/ Language: Русский / Genre:sf_history, adventure / Series: «Группа «Азимут»

Логово льва

Андрей Бондаренко

1939 год. Коварные враги плетут вокруг Советской России сеть интриг. Лев Революции унес ноги от карающего меча правосудия и забрал в Мексику секретные документы, содержащие информацию государственной важности. Прежде чем над головой Троцкого будет занесен ледоруб справедливого возмездия, необходимо нейтрализовать мину с часовым механизмом, добраться до тайника с компроматом на первых лиц правительства СССР.

Предыдущие операции советской внешней разведки не увенчались успехом, хитрая бестия всякий раз наводила агентов на ложный след. Теперь руководство НКВД поручает дело специалистам, для которых не существует невыполнимых заданий. Путь героев лежит за океан, в страну Карибию, где в пещерах находится потайное логово Льва.


Андрей Бондаренко

Логово льва

Предисловие

Книга «Логово Льва» является хронологическим продолжением романа «Седое золото». Сохранены и общие идеологические и литературные концепции.

В первую очередь, речь идёт о дальнейшем развитии жанра «авторской интерпретации».

То есть, книга построена на авторском видении конкретных событий и фактов, реально произошедших в недалёком (или же — в далёком) прошлом…

Я никоим образом не настаиваю, что всё в действительности происходило именно так, как описано в этом романе. Но, по крайней мере, так могло происходить!

На берегу озера Сейдозеро я побывал дважды — в 1982 и 1987 годах.

Лично видел развалины избушки поручика Синицына, бродил по древней дороге из странных светло-жёлтых, идеально ровных плит, в неизвестные времена проложенной через безлюдную тундру…

А в самом начале 90-х годов мне посчастливилось побывать в Никарагуа, где мы с друзьями защищали, с автоматами в руках — ясен пень, идеалы наши юношеские, наивные. Защитить толком не получилось, да не в этом дело, ещё успеется…

Однажды местные коммандос трое суток безостановочно гоняли наш отряд по джунглям. В конце концов, мы были вынуждены спрятаться в случайно обнаруженной древней пещере…

По стометровому полуразрушенному штреку вышли в просторный подземный зал, все стены которого были покрыты очень странной наскальной живописью.

Все эти картинки и зарисовки можно было разделить на три большие группы.

Первая — разнообразные птицы и животные. Даже знакомые изредка встречались: благородные олени с узорчатыми рогами, обычные аисты, полосатые тигры, длиннющие ящерицы, коварные змеи.…

Впрочем, большинство картинок представляли собой сплошную экзотику: голенастый орёл с двумя сонными головами, пятнистые лошади, только вместо копыт — лапы с длинными острыми когтями, волки с головами очковой кобры, драконы огнедышащие — в немаленьком ассортименте…

Вторая группа — сплошные воинские баталии. Высокие люди европейской внешности, в непривычных глазу воинских доспехах, сражались с какими-то широкоплечими гномами, с приземистыми кентаврами, с людьми, восседавшими верхом на огромных остроухих волках. Тут и там мелькали вполне узнаваемые персоналии: хоббиты, орки, тролли, иные всякие…

Третья группа рисунков, несомненно, была самой интересной и абсолютно неожиданной. Её основу составляли космические корабли: и классические ракеты, и летающие плоские тарелки, и пирамиды — трёхгранные, с работающими двигателями, закреплёнными под их основаниями. Правда, попадалась техника и попроще: автомобили различного предназначения, самолёты — большие и маленькие, воздушные шары, даже двух- и трёхколёсные велосипеды…

Просидели мы в той пещере больше двух недель, за это время старый карибский охотник по имени Джек Негро успел мне столько порассказать о тех благословенных краях — хватит на несколько романов…

А капитан Зорго, сеньора Сара Монтелеон, индейский мальчишка Джедди и его камышовая кошка Маркиза — это просто мои хорошие знакомые, я даже их имена и прозвища оставил без изменений…

О чём это я? Да о том, что наш мир многолик, загадочен и многомерен, и многим недоверчивым личностям уже давно бы пора смириться с этим непреложным фактом…

Кстати, весной следующего года я намереваюсь организовать небольшую экспедицию, хочу ещё раз посетить ту загадочную пещеру.

Так что если кто желает записаться в участники предстоящей славной эскапады — милости просим, вакантные места ещё имеются.

Наличие боевого и походного опыта пребывания в джунглях — искренне приветствуется….

Автор

Александру Бушкову, эсквайру,

и мистеру Уильяму Сидни Портеру (О. Генри),

с уважением и сентиментальным восторгом…

Все аналогии — относительно описанных событий и действующих лиц, возникающие в головах у читателей, — являются приватным делом читателей.

За случайные совпадения с реалиями, имевшими место быть, Автор ответственности не несёт.

Миттельшпиль (Середина Игры)

Забегали, засуетились индейцы, пакуя свою нехитрую утварь и нагружая эти тюки и свёртки на спины мулов, лам и лошадей.

Ник тоже дал команду на экстренные сборы, попросил Джедди срочно отыскать Аймара.

Старый вождь явился незамедлительно, застыл в почтительном полупоклоне.

Ник прямо на земле расстелил карту, попросил Джедди:

— Пусть он покажет, как нам безопасней всего пройти к пещере, она на карте обозначена кружком. И спроси: они-то куда сейчас направляются?

Мальчишка перевёл, Аймар негромко заговорил, часто тыкая своим коричневым указательным пальцем в бумагу карты, даже две дырки умудрился пробить, чего как будто и не заметил.

Наконец старый индеец замолчал, и Джедди начал переводить…

Вдруг Айна вскрикнула, словно раненая косуля, пальцем указывая на Сизые болота. Обернувшись, Ник окончательно осознал, что не так всё просто в этом мире. Там, совсем рядом, в непосредственной близости от границы Индейского Нагорья с Сизыми болотами, стояла, вытянувшись многокилометровой дугой, полоса густого чёрного дыма. Очевидно, неизвестный противник, действуя по какому-то заранее разработанному коварному плану, поджёг камыши Сизых болот, которые в это время года представляли собой идеальное топливо, многократно высушенное работящим тропическим солнцем.

Ветер дул с моря, значит, огненный вал двигался со скоростью хорошего всадника прямо на отряд, приближаясь безжалостно и неотвратимо.

Ситуация неуклонно меняла свой статус, превращаясь из неприятной и непростой — в отчаянную и безысходную.

Оставаться на месте — явное самоубийство. Здешнее мелколесье вспыхнет за милую душу, словно порох. Идти на юг, пробиваясь к лесам? Тоже нереально: леса, они тоже подвержены пожарам, да и сорок километров было до этого прохода, уже не успеть. Оставался только север, тем более что камни не горят…

Они собирались сноровисто и слаженно. Вместе с индейцами, не делясь на своих и чужих, двинулись на север. Кто верхом, кто пешком, как уж получилось. Чиго было всего восемьдесят человек, причём мужчин — примерно одна треть, остальные — женщины, дети и старики.

За три часа беглецы дошли до перемычки. Последний крутой подъём — минут на десять, снова пот, заливающий глаза. Вышли? До огненного вала было ещё с полкилометра, но жар уже ощущался вполне…

Свернули в узкую лощину. Только метров двести всего и успели проехать, как впереди выросла каменная стена. Серьёзная такая стена, состоящая из больших и маленьких, разноцветно-пёстрых и скучно-серых, относительно шаровидных и вовсе неправильной формы, камней.

Теперь Нику стало понятно, что это вчера за взрывы раздавались перед самым закатом. Засада кругом, сплошная такая, коварная…

Срочно повернули назад. Выехали опять к Сизым болотам, пламя бушевало уже метрах в ста пятидесяти. Прикрываясь от жара всем, чем только можно, доскакали до второй лощины, хлеща нещадно мулов, лошадей и лам…

Глава первая

Мирные будни бойцов невидимого фронта

Ранним утром самолёт приземлился на знакомом военном аэродроме, расположенном рядом с всё той же Сиверской. Где маршрут начинался, там он и завершился…

«Эх, если бы так и было всегда…» — умиротворённо подумал Ник.

У трапа их встречали трое. Чуть впереди двух других стоял видный мужчина в длинном кожаном плаще и начищенных до зеркального блеска, шикарных яловых сапогах.

Лет мужчине было совсем немного — в районе тридцати трёх — тридцати четырёх, и был он чуть-чуть похож на молодого Сергея Мироновича Кирова, чьи фотографии Ник видел когда-то давно — ещё в школьных учебниках по истории СССР: густые тёмно-русые волосы, зачёсанные назад, широкая белозубая улыбка, открытый приветливый взгляд.

За ним скромно отсвечивали два неприметных субъекта с капитанскими погонами на плечах.

— Здравствуйте, товарищи! — ласково, совершенно не по-военному поздоровался белозубый. — Не надо строиться и рапортовать, сделаем вид, что уже прозвучала команда «вольно». Рад, что вы добрались без происшествий, все, похоже, в добром здравии. Я ваш новый куратор — Бессонов Иван Георгиевич, командир третьего специального полка НКВД СССР. Обращайтесь ко мне просто — «товарищ полковник», или же — Иван Георгиевич. Со всеми вами я потом познакомлюсь отдельно, с каждым проведу подробную индивидуальную беседу. Первым делом прошу сдать свои опознавательные знаки и личное оружие товарищу Николаеву, — вежливо кивнул в сторону одного из капитанов.

Ник собрал у своих соратников значки и пистолеты, передал всё Николаеву, козырнул зачем-то.

— Не надо огорчаться, товарищи! — тут же заверил Бессонов, заметив на некоторых лицах грустные улыбки. — Группа «Азимут» не расформировывается, а просто переводится в режим мирного времени — на время вашего обучения. Да, товарищи, на Чукотке вы себя показали просто молодцами! Но для выполнения других серьёзных заданий, которые, безусловно, будут поставлены перед вами партией, необходимо значительно подучиться. Поверьте мне, дорогие мои, действительно — необходимо! Так что настраивайтесь на то, что весь предстоящий год вам придётся провести в учебных аудиториях. Лишние знания ещё никому никогда не вредили, а при нашей с вами профессии — и подавно. Правильно я говорю?

— Так точно, товарищ полковник, правильно! — за всех ответил Ник.

Сентябрьское солнышко припекало ещё вполне по-летнему, поэтому Бессонов расстегнул несколько пуговиц на своём плаще, продемонстрировав окружающим новый тёмно-синий китель, украшенный несколькими орденами.

— Теперь перейдём к приятной процедуре. Послезавтра вы все приглашены в Смольный, где сам товарищ Фриновский Михаил Петрович, нарком Военно-морского флота СССР, командарм первого ранга, вручит вам новые погоны и заслуженные награды. А сейчас вас проводят к месту вашего постоянного расквартирования, помогут в обустройстве быта. Я же вынужден попрощаться с вами, вылетаю по срочным делам службы в Новгород. До скорых встреч!

Попрощавшись с Маврикием Слепцовым и другими полярными лётчиками, все дружно залезли в подошедший приземистый автобус, свалили рюкзаки и чемоданы на пол, расселись по местам.

— Трогай, не спи! — скомандовал водителю второй капитан, по фамилии Науменко. — На Крестовский остров, к пятому объекту!

По старому Лазаревскому мосту въехали на Крестовский остров. Ник с интересом рассматривал окрестности и панорамы.

Последний раз он был здесь в 2001 году, и с тех пор, как это ни странно звучит, здесь мало что изменилось: тогда симпатичные старинные особнячки прятались за высокими заборами, и сейчас, похоже, крыши тех же самых домиков выглядывали из-за заборов солидных…

Автобус подъехал к симпатичному серо-голубому двухэтажному коттеджу с бело-розовыми мраморными колоннами. Домик располагался за кованным старинным забором, около изящной калитки дисциплинированно замер вооружённый часовой.

— Вылезайте, товарищи, приехали! — пригласил Науменко. — Вот здесь и будете проживать. Бытовые условия вполне нормальные: почти всегда есть холодная вода, но зимой придётся печки и камин топить дровами, а для получения горячей воды предусмотрен дровяной водогрей. Вот, разберите ваши пропуска и старайтесь их не терять, иначе часовой не пропустит. Пойдёмте, товарищи, всё подробно покажу…

Продемонстрировав строгому часовому латунные жетоны с выгравированной на них цифрой пять, «азимутовцы» прошли через калитку, у входа в дом остановились, ожидая, пока Науменко с помощью массивного бронзового ключа отомкнёт дверной замок.

Ник испытывал странное ощущение, словно бывал уже здесь когда-то: и забор этот, высокохудожественной ковки, ему определённо был знаком, и эти бело-розовые мраморные колонны он уже видел…

В замке что-то громко щёлкнуло, Никоненко потянул за старую медную ручку, покрытую сине-зелёной патиной, дверь, издав негромкий благородный скрип, открылась. И этот звук был Нику знаком! Вот же дежавю противное, как привязалось!

Чувствовалось, что в доме долгое время никто не жил: по углам застыла узорчатая паутина, толстый слой пыли покрывал паркет розового дерева и оконные стёкла, в воздухе чувствовалась выдержанная многолетняя затхлость.

Но казалось, что эти мелочи заметил только Ник, остальные члены славного «Азимута» застыли на пороге прихожей в немом изумлении.

Где-то через минуту первым опомнился Сизый:

— Мамочка моя, дочь мрака тюремного! Ну, и ни фига себе! Это же просто хоромины графские, в натуре полной!

Увиденное впечатляло: большой зал площадью около ста двадцати квадратных метров, стены которого были обшиты тёмно-фиолетовыми панелями морёного дуба, посередине зала размещался овальный обеденный стол в окружении дюжины элегантных стульев. Ещё в наличии имелись четыре длинных стрельчатых окна, две массивные двери, расположенные в противоположных торцах зала, и широкая лестница с резными перилами, ведущая на второй этаж. Кроме того, у стены, противоположной к входной дери, располагался огромный камин, выложенный из тёмно-зелёного дикого камня.

Капитан Науменко неопределённо пожал плечами:

— Про графьёв ничего не знаю, тут ещё до революции располагалась база сыскной полиции, архивы хранились всякие, так что нам это всё, можно сказать, по наследству досталось…

«А про графа-то — прав Сизый!» — невесело усмехнулся про себя Ник. Он вспомнил всё — именно по этому красавцу-камину. Дело было в приснопамятном 1999 году, в самом конце августа месяца. Ник тогда, впрочем как и вся страна, немного тусовался с бандюганами. Времена были такие поганые: хочешь — не хочешь, а приходилось крышные вопросы решать, если бизнесом желаешь заниматься. Вот Ник и приехал на поклон к Графу, лидеру одной известной питерской ОГП, которому тогда и принадлежал именно этот особнячок. Как и что — неважно. Только вот через пару лет Графа посадили в тюрьму, а коттедж этот опять отошёл к государству, говорили потом, что для нужд какой-то очередной спецслужбы.

Да, всё в этом мире долбанном ходит строго по кругу, куда ни плюнь!

Девушки же впали в самый натуральный транс. И ничего удивительного: Зина всю жизнь провела в Анадыре, где безраздельно главенствовали бараки и землянки, а Айна и вовсе — не видала ничего шикарней убранства шаманской яранги…

— Вот это — общий зал, ваша столовая, одним словом, — продолжил Науменко экскурсию. — Та дверь, что справа, ведёт в кухню, тут уж сами разберётесь, не маленькие. Из кухни, через отдельные двери, попадёте в туалет и в ванную комнату. Левая дверь ведёт в отдельный флигелёк, там товарищ Геннадий Банкин поселится, в соответствии с полученными инструкциями, вот вам, товарищ, ключ! А семейные пары сотрудников НКВД разместятся у нас наверху. Кто тут у нас на ком женат? Ничего страшного, что пока не расписаны, это мы в секунду оформим! Так, понятно. Вот вам два ключа, сами апартаменты поделите, тем более что они одинаковые, как настоящие однояйцовые близнецы. Так, теперь напишите мне на листке размеры одежды и обуви каждого из вас. Вот вы, девушка, как вас зовут? Вот вы, Зинаида Ивановна, и напишите! Так, что ещё? Вот небольшой чулан, там заскладирован недельный продовольственный паёк на всю вашу группу. В том шкафу — чистое постельное бельё, его по субботам меняют. Хлеб и всё остальное будете покупать в нашем магазине, денежное довольствие завтра получите в бухгалтерии. Пока всё, не буду вам мешать, обустраивайтесь, я к вам ещё вечерком загляну…

В их с Зиной апартаментах было две комнаты: та, что поменьше, спальня с шикарной двуспальной кроватью, посмотрев на которую Зина тут же покраснела до самых корней волос, и вторая — двадцать квадратных метров, в которой располагались два больших письменных стола, стулья, одёжный шкаф и несколько пустых книжных полок.

— Никит, это — правда? Может, я просто сплю? Проснусь, и всё пропадёт? — радостно спросила Зина, упав спиной на широкую кровать и восхищённо разглядывая узоры потолочной лепнины.

— Сейчас мы это тщательно проверим, — серьёзно пообещал Ник и пошёл запирать дверь на задвижку…

Потом, уже без всяких перерывов на разные глупости, до самого вечера занимались комплексной уборкой помещений: тщательно подмели и помыли полы, со всей мебели стёрли пыль, навели порядок на кухне, в ванне и туалетах, даже за окна принялись.

Айна практически ничего не умела, но очень старалась, училась и схватывала всё буквально на лету…

Ближе к вечеру капитан Науменко привёз свёртки с новой формой, коробки с обувью: кожаные сапоги — для повседневной носки и чёрные ботинки (женщинам — чёрные же туфли на каблуках-рюмочках) — для торжественных мероприятий, а также швейную машинку «Зингер».

Заставил всех примерить форму, потом взял коробочку с английскими булавками и принялся что-то там ими подтыкать, делать пометки мелом, большими портновскими ножницами отрезать куски ткани, а потом до самой полуночи сидел за швейной машинкой, отгоняя её стрёкотом от особняка злющих комаров.

Уже поздней ночью заставил всех в очередной раз влезть в форму, осмотрел придирчиво, довольно покивал головой и отбыл к родимому очагу…

Ник, смертельно усталый от всех перипетий этого длинного дня, быстро разделся и лёг в постель, намериваясь тут же уснуть. Но не тут-то было! В коридоре ещё долго грохотало, шуршало и цокало: это Айна под руководством Зинаиды осваивала нелёгкую науку передвижения на каблуках, ещё и в узкой юбке при этом.

Уже на заре Зина юркнула к Нику под одеяло, пропихнула свою тонкую горячую руку ему под шею, жарко зашептала в ухо:

— А ещё, представляешь, пришлось Айне ноги брить! Как же она, бедняжка, испугалась! Глаза стали — как у смертельно раненного моржа…

Мероприятие в Смольном на Ника не произвело какого-то особого впечатления: подумаешь, красные ковровые дорожки и мебель антикварная, не такое ещё видали! А вот все его друзья-товарищи-подруги, за исключением Банкина, тоже успевшего в своём университете ко всякому привыкнуть, были просто ошарашены, жались к стеночке, бледнели и краснели, рассматривая парадные интерьеры совершенно круглыми от изумления глазами…

Сперва товарищ Жданов, мужчина упитанный и скучный, сказал несколько расплывчатых тёплых фраз в их адрес: о бойцах невидимого фронта, всегда несгибаемо стоящих на страже интересов страны, потом в кабинет вошёл товарищ Фриновский…

Вот этот — да, импозантной внешностью не был обделён: ростом под два метра, плечи широченные, на обветренном лице вольготно располагалась парочка глубоких кривых шрамов. Оставалось только массивную золотую серьгу вдеть ему в ухо и бандану повязать на голову — и получится вылитый забубённый пират Карибского моря!

Фриновский не был расположен тратить время на всякие глупые сантименты: коротко поздравил с выполнением важного правительственного задания, вручил всем новые погоны, коробочки с наградами да и выставил из кабинета, пожелав на прощанье новых громких успехов…

Нику, как и предполагалось, вручили орден Боевого Красного знамени — как командиру подразделения, остальным подарили наручные часы с памятной гравировкой.

Да и с очередными званиями неожиданностей не произошло: Ник стал капитаном, Банкин и Сизый — старшими лейтенантами, Зина и Айна — младшими лейтенантами.

А ещё через несколько дней всем вручили новые паспорта, причём Нику и Зине, а также Лёхе и Айне, уже с отметками ЗАГСа.

Вот такие свадьбы получились, в рабочем порядке, так сказать. Кольца обручальные уже где-то месяца через три купили, как только денег с офицерских зарплат удалось накопить….

Начались скучные серые будни. Первую неделю все писали многочисленные рапорты и объяснительные записки относительно событий, произошедших во время чукотской эпопеи. Айна и Сизый, попавшие в разряд малограмотных, диктовали свои показания молоденьким стенографисткам, особыми приметами которых являлись стальные спокойные глаза и вежливые улыбки.

Неожиданно Иван Георгиевич заинтересовался батюшкой Порфирием и капитаном утонувшей шхуны «Кукусь» Сергеем Анатольевичем Куликовым:

— Ты, Никита Андреевич, мне про них поподробнее напиши! Вскоре и наша служба начнёт обрастать собственным флотом, так что проверенные в деле моряки нам всенепременно понадобятся!

После завершения этих процедур Бессонов со всеми, как и обещал, провёл индивидуальные беседы, составил для каждого персональный график занятий…

Первая половина дня посвящалась сугубо общеобразовательным предметам: Айна и Сизый начали с самых азов — грамматика, письмо, алгебра с геометрией, Зина изучала радиомеханику, разные волновые законы и теории, Ник и Банкин усердно занимались иностранными языками, знакомились с обычаями и бытовыми особенностями самых разных стран.

После обеда происходили занятия по диверсионной грамотности: взрывное дело — минирование-разминирование, — рукопашный бой, работа с разными видами холодного оружия, яды и противоядия, методы жёсткого и мягкого допроса, психологические тесты, стрельба из всех видов оружия и ещё многое другое, всего не перечесть…

График обучения был очень плотный: подъём в шесть утра, в семь уже начинались занятия, последнее из которых заканчивалось в десять вечера, воскресенье — единственный выходной.

В первый месяц уставали все, чуть не засыпали за учебными партами, но потом ничего — постепенно втянулись…

Дни понеслись нескончаемой чередой, вот и новый 1939 год наступил совсем незаметно. По этому поводу даже предоставили три дня отдыха…

Лёха и Айна обучались по индивидуальной программе, но уже с середины января стали заниматься в общей группе испанским языком, видимо, в свете предстоящих операций этот язык для них был определён как приоритетный.

В конце марта Айна родила двойню — мальчика и девочку. Незаметно так родила: в среду вечером отпросилась с занятий по правилам хорошего тона в высшем европейском обществе, а в субботу утром уже выписалась с малышами из ведомственной больницы.

Девочку так и назвали — Мартой, а мальчика — Афанасием, в честь деда-шамана…

Сизый на радостях затребовал у Бессонова детскую кроватку, пелёнки-распашонки и ящик грузинского коньяка, в ближайшее воскресенье закатил пир горой. Впрочем, в понедельник все, включая Айну, дисциплинировано вышли на занятия, опоздавших и выбывших по состоянию здоровья не наблюдалось…

Теперь с утра в особняк стала приходить няня — в звании красноармейца, на попечение которой Айна и отдавала малышей, да и сама каждую свободную минуту прибегала к ним, благо, что от учебного центра до домика было совсем недалеко, минут семь-восемь пешком.

— Никит, — иногда спрашивала Зина, — а мы-то с тобой когда будем заводить детишек?

Ник только плечами неопределённо пожимал, мол, как получится, как Бог даст.

Не мог же он сознаться любимой женщине, что нет у него шансов на обзаведение потомством. Хотя, чёрт его знает, может, и ошибался тогда шаман? Тут только время может однозначно ответить на этот вопрос…

На всё лето новоявленные курсанты выехали в летний лагерь — на ту же учебную базу, расположенную на ладожском мысе Морье.

Больше стало практических занятий, учений, работы на ближайшем полигоне: стреляли, взрывали, разминировали — с утра до вечера. И продолжали упорно заниматься иностранными языками: Ник с Банкиным уже и немецкий вовсю осваивали, Зина прилежно изучала итальянский, Сизый и Айна пробовали по-португальски общаться между собой.

С сентября месяца, наконец-таки, начали знакомиться и с содержанием возможных операций, запланированных на следующий, 1940 год.

Дело было в воскресенье, сразу после обеда. Неожиданно приехал Бессонов в сопровождении мрачного старшины и няни-красноармейца. Старшина осторожно поставил около обеденного стола два пухлых портфеля, дождался, когда няня вместе с уже одетыми Мартой и Афанасием спустится вниз и отправится вместе с ними на прогулку — в соответствии, видимо, с полученным приказом.

— Рассаживайтесь, товарищи! — предложил Иван Георгиевич. — Пришло время поговорить и о серьёзных вещах…

Судя по тому, что рассматривалась возможность проведения всех трёх операций в течение одного года и все планы изучались группой в полном составе, Ник понял, что это обсуждение носило чисто предварительный характер. Могло оказаться, что вся группа будет направлена на выполнение одного задания, но существовала вероятность и того, что придётся разбиваться на части и параллельно проводить сразу несколько операций.

Первая операция планировалась как весьма масштабная и носила громкое кодовое имя — «Корзинка с яйцами». Речь шла об одноразовом уничтожении всей верхушки Третьего Рейха, традиционно собирающейся летом на вилле Мартина Бормана, расположенной в Баварских Альпах.

Сам Бессонов явно сомневался в успехе этого амбициозного проекта:

— Шансов, что операция всё же будет проводиться, ничтожно мало. Должно произойти несколько абсолютно невероятных совпадений, чтобы завертелся весь механизм. Не забивайте себе головы этими ненужными деталями. Поставленная перед вами задача очень проста: выучить наизусть географическую карту примыкающей к вилле местности, досконально запомнить план самой виллы, месторасположение постов, графики смен дежурных караулов… — Он вынул из портфеля и аккуратно разместил на краешке обеденного стола несколько типографских карт, тоненькую стопку машинописного текста и несколько листков с нарисованными от руки планами помещений. — Если всё срастётся и другим нашим товарищам удастся организовать надёжные коридоры для прохода к вилле Бормана, то вы должны быть готовы к следующему: проследовать в нужный момент по этим коридорам к объекту, заминировать его, подорвать и вернуться обратно живыми. Ничего сложного. Необходимо выучить наизусть все эти планы и карты — чтобы от зубов все мелочи отскакивали, потом ещё на макете потренируемся, выстроенном в натуральную величину на Валдайской возвышенности…

Второе мероприятие выглядело, наоборот, очень даже прозаично. Необходимо было отправиться на Кольский полуостров, причём в строго определённое место, и провести там тщательные поиски строго определённого человека, которого по нахождению необходимо было дотошно допросить. Да и называлась эта операция куда как знакомо и буднично — «Трёхгранный стакан»…

В этот раз Иван Георгиевич выложил на стол толстую стопку самых разнообразных документов: старых журналов, пожелтевших от времени газет и многочисленных протоколов допросов.

— Дело заключается в следующем. Несколько лет при нашем Комиссариате существовал специальный отдел, сотрудники которого изучали разные непонятные и странные явления, искали древние клады, ну, и тому подобное. Возглавлял эту службу Глеб Иванович Бокий, человек заслуженный, старый чекист, личный выдвиженец самого товарища Ленина. Но, как это часто и бывает, разбаловался наш Глеб Иванович, нюх потерял, поверил в свою полную безнаказанность. Стал казённые деньги спускать на ветер, на своей даче в Купчино устроил настоящий вертеп: с непрекращающимися пьянками и таким развратом, что сам Гришка Распутин позавидовал бы. Арестовали, конечно, потом и расстреляли, как полагается. А вот его заместитель, Александр Барченко, человек учёный, интеллигентный, на допросах — с пристрастием, конечно же — порассказал много любопытного. — Бессонов бросил поверх стопки с документами и журналами пачку листов коричневатой бумаги, исписанных убористым почерком. — Прочитайте всё, разберитесь. Похоже, на Кольском полуострове одна из экспедиции Барченко (их три было: в двадцать втором году, в тридцать четвертом и в тридцать шестом) и вправду обнаружила некие важные раритеты. Только, похоже, все эти находки успешно ушли за рубеж. Во-первых, Бокию постоянно требовались деньги на его оргии, а Барченко очень интересовался Тибетом. В результате один из них получил вожделённые финансы, а другой — подробные карты Тибета, описание тамошних монастырей и копии древних летописей. Но к тому времени, когда Барченко во всём признался, Бокия уже расстреляли, а вся их коммерция шла как раз именно через Глеба Ивановича. Где искать следы этого иностранного контрагента? Товарищ Сталин показания Барченко прочитал и заинтересовался одной находкой. Называется эта штуковина — Чаша Святого Грааля. Прочитаете потом про неё. Задача очень простая: убедиться — была ли эта Чаша действительно найдена, а если была, то где теперь она находится. Есть всего одна зацепка. На Кольском полуострове есть большое озеро, называется Сейдозеро, на его берегу живёт один человек — по прозвищу Синица, он лично знаком с этим иностранцем, который все найденные артефакты скупал у наших ушлых гавриков.

— Если это так важно, то почему искомого Синицу не нашли до сих пор и не доставили в Ленинград? — нетактично встрял Сизый.

— Пытались, конечно, — поморщился Бессонов. — Три группы уже туда послали, одну за другой, никто живым не вернулся. Поэтому — вся надежда только на «Азимут», вы же на Чукотке такие чудеса живучести продемонстрировали!

Третья операция называлась «Зверёныш». Суть её была проста: необходимо было во что бы то ни стало вернуть в СССР все бумаги и документы, вывезенные по разным каналам из страны товарищем Троцким, Львом Давыдовичем.

— Все бумаги вернуть необходимо! — объяснял Бессонов. — Понимаете — все! Это личный приказ товарища Сталина! Этот Троцкий, он же — Лейба Давидович Бронштейн, личность хитрая и коварная, от него всего можно ожидать. Уже без малого десять лет он нашу службу водит за нос, зараза! Извините за грубое выражение, но — накипело! Постоянно оставляет ложные следы, подбрасывает хорошо сработанные подделки, на нервах откровенно играет. В Турции выкрали у него архив, но не обнаружили нужных бумаг, в Норвегии с помощью местной полиции конфисковали два чемодана, забитых документами, — опять осечка! Да и в Мексике наши люди поработали неплохо, но тоже — без существенных успехов.

— А что там такого важного, в этих бумагах? Что-то конкретное и определённое будем искать? — поинтересовался дотошный Банкин.

Иван Георгиевич тут же стал мрачнее тучи:

— А вот это уже — не вашего, да и не моего ума дело! Это — государственная тайна самого высшего уровня! Даже если вам, товарищи офицеры, и попадёт в руки настоящий архив этого Бронштейна, то знакомиться с имеющимися в нём документами категорически запрещается, вплоть до расстрела! Всем всё ясно? Если что, я могу и повторить! Хорошо, поверю, двигаемся дальше… — Он с видимым трудом водрузил на стол тяжёлый портфель. — Здесь подробные отчёты наших агентов обо всех основных географических перемещениях Льва Давыдовича, начиная с двадцать девятого года, списки лиц, с которыми он встречался, описание всех бытовых нюансов его частной жизни. Необходимо провести тщательные аналитические исследования, выявить круг лиц, могущих знать место хранения истинного архива. После чего необходимо будет выехать за рубеж, повстречаться со всеми фигурантами, представляющими интерес, обнаружить данный архив и доставить его в Москву. Задача ясна?

— В глобальном контексте — безусловно, — отметился Сизый, полюбивший в последнее время щегольнуть заумными словечками. — Но вот чего не могу понять, хоть убей, так это то, зачем эту змею подколодную тогда, в двадцать девятом, живым выпустили из страны? Почему прямо за кордоном потом не шлёпнули, когда он окончательно раскрыл свою гнилую сущность?

— В том-то вся и штука, — снова поморщился Бессонов, словно только что лимона отведал, — бестия он, этот Троцкий. Каналья хитрая. Сперва несколько лет он все важные документы за рубеж переправлял, а потом сам настоял на том, чтобы его выпроводили за границу. И предупредил сразу: «Если меня убьют, то такой компромат всплывёт на поверхность, что чертям в аду станет тошно!» Вот такие дела. Ну, а как только будет найден настоящий архив, так и господину Бронштейну придётся попрощаться с этим прекрасным миром…

Ник напряг память: если он ничего не путал, то Троцкого убьют в августе будущего, сорокового года, следовательно, задание было вполне выполнимо…

Опять череда дней закружилась чёрно-белыми картинками калейдоскопа.

Все карты и планы по «Корзине с яйцами» были выучены назубок, под городком Осташков даже провели учения: успешно взорвали — к нехорошей матери — каменное поместье какого-то дореволюционного купца, перестроенное под дачу Мартина Бормана…

По остальным двум операциям произошло естественное разделение коллектива: чета Сизых с рвением засела за изучение заграничной жизни мистера Троцкого, а Ник с Банкиным всерьёз увлеклись делом Бокия-Барченко. Зина же всему этому предпочитала учебники по радиомеханике и волновой физике…

— Попробую я сделать небольшое резюме по нашему вопросу, — предложил Банкин через полтора месяца. — Вот слушай, командир! С чего те поиски на Кольском полуострове начались — дело сугубо десятое. Всякие теории о «Золотом Веке», цикличности обледенений-потеплений, всё это — только теории, обычная лирика. Перейдём к фактам, а именно, к имеющимся у нас фотографиям, на которых зафиксированы находки экспедиций тридцать четвёртого и тридцать шестого годов. Итак… — Он стал по одной бросать на стол небольшие по размерам чёрно-белые фотографии. — Многотонные, гладко обтёсанные прямоугольные камни на вершине сопки. Остатки древней дороги в тундре. Каменная «свеча» на пару тонн. Куб из базальта с длиной каждой грани — ровно в один метр. Волшебный Камень с Ориона. Ну и она — Чаша Святого Грааля. Каменный цилиндр-свечу и базальтовый куб пытались расколоть на части, но ничего у них не вышло. Волшебный Камень с Ориона — просто очень большой кристалл неизвестного металла. А Чаша Святого Грааля — это, судя по фотографии, просто очень большая чаша, предположительно — платиновая, в которую помещается литра три жидкости. Возможно, что она действительно обладает некоторыми необычными свойствами. Из записок Александра Барченко следует, что с её помощью он наблюдал за жизнью монахов какой-то странной обители, расположенной в горах Тибета. Цитирую дословно: «Налил в Чашу воды из родника, пристально смотрел на поверхность целый час, ничего не видел. От усталости заслезились глаза, слеза капнула прямо в Чашу. Тут же вода помутнела и словно бы закипела, потом по её поверхности пошли круги.… Когда поверхность жидкости опять стала абсолютно гладкой, я увидел, словно в зеркальном отображении, то, о чём мечтал на протяжении последних пяти лет: древний монастырь на склоне горбатой горы, молодые послушники в оранжевых одеждах совершают какой-то странный обряд, их движения удивительно плавны и грациозны…» Ну и так далее, ещё на добрые сорок пять страниц. Потом, как утверждает Барченко, и Глеб Бокий в Чаше тоже увидел то, о чём давно и страстно мечтал, а именно, наблюдал за интимной жизнью актрисы Любови Орловой. Так что можно предположить, что…

— Ладно, кончай разглагольствовать, — невежливо прервал его Ник. — Тоже мне нашёлся борец с лирикой! Давай по делу: как этого Синицу отыскать, куда сгинули три поисковые группы?

Гешка разложил на столе подробную географическую карту, взял в руки остро отточенный простой карандаш.

— Вот смотри, командир! Это — Сейдозеро, вот здесь на берегу и находится избушка этого Синицы. Озеро непростое, со всех сторон окружено высокими отвесными скалами, пройти к нему можно только по этому узкому горному ущелью. Идеальное место для западни! Если есть необходимость, то там можно не то, что три группы, а и все тридцать три уничтожить без шума и пыли! Предлагаю пойти в обход! Заказать специальную амуницию и приспособления для лазанья по скалам, подойти к Сейдозеру с противоположной от ущелья стороны и прямо по скалам спуститься вниз, к самой избушке Синицы!

Логика в предложении Банкина, безусловно, присутствовала. Ник тут же написал Бессонову подробную докладную записку.

У Сизого тоже наметился некоторый прогресс. После долгих размышлений они вместе с Айной наметили одного очень перспективного фигуранта.

— Зовут этого деятеля — Александр Фёдорович Аматов. Закадычный друг детства нашего Лейбы Давидовича, ещё по Херсонской губернии. Уехал из СССР в двадцатом году, но потом несколько раз, по личному разрешению Троцкого, приезжал в нашу страну. Особенно часто — в двадцать шестом и двадцать седьмом годах. Начиная с двадцать девятого года, встречается с Троцким достаточно регулярно, один раз в три месяца, что очень напоминает ежеквартальные отчёты. Предлагаю брать этого Аматова в оборот и трясти — как грушу высоченную. Нюхом чую, что вышли мы с Айной на правильный след! Живёт данный фигурант в Клагенфурте, есть в Австрии такой городишко задрипанный и занюханный…

И про эти Лёхины изыскания Ник написал очередную докладную записку.

Наступил март 1940 года, жизнь текла плавно, без существенных изменений, никаких кардинальных перемен в ней не намечалось: занятия с раннего утра до позднего вечера, совершенствование в знаниях различных иностранных языков, бесконечные тренинги, редкие выезды на пленэр…

За окнами тихо дремал тёплый весенний вечер, Ник крепко обнимал Зину за горячее плечо, всё ещё ощущая на своих губах сладкий медовый вкус её губ, и готовился погрузиться в призрачное забытьё сна…

Около забора резко затормозила одна машина, за ней вторая, третья.

Зина испуганно вскочила с постели, проворно подбежала к открытому окну.

— Никит! — позвала жалобно. — Там — чёрные «воронки»! Неужели это по наши души? За что?

Глава вторая

Странствий — новая заря, и куча добрых дел

У страха — глаза велики, напрасно Зина испугалась.

А может, и не напрасно. Кто, в конечном итоге, знает? Здесь всё одно к другому привязано: не было бы этого ночного визита, глядишь, всё совсем по-другому могло бы завертеться…

Из первой машины вылез Иван Георгиевич, из второй — низенький непрезентабельный мужичок в очках и в полувоенном френче, с потрёпанным портфелем под мышкой, внешне похожий на бухгалтера провинциальной макаронной фабрики. Из третьего «воронка» — никто не вышел…

В столовой собрались все заспанные обитатели секретного объекта № 5, за исключением годовалых Афанасия и Марты.

— Доброй ночи, товарищи офицеры! — как всегда интеллигентно поздоровался Бессонов. — Извините за столь поздний визит, но образовались срочные дела. Познакомьтесь!

— Лаврентий Павлович Берия, — негромко представился «бухгалтер»…

Ник был поражён: в его представлении «Берия» — это жирный низенький грузин в пенсне на горбатом носу и с мерзкой плотоядной ухмылкой матёрого монстра на лице. И глаза за стёклами позолоченного пенсне должны быть непременно глумливыми и бегающими, живот — воздушным шариком выпирать вперёд, а лоб должен быть низким и покатым — как у чучела неандертальца из Зоологического музея.

У этого же субъекта внешний вид был совсем обычный: среднего роста, без признаков нездоровой полноты, глаза — спокойные и грустные, лоб обычный, выпуклый.

И, главное, вместо зловещего пенсне на носу среднего размера располагались самые обыкновенные очки, правая дужка которых была перетянута пошлой синей изолентой!

Берия, похоже, сразу же всё понял и обратился непосредственно к Нику, причём без всякого грузинского акцента:

— Вижу, вы очень удивлены, товарищ Иванов? Совсем другим меня представляли? Да, стереотипы — глупость страшная… Видимо, бороться с ними человечеству предстоит ещё долгие-долгие века. Здравствуйте, товарищи! — обратился уже ко всем. — Присоединяюсь к извинениям Ивана Георгиевича, но вот не удержался: был по срочным делам в Ленинграде, захотел лично познакомиться со всеми вами. Товарищ Иванов, не будете ли так добры шторы на окнах раздвинуть, пока я познакомлюсь с другими членами вашего дружного коллектива? Не люблю я, знаете ли, задёрнутых штор…

Пока Берия знакомился с остальными членами «Азимута», Ник не без труда раздвигал тяжёлые бархатные портьеры. Последним было окно, выходившее на узорчатую калитку. Ник непроизвольно бросил взгляд на «воронки»: два шофёра в лейтенантских званиях о чём-то негромко переговаривались между собой, солидно дымя папиросами, а за стёклами третьей машины (может, просто показалось?) блеснули жёлтым и тусклым чьи-то колючие глаза…

«Это он специально придумал — со шторами, — отрешённо подумал Ник. — Просто решил меня ещё кому-то показать. Только вот, спрашивается, кому? Кто там — в третьем «воронке»?»

Ник хорошо помнил слова Афонии-шамана: «А ты, Странник, помни, что главный Знающий в городе большом живёт, в высокой яранге, под красными звёздами. Волчья у него кровь. Но когда надо будет, когда Смертельная Тень над твоей головой закружит, он поможет…»

Ник тогда про Берию сразу и подумал, ошибался, как выясняется…

Зина и Айна быстро организовали самовар, напоили гостей крепким чаем с фигурными, правда — слегка каменными, пряниками.

Дождавшись чуть заметного кивка от Берии, Бессонов напористо перешёл к делу:

— Пришла пора, товарищи офицеры, приступить к осуществлению запланированных ранее операций. Речь идёт о мероприятиях, закодированных нами как «Гранёный стакан» и «Зверёныш». Обстоятельства по «Корзине с яйцами» изменились, — закашлялся и испуганно покосился в сторону Берии, однако, быстро справился с собой и спокойно продолжил: — Конечно же, произошла определённая досадная задержка, связанная с финскими событиями, которые закончились совсем не так, как предполагалось. Впрочем, сейчас всё уже позади, будем, наконец, начинать…

Специальный вагон, в котором находились только Ник, Банкин и их пять больших рюкзаков, негромко пересчитывал рельсовые стыки — синхронно с другими, обычными вагонами пассажирского поезда «Ленинград — Мурманск».

Сизый ещё неделю назад отплыл на сухогрузе «Феликс Дзержинский» — вместе с энным количеством кубов строевого леса, по направлению к порту Киль, откуда уже должен был направиться в Клагенфурт.

Прощаясь, Айна вручила Сизому костяную фигурку матёрого моржа, чтобы все Злые Тени, без исключений, разбегались с Лёхиного пути. Нику же, через неделю, подарила маленького белого медведя, вырезанного из голубовато-сиреневого халцедона, а Банкину — старую почтовую открытку с изображением знаменитого парохода «Союз».

— Этого медведя мой отец сделал ещё в молодости, — проговорила, грустно глядя Нику в глаза. — Это как у военных погоны. У кого есть такой медведь, тот — настоящий шаман. Ты, командир, натуральный белый шаман! А ты, Геша, — внимательно посмотрела на Банкина, — береги картинку с этим пароходом. Это правильный корабль, всегда в родной порт возвращается. Всегда — возвращается!

Ник распухшими, избитыми до крови пальцами прикоснулся к опознавательному значку группы «Азимут», прикреплённому к полевой армейской гимнастёрке — строго напротив сердца: профиль товарища Сталина, а чуть ниже — золотые буковки «НКВД».

Опять он был в деле, снова начиналась большая игра!

С того памятного визита Берии уже прошло полтора месяца, и почти всё это время они с Банкиным провели на озере Ястребином, где под чутким руководством инструктора Епифанцева осваивали азы скалолазания. Ник не строил иллюзий: стать за такой короткий срок приличным альпинистом совершенно невозможно, но теперь он был полностью готов пусть и к неуклюжему, но действенному спуску к Сейдозеру.

В трёх рюкзаках из пяти находились прочные верёвки, карабины, крючья, надёжные ледорубы, специальные ботинки с острыми шипами, прочее горное снаряжение, в том числе — изготовленное по его собственным чертежам.

Айна и Зина остались на объекте № 5, в строгом соответствии с золотым правилом серьёзных диверсантов: всегда на запасной скамье должны оставаться дублёры, могущие в нужный момент прийти на помощь или даже заменить выбывших из строя игроков…

Банкин давно уже видел седьмой сон, сладко и безмятежно похрапывая, а Нику совсем не спалось. Стоял возле квадратного вагонного окошка, смотрел на редкие, проплывающие мимо огоньки карельских деревушек, бурчал себе под нос дурацкую песенку:

— Странствий новая заря — на полночном небосклоне. На изломе сентября, я один — в пустом вагоне….

Песенка действительно была дурацкой: конец апреля — это совсем не то же самое, что излом сентября. Просто мелодия песни звучала в унисон с мелодией, громко отбиваемой колёсами поезда…

Ранним утром высадились на вокзале Кандалакши — обычного припортового городка-посёлка, каких много на севере России: бараки, хижины, землянки, снова бараки, халупы, вновь бараки. Обычное дело, в общем-то…

Местами на улицах ещё лежал серый снег, но весной пахло уже отчётливо, ручьи текли повсеместно, журча светло и звонко.

— Что ещё за название такое? — возмущённо недоумевал Банкин, пялясь на станционную вывеску. — Чего значит-то?

— Существует одна любопытная версия на этот счёт, — поделился Ник с другом своими знаниями. — Раньше, когда Сибирь плотно ещё не освоили, дорог до неё, хоть и плохоньких, не проложили, каторжан ссылали сюда, в Северную Карелию да на Кольский полуостров. Когда этап доходил до местного острога, то с эпатируемых каторжников снимали кандалы, мол, куда они отсюда убегут, глухомань ведь полная! Легенда даже родилась такая: когда добредали каторжники до этого места, от кандалов освобождались, то вздыхали облегчённо: «Всё, кандалам — ша!» Вот и «Кандалакша» отсюда со временем получилась!

— Красивая легенда, — согласился Гешка.

Их встречал сам начальник местного отдела НКВД — худой высокий майор средних лет по фамилии Музыка, — в сопровождении десятка краснощёких и упитанных подчинённых.

— Здравствуйте, товарищи офицеры! — пробулькал тусклым фальцетом майор и уважительно покосился на заветные значки с профилем Вождя. — Получил радиограмму, телефонограмму и телетайпное сообщение относительно вашего прибытия. Добро пожаловать в славную Кандалакшу!

Отдав подчинённым необходимые распоряжения относительно вещей дорогих гостей, Музыка лично проводил Ника и Банкина до ведомственной гостиницы, проконтролировал лояльность администрации, после чего невзначай поинтересовался ближайшими планами.

— Нам надо срочно добраться до деревни Ловозеро. Желательно выехать туда уже завтра, — кратко ответил Ник.

— Это совершенно невозможно! — искренне расстроился майор, изобразив на своём лице вселенскую скорбь.

— Что вы сейчас сказали? Как это — невозможно? — тут же повысил голос Банкин, который за время путешествия в поезде основательно переспал и по этой причине пребывал в отвратительном настроении. — Это, милейший товарищ Музыка, революционным трибуналом попахивает, — добавил голосом товарища Ленина.

Майор стал белее тщательно накрахмаленной гостиничной простыни, схватился рукой за сердце, принялся раболепно оправдываться:

— Вы не так меня поняли, товарищи! Совсем неправильно! В соответствии с полученными инструкциями я уже всё запрошенное приготовил: почти новую полуторку, необходимый запас топлива, продовольствие, палатки, спальные мешки и всё прочее. Но вмешались погодные условия! На Крестовском перевале бушует метель, необходимо немного подождать, суток двое-трое…

Ник подмигнул Банкину, мол, всё нормально, охолони немного.

В своё время Ник последние два выпускных класса проучился в этих местах, в посёлке Полярные Зори, который лет так через тридцать будет построен в двадцати километрах к северу от этой Кандалакши, недалеко от Кольской АЭС, так что об этом Крестовском перевале он знал не понаслышке…

Даже в те времена перевал пользовался дурной славой.

Ранней весной и поздней осенью — место страшное, бились тогда там машины десятками за один раз. Внизу стоит плюсовая температура, на перевале — минус, пройдут осадки: сильный дождь или просто туман росой осядет, — вот коварная ловушка и готова. Идёт на перевал колонна гружёных лесовозов, держа приличную дистанцию между машинами. И вдруг передний выезжает на гололёд, но ничего — со скрипом, но проезжает. За ним и остальные лесовозы. Метров через двести гололёд превращается в голимый лёд: передний начинает вниз скатываться, под колёса второму, тому тоже деваться некуда — начинает сдавать вниз. Но сдают-то лесовозы назад не строго по прямой, косоротит их постоянно на скользком льду, разворачивает поперёк дороги. А тут с перевала спускается одинокая вахтовка, не затормозить ей на льду, вот и врезается со всей дури в развёрнутый лесовоз, — и покатились все вниз со страшной силой, огненная полоса километров за пятнадцать видна…

Зная об этой печальной особенности Крестовского перевала, Ник ругать майора не стал, наоборот, попросил вежливо, чтобы как-то успокоить и сгладить Гешкин «наезд»:

— Всё понятно, майор Музыка. Нет к вам никаких претензий и нареканий, успокойтесь. Лучше вот — прогуляйтесь вместе с нами, покажите, так сказать, местные достопримечательности…

Достопримечательностей в тогдашней Кандалакше было ровно две: морской порт, забитый до отказа всевозможными судами и судёнышками, и место впадения реки Нивы (прошу не путать с Невой!), в Белое море. Действительно очень красивое местечко — с точки зрения ландшафтной эстетики…

Поглазели в порту на неуклюжие сухогрузы, загружаемые какой-то местной рудой (то ли апатитовым концентратом, то ли еще чем аналогичным, Музыка и сам не знал толком), на непрезентабельные рыбацкие баркасы, выгружающие на берег холщёвые мешки и деревянные ящики с пикшей и камбалой.

Вдоль берега направились к устью означенной Нивы.

Здесь речные воды вливались в море с достаточно большой скоростью, создавая целые островки и архипелаги белой и розоватой пены, разносимые морскими течениями и ветрами во все стороны.

Над бурными струями реки, врывающимися в морскую стихию, кружили шумные стаи упитанных чаек, то там, то тут из воды выпрыгивали мелкие рыбёшки, по всей акватории губы сновали рыбацкие лодки всех фасонов и размеров.

— А селёдка беломорская уже подошла к берегу? — небрежно поинтересовался Ник, демонстрируя свою осведомлённость. Ему действительно раньше доводилось здесь ловить рыбу, «беломорку» — в том числе.

— Уже с неделю как подошла, — Музыка посмотрел на Ника с уважением. — Если хотите порыбачить, то милости просим. Вон, видите, у пирса лодка пришвартована: тёмно-зелёные борта с широкой белой полосой? Это моего тестя лодка, можете брать в любое время, как только надумаете. Я вас и снастями обеспечу, ватники выдам — чтобы не замёрзли на воде, сапоги резиновые, прочее…

На обратном пути дорогу им преградила длинная узкая колонна заключённых, одетых в серые неказистые робы. Худые измождённые лица, голодные страшные глаза, шаркающая походка. В колонне совсем не было молодых мужчин, в основном — женщины всех возрастов и явные старики.

— Шибче ногами двигайте, мухи сонные, шибче! — подгоняли зэков мордатые охранники, видя, что колонна задерживает важных офицеров.

— К северной окраине порта следуют, будут камни для нового мола засыпать в море, — равнодушно объяснил майор.

Вдруг над толпой взлетели вверх тонкие женские руки, и раздался знакомый звонкий голос с лёгким акцентом:

— Мистер Ник! Это я — Мэри Хадсон! Мистер Ник, помогите ради Бога! Помогите, умоляю!

— Прекратить разговоры! Вот я тебе сейчас дам, шалава порченная! — взревел дюжий охранник и полез к кричавшей женщине сквозь толпу, выставив автомат прикладом вперёд, явно намереваясь этим прикладом проучить провинившуюся.

— Отставить! — заорал Ник благим матом. Для верности выхватил из кобуры браунинг и пару раз выстрелил в воздух.

«И чего это нам опять браунинги вручили, а не советское табельное оружие? — подумалось некстати. — Хотя, надо признать, совсем неплохой пистолет. Даже сам Эраст Фандорин к этой марке с уважением относился…»

— Отставить — бить заключённых! — дисциплинированно сдублировал команду майор, после чего обратился к Нику: — Что-то случилось, товарищ капитан? Готов незамедлительно оказать действенную помощь!

Ник, под удивлённым взглядом Банкина, спрятал пистолет в кобуру и жёстко распорядился:

— Сейчас, майор, мы с вами пройдём в вашу контору, куда охранники через тридцать минут должны доставить ту девушку, что кричала. Если с её головы упадёт хоть один волос, я вам не завидую, майор. Совсем не завидую! Вам всё ясно?

В отделе Комиссариата Ник тут же по-хозяйски уселся за майорский стол.

— Музыка, срочно предоставьте мне дело этой заключённой, зовут её Мэри Хадсон. Думаю, что папка с данным делом должно храниться у вас где-то в специальном сейфе, ведь это — непростая заключённая, верно? Было ведь секретное предписание? Где-нибудь так в апреле-мае тридцать восьмого, ведь так?

— Так точно, — вяло доложил майор. — Тридцать первого апреля тридцать восьмого года пришло секретное распоряжение, а десятого мая и её, голубушку, доставили. Только вот я не знаю, распространяются ли ваши полномочия, товарищ капитан, на секретные документы… э-э… прошлых лет?

— Вы это что же, дорогой товарищ, сомневаетесь в полномочиях личной гвардии товарища Сталина? — голосом Иосифа Виссарионыча поинтересовался Банкин. — Как же так, товарищ Музыка? Чтобы вы знали, эти погоны нам в Смольном вручал лично товарищ Фриновский, Михаил Петрович, командарм первого ранга! А задание на эту командировку выдавал лично товарищ Берия! Лично — Лаврентий Павлович! Понимаете, что это означает?

Руки у майора заходили ходуном. Он с трудом нашарил в брючном кармане связку ключей, суетливо бросился к длинному чёрному сейфу, стоящему рядом с письменным столом, завозился, никак не попадая ключом в скважину замка.

— Да я же всё понимаю, товарищи! Всё понимаю! Это я просто так, для соблюдения установленного порядка!

Наконец отомкнул сейф, порылся в пачке разных документов, аккуратно положил на стол тоненький скоросшиватель, на котором значилось: «Специальное Учреждение 6102, г. Кандалакша. Дело № 13245. Заключённая Мэри Хадсон, личный номер — 65744/1. Дело — начато 31.04.38, закончено —…»

Ник раскрыл папку, внимательно прочёл текст, размещённый на единственном находившемся в папке машинописном листе: «Арестованная Мэри Хадсон, 1909 года рождения, уроженка города Нью-Йорка, Соединённые Штаты Америки. Содержать в лагере усиленного режима, вплоть до особого распоряжения. Командир группы специального назначения «Азимут» — капитан НКВД СССР Курчавый П.П.», подпись.

— И это всё? — строго спросил Ник.

— Всё, — ответил Музыка испуганным шёпотом.

— И что же вы, любезный мой, кочевряжились? Капитан Курчавый, Пётр Петрович, геройски погиб всё в том же тридцать восьмом, теперь я являюсь командиром «Азимута». В чём дело?

— Так в бумаге же чётко прописано: «Вплоть до особого распоряжения», — промямлил майор. — А распоряжения, я имею в виду — в письменном виде, от вас не поступало!

«Бюрократия родимая!» — умилился Ник. Пододвинул к себе чистый лист бумаги и начертал, макая кончик перьевой ручки в скромную кубическую чернильницу: «Заключённая Мэри Хадсон, личный номер 65744/1, изымается из Специального Учреждения 6102, г. Кандалакша по служебной надобности. Командир группы специального назначения «Азимут» — капитан НКВД СССР Иванов Н.А. Дело закрыть». Подумал немного и добавил на всякий случай: «Хранить вечно!»

Протянул бумагу Музыке, спросил насмешливо:

— Полагаю, этого достаточно? Кстати, майор, будьте так добры распорядиться, чтобы товарищу Хадсон в нашей гостинице был предоставлен отдельный номер! И насчёт рыбалки: если можно — организуйте завтра, после обеда, если это вас не затруднит.

— Конечно, конечно! — замахал майор руками.

Ник уже собрался откланяться, даже на ноги поднялся, но тут вмешался Банкин:

— Подожди секунду, Никита Андреевич! А помнишь, у нас на базе в Морье был такой Моисей Абрамович, по фамилии Шнипперсон? Ну, шоферил иногда, костюмерил, гримировал? Его тогда ещё по наводке Лёхи Сизого арестовали, помнишь? Так вот, я его заметил в той же колонне. Может, и его тоже — типа освободить? Лёха же тогда просто пошутил, в смысле — хотел Моисею просто преподать урок жизненный. Может, достаточно уже наказали человека за его глупость? Делать добрые дела — так оптом, кучей целой!

— Вам, товарищ майор, случайно не нужен хороший портной? — душевно поинтересовался Ник.

Майор от такого поворота разговора совершенно опешил:

— Портной? Мне?

— Ну, в том смысле, что не вам лично, а всему славному городу Кандалакше в целом? Может, дом быта у вас имеется?

— Да, конечно, имеется, год назад как открыли. Только у нас там сейчас кадровая проблема наметилась: директриса внезапно вышла замуж за морского офицера и уехала в Мурманск. Никак не можем найти достойной замены!

Уселся Ник обратно на майорский стул, взял очередной чистый лист бумаги да и написал приказ, в соответствии с которым Шнипперсон Моисей Абрамовича назначался на должность директора дома быта № 1 города Кандалакши.

— Дело также закрыть? — спросил Музыка.

— Ни в коем случае, — почти серьёзно ответил Ник. — Просто «под сукно» положите. А если этот Шнипперсон подворовывать начнёт, вот тогда и достанете, со всеми вытекающими…

Все вместе вышли во двор, там Мэри стояла: в серой потёртой робе, с руками, заведёнными за спину, в окружении двух неприветливых конвоиров.

Изменилась она, конечно, за это время: похудела, под глазами чёрные тени залегли, вместо копны густых волос — рыжий ёжик, но зелёные глаза блестели ярко, никакой даже тени забитости и смирения со своей участью в них не читалось.

— Гражданка Мэри Хадсон! — торжественно объявил майор Музыка. — В соответствии с особым распоряжением, ставлю вас в известность, что все обвинения с вас сняты, и вы полностью свободны! Поздравляю вас, гражданка Хадсон!

Майор кивнул головой часовым и вместе с ними, как и было приказано, удалился.

— Милый мой, дарлинг! — Мэри приготовилась броситься Нику на шею, но в последний момент остановилась, видимо заметила на его пальце обручальное кольцо.

— Да, — кивнул Ник, осторожно пожимая её худенькую руку.

— Как её зовут? — дрожащим голосом спросила девушка. — Какая она? Наверное, очень красивая?

— Очень! — согласился Ник. — Светленькая такая, Зиной зовут…

Поздним вечером сидели в номере Банкина и неторопливо пили чай из принесённого комендантом пузатого самовара.

Мэри уже помылась в душе, облачилась в голубую казённую пижаму и съела в гостиничной столовке три порции гречки с мерзкими рыбными котлетами.

Сейчас она допивала шестую кружку крепкого сладчайшего чая, раскраснелась и даже пару раз икнула, смущённо прикрывая рот ладошкой. Несмотря на перенесённые тяготы и невзгоды, девушка не растеряла своего необычного шарма, была по-прежнему милой и привлекательной, даже короткий рыжий ёжик шёл ей необычайно.

Банкин, не видевший Мэри раньше, был явно очарован и откровенно поедал её глазами.

— Я так ничего и не поняла, там, в Архангельске. Вы улетели, меня сразу арестовали. Ничего не объясняли. Я спрашивала, они меня били… — Девушка всхлипнула и прикрыла глаза, видно было, что воспоминания давались ей с большим трудом.

Банкин, скорчив сочувственную гримасу — словно сам вот-вот зарыдает, протянул ей свой клетчатый носовой платок.

— Знаете что, Мэри, — предложил Ник, — вы без нас никуда не уезжайте. Мы через пару недель вернёмся, вместе уже и поедем в Ленинград. Спокойно здесь живите в гостинице, никто вас не тронет, денег мы вам оставим — сколько потребуется. Хорошо?

— А куда вы уезжаете?

— Тут не очень далеко, в тундру, в полное безлюдье.

— Возьмите меня с собой! — Девушка молитвенно сложила руки у груди.

«У весьма аппетитной груди!» — непроизвольно отметил про себя Ник.

— Я очень хочу — в тундру! Надоели мне все, хочу — в безлюдье! Я не буду обузой, я многое умею: джиу-джитсу обучалась, альпинизму! Возьмите меня с собой, мистер Ник, пожалуйста!

— Это совершенно невозможно, — нахмурился Ник.

— Командир, — неожиданно вмешался Банкин. — Нам же пригодятся лишние руки! Опять же — она альпинистка, подскажет, если что. А, командир?

Понятно, ещё одна жертва прекрасных глаз Скарлет О’Хары нарисовалась на безоблачном горизонте.

— Хорошо, чёрт с вами со всеми! — Ник махнул рукой. — Только вот, старший лейтенант Банкин, с майором Музыкой вы сами разбирайтесь — на предмет подбора походной одежды и обуви для миссис Хадсон, нового бойца группы «Азимут».

— Мисс Хадсон, — поправила его Мэри, подарив Банкину тёплый взгляд…

Они находились в этой лодке уже восемнадцать часов. Сидели как богом проклятые, совершенно не представляя, как выпутываться из возникшей ситуации…

И виной всему была Гешкина жадность: узнал у местных рыбаков, что лучше всего беломорская селёдка ловится на самом течении, поэтому запихал в холщовый мешок с пяток здоровенных камней, привязал к мешку толстенный канат.

Выехали на самую стремнину, посередине русла реки Нивы, заякорились, канат крепко, хитрым морским узлом, привязали к борту лодки.

Морская ловля селёдки — дело увлекательное. Отпускается по течению прочный капроновый шнур, к концу шнура крепится тяжёлая самодельная блесна, недалеко от неё привязываются штук семь-восемь поводков с блестящими крючками, на крючки насаживаются кусочки мидий, собранных на прибрежных камнях.

Задёргался в руках шнур, подсекаешь, вытаскиваешь, а там висит целая гирлянда серебристых рыбёшек.

Не обманули местные рыбаки: к вечеру Ник и Банкин надёргали полное эмалированное ведро жирной беломорской сельди!

Уже на заходе солнца удачливые рыбаки решили двигать к берегу. Взялся Ник обеими руками за якорный канат, попробовал поднять мешок с камнями, но ничего у него не получилось, только воды в лодку начерпал. Вдвоём с Банкиным за канат взялись, потянули изо всех сил, мешок от дна даже не оторвали, а лодка чуть не перевернулась.

— Да бог с ним, с этим якорем, — решил Ник, — развязывай узел и выбрасывай канат за борт!

Ага, конечно, умный нашёлся, не развязывается хитрый узел! Ножей с собой не взяли, ясен пень, пробовали канат спичками пережечь, да ветер-сволочь упрямо задувал огонь. Банкин напоследок попытался канат зубами перегрызть, да где там, бесполезное занятие.

Раздеться да в воду броситься? До берега-то и недалеко совсем — метров триста пятьдесят всего.

Но, во-первых, вода ещё была слишком холодной, во-вторых, течение очень сильное — вынесет прямо в море. И, как назло, никого рядом нет, ни на берегу, ни в море.

Так они и просидели всю ночь, как дурики распоследние, в этой лодке, замёрзли до посинения, проголодались.

Часов в девять утра Гешка дёрнул Ника за плечо, протянул захваченный с собой бинокль.

— Посмотри, командир, там наша Мэри на берегу.

Ник поднёс бинокль к глазам.

Какой-то старый саам сидел, прислонённый к большому камню, по его щеке стекала тонкая струйка крови.

А это ещё что за номер? Мисс Мэри Хадсон лежала на прибрежной гальке: сжимала в своих худеньких руках старенький охотничий карабин и старательно целилась…

— Ложись! — заорал Ник и сильно дёрнул Банкина за ногу.

Глава третья

Село Ловозеро и его обитатели

Ник неловко упал на дно лодки и сгруппировался, изображая человеческий эмбрион. Именно в этой позе, по мнению преподавателей из учебного центра НКВД, следовало находиться при «слепом» обстреле со стороны противника. Рядом с ним таким же неаппетитным эмбрионом скорчился Банкин.

«Один, два, три… — считал про себя Ник количество прозвучавших выстрелов. — Шесть, семь… И что это такое нашло на нашу Мэри? Может, с ума сошла — от перенесённых лагерных тягот?»

На цифре одиннадцать лодка вздрогнула, неожиданно тронулась с места и, влекомая быстрым течением, уверенно понеслась в открытое море. Выстрелы тут же прекратились.

Выждав минуту-другую, Ник уселся на скамью, взялся за вёсла и стал усердно грести, направляя лодку наискосок от берега.

Улыбающийся Банкин уверенно взгромоздился на кормовое сиденье и ехидно поинтересовался:

— Куда гребёшь-то, командир? В Архангельск не иначе собрался? Давай-ка к берегу, а? Похоже, ты так ничего и не понял. Мэри не в нас стреляла, а в этот канат дурацкий. Она же нас вытащила из ловушки, а ты подумал невесть что. Стыдно тебе должно быть, командир!

Ник раздражённо бросил вёсла, свесился над носом лодки, осмотрел конец толстой верёвки, перебитой меткой пулей, с чувством сплюнул за борт и зло пробормотал сквозь стиснутые зубы:

— Вот сам садись за вёсла и греби к берегу, раз родился таким сообразительным!

Мэри помогла вытащить тяжёлый нос лодки на чёрную прибрежную гальку, спросила озабоченно:

— Случайно никого не зацепила? Уже больше двух лет не держала оружия в руках, могла и разучиться.

— Что вы, дорогая, — ответил Ник, смущённо глядя в сторону. — Артемида не может разучиться метко стрелять, никогда и ни при каких обстоятельствах…

К ним мелкими шажками подошёл пожилой худенький саам, голова которого была щедро обмотана несколькими слоями белоснежного шёлка. На плече у старика висел старенький карабин, а в правой трясущейся руке был зажат казначейский билет.

— Доча, — просительно проговорил саам, — ударь меня ещё раз по голове, раз ты за это платишь такие деньги! Мне не жалко, бей смело! — и согнулся в полупоклоне, подставляя Мэри свой перевязанный затылок…

Двигатель полуторки гудел надсадно и тоскливо, словно бы раздумывая, а не стоит ли помереть — раз и навсегда? Ну его, этот несправедливый мир, пусть уж эти неблагодарные людишки сами прут на Крестовский перевал свою железную колымагу…

Ник сидел в кабине машины рядом с шофёром — старшиной НКВД Иваном Ефремовым, крепким кряжистым сорокалетним мужиком из кубанских казаков.

Майор Музыка так рекомендовал старшину:

— Иван в этом Ловозере — триедин в одном лице. Во-первых, он нашу службу представляет. Во-вторых, заодно выполняет все милицейские функции: расследует мелкие кражи, бытовые ссоры и драки, регистрирует браки, факты рождения детей и моменты естественной смерти. В-третьих, он ещё и секретарь тамошней партийной ячейки, отвечает за рост общего идеологического уровня населения. Поэтому и авторитет в Ловозере у него — непререкаемый, всех держит в правильных ежовых рукавицах. Организует вам провожатых до этого Сейдозера, надёжных тягловых оленей найдёт, всё прочее предоставит. Надёжный мужик, никогда не подведёт!

Вообще-то Ник, как настоящий джентльмен, сразу предложил Мэри место в кабине, но та отказалась: мол, у них с Геной (с Геной — надо же!) спор образовался философский, не хочется прерывать интересную дискуссию. Понятное дело, ясен пень, дискутируйте, молодые люди, не будем вам мешать!

— Ну, родимая, потерпи, совсем немного осталось, — уговаривал Иван полуторку, крутя баранку во все стороны и безостановочно дёргая за рычаг переключения скоростей.

Наконец, через три часа после начала подъёма, выехали на Крестовский перевал.

— Лётчики между собой называют этот перевал «Барыней», — для чего-то пояснил Ефремов. — Мол, сверху всё это напоминает спящую грудастую дебелую бабу, лежащую на спине…

Вот он, знаменитый Терский берег, — как на ладони в лучах полуденного солнца. Справа хорошо просматривался широкий залив Белого моря с многочисленными длинными островами, вытянутыми с юго-запада на северо-восток. Слева сверкала на солнце белая гладь большого озера, покрытого последним льдом. Прямо по курсу была отчётливо видна узкая неровная полоска земли, зажатая между морем и озером, по которой и змеилась дальше их раздолбанная грунтовая дорога…

Вниз с перевала поехали гораздо веселей: уставший двигатель уже довольно урчал и весело пофыркивал, оживая буквально на глазах.

Остановились на короткий отдых возле неширокой безымянной речушки, усталый шофёр, он же старшина Ефремов, уснул прямо в кабине машины, сопя во сне тоненько и нежно…

Хорошо было вокруг: весело журчала вода, мелкая рыбёшка усердно плескалась на ленивых перекатах, ненавязчиво жужжали редкие комарики.

Вдруг неожиданно выяснилось, что Банкин для местных комаров — самое лакомое и желанное блюдо. Плотно облепили они его щекастую физиономию и начали кусать — нещадно и безостановочно…

Суетливо забегал Гешка по берегу реки, руками заполошно замахал.

Его лицо, и без того широкое, распухло до полного неприличия, нос, совсем даже немаленький и в нормальном состоянии, увеличился практически вдвое.

— Ничего не понимаю, — жалобно гундосил Банкин. — На Чукотке этих тварей было больше во много раз, и ничего. Если и куснут, так только изредка и без всяких последствий. А здесь — звери какие-то просто, волки голодные, ненасытные. Ничего не понимаю!

— Да, повезло мне с напарником. Цирк получился навороченный, да ещё — с клоунадой изысканной! — беззлобно ухмылялся Ник.

Мэри на это высказывание даже обиделась:

— Как можно насмехаться над своим верным товарищем? Ему же больно!

Вытащила из кармана новенького чёрного бушлата (майор Музыка расстарался) перочинный ножик, раскрыла самое большое лезвие, нарезала целую охапку ольховых веток, покрытых первыми почками, ловко связала два шикарных веника. Потом умело развела небольшой весёлый костёр, усадила около него Банкина так, чтобы дым хоть немного отпугивал злых комаров, вложила Гешке в ладони по венику.

— Отмахивайтесь, Гена, отмахивайтесь! — посоветовала.

Ник достал из рюкзака небольшой походный котелок, вскипятил воды, заварил чай, разлил по скромным эмалированным кружкам.

Свежий весенний воздух, нестерпимо пахнущий родниковой водой, выкуренная трубка хорошего заграничного моряцкого табака под выпитую кружку крепкого ароматного чая, что может быть желанней?

Мэри, сполоснув в речной воде кружки из-под чая, присела у костра напротив Банкина, поинтересовалась, внимательно разглядывая его лицо:

— Извините, Гена, а кто вы по национальности? Турок, азербайджанец, армянин?

Гешка широко улыбнулся в ответ:

— Да какой из меня турок, в роду все русские были, кроме прабабки. Вот она-то — чистокровная персиянка. Её мой прадедушка в качестве трофея привез с войны какой-то, при царе ещё. Но какая кровь оказалась сильная! У всех Банкиных, рожденных после этого дела, носищи — как груши большие, да и щёки выпирают, будто за каждой спрятано по спелому грецкому ореху…

Ник тоже решил полюбопытствовать немного:

— Мэри, а что у вас тогда случилось — на морском берегу? За что вы бедного, пожилого и совсем безобидного саама ударили так сильно по голове? И чем это таким белоснежным вы ему потом перевязали разбитую голову?

Девушка засмущалась, голову опустила к земле, рыжий ёжик своих волос, словно защищаясь, направила в сторону Ника. Но всё же ответила чуть слышно:

— Он мне карабин не хотел отдавать. Всё твердил, что женщина не должна прикасаться к оружию. Обычай, мол, такой. А сам стрелять боялся, потому что уже старый, глаза видят плохо. Боялся в вас попасть. Пришлось его камнем чуть-чуть ударить по голове. Чем перевязала? Вы же мне денег оставили много. А я за два года лагерей отвыкла от всего. Тут же пошла в магазин и накупила всякого разного, и хорошее нижнее бельё — тоже. Всё сразу на себя надела. Шелковую ночную сорочку в том числе. А у старика кровь пошла сильно, я испугалась. После уже испугалась, когда попала в верёвку. Отошла за большой камень, чтобы не видел никто. Юбку немного приподняла и весь подол ночной сорочки изорвала на бинты. Вот.

Судя по глазам Банкина, он многое бы отдал, чтобы полюбоваться этой пикантной картиной…

Уже под вечер полуторка въехала в Ловозеро и остановилась около совсем новой избы-пятистенка.

С востока от поселения в безоблачное голубое небо поднималась, изогнувшись пологой дугой, широкая полоса вонючего серого дыма.

— Это что, сильный лесной пожар? Или тундра загорелась? — забеспокоился, крутя носом, осторожный Банкин.

Старшина буднично пояснил:

— Никакой это не пожар, а самые обычные дымокурни: саамы жгут мокрый хворост и сырой зелёный мох, чтобы от оленей отпугивать комаров и разную мошкару. Давайте я лучше познакомлю вас с тутошней архитектурой. Ловозеро у нас нынче считается полноправным селом. Эта изба и есть — новый ловозёрский сельсовет, там две комнаты для гостей имеются, в них сегодня и заночуете. Вот те шалаши, — рукой показал на два десятка маленьких, буро-серых усечённых прямоугольных пирамидок, — называются вежи, или — коты, как вам больше нравится. Их каркас изготовляют из сосновых жердей, переплетают берёзовыми и осиновыми ветками и обкладывают толстым слоем дёрна, пол очень плотно застилают еловым лапником, сверху лапник накрывают оленьими шкурами. В центре каждого шалаша из специальных камней сложен очаг для костра.

— Куда же дым из них наружу выходит? Ведь труб-то не видно! — удивилась Мэри, недоверчиво разглядывая странные сооружения.

— Вверх и уходит, — невозмутимо уточнил Иван. — Куда же ещё ему деваться? Крыш над этими шалашами и вовсе нет.

— Там же в непогоду должно быть очень холодно! — не унималась трепетная американка. — Как же там люди живут зимой?

— В вежах саамы живут осенью и весной, — уточнил старшина. — А в холодные зимы многие перебираются в пырты, вон они, в той стороне стоят…

Ник посмотрел в указанном направлении. Там по берегам ручья были беспорядочно разбросаны рубленые избушки без окон, с покатыми крышами, крытыми всё тем же дёрном. Большинство избушек были размером три на четыре метра, но попадались и совсем крохотные: три метра на два с половиной. Только одно строение выделялось из общего ряда: шесть на шесть метров, с двускатной крышей, новой кирпичной трубой и большим квадратным застеклённым окном…

— А почему это одна хижина больше всех других? — поинтересовался Банкин, тоже заметивший явное несоответствие.

Старшина Ефремов заметно смутился.

— В этом пырте местный шаман живёт со своей семьёй. — И тут же торопливо поправился: — В том смысле, что он раньше был шаманом, в старые тёмные времена. А сейчас он — совершенно сознательный саам, или — лопарь, как вам больше нравится! Даже согласился, чтобы в его пырте сложили русскую печь, чтобы остальным саамам показать пример. Недавно мы на общем собрании назначили его, по согласованию с Кандалакшей, конечно, на должность председателя нашего ловозёрского сельсовета. Начальство даже разрешило выдать ему настоящий паспорт. Да вот он и сам идёт к нам навстречу, сейчас познакомитесь…

По хлипкому мостику через ручей шел щуплый низкорослый саам неопределённого возраста, одетый в старенькую фуфайку и грязные брезентовые штаны, на ногах бывшего шамана красовались обыкновенные кирзовые сапоги. Ему можно было с лёгкостью дать и сорок пять лет, и все шестьдесят. Худое подвижное лицо, короткие чёрные волосы с лёгкой проседью, живые, бегающие тёмно-карие узкие глаза. Все движения вновь назначенного председателя сельсовета были резки и порывисты, словно он постоянно куда-то торопился. Капля ртути под порывами сильного ветра, одним словом…

— Здравствуй, товарищ Иван, здравствуй, дорогой начальник! — зачастил саам, усердно тряся руку старшины. — Как я рад, что ты вернулся! Кто это приехал с тобой? Наверное, по очень важным делам? Очень большие люди?

— Эти товарищи прибыли из самого Ленинграда, — важно известил Ерофеев. — Мы с тобой обязаны им во всём помогать. Сам майор Музыка так приказал!

— Сам начальник-майор? — искренне поразился бывший шаман. — Конечно, будем помогать! Ой, у них на груди — сам Сталин, как живой! Во всём поможем! Всё сделаем! В лепёшку расшибёмся!

Председателя сельсовета звали (по паспорту, как он сам зачем-то уточнил) Илья Озеров.

— Для начальников — Ильюшка! — ещё раз уточнил странный саам. — Пойдёмте в сельсовет, сейчас женщины накроют на стол поесть-попить…

В центральной комнате сельсовета вкусно и успокаивающе пахло свежей древесиной, в углу стоял обычный книжный шкаф, все полки которого были заполнены, как успел заметить Ник, трудам классиков марксизма-ленинизма. В центре комнаты располагался большой самодельный стол: два больших листа фанеры, уложенные на шесть берёзовых чурбаков. Восемь же стульев, окружающих простецкий стол, были настоящими произведениями мебельного искусства.

— Английская работа, бесспорно, — со знанием дела поцокал языком всезнающий Банкин. — Смотрите, какие изящные линии, а древесина наверняка — клён «птичий глаз»! Обивка, правда, потёрлась местами…

Все, кроме председателя Ильюшки, расселись за столом: Ник и Ерофеев по одну сторону, Банкин и Мэри — напротив.

— Илья! Товарищ Озеров! — прикрикнул старшина и извинительно зашептал Нику на ухо: — Ещё предрассудками страдает. У саамов не принято, чтобы посторонние женщины сидели с мужчинами за одним столом. Если в кругу семьи, когда все свои, тогда ещё ладно. А когда важные люди из разных родов за одним столом собираются, то женщинам там не место. Они, видите ли, «нечистые»! Илья! — Старшина уже серьёзно погрозил кулаком.

Тяжело вздохнув, сознательный саам Озеров присел на стул, поставив его у торца стола и сдвинув так, чтобы не видеть Мэри, извинительно проговорил:

— Надо немного подождать, скоро женщины всё принесут, я уже дал распоряжение. А когда поедим, тогда уже и о деле поговорим.

— Ничего страшного, — подбодрил его Ник, — мы подождём. Вы нам пока расскажите о своём житье-бытье, с удовольствием послушаем…

Илья Озеров не заставил себя просить дважды, тут же принялся безостановочно молоть языком, перескакивая с одной темы на другую. Похоже, эпистолярный жанр являлся его пламенной и непреложной страстью, хобби, так сказать…

Ник всегда считал, что чукчи и саамы — очень похожие друг на друга народы, живущие совершенно одинаково. Там тундра и море, здесь — тундра и море, там олени и песцы, здесь — олени и песцы. Но оказалось, что и отличий существует предостаточно…

Во-первых, в жизни чукчей морской промысел всегда играл определяющую роль: китовое сало и мясо моржа зимой составляли основу пищевого рациона, из шкур морских животных шили самую разнообразную одежду, ими же обтягивали каркасы яранг. Для саамов же морской промысел являлся вспомогательным и зачастую воспринимался лишь как своеобразное развлечение, примерно как для русских людей — рыбалка на удочку. Саамы на побережье били, в основном, нерпу, иногда — беломорских тюленей, а одежду предпочитали шить из холста и прочих покупных тканей, носили и готовые вещи, приобретённые за деньги в русских посёлках и деревнях.

Во-вторых, существовали отличия и в особенностях пушного промысла. Чукчи всегда добывали очень много пушного зверя, меняя потом шкурки песца, чернобурки, пыжика, полярного волка и белого медведя на всякие товары бытового назначения: ружья, патроны, кастрюли, топоры и пилы, чай и табак. Саамы же добывали пушного зверя в разы меньше, преимущественно рыжую лису, куницу, бобра, и очень редко — песца.

Для саамов главным являлось оленеводство, причём кочевали они только вблизи своих сёл и стационарных стойбищ.

В-третьих, значительно различался продовольственный рацион этих народов. Чукчи весь год питались мясом морских животных и северных оленей, употребляя рыбу в пищу нечасто, для разнообразия. И то, в основном, красную: кету, нельму, горбушу.

Саамы же ели мясо только в холодное время года: поздней осенью, зимой, очень ранней весной, всё остальное время питаясь разнообразной рыбой, лепёшками из ржаной муки, грибами и ягодами. Бывали, конечно, и исключения, когда в летнее время забивали оленя, но крайне редко.

Их приезд исключением не стал: низенькая саамка, одетая в пёстрый сарафан в виде юбки на лямках и широкую цветастую кофту, с ситцевым платком на голове, быстро заставила стол разнокалиберными тарелками и блюдами с вареной, жареной и вяленой рыбой. Посередине стола женщина разместила две деревянные бадейки с мочёной прошлогодней брусникой и морошкой, отдельно, на угол стола, положила нечто, завёрнутое в серую тряпку, от которой ощутимо пованивало.

— Агафья! Сейчас же убери! Сколько раз можно говорить! — неожиданно рассердился Ефремов. Дождавшись, когда женщина унесёт из комнаты странный свёрток, пояснил:

— Третий год уже живу в Ловозере, но к этому деликатесу так и не привык! Это, видите ли, «рыбка с душком». Берут только что пойманного сига или язя, потрошат, чуть подсаливают, заворачивают в тряпку и на сутки-другие зарывают в землю. Аромат получается — словами не передать! Желудок тут же, сам по себе, выворачивается наизнанку! Это хорошо ещё, что Агафья тряпку развернуть не успела…

— А что такого? — неожиданно обиделся Илья. — Очень даже и вкусно! Откуда ты, начальник Иван, знаешь, может, гостям и понравилось бы?

Ассортимент рыбных блюд экзотикой не поражал: куски варёной щуки, жареная крупная плотва, вяленый хариус, налим холодного копчения, озёрная форель, запеченная в тесте.

«Да, сейчас бы оленятинки! — размечтался Ник. — Как тогда, на Чукотке: жареная печень, чуть недоваренная розовая грудинка, запечённые на углях мозги…»

— А вот эта жёлтая рыба как называется? — спросил любопытный Банкин, указывая пальцем на миску, в которой истекали капельками жира янтарные куски рыбы.

— Это прошлогодний лох, — пренебрежительно махнул рукой старшина. — Я лоха не люблю, больно уж жирён, после него часто бывает изжога.

— Чилийский лох? — попробовал пошутить Ник.

Иван юмора не понял, объяснил совершенно серьёзно:

— Обычный лох, ловозёрский. Лох — это не человек вовсе, как на Большой Земле принято считать, а сёмга, зашедшая поздней осенью на нерест. Отнерестилась, но не успела вовремя уйти в море. Перезимовав в проточном озере, через которое проходит нерестовая река, такая рыба из «красной» превращается в «жёлтую», да и вкус её ухудшается. Но саамы считают, что лучше ловить лохов, чем всякую там сорную рыбу — плотву, окуня, щуку…

Ник осторожно разломил ржаную лепёшку, поднёс к носу, понюхал:

— А почему эта выпечка пахнет хвоёй?

Иван только тяжело вздохнул:

— Понимаете, лопари всегда в муку добавляли сосновую заболонь, это такой белый внутренний слой сосновой коры. Потому добавляли, что муки всегда не хватало. Сейчас с мукой всё хорошо, перебоев в снабжении не наблюдается, а всё равно — добавляют. Привычка, одно слово, никак не могу отучить…

Агафья унесла тарелки и миски с недоеденной рыбой, вернулась с небольшим кипящим самоваром в руках. Другая саамка, на голове которой вместо платка находилось странное сооружение, отдалённо напоминающее русский кокошник, принесла заварной чайник, сахарницу с белыми неровными кусками рафинада, большие эмалированные кружки и несколько очень крупных, уже очищенных от шкурок, луковиц.

Илья, смахивая с глаз частные мелкие слезинки, ловко нарезал лук на тоненькие ломтики, разложил эти ломтики по кружкам, залил до половины кипятком, немного погодя добавил заварки.

— Разбирайте кружки, дорогие гости! Угощайтесь лопарским чайком!

Напиток получился забористым: у всех на лбу выступил обильный пот, на глазах навернулись крупные слёзы, захлюпали носы. Несмотря на это, напиток получился по-настоящему вкусный, более того, ощущалось, что он ещё полезный, особенно — при лечении простудных заболеваний.

Илья Озеров отодвинул свою пустую кружку в сторону, рукавом фуфайки вытер пот со лба, достал из кармана заранее набитую табаком трубку, раскурил, спросил у Ника — нарочито небрежно:

— Так что вам у нас надо, уважаемый начальник? Куда вас надо проводить-то?

— До Сейдозера нас проводи, очень уж хочу я с одним человеком познакомиться. Его Синицей кличут, — спокойно ответил Ник, не отрывая взгляда от плоского лица председателя сельсовета.

Показалось, или действительно глаза бывшего шамана блеснули нехорошим огоньком, а лицо чуть заметно дрогнуло? Было не разобрать. Ильюшка тут же принялся изучать узоры на фанерной столешнице…

Поиграв желваками, Илья заговорил, негромко и почти равнодушно:

— Надо отвести к Сейдозеру? Отведу, раз надо. Это нетрудно, погоды сейчас хорошие стоят, снега мало совсем осталось. За трое суток дойдём, если в дороге ничего не случится. Только до самого озера я вас не доведу. Боюсь очень. Вместе только до Тайболы дойдём, это такое ущелье в скалах, по нему до озера три часа всего идти. Сами дойдёте.

— А почему ты с нами до озера не пойдёшь?

— Тайбола — дорога в один конец нынче. Только в одну сторону пускает, к озеру. Обратно уже никто не возвращается, ни люди, ни олени. Раньше — все возвращались. А после того, как ваш Барченко там что-то нехорошее сделал, уже не возвращаются. — Ильюшка посмотрел на Ника правдивыми спокойными глазами, неторопливо раскурил заново потухшую трубку.

— Товарищ Озеров правду говорит, — подтвердил старшина Ефремов. — Последние годы много народу, включая людей нашей службы, отправлялись к этому Сейдозеру. Никто не вернулся, ни одного человека! Проклятое место…

Ник достал из планшета географическую карту, развернул на столе.

— Это ваше Ловозеро, — коснулся остриём простого карандаша крохотного кружка на карте, — вот это — Сейдозеро. А это — твоя Тайбола?

— Смотри-ка, как хорошо нарисовали! — удивился Ильюшка, склоняясь над картой. — Да, это она и есть — Тайбола. Там Злые Духи живут. Не ходи туда, начальник!

— Хорошо, к Тайболе не пойдём, — благодушно согласился Ник. — Вот сюда пойдём, на северную оконечность озера. Доведёшь, товарищ Озеров?

— Там скалы очень высокие, в этом месте нельзя к озеру спуститься, — непонимающе передёрнул плечами Ильюшка.

— А мы — спустимся! — гордо заверил его Банкин, до этого момента оживлённо шептавшийся с Мэри. — Мы это умеем, да и всё необходимое снаряжение имеется!

— Прямо по скалам — к озеру спуститесь?

— Прямо по скалам — к озеру, — подтвердил Ник. — Так что, Озеров Илья, сейчас мы заканчиваем наши посиделки и незамедлительно ложимся спать. Завтра подъём на рассвете, завтракаем, собираемся и выступаем! Подготовь вьючных оленей, сам сообразишь, сколько голов требуется, не маленький. Есть вопросы?

— Нет вопросов, начальник! Оленей подготовлю! — Бывший шаман посмотрел на Ника озабоченно, и даже — с некоторым страхом…

По утренней росе вышли на маршрут, соблюдая следующий порядок: походную колонну самолично возглавлял Илья Озеров с охотничьим карабином, оснащённым оптическим прицелом, на плече (подарок от крайкома — за отказ от шаманских идеалов), за ним цепочкой шествовали семь северных оленей, равномерно нагружённых поклажей, потом — Ник, Банкин и Мэри, за ними трусили ещё два олешка, но налегке, замыкающим шёл молодой рослый саам по имени Ёнька.

— Не нравится мне этот Ёнька, — так, чтобы Мэри не услышала, бухтел Гешка. — Совсем не нравится. Как он, урод здоровый, пялится на Мэри! Не, командир, я точно его пристрелю, ежели что! Вот же образина дикая!

Молодой саам действительно посматривал на девушку с интересом, даже подмигивал ей изредка. Мэри, которой просто безумно шёл её чёрный флотский бушлат, это нисколько не смущало, она только беззаботно улыбалась Ёньке в ответ, а Банкину изредка показывала розовый язык.

Ник только рукой махнул: мол, не до вас, сами разбирайтесь с вашим любовным треугольником!

Сопки — покатые, горбатые, всякие; холодные ручьи, которые приходилось переходить вброд; сосновое мелколесье; беспрестанно жужжащие полчища комаров и гнуса…

Комары, впрочем, почти не донимали: перед самым стартом Ильюшка выдал каждому пол-литровую стеклянную бутылку, наполненную какой-то мутной желтоватой жидкостью, коротко проинструктировал:

— Немного вылить на руку, перемешать в ладонях, протереть открытую кожу… Как часто? Да как хотите!

Неизвестная жидкость воняла тухлой рыбой, но всех кровососущих насекомых отпугивала качественно…

За световой день прошли более сорока пяти километров. Мэри держалась наравне со всеми, не отставала и ни на что не жаловалась.

— Нормально идём! — радовался Озеров. — Лишь бы проклятые дожди не зарядили!

Заночевали на плоском каменистом плато, поросшем рыжими и сиреневыми мхами, рядом с крохотным родником. Развели костёр, освободили оленей от груза, отвели к ближайшим зарослям мха, привязали к вбитым в землю металлическим стержням, поужинали вяленым хариусом и плоскими ржаными лепёшками, пахнувшими сосновой корой.

Ёнька быстро соорудил три кувасы: три шалаша, крытых сверху мешковиной и старыми оленьими шкурами, внутрь на землю набросал пышные охапки еловых лап.

Устав за день, путники завалились спать, предварительно установив очередность дежурств.

Ничего странного за время своего дежурства Ник не заметил: несколько раз где-то блажила вдали весенняя, а потому озабоченная росомаха, пару раз рыкнул бурый медведь, в ответ ему с другой стороны нагорья насмешливо протрубил лось.

Утром подбросили в еле тлеющий костёр новых сучьев и сухих корней, умылись, позавтракали. Ильюшка с Банкиным ушли вьючить оленей, Ник и Ёнька занялись разборкой кувас, Мэри, прихватив с собой мощный бинокль, забралась на ближайшую возвышенность — осмотреть предстоящую на сегодня часть пути.

Прогремел выстрел. Ник краем глаза заметил, как девушка плавно опускается на землю, держась за правое плечо. Выхватив из кобуры браунинг, он короткими перебежками припустил к сопке, с противоположной стороны оперативно подбежал Банкин. Аккуратно, постоянно страхуя и прикрывая друг друга, стащили Мэри вниз. Рана оказалась несерьёзной: пуля прошла навылет, не задев кости, даже крови было совсем немного…

Ник сбегал к рюкзакам, вернулся с аптечкой, Банкин щедро присыпал рану стрептоцидом, перевязал.

— Ничего страшного, — попыталась улыбнуться Мэри. — Мне даже не больно! Через десять минут можно выходить на маршрут!

Подошедший Илья Озеров был настроен менее оптимистично:

— Плохо очень, начальник! Ещё даже и половину пути не прошли, а уже стреляют! Я же говорил, проклятое место, поганое! Давай возвращаться, а? Куда мы теперь, с раненой девахой? Точно тебе говорю — надо обратно идти! Что, все-таки вперёд пойдём? Упрямый ты, начальник! Плохо это, однако…

Устроили Мэри на старого и самого спокойного рогача, продолжили путь. Банкин оленя на ремешке вперёди вёл, старательно выбирая спокойную дорогу — без камней и колдобин, чтобы поменьше трясло раненую девушку.

Надо отдать должное: Мэри оказалась просто молодцом, никаких тебе слёз, жалоб и прочих проявлений женской слабости. Банкин же во время очередного привала отвёл Ника в сторону и сумбурно заговорил о том, что, возможно, Ильюшка и прав: надо раненую девушку вывозить отсюда в жилые места, где её рану можно будет показать врачу.

— Да без вопросов, Геша, — ухмыльнулся Ник. — Прямо сейчас её обратно и отправим. А Ёньку в провожатые определим. Чего это ты нахмурился? По мне — так козырный вариант. Тем более что других-то и нет.

Банкин сплюнул от досады, зло скрипнул зубами и молча отошёл в сторону.

К вечеру они прошли меньше тридцати километров, раньше обычного выбрали место для ночёвки: у Мэри ожидаемо поднялась температура, на лбу выступила холодная испарина…

Сегодня Ник дежурил первым. Сидел у костра в обнимку с карабином Ильи и думал, что делать завтра, если у Мэри не спадёт жар. Отправить её вместе с саамами обратно в Ловозеро, а самим с Банкиным двигаться дальше? Не нравился ему этот вариант, не испытывал он доверия к этому разговорчивому председателю сельсовета…

Из темноты подошёл Озеров, залопотал добродушно:

— Всё, начальничек, смена пришла! Давай, ложись спать! Ильюшка теперь подежурит! Ни о чём не беспокойся…

Нику снился нехороший сон: он брёл по тёмным и влажным джунглям, а где-то совсем рядом прятался злой и коварный враг. Где-то недалеко, может — за той кустистой пальмой? За тем банановым кустом?

Чёрная тень мелькнула сбоку, на голову Ника обрушилась крепкая дубина, ультрамариновый мрак, фиолетовые круги…

По волосам и онемевшей щеке текла холодная вода, в затылке поселилась тупая боль, хотел поднять руку и потрогать — что там, но ничего не получилось, руки оказались крепко связанными за спиной. Ник открыл глаза и встретился взглядом с неподвижными тёмно-карими — почти чёрными — глазами Ильи Озерова.

— Что, начальник, болит голова? — поинтересовался бывший шаман. — Это дурачок Ёнька малость перестарался. Силы много — ума мало. Хотя, какая разница? Всё равно, начальничек дорогой, сейчас ты умирать будешь, голуба моя…

Глава четвёртая

Шаман шаману — друг, товарищ и брат

Ник торопливо осмотрелся, пытаясь осознать произошедшие изменения и оценить степень возможной опасности. Увиденное его совершенно не вдохновило: сам он был крепко примотан грубой толстой верёвкой к старой высохшей сосне, в трёх метрах от сосны обнаружился Банкин, прикреплённый аналогичным образом к кривой берёзе, причём под глазом Гешки красовался большой лиловый фингал, а изо рта торчал тряпичный кляп. Банкин бешено вращал глазами и, напрягая всевозможные мышцы торса, безуспешно пытался порвать крепкие верёвки. Между сосной и берёзой шустро ползал Ёнька, обкладывая ноги Ника и Банкина охапками разнокалиберного хвороста и сухого мха.

Ёнька насмешливо улыбался и бросал плотоядные косые взгляды куда-то в сторону…

Проследив за его взглядом, Ник увидел Мэри, так же связанную по рукам и ногам и лежащую на старой оленьей шкуре, постеленной возле догорающего костра. До девушки было метров двадцать пять, но Ник заметил, что бушлат на Мэри отсутствовал, а сатиновая тёмно-синяя кофточка была порвана в мелкие клочья, представляя на всеобщее обозрение белоснежный кружевной лифчик, только частично закрывающий от посторонних нескромных взглядов спрятанное под ним.

— О чём думаешь, товарищ начальник? Испугался, милый? Растерялся немного? — вежливо поинтересовался совершенно сознательный саам Озеров.

Ник отметил, что во всём облике Ильи произошли разительные перемены. Куда только девался суетливый дёрганый человечек с бегающими глазами и просительным тоненьким голосом? От непрезентабельного и подобострастного председателя сельсовета Ильюшки не осталось и следа. Перед Ником стоял матёрый, видавший виды мужик с тяжёлым взглядом умных немигающих глаз, говорящий неторопливо и чуть насмешливо — голосом глубоким и уверенным, ничем не напоминающим прежний дребезжащий фальцет. А на смену длинным витиеватым предложениям неожиданно пришли короткие рубленые, можно сказать — чеканные, фразы.

— О чём думаю? — спокойно переспросил Ник. — Да ясно мне всё совершенно: под маской глупого домашнего оленя прятался дикий волк. Как не бывает бывших чекистов, так не бывает и бывших шаманов. Решил ты, Ильюшка, затаиться, спрятать свою сущность от новой власти. Даже вон — заделался председателем сельсовета. Глядишь, через год-другой и в партию бы вступил. А живёшь, в смысле — по-настоящему, всё по своим старым, шаманским законам. Ведь так оно, Илюша?

— Умный ты, начальник. Очень — умный. Всё правильно говоришь, — необидно усмехнулся Озеров. — Только никакой я тебе не вонючий Ильюшка. Меня зовут — Вогул, я шаман. Шаманом был, шаманом и умру. Доля у меня такая. Ты там про новую власть говорил, мол, прятался я от неё. И это правильно. Только что эта власть дала мне? Всем лопарям чего принесла хорошего? Жили себе — как считали правильным, как наши отцы и деды жили. Нет же, припёрлись. Учить начали. Это — плохо, это — хорошо, так — делай, а так — не смей, расстреляем! А нас вы спросили, чего мы сами хотим? Да кто вы, вообще, такие? Почему правильным только то считаете, о чём сами и говорите? Молодёжь вся испортилась. Не хотят по-честному пасти оленей и ловить рыбу. Хотят деньги за красивые слова получать. Водку пить. Девок любить — всех подряд и по-всякому. Из ружей в других людей стрелять. Просто так стрелять, потому что приказ вышел такой. Нет, не нравится мне такая жизнь! Сам так жить не буду! И другим лопарям не дам!

— А я-то со своими товарищами здесь при чём? — вкрадчиво спросил Ник. — Мы тебя ничего плохого делать не заставляли, просто попросили довести нас до озера. А ты убить нас задумал. В чём причина?

Лицо шамана стало серьёзным, глаза потемнели от праведного гнева.

— Причина — Сейдозеро. Там многие Большие Солнца находилось наше древнее капище. Там лопари со своими богами разговаривали. А боги, в свою очередь, помогали лопарям. Всё было хорошо. После зимы приходила весна. После весны начиналось лето. Оленихи рожали много маленьких оленят. В реках было много жирной рыбы. Нам это нравилось. Пришёл Барченко, с ним много других людей. Разорили капище. Забрали с собой вещи богов. После этого отвернулась от лопарей Светлая Тень. Изменилась их жизнь. Я давно уже решил, что не пущу больше никого к Сейдозеру. Всех буду убивать! Кого смогу — сам. На других нашлю голодных волков и злых медведей. Всё так и получилось. Уже три года никто не может к Сейдозеру подойти. А кто туда добрался, то обратно всё равно не вернулся. И ты, начальник, скоро умрёшь. И твой друг. И эта девушка. Все — умрёте! Сгорите в Светлом Огне!

Ёнька, поливающий вязанки хвороста керосином из большой бутыли, забеспокоился:

— Вогул, ты же обещал мне отдать эту девку!

— Обещал — отдам. Только на время. Попользуешься вволю, потом сам убьёшь и спалишь. Понял, убогий?

Ёнька согласно закивал головой, заулыбался, трясущимися руками достал из-за пазухи коробок со спичками, протянул его Озерову.

Ник в бессилье заскрипел зубами. Неужели это конец? Неужели — нечего уже не изменить? Что-то укололо его в бедро: это туго натянутая верёвка надавила на какой-то предмет, лежащий в кармане его штанов.

Ник усмехнулся и заговорщицки подмигнул шаману.

— Что ещё такое? — изумился Вогул и отбросил в сторону очередную сломавшуюся спичку.

— Там у меня в правом кармане одна вещица завалялась, — со значением протянул Ник. — Посмотри, вдруг, да и передумаешь — знакомить меня со Светлым Огнём. Ну, очень занятная вещица! — ещё раз подмигнул и загадочно улыбнулся, мысленно вспоминая загадочное лицо Джоконды.

Шанс был мизерный и призрачный — до полной невидимости, но других-то вариантов совершенно не просматривалось.

Вогул осторожно, явно опасаясь подвоха, подошёл к Нику, запустил ладонь с давно нестриженными ногтями в карман его штанов, немного повозился, освобождая искомый предмет из-под толстой верёвки.

Вытащил руку из кармана брюк Ника, разжал кулак — на жёлтой морщинистой ладони шамана удобно устроился маленький, искусно вырезанный из голубовато-сиреневого халцедона белый медведь, подаренный недавно Айной.

Вогул так долго смотрел на фигурку белого медведя и так непонятно улыбался при этом, что Ёнька занервничал, недовольно и боязливо запыхтел за его спиной.

Шаман посмотрел Нику в глаза. Тепло так посмотрел, с явной приязнью, спросил негромко:

— Как там Афоня поживает?

— Очень даже хорошо поживает, — ответил Ник. — Вот год назад дедушкой, наконец, стал. Пожалела его Светлая Тень, простила старые грехи. Внук и внучка теперь у Афони есть, близнецы.

— Это хорошо, что близнецы, — согласился Вогул и замолчал, задумчиво прикрыв глаза.

Минут через пять опять нетерпеливо заныл Ёнька:

— Вогул, товарищ Озеров, твою мать! Ты же обещал мне отдать девку! Чего тянуть-то? Можно, я к ней пойду, пока ты разговариваешь с этими псами? Можно, а? Так я пойду?

— Иди, — равнодушно разрешил шаман. Не торопясь, взял в руки карабин, прислонённый к берёзовому пеньку, развернулся и выстрелил уходящему Ёньке в спину.

Отзвучало долгое протяжное эхо. Вогул снова, будто совсем не умея торопиться, осторожно прислонил карабин к молодой сосёнке, внимательно посмотрел Нику в глаза, укоризненно покачал головой:

— Почему раньше не показал? Всё совсем по-другому могло быть. И Ёнька пожил бы ещё. Бегал бы сейчас в стойбище за оленихами. Глядишь, и поумнел бы — со временем…

— Зачем же ты его убил? — уточнил Ник. — Я же тебя об этом не просил, мог бы и не стрелять.

Шаман только печально улыбнулся и снисходительно, словно малолетнему несмышлёнышу, объяснил:

— Его уже было не остановить по-хорошему. Больно уж приглянулась ему девчонка ваша заграничная. Кстати, плечо-то ей Ёнька тогда и прострелил. Думал, что ты её обратно отправишь, а его назначишь в провожатые. Если бы Ёнька узнал, что всё отменяется, сам бы нас всех порешил. И даже не поморщился бы.

Тело Ёньки положили под корневище-выворотень и забросали камнями. Переместили лагерь километра на два в сторону, развели новый жаркий костёр. Банкин сидел возле дрожащей Мэри, нежно гладил её тонкие руки, что-то ласково шептал по-английски.

Чтобы не смущать влюблённых (а всё шло к тому), Ник и Вогул устроились по другую сторону костра, неторопливо, как и надлежит солидным, знающим себе цену людям, повели деловой разговор.

— Значит, тебе нужен Синица, — уточнил шаман, лениво дымя своей старой трубочкой.

— Непременно нужен, — подтвердил Ник, прикуривая папиросу от маленькой горящей ветки, ловко вынутой из костра.

— А зачем?

— Вещь одна пропала. Барченко тогда её взял из капища, да и продал, гад, какому-то иностранцу. Синица точно знает — кому. Вот пусть и расскажет.

— И всё? — недоверчиво прищурился Вогул. — Больше ничего тебе не надо там, на Сейдозере?

— Больше ничего, — подтвердил Ник. — Даю честное шаманское слово.

Помолчали, скупо пуская в небо табачный дым.

— Значит, Чашу хочешь найти и в Москву желтоглазому человеку отвезти, — уверенно подытожил шаман.

Ещё помолчали.

— Ты это про товарища Сталина? — как бы между прочим спросил Ник.

Вогул лишь поморщился.

— Не, этот тут не при чём. Там другой есть — с волчьим именем, с год назад в Кремль переехал — на постоянное место жительства. Это его вещь.

«Афоня тогда в чукотской тундре говорил про волчью кровь. Капитан Курчавый что-то про волчий ум поминал мимоходом. И эти глаза жёлтые, мелькнувшие за затемнёнными стеклами «чёрного воронка», и ещё раньше — за стеллажом на Металлическом заводе… — старательно вспоминал Ник. Мысли завертелись как белка в колесе: — Этот шаман про волчье имя талдычит. Кто же это? Кто? Мать моя женщина, какой же я дурак! Это же они про Вольфа Мессинга! Что я знаю про него? Надо всё вспомнить! Обязательно — всё! Итак…»

— Эй, начальник, ты где? — вернул его на землю насмешливый голос Вогула. — Потом подумаешь обо всём. В тишине, когда ночью будешь дежурить у костра. Сам чего не поймёшь — Небесная Тень подскажет. Сейчас давай о деле поболтаем. Согласен?

— Согласен! — благодарно улыбнулся Ник. — Кстати, большое спасибо тебе, Вогул! Подсказал ты мне здорово, надоумил, так сказать.

— Какие счёты, мы же с тобой — почти братья. В одной лодке сидим. Веслами гребём. Страннику помочь — честь для знающего! Давай, говори — что надо.

— Раз мы с тобой братья теперь, то, может быть, прямо по Тайболе отведёшь нас к Сейдозеру?

Шаман помрачнел.

— Извини, не получится. Три Больших Солнца назад… Не хочу говорить «три года», буду говорить, как раньше у лопарей было заведено! Так вот, три Больших Солнца назад я на выходе из Тайболы к озеру волков привадил. Несколько молодых волчат на привязи держал, подкармливал. Теперь там целая стая. Может, и две. Крови отведали — не слушаются больше меня. Всех, кто по ущелью спускается к озеру, в клочки рвут. Всех!

— Волки же не любят долго охотиться на одном месте. А ты говоришь, что они от озера не отходят уже три года, — засомневался Ник.

Вогул голову в руки спрятал, размеренно закачался из стороны в сторону.

— Страшное я дело совершил. Непоправимое. Нет мне прощенья. Там, на берегу Сейдозера, солончак. На Терском берегу нет других. Только этот. Олени, лоси всегда туда ходили, сотни Больших Солнц. И сейчас ходят. Знают, что там волки, а всё равно идут, так соли хотят. Страшное я дело совершил, начальник! Через два Маленьких Солнца выйдем на берег озера — всё сам увидишь…

Не получилось — поразмышлять в тишине у костра. Неожиданно со стороны Белого моря приползли низкие серые тучи, пошёл крупный снег. Бывает такое на Кольском полуострове, последняя декада апреля — самое коварное время года: кажется, что лето уже стоит у порога, а зима нет-нет, да и напоминает о своём могуществе. Заполярье, мать его, что вы хотите!

Поднялся сильный ветер, началась метель. Или вьюга?

А может, и пурга, кто его разберёт с непривычки…

Больше суток просидели в брезентовых палатках, не высовывая носа наружу.

Казалось бы — ерунда, лежи себе в палатке, да и думай свои заветные думы под нудные завывания пурги.

Но Ника неожиданно посетил каприз, не хотелось ему — под завывания пурги, или там — вьюги.

Непременно хотелось, чтобы под тихое потрескивание яркого костра, чтобы ночные птицы загадочно кричали в ночи, и звёзды яркой бесконечной стаей неподвижно висели над головой. Сидеть себе и прихлёбывать крепкий чай из эмалированной кружки под простенькую папироску, наблюдая за изощрённым калейдоскопом сиреневых и аметистовых углей…

Короче говоря, решил он отложить эти размышления о загадочном Вольфе Мессинге до лучших времён.

Существенно радовало, что самочувствие Мэри заметно улучшилось: рана почти не беспокоила болью, температура была уже почти нормальной. В преддверии выздоровления, как объяснил Вогул, на девушку напала сонливость. Почти всё время, что длилось снежное светопреставление, она успешно проспала, уткнувшись в грудь счастливому Банкину и нежно обнимая его за крепкую шею.

Потом, когда вся эта белая канитель закончилась, побрели дальше: сперва по двадцатисантиметровому слою снега, потом — по водянистой каше и мерзкой слякоти.

Первомайским погожим утром вышли, всё же, к Сейдозеру.

— А в нашем Ловозере сейчас праздник, — язвительно и неприязненно сообщил Вогул. — Начальники приехали из Кандалакши, а то и из самого Мурманска. Митинг будет. Потом, когда речи закончатся, начнут водку продавать. Все перепьются. Начнут хором песни распевать. Про мировую революцию. Про героическую смерть в боях с буржуями. Потом проблюются и уснут. Тьфу! Мать их всех!

Сейдозеро располагалось в глубоком и неожиданно уютном каньоне.

Не широкое — километра полтора всего, вытянутое с северо-востока на юго-запад километров на пятьдесят с гаком.

Долго стояли над обрывом, любовались. Прямо под ними, метрах в трехстах ниже, распласталась горная долина, именуемая гордым именем Тайбола, которая и выходила к серым спокойным водам озера.

Красиво было — просто несказанно. Над противоположным берегом водоёма нависали крутые невысокие сопки, покрытые редколесьем, далеко на севере через кучевые облака смутно угадывалась горбатая, совершенно лысая Иван-гора. Ветра совершенно не было, вода отливала тусклым серебром, по середине озера быстро передвигалась, словно живая, полоса цветного тумана: местами розового, местами лилового…

— Смотри, начальник! — махнул рукой Вогул. — Вон они, непреклонные стражи Сейдозера!

Ник навёл свой бинокль на край Тайболы.

По круглым серо-бурым камням старицы неторопливо трусили около десяти поджарых волков, ага, вот ещё несколько серых роются в груде белоснежных и слегка желтоватых костей, и ещё… Ник насчитал порядка сорока хищников.

«Попробуй накорми такую ораву, это же сколько мяса им надо ежедневно?» — поморщился Ник.

Неожиданно волки, словно получив некую команду, насторожились и целенаправленно разбежались в разные стороны.

Причём проделано это было строго и осмысленно, без всякой глупой суеты: так опытные охотники дисциплинированно занимают — по команде егеря — заранее отведённые им дежурные номера.

И двух минут не прошло, а ни одного серого разбойника в прямой видимости уже не наблюдалось.

Спрятались, замаскировались, залегли — ясен пень!

Ник непонимающе обернулся к Вогулу.

Тот только недовольно передёрнул плечами:

— Подожди, начальник. Дальше смотри. Скоро всё поймёшь…

Минут через пятнадцать на входе в ущелье показались три неясные расплывчатые фигуры: одна, та, что чуть покрупнее, — почти чёрная, две другие — светло-палевые.

Ник снова поднёс к глазам бинокль.

Большой, буро-чёрный старый лось, нервно вздрагивая ноздрями, с беспокойством оглядывал каменистый берег Сейдозера. К его тёмным бокам испуганно жались две совсем еще молоденькие самки, поводя из стороны в сторону огромными светло-серыми глазами-миндалинами.

Лоси явно чуяли присутствие волков, но вожделенная соль манила их к себе коварно и совершенно неотвратимо. Не было сил сопротивляться этому великому и страшному зову…

Сохатый, наконец, двинулся вперёд, чуть выставив вперёд могучие красавцы-рога, молодые лосихи, стараясь не отставать от своего повелителя, покорно затрусили следом.

Звери преодолели уже метров четыреста и стали забирать вправо, намереваясь пойти дальше вдоль восточного берега озера, когда вокруг них замелькали серые зловещие тени.

Около десятка молодых волков вынырнули из-за чёрно-белых валунов за спинами лосей, отрезая им путь к спасительной Тайболе, ещё столько же хищников, во главе с крупным бурым вожаком, появились со стороны озера. Ловушка захлопнулась.

Старый лось развернулся на сто восемьдесят градусов и что есть мочи побежал прямо на волков, преграждавших ему путь в спасительное ущелье. Он явно шёл на прорыв, спасая свою шкуру и напрочь позабыв о юных спутницах. Одна из лосих бестолково завертелась на месте, другая бросилась к берегу озера.

Волки повели себя несколько странно. Нику даже показалось, что они изначально не стремились добыть всех лосей и сразу были согласны на малое. Сохатый прорвался к Тайболе практически беспрепятственно, хищники дружно расступились перед его рогами, только один серый молодчик вцепился лосю зубами в круп, повисел немного, ловко уворачиваясь от ударов тяжёлых копыт, да и отскочил в сторону.

Сохатый с удвоенной скоростью, даже не оборачиваясь, понёсся вверх по ущелью, подальше от страшного места.

На лосиху, прыгнувшую в озеро, никто из волков даже внимания не обратил, как будто её и не было вовсе.

А вот её подруга была обречена. Окружённая со всех сторон, она продолжала бестолково и зачарованно кружить на месте. Вожак прыгнул первым, вцепившись лосихе в горло, вслед за ним на жертву бросились и остальные. Тоскливый, полный боли и ужаса вскрик разнёсся над скалами и тут же затих, заглушённый победным волчьим воем.

— Да, зажрались волки совсем, — неодобрительно вздохнул Вогул. — Только на слабых теперь охотятся. Не рискуют зря. А что, любителей соли много. Можно и выбирать…

— Почему они отпустили вторую лосиху? Ведь могли же отжать её от берега озера? — азартно спросил Банкин, в душе которого время от времени просыпался заправский охотник.

Шаман неопределённо пожал плечами.

— А как она выберется отсюда? К Тайболе её не пустят. А здесь и другие желающие есть — от пуза покушать мясца….

Через некоторое время Ник снова навёл бинокль на серебристо-серые воды озера. Вот сообразительная лосиха выбралась на относительно безопасный западный берег, её передние ноги бессильно подломились, и она неуклюже опустилась на жёлтый песок пологой прибрежной косы.

Бока животного поднимались и опадали, словно кузнечные меха, голова устало запрокинулась набок. Только минут через семь лосиха с трудом встала на ноги и побрела к узкой сосновой рощице, вытянувшейся между водами озера и отвесными скалами каньона.

Неожиданно из-за вывороченного ветром соснового корневища выскочил голенастый худющий медведь, видимо, только что вышедший из зимней спячки. Последовал мгновенный удар когтистой лапы, алая кровь снова окропила многострадальные берега Сейдозера.

Мэри, которой Ник передал свой бинокль, не на шутку расстроилась: отшвырнула в сторону ни в чём не повинный оптический прибор, упала на ближайшую кочку белого мха и отчаянно зарыдала.

Банкин, насилу успокоив девушку, разозлился:

— Уродство сплошное! — И предложил: — А давайте перебьём всех этих кровожадных и зажравшихся гадов! Давай, командир, сделаем доброе дело!

— У тебя есть план? — удивился Вогул.

— Конечно, есть. Сейчас забиваем одного из оленей. Разделываем, куски и внутренности бросаем со скал. Волки всей своей стаей собираются на халявный обед, тут им и конец приходит: скалы-то — отвесные, а командир у нас — большой мастер метко гранаты бросать. Как тебе, Никита Андреевич, такой план?

Ник скорчил неопределённую гримасу: мол, план как план, почему бы и нет, в конце концов.

— Ага, — злорадно заскрипел Вогул, — мы гранаты побросаем в волков. Синица со страху спрячется. Так спрячется, что целый год потом будете искать, и русский хрен — найдёте. Нормально. Очень хорошая придумка! — потом успокаивающе добавил, видя, что Банкин нешуточно расстроился: — Ладно, мысль неплохая. В следующий раз так и сделаем. Попрошу у начальника-Ивана пару ящиков гранат. С двух сторон к озеру подойдём. Наведём здесь справедливый порядок…

До самого вечера шли вдоль нескончаемого обрывистого края каньона. Уже на закате вышли на северную оконечность озера.

Вон она — искомая избушка, чуть виднеется далеко внизу, на маленькой круглой поляне — посреди берёзовой рощицы, метрах в ста от неверных вод Сейдозера.

Впрочем, назвать такое солидное сооружение «избушкой» — язык не поворачивался.

Стены жилища господина Синицы были сложены из кубических каменных блоков нежного светло-коричневого цвета. Видимые грани блоков имели идеально гладкую поверхность и легко отражали последние лучи заходящего солнца. Покатая крыша была сработана из массивных сосновых плах, прямо посередине крыши наружу высовывалась широкая иссиня-черная труба, имелись в наличии и несколько маленьких застеклённых окон. Площадь дома тоже впечатляла: квадрат с длиной стороны в десять-двенадцать метров.

— Из чего же сложены эти хоромины? — в очередной раз искренне изумился Банкин. — Ничего подобного в своей жизни никогда не видел!

— Из этих красивых камней наше древнее капище было построено, — грустно ответил Вогул, старательно раскуривая свою трубку и внимательно наблюдая за первыми, едва видимыми звёздами, уже появившимися на восточном краю небосклона. — Потом пришёл ваш Барченко. Капище разрушил. Все вещи бога забрал. Потом Синица из камней капища дом себе построил. Никого не спрашивая. И всё это — во имя какой-то науки. Так Барченко говорил. Тьфу на них на всех! Будь они прокляты — всеми богами сразу…

Солнце оторвалось на три своих диаметра от линии горизонта, лёгкий ветерок шелестел сухими ветками черничника, было достаточно тепло для этого времени года и суток: где-то плюс пять — плюс шесть.

Не торопясь, готовились к спуску вниз, к таинственной избе.

Из рюкзаков достали необходимое альпинистское снаряжение: толстые бухты прочных шнуров, ледорубы, специальные ботинки с шипами, крючья, вертлюга, специальные крепёжные приспособления, новейшую австрийскую гидравлическую лебёдку…

Технологию спуска Ник разработал сам, чем и гордился.

Впрочем, окончательной уверенности в её эффективности у него не было. Опытный альпинист Епифанцев, лично покоривший множество знаменитых вершин, только головой недоверчиво крутил, рассматривая чертежи и слушая объяснения.

Ника это нисколько не смущало: логика в его решении прослеживалась, простота была налицо, а общеизвестно, что простота — непреложный залог успеха, следовательно — всё должно получиться.

Тем более что он сюда прибыл из прогрессивных времён, как никак!

Технология заключалась в следующем: на краю пропасти крепился стальной ролик, изготовленный на основе подшипника скольжения, в двух метрах от него устанавливалась гидравлическая лебёдка, с помощью которой и должен был осуществляться спуск и подъём смелого скалолаза.

Помня о советах незабвенного капитана Курчавого, оказавшегося впоследствии коварным американским шпионом, Ник самолично изготовил (используя токарный, фрезерный и сверлильный станки) специальный ролик и различные крепёжные клинья и дюбеля. На всякий случай загодя разобрал и собрал импортную лебёдку, лично залил в гидравлическую систему свежего машинного масла…

Часа четыре провозились с закреплением на скалах лебёдки и хитрого направляющего ролика.

Чёрные базальтовые скалы оказались на удивление твёрдыми, трещин, подходящих для забивки дюбелей, было до обидного мало.

Есть трещины для закрепления ролика, так отсутствуют таковые для надёжного фиксирования на каменной поверхности лебёдки, и наоборот.

С трудом, метрах в трехстах в стороне от первоначально намеченного места, обнаружили подходящую площадку. Избив в кровь все пальцы, намертво закрепили оборудование, перекусили, попили чайку, перекурили.

Пришла пора опускаться, оставалось только скрепить между собой бухты канатов.

До берега озера было метров двести тридцать — двести сорок, а в каждую бухту было свёрнуто ровно по пятьдесят метров толстого шнура, поэтому Ник дополнительно разработал и специальные приспособления для сращивания этих кусков в единое целое. Сам всё начертил, рассчитал запас прочности, выточил втулки, просверлил в них отверстия, изготовил надёжные прижимные винты.

— Эх, командир, — недоверчиво вздыхал Банкин, сноровисто заворачивая последнюю крепёжную деталь. — Ты на сто процентов уверен, что это всё надёжно сработает? Может, плюнем и полезем вниз, как Епифанцев учил? В связке, со страховочным тросом и прочими нудными делами?

— Не переживай, Геша, — успокаивал друга Ник. — Всё нормально будет. Проскочим с первого тычка, на раз-два-три!

Вогул стоял в сторонке и ворчал, дуя на мозоли, вскочившие на ладонях его рук, впервые познакомившихся с настоящей отвёрткой:

— Лучше всю жизнь с дикими оленями знаться! Вечно эти глупые русские придумают невесть что. Одни убытки от них. Никакого прока. Что за народ такой никчемный?

Мэри сидела возле мирно пасущихся оленей и негромко рассказывала им на английском языке сказки — о преданной и нежной любви. Её немного знобило, ныла рана в плече, видимо, опять приближалась непогода…

Ник защёлкнул карабин, привязанный особым узлом к концу толстого шнура, на кольце специальной упряжи, крепко затянутой на его торсе, закрепил шнур в пазу направляющего ролика, перекинул ноги в пропасть. Почувствовав должное натяжение, скомандовал:

— Давай!

Банкин плавно потянул за рычаг лебёдки. Ник медленно опустился вниз примерно метров на пять и остановился. Теперь Гешке следовало переключить специальный рычажок в положение «закрепить» и вернуть рычаг в исходное положение, после чего зафиксировать рычажок в положение «работа» и снова опустить Ника вниз на последующие пять метров. Такая вот технологическая особенность: после каждого пятиметрового спуска вниз (или пятиметрового подъёма наверх), следовал тридцатисекундный перерыв.

Пока Банкин возился с механизмом, бодрый ветерок начал настойчиво поворачивать тело Ника из стороны в сторону: сильно закружилась голова, непонятный колючий комок поднялся из желудка и плотно закупорил горло, в пояснице неприветливо закололо…

— Как ощущения? — поинтересовался Гешка, выглядывая из-за края обрыва.

Ощущения были припаскуднейшие, но и отступать было некуда, поэтому Ник браво поднял вверх большой палец правой руки и тихонько попросил — дрожащим голосом:

— Нормально всё. Только ты это, когда опустишь до половины, минут шесть-семь отдохни, я перекурить попробую.

— Без вопросов, товарищ командир! — браво козырнул Банкин и пропал.

Через пару секунд опять мелодично пропел механизм лебёдки. Ник плавно опустился вниз на очередные пять метров. Снова ветерок принялся немилосердно играть с его беззащитным телом.

Следующий этап спуска — тошнота заявила о себе уже самым недвусмысленным образом, в пояснице без устали заработала швейная машинка «Зингер».

«Лишь бы живым добраться до земли! — билась в пустой голове одинокая, всеми брошенная мысль. — Лишь бы добраться!»

Одно утешало: ведь на полдороги будет полноценный перерыв, хотя бы поблевать можно будет — с чувством, толком и расстановкой…

Ник завис между небом и землёй, плавно раскачиваясь из стороны в сторону, и честно, как обещал Банкину, попытался перекурить. Спички гасли в дрожащих руках, от запаха сырого табака нестерпимо мутило. Ник выбросил мятую папиросу в бездну, попытался засунуть коробок со спичками обратно в карман. Поняв всю бесперспективность этого мероприятия, отправил коробок следом за папиросами.

Неожиданно очень сильно захотелось писать.

Казалось, чего проще: расстегнул ширинку — да и пописал.

А вдруг в этот самый момент Гешка потянет за рычаг?

Последствия могли быть самыми непредсказуемыми: заклинит ещё что полезное, навсегда и безвозвратно…

Глава пятая

Не вешайте носа, поручик Синицын…

Потом, ясен пень, взял себя в руки, собрал всю волю в кулак и успешно пописал — с высоты ста метров с небольшим.

Несказанное удовольствие, незабываемое.

Тем не менее — действенно помогло, без обмана.

Вторую часть спуска уже вполне терпимо перенёс: холодным потом почти не обливался, не блевал, сознания не терял…

После окончательного приземления полежал на земле минут десять, пока голова не перестала кружиться, поднялся на ноги, отстегнул карабин от кольца своей упряжи, слегка шатаясь, отошёл от скалы метров на сто, успокаивающе помахал рукой товарищам, внимательно наблюдавшим за ним из-за края обрыва.

После чего уже с удовольствием перекурил, вволю напился холодной воды из зелёной алюминиевой фляги, вытащил из кобуры браунинг, автоматически щёлкнул предохранителем и осторожно, короткими перебежками, достаточно бодро направился к избе.

Входная дверь была сработана из толстых, тщательно оструганных сосновых досок, соединённых между собой с помощью широких кованных металлических полос. Имелась на двери и стандартная чугунная ручка в виде длинной скобы, а вот замка, в чугунных же петлях, не наблюдалось.

Казалось бы, чего проще: дерни за ручку, дверь и откроется, если, конечно, не заперта изнутри на какую-нибудь задвижку или крючок.

— Как же, дёрни! — пробурчал Ник себе под нос. — Нашли хронического идиота! Хрен дождётесь, паскуды! Плавали — знаем!

Взял в руки двухметровый сосновый дрын, валявшийся рядом с дверьми, вставил его конец в ручку-скобу, отошёл в сторону, опёрся дрыном о дверной косяк, потянул, используя принцип рычага…

Разбухшая дверь с трудом поддалась, медленно пошла, а потом неожиданно резко распахнулась настежь. Прогремел выстрел, крупная картечь защелкала по стволам ближайших деревьев, словно бритвой срезая тонкие ветки.

«Ничего хитрого, обычное дело, — подумал Ник. — Ушёл куда-то Синица по своим важным делам, а для непрошенных гостей приготовил сюрприз-самострел. Предусмотрительный клиент попался, всего-то и делов».

Ник ещё раз посмотрел наверх, подал Банкину условный знак: мол, ничего страшного не случилось, сам справлюсь, оставайтесь на прежнем месте.

В избе явственно пахло затхлостью и хроническим безлюдьем, под ногами противно скрипел высохший мышиный помёт.

Поскольку снаружи дом был необычным, то и внутри Ник ожидал увидеть нечто особенное и странное. Но ожидания не оправдались: внутри всё было убого, пошло, мерзко и омерзительно грязно.

Каменные блоки — светло-коричневые, практически кремовые снаружи, здесь были серыми и склизкими, покрытыми толстым слоем сажи с белыми узорами вездесущего грибка.

Большая печь, сложенная из дикого камня со вставленной в неё широкой трубой непонятного металла, двухъярусные широкие нары, заваленные старыми вонючими матрасами и одеялами, самодельный неуклюжий стол, на котором вольно громоздились разнокалиберные кастрюли и миски, несколько толстых берёзовых чурбаков, заменяющих стулья, — вот и всё убранство, собственно говоря.

Ах да, ещё на гвоздях, вставленных в щели между каменными блоками, висели разномастные ватники, бушлаты, телогрейки и ватные штаны, на полу были разбросаны в художественном беспорядке унты и разноцветные валенки — вперемешку с кирзовыми и резиновыми сапогами.

Абсолютно ничего интересного, разве что старинная двуствольная берданка, привязанная к толстой ножке стола, от курка которой к внутренней дверной ручке змеилась крепкая бечёвка. Солидная вещь! Ник взял оружие в руки, прочёл надпись, выгравированную на бронзовой табличке, закреплённой на деревянном ложе: «Тула, 1837 год».

Судя по толстому слою пыли, покрывающему пол, хозяин покинул избу ещё ранней осенью.

Тем не менее, Ник решил порыться в этом хламе, надеясь найти хоть что-нибудь полезное для дела. Зря, что ли, столько километров отмахали до этого странного места?

По истечении двадцати минут тщательный обыск всё же увенчался долгожданным результатом. На столе, под грудой грязной посуды, обнаружился антикварный кожаный скоросшиватель, забитый по самое не могу разномастными бумагами и бумажонками, исписанными разными, на первый взгляд, почерками.

Ник раскрыл скоросшиватель на последнем листе, в смысле — на первом, если считать по мере его наполнения.

Пожелтевшая от времени гербовая бумага с неясными водяными знаками, косой убористый почерк:

Былой отваги времена
Уходят тихо прочь.
Мелеет времени река,
И на пустые берега
Пришла хозяйка Ночь.
И никого со мной в ночи.
Кругом — лишь сизый дым.
И в мире нет уже причин
Остаться молодым.
Поручик Синицын, 17-е июля 1920 года.

«Вот он кто, оказывается, этот Синица, — подумал Ник. — Впечатляет. Непросто, должно быть, всё тут было — после этой революции грёбаной».

Ник вышел наружу, устроился на старенькой скамье, расположенной рядом с двумя могилами, в изголовьях которых стояли деревянные, серые от времени кресты, и занялся тщательным изучением содержимого скоросшивателя.

Во-первых, очень уж спёртым и противным был воздух в избе, а во-вторых, пусть его орлы видят, что у командира всё в порядке, он жив-здоров, и не нервничают понапрасну.

Перед глазами Ника чередой чёрно-белых картинок проходила непростая история простой человеческой жизни.

Родион Михайлович Синицын, из захудалых тамбовских дворян, поручик лейб-гвардии, в 1915 году по собственному желанию был переведён в пехотный полк, бои, окопы, Георгиевский Крест, ранение, лазарет, ранение, лазарет, тиф…

Всем сердцем принял Февральскую революцию, Октябрьскую — не принял. Почему? Его право — в конце концов, не нам судить. Сражался с красными под командованием разных знаменитых белогвардейских генералов. В конечном итоге судьба занесла на Кольский полуостров, где он, помня о бесценном опыте Дениса Давыдова, пытался организовать партизанский отряд, был взят в плен красноармейцами. Бежал, добрался до Сейдозера, там и осел, беспочвенно надеясь в этой глуши пересидеть смутные времена. Стал охотником-промысловиком, подружился с саамами, это они дали ему прозвище «Синица», взял в жёны молоденькую саамку. Во время родов, которые сам и принимал, жена умерла, ребёнок последовал за ней в Долину Теней через месяц. В 1922 году на берега Сейдозера пришла экспедиция Барченко. Работал проводником, показал дорогу к древнему капищу. Барченко обещал выправить документы, помочь перебраться за рубеж. Саамы, узнав, кто показал экспедиции дорогу к капищу, перестали с ним общаться. Годы одиночества. Новая экспедиция Барченко, новые надежды, новые обещания. В 1936 году познакомился с иностранцем, пришедшим вместе с экспедицией. Иностранца звали Александром. Опять одиночество…

Было видно, что прожитые годы отразились на психике Родиона Синицына далеко не лучшим образом.

Косой убористый почерк, которым были исписаны первые листы, постепенно становился расплывчатым, буквы плясали на бумаге, наклоняясь в разные стороны, на последних страницах уже полностью властвовали корявые, плохо читаемые каракули.

Вот и последний лист: клочок промасленной обёрточной бумаги с непонятными значками, нарисованными (по-другому и не скажешь) простым карандашом.

Минут десять Ник пытался понять смысл последнего послания Синицы.

Получилось примерно следующее: «Не могу больше оставаться здесь. Волки постоянно воют. Одни волки кругом. Ухожу на Облямбино. Прощайте все! Сентябрь 1939 года».

«Что это ещё за Облямбино такое? — возмущённо сплюнул в сторону Ник. — Может, Вогул знает? А если не знает?»

С собой прихватил только раритетный скоросшиватель с дневником поручика Синицына и старинную берданку. Вернулся обратно к скале, защёлкнул карабин на кольце, подёргал за толстый шнур, проорал что было мочи, задрав голову к бездонному небу:

— Поднимайте, обормоты, так вас растак! Поднимайте своего командира!

Подъём прошёл на удивление спокойно, даже голова почти не кружилась.

Ник вылез на край обрыва, крепко уцепившись за протянутую Банкиным руку, присел на корточки, опершись руками о тёплые, нагретые солнцем камни, отдышался.

— Ох ты, боже ж мой! — ненаигранно восхитился Вогул. — Это же моего деда ружьецо. Пропало очень много лет тому назад. Подари его мне, начальник! Подари, по-честному отслужу!

Ник рукой изобразил широкий жест:

— Забирай, какие дела. Шаман шаману — друг, товарищ и брат. Кстати, ты знаешь, что такое есть — Облямбино?

— Облямбино? Как не знать, начальник, это озеро такое. Тут недалеко. Плохое место. Очень плохое. А зачем, начальник, ты про него спросил?

— Да вот надо, чтобы ты нас туда отвёл. Синица по осени ушёл к этому Облямбино, значит и нам надо попасть к этому озеру. Далеко отсюда до него? Доведёшь?

— А может, этот Синица только хотел уйти? — забеспокоился Банкин. — В том смысле, что на выходе из каньона волки же караулят. Может, они его того, сожрали, оставив одни косточки?

Вогул нахмурился, присел на красно-коричневый валун, поросший разноцветным мхом, раскурил свою трубочку. Весь его вид говорил о том, что мысль о предстоящем вскоре походе к озеру — со странным именем Облямбино — его совсем не вдохновляет.

— Не тяни, друг мой шаманский, рассказывай, — задушевно попросил Ник.

Вогул сердито выбил трубку, постучав ею об колено, заговорил, разглядывая носок своего старого кирзового сапога:

— Вот — обувка прохудилась. Новая напасть подоспела. Тьфу! А Синица ваш — он точно живой. Что ему сделается? Волки его не трогают, за своего, однозначно, принимают. Одичал он совсем. Волосами оброс — сразу во всех местах. Не мылся несколько Больших Солнц. Диким зверем от него пахнет, всегда. А Облямбино — очень плохое озеро. Там живёт страшный Злой Дух. Непонятный. У него — голова змеи. Сам очень большой, как пять оленей вместе. Что улыбаешься, начальник, не веришь? Я сам видел, как Дух годовалого лосёнка под воду утащил. Вынырнул, схватил зубами за ногу и уволок. Страшное это место, однако…

Вогул ещё долго и самозабвенно рассказывал истории-страшилки, связанные с этим странным местом.

Если резюмировать, то складывалась следующая картина.

Облямбино — небольшое, почти круглое озеро, диаметром километра два с половиной, с востока окружённое неприступными горными хребтами. Обычное озеро, с первого взгляда: достаточно глубокое, с чистой прозрачной водой, но почему-то совершенно, не считая мая месяца, безрыбное. Обычное озеро? Да нет, есть у него некоторые особенности, кардинально отличающие его от всех прочих озёр Кольского полуострова.

Во-первых, вода в Облямбино достаточно тёплая: в зимний период лёд на нём устанавливается на три недели позже, чем на соседних водоёмах, а по весне, соответственно, сходит на три недели раньше.

Во-вторых, в мае месяце на Облямбино ловится невиданно крупная для этих мест рыба: плотва — до двух килограммов, окунь — до трёх, язи и вовсе — до десяти. Причём, только в мае. В остальное время и стограммовые полосатые окуньки здесь — редкость невиданная.

Старые лопари рассказывают, что под горными хребтами существует пещера, заполненная водой, по которой рыба из большой озёрной системы, расположенной за этими хребтами, заходит в Облямбино, отъедается и потом уходит обратно. Хотя в этих больших озёрах такой крупной рыбы не ловили никогда.

В-третьих, в этом озере, по утверждению многих уважаемых лопарей, обитает ужасное чудище: то ли гигантская змея, то ли не менее огромная ящерица.

Как бы то ни было, но местные охотники и рыбаки это озеро не любят и стараются его обходить стороной.

— Так когда мы дойдём до этого Облямбино? — уточнил Ник, невежливо перебив увлечённого собственным рассказом Вогула.

— Упрямый ты, начальник, — неодобрительно покачал головой шаман. — Плохо это. А может — хорошо? Ладно, я всё понял. К завтрашнему полудню, если бог даст, добредём…

Нику выпало дежурить в предрассветное время. «В час волка» — как принято говорить в современных остросюжетных романах.

Ночь выдалась тёплой, ветер дремал где-то между покатых склонов сопок, звёзды кружились в нескончаемом хороводе всей своей дружной командой.

В метре от небольшого костра, изредка постреливающего во все стороны яркими угольками, стоял походный котелок, полный крепкого чая, в который были добавлены веточки брусники и морошки.

Короче говоря, присутствовали все необходимые условия для успешного мыслительного процесса.

«Итак, начнём, пожалуй, — приступил к размышлениям Ник, доставая из портсигара с профилем Александра Сергеевича Пушкина крепко набитую беломорину. — Вольф Мессинг. Что мне известно о нём? Родился он, кажется, в 1899 году. Одиннадцати лет от роду сбежал из дома и уехал в Берлин. Голодал, заболел, попал в больницу. В больнице его случайно заметил профессор Абель, знаменитый в те годы невропатолог. Вернее, даже не заметил, а реально убедился в том, что этот маленький мальчик умеет читать мысли других людей. Что документально и подтвердил. После этого Мессингу была уготована судьба юного Моцарта: гастроли по всей Европе и некоторым странам Азии, аншлаги, сеансы гипноза, чтение мыслей на расстоянии, предсказывание судеб, чтение прошлого. В совсем ещё юном возрасте Вольф Мессинг встречался с Фрейдом и Эйнштейном, а затем в Индии — с Махатмой Ганди, и еще со многими видными людьми тех лет, на которых он, в свою очередь, произвёл неизгладимое впечатление. В 1939 году Мессинг бежал из захваченной немцами Польши. Он перешел границу СССР и сразу был принят Сталиным, который, как это ни странно, признал способности Мессинга. Пригрел, так сказать, и облагодетельствовал. Хотя некоторые историки утверждают, что Мессинг состоял в переписке с Иосифом Виссарионычем ещё с 1929 года, а в тридцатых годах несколько раз тайно посещал СССР. Достоверно известно и документально подтверждено, что Мессинг ещё в 1941 году правильно предсказал День Победы над фашизмом, предвидел гибель космонавтов Владимира Комарова и Юрия Гагарина, многие другие события. Все его предсказания неизменно сбывались. Много работал с дельфинами, по сведению очевидцев — общался с ними на дельфиньем языке. Что ещё? Пожалуй, что и всё. Личное дело Мессинга хранится в архивах ФСБ под грифом «секретно» и вряд ли когда-нибудь будет рассекречено. Что это мне даёт? Ровным счётом ничего. Надо лично встретиться с Мессингом и поговорить обо всём. Обо всём! Легко сказать — надо повстречаться…»

Банкин, тащивший на поводке облезлого оленя, на котором сидела раненая Мэри Хадсон, первым забрался на перевал, с которого открывался вид на озеро Облямбино.

— Мать его так и разэтак! Ну, и ни фига себе! Где же Сизый? Вот он бы по этому поводу сказал бы! — громко заорал Гешка, хлопая себя ладонями по толстым ляжкам. — Командир, греби сюда скорее! Тут такая хрень — офигеть и не встать!

Рядом с ним аналогичный текст — только на английском языке — так же возбуждённо лопотала Мэри, резво соскочившая со своего смирного оленя.

Ник сбросил с плеч рюкзак и налегке рванул вверх по распадку: кто его знает, что там, вдруг что-то важное? Больно уж дурацкий вид был у Гешки, да и глаза Мэри от удивления увеличились вдвое.

Открывшийся его взгляду пейзаж по-настоящему поражал: вся котловина озера, вплоть до горных серо-голубых хребтов, серьёзной стеной поднимающихся на востоке, была покрыта толстым чёрно-бурым шерстяным ковром. Ковёр местами топорщился и тут же безвольно опадал, перекатывался волнами с севера на юг, вслед за лёгким шаловливым ветерком…

Ник стоял в полном обалдении, не зная, что и думать по поводу увиденного. До озера оставалось метров шестьсот, но подходить к нему ближе совершенно не хотелось.

В голове упорно и настойчиво пульсировала мысль о пришельцах и инопланетном разуме — давали знать о себе стереотипы, почерпнутые когда-то из глупых голливудских фильмов.

Отдуваясь, на перевал вышел Вогул в сопровождении вьючных оленей.

— Чего это с вами случилось? — поинтересовался. — Чего-то не того съели на завтрак? Дурака валяете, как у русских заведено? Это же обычные комары. Красный мотыль со дна всплывает, в комаров превращается. Только много его очень. Такое только на Облямбино и можно увидеть. Поэтому и рыба крупная сюда в мае месяце заходит. По подземной пещере, заполненной водой. Чтобы жир нагуливать…

Вышли на берег озера. Беспрестанно копошащиеся комары покрывали воду неровным слоем, толщина которого в отдельных местах достигала двадцати сантиметров. Вокруг стоял громкий неприятный гул, ноющий в ушах одной неизвестной нотой. Отдельные насекомые поднимались от общего слоя вверх сантиметров на сорок и тут же падали обратно. А ещё сквозь гул было слышно, как кто-то громко и часто чавкает. Присмотревшись к комариному ковру повнимательней, Ник сразу же установил и источник «чавка». Это крупная рыба, всплывая к поверхности воды, жадно поедала незадачливых насекомых, всасывая их десятками и сотнями за один раз.

То тут, то там на чёрно-бурой поверхности образовывались большие и маленькие воронки, сопровождаемые громкими чавкающими звуками.

— Жирует рыбёха. Отъедается за голодную зиму, — подтвердил Вогул догадку Ника.

— Меня же комары любят, — дрожащим голосом протянул Банкин. — Что же будет, если вся эта банда взлетит? Они же меня на части мелкие порвут! Не нравится мне здесь. Давайте побыстрей найдём этого мерзкого поручика и свалим отсюда. Где этот гад?

— Ерунда это всё. — Шаман в сотый раз раскурил свою трубку. — Видишь, как олени себя спокойно ведут? Это мирные комары, они только ночью воду покидают. Утром встанешь, а озеро чистое. Улетели все куда-то в тундру. К полудню новая порция поднимается со дна. И так — две недели. Потом всё прекращается, ни комаров, ни крупной рыбы. Что до этого Синицы… Тут всего одна избушка есть, где зиму можно пересидеть. Там его и найдём. Если не помер уже, конечно…

Старая избушка пряталась в густом неполовозрелом ельнике, метрах в пятидесяти-шестидесяти от берега необычного озера.

Когда-то давно это была крепкая изба-пятистенок, но время безжалостно. Сейчас брёвна этого покосившегося строения почернели и местами прогнили насквозь, на крыше, поросшей зелёным мхом, шумели на ветру своими пока голыми ветками несколько взрослых берёз и осин. На нижнем венце ещё можно было разобрать вырубленные некогда топором цифры: 1852.

— Древность-то какая! — восторженно прошептал Банкин и легко прикоснулся пальцем к бревну рядом с отметкой о дате постройки избы. Палец легко и беспрепятственно погрузился в древесину…

Было видно, что Синицын попытался как-то обновить и утеплить избушку: местами стены были обмазаны толстым слоем глины, местами — обложены свежим дёрном. Окон не было вовсе, зато дверь была практически новая, сколоченная из ошкуренных стволов молоденьких сосёнок.

Ник осторожно постучал. Банкин замер за дверным косяком, держа браунинг двумя руками стволом вверх.

— Да нет там его, — лениво зевнул Вогул. — Я же говорил, что он в зверя превратился. Зверь и есть. Мы ещё только на перевал вышли, он нас уже почуял и спрятался где-то…

Ник осторожно потянул за сыромятный ремешок, прибитый гвоздём к двери и заменявший, по-видимому, дверную ручку. В нос шибанул такой сильный запах, что Ник тут же опустился на четвереньки и, спрятав нос в воротник ватника, максимально быстро отполз метров на пятьдесят в сторону, борясь из последних сил с рвотными позывами.

Воняло как на хорошей звероферме, где разводят всяких норок и ондатр, только сейчас эта вонь была возведена в квадрат, в куб или даже в десятую степень.

Рядом раздались звонкие хлопки — это мужественный Банкин отвешивал потерявшей сознание мисс Хадсон лёгкие целебные пощечины.

— Слабаки вы, русские, всё же, — презрительно процедил Вогул и переступил порог избушки. Наружу, впрочем, он выбрался уже секунд через сорок, поспешно отошёл в сторону и начал жадно ловить ртом свежий воздух.

— Что теперь будем делать? — спросил Ник у своих товарищей минут через пять, когда отошли от коварной избы на безопасное расстояние.

Гешка и Мэри переглянулись и синхронно пожали плечами, демонстрируя тем самым полное отсутствие у них дельных предложений.

— У меня, начальник, есть план, — подал голос Вогул. — Знаешь, как щуку ловят на живца? Вот и здесь тоже — нужен живец…

Предложенный план Нику понравился: всё логично, стройно, нетривиально и даже с выдумкой. Влюблённый Банкин, ясен пень, был категорически против. А вот Мэри, как это и ни странно, сразу на всё согласилась.

«И зачем ей это надо? — недоумевал Ник. — Знает ведь, что рискует, да и плечо у неё раненое. Уже не говоря о том, что холодно ещё совсем…»

Десять часов утра, полное безветрие, гладь озера была чиста и светла: вчерашняя комариная армада ночью поднялась на крыло и отбыла в неизвестном направления, новая армия поднимется на поверхность воды не ранее, чем через полтора часа.

Солнышко, словно записавшись на этот день в верные союзники, грело от души, щедро разбрасывая во все стороны ласковые лучи.

Это было просто превосходно: Мэри сейчас не стоило застужать свою рану, да и вообще, организм у неё был очень ослаблен, так и до воспаления лёгких было рукой подать.

Ник с карабином в руках залёг на перевале, рядом с ним расположились Банкин и Вогул, чуть ниже по склону паслись освобождённые от груза олени.

По словам шамана, ближе к озеру не стоило подходить, чтобы не спугнуть осторожного зверя — по прозванью Синица.

— Он уже — точно не человек. Зверь настоящий, — уверял шаман. — Опасность за версту чует. Где-то во временном логове отлёживается. Не вспугнуть бы! Ещё бы подальше отойти, да некуда уже. А выманить его из логова только одним способом можно. Самку ему предложить. Молодую, здоровую. Тогда он точно забудет об осторожности. Обо всём на свете забудет. Выскочит, побежит, бросится! Здесь мы его и возьмём. Не получится по-другому!

На том и порешили: мисс Мэри Хадсон, желательно — в неглиже, прогуливается по песчаной косе вдоль озера, изображая из себя беззаботную курортницу, а остальные прячутся в засаде. Одичавший Синицын выпрыгивает из кустов и устремляется к девушке, Ник из карабина стреляет ему в ногу, Банкин и Вогул бегом устремляются к обездвиженному поручику, связывают, перевязывают рану. Всё, романтическая игра сыграна. Дальше начнётся скучная проза: допросы, кнуты и пряники. Нормальный план, тем более что для хорошего нарезного карабина с приличной оптикой, к которому прилагается неплохой стрелок, пятьсот метров — не вопрос.

Конечно, с такого расстояния коленную чашечку не прострелить, но попасть в нижнюю часть тела можно запросто. Главное, не убить наповал. Даже если рана окажется серьёзной, то это может ещё и серьёзно помочь следствию: болевой шок иногда способствует прояснению замутнённого рассудка.

Карабин у Вогула был первостатейным, бельгийским, пятизарядным. На плохую стрельбу Ника никто до сих пор не жаловался…

Мэри походкой манекенщицы вышагивала по песчаной косе: сто пятьдесят метров в одну сторону от заранее снятых кирзовых сапог, сто пятьдесят — в другую. Вот девушка здоровой рукой расстегнула тугую пуговицу и сбросила с плеч бушлат (вторая рука из-за раны не была продета в рукав) и ногой отбросила его далеко в сторону, продемонстрировав всем любопытствующим белизну бинтов на перевязанном плече и не менее белоснежный лифчик. Рядом с Ником учащённо задышал Банкин.

Мэри так же элегантно расстегнула брючный армейский ремень с неизменной пятиконечной звездой, стащила со своих стройных ножек грубые штаны защитного цвета.

Банкин тут же жалобно замычал и принялся шёпотом материться, возмущённо фыркая после каждой законченной фразы, словно изображал из себя рассерженного сибирского кота.

Мисс Хадсон ещё пару раз продефилировала туда-сюда и нерешительно остановилась, явно раздумывая, какую из двух оставшихся частей одежды снимать первой…

Краем глаза Ник отметил какое-то шевеление в зарослях ольхи, отмечавших границы берега крохотного ручейка, впадающего в Облямбино, и срочно направил карабин в ту сторону.

Расстояние от этих кустов до беззаботно разгуливающей по дикому пляжу ослепительной курортницы-стриптизёрши едва превышало сто метров, всякие шутки заканчивались.

Синицын стартовал мгновенно. Ветки ольховника разлетелись в стороны, и нечто, обросшее длинными волосами и одетое в какие-то лохмотья, понеслось по направлению к беззащитной девушке.

Ник выстрелил через мгновенье, Банкин и Вогул тут же сорвались с места и что было сил побежали к озеру, стараясь не оказаться на линии огня. Бывший поручик упал на землю, схватился руками за простреленную голень правой ноги и страшно завыл — так пронзительно и громко, что даже у Ника по спине побежали мелкие и частые мурашки, а на голове зашевелились волосы.

Однако буквально через три-четыре секунды Синицын поднялся с земли и достаточно быстро, лишь слегка прихрамывая, целенаправленно продолжил своё движение к заветной цели.

Мэри же, похоже, окончательно потеряла самообладание и впала в транс. Она опустилась на песок, безвольно вытянула руки и с немым ужасом уставилась на приближающегося к ней монстра.

Ник выстрелил во второй раз, всё ещё целясь монстру в нижнюю половину туловища.

В этот раз Синицын от души покатался по земле секунд шесть-семь, после чего двинулся вперёд по-заячьи, отталкиваясь от кочек и валунов непропорционально длинными руками, приземляясь на колени и не обращая внимания на боль от полученных ран. Банкин и Вогул явно не успевали.

Нику стало по-настоящему страшно, мерзкий холод тяжёлой волной прокатился по всему телу — от макушки до самых пяток: между смертельно испуганной Мэри Хадсон и Родионом Синицыным было уже метров десять, не больше.

Стараясь ни о чём не думать, Ник трижды выстрелил — уже на поражение, стараясь попасть в голову или грудь…

Ник поднялся на ноги, вытер со лба крупные капли холодного пота и, закинув карабин на плечо, прогулочным шагом пошёл в сторону озера. Некуда было торопиться. Мифический Синица был мёртв, допрашивать уже некого, следовательно, тайна Чаши Святого Грааля не будет раскрыта никогда.

Глава шестая

По тонкому льду

Банкин в трёх шагах от трясущейся Мэри, закутанной в собственный бушлат и Гешкин ватник, лихорадочно разводил костёр. Вогул возился с мёртвым телом Синицына. Лицо монстра представляла собой сплошное кровавое месиво: очевидно, три последние пули попали точно в голову.

«Это я, наверное, со страха такую меткость продемонстрировал», — отстраненно подумал Ник и криво ухмыльнулся.

Он прошёл метров на пятьдесят дальше по косе и присел на ствол поваленной берёзы — со следами бобровых зубов на комле.

Во-первых, не хотелось смущать бедную Мэри нескромными взглядами (а там было на что посмотреть), во-вторых, больно уж гадко пованивало от мёртвого поручика.

Закурил, наблюдая, как из тайных глубин озера начали подниматься первые комки будущих комаров — чёрно-бурые, с частыми рубиновыми прожилками.

Осторожно подошёл Вогул, легонько толкнул Ника в бок.

— Не грусти начальник! Ну, так получилось. Бывает. Лучше вот посмотри, что я у нашего Синицы нашёл. Нашёл — теперь куда денешься от этого?

Ник равнодушно посмотрел на шаманские находки: холщовый мешочек на толстом кожаном ремешке и плоский серебряный медальон — на серебряной же цепочке.

— Медальон у него на шее висел, а мешок этот — к поясу был привязан, — доходчиво пояснил Вогул.

Ослабив тесёмки на мешочке, Ник вывалил его содержимое на землю: с десяток ромбических разноцветных металлических кристаллов, два прямоугольника, напоминающих диктофонные кассеты, и квадратная пластина, по внешнему виду — дискета для компьютера, Ник такими пользовался в конце девяностых годов, пока на смену дискетам не пришли CD и DVD-диски.

«Диктофонные кассеты и компьютерные дискеты в 1940 году? — подумал про себя Ник. — А почему, собственно говоря, и нет? Чего только на этом свете не бывает…»

С одной стороны, это было хоть что-то, всё же не с пустыми руками теперь предстояло возвращаться в Ленинград.

С другой стороны — всё равно задание было провалено, требуемая информация от источника не получена.

Да и то, что было записано на кассетах и диске, прочитать удастся только через многие годы.

Так что впереди, при любом раскладе, ждали жёсткий разнос и косые неодобрительные взгляды.

— Знаешь что, Вогул, — обратился Ник к шаману. — Сегодня нам обратно всё равно не тронуться, девчонке же надо дать в себя прийти. Так что давай тут заночуем, только отнесём этого Синицына чуть в сторону и похороним, как полагается. А потом одного олешка зарежем, давно я оленятины парной не пробовал…

Вдвоём с Вогулом отнесли тело бывшего поручика на полкилометра в сторону, закопали на краю торфяного болота, в изголовье могилы Ник даже крест установил, наспех изготовленный из тонкого ствола молодой осины.

Потом он вернулся к костру, где, крепко обнявшись, сидели молчаливые Банкин и Мэри, временами начинавшие очень даже серьёзно целоваться, не обращая при этот никакого внимания на окружающую их Вселенную и её отдельных представителей.

Вогул пошёл к перевалу — резать оленя. Сразу договорились с ним, что не стоит в очередной раз смущать и расстраивать трепетную американку, ей и так досталось с лихвой — за этот весёлый и насквозь авантюрный поход.

Ник сел в некотором отдалении от влюблённой парочки, достал из ножен охотничий нож и попытался открыть медальон Синицына. С первого наскока ничего не получилось. Пришлось прибегнуть к грубой помощи камней. Через десять минут покорёженный и смятый медальон всё же раскрылся.

На чёрной бархатной подложке лежал девственно белый картонный прямоугольник.

Ник взял в руки визитную карточку, перевернул и с удивлением прочёл: Aleksandr Amatov, Klagenfurt.

— Твою мать, в том смысле — что мою! — не сдержался Ник и негромко позвал Банкина: — Эй, Ромео недоделанный, двигай сюда быстро! Кажется, я знаю, где искать нашу загадочную Чашу.

Подошёл Гешка, корча недовольные гримасы и ожидая очередного пошлого подвоха.

Ознакомившись с содержанием визитки, сообразительный Банкин сообщил — с невозмутимостью истинного философа:

— Как же тесен мир, нас окружающий! Сколько же в нём фатальных совпадений и переплетений! Знали бы об этом заранее, сейчас вместе с Лёхой разгуливали бы себе по Европам, беззаботно наслаждаясь благами их цивилизации!

— Моя вина, — занялся самобичеванием Ник. — Я же внимательно изучал все связи Троцкого. Там же чёрным по белому было написано, что Лев Давыдович и Барченко хорошо знали друг друга, да и на дачу к Глебу Бокию наведывался наш фигурант не один раз. Всегда имел слабость к доступным представительницам слабого пола. Должен был я рассмотреть и такой вариант развития событий, просто — обязан был рассмотреть! Надо же так лохануться!

Гешка успокаивающе положил руку ему на плечо.

— Только в этом идеальном раскладе Мэри так бы в своём лагере и парилась, каменный мол возводила бы в кандалакшском порту. Так что, командир, лично я и не расстроился совсем.

Весело горел крохотный костерок. Шашлыки из оленятины были просто бесподобны, жареная печёнка нежно таяла во рту. Ник даже по старой памяти полкружки свежей оленьей крови выпил, чем привёл Вогула в неописуемый восторг.

— Молодец ты, начальник Никита, — заявил шаман. — Правильный русский. Побольше бы таких, правильных! Не по словам, по делам!

Даже мисс Мэри Хадсон — всем известный ярый борец за всеобъемлющую защиту первозданной природы — воздала должное разным мясным блюдам, раскраснелась, посвежела, а потом тихонько уснула, прислонившись к крепкому плечу Банкина.

Неожиданно послышался гул летящего самолёта, в небе появилась крохотная оранжевая точка.

Точка приближалась, росла, росла…

Вот уже двухмоторный биплан закружил над Облямбино.

— Ой, самолёт! Он сейчас прямо на воду сядет, я летала на таких! — радостно объявила на весь мир проснувшаяся Мэри.

— А ведь это по нашу душу, командир, — нахмурился Банкин. — Знакомая мне этажерка. При нас же его испытывали, там — на Селигере, ну, когда мы «дачу Бормана» взрывали. Помнишь?

Ник всё помнил, и тот факт, что самолёт, не предназначенный для дальних перелётов, перегнали с Валдайской возвышенности на Кольский полуостров, говорил о многом. Значит, что-то очень серьёзное случилось, не иначе.

Он достал из планшета ракетницу, вышел на берег озера и запустил вверх красную ракету. Через две минуты послал в небо вторую.

Самолёт плавно покачал крыльями, сигнализируя, что их заметили.

— Каким же маршрутом он добирался сюда? — начал размышлять как всегда не в меру любознательный Банкин. — Наверное, так: Селигер — Ладожское озеро — Онежское озеро — дальше не знаю. Может — Нотозеро, или сразу — Имандра? Как думаешь, командир?

Ник только досадливо отмахнулся, мол, отвяжись, не до ерунды…

Сделав два круга над озером, биплан резко пошёл на снижение и мягко приводнился (вернее, прикомарился), разметав в стороны буро-чёрный ковёр ни в чём неповинных насекомых.

Ещё две минуты после того, как замерли лопасти пропеллеров, самолёт по инерции скользил по комариному слою и остановился метрах в пятнадцати от берега, лихо повернувшись в последний момент боком.

На жирующую рыбу появление биплана, казалось, никакого впечатления не произвело: громкое чавканье не прекращалось ни на секунду.

Распахнулась оранжевая дверца с двумя горизонтальными синими линиями, в дверном проёме возник улыбающийся майор Музыка.

— Здравия желаю, товарищ капитан! Прибыл к вам по приказу полковника Бессонова! Должен передать вам лично в руки секретный пакет! — браво отрапортовал Музыка, не утерпел и всё же поинтересовался, глядя на живой мохнатый ковёр, окружающий самолёт со всех сторон. — А что это такое, Никита Андреевич? Никогда не сталкивался с такими катаклизмами…

— Ерунда, просто комарики, — благодушно ответил Ник и тут же резко сменил тон: — Не отвлекайтесь, майор, давайте сюда ваш пакет!

Выполнить этот приказ оказалось непросто: от самолёта до берега было достаточно далеко, а пакет (вернее — конверт), оказался очень лёгким. Пришлось майору одолжиться у лётчика увесистой гайкой и куском тонкой проволоки. Проколов концом проволоки конверт насквозь, Музыка прикрепил к нему гайку и ловко перебросил послание Бессонова на берег.

Ник подобрал конверт, выбросил уже ненужную гайку в сторону. Ознакомившись с содержимым письма, Ник скупым жестом подозвал к себе Банкина:

— Плохие новости, друг Гешка. Лёха Сизый, мать его, пропал! Посетил господина Аматова в городке Клагенфурте и — пропал. Нет, от Аматова он вышел живым и здоровым, поинтересовался пароходным расписанием пассажирских судов, выходящих из французских и испанских портов, заказал местное такси, съехал вместе с вещами из гостиницы. Последний раз наши люди видели его на железнодорожном вокзале. Дальше след теряется. В соответствии с приказом Бессонова, я прямо сейчас на этом биплане вылетаю на запад, на какой-то жутко засекреченный аэродром, километров девяносто в сторону от Кандалакши, а уже оттуда — в сторону Швеции. Подробностей не знаю, сообщат на аэродроме. Тебе приказано срочно возвращаться в Ленинград, там всё объяснят — касательно дальнейших шагов….

Прощание получилось скомканным и каким-то неуклюжим. Мэри неловко чмокнула Ника в небритую щёку, молча провела ладошкой по его волосам, Банкин ограничился крепким рукопожатием, а Вогул подарил свою трубку и смущённо попросил:

— Ты это, начальник-Никита, приезжай к нам ещё. На охоту сходим с тобой, на рыбалку…

На секретном военном аэродроме Ника встретили громоздкий АНТ-4 и злой до невозможности Маврикий Слепцов — собственной персоной.

Увидев Ника, который вылез из биплана на настил пирса, нависшего над водами местного озера, Слепцов тут же разразился потоком отборных ругательств:

— Так и растак всех на этом свете! Всех без исключения и по-разному! Раз по пятьсот с минимальными перерывами! За что мне всё это? Сижу себе в Сухуми, отдыхаю культурно, в море купаюсь, девчонок развлекаю, никого не трогаю, так нет, надо куда-то лететь срочно. Изволь всё бросить — и на крыло! Так его растак! Что такое? — скромно интересуюсь. Говорят, что надо одного очень важного и заслуженного человека над Финляндией протащить и рядом со шведской границей выбросить — на парашюте. Важного человека? Заслуженного? Да — без всяких проблем! Прилетаю, а здесь ты, Никитон! Так тебя растак! С каких пор это ты важным заделался? Почему это я должен море и девчонок бросать ради твоей мерзкой персоны? Нет, ты изволь объяснить, мать твою!

Минут через десять заслуженный полярный лётчик, забиравший в своё время с неверной льдины челюскинцев, наконец-то выдохся и замолчал.

— Ну, всё сказал, козлобобер недоделанный? — обратился к нему Ник. — Тогда, Мавр, старый ты перец, иди сюда — обнимемся, что ли.… Да, а выпить-то, друг мой, не найдётся ли случаем? Как сейчас помню, у тебя же коньяк всегда был припрятан — где-то там, в хвосте самолёта…

Обнялись, коньячку выпили, обменялись последними новостями и неприличными свежими анекдотами.

— Рад за Лёху Сизого и его симпатичную жёнушку! — сразу же заверил добрый Мавр. — Двойня — это просто отлично, мать его! Увидишь — приветы передавай от меня…

Не стал Ник ему говорить, что Лёха пропал без вести.

Во-первых, данный факт являлся служебной тайной.

А во-вторых, зачем понапрасну расстраивать хорошего человека? Ему же ещё самолёт вести по маршруту…

Вскрыл Ник светло-коричневый конверт, переданный ему Слепцовым, ознакомился с содержанием очередной инструкции. Предстояло спрыгнуть с парашютом над финским хутором Халкипудос, что находился в двадцати километрах южнее от городка Оулу.

Там должны были встретить, переправить через Ботнический залив в Швецию, помочь добраться до Стокгольма, где, ясен пень, будут даны следующие указания.

— Вот же служба наша, мать её, всё бы им играть в конспираторов! — пожаловался Ник. — Нет, чтобы сразу всё сказать: так мол и так, конечная точка маршрута — такая-то, маршрут — такой-то. Все нюансы можно было бы продумать заранее, всё спланировать тщательно. Так нет, выдают информацию по крохотным кусочкам, всё опасаются утечки. А какой в этом смысл? Всё равно где-то на самом верху сидит дятел и постукивает регулярно всем потенциальным противникам и врагам. В чём тут заключается глубинный смысл? Кто мне объяснит?

Мавр только плечами пожал, допивая из горлышка бутылки коньячные остатки.

— Бесполезно, брат Никитон, задавать мне такие сложные вопросы. Это ты у нас — рыцарь плаща и кинжала, а я — простой извозчик, куда велят — туда и везу. Кстати, а чего это ты расселся? Иди вон в тот домик, подбери себе одежду потеплее, минут через сорок стемнеет, будем взлетать — согласно установленного графика.

Экипировался Ник знатно: короткий полушубок на оленьем меху, утеплённый лётный шлемофон, ватные штаны, собачьи унты, толстые, вязанные из мохнатой овечьей шерсти перчатки.

Несмотря на всё это и даже на регулярные коньячные добавки, Ник прилично закоченел: температура в салоне самолёта была на уровне минус двенадцать — минус пятнадцать градусов, а полёт продолжался уже почти три часа.

— Эй, Никитон, срочно греби сюда! — позвал из кабины Маврикий. — Вон, видишь внизу — горят два сигнальных костра? Тебе, дружище, прямо туда и надо. Погода на земле просто отличная, ветерок совсем слабый. Сейчас я кружок сделаю, а как на второй зайду, так и сигай смело вниз! Всё понял? Ну, тогда — покедова! Всех благ! Может, и увидимся ещё когда-нибудь!

Ник смотрел вниз из открытого самолётного люка, закрывая рукой лицо от холодного ветра. Вот они, два светлых пятна — прямо под самолётом. Пора!

Сильно оттолкнулся от деревянного настила салона, без раздумий прыгнул вперёд — в непроглядную и таинственную тьму…

Было немного страшновато: как-никак первый прыжок с парашютом — после того последнего, памятного, перенёсшего его на шестьдесят лет назад.

Пульсировала на уровне подсознания подлая трусливая мыслишка: вдруг и сейчас что-нибудь аналогичное произойдёт, и коварный поток времени опять зашвырнет его в совсем другое, неожиданное место?

Ничего такого не произошло. Хладнокровно досчитал до семи и резко рванул за деревянное кольцо.

Лёгкий хлопок, вполне терпимый удар в плечевой пояс, свободное падение прекратилось, Ник начал плавно опускаться на финскую землю.

Два желтовато-оранжевых пятнышка медленно приближались. Ник грубо, навскидку, определил силу и направление дувшего ветра, сильно потянул за правые стропы, внося коррективы в маршрут спуска.

Приземлился он как раз между кострами, погасил купол, тут же выбрался из лямок и ловко скатал парашютную ткань в большой комок, перевязал заранее приготовленной верёвкой.

— Здравствуйте, товарищ! — неожиданно по-русски приветствовал его красивый женский голос. — У вас всё хорошо, ничего не сломали? Сейчас я вам помогу!

Подошедшая женщина держала в вытянутой руке небольшой, но ярко горевший факел. Незнакомка была одета в неуклюжий малахай и большую лохматую шапку-ушанку, из-под которой выбивались русые пряди.

— Меня Марией зовут, — представилась женщина. — Оставьте ваш парашют прямо здесь, мой муж Юха его приберёт. Идите за мной, до хутора и полверсты не будет.

Шли через поле, на котором местами ещё лежал снег, иногда в поле зрения попадали кучи и кучки больших и маленьких округлых камней.

— Что это за камни? — поинтересовался Ник.

— Обычные камни, — не оборачиваясь, ответила Мария. — Тут вся земля с камнями. По осени думаешь, что все камни уже собраны. Приходит весна, сходит снег, опять всё поле в камнях! Откуда они только берутся? Уже пора пахать, ячмень и рожь сеять, скоро надо будет картошку сажать, а приходится с этими каменюками возиться, чтобы лемех не загубить…

Через двадцать минут подошли к хутору, стоявшему на лесной опушке: длинный одноэтажный жилой дом с маленькими окошками, просторный хлев, конюшня, несколько амбаров и сараев, маленькая аккуратная баня, треугольник погреба, тёмный сруб колодца. Лениво забрехала собака, почуяв людей, всхрапнула лошадь, тревожно замычали коровы, в одном из сараев тревожно загоготали гуси.

— Вот же беспокойные, — по-доброму вздохнула Мария и громко прокричала что-то по-фински. Через минуту опять наступила полная тишина.

— Проходите! — женщина распахнула низенькую широкую дверь. — Грейтесь, там натоплено, сейчас я и поесть соберу. Ой, подождите, я лампу зажгу! — чиркнула спичкой о коробок, запалила керосиновую лампу, прикрыла тоненькое пламя длинной стеклянной колбой.

Через тесные сени, стены которых были завешены самыми различными вещами, Ник прошёл в горницу.

Большая просторная комната, скупо заставленная нехитрой мебелью, по торцам — цветастые ситцевые пологи, отгораживающие, по всей видимости, спальные места, в углу — круглая ребристая печь-голландка, от которой во все стороны ощутимо расходилось тепло.

Ник пододвинул тёмно-синий табурет, сел за сосновый стол, застелённый серой льняной скатертью.

Мария сбросила свой малахай и ушанку на пол. Тут и выяснилось, что она настоящая красавица: лет тридцать с небольшим, высокая, стройная, фигуристая, кровь с молоком, одним словом. На голове в шикарную корону была уложена толстая русая коса, одета женщина была в плотно облегающий узорчатый свитер и узкую чёрную юбку.

А глаза — васильковые, лучистые: таких красивых и огромных глаз Нику никогда не доводилось видеть.

— Сейчас перекусим, — смущённо засуетилась хозяйка, почувствовав на себе заинтересованный мужской взгляд. — Я быстро вам соберу!

— Да не надо ничего, я сыт, — Ник попытался успокоить Марию. — Честное слово, я не голоден! Может, лучше я прикорну где-нибудь в уголке, посплю немного?

— А поспать вам и не получится, — огорчилась хозяйка. — Как засереется, так сразу и поплывём. На шведском берегу вас уже ждать будут. Поэтому надо плотно поесть. Дорога дальняя, холодно на улице. Я сейчас, я быстро! И самовар поставлю обязательно!

Женщина выставила на стол деревянную миску с варёной картошкой, рядом пристроила тарелки с толстыми ломтями варёного и копчёного мяса, принесла гладко струганную досочку с ржаными плетёнками и плоскими овсяными лепёшками. В завершение достала из подпола глиняный кувшин с молоком, глубокое блюдце с большим куском жёлтого масла, банки с малиновым и черносмородиновым вареньем.

Едва Ник приступил к еде, как хлопнула входная дверь, заскрипела вторая, отделяющая горницу от сеней, и в помещение вошёл низенький упитанный мужичок пятидесяти с лишним лет. У вошедшего было гладковыбритое круглое лицо, украшенное широкой добродушной улыбкой, обширной лысиной и маленькими поросячьими глазками-щелками.

Такой вот Дэнни де Вито, только финского розлива.

— Здраста! — протянул мужичок Нику коротенькую руку с мозолистой ладонью и представился: — Моя звать — Юха!

Юха обошёл стол и уселся напротив Ника, по-хозяйски огладив по дороге мягкое место красавицы-Марии, которая была выше его на добрые полторы головы.

Юха на плохой аппетит не жаловался и переел Ника раз в пять. Мария, с нежностью поглядывая на своего мужа-недомерка, всё подкладывала и подкладывала ему в тарёлку новые куски и кусочки.

«Какая странная парочка, Белоснежка и один прожорливый гном, прямо! — удивился про себя Ник. — Впрочем, не моё это дело. В каждой избушке — свои погремушки».

— Моя — коммуниста! — со свистом прихлёбывая с блюдечка чай, неожиданно объявил Юха. — Я любить Ленин, Сталин! Я — коммуниста!

После этого заявления низенький финн стал собираться и через пять минут куда-то ушёл, ещё раз заверив Ника в своей безграничной верности коммунистическим идеалам.

Минут пять Ник по-честному боролся со своим любопытством, в конце концов, сдался на его милость и спросил у хозяйки, которая только после ухода мужа присела за стол и принялась за еду, налив себе литровую кружку крепкого чая:

— А как же, Мария, вы здесь оказались? Нет, если я что-то не то спросил, то не отвечайте! Просто вот — любопытно стало, не сдержался.

Женщина только грустно улыбнулась.

— Да нет, ничего, меня все про это спрашивают, уже привыкла. Мой отец ещё в Санкт-Петербурге ямщиком ломовым работал, спирт перевозил от порта до водочного завода. Спирт тогда на баржах доставляли, а потом его дальше уже развозили — на подводах со специальными большими бочками. А жили мы в Мурино, это деревня такая севернее города. Хорошо жили, зажиточно, — так мне мать рассказывала, сама-то я этого не помню, совсем маленькой была. Как я родилась, так отца и забрали в армию, война тогда шла с Японией. Где-то в Манчжурии его и убили. Плохая началась жизнь, бедная. Мать в придорожные подалась тогда.

— В придорожные? — не понял Ник.

— Ну да, — коротко кивнула Мария, обхватив ладонями кружку с чаем. — В придорожные проститутки. Обычное дело, тогда так многие поступали. Потом война с немцами началась, за ней — одна революция, потом — другая. Мать заболела, совсем есть стало нечего. Как пятнадцать лет мне исполнилось, так я тоже в придорожные пошла. Обычное дело.

Потом познакомилась с Юхой. Он тогда с родителями в Рауту жил, теперь это Сосново — по-новому. А ещё у них небольшая ферма была — немного севернее Матоксы. Юха с этой фермы в Петроград, а потом уже и в Ленинград сметану возил, масло, творог. Граница? Да он же всё это для Смольного возил. У начальников работа очень нервная, им надо питаться хорошо. Юха говорил, что те его продукты сам товарищ Киров кушал, а после того, как его убили, то товарищ Жданов. Понравилась я ему, стали встречаться, он стал мне денег давать. Я и забыла про остальных клиентов, или — почти забыла. Дочка у нас родилась, недавно десять лет исполнилось, вон за тем пологом спит. А Юха, пока для Смольного эти продукты возил, так сам коммунистом стал. Финны — они очень доверчивые. А по весне тридцать девятого года Юха приезжает и говорит, что, мол, осенью война начнётся между СССР и Финляндией, уходить надо. Предложил за него замуж выйти и сюда переселиться, ему, мол, НКВД и денег выделило на покупку этой фермы. Я и согласилась. А чего кочевряжиться? От добра добра не ищут. Собралась, дочку с собой прихватила, да к Юхе в Рауту и приехала. Пограничники эти — одно название. Пришлось, правда, услуги им обычные оказать, ничего не поделаешь. Да чего там, не убудет от меня. Юха меня с родителями познакомил, я их веру приняла, обвенчали, всё честь по чести. Потом вот сюда переехали.

— А его родители как отнеслись к вам? — не сдержался Ник от следующего вопроса. — Или они не знали…

— Знали, конечно. Только финны к этому нормально относятся, в смысле — брать жён из русских проституток. Во-первых, мы всё-всё умеем, что мужчине надо. Во-вторых, много плохого видали в жизни, поэтому и хорошее ценим всегда. В-третьих, тут жизнь на хуторах проходит, всегда на глазах у мужа, да и изменять-то ему тут не с кем, безлюдно вокруг. А когда праздник какой и все где-нибудь вместе собираются, то опять-таки всё на виду, ничего не утаишь. Вот так и живём: он меня за красоту любит, я его — за доброту…

Через час вернулся улыбчивый Юха, объявил, что всё уже готово и через два часа можно отплывать, по этому поводу предложил ещё перекусить.

В это время за цветастым пологом послышалось какое-то шевеление. Сперва в щели между двумя ситцевыми полотнищами показался озорной карий глаз, через минуту в комнату выскочила невысокая девчушка в длинной ночной рубашке со смешно торчащими в стороны двумя рыжими хвостиками.

— Анна-Мария, — девчушка присела перед Ником в некоем подобии книксена и негромко добавила несколько коротких фраз на финском языке.

Уяснив, что перед ней находится русский, милое создание тут же выпрямилось, откашлялось и выдало пятиминутный поток отборных матерных ругательств…

От неожиданности Ник опрокинул на скатерть вазочку с черносмородиновым вареньем и принялся неловко извиняться. Мария и Юха всё происходящее встретили искренним громким смехом, словно стали свидетелями коронного номера знаменитого юмориста.

— Извините её, ради бога! — сквозь слёзы попросила Мария. — Это она ещё из России вывезла. Сейчас она в основном по-фински говорит и ведёт себя вполне прилично. Но стоит ей русского увидеть, тут же материться начинает. В чём тут дело? Вы уж не сердитесь, она это не со зла…

Оказалось, что берег залива совсем рядом, и трёхсот метров не будет.

Подошли к приземистому одномачтовому баркасу, совместными усилиями столкнули его в воду, расселись: Юха сел у руля, Мария и Ник — на вёсла.

— Снимите унты и наденьте резиновые сапоги, они под теми досками лежат, — посоветовала Мария. — Около шведского берега ещё лёд стоит, старый уже, с проталинами, унты в минуту промокнут. Вам, кстати, приходилось когда-нибудь ходить по тонкому льду, уже по последнему? Доски с собой везём — как раз для этого дела.

— Приходилось, — скупо улыбнулся Ник.

Баркас отчалил от берега, минут через пять Юха поставил крохотный прямоугольный парус, ловя слабые порывы попутного ветра.

Ник усердно грёб, ощущая рядом жаркое бедро Марии, и вспоминал особенности хождения по тонкому льду…

Все знали, что в Глубоком озере рыбы нет.

Вернее, когда-то, ещё до войны, это озеро считалось очень даже рыбным. Тогда весь Карельский перешеек принадлежал финнам.

В 1944 году, вслед за доблестными войсками, на берега Глубокого прибыли первые переселенцы из Кировской области. Голодные и злые: вместо хлеба власти им презентовали два ящика противотанковых гранат. Пришлось озеру познакомиться с взрывчаткой. Одна граната всю деревню кормила целую неделю.

Потом, уже в пятидесятые годы, вдоль озера строили шоссе общесоюзного значения. У дорожных строителей взрывчатки тоже было в достатке. Не преминули доблестные дорожники ситуацию усугубить, постарались на совесть. Да и мужички из окрестных садоводств на свидание к озеру частенько заглядывали, сетки-путанки с собой прихватив — для полноты ощущений от встречи с дикой природой.

Короче говоря, в 2005 году в Глубоком озере водились только ерши и мелкие ратаны.

Каждую весну на озере происходило маленькое чудо: по последнему льду неожиданно начинали ловиться вполне приличные подлещики, крупная плотва, щурята.

Но только по самому последнему льду, когда уже и выходить на него было небезопасно. Всего два-три дня длился активный клёв, после этого рыба опять куда-то исчезала — на целый год. Вот такая загадка природы, блин весенний!

Джип остановился, не доехав до озера метров десять.

Ник выбрался из машины, не торопясь, прошёлся вдоль берега.

Весенний воздух, нестерпимо пахнущий родниковой водой, нежно щекотал ноздри. Бездонное голубое небо висело над головой. Над озером поднималось влажное марево, лёд, почерневший местами, уже подняло наверх, между берегом и ледовым панцирем по всему периметру озера образовалась двухметровая полоса чистой воды.

«То, что надо, — подумал Ник. — Кажется, успел. Ещё одна ночь, и всё, лёд начнёт рассыпаться на глазах».

— Не передумали, шеф? — поинтересовался широкоплечий шофёр-телохранитель Витька, наполняя водкой гранёный стакан, стоящий на капоте автомобиля.

— Где покупал? — строго спросил Ник, недоверчиво косясь на водочную бутылку.

— Как вы и просили, в ларьке. Не сомневайтесь, настоящая «палёнка»!

Ник резко выдохнул, вздрагивая от отвращения, медленно, глоток за глотком, затолкал в свой организм противную жидкость, занюхал рукавом старенького ватника.

Окончательно отдышавшись, вкусно похрустел солёным огурцом, несколько раз жадно затянулся беломориной.

— Всё, пора!

Достал из багажника квадратный щит, сколоченный из грубых досок, подошёл к берегу и, сильно размахнувшись, зашвырнул щит на почерневший лёд.

— Вы там поосторожнее, шеф! — заботливо посоветовал Витька.

Ник высоко закатал отвороты болотных сапог, прошагал по воде к кромке льда, поправил щит и осторожно лёг на него животом. Отталкиваясь ото льда руками, медленно заскользил вперёд

Надо льдом тоже была вода, сантиметра два-три, поэтому со стороны живота ватник тут же промок насквозь.

Можно, конечно, было и гидрокостюм надеть, но это уже совсем не то, не по-честному получается!

Лёд заметно прогибался под тяжестью его тела, обещая незабываемое знакомство с холодной озёрной пучиной.

«Ничего страшного, — успокаивал себя Ник. — Ерунда, здесь просто очень мелко, вода прогрелась, вот лёд и стал таким пористым. Дальше глубина начнётся, там лёд уже настоящий, прочный».

Метров через сто он остановился, вытащил из ножен, висящих на поясе, верный нож, прорезал во льду квадратное отверстие. Толщина льда не превышала четырёх сантиметров, он резался как свежий мармелад.

Ник достал из правого рукава ватника крохотную зимнюю удочку, из левого — круглую коробку со свежим мотылём. Насадил на крючок мормышки несколько жирных личинок, опустил нехитрую снасть в квадратную лунку. Мормышка медленно легла на дно, Ник немного подмотал катушку, укорачивая леску. Немного поиграл мормышкой, кончик кивка мелко задрожал и опустился вниз. Ник резко подсёк и через десять секунд вытащил из лунки трехсотграммового подлещика. Отличная рыбина! Просто великолепная! Ник снял добычу с крючка и отправил в полиэтиленовый пакет, заранее прикрепленный к широкому кожаному ремню, подпоясывающему ватник.

Есть задел!

Часа через три окончательно затекла поясница, замёршие пальцы уже не гнулись, отказываясь насаживать ярко-рубинового мотыля на крючок. В мешке было уже килограммов пять разной рыбы: подлещики, несколько двухсотграммовых окуней, один небольшой налим.

«Пора закругляться», — решил Ник.

Развернулся на щите на сто восемьдесят градусов, надел на руки брезентовые рукавицы и, сильно отталкиваясь ото льда, отправился в обратный путь.

За эти три часа лёд совсем раскис. Каждый пройденный метр давался Нику с трудом, ныли предплечья, судорогой сводило уставшие руки.

— Шеф, давайте я вам верёвку брошу? — забегал вдоль берега шкафоподобный Витька.

— Да пошёл ты! — пробурчал себе под нос Ник, преодолевая последние, самые трудные метры.

У самого берега Ник встал на ноги, с трудом выбрался на мелкозернистый песок пологой косы.

— Ну, долго я буду ждать? — вопросительно уставился на верного телохранителя.

Тот молнией пронёсся к машине, через две секунды вернулся, зажав в ладони одной руки стакан водки, в другой — большой кусок хлеба, щедро намазанный плавленым сырком «Дружба».

Ник, на этот раз с видимым удовольствием, выцедил водку, с аппетитом закусил, радостно улыбаясь, огляделся по сторонам.

В десяти метрах от себя Ник обнаружил симпатичную, разодетую в пух и прах девицу.

Девица держала в руках кинокамеру, направив объектив прямо на него.

— Это что ещё за хрень? — недовольно поинтересовался Ник.

— Да я и сам толком не понял, — смущённо пожал плечами Витька. — Похоже, иностранка. Проезжала мимо, увидала ваши подвиги, остановилась, начала снимать. Вы про такой случай инструкций не давали, я и не стал её прогонять. Иностранка опять же…

Ник только рукой недовольно махнул, мол, дурака только могила исправит.

Иностранка тем временем выключила свою камеру и подошла к Нику вплотную.

— Извините, вы — бедный? — спросила участливо. — Вам нечего кушать? Вы голодны? Я могу дать вам телефон Армии Спасения.

— Спасибо, не надо, — вежливо поблагодарил девушку Ник. — Я очень богат. Моя компания стоит порядка десяти миллионов долларов.

— Зачем же тогда всё это? — иностранка указала тоненьким пальчиком в сторону озера.

— Душа просила, — доходчиво пояснил Ник. — Русская душа — она такая. Её даже бешеные баблосы испортить не могут…

Из плена воспоминаний его вернул громкие возгласы Юхи.

— Тихха! Тихха! Стопинг! Стопинг! — надрывался финн.

Ник перестал грести и развернулся на сиденье. До полосы берегового льда оставалось метров семь. Лёд был пористый, местами — жёлто-фиолетовый, местами — откровенно-чёрный, общая ширина полосы не превышала двух километров.

Баркас несильно ткнулся носом в ледовое поле и тут же углубился в него почти на целый корпус.

— Нормально всё, — заверила его Мария. — Ещё неплохо держит, доберётесь. Ну, может, искупаетесь разок. Ничего, не страшно. Обычное дело. На берегу вас Генрих встретит. Он знает, что дальше делать.

— Пока, до сданья! — весело заявил Юха и выбросил из баркаса на лёд несколько широких досок. — Я очень любить Сталин! Я — коммуниста!

— Смело идите. Только очень осторожно, чтобы доски были рядом. А ещё лучше — сразу на доску ложитесь и отталкивайтесь руками ото льда…

Глава седьмая

Смерть австрийского прохиндея

Дошёл-дополз, конечно, — деваться-то некуда. Четыре раза под лёд проваливался, последний раз — совсем серьёзно, еле-еле хватило длины доски, чтобы зацепиться ею за края широкой полыньи. В конце пути силы совсем оставили: молчаливый Генрих его уже за шиворот полушубка вытаскивал на берег, громко сопя и обливаясь потом.

Отогрелся Ник у жаркого костра, переоделся в неприметную крестьянскую одежду. На скромной подводе, неторопливо дымя самодельными трубочками, тронулись к Стокгольму. Кто же остановит двух типичных крестьян, везущих в Столицу несколько разделанных свиных туш? Дело-то обычное, как любила объяснять Мария всё, происходящее в этом мире.

В Стокгольме Ник получил испанский паспорт на имя Андреса Буэнвентуры, коммерсанта из Барселоны, занимающегося поставками в страны Северной и Центральной Европы лимонов, апельсинов, а также испанских сухих и полусухих вин. В тёмно-вишнёвой кожаной папке имелось даже с десяток оформленных по всей форме контрактов, украшенных круглыми и прямоугольными разноцветными печатями.

Ко всему этому прилагалось солидное по размерам портмоне, плотно набитое самой различной валютой.

Красивый город Стокгольм, чистый и очень тихий. На каменной набережной, совсем рядом с Королевским Дворцом, шустрые мальчишки вовсю тягали крупную серебристую форель…

Из Стокгольма Ник вылетел в Берлин, там сел в скорый поезд, следующий до самой Вены. Уже вовсю шла вторая мировая война, войска Третьего Рейха давно вошли в Париж и в Варшаву, а за окошком пульмановского вагона мелькали совершенно мирные пейзажи: домики под красными черепичными крышами, зелёные и жёлтые поля (жёлтые — засеянные горчицей и рапсом), сады с уже завязавшимися грушами и яблоками, стада упитанных бурёнок и белых лохматых коз. Абсолютно ничего не напоминало о войне, разве что на станциях вдоль перронов прохаживались армейские патрули с автоматами наперевес…

На Центральном вокзале Вены было многолюдно и шумно: по перрону шествовали шикарно разодетые дамы в сопровождении щеголеватых офицеров, носильщики в коричневой форме, обливаясь потом, перемещали во встречных направлениях тяжеленные чемоданы и элегантные саквояжи.

Ровно в одиннадцать ноль-ноль Ник подошёл к нужному стеклянному павильону, где торговали горячими баварскими колбасками, яблочными штруделями и пирожными с заварным кремом. Айны нигде не было видно.

«Понятное дело, ясный пень, — усмехнулся про себя Ник. — Обязательность никогда не входило в число чукчянских добродетелей, особенно, если измерять время оленьими переходами…»

Внутри павильона, за круглым столиком, располагавшимся в отдельной нише, полдничала весьма элегантная молоденькая барышня, разодетая по последней парижской моде: светло-лиловое, очень сильно приталенное длинное платье с короткими рукавами, крохотная шляпка того же цвета, белоснежные перчатки по локоть, элегантная дамская сумочка с золотыми застёжками, закрытый японский зонтик от солнца, висящий на гнутой спинке антикварного стула.

Перед дамой стояла большая овальная тарелка, полная разнообразными пирожными, высокий, наполненный на две трети бокал и тёмно-зелёная бутылка с вином. Барышня явно не страдала отсутствием аппетита, да и в финансовых средствах, очевидно, не была стеснена: такая бутылка «Мозельского» стоила дороже, чем хороший мужской костюм, сшитый на заказ в первоклассном венском ателье.

Ник оглянулся по сторонам, высматривая подходящий столик.

— Ах, милый сеньор Андрес! — на хорошем немецком языке обратилась к нему дама в светло-лиловом. — Вы что же, меня не узнаёте? Это же я — Анна Гонсалес! Мы с вами как-то в Барселоне обсуждали особенности австрийского рынка цитрусовых. Ну, вспомнили, наконец?

Глаза Айны откровенно смеялись, разбрасывая разноцветные лукавые искорки во все стороны.

— Ну, как же, дорогая Анна! Как же я мог вас забыть! — Ник кинулся расцеловывать Айне ручку, вернее — её белоснежную перчатку. — Ваша красота незабываема, милая донна!

Он действительно был поражён: и двух лет не прошло с той поры, как Айна беззаботно кочевала по чукотской тундре в потёртой кухлянке и мешковатых штанах, сшитых из неровных кусков нерпичьих шкур. Даже по нужде она тогда отходила в сторону всего метров на тридцать, да и делала преспокойно, никого не стесняясь, свои дела. В суматохе постоянно мелькающих событий на такие мелочи тогда никто и внимания не обращал.

А теперь перед ним сидела шикарная европейская дамочка, стильная такая штучка, обладающая светским лоском и безупречными манерами.

Вот только тарелка, полная пирожными с жирным заварным кремом, и целая бутылка вина несколько выбивались из этого образа. Хотя, с другой стороны, настоящая светская львица должна изредка удивлять окружающих своими милыми капризами и изысканными причудами…

— Хорошо, что ты приехал, командир, — для конспирации Айна перешла на португальский язык. Ник по-португальски практически всё понимал, а вот сам и двух фраз связать не мог, поэтому ответил на испанском, с которым он по-настоящему был дружен:

— Без проблем, дорогая. Что нового? Какие у нас планы на сегодня?

— Новостей пока никаких, всё по-прежнему. — Айна чуть нахмурилась, на её лбу появилась вертикальная тревожная морщинка. — А сегодня мы в гости поедем к одному очень интересному человеку. Он русский, ещё ребёнком вместе с родителями выехал из России, сразу после Октябрьской революции. Формально — он частный независимый бизнесмен, на самом же деле является неофициальным торговым представителем СССР в Австрии и Германии. Очень умный и способный, Бессонов о нём очень тепло отзывался, он нам про этого Аматова должен всё подробно рассказать. После этого вернёмся обратно на вокзал, поезд до Клагенфурта отходит в шестнадцать тридцать, я уже и билеты купила. Нет у тебя, командир, возражений?

— Да нет, конечно. Тебе виднее, — пожал Ник плечами.

Айна небрежно щёлкнула пальцами и обратилась по-немецки к тут же подбежавшему пожилому официанту:

— Любезный, поймайте-ка нам с сеньором Буэнвентурой такси!

Подъехали к аккуратному кирпичному домику, окружённому небольшим симпатичным садом: вдоль песчаных дорожек росли кусты крыжовника и чёрной смородины, увешанные созревающими ягодами, а на тщательно побеленных деревьях висели совсем ещё зелёные яблоки, сливы и мелкие светло-бежевые груши.

Рядом с массивной дубовой дверью на стене висела латунная табличка со скромной надписью: «Verwaltung Gmbh».

Молоденькая горничная в лёгкомысленной юбочке и кружевной накрахмаленной наколке проводила их в просторный кабинет, обставленный светлой мебелью из альпийской сосны.

Из-за большого письменного стола, заваленного разнообразными бумагами и картонными папками, им навстречу поднялся совсем ещё молодой человек, не старше двадцати пяти лет.

— Здравствуйте, товарищи! — произнёс по-русски, с едва заметным мягким акцентом. — Мне про вас уже сообщили по дипломатическим каналам, постараюсь быть максимально полезным. Тем более что мне самому этот Александр Аматов глубоко и искренне несимпатичен, позорит нашу Россию своим поведением! Меня зовут — Максим Яковлев, можно просто — Макс. Я очень макроэкономикой интересуюсь, глобальными мировыми валютными рынками, биржевыми клиринговыми операциями…

Внешность у Макса была приметная: длинное породистое лицо, чёрные умные глаза, спрятанные за стильными очками в позолоченной оправе, пухлые, красиво очерченные губы.

«Как же на молодого Мишу Ходорковского похож!» — умилился Ник.

А ещё через десять минут он полностью и окончательно был очарован (не подумайте ничего плохого, ради бога!) этим молодым да ранним бизнесменом.

Рождаются на свет иногда люди с такой харизмой, с таким личным обаянием, что только диву даёшься. А как говорил, мерзавец, как говорил! Такое создалось впечатление, что любого человека в чём захочет — в том и убедит бесповоротно. Так что карьера иногда не только на личных взаимоотношениях строится, но и на таланте убеждения, на личной импозантности и артистических способностях, хотя и перебарщивать с этими талантами не надо, что и подтверждает финальная часть пьесы про того же Ходорковского…

Редкий кадр — этот Макс, далеко пойдёт! Если, конечно, в тюрягу в ближайшее время не загремит: власти всех стран к таким интеллектуалам и оригиналам всегда относятся без особого пиетета…

Через двадцать минут Макс наконец-то закончил излагать своё видение динамики развития мировой и региональных экономик, перешёл непосредственно к делу:

— Александр Фёдорович Аматов, пятидесяти лет от роду, из вологодских обувщиков. Отец его двумя фабриками владел: на одной валенки отличные валяли, на другой шили неплохие сапоги из яловой кожи. В Клагенфурте осел с двадцать шестого года, где до этого болтался — точно неизвестно, ходят упорные слухи, что несколько лет прожил в Китае, другие источники утверждают, что во Вьетнаме. Здесь наш уважаемый господин Аматов ведёт двойную жизнь. С одной стороны, он успешный бизнесмен: торгует сталью, химией разной, имеет большой дом, яхту на Средиземном море, под Клагенфуртом открыл шикарный ресторан с громким названием «Москва», недавно из Америки выписал себе «Форд» последней модели. С другой стороны — откровенный жулик, законченный авантюрист и злостный прохиндей. А может, просто больной человек, экономический маньяк, так сказать. Во-первых, обожает проводить незаконные сделки, связанные с антиквариатом. Во-вторых, нельзя Аматову давать деньги: в долг, например, или предоплату делать за партию любого товара. У него то ли принципы такие уродливые, то ли бзик психиатрический. Да нет, деньги он, конечно, отдаст. Только не сразу, года через два-три, после завершения всех бюрократических и судебных процедур. Для него, чудака, это как спорт такой: кредиторов доводить до белого каления, глумиться изощрённо над ними.

— Как же так? — недоумённо спросил Ник. — Но ведь за такие штуки его давно уже должны были в тюрьму посадить, и в Австрии и в Германии законы очень суровые. Почему же Аматов до сих пор на свободе?

Макс только криво усмехнулся:

— Диалектика, дорогие мои товарищи, элементарная такая — диалектика. Зачем же его сажать за решётку, если он деньги рано или поздно, но отдаст? И очередь давно уже образована — из людей уважаемых и, бесспорно, авторитетных. Почему эти его дела до сих пор не получили широкой огласки? И это совсем просто. Во-первых, никто не хочет себя дураком выставлять на весь белый свет. А, во-вторых, если новых дураков не будет, то откуда же деньги для предыдущих возьмутся? Тут имеет место быть тонкий психологический расчёт, плюсом к нему — нездоровая наглость.

Айна тоже проявила любопытство:

— А ресторан шикарный, «Форд» последней модели, яхта на Средиземном море — с этим всем как быть?

— И здесь нет ничего сложного, — опять улыбнулся Макс. — Безусловно, и ресторан, и яхта, и дом в Клагенфурте, автомобиль и прочее являются его собственностью. Только всё это заложено в разных банках. Во-первых, чтобы кредиторы ни на что не могли претендовать. Во-вторых, Аматов по своей натуре является азартным игроком и поэтому терпеть не может, когда деньги или имущество без толку лежат. Он постоянно ввязывается во всякие сомнительные торговые авантюры. А для этого нужны большие деньги. В результате всё его имущество, включая собственные часы и перстень, да и брильянты жены, состоит под залогом банковских кредитов.

— Нам нужно получить от Аматова очень важную информацию, — мягко заговорил Ник о главном. — Причём такую информацию, делиться которой он ни с кем не планирует. Но мы должны её получить — любой ценой, в обязательном порядке! Что вы можете посоветовать нам в сложившейся ситуации?

Максим Яковлев глубоко и печально вздохнул, словно смиряясь с мыслью о предстоящем расставании с некими материальными активами.

— Я получил серьёзное предписание оказать вам действенную помощь. Не просто — формальную помощь, а помощь настоящую, эффективную, действенную. Предписание исходило лично от товарища Берии, а это, согласитесь, очень и очень серьёзно. — Макс пододвинул к Нику две тоненькие картонные папки. — В этой собраны векселя по долговым обязательствам господина Аматова, целый год выкупал у разных кредиторов. Хотел использовать их в одной собственной элегантной комбинации, но, раз такое дело, забирайте, от сердца отрываю!

— А во второй что? — спросил Ник.

— Во второй папке находится подробное досье на меня лично и на деятельность моей фирмы в целом, — загрустил господин Яковлев. — Вся информация, конечно же, правдива на сто процентов! Мы с господином Аматовым являемся личными идеологическими врагами, следовательно, это досье должно его заинтересовать в обязательном порядке. Извините покорно, но это всё, что могу предложить!

— Зачем же идти на такие жертвы? — забеспокоилась Айна, девушка честная и трепетная. — Это же может повредить вашей карьере!

— Полноте, — Макс небрежно махнул рукой. — Современный бизнес характеризуется высокой динамикой развития, чего герр Аматов, кстати, совершенно не понимает. И трёх недель не пройдёт, как это досье превратится в полный, никому неинтересный хлам. Да, вот вам ещё фотографии господина Аматова во всех ракурсах, — бросил на стол толстый коричневый конверт. — Кстати, этот господин является большим поклонником немецких романтических баллад и женской красоты…

Аккуратный, почти игрушечный железнодорожный состав неторопливо, как будто осторожно раздвигая предзакатные лучи местного ленивого солнышка, катил по Австрии. Ник любовался мелькавшими за толстым стеклом пейзажами: высокие горы со снежными пышными шапками на вершинах, бурные ручьи и речки, стекающие по узким горным ущельям, зелёные поля с пасущимися на них упитанными буро-пегими коровами, шикарные сады среди красных черепичных крыш…

Их случайный сосед по купе, оказавшийся словенским бизнесменом-неудачником, говорившем на немецком языке с чудовищным акцентом и частыми грамматическими ошибками, был настроен по отношению к стране, раскинувшейся за окошками поезда, совсем не радужно:

— Здесь кругом царит натуральный патриархальный уклад: спать ложатся рано, часов в девять вечера, преступности и в помине нет, по выходным все без исключения ходят в церковь. Скука здесь смертная, и позитива по бизнесу никакого нет. Кто посмелей — все уезжают в перспективные страны. Куда? А туда, где растущие рынки: Бразилия, Аргентина, Австралия, Канада.

— Так и ехал бы в Аргентину, раз здесь так не нравится! — неожиданно обиделась за австрийцев Айна.

— Мне уже не вырваться, — печально усмехнулся словен, демонстрируя обручальное кольцо. — Три года назад угораздило жениться на австриячке, а она оказалась рьяной католичкой. Никаких тебе презервативов, никаких абортов. Скоро я в третий раз стану папой, куда же мне уезжать — с таким-то выводком?

Утром следующего дня подъезжали к Клагенфурту.

За чашкой утреннего кофе их попутчик-словен продолжил свою просветительскую лекцию:

— Клагенфурт — столица провинции Каринтия. Много лет назад Каринтия эта входила в состав Югославии, а после первой мировой войны отошла к Австрии. На общенародном референдуме решали тот вопрос: посчитали тогда люди, что спокойней с австрийцами будет жить, чем с сербами. Беспокойные эти сербы, воинственные не в меру. Что получилось — трудно сказать, хрен редьки не слаще. Но сейчас про это в Каринтии не любят вспоминать. Чистокровными австрияками считают себя, даже настоящих коричневых националистов развелось — как комаров после дождя: очень уж хочется некоторым забыть о своих славянских корнях, хочется, чтобы все вокруг забыли насовсем про эти корни. Главная же местная достопримечательность — ресторан «Москва». Про этот ресторан вся Австрия знает. Когда фасад «Москвы», по указанию герра Аматова, покрасили в красный цвет, то такой скандал начался, пером не описать! Увидели в том местные политические деятели явную подоплёку — коммунистической направленности. Два с половиной года уже судебные тяжбы идут с переменным успехом, и конца им не видно…

Их гостиница располагалась на берегу озера Вёртер-Зее, одного из самых известных и больших в Австрии. Вышли погулять на берег: красота вокруг, водная гладь отливает серебром — как старинное зеркало, над противоположным берегом нависают высоченные горы, покрытые белейшим снегом. Невдалеке плавали белые и чёрные лебеди, рядом с ними местные детишки кормили хлебом — прямо из рук — крупную радужную форель.

Прошлись немного по городку, вдоволь поглазели на аккуратные ухоженные домики, окружённые роскошными садами и живописными цветочными клумбами. Тишина и покой — только птички негромко чирикают в стриженных живых изгородях.

— Чудеса в решете, — кратко резюмировал Ник.

— Почему же у нас в России всё наоборот? — грустно вздохнула Айна. — Сплошные бараки и непролазная грязь. Этих лебедей давно бы уже убили и слопали за милую душу, да и форель переловили бы всю…

Ник передал гостиничному посыльному письмо для герра Аматова, в котором выражал жгучее желание приобрести большую партию катанной стали, естественно, на условиях предоплаты, и сообщал о своём намерении посетить вечером знаменитый ресторан «Москва». Взяв предложенную денежку, посыльный пообещал доставить письмо адресату незамедлительно.

Ближе к вечеру переоделись в вечерние платья-костюмы, бабочки-смокинги. Айна такое платье себе выбрала — умереть и не встать: с очень открытым декольте и с умопомрачительным разрезом. Видал бы Лёха Сизый этот наряд, то-то бы психанул, никуда бы Айну не выпустил, даже для пользы дела, а платье это постыдное — порвал бы на мелкие клочки.

Ник ограничился, кроме классического смокинга и бабочки — ясен пень, только чёрными очками, делающими его неотразимо загадочным, да прихватил с собой пузатый кожаный саквояж.

Через портье вызвали такси, за полчаса доехали до нужного места.

Вот оно — громоздкое здание, выкрашенное в яркий красный цвет, на фасаде дома крупно было выведено белыми неровными буквами: «Restaurant MOSKWA».

Тут же подбежал халдей в раззолочённом сверх всякой меры тёмно-зелёном кафтане, предупредительно распахнул двери такси, угодливо зачастил:

— Гуте таг, майне либе дамен унд херрен! Битте, битте!

Ник протянул шофёру пару купюр, вылез из машины, совсем невежливо отпихнул халдея в сторону, протянул Айне руку, помог элегантно покинуть автомобиль.

Мимо двух таких же раззолочённых швейцаров прошли в помещение ресторана.

— Ёлы-палы, — чуть слышно на русском прошептал Ник, — сплошные восторг и полная уважуха!

Всё вокруг было оформлено в стиле «Очень богатый русский боярин, ни в чём удержу не знающий»: вокруг сплошное сусальное золото, разномастные кресты, матрёшки, балалайки, портреты русских Императоров и Императриц, прочих важных особ, включая Адольфа Гитлера.

В особой нише располагался позолоченный столик — на позолочённых же ножках. На узорчатой столешнице лежала огромная книга в бархатной обложке, украшенной драгоценными и полудрагоценными каменьями.

— Это наша ресторанная книга почётных посетителей, — пояснил халдей. — Полистайте, уважаемые гости, посмотрите, кто сюда заглядывал до вас!

Ник лениво полистал толстые страницы. Такое впечатление, что сюда весь цвет русской иммиграции заходить изволил: князья, графья, действительные тайные советники, известные балетные примы. Да и местная австрийская элита, включая министров и генералов, не гнушалась в этой книге черкнуть пару слов. Ага, а это то, ради чего и ехали сюда: Алекс Гонсалес, испанский бизнесмен и гранд, — Лёха Сизый, то бишь!

Ник небрежно кивнул головой и изобразил плечами брезгливость, мол, сперва выпьем-откушаем, а потом уже и решим — стоит ли в этой книжке расписываться.

Мебель в ресторанном зале оказалась неожиданно европейской — хлипкие столы и стулья на вычурно изогнутых ножках.

И меню было под стать мебели: мидии, лягушачьи лапки, карпаччо, креветки с омарами, гусиная печёнка в трюфелях, испанская паэлья, прочие аналогичные разносолы. Ну, и солидная коллекция вин: местные австрийские, французские, испанские, итальянские, калифорнийские…

Айна, не задумываясь, сделала заказ — абсолютно нескромный и помпезный.

Ник незаметно огляделся по сторонам.

Заняты были три четверти столиков, в основном, парами: дама с оголёнными плечами, при ней офицер в парадной форме, хотя и штатские попадались — в смокингах и фраках. Судя по всему, этот ресторан пользовался у местной элиты успехом, несмотря на красный цвет фасада.

На сцене что-то наигрывали на балалайках и ложках дюжие парни в белых рубахах, расшитых разноцветными петушками, после них дородная тётушка старательно исполняла русские народные песни. Публика вяло хлопала в ладоши, уделяя своё внимание, в основном, кухонным изыскам и дорогим винам.

Неожиданно появился достаточно пухлый католический монах, пошёл от столика к столику, тряся кружкой для сбора пожертвований.

Когда служитель церкви подошёл к их столику, Ник протянул просителю достаточно крупную швейцарскую купюру. Монах незамедлительно запихал ценную бумажку себе за пазуху и вальяжно поинтересовался:

— Верите ли вы в Бога, сударь мой? И какого вы вероисповедания?

— Скорее всего — верю, — подумав немного, ответил Ник. — По крайней мере, заповеди стараюсь соблюдать, по мере сил своих скудных. А по поводу вероисповедания — затрудняюсь вам ответить. К служителям культов всяких отношусь с недоверием. Предпочитаю с Богом лично общаться, вовсе без посредников.

— И где же это вы, сударь мой, общаетесь с Господом нашим? — всерьёз призадумался монах.

— Лучше всего — в горах получается, или на озере, а ещё — звёздной ночью с балкона высотного здания, тут главное, чтобы в полном одиночестве…

Про то, что перед тем общением желательно чего-нибудь горячительного принять, Ник, понятное дело, говорить не стал, вдруг не так поймёт монах? Донесёт ещё куда, в гестапо, например?

Через час в зале появился Аматов — дородный пожилой дядечка в белом летнем костюме. Дядечка выглядел презентабельно донельзя: рост — под метр девяносто, грузен и вальяжен — килограммов на сто сорок запросто потянет, чёрная кучерявая шевелюра, очки в платиновой оправе, на левом запястье — массивный золотой «Роллекс», на безымянном пальце правой руки — перстень с чёрным брильянтом. Такой вот «шеф» — из мультфильма про капитана Врунгеля.

Ник в приветственном небрежном жесте вскинул руку над головой.

«Шеф» так же небрежно ответил тщательно выверенным жестом: мол, вижу вас, но ужасно занят, извините, подойду потом, как освобожусь.

Проследовал, совершенно очевидно, за свой личный столик, уверенным жестом подозвал к себе метрдотеля, стал задавать вопросы, потребовал принести какие-то бумаги, зашуршал ими — с видом насквозь деловым.

«Понятное дело, — решил Ник. — Цену себе набивает или, как выразился бы друг Лёха, понты дешёвые колотит».

Кивнул Айне головой — давай, твой выход, драгоценная наша донна!

В эти годы в любом уважающем себя европейском ресторане на специальном подиуме стоял хороший рояль, и любой посетитель мог подойти к нему и лично исполнить — на радость остальной публике — что-нибудь по своему усмотрению.

«Серые массы во все времена ненавидели богему, но всегда стремились богемой прослыть» — Ника с этой философской сентенцией Гешка Банкин познакомил.

Айна, элегантно сверкнув своим немыслимым разрезом, поднялась со стула и, красиво покачивая стройными бёдрами, проследовала к сцене, где что-то негромко наигрывал старый скрипач-венгр, обладатель совершенно немыслимой, седой и лохматой гривы.

Девушка небрежно постучала старика по плечу сложенным японским веером, дождалась, когда он прекратит играть, протянула ему лист нотной бумаги, улыбаясь, произнесла несколько длинных, непривычно тягучих фраз.

«Неужели эта чертовка и на венгерском языке научилась шпарить?» — про себя восхитился Ник.

Венгр в первый момент посматривал на Айну с явной неприязнью, как и полагается смотреть на взбалмошных богатых дур, но вот его лицо подобрело и расплылось в широкой улыбке. Бросив ещё один взгляд на листок нотной бумаги, обладатель седой гривы согласно закивал головой.

Айна грациозно уселась за рояль, сбросила с ноги туфельку немыслимой красоты с десятисантиметровым каблучком-шпилькой, освобождённой ступнёй понажимала на латунную педаль, приноравливаясь к её ходу.

Скрипач вышел на самый край подиума и на идеальном немецком громко объявил:

— Уважаемые господа! Сейчас сеньора Анна, обладательница совершенно неземной красоты, прибывшая к нам из одной далёкой южной страны, исполнит старинную немецкую балладу «Февральское прозрение»!

Ник даже поморщился — могла бы и что-нибудь другое выбрать: слова-то были его собственные, музыку покойный Вырвиглаз написал, а неугомонный Банкин перевёл, смеха ради, на несколько иностранных языков. И вообще, это был абсолютно мужской романс, а не какая-то там «немецкая старинная баллада»! Впрочем, экзальтированная дамочка, тем более приехавшая из далёкой южной страны, может позволить себе всё, что только ей заблагорассудится.

Старый венгр медленно приблизил смычок к тонким струнам изящной скрипки — цвета переспелой груши, Айна осторожно коснулась чёрно-белых клавиш рояля…

Февраль.
Такие грустные дела…
Насквозь,
Она всегда насквозь права…
Я гость.
Я всё же только гость.
Мы — врозь…
Мы — врозь.
И хитрый ветер перемен…
Метёт — одна знакомая метель…
Постель.
И снегопада только шаль.
Февраль…
Слышна
Пурги мелодия в ночи…
Давай,
Давай немного помолчим.
О Вечном нам поёт пурга.
Едва…
Февраль.
И карандашик на стекле
Рисует
Имя той, что вдалеке.
Рисует…
На лице — вуаль.
Февраль….
Рисует на лице вуаль…
Февраль…
Февраль…

Песенка была очень короткой и простой, но старый скрипач умудрился превратить её в настоящий шедевр: публика зашлась в экстазе, офицеры тут же побросали своих прекрасных дам вместе с их оголёнными плечами и, неистово аплодируя, бросились к подиуму…

Только минут через десять Айна вернулась на своё место, сопровождаемая восхищёнными мужскими возгласами и завистливыми женскими взглядами.

Странно, но сброшенная туфелька вновь оказалась у Айны на ноге. Когда она только успела надеть её — в этой беспокойной чехарде?

Но успела.

Аматов, в компании с огромным букетом алых роз, появился у их столика сразу же, как только офицерская толпа успокоилась и отошла на заранее подготовленные позиции. Видимо, стареющий жуир всегда где-нибудь в кладовке держал на такой случай букет свежих цветов.

— Извините, дорогой сеньор Буэнвентура, — солидно пророкотал на немецком Аматов. — Я получил ваше письмо и очень заинтересован содержащимся в нём предложением. Извините, был занят! Надеюсь, вы разрешите вручить вашей прекрасной спутнице этот скромный букет цветов?

— Безусловно, герр Алехандр! — вежливо ответил Ник. — Познакомьтесь, это моя любимая сестра Анна!

— Соломенная вдова, — кокетливо добавила Айна, непринуждённо принимая букет. — Затерялся мой любимый муж где-то в дальних краях.

— Ваша сестра? — искренне удивился Аматов. — Позвольте не поверить. Вы — явный англосакс, возможно с примесью славянской крови. А донна Анна… Безусловно, её предками были ацтеки, возможно — народности майя.

— Мне больше ацтеки по душе, — потупив взгляд, скромно созналась Айна. — А сеньор Андрес — он мой кровный брат, названный, что иногда важней обычного родства…

После лёгкой и ни к чему не обязывающей пикировки Аматов решил поговорить и о насущном бизнесе.

— Вы мне писали, уважаемый Андрес, о вашем желании приобрести судовую партию катанной стали. Предложение, безусловно, интересное. Но вы забыли указать конечный порт получателя. Да и банковские гарантии для меня абсолютно непонятны.

Ник загадочно прикоснулся к своим чёрным очкам:

— Одна очень южная страна. Там ещё в океан впадает серебряная река. Гарантии? Помилуйте, любезный господин Аматов, вся сделка будет осуществлена на условиях стопроцентной предоплаты — взамен на полное молчание, естественно. — Он небрежно бросил на стол несколько бумажных листов, украшенных водяными знаками и цветными печатями.

— Да, но сумма! Впрочем, я всё понимаю: каждый волен строить свои подводные лодки там, где пожелает! Давайте проедем в мой рабочий офис, он находится совсем рядом. Надеюсь, что волшебная наяда, по имени Анна, не бросит нас одних на произвол безжалостной судьбы?

Не соврал Аматов, до рабочего офиса домчались с ветерком минут за восемь.

Сели в приземистый широкий «Форд», спереди и сзади синхронно тронулись несколько «Мерседесов» с дюжими охранниками.

Обычный четырёхэтажный дом, въезд в подвал, раздвигающиеся ворота.

За воротами обнаружился просторный гараж, плотно заставленный разными автомобилями. С трудом припарковались.

— Здесь оставайтесь! — строго приказал Аматов охранникам.

На второй этаж поднялись на лифте, отделанном богато и изысканно, прямо-таки в стиле позднего барокко. Понты — понятное дело.

Длинный коридор, слабо освещённый редкими лампами, спрятанными за круглыми белыми плафонами, массивная полукруглая дверь.

Александр Фёдорович плавно нажал на какой-то незаметный простому взгляду вырост на стене. Створки двери бесшумно разошлись в стороны.

Открывшееся взгляду помещение, очевидно, отображало истинный внутренний мир своего хозяина: многочисленные фигурки обнажённых женщин, некие композиции — явно садистской направленности…

— Заходите, дорогие гости! — Аматов неожиданно перешёл на французский язык. Сорвал с головы свою мягкую шляпу американского фасона, отшвырнул далеко в сторону, непринуждённо развалился в громоздком вольтеровском кресле, забросив ноги, обутые в элегантные остроносые туфли, на письменный стол морёного бука…

Айна сосредоточилась на изучении фигурок и скульптур, старательно делая вид, что ей нет никакого дела до скучных мужских разговоров.

— Поговорим серьёзно? — предложил Ник.

— Безусловно, — лениво зевнул Аматов. — Я сразу понял, что разговор про «катанку» — всего лишь предлог. Итак, что у вас имеется ко мне, милейший господин Буэнвентура?

Ник вынул из саквояжа две картонные папки, небрежно бросил их на стол.

— В первой — ваши долговые обязательства, уважаемый Александр Фёдорович, на очень солидную сумму, а во второй — подробнейшее досье на небезызвестного вам господина Максима Яковлева и его фирму.

— Ого, даже так! — заинтересованно сказал Аматов и стал внимательно изучать содержимое папок.

Через пять минут поднял на Ника азартно заблестевшие глаза:

— Всё это чрезвычайно интересно! Позвольте узнать — что же вы хотите взамен?

— Сущие пустяки, — скупо улыбнулся Ник. — Расскажите, куда вы направили сеньора Алекса Гонсалеса. Где, собственно, располагается тайник с архивом нашего дорогого и любимого товарища Троцкого? И ещё, кому вы перепродали Чашу Святого Грааля?

Аматов вскочил на ноги и заходил по кабинету туда-сюда, заложив руки за спину и время от времени бросая на Айну откровенно вожделенные взгляды.

Наконец, видимо приняв окончательное решение, уселся обратно в своё кресло, взял в руки громоздкую перьевую ручку с позолоченным корпусом.

— Вам очень надо знать, куда отправился сеньор Гонсалес? — спросил.

— Очень надо, — подтвердил Ник.

— Тогда вам будет нетрудно пойти ещё на одну маленькую жертву, в довесок к содержимому этих симпатичных папок.

— Какую?

— Прямо сейчас, в соседней комнате, — Аматов плотоядно улыбнулся, — милая донна Анна окажет мне некие услуги. Догадываетесь, наверно, какого свойства? Только после этого я вам подробно расскажу, где спрятан архив моего друга детства Лейбы. Как вам моё предложение? Думаю, что от прекрасной сеньоры не убудет, не так ли?

Напрасно он это предложил, Айна таких шуток никогда не понимала.

— Конечно же, симпатичнейший дон Алехандро, никаких проблем и даже — с нашим удовольствием! — призывно проворковала Айна и многообещающе провела своим язычком по алым губам.

Томно покачивая бёдрами, подошла к столу, игриво забрала из рук улыбающегося Аматова перьевую ручку.

— Какая знатная вещь, какая длинная!

— Настоящий «Паркер», с золотым пером высшей пробы! — хвастливо заявил стареющий развратник.

Айна сделала рукой неуловимое движение, и через секунду золотое перо, пробив насквозь ладонь Аматова, глубоко врезалось в древесину стола.

— А-а, — громко завопил друг Троцкого и тут же замолчал, почувствовав, что его горла коснулась холодная сталь стилета.

Откуда девушка достала стилет, Ник так и не успел заметить.

— Ничего не скажу, хоть режьте! — мужественно прохрипел Аматов.

— Скажешь, мразь жирная! — на русском языке заверила его Айна. — Всё непременно скажешь! В глаза мне смотри, сучий потрох!

Ник помнил глаза Айны, там, на Чукотке, во время камлания: чёрные, страшные, бездонные и пустые…

Потомственная шаманка как-никак, да в Учебном Центре, к тому же, обучалась и основам гипноза.

— Не скажу! — продолжал упорствовать Александр Фёдорович, но неожиданно его голос изменился, стал вялым и безразличным, он монотонно забормотал: — Мне Алекс пять прекрасных брильянтов предложил, чистейшей воды. Я ему всё и рассказал. Карибия, город Сан-Анхелино. Там надо отыскать капитана Зорго, шепнуть ему пароль на испанском: «Лев готовится к прыжку». Он отведёт к тайной пещере. Зорго можно найти через сеньору Розану, хозяйку таверны «La Golondrina blanka». Эта Чаша Святого Грааля — тоже там, в пещере. Её Лев решил не продавать, себе захотел оставить. Занятная вещь.

— Это всё? — спросил Ник.

— Всё.

Айна резко дёрнула кистью руки, Аматов завалился на спинку кресла, кровь тонкими пульсирующими нитями заструилась по его белоснежному костюму.

«И зачем нам сейчас этот труп?» — недовольно передёрнул плечами Ник.

Глава восьмая

Свежий ветер — в тугих парусах

Из офиса Аматова они выбрались через открытое окно второго этажа: Ник спустился по водосточной трубе, вытянул вверх руки, как учили, поймал за талию прыгнувшую с подоконника Айну, мягко приземлился с девушкой в руках на идеальный газон…

Надо было срочно уходить: и от этого здания, да и из этой страны, за пару минут ставшей негостеприимной и неуютной.

Необходимо было пробиваться к хорватскому городку Риека, где их должна поджидать яхта.

— Нам срочно нужна машина, — решил Ник. — Отходим по шоссе на полтора километра и без суеты устраиваем обычную засаду.

На шоссе было безлюдно, по случаю позднего времени подавляющая часть австрийского населения уже успешно отошла ко сну.

Только через двадцать минут из темноты вынырнули круглые жёлтые фары, и появилась подходящая машина: «Мерседес» кабриолет с откинутым кожаным верхом, за рулём которой сидел молодой офицер в чёрной эсэсовской форме. Машина была Нику знакома, он видел её сегодня на парковке возле злосчастного ресторана «Москва», что было весьма кстати.

Айна, предварительно сбив на сторону корсаж своего платья и безжалостно растрепав сложную дорогущую причёску, бросилась навстречу автомобилю, заполошно замахала руками.

— Остановитесь, ради Бога! Помогите, прошу вас! Умоляю!

Машина резко затормозила. Офицер, узнав в девушке, остановившей его машину, прекрасную исполнительницу баллады «Февральское прозрение», обеспокоенно спросил:

— Что с вами случилось, милая сеньора Анна?

— Помогите, умоляю! Там, — указала рукой на узенькую тропинку, теряющуюся в придорожных кустах, — господину Аматову стало плохо! Что-то с сердцем, наверное. Понимаете, — Айна замялась и смущённо принялась поправлять корсаж, — мы отошли с ним от дороги, чтобы послушать ночного соловья, и тут вдруг он схватился за сердце…

— Понимаю, — насмешливо протянул офицер, вылезая из машины. — Эти глупые и жадные старики! Совсем не думают о здоровье, не соразмеряют свои желания с реальными возможностями!

— Сюда, давайте же поторопимся! — Айна крепко взяла офицера за руку, без стеснения потащила за собой…

Через десять минут Ник переоделся в чёрную эсэсовскую форму, наспех забросал труп незадачливого офицерика ветками кустарника, в свете автомобильных фар одёрнул китель, поинтересовался:

— Ну, как я тебе?

— Просто отлично, командир! Тебе даже идёт, — беззаботно улыбнулась Айна.

Вскоре подъехали к полосатому пограничному шлагбауму, за которым раскинулась бескрайняя и сейчас такая желанная Югославия.

Айна, весело размахивая открытой бутылкой с «Шампанским», найденной в бардачке «Мерседеса», громко распевала совершенно пьяным голосом:

— Дойчен золдатен унд официрен…

Ник резко затормозил в десяти сантиметрах от шлагбаума, рявкнул что было мочи:

— Где вы, ленивые сволочи? Заснули, мерзавцы? Освободить немедленно проезд! Всех сгною в концлагере!

Заспанный ефрейтор торопливо откинул защёлку, шлагбаум дисциплинированно поднялся.

— Герр штандартенфюрер! — испуганно доложил ефрейтор. — Вы там будьте поосторожней, говорят, опять партизаны Тито пошаливают!

Ник небрежно кивнул головой и плавно надавил педаль газа.

— Прощайте, дорогие солдатики! Прощай, милая моему сердцу Австрия! — звонко прокричала в темноту Айна и уже всерьёз приложилась к бутылке.

Ехали в меру быстро, но соблюдая элементарную осторожность.

Рассвело, кругом запрыгали шустрые солнечные зайчики, отражаясь от голубых линз больших придорожных луж.

Передвигались по дороге, напоминающей по качеству русские просёлки, по сторонам привычно мелькали ёлки, сосны, берёзы. На пару минут Ник непроизвольно отвлёкся, задумавшись о предстоящих действиях, взглянул снова на обочину — а там уже пальмы и прочие разные баобабы. Чудеса, да и только! Вот что значит — Средиземное море рядом!

Въехали в Риеку, быстро нашли нужный дом, остановились, Ник несколько раз нетерпеливо нажал на клаксон. Из домика выскочил небритый хмурый хорват, сперва, увидев эсэсовскую форму, испугался, потом, видимо узнав Ника, следовательно — уже видел его лицо на фотографии, широко заулыбался:

— Здравствуйте, товарищи! Рад, что вы успешно добрались! Только надо торопиться, вас уже разыскивают. Поедем прямо сейчас в порт, судно уже вас ждёт…

Яхта называлась «Кошка», хотя на бортах ничего не было написано, только два коротких китайских иероглифа смутно проступали на носу сквозь слой свежей краски.

Тем не менее — «Кошка», и всё тут.

Ник в этих судах морских: каравеллах, пароходах, бригантинах, всяких клиперах — совершенно ничего не понимал.

Но эта яхта была просто красавицей. Длинная — метров семнадцать будет, узкая, низко посаженная, с мачтой пропорционально невысокой. Борта были выкрашены в белый цвет, с редкими синими полосами. Верхняя половина мачты — сиреневая.

Та ещё штучка: эстетичная до полного совершенства.

А как ей название её собственное подходило, и словами не передать…

Смотришь на неё со стороны, и что-то такое грациозное, по-настоящему кошачье ощущаешь.

Когда под всеми парусами, да при работающем, вдобавок, дизеле, волны зелёные рассекала, казалось, что ещё немного, и прыгнет — в погоне за невидимой добычей.

За мышью, например, или совсем наоборот, — за гигантским китом, подвернувшимся под лапу…

Бывает же любовь к женщине с первого взгляда?

И здесь то же самое. Увидал Ник эту «Кошку» и тут же понял, что плыть ему на ней, однозначно — плыть! При любом раскладе…

На борту яхты, рядом с переброшенными на берег сходнями, неожиданно обнаружился старый знакомец — капитан Куликов, Сергей Анатольевич, собственной персоной. Длинный и сутулый, недельная щетина, глаза прячутся за стильными затемнёнными очками, мятые брюки, широкая и длинная тельняшка, на шее — цветастый платок, затянутый небрежным богемным узлом, через плечо переброшен кожаный ремешок, к которому прикреплена массивная деревянная кобура, украшенная многочисленными металлическими нашлёпками и абсолютно пижонской инкрустацией из розового и светло-зелёного перламутра.

Наблюдалось всего лишь одно отличие, нехарактерное для славных прошлых времён: вместо привычного седого ёжика на голове бравого капитана наличествовала густая грива пегих волос, хитро зачёсанная на правую сторону. Впрочем, это было вполне объяснимо, учитывая, что Сергей Анатольевич был чрезвычайно неравнодушен к слабому полу, а молоденькие девчонки стесняются мужчин с видимыми дефектами, вот и приходилось скрывать факт отсутствия правого уха, коварно отстреленного американской пулей во время погони за китом-полосатиком два года назад, немного севернее города Анадыря…

— Здорово, мазуты береговые, неаппетитные! — небрежно помахал рукой Сергей Анатольевич.

— Мяу! — поддержал его сиамский кот Кукусь с крыши рулевой рубки.

— И вам сто лет не болеть, господа морские волки! А ещё — хорошего вам, товарищ Куликов, ушного протеза, в качестве награды от руководства за достигнутые успехи в боевой и политической подготовке! — в том же ключе откликнулся Ник. — Немедленно отходим, капитан, погоня серьёзная висит на хвосте!

— Отходим, так отходим, — меланхолично согласился капитан и направился на нос шхуны, к новенькой якорной лебёдке.

Команда красавицы-яхты состояла из четырёх человек и одного кота.

Во-первых, собственно капитан Куликов, заслуженный и просоленный мореман. Далее — Айна, сейчас грустная до невозможности по причине полной неизвестности о судьбе любимого мужа, обладательница огромных, печальных глаз и роскошной гривы густых антрацитовых волос. По судовой специальности она — штурман, радист и кок в одном флаконе.

Третьим по списку числился Никита Андреевич Иванов. Палубный матрос и усердная посудомойка по совместительству.

Замыкающий — хмурый, вечно молчащий норвежец лет пятидесяти по прозвищу Фьорд. Моторист-дизелист и вообще мастер на все руки.

А кота Кукуся Сергей Анатольевич называл не иначе, как «мой верный помощник» и «бесценный подсказчик»…

— Тогда, в Анадыре, меня майор Петренко разыскал. Специально из Магадана прилетел — пообщаться со мной. Сперва я отказаться решил, ну, ради какой такой морской русалки, мне связываться с НКВД? Но он, собака бешеная, натуральный змей-искуситель сухопутный, мне фотографию «Кошки» показал. Как я мог устоять? Через три месяца на эсминце отплыли в Шанхай, где и забрали эту красавицу. Потом через Суэцкий канал прошли, на Шпицберген несколько наших ребятишек доставили, ну, и по мелочам ещё поплавали — по самым разным морям. Блеск натуральный, короче говоря! Мы с Кукусем несказанно довольны жизнью такой! Сейчас вот велели вас покатать немного, куда только пожелаете. Первым делом в Барселону зайдём, великолепный город, доложу я вам! Там нас должен дожидаться старший лейтенант Геннадий Банкин. По хорошему, вам с мадемуазель Айной нужны новые документы, да где их взять, в спешном порядке? Кто же знал, что вы и в Европах тухлых жмуриков, по привычке, будете оставлять за собой?

Через неделю, уже под вечер, пришвартовались в порту Барселоны.

Ни таможенников тебе, ни паспортного контроля, бардак такой полный, классический.

— Видимо, коррида сегодня, не иначе! — мудро предположил Куликов, вытаскивая пассатижами пробку из коньячной бутылки.

Скоро и Банкин пожаловал, заорал на весь пирс, слава богу, что на английском:

— Здорово вам всем, пальмы зелёненькие! И капитан с котярой здесь! Ну, надо же, паэлья испанская несолёная мне в глотку — каждый день по три раза!

Ознакомившись с новостями, Гешка откровенно обрадовался:

— Всю жизнь мечтал побывать в тех краях, на берегах Карибского моря. Все находки, командир, я лично Бессонову сдал, а Мэри, — вздохнул мечтательно, — в наш центр определили, сейчас они с Зинаидой Ивановной вдвоём Марту с Афоней воспитывают, привет вам от всех них.

Утром пошли гулять по Барселоне. Красивый город — слов нет! Одна Ля Рамбле — центральная улица (или проспект?) Барселоны — чего только стоит! Если по ней погулять вдумчиво, не торопясь, всяких разных знаменитостей можно насмотреться — до тошноты серьёзной. Ник там и самого Жоана Миро лицезрел, и за молодым ещё совсем Сальвадором Дали, в окружении пёстрой стайки молоденьких девушек, наблюдал. Судя по случайно подслушанному разговору, маэстро собирался перебираться в Нью-Йорк — на постоянное место жительства. Жаль, конечно, но жизнь она такая штука, с ней не поспоришь….

Свернули на боковую улочку, около чахлой пальмы шумные цыганки торговали алыми и бордовыми гвоздиками. Внимательно поглядели на подходящих к ним людей, заулыбались, громко зачирикали о чём-то своём. Самая старая из них Айне целую корзину с цветами протянула с поклоном:

— Спасибо вам, русские братья! Барселона, тридцать седьмой год! Мы всё помним! Спасибо вам за всё!

Искренне поблагодарил Ник цыганок, а у своих спутников озабоченно поинтересовался:

— А откуда они узнали, что мы русские?

— Кто их знает? — хладнокровно пожал плечами капитан Куликов. — То ли по мордам характерным, то ли по обуви, — хмуро посмотрел на пыльные ботинки Банкина и недовольно поморщился.

— Действительно, — Гешка виновато поскрёб пятернёй в затылке, — в такой спешке к вам выезжал, что родимый «Скороход» не успел поменять на что-нибудь приличное. Давайте срочно искать обувную лавку…

Вечером бывалый Куликов повёл всю компанию смотреть на ночную Барселону. Зашли в один симпатичный кабачок, плотно забитый разнообразным народом, — еле нашли свободные места. Кругом было необычайно весело, все громко кричали, размахивали руками, кто-то танцевал, в углу и вовсе азартно стучали костяшками домино по дубовому столу. Непринуждённая такая атмосфера царила — не то, что в скучных и серых советских ресторанах, никакой тебе чопорности, никакого выпендрежа друг перед другом.

— Здесь, в Испании, — неторопливо рассказывал Куликов, — рестораны, кафе и прочие всякие трактиры — это часть культуры, своеобразные клубы по интересам. Вечерняя жизнь в этих заведениях часов в девять вечера начинается и длится практически до трёх-четырёх утра. И это при том, что рабочий день у многих начинается уже в шесть-семь утра. Когда испанцы спят? Впрочем, ещё сиеста есть — дневной послеобеденный сон. А сидеть весь вечер, или там всю ночь, в одном и том же кабачке здесь не принято. В одном посидел часик: вина белого попил, паэльей закусил, в домино поиграл — в другой ресторанчик пошёл. Там красного вина попил под орешки фисташковые, с друзьями о корриде вволю потрепался, попел под гитару — порулил дальше. Некоторые за ночь обходят больше десяти заведений. Кстати, в будние дни здесь мало кто дома готовит, все питаются по кафешкам и ресторанчикам. Зато в выходные наблюдается обратная картина. Почти все забегаловки закрыты напрочь. Всё потому, что у испанцев так заведено: в выходные обязательно ходить в гости к ближайшим родственникам, или наоборот — родственников тех принимать у себя. Испанцы всякие старинные обычаи и традиции чтят старательно, на полном серьёзе…

Потом посетили ещё одно интересное заведение — единственный во всей Барселоне баскский ресторан. Название этого ресторана было совершенно не выговорить, сколько ни старались, а с баскского языка на русский оно переводилось как «Копчёный».

В просторном холле были развешены чёрно-белые фотографии и гравюры, на которых были запечатлены спортивные национальные развлечения басков: поднятие гигантских валунов, стрельба из самодельных арбалетов, игра во что-то, смутно напоминающее русскую лапту. И официанты были как на подбор — нестандартные: у одного большое круглое родимое пятно размещалось ровно посередине лба, у другого широкий багровый шрам змеился от виска до подбородка. Колоритные и импозантные личности, по национальности — все баски, конечно же.

Попробовали баскскую кухню — занятная штуковина. Нику особенно хамон понравился.

— Настоящий классический хамон — это копчёный окорок чёрной полудикой горной свиньи, — вещал всезнайка Куликов. — Забивают чёрных свиней по поздней осени, а окорока до весны зарывают глубоко в белейший горный снег. По весне крупные куски свинины и окорока засаливают и вывешивают рядом с каминными дымоходами. И годами эти окорока висят над очагами, дополнительно подкапчиваясь. Время от времени от них отрезают куски и снова вывешивают под тёплый дым. Чем окорок старше по возрасту — тем он дороже. Говорят, есть в одном испанском ресторанчике хамон, который стоит дороже чёрной икры…

Теплым ранним утром покинули гостеприимный порт славной Барселоны. На пирсе сиротливо жались в кучку несколько местных бродяг, глядя вслед отходящей яхте с нескрываемой завистью и ничем не прикрытой тоской.

Пошли на юг, вдоль испанского побережья. Стоял полный штиль, поэтому шли сугубо на дизеле, паруса даже не пытаясь поднять. Жара стояла — за сорок градусов.

— Кошмар долбанный на все четыре стороны света! Кальмарову печень в перехлёст, да с оттяжкой! — кратко обрисовал своё отношение к такой погоде интеллигентный капитан Куликов.

От безделья Ник решил как-то на рассвете половить рыбки.

Чтобы русский человек в свободное время рыбки не половил?

И не мечтайте о таком, потому как не дождётесь, даже до самого морковкиного заговенья!

К толстому капроновому шнуру привязал старый ржавый крючок, на камбузе разжился куском слегка пованивающей солонины.

И что вы думаете? За пару часов поймал пять килограммовых рыбин. Красивые такие рыбины, с чешуёй — под старинное серебро.

Фьорд сказал, что это, мол, светлая макрель.

«Чудак, право! — насмешливо подумал Ник. — Откуда в Средиземном море взяться макрели? Книжки умные и толстые надо читать на досуге! Обычная скумбрия, но очень красивая!»

Айна из этой добычи Ника, печально улыбаясь, — как всегда в последнее время, таких разносолов наготовила — язык собственный проглотишь…

Через без малого трое суток прошли Гибралтар.

— Меж Геркулесовых Столбов лежит моя дорога, меж Геркулесовых Столбов, где плавал Одиссей… — напевал Ник стоя на носу яхты. Он никогда не предполагал, что эта песня может иметь отношение к его скромной персоне. И вообще, Городницкий — молоток! Не соврал совсем, у Столбов, действительно, было очень много дельфинов. Грели они там спины или просто так тусовались — совсем даже и неважно.

Вышли в Атлантический океан. Тут ветра было — сколько хочешь и даже больше. Пришло время тугих парусов. Опасался Ник слегка: справится ли?

Ведь не обучен был он этому делу. Даже названия парусов пугали нешуточно: большой грот, фок-стаксель, бом-кливер…

Оказалось, что ничего страшного-то и нет, для существенного облегчения работы матросов (Куликов в помощники Нику определил Гешку Банкина) были придуманы всякие хитрые лебёдки и другие механические тяги. Главное, крепко-накрепко запомнить: когда что крутить надо, когда на что нажимать…

Вообще-то должны были прямым ходом идти на остров Барбадос. Но неожиданно выяснилось, что первым делом надо зайти в португальский порт Синиш и затариться там топливом, разным продовольствием, всяким иными мелочами.

— Это же всё можно было сделать ещё в Барселоне! — искренне возмутился Ник. — Мы, чёрт возьми, теряем драгоценное время!

— В Португалии дешевле на порядок абсолютно всё! — напористо оправдывался прижимистый и рачительный капитан «Кошки». — Нечего буржуям недорезанным дарить за красивые глаза народные денежки! Обойдутся, монстры дешёвые! Есть возможность сэкономить копеечку, следовательно, будем экономить…

Скалы, скалы, скалы, между ними — жёлтые злобные волны.

Как в бухту вошли — совершенно непонятно, мотало немилосердно, как гадов распоследних.

Вошли, встали к дальнему причалу.

Фьорд и Айна остались на борту, Банкин и Куликов отправились в портовую контору — решать насущные вопросы, а Ник решил немного прогуляться по городку.

Твою мать! Вот же оно — самое настоящее средневековье! Какие дома, смотришь — лет пятьсот каждому, не меньше! А дубы пробковые? Каждому — по паре тысяч лет! И памятники бронзовые, позеленевшие от времени, попадались почти на каждом шагу. Судя по всему — местным правителям, мореплавателям, пиратам и всяким прочим — безусловно уважаемым личностям. Замки всякие: французские, английские, шотландские — дети малые, право, по сравнению с местной архитектурой!

Находился Ник от души, насмотрелся, проголодался, зашёл в кабачок, расположенный в подвале совершенно древнего, полуразрушенного здания.

Только он уселся на чёрную приземистую скамью, изучил меню (на английском языке), как к его столику подошла старенькая бабушка.

Ну, очень старенькая: низенькая такая, на кривых самодельных костылях, лицо морщинистое — куда там коре этих пробковых дубов. А глаза-то совсем молодые, голубые, какие-то знакомые до боли.

Тут дело простое: либо надо сразу прогнать в грубой форме, либо накормить от души и расспросить подробно про местную жизнь.

Ник заказал у официанта для старушки тушёное мясо с овощами, хлеба пшеничного, бутылочку портвейна (и себе такую же, ясен пень).

Замахала бабулька руками: мол, зачем так тратиться, и простого пива хватит!

«Да, чего уж там, русские мы или где?» — мысленно усмехнулся Ник.

Общались они с нищенкой, оказавшейся совсем не полиглоткой, на странной смеси английского, испанского и португальского языков. Но, несмотря на это, достаточно хорошо понимали друг друга.

Рассказала Нику старушка обо всех этих мужичках, памятники которым были видны из крошечных окошек таверны.

Тот же Христофор Колумб, как оказалось, в Генуе родился, а лучшие годы прожил в Португалии. Здесь, будучи искусным навигатором, вычислил, что до Индии, если плыть на запад, ближе получится. Это уже потом его испанские Фердинанд и Изабелла переманили к себе. Но он — португальский, если рассуждать по-честному. А Америго Веспуччи? Оказалось, тоже имел итальянские корни, но под чьим флагом он плавал долгие годы? Правильно, под португальским!

Про местных героев и говорить нечего, одни имена за себя говорят: Педро Альварес Кабрал, Себастьян дель Коно…

Последний и вовсе, по словам старушки, историей был нешуточно обижен.

Принято считать, что первое кругосветное путешествие совершила экспедиция под руководством Магеллана. А не так всё было! Сам Магеллан и половины пути не одолел — погиб на Филиппинах, в жаркой стычке с тамошними аборигенами. Дальше дель Коно возглавил экспедицию. А ведь всем известно, что вторая половина пути — гораздо трудней первой! Всё равно забыли о дель Коно, все лавры исторические достались Магеллану. Несправедливо всё это!

Часа три рассказывала Нику старушка о героях, ныне отлитых в бронзе.

Закрываешь глаза: лязг дамасской стали о бронзовые латы, вой ветра в наспех заштопанных стареньких парусах…

В приоткрытое окошко неожиданно влетела большая пчела, задумчиво покружила над столом, да и тяпнула Ника за палец — ни с того, ни с сего.

Ник ругнулся негромко по-русски, пчелу ладонью пришлёпнул легонько, взял за крылья и выбросил в окно.

К старушке обернулся, а та уже — вся в слезах.

— Что-то случилось, бабушка? — забеспокоился Ник.

А нищенка ему ответила — сквозь крупные слёзы, на чистейшем русском языке:

— Как это я, дура старая, сразу не догадалась, что ты из России? Портвейн дорогущий нищенке купил ведь!

Русской бабушка оказалась по рождению, Натальей нарекли когда-то.

После революции оказалась в Турции, потом — Германия, Франция, Испания, Португалия…

Бабка долго рассказывала Нику о своей непростой жизни, а он ей — о России…

Утром «Кошка» уходила строго по расписанию, в смысле — к месту назначения.

— Не бросай, меня, внучок! — прощаясь, попросила Ника старая Наталья. — Обратно пойдёте — забеги на денёк. Может, возьмёте меня с собой? Хотя бы до Польши довезите или до Финляндии! Дальше уж я сама как-нибудь. А, внучок? Ждать мне тебя?

Отчалила яхта, на самом краю причала осталась крохотная фигурка в чёрном, машущая вслед поочерёдно то одной, то другой усталой старческой рукой…

Проплыть от Гибралтарского пролива до острова Барбадоса, да ещё при попутном ветре, нехитрое совсем дело. Даже Ник, будучи полным дилетантом в морских перипетиях, это чётко понимал.

Вдруг, без всяких видимых на то причин, стали уходить к югу.

В чём тут дело? Ник, устав теряться в самых невероятных догадках, в лоб спросил об этом у капитана Куликова.

Оказалось, что уважаемый Сергей Анатольевич, несмотря на багаж прожитых лет и заслуженные седины, — обыкновенный сопливый мальчишка.

Видите ли, он с самого детства мечтал пересечь экватор!

Пересекли экватор, конечно. А дальше галсами длинными пошли: из стороны в сторону, пересекая тот экватор нещадно и многократно.

Детство голоштанное, блин тропический, полное…

Допересекались на свою голову — налетел-таки сильный шторм.

Вернее, натуральный штормяга, тот, который пишется с большой буквы.

Южная половина неба грозно нахмурилась — незаметно как-то совсем. Кот Кукусь испуганно юркнул в трюм.

Наступил полный штиль. Было вот только что яркое солнце, а теперь — где же оно? Тишина наступила — просто необычайная. Даже волны остаточные стали абсолютно бесшумно биться о бело-синие борта яхты.

Духота навалилась — немыслимая. Пот настоящими ручьями потёк.

Откуда придёт ветер? А это очень важно: необходимо, чтобы он ударил в корму яхты. Иначе — кердык полный, не берущийся.

Ветер налетел единым порывом. Бом-кливер, стаксель и топселя надулись пузырями, «Кошка» испуганно задрожала и, набирая ход, понеслась строго на север.

Куликов положил руля под ветер, паруса захлопали — словно праздничный новогодний салют, производимый из ста пятидесяти орудий.

Фьорд взобрался на салинг. Минут через пять он стал подавать какие-то знаки руками. Что конкретно — было не понять, но смысл угадывался достаточно чётко: неотвратимо надвигались полные и всеобъемлющие кранты… Оказалось, что попала «Кошка» в самое пекло — то есть в эпицентр тропического урагана, носившего гордое женское имя Елена.

Слава богу, что Фьорд вовремя успел спуститься с мачты.

Только что шли по ветру со скоростью курьерского поезда, легко обгоняя низкие волны. И вдруг: наступило полное безветрие, а волны гигантские уже мчатся навстречу.

Что дальше произошло — Ник так и не понял.

На одной из встречных волн яхта все-таки перевернулась.

Сделала «Кошка» безупречное сальто (или «петлю Нестерова», для тех, кто понимает, конечно), да и приводнилась мягко, сразу за ушедшей волной.

И так за время урагана было пять раз!

Никто Нику потом не верил, а зря.

Прав был незабвенный капитан Врунгель: «Как вы судно назовёте — так оно и поплывёт!»

И народная мудрость права также: «Кошка всегда приземляется на лапы».

А также, как практика показала, и приводняется!

Ушёл тропический ураган, изрядно потрепав бедную яхту.

Мачта треснула у самого основания, паруса были порваны в клочья, дизель уныло кашлял на последнем издыхании, руль заклинило, «Кошка» беспомощно дрейфовала, отдавшись на волю ненадёжных и переменчивых морских течений.

На вторые сутки дрейфа на юго-востоке смутно замаячили скалистые берега какого-то небольшого острова.

— Вообще-то, здесь имеется и много необитаемых островов, — неудачно обнадёжил капитан Куликов.

— Ура, к нам приближается корабль! — радостно сообщил Банкин. — Шхуна какая-то, большая, двухмачтовая… — и потерянно замолчал.

Ник посмотрел в ту сторону: к «Кошке» неторопливо приближалось судно, на клотике передней мачты которого весело развивался и приплясывал на ветру «Весёлый Роджер».

Глава девятая

Сказочный берег — опасный и загадочный

Куликов позвал Ника в судовую рубку, достал из кармана маленькую продолговатую коробочку с двумя разноцветными кнопками, ухмыльнулся невесело:

— Держи, Никита Андреевич, уважаемый сеньор Буэнвентура. Как раз на такой случай у меня имеется специальное предписание, — сунул руку под приборный щиток, чем-то там щёлкнул, одна из половых панелей неожиданно поднялась в вертикальное положение, открыв очень узкий проход, ведущий куда-то вниз.

— Что это ещё такое? — удивился Ник.

— Долго объяснять, потом расскажу как-нибудь. — Куликов неуклюже сел на пол и спустил ноги в странный люк. — Хорошенько запомни следующее: если приближающийся объект представляет серьёзную опасность и его необходимо срочно уничтожить, то смело нажимай красную кнопку. Если же ничего серьёзного, так, лабуда обычная, то, соответственно, подавай команду «Отбой!» То есть незамедлительно жми на белую кнопку. Всё понял? — И попытался по-тихому нырнуть в люк.

— Подожди, подожди, не торопись! — Ник еле успел ухватить капитана «Кошки» за рукав тельняшки. — Ты меня оставляешь за главного, это я понял. Но что мне рассказывать этим бродягам, которые внаглую плавают под чёрным флагом?

— А плети всё подряд, тебе просто надо чётко понять: кто они такие и надо ли их срочно пускать на дно. Смотри, кнопки не перепутай, умник! Да, ещё Айну срочно отошли вниз, чтобы не отсвечивала и не провоцировала! — Куликов скрылся в люке, панель тут же встала на место.

Двухмачтовая прогулочная яхта, значительно превосходящая «Кошку» по размерам, описав полный круг, словно бы присматриваясь к своей потенциальной добычи, подошла с наветренной стороны уже на холостом ходу двигателя, закачалась на волнах в сорока метрах.

На носу яхты были крупно выведены два коротких китайских иероглифа.

Из-за тёмно-синего борта выглядывало с десяток наглых физиономий, украшенных алыми банданами, чёрными широкополыми шляпами и мерзкими ухмылками. Естественно, при этом ребятишки выставили на всеобщее обозрение самое разнообразное огнестрельное и холодное оружие.

— Что, подлые торгаши, попались? — заплетающимся голосом поинтересовался на английском языке здоровенный детина с длинными сальными волосами и чёрной повязкой на правом глазу. — Сейчас мы вас всех будем грабить, безжалостно насиловать и убивать! Кто такие и каким курсом идёте? Почему это ваша лоханка — безо всякого названия? Скрываете что-то? Непорядок! Отвечать, недоноски уродливые, так и растак вас — во все места!

Всё это можно было счесть за милую шутку и обычный костюмированный розыгрыш, если бы не одно но: на реях мачт вместо парусов болтались с петлями на шеях четыре мёртвых тела, судя по одежде и цвету кожи, — мирные обитатели местных островов.

«А голос у этого детины определённо не пьяный, — отметил Ник. — Скорее всего, обкурился какой-то сильной гадостью».

— Шхуна называется «Норд Стар»! — вежливо и громко ответил Ник. Что на него нашло, почему именно так ответил? Потом, по прошествии времени, даже самому себе он не мог объяснить. — Специальное секретное подразделение правительства Соединённых Штатов Америки!

— Что такое? — откровенно изумился одноглазый. — Сэмми, а ну-ка кликни быстренько капитана!

Через несколько минут на крышу рубки, огороженную элегантными перилами, поднялась блондинка средних лет, облачённая в откровенный белоснежный купальник. Красотку явственно пошатывало, глаза из-под морской фуражки сверкали как-то уж очень ярко и пронзительно.

— Что ещё за хрень? — грубо осведомилась блондинка. — При чём здесь «Норд Стар», вашу мать? Хватит заливать, всё равно не поможет, всех вздёрнем безжалостно или по-другому используем!

— Верно! — завопил одноглазый и выстрелил в воздух.

Остальные пиратствующие личности тут же последовали его примеру, загремела канонада, одна из пуль разбила судовой фонарь, висящий около входа в рубку в двух метрах от Ника. Но прицельной стрельбы пока никто не вёл, видимо, ждали отдельной команды.

«Что это такое: просто «золотая молодёжь» куражится, или что-то посерьёзней?» — не мог решить он для себя, осторожно указательным пальцем поглаживая красную кнопку, заманчиво выступающую из тела коробочки.

Дождавшись, когда стрельба прекратится, Ник громко прокричал, обращаясь непосредственно к блондинке-капитану:

— Наш позывной в эфире: «Большой Джим», повторяю — «Большой Джим»!

Вот здесь блондинку проняло по полной программе: пошатнулась, чтобы не упасть, схватилась за перила, но тут же взяла себя в руки, правой рукой достала из-за выреза купальника белую таблетку, бросила себе в рот, головой кивнула одноглазому, явно подавая какой-то условный знак.

Ник не мог рисковать: мало ли что этот знак мог обозначать, поэтому без всяких сомнений и колебаний нажал красную кнопку.

Откуда-то снизу, как показалось, от самой ватерлинии «Кошки», со стороны носа и кормы, на пиратское судно обрушились два огненных вихря, сметая со своего пути и белокурую атаманшу, и всех её лихих подчинённых, так любящих весело пострелять. А ещё через пару секунд раздался сильный взрыв, очевидно, что одновременно с залпом из мощных огнемётов, в борт недружественной яхты была выпущена и солидная торпеда…

— Да, друзья мои, «Кошка» — совсем даже непростая яхта, — хвастливо заявил поднявшийся на палубу из своего тайного боевого арсенала храбрый капитан Куликов, меланхолично рассматривая горящие обломки, плавающие невдалеке. Неожиданно оживился: — Смотрите, мазуты невнимательные, там же кто-то плывёт! Вон голова лохматая мелькает в волнах! Пытается за дым спрятаться, собака американская, и уйти к острову!

Спустили на воду маленькую дюралевую лодку. Ник с Банкиным уселись на вёсла, без промедления поплыли к предполагаемому беглецу. На этот раз непогрешимый морской волк Сергей Анатольевич ошибся: одноглазый, держащийся одной рукой за обломок мачты, сбежать никуда уже не мог — по причине отсутствия второй руки, на месте которой находился неаппетитный обгоревший обрубок.

— Господа, пристрелите меня, пожалуйста! — едва слышно попросил несчастный.

Банкин достал из заднего брючного кармана плоскую фляжку с коньяком, отвинтил колпачок, поднес фляжку ко рту одноглазого. Тот в несколько жадных глотков выпил всё содержимое, облегчённо вздохнул, негромко поблагодарил:

— Не знаю, кто вы такие, но — большое спасибо! По-божески поступаете.

— Что вы здесь делали, любезный? — голосом Большого Джима поинтересовался Банкин.

— Я толком не знаю, — с трудом выдавил из себя одноглазый, сплюнув в сторону чёрным сгустком крови. — По рации сообщили, что в эти места следует яхта с русскими диверсантами, на её носу нанесены такие-то китайские значки. Но куда конкретно следует — неизвестно. Велено было закрасить наше старое название, а на его месте нарисовать этих странных червячков. А потом позверствовать по полной программе, изображая кровожадных пиратов, причём так, чтобы всё это происходило при свидетелях, чтобы слух мгновенно разнёсся на всю Карибию. Зачем — не знаю, честное слово! На этом необитаемом острове располагалась наша временная база. Всё, больше мне не о чем рассказывать. Пристрелите, господа, будьте милосердны! Христом Богом молю!

— Что будем делать, командир? — неуверенно спросил Банкин.

Ник посмотрел Гешке в глаза и нерешительно пожал плечами.

А когда снова перевёл взгляд на морские волны, то увидел в них только плавающий обломок корабельной мачты да редкие воздушные пузыри, поднимающиеся к поверхности откуда-то из глубины.

— Видимо, силы закончились, потерял сознание, рука и разжалась, — облегчённо вздохнул Банкин. — Так оно и правильно получилось, не пришлось лишнего греха брать на душу, там и так всего достаточно…

Куликов объяснил эту ситуацию просто:

— Очень элегантное решение, надо признать. Искать одинокую яхту в Карибском море, не зная, в какой порт она направляется, это то же самое, что и иголку в большом стоге сена. Или же песца с чёрным пятном на правом ухе — в бескрайней чукотской тундре. А тут всё просто: всем с помощью телеграфа быстро становится известно, что яхта с китайскими иероглифами на носу — пиратская. Поэтому нас мгновенно арестовали бы в любом местном порту! Но мы уже давно и тщательно закрасили эти китайские закорючки, так что напрасно старались ребятишки!

Ник крепко взял Сергея Анатольевича за руку, отвёл на нос судна, любезно попросил нагнуться и хорошенько всмотреться.

— Смотри-ка — просвечивают! Как нехорошо-то получилось! — покаянно запричитал Куликов и убежал в трюм за банкой с краской и кистью.

Через два часа на свежепокрашенном носу яхты красовалось её настоящее название: «Cat».

Морское течение протащило «Кошку» мимо необитаемого острова, а ещё через сутки с небольшим вынесло к низким зелёным берегам другого.

— Ба, Барбадос! Куда и плыли, собственно. Бывает! — невозмутимо прокомментировал это событие Куликов.

— Мяу! — охотно согласился с ним сиамский кот Кукусь.

Отстоялись на Барбадосе с недельку, поставили новую мачту, починили дизель и руль, разжились новыми парусами, поплыли дальше.

Ещё через сутки пришвартовались в бухте Сан-Анхелино.

Это такой городишко на Карибском побережье, все улицы, переулки и ближайшие окрестности которого были засажены круглогодично цветущими кустами жёлтых роз.

Какая это страна, спрашиваете?

А так ли это важно, господа мои?

Даже не все местные жители на этот вопрос отвечают уверенно.

Некоторые, безмятежно и лениво улыбаясь, заявляют:

— Да Карибия, наверное…

Ранним утром сошли на благословенный карибский берег, у босоногого мальчишки-мулата узнали, где находится искомая таверна «La Golondrina blanka», что переводилось на русский язык как «белая ласточка».

— Может, это такой тутошний аналог нашей белой вороны? — высказал Ник своё предположение.

— Очень даже может быть! — согласился с ним Банкин.

Внутреннее убранство таверны особыми изысками не отличалось: грубые некрашеные стены, сложенные из глинистого терракотового кирпича, низкие почерневшие потолки, маленькие квадратные, плохо помытые окна, покоцанная старая мебель, небрежно сколоченная из широких пальмовых досок.

Достопочтенная Розана, женщина тучная и неприветливая, не знала, где сейчас находится сеньор Зорго, но, спрятав за кружевной корсаж десятидолларовую купюру, предложенную ей Банкиным, незамедлительно пообещала помочь.

— Вот, возьмите, — нехотя протянула Нику крохотный листочек папиросной бумаги. — Напишите Зорго, что вам от него требуется. Я это письмо пошлю голубиной почтой, ещё до заката солнца получите ответ!

Ник аккуратно вывел на тоненькой прозрачной бумаге специальным карандашом: «Разыскиваем Алекса Гонсалеса. Мы — его друзья. С нами жена Алекса. Лев готовится к прыжку!»

Сеньора Розана своими толстыми пальцами, напоминающими переваренные сардельки, ловко прикрепила послание к крохотной лапке белоснежного голубя, одним сильным движением подбросила птицу вверх.

Голубь, сделав над трактиром два широких круга, уверенно полетел на северо-запад и вскоре скрылся из виду.

Перед самым закатом усталый пернатый почтальон, еле-еле шевеля крыльями, принёс долгожданный ответ: «Буду в Сан-Анхелино через двое с половиной суток, утром. Встречаемся в таверне у доньи Розаны. Всё расскажу при встрече. Зорго».

Оставалось только одно — терпеливо ждать, старательно и планомерно знакомясь с местными достопримечательностями.

Допустим, вы пришли на морской берег, просто так пришли, без всякой конкретной цели. Например, на пляж славной Одессы или, допустим, какого-нибудь там провинциального Гениченска. Стоите и задумчиво глядите себе под ноги, а потом медленно поднимаете голову. В этом случае перед вашим взором последовательно промелькнёт череда непритязательных картинок: песок, песок, море, море, линия горизонта, небо, небо, небо…

Но так бывает далеко не везде и не всегда.

Например, на набережной городка Сан-Анхелино, во второй декаде июня, при полном безветрии, на рассвете — между шестью и семью утренними часами, череда картинок будет иной: песок, песок, море, море, море, море (а может — уже небо?), точно небо (а может — еще море?), небо…

И никаких тебе фокусов, просто море и небо совершенно одинакового ярко бирюзового цвета — линия горизонта полностью отсутствует, небо и море сливаются в нечто единое, нераздельное и неразгаданное….

Ничего прекрасней на белом свете нет.

И если вы еще не наблюдали этого чуда, то вы — настоящий счастливчик, у вас впереди первое, ни с чем несравнимое свидание с ним.

Ну а тот, кто уже стал свидетелем сего непознанного, покидает сей блаженный берег только по крайней необходимости, или по зову сил высших…

Вот примерно такие мысли лениво копошились у Ника в голове, ведь общеизвестно, что когда рыба не клюет, то всегда тянет слегка пофилософствовать…

Зеленый поплавок, сделанный из пера попугая, медленно пошел в сторону, покачнулся и незамедлительно утонул.

Ник ловко подсёк, уверенно победил в последовавшей затем короткой борьбе, и вот очередная длинная зеленая рыбина, широко разевая зубастую пасть, запрыгала по белоснежному песку заброшенного пляжа.

Это была уже пятая за утро, теперь можно было и остановиться, на завтрак всей компании хватит. Если, конечно, непредсказуемая сеньора Розана согласится зажарить пойманную рыбёшку — молодь барракуды, судя по всему…

Ник, никуда не торопясь, набил курительную глиняную трубку, купленную позавчера на местном рынке за сущие копейки, ароматным табаком, приобретённым там же, с удовольствием закурил.

Сан-Анхелино, наконец, проснулся.

Многочисленные женщины и мужчины заторопились куда-то по узким улицам, мощенным диким необработанным камнем. Кто-то по делам, но большинство просто так — ради променада, пока не наступил полуденный зной, а следовательно, и сиеста — четырех-, а то и пятичасовой послеобеденный сон где-нибудь в спасительной тени.

В крохотную бухту, надсадно подавая хриплые гудки, ввалился грузный лесовоз «Святой Августин», оставляя за собой мазутные пятна и устойчивый запах керосина…

Рыба больше не клевала.

Оранжевое, все еще утреннее и поэтому не особенно злобное солнышко выглянуло из-за апельсиновой рощи, что уютно расположилась у Ника прямо за спиной.

Оптический обман тут же приказал долго жить, меняя цвета и перспективы.

И вот уже нежно-зеленое море было безжалостно разлучено с голубовато-лазурным небом: будто кто-то торопливо провел по прекрасному полотну тупым ножом, оставляя где-то в немыслимой дали грубый шрам — линию горизонта…

Нежное прохладное утро тихо и незаметно скончалось, родился безжалостный в своей грядущей жаре новый тропический день…

На завтрак все, кроме Фьорда и Куликова, собрались в «La Golondrina blanka», славном таком трактирчике, pulperia — по-местному. Норвежец остался на борту «Кошки» — не бросать же шхуну без присмотра, а Куликов в компании с дальнобойным карабином был отправлен на башню ратуши — внимательно надзирать за окрестностями.

Нехорошие предчувствия одолевали Ника, а к ним он всегда прислушивался с уважением. Лучше уж перестраховаться вхолостую, чем по беспечности попасть в незапланированную передрягу. Да и располагалась эта pulperia не совсем удачно: прямо на центральной площади городка, в самом людном месте, для опытного человека — в идеальнейшем месте для проведения эффективной диверсии.

Напротив харчевни, на другой стороне площади, находилось здание городской ратуши, украшенное, как и полагалось по карибским архитектурным канонам, высокой башней со старинными, неработающими уже лет тридцать, часами. Вот на этой башне капитан Куликов и находился, бдительно высматривая всяких подозрительных личностей…

Внутренняя отделка «La Golondrina blanka», может быть, и не соответствовала европейским дизайнерским веяниям, зато кухня была просто превосходной.

Приготовленные сегодня блюда оказались выше всяческих похвал.

На закуску подали рагу из виноградных улиток, крабовое мясо и авокадо, в качестве основных блюд фигурировали тушеная баранина, приготовленная в соусе из прокисших плодов хлебного дерева, и жареная барракуда, пойманная Ником, на десерт были предложены многочисленные и разнообразные тропические фрукты. И, конечно же, местное апельсиновое вино, пахучее и терпкое — в неограниченных количествах.

Сеньор Зорго запаздывал…

Банкин, допив финальный бокал вина, довольно откинулся на спинку стула и решил поделиться с товарищами своими знаниями об этих краях, почерпнутыми во время вчерашней дружеской беседы с одной весьма симпатичной синьориной — обладательницей шикарной гривы чёрных как смоль волос и бархатистой кожи лимонно-оливкового цвета.

— Кстати, братцы мои, этот самый Сан-Анхелино — городишко совсем непростой, о его возникновении даже сложена самая настоящая легенда. Вот послушайте-ка…

Эта история произошла лет сто назад, а может, и все сто пятьдесят.

Карибия тогда только-только обрела независимость.

Сан-Анхелино назывался как-то по-другому и был то ли большой деревушкой, то ли маленьким посёлком, дававшим приют разным тёмным личностям и авантюристам всех мастей: пиратам, золотоискателям, охотникам за старинными кладами и преступникам, скрывавшимся от правосудия стран большого мира.

Белые, вест-индские негры, метисы, мулаты, дикие индейцы, всякие — в буро-малиновую крапинку…

Та ещё публика, живущая весело и беспутно

А какое настоящее беспутство может, собственно говоря, быть, если женщин в деревушке практически и не было — так, несколько индианок да толстая старая афроамериканка донья Розита, владелица трактира «La Golondrina blanka». Да, этого самого…

И вот, представьте себе, в католической миссии, что располагалась рядышком с этим посёлком авантюристов, появилась девушка-американка необыкновенной красоты — высокая, стройная, молоденькая.

Ухаживала в миссии за больными, детишек индейских обучала английскому языку и в посёлке появлялась только по крайней необходимости: в галантерейной лавке купить ниток-иголок да на почту наведаться.

Звали её — Анхелина Томпсон, и была она такая хрупкая, грустная и печальная, что, глядя на неё, даже у бродячих собак на глаза наворачивались крупные слёзы.

Говорили, что её жених трагически погиб где-то, вот она от тоски и уехала служить Господу в далёкую миссию.

Разве это могло остановить местных головорезов, истосковавшихся по женскому обществу? Стали они все по очереди оказывать мисс Томпсон различные знаки внимания: цветы тропические дарить охапками, самородки золотые предлагать через посыльных мальчишек-индейцев.

Только не принимала она никаких подарков, да и вообще, ни с кем из тех кавалеров даже парой слов не перебросилась — идёт себе, глаза долу опустив, на вопросы и приветствия не отвечая.

Лопнуло тогда у бродяг терпение. Однажды под вечер дружной толпой человек в сто пожаловали они к бессердечной недотроге в гости.

Жила мисс Анхелина в глинобитной хижине рядом с миссией и выращивала на крохотной клумбе жёлтые розы — не известные тогда в Карибии цветы, видимо, с собой из Штатов привезла черенки.

Вернее, роза была всего одна, остальные не прижились.

Выдвинули тогда пришедшие бандерлоги девушке недвусмысленный ультиматум: мол, либо она сама незамедлительно выберет своего избранника, либо всё решит честный жребий. Так ли, иначе — но свадьбе к заходу солнца быть!

Грустно улыбнулась тогда Анхелина и спокойно так отвечает, мол, я, конечно, уступаю насилию, а выбор свой сама сделаю: срежу сейчас эту жёлтую розу и вручу своему милому избраннику.

Радостно заволновались потенциальные женихи, завопили в предвкушении волнующего кровь спектакля.

Тут девушка взяла у ближайшего к ней примата острый кинжал, осторожно срезала жёлтую розу, тщательно шипы все со стебля удалила и аккуратно воткнула: розу — себе в волосы, кинжал — себе в сердце. И упала бездыханной.

Долго стояли бандерлоги над мёртвым телом, стояли и молчали.

Потом похоронили девушку, над могилой поставили каменную часовню.

А город нарекли — Сан-Анхелино.

И стали все и повсюду выращивать жёлтые розы…

Потом уже, как-то сам собой, родился милый обычай: если мужчина хочет предложить девушке или женщине руку и сердце, то дарит ей жёлтую розу. Если она согласна, то пристраивает цветок в свою причёску.

Вот здесь всё только и начинается…

Видимо, дух невинно убиенной Анхелины так и не нашёл покоя, до сих пор бродит по городку да и вмешивается беспардонно в любовные дела.

Когда, например, мужчина неискренен или намерения имеет нечестные, то тут же раздаётся негромкий хлопок, и виновник впадает в летаргический сон.

Каждый раз всё происходит по-разному: кто-то десять минут спит, кто-то месяц, видимо — в зависимости от степени нечестности.

Ну, с женщинами и девушками, которые цветок без должных на то оснований — то есть без любви настоящей — принимают, то же самое происходит.

Бывает, что и оба засыпают. Одна пара полгода проспала, потом несостоявшиеся супруги одновременно проснулись, встретились, поглядели друг другу в глаза, а сейчас ничего — друзья закадычные…

А ещё бывает, когда девушка в свои волосы жёлтую розу, принесённую кавалером, втыкает — над Сан-Анхелино вдруг загорается яркая радуга.

Это значит, что всё хорошо, и Святая Анхелина этот брак благословляет.

Правда, красивая легенда?

— Очень красивая! — подтвердила Айна, украдкой смахнув со щеки слезинку.

Негромко прозвенел старинный колокольчик. Узенькая входная дверь распахнулась, и в pulperia вошёл новый посетитель весьма примечательной наружности: роста среднего, толст, широк и неповоротлив, одет в поношенный сюртук старинного фасона, рыжая лопата-борода, в мочке левого уха — массивная серебреная серьга с жёлтым камнем, на боку — огромный тесак непонятного предназначения, на голове — классическая пиратская треуголка. Лет обладателю рыжей бороды было, пожалуй, шестьдесят с небольшим, но его карие глаза сверкали молодо и ярко, что говорило об увлекающейся и романтичной натуре вошедшего.

Незнакомец, стряхнув на пороге дорожную пыль со своей одежды, сразу направился к столику, за которым располагались Ник и его товарищи, медленно, с чувством собственного достоинства, стащил с головы треуголку, обнажив обширную лысину, покрытую редкими рыжими волосинками, негромко представился:

— Зорго, капитан карибской шхуны «Услада Ветров». Вернее, — печально улыбнулся Куликову, тут же признав в нём своего собрата по профессии, — бывший капитан, два года назад передал все дела своему племяннику Диего, сейчас я — обычный береговой бездельник.

Куликов тут же вскочил на ноги, крепко пожал рыжебородому руку, любезно заверил:

— Что вы, сеньор Зорго, капитан — это пожизненное звание! Разрешите, я вас так и буду называть — капитан Зорго? — В свою очередь представился, в соответствии с имеющимися у него документами: — Серж Куэльё, капитан яхты «Кошка», к вашим услугам!

Представились и остальные: Ник и Айна — как жители Барселоны Андрес Буэнвентура и Анна Гонсалес, соответственно, Гешка Банкин — как Ганс Вагнер, немецкий путешественник и коллекционер из Гамбурга.

Капитан Зорго трепетно поцеловал Айне руку, поглядел ей в глаза и сообщил:

— Безмерно рад нашему знакомству, прекрасная донна! Сеньор Алекс мне о вас очень много рассказывал, моё уважение к вам безмерно…

— Что с ним? Он жив? — Айна смертельно побледнела и крепко зажмурила глаза — в ожидании страшной вести.

— Успокойтесь, милая сеньора, с Алексом всё нормально! — заверил рыжебородый, правда, тут же уточнил: — Почти нормально. Сеньор Алекс сейчас находится в плену у индейцев племени чиго. Но они и не думают его убивать, просто требуют выкуп. Сейчас я вам всё подробно расскажу, только горло слегка промочу, а то целых двенадцать часов не вылезал из седла…

Зорго махнул в сторону барной стойки рукой, через минуту расторопный официант поставил на стол перед капитаном блюдечко с тонко нарезанными дольками манго и лайма, пузатую бутылку синего стекла и серебряную чарку средних размеров — граммов на сто пятьдесят.

Рыжебородый зубами вытащил из горлышка бутылки тугую пробку, по залу pulperia тут же распространился характерный аромат.

«Понятное дело, ясен пень — чёрный ром, крепостью градусов под семьдесят. Наш человек!» — констатировал про себя Ник.

Зорго наполнил чарку до краёв, одним махом опрокинул её в себя, громко крякнул, заел напиток одинокой долькой манго и грузно уселся на стул, заботливо пододвинутый Куликовым.

— Дело было так, — солидно и размеренно начал Зорго свой рассказ. — Вначале всё шло как обычно: сутки шли по джунглям, ещё трое — по холмам и горушкам, наконец, через мостик, переброшенный через Чёртову пропасть, вышли на Индейское Нагорье, встали на ночёвку, до пещеры оставался всего один шестичасовой переход. Нормально всё было, ничто опасности не предвещало. Утром просыпаемся — окружены плотным кольцом этих чиго. Сопротивляться было бесполезно: три ствола на нас были направлены, не считая всяких копий, дротиков и стрел.

— Почему же вы караул на ночь не выставили? — недовольно спросил Ник и тут же недоверчиво добавил: — На Алекса это совершенно не похоже, он никогда не отличался такой непростительной беспечностью!

— Мы же находились на Индейском Нагорье! — Брови Зорго удивлённо взлетели вверх. — Это вам ни о чём не говорит? Сразу видно, что вы в Карибии совсем недавно. Здесь любой молокосос знает, что такое Индейское Нагорье! Древняя легенда ходит, что в старые времена там жили злобные монстры: наполовину люди, на другую половину — звери. Согласно другой легенде — на этом Нагорье обитали огнедышащие драконы, в соответствии с третьей — зелёные человечки, летающие на плоских дисках. Ну, и так далее, всего не перечесть. Натуральный заповедник получился: белые, чёрные и жёлтые, меня в расчёт не принимая, туда дороги не знают, а индейцы в те места уже сотни лет не наведывались, боясь злых духов. Поэтому я эту пещеру мистеру Троцкому и предложил — в качестве самого надёжного места, где все планы по проведению мировой революции могут храниться в полной безопасности. Вы ведь — сподвижники мистера Троцкого? — запоздало озаботился заслуженный капитан этим важным вопросом.

Все старательно закивали головами, нахмурив при этом брови, мол, сподвижники, да ещё какие, самые что ни наесть — фанатичные!

— Полномочные представители боевого революционного Четвёртого Интернационала! — лихо представился Банкин.

Зорго неожиданно загрустил:

— Мало у нас нынче осталось сподвижников, очень мало! А раньше было — не сосчитать! Все были уверены: ещё совсем немного, и начнётся Великая мировая революция! К оружию — товарищи! А ничего и не происходило, совсем ничего. Из года в год — только одни разговоры и обещания! Устали люди, стали разбегаться. Надо было товарищу Троцкому организовать хотя бы одно вооружённое восстание, настоящее, с кровью. Тогда бы всё по-другому сложилось. Нет, не думайте, я-то могу сколько угодно ждать! Но вот другие…

— А сам товарищ Троцкий наведывался к вам последний раз года три назад? Чашу прятал в пещере? — прозорливо поинтересовался Ник.

Зорго откровенно засмущался и даже немного покраснел.

— Чаша, будь она неладна. Волшебная вещь, но одноразовая. В том смысле, что каждый человек только один раз может воспользоваться её услугами. Смотришь в неё и видишь там то, о чём мечтал в последнее время. Самую заветную мечту то есть.

— Что же вы там увидели, милейший капитан? — мягко полюбопытствовала Айна.

— Да так, сеньору одну, которую и так почти каждый день вижу, когда из Сан-Анхелино не уезжаю, — ещё больше покраснел капитан.

Махнув следующую чарку рома, видимо, для того, чтобы перестать думать о прекрасной неизвестной сеньоре, Зорго продолжил:

— Как эти чиго оказались на Индейском Нагорье? Почему наплевали на старинные запреты? Лично я — не знаю. Их вождь сразу за наше освобождение выкуп назначил: пятьдесят винчестеров, двадцать ящиков с патронами и сотню американских гранат. Видимо, что-то поганое задумали, с таким арсеналом и Сан-Анхелино запросто можно захватить! Мы с Алексом так решили: он остаётся у индейцев в залоге, а я иду в Сан-Анхелино, комплектую караван с оружием и возвращаюсь за ним. И это логично, я по этому маршруту не один десяток раз прошёл, да и всех контрабандистов в городке знаю как облупленных. Вернулся в город, у всяких тёмных личностей закупил просимое индейцами оружие, загрузил на мулов, нанял в качестве помощников двух бродяг-метисов. Как раз в это время в Сан-Анхелино произошло небольшое землетрясение. Я этому событию никакого значения не придал, мало ли что, тут один раз в полгода трясёт. Подошёл караван к Чёртовой пропасти, а нет никакого мостика! Мало того, раньше ширина этой пропасти метров двенадцать была всего, а сейчас, после землетрясения, более ста пятидесяти метров стала! С севера Индейское Нагорье отгорожено от остального мира этой Чёртовой пропастью, а с трёх других — Сизыми болотами. Ничего не сделаешь, пришлось возвращаться. Вот, слушайте — гружёные мулы за окнами ревут!

Действительно, с улицы долетали возмущённые вопли усталых животных.

Зорго налил ещё рома — до половины чарки, выпил, зажевал долькой лайма…

Вдруг, где-то рядом с входной дверью раздался дикий, оглушительный визг — так визжать может только упитанная черная свинья под острым ножом бурхо — вест-индского негра.

Визг разрастался и креп. Все пригнулись к столу, обхватив голову руками.

Ник обернулся — около барной стойки обнаружилась сеньора Розана, хозяйка pulperia «La Golondrina blanka», особа бегемотообразная, грубая и крайне неряшливая.

Почтенная трактирщица, страшно выкатив свои коровьи глаза, указывала достаточно грязным дрожащим пальцем на пол и выла всё громче и громче.

У её ног лежала большая старая корзина, сплетённая из толстого бурого камыша. Из корзины на пол неуклюже выполз чёрный котёнок, за ним ещё один, ещё… Боже, сколько же их! Сеньора Розана пошатнулась и с немыслимым грохотом опрокинулась на пол. В баре звякнули тарелки, три стакана, упав со стойки, звонко разбились, осколки разлетелись в разные стороны.

Клиенты и трактирные слуги тут же бросились к упавшей. Шум, гам, суета, неразбериха. В дверях показались головы зевак, привлечённых не прекращающимся ни на секунду воем прекрасной доньи Розаны.

Успокоилось всё, впрочем, достаточно быстро — минут через пятнадцать.

— Любят в Сан-Анхелино такие вот странные шуточки, связанные со всяческой мистикой, — охотно пояснил повеселевший Зорго, — В различные приметы и поверья здесь верят практически все поголовно, верят искренне и фанатично. А чёрный кот — это явно не к добру, что известно даже трёхлетнему ребёнку. Вот и решил кто-то подшутить над достопочтенной Розаной. Надо заметить, шутка получилась отменная, о таких знатных шутках потом долгие годы рассказывают. Это Джедди всё провернул, не иначе, голову на отсечение даю! Славный парнишка растёт…

— Итак, сеньор капитан Зорго, — это Айна обратилась к капитану, — вы проводите нас до этого Индейского Нагорья?

Зорго загрустил и нахмурился:

— Я могу довести вас только до Сизых болот, не дальше. Сизые болота — вовсе непроходимы, по крайней мере, для белого человека. Бесполезно туда ходить — всё равно не вернёшься обратно. Исстари так повелось, не нам и переиначивать. И не надо так на меня смотреть — с усмешкой, будто я чудак какой или трус распоследний…

«Что же это такое получается? — рассуждал про себя Ник. — С севера к этому Индейскому Нагорью не подойти, там широченная пропасть. Со всех других сторон расположено непроходимое болото. Выходит, что Лёха Сизый стал вечным пленником Сизых же болот? Мистика какая-то!»

На улице прогремел выстрел, чуть погодя — второй.

Снова возобновился звонкий женский визг, подавляющее большинство посетителей «La Golondrina blanka» тут же устремились к выходу: любопытство, как уже понял Ник, являлось самой характерной чертой местного населения.

Глава десятая

Трактирные посиделки

Ловко расталкивая встречных, в таверну вбежал шустрый подросток с лимонно-жёлтой физиономией и огненно-рыжей копной волос на голове: под здешними созвездиями все нации и национальности перемешались самым причудливым образом.

— Американского индейца убили! Совсем убили! Прямо между глаз пуля попала! При нём нашли какую-то длинную чёрную трубу! — завопил на всю pulperia парнишка. — И ботаника немецкого шлёпнули! Прямо в сердце!

— Кто это такой — американский индеец? — заинтересованно спросил Ник. — И что это за немецкий ботаник такой?

Зорго обеспокоенно нахмурился:

— Обычный индеец, только североамериканский, из племени сиу, год назад нарисовался. Ни в чём плохом не был замечен, совершенно безобидный, сидел себе на паперти да милостыню просил. И ботаник этот абсолютно мирным был, с месяц назад приплыл на обычном фруктовом пароходе. Бабочек всяких ловил, жуков разных. За что их пристрелили? Ума не приложу! Никогда у нас такого не было. Убивали, конечно, не без этого. Но чтобы так, среди белого дня? На центральной площади?

На Айну это происшествие, похоже, никакого впечатления не произвело.

Она щедро плеснула в свой бокал (из которого раньше пила апельсиновое вино) рома из тёмно-синей бутылки капитана, не поморщившись, выпила двумя глотками, потрясла головой, словно отгоняя в сторону всякие глупые переживания и сантименты, вкрадчиво поинтересовалась:

— Вы считаете, сеньор Зорго, что мы не сможем выручить Алекса? Вы на это намекаете?

— Ну что вы! — рыжебородый возмутился не на шутку. — Я такого не говорил, да и говорить не мог! Просто я вам пытался объяснить, что до Индейского Нагорья нам не добраться. А Алекса мы вытащим, рано или поздно! С караваном оружия встанем у самой кромки Сизых болот, у Красного Камня. Там место оживлённое, что-то вроде капища индейского, туда и чиго наведываются регулярно. Кто-нибудь из них и на Индейское Нагорье сообщит, что мы ждём у Камня. Через два-три месяца туда и сеньора Алекса обязательно доставят, вот тогда и произведём честный обмен!

— С этим понятно, — спокойно заверила капитана Айна. — Но нам обязательно нужно и в пещеру попасть! Вы что же, забыли, какие важные документы там хранятся? Планы по проведению мировой революции — это вам не пирожное с жирным заварным кремом!

Капитан погрустнел и надолго задумался, прервав затянувшееся молчание только минут через десять:

— Только индейцы чиго по тем болотам разгуливают — словно по проспекту, мощенному плоскими булыжниками. Да не жалуют чиго всех других людей, даже индейцев других племён, правда, за редким исключением. Вон, посмотрите — Джедди идёт, ну тот, который разыграл эту замечательную штуку с чёрными котятами. Присмотритесь к нему внимательно, он-то точно имеет отношение к Индейскому Нагорью, клянусь честью!

Ник посмотрел в указанную сторону. Там, пересекая круглую площадь, шёл мальчишка лет двенадцати, но не совсем обычный мальчишка.

На его непропорционально крупной голове курчавились густые чёрные волосы, из-под которых торчали необычные уши: большие, круглые, странного лимонного цвета, густо покрытые бурой шёрсткой.

И фигура была какой-то неуклюжей, и походка странной — так медведи-панды ковыляют на задних лапах. На груди у парнишки висел тяжёлый, похоже — золотой медальон, а на плече сидел огромный бурый кот (или кошка), почти подметая длиннющим пушистым хвостом каменную мостовую.

— Да, очень странная парочка, — неуверенно протянул Банкин.

Навстречу мальчишке вышла женщина средних лет: высокая, статная, красивая, одетая в элегантное длинное платье, украшенное, в соответствии с нынешней карибской модой, многочисленными кружевами, оборками и рюшечками. Женщина погладила кота (или кошку), поцеловала мальчишку в щёку, взяла за руку. Дальше они уже вместе пошли, не торопясь и о чём-то оживлённо переговариваясь.

А Зорго спокойно продолжил:

— Что хотите, то и думайте обо мне. Но соваться в Сизые болота без опытного проводника — верное самоубийство!

Замолчал капитан, ещё одну чарку выпил, очевидно, чтобы голова лучше соображала.

После непродолжительного молчания Ник поинтересовался:

— И где же нам достать такого проводника?

— Где достать? — криво усмехнулся Зорго. — По Сизым Болотам никто из наших никогда не ходил, в смысле — из тех, кто жив на сегодняшний момент. Вам с этим Джедди надо поговорить, к нему чиго почему-то относятся с большим уважением. Да и к его матери приёмной — сеньоре Саре Монтелеон. Это семейство всегда имело над чиго какую-то мистическую власть. Сейчас сеньора Сара — единственная Монтелеон, остальные все погибли безвременно. Давайте, я вас сведу с ними, а? Может, и согласятся…

Капитан закурил коричневую сигару и крепко задумался, пуская в потолок идеально круглые кольца дыма.

— Расскажите, пожалуйста, нам про этого Джедди, да и про кошку, — негромко попросила Айна.

Зорго задумчиво потёр переносицу:

— Что касается мальчика… Про появление Джедди в Сан-Анхелино мне рассказал один знакомый капитан, по прозванию Толстый Сид, он лично был свидетелем того, вот слушайте.

Джедди подбросили к порогу дома семейства Монтелеон лет двенадцать тому назад, через год после того, как муж сеньоры Сары, дон Мануэль, погиб в неравной перестрелке с бандой мексиканских ковбоев.

За окнами царила чёрная-чёрная ночь, самая чёрная из всех ночей, какие доводилось видеть капитану Сиду в своей долгой жизни.

Бушевала гроза — бешеная и страшная, наполненная под самую завязку миллионами молний и воем сумасшедшего ветра, дувшего с дальних гор.

В дверь постучали, и, одновременно с этим, где-то совсем рядом раздался странный долгий звук — то ли зов охотничьего рога, то ли плач трубы искусного джазового музыканта.

Зарядив на всякий случай старинное фамильное ружьё крупной картечью и предварительно взведя оба тугих курка, отважная Сара Монтелеон резко распахнула дверь.

Сверкнула яркая молния, и в её свете перед глазами храброй сеньоры предстала странная картина: около каменных ступеней крыльца стояла кованая колыбель непонятного чёрного металла изысканной тонкой работы. Почему-то с первого взгляда было понятно, что вещь эта старинная, а вернее, очень и очень древняя.

В колыбели лежало нечто, завёрнутое в серую, дурно пахнущую шкуру непонятного зверя, и жалобно стонало-всхлипывало.

Когда чуть позже, уже в столовой, сеньора Сара осторожно развернула мокрую шкуру, капитан Большой Сид — опытный карибский шкипер, старый бесстрашный морской бродяга, повидавший всего и всякого, гостивший в ту пору на берегу по причине пулевого ранения в правое плечо — испуганно подпрыгнул, ударился головой о низкую потолочную балку и отчаянно заикал. К слову сказать, окончательно пришёл в себя капитан не раньше, чем через час, употребив для этого адекватное количество универсального лекарства моряков всех стран и народов, а именно — пинты две-три чёрного ямайского рома…

Я давно уже заметил, что порой даже самые бесстрашные герои могут испытывать чувство страха, — и именно безмерное удивление тому виной.

А тут было чему удивляться: на серо-серебристой мохнатой «пелёнке» лежал младенец мужского пола, что было установлено сразу и однозначно, обладатель крохотного, морщинистого, но достаточно упитанного тельца с ярко-оранжевой кожей, равномерно покрытой тёмно-русой шёрсткой, включая ступни кривых шестипалых ножек и ладони коротких, но все же, хвала Создателю, пятипалых ручонок. У мальца было абсолютно гладкое круглое личико с широким улыбающимся ротиком, полным жёлтых острых зубов (ну, никак не «зубиков»), огромные, вполне разумные, если не сказать большего, тёмно-фиолетовые глаза, и главное: совершенно круглые, непропорционально большие, в нашем обычном понимании, жёлто-лимонные уши.

Зрелище, конечно, было ещё то, но, как говорится, человек тем и отличается от животных, что ко всему, даже к самому необычному и необъяснимому, привыкает достаточно быстро…

Так вот, жители Сан-Анхелино к такому креативному виду Джедди привыкли уже года через три-четыре после его неожиданного появления.

Изменился он с тех пор несильно, разве что подрос немного — вплоть до полутораметровой отметки, да шёрстка стала чуть погуще, да уши чуть пропорциональней стали смотреться — растут, наверное, всё же медленнее, чем другие части тела. Вот только никак не соглашается мальчишка носить обувь, всюду босиком бегает. Из чего у него подошвы? Непонятно. Правда, говорят, что на них тоже шёрстка растёт знатная.

Как бы там ни было, парнишка он шустрый и добрый, все в городке его любят. Да и способностями Джедди не обделён: легко болтает по-английски и по-испански, читает всё подряд, вообще — очень сообразительный.

А слух у него, обоняние, острота зрения — любой индейский охотник за аллигаторами позавидует. Да и как же иначе, чистокровное дитя природы, судя по всему…

Колыбельку и шкуру сеньора Сара показывает всем многочисленным гостям дома семейства Монтелеон. Но никто из этих уважаемых личностей — ни скитальцы морей, ни кладоискатели и рудознатцы, ни учёные-путешественники, ни, даже, могучие вожди индейских племён, так и не смогли помочь в разрешении этой тайны. До сих пор не установлено название металла, из которого изготовлена колыбель, как не опознано и животное, носившее некогда необычную серо-серебристую шкуру…

Ну, а здоровенная камышовая кошка по прозванию Маркиза появился года два назад, уже при мне.

Дело было так.

В один погожий летний денёк нагрянула в Сан-Анхелино «La Expidicion».

«La Expidicion» — это четверо толстых и смешных иностранцев: то ли немцев, то ли каких-то там ещё шведов или бельгийцев. Все четверо были одеты в короткие штанишки («шорты» называются), чёрные высокие ботинки со шнуровкой, плотные брезентовые зелёные куртки и белые пробковые шлемы.

Таких типажей в этих краях ещё никто не наблюдал, поэтом популярность «La Expidicion» в Сан-Анхелино была необычайной: бело-лимонно-жёлто-буро-чёрная толпа зевак следовала за странными иностранцами буквально по пятам.

Необычен был и багаж пришельцев: кроме многочисленных баулов и чемоданов присутствовало ещё около сотни больших металлических клеток с очень толстыми поперечными прутьями и крепкими запорами.

Долго в городке экспедиционеры не задержались. Не торгуясь, заезжие господа скупили всех имеющихся в наличие мулов, разнообразное продовольствие и снаряжение, наняли в качестве проводников и помощников на все руки дюжину местных бездельников, после чего отбыл сей немалый караван (только для перевозки клеток потребовалось сорок мулов) в джунгли — в неизвестном направлении, с неизвестной целью…

Прошёл месяц, в течение которого жители Сан-Анхелино изнывали от любопытства — для чего же всё-таки loko gringos отправились в джунгли? Уж больно клетки имели внушительный вид и явно предназначались не для попугаев или иных пернатых пленников.

И вот это свершилось! По улице Гроба Господня, центральной улице городка, важно выступала очень странная процессия. Усталые и явно испуганные мулы, нервно тряся ушастыми головами, везли клетки, в которых сидели, лежали и стояли дикие камышовые коты и кошки: совсем ещё котята и здоровенные матёрые особи, полосатые и одномастно-бурые, вопящие на все лады и гордо молчащие, презрительно сплёвывающие по сторонам.

— Valgame dios! — многоголосо выдохнула удивлённая толпа любопытных, не готовая определить сразу своё отношение к происходящему…

Дикие камышовые коты (да, впрочем, и кошки) — создания достаточно злобные и нелюдимые. Но всё же здесь их уважали: обитали они в самых болотистых местах джунглей, не привлекавших людей, жили очень скрытно, никогда не появлялись в человеческих поселениях, но зато и никогда не воровали из охотничьих капканов кроликов и перепёлок, — а ведь даже ягуары никогда не брезговали такой лёгкой добычей.

Короче говоря, камышовых котов воспринимали как пусть и нелюбимых, но всё же достойных соседей и — поскольку попадались они на глаза нечасто — как некую редкую достопримечательность джунглей, о которой принято рассказывать всякие байки и небылицы за дружескими посиделками.

И тут сотни этих «достопримечательностей» заключены в клетки подозрительных чужеземцев, за крепкими запорами.

Заволновались горожане, заспорили…

И где-то через час выборные, во главе с самим Comandante, уверенно вошли в холл отеля «El Nacional», где квартировала «La Expidicion», дабы потребовать однозначных объяснений.

Многочисленные сторонники правдоискателей, уже на всякий случай наспех вооружённые — кто кухонным ножом, кто булыжником, выдранным из мостовой, рассредоточились по ближайшим улочкам и застыли в нетерпеливом ожидании. Народы, рождённые под тропическими созвездьями, всегда склонны к поиску правды, а если эти поиски сопряжены ещё и с возможностью «побряцать оружием», то и удовольствие можно получить двойное.

Однако на этот раз — сорвалось…

Минут через десять Comandante задумчиво вышел из отеля, забрался на пустующий постамент памятника великому диктатору — сам памятник был сброшен с постамента много-много лет назад во времена какой-то давнишней, уже всеми позабытой революции — и громко объявил всем собравшимся:

— Уважаемые граждане Сан-Анхелино! Я, Comandante Педро Сальвадор, подтверждаю, что «La Expidicion», руководителем которой является уважаемый профессор Бруно, действует строго в рамках лицензии, выданной в столице и подписанной секретарём самого El Senor Presidente. Эта лицензия разрешает профессору Бруно отловить в джунглях сколь угодно много диких камышовых котов и кошек, которые беспошлинно могут быть вывезены за пределы республики, так как должны в дальнейшем послужить благородным целям на благо всего человечества, а именно, будут являться, я бы сказал, подопытными единицами при проведении профессором Бруно важных медицинских опытов по созданию чудодейственной вакцины практически ото всех болезней. Поэтому, учитывая законность действий «La Expidicion» и осознавая особую значимость опытов уважаемого дона профессора, военные власти республики — в моём лице — берут «La Expidicion» под свою опеку, и полувзвод солдат будет выставлен на охрану имущества уважаемых господ незамедлительно! Инцидент полностью исчерпан! Прошу, настоятельно прошу уважаемых сограждан разойтись по домам! Viva El Senor Presidente!

«Большая бумага» в мирное время, пока не предвидится очередная революция или какая-нибудь иная заварушка, для жителей тропических стран является непререкаемым авторитетом.

Медленно и уныло расходились несостоявшиеся защитники дикой природы. Кто-то домой, кто-то в ближайшую pulperia — дабы стаканчиком-другим поправить испорченное настроение, вставляя попутно булыжники в пустые гнёзда мостовой.

И только Джедди не успокоился. Вечером этого же дня он, пользуясь тем, что охранники, приставленные Comandante к гостинице «El Nacional», беспечно ушли праздновать именины капитана Большого Сида — больно уж настойчиво капитан приглашал, — беспрепятственно вскрыл хлипкие двери гостиничного помещения, где хранились клетки с полосатыми пленниками, открыл все запоры да и выпустил кошачью братию на все четыре стороны.

И сошло бы, возможно, всё Джедди с рук, да вот только коты, оказавшись на воле, подняли невообразимый вой. Это они пели гимн свободе — единственному и поэтому бесценному достоянию кошачьей нации.

Людям, погрязшим в своих мелких стремлениях к золоту, особнякам, модным машинам, власти и прочей дребедени, уже нипочём и никогда не понять, что такое она есть — свобода, и какова её истинная ценность.

Как бы то ни было, на все эти оглушительные вопли немедленно прибежали представители власти, да и повязали Джедди, как говорится, с поличным.

Состоялся суд. За вред, причиненный важной и законопослушной «La Expidicion», Джедди был приговорён к десятидневному заключению в местной тюрьме. В наших тюрьмах — очень строгие порядки: питание скудное, продовольственные передачи от родственников, как бы они ни были богаты и уважаемы, не принимаются.

Хотя бы в тюрьме все должны быть равны…

И вот, через сутки после водворения незадачливого борца за справедливость в то место, от которого никому никогда не стоит зарекаться, в вентиляционном штреке, питающим камеру свежим воздухом, раздался странный шум: скрежет от соприкосновения чего-то острого с каменной кладкой, отчаянное фырканье, усталые тяжёлые вздохи.

Ещё через пару минут из вентиляционного отверстия в потолке выпала и ловко приземлилась на все четыре лапы большая камышовая кошка, держащая в зубах жареную куропатку, очевидно, где-то ловко позаимствованную.

Неожиданный гостья, приветственно проурчав что-то неопределённое, грациозно проследовала к кровати, на уголке которой восседал Джедди, и аккуратно положила принесённый провиант на грязную тюремную подушку.

— Мр-р-р, — деликатно, с чувством собственного достоинства, заявила кошка, недвусмысленно двигая лапой аппетитную куропатку к оголодавшему мальчишке. — Мр-р-р! Мяу!

Разночтений быть не могло: благодарная спасённая сеньорита принёсла своему доблестному спасителю, заключённому злыми людьми в узилище и обречённому на голодную смерть, скромный, но спасительный подарок…

В час назначенный разномастная толпа, встречающая пленника из заточения, была нешуточно удивлена: освобождённых оказалось двое. На плече у Джедди, переступившего тюремный порог, преспокойно сидела, свесив свой длиннющий хвост чуть ли не до самой земли и презрительно щуря на зевак зелёные глазища, ну очень большая бурая кошка.

Вопрос о дальнейшей судьбе кошки вроде бы и не стоял, но сеньора Сара Монтелеон, дабы соблюсти видимость строгости и чопорности — непреложных атрибутов La Casa desente — любезно предложила Маркизе пройти в её комнату на собеседование. Через непродолжительное время донья Сара с Маркизой на руках прошествовала в гостиную, где и объявила всем присутствующим там друзьям и родственникам, что отныне сея кошка является полноправным членом семьи, более того — находится под её личным патронажем, и горе тому, кто попытается обидеть её воспитанницу.

Клянусь честью, но глаза наглой кошки (а я тоже удостоился чести наблюдать за этим торжественным событием) откровенно смеялись, а пушистые усы топорщила хитрющая улыбка.

Примерно через месяц Маркиза неожиданно исчезла. Чёрные мысли, нелепые серые предчувствия, жёлтое удивление — верные спутники любой незваной разлуки.

Но ничего страшного и невозвратного не произошло.

Не закончилось ещё и трёх полных циклов преображения луны, как кошка снова сидела на пороге дома семейства Монтелеон, а на её шее — на массивной цепочке — висел внушительный золотой медальон, испещрённый по краям непонятными древними письменами. А в центре медальона, на другой его стороне, был искусно выгравирован цветок розы, понятно, что жёлтой — раз на золоте.

Медальону суждено было повторить путь жареной куропатки: Маркиза нагнула свою массивную голову, стряхнула золотое украшение на каменные плиты и лапой ловко подвинула подарок к ногам опешившего Джедди.

Ну, и кто после этого скажет, что кошки создания неразумные, в гордыне своей позабывшие, что есть такое — благодарность?

Открыть медальон, а внутренняя пустота чётко простукивалась, до сих пор никому не удалось, как, впрочем, и прочитать письмена, начертанные на нём, хотя Чабес, индеец из какого-то горного племени, уверяет, что видел похожие значки, высеченные на древней каменной пирамиде, спрятанной где-то в самом сердце джунглей…

Где-то прогремел сильный взрыв.

— Во, уже гранаты взрывают! — возмущённо удивился Зорго. — Никогда у нас такого не было!

Ник переглянулся с Банкиным: похоже, Сергей Анатольевич разошёлся уже не на шутку.

Глава одиннадцатая

Чёрный снег, хрустальные слёзы…

Через час распрощались с Зорго и со всех ног поспешили на «Кошку».

На сходнях, беззаботно болтая босыми ногами, сидел Куликов и, как ни в чём не бывало, прямо из кастрюли уплетал овсяную кашу. Рядом с ним кот Кукусь с недоверием обнюхивал кусок очищенного банана.

— В чём дело, капитан? Что за выстрелы и взрывы? Вы часом белены не объелись? — сердито поинтересовался Ник.

— Что-то не так? — слегка обеспокоился Куликов, не переставая активно работать ложкой. — Сами же велели — присмотреть. Смотрю, какой-то оборванец достаёт из-под своих лохмотьев портативный гранатомёт и направляет его в сторону открытого окошка вашей затрапезной забегаловки. Что было делать? Положил его, ясен пень — как вы все любите выражаться. Второй дяденька выхватил из карманов два пистолета, юлой завертелся во все стороны. Ну, и ему досталось, чисто на всякий случай.

— А граната здесь при чём? — Банкин присоединился к Нику.

— Там ещё и третий был, — невозмутимо зевнул Сергей Анатольевич. — Я его сразу срисовал, он с теми двумя всё время тёрся. Шустрым он оказался, не успел я ему пулю влепить. Зато засёк, куда он побежал, мне-то сверху всё видно. Карабин на башне оставил, подошёл к примеченному домику, там окно было приоткрыто. Этот третий по рации кому-то на паскудном английском — с явными пошлыми американизмами — докладывал: «Русские уже в Сан-Анхелино. Ликвидировать не удалось. Минкс и Зингер погибли. Что делать дальше?» Что ему приказали, мне было не слышно. Только он коротко ответил: «Слушаюсь!», и выключил приёмник. А я гранату подбросил ему в окошко.

— А зачем, собственно? — мягко поинтересовался Ник. — Мы бы потом этого субъекта спеленали по-тихому да и допросили бы тщательно. Зачем было его убивать?

— Ну, я не знаю, не угодишь вам! — уже не на шутку обиделся Куликов. — Это не так, то не так! Это же вы у нас — рыцари плаща и кинжала, без страха и упрёка. А я так — просто погулять вышел на часок. Ну, не сообразил! Извините дилетанта! Больше не буду! Не расстреливайте, добрые энкавэдэшные дяденьки…

На следующее утро Зорго заявился на завтрак в «La Golondrina blanka» в дурном настроении, мрачнее грозовой тучи. Вяло ковыряясь в салате из акульих плавников, черепашьих яиц и разнообразной тропической зелени, хмуро пробурчал:

— Тут такое дело. Повстречался я вчера с Джедди. Нормально вначале всё складывалось вроде. Поболтали о глупостях разных: о кладах старинных, об ураганах тропических, легендах древних заковыристых. А потом, как только я разговор на Индейское Нагорье перевёл, вскочил Джедди как ужаленный и дал откровенного дёру. А кошка его в другую сторону припустила. Ищи их теперь — до мангового заговенья! Плохо очень всё получилось!

Несколько минут над столом висела тишина, нарушаемая только звяканьем вилок-ложек о фарфоровую посуду.

Наконец Банкин решился на вопрос:

— Уважаемый капитан, но должны же существовать разные варианты, обходные манёвры всякие, так сказать?

— Есть один вариант, он же манёвр, — произнёс Зорго, наливая себе полный фужер апельсинового вина. — Джедди до невозможности хочется узнать, что же написано на его медальоне. Он за раскрытие этой тайны на многое готов. Считается, что никто до сих пор не расшифровал эти древние письмена. Не так это! Есть один человек, дон Аугусто Романо-и-Гарсия. Так вот, он-то точно всё знает! При мне это было. Сеньора Сара ему листок показала, где значки те были переписаны. Сеньор Романо минуту на них смотрел да и объявил: «Ничего разобрать не могу». Но я-то видел, как его глаза блеснули — всего лишь на миг. Интересовался я потом у него, почему это он обманул сеньору. А дон Романо мне в ответ: «Меньше знаешь — легче спишь», и всё остальное — в таком же духе. Поэтому можно организовать славный бартер: дон Аугусто поведает Джедди про содержание этого текста, а мальчишка за это нас отведёт к Индейскому Нагорью. Сам отведёт, или индейцев чиго попросит, без разницы. Ну, как вам мой план?

— А этот дон Аугусто, он кто? — спросил Ник. — И почему это он будет нам помогать?

Прежде чем ответить, Зорго долго чесал в затылке, вздыхал тяжело, собираясь с мыслями. Наконец, набрав полную грудь воздуха, выдал на одном дыхании — словно докладывал заученный текст:

— Сеньор Аугусто Романо («Гарсия» — в память о погибшем побратиме), личность в Карибии весьма известная, и даже легендарная. Говорят, что он родился в далекой России, в семье богатой и знатной, и звался он тогда как-то иначе: что-то похожее на «Андре Романофф». Несмотря на знатность и богатство, дон Аугусто увлекся революционными идеями, что и под тропическими созвездьями — совсем не редкость. Революция в России победила, но вместо обещанного царства добра и справедливости начался какой-то кровавый водевиль, конца и края которому не было видно. Разочарованный дон Аугусто уехал куда глаза глядят. Объехал полмира. В Уругвае опять помогал свергнуть какого-то кровавого диктатора. Как водится, тирана свергли. Но как-то очень быстро главный революционер, в свою очередь, превратился в жадного кровавого монстра, объявившего охоту, в первую очередь, на ближайших сподвижников и верных соратников. Дон Романо бежал, оказался в Чили, где воевал на стороне местных индейцев, был серьезно ранен, лишился левой руки. После чего решил всерьез покончить с революционными идеалами и направил свою энергию в мирное русло, посвятив несколько лет своей жизни благородному делу уголовного сыска. Дослужился до поста главного комиссара уголовной полиции в Каракасе, однако поймал за руку кого-то не того — молва утверждает, что двоюродного племянника местного премьер-министра — и вынужден был уйти в отставку. Дон Романо не очень-то и расстроился и изменил свой жизненный путь в очередной раз. Увлекся историей наших благословенных мест — Южной и Центральной Америк, всерьез занялся археологией. Сегодня он слывет крупным специалистом в этих областях. А его коллекция разных исторических раритетов считается одной из лучших в мире…

Отдышавшись и осушив очередной бокал ароматного вина, Зорго пояснил:

— Это так про дона Аугусто написали в одном толстом столичном журнале, а я запомнил.

— Всё это очень мило, — задумчиво проговорил Ник. — Но, всё-таки, почему вы так уверены, что он согласится нам помочь?

— Я не уверен до конца, — промямлил Зорго. — Просто существуют, по крайней мере, три повода надеяться, что дело выгорит. Во-первых, лет десять назад я оказал дону Аугусто одну значимую услугу. Какую — не буду сейчас уточнять, но на сегодняшний день он мой давний должник. Во-вторых, вы же, Андреас, по национальности русский? Да ладно, к чему отрицать очевидные вещи? Мы, моряки, в этих делах очень даже хорошо разбираемся, безошибочно даже! Так вот, сеньору трудно будет отказать соотечественнику. И, в-третьих, дон Романо всегда считался тонким ценителем женской красоты, — капитан многозначительно посмотрел на Айну.

— Что?! — Айна, вне себя от гнева, мгновенно вскочила на ноги, схватила со стола нож для разделки морепродуктов и приставила его остриё к горлу опешившего сеньора Зорго…

«За что мне это всё?» — устало подумал Ник, обеспокоенно переглянувшись с Банкиным.

Глаза девушки превратились в чёрные бездонные колодцы, маленькие карминные губы приоткрылись, демонстрируя окружающим крепкие белые зубы, крепко сжатые в зверином оскале.

На Айну иногда находило нечто такое, особенно если кто-либо словом или делом посягал на её девичью (пардон, уже давно женскую) честь. Или если Айне так казалось. Последствия в таких случаях бывали весьма печальны — для неудачливых шутников и всяких сексуально озабоченных личностей. Вплоть до летальных исходов.

— Успокойтесь, ради Бога, донна Анна! — испуганно забормотал Зорго. — Вы совсем не так меня поняли! Сеньору Аугусто на днях исполнилось семьдесят пять лет! И вообще, он уже две недели как в местной больнице лежит, после очередного инфаркта!

— На что же вы тогда намекали, любезнейший? — хмуро поинтересовалась Айна, слегка отведя нож в сторону.

— Ни на что я не намекал, честное благородное слово! Просто хотел посоветовать, чтобы вы старому сеньору улыбались почаще да понежней. Вот и всё, честное слово карибского шкипера!

Айна устало опустилась на стул и, не глядя, отшвырнула нож далеко в сторону. Нож глубоко вошёл лезвием в деревянную обшивку барной стойки и мелко задрожал. Бармен, стоявший за стойкой, задрожал в унисон ножу.

Ник и Банкин вздохнули с облегчением, капитан Зорго смахнул со лба капельки холодного пота и неверной рукой потянулся к кувшину с остатками апельсинового вина…

После завтрака отправились в муниципальную больницу, благо в Сан-Анхелино всё находилось рядом, весь городок за один час можно было обойти.

Дон Аугусто выглядел совсем неважно, хотя и бодрился старательно — перед симпатичной женщиной. Узнав, что Ник прибыл из России, старый сеньор несказанно обрадовался, минут сорок приставал со всяческими расспросами.

Потом, вспомнив о хороших манерах и элементарной вежливости, поинтересовался, не сможет ли быть чем полезен дорогим гостям.

Зорго коротко изложил суть возникшей проблемы. Обратился с просьбой оказать действенную помощь. Ник присоединился к этой просьбе, за ним и остальные: Банкин, Сергей Анатольевич Куликов, даже кот Кукусь пару раз мяукнул просительно.

Айна после всех попросила, отдельно — из-под ресниц длиннющих загадочно посматривая на старого сеньора своими чёрными огромными глазищами.

— Да, друзья мои, — дон Аугусто умилился не на шутку. — Давненько на меня женщины так не смотрели. «Лукавый взгляд из-под густых ресниц. Удар из-за угла. Не мне тот взгляд предназначался. И знаешь ты сама: сейчас умрут — те миллионы людей, зверей и птиц, которым мог предназначаться тот взгляд — из-под ресниц!» Потешили старика, право! Ну что ж, послезавтра меня выписывают из этой больницы. К пяти вечера прошу вас всех, включая этого милого кота, пожаловать ко мне в гости. За Джедди я отдельно пошлю. Думаю, что решим все вопросы — к всеобщему удовольствию…

В назначенное время, минута в минуту, прибыли в особнячок дона Аугусто. Ничего себе особнячок, симпатичный такой, с колоннами из разноцветного мрамора. Перед домом был разбит большой ухоженный сад — даже не сад, а самый настоящий английский классический парк. Рядом с входом в дом располагался маленький уютный пруд с розовыми и фиолетовыми кувшинками, рядом с прудом неподвижной статуей застыл дворецкий с роскошными бакенбардами, разодетый — что та новогодняя ёлка.

Да и вся компания, по приказу Ника, знатно приоделась — в честь этого важного визита. Капитан Зорго поверх своего сюртука набросил кожаную перевязь с длинной саблей, размещённой в деревянных ножнах, украшенных многочисленными серебряными заклёпками. Ник и Банкин влезли в смокинги и нацепили на шеи большие бабочки. Куликов пристроил поверх своей пегой шевелюры старенькую бескозырку с надписью «Варяг». А Айна в такое шикарное платье нарядилась — словами не описать! Один кот Кукусь был в своём первозданном виде, чего, похоже, совсем не стыдился.

— Вас уже ждут, уважаемые господа и прекрасная сеньора! Проходите на второй этаж! — громко возвестил дворецкий.

По старинной лестнице, искусно сработанной из горного бука, поднялись в зал для приёма гостей. Сеньор Аугусто возлежал на огромной кровати, размещённой в небольшом эркере у открытого окна. Из окна открывался изумительный вид на море, синеющее вдали сквозь густые деревья.

— Ну вот, господа мои, видите — со мной всё в порядке. И волновались все абсолютно напрасно… — Старый сеньор поворочался, поудобнее устраиваясь среди многочисленных белоснежных подушек. — Я вполне ещё здоров для своих лет. Жаль только, что собственный юбилей пришлось провести в этой занюханной больнице!

По правде говоря, дон Аугусто выглядел не очень: бледное изможденное лицо, усталые глаза в тонких красных прожилках. Что хотите, такой сильный сердечный приступ в семьдесят пять лет — это не шутка…

Рядом с кроватью, за большим, изысканно сервированным столом размещался Джедди, тоже разодетый в пух и прах, правда, как всегда босиком. Он недоверчиво посверкивал на вновь прибывших фиолетовыми глазами. Судя по всему, он уже знал о предстоящей сделке, хотя бы в общих чертах.

На широкой каминной полке возлежала кошка Маркиза, демонстративно смотревшая в окно, и громко постукивала шикарным хвостом по кованой чёрной решётке старинного камина.

Кукусь тут же оживился, соскочил с плеча Куликова и в три прыжка — с промежуточными приземлениями на столе и старинном комоде чёрного дерева — буквально через секунду оказался на каминной полке, в полуметре от Маркизы.

Смешная такая картина: Маркиза по размерам превосходила своего наглого ухажёра более чем в два раза.

Кошка первоначально даже как будто обрадовалась появлению неожиданного кавалера: с интересом посмотрела на сиамца, дружелюбно заурчала, даже перестала стучать хвостом по каминной решётке.

Но стоило тому, убаюканному таким тёплым приёмом, подойти чуть ближе, как тут же последовал неотразимый, практически невидимый человеческому глазу, удар толстой лапой, и бедняга Кукусь отлетел на несколько метров в сторону. Камнем упал с полутораметровой высоты на дубовые доски пола, перекувырнулся через голову с десяток раз и врезался всем своим худеньким тельцем в массивный старинный сундук, весь утыканный бронзовыми и медными нашлёпками. Впрочем, надо отдать Кукусю должное: кот сделал вид, что ничего неординарного не произошло, неторопливо запрыгнул на сундук и принялся спокойно умываться, изредка бросая на неприступную Маркизу преданные влюблённые взгляды.

После немногочисленных и целомудренных шуток в адрес незадачливого Кукуся и цветистых взаимных приветствий, хозяин радушно пригласил гостей к столу — отведать скромную трапезу.

Около часа все непринуждённо ели и пили, провозглашая нехитрые тосты за здоровье всех присутствующих, и особенно — за удивительную красоту прекрасной дамы, соблаговолившей составить компанию всем этим юным шалопаям и стареющим повесам…

Дон Аугусто явно устал, торопливо налил в медицинскую мензурку из высокой бутыли остро пахнущего настоя валерианы, выпил единым махом: как в далёкой незабываемой молодости — полный стакан ямайского чёрного рома.

— Давай, Джедди, зови верного Томаса! — Старик от нетерпения поперхнулся, и несколько тёмно-зелёных капель настойки потекли по его подбородку, оставляя неровные потёки.

Томас, старый вест-индский негр, служивший у сеньора Аугусто кем-то вроде дворецкого и няньки одновременно, медленно и величественно вкатил в спальню журнальный столик на маленьких каучуковых колёсиках.

Столик был завален свертками, пакетами, книгами, открытками и коробками различных форм и размеров.

— Это, масса Аугусто, пока вы в больнице лежали, тут на день вашего рождения разные почтенные сеньоры и прекрасные дамы изволили прислать подарки, — улыбаясь, произнес старый слуга. Уж он-то точно знал, что для старика подарки, особенно в больших количествах, — лучшее лекарство от всех болезней.

Айна, улыбаясь светло и немного печально, стала помогать дону Аугусто разворачивать и сортировать многочисленные презенты.

Чего тут только не было: старинные, позеленевшие от времени шпаги и стилеты, морские раковины различных размеров и геометрий, искусно выполненные модели парусных судов, старые и современные морские карты, испещренные непонятными разноцветными значками…

Старый сеньор слыл в этих местах самым ярым коллекционером всего необычного, так или иначе связанного с морем или просто с загадочными и неразрешимыми тайнами.

Вдруг одна из коробок, стоявшая на самом краю столика, странно вздрогнула, качнулась из стороны в сторону и вновь замерла.

— Осторожно, милая Анна, там кто-то живой! — азартно выкрикнул дон Аугусто. — Вскрывайте же её скорей!

Айна, с помощью первого подвернувшегося под руку острого кинжала, сноровисто освободила крышку коробки от коричневой сургучной нашлепки и осторожно потрясла коробку над столешницей.

Неожиданно крышка коробки отошла в сторону, и на ворох подарков звонко шлепнулся маленький чёрный котёнок.

Он ловко приземлился на все четыре лапы, встряхнулся и злобно зашипел.

Оглядевшись по сторонам, котенок уставился на старика немигающими зелеными глазищами.

— А это — скромный подарок от нас, — радостно произнёс Джедди. — Её зовут Ночь.

— М-рррр! — важно мурлыкнула Маркиза.

Пришёл черёд и всем остальным делать свои подарки. Банкин, на полном серьёзе войдя в роль Ганса Вагнера, подарил немецкий штык-нож времён первой мировой войны, Ник — две банки настоящей русской тушёнки, конфискованные на камбузе, Айна преподнесла старику туристический альбом с видами Барселоны, Куликов — свою бескозырку с надписью «Варяг», Зорго отделался старинной пиратской картой.

Минут через двадцать наконец-то перешли к делу. Айна, заметно волнуясь, подробно рассказала о своём бедном муже, глупом испанском туристе, оказавшемся в плену у злобных индейцев чиго. Потом Зорго поведал всё, что знал об этом деле, в том же ключе, конечно.

— Ну, что, Джедди, — ласково спросил дон Аугусто у паренька, — всё ещё хочешь знать, что написано на твоём медальоне?

Мальчишка лишь чуть заметно кивнул головой, хмуро и напряжённо уставившись в свою пустую тарелку.

— Тогда так сделаем, — задумчиво проговорил старый сеньор. — Я сейчас тебе этот текст переведу, а ты за это дашь честное слово, что проводишь этих сеньоров и прекрасную донну Анну к Индейскому Нагорью через Сизые болота. Договорились?

— Даю слово! — громко ответил Джедди, с вызовом поочерёдно оглядев всех присутствующих, снял со своей короткой шеи тяжеленный медальон и бережно вручил его дону Аугусто.

Старик с минуту смотрел на вычурные значки, на цветок розы, выгравированный с другой стороны медальона, затем откашлялся, хитро прищурил левый глаз и торжественно произнес:

— Черный снег. Хрустальные слезы.
Хрустальные слезы на черном снегу.
Но это еще не конец, нет.
Мир еще осязаем. И слышна еще печальная свирель.
Но вот хрустальные капли мутнеют,
Трескаются и превращаются в серую пыль.
Светлая музыка стихает.
Остается только черный снег.
И звенящая тишина…

Некоторое время все молчали, затем Джедди нерешительно спросил:

— И что всё это значит?

— А это, мой мальчик, ничего не значит. Это просто старинная хоббитанская молитва, её во время похорон хоббиты произносили, перед тем, как бросить на гроб первый ком земли, — прозвучал совершенно неожиданный ответ.

— Хоббитанская?

— Да, дружок, хоббитанская.

— А жёлтая роза, она для чего? — не унимался мальчишка.

— Жёлтая роза — главный символ Атлантиды. Там, — дон Аугусто мечтательно прикрыл глаза и отвернулся к окну, — все жёлтые розы выращивали, прямо как у нас сегодня, в Сан-Анхелино. Кстати, медальон твой называется Огнин. Он в Средиземье большую власть имел, даже драконы за обладанье им душу были готовы продать…

Джедди удовлетворённо кивнул, молча поклонился и медленно пошёл к выходу, кошка Маркиза бесшумно соскочила с каминной полки и неторопливо прошествовала вслед за хозяином, мимоходом бросив на Кукуся косой презрительный взгляд.

Все остальные только непонимающе переглянулись: какая ещё Атлантида, какое Средиземье, какие такие Драконы, к такой-то матери? Это что — шутка, розыгрыш, старческий бред? Что это?

Ник тоже попытался изобразить на лице полное непонимание, как будто бы он никогда в отрочестве не зачитывался книгами всеми уважаемого Дж. Р. Р. Толкиена.

Попытались у старика выяснить, да дон Аугусто тут же ушёл от вопросов, дрожащим голосом сообщил, что очень устал, пожелал всем удачи и вежливо попросил верного Томаса проводить дорогих гостей.

Нику, впрочем, при прощании — лукаво подмигнул…

Утром в «La Golondrina blanka» пожаловал Джедди с Маркизой на плече. С капитаном Зорго поздоровался за руку, остальным только курчавой головой кивнул, но достаточно вежливо, без следов видимой вражды. Одет он сегодня был по европейской моде, даже короткий галстук цветастый повесил на шею. Чёрные кудри мальчишки были тщательно расчёсаны, видимо, при помощи какого-то хитрого геля, причём таким образом, что его большие жёлто-лимонные уши оказались практически полностью скрыты. Даже на ногах наблюдались деревянные тапочки-вьетнамки (так их Ник обозвал про себя).

От завтрака мальчишка вежливо отказался, дождался, когда взрослые поедят и приступят к традиционному кофе, и сразу перешёл к делу:

— Сеньоры и сеньора! Если вы действительно хотите попасть на Индейское Нагорье, то следует поторопиться. Время года сейчас — самое идеальное. Весенние ураганы и прочие тайфуны уже прошли, сезон проливных дождей начнётся только через месяц. Самое время выступать. Промедлим недели на полторы, и всё — ни за что не дойдём до заветного места: горные ручьи и речки выйдут из берегов, сильные обвалы начнутся в ущельях, оползни всякие. Да и Сизые болота вовсе станут непроходимыми из-за слякоти и трясин.

— Конечно же! — Айна воскликнула радостно. — Мы давно готовы. Давайте прямо завтра и тронемся в путь!

Джедди только усмехнулся грустно, а Зорго от услышанного и вовсе кофе своим чуть не поперхнулся. Даже Маркиза что-то такое, явно неодобрительное, промурлыкала.

Откашлявшись, Зорго вежливо — когда он разговаривал с Айной, то всегда становился до неприличия вежлив и даже почти не походил на забубённого пирата — проговорил:

— Извините, милая сеньора, но всё не так просто. Путь нам предстоит долгий, опасный. Необходимо приобрести нужную амуницию, одежду, оружие, продовольствие, да и многое другое. Джедди, ты же, наверняка, всё уже продумал, давай излагай свой план.

— Вы ведь в отеле «El Nacional» остановились? — начал мальчишка, явно польщённый словами капитана, и взглянул на Айну, которая на всех представителей мужской половины человечества производила неизгладимое впечатление. — Первым делом, придётся вам оттуда съехать. Далее, необходимо снять маленький домик. Обязательно, чтобы был крепкий забор, просторная конюшня, склад небольшой, но с крепкой дверью. Народец здесь у нас вороватый, предосторожности не помешают. Вот на этой базе и начнём наши сборы. Времени у нас на это — дней пять, максимум шесть.

На том и порешили. Разбились на небольшие группы и отправились на поиски подходящей недвижимости.

К обеду все снова собрались в таверне. Новостей положительных ни у кого не было, подходящего под базу помещения с первого наскока найти не удалось. А время-то поджимало, цейтнот приближался.

— Я так и думал, — Джедди вздохнул. — Придётся мою матушку приёмную, сеньору Сару Монтелеон умолять слёзно, чтобы приютила несчастных авантюристов…

Отправились к дому семейства Монтелеон. Крепкий высокий забор, за забором — небольшой симпатичный домик с белыми стенами, под красной черепичной крышей, в окружении молодых апельсиновых деревьев.

Сеньора Сара вышла им навстречу, как будто уже давно ждала неожиданных гостей.

Поздоровались, познакомились, поговорили о погоде и видах на урожай цитрусовых, попросили оказать посильную помощь.

Хозяйка оказалась очень красивой женщиной, несмотря на свои без малого пятьдесят лет: гордая осанка, грива роскошных чёрных волос и взгляд — словно два тёмно-зелёных ночных светлячка вышли на прогулку.

Она предоставила в распоряжение отряда небольшой флигелек на три комнаты, соединённый с домом короткой галереей, отдала ключи от конюшни и крепкого сарайчика.

Вечером, за скромным ужином, обсудили планы на будущее.

— До Индейского Нагорья, — поведал Джедди, — километров семьдесят, если по прямой. С учётом же всех загогулин местного рельефа все сто двадцать будут. Конечно, не пешком пойдём, транспорт четырёхногий да с крепкими копытами и подковами непременно нужен. Но всё равно: туда дней шесть-семь, обратно — столько же, да и по Нагорью этому какое-то время будете странствовать. Я с вами дойду только до Индейского Нагорья и тут же поверну назад. Как уговаривались. Короче говоря, надо вам на месяц настраиваться. В смысле — оптимальный запас продовольствия надо рассчитывать, исходя из этого срока. Котелки нужны, вилки-ложки, кружки-тарелки, палатки брезентовые, мешки спальные, одежда тёплая тоже пригодится. Примерно сутки по глубокому горному ущелью будем идти, там ночью холодно — даже вода замерзает в котелке. Сетки москитные необходимы, химия всякая — от кровососущих насекомых. Это я только начал перечислять — чего надо. И одной пятой не назвал…

До полуночи засиделись после этого, составляя списки необходимого.

Следующие трое суток прошли-пробежали в нешуточных хлопотах. Ник купил аккуратный дорожный возок на широченных резиновых колёсах, с лошадкой бойкой в придачу. Во-первых, остальной покупаемый скарб доставлять на базу. Во-вторых, именно в этом возке Зорго, Айна, Джедди и Маркиза должны были отправиться в путешествие. Нику и Банкину приобрели двух выносливых низкорослых коней местной породы. Зорго своих десять мулов присовокупил для полного комплекта: восемь — для перевозки оружия и продовольствия, двух — для парочки индейцев-соло, нанятых в качестве советников и помощников.

Куликов же, к своему громадному огорчению, вынужден был распроститься со своим благородным намерением — помочь друзьям в этой опасной эскападе.

— Приказ по рации поступил, мать их! — громко возмущался капитан «Кошки». — Необходимо срочно проследовать к полуострову Флорида, забрать на борт несколько каких-то гавриков. А мы-то уже настропалились с Кукусем прогуляться с вами немного по этим джунглям и пригоркам! Жалко — до слёз!

Судя по тоскливому мяуканью сиамского кота, он тоже был ужасно огорчён.

— Да, Никитон, ты запиши себе мою волну и секретный код, вдруг, да и пригодится когда! — любезно предложил Куликов. — Конечно, это грубое нарушение всех приказов и инструкций, да пошли они все куда подальше!

— Да зачем, собственно? У нас и рации-то нет! — небрежно отмахнулся Ник.

Но Сергей Анатольевич проявил завидную настойчивость:

— Мало ли что сегодня нет. Ты запиши, мазут береговой! А то появится аппарат, а толком и не сможешь воспользоваться им. Обидно потом будет…

С этими индейцами-соло всё как-то странно получилось. В их лагерь, что располагался в трёх километрах от Сан-Анхелино, отправились вчетвером: Ник, капитан Зорго, Джедди и сеньора Сара Монтелеон. Дорога шла всё в гору, по насыпи каменистой, и мальчишка — босой как всегда — отстал минут на пять, ну, и сеньора Сара с ним — за компанию. Подошли Ник и Зорго к индейскому лагерю, навстречу им вождь вышел в сопровождении многочисленной свиты. Капитан тут же поведал о благородных целях их неожиданного визита: мол, срочно требуются два «шерпа», караван небольшой сопроводить до Индейского Нагорья, через Сизые болота.

Вождь, всем лицом дрогнув, заполошно замахал руками, залопотал гневно: «Мол, уходите, белые придурки! Не гневите богов! Ишь, чего выдумали! Совсем с ума сошли! Нельзя ходить в те места! Никому и никогда!»

Тут и сеньора Сара с Джедди подошли. Вождь пристально вгляделся в медальон, висящий на груди у мальчишки, в лице переменился: побледнел, на лбу выступили крупные капли холодного пота. А перед сеньорой Сарой вообще опустился на одно колено.

— Да, конечно, — проговорил, тяжело уставившись в землю. — Дам вам людей! Сколько требуется, столько и дам!

«Да, непросто с этим медальоном, — подумал Ник. — Совсем даже непросто».

Зорго выбрал двух самых рослых и широкоплечих парней — Хорхе и Хосе, хорошо понимающих по-испански. Велел завтра рано поутру прибыть к дому Монтелеонов с соответствующей амуницией и полной боевой готовностью к дальнему и трудному путешествию.

За время этого странного посещения лагеря индейцев-соло Айна и Банкин успели закупить в местных лавках и всё остальное, необходимое в походе.

До вечера успели доставить продовольствие и всё прочее на базу.

С оружием всё было в порядке, единственное, по настоянию Джедди, — дополнительно закупили четыре ящика мачете, мол, в джунглях мачете много не бывает.

Утром следующего дня поручили прибывшим индейцам-помощникам упаковывать груз в походные тюки, а сами — в полном составе — отправились к дону Аугусто: попрощаться, выслушать последние советы, пожелания и наставления.

Старик уже вовсю ходил, слегка опираясь на массивную трость.

Пошли через парк в сторону белоснежного пляжа, к морю, которое в минуты раздумий и расставаний никогда никому не мешает разными глупостями.

Постояли над шикарным обрывом, что грозно нависал над пляжем, поглазели на морские загадочные дали.

Над морем висела лёгкая невесомая дымка — сиреневая и тревожная.

Над дымкой маленькими истребителями носились неугомонные стрижи и чёрно-белые морские ласточки.

Дон Аугусто, стоявший на самом краешке обрыва, обернулся и внимательно оглядел отряд. Куликов, засмущавшись, отошёл в сторону, ну, не мог он нарушить приказ и на рассвете следующего дня уходил на север, к Флориде.

— Удачи вам, ребятки! — негромко промолвил старик. — Жаль, не могу компанию вам составить. Слишком стар и немощен. В тех местах я побывал почти двенадцать лет тому назад. Незабываемые впечатления. Извините, подробней рассказать не могу — слово давал. Одно скажу — будьте максимально осторожны, опасные те места!

Дон Аугусто осторожно прихватил Ника под локоть и отвёл в сторону.

— Андреас, береги, пожалуйста, Анну! Если почувствуешь серьёзную опасность — сразу уводи её оттуда. Если не послушается, то ногу ей прострели да и волоки в Сан-Анхелино. Очень красивая женщина, нельзя такой погибать. Нельзя! А встретишься в тех местах со всякими необычными делами, то восприми всё как должное. Не гоже Страннику удивляться чрезмерно, пора бы уже привыкнуть к тому, что наш мир многолик, загадочен и многомерен…

Вечером сеньора Сара Монтелеон часто вздыхала, изредка бросая на Джедди тревожные взгляды. Тяжело это — провожать любимого ребёнка, пусть и приёмного, в дальнюю дорогу. Тем более, чётко зная, что предстоит ему путь трудный и опасный….

Вот и всё. Пора, знать, в дорогу, пора!

Глава двенадцатая

Там, где очень много диких обезьян

Встали в кромешной темноте, до рассвета оставалось ещё часа два — два с половиной. Из-за ближайшей банановой рощицы доносились резкие вскрики беспокойных попугаев, в конюшне настороженно вздыхали лошади и мулы, словно предчувствуя предстоящие трудности и опасности пути.

Умылись, при свете свечей и масляных светильников оделись в походную хлопчатобумажную одежду защитного цвета, плотно позавтракали яичницей с беконом и пышными пшеничными булочками с натуральным деревенским маслом, вволю напились крепкого сладкого кофе, навьючили на мулов поклажу, тщательно заседлали лошадей.

— Обязательно нужно в первый день дойти до Круглых холмов, — объявил ещё два дня назад Джедди. — До холмов тянутся сплошные джунгли и болота, нельзя там останавливаться на ночлег, если, конечно, среди нас нет самоубийц…

Построились в походный порядок, когда уже засерело кругом, а на востоке появилась тоненькая-тоненькая розовая нитка.

Сеньора Сара подошла к каждому в отдельности, пожелала удачи, держась левой рукой за старинную ладанку, висевшую на её стройной шее, капитану Зорго крепко пожала руку, нежно почесала Маркизу за ухом, Джедди трепетно поцеловала в щёку, сказала ему на ухо несколько слов и отошла к воротам, украдкой смахнув слезу.

Всё, тронулись!

Первым выступал индеец Хосе верхом на пегом муле, за ним катил возок с Зорго, Айной, Джедди и Маркизой, далее следовали все остальные, Банкин — замыкающим. Первые два километра проехали по хорошей грунтовой дороге. По сторонам тянулись молодые кофейные плантации, апельсиновые, лимонные и банановые рощи. Крестьяне и наёмные батраки всех возможных цветов кожи, с лопатами и мотыгами на плечах, уже направлялись к своим рабочим местам, посматривая на незнакомый отряд спокойно и равнодушно.

В этих благословенных краях никогда не ощущалось недостатка в различного рода авантюристах и прочих непонятных личностях, постоянно спешащих куда-то по своим сомнительным, но иногда и очень серьёзным делам.

Ник без устали оглядывался по сторонам: голубые далекие горы, полные неизъяснимой печали и зовущие в дорогу — прочь от родного очага, застыли у самого горизонта, небольшое стадо белоснежных лам, пугливых и грациозных, как наши детские сны, замерли у обочины дороги, глядя вслед путешественникам своими влажными глазами-миндалинами.

Взошло приветливое солнце, впереди показалась тёмно-зелёная стена — никогда не засыпающие до конца, беспокойные джунгли.

По джунглям передвигаться можно только там, где вырублены просеки. Причём эти просеки желательно хотя бы раз в два месяца дополнительно очищать, беспощадно вырубая острым мачете молодые ростки тропических быстрорастущих деревьев и кустарников.

Пока что отряд следовал по главной просеке, ведущей прямо к столице и поэтому поддерживаемой в идеальном состоянии. Ехали с вполне приличной скоростью, получая даже определённое удовольствие от этой поездки, слегка напоминающей экскурсионную прогулку.

Ника только немного смущала какая-то нездоровая тишина, стоявшая вокруг и изредка нарушаемая противными и резкими криками павианов, шумно резвящихся где-то в глубине зарослей. Один раз со страшным шумом просеку пересекла огромная стая зелёных попугайчиков, насчитывающая несколько тысяч крикливых особей. Да ещё змеи иногда проползали в непосредственной близости от копыт коня. Совершенно разные змеи: однотонно-бурые и покрытые изысканными разноцветными узорами, совсем крохотные и полутораметровой длины, тонюсенькие карандаши и с человеческую руку толщиной…

Часа через три, повинуясь жесту Джедди, отряд свернул на узенькую второстепенную просеку, отходившую от главной строго на север. На перекрёстке располагалось очень странное сооружение: словно кто-то Всесильный вырезал сегмент многоступенчатой пирамиды с крохотной площадкой на самой вершине. Хосе, ехавший первым, слез с мула, перепоручив его заботам своего напарника Хорхе, следившего за остальными мулами, и, достав мачете, пошёл вперед — расчищая остальным путь. Скорость передвижения по маршруту снизилась до минимума, через десять минут сделали короткую остановку — для позднего второго завтрака (или уже раннего обеда?) и очередного совещания.

— Дальше эта просека ещё больше заросла, — обрадовал Джедди. — Так что впереди теперь должны идти двое и усердно работать мачете. Установим сейчас график и будем меняться каждые пятнадцать минут. До болота совсем уже недалеко осталось, километра два, часа за четыре должны добраться. Вперёд, господа!

Так и не успели тронуться. Со всех сторон раздался истошный визг, откуда-то сверху на головы людей и животных полетели толстые ветки деревьев и плоды неизвестных растений. Нику тяжёлый фиолетовый шар попал прямо в голову, набив на затылке приличную шишку.

— Это павианы! — закричал Джедди. — Всем достать оружие! Старайтесь только ранить, не надо убивать! Не убивайте, ни в коем случае!

«Раньше надо было предупреждать, — горько усмехнулся Ник. — Наверняка, в таком шуме не все этот призыв услышали, кто-нибудь начнёт и на поражение палить почём зря!»

Ник увидел, как один из павианов, очень здоровый, килограммов на сто двадцать потянет, видимо вожак, прыгнул прямо на спину груженому мулу и начал рвать зубами и мощными длинными когтями тюк с продовольствием. Мул, не выдержав такой тяжести, тут же завалился набок. Ник выстрелил в павиана-вожака, стараясь ранить того в плечо, но выстрелы зазвучали уже со всех сторон, началась настоящая канонада, просеку моментально заволокло пороховым дымом.

— Прекратить огонь! Не стреляйте! — истошно вопил Джедди, наивно надеясь перекричать грохот выстрелов…

Минут через пять бой затих — как-то сам по себе. Противник трусливо отступил в джунгли, понеся серьёзные потери: кроме матёрого вожака было застрелено ещё пять обезьян разного пола и возраста.

Айна и Банкин тут же принялись азартно спорить, кто оказался наиболее удачливым и метким стрелком, Зорго, скорчив недовольную гримасу, неторопливо раскурил толстенную коричневую сигару, Джедди же совершенно расстроился и грустно заявил, присев на резиновое колесо повозки:

— На этом — всё, можно прямо сейчас возвращаться назад! Здесь нам уже не пройти!

— Почему это вдруг? — обеспокоенно спросил Ник.

— Джедди на все сто процентов прав! — подтвердил Зорго. — Тут такой порядок сложился за много лет: если через территорию павианов следуешь, то надо элементарное уважение проявить, ну, как бы дань заплатить небольшую. Ты им чуток даёшь пограбить — так, самую малость, а потом даёшь отпор — опять же не всерьёз, так, легко ранив двух-трёх обезьянок. Как бы сложившаяся традиция соблюдена, можно спокойно следовать дальше. А сейчас всё получилось очень плохо: шесть ихних положили, включая самого вожака. Теперь обязательно будут мстить, не дадут спокойно пройти к болотам. Что же ты, — уже к Джедди обратился, — не предупредил никого?

— А что я? — мальчишка чуть не плакал. — Никогда раньше павианы на этой просеке не появлялись, у кого хотите спросите! Откуда я мог знать? Неожиданно всё случилось, внезапно! Теперь уже ничего не исправить…

Зорго лишь горестно махнул рукой и пошёл успокаивать дрожащих от страха мулов, предложил хмуро:

— Давайте поправим поклажу да будем отходить к главной просеке, пока эти мартышки в себя не пришли и обратно не вернулись!

Что характерно, на Маркизу вся эта кутерьма со стрельбой никакого впечатления не произвела. Сидела себе на крыше возка и невозмутимо умывалась.

Ник случайно взглянул в другую сторону и слегка оторопел: Хорхе ловко и непринуждённо отрезал у убитых обезьян головы и складывал их в большой брезентовый мешок.

— Обезьяний мозг, запечённый на костре, — печально объяснил Джедди, — для местного населения является изысканным лакомством!

Ник только плечами пожал, бывает, конечно, чего уж там. И не такое видеть доводилось.

Со всех сторон опять послышались громкие яростные вопли павианов, на плечи бедного Хорхе, всё ещё державшего в руках окровавленный нож, из густых ветвей деревьев одновременно прыгнули две крупные обезьяны. Визг, рычанье, тела мгновенно сплелись в единый клубок, замелькали когтистые лапы, хвосты, звериные оскалы, бледное испуганное лицо несчастного проводника. Вокруг опять загремели частые выстрелы. Ник застыл с браунингом в руках, не находя возможности для меткого выстрела и боясь зацепить Хорхе.

Нервы у Айны оказались гораздо крепче: она без остановки выпустила в клубок тел всю пистолетную обойму и тут же кинулась к раненому индейцу, на ходу вынимая из планшета упаковку с бинтом и разрывая её зубами.

Вторая атака павианов также оказалась успешно отбита с серьёзным уроном для противника.

Впрочем, и собственные потери на этот раз были куда более серьёзными: погибли два мула, у остальных имелись серьёзные ранения, большая часть тюков была повреждена и разорвана, у Зорго было серьёзно прокушено бедро и сильно оцарапана щека.

— Не жилец этот Хорхе, — подытожила Айна. — Через час умрёт, может — и раньше…

Спешно отошли к перекрёстку, к странному пирамидальному сегменту, встали оборонительным лагерем прямо на главной просеке. Ник и Зорго вытащили из джунглей на самодельных носилках умирающего Хорхе, туши убитых мулов бросили на месте боя, слегка забросав ветками. Через некоторое время с той стороны долетели радостные обезьяньи вскрики: как выяснилось, павианы любили иногда полакомиться свежим мясом.

— Двое с винчестерами внимательно дежурят, охраняют, остальные — максимально расширяют просеку, разводят большие костры, — командовал Джедди. — Очень скоро они опять вернутся с приличным подкреплением. К этому времени надо успеть большую поляну вырубить, чтобы занять достойную оборону.

— А что дальше? — спросил Ник.

— Совершенно ничего, — невозмутимо пожал плечами мальчишка. — Следующая атака будет самой серьёзной. Если отобьемся, то будем отходить к Сан-Анхелино. Успеем пробиться к городу до темноты — наше счастье, не успеем — павианское. Всё очень просто. Что потом? Отдохнём несколько дней в Сан-Анхелино, поменяем мулов и лошадей, эти уже не годятся — нервными стали после всего пережитого, — попробуем с другой стороны подойти к Сизым болотам. Нет у нас других вариантов!

— Так-таки и нет? — засомневалась на русском языке бесшумно подошедшая Айна, выглядевшая совершенно спокойной. — Я вот припоминаю, что старший лейтенант Банкин у нас здорово умеет подражать голосам людей и животных. Улавливаешь мою мысль, командир? Нельзя нам терять несколько дней. Несладко там моему Лёше приходится, в плену. Может, стоит попробовать?

Ник, не переставая работать мачете, только головой кивнул, мол, попробуйте, ясен пень, попытайтесь…

Через пятнадцать минут, истекая потом, Ник передал мачете капитану Зорго и подошёл к приметному каменному сооружению, возле которого расположились Айна и Банкин.

— Главное, Геша, нужный тон поймать, — горячо убеждала Айна. — Твой голос должен выражать только ужас и страх, ещё, может, — совсем чуть-чуть — горечь потери. Главное — предсмертный ужас! Никакой угрозы, никакого призыва о помощи! Только ужас, и ещё раз ужас! Всё понимаешь, готов?

Банкин молча кивнул головой.

Айна резко вскинула вверх винчестер и нажала на курок. Прогремел выстрел, с дерева, стоящего в приличном отдалении от просеки, упала, издав громкий вопль, молоденькая обезьяна, где-то рядом горестно заверещали её невидимые подружки.

Джедди и Зорго, старательно работавшие мачете совсем недалеко, даже не оглянулись. Мол, чего беспокоиться? Подумаешь, выстрел! Часовые для того и выставлены на посты, чтобы тщательно охранять и метко стрелять — в случае чего.

— Ну, теперь всё понял? — вздохнула Айна.

— Всё, — заверил Гешка и полез вверх по ступеням сектора каменной пирамиды. Ступени были достаточно высокие и широкие, Банкину приходилось подтягиваться на руках, перебираясь с одной на другую.

«А ведь до конечной площадки метров двадцать пять! — запоздало удивился Ник. — И громкость (в смысле — слышимость) оттуда должна знатной получиться!»

Банкин забрался на самый верх, встал на площадке во весь рост, поднёс сложенные рупором ладони ко рту…

Эффект превзошёл все ожидания. Вопль, полный предсмертной тоски, плыл над джунглями, переходя в жалостливые причитания и тоненькие всхлипы. Вот и эхо, живущее где-то на Круглых холмах, проснулось и подхватило эту весть о внезапной смерти, многократно усилило и вернуло обратно, но уже в другой, более минорной тональности. Дождавшись, когда замрут все звуки и даже их малейшие оттенки, Гешка снова обратился к этому миру, выдохнув на этот раз ещё более мощно. Эхо зазвучало уже со всех сторон, причудливо переплетаясь голосами, сливаясь в одном неистовом финальном аккорде…

Даже Нику стало жутковато: так громко вопить не смогли бы и все павианы этих джунглей, собравшись по чьему-то там велению в один дружный хор.

— Что это такое? — заголосил Зорго. — Как это у вас получается?

Джедди попытался объяснить:

— Наверное, это очень древние камни, и те, кто жил тогда, их тут специально установили, чтобы можно было переговариваться друг с другом на больших расстояниях…

Вскоре стало окончательно ясно, что можно безбоязненно двигаться дальше: сложилось впечатление, что джунгли полностью вымерли, или все их обитатели попрятались по глубоким норам.

— Ладно, если прямо сейчас выйдем, то до темноты успеем дойти до Круглых холмов, — решил Джедди.

Похоронили умершего Хорхе, вновь тронулись в путь.

Жаль, конечно, человека, но не резал бы убитым павианам головы, глядишь, в живых бы и остался. Диалектика — вещь упрямая.

Проходя мимо места недавнего сражения с павианами, Ник отметил, что от погибших мулов остались только обрывки кожи и несколько кровяных лужиц, а Хосе мимоходом прихватил с собой мешок с обезьяньими головами.

Клык за клык, — что называется, закон джунглей, блин!

Двое шли впереди, старательно вырубая мачете кустарник и невысокие деревца, выросшие на просеке за два-три месяца. Непростое это дело: заниматься активным физическим трудом в тридцатипятиградусную жару, да ещё при девяносто девяти процентах влажности. Планировали за четыре часа преодолеть этот участок пути — не получилось, угрохали все пять.

Вышли к болоту уставшие, мокрые от пота — до последней нитки.

Так старались, что даже мачете тупились, несколько раз пришлось менять на новые. Отдохнуть надо бы, да куда там! Только на край болота вышли, тут же москиты налетели — мощной безжалостной тучей.

— Да что же это такое, мать его в растуды! — отчаянно взвыл по-русски Банкин. — Недавно на Кольском полуострове комары чуть до смерти не сожрали, тут эти москиты нарисовались! Что делается-то, Господи?

Побрызгали мулов нужной химией из склянок (made in USA), накомарники надели на себя, да какой тут отдых, когда вокруг жужжали миллиарды кровососущих гадов, так и норовя найти кусочек голого тела.

— Давайте дойдём до Круглых холмов, там уже и отдохнём по-настоящему! — предложил Джедди. — Здесь всё равно эти крылатые злыдни не оставят нас в покое. Всего один рывок остался, три часа — и будем на месте! Пошли, конкистадоры, Avantis!

Понуро побрели через травянистое болото, с трудом держа правильное направление через густые облака снующих туда сюда москитов.

Слава Богу, что был не сезон дождей, заметно подсохло болото, только местами наблюдались небольшие лужи, наполненные ультрамариновой грязью. Возок хоть и был на широких резиновых колёсах, но всё же изредка застревал в этой грязи. Приходилось всем списочным составом выталкивать его на сухое место, беспрерывно подкладывая под колёса сухие ветки и сучья, заранее прихваченные с собой рачительным Хосе.

Уже в ранних сумерках, усталые до полного отупения, выбрались на самый первый из Круглых холмов. Эти холмы представляли собой неровное каменистое плоскогорье, скупо покрытое невысоким кустарником, напоминающим наши заросли ракитника где-нибудь в долине маленькой речушки средней полосы России.

Прошли с километр по плоскогорью, стараясь максимально удалиться от туч неистовых москитов.

На берегу крохотного ручейка торопливо разбили лагерь, установили три брезентовые палатки, разожгли дымный костёр.

В котелке из нержавейки вскипятили воду, заварили крепкий чай, поужинали консервами и немного зачерствевшим хлебом.

Хосе отошёл от основного лагеря в сторону метров на сто пятьдесят, развел свой небольшой костерок, палатку ставить не стал, ограничившись парой тонких одеял, постеленных на гладкие камни, нагретые солнцем за долгий тропический день. Понятное дело, ясен пень, — не хочет ни с кем делиться вкусными обезьяньими мозгами, жадина…

Айна — страшно усталая, но безумно симпатичная в своём камуфляжном наряде защитного цвета — тоже до палатки не дошла, уснула около костра, пристроив свою черноволосую голову на спине у Маркизы, с которой успела подружиться за время пути.

Огромная кошка довольно заурчала, не отводя зелёных глаз от сиреневых и бордовых углей костра.

Все улеглись спать, оставив у костра часового. Первую половину ночи по очереди дежурили Хосе и Зорго, за ними Банкин, потом Джедди, Нику достались утренние предрассветные часы. Айна, как единственная в отряде дама, была полностью освобождена от обязанностей ночного сторожа.

Ник проснулся сам, минут за двадцать до назначенного времени. Выбрался из палатки, наскоро умылся ледяной водой из ручья, монотонно поющего в ночи свою колыбельную песню.

Ночь выдалась тёплой и безветренной, над головой висели яркие, неправдоподобно крупные звёзды. Поглядел на небо — нет, все увиденные созвездия были ему незнакомы. Где тут Тропик Рака, а где — Тропик Козерога? Попробуй разбери…

Он подошёл к яркому костру, уселся рядом с Джедди, который задумчиво ворошил аметистовые угли тонким металлическим прутом, предназначенным для приготовления мяса — местным аналогом грузинского шампура. По другую сторону костра беззаботно спала Айна, старательно укутанная в одеяло, всё так же используя Маркизу в качестве удобной подушки.

Помолчали. Минут через пять Ник закурил и спросил мальчишку, непринуждённо так, как будто между прочим:

— Послушай, а как ты обычно добираешься до Индейского Нагорья? Тоже мулов покупаешь, продовольствием затариваешься разным?

— Я и был там только один раз, — после минутного молчания неохотно ответил Джедди. — Пригласили познакомиться, довезли до самых Сизых болот, дорогу дальше показали. Могилы своих родителей настоящих увидел там, с Большим Человеком немного пообщался. Больше не спрашивай ни о чём. Ничего не скажу, не моя это тайна…

Пришёл неторопливый рассвет, до общего подъёма Ник успел, благо снасти необходимые всегда носил с собой, наловить в ручье форели. Вполне приличная попалась рыбёшка: грамм по двести пятьдесят, вся ярко-пёстрая, в редких чёрных и коричневых точках.

Айна проснулась первой, рыбу тщательно почистила, что-то негромко напевая на странной смеси чукотского и испанского языков, пожарила её на походной сковороде — до образования аппетитной золотистой корочки. Проснулись все остальные, переделали свои нехитрые утренние дела, позавтракали с аппетитом, без суеты свернули лагерь, уже привычно вышли на маршрут…

Некоторое время вольготно ехалось — по сравнению с неспокойными джунглями и москитными болотами. А потом попали в настоящий ад: солнышко начало весьма припекать, сильно нагрелись бурые камни плоскогорья, ещё через час пришла убийственная жара.

Все разделись до трусов (Мари — до купальника), но это не помогало — пот тёк ручьями, дыхание сбивалось, со временем превращаясь в неприятный и болезненный хрип.

Бедные мулы еле тащились, опустив ушастые головы к земле, их бока надувались как мыльные пузыри, и тут же опадали — с пугающей цикличностью, в такт сердцам, бьющимся в бешеном темпе.

Хосе высмотрел в крутом горном склоне вход в пещеру. Подъехали — большая пещера, просторная, прохладная. Просто подарок судьбы — если коротко. Зажгли масляный светильник — конца и края пещере не было видно.

Айна помрачнела, её лицо заметно задрожало, на глаза навернулись слёзы, попросила тихонечко, просительно:

— Давайте уедем отсюда. Быстро уедем! Ты же помнишь, командир, что тогда случилось в пещере там, на Чукотке?

Ник очень даже хорошо помнил, как несколько суток подряд удирали со всех ног от разъярённого ньянга, помнил, сколько народу погибло тогда. Поэтому, к всеобщему неудовольствию, Ник дал команду незамедлительно следовать дальше.

Зорго всё же не удержался, ненадолго заехал внутрь пещеры с горящим факелом, высоко поднятым над головой, через пятнадцать минут догнал остальных, возбуждённо доложил:

— Пещера эта достаточно большая: шириной метров тридцать, длиной — около ста, до верхней кровли с лошади палашом в вытянутой руке не достать. А всё пространство у дальней стенки пещеры завалено крупными и мелкими костями разных животных. Я даже нашёл череп тапира!

— А кто это — тапир? — робко спросила Айна, испуганно оглядываясь назад.

— Трудно объяснить, — глубокомысленно промолвил Джедди. — Это животное такое, повадками чем-то похожее на дикого кабана, но не кабан вовсе. Главное, что оно весит килограмм восемьдесят, следовательно, тот, кто его съел, тоже должен быть приличным по размерам.

— Кто же там может обитать? — продолжала настаивать Айна, которая испытывала перед пещерами непреодолимый страх.

Мальчишка тяжело вздохнул, но всё же ответил, бросив на Айну тёплый преданный взгляд:

— Сейчас там никто не обитает. А раньше, очень много веков назад, в таких пещерах жили тролли. Ну, такие чудаки: высокие, широкоплечие, длиннорукие, неповоротливые, с очень большими ушами.

— Но кости-то свежие! А ты говоришь — века назад! — вмешался в разговор Ник, который после некоторых реплик сеньора Аугусто Романо относился к окружающим краям с толикой постоянного ожидания всяческих сюрпризов и каверз.

Джедди извинительно пожал плечами:

— Некоторые пожилые индейцы из племени чиго утверждают, что тролли не вымерли, а просто впали в странную спячку. Раз в сорок лет просыпаются, едят вволю и снова засыпают…

«Вот и хорошо, что не пошли в пещеру, — решил Ник. — Может, как раз сегодня истекает очередной сорокалетний цикл, и эти монстры как раз сейчас и просыпаются, зевая, почёсываясь и жадно сглатывая голодную слюну…»

Остальная часть пути прошла без происшествий. Три дня передвигались по всякой разности: горы и горушки, овраги и промоины, густые хвойные леса, переправы через горные речки и ручьи, живность всякая в ассортименте. Красивые здесь были всё же места, если, конечно, усталостью пренебречь.

Утром шестого дня по чуть заметной тропинке отряд спустился в глубокое ущелье Девяти Самородков.

Живописнейшее место: ущелье совсем неширокое, по бокам беспорядочно разбросаны каменные разноцветные россыпи, искрящиеся на солнце, — складывалось впечатление, будто нечаянно попал в детскую игрушку «калейдоскоп».

Тропа горизонтально змеилась по ущелью на протяжении пятнадцати километров, потом начала заметно подниматься наверх. Ещё через пять километров упёрлись в бурную и широкую речку, текущую по боковой лощине, перпендикулярной ущелью.

Со строительством моста возникли сложности: не было вблизи никаких деревьев, только одни разноцветные камни лежали вокруг.

— Что будем дальше делать? — поинтересовался Ник у сподвижников.

Тут Банкин решил всем доказать, что он недаром является по своей основной специальности горным инженером: предложил вырыть отводной канал, благо этому способствовал рельеф ущелья.

Часов за пять, усердно работая кирками и лопатами, выкопали некое подобие канала необходимой ширины и глубины. Потом вскрыли тоненькую перемычку, и река потекла вниз, в ту сторону, откуда пришёл отряд, вдоль одного из склонов ущелья, открывая путь вперёд.

Уже под вечер вышли к долгожданным Сизым болотам.

Бескрайние заросли фиолетовых и сиреневых камышей, редкие зеркальца зеленоватой воды, за камышами в прямой видимости — серые покатые горы, неприветливые и угрюмые.

— Вот почти и пришли, — произнёс Джедди устало, смахивая пот со лба и показывая рукой на эти серые горы. — Вон оно — ваше Индейское Нагорье! До него километров двадцать будет, рукой подать. Только возок придётся тут бросить, на нём через камыши не перейти, совсем никак. Ничего, пока возок Маркиза постережёт, в болотах и без неё обойдёмся.

Грустная такая получилась эта ночная стоянка. Костра из соображений безопасности и конспирации разводить не стали, поужинали всухомятку.

Молчали господа записные авантюристы, понимая, что завтрашний день может быть богат на нешуточные пакости и неожиданности.

Как для всех вместе, так и для отдельных индивидуумов в частности…

Перед самым рассветом Нику показалось, что где-то в небе нудно кружит самолёт. Решил проверить, осторожно, стараясь не потревожить мирно храпящего Зорго, вылез из палатки.

На дежурстве в это время находился Хосе. Индеец был явно испуган, умоляюще прижимал руки к груди и безостановочно твердил про многочисленных демонов, только что спустившихся с неба, и показывал рукой в сторону Индейского Нагорья.

Пришлось разбудить Джедди. Мальчишка минут пятнадцать пообщался с Хосе на местном наречии, после чего крепко почесал в затылке и поделился с Ником своими соображениями:

— Самолёты часто пролетают над Сан-Анхелино, их я много раз видел, а про парашюты и парашютистов только читал в книгах. Судя по всему, о них как раз и идёт речь.

Глава тринадцатая

Сизые Болота и Эрнесто Че Гевара

Джедди жадно глотнул кипячёной воды из эмалированной кружки и продолжил:

— Только эти парашюты были разными. Первые — очень маленькие, под ними висели какие-то блестящие коробочки, все они опустились на Сизые болота. Таких парашютов с коробочками было очень много. Сколько? Хосе затрудняется ответить. Но, судя по всему, больше сотни. Потом, уже на втором заходе самолёта, на парашютах стали спускаться люди: пятеро приземлились на Индейском Нагорье, а шестого отнесло в болота, километра на два к юго-востоку от нас. Вот как-то так, если Хосе ничего не напутал. Не завидую я этому шестому, анаконды в болотах спать ложатся, только когда солнышко начинает сильно греть…

Словно подтверждая слова Джедди, бродяга-ветер принёс откуда-то с болотистой равнины чей-то крик, полный ужаса и боли, ещё через минуту на юго-востоке прозвучала короткая серия взрывов — средней громкости, над разноцветными камышовыми зарослями поднялись вверх три серо-жёлтых дымка, образовав правильный равнобедренный треугольник.

— Точно засеките места взрывов! — приказал Ник.

Сон и у других членов отряда оказался чутким: уже через три минуты все остальные — всклокоченные и заспанные — стояли рядом.

— Что это было? Что ещё за взрывы? — дружно посыпались тревожные вопросы.

— Не галдите вы так, дорогие товарищи по оружию! Дайте подумать! — попросил Ник. Дождавшись, когда установится полная тишина, поделился своими нехитрыми соображениями: — Из неопознанного самолёта были десантированы шесть человек: пять из них приземлились непосредственно на Нагорье, шестого ветром отнесло на Сизые болота. Предварительно, при первом заходе самолёта, на болота также сбросили на маленьких парашютах более сотни противопехотных мин.

— Я про разные мины всё знаю досконально. Очень плотно изучал этот вопрос. Но никогда не слышал, чтобы противопехотные мины сбрасывали на парашютах! Это теоретически невозможно: они же должны сразу взрываться — от соприкосновения с землёй! Может, ты ошибаешься, командир?

Ник плечами неопределённо пожал: он и сам про такие штуки только читал, у известного писателя Александра Бушкова — в совсем иные времена. Поэтому и объяснил достаточно скупо, мысленно черпая знания из той Саниной книги:

— Чтобы при приземлении не было взрыва, предусмотрены специальные амортизаторы. При приземлении на твёрдую поверхность срабатывает специальный механизм, во все стороны выбрасываются тонкие длинные нити, кажется, серебристого цвета, достаточно тяжёлые — чтобы не реагировали на сильные порывы ветра. Если какое-либо животное или, в нашем случае, человек цепляет своей конечностью одну из таких ниток, то сразу происходит не очень сильный, но действенный взрыв. Всё ясно? Прошу не дискутировать и принять мою версию как непреложную данность!

Банкин недоверчиво поморщился:

— Почему же тогда было сразу три взрыва?

— Это как раз просто, — проявила свою природную догадливость Айна. — Мины кучно упали на камыши, при первом взрыве потревожило нити-щупальца двух других, вот они и взорвались. Лично я так думаю. А тот, который шестой, испугался кого-то из местных ночных гадов, ещё не успевших залечь в подземную нору на время дневного сна, побежал, зацепил нитку, вот оно и рвануло.

— Что ж, очень похоже на правду, — задумчиво кивнул головой Зорго. — Только вот никак не пойму: чьи это парашютисты? Зачем их сюда выбросили? Не по нашу ли душу?

На этот вопрос Ник не стал отвечать, хотя и знал, что парашютисты преследуют те же цели, что и та яхта — с китайскими иероглифами на борту, так ловко потопленная капитаном Куликовым в Карибском море около одного из необитаемых островов.

После невкусного завтрака всухомятку (о том, чтобы развести костёр и речи быть не могло) Ник объявил развёрнутую диспозицию наступившего нового дня:

— Сейчас мы с уважаемым герром Вагнером, — весело подмигнул Банкину, — и сеньором Джедди направляемся в эти Сизые болота. Будем пролагать безопасный маршрут, отмечая его какими-нибудь цветными лоскутками. Надеюсь, милая сеньора Гонсалес обеспечит нас оными? Что делать остальным? Затаится, замаскироваться, не шуметь, без устали внимательно наблюдать за окрестностями…

Сизые болота — паскуднейшее место нашей планеты.

Издали, на закате, очень даже ничего смотрятся, даже красиво: сиреневые, розовые, фиолетовые камыши переплетаются в причудливые разноцветные узоры, там и тут в камышовых зарослях проглядывают небольшие, идеально круглые озёра, наполненные водой серых и тёмно-зелёных оттенков, заходящее солнце неожиданно меняет цветовые гаммы пейзажа, словно показывая некий изысканный фокус…

Днём же всё выглядело совсем иначе. Камыши оказались неожиданно высокими, прямо рощи настоящие: в начале пути, на самом краю болот они были метра два с половиной в высоту, потом — всё выше и выше…

Осторожно вошли в эти рощи и сразу — словно потерялись навсегда.

Вокруг было темно и душно, что там впереди — одна сплошная загадка.

Вновь налетели бесконечные стаи москитов и других злобных насекомых, пришлось опять доставать громоздкие накомарники, щедро разбрызгивать на одежду химию из стеклянных флаконов.

Только плохо это помогало: и без того вокруг царил сумрак, так ещё накомарники сразу оказались густо залепленными всякими гадами. Куда идти, спрашивается?

Джедди вёл вперёд сугубо по наитию, скупыми жестами показывая направление движения. В самом начале пути мальчишка поинтересовался:

— А зачем нам надо идти к месту этих взрывов? Почему не пойти прямо, чтобы не сбиться потом с дороги на обратном пути?

— С дороги не собьемся, поверь мне! — заверил Ник, крепко привязывая к камышам первый ярко-красный клочок ткани. — А через то место нам сподручней будет бить безопасный коридор, так как три мины уже взорвались. Не думаю, что их было бесконечно много. Кроме того, вдруг да найдём там чего полезного, что поможет хоть немного прояснить создавшуюся ситуацию?

Про себя же подумал: «А если бы я Бушкова не читал в своё время, тогда бы как? Наверняка, ломанулись бы напрямки, да и взорвались бы все — к нехорошей маме!»

Привязав к очередному кустику розово-лиловой травы очередной лоскут зелёной на этот раз ткани, Ник сделал три шага вперёд и замер на месте, резко вскинув руку вверх.

В метре от него по фиолетовому камышу, примерно в метре от земли, косо змеился серебристый шнур. Ник совсем не представлял себе, как разминировать такие сложные устройства, поэтому отметил это место сразу тремя цветными тряпочками и резко махнул рукой в сторону, мол, обходим это поганое место стороной!

В одном месте маршрут их движения пересёк странный свежий след, как будто кто-то совсем недавно проехал здесь на огромном мотоцикле — с очень широкими колёсами.

— Совсем ничего необычного, — глухо пробурчал сквозь свой накомарник Джедди. — Элементарная анаконда. Только очень большая. Ну, очень большая, прямо — королева анаконд! Сейчас дрыхнет где-нибудь глубоко под землёй…

— Не стоит беспокоиться, понятное дело, ясен пень! — тут же насмешливо откликнулся Банкин. — Анаконды, они особые существа, если посмотреть с философской точки зрения. Днём — они всех боятся и прячутся целенаправленно, ночью — все остальные пред ними трепещут, прячась тщательно и, в большинстве случаев, безрезультатно…

След, плавно изгибаясь, вёл в нужную сторону, да и на его коричневой поверхности серебристые нити должны были очень чётко просматриваться, поэтому дальше по нему и двинулись — след в след, что называется.

Вскоре след упёрся в неглубокую воронку, на дне которой обнаружился фрагмент тела анаконды: полутораметровый обрубок светло-коричневого шланга с более тёмными разводами, толщиной с ляжку упитанного взрослого человека. Мясо анаконды было неожиданно нежного, розового цвета, из неаппетитного обрубка сочилась бело-молочная сукровица.

В трёх метрах в стороне от воронки в зарослях камышей, лицом вниз, лежал человек, одетый в пятнистый камуфляж — знакомый, до зубной боли, по недавней чукотской эпопее.

Ник совсем не удивился, что-то такое и предчувствовал.

Перевернул труп на спину и тут же торопливо отвёл глаза в сторону: осколки взорвавшейся мины попали убитому прямо в лицо, зрелище, честно говоря, всегда малоприятное.

— Командир! — возбуждённо позвал Гешка. — Да я рацию здесь нашёл!

Действительно, в пятнадцати метрах от трупа обнаружилась чёрная коробка передатчика, помещённая в брезентовый чехол с двумя широкими наплечными ремнями. Рация совершенно не пострадала, было только пока непонятно, как её использовать в дальнейшем.

— Ладно, уже хорошо, что «пятнистые» без связи остались, — решил Ник. — На обратном пути захватим с собой, спрячем где-нибудь около лагеря, может, и пригодится потом. Да, а капитан Куликов-то прямо провидцем оказался! А я его за обычного шалопая и болтуна держал…

Ник снова подошёл к телу, одетому в пятнистую форму, и по длинным каштановым волосам неожиданно понял, что перед ним, несомненно, женщина.

«Вот оно даже как! — внутренне передёрнулся. — Ещё одна амазонка выискалась, блин! Чего же им дома не сидится? Дети, кухня, церковь — куда как хорошо и спокойно. Нет же, подавай им приключения всякие, опасности настоящие! Вот, ещё одна дурочка доискалась…»

Всё произошедшее читалось достаточно легко: парашютисткой девушка, очевидно, была совсем неопытной, тут ещё рация тяжёлая висит за плечами, ветер поднялся неожиданно, вот и снесло в сторону, а в камышах обнаружилась большая змея, испугалась девчушка и побежала что было сил, забыв о полученных инструкциях, — прямо навстречу своей преждевременной смерти.

В кармане куртки покойной Ник обнаружил только географическую карту. Зато какую! В масштабе — в одном сантиметре пятьсот метров — был составлен подробный план всего Индейского Нагорья и прилегающих к нему Сизых болот.

— Ничего себе! — восхищённо присвистнул Джедди. — Да тут всё отмечено: вот этот крестик — место стоянки индейцев чиго, вот этот кружок — вход в древнюю пещеру! Зачем я вам нужен теперь? С такой картой вы и без меня с лёгкостью доберётесь куда надо!

— Ладно тебе, кончай трепаться! — устало поморщился Ник. — Когда пройдём это минное поле, вот тогда и решим, что делать дальше.

Банкин тем временем выкопал мачете неглубокую могилу.

Перед тем, как уложить туда тело, снял с мёртвой девушки пятнистую куртку и разорвал-изрезал данный предмет одежды на множество мелких кусочков: кончались лоскутья, выделенные Айной…

Стояла страшная жара, пот застилал глаза, миазмы всяческие окружали со всех сторон, змеи постоянно мешались под ногами, жуть полная, если сжато резюмировать. Да ещё петлять постоянно приходилось, обходя стороной то проклятые серебристые нити, то большие вонючие лужи с топкими берегами, наполненные разноцветной, беспрестанно пузырящейся водой.

— Кстати, ты заметил, что на обратной стороне карты написано? — спросил Ник на очередном привале у Банкина.

— Не обратил внимания, не успел, — прогундосил Гешка через сетку накомарника. — А что?

— Там написано: «Aleksandr Amatov, Klagenfurt»!

— Ух, ты!

— Вот тебе и «Ух, ты!». Представляешь, эта жирная свинья — Аматов — всем желающим секрет Льва Давыдовича, друга своего детства, продал: и Лёше Сизому, и американцам долбанным, и нам с Айной. Вот же жадность до чего доводит!

— Хорошо ещё, — заметил Гешка с философской грустинкой, — что Айна прирезала эту скотину, а то бы у нас каждый день добавлялось по новому конкуренту.

К вечеру у Ника даже голова закружилась, а перед глазами всё качались и качались пёстрые камышовые заросли, увешенные разноцветными обрывками ткани. Обратно к лагерю еле доковыляли, неся по очереди рацию, которая весила гораздо больше, чем тополиная пушинка.

Два полновесных световых дня — от рассвета до заката — ушло на прокладывание безопасного коридора в этих коварных Сизых болотах. Вечером третьего дня, уже на закате, отряд в полном составе (за исключением кошки Маркизы и лошади с возком), выбрался на каменистую почву Индейского Нагорья.

Огляделся Ник по сторонам: вдоль границы Сизых болот с Индейским Нагорьем извивалась широкая нахоженная тропа.

Вот тебе и безлюдное место!

Джедди склонился к тропе, потрогал сырую землю руками, даже носом поводил из стороны в сторону, после чего нахмурился и мрачно посоветовал:

— По этой тропе кто-то постоянно шляется. Так что надо торопиться, пойдём вон по тому распадку, там и заночуем, километров через шесть-семь.

Джедди и Хосе тронулись замыкающими: наломали камышей, сделали из них подобие уборочных веников, стали тщательно заметать за остальными следы, благо следов-то на камнях почти не оставалось.

«Перестраховывается мальчишка или действительно всё так серьёзно?» — засомневался Ник.

Уже в полной темноте путешественники остановились на ночлег под громадной базальтовой скалой, рядом с голубоватым родником. Костёр, конечно же, не стали разжигать, просто завернулись в одеяла и брезент палаток, выставили часового.

Утром Джедди всех разбудил и тут же попрощался:

— Я сдержал своё обещание, довёл вас до Индейского Нагорья. Засим, дамы и господа, прощаюсь, дальше — вы уж сами! Ведите себя тихо и незаметно. Как только найдёте индейцев чиго, так сразу осуществляйте задуманный обмен и тут же возвращайтесь в Сан-Анхелино. Чиго можно доверять, они всегда выполняют данные обещания. Но и нечестно обходиться с ними не стоит, они очень обидчивы и злопамятны. Вообще, мой вам совет: не бродите понапрасну по Индейскому Нагорью, не то это место, где стоит потакать своему любопытству. Дорогу-то запомнили? Молодцы! Тогда — до встречи на морском побережье! Хотя, — вдруг неожиданно замялся, бросив на Айну пламенный взгляд, — может, я ещё и вернусь… — Засмущался, тут же развернулся и быстрым шагом направился обратно, к Сизым болотам.

Провели небольшое совещание, решили, что времени терять не следует. Банкин, Айна и Хосе остались сторожить лагерь и внимательно осматривать ближайшие окрестности, а Ник и Зорго выдвинулись на разведку: конечно же, на восток, где согласно трофейной карте располагалось индейское стойбище.

Разведчики тронулись налегке, с Божьей помощью, тишком, максимально соблюдая осторожность. Через час вышли на берег неширокой реки. На берегу, метрах в ста от них, какой-то индеец замер у воды с корявой самодельной острогой в руке. Обычный такой парнишка: совсем молоденький — лет пятнадцать-шестнадцать, в короткой и грязной набедренной повязке, среднего роста, с гривой немытых чёрных волос на голове.

— Может, в плен его возьмём? — предложил Зорго. — В качестве языка, например? Нарисует нам подробно, где они прячут мистера Алекса, мы его сами и освободим, без выкупа и переговоров, а? Тем более что это не простой парнишка, а Мэлви — сын самого вождя, можем на него мистера Алекса обменять.

Ник ответил сразу же, ни на секунду не задумываясь:

— Не стоит этого делать, Зорго. Помнишь, что Джедди нам говорил? «Чиго можно доверять, они всегда выполняют данные обещания. Но и нечестно обходиться с ними не стоит, они очень обидчивы и злопамятны». Помнишь? Поверим мальчишке на слово, плохих советов он ещё не давал. Так что давай будем действовать, как раньше договаривались, без всяких хитрых придумок и самодеятельности.

Тяжело и печально вздохнув, капитан вытащил из-за широкого пояса свой громоздкий Смит-Вессон сорок пятого калибра и протянул его Нику, скинул с плеча брезентовую перевязь, на которой крепились деревянные ножны с широким пиратским тесаком. Напоследок вытащил из-за голенища низкого кожаного сапога старинный стилет с длинным и тонким лезвием, аккуратно воткнул его в ствол поваленного дерева. После чего поднялся на ноги, шумно вылез из кустов и пошёл к юнцу, вытянув руки открытыми ладонями вперёд.

Парнишка отнёсся к появлению Зорго совершенно спокойно, в свою очередь аккуратно положил свою острогу на жёлтый речной песок и отодвинул её ногой далеко в сторону. Короткая беседа, сопровождаемая плавными и скупыми жестами, продолжалась не более пяти минут, после чего высокие договаривающиеся стороны обменялись вежливыми поклонами и разошлись в разные стороны, причём острога юного индейца так и осталась лежать на берегу.

— Они, оказывается, не сомневались, что я рано или поздно привезу им обещанное оружие, — слегка запыхавшись, доложил Зорго. — С мистером Алексом всё в порядке, как я и предполагал, не болеет, только скучает немного, всё грустные песни поёт. Сам вождь охотится тут неподалёку на горных коз и бурых кроликов, малец мне пообещал, что очень скоро, по-нашему — примерно через час, он его сюда приведёт. На окончательный разговор с ним пойдём уже вдвоём. Всё оружие, конечно, придётся здесь оставить, как и положено. Может, мистера Вагнера надо позвать для подстраховки?

Ник отрицательно покачал головой: почему-то предстоящая встреча не вызывала у него ни малейших опасений.

Через час со стороны ближайшей рощицы, состоящей из невысоких и тонких деревьев, напоминающих обычную русскую ольху, раздался высокий и чистый зов охотничьего рога, полный благородной печали и вечной надежды на лучшее.

— Пора, — коротко кивнул Зорго. — Пойдём, испытаем в очередной раз наши судьбы! Вдруг госпожа удача ещё не забыла о нашем с тобой существовании?

Ник положил на плоский камень свой винчестер, кобуру с браунингом, рядом пристроил охотничий нож в кожаных ножнах и две ручные гранаты. Чуть подумал, снял свою защитную куртку, надетую по причине жаркой погоды на голое тело, прикрыл ею оружие.

Зорго покосился на поджарый и мускулистый торс Ника с явным уважением, но следовать его примеру не стал, лишь одёрнул свой сюртук старинного фасона да безуспешно попытался втянуть внутрь свой объёмный живот.

Не торопясь, вытянув руки открытыми ладонями вперёд, пошли вдоль ручья. Со стороны рощи им навстречу так же медленно двигались два человека: давешний юнец и старый кривоногий индеец, низенький, от макушки до самых пяток покрытый синими и ярко-красными татуировками, нос, щёки и уши старика были во многих местах проколоты деревянными и костяными палочками.

«Вот же страхолюдина, мать моя женщина! — непроизвольно подумал Ник. — А глаза-то какие: жёлто-коричневые, круглые, с огромными чёрными зрачками, прямо тигриные!»

Остановились, не дойдя друг до друга метра два с половиной, обменялись вежливыми поклонами.

Выпрямившись и снова взглянув на вождя, Ник удивился внезапно произошедшей в нём перемене: в тигриных глазах старика плескалось откровенное изумление, смешанное даже с некоторой робостью.

Вождь что-то робко и просительно заговорил на своём языке, направляя указательный палец своей правой руки на левое плечо Ника, где был наколот Че Гевара, славный такой, светло-зелёненький, в лихо заломленном берете, с «калашом» в руках.

Давно уже у Ника появилась эта татуировка, ещё в 1996 году…

— Уважаемый Аймар, по прозвищу Лапа Ягуара, вождь болотных чиго, интересуется: как зовут того, кто живёт на твоём левом плече? — немного насмешливо перевёл Зорго вопрос старого индейца.

— Эрнесто, Че, Гевара, — медленно и внятно проговорил Ник.

Вождь и его молодой сын тут же возбуждённо загалдели между собой, изредка почтительно переспрашивая о чём-то Зорго. Очень часто повторялось одно и то же слово: «Че, Че, Че…»

В этот раз Зорго переводил уже тоном, в котором отчётливо читалось ничем не прикрытое удивление:

— Тут такое странное дело. Они, чиго то есть, давно уже ждут прихода этого самого — Че. Всегда были уверены, что это их личная заветная тайна. А тут лик их тайного святого — наколот на твоём, Андрес, плече. Вот и удивляются. Спрашивают, а не знаешь ли ты, когда этот Че снизойдёт до посещения их скромного и недостойного такой высокой чести племени?

Ник прикрыл глаза, старательно вспоминая точную дату рождения Че Гевары.

Вспомнив, попросил Зорго:

— Ты вот что им переведи. Че родился двенадцать Больших Солнц назад. Далеко отсюда, там, — указал рукой на юг. — Сейчас он живёт вместе со своими родителями, набирается ума-разума. Пройдёт чуть больше пятнадцати Больших Солнц, и о Че узнает весь мир. Тогда он обязательно посетит эти края. Переводи, не спи, капитан!

Зорго, совершенно обалдевший от всего услышанного, вновь обратился к индейцам…

Конфликт был полностью исчерпан: вождь чиго сразу же выразил готовность отпустить господина Алекса Гонсалеса на все четыре стороны, причём без какого-либо выкупа, а, наоборот, с большим удовольствием и искренним почтением.

Ник, со своей стороны, выразил уверенность, что доставленные индейцам винчестеры, патроны и гранаты будут направлены, когда наступит время Че, в нужную сторону, а пока будут использоваться сугубо в оборонительных целях.

Мэлви убежал в индейскую деревню — за Сизым. Вождь тут же проследовал в лагерь отряда, почтительно познакомился со всеми остальными, выразил своё безмерное восхищение неземной красотой сеньоры Анны, женой его хорошего друга — сеньора Алекса. Аймар ни за что не хотел верить, что Айна не владеет ни одним из доброй сотни индейских наречий, ведомых ему. По его уверениям Айна была очень похожа на его прабабушку, которая происходила из какого-то древнего и знаменитого ацтекского племени.

Зорго, переводивший целый час эту пламенную речь, заметно устал и поскучнел.

Вдруг откуда-то сверху прозвучало:

— Мяу-ууу! Мр-рррр!

На огромном валуне сидела большая бурая камышовая кошка, нагло улыбалась сквозь шикарные усы и презрительно щурила свои зелёные глазища.

Ник машинально потянулся за пистолетом.

— Маркиза! Девочка моя! — громко закричала Айна и бросилась к кошке.

А та спрыгнула с валуна девушке на руки и давай облизывать ей лицо, урча на всю округу.

Ник на всякий случай снял пистолет с предохранителя, навёл на ближайший подлесок — вдруг что?

— Эй-эй! Дяденька! — тут же из зарослей донёсся мальчишечий голос. — Пистолет-то опустите. Я пароль знаю. Жёлтая роза! Правильно?

— Правильно, — улыбнулся Ник. — Давай, Джедди, вылезай оттуда.

Зашуршали ветки кустарника, и наружу выбрался парнишка (или хоббитёнок?), усталый и чумазый.

— Вот так сюрприз, нашего полку прибыло! — обрадовался Банкин.

— Каким ветром тебя занесло к нам, бродяга, ты же в Сан-Анхелино собирался? — поинтересовался Ник, протягивая усталому путнику флягу с водой.

— Да вот подумал, что не по-джентельменски это будет — одних вас бросить здесь, — напившись, смущённо забормотал Джедди, смущённо посматривая на Айну. — Да и самому интересно стало, чем эта интересная история закончится. А Маркиза мне навстречу попалась, когда я и трети пути ещё не прошёл по Сизым болотам. Следовательно, это знак такой свыше мне был послан, будем так считать! А с лошадкой, я думаю, ничего плохого не случится, мы же её не привязывали, а травы там в достатке. А если соскучится без нас, то преспокойно и сама доберётся до Сан-Анхелино…

Бедный индейский вождь, узрев золотой медальон, висящий у Джедди на груди, повалился перед мальчишкой на колени. Общими усилиями с трудом удалось поднять его на ноги, но окончательно успокоить старика не удалось, он всё со страхом посматривал на Джедди и постоянно начинал кланяться, стоило только парнишке посмотреть в его сторону…

Вскоре верхом на низкорослой лошадке прибыл Сизый, загорелый, помолодевший, кардинально сменивший причёску: вместо седого ёжика на его голове наличествовала благородная седая грива.

Когда длинные волосы развивались на полном скаку за его плечами, то у Ника создавалось стойкое впечатление, что это Олег Видов мчится на своём горячем мустанге. Ну, тот мустангёр — по имени Морис Джеральд, из знаменитого фильма «Всадник без головы»…

За Лёхой, на такой же коняшке, отстав метров на двести, из-за поворота показалась красавица-индианка, одетая только в короткую набедренную повязку.

— Ничего себе! — восхищённо прошептал Банкин на ухо Нику. — Никогда ничего не видел подобного. Помереть и не встать!

Девица и правда выглядела просто потрясающе: высокая, стройная, длинноногая, девяносто-шестьдесят-девяносто, набедренная повязка только подчёркивала все изысканные прелести незнакомки…

Айна, издав пронзительный вопль, громкости которого позавидовали бы все местные павианы, бросилась Лёхе на шею. Поцелуи, объятия, охи и ахи — минут на двадцать.

Всё это время индианка посматривала на счастливую пару с явным неодобрением и злостью, не снимая сжатой в кулак ладони с костяной рукоятки ножа, засунутого за кожаный поясок набедренной повязки.

Только через полтора часа, когда ажиотаж от этой долгожданной встречи начал сходить на нет, Нику удалось отвести Сизого в сторонку.

— Брат Лёха, а вот индианка эта хорошенькая, у тебя что, любовь с нею?

Ждал, похоже, Сизый этот вопрос, поэтому и ответил сразу, честно, без тени смущения глядя Нику в глаза:

— Нет, Никита Андреевич, ты же знаешь — я только Айну люблю. Тут другое. Помнишь, у Джека Лондона рассказ есть такой — «Тайна женской души»?

— Конечно, — кивнул Ник. — Помню, отличный рассказ. Там в главного героя влюбилась дочь индейского вождя. Сильно и безвозмездно влюбилась, ничего не требуя взамен. Даже умерла потом, спасая своего возлюбленного. А он и не просил её об этом, и даже о чувствах ответных не намекал вовсе. Очень красивый рассказ.

— В корень, друг мой, зришь, — грустно вздохнул Сизый. — И здесь всё — один в один. Индианка эта, её Нару зовут, действительно втюрилась в меня, как кошка весенняя. И жизнь мне не раз спасала, и вообще. Не давал я ей ни малейшего повода надеяться на ответные чувства, а ей, похоже, этого и не надо: я рядом — она и счастлива. А может, притворяется, и надо ей всего-всего? Командир? Как-то не хочется её обижать…

Нару уже больше часа неподвижно стояла возле своей лошади, сложив руки на своей прекрасной обнажённой груди и прикрыв глаза.

— Как бы эта красотка, приревновав, на Айну с ножом не бросилась, — забеспокоился Банкин. Кто кого зарежет — ещё большой вопрос, ясен пень, но не хотелось бы судьбу испытывать…

Ник также к возникшей ситуации отнёсся более чем серьёзно, поэтому сразу же поделился своими опасениями и сомнениями с Зорго и Джедди.

Те, в свою очередь, переговорили с вождём чиго.

— Сейчас всё равно двинемся к индейской деревне, — шепнул Нику на ухо Зорго. — Пещера в той стороне находится. У индейцев заночуем, с утра пойдём дальше. Давайте, мы первыми тронемся, а вождь и Джедди немного отстанут и с этой Нару проведут просветительскую беседу.

Джедди снял с шеи цепочку с медальоном, поднёс его к глазам Нару, через две секунды индианка покорно опустилась на колени.

Старый вождь нетерпеливо махнул рукой, мол, поезжайте вперёд, а мы вас догоним…

Часа за два до заката въехали в индейскую деревню. Хотя это поселение не тянуло даже на термин «деревня». Просто три десятка землянок, вырытых в склоне холма и так тщательно замаскированных, что большинство белых людей прошли бы мимо, так ничего и не заметив. Правда, присутствие полусотни мулов, десятка полудиких лошадок и нескольких домашних лам всё равно подсказывало о наличии где-то рядом их хозяев.

С получасовым опознанием подъехали вождь, Джедди и Нару. Лицо девушки было совершенно спокойно, на губах застыла загадочная равнодушная улыбка.

Улучив минуту, Ник отвёл Джедди в сторонку, поинтересовался — как там с Нару всё сладилось.

— Сперва, — мальчишка заулыбался, — вождь её просто зарезать хотел. Мол, так для всех лучше будет, да и безопасней. Опять же, она ему не дочь, а только двоюродная племянница. Я с таким вариантом не согласился, не гоже людей резать по таким пустячным поводам. Приняли другое решение. Приказали мы с вождём этой Нару — и вместе и по очереди — сменить объект любовных притязаний. Я, на правах владельца Огнина, пригрозив карой на том свете, вождь же лютую смерть на этом свете посулил. Вроде проняло, обещала всё выполнить. Но присматривать за ней всё же надо, вдруг что, как ты сам постоянно учишь, командир…

Нару оказалась послушной девочкой, тут же принялась строить глазки бедному Зорго: всё возле него вертелась, улыбалась, что-то лепетала завлекательно. Только ничего у неё не получилось. Отворачивался Зорго в сторону, словно неприятны ему были эти назойливые ухаживания. Ник давно уже подозревал, что сердце старого шкипера несвободно, а вернее, принадлежит полностью, без остатка, одной красивой вдове — сеньоре Саре Монтелеон.

Нисколько Нару не расстроилась, через некоторое время переключила своё внимание на Ганса Вагнера, Гешку Банкина то есть. Тут дела у неё пошли гораздо успешнее. Первые минут пять Банкин с недоверием относился к этим знакам внимания с её стороны, всё глаза отводил, ворчал что-то украдкой себе под нос. А потом заулыбался, сам стал индианке лукаво подмигивать. Понятное дело, ясен пень, милая и незабвенная Мэри Хадсон далеко отсюда, за семь морей, а полуголая красавица-индианка вот она, рядом, только руку протяни. Кроме того, Нару знала несколько слов по-испански, так что взаимопонимание у этой парочки постепенно налаживалось. Бедная, наивная рыженькая Мэри, не спится ей сейчас, наверное, неожиданная икота замучила…

На закате загремело вдруг с севера, раскат за раскатом — словно артиллерийская канонада. Будто грозовая туча зависла над теми местами, и молнии безостановочно лупят по всей округе. Странно это: небо было абсолютно ясным — до самого горизонта. Минут пять грохотало. Если это взрывы были, то Ник насчитал их девять штук.

— Плохо всё! Всё — плохо очень! — Аймар зачастил обеспокоенно, а Зорго перевёл:

— Чиго всю ночь будут думать, что дальше делать. Утром вам скажу…

На рассвете Сизый, дежуривший в это время, настойчиво потряс Ника за плечо:

— Вставай, командир, похоже, натуральная задница приближается неотвратимо!

Ник выбрался из палатки, с трудом перебравшись через объёмистое брюхо беззаботно спящего Зорго.

— Что ещё случилось?

— Самолёт пролетел, вот там трёх парашютистов выбросил, — Лёха показал рукой на юг. — А вслед за ними — ещё парочку совсем уже больших парашютов, наверное, с различными грузами.

Через ча