кроме заказанного виски он выставил из своих запасов две бутылки сухого, бутылку коньяка и графинчик с вишневкой.

— Вот, нашел настойку. Еще мама делала.

Ее два года уже нет, один я на свете остался.

— Так всю жизнь с маменькой и прожил? — спросила Фатима, потягивая виски.

— Так получилось, — ответил хозяин.

— Всю жизнь без бабы? — не унималась Фатима.

— Была у меня девушка, но это длинная история, — сказал Миша и поставил кассету.

Комнату заполнили мощные звуки рояля. Затем вступил оркестр. — Чайковский. Рихтер играет. Удивительный музыкант, умный и чувственный. Редкое сочетание.

— Сделай потише и расскажи свою длинную историю. У нас времени хоть отбавляй.

— Что тут рассказывать. Она училась в консерватории. Тут, через дом. Я ее снимал. Мои лучшие снимки! Ах, какая это была модель!

— Ну, и куда она делась?

— Ушла искать лучшей жизни. Она материалистка, хотела иметь в руках весь мир. А я пытался увлечь ее другим, высоким, что за деньги не купишь.

— А что не купишь за деньги? — спросила Фатима и с интересом стала ждать ответа.

Миша ее забавлял. Таких чудаков она раньше не встречала.

Хозяин удивленно посмотрел на девушку, снял свои линзы-очки, протер их, подумал и сказал:

— Человечество за много веков накопило огромные богатства. Нет, не золото. Золото — это всего лишь металл. Просто символ и все.

— Какой символ? — Фатима не поняла, о чем ей говорят.

— Символ материальной ценности мира.

Я говорю о другом богатстве. Человечество в каждом веке рождало гениев. Иногда одного, иногда десятками. Гении наполнили кладовую человечества музыкой, живописью, литературой. Но, чтобы войти в эту кладовую, надо готовить себя с детства. Азбука чувств так же сложна, как высшая математика. Ее не постичь, не познав сложения и вычитания. Так же и в искусстве. Не научился человек понимать чувственный мир — остается нищим. Все кладовые гениев для него закрыты.

— Господи, какой ты зануда! Твоя девушка не зря от тебя сбежала. — Фатима заметила, как Миша смутился, достала из сумочки пачку «Мальборо» и закурила.

— Да, она вышла замуж за директора мехового ателье. В Ташкенте меховое ателье.

Смешно подумать…

— Вот я и угадала. Смени пластинку. Поставь что-нибудь попроще. У меня от твоего Чайковского скоро судороги начнутся.

Миша вынул кассету, покопался в ящике и поставил другую. Из динамика поплыл мягкий тенор: «Голубые глаза, в них горит бирюза и простор голубой, словно небо весной…»

Фатиме песня понравилась.

— Это кто поет?

— Лещенко. Тоже удивительный артист.

И судьба ужасная.

— Лещенко я слыхала. У отца была пластинка. «И с полей уносится печаль…»

— Это теперешний Лещенко. А того после войны чекисты расстреляли в Одессе.

Фатима молча слушала песню, потягивала виски и искоса поглядывала на Мишу. Какой чудной мужик, старый, а как ребенок. Беззащитный, некрасивый ребенок. Неужто не найдется на свете девчонки, которая его пожалеет?

— Иди ко мне, — сказала Фатима и скинула блузку.

— Что? — Миша покраснел как рак. Даже руки у него покраснели.

— Не понял? Иди ко мне. — Фатима, как ящерица, выскользнула из джинсов и осталась только в узеньком браслете трусов. Миша не двигался. Он стоял и смотрел на Фатиму расширенными близорукими зрачками.

Фатима подошла к Мише, взяла его за плечи и повела к кровати. Спокойно откинула покрывало, затем так же спокойно принялась раздевать хозяина. Миша стоял, не шевелясь.

Он не сопротивлялся, но и не сделал ни одного движения. Фатима расстегнула ему брюки, спустила их, усадила Мишу на кровать, сняла носки и смешные старомодные трусы, прозванные в народе семейными. Миша не шевелился.

Он ощущал себя птенцом, перед которым раскачивается змея, и завороженно смотрел на прекрасное тело девушки, на ее высокую налитую грудь, впалый живот, на ее немигающие зеленые глаза, шальные и бесстыдные. Покончив с нехитрым мужским гардеробом, Фатима повалила Мишу. И он так же, не шевелясь, лежал на белых крахмальных простынях, что вчера привез из прачечной. Фатима прильнула к нему и провела сосками по лицу, по волосатой Мишиной груди, опустилась ниже. Миша вздрогнул, и вдруг оцепенение прошло. Он обнял Фатиму, поднял ее голову, нашел губы, стал целовать ей грудь, шею, бритую щетинку внизу живота. Фатима глядела, как он близоруко тычется ей в бедра, и улыбалась.

Девушка давно научилась любовным играм.

В четырнадцать лет став женщиной, она повидала немало мужчин, но никогда раньше не испытывала к любовнику такую почти материнскую нежность. Она видела его покатые плечи, покрытые смешными веснушками, спину, поросшую бурой шерстью, прозрачную розовую плешь на его голове и вместо отвращения испытывала только умиление и нежность.

Двое суток до появления Тангиза они так и провели в постели. Миша иногда вставал, покачиваясь, одевался и шел за покупками. Вернувшись с новой порцией виски, всевозможных соков, фруктов и закусок, он, словно лунатик, раздевался, и все повторялось снова…

Через два дня Тангиз привез паспорт. Застав Фатиму в Мишиной постели, он удивленно выпучил глаза. Голая Фатима, не обращая внимания на парня, встала с кровати, достала из сумки сто долларов и, расплатившись за документ, направилась в ванную, прихватив сумку на всякий случай с собой. Миша смущенно напяливал одежду, от волнения не попадая ногой в штанину.

Через десять минут Фатима явилась одетая в дорогу, с сумкой через плечо, бросила Тангизу: «Поехали» — и, не попрощавшись с Мишей, вышла из квартиры. Тангиз, сбитый с толку поведением девушки, молча сопел за баранкой.

— С человеком в Москве договорился? — спросила Фатима, подкрашивая губы.

— Гарик. Машина «Хонда», номер АУ 18377, тут телефон. Позвонишь из Домодедова, тебя ждут.

— Спасибо, Тангиз. Ты все сделал точно.

Паспорт не липовый?

— Обижаешь.

— Прекрасно.

— А кроме благодарности мне ничего не светит? — Тангиз в первый раз отвлекся от дороги и посмотрел на пассажирку.

— Ты стольник за квартиру в карман положил? — Фатима ждала ответа.

— Какая тебе разница? Миша мой приятель. У нас свои счеты. — Тангиз снова уставился на дорогу. — По-моему, ты с ним рассчиталась выше крыши.

— А это не твое дело. У нас с Мишей любовь. Есть, Тангиз, на свете вещи, которые за деньги не купишь.

В самолете Фатима вспоминала счастливое близорукое лицо Миши и улыбалась. Такого подарка в своей жизни этот чудак никогда не получал и вряд ли когда получит.

Внизу под облаками поблескивал Каспий.

Самолет шел на Москву. А в старой ташкентской квартире сталинского дома на смятых простынях в одной штанине сидел Миша и слушал Чайковского в исполнении Рихтера.

10

Сева Кроткин, устроившись на террасе в огромном плетеном кресле индийской соломы, звонил в Лондон. Его сотрудник Фоня Михеев не отзывался второй день. Михеева Сева любил. Сообразительный, с очень обаятельной простоватой внешностью, Фоня не имел равных в решении мелких нудных вопросов, на которые у самого Севы уже не хватало сил и желания. Прочно уходя корнями в деревенскую вологодскую землю, Фоня в деловитой дотошности скорее напоминал немца. Он с трудом освоил английский язык и пользовался им, как ученый робот. Нюансов, шуток и подтекстов Фоня не понимал, и даже англичане, очень любившие подшучивать над иностранцами, быстро оставляли Фоню в покое. Обычно Сева сам ехал на главные переговоры, как трактор распахивал тяжелую целину, а затем запускал Фоню. Фоня методично боронил вспаханное поле, аккуратно удаляя из него камни, которые часто мешают потом успешно исполнить и завершить контракт. Михеев окончил юридический. Сева за счет фонда послал Фоню стажироваться в Америку и теперь имел прекрасного работника.

Кроткин снимал для фонда маленькую квартирку недалеко от Бейкер-стрит, но сам в ней никогда не останавливался. Часто наезжая в Лондон, Сева или жил за счет пригласившей фирмы в дорогом отеле, или у подружки Дресси в ее замке в предместье. Фоня отзвонил три дня назад, когда прилетел в Лондон, и больше не проявлялся. Телефон в квартирке да Бейкер-стрит не отвечал, и Сева злился.

Вера и Люба в одинаковых передниках накрывали к обеду. Май стоял жаркий, и обедать решили на улице. Люба часто приезжала к ним на дачу в Нахабино, и Сева не раз оказывался в дурацком положении, путая жену с сестрой.

Теперь, через полгода семейной жизни, он довольно легко различал сестер. Когда же девушки в шутку подстраивали ему каверзы, попадался легко.

Сегодня к обеду обещала приехать Надя. Но вторая сестра жены не всегда держала слово.

Еще Сева ждал одного из руководителей австрийской фармацевтической компании Ганса Крюгера и его вечного спутника, белорусского еврея Бодровича. Когда Крюгер приезжал в Москву, Бодрович прилипал к нему намертво и принять Ганса без сопровождения Севе ни разу не удалось. Крюгер обожал играть в гольф, а поскольку Бодрович, однажды получив костяным мячом по ноге, на поле выходить боялся, у Севы появилась возможность пообщаться с Крюгером наедине.

Сева выпил стакан минеральной воды, обтер лоб огромным махровым полотенцем и отложил телефон на край стола, сплетенного так же, как и кресла, из индийской соломы.

— Пахнет вкусно, — сообщил Сева в пространство, когда сестры вынесли поднос с закусками.

— Для тебя, милый, Лида готовит крапивный сунчик. На второе получишь жареные шампиньоны и запьешь своей минералочкой, — сообщила Вера в ответ на заявление мужа. Сева тяжело вздохнул, взял в руки «Аргументы и факты» и жалобно спросил:

— Хоть кусок торта к чаю я заработал?

— К чаю для тебя есть мед… Твой Фоня, помнишь, жбан приволок из своей деревни, — ответила Вера и ушла на кухню.

Лида, женщина, работавшая на даче по вызову, готовила пресно, по-деревенски. Перспектива кушать ее крапивный супчик Севу не вдохновляла. Жена заботится о его здоровье и не дает есть. Однако Севу голыми руками не возьмешь. После обеда они с Крюгером зайдут в бар гольф-клуба, и Кроткин тихо и со вкусом позволит себе добрый кусок осетрины с пивом.

Сева улыбнулся и углубился в чтение.

С фасада дачи, где на асфальтированной площадке дремал Севин «СААБ», раздался автомобильный гудок;

— Кто-то к нам приехал, — потер руки Сева, предвкушая обеденное ускорение. Внутри дачи послышался смех и веселая суета. Сева узнал голос Нади. «Прибыла сестричка, не обманула», — подумал Сева, откладывая газету.

Надя, как повелось, подбежала к Кроткину, чмокнула его в щеку и пощекотала ему живот.

— Я не одна. Придется тебе сегодня часть своего обеда отдать моему другу.

— Я бы весь свой обед не прочь отдать…

Мою диету только парнокопытное может принять с радостью…

Сева улыбнулся, но сообщение Нади ему не понравилось. Кроткин не любил незапланированных встреч. Подойти к нему случайному человеку — дело из ряда вон. Но Надя — девочка умная. Абы кого не привезет. Сева держал газету, но не читал, ждал незнакомого гостя. На террасу вышел мужчина возрастом сильно за сорок, но спортивного сложения. Сева имел удивительную зрительную память на лица и сразу понял, что мужчину раньше видел. Небольшое умственное напряжение — и из своего мозгового компьютера Кроткин достал всю имеющуюся информацию. Этот человек был на его свадьбе.

В списке приглашенных его не значилось. Приезжал со своим шефом, генералом Грыжиным.

С Грыжиным Сева познакомился в самолете два года назад. Генерал уже лет десять ходит в замминистрах. Министры меняются один за другим, а он сидит. Сева так же быстро вспомнил, что его новый гость после ранения возглавляет службу безопасности на фирме тестя. Вот фамилию гостя Сева припомнить не мог.

— Петр Ерожин, — протянул руку прибывший спутник Нади.

— Сева. — Кроткий пожал руку, покосившись на Ерожина. Тот здоровался левой рукой. — Рана не совсем зажила?

— Вы в курсе моего ранения? — улыбнулся Ерожин, показав крепкие белые зубы. — Нет, теперь не болит, но пока лечился, привык подавать левую. Заработал рефлекс.

— Вы уже познакомились? Ну и молодцы, — сказала Надя, быстро стащила со стола яблоко и вернулась на дачу. Оттуда продолжали звучать женский смех и возгласы.

— Садитесь, будем вместе ждать обеда. Должен еще Гансик подрулить. Но очень долго мы их ждать не станем. Австрийцы должны демонстрировать немецкую пунктуальность. — Сева указал на соломенное кресло напротив.

— Я, вообще-то, не голоден. Если у вас деловой обед, я с удовольствием прогуляюсь.

Никогда не видел настоящих полей для гольфа. Только на экране. — Ерожин присел по-военному прямо.

— Друзья моей семьи — мои друзья, — ответил Сева и стал соображать, в каком качестве прибыл новый гость. Варианта всего два. Или он охраняет Надю как члена семьи Аксенова, или…

Но Кроткин не любил беспочвенных размышлений За обедом он с интересом изучит этот вопрос. Обед наполнялся новым смыслом, что некоторым образом могло для хозяина компенсировать пресный крапивный супчик.

— Спасибо, — сказал Ерожин и уселся в кресле поудобнее, — А вы, Сева, играете в гольф?

— Даже недурно. Прекрасное занятие.

В нем много такого, чего нет ни в одном виде спорта. — Сева снова вытер лоб полотенцем.

— Ты не хочешь переодеться к обеду? — спросила Вера, выставляя на плетеный стол бутылки с винами.

Кроткин оглядел свой живот, обтянутый майкой белого трикотажа, слегка увлажненного, притянул жену к себе, чмокнул в губы.

— Верочка, я же на даче…

— Как хочешь, но майка твоя давно намокла. Майку я тебя прошу переодеть. — Вера взяла мужа за руку. Тяжелая масса супруга с трудом оторвалась от плетеного кресла и послушно проследовала за женой.

— Прошу прощения. Послушание входит в кодекс семейного счастья.

Оставшись за столом в одиночестве, Ерожин огляделся. Цепкий глаз ищейки мгновенно засек группку иностранцев возле соседнего коттеджа и двух томящихся охранников в тени орешника на скамейке. Поселок от внешнего мира ограждал высокий бетонный забор. Чтобы попасть на территорию, надо миновать шлагбаум с вооруженной охраной. Три парня в камуфляжной форме с короткими автоматами несли службу четко. Надю и ее машину тут знали, но Ерожина попросили выйти и внимательно осмотрели. Обыск произвели только визуальный, но по направлению взглядов Петр понял, что на вахте дежурят профессионалы.

Виллы в поселке прятались в лесу. Заборов между ними не поставили, и от этого комплекс выглядел не по-нашему. Шикарные лимузины, заснувшие возле вилл и ожидавшие хозяев, дополняли впечатление. Ерожин часто бывал на даче бывшего шефа в новой правительственной вотчине на Калужском шоссе. Там шик и богатство начинались с высоченных кирпичных заборов. Перед несколькими домами, смахивающими на дворцы в бутафорском исполнении для сцены провинциальных оперных театров, вместо лимузинов дежурили вертолеты. Торговой точки в новом поселке открыть не успели, поэтому жители поселка часто посещали коммерческую палатку, сооруженную для дачников в чистом поле сообразительным местным фермером.

От поселка до палатки раскинулись полкилометра пашни. Члены правительства преодолевали это расстояние на вертолетах. Один раз Ерожин с удивлением наблюдал, как рядом с палаткой опустился военно-транспортный вертолет МИ-6, Из него высыпала охрана, ощетинив дуло своих скорострелов, после чего из вертолета вышел хозяин и гордо направился к палатке за пивом. В самом поселке часто слышались выстрелы из самого разнообразного оружия. Члены кабинета на досуге любили пострелять. Иногда за пивом прямо по пашне гоняли «БМВ». Ерожин не знал, как чувствовали себя пассажиры внутри, но снаружи зрелище впечатляло. Ничего подобного в поселке Нахабино не происходило. Тут жили тихой цивильной жизнью, а для разрядки ходили в поля для гольфа.

Сева вернулся в кресло, дожевывая на ходу кусок ветчины, украденный им по дороге на кухне.

— Жена меня сильно ограничивает в еде, но я хитер и ловок, — сообщил Сева и подмигнул Ерожину. Крюгер опаздывал.

— Подождем еще минут двадцать? — спросила Вера.

— Нет уж. Пунктуальность — вежливость королей. Гансик не король, а раз не король, чего его ждать. Давай обедать, — ответил Сева и отщипнул от длинного батона горбушку.

Сестры скинули фартуки и уселись за стол.

Сева исподтишка наблюдал за Надей и гостем.

Надя села рядом с Ерожиным и по-хозяйски обеспечила его тарелку закусками. Пили пиво.

Виски и водка стояли на столе. Люба шутила и улыбалась, но в ее глазах Сева сразу заметил затаенную грусть. Волнуется за Фоню, понял он.

Люба так же, как и он, уже четыре дня не имела никаких известий от Михеева. Фоня сделал Любе предложение, и такая рассеянность в отношении невесты логике не поддавалась.

Педантичный Михеев два раза в день выказывал Любе внимание вне зависимости от своего местонахождения. Даже из Америки он умудрялся точно рассчитать время и по телефону желал возлюбленной доброго утра и доброй ночи. Старомодная внимательность Фони подвергалась остракизму друзей, но была непоколебима. И тут четыре дня ничего…

Сева налил себе маленькую рюмочку водки и залпом выпил.

— У нас тут попросту: хотите выпить, наливаете и пьете. Тостов мы не говорим, — пояснил Сева, закусывая маслиной.

— Понял, — сказал Ерожин, уплетая салатную трубочку, снабженную ветчиной и тертым сыром.

— Карлсон не дурак. Знает, где снять дачку, — улыбнулась Надя.

— Это мое семейное прозвище, — пояснил Сева.

Ерожин про себя подумал, какой мощности должен быть пропеллер, чтобы поднять такого Карлсона на крышу.

— Прозвище не убедительно, поскольку меня не всякая крыша выдержит, — как бы угадав мысли Ерожина, сообщил Сева, укладывая в рот очередную порцию «оливье». Сестры прыснули.

Ерожин промолчал. Он чувствовал себя за столом свободно, но фамильярничать не хотел.

Сева был лет на пятнадцать моложе Петра, но положение хозяина дома, объем его деловой активности снимали разницу. Ерожин умел себя вести в любой компании. Опыт общения с людьми у него был изрядный.

— А я все-таки хочу один маленький тост, — сказала Вера. — Мужики, откройте шампанское. — Вера протянула Севе бутылку.

— Позвольте мне. — Ерожин забрал шампанское из рук жующего Севы и ловко откупорил, не дав пробке выстрелить. Вера, Люба и Надя подставили бокалы.

— Давайте выпьем за нашу сестренку Надю и ее нового друга. Пусть у них все сложится, — подняла бокал Вера.

«Значит, друга?! — подумал Кроткий. — Возможно пополнение в семействе», — сделал он вывод и, заполнив водкой свою маленькую рюмочку, стукнул ей по бокалам девушек.

— А вы не хотите выпить по такому приятному и впрямую касающемуся вас поводу? — спросил Сева у Ерожина.

— Я, увы, за рулем… И при исполнении, — улыбнулся Ерожин.

— Так я не совсем понял, извините мою непосредственность. Вы приехали в качестве друга Нади или в качестве ее телохранителя? — засмеялся Кроткин.

— И у телохранителей могут быть свои маленькие тайны, — ответил Ерожин и принялся за еду.

За столом замолчали. Пауза затянулась.

Люба и Вера замерли с поднятыми бокалами.

Сева тоже перестал жевать и с интересом ждал, чем тема закончится. Тишину прервал взволнованный голос Нади:

— Петю я люблю. Если это кого-нибудь интересует.

— Тогда почему не пьем? — спросил Сева и опрокинул в рот свою рюмку. Вера и Люба последовали его примеру Надя, справившись со смущением от своего заявления, выпила залпом и до дна.

— Чего ты засмущалась, глупенькая? — спросила Люба. — Ты так долго оставалась равнодушна к своим ухажерам, что теперь за тебя можно только порадоваться.

— Мы уж начали волноваться, нормальная ли у нас сестра?! Двадцать один год — и ни одного увлечения, — сказала Вера, принимая из рук домработницы Лиды большую фарфоровую супницу. — Вот Любка у нас влюблена. Это все знают.

— Остается только выяснить, как относится наш новый друг к чувству Нади? — негромко сказал Кроткин, с отвращением наблюдая, как Лида наливает в его тарелку из отдельного ковшика индивидуальный крапивный суп.

Теперь все опять замолчали и уставились на Ерожина. По напряженному Надиному лицу было видно, что ответ Петра ее сильно волнует. Ерожин отставил свою тарелку, вытер салфеткой рот и, поцеловав Наде руку, тихо ответил:

— За мою уже немалую жизнь я в первый раз по-настоящему счастлив.

Надя вспыхнула, опустила голову, потом подняла, и все увидели в ее глазах удивительный свет, свет женского счастья. Сестры бросились Надю целовать.

— По случаю внезапно состоявшейся помолвки могу я рассчитывать, что мне крапивный суп и капусту заменят нормальной едой? — взмолился Сева.

— Вот противный мужик, всегда найдет свою выгоду! — засмеялась Вера. — Ладно, будь по-твоему. Лида, бифштекс Ганса неси мужу. Пускай, если приедет, ждет, пока ему поджарят. Опоздание наказуемо.

Все принялись за еду, сосредоточив внимание на своих тарелках, смакуя бифштекс. Сева успел заметить несколько взглядов, брошенных Надей и Ерожиным друг другу. «Похоже, дело обстоит серьезно», — Кроткин сразу стал раскладывать сложившуюся ситуацию с точки зрения новой семейной модели.

— Люба, а почему ты со мной не поздоровалась в Останкино, помнишь, мы столкнулись в холле телецентра, возле бюро пропусков? — спросила сестру Вера.

— Не помню такого, ты, Верка, что-то путаешь, — ответила Люба, запивая бифштекс минеральной водой.

— Я путаю? У меня со зрением все в порядке и с головой пока тоже. Я спускалась вниз, вышла из проходной, где пропуска смотрят, гляжу, ты стоишь. Ты тоже меня увидела. Я с ребятами из журнала была. Говорю им, подождите, я сейчас сестре пару слов скажу. Обернулась, а тебя нет.

— Ты, Верка, о чем? Когда это было?

— Да позавчера в три тридцать. Я время помню, потому что там в пропуске отмечают, — возмутилась Вера. — Не хотела подходить, так и скажи. Мы люди взрослые, мало ли какие причины бывают…

— Вера, у тебя галлюцинации. Я последний раз в Останкино месяц назад была. А позавчера я из журнала не выходила. Меня Пашка целый день мучил. Рекламу снимали.

— Странно, — задумалась Вера. — Я тебя четко видела.

— Люб, я не хотела говорить, но со мной ты тоже один раз не поздоровалась, — сказала Надя. — Наверное, ты в своих рекламах с головой. Никого не замечаешь.

— Вы что, девчонки, белены объелись? Я с Надей не поздоровалась? И тоже в три тридцать? Позавчера?

— Нет. Три дня назад, часов в пять. Я бабушку навещала. Спустилась во двор, гляжу, навстречу ты, домой идешь. Я к тебе, улыбаюсь.

Очень обрадовалась. А ты — раз, в парадное.

Я подождала, покричала. И пошла дальше.

— Вер, ну скажи Надьке. Три дня назад я же тут весь день. Помнишь, мы еще на поле ходили. Ты меня лупить шар учила. Да и ночевала я тут.

— Мистическое передвижение сестер в пространстве и во времени, — констатировал Сева. — Чай с тортом сейчас станем пить или сперва прогуляемся на площадку?

— Я ничего не понимаю, — сказала Надя. — Петь, я правда ее возле дома на Фрунзенской набережной видела. Могу, чем хочешь, поклясться.

— Занятно, — сказал Ерожин. — Кто-то из вас путает время Вот и получаются чудеса.

Гудок машины прервал дискуссию о странном поведении Любы. Ганс Крюгер с огромным пакетом, извиняясь, развел руки:

— Пришлось обедать с софетником. Вино фат, сильно ел. Много гофорил. Старался все успефать. Теперь жду пригофорить.

— Теперь жду приговора, — смеясь, поправила Вера. — Ты, Гансик, такой смешной.

Так уморительно по-русски говоришь. Я тебя прощаю.

— А я нет, — сказал Сева, обтирая полотенцем лицо. — Пей штрафную. Лида, налей Гансу стакан водки.

— Не надо меня штрафофать! — взмолился Ганс. — Если хочешь убифать, согласен, но на площадке клюшкой или шаром. И я уже заслужил пятьдесят очкоф. Я приехал один. Бодрофич остался на приеме.

— Хорошо, мы как раз собирались на поля.

Знакомься, это Петр Ерожин, друг Нади. Он никогда не видел, как играют в гольф.

— Душефно рад, — поклонился австриец. — Мы с Сефой пройдем три поля, а фы гуляйте и глядите. Там очень красифо. — Ганс еще раз расплылся в улыбке и стал вынимать из пакета дары. Коробку конфет. Шикарную бутылку рейнского вина. Куклу австрийского охотника в национальном костюме с рожком.

— Это все нам? — обрадовалась Вера. — Гансик, ты прелесть.

— Самый большой подарок, что ты нам сделал, Ганс, это то, что не привез Бодровича.

У нас есть, о чем поговорить, — добавил Сева, вынимая свою тушу из кресла.

Люба с Верой остались дома помогать Лиде готовить чай. Сева собрал в чехол на колесиках набор клюшек, и они вчетвером направились к гольф-клубу. Сева и Ганс отстали. Сева катил клюшки и беседовал с Крюгером о делах. Надя взяла Ерожина под руку и повела показывать поля. По-английски стриженные газоны полей для гольфа превращали знакомый русский пейзаж в чудесный парк. Оказывается, наши березки в сочетании с английским газоном удивительно преображаются.

— В чем смысл игры? — спросил Ерожин, оглядывая группки мужчин, медленно шествующих от одного поля до другого.

— Костяной шар надо загнать в лунку, — ответила Надя.

— А где лунка? — оглядываясь, допытывался Петр.

— Лунка далеко. Сначала надо пройти поля. Хороший игрок проходит поле за меньшее число ударов. Надо суметь не загнать шар в ловушку. Видишь ловушки?

— Вижу, — Ерожин различил песчаные плеши на зеленом газоне поля.

— Если шар попадет в ловушку, его трудней оттуда вынуть хорошим ударом. Для этого у них специальные клюшки.

— Что-то они не торопятся, — заметил Ерожин, глядя на бредущих игроков. Среди них были один африканец и один японец.

— Гольф потому и считается дипломатическим спортом. Во время игры можно посплетничать. Видишь японца? Это посол. Он заядлый игрок.

Надя и Ерожин давно оторвались от Севы с Крюгером. Они спустились к ровному зеркалу прудика и уселись на ствол дерева, приспособленный под скамейку.

— Петь, у тебя было много женщин? — вдруг спросила Надя.

— Зачем тебе знать? — ответил Петр, обнимая девушку за плечи.

— Скажи. Мне интересно, — настаивала Надя. — Я о тебе так мало знаю. Знаю, что ты был женат. Почему развелся? Я хочу знать про тебя все. Ты же сегодня признался мне в любви? Правда, тебя это сделать заставили.

— И я им очень благодарен. Сам бы не решился, — ответил Ерожин.

— Ты отца боишься? На скромника ты не похож. Домой меня не приглашаешь. Почему? Ты ведь знаешь, что я тебе ни в чем не откажу. — Надя покраснела, но глаз не стрела.

Ждала ответа.

— Понимаешь, Надя, мне трудно тебе объяснить, но я попробую. Ты мне понравилась сразу.

— Тогда, на свадьбе? — Надя погладила колючую щеку Ерожина. — Я в тебя на свадьбе влюбилась. Как ты со мной один раз станцевал, я погибла-. Я тебя весь вечер глазами искала.

А ты больше не подошел.

— Я тоже на тебя весь вечер смотрел. А не подошел потому, что подумал: куда ты, старый кобель, лезешь? Девочку захотел. Сиди тихо.

Я себе приказал и приказ выполнил.

— Когда мне отец рассказал, что Петр Ерожин в больнице лежит с пулей, которая папе предназначалась, я сразу почувствовала, это ты. Не знаю почему.

— А я когда в сознание пришел, первое, что вспомнил — твое лицо. Почему в больнице — не помню, что было — не помню, а твое лицо помню. Музыку ту помню.

— А я, когда в больнице тебя увидела, худого, в щетине, сердце сжалось. Чуть в истерику не впала, но, вижу, ты глаза приоткрыл.

Я себя заставила улыбнуться. Ничего не могу понять. Чужой мужик, видела всего раз в жизни, а такой родной, аж до боли.

— А я глаза открыл, думаю, опять бред.

Вроде уж оклемался, и снова… Жду, когда видение исчезнет. А ты не исчезаешь.

— А я поняла, что ты меня узнал и рад. Твои глаза тебя выдали. Я потом весь день как шальная бегала, песни пела, папе на шею бросалась.

К бабушке пошла. Так хотелось с кем-нибудь радостью поделиться. Но сдержалась. Подумала: вдруг ты женат? Стала отца тихонько о тебе расспрашивать. Узнала, что ты в разводе. Что тебя жена бросила. Что у тебя в Москве никого. Так хорошо мне стало…

— Потом ты еще пришла в больницу, пирожных мне принесла. Я пирожные терпеть не могу, но в тот раз они мне показались чудом.

Я тебя каждый день ждал.

— А я ничего делать не могла, возле больницы круги давала, а зайти боялась. — Надя поднялась, обняла голову Ерожина и, поглаживая его белобрысый ежик, добавила:

— Боялась тебе надоесть. Подумаешь — вот девчонка, прилипла.

— Дуреха! А я мучился. Думал, ты мне благодарность за отца выказываешь. Жалеешь раненого.

— Теперь-то ты знаешь, что я тебя люблю.

Чего боишься? Если не отца, то кого?

Ерожин поднялся, поцеловал Надю и повел в парк.

— Наденька, ни к одной женщине в жизни я так не относился. Ты спросила, много ли у меня было женщин? Не считал. Женщин я любил. Любил, как любой нормальный мужчина.

Любил пофлиртовать. Под любовью я в основном понимал секс. К тебе у меня совсем другое.

Мне хочется тебя видеть, гладить, ощущать твое хрупкое тело. Любоваться твоим удивительным лицом с белобрысыми локонами и темными глазами. Я наслаждаюсь любым твоим движением, тем, как ты ходишь, поднимаешь руку, говоришь, смеешься. Я боюсь перейти эту грань. Боюсь, что постель тебя обидит, испугает. Ты подумаешь, что я зверь, животное, и исчезнешь или станешь терпеть из жалости.

— Какой же ты глупый… Такой большой, такой взрослый и такой глупый. Я мечтаю стать твоей. Мне снятся твои сильные руки, твои губы. Мне не хватает тебя ночью. И, знаешь, мне не стыдно тебе в этом признаться.

Папу ты не бойся. Он умница, он все поймет, и ты ему очень нравишься. Он говорит о тебе с восхищением. Говорит, что ты чудо-сыщик.

Знаешь, мне тоже захотелось стать сыщиком.

Я подумываю перейти на юридический. Мне кажется, у меня есть понимание человеческих поступков. У меня интуиция зверская. Я людей чувствую за километр.

Надя вдруг засмеялась и побежала вперед по дорожке, забежала в лес, присела и стала рвать ландыши. Тут, за бетонным забором, в этом удивительном русском закутке для богатых, ландыши доверчиво цвели на самых видных местах. Надя собрала маленький букетик, вышла к Ерожину и сказала:

— Петя, женись на мне. Я буду хорошей женой. Я тебя никогда не брошу.

Ерожин замер. «Жениться на этой девочке?» — подумал он.

— Ты знаешь, сколько мне лет? Я на четыре года моложе твоего отца!

— Подумаешь, удивил! — спокойно ответила Надя. — Как будто я не знаю, когда ты родился. Ты в сентябре родился. Тебе будет сорок шесть. Ну и что? Нормальная разница.

Не будешь от меня к девчонкам бегать. Хотя черт тебя знает, у тебя лицо кота. Особенно когда уши прижимаешь и скалишься. Давай в сентябре устроим свадьбу и в том самом ресторане на Арбате, где мы первый раз встретились.

Ерожин улыбнулся:

— Ну, давай. Если до сентября меня не разлюбишь или пацана помоложе не встретишь.

На поле показались несколько мужчин, среди них Ерожин сразу заметил массивного Севу и долговязого Крюгера. Крюгер, широко расставив ноги, долго готовился к удару. Он даже снял и снова надел белую лайковую перчатку, затем, смешно замахнувшись, ударил по шару.

Костяной шар поднялся в воздух, описал дугу и опустился в песчаную ловушку. Крюгер крякнул, выругался по-немецки и стал рыться в своем наборе клюшек, подыскивая подходящую. Сева улыбнулся, подошел к своему шару и, продемонстрировав своеобразную пластику, ловко шмякнул клюшкой. Его шар опустился недалеко от флажка с лункой. Сева издевательски махнул Крюгеру и в одно касание утопил шар в лунку рядом с флажком.

— Крюгер, вам, как всегда, не везет: слишком много темперамента и подготовки. Пока вы топчетесь перед ударом, весь пыл уходит. На сам удар сил уже нет…

— Не надо гофорить под руку неприятные фещи, — ответил Ганс и, подняв фонтан песка, ударил. Шар из ловушки не вылетел, а упал тут же, через несколько шагов.

11

Михеев вышел из таможни и, отыскав глазами такси, плюхнулся на заднее сиденье.

— На Плющиху, — скомандовал он шоферу.

—Стольник, — ответил водитель и, приняв молчание за согласие, вырулил на эстакаду.

Михеев молчал, потому что сейчас ему было не до торгов. В другой раз он обязательно стал бы торговаться и с крестьянским прижимом тысяч двадцать бы оттяпал. Но сегодня Фоне не до таксиста. В его жизни случилось чрезвычайное — он принял взятку. В его кейсе в аккуратно сложенных пачках дремали десять тысяч фунтов. Как все это случилось, Михеев до конца не сообразил. Все произошло как во сне.

Прибыв в Лондон и отзвонив в Москву Кроткину, он отправился к Вилли Смиту. Знакомый юрист приготовил для него справку о технических и финансовых возможностях двух фирм.

Для переоборудования завода в Минске фонд Севы должен был найти оптимального производителя пластиковых машин. Шведская и японская фирмы предлагали свое оборудование, и Сева поручил Михееву произвести экспертизу и выбрать партнера. Оба предприятия почти одного уровня. Шведские станки вставали дороже, зато доставка из Японии сводила разницу в цене на нет.

Выдав справку, Вилли предложил Фоне аперитив. Фоня по привычке отказался и, заплатив юристу наличными, хотел распрощаться. Но Вилли улыбнулся и сообщил, что хочет познакомить Михеева со своим приятелем.

В кабинет вошел долговязый брюнет, одетый в прекрасный костюм. Фоня про себя отметил, что костюм тянет фунтов на восемьсот. Брюнет поклонился и, обворожительно улыбнувшись, сообщил на чистейшем русском языке, что его зовут пан Стаховский и он очень рад встрече. Узнав, что Михеев только с самолета, Стаховский предложил ему вместе отобедать.

— Я приглашаю вас в ресторан, в котором вы наверняка не были.

— Советую согласиться, — сказал Вилли. — В ресторанах Лондона барон знает толк.

Фоня стал отказываться, ссылаясь на дела и дорожное утомление. Но отвязаться от Стаховского оказалось не просто. Тот уверил Фоню, что обед даст возможность отдохнуть с дороги, а что касается дел… Тут пан Стаховский весело подмигнул и обещал сделать обед полезным и в деловом, а не только гастрономическом смысле. Фоня Михеев по своей деревенской сути, несмотря на долгий обтес в раутах и презентациях, по-прежнему робел перед светскими хлыщами, а особенно перед их титулами. Постепенно Фоня сдал свои позиции и молча уселся в маленький «Форд» Стаховского. Проехали мост, свернули на Фоодж Роуд. Стаховский нес всякую веселую чепуху, стараясь снять напряжение.

Тайский ресторан «Блю Элефант», а по-нашему «Голубой Слон», и вправду мог поразить воображение. Журчание ручьев и фонтанов доносилось сквозь лианы. Добавляли флеру национальные костюмы обслуги и острая, непонятная, но очень вкусная пища. Михеев сам не заметил, как расслабился. Он даже позволил себе рюмку мутной дикарской водки цвета рисового отвара.

Стаховский начал издалека. Поинтересовался уровнем жизни Михеева, выпытал, что Фоня, решив жениться, мечтает о загородном доме где-нибудь под Москвой в районе Архангельского. За крепким турецким кофе Стаховский сказал:

— Теперь, после десерта, можно немного о деле. — Он отхлебнул из чашки и прикрыл глаза. — Я представляю польскую фирму, которая в состоянии выполнить ваш заказ. Мы оборудуем Минский комбинат не хуже японцев или шведов. Но вы лично получите гонорар, о котором никто никогда не узнает. Гонорар будет равняться десяти процентам сделки.

— Нет, господин Стаховский. Ваше предложение очень заманчиво, но я не вправе решать такой вопрос. Кроткин никогда не пойдет на контракт с малоизвестной фирмой.

Отказ Михеева Стаховского не смутил. Он продолжал доказывать, что их продукция значительно дешевле и потому Фоню никто не заподозрит в пристрастии. Михеев от рисовой водки захмелел. Стаховский продолжал свое наступление уже по дороге на Пикадилли, где они закончили вечер в весьма сомнительной компании юных мулаток.

Очнулся Михеев утром в будуаре с рюшечками. Стаховского не было. Он оставил записку, что летит в Варшаву приступать к реализации их контракта. Благодарил за согласие на польский вариант. Записка лежала рядом с копией контракта. На гербовой бумаге покоилось еще и десять тысяч фунтов. Сдвинув деньги, Михеев с ужасом обнаружил свою подпись.

Он принял душ, постарался собраться. Решил сразу позвонить Севе и все рассказать. Потом покосился на фунты и звонить не стал: необходима личная встреча с Кроткиным.

Побрившись в девять утра в холле небольшой гостиницы напротив борделя, Фоня отправился прямо в Хитроу.

Сейчас семь вечера, и он уже катит по Ленинградскому шоссе. Мост через канал, жилые башни комбината «Правда», справа парк Речного вокзала. Знакомый воздух, знакомый пейзаж, а радости нет. Фоня ощущал себя скверным нашкодившим щенком.

Миновав стадион «Динамо», стал думать, куда направиться — в особняк фонда или домой к Севе. Мобильный телефон Михеев на неделю отключил. Он предполагал вернуться из Лондона только через три дня. Теперь за изменения пришлось бы платить дополнительно.

Фоня всегда относился бережливо и к своим деньгам, и к деньгам фирмы.

Все время поездки Михеев очень переживал, что не позвонил Любе и не попрощался.

Эта дурацкая размолвка после отвратительного видения. Тогда Фоня страшно обиделся. Она назвала его лжецом, кричала на него. Если бы не эта обида, он никогда не остался бы в английском борделе с грязными шлюхами.

И склизкий поляк не смог бы его напоить и получить подпись. Теперь Фоне хотелось броситься невесте в ноги.

Очень хотелось увидеть Любу, но, пока не уладится ситуация со взяткой, к Любе идти нельзя. Фоня поглядел на часы. Стрелка показывала без десяти восемь. В это время Сева часто приезжал домой, ужинал и уже позже отправлялся с Верой куда-нибудь, совмещая развлекательную программу с деловыми переговорами.

— На Плющиху, — повторил Михеев водителю.

Отпустив такси, Фоня вошел в подъезд и набрал код. В лифтерском отсеке дежурил Савелий Лукич. Дед происходил из Вологодских мест и звал Фоню земляком. Увидев Фоню, он расплылся в улыбке:

— Откуда ты, земляк, взялся? Небось опять в своих заграницах?

— Из Лондона прилетел.

— Самого нет, — сообщил Савелий Лукич. — Они с супругой на дачу еще вчера укатили и обещали неделю там оставаться.

Фоня уже собрался уйти, но Савелий Лукич подмигнул:

— Ты все же зайди. Там твоя зазноба цветы поливает. Чуешь свою пользу? Поднимись — помилуетесь, голубки. Я Любе только что ключи отдал. А мне пора внучку из сада забирать. Молодые рожают, а нам отдуваться…

Михеев, не дожидаясь лифта, вбежал на третий этаж и позвонил. Он знал, что перед дверью Кроткина работает видеокамера и Люба сейчас увидит его на экране. Прошла минута, никто не открывал. Затем дверь тихо распахнулась, Михеев вошел. К ванне вели мокрые следы. Шум душа объяснял отсутствие Любы и задержку с дверью. Михеев бросил в холле кейс на маленький столик, снял ботинки и прошел в гостиную. Люба обняла его сзади.

Михеев боковым зрением отметил копну огненных волос и почувствовал прохладу влажного тела. Он обернулся и прижал к себе девушку.

Фоня сразу забыл все свои тревоги, забыл тяжелое тягостное чувство вины, забыл Стаховского с его обворожительной улыбкой, забыл фунты в кейсе, фонд, Севу. Продолжая целовать Фоню, Люба принялась медленно его раздевать. Она уложила его на диван мягкой светлой лайки, и Михеев уплыл. Он гладил золотистое тело девушки, ее упругую маленькую грудь, узкий перехват талии, плоский девичий живот… Рука опустилась ниже, и вдруг он почувствовал вместо мягкого шелковистого пушка между ног легкий укол бритой щетинки. И в этот момент перед глазами блеснуло. Боли не почувствовал. Короткий щелчок под лопаткой, и стало не хватать воздуха. Фоня попытался вздохнуть и, вскрикнув, стал медленно сползать со светлой кожи дивана.

Когда Савелий Лукич, забрав внучку, вернулся на свой пост, он обнаружил ключи от квартиры Кроткиных на своем столике.

«Не дождались, голубки», — подумал лифтер и хитровато улыбнулся. Через полчаса его сменила Зина. Инженерша подрабатывала дежурствами. В институте, где Зина занималась фотосинтезом, зарплату год не платили.

12

Петрович проснулся, как всегда, в шесть часов утра. Ранний майский рассвет уже пробил лучом спальню и дрожал яркой полоской на подушке. Еще не открывая глаз, Петрович ощутил приятное предвкушение дня. День сулил Петровичу праздничное волнение. Отчаянный болельщик смолоду, он за полвека не изменил своей команде. В те годы любимая команда именовалась ЦДКА, поскольку армия звалась Красной. Затем армия переименовалась в Советскую, и команда сменила аббревиатуру.

Теперь Советского Союза нет, но любимая команда продолжает именоваться ЦСКА.

Хотя, по мнению Петровича, таких игроков, как Месхи, Хомич, Бобров, Никаноров, теперь в русском футболе нет и никогда больше не будет, свою команду старый болельщик продолжал поддерживать. Когда позволяло время, он отправлялся на стадион. А чаще посылал импульсы поддержки через экран своего «Рубина». Сегодня полуфинал. Петрович решил глядеть матч дома. Лидия Ивановна на даче. Она оставила мужу список необходимых покупок и ждет его только к вечеру. Жена никогда не разделяла футбольного пристрастия Петровича, и ее отсутствие было болельщику на руку.

Приятно совместить просмотр матча с кружкой «Жигулевского» пива. Еще лучше, когда рядом с тобой болеет квалифицированный, понимающий тонкости единомышленник. Но теперь рядом такого нет. Колю Сивушкина на шестьдесят восьмом году жизни в марте отвезли на Востряковское кладбище. Петрович осиротел. С армейским другом можно было поделиться не только мнением о футбольной игре.

Застенчивый Сивушкин — добрый и ласковый человек — всегда сердцем понимал заботы и тревоги друга. Петрович вспомнил о Коле, вздохнул и спустил ноги с постели. Нащупал шлепанцы, еще немного посидел и пошел умываться.

Обстоятельно намылив щеки, Петрович вынул из кожаного футляра опасное лезвие бельгийской стали, сохраненное с последних месяцев германской войны, аккуратно снял со щеки плотную пену, поболтал лезвием в стакане, сбив кипятком налипшее мыло с остатками щетины, добрил вторую щеку, ополоснул лицо холодной водой и побрызгался «Тройным» одеколоном. Закончив процедуру, вытерся полотенцем и взглянул в зеркало. Еще жив курилка! Старого солдата пули не брали, и время взять не может. Даже плеши нет. Годы выдают седина и морщины.

Петрович медленно побрел на кухню. Завтракать в одиночестве старый вояка не любил.

Не хватало ворчания жены, ее методичного распорядка от каши к чаю с бутербродом или яйцом. Петрович включил газ, наполнил водой чайник и задумался. Тишина в доме удручала.

Отсутствие Путьки отменяло утреннюю собачью прогулку с веселой беготней соседских собак, лишало возможности утреннего обмена домовыми и государственными новостями с местными собачниками. Путька на даче. Петрович представил себе, как маленький белый комок с черным носом и блестящими пуговицами глаз носится с лаем вдоль забора, провожая редкие дачные машины, и улыбнулся. Путьке там хорошо. За зиму насидится в квартире.

Петрович вспомнил про чайник и поставил его на газ. Затем взял ключ, вышел в парадное и отправился на первый этаж. Спускаться на лифте Петрович не любил. В газетный ящик, кроме «Красной Звезды», которую он добросовестно выписывал почти полвека, рекламные разносчики напихали много бесплатных изданий. Петрович их с удовольствием проглядывал. Помимо простого человеческого любопытства — кто, что и где продает — он имел личный интерес. «Победа» Петровича становилась автомобилем антикварным, и запчасти к ней попадались по случаю. Такой случай Петрович искал в бесплатных изданиях и порой находил.

Лифтерша Тоня спала, подложив кулак под голову, и, чтобы ее не будить, Петрович вернулся на свой четвертый этаж пешком. До футбола оставалось еще три часа. Налил чаю и прямо на бумаге отрезал ломоть колбасы — жены нет и ворчать некому, можно обойтись по-походному, без тарелки. Петрович уткнулся в газету. «Красная Звезда» огорчала старика. Из армии бежала молодежь. Были случаи дезертирства с оружием. Новое слово «дедовщина» седого ветерана коробило. Старшие всегда подтрунивали над салагами, но делалось это по-доброму. Солдаты постарше, наоборот, старались помочь мальцам освоиться в части.

Конечно, случались драки, кое-кому доставалась и «темная». Расправы происходили за дело, но то были меры воспитательные. Превратив гнусняка в нормального солдата, его брали под защиту и опекали больше других.

Свой труд по воспитанию мужчины армейский коллектив ценил. Петрович вздохнул, отложив газету и допив остывший чай, пошел в гостиную, где на круглом столе лежал листок с наказом жены.

Когда на голубом экране зазвучали волнующие слух старого болельщика музыкальные позывные, Петрович уже успел сходить в магазины и исполнить наказ Лидии Ивановны. Он не любил оставлять дело на потом. От пива пришлось отказаться. На дачу необходимо выехать пораньше, чтобы успеть на квартире аксеновской дочки Веры полить огромный тропический цветок, подаренный молодым на свадьбу. За пять часов запах от пива может сохраниться, и ушлые гаишники наверняка привяжутся. Особенно в выходные — машин меньше и инспектора выходят на охоту за частником.

Игра шла вяло. Футболисты никак не могли проснуться после зимнего сезона, и отсутствие форвардов, купленных заграничными клубами, сказывалось. Игра не получалась. А когда защитник ЦСКА затырил гол в свои ворота, настроение болельщика совсем испортилось.

Петрович в сердцах выключил «Рубин», угрюмо собрал рюкзак с покупками и, тщательно заперев дверь на два замка, покинул квартиру.

Ехать на дачу, даже с учетом крюка на Плющиху, еще рано. Но Петровичу необходимо выговориться. Он надеялся, что в гараже ему такая возможность представится. Петрович не ошибся. Олег Николаевич по прозвищу «Самоделкин» сидел на ящике перед своим «Мерседесом» времен одной из мировых войн. Прозвище так прилипло к старому механику, что настоящую фамилию Лисичкин многие вовсе не знали, считая прозвище его фамилией. Вокруг Самоделкина образовался небольшой клуб. Пожилой бухгалтер Борисович, плотный белорус, всю жизнь проживший в Москве, являлся по выходным в гараж как на работу. Его первая модель «Жигулей» за пятнадцать лет наездила пятнадцать тысяч. Ровно по одной тысяче в год.

Выезжал на своей машине Борисович только в самых исключительных случаях. Делал это в светлое время суток и по выходным, когда машин в городе мало. Маршрут долго изучал, чтобы меньше поворачивать. Повороты, перестроения из ряда в ряд Борисович называл маневрами и очень не любил.

Основную радость от машины пожилой бухгалтер получал в гаражном общении, куда под предлогом ухода за автомобилем удирал по выходным. Маленькая крикливая супруга Борисовича иногда появлялась с ревизионным обследованием поведения мужа. В таких случаях грузный Борисович терял дар речи. На визгливый голос супруги отвечал тяжкими вздохами и громким виноватым сопением. После ухода на пенсию Борисович заботу о «Жигуленке» приумножил и являлся в гараж почти каждый день.

Третьим членом клуба оказался студент Дима, своей машины не имевший, живший с яростной мечтой ее завести. Дима торчал возле гаражей в свободное время, с удовольствием помогая другим крутить гайки, отдирать прикипевшие болты, латать камеры, мазать железные брюха авто антикоррозийными снадобьями. Сейчас вся компания закончила пивной перерыв часовым перекуром.

Петрович со всеми поздоровался за руку.

Дима свою руку перед этим долго тер о портки.

Петрович сразу сообщил, что ЦСКА проиграл.

Самоделкин симпатизировал «Спартаку» и сильного огорчения не проявил, но с тем, что футбол теперь стал никудышный, легко согласился. От пива Петрович отказался. Для приличия спросив Самоделкина о здоровье «Мерседеса», открыл свой бокс и осторожно пролез внутрь. Середину занимала «Победа», все остальное пространство съедали запасные части и вспомогательные вещи, вроде канистр, ящичков с железяками самого невероятного предназначения. Из деталей самыми громоздкими являлись запасные крылья, капот и крышка багажника. Крыльев Петрович заготовил на несколько машин. Среди гаражного народа такая запасливость считалась нормой. Лишнее всегда можно поменять. Петрович открыл тяжелый капот и надел клеммы на аккумулятор, затем приоткрыл дверцу и с трудом проник в узкую щель. «Победа» чихнула и завелась. Петрович не спеша прогрел двигатель, затем дал задний ход и осторожно выкатил. Переговариваясь с Самоделкиным, Петрович обстоятельно начал готовиться к поездке. Лишнее из багажника отнес в гараж, проверил запасное колесо, домкрат, поглядел, на месте ли трос. Сложил в багажник две заклеенные, но годные камеры, пристроил рюкзак с покупками для жены.

— На дачу? — спросил Самоделкин, погружаясь во чрево «Мерседеса».

— На дачу, только сперва на Плющиху надо, — ответил Петрович, продолжая сборы.

— Бабке привет передай, — улыбнулся Дима. Вся гаражная компания от частого общения пребывала в курсе жизненных событий каждого владельца. Исключением остался только Курехин, хозяин крайнего гаража. Тот молчаливо ставил свой новенький «Опель» в бокс, ограничиваясь «здрасте» и «пока».

Петрович знал, что клуб Самоделкина через часик снова устроит перекур. Диму пошлют в гастроном. В каждом гараже припрятана какая-нибудь закуска, у кого соленые огурчики, у кого банка консервов. Петрович знал и уважал эту мужскую пригаражную жизнь с легким хмельком, байками и всякими розыгрышами и шпильками в адрес друг друга. Но знал он и другое. Стоит у одного из согаражников случиться неприятности, все придут на помощь. Тут самый сложный ремонт обойдется символическим пузырем. Никому даже в голову не придет спросить у товарища денег за работу. Самоделкин часто халтурит, зарабатывая на чужих. Но брать деньги со своих — никогда. Петрович с удовольствием пропустил бы с ними стаканчик, но сегодня нельзя. Протерев кузов «Победы» ветошью и с гордостью оглядев автоветерана, старый вояка пожелал друзьям успеха и вырулил со двора. На воскресных улицах пробок не наблюдалось. Сворачивая на Плющиху, Петрович раздумывал, где лучше заправиться. Тут — на набережной — или дотянуть до выезда из Москвы…

Сегодня при лифте в доме Кроткина дежурил Савелий Лукич. Петрович полгода назад познакомился с лифтером и теперь, поздоровавшись с ним за руку, поделился исходом матча.

Савелий Лукич в футболе понимал, но фанатом не был. Лифтер предложил Петровичу чаю. Он заваривал его по-своему, добавляя листики и травки, что привозил с вологодских болот.

Петрович не спешил и с удовольствием согласился. Савелий Лукич открыл ящик стола и извлек завернутый в тряпицу пирог с рыбой.

Таких пирогов в Москве не пекли. Жена старого лифтера, родом из Архангельска, хранила свои рецепты.

— Пирог что надо, — похвалил Петрович и поинтересовался у лифтера, почему тот не взялся поливать цветы в квартире Кроткиных. — Ты тут сидишь, а мне полгорода надо отрулить.

— Я зарок дал, — сообщил Савелий Лукич, — в чужую квартиру ни ногой. Когда ушел на пенсию и согласился дежурить, меня в первую неделю дамочка из семьдесят пятой упросила кошку кормить. Потом серебряных ложек недосчиталась и скандал закатила. Ложки отыскались, но я дал себе зарок в чужую квартиру ни ногой.

— Народ разный бывает, — согласился Петрович.

— А ты мог сегодня и не приезжать. Люба два дня назад была, цветы полила, да еще своего ухажера дождалась.

— Странно, — удивился Петрович. — Люба должна на даче у сестры неделю жить. Была в городе, почему мне не позвонила?

— Кто ее знает? Может, и хотела позвонить, да любимого встретила и позабыла. Дело молодое.

Петрович поблагодарил за чай, взял ключи и отправился исполнять поручение. Отомкнув хитрый иноземный замок стальной двери, он вступил в темный полумрак подвала. Он забыл, где включается свет, и долго шарил по стене в 1-поисках выключателя. В спертом воздухе нежилой квартиры кроме духоты Петрович учуял странный сладковатый запах. Этот запах старый вояка знал. Наконец рука нащупала кружок выключателя. Мягкий свет залил холл.

Петрович раскрыл двойные двери в гостиную и сразу увидел лежащего возле дивана мужчину. Лужица почерневшей крови засохла длинным подтеком на лаке паркета. Светлая кожа дивана тоже сохранила следы крови.

Поза мужчины, давно засохшая кровь и сладковатый запах уверили Петровича, что перед ним труп. Петрович ахнул и попятился. Сердце старика забилось часто и неровно. Он давно не видел убитых. На войне пришлось повидать всякого. Приходилось складывать руки, ноги и головы, чтобы опознать погибших товарищей.

Но одно дело — труп на поле боя, а другое дело — в тишине мирной квартиры. Петрович схватился за сердце и прислонился к стене.

Затем глубоко вздохнул и медленно стал спускаться по лестнице. В лифтерской ему стало плохо. Савелий Лукич допивал чай. Увидев побледневшего Петровича и его выпученные глаза, лифтер вскочил, подхватил старого водителя и усадил его на свой маленький топчан.

— Звони в милицию. Там труп, — прошептал Петрович и стал заваливаться набок.

Савелий Лукич успел уложить Петровича и трясущейся рукой принялся крутить диск старого черного аппарата.

13

Никита Васильевич Бобров собирался в отпуск в середине мая вовсе не от хорошей жизни. Он не увлекался рыбалкой — как известно, весной хорошо идет на удочку и спиннинг речная рыба, не собирал лекарственные травы, что тоже надо делать весной, не играл в теннис — в мае подсыхают открытые корты и теннисисты начинают летний сезон. Подполковник Бобров строил дачу. Если сказать честно, дача Николаю Васильевичу кроме неприятностей ничего не сулила. Он терпеть не мог неустроенного быта, не выносил занудной возни с грядками и клумбами, легко доказывая, что десять килограммов огурцов гораздо дешевле обходятся на рынке, если учесть, что на собственном огороде необходимо часами торчать кверху задницей, укрывать их пленкой и бегать с лейкой. Подполковник предпочитал курортный отдых с организованными экскурсиями, трепом, преферансом, легкой выпивкой и симпатичной обслугой. И партнером для такого отдыха он предпочитал иметь вовсе не супругу. А дачу требовала жена. Татьяна Георгиевна раз в день, перед тем как идти в школу, где она служила директором, снимала за завтраком очки и, близоруко вглядываясь в черты супруга, тихо говорила:

— Внуки растут без дачи…

Никита Васильевич хотел встать, схватить директрису за шиворот, положить на постель и, сняв с нее тугие прорезиненные исподние трусы, пройтись по плоскому заду спутницы жизни широким офицерским ремнем. Вместо этого он так же тихо отвечал;

— Да, Танюша. В этом году закончим.

У начальника отдела раскрытия убийств Московского уголовного розыска подрастали двое внуков. Одной исполнился год, другому — четыре. Внучке пока удавалось получать необходимую порцию кислорода на балконе девятиэтажки, на Фестивальной улице. Внук на той же улице дышал в детском саду через дорогу. Интеллигентные по составу населения новостройки Речного вокзала, куда во времена Хрущева переселили арбатских москвичей в связи с большой ломкой для Нового Арбата, давно озеленили, деревья вымахали, и на втором этаже, где обитали Бобровы, в окно стучали ветви липы, а внизу цвели георгины и ноготки.

— Чем не дача? — удивлялся Никита Васильевич. — И крышу ремонтировать не надо, и дерьмо само уходит по трубам.

Он прекрасно понимал, что все жизнеобеспечивающие процессы на даче лягут на его плечи. До отпуска оставалось три дня, и Никита Васильевич уже неделю ходил мрачнее тучи. Топор и пила не были любимыми инструментами в руках подполковника. Нельзя сказать, что Бобров жил белоручкой, он мог взять молоток в руки и забить гвоздь. И гвоздь не гнулся. Но исполнял домашние работы Никита Васильевич без всякого удовольствия. Вот у зятя и вправду руки росли из другого места.

Тот кроме своих компьютеров ничего не знал и не умел. Тихий, упрямый, немного косивший Додик раздражал Боброва одним своим видом, но очень нравился Татьяне. Супруга всегда, заступаясь за зятя, приводила несокрушимые доводы: не пьет, не курит, не шляется по девкам, зарабатывает.

— Думай не о себе, а о счастье дочери!

«А кто подумает о моем счастии?» — размышлял Бобров. В судьбе Никиты Васильевича не все складывалось как по маслу. До Петровки, где он тянулся по служебной лестнице десять с лишним лет, Бобров служил заместителем прокурора Ростова. Неожиданно — в андроповскую волну — главного прокурора перевели в следственный изолятор. Тот, самодур и хам, возомнивший, что он бог и хозяин в своей вотчине, ничем от, других в те времена не отличался. Лизал начальственные зады в стольной и подставлял свой в Ростове. Но попал в политическую игру высоких сил и оказался за решеткой. Рикошетом могло достаться и Боброву. Он метнулся в Москву к знакомому адвокату Семе Гринштейну и получил совет: «Пиши заявление об уходе. Чемодан в зубы и как можно дальше, и как можно тише».

Никита Васильевич до сих пор благодарен умному еврею Гринштейну за мудрый совет. Остальное окружение прокурора, не желавшее расставаться с теплыми стульчиками, уселось за решетку. Бобров прокантовался два года у родственников под Волгоградом и дождался, когда о нем вспомнили как о человеке разумном, профессиональном и в начале перестройки пригласили на Петровку.

Звонок с сообщением об убийстве в престижном доме на Плющихе нарушил грустные размышления о предстоящем отпуске. «Не обошлось и в субботу», — огорчился Никита Васильевич, поскольку рассчитывал сегодня пораньше покинуть Управление. Он собрал чемоданчик и вышел из кабинета. Вся команда уже ждала в машинах. Подполковник вздохнул и, усевшись на переднее начальственное сиденье, велел трогать. Как сообщили, труп лежал в квартире несколько дней, поэтому вой сирен и деловитая спешка трех машин Управления вызвала у Боброва саркастическую улыбку:

— Куда теперь спешить?

Дом из светлого кирпича, типичный для богатых новостроек в центре Москвы, стоял в глубине за старыми московскими особнячками.

Убийство произошло на третьем этаже. Криминалисты, медэксперт и кинолог с худой овчаркой по кличке Марта заспешили наверх, а Бобров остался в лифтерской, где на маленьком топчане лежал бледный пожилой мужчина. Другой старик хлопотал рядом, держа в трясущихся руках полупустой стакан.

Бобров присел на краешек топчана, стараясь не беспокоить лежавшего, и тихо попросил:

— Рассказывайте.

— Петрович приехал цветы поливать, — начал Савелий Лукич.

Бобров слушал и думал, какими неприятностями грозит лично ему это убийство. Квартира принадлежит генеральному директору крупного фонда. Фонд наверняка связан с правительственными тусовками. Расследованию будут мешать. Столкнутся интересы кланов.

Придется вертеться.

— Девушка пришла раньше. Махнула мне, шоколадку подарила, взяла ключи и наверх, — продолжал Савелий Лукич.

— 1 — Аксенова, Аксенова, — крутил Бобров в голове названную фамилию. Где-то слышал?

От кого-то слышал? Вспомнил. Фамилия мелькала в связи с покушением полгода или год назад. Помощника замминистра тогда ранили.

Допрыгался. Ерожин, кажется? Точно, Ерожин.

Аксенов тоже шишка. А лифтер показывает на аксеновскую дочь. Вспомнил о покушении на Аксенова и генерала Харина, которого тогда и похоронили. Десять пуль прошили старого вояку.

Никита Васильевич подумал о Ерожине.

"Странный парень, — размышлял Никита Васильевич. — На лизоблюда не похож. Под пули лез. Несколько крупных дел размотал.

Однажды даже эфэсбешникам козу сделал.

Раньше их сработал. С другой стороны, при Грыжине как денщик ходит, а большой карьеры не сделал. Говорят, бабник…"

Приехала «скорая помощь» и забрала Петровича. Сердце у старика сдало. Бобров дослушал показания лифтера. Проглядел, правильно ли они записаны лейтенантом Орешкиной, и пошел смотреть труп. Медленно поднимаясь по лестнице, Бобров думал, сколько же он их, этих трупов, по жизни видел. И рубленых, и стреляных, и расчлененных, и чистеньких, как на парадном банкете, в смокингах, в бабочках и лохмотьях. Глядя на обнаженное тело покойного Михеева, подполковник вспомнил слова лифтера: «Земляки мы, с Вологодчины».

«Вот и добрался до столичных молочных рек и кисельных берегов, — подумал Никита Васильевич. — Сидел бы в своих вологодских лесах, ходил бы на медведя и жил бы до старости. От руки девки погиб».

Круглый хозяин квартиры, с почти детскими пухлыми лицом и ручками, не вбежал, а вкатился и с криком: «Фоня, как же так?!» — бросился к покойному. Его схватили за руки.

Эксперт еще не закончил работу, и к трупу посторонних не подпускали.

— Это я посторонний?! — крикнул хозяин квартиры. — Я посторонний?! Да он мне как брат. На нем весь Фонд держался.

Показания Всеволода Зиновьевича Кроткина расходились с показаниями лифтера. Подозреваемая доводилась хозяину квартиры родственницей, родной сестрой жены. Показания родственника и постороннего две большие разницы, как говорят в Одессе. Игнорировать заявление генерального директора тоже не годится. Бобров проверил, чтобы и их верно записали.

Никита Васильевич не ожидал такого напряженного конца дня. Он устал и хотел поужинать. Оставив своих дорабатывать квартиру, он, не прощаясь, к чему подчиненные давно привыкли, вышел на улицу. Оглядевшись и вдохнув московский воздух, который после жилья с трупным душком казался сносным, уселся к водителю и тронул того за плечо:

— Двигай к дому.

— К какому? — поинтересовался шофер.

— Как всегда, — добавил Никита Васильевич и откинулся на подголовник.

Подполковник давно жил двумя домами. Он не разводился с Татьяной Георгиевной сначала потому, что это грозило партийными трепками, затем по привычке. Ночевал всегда на Фестивальной, где и был прописан. Второй дом находился на Масловке, недалеко от «Динамо».

Обе жизни сходились на одном маршруте, что создавало некоторые удобства, если учесть, что и Масловка, и Фестивальная улица прилегали к Ленинградскому шоссе. География сложилась случайно, без усилий самого Боброва.

В маленькой чистенькой мансарде на Масловке Никита Васильевич жил. На Фестивальной отбывал семейную службу. Вроде работы на полставки. Кира Смелякова, хозяйка масловской квартиры, десять лет назад похоронила мужа-живописца и осталась жить в мансарде-мастерской одна среди живописных творений покойного. Они познакомились в Доме отдыха на берегу Финского залива. Кира, всего на два года моложе подполковника, спокойная, без лишних эмоций женщина, всегда ровно и ласково встречала, вкусно кормила. Иногда они ходили в театр, иногда в гости. Кира за пятнадцать лет брака с художником так и не смогла смириться и привыкнуть к быту богемы. Ее тяготили непрошеные гости, вваливающиеся в дом в любое время суток. Она не понимала дурацких восторгов у сырых, не доведенных до конечной понятности холстов, весь этот экзальтированный мир с хмельными восторгами и мужскими дифирамбами друг другу.

С Бобровым ей сразу стало уютно и хорошо.

Она так себе и представляла супружеское счастье. Он приходит с работы, они вкусно едят, потом вместе гуляют или смотрят телевизор.

С официальной женой Боброва Кира легко мирилась, поскольку, по ее убеждениям, бросать детей нельзя. Сама она детей не имела, и не могла претендовать на полноту брака.

Никита Васильевич, уставший от требовательной сухой Татьяны Георгиевны, получал на Масловке все, чего не хватало на Фестивальной.

Бобров терпеть не мог бессмысленных гонок по городу, и сейчас, сидя в машине и наслаждаясь медленной ездой, он предвкушал приятный ужин в обществе приятной женщины. Омрачала необходимость решения. Подозреваемую Аксенову по правилам надо арестовать. Убийство не шутка. Ограничиться подпиской — начнутся разговоры о взятке. Аксенов богач, выкупил дочку, Боброва подмазали, и так далее. Никита Васильевич отпустил водителя у магазина, не доезжая квартала до места, купил две банки сгущенки и полкило эдамского сыра и, не торопясь, направился к подъезду. Лифт довозил до последнего шестого этажа, и еще один пролет до мансарды надо было пройти пешком.

Поцеловав Киру в щечку и вручив ей покупки, Бобров уселся в кресло прихожей и разулся. Кира подала ему тапочки и пошла хлопотать на кухню, сообщив по дороге, что ему уже звонили с работы.

— Ждут распоряжения, — проворчал Никита Васильевич и, не вставая с кресла, достал мобильный телефон и прошелся по кнопкам. — Берите, — тихо сказал он и отключил аппарат.

Кира несла с кухни поднос с горячим ужином.

— Мой руки и к столу, — улыбнулась она Боброву, скинула фартук и погляделась в зеркало.

14

Оставшись вдвоем после странного исчезновения Севы, сестры переглянулись.

— Ни тебе спасибо за чай, ни тебе до свидания?.. — Вера никогда таким мужа не видела. Поговорил по телефону, покрылся красными пятнами и, ни слова не сказав, выкатился с дачи. Если бы не урчанье «СААБа», Вера могла бы подумать, что Кроткину приспичило в туалет.

— Что-то случилось. У меня на сердце тяжесть, — призналась Люба. Смеркалось, и на веранде сделалось сыро и прохладно. Вера поежилась, собрала на поднос чашки и понесла на кухню.

— Если случилось, Сева бы сказал. — Вера поставила посуду в мойку, и девушки уселись у камина. Домработница час назад ушла. Надя еще вчера с Ерожиным уехала в Москву. Сестры остались одни.

— И зачем я такая? — произнесла Люба.

— Какая? — переспросила Вера и попыталась разжечь огонь. Она подожгла газету, но та, сгорев, пустила струю черного дыма.

— Упрямая, — мотнула головой Люба. — Скажу, а потом мучаюсь. Обидела Фоню.

— Помиритесь. — Вера снова чиркнула спичкой. Уже полкоробка жженых спичек валялись в камине, а огня все не получалось.

— Можно я спрошу, только не обижайся, — попросила Люба.

— А почему я должна обижаться? — не поняла сестра.

— У тебя с Севой все в порядке?

— Что ты имеешь в виду?

— Как бы это сказать… — замялась Люба.

— Так и скажи.

— Ты Севу по-прежнему любишь?

— Карлсона? — рассмеялась Вера. — А как его не любить? Мой родной обжора.

— Любишь как родного человека или как мужчину?

— Ты про постель? — теперь уже покраснела Вера.

— Да.

— Ас чего ты взяла, что Карлсон в постели не хорош?

— Он такой толстый, смешной…

Вера взяла щепку, подожгла ее от спички и аккуратно подложила под поленья. Желтый огонек лизнул сухой бок дерева и радостно потянулся вверх. Вера удовлетворенно уселась в кресло.

— Вот что я тебе скажу, сестрица. Сева замечательный любовник. До замужества у меня было два мужика. Раньше не говорила, а теперь скажу. Первый, спортсмен, теннисист. Я в него в семнадцать лет без памяти влюбилась. Красавец, словно с обложки «Плейбоя».

— Витя Тарутин?

— Да. Он со мной спал, словно тренировался. Я была вроде тренажера. Он и говорил, что каждый орган надо тренировать. И член в том числе. Вот и тренировал. Я до него мужчин не знала. Думала, так положено. Потом стало скучно. Он на мне прыгает, а я о своем думаю.

После встретила поэта. Ты ею тоже знаешь. Он к нам долго таскался.

— Не надо больше, Вера, я все поняла, — попросила Люба.

— Начала разговор, теперь слушай. Тот тонкий был, элегантный, изнеженный. Стихи мне посвящал. В журналах печатался.

Я — на седьмом небе. Представляешь, после спортсмена? С этим поговорить можно. Мы и говорили часами; по паркам таскались, по кладбищам. Он любил кладбища, они на него романтизм навевали. Поэт меня к себе приведет, свечой наставит и давай стихи читать.

У меня глаза слипаются, а он все читает. Поэт надеялся, что его талант меня сексуально разжигает. А я спала. В конце концов он на меня кидался, как петух на курицу. Я, сонная, ничего понять не могу, а он уже приплыл и спит.

— Вера! Я не хотела, — взмолилась Люба.

— Не хотела — не спрашивала бы. В нашей семье об этом молчат. Вроде мы все из капусты. А секс в жизни любой женщины много значит. — Камин разгорелся, дрова весело затрещали и дали тепло. Вера помешала кочергой и мечтательно призналась:

— С Севой все иначе. Он умный. Он такой умница! Он и в постели умный. Никогда не пристает сразу. Всегда настроит. Всегда вовремя. Я этого не замечаю. Он подстраивает так, что я сама его хочу. И он красивый. Бывают красивые олени и бывают красивые слоны. Мой Севка — слон.

— И ты ему ни разу не изменила? — Люба, наконец, задала вопрос, ради которого и затеяла весь разговор.

— Карлсону?! — Вера выпучила глаза.

— Даже ни с кем не целовалась?

— Я? Да после Севки все мужики кажутся пигмеями.

— Наверное, я страшная дура, — призналась Люба. Девушку томил этот вопрос. Когда Фоня перед отъездом сказал, что видел, как Вера в чужой машине…

— Объясни наконец, чего ты добиваешься? — спросила Вера и, услышав шум, побежала к дверям. Но не успела. Двери распахнулись, и трое молодых людей с автоматами, в форме ОМОНа очутились в гостиной и уставились на девушек.

— Кто из вас Любовь Ивановна Аксенова? — всматриваясь то в одну, то в другую, спросил один из парней. Вера с Любой удивленно переглянулись.

— Я, — нерешительно призналась Люба.

Двое омоновцев шагнули к Любе и, растерянно поглядывая на Веру, надели на Любу наручники:

— Вы арестованы по подозрению в убийстве.

— Что за идиотские шутки? — рассердилась Вера.

— Убивать людей не шутки, — ответил тот же парень.

Любу подняли под локти и вынесли из дома.

Вера выскочила за ними и увидела, как сестру усадили в большую черную машину, и та рванула с места.

15

Савелий Лукич стоял на лестничной площадке и смотрел, как милиция опечатывает квартиру Кроткина. После того как убитого унесли, народ, собравшийся вокруг, начал понемногу разбредаться. Осталось человек восемь самых любопытных. Они норовили поговорить с лифтером, чтобы узнать подробности из первых рук, и, украшая своей фантазией и темпераментом, разнести дальше. Савелий Лукич в другое время с удовольствием поболтал бы. Старик любил порассуждать о жизни, особенно поругать новую власть, с которой активно боролся не только языком, но и делом.

Лифтер оставался непреклонным большевиком и вел в партийном коллективе большую работу. В прошлом месяце он собрал три тысячи подписей под петицией, запрещавшей трогать мумию вождя. Вынос святого для партийного народа тела Савелий Лукич называл святотатством, не понимая, какую кощунственную для христианского мира идею он отстаивает. Но у красных свои ценности, и здесь несгибаемого большевика не собьешь.

Попросив граждан разойтись и не топтать в подъезде, Савелий Лукич спустился в свою каморку, уселся за кургузый стол и включил чайник. Сердце старика не осталось равнодушным. Оно билось с перебоями и просило помощи. Для подобных случаев лифтер имел набор травок. Таблетки, капли и порошки Савелий Лукич не признавал. А разволновался он не потому, что столкнулся с убийством. Разных смертей за десять лет работы в доме он насмотрелся. Земляка Михеева старику было искренне жаль. По тем общим словечкам, что вылетали у Фони и лифтера, по неуловимым оборотам речи Лукич понимал парня, как своего, деревенского. И даже коммерческую деятельность Михеева не ставил ему в вину, а испытывал сословную гордость за земляка. По заграницам большие вопросы решает, с богачами на одной ноге!

Кроткины въехали в дом недавно, не прошло еще и года. Сперва Савелий Лукич с неприязнью поглядывал на полного молодого богача. Раньше в квартире жила вдова районного начальника. Женщину стали обременять большие расходы престижного дома, и она решила искать жилье подешевле, а свою площадь продать. Обратилась в фирму. Фирма купила квартиру и принялась за ремонт. Вдове подобрали жилье в новом районе. Ходили сюда разные люди: и кавказцы, и иностранцы.

Но квартира досталась Кроткину. Через месяц-другой классовая бдительность Савелия Лукича понемногу притупилась, и он к Севе потеплел. Особенно понравилась старику молодая супруга. Крестьянским нутром Лукич почувствовал в Севе хозяина. Не жулика, вора и спекулянта, а настоящего хозяина. Вера иногда задерживалась у лифта поболтать со стариком. От нее он имел в общих чертах представление о том, чем занимается фонд Севы.

А узнав, что Кроткин отправлял Михеева учиться за океан и взял расходы за Фоню на себя, Савелий Лукич переменил мнение о молодом предпринимателе. Поэтому сегодня, когда Сева утверждал, что сестра жены с дачи не выезжала, лифтер растерялся. С одной стороны, Кроткин человек серьезный и к слову относится ответственно. Но тогда выходит, что врет Савелий Лукич. А он скорее даст себе отрезать руку, чем опустится до наговора. Он и следователю говорил:

— Что девушка убила Фоню — никогда не скажу. Что она пришла, взяла ключ и была в квартире, под присягой могу заявить. Фоне я сказал, что Люба наверху, цветы поливает. Не скажи я, он бы ушел. Но я из лучших чувств.

Знал бы — погнал его подальше. Что в квартире произошло, не видел. Вину свою признаю, что отлучился. Да, виноват. Но я с управдомом уговор имел, внуков из сада забирать. Выходит, моя отлучка законная.

Он снова принялся вспоминать то дежурство. Пришел в восемь. Вскипятил чайник. Подумав о чайнике, Савелий Лукич спохватился.

Чайник выкипел и начал краснеть. Старик вынул вилку из розетки и покачал головой. Налил кружкой воду. Обжигаясь паром, прикрыл крышку. Да, в восемь. Утро как утро. Академик с седьмого этажа вывел своего ротвейлера. Врач в пятнадцатую квартиру на лифте поехала. Там Щегловы в гриппе лежат. Лукич вспомнил и попрошаек из Азии. Он их не пустил и поругал для порядка. Разорили страну демократы. Раньше к азиатам отъедаться ездили. Они всю эвакуацию в войну наш народ кормили, а теперь в Москву с сумой… Днем Матвеев из тридцатой туда-сюда бегал. Иномарку завести не мог. Потом руки отмывал.

Чайку с лифтером попил. Только ушел, и Люба за ключами заявилась. Поговорить не осталась.

Видно, спешила. Схватила ключи и наверх. За ней и Фоня.

Савелий Лукич тяжело вздохнул и принялся смешивать травки. Приготовив порцию, всунул вилку в розетку и снова вернулся памятью к тому дню: "Любу я ни с кем не спутаю.

Только если с Верой Кроткиной. Но это когда они в шапках, а так прически разные. Люба покороче стрижется. Потом я за внуками пошел.

Ходил часа полтора. Пришел, ключи на месте.

Откуда ж мне догадаться, что там наверху такое приключилось. Люба — девушка приветливая. Сам поверить не могу, что она на убийство может пойти. Да и зачем такого жениха убивать? Фоня работящий, богатый, не пьянь.

Языкам обучен. С ним любой барышне не стыдно. Умом тут не объяснить. А Сева на меня обиделся. Но я что видел, то и сказал. Куда от правды денешься? Против правды не попрешь, я за нее, за правду-матушку, на войну ходил и еще, если партия позовет, пойду".

Савелий Лукич вынул из нагрудного кармана красную книжечку партийного билета, раскрыл ее и, взглянув на свою фотографию, задетую фиолетовой печатью райкома, бережно спрятал назад.

16

Известие о несчастии в семье Аксеновых застало Ерожина за бритьем. Петр Григорьевич намыливал щеки и проглядывал телевизионную программу. Вечером по пятому каналу давали детектив с Аденом Делоном. Ерожину нравился актер и образы, им созданные. «Хорошо успеть к фильму», — подумал он, и в это время раздался звонок.

Петр Григорьевич выскочил из дома, так и не добрив левую щеку. Из разговора с Иваном Вячеславовичем Ерожин понял, что случилось несчастье: убит Михеев и арестована Люба.

Аксенов так волновался, что членораздельно объяснить по телефону ничего не мог.

На фирме Ивана Вячеславовича в его директорском кабинете собралось все семейство.

Марфа Ильинична громко кричала на сына, обвиняя его в бездеятельности. Кроткин ходил по кабинету, утирая лоб большим вымокшим платком. Бедная Елена Аксенова сидела на стуле, неестественно поджав под себя правую ногу. Вера и Надя плакали.

— Спокойно и по порядку, — вместо приветствия попросил Ерожин.

— Пусть Сева говорит, я слишком волнуюсь, — предложил Аксенов.

Сева вытянул пухлую ладонь и принялся загибать пальцы:

— Во-первых, Михеев должен быть в Лондоне, а вместо этого его труп в моей квартире. Во-вторых, Люба находится с нами на даче, а лифтер заявляет, что она поливает цветы на Плющихе. В-третьих, Михеев заявляется на мою квартиру в тот момент, когда, по словам лифтера, Люба поливает там цветы. В-четвертых, лифтер отлучается, вернувшись, застает на столе ключи от нашей квартиры. Он уверен, что Люба с Фоней ушли, и совершенно спокоен. В-пятых, ваш Петрович, как и договорено, приезжает поливать цветы и обнаруживает труп.

Севе не дали договорить. Марфа Ильинична и Лена, перебивая друг друга, пытались дополнить Кроткина. Что-то кричала Вера. Одна Надя смотрела на Петра Григорьевича полными мольбы глазами и не проронила ни слова.

— Молчать! — Ерожин шмякнул кулаком по столу. Наступила тишина. Петр Григорьевич обвел глазами бледные, заплаканные лица женщин, изумленно смолкнувших Аксенова и Кроткина. Увидал, что оказался среди обиженных беспомощных детей. Петр Григорьевич понял только теперь, какое горе свалилось на семью его шефа. И осознал, что все надежды этих людей связаны с ним.

— Дамы и господам — начал Ерожин, — я сделаю все, что в моих силах, но вас попрошу взять себя в руки и спокойно изложить факты.

Через полчаса Петр Григорьевич сумел выслушать всех по очереди и составить некоторое представление о случившемся. Теперь возникла необходимость ознакомиться с точкой зрения следствия. Ерожин позвонил замминистра и попросил принять его по срочному делу. Генерал уже был в курсе и дал согласие.

Петр Григорьевич отправился к нему на квартиру.

Грыжин принял Ерожина в халате. Волосатые кривые ноги генерала комично ступали шлепанцами по ковру. Ковров в доме имелось во множестве. Огромная квартира Грыжина была безвкусно и дорого обставлена. По некоторому бедламу в гостиной, где прямо на полировке прекрасного стола лежал нарезанный финкой лимон и стояла початая бутылка вечного армянского коньяка марки «Ани» — Другого Грыжин не употреблял, — Ерожин догадался, что генеральша с внуками на даче. Кроме злополучной дочки Сони, что так сильно изменила судьбу провинциального сыщика, у генерала вырос сын Николай и, женившись, дважды сделал Грыжина дедушкой. Соня детей так и не родила, продолжая порхать вольной птахой. Дочь жила отдельно.

— Везет тебе на семейные убийства, — сказал Грыжин вместо приветствия, наливая Ерожину коньяк. — Давай по одной.

Ерожин с удовольствием опрокинул монументальную стопку чешского хрусталя и закусил лимоном.

— Жрать будешь? У меня супа Варя наварила, как на роту. Есть некому. Я один супы не ем. Супец, однако, знатный. Пойдем, налью.

Не дожидаясь согласия Ерожина, генерал зашлепал на кухню, где также особого порядка не наблюдалось.

Нержавеющий кузов мойки с трудом вмещал грязную посуду. Скрюченный нарез сыра зажелтевшими краями наводил на мысли о сроке годности. Опустошенные бутылки «Ани» сиротливо выглядывали из приоткрытого под мойкой шкафа. Ерожин знал, что домработница Варя, автор супа, который ему предстояло откушать, является на генеральскую квартиру через день и, обнаружив житейские следы генеральской жизни, поносит Грыжина громким визгливым голосом минут десять. Причем пришедшие из русского мата определения неряшливости генерала, выдуманные ею самой или привезенные из давней деревенской жизни Варвары Федотовны, заставляли Ерожина поначалу с трудом сдавливать рвавшийся наружу гогот. Генерал терпел обидные слова молча, только тихо посапывая и наливаясь краснотой. Ерожин догадывался, что Грыжин даже от министра такое никогда бы не стерпел. Однажды в бане, сильно поддав, Грыжин поведал историю домработницы.

— Знаешь, Петька, почему я против Варьки слова не скажу, как бы она меня ни поносила? Вот слушай. Может, для своей жизни вывод сделаешь. Варвара Федотовна жила в нашей деревне под Новгородом, откуда я родом.

Жила напротив нас соседкой. Я был сопливый, а она уже в девках ходила. Я, когда училище кончил, войны прихватил, в милиции чины стал прибавлять. Мать навестить все времени не хватало. Приехал на похороны. Варвара на меня тогда и наехала. Уж она меня костила!

Чего я только не наслушался. Сама она к тому времени вдовой стала. Детей ей Бог не дал. Она мою мать до последнего дня опекала, а главное, от меня ей письма придумывала. Я эти письма до сих пор храню. Бывает, и теперь, останусь один — перечту и напьюсь, напьюсь и реву. Я, конечно, ее к себе забрал. А куда денешься?

Все это Ерожин вспомнил, с удовольствием доканчивая тарелку Вариного супа.

— Вам завтра от Варвары Федотовны, Иван Григорьевич, достанется, — сказал он генералу и допил свой коньяк.

— Да уж, — согласился Грыжин. — Ну, не впервой. Давай теперь помозгуем, Петя, что делать. Делишки у аксеновской дочки дрянные.

С какой стороны ни прикинь. Говно дела. Хоть ты и ловок, но отмазать девчонку нелегко. Показания сняты, в протоколе записаны. Сам знаешь, что тебе объяснять. Вертись. Чем смогу — помогу. Сильно светиться не хочу: я и так демократам как бельмо. Они старую гвардию с трудом терпят. Министров так каждый год меняют. А я бы, Петруха, еще пару лет поработал. На пенсии сопьюсь. Аксенову помочь надо.

Он мужик свой. Никогда один не воровал, друзей не закладывал. Случай с девчонкой странный. Я тебя, как опытного специалиста, введу консультантом на время следствия. А дальше — сам.

На Петровку Ерожин не поехал, а позвонил Боброву. Боброва он немного знал. Друзьями они не числились, но и вражды не завели.

— Приезжай, принимай дело, — сказал Бобров. — А я в отпуск. Пора дачу строить.

— Нет у меня полномочий принимать дело, — ответил Ерожин. — Вместе разберемся, пироги тебе. Я теперь частное лицо, пенсионер. Генерал попросил, отказать не могу. Поэтому на рожон не лезь, давай поужинаем вместе и покалякаем.

Бобров помялся, но приглашение принял.

Поужинали в «Эрмитаже» Боброва там знали и обдирать побоялись. Но все равно, полмиллиона Ерожину пришлось выложить. И это притом, что в ресторане кормили соседа с Петровки. «А во сколько бы встал ужин обычному клиенту?» — прикинул Ерожин. Выпили по сто граммов, закусили рыбкой. Бобров умял бифштекс. Ерожин после генеральского супчика ограничился жульеном.

Ерожин объяснил Боброву, что кажущаяся простота дела — одна видимость. У девчонки есть алиби. Конечно, показания лифтера стоят дороже показаний родственников, но на даче в Нахабино Любу видели, и об этом станет известно. Видела охрана поселка и домработница Кроткиных. И наверняка еще найдутся люди. А за пять минут съездить в Москву, убить человека и вернуться не так просто. Боброву на это возразить было нечего.

— Раз ты семью знаешь, тебе и карты в руки, — произнес Бобров и залпом выпил водку.

Из ресторана Ерожин отправился на Плющиху. Его интересовала личность старика лифтера. Побродив по двору, он обнаружил комнатку в подвале. Там слесарь нес дежурную службу по дому. Остановившись у двери, глухо обитой дерматином, Петр Григорьевич прислушался. Из помещения неслись звуки. Распахнув дверь, Ерожин с трудом заставил себя не заткнуть уши. В комнатушке, обставленной пыльным диваном, верстаком и тисками с обрезками труб, расположились пять субъектов с бритыми головами и музицировали. Самый долговязый стоял возле двери, прислонившись. к верстаку, и, не отрывая пальцев от струн гитары, оглядел Ерожина, после чего сказал: «Не сквози. Или туда, или сюда».

Ерожин вошел, прикрыв за собой дверь.

Ушные перепонки получили дополнительную нагрузку. Вся компания из-за бритых голов и украшенной кусками железа кожаной одежды казалась на одно лицо. Но, вглядевшись, Ерожин понял, что публика достаточно разношерстная. Ударнику перевалило за тридцать.

Серьга в ухе и синеватые разводы грима возраст скрыть не могли. На духовом инструменте — Ерожин не отличал трубы от саксофона — дудел почти юнец. Клавишную машину истязал молодой человек лет двадцати трех.

Пятый — мужчина лет сорока — сидел на диване и рассматривал какие-то записи. Пытка Ерожина продолжалась минуты три. Ему это показалось вечностью. Наконец оркестр стих.

Взрослый мужчина отложил бумаги.

— Из какой квартиры? Что случилось?

— Вы и есть дежурный сантехник? — поинтересовался Ерожин.

— Это наш художественный руководитель, — сообщил гитарист.

— И дежурный слесарь, — подтвердил художественный руководитель. — Излагайте вашу проблему. Видите, мы репетируем.

Ерожин в своей практике не раз встречался с богемой подобного рода. Из их среды попадалось немало наркоманов. Однако в подвале запаха наркотиков Ерожин не ощутил. Пустых водочных бутылок не заметил, поэтому он решил пойти на откровенность.

— Я тут не живу. С кранами у меня все в порядке. Я просто мент.

— А-а-а, — сказал гитарист. — Жильцы вызвали. Тишины хотят. Так нас на улице не слышно.

— Никто меня не вызывал. У меня свои проблемы. Вот мое удостоверение. — И Ерожин протянул старшему свою корочку.

— Подполковника по подвалам шарить не пошлют, — сообщил раздумчиво художественный руководитель и протянул документ клавишнику. Тот поглядел и передал трубачу, трубач — гитаристу. Удостоверение вернулось к Ерожину. Не дождавшись комментариев, Петр Григорьевич сообщил:

— В вашем доме убили человека.

— А, жмурика с третьего этажа, — понял трубач. — Мы его не убивали. Он не музыкант.

Конкуренцию не создавал.

— Откуда вы знаете, что не музыкант? — схватился Ерожин.

— Говорят, бизнер, — глядя в сторону, изрек гитарист. — Зачем музыкантов мочить? У них деньги редко водятся. А мочат из-за денег.

— Все это лажа, — сообщил клавишник. — У бизнеров понт, тачки, маникухи. Они друг друга и мочат. А у нас дело есть, нам не до глупостей.

— Что вы хотите узнать? — внимательно взглянув Ерожину в глаза, спросил худрук, он же дежурный слесарь.

— В убийстве обвинили девочку. Хорошую, не шлюху, домашнюю девочку. Лифтер показал на нее. А девочка в это время была на даче.

— А кто дежурил, Зинка или Лукич? — поинтересовался трубач.

— На девочку показал Савелий Лукич, — ответил Ерожин.

— Девчонке не повезло, — сообщил гитарист. — Лукич дотошный. Если чего приметит. так от него не отмажешься. Дотошный, занудный, но не вредный. Зря гадить не будет.

— Что значит дотошный, нудный? — не понял Ерожин.

— Лукич типичный представитель старой партийной тусовки. Вечный общественник. Ну, из этих дурачков, что за правду. Его всю жизнь дурили, а он верил. Краснолобый дед. Вот что такое Лукич. Из неподкупных. От своего слова не откажется. Поэтому Толя и сказал, что девчонке не повезло. Вы удовлетворены? — закончил разговор худрук. — Извините, нам тут еще две части пройти надо.

Тишина московского вечера показалась Ерожину раем. В доме гасли окна. Ерожин взглянул на часы — время близилось к полуночи. Петр Григорьевич сел в машину и позвонил Аксеновым.

— У меня не так много информации. Может, перенесем встречу на утро? — предложил он Ивану Вячеславовичу.

— Какое утро?! Мы все вас ждем! — почти выкрикнул Аксенов.

Хотелось немного посидеть в тишине и одиночестве. Ерожин откинул спинку сиденья и, развалившись, принялся складывать, собирать, склеивать все, что удалось выяснить. Казалось, что раньше была верная мысль или даже слово. В сетях его памяти обычно сохранялось все. О чем говорил Кроткин на даче? Он беспокоился. Пришел на ум Ален Делон. И телевизор. Телевидение.

— Я тебя встретила на телевидении. Я тебя встретила, а ты не поздоровалась.

— Я не была на телевидении.

Вера и Надя упрекали Любу, что она их пару раз проигнорировала. Люба отрицала.

— Люба, почему ты со мной не поздоровалась в Останкино, помнишь, мы столкнулись в холле телецентра? — это говорила Вера.

Люба отвечала:

— Вера, у тебя галлюцинации. Я последний раз в Останкино месяц назад была.

Затем Надя:

— Люба, я не хотела говорить, но ты со мной тоже не поздоровалась. Три дня назад.

Люба отвечает:

— Три дня назад я жила на даче. Помнишь, мы еще с тобой, Вера, на поля ходили.

Затем острит Сева:

— Мистическое передвижение сестер в пространстве и времени.

Ерожин вспомнил и свое заключение:

— Кто-то из вас путает время и место.

При тусклом свете фонаря к помойке подошел бомж и углубился в содержимое контейнера. Закончив исследования, он растворился в темноте двора. Дождавшись своей очереди, бомжа заменили две драные кошки. Видно, и для них что-то осталось, потому они затеяли на помойке драку, сопровождая ее отвратительным воем. Ерожин включил фары. Кошки метнулись врассыпную. До Фрунзенской набережной по пустой Москве он доехал за" десять минут.

В квартире Аксеновых не спали. Старая генеральша мрачно бубнила в своей спальне. За годы одиночества Марфа Ильинична научилась беседовать сама с собой. Но наступал момент, терпение генеральши истощалось, и она фурией летела к сыну, выговаривая ему за пассивность. Затем хватала телефон и начинала названивать своим старым, некогда влиятельным друзьям. Но старики ее круга давно отошли от дел и в нынешнем государстве доживали, как тени. Никто с ними не считался. Они сочувствовали старухе, но помочь ничем не могли. Вдова снова забивалась в спальню и там поносила новую власть с ее продажными законами и моралью.

Аксенов мрачно пил водку в кабинете и на упреки матери не отвечал. Хмель Аксенова не брал. Кроткин ходил по квартире с мобильным телефоном в руках и, обтирая лоб полотенцем, пытался навести справки о тайне михеевского возвращения из Лондона. Девочки шептались у себя. Вера часто принималась плакать. Надя держалась. В ее сухих глазах светилось напряженное ожидание. Надя ждала Ерожина.

Не спал и германский кот Фауст. Он нервно бродил из комнаты в комнату, изредка издавая короткие мяукающие возгласы, и не притрагивался к фаршу, Одна Лена Аксенова старалась внешне сохранить покой и порядок. Она молча приготовила ужин и заварила чай. Безрезультатно пыталась приостановить процесс возлияний мужа. Машинально совершая домашнюю работу, она верила, что подобная несправедливость не может длиться долго. Скоро настанет момент, и чудовищное подозрение развеется, как дурной сон.

Кое-как успокоив семейство Аксеновых, Ерожин к двум ночи добрался до дома. Уснул сразу. Проснулся в семь, сварил кофе и, тщательно побрившись, сложил в свой маленький походный кейс необходимый дорожный набор — три пары носков, две рубашки, пару белья и бритвенные принадлежности. Прошелся по квартире, с сожалением оглядев немытую посуду и пыль на полу и на телевизоре. В восемь уже спускался на лифте. Поток машин на улицах нарастал, но до пробок еще не дошло.

Без пятнадцати девять Ерожин миновал проходную Петровки. Никиты Васильевича еще не было. Ерожин спустился этажом ниже в лабораторию. Юра Перчиков, сорокапятилетний вечный студент-очкарик выдал Петру Григорьевичу результаты анализов и медицинское заключение. Единственными серьезными уликами, найденными на Плющихе, оказались гильза и пуля от пистолета ПМ. Пуля отсутствовала, ею занимались баллистики.

Перчиков обещал результат их работы через час предоставить. Из медицинского заключения ничего нового Ерожин не узнал. Михеева застрелили в упор. Пуля задела правый желудочек сердца. Единственным любопытным штрихом медицинского обследования стал остаточный алкоголь. По предположению медиков, Михеев за сутки до смерти крепко принял.

Ерожин вернулся в кабинет Боброва, когда хозяин уже рылся в своих папках. Пожав Ерожину руку, Никита Васильевич сообщил, что сегодня в Шереметьеве он встретится со стюардессами лондонского рейса, на котором прилетел в Москву Михеев. Бобров, кроме этого, надеялся получить список пассажиров. Оставив Ерожина в кабинете за хозяина, Бобров укатил в Шереметьево. Ерожин пожелал ему успеха и углубился в акт осмотра квартиры на Плющихе. Кроме костюма, брюк, расчески и бумажника криминалисты ничего не нашли.

Через десять минут ворвался Перчиков и, потрясая бумажкой, закричал:

— Петя, с тебя бутылка! — и, не дождавшись реакции Ерожина, замолчал.

— Бутылка так бутылка, — согласился Петр Григорьевич, откладывая листок с актом. — Не тяни.

— Пистолет зарегистрирован. Он из нашей конторы.

Ерожин вскочил, — выхватил из рук Перчикова заключение и, заверив Юру, что бутылка будет, стал быстро читать.

Табельный пистолет ПМ, зарегистрированный в Министерстве внутренних дел СССР, числился за Ташкентским Управлением.

Ерожин присвистнул:

— Ничего себе, наша контора. Это теперь не наша, а заграничная.

Петр Григорьевич попросил Юру, пообещав к бутылке еще и закуску, связаться с Ташкентом, а сам отправился в Нахабино. Как он и предполагал, там без труда нашлись свидетели, видавшие Любу в день убийства Михеева.

Домработница Лида подтвердила, что видела девушку и может подписаться, что до пяти вечера, пока она, Лида, убирала дачу, сестры"

Вера и Люба никуда не отлучались. Охрана поселка — на удачу — дежурила та же, что и в день преступления. Ребята подтвердили, что Сева с женой и сестрой жены вечером никуда не уезжали. Наоборот, у них были гости. Ерожин связался с Севой по мобильному телефону и попросил Кроткина вспомнить, кто в этот день был у них и когда гости покинули территорию Нахабино. Сева без труда вспомнил, что в этот день у него обедал его друг по армейской службе с женой Викой. Те были проездом в Москве и на даче заночевали. Сейчас они дома в Харькове. Ерожин позвонил в Харьков. Замначальника городского розыска он неплохо знал. К трем дня на Петровке уже лежал факс из Харькова, где армейский друг Севы и его супруга показывали, что и вечером, и ночью, а они проговорили с Севой до часу, Вера и Люба дачу не покидали. В восемь утра Люба также была дома. В одиннадцать уходил харьковский поезд, и водитель Севы вез чету на вокзал. Обе сестры в прощании участвовали.

Итак, показания домработницы, ребят из охраны, армейского друга Севы против показаний лифтера. Ерожин с Бобровым отправился с бумагами к начальству. Шеф Боброва, полковник Красильников, сам решать вопрос не захотел. Пришлось идти к Грыжину. В четыре часа Ерожин имел приказ Любу Аксенову из-под стражи освободить с подпиской о невыезде на время следствия.

За девушкой вместе с Ерожиным на трех машинах прибыло все семейство. Люба вышла из ворот бледная и заплаканная. Несколько журналистов, дежуривших возле тюрьмы с микрофонами и камерами, обступили аксеновское семейство. Об аресте дочки крупного предпринимателя написали несколько газет.

Версии журналистов отличались в зависимости от их кредо, от политического до сексуального. Надя первой пробилась к сестре, обняла Любу и вывела из окружения. Потом повисла на Ерожине и поцеловала на глазах удивленных бабушки, отца и матери. Затем счастливая, улыбающаяся, со слезами на глазах взяла Ерожина за руку и подвела и родителям:

— Прошу любить и жаловать. Петя — мой жених. У нас в сентябре свадьба.

Наступила пауза. Аксеновы-старшие еще не оправились от одного события, теперь им предстояло пережить новое. Выручил Кроткий.

Сева самым будничным, обыденным тоном рассказал, как на даче в Нахабино при его участии состоялась помолвка. До родителей новость не успела дойти в связи с трагедией на Плющихе. Договорить Кроткий не успел. У Любы началась истерика. Девушку усадили в машину. Надя, сообразив, что при сестре, только потерявшей жениха, свадебные разговоры неуместны, бросилась к Любе в машину просить прощения.

Марфа Ильинична, оглядев Ерожина с ног до головы, спросила:

— Ты, Петя, хоть и молодец, но, гляди, лет через десять можешь обнаружить на голове не только плешь, но и рога, — и гордо уселась в «Волгу».

Елена Николаевна, осознав наконец, что перед ней жених дочери, улыбнулась Ерожину:

— Я против такого зятя не возражаю.

Рассадив женщин по машинам, мужчины остались одни.

— Мне очень неловко, Иван Вячеславович.

Надя хотела вам все рассказать первой, и я ей дал слово дождаться. А тут… — извинился Ерожин.

Аксенова эта новость не очень удивила. Он опасался короткого романа Нади с начальником своей службы безопасности. Получить Петра Григорьевича в качестве мужа дочери он был вовсе не против.

— Будем считать, что тема исчерпана и вопрос положительно решен. Теперь объясните мне как специалист. Почему старый лифтер указал на Любу? Зачем ему клеветать на дочь? Может быть, Сева, вы обидели старика?

Сева сам не мог понять мотивов:

— Подарки к праздникам, полное уважение. И, насколько я понимаю людей, между нами не было антагонизма.

— Мы скоро поедем домой? — спросила Марфа Ильинична, высунувшись из машины.

— Еще несколько минут, — ответил Ерожин генеральше. — Надо еще решить, куда ехать.

— Как куда? Конечно, домой! Девочку после таких мытарств надо отмыть, накормить по-человечески. Ведь ребенку давали баланду.

— Мама, тебя просили подождать, — вступился Аксенов. — Мы подчиняемся Ерожину.

Если бы не Петр Григорьевич, ты могла сегодня и не увидеть внучку.

Что-то промычав, Марфа Ильинична сердито захлопнула дверцу аксеновской «Волги».

Ерожин задумался.

— Могу я вас, Сева, попросить на некоторое время забрать всю семью на дачу? В Нахабино территория закрыта. На фирме в Москве оставим из охраны двоих, остальных на дачу.

Поживите, пока я во всем не разберусь. Обвинение с Любы не снято. Предстоит еще работать.

— Дача наша общая, какой разговор? Но у меня дела в городе. Я не могу там сидеть безвылазно, — ответил Кроткий.

— Дайте мне неделю, — пообещал Ерожин.

На дачу приехали после обеда. Петр Григорьевич звонил на Петровку каждые полчаса. Из Ташкента пока новостей не приходило. Узбекистан взял на себя Никита Васильевич Бобров. Он сообщил, что дозвонился. Узбеки обещали сделать все возможное. Но пока факс не пришел.

Бобров снова звонил. Просили ждать до завтра.

Ужинали молча, женщины распределили между собой обязанности. Домработница Лида с такой компанией одна не справлялась. Каждый думал о своем. Сева не мог смириться с потерей Михеева. Люба тоже думала о Михееве и с трудом сдерживала слезы. Женщины быстро поднялись к себе. Аксенов выпил больше обычного. За последний год на него обрушилось покушение, потеря друга и партнера Харина, теперь этот ужас с дочерью.

Неожиданно раздался междугородний звонок из Минска. Звонил Бодрович. Сева никогда раньше с Бодровичем по телефону не говорил, но голос узнал. Бодрович сообщил Кроткину удивительную новость: на минский завод прибыл пан Стаховский с контрактом, подписанным в Лондоне. Михеев, по словам Бодровича, договорился не с японцами или шведами, а с поляками. Кроткин не верил, Бодрович доказывал. Узнав, что Михеева нет в живых, Бодрович от изумления дал отбой. Через минуту перезвонил сам пан Стаховский. Он завтра же будет в Москве для переговоров.

Положив трубку, разъяренный Сева с трудом объяснил Ерожину суть дела. Участие неизвестной польской фирмы ставило репутацию фонда под удар. Кроткин пользовался услугами только проверенных, известных зарубежных предприятий.

— Гибель Михеева может иметь отношение к этой новости? — спросил Ерожин. Кроткин ответить не мог. Решили переговоры с визитерами из Минска завтра провести вдвоем.

На даче Ерожину отвели маленькую комнатку наверху, с видом на озерцо. Петр Григорьевич перед тем как улечься спать, позвонил своему заместителю по службе безопасности афганцу Батко и попросил завтрак семи утра прислать трех сотрудников.

В дверь тихонечко постучали.

— Ты не спишь? — Надя замерла на пороге. Ерожин хотел вскочить и засмущался. — Не надо, не вставай, я на минутку. Можно войти?

— Конечно, что спрашиваешь? — Ерожин завернулся в простыню и уселся на кровать.

Надя, бледная, с темными кругами у глаз, тихо подошла и села рядом.

— Прости, Петя, что я не спустилась попрощаться. Мне так было стыдно перед Любой. Какая я черствая дура. У сестры погиб любимый, а я выставила свою радость напоказ. Совсем крыша поехала.

— Не ругай себя. Любе нужно время, чтобы боль утихла. — Ерожин погладил Надю по голове. Такая она маленькая в своем махровом халатике. Просто птенец.

— Петя, ты не подумай, мы тебе так благодарны. Только давай пока не будем встречаться наедине, а то Любе очень обидно.

— Как скажешь. Я все понимаю, — сказал Ерожин. Надя благодарно кивнула и быстро ушла.

Утром на микроавтобусе приехали парни из охраны. Коля Северцев, Паша Луговой и Слава Алферов. Крепкие, ладные, все отслужили в спецвойсках. Ерожин отвел ребят в березняк и сказал:

— Ваша задача днем и ночью контролировать дом. Устройте так, чтобы велось постоянное наблюдение за домом извне. Никого из членов семьи без присмотра не оставлять. Женщин за территорию поселка не выпускать.

В семь тридцать «СААБ» Кроткина миновал пост охраны и понесся к Москве. Ерожин с трудом поспевал на своей «девятке». Бодрович и Стаховский прибывали в мягком вагоне из Минска с опозданием в сорок минут. Сева злился:

— Мало того, что я, вынужден встречать этого гнуса Бодровича с его поляком! Так они еще и опаздывают.

— Опаздывают не они, а поезд, — резонно заметил Петр Григорьевич и использовал опоздание для своих размышлений. По актам досмотра квартиры на Плющихе, багаж Михеева обнаружен не был. Только одежда и мелочи.

Совсем без багажа он вернуться из Лондона не мог. Петр Григорьевич связался с Бобровым.

Никита Васильевич уже работал по аэропорту Шереметьево. Следствие располагало списком пассажиров. В данный момент Бобров опрашивал двоих попутчиков Михеева. Со стюардессой уже говорили. Соседи отметили, что Фоня весь полет просидел молча, отвернувшись к окну. Стюардесса сообщила о маленьком кейсе, что всю дорогу находился на коленях у пассажира. Вещи в багаж Михеев не сдавал. Ерожин поблагодарил Боброва и спросил Севу:

— Фоня Михеев имел при себе деньги, валюту?

— Фунтов сто, сто пятьдесят. Не больше, — ответил Сева. — Он снял тысячу триста с нашего лондонского счета. Тысяча ушла на гонорар юристу. Я говорил со Смитом, и тот получение гонорара подтвердил. Дорожные расходы, билет. Скорее всего, меньше сотни, — подытожил Кроткий.

Ерожин знал, что в костюме Фони криминалисты обнаружили бумажник с документами и семьдесят фунтов. Триста тысяч русских рублей остались в кармане брюк. Все эти данные запечатлены в акте и с соображениями Кроткина совпадали.

Поезд медленно подходил к перрону. Бодрович с натянутой улыбкой представил поляка, затем, сообразив, что надо не улыбаться, а выражать скорбь, сменил выражение.

— Примите наши соболезнования. Для нас смерть господина Михеева очень тягостна.

Ехали молча. Фонд Севы находился в Гнездниковском переулке. Сева под офис арендовал пятикомнатную квартиру в доме начала века. Дом строился для состоятельных людей, и до революции квартиру занимал модный в те времена адвокат Криницкий. Красные превратили ее в коммуналку и заселили пролетариями. Пролетарии загадили жилье до такой степени, что бывший хозяин, явись он с того света, немедленно вернулся бы назад. После дорогого ремонта квартира снова обрела барские черты. Одна из комнат превратилась в кабинет Севы. Гостиная исполняла функции конференц-зала, а в остальных работали шесть сотрудников фонда — юрист и пять экономистов.

Сева уселся за свой стол. Бодрович и Стаховский устроились рядом. Ерожин занял диванчик на отшибе. Секретарь Рудик принес кофе.

Кроткин принципиально не держал смазливых девчонок, считая, что, во-первых, это отвлекает, во-вторых, мужчина не тратит время на косметику и зеркало и не страдает от критических дней…

Сева не прикоснулся к кофейной чашке:

— Я вас слушаю, господа.

Пан Стаховский, показав в улыбке белоснежный набор зубов, предложил начать Бодровичу.

— Господина Бодровича я привез в качестве помощника и секретаря. Ему и слово.

Бодрович долго и путано объяснял, что, согласно договору, подписанному Михеевым в Лондоне, господин Стаховский прибыл в Минск для работы над проектом. Польская фабрика пластмассового оборудования уже приступила к подготовке работ, и пан Стаховский имеет при себе чертежи. Не предполагая, что с господином Михеевым случилось несчастье, и совершенно уверенный в том, что Фонд обо всем осведомлен, пан Стаховский только из соображений этикета попросил его, то есть Бодровича, поставить в известность господина Кроткина о начале практических работ.

— Где контракт? — сухо спросил Сева.

Стаховский открыл портфель крокодиловой кожи, извлек бумагу и протянул Кроткину:

— Ксерокопия, — пояснил поляк. — Оригинал в Варшаве, в сейфе нашей фирмы.

Пока Кроткий разглядывал документ, Ерожин разглядывал Стаховского. Бодрович его не интересовал. Петр Григорьевич сразу отвел минскому еврею место шестерки. Внешность пана, наоборот, показалась Ерожину весьма любопытной. Петр Григорьевич никогда не видел Михеева живым. По телу убитого трудно составить представление о человеке. Но свое представление о Фоне подполковник имел.

И теперь, глядя на холеного породистого пана Стаховского, он пытался представить, как складывались их отношения.

— Извините, господа, — сказал Ерожин. — Могу я задать вопрос нашему польскому гостю?

— Барон Стаховский к вашим услугам, — улыбнулся поляк.

— Как вы познакомились с Михеевым?

Стаховский положил ногу на ногу и небрежно откинул голову в сторону Ерожина. Стаховский знал, что красив, и немного кокетничал даже в обществе мужчин. Правда, красота барона отдавала опереттой. Поляк выдержал небольшую паузу и, только убедившись, что его ответ дойдет до Кроткина, сообщил:

— С Афанасием Фроловичем Михеевым меня имел честь познакомить доктор Смит в собственном доме. Затем я имел удовольствие обедать с московским гостем в ресторане «Блю Элефант», где отметили подписание контракта.

— Вас рекомендовал Вилли? — заинтересовался Кроткин.

— Доктор Вилли Смит имел честь представить мне своего московского друга.

— Это меняет дело, — гораздо дружелюбнее заметил Сева и, подумав, добавил:

— Давайте, господа, сделаем небольшой перерыв.

Мой водитель отвезет вас в отель, а в три часа дня вместе пообедаем. Пока отдохните с дороги.

Гости раскланялись и в сопровождении Рудика покинули кабинет, оставшись наедине с Ерожиным, Сева спросил:

— Подпись подлинная? — и протянул Ерожину копию контракта. Затем встал и, покопавшись в шкафу, извлек еще одну бумагу.

Ерожин сличил подписи.

— На глаз идентичны. Можно сделать экспертизу, — разглядывая бумаги, предложил Ерожин. — Думаю, что липу поляк бы не подсунул.

— Странно, почему Смит мне ничего не сказал о Стаховском. Я с ним говорил три раза. — Сева снял трубку и набрал Лондон. Поговорив несколько минут по-английски, Кроткин перевел Ерожину суть разговора. Вилли Смит действительно их познакомил, но — по его словам — это произошло совершенно случайно.

Смит эпизоду не придал значения, поэтому не счел нужным о нем сообщать. Ручаться за Стаховского или рекомендовать его в качестве партнера Вилли не собирается.

— Твой англичанин крутит, — уверенно заявил Петр Григорьевич.

— Не исключаю, — согласился Кроткин. — Стаховский мог за это знакомство прилично заплатить.

— Наверняка. Они договорились. Твой Смит знакомит Фоню с поляком, получает за это вознаграждение. Обещает факт знакомства подтвердить. Стаховскому больше ничего и не надо. — Петр Григорьевич отчетливо представил себе, как Стаховский обрабатывает Фоню. — Пан — мастер интриги. Он ведет Фоню в ресторан, подпаивает и дает взятку.

— Фоня почти не пьет, раз. Взятку не возьмет, два, — уверенно возразил Сева. — Фоня влюблен в Любу и очень серьезно относится ко мне.

— Согласен. Но Фоня никогда не сталкивался с аферистом такого класса. Могу рассказать, как было дело. — Ерожин прошелся по кабинету. — Поляки свое оборудование ценят дешевле японцев и шведов?

— Да, почти на треть, — подтвердил Кроткий.

— Стаховский обрабатывает Михеева, напаивает его до дури, всовывает взятку и добивается подписи.

— Михеев не пил, — уверенно повторил Сева.

— У меня есть право утверждать, что вы ошибаетесь. Медицинское исследование я видел. В крови Михеева обнаружено остаточное присутствие алкоголя. Если он не пил в самолете, то в Лондоне он напился сильно.

— Странно, — удивился Кроткин.

— Дальше события разворачиваются так.

Фоня трезвеет. Вспоминает, что поставил подпись и взял деньги. Прерывает командировку и летит в Москву. Вы утверждаете, что он вас уважал. Согласен. Поэтому прямо с аэродрома Михеев мчится на Плющиху в надежде застать вас и все выложить. Но его убивают. Убивают и грабят, потому что в кейсе он везет деньги, много денег. В кейсе Михеева взятка. Появляется версия, что Михеева убили ради денег.

Стаховский мог нанять киллера?

Сева включил компьютер, вышел в Интернет, нашел польскую фирму, указанную в контракте, и ответил:

— Фирма существует. Ее мало знают, и полякам крупный контракт получить трудно. Если предположить, что Стаховский дал деньги Михееву, зачем после этого давать деньги киллеру?

Не вижу логики. Для меня сейчас главное — от поляков отвязаться. Я не могу подставлять фонд.

Документ подписан. Стаховский может оспаривать свое право через международный суд.

— Прикиньте, сколько мог дать Михееву «ясновельможный пан». Расскажите ему мою историю и предложите вернуть взятку, в противном случае пригрозите скандалом. У вас есть козырь. Вилли Смит не дает за фирму Стаховского свое поручительство.

— Попробую, — оживился Кроткин. — Для меня такая развязка самая предпочтительная.

Дать подряд полякам — загубить репутацию фонда… Сделайте на всякий случай экспертизу подписи Результат мне нужен к трем часам.

Ерожин отправился к Белорусскому вокзалу на метро. Отыскал на стоянке свою «девятку» и, расплатившись с охранником, нырнул под поднятый шлагбаум. Тверская собрала пробку, и километр до поворота Ерожин ехал почти час. Он злился, поскольку на Петровке надо успеть сделать экспертизу подписи Михеева и узнать новости из Ташкента. Погасив раздражение от черепашьей скорости, он вновь и вновь возвращался к тому дню, когда Михеев прилетел из Лондона. Петр Григорьевич чувствовал, он был почти уверен, что все так и было, как он рассказал Кроткину. Михеев из аэропорта примчался на Плющиху. Его жгли деньги Стаховского. В подъезде он узнает от лифтера, что Севы нет, но дома Люба. Вот он несется по лестнице. Тут видение Ерожина расплывалось, тут начинались чудеса. Ерожин вспомнил анекдот про молодого ученого, встретившего в лесу старушку: «Полюби меня, милый, завтра будешь доктором наук». Исполнив просьбу бабульки, ученый на другой день отыскал ее в лесу и давай ругать: зачем, бабушка, обманула. А бабулька усмехнулась: «До таких лет дожил, а все в сказки веришь». Нет, в чудеса он не верит. Люба в Нахабино, а там кто-то другой. Снова припомнился разговор сестер на даче: «Люба, почему ты в Останкино со мной не поздоровалась?» — «Я в Останкино месяц не была». Кого же Вера видела в Останкино? Позарез нужен пистолет. Почему в Ташкенте тянут резину?

В Управлении Бобров развел руками. Из Узбекистана факс так и не пришел. На звонки там стали отвечать, что полковник Каздоев, обещавший ответить Москве, срочно улетел в район и его надо ждать. Ерожин плюнул и позвонил Грыжину. Генерал был не в духе, но согласился вечером принять. Замминистра сегодня работал допоздна.

— Звони, Петя, каждый час.; Пока я занят, — пробасил Грыжин в трубку.

Ерожин отдал контракт и письмо на экспертизу и пошел с Бобровым обедать в столовую Управления.

Хлебая борщ, Ерожин пожаловался, что не может добраться до генерала. Бобров заговорщически оглянулся по сторонам и шепотом сообщил Ерожину, что сегодня произошло ЧП:

— Странно, что Грыжин вообще не послал тебя ко всем матерям…

— А что случилось?

— Сегодня эфэсбешники стыкнулись с нашими. Произошла перестрелка. Как и почему — не знаю. Но в Министерстве скандал. Все стоят на ушах, — прошептал Бобров, продолжая оглядываться.

Ерожин давно понял, что между двумя ведомствами любви не наблюдается, но чтобы до такой степени? Не думал…

Грыжин принял его в восемь вечера. Генерал выглядел злым и усталым. Запашок «Ани» витал в кабинете, но замминистра оставался трезвым и раздраженным. Выслушав Ерожина, он обещал утром связаться с Ташкентом.

— Сейчас там ночь. Начальство спит. Три часа разницы. Утром позвони.

Ерожин уже имел заключение от почерковедов. Подпись Михеева на документе оказалась подлинной. Ерожин знал об этом с самого начала. Он сел в машину. До боли захотелось увидеть Надю. Увидеть хотя бы издали. Он позвонил Кроткину, сообщил результат экспертизы и сказал, что хочет еще раз поговорить с Верой. Кроткин очень обрадовался желанию Ерожина посетить дачу.

— Приезжай, поужинаем и заночуешь. Ты ясновидящий. Подробности при встрече.

То, что Кроткин перешел на «ты», Петру Григорьевичу было приятно. Он первый раз за день улыбнулся. Охрана гольф-клуба «девятку» Ерожина уже запомнила, но все же в машину заглянули и, отдав честь, открыли ворота. Аксеновы сидели на веранде всей семьей.

Ерожина усадили за стол. Разговор велся грустный. Завтра хоронят Михеева. У Любы на даче не оказалось черного платья, и она готова была вновь расплакаться.

— Извините мою бестактность, Любовь Ивановна, — обратился Ерожин к Любе впервые по имени-отчеству. — Надо поговорить.

— Говорите, если надо.

— Мне бы хотелось это сделать с глазу на глаз.

— А мне скрывать от близких нечего, — строго ответила Люба.

— Мы можем прогуляться, — предложил Сева и покинул кресло. Его примеру последовали и остальные. Одна Марфа Ильинична продолжала сидеть, надув губы.

— Мама, давай пройдемся вокруг дома.

После еды прогулка полезна, — попросил Аксенов.

— Только этого не хватало, — проворчала Марфа Ильинична и нехотя поднялась.

Ерожин пересел к Любе поближе:

— Когда вас забрали, я говорил с Верой и Надей. А с вами не мог. — Люба продолжала молчать и глядеть в сторону. Ерожин боялся истерики и старался вести допрос как можно мягче. — Меня интересовали те случаи, — продолжал он, — о которых шла речь за обедом.

Помните, когда ждали австрийца Крюгера? — Люба не отвечала. Ерожин решил уточнить:

— Сестры удивлялись, что видели вас, а вы не поздоровались. Вера на телевидении в Останкино, а Надя возле дома на Фрунзенской. У вас, Любочка, никаких мыслей не возникло? Как это объяснить?

— Как я могу это объяснить? В Останкино я не была.

— Я знаю. Я проверил в бюро пропусков, в течение последнего месяца вам пропуск не выписывали, только Вере.

— Я же сказала, что не была. Вы мне не верите?

— Вы не были внутри здания, но могли кого-нибудь ждать в вестибюле. Тогда пропуск не нужен. Может, вы просто забыли?

— Что я, полоумная? Старческого склероза пока нет. С памятью у меня все в порядке.

— Не обижайтесь, Любочка. Дело слишком серьезное. Я вас расспрашиваю не из собственного любопытства. — Ерожин машинально допил Севин чай. — Оставим телевидение. А второй случай, возле дома?

— В день, когда Надя якобы видела меня, я сидела здесь, на даче. Спросите маму, если мне не верите. — Люба взяла салфетку и стала нервно рвать ее на мелкие клочки.

Ерожин понял, что она на пределе, но все же задал последний вопрос:

— Я знаю, что после отъезда Фони в Лондон вы были очень расстроены.

— С чего вы взяли?

— Это заметили все. И Сева, и сестры, и мама.

— Ну и что? — Теперь Люба в упор разглядывала Ерожина.

— Хотелось бы узнать причину, — как можно спокойнее сообщил Ерожин.

— Если ваш любимый человек уезжает, чему радоваться? — ответила Люба вопросом на вопрос.

Ерожин почесал свой белесый бобрик:

— Михеев часто уезжал в командировки, но на вас это так не отражалось. Что произошло?

Может, вы поссорились перед его отъездом?

— Это наше личное дело и больше никого не касается. — Люба увидела, что семейство второй раз уныло обходит дачу, и крикнула:

— Допрос закончен!

— Спасибо, Люба, вы мне очень помогли… — поблагодарил Ерожин и пересел на прежнее место.

Подошли родственники. Марфа Ильинична рукой попробовала электрический самовар.

Чай, конечно, давно остыл.

— И еще… Любовь Ивановна, на панихиду и похороны вам завтра ехать нельзя, — громко, чтобы все слышали, сказал Ерожин.

— Это еще почему?! — крикнула девушка.

Все смотрели на Ерожина. Даже в глазах Нади Петр Григорьевич прочел недоумение.

— Я не исключаю, что кто-то специально хотел усадить вас за решетку, — объяснил Ерожин. — Пусть этот кто-то думает, что вы по-прежнему в тюрьме.

— Но это же бред, — не выдержал Аксенов.

— Не советую спорить с Петром Григорьевичем, — серьезно промолвил Кроткин. — Я сегодня убедился, что наш сыщик ясновидящий.

Люба вскочила и, ничего не сказав, убежала наверх. Марфа Ильинична отправилась за ней, по дороге наподдав коту Фаусту, привезенному на дачу Петровичем. Старик убежал из больницы и сидел в «Правде» в своем садовом домике под охраной супруги. Надя тоже поднялась, но, проходя мимо Ерожина, наклонилась к его уху и тихо шепнула:

— Я тебя очень люблю.

Ерожин покраснел, как мальчик, но оставшиеся за столом сделали вид, что ничего не заметили. — После ужина Сева взял Ерожина под руку и повел в сад. Ребята из службы безопасности сидели в кустах вокруг дома. Их кормили по очереди, и сейчас Алферов освободил Севе и Ерожину скамейку и отправился на террасу.

Там за столом его ждала Лена Аксенова. Женщина незаметно и четко вела хозяйство. И Ерожин подумал, что Аксенову очень повезло с женой.

Сева рассказал, что довольно легко расколол Стаховского. Поляк долго мялся, потом назвал фантастическую сумму подкупа. Кроткин поднял его на смех. Остановились на двенадцати тысячах фунтов и тысяче для Бодровича.

Стаховский разоткровенничался и рассказал, как он с Фоней провел ночь на Пикадилли, смакуя скабрезные подробности. Убивать Михеева Стаховскому никакого смысла не было. Он рассчитывал на подряд. Польский завод пластмассового оборудования действительно набирает силу. Стаховский не врал. Заказ ему нужен позарез. На европейском рынке завод не знают, и крупный заказ получить трудно.

Семья отходила ко сну. Ерожин вернулся на пустую террасу и устроился в кресле. Он надеялся, что Надя выйдет к нему. Минут через десять он услышал за спиной легкие шаги, обернулся и увидел Любу. Глаза девушки были сухими. Люба встала возле Ерожина. Петр Григорьевич вскочил.

— Не вставайте. Я хочу с вами поговорить.

Давайте присядем. — Ерожин подчинился.

Люба примостилась на краешек стула. Она сидела неподвижно, только руки не знали покоя.

Они перебирали края блузки, стряхивали со стола несуществующие крошки, мелко дрожали. Ерожин искал слова, чтобы успокоить девушку, но не находил. Любые слова казались пошлыми и ненужными. Люба заговорила быстро, как будто боялась, что ее остановят, не дадут договорить:

— Петр, можно я вас так буду называть?

— Конечно, Любочка, — ответил Ерожин.

— Я хочу вам сказать… Нет, я хочу вас попросить. Я очень хочу вас попросить. — Люба замолчала, словно собираясь с силами.

— Проси, сделаю все, что в моих силах, — тихо сказал Ерожин.

— Я хочу вас попросить скорее жениться на Наде. Сестра думает, что ее счастье обижает меня. Какой же она ребенок! А меня горе сделало совсем взрослой. Поймите, если мое счастье не удалось, пусть хоть у нее скорее все получится. Вы меня понимаете? Для меня, Петр, это очень важно. Дайте мне слово, как только узнаете правду об этом.., убийстве, сразу поженитесь. Обещаете?

— Сделаю, как ты хочешь, — улыбнулся Ерожин.

— Вы меня простите, что я вам на вопрос не ответила. Ну, о том, что у нас с Фоней перед отъездом. Может быть, потом расскажу, но сейчас не могу, — сказала Люба и неожиданно бросилась Ерожину на шею, чмокнула его в щеку и убежала. До Ерожина долетело ее тихое «спасибо».

«Бедный ребенок», — подумал Петр Григорьевич и, потеребив пачку аксеновского «Ротманса», неожиданно закурил.

17

Когда Ерожин собирал в чемодан свой дорожный неприкосновенный запас, он не знал, когда и куда придется ехать. Чутье подсказывало, что предстоит дальняя дорога. Теперь, пристегнув ремень и получив от стюардессы пожелания приятного полета, он запихнул чемоданчик под сиденье и даже не вспомнил, что собрал его двое суток назад.

Он летел в Ташкент, так и не заскочив домой. С грустью вспомнил свое неубранное жилье. Ерожин от природы был чистюля и любил порядок. Квартиру иногда позволял себе оставлять без добротной уборки, но немытую посуду — никогда. Из Нахабино он поехал на Петровку, где Бобров уже ждал его в кабинете.

— Отправляйся к замминистра, сам звонил.

Грыжин торопился на заседание Коллегии, поэтому быстро сообщил, что договорился с узбекским начальством.

— Тебя ждут. На месте сам разберешься.

Встречать будут как генерала, у трапа. Вот тебе моя бумага. Теперь катись, времени с тобой возиться нет.

Ерожин летел и думал, что связывает его с Грыжиным? Услуга, оказанная некогда дочери? Нет, скорее тот случай был поводом. Сын Грыжина жил своей жизнью и теплой дружбы к отцу не испытывал. Дочь — вертихвостка, тоже много радости старому генералу не принесла. Похоже, замминистра испытывал к Ерожину что-то вроде отцовского чувства. И еще, конечно, ценил за ментовский талант. Грыжин называл это нюхом.

— Нюх у тебя, Петя, от Бога, а башка дурацкая. Кобелиная башка. Где сукой запахнет, туда и побежишь. Хоть на край света. И про дела забудешь. Какую карьеру мог бы сделать, если бы юбки стороной обходил, — сказал как-то Грыжин Ерожину в бане.

Мать Ерожин похоронил рано. Отец их бросил, когда Петру было лет двенадцать, и с тех пор Ерожин своего отца не видел. И теперь его сына растит чужой мужик со звучной фамилией Суворов.

Рядом сопел полный узбек. Сосед вез кучу разных пакетов и сумок. Кладь не умещалась под креслом, и узбек кряхтел и ерзал, пытаясь удобно пристроить округлую тушку между вещами.

— Дети, родственники, дети родственников. Всем по подарку, самолета не хватит, — словно извиняясь, сообщил сосед и, получив в ответ добродушную улыбку Ерожина, спросил:

— В гости к нам или работать?

— По делу, — ответил Ерожин коротко, ему не хотелось вступать в разговор. Если начнешь, потом не отвяжется, а лететь еще часа четыре.

— В Ташкент? — продолжал любопытствовать сосед.

— Да, — буркнул Ерожин.

— А мне еще сутки до Ферганской долины.

Моя очень устает от большой дороги. В Москве совсем ум терял. На машине пробки, в метро толкают. Все туда-сюда, туда-сюда бегают.

Спешат, друг друга не любят. Как только люди там всю жизнь свою выдерживают? Моя за четыре дня чуть совсем не умер. Слава богу, у нас городок тихий. Идешь по улице спокойно.

Навстречу тебе люди улыбаются, уважение выказывают.

— Как же называется этот райский городок? — спросил Петр Григорьевич. Узбек ответил. Ерожина что-то кольнуло. Он отвернулся, делая вид, что глядит в окно. Ерожин отчетливо, словно это было вчера, вспомнил ночь, проведенную на квартире узбекского друга, и покраснел. Покраснел, как мальчишка, до кончиков волос. Наверное, у каждого мужчины бывает такое в жизни, о чем потом до конца дней вспоминать стыдно. А память держит, не отпускает. Так и та ночь в биографии подполковника время от времени выплывала и обжигала стыдом.

Сосед понял, что разговор не получается. Он еще немного повозился в кресле и наконец, устроившись, засопел. Внизу под крылом расстилался белый дымчатый пол из облаков, круглясь к горизонту. В глаза била ослепительная синь неба. Малюсенькая беленькая стюардесса, которую Ерожин сразу окрестил мормышкой, тянула по проходу тележку с минеральной. Ерожин закрыл глаза и притворился, что спит.

18

С Михеевым прощались в небольшом зале фонда Севы Кроткина в Гнездниковском переулке. Фоня лежал в дорогом дубовом гробу, приготовленный к последней своей презентации. Специалисты из ритуальной конторы дело знали. Лицо покойного дышало свежестью, на щеках застыл легкий румянец. Панихиду назначили на час дня.

Степаниду Федотовну и Фрола Ивановича, родителей Фони, Сева сам встретил на Ярославском вокзале. Кроткин год назад неделю гостил на родине Михеева, тогда и познакомился с его родителями. Степанида Федотовна не плакала. Только при выходе из вагона ткнулась в Севину грудь и застыла на мгновение. Водитель Кроткина подхватил допотопный дерматиновый чемодан и рюкзак.

— Не побей! Там банки с грибами, — предупредил Фрол Иванович и громко заплакал.

Плакал открыто, не вытирая слез и не обращая внимания на любопытные взгляды. Его с трудом довели до машины.

— Может, сто грамм? — предложил Сева, видя, что отец Фони нуждается в поддержке.

— Рано. Придет время, помяну, — ответил Фрол Иванович и, перестав потакать, уселся на заднее сиденье.

— Так всю дорогу, — пожаловалась Степанида Федотовна. — То молчит часами, то плачет в голос. Как эту страшную телеграмму принесли, взял ружье и в лес. Я за ним. Испугалась — руки на себя наложит. А он мне: «Не бойся, мать, грех на душу не возьму. Мне горе выводить надо. В лесу без народа легче. Ты ступай на станцию за билетами». И ушел. Пять часов ходил. Воротился за час до поезда. А мне каково ждать? Я уж и грибков для поминок из бочки достала и в банки закатала, и солонинки. Только пирогов с вязигой напечь не успела.

Долго тесто на дрожжах томить.

«О чем она? — подумал Кроткин. — У нее сына убили, а она пироги. Странные эти деревенские».

Степанида Федотовна дала волю слезам, только увидев покойного сына. Фрол Иванович, наоборот, у гроба не проронил ни слезинки.

В смешном сером в полосочку костюме с ватными плечами, верно, провисевшем в шкафу, что в деревнях зовут шифоньерами, от самой свадьбы до сего дня, молча поцеловал холодный лоб сына и одеревенело застыл.

Степанида Федотовна трогала Фонины руки, целовала их, ощупывала пальцами и губами лицо и мелко причитала:

— Кровинушка! На кого покинул?

До церемонии оставался час. Сева нарочно подгадал время панихиды, чтобы родители получили возможность побыть с сыном наедине. Оставив их, он вошел в свой кабинет, запер дверь и, открыв холодильник, добыл кусок ветчины, отломил и отправил в рот.

Есть Кроткин хотел всегда, и быстрая трапеза вовсе не означала, что он человек бесчувственный. Таинственная смерть Михеева его искренне печалила. Он вырастил работника, вложил в него уйму сил и средств. Вытянуть вологодского парня на уровень классного специалиста европейского уровня — и потерять!

«Как бы точно узнать, — размышлял Кроткий, вытирая пухлые руки влажной иноземной салфеткой, — сколько фунтов вез Фоня из Лондона в своем кейсе? — Вручив Стаховскому двенадцать тысяч, Сева все время возвращался к мысли: на сколько поляк его надул? Тысяч пять Фоню бы не прельстили. Жадный барон наверняка это прикинул. — Если я и переплатил, то не больше одной-двух тысяч», — успокоил себя Сева и, убрав остаток ветчины в холодильник, поглядел на часы. Затем открыл дверь и вышел в холл принимать соболезнования.

В Москве у Фони родня не проживала. Старший брат, моряк, месяц назад ушел на промысел. Телеграмму дали, но лов проходил далеко, и поэтому брата не ждали. Личных друзей Фоня в столице не завел. Фонд отнимал все время и силы. Прощаться с Михеевым приедут деловые приятели и партнеры Севы. Их ранг и количество покажут уровень Кроткина на сцене столичного бизнеса.

К половине первого начали съезжаться.

Вскоре возле особняка не осталось места для парковки. «Мерседесы», «Вольво», «СААБы» медленно подруливали и, закатив передние колеса на тротуар, замирали. Мягко хлопали дверцы иномарок, попискивали сигнальные системы, принимая охранные коды. Молодые мужчины в черных костюмах и галстуках, иногда в длинных плащах, неторопливо входили в распахнутые сторожем двери подъезда.

Женщин почти не было. Убийство бизнесменов стало делом обычным. Неся частые потери, представители новой буржуазии не могли пренебречь возможностью выразить кастовую солидарность. Цех богатых людей уже сформировался.

Сева дежурил возле входа в свой фонд. Пожимал руки, коротко благодарил за соболезнования. Боссы, не слишком близко знавшие Кроткина, присылали венки из живых цветов с посыльными. Крепкие ребята по-деловому выставляли их на лестнице и моментально исчезали. Холл и коридоры быстро заполнялись народом. Набирал силу запах дорогого мужского парфюма. Серьезные лица, тихий шепот.

О делах не говорили, но деловые встречи назначали.

Ровно в час Кроткин открыл двери маленького зала. Народ влился и, окружив гроб с покойным, смолк. Всем места не хватило, часть собравшихся осталась в холле и коридоре.

Увидев столько шикарных господ, Степанида Федотовна смущенно поднялась с колен и, пряча темные натруженные руки, схоронилась за мужем. Фрол Иванович не двинулся, не шелохнулся. Он словно никого не замечал. Ему виделся лес. Он с Фоней на последней охоте. С ними лайка Грэй. Четыре года назад щенка по-английски назвал Фоня. Михеевы мучались трудным иноземным словом. Фрол Иванович со временем освоил, а супруга так и не научилась.

Степанида Федотовна вышла из положения, переиначив Грэя в Грома. Собака откликалась на два имени.

Ритуальную паузу возле гроба нарушил Кроткин. Он начал говорить прощальное слово:

— Прости, друг. Мы тебя не уберегли. Но убийце не уйти от…

Фрол Иванович не слышал Севу. Ему слышался другой звук, щелкающий, томящий сердце охотника. Он слышал ток глухаря. Они с Фоней в тайге. Снег осел. Весна обнажила бурые хвойные плеши. Фрол Иванович и Фоня затаились, вслушиваются в тайгу. В руках ружья. Высокие хромовые сапоги смазаны медвежьим жиром. Снова долгожданный токующий призыв. Охотники рванули вперед. Снег обледенел, и корка хрустит. Но глухарь не слышит хруста, когда токует. Поэтому его и зовут глухарем. Когда он поет свою песню любви, забывает обо всем на свете.

Сева закончил говорить и отошел. Его сменил директор комбината Стариков. Тот вспоминал долго и дотошно, как Фоня помогал с переоборудованием пяти цехов. Как снимал разногласия с за рубежными партнерами, как экономил заводские деньги.

Фрол Иванович не слушал. Он оставался там, с Фоней в тайге. Вот они короткими перебежками крадутся к высокой старой ели. Глухарь затих. Фрол слышит взволнованное дыхание сына. Лесной петух не почуял опасности, защелкал снова. И опять рывок. Уже близко. Наконец, на сером предрассветном небе сквозь кружево ветвей проступает темный силуэт птицы. Одновременно из двух стволов с грохотом метнулось пламя. Глухарь на мгновенье замер, затем качнулся и, ломая своей тяжестью высохшие сучья, рухнул вниз. Грэй, сдерживая до выстрела весь свой собачий азарт, остервенело брешет и бросается к добыче. Фрол Иванович выхватывает у него теплую, еще трепещущую дичь, и они с Фоней, оглашая тайгу победными криками, прыгают, как дикари.

— Папаня, взяли! — кричит Фоня, — Взяли, Фонечка! Взяли, сынок! — в ответ кричит Фрол.

Степанида Федотовна легонько подтолкнула мужа. Панихида закончилась. Гроб подняли и понесли вниз. Фрол Иванович машинально спустился, машинально уселся в автомобиль. Представительские иномарки, неуклюже маневрируя в тесном переулке, построились @ колонну и медленно поползли в сторону Тверской.

Фрол Иванович смотрел в окно на столичные махины домов, на суету московских улиц, на шикарный катафалк, что впереди вез тело его сына, но сам оставался в тайге с Фоней, живым и счастливым. Они идут с той последней охоты. Над пирамидами елей поднимается золотистый солнечный шар. Они возвращаются с добычей. Под осевшим ледовым настом подспудно сочат вешние воды. Трещит под сапогами ледяная корка. До поселка еще километров пятнадцать. От тяжелой ходьбы немного жарко, но радость удачной охоты, а главное, близость сына, которого Фрол в последние годы видит все реже, переполняет его сердце. Они спускаются в овраг. Ручей вздулся и местами пробил пожелтевший лед. В полыньях струи журчат и пенятся. Солнце все выше. Синицы веселым теньканьем приветствуют новый день весны. Слепят глаз алмазными бликами сосульки по берегам ручья. Грэй жадно лакает студеную воду и с умиленьем глядит на хозяев. В первый год его собачьей жизни Фоня три летних месяца играл с молодым псом. Грэй помнит молодого хозяина и после отъезда Фони каждый раз долго скучает. Сейчас, когда хозяева вместе, пес счастлив. Грэй прыгает на кручу оврага, с морды летят капли…

В Москве начался дождь, траурный кортеж с трудом пробил центральную часть города и вырвался на Ленинградское шоссе. Водитель запустил на ветровом стекле щетки и прибавил скорость. Справа остался стадион «Динамо», магазинчики и лотки возле метро. Промелькнул туннель под зданием «Гидропроекта», парк Речного вокзала. Колонна промчалась через мост над каналом и, притормозив у последнего поста ГАИ, выехала из Москвы. За Химками свернули к кладбищу. Обычно машины на территорию не пускали, но страж, получив зелененькую бумажку, распахнул ворота и, не обращая внимания на дождь, долго кланялся вслед.

Двадцать метров до места гроб катили на высокой тележке, крытой бархатом. Но ни бархата, ни самого гроба нельзя было разглядеть под грудой цветов. Такого количества роз и гвоздик Фрол Иванович никогда не видел. Нарумяненное лицо сына при свете дня выглядело неестественно и выглядывало из-под цветочной массы маленьким и кукольным. Молодые люди в дорогих костюмах (цена каждого. превышала годовой бюджет Фрола Ивановича и Степаниды Федотовны) накрыли себя зонтиками. Кто-то раскрыл зонтик и над отцом покойного.

Фрол Иванович стоял у гроба безучастно, стоял, прямо опустив вниз руки. Он продолжал жить в своих воспоминаниях. Вот они с сыном взбираются на безлесный, прогретый солнцем холм. Прошлогодняя трава стелется под ногами жухлым ковром. Фрол Иванович останавливается и смотрит на сына.

— Здесь? — спрашивает Фоня.

— Нормальное место, — отвечает. Фрол Иванович и сбрасывает рюкзак. Фоня следует его примеру и, потянувшись, отправляется за хворостом. Михеев-старший с гордостью смотрит на сына, как тот одной спичкой палит костер. «Не забыл лесной науки», — одобрительно думает он и лезет в карман рюкзака. В помятой от долгой службы фляжке булькает самогон. Фрол снова лезет в рюкзак, достает солонину, завернутую в тряпицу, и два огурца в прозрачном пакете. Затем снимает с пояса мощный охотничий тесак. Куски солонины аппетитно шипят на ивовых прутьях. Фрол Иванович разливает самогон в алюминиевые кружки. Разливает аккуратно, ровно по четверти. Сын привозит ему из города дорогие иноземные виски и коньяки, но брать их с собой на охоту Фрол Иванович считает неприличным. Обмыв глухаря, они сидят, смотрят на огонь костра и жуют солонину. Грэй рядом грызет кость, припасенную специально для этого момента. Фоня оглядывает залитую солнцем весеннюю полянку, кусты, набухшие краснотой почек, синие тени на остатках розового снега у леса, на охру проталин и говорит:

— До чего здесь хорошо!

— Без леса человеку нельзя, — отвечает Фрол Иванович и продолжает давно наболевшую мысль:

— Сдался тебе, Фоня, этот бизнес.

Протрешь вместе с портками всю жизнь. Зачем большие деньги загребать, если жить некогда? Ты с каждым годом приезжаешь все реже да гостишь пять-шесть дней.

Фоня долго молчит. Они встают, надевают рюкзаки, берут в руки ружья.

— Ничего. Осенью на месяц приеду и молодую жену привезу. Мы с тобой на кабана сходим, папаня, обязательно сходим, — отвечает он отцу, и они шагают к дому. Грэй бежит впереди и виляет хвостом.

Удары мокрой грязи о дубовую крышку гроба вернули Фрола Ивановича к реальным событиям. Он обвел глазами окруживших могильный зев людей, груду роз, гвоздик и тюльпанов, мокнущих под дождем, и вдруг закричал дурным голосом:

— Не будет больше кабана! Не будет!

Фрола Ивановича взяли под руки и повели к машине…

Поминать Михеева ехали в ресторан Дома литераторов на Поварской. Сева выбрал это заведение из соображений тишины и покойности. После ремонта ресторан так задрал цены, что нищие писатели туда больше носу не совали, а солидный, на английский манер в дубовых панелях, интерьер зала вполне соответствовал процедуре. Фрол Иванович, выпив первый поминальный стакан, глядел в пустой, холодный камин писательского ресторана и тихо про себя бубнил:

— Я тебя, сынок, научил выживать в глухой тайге в лютый мороз и ненастье. Научил не бояться дикого зверя. А ты в город…

Часть вторая

НУДИСТЫ НЕ ИГРАЮТ В ГОЛЬФ

Насыров встретил Ерожина у трапа самолета, долго жал руку, затем по дороге в управление остановил машину у фонтанов Дома правительства.

— Уже приехали? — удивился Петр Григорьевич, оглядывая площадь.

— Давай немного прогуляемся, — улыбнулся Насыров и заговорщически подмигнул Ерожину. Они вышли из черной «Волги» и направились вдоль фонтанов.

— Маленькая политбеседа, не хочу при водителе… Петр-джан, — начал Насыров, — у вас в Москве многое изменилось. Разные вольности-мольности, демократия и все такое. У нас по-старому, даже построже. Народ темный, надо в узде держать, как норовистого мула.

Поэтому разговорчики о ваших свободах с сотрудниками не веди. За плохие слова о президенте у нас статья…

— Я приехал дело делать, а не государственный переворот, — удивился Ерожин.

— Я обязан тебя, Петр-джан, в курс нашей жизни ввести. Как друг, слово сказать. Ты сыщик опытный, в Узбекистане бывал. И ты мой гость.

«Архив держат исправно. Сколько лет прошло с моего приезда», — подумал Ерожин. Насыров ему понравился: загорелый, немного сутулый, без начальственного животика. Глаза умные, доброжелательные.

— Обещаю не лезть в чужой огород со своим уставом, — улыбнулся Ерожин. — Можете считать, Рафик-джан, что политзачет я сдал.

— Вот и молодец. Теперь поедем, хорошенько покушаем. Гостя с дороги надо кормить. — Насыров обнял Ерожина за плечи и повел к машине.

— Может, сразу в Управление? Сперва дела, потом радости, — предложил Ерожин, усаживаясь на заднее сиденье.

— А мы совместим. Все, что тебя интересует, здесь, — Насыров указал на свой лоб, — и здесь, — ткнул пальцем в портфель.

— Тогда я твой гость и делай со мной что. хочешь.

Ерожин понял, что не ошибся. Насыров умен, пусть правит бал. Они миновали проспект Навои и очутились в старом городе. «Волга» остановилась у небольшой чайханы. Заведение состояло из полуоблезлой, мазанной глиной деревянной кухни и трех крытых беседок, расположенных вдоль арыка. На стене кухни, некогда декорированной голубой краской, висел большой плакат с портретами Алишера Навои, Ленина и президента Узбекистана.

В окне, в золоченой рамке, улыбался Иосиф Виссарионович Сталин.

«Время у них, и впрямь, остановилось», — отметил про себя Ерожин.

Маленький круглый узбек в грязном белом переднике вместе с водителем Насырова отодвинули большой деревянный дастархан — что-то среднее между столом и диваном. На дастархане узбеки сидят с ногами, туда же подается еда. И поставили в центр небольшой пластиковый столик и два стула.

— Свободен, — сказал Насыров водителю, — когда понадобишься, позвоню. — И, обратившись к Ерожину, добавил:

— Не смотри, Петр-джан, что здесь неказисто. Зато как готовит Махмуд! Любому интуристу не снилось.

Круглый хозяин чайханы не нуждался в заказе. По тому как он деловито поставил на стол блюда с черешней, клубникой и вяленым виноградом, а затем приволок чайник с пиалами, Ерожин понял, что меню в чайхане — понятие условное.

— Ты у нас был давно, может, подзабыл, мы сперва чай пьем, фрукты кушаем, а еда потом.

Махмуд, чем будешь гостя угощать? — обратился Насыров к чайханщику.

Махмуд быстро заговорил по-узбекски" кланяясь в конце каждой фразы.

— Так не пойдет, Махмуд-джан, — остановил Насыров узбека. — Ты по-русски говори. Гость у нас из Москвы. Еще подумает, что ты его отравить хочешь. — Глаза Насырова смеялись, но говорил он совершенно серьезно.

— Сегодня для вас, Рафик-ака, и вашего гостя, машкичирик готовится, масло уже кипит, — сообщил чайханщик.

Молодой узбек, такой же шарик, как две капли воды смахивающий на хозяина, принес блюда с лепешками и, поклонившись, исчез — Сын, — сообщил Насыров. — Вдвоем работают. Так мастерство по наследству и передается. Будем с тобой маш пробовать. Русские думают, что у узбеков, кроме плова, других блюд нет. Вот я и решил тебя удивить.

Насыров налил в пиалу немного чая, затем вылил обратно в чайник. Ерожин снял пиджак.

В девять часов утра в Ташкенте начинало припекать. Пряные запахи чайханы, азиатское тепло, узбеки в халатах, мелькавшие вдали на узкой улице старого города, остро напомнили молодость. Насыров не спешил. Он разлил чай в две пиалы и протянул гостю.

— Ополосни горло, зеленый чай особенный, зеленый чай полезный. В жару остудит, в холод согреет.

— Жаль, что грустный повод привел меня сюда, — сказал Ерожин, чтобы настроить Насырова перейти к делу. — Хорошо было бы как туристу приехать погулять, попробовать узбекской кухни.

— Погоди, подружимся, ты ко мне, я к тебе станем в гости ездить. На свете что кроме человеческой дружбы есть? Ничего. — Насыров по-крестьянски уважительно взял лепешку и стал разламывать ее на равномерные куски.

Ерожин тоже отломил и пожевал. Еще теплая лепешка вкусом напоминала наши русские калачи.

— Хороша! — похвалил Петр Григорьевич.

— У дехканина лепешка — главная еда.

Плов с мясом раз в неделю, по четвергам, а лепешка каждый день.

— Не томи, Рафик Насырович, расскажи, нашли концы с пистолетом?

Насыров подмигнул и добавил в опустевшие пиалы чая:

— Какие вы, русские, нетерпеливые. Отдохни, покушай. Не убежит твой пистолет.

У него история непростая. Пистолетик из Ферганской долины, и самый любопытный момент — ты хозяина знаешь.

— Вахид?! — вырвалось у Ерожина. Он с того момента, как сосед по самолету сообщил название города, куда держал путь, все время думал о своем давнем узбекском друге. Хотелось, с одной стороны, найти Вахида, встретиться с ним. С другой — жгучий стыд за ту ночь, когда он воспользовался тем, что друг напился, гнал эту мысль прочь.

— Черешню кушай, клубнику. У вас она еще когда будет. И цена в Москве другая, много не накупишь. — Насыров, казалось, специально тянул, томил гостя.

— Я должен с ним увидеться, — решил Ерожин.

— Я бы тоже не прочь с ним увидеться, — тихо сказал Насыров. — Да, боюсь, не получится… Ты вот все спрашиваешь, а у меня к тебе, уважаемый Петр-джан, вопросы есть. Ты спешишь, я не спешу. Но раз уж разговор пошел, скажи мне, как и где пистолет этот выстрелил?

— Четыре дня назад из него человека убили.

— Как убили, за что? Ты рассказывай и кушай ягоды.

Насыров ел черешню и косточки аккуратно складывал на блюдце. Ерожин не имел умысла скрывать обстоятельства дела. Он в общих чертах обрисовал обстановку. Насыров задумался:

— Теперь слушай. Три месяца назад Вахид исчез.

— Как исчез? — не понял Ерожин. — Исчезнуть человек не может. Особенно человек из нашей системы.

— Я другого определения дать не могу. Исчез и все.

Чайханщик тем временем принес зелень — лук, петрушку, непонятную Ерожину темную листву регана, зеленые стрелки мяты. Насыров оторвал листик мяты, пожевал его и задумался.

— Я тебе, Петр-джан, постараюсь события в их последовательности дать. Придется для этого изнанку нашей сегодняшней жизни приоткрыть. Сам понимаешь, начальству неприятно, когда чужаки в нашем грязном белье роются. Поэтому и тянули с ответом на ваш запрос. Если бы не звонок Грыжина, этому разговору не бывать. Понял?

— Я понятливый.

— Знаю. Грыжин так и сказал, что дальше тебя лишняя информация не пойдет. Одним словом, поручился за тебя. Ты у нас как птичка залетная. Прилетел, улетел. Станешь в Москве лишнее чирикать — меня подведешь. Мне ехать некуда. И до пенсии два года.

— Рафик Насырович, я не журналист. Мое дело найти убийцу. Остальное меня не волнует. Трепаться не буду.

Чайханщик принес на подносе две большие пиалы, уважительно поставил одну перед Насыровым, другую возле Ерожина:

— Кушайте на здоровье.

— Это и есть маш? — спросил Ерожин.

— Нет, это супчик, шурпа. Надо сначала немного жидкого, вроде закуски. — Насырову явно не хотелось приступать к рассказу. Он похлебал шурпу. Ерожину пришлось последовать его примеру. Узбекский суп москвичу понравился. В меру острый бараний бульон хорошо ложился внутрь, готовя организм к следующему блюду. Насыров отставил кесу, так называются большие пиалы для супа, достал пачку «Мальборо» и с удовольствием затянулся.

— Курю только после еды.

Ерожин от сигареты отказался. Насыров наконец заговорил:

— Вахид хорошо шел. Поднимался. Стал начальником экономического отдела. Раньше ОБХСС назывался. Сел на базар. Понимаешь, что это значит?

— Не совсем, — признался Ерожин.

— У нас доллары менять по закону нельзя.

Валютная статья Союза не отменена. Но доллары, конечно, меняют. На каждом большом базаре сидит наш человек. Он и меняет. Государству польза, ну и место это, сам понимаешь, золотое. На черном рынке тоже шустрят. Но там можно на фальшивые нарваться или в камеру угодить. Поэтому все идут к нашим. Вахид три года на базаре отсидел. Новый дом себе построил. С начальством разбирался, пошел на повышение — начальником городского отдела"

Став богатым человеком, он и наверху связи хорошие отладил. Три месяца назад его на повышение к нам в Ташкент перевели. Он у себя прощальный банкет, устроил. Вся городская знать ему уважение оказала. На другое утро в столице должность принимать, а он не приехал.

Месяц ждали, не дождались. Должность его я принял. Вот и вся история.

— Какие выдвигались версии? — спросил Ерожин.

— Версий нет, — Насыров затянулся, пустил дым и загасил сигарету о косточки черешни.

— Может, на базаре с местными авторитетами запутался, они с ним и разобрались? — предположил Ерожин первое, что пришло в голову.

— Отпадает. С авторитетами говорили. Они все у него в друзьях. Иначе три года на базаре не продержишься. Он год после базара в начальниках ходил. Нет, убивать его там никому выгоды не сулило. Город небольшой, любой крупный передел заметен. Главный милиционер — фигура.

— Странно, — Ерожин задумался. — У вас, Рафик Насырович, есть соображения?

— Вот и я говорю — странно. Человек богатый. Все имел, в столицу перевели. Карьера ждет, а он исчезает. Вообще, в жизни Вахида много странного. Жена от него сбежала. Дочь один растил. Дочь, говорят, приблудная, на русскую похожа.

Ерожин отвернулся, чтобы не выдать смущения. Помог чайханщик, принес блюдо дымящегося маша.

— Вот и еда, — потер руки Насыров. — Маш — это маш!

— Объясни, что за угощенье, Рафик-джан, из чего приготовлено? — Ерожин с удовольствием сменил тему.

— Маш — это мелкий горошек, вроде вашей чечевицы. Блюдо это древнее, к нам из Египта пришло. — Махмуд принес таз с водой, Насыров вымыл руки. — Мы руками едим.

Тебе могут ложку дать. Мы не неволим.

— А вилку можно? — попросил Ерожин.

Ели молча. Блюдо Петру Григорьевичу понравилось, но он думал, как продолжить разговор, чтобы не выдать волнения.

— Выходит, дочка сиротой осталась.

Сколько же ей лет?

— Девица большая. Замуж пора. Только плохо о ней говорят. Кушай, Петр-джан. Маш надо горячим есть. Еще наговоримся.

— Трудно представить, чтобы Вахид вместо Ташкента махнул в Москву и занялся разбоем, — вслух размышлял Ерожин.

— Глупость. Зачем ему деньги? Он нас с тобой мог купить и еще десяток таких, как мы, — сообщил Насыров, вновь совершая омовение и разливая чай.

— Мне надо съездить на место, в Ферганскую долину. Не будет возражений? — спросил Ерожин, отодвигая тарелку.

— Зря не докушал маш, Петр-джан, — покачал головой Насыров. — Такой маш только Махмуд мастер готовить.

— Больше не могу, — взмолился Ерожин, — обожрался, боюсь, с места не встану.

— А ты не спеши, чай пей, фрукты кушай.

Еда времени требует. Вы в Москве привыкли глотать, как куры. Ни вкуса, ни удовольствия от еды не получаете. Еду нам Аллах дает, вам — Христос. Богов уважать нужно. А в Фергану почему не съездить? Сейчас из Управления позвоним, тебе бумагу напишем. Перед тобой все двери откроются. И мне поможешь.

Дело Вахида на мне висит. Говорят, ты мастер — вот и поработай.

Насыров достал из кармана мобильный телефон и вызвал шофера.

Поезд отходил вечером. Ерожин решил не ждать и ехать автобусом. Он успел на автовокзал за пять минут до отхода. Автобусное сообщение сильно подорожало, и большинство предпочитало поезд. Ерожин устроился у окна.

Соседнее кресло пустовало. Выехав из города, львовский автобус разогнался. Но трасса в два ряда не позволяла легко совершать обгон. Автобус, уткнувшись в грузовик, тормозил и долго тащился, пытаясь найти свободный участок для обгона.

Непривычный к обильным завтракам, Ерожин маялся от тряски и млел от жары. Наконец дрожь машины его усыпила. Он не знал, сколько времени спал. Проснулся от холода.

Автобус мчал через темные хлопковые поля.

Солнце село, и сразу похолодало. Пассажиры принялись закрывать окна и кутаться. Ерожин тоже опустил окно и надел пиджак Приехали поздно ночью. «Волга» начальника городского отдела дежурила на автовокзале. Калиджон Ухунбаев дремал рядом с водителем. Начальник мог прислать машину с водителем и спокойно спать в своей кровати. Но гость из Москвы требовал уважения. Что-что, а уважение в Узбекистане оказывать умеют.

По дороге в гостиницу Петр Григорьевич вглядывался в окно, пытаясь припомнить улицы. Но то ли ночь меняла очертания, то ли за двадцать два года город сильно изменился, но Ерожин ничего не узнавал. Калиджон пригласил гостя остановиться у него дома. Ерожин усмехнулся, припомнив опыт предыдущего приезда, и вежливо отказался. В «люксе» Интуриста горячую воду давали только по утрам.

В этом его заверила коридорная. Петр Григорьевич распрощался с гостеприимным начальником, наскоро умылся и завалился спать.

Утром воду действительно дали, о чем сообщила та же коридорная громким стуком.

Ерожин сперва хотел ее обругать, он не успел выспаться, но вместо этого поблагодарил и пошел в душ. С трудом отладив температуру воды, Петр Григорьевич не спеша и с удовольствием помылся. Вот когда пригодился весь нехитрый набор, собранный в дорожном чемоданчике. Облачившись в чистое белье и рубашку, Ерожин понял, что можно жить дальше. Он" спустился вниз и хотел немного пройтись по городу Но в холле гостиницы к нему с улыбкой до ушей бросился молодой человек в милицейской форме и сообщил, что машина у подъезда и москвича ждут в отделе.

В огромном кабинете начальника выстроился весь личный состав. Калиджон каждого представлял Ерожину, и тот жал протянутые руки. После торжественного представления гостю предложили поехать позавтракать. Но Ерожин, вспомнив вчерашнюю трапезу, наотрез отказался. Он попросил, чтобы чай принесли в кабинет. Калиджон подмигнул водителю, и тот через пятнадцать минут поставил на стол начальника две кесы с лагманом, блюда с лепешками и чай. Ерожину снова пришлось с утра обедать. Петр Григорьевич хотел почитать бумаги о деле исчезновения Вахида. Но в свободном Узбекистане записи велись на узбекском, и ему пришлось работать с переводчиком. Единственная девушка-лейтенант по имени Мухобад монотонно переводила.

Через полчаса Ерожин знал столько же, сколько знали в здешней милиции. Информации не хватало: не имелось списка вещей, пропавших вместе с хозяином, не производился обыск в его новом доме и старой квартире в микрорайоне. Это удивило Петра Григорьевича.

— Как можно обыскивать дом человека?

А если Вахид-ака вернется? Как мы посмотрим ему в глаза? — удивленно воскликнул Калиджон. — Мы приходили, смотрели. Снаружи порядок, нет никаких признаков взлома.

А обыск — это невозможно. Такое неуважение.

— Я хочу говорить с дочкой, — сказал Ерожин. — Можете ее вызвать?

Калиджон замялся:

— Дочери в городе нет.

— Как, и дочь исчезла? — Ерожин ответа не дождался. Калиджон молчал.

— Что у вас происходит? Люди исчезают, и никто ничего не может сказать. Вы городской отдел внутренних дел или пансионат благородных девиц? — не выдержал Петр Григорьевич. — У вас есть в архиве дело об исчезновении жены Вахида?

— Зачем так нервничать? — удивился Калиджон. — О жене Вахида никакого дела не заводили.

— Как не заводили? — не понял Ерожин.

— Это произошло давно. Я тогда работал шофером. Точно не помню, но, кажется, — Вахид-ака заявления не писал и дела не открывал.

— Жена пропала, а он не подал в розыск?

— Вахид-ака знал, как ему поступать.

Можно спросить у Кадырова. Манап-ака пожилой человек, но память у него хорошая.

— Кто такой Манап-ака?

— Мой дядя. Он тогда был начальником Вахида. При нем Райхон сбежала.

— С чего вы взяли, что она сбежала?

— Все говорят.

Манап Кадыров доживал свой век в трехкомнатной квартире микрорайона. Ерожин наконец кое-что стал вспоминать. В этом же микрорайоне он и ночевал в ту злополучную ночь.

Только из молодых саженцев выросли теперь огромные деревья и, закрыв зеленью дома до неузнаваемости, изменили пейзаж. Кадыров принял племянника с московским гостем в европейской гостиной. Другие комнаты, где копошились многочисленные внуки и управлялись с ними невестки Кадырова, не имели мебели, за исключением курпачей. Одеяла лежали стопками. Их разбрасывали по полу и спали, спасаясь от жары. Ерожина начал раздражать обязательный чайный обряд и тягомотный восточный этикет, когда перед разговором по существу положено интересоваться здоровьем детей, внуков и родственников, справляться об урожае винограда, персиков и урюка и только потом переходить к делу. Наконец Калиджон спросил Кадырова:

— Манап-ака, помнишь, почему Вахид-ака не написал заявления, когда его Райхон убежала?

Старый узбек на минуту задумался, потом хитро улыбнулся и, подмигнув гостю, сообщил:

— Вахид-джан меня упросил. Не хотел позориться. Райхон была женщина особенная.

Таких узбечек мало раньше было…

— В каком смысле особенная? — поинтересовался Ерожин.

— По-русски сказать, шлюха она была, — уточнил Кадыров. — Вахид-джан боялся позора, если ее найдут с другим мужчиной. Вот и упросил меня дело не открывать. — Старый узбек прекрасно помнил, что инициатива исходила как раз от него. Но Вахид пропал, скорей всего его убили. Зачем на себя вину брать?

— Сбежала, а дочку оставила? — настаивал Ерожин.

— Я же объяснил, что это была за женщина. Похотливая тварь. Ее только одна вещь на свете интересовала. Эта вещь у мужчины под брюками находится.

По дороге назад Калиджон еще долго хихикал по поводу характеристики жены Вахида, данной своим престарелым дядюшкой.

— Где живет дочка Вахида? — спросил Ерожин.

1-Тут:в микрорайоне, на старой квартире отца. Когда Вахид-ака в новый дом переехал, дочка осталась здесь. С отцом жить не пожелала.

— Почему?

— Известно почему. В мать. К отцу в дом кобелей водить стыдно.

— Можем мы к ней заехать? Мне надо обязательно с ней поговорить, — попросил Ерожин.

— Заехать можем, только ее нет. Как Вахид исчез, она ко мне в кабинет прибежала, кричала, что сама отца искать поедет. Знаю, что в Ташкент на самолете улетела — и как в воду. Ни слуху, ни духу.

Из кабинета Ерожин позвонил Насырову в Ташкент:

— Рафик Насырович, у меня возникли проблемы. Нужен обыск в доме и квартире Вахида.

— В чем вопрос, Петр-джан. Нужен — так проводите, — ответил Насыров.

Ерожин дал трубку Калиджону Ухунбаеву.

Тот вытянулся, слушая столичное начальство, и тут же выписал ордер. Начали с дома. Вахид построил свое жилище с размахом, из настоящего красного кирпича. Ломать ворота из толстого металлического листа оказалось для милиционеров Калиджона задачей непосильной.

Решили привезти лестницы и проникать через бетонную стену. Пока ждали лестницы, Ерожин попросил Калиджона обойти соседей. Во-первых, нужны понятые, во-вторых — информация. Милиционеры довольно быстро собрали у ворот толпу из жителей близлежащих домов. Скоро выяснилось, что есть человек, работавший у Вахида сторожем, механиком и вообще на все руки. Человека звали Мухтар.

Через десять минут Мухтара привезли. Им оказался маленький щуплый татарин, говоривший на всех туркестанских диалектах и прекрасно по-русски, что очень обрадовало Ерожина. Мухтар полез в карман, достал ключ и спокойно открыл ворота.

Сад перед домом выглядел жутко. Розы без полива засохли, трава сгорела. В пустом фонтане скрючились вяленые тушки рыб. Из собачьей будки цепь тянулась к полуразложившимся останкам. Из бурой шерсти торчали обнаженные кости.

— Почему не ухаживал за садом, не кормил собаку? — спросил Ерожин Мухтара.

— Боялся заходить без спросу. Не дай бог, что пропадет. Мухтар человек небогатый, но Аллах знает, руки его чисты.

— Разве хозяин перед отъездом не поручил тебе следить за домом? — Ерожин достал из кармана блокнот и приготовился записывать.

— После праздника, что Вахид-ака устроил по случаю своего отъезда, он мне велел прийти в шесть утра и получить указания.

Я пришел. Хозяин не пришел.

, — Ты так и ждал его перед воротами?

— Почему? Я открыл ворота. Вошел в сад.

Полил цветы, напоил собаку, подмел дорожки и ушел. Хозяин знал, где я живу. Я думал, когда понадоблюсь, он за мной пришлет.

— Что дальше? — Ерожин быстро записывал.

— Дальше закрыл ворота и пошел домой.

Потом услыхал, что Вахид-джан пропал. Испугался, больше не ходил.

— От кого узнал?

— Люди сказали.

— Выходит, Калиджон Ухунбаевич, вы не удосужились опросить даже сторожа. О каком расследовании вообще может идти речь? — строго сказал Ерожин.

— Я не знал, что у него есть сторож, — побледнев, залепетал начальник.

Мухтар открыл гараж. Из дверцы белого «БМВ» торчали ключи.

— Пригласите понятых, пусть акт составляют при них.

— Петр Григорьевич, можно вас на минутку? — Калиджон отвел Ерожина в сторону, — Я в доме не был. Вы не знаете, какой сильный человек был Вахид-ака. Пока я не был уверен, что он погиб, боялся нарушать жилище.

Я очень уважал Вахид-ака. Он был мой начальник. Вдруг он вернется? Если можно, не говорите в Ташкенте…

Ерожин пообещал и потел осматривать гараж.

— У Вахида была одна машина? — спросил он Мухтара.

— Две. Еще старенькая «шестерка», но в отличном состоянии. Я следил. За неделю до этого амортизатор сменил и колодки, — гордо сообщил Мухтар.

— Где она?

— Не знаю.

— Запиши, — сказал Ерожин Мухобад, которая вела протокол. Девушка кивнула и улыбнулась Ерожину.

В кабинете Ерожин не обратил на нее внимания, а тут на солнце залюбовался. Высокая, с узкими бедрами, маленькой грудью, еле заметной под форменной рубашкой. Сросшиеся брови и темная бездна в глазах. Над по-детски пухлыми губами — пушок. Калиджон заметил взгляд Ерожина и подмигнул:

— Персик, а не девушка.

— Да, девчонка у вас — что надо, — весело сказал Ерожин, заставив Мухобад залиться пунцовым румянцем.

В доме следов борьбы или ограбления Ерожин не обнаружил. Приметил маленький сейф под ковром в спальне, но никому не показал.

Пока сотрудники осматривали вещи, он думал, как поступить. Содержимое сейфа могло помочь. Если деньги или ценности на месте, есть основания для вывода, что Вахид мертв, если пуст — остается версия, что хозяин дома исчез по собственному желанию. Попросту — смылся. Стопроцентной гарантии, конечно, нет. Сейф мог очистить и убийца, если предположить, что он входил в число близких людей и имел ключ.

Ерожин обошел комнаты. Их было шесть, не считая кухни-столовой и ванной с туалетом, напоминающим подобные заведения в ресторанах. Пыль равномерным слоем покрывала полы и мебель. Складывалось впечатление, что после исчезновения хозяина в дом не входили.

Однако убийца мог ограбить Вахида в ту же ночь, три месяца назад.

Петр Григорьевич не хотел касаться сейфа по личным мотивам. Он чувствовал свою вину перед другом юности. Содержимое сейфа попадет в протокол. Вахиду, если он объявится, придется долго выкручиваться, доказывая, что и почему. Ерожин решил пока помолчать.

Отсутствие старенького «Жигуленка» внушало Петру Григорьевичу некоторые сомнения. Исчезновение белого «БМВ» можно объяснить ограблением. Но угонять из гаража дешевую старую машину, имея дорогую иномарку с ключами, — глупость. Легче предположить, что Вахид исчез по собственному желанию и воспользовался невзрачным автосредством.

Работники горотдела проводили обыск очень поверхностно. Скорее, процедура походила на досмотр. Ерожин не стал взывать к профессиональному долгу местных криминалистов. Он понимал, что они в доме своего бывшего начальника. Если сам Калиджон Ухунбаевич боялся приблизиться к жилищу, каково им? Ерожин отозвал в сторону Мухтара:

— Сколько времени вы провели в то утро в доме? — спросил он.

— С шести утра до восьми. Ровно два часа, — ответил Мухтар.

— Почему такая точность? — удивился Ерожин.

Мухтар на минуту задумался:

— Самолет в Ташкент уходит в восемь. Хозяин просил отвезти его в аэропорт. В восемь я решил, что он улетел без меня.

— Получается, у него был билет на самолет? — Ерожин опять достал блокнот.

— Наверное.

— А точнее?

Мухтар не знал. Тогда Ерожин спросил об этом Калиджона. Тот удивился:

— Зачем Вахиду нужен билет? Я позвонил и приказал оставить начальнику место.

— Местом воспользовались?

— Да. В последнюю минуту отдали какой-то женщине. Она летела на похороны и имела телеграмму.

Обыск заканчивался, не дав видимых результатов. Перед тем как ехать на второй объект, в квартиру Вахида и Фатимы в микрорайоне, Калиджон попросил Ерожина сделать перерыв:

— Людям нужно покушать. И вам, Петр-ака, пора подкрепиться. Я вас повезу в такое место…

Ерожин, предвидя массивный гастрономический удар, от обеда с начальником категорически отказался:

— Я попрошу о другом одолжении, — обратился он к Калиджону.

— Все для гостя сделаю! Ничего не пожалею.

Хотите, Мухобад в помощники отдам? От сердца оторву! — Калиджон, поняв, что москвич не станет кляузничать в Ташкенте о его промахах, повеселел и приободрился, а равный чин с гостем позволял некоторую фамильярность.

— Вахид — друг юности. Я бы еще раз неформально побывал в его доме. Разумеется, не один. Меня должен сопровождать кто-то из ваших работников. К примеру, та же Мухобад, раз вы ее мне так любезно предложили.

Калиджон расплылся в улыбке. Его глазки-маслины понимающе заблестели.

— Какой разговор?! — воскликнул он и прищелкнул языком. — В любой момент.

— Благодарю. А сейчас я бы хотел прогуляться с Мухтаром по городу, если он не возражает.

Ерожин вопросительно поглядел на Мухтара. Мухтар не возражал, и они пошли к воротам. По дороге Ерожин остановился и сказал Калиджону:

— «Жигули» Вахида в розыск по всему СНГ. И сегодня же.

Они побрели по узкой улице старого города. За глиняными крепостями заборов частных узбекских жилищ свешивались ветки зеленых персиков и абрикосов. Еще месяц — и все это изобилие отправится на базар.

— Давай вместе пообедаем, — предложил Ерожин. — Знаешь приличное место поблизости? Только простое и без затей.

— Знаю; — ответил Мухтар. — Мой дом в трех шагах, начальник.

Ерожин сообщил, что его зовут Петром:

— Домой не стоит. Зачем беспокоить семью?

— Как беспокоить? Почему беспокоить?

У нас гость в доме — радость! Окажи честь, не обижай. Роза мне за гостя спасибо скажет!

По дороге Ерожин заглянул в маленький магазинчик и, не слушая возражений Мухтара, приобрел бутылку сухого вина и коробку шоколадного ассорти. Обитель Мухтара не походила на типичное узбекское жилище, скорее напоминала домик на юге России. Низкий, кирпичный, с маленькими оконцами, снабженными ставнями. На крыльце, кроме ведер для полива, стояли в ряд башмаки всевозможных размеров. От малюсеньких детских до женских на маленьком каблучке. Ерожин улыбнулся обувному параду и шагнул в дом.

Роза, маленькая ладная татарочка, покраснев, смущенно сунула Ерожину руку лодочкой и побежала переодеваться. Жилье Мухтара сияло чистотой. Множество ковриков, половичков и гобеленчиков украшало пол и стены.

В приоткрытую дверь спальни Петр Григорьевич разглядел кровать с латунными шишечками и пирамиду подушек. Через минуту Роза вновь объявилась, но уже в новом платьице, причесанная и припудренная, с подведенными глазами.

— У тебя жена настоящая красавица, — похвалил Ерожин хозяйку и вручил ей подарочную коробку. Комплимент был принят вместе с подарком, после чего Роза предложила накрыть стол в саду. Наконец Ерожин сидел под деревом, где черешню можно было доставать простым движением руки, а косточки сплевывать на землю. Хозяйка поставила на стол соломенную вазу с лепешками, чайник с двумя пиалами и скрылась в летнюю кухню, откуда слышалось аппетитное шипение сковородки и лился запах, от которого у изрядно проголодавшегося Ерожина засосало внутри.

— А где дети? — начал Ерожин, понемногу усваивающий местный этикет.

— В кино ушли. Индийский фильм смотрят.

— А сколько их у тебя?

— Трое, младшему четыре года.

— Не рано ли в четыре года на индийские фильмы ходить? Там обычно страсти всякие показывают, — искренне удивился Ерожин.

— Ничего страшного. Индийские фильмы на сказки похожи.

Тем временем Роза из кухни бегом вернулась в дом, затем опять на кухню, потом еще раз выбежала в другом направлении, снова вернулась и подала на стол на расписном подносе графин, серебряные рюмочки и тарелочки с красной корейской капустой, маленькими маринованными баклажанами, мелко резаной морковкой и чесноком.

— Я же на работе! — хотел было отказаться Петр Григорьевич, затем махнул рукой и разлил в три рюмки.

— Хозяйка у меня почти не пьет, но одну за уважение к гостю позволит, — улыбнулся Мухтар.

Роза и вправду на минутку подоспела к концу тоста, произнесенного мужем в честь Ерожина, пригубила рюмку и бегом вернулась на кухню.

— Я не видел Вахида больше двадцати лет, — начал Ерожин. — А приехал и узнал…

Я еще его жену застал.

— Райхон? — Мухтар снова разлил себе и Ерожину.

— Райхон. Я и первую его жену знал. Он с ней при мне в русском городе Калинине познакомился. Кстати, не знаете, где она сейчас? По-прежнему в роддоме?

— Не знаю. Я и Райхон не знал. Я с хозяином сошелся позже. Он меня от тюрьмы спас.

— Как от тюрьмы?

— Ночью ехал, начальника сбил из финотдела. Начальник домой с пьянки шел, еле ноги переставлял. Сам под машину свалился. Но на суде меня никто бы слушать не стал. Здесь начальник всегда прав. Слава богу, выжил. А Вахид-ака уговорил начальника от суда отказаться. Дело прекратили. Я пришел в кабинет Вахид-ака на базаре, где он доллары менял, и спрашиваю, чем я тебе, начальник, отплатить могу? А он засмеялся и говорит: «Ты, наверное, очень богатый человек, Мухтар?» Я не смутился и отвечаю: «Да, богатый. У меня две руки и голова есть. Могу дом построить, машину починить». А Вахид-ака как раз новый дом начал строить. Вот он и предложил к нему на работу.

— Что тебе приходилось делать? — поинтересовался Ерожин, с трудом отходя от огня корейской капусты.

— Все. Наблюдал за строителями, чтоб не халтурили. В гараже с машиной возился. Мы вместе и «БМВ» покупали. Я ее всю облазил, мину скорчил, три тысячи долларов хозяину отбил. А когда дом закончили, за цветами, за хозяйством приглядывал.

Графинчик почти опустел, когда Роза на огромном керамическом блюде подала еще шкворчащие с огня татарские пирожки.

— Господи, это что за красота? — восторженно спросил Ерожин.

— Наши татарские беляши, перемячи называются, — улыбнулась Роза, довольная произведенным впечатлением.

Петр Григорьевич действительно ничего вкуснее из теста не ел. Хозяйка сменила графин на полный. Ерожин выпил за ее мастерство, чем очаровал Розу и Мухтара.

— Что же, у Вахида женщины никакой не было? Он же еще молодой мужик. Почему тебе поливать цветы приходилось? — вернулся Ерожин к интересующей его теме. Мухтар оглянулся и, удостоверившись, что Роза на кухне, начал шепотом:

— У него девки почти каждый вечер. Как с друзьями гулять начнут, иногда по две, три штуки на брата.

— Узнаю друга, — улыбнулся Ерожин. — Я не об этом. Девки, понятно. Я про постоянную женщину спрашиваю.

— Мне кажется, у него была любовь к замужней женщине. Но та его не хотела. Не отвечала на чувства.

— С чего ты взял? — Ерожин напряженно ждал ответа. Вот ниточка. Надо осторожно тянуть.

— Как с чего? — не понял Мухтар.

— Что замужняя, — уточнил Ерожин.

— Не знаю почему, но мне так показалось.

— Просто так показаться не могло. Были же причины?

— Он ей иногда из дому звонил поздно, когда никого нет. Забудет, что я в доме, позвонит и уговаривает, просит. А она, видно, отказывала.

Он ей трезвый не звонил, а когда подгуляет.

— Кто ж замужней женщине ночью звонит? — со знанием дела спросил Ерожин. — Замужним или на работу звонят, или днем, когда мужа нет.

— Я об этом не подумал, — признался Мухтар и, увидев Розу, смолк на полуслове. Роза подала куриный бульон, Ерожин попросил пощады:

— Все. Что-нибудь еще в рот положу — и конец. Вы же не хотите хоронить гостя?

Подняв жуткий шум и визг, в сад ввалились дети. Мальчик лет двенадцати и девочка лет восьми вели за руки карапуза. Тот вопил истошным голосом, испуская влагу из всех отверстий на круглом лице, не текло только из ушей.

Роза бросилась успокаивать чадо. Выяснилось, что Ерожин оказался прав. Мохнатый злодей с черной бородищей и усами из индийского триллера так напугал мальчика, что тот, взвыв в конце первой серии, лишил сестру и брата возможности дождаться победы добра и справедливости. Ерожин посмотрел на часы и, сославшись на дела, стал прощаться. Роза, невзирая на отказы, впихнула гостю на дорогу пакет с перемячами, а Мухтар проводил Ерожина до улицы с нормальным городским движением, поймал машину и, только усадив в нее гостя, отправился домой.

Ерожин в горотдел не поехал, а вернулся в гостиницу, где принял холодный душ, и после этого позвонил Калиджону и попросил захватить его по дороге в микрорайон. Вскрывать квартиру Вахида и его дочери начали около четырех часов. Петр Григорьевич водной процедурой снял лишние градусы, но последствия обеда сказывались. Тянуло в сон.

Типовая квартира на втором этаже пятиэтажки имела железную дверь. Справиться с ней удалось не сразу: потребовалось полчаса напряженных усилий трех дюжих сотрудников. Пока возились с дверью, Ерожин вышел на улицу и присел на скамейку к двум бабулькам. Одна из них гуляла с годовалым внуком, другая составляла компанию первой.

— Ломают, — констатировала одна из бабушек, вздрагивая от ударов ломом о металл, доносившихся из подъезда. — И зачем стальную дверь ставили, будто есть чего воровать.

Он, что получше, небось в новый дом увез.

— Это она ставила, — уточнила вторая бабушка.

— А ей-то чего? От ухажеров прятаться, что ли?

— От него и ставила. Он, бывало, ночью приедет и стучит. Весь дом перебудит.

— Такой "горячий любовник у девушки завелся? — спросил между делом Ерожин, будто давно участвовал в разговоре.

— Какой любовник? Отец ейный. Дочь его не пускала, вот ему и обидно. Напьется и лупит в дверь.

— Дети пошли неблагодарные. Он ей и квартиру оставил, и обеспечивал, а она отца родного в дом не пускала, — посетовала бабуля и принялась качать коляску. — Говорят, он и пропал с горя. Руки на себя наложил.

— И часто он в дверь ночами стучал? — поинтересовался Ерожин безразличным тоном.

— Да каждую неделю. Особенно по выходным. А ты кто, милый, будешь? В нашем доме не живешь? Я тебя раньше не встречала.

— Нет, бабушки, меня милиция привезла, понятым буду. Вахида ищут. А я его друг, — сообщил Ерожин и пошел в подъезд. Войдя в дверь, остановился и прислушался. Бабульки молчали. Затем одна сказала другой:

— Шляются тут разные. Не поймешь, что за люди.

Вторая; бабушка с этой мыслью с удовольствием согласилась. Ерожин, решив, что больше ничего интересного не услышит, поднялся наверх. В квартире Фатимы спертый воздух говорил О том, что хозяев давно не было. Ерожин провел пальцем по журнальному столику. След от пальца остался, но пыли тут скопилось значительно меньше, чем в доме Вахида.

На балконе Ерожин обнаружил пять бутылок от шотландского виски и попросил криминалистов проверить отпечатки. Он порылся в секретере. Кроме журналов мод и скабрезных снимков ничего не нашел. Оглядел стены. На одной явно осталось место от фотографии. Обои: темнели невыгоревшим квадратом. Но самой фотографии он нигде не обнаружил. ;

«Очень занятно, — подумал Ерожин. — Молодые девицы обожают сниматься, а здесь даже намека на фото нет».

В платяном шкафу в беспорядке висели и валялись вещи. «Похоже, что девушка покинула квартиру налегке», — решил Ерожин. , В прихожей, между вешалкой и тумбочкой с телефоном, Калиджон нашел ключ. К входной двери ключ не подходил, и сотрудники гадали о его предназначении.

— Да это ж от подвала, — определила соседка, приглашенная в качестве одной из понятых.

Ерожин с Калиджоном спустились в подвал.

Номер кладовки соответствовал номеру каждой квартиры. Ключ подошел. В тесной кладовке, кроме старых автомобильных покрышек, пустых банок и горшков, стоял велосипед. Веломашина не поросла пылью и паутиной, из чего Ерожин сделал вывод, что ею не так давно пользовались. Он попросил сотрудников аккуратно извлечь велосипед на улицу и положить на землю. Отправив криминалистов дальше осматривать подвал, Ерожин приступил к изучению педальной машины. Колеса приспустили. Ерожин пощупал резину — камеры давно не подкачивали. Краска на раме хорошо сохранилась, царапин и вмятин нет. «Девочка аккуратно ездила, владела велосипедом хорошо, иначе от частых падений следы бы остались», — заключил Ерожин. Его заинтересовала маленькая сумочка для инструментов. Сумочка закрывалась внакидку, как кобура пистолета, и крепилась большой кнопкой. В месте крепления прицепилась маленькая колючая веточка и две травинки. Закончив осмотр, Петр Григорьевич взял на ладонь кусочек колючки и травинки и осторожно понес их наверх. Добыв у криминалистов пакет, он вложил туда находку и спрятал в карман.

Тем временем осмотр квартиры закончили.

Мухобад дала понятым подписаться под актом.

Документы по обыску в доме и квартире из уважения к московскому гостю велись на русском.

В квартире Фатимы сотрудники чувствовали себя гораздо свободнее, чем в доме Вахида, и сработали чисто. Они осмотрели все вещи, извлекли содержимое помойного ведра. Все мелочи, бумажки, квитанции об уплате за квартиру и электричество разложили на столе, пронумеровали и внесли в протокол. Ерожин покопался в этих свидетельствах быта. Одна маленькая бумажка его заинтересовала. Он взял ее в руки, разгладил и показал Калиджону.

— Обыкновенный автобусный билет. Хакимов, ты что скажешь? — обратился тот к своему заместителю.

— Необыкновенных билетов не бывает, уважаемый Калиджон-ака. Билеты всегда обыкновенные, — ответил Хакимов, разглядывая кусочек плотной измятой бумаги.

Ерожин уловил в интонации заместителя начальника не очень скрытую иронию. «Пожалуй, дельный мужик. Надо с ним поближе познакомиться», — отметил он.

— Я тебя не философствовать прошу, — оборвал заместителя Калиджон. — Ты как специалист отвечай.

— Пожалуйста. Билет пригородного автобуса. Ходит он два раза в день до Ферганы и обратно. Отходит от нашего автовокзала в семь утра. Из Ферганы возвращается в семь тридцать вечера. Билет куплен десятого февраля.

Судя по цене, проехали на нем километров десять. Вот и все, что я могу сказать как специалист.

— Какого числа исчез Вахид? — поинтересовался Ерожиш — Великий Аллах! Десятого числа мы провожали Вахид-ака, а одиннадцатого он исчез.

Ерожин попросил разыскать шофера с того рейса, а сам в сопровождении Калиджона и Мухобад вернулся в горотдел. Устроившись в кабинете зама по тыловому обеспечению, поскольку тот находился в отпуске и кабинет пустовал, Петр Григорьевич пригласил эксперта из лаборатории. Пока ждал эксперта, вынул из кармана пакет с колючкой и травкой и задумался. Ему очень хотелось найти фотографию Фатимы. В паспортном столе работу уже закончили, а ждать до завтра слишком долго.

Эксперт Козлов, к удовольствию Ерожина, оказался далеко не мальчиком. Он приветливо пожал руку московскому коллеге и явно очень хотел поговорить о российских делах. Степан Павлович остался один русский. Когда их районный отдел милиции реорганизовали в горотдел, он очень опасался, что уволят по национальному признаку. Но специалистов-узбеков его уровня в тот момент не нашлось, и Козлова оставили. Правда, дальше майора он не вырос.

Козлов не жаловался. Прекрасно говоря по-узбекски, он имел среди них много приятелей и ущербности не ощущал. Однако по России тосковал и старался следить за кремлевскими преобразованиями.

— Мы еще поболтаем, — поняв тоску Козлова по московским сплетням, пообещал Ерожин, — а пока помоги с растениями.

— Очень срочно? — поинтересовался Козлов. — А то рабочий день кончился. Я уже одной ногой дома. Лабораторию закрыл.

— Хотелось бы сегодня, — признался Ерожин.

— Земляку не откажешь, — улыбнулся Степан Павлович и, забрав пакет, отправился открывать свое лабораторное хозяйство.

Шофера автобуса привели быстро. Он сегодня на линию не выходил, чинил коробку передач, и Мухобад нашла его в гараже базы.

Молодой сутулый мрачный узбек присел на стул и, зыркнув на Ерожина злым взглядом, уставился на свои ботинки. Ничего хорошего от визита в милицию парень не ждал и не очень пытался это скрыть.

Ерожин поблагодарил Мухобад и, подмигнув, дал понять, что оценил ее оперативность.

Мухобад ответила благодарной улыбкой. Белобрысый приезжий подполковник ей нравился.

— Как тебя зовут друзья? — спросил Ерожин девушку.

— Мухой, — ответила Мухобад и покраснела, как тогда, во дворе дома Вахида.

— Муха, организуй нам чаю, — попросил Ерожин. — Человека от дела оторвали, нужно уважение оказать.

Мухобад ушла, а водитель еще раз зыркнул на Ерожина. Злости в его глазах поубавилось.

— Давай знакомиться, — обратился Ерожин к парню, когда они остались вдвоем.

— Османов Умид, — буркнул водитель.

— Умид Османович, я приехал из Москвы. У меня исчез друг, узбек. Я хочу помочь его найти живым или мертвым. Вы мне должны подсобить, — доверительно сообщил Ерожин.

Водитель удивленно уставился на начальника, решив, что он шутит. Но, встретившись с серьезным взглядом Петра Григорьевич, глаза отвел:

— Моя при чем? Моя твой другие убивал.

Моя знать ничего не знает.

— А я и не говорю, что ты убивал. Ты вез его дочку. Это было десятого февраля. Постарайся вспомнить, когда она села к тебе в автобус. Вот ее билет. На вид девушке лет двадцать.

Худенькая, высокая. Ты молодой парень, как не запомнить девушку-красавицу? Мне скоро пятьдесят, я и то любую хорошенькую девочку обязательно замечу.

Мухобад принесла чайник, пиалы и, поставив перед мужчинами на стол, исчезла.

— За три месяца столько девушек-бабушек перевезешь, как запомнишь? — покачал головой Умид, отхлебывая из пиалы.

— А ты не спеши. Сперва вспомни, что за день десятое февраля? Тяжелый? Удачный?

Может, автобус где сломался. Может, еще чего случилось?

— А какой был день?

— Четверг.

— Четверг — день базарный. Дехкане на рынок едут. Норовят барана в автобус втащить.

Овощи, мешки туда-сюда. Плохой для водителя день, прости меня Аллах. Для всех мусульман четверг праздник, а шоферу Умиду плохой. Дай, еще билет посмотрю.

Ерожин подлил водителю чаю и ждал, пока тот, наморщив лоб, разглядывал билет.

— Эта серия к концу шел. Я из Ферганы ехал, опаздывал. Колесо у бензоколонки проколол. Пока туда, сюда… Немного опаздывал.

Девушка сел на остановка «Девятый стан».

Народу совсем мало. Девушка сел в автобус.

Красивый девушка, но не узбекский девушка.

Ты говоришь, твой друг узбек?

— Да. Ибрагимов, звать Вахид.

— Нет, эта девушка не мог его дочь быть.

Светлый девушка, русский девушка.

— А где она сошла? — спросил Ерожин, чувствуя сильное волнение.

— Сошла в конце маршрута, у микрорайона.

Козлов открыл дверь и замер у порога.

— Заходи, Степан Павлович. Очень кстати.

Я ваших мест не знаю. Умид Османович помог.

Вспомнил, где мой пассажир к нему в автобус сел. Давай разберемся.

Козлов быстро заговорил с водителем по-узбекски. Тот облегченн