/ / Language: Русский / Genre:sf, sf_social

Королевство теней (сборник)

Александр Бушков

Сотый сборник фантастики, подготовленный и выпущенный Всесоюзным творческим объединением молодых писателей-фантастов при ИПО “Молодая гвардия” за три года своего существования.

Редколлегия “Румбов фантастики” была в затруднении: делать ли этот сборник юбилейным и по составу, приберегая для него какие-то особые произведения? Но потом было решено: сотый — отнюдь не последний, дело-то продолжается! Это, конечно, веха на творческом пути ВТО МПФ — но хочется верить, что таких вех будет еще много. Поэтому в “Королевстве теней” собраны произведения как новые, так и изданные ранее, но мало известные читателю: или по причине мизерных тиражей, или из-за давности публикаций, или из-за “веяний времени”…

Отдали мы и дань памяти прекрасному фантасту Аскольду Якубовскому. В сборнике помещены также переводы произведений Роберта Говарда.

Александр Бушков. Тринкомали

Елена Грушко. Кукла

Елена Грушко. То взор звезды…

Борис Зеленский. Белое пятно на красном фоне

Борис Зеленский. …И умерли в один день

Борис Зеленский. Дар бесценный

Любовь Лукина, Евгений Лукин. Сила действия равна…

Любовь Лукина, Евгений Лукин. Отдай мою посадочную ногу!

Геннадий Прашкевич. Другой

Евгений Филенко. Дарю вам этот мир

Аскольд Якубовский. Аргус-12

Виталий Забирко. За стенами старого замка

Роберт Говард. Королевство теней

Роберт Говард. Черви земли

Роберт Говард. Черный человек


Королевство теней

РУМБЫ ФАНТАСТИКИ

Александр Бушков

ТРИНКОМАЛИ

Его самолет — в три часа дня. Ее — улетает двумя часами позже. Город Тринкомали, Золотая Ланка, невыразимо прекрасный остров, который с незапамятных времен именовали раем земным. Отпуск закончился у обоих. Осталось часа полтора на сборы и прощание.

Вот и все. Три недели, как один день. Не увидеть ее больше — это же непостижимо, не умещается в сознании, как раздумья о размерах Вселенной. И все же, все же… Как ей сказать, и стоит ли вообще говорить? Я сказал бы, останься все курортным романом, но курортный роман перерос в нечто большее, мы оба давно это поняли. И каково ей будет узнать, моему милому искусствоведу с глазами, в которых читается любое движение души, что никакой я не инженер из Пловдива, что я — сотрудник управления “Гамма”? Вот именно, ООН, Международная служба безопасности. И не далее, чем завтра, мы приступаем к работе там, в Южной Америке, и ясно, что дело предстоит жаркое: опергруппы отдела “К” не беспокоят по пустякам. Да, разоружение уже началось, но времена предстоят трудные и вернутся не все — нужно трезво оценивать обстановку. Что же, рассказать все — и оставить ее день и ночь думать о казенном конверте, который она может получить — синий такой, с черной надпечаткой? Взвалить это на нее — девушку из другого, по существу, мира? Начало двадцать первого века, на планете почти не стреляют, люди начали забывать, что такое война, пусть уж в случае чего на одну вдову военного будет меньше…

Возможно, на чей-то взгляд, я поступаю подло. Может быть. Но виноват в том, что все так случилось, еще и век, сохранившиеся пока очаги боли и суровых сложностей. Для большинства землян война закончилась навсегда, для нас она продолжается — и порой калечит нас не пулей и не осколком.

Мы договорились, что тут же напишем друг другу по возвращении домой. Не напишу. Вообще ни строчки. Пусть считает ловцом курортных приключений. Пусть. Лучше уж так — в первую очередь, для нее лучше. Решено, молчу. Это пытка — сохранять беззаботность при расставании, но она ничего не заподозрит — как-никак мы прекрасно умеем владеть собой. Самая лучшая, нежная моя, прости. Постарайся забыть обо мне в своей Тулузе — почему я, до сих пор не был в Тулузе? Там наверняка найдутся, родная, хорошие парни… А я молчу. “Капитан Никола Гешев из отпуска прибыл!”. Вот и все. Теперь только это.

* * *

Тапробана, Силянь, Серендип, Цейлон — сколько было названий у Золотой Ланки… Давно я мечтала сюда попасть, удалось наконец, и надо же было этому случиться именно здесь — началось как стандартное курортное приключение, а кончилось совсем серьезно. И очень печально — я должна улететь, ребята уже в Африке и, судя по тому, что операция взята на контроль Советом Безопасности ООН, карусель ожидается нешуточная. Не надо бы о таком думать, но с заданий, подобных нашему, частенько не возвращаются. Будь они прокляты, эти недобитки, рано или поздно мы уничтожим последних, но я думаю сейчас не о противнике, а о человеке, которого полюбила. Ну как я ему скажу? Милый, доверчивый парень — знает ли он вообще что-нибудь о том, что происходит в тишине на теневой стороне улицы? Об управлении “Дельта”? Слышал, несомненно, как многие, что существуют еще экстремисты, террористы, остатки агентурной сети упраздненных разведок, но для него это — где-то далеко, прямо-таки в другом измерении, об этом он и не думает, проектируя в своем Пловдиве мосты — взорванные мосты он, конечно, видел только в кино…

Совесть мучает чуточку. Искусствовед — ничего лучшего не придумала. Служительница благолепной музейной тишины, узкие ладони, тонкие пальцы с маникюром…

Как обидно, господи!

Ничего я ему не скажу. Пусть считает легкомысленной ветреной девчонкой. Что ж, лишь бы не жил в постоянной тревоге за меня, не мучился оттого, что он, мужчина, не в состоянии защитить любимую женщину. Наименее жестокий выход. Прости, любимый, возможно, ты бы и не осудил, ты еще встретишь в своем Пловдиве (как хотелось бы там побывать!) хорошую девушку, которая не умеет с двух рук стрелять в темноте на шорох…

Нужно только ничем не выдать то, что на душе, он ведь понятия не имеет, что мы расстаемся, возможно, навсегда, и не предполагает, кто я на самом деле. Самое тяжелое — лицедейство при прощании. “Лейтенант Катрин Клер в ваше распоряжение прибыла!” Это — уже через шесть часов.

* * *

Погода прекрасная. Лайнер “Эйр Тапробана” взлетает точно по расписанию. В кресле номер двести одиннадцать — мужчина с закостеневшим лицом. Аэропорт. Диктор стереовидения рассказывает о ходе разоружения так гордо, будто это он все устроил. В уголке, у выходящей на летное поле стеклянной стены, рыдает девушка — но только она одна знает, что плачет, окружающие не знают, не видят.

Тринкомали — похоже на веселую детскую считалочку. Тринкомали, Тринкомали…

Елена Грушко

КУКЛА

— Знаешь, что меня больше всего удивляет? — спросил как-то Кузьмичев, уткнувшись в тонкие, цвета раннего меда, перепутанные волосы Светланы.

— Что? — Она повернула голову.

— То, что ты — женщина не моего типа. Понимаешь? Всю жизнь мне нравились маленькие, тоненькие брюнетки. Я женат на одной из них…

Светлана чуть надулась. Увидев сбоку оттопырившуюся нижнюю губу, Кузьмичев тронул ее пальцем. Губа смешно булькнула.

— Не дуйся! Меня раздражали пышные блондинки. Они тяжело идут. У них круглые, как шары, бедра. Их грудь не помещается в платье. Их тела так много…

Светлана остро взглянула на Кузьмичева золотистым глазом и опустила накрашенные ресницы, похожие на черные торчащие щетинки.

— Да погоди ты обижаться! Послушай! Всю жизнь предпочитал брюнеток, говорю я. И вот встречаю тебя: рыжую, с рыжими глазами, белую, как молоко, розовую, как роза, мягкую, как масло. И мне противны все на свете брюнетки, особенно маленькие и тоненькие, их худосочные фигурки. Когда их обнимаешь, вспоминаешь Блока: “В его ушах нездешний, странный звон — то кости бряцают о кости”. Ты другая. Кажется, я люблю тебя, моя рыжая!

Время любви, объятий, поцелуев…

Привыкнув мерить опытным взглядом длину ног, высоту груди, улавливать зовущий взор, Кузьмичев, как, впрочем, и многие другие мужчины нашего времени, перестал обращать внимание на музыку поворота головы, поэзию взмаха ресниц, танец складок на платье… И тем сильнее поразило его однажды выступившее из морозной, колючей — до боли в глазах — полутьмы, возникшее из предрассвета бледное женское лицо, окутанное пышным седым мехом.

Лицо мелькнуло, женщина миновала Кузьмичева, а он неожиданно для себя повернулся и двинулся следом, зачарованно уставившись в ее спину под черным пальто, завороженный ее поспешной, неровной и в то же время тяжеловато-плавной поступью.

Он следовал за женщиной до автобусной остановки и там, приткнувшись к обледенелой будке, стал разглядывать незнакомку, уже не таясь.

У нее было какое-то затаенно-розовое лицо — казалось, кожа подсвечена изнутри. И брови ее были соболиными, и губы напоминали розовую мальву, и влажно блестели зубы, и, погружаясь в золотистое сияние ее глаз, сразу повлажневших, слово бы испуганно вздрогнувших при встрече с его взором, Кузьмичев — тоже почти со страхом, с нервным ознобом, — не нашел сил уйти.

Ему ли было чувствовать смятение? Несмотря на свою неказистую, как он сам считал, внешность, Кузьмичев нравился женщинам. Но пред неожиданно встреченной тем ранним утром красавицей с золотистыми глазами он словно бы уронил в снег свою стабильную самоувереность и вновь обрел ее, только когда почувствовал, что и эта женщина преклоняется, как и все бывшие до нее, — преклоняется и обожает.

Светлана — ее звали Светланой, как бы подтверждая сияющую внешность, — была моложе Кузьмичева на пять лет, с мужем успела разойтись, работала в библиотеке и жила в однокомнатной квартире подруги — девицы строгих правил и высокой моральности. Так что встречаться влюбленным было катастрофически негде.

Сначала обнимались в подъездах. От поцелуев на морозе лихорадка выступала на губах. Наконец — о счастье! — Кузьмичеву удалось уговорить приятеля, артиста театра оперетты Бузакова, давать иногда ключ от его квартирки в общежитии молодых специалистов.

В этой каморке под самой крышей, больше похожей на скворечник, чем на человеческое жилье; в этой крошечной комнатке, годами не знавшей ремонта, с выщербленным полом и оклеенными старыми и новыми афишами стенами и потолком; в коробочке, где в холод стучали зубы, а в жару было недалеко до обморока, насквозь продутой ветрами и залепленной солнцем; в клетушке, где из мебели имелись только колченогий журнальный столик, два разномастных стула, в равной степени одинаково ободранных, стереосистема и бесстыжий, опытный, развратно скрипящий диван, — они встречались. Они любили друг друга и не видели грязи.

Кузьмичев и Светлана постепенно привыкли считать эту каморку своей. Кузьмичев приносил новые пластинки, Светлана — цветы. Они умирали от счастья под ругань на общей кухне и хихиканье за стенкой до самого мая месяца, пока не разразилась катастрофа. Бузаков решил жениться! И женился. Первым делом новая хозяйка выбросила на свалку диван.

Узнав об этом, Светлана заплакала. Кузьмичеву казалось, будто их, как Адама и Еву, изгнали из рая. Подъездная и бульварная жизнь их пугала. Надо было срочно что-то придумать. Но что? Кузьмичев ругался про себя. Он отчаялся. Он не любил решать бытовые проблемы. И тут его послали по заданию редакции в Приморье, на сенсационные археологические раскопки.

Он вернулся через неделю, оглушенный, ослепленный и ошеломленный тем, что произошло, мимоходом поздоровался с женой и детьми, сдал старшему редактору текст передачи, “Репортер” и пленки — фонотекарю, обговорил с режиссером кое-какие детали и позвонил в библиотеку Светлане. И в тот же день они встретились, взяли на прокат в яхтклубе двухвесельную лодочку, угребли на косу посреди реки, и там, на желтом, жарком, дымящемся под ветром песке, Кузьмичев рассказал…

Кое-что о приморских раскопках Светлана знала: о них шумела пресса. Найденные в Приморье остатки цивилизации красноречиво свидетельствовали, что здесь когда-то проживал народ древнее самой древней нации, известной человечеству. Гипотезы, предположения, догадки!.. Но было среди вороха сенсаций и то, о чем знал только Кузьмичев.

Прибыл он на раскопки с опозданием: просидел в промежуточном аэропорту.

Зона была ограждена, археологи уже смертельно устали отвечать разным журналистам на одинаковые вопросы, но Кузьмичев решил хоть как-то вознаградить себя, наверстать упущенное, — и поздними сумерками пробрался через заранее примеченную щель в изгороди.

Солнце село. Края облаков еще сияли золотистыми отсветами, но темнота властно заволакивала небо, и Кузьмичев понял, что затея его нелепа: ничего он не рассмотрит, потому что фонарика нет, а что делать здесь в темноте? Того и гляди ногу подвернешь.

Кузьмичев постоял еще минутку, вдыхая сырой запах разрытой земли, сделал шаг к своему лазу — и тут заметил под ногами неясный промельк света. И почему-то вспомнил Светлану, какой увидел ее впервые. Что же это — стекляшка, блестящая пуговица? Но нет… сердце перехватило в предчувствии неожиданности, и Кузьмичев, испачкав пальцы землей, нашарил наконец что-то длинненькое, шершавое, неровное, вроде… ну, вроде чего? — вроде какой-то трубочки.

Как оказалось потом, эта штука напоминала тоненькую дудочку из белой коры неизвестного дерева. А может, это была и не кора — Кузьмичев не знал. Материал нежно мерцал в темноте, а на свету принимал цвет того предмета, на котором лежал. Наверное, поэтому никто из археологов не примечал эту странную дудочку днем.

Кузьмичев долго рассматривал находку. Неодолимо тянуло поднести ее к губам, сыграть на ней. Ощущая всю нелепость своего неожиданного желания — он был начисто лишен слуха, — Кузьмичев вышел из вагончика, в котором его поселили, и спустился по деревянному трапику на землю.

Утро только что занялось. На влажной высокой траве еще лежала тень сна. Невдалеке паслась грязно-белая коза. Она подняла голову, звякнула колокольчиком и мемекнула.

Кузьмичев коснулся дудочки пересохшими от волнения губами. Ощущение было такое, будто он прикоснулся к холодному камню. Это было тем более странно, что пальцы холода не почувствовали. Кузьмичев решился — и дунул.

Он готов был услышать любой звук, самый невероятный и неземной. Но дудочка молчала. Опять ничего не получилось с музыкой! Он разочарованно вздохнул, заглянул в дудочку с одного конца, с другого, и только тогда заметил изменения в окружающем пейзаже. Все вроде было на месте, но чего-то не хватало. Он подумал и сообразил, что не хватало козы.

Кузьмичев почему-то посмотрел в небо. Высоко-высоко, под редкими белесыми облаками, резал синеву маленький самолетик. В лучах восходящего солнца он казался розовым, и кудрявый след его тоже был розов.

Кузьмичев обошел вагончик, заглянул под него. Козы там, конечно, не оказалось. Но дело в том, что ей просто некуда было деться. Ровное поле лежало вокруг, до ближайшего дерева далеко, да и не спрятаться козе за тоненькой березкой.

Коза и впрямь никуда не делась. Кузьмичев едва не наступил на нее. Она окаменело стояла под одуванчиком…

Кузьмичев присел на корточки и осторожно поставил козу на ладонь. Если бы животные могли терять сознание, она, наверное, в этот момент лишилась бы чувств, но Кузьмичеву показалось, что он держит на ладони не живую козу, непонятным образом уменьшившуюся в размерах, а неподвижную игрушку, сделанную, до последней шерстинки, с удивительным искусством и точностью. Кузьмичев вернул козу на землю, вытер ладонь о траву, поднялся, отошел и, пристально глядя на “игрушку”, поднес дудочку к губам.

Он подождал, пока мигом подросшая коза не очухалась и не умчалась прочь, истерически мемекая и подпрыгивая высоко над травой, и вернулся в свой вагончик. Лег на матрац, набитый сеном, уткнулся в колючую подушку, пряно и томительно пахнущую полынью, и крепко зажмурился…

* * *

Ольга, жена Кузьмичева, маленькая, тоненькая брюнетка, работала в роддоме. Дважды в неделю она дежурила: во вторник и пятницу. Ольга любила устойчивость и порядок во всем, даже в графике дежурств. Иногда Кузьмичев удивлялся, как она столько лет терпит рядом такого безалаберного мужчину, как он.

Впрочем, называя себя безалаберным, он слегка кокетничал сам с собой. Он был как раз очень аккуратен, даже питал слабость к уборке квартиры. Для Ольги было очень удобно, что муж не терпит запыленной мебели и помутневшего стекла, мусора на полу и тусклых от пыли ковров. Но с некоторых пор Кузьмичева больше занимало другое…

Во вторник и пятницу он приказывал детям пораньше ложиться спать, а себе стелил в кабинете, тщательно заперев дверь туда.

Под книжными полками стояла низкая тахта. Кузьмичев включал зеленоватого стекла бра и, задыхаясь, все время ощущая толщину своих пальцев, извлекал из внутреннего кармана пиджака маленькую куколку — словно бы изящнейшую фарфоровую статуэтку.

Трудно было оторваться от созерцания ее точеных черт, и Кузьмичев, смиряя себя, радостно ласкал взором лежащую на его ладони фигурку. Потом осторожно опускал ее на диван и, отойдя, подносил к губам свою находку — дудочку. Он твердо знал, что эта белая дудочка предназначена не для игры, что она молчит, но почему-то в то время, пока фигурка на диване росла, увеличивалась, превращаясь в Светлану, Кузьмичеву казалось, что он слышит неясную мелодию, от которой сердце начинало стучать сильнее.

Светлана уволилась с работы, сказала подруге, что уезжает. Теперь она всегда была рядом с Кузьмичевым. И в минуты тревог, волнений, больших радостей или неприятностей он спешил слегка коснуться рукой внутреннего кармана пиджака, ощутить сквозь ткань неясное тепло любимой. Он не мог раньше и представить себе такой глубины самопожертвования, такой безоглядной любви. Как можно до такой степени раствориться в своем чувстве, чтобы пожертвовать для любимого всем, даже жизнью — ибо разве можно назвать жизнью то состояние, в котором находилась Светлана? Только на несколько часов она обретала свой нормальный облик, могла двигаться, говорить, целовать… А в остальное время была заключена в крохотной изящной оболочке. Для нее в буквальном смысле слова исчез весь остальной мир, кроме Кузьмичева. За счастье не расставаться с ним ни на миг она поступилась всем. Иногда он спрашивал себя, как, чем мог заслужить подобное, но не мог ответить. Испытывая к Светлане огромную благодарность, он порою начинал бояться этого чувства.

Как-то под утро они крепко уснули и не слышали будильника, а сын Кузьмичева неожиданно стал ломиться в его кабинет, требуя ручку, забытую здесь вчера. Заглушенно хохоча — какой-то нервный смех вдруг привязался, — Кузьмичев и Светлана торопливо одевались и прощались, то и дело целуясь. Наконец, когда, казалось, защелка с двери вот-вот соскочит, Кузьмичев схватился за дудочку. Он едва успел спрятать крошечную фигурку в карман и открыл дверь. Сын ринулся к столу, схватил свою ручку, но не уходил — шарил вокруг пронзительным оком, а потом вдруг спросил:

— Это чей чулок?

Кузьмичев повернул голову и обмер. О Господи! Светланин чулок! Лежит на смятом пледе — тоненький, скомканный, похожий на переливчатую змеиную кожу.

Кузьмичев сказал очень спокойно:

— Чей же это может быть чулок, как не мамин?

И как ни в чем не бывало начал поправлять плед. Сын постоял, как-то странно вращая глазами, и вышел.

Мальчишка был любопытный и, кажется, проницательный. Иногда в его широких зеленоватых глазах Кузьмичеву чудилось почти товарищеское понимание, но чаще взгляд был неподвижно-пристальным, как у совы, мудрой совы. Нет, похоже было, что он через микроскоп разглядывает какое-то неизвестное науке вещество. Вот именно — не существо даже, а вещество! И все меньше и меньше тайн остается для него.

Не очень-то приятно сознавать себя чем-то вроде инфузории-туфельки под объективом, и Кузьмичев, внешне оставаясь с сыном спокойным и приветливым, в душе предпочитал дочь. Это была лгунья, кокетка и лакомка, но пока без всяких загадок.

Кузьмичев очень любил своих детей. Никогда, ни ради кого не бросил бы он их. В них он видел оправдание многим бессмысленностям и нелепостям своей жизни. Нет, дети — это все. Никогда он от них не уйдет. А значит, и от Ольги. Хотя здесь время любви прошло так давно, что иногда казалось, что оно не наступало вовсе.

Итак, сын вышел. Кузьмичев с запоздалым испугом посмотрел ему вслед и зачем-то принялся разглядывать чулок. Вдруг возникло нелепое желание надеть этот чулок на маленькую ножку куколки. Кузьмичев представил себе эту картину — и им неожиданно овладел приступ неудержимого хохота. Он повалился на тахту, лицом в подушку, чтобы заглушить этот неприличный, кудахчущий, дурацкий смех. Он метался по тахте, пока не спохватился, что у него в кармане куколка.

В следующую их ночь он рассказал Светлане об этом эпизоде. Она буркнула:

— Я знаю. — и отвернулась.

Задумывался ли Кузьмичев над тем. что куколка Светлана слышит и понимает все происходящее в большом мире?..

Однажды Кузьмичев начал рассказывать ей, как промочил в дождь ноги. Светлана взглянула на него странно, незнакомо. Что-то было в ее взоре такое, чему Кузьмичев никак не мог найти применения. Потом, уже много времени спустя, когда какой-то пижон на улице окинул таким же взглядом его новую куртку, Кузьмичев догадался, что это была зависть. Но чему завидовала Светлана? Что ноги промочил? Удовольствие сомнительное. Но чему тогда?

Теплая капелька прокатилась по шее Кузьмичева. И тут же он услышал тихий всхлип. Он отстранил от себя Светлану. Ее лицо некрасиво искривилось: глаза были зажмурены, рот расплылся, а брови сложились домиками.

— Что ты? — спросил он, испытывая одновременно беспокойство, нежность, раскаяние, хотя в чем раскаиваться — не понимал, и летучее раздражение.

Светлана заплакала громче, задыхаясь, всхлипывая, смешно шмыгая носом. Она пыталась что-то сказать, но была не в силах справиться с голосом. Пришлось Кузьмичеву сбегать за водой на кухню. Он перенес несколько неприятных минут: разбил чашку — собирал осколки, не сразу нашлась тряпка вытереть лужу…

В спальне хохотали дети. Что если кому-то из них придет в голову заглянуть в его кабинет?!

Однако бросить все и вернуться к Светлане поскорее Кузьмичев не мог: оставить беспорядок?!

Когда он пришел, Светлана вытянулась в струнку и поглядела на Кузьмичева с ужасом. Отпила глоток воды и погасшим голосом произнесла:

— Я больше не могу.

Кузьмичев принял чашу:

— Ну не пей.

— Да я не про это! — воскликнула Светлана, стиснув руки. — Я больше не могу так жить! Не смей больше превращать меня в эту куклу!

Кузьмичев опустился на пол и уткнулся лицом в ее колени. Он испытывал безмерный стыд, испуг от страшного отчаяния, прозвучавшего в ее голосе.

— Никогда больше! — клялся он в теплые колени. — Никогда в жизни! Любимая моя… я подлец, эгоист! Я выброшу эту проклятую дудку!

И тут в прихожей заскрежетал замок. Сын и дочь Кузьмичева пронеслись по коридору, громко шлепая босыми ногами и оглушительно крича:

— Мама! Мама! Дежурства не было! Ура!

Такое и у Ольги случалось — раз в несколько лет. Очевидно, кому-то из ее коллег срочно понадобилось высвободить назначенный по графику вечер, и Ольга согласилась поменяться.

Светлана зачем-то бросилась к окну. Повернулась, с отчаянием глядя на Кузьмичева. В свете уличного фонаря ее волосы словно бы загорелись.

— Отец дома? — спросила Ольга и пошла к его двери.

Светлана приоткрыла рот, будто собиралась крикнуть. Кузьмичев схватил ее в объятья, зацеловал, заглушая этот крик, стиснул пальцами одной руки ее запястья, выворачивая ей руки за спину, а другой нашаривал на столе дудочку. Глаза Светланы вспыхнули желтым огнем, но Кузьмичев опередил ее…

Впервые за эти медовые месяцы он убрал в карман не спокойную задремавшую, умиротворенную куколку, а миниатюрное олицетворение безнадежней ненависти: ноги согнуты бегом, руки изломаны страшным жестом отчаяния, голова откинута, лицо искажено…

Собственно, почему Кузьмичев так испугался появления жены? У него было одно свойство, которое отлично знала и старалась учитывать Ольга и благодаря которому его семья не распалась. Он совершенно не выносил не только беспорядка в квартире, но и скандалов и выяснений отношений.

Во сне Кузьмичеву приснилось, что он возвращает Светлане ее нормальное состояние. Больше они не встречаются.

Он пробудился с чувством острой тоски от потери и с решением еще раз поговорить со Светланой, успокоить ее. Лишиться ощущения ее постоянной близости показалось ему невыносимым. Осознав, что это только сон, он успокоился и уснул, подумав напоследок: “Да так ли уж ей плохо?”

А между тем время их любви уже истекло.

* * *

Ольга вернулась тогда не в срок еще и потому, что почувствовала себя плохо. На следующий день она не встала: грипп. Болела она тяжело и беспомощно. Потом, как ни берег их Кузьмичев, подхватили заразу и дети. Ольге сделалось было лучше, но тут же болезнь пошла по второму кругу. Кузьмичев забегался по аптекам и магазинам. Какая там любовь! Не до Светланы, когда дома трое болящих, настоящий лазарет, а кроме ухода за ними надо и в должность бегать. Не принято ведь, чтобы мужчина брал больничный по уходу. Еще хорошо, что грипп не прилип к нему. Конечно, Кузьмичев устал. И в то же время, когда “это безобразие” кончилось, он чуть ли не с сожалением вспоминал о той поре, когда поистине был главой семьи, всё и вся зависело от него… Ведь иной раз он с обидой чувствовал свою оторванность от жены и детей. Этакая поломоечная и деньгозарабатывающая машина, а не муж и отец. Конечно, это гипербола, да и сам виноват, что говорить.

Сейчас же Ольга была явно счастлива, что муж всегда при ней, занимается детьми, бегает на рынок и даже заводит в свободную минутку разговоры о покупке летом дачи в обществе журналистов-огородников, а стерильностью квартира, пожалуй, превосходит и палаты родильного дома.

А он сам? В семейной спокойной жизни есть своя прелесть, и эту прелесть Кузьмичев теперь оценил. Он так много думал об этом, что на мысли о Светлане просто не оставалось времени. Опять же не было условий для ее превращения в женщину. Устроит сцену, а им нужно спокойно поговорить. Конечно, она может поставить вопрос ребром, потребовать окончательного превращения. А он ей ответит… Словом, был необходим разговор долгий, а поскольку времени не хватало и на дела, Кузьмичев его все откладывал. К тому же, он был не из тех, кто бросается в неприятности сломя голову, а в том, что Светлана скажет ему много неприятного, сомневаться не приходилось.

Нет, он думал о ней, иногда с чувством острой вины, горечи, непоправимой ошибки. Как-то раз даже достал тайком из кармана. Ожидал увидеть — забыл, как расстались! — закрытые глаза, смиренное выражение лица… Но посмотрел, и так стало горько, так неприятно, что хоть завой, глядя на ледяной серпик луны! Ведь Светлана сохраняла все тот же облик, в котором ее застигло колдовство: бешенство, ненависть, отчаяние… Нет, лучше выждать.

Но вот наконец дети и жена выздоровели. Кузьмичев свободно мог взяться за работу, и тут началась новая запарка. Чуть ли не половина сотрудников радиокомитета попала в водоворот того же гриппа, так что приходилось тянуть и за себя, и за коллег, чуть ли не сшибать информацию по телефону для “Новостей дня”.

Но всему приходит конец. И вот как-то раз Кузьмичев вздохнул свободно — и понял, что соскучился по Светлане. “Сегодня. Сейчас же!” — решил он и поспешил домой.

* * *

Он открыл дверь своим ключом и сразу окунулся в яркий свет, грохот музыки, сияющие юные лица. И Ольга показалась ему такой же сияющей и юной.

— Что за шум, а драки нету? — спросил он счастливо улыбаясь, и тут же прихлопнул рот ладонью, увидев разочарование на лице дочери, тоже выскочившей в прихожую.

Как он мог забыть, ну как?! Вот черт подери! Ведь сегодня у девочки день рождения! Ах ты… как нехорошо…

— Подарок ты, по крайней мере, не забыл купить? — негромко спросила жена.

— Подарок?..

Ждущие глаза девочки синели, наливались слезами. Еще бы! Такое разочарование, такой позор на глазах у друзей!

— Подарок? Конечно, купил. Уже давно, — промямлил Кузьмичев.

Не разуваясь, он зарысил в свой кабинет, надеясь там поискать что-нибудь.

Вот ужас-то! Веселая компания не оставила его в покое, ввалилась следом, гудя от любопытства. А он стоял, бестолково роясь в ящиках письменного стола. Зачем-то похлопал себя по карманам, растерянно и виновато глядя на дочь, и…

— Вот! Чуть не забыл! Поздравляю тебя, доченька! — Он выхватил из внутреннего кармана изящную куколку, похожую на изумительную фарфоровую статуэтку.

Дочь была счастлива, что отец не забыл о ней, но на подарок смотрела с сомнением:

— Спасибо… Какая странная…

— Что ты понимаешь! — засмеялась Ольга и тут же испуганно вскрикнула: — Осторожно! Смотри не разбей! Поза у нее, действительно, очень странная, но зато какая тонкая работа! Я ее поставлю на пианино…

* * *

Раз в месяц Кузьмичев ходил в парикмахерскую, всегда в одну и ту же, на главной улице. Волосы у него отрастали быстро, а беспорядка в своей внешности он не переносил.

Кузьмичев посмотрел, работает ли Лев Львович, грузный синещекий старик с неряшливыми кольцами седых волос на огромной голове, занял очередь и присел около кассы. Он всегда стригся только у Льва Львовича, безмятежно-спокойного циника, болтуна — и отличного мастера.

Кузьмичев сидел как раз напротив входа в дамский зал. Дамы выходили со взбитыми, наполненными воздухом, как паруса, прическами, проделывая какие-то замедленные движения, точно были ошеломлены тем, что образовалось на голове. Из зала несло горячим, сырым запахом. Гудели фены. Дамы переговаривались неприятно-тонкими голосами, словно перевоплощение прически обязывало к перевоплощению и голосовые связки. И странно низким показался Кузьмичеву неожиданно возникший голос:

— Кто крайний?

Это спросила только что вошедшая молодая девушка, медленно поводя по очереди спокойными черными глазами.

Очередь оторопело молчала. Еще бы! Такой расшитой бисером дубленки, отороченной по вороту и подолу рыжей лисой, с такими же манжетами, наверняка не было не только ни у одной из них, но и во всем городе.

— Я последняя! — подчеркнуто ответила наконец, оторвав от дубленки помертвевшие глаза, бесцветная толстушка в слишком коротком платье.

Девица скользнула по ней абсолютно равнодушным к собственной неграмотности взглядом, бросила на стул пыжиковый малахай, дубленку и подошла к зеркалу.

Очередь ахнула. Девица осталась в грязно-белом толстом свитере с воротом-хомутом. Свитер доходил до середины округлых бедер, туго обтянутых черными шерстяными рейтузиками. Больше ничего, никакой юбки. На ногах оленьи торбаза, тоже в бисере.

Оторвавшись от первого, к чему приковывался взгляд, — от стройных ножек, Кузьмичев внимательнее посмотрел на девушку и тотчас понял, что яростный вздох очереди вызван не только рейтузами.

Девушка была так обольстительно прекрасна, что это казалось нарушением правил приличия. Ее длинная шея выступала из грубого ворота как нежнейший стебель, на котором покоился восхитительный цветок — взлохмаченная головка.

Очевидно, в венах этой девушки смешалась кровь русского и какого-то северного народа. Кожа ее имела оливковый оттенок, но не болезненно бледный, а прелестно-матовый. В этом юном лице с длинными глазами и пухлым алым ртом была непоколебимая уверенность в себе, сознание власти своей красоты над людьми. И Кузьмичев уже не спускал глаз с девушки. А она спокойно сидела в кресле, вытянув ножки и отрешенно глядя в сторону.

Ее очередь подошла раньше. А потом отправился к своему мастеру и ошалелый Кузьмичев. Но в зеркале он увидел, когда девушка вышла, и рванулся из рук парикмахера — как был, недостриженный, в обсыпанном волосами пеньюаре, — и бросился за ней:

— Постойте!

Девушка, поправлявшая еще влажные волосы, окинула Кузьмичева взглядом с головы до ног, и черные глаза ее блеснули вдруг таким дьявольским, всепонимающим огнем, что Кузьмичев на секунду почувствовал к себе нечто вроде презрения и застыдился.

— Идите, достригитесь, — сказала девушка своим грубоватым голосом. — Я обожду. И волоса обсохнут.

Она уселась в холле, а Кузьмичев пошел на ватных ногах в свой зал. Лев Львович так и стоял у кресла, словно ничего особенного не случилось; пощелкивая ножницами, задумчиво поглядел на странного клиента, и вид у него при этом был такой, словно он хотел сказать: “Все это, извините, уже было!”

* * *

Так Кузьмичев был околдован Варварой. Она часто пела ему завораживающие в своей монотонности, тягучие и длиннее северные песни, будто опутывала прозрачными тонкими веревочками невероятной прочности. Кузьмичев сам себе казался теперь стреноженным конем, которому, впрочем, и не хочется никуда скакать. Так бы и ходил всю жизнь по лугу, хрумкал сочной травой… “Все б только слушал этот лепет, все б эти ножки целовал”. Ее ошибки в русском языке сжимали его сердце в приступах неистовой влюбленности.

Варвара не терпела его вида в толстом драповом пиджаке. По ее представлениям, настоящий мужчина должен был носить ватные или меховые штаны и толстый свитер. Ни ватных, ни меховых штанов у Кузьмичева не имелось, их заменили джинсы. А свитер был — пестро-расписанный чем-то напоминающим быстроногих оленей. Варвара выразительно фыркнула, увидев их, но, кажется, осталась довольна таким послушанием.

Бывали минуты, когда Кузьмичев тонул в стыде. Жена, дети — он же любит их! Обращенная в куколку женщина стоит на пианино, и ее окаменевшее лицо кричит о ненависти к нему… Теперь, убирая квартиру, он не трогал “новую статуэтку”, когда вытирал пыль с безделушек. Фигурка запылилась. Ольга полагала, что муж осторожничает — все-таки до чего тончайшая работа! — а Кузьмичев думал, что надо выждать, а потом “разбить” статуэтку: вернуть Светлане свободу. Конечно, обида победила в ней любовь, а у него теперь есть Варвара! Когда Кузьмичев бывал склонен к самокритике, он мысленно называл себя папильоном и павианом, но в глубине души знал: он просто не умеет иначе, каждое новое увлечение для него как бы первое и последнее. Бывают такие несчастные — или счастливые? — люди. Их оправдывает то, что предмет их страсти действительно ощущает себя первым и единственным. Но любовь далеко не всегда пробуждает в человеке все лучшее. Иной раз она вызывает к жизни самое худшее. Это бывает, когда человек любит ради себя, а не ради того, кого любит.

Словом, Светлана стояла на пианино, Ольга, как прежде, ходила на работу, жалея мужа, который просто горит в своем радиокомитете, из командировок не вылазит!..

Половина этих “комадировок” проходила в квартире Варвары.

* * *

Теперь проблем с жилплощадью не возникало: приехав в этот город учиться в институте, Варвара первым делом купила однокомнатный кооператив. Но были другие проблемы. Так, Кузьмичев частенько думал, что в Варваре-то самоуверенности еще побольше, чем в нем. И ее длинные глаза ничего не выражали, когда Кузьмичев исходил стихами, размахивая рукой с погасшей сигаретой. Он опять закуривал, и опять забывал об этом, и сигарета опять гасла… А по сути, Варвара была к Кузьмичеву почти равнодушна. Возможно, ей не хотелось проводить время в одиночестве. Возможно, ей нравились дрожащие, перемерзшие цветы, которые Кузьмичев часто покупал для нее на базарчике, в крытом холодном павильоне, у тоже дрожащих и перемерзших, но куда более стойких, чем розы и гвоздики, брюнетов. Возможно, она любила читать те книги, которые он ей приносил. Возможно, она решила обольстить первого встречного, и это оказался он. Возможно… Нелепость и цинизм предположения могли оказаться правдой, но, скорее, Варвара сама не знала, чего хотела.

Однажды, когда скучающее выражение ее очаровательного лица стало совсем уж непереносимым и оскорбительным, Кузьмичев взялся вспоминать прежние победы. Куда там! Что об стенку горох!

— Эй! Ты меня слышишь? — Кузьмичев робко коснулся точеного плеча.

— Угу, — мурлыкнула Варвара.

— И тебе все равно?

Плечико дернулось: а что, мол, тут такого?

— Да, ревнивой тебя не назовешь.

Теперь насмешливо дрогнул уголок Варвариного рта.

— Ну и не называй.

— У тебя что, рыбья кровь? — нахально спросил Кузьмичев, надеясь, что уж теперь-то она хотя бы рассердится.

— Кстати, о крови! — Варвара оживленно повернулась к нему. — Я тебе никогда не рассказывала про своего предка? Пра-пра-пра… Он был грузинский князь.

Давно Кузьмичев так не смеялся! Но Варвара не обиделась.

— Я тебе говорю! — сказала она настойчиво. — Ну, не настоящий князь, конечно, а князек. Князечек. А может, просто кавказец. Но усы, бурка и кинжал — все как у людей. Однажды он был во гневе и зарезал какого-то человека, приревновав его к своей жене. А человек тот оказался богатым и знатным царским чиновником. И вот моего бедного прадедушку сослали за убийство на Сахалин. Еще давно, понимаешь? Лет сто и больше назад. Он отбыл срок, вышел на поселение, женился на русской, из переселенцев Орловской губернии, а потом этот род перемешал свою кровь с другим родом, из коренных сахалинцев. Вот так-то. Видишь, какая у меня горячая наследственность. А ты говоришь — рыбья кровь…

— Интересно! — Кузьмичеву было действительно интересно. — Сейчас придумала или давно?

— Не веришь? — Варвара посмотрела загадочно. — Доказать?

— Чем? Фамильные драгоценности сохранились?

— Он пострадал за свою ревность. Показать, что это такое?

Да уж… Ничего подобного Кузьмичев и представить не мог. Или Варвара была не только кавказская княжна, но и сумасшедшая, или уж такая актриса… Сначала-то ему даже нравились упреки, визги, всхлипы. Он весь вымок в быстрых и прохладных Варвариных слезах! Но видя его любопытствующую, довольную усмешку, она распалилась по-настоящему, разошлась до того, что с истерическим криком: “Вот что ты носишь у сердца, а для моего портрета там нет места!” — выдернула из внутреннего кармана его пальто бумажник с фотографией детишек. Посыпались монеты, две жалкие пятерки были презрительно отброшены не знающей счета деньгам Варварой и взлетели, как последние перышки синей птицы, и упали, а изодранную в клочки фотографию и хранившуюся в том же кармане дудочку Варвара с криком: “Талисман!” — сгребла в пепельницу и подожгла от кузьмичевской же зажигалки, не то всхлипывая, не то истерически хихикая и ретиво раздувая пламя.

Еще некоторое время Варвара сохраняла паузу гнева, а потом торжествующе взглянула в сторону Кузьмичева: каково, мол, а? видал рыбью кровь? доволен?

Но Кузьмичева на диване не было.

* * *

Варвара не считалась особенно усердной студенткой, но все-таки в институте ее любили. Красивая, не злая, простая… С чего ей вдруг так поспешно понадобилось уезжать? Посреди учебного года. Едва расправившись с первой сессией. Наговорила с три короба, но декан чувствовал: врет. Или привирает.

— Может быть, хоть на заочное перейдете? — уговаривал он. — Жаль ведь, столько сил потрачено при поступлении, на сессии (“И денег”, — мысленно добавил он). — Будете жить дома, коль так уж вам хочется, а на экзамены приезжать.

Варвара глянула на него с ужасом.

— Нет, нет! — У нее даже голос сел. — Нет, не надо на заочное, мне… я не приеду сюда никогда!

Продажа квартиры и переоформление документов отняли полтора месяца. Все это время Варвара жила в общежитии, у подруг — где придется. С собой у нее были два чемодана с одеждой — и все. Ничего, ни книг, ни безделушек, ни тем более крупных вещей, не тронула она в своей квартире. Новые жильцы, молодожены, предложили ей хотя бы частичную плату за обстановку, которую она оставляла, но Варвара категорически отказалась.

В самолете в начале пути она расплакалась, потом мрачно молчала, потом задремала, а проснулась уже спокойная и даже начала улыбаться в ответ на любезности, которые расточал ей сосед, красивый, томный моряк.

* * *

…На новоселье к Игорю и Тамаре приехала мать молодожена. До этого Тома знала свою свекровь только по фотографиям, письмам, телеграммам и денежным переводам. Эти переводы были столь часты и щедры, что ущемили самолюбие Томиной мамы. Хотелось не отставать от сватьи. Такса за шитье, которым она занималась дома, резко подскочила. В ответ мать Игоря “выколотила” в издательстве, где готовились к изданию книги ее покойного мужа, аванс, причем договор перезаключили по высшей ставке за авторский лист.

Благодаря принятым мерам, как пишут в газетах, набралась именно та сумма, которой недоставало для покупки жилья “ребятишкам”.

— Что ж, для начала неплохо, — сказала свекровь Томы, обойдя и оглядев квартиру. — Вот только эта рухлядь…

Под рухлядью свекровь разумела мебель, оставленную прежней хозяйкой. “Ничего себе рухлядь!” — обиделась Тома, но виду не подала.

Свекровь начала зевать — устала с дороги.

— Прилягте, — предложила Тамара, — а мы пока со стола уберем. А потом все пойдем к моей маме, она ждет ужинать.

Свекровь с удовольствием сбросила тапки и забралась на диван.

— Что-то поддувает, — сонно сказала она, — мне бы шалюшку…

Тома посмотрела на свекровь и подумала, что шалюшкой тут, пожалуй, не обойтись. Игорь тем временем достал из ниши длинноворсый, мягкий, будто тонкий шелк, пушистый плед. Он был невесомым и теплым, он был красивым, синим в коричневую клетку, он был просто чудо!

— Ого! — оценила свекровь. — Почем?

Тамара замялась. Плед, как и диван, как, впрочем, и все остальное, они не покупали. Эта чокнутая красотка, бывшая хозяйка, просто бросила его. Лежал скомканный на диване. Тома аккуратно свернула его и прибрала, ожидая, что хозяйка все же спохватится, — и не желая этого. Они привыкла считать плед своим, потому и не запретила Игорю пофорсить перед матерью.

Свекровь опустила ноги на пол. Сонливость как рукой сняло.

— Это что?! — гневно указала она на плед. — Чужие тряпки?! Обноски?! Что, у нас с твоей матерью на новый не наработается?

И понесла… Сами, мол, не умеете зарабатывать, да с вас и не просят, пока студенты, но уж заработанным пользуйтесь! Не для того, мол, сына растила, чтобы чужим барахлом прикрывался! Ну и так далее.

Тома вся съежилась. Игорь мечтал спрятаться куда подальше. И только тут понял, какая у них квартира все-таки маленькая. Голос матери был слышен даже в туалете. Разве что на балкон выйти?

Он надел шапку и проскользнул в дверь, прихватив пресловутый плед. И то, пыли в нем… Осторожно опустил его за перила, несколько раз энергично встряхнул.

Потом втянул плед обратно, свернул. Постоял еще, любуясь морозным, солнечным небом. Продрог. Уходя, неожиданно для самого себя глянул через перила, с высоты седьмого этажа, — и обомлел: внизу, в сугробе, лежал полуодетый человек.

* * *

Ольга открыла входную дверь — и тут же уныние сошло, она, ахнув, бросилась через порог: ей показалось, что в квартире кто-то есть. Дети гуляют у дома, значит, это мог быть только он!

Не снимая шубки, заметалась из прихожей на кухню, в кабинет мужа, спальню… Стиснула руки, из глаз лились слезы, радость, надежда…

Напрасно. Его не было. Все эти два месяца, с тех пор, как муж исчез, Ольга ждала его возвращения: каждый день, час, миг! Нет, его нет… Но кто это?!

Посреди гостиной стояла какая-то женщина. Поза, в которой застала ее Ольга, была более чем странная: женщина потягивалась так, будто все тело у нее сильно затекло. Была она молода, золотоволоса, хороша собой, разве что очень бледна. Ольга могла поручиться, что встречает ее впервые, и тем не менее весь вид ее показался жене Кузьмичева необычайно знакомым.

“Кто это? Кто?.. Воровка?” — первое, что пришло на ум.

Однако в комнате был порядок. Все вещи будто на местах…

— Что это значит? — слабо вскрикнула Ольга. — Что вам надо?..

Незнакомка подскочила к Ольге, обняла ее, расцеловала, причем ошалевшая Ольга заметила, что глаза странной женщины полны слез, хотя она счастливо улыбалась, потом неудержимо рассмеялась — и бросилась вон из квартиры так, будто выбегала из тюрьмы на свободу. Хлопнула дверь, пролетели по ступенькам шаги, и только тут Ольга осознала, что больше всего поразило ее в облике незнакомки: та была в летнем платьице — и босиком!

…Не скоро Ольга пришла в себя. Очнувшись, она обнаружила, что полулежит на диванчике, а на столе исходит звонками телефон.

Звонили из милиции. Ольге сообщили, что ее муж, Сергей Анатольевич Кузьмичев, пропавший два месяца назад, найден сегодня утром в бессознательном состоянии возле одного из домов в первом микрорайоне. Чувствует он себя неплохо, однако налицо частичная потеря памяти и, конечно, шок. Нет никаких ран, ушибов — его тщательно осмотрели врачи. Несомненно, он в полубреду сам пришел откуда-то к этому дому и здесь лишился чувств. Нельзя же, в самом деле, принимать всерьез слова одного из жильцов, молодого человека, который и вызвал “скорую” и милицию, о том, что он якобы выбросил Кузьмичева с седьмого этажа, когда вытряхивал плед.

* * *

А одна вещь все-таки пропала из квартиры Кузьмичевых в тот день. Исчезла фарфоровая статуэтка, стоявшая на пианино. Бить ее никто не разбивал — а как не бывало! Оставалось предположить, что ее унесла странная незнакомка, босиком бегавшая по чужой квартире посреди зимы. Однако зачем ей понадобилась эта фигурка, совершенно непонятно!

Ну а дудочка, спросите вы? Волшебная дудочка! Она ведь сгорела. Как же без нее?..

Господи, ну при чем тут вообще дудочка? Было время любви — и минуло. Было время волшебства и…

1979 г. Хабаровск

Елена Грушко

ТО ВЗОР ЗВЕЗДЫ…

Посвящается памяти протоиерея Георгия Ивановича Дьяченко, самозабвенного изыскателя отсветов сверхъестественного.

* * *

ПРОСТОР, ЗВЕЗДАМИ НАСЕЛЕННЫЙ,

НИКТО ИЗМЕРИТЬ НЕ УМЕЛ.

НЕ СЫЩЕТ РАЗУМ ДЕРЗНОВЕННЫЙ

ДЛЯ ЗАМЫСЛОВ ТВОРЦА ПРЕДЕЛ…

* * *

МАЛЫЙ МЕРЛОУЗ.

ПРОГРАММА: ОБЩАЯ.

ОРТО: 06–12.

ЗВЕЗДНОЕ ВРЕМЯ: 17.09. XX-ХХ.

ВРЕМЯ ЗАПИСИ: 0.30. ОТ НАЧАЛА ДНЯ,

26.08.812.XIX.

ИНФОРМАЦИЯ: ГРАФИЧЕСКАЯ.

Сиятельная графиня,

сестрица Лизавета Леонтьевна!

Покорнейше прошу Вашу милость принять новое донесение с театру военных действий.

Я, слава Богу, здоров. Грустно иногда бывает, что с матушкою и со всеми вами розно. То есть розно я ныне с сердцем, кое лишь для вас живет и бьется. Скажи сие маменьке, а Катеньке и Сашке-меньшому не сказывай, чтоб не подъял на смех удалаго воителя. Одной тебе поведаю, друг-сестра, что миновалося безвозвратно то время, в которое обманчивое воображение представляло мне блаженством миг, когда оставлю я дом отеческий для новыя жизни. Сердце изменило мне вскоре после разлуки! Без маменьки, без тебя, милый друг Лизанька, даже без Катеньки и Сашки-меньшаго не могу быть счастливым, но… возвратить нельзя ушедшаго, и нахожу утешение в одном: писать к вам. Однако ж по почте кроме как о погоде и о здравии сообщать не должно. Надеюся крепко на оказию, с того и подробен столь. Господин генерал Дмитрий Васильевич (Quell homme quest le Prince! Tres intelligent. Quel caractére!.. Non’ce n’est pus un simple mortel!1 Скажу не хвастался, что он ко мне благоволит и живое участие принимает во всех заботах семейства нашаго, о коих наслышан от меня), наутрие отсылает раненаго человека в свое Арсеньево, пограничное с дяденькиными Колокольцами, и оный Семен побожился, что послание мое до вас всенепременно доставит. При всех верных случаях буду уведомлять вас обстоятельно, а по почте принужден писать редко и лаконически. Да и война оставляет для сего мало досугу. Вчерась целый день я был в деле, устал как собака, но, слава Богу, невредим. Наши дралися с отвагою; много у нас ранено и убито, но у злодея нашаго несравнимо более. И, не успевши отряхнуть прах Шевардина, мы вновь на пороге сражения. Неведомо, что ждет нас, к чему приведет день грядущий. Всем сердцем Бога молю и на Него, Единаго, уповаю, чтоб не к печальным для Москвы последствиям. Естьли погибнет Москва, то все погибнет. Буонапарте известен, что для русскаго живое сердце есть древняя Москва, Moscou la ville sainte2, а вторая столица, блестящий Петербург, — почти то же, что и все другия города в государстве. И падение Москвы увлечет за собою тягостныя следствия для России! Ведь никому не тайна, что от Москвы для Петербурга войску почти что и нет, разве les melheureux3 мужики с рогатинами, как противу медведей. Французы ж намеренно разсеи-вают слухи об вольности, для них грядущей в случае победы Наполеоновой. Всемирный враг, сие стоглавое чудовище, несмотря на свое варварское разсуждение и угрюмый разум, знает ясно, что одна связь содержит и укрепляет Россию, а именно — связь Государя с дворянами, поддерживающими его власть над крестьянами.

Тем паче счастлив я, что все вы отъехали не в нашу подмосковную, а в имение дяденькино, кое, и при самом дурном раскладе, должно остаться безопасным: Но крепко надеюся на нашу удачу! По всему видно, что войска неприятелевы не имеют уже прежняго…

Лизонька! чу! что такое за окном?! ровно бы пламень взошел в небо! Только что, на миг оторвавшися от пера, видел я лишь тьму, слабо разсеянную кострами наших и неприятельских войск, да вдали курился еще белый дым над спаленною Семеновкою. Как вдруг полыхнуло в небе — не то звезда возгорелася, не то разорва-лася некая безшумная петарда, и толико ярко и ослепительно, что сделалися видны и очертания дального Валуева, где стоит теперь Наполеон, и лес на горизонте, и даже крест и колокольня Колоцкаго монастыря!

Что сие означает? Не испытывает ли наш супротивник неведомое какое оружие?.. Но пусть так! Бог благословит предприятие наше. Естьли Он защищает сторону правую — нам будет помощником. Желаю, чтоб вселил Он страх и отчаяние в неистовое вражие сердце!

На сем кончаю. Не ведаю, сомкну ль глаза, однако надобно: с утра в бой!..

Прощайте, Лизавета Леонтьевна, голубчик Лизанька! Маменьке, дядюшке Петру Данилычу и братцу нижайший поклон. Пишите чаще, письма доходят исправно и служат большим утешением в сердечной об вас тоске.

Храни вас Господь! Прощай. Твой брат Никита Сумароков.

МАЛЫЙ МЕРЛОУЗ, ГЛАВНЫЙ ПУЛЬТ.

ЗВЕЗДНОЕ ВРЕМЯ: 17.09. XX-ХХ.

КОМАНДА: ПЕРЕХОД ОРТО 06 В АВТОНОМНЫЙ РЕЖИМ.

ПРИЧИНА: РАЗРЫВ ЦЕПИ.

ХАРАКТЕР ВОЗДЕЙСТВИЯ: ЛОКАЛЬНОЕ, ВНЕШНЕЕ.

СУБЪЕКТ: АСТЕРОИД; МАССА 13,964 КЭН, СКОРОСТЬ 907 БОЛЬШИХ ДНИЗ.

ВЕРОЯТНОСТЬ ВОЗНИКНОВЕНИЯ СИТУАЦИИ: 0,000243 ДЭЛЬ.

ОЦЕНКА СТЕПЕНИ ПОВРЕЖДЕНИЯ: | | —I, ВТОРАЯ СТАДИЯ АЙДРЭТ.

ПОСЛЕДСТВИЯ: ВЫБИТО ОРТО 06–12.

ПРОГРАММА: ОБЩАЯ.

ХАРАКТЕР ИНФОРМАЦИИ: ГРАФИЧЕСКАЯ, ЭМАНАЦИИ.

ОСЛОЖНЕНИЯ: КЭЛВИН-СНЕГГ 16; ПОВРЕЖДЕНИЯ КАССЕТ; УВЕЛИЧЕНИЕ РАДИУСА ВРАЩЕНИЯ ДО 1052,777 СЭЗ; НАПРАВЛЕНИЕ ПОЛЕТА НЕ ПРОГНОЗИРУЕТСЯ.

ВЕРОЯТНАЯ ТОПОНИМИКА ОБЪЕКТА: СМОЛЕНСК, МОЖАЙСК, МОСКВА, НИЖНИЙ НОВГОРОД, ТУЛА, ОБИМУРСК; ПРИВЯЗКА ПО КАРТАМ МЕРЛОУЗ ПРИЛАГАЕТСЯ.

ПРИНЯТЫЕ МЕРЫ: СВОБОДНЫЙ ПОИСК ОРТО 06–12 В ПРОСТРАНСТВЕ 37-ЮЭМ.

МАЛЫЙ МЕРЛОУЗ.

ПРОГРАММА: АВТОНОМНАЯ.

СИТУАЦИЯ: АВАРИЙНАЯ; КЭЛВИН-СНЕГГ 16.

ОРТО: 06–12.

ЗВЕЗДНОЕ ВРЕМЯ: 17.09. XX-ХХ.

ВРЕМЯ ЗАПИСИ: 6.00 ОТ НАЧАЛА ДНЯ, 26.08.812.XIX.

ИНФОРМАЦИЯ: ГРАФИЧЕСКАЯ.

Любезный братец Никитушка!

Забываете, г-н Сумароков, о своея первейшия обязанности: как возможно часто уведомлять своих домашних командиров о невредимости вашея! За что и объявляю вас наказанным: по прибытии из действующей армии надлежит вам avoir l’oreille tiree4, прежде дяденькою да маменькою, а затем, по ранжиру, мною, да Катенькою, да Сашкою-меньшим!

А по совести, Никитка, уж вовсю разсвело, но мне, почитай, с полуночи неймется. Вдруг привиделося: сидишь ты в некыя тесныя горенке и при тусклыя лучинке отписываешь мне свои приключения. “Сиятельная графиня, сестрица Лизавета Леонтьевна!..” И так-то ясно, так чудно ясно виделося мне лице твое, и словно бы даже скрип пера слышался, сии слова выводящаго!.. Недаром уверяла маменька, что не бывает душ роднея и ближе, чем у близняшек. Так и есть. Никого нет для меня на свете роднея тебя, mon fére5! И не смейся, гляди, надо мною за сию слезинку, из-за коей расплылися чернилы, не то как воротишься — худо тебе придется! Быть может, вовсе и не в тебе суть — просто сердце, лишенное покою ужасными происшествиями нашаго времени, болит и ноет…

Нет уж, Никитка, ты уж возвращайся поскорее! Понимаю: долг призвал тебя, и разсудок, и сердце. Но всеж война не для нежных душ, и я уверена, что когда б не пылающая твоя любовь к Отчизне, коя возбуждает и подкрепляет тебя, ты б не бросился на поле брани, не покинул бы нас, бедных!

Что ж сказать об нас? все по-старому. Маменька плачет да бьет земныя поклоны, чтоб настал конец бедствиям Отечества нашаго, а еще — чтоб любимый сын ея жив и здрав воротился. Дяденька же Петр Данилыч уверяет, что ты лихо в деле отличаешься и бьешь фран-цузишек, которых с самаго Аустерлица, где оставил руку, он безпрестанно посылает zum Teufel6, не желая сквернить себя галлисизмами. Катенька и Сашка радостно капризничают на французских уроках… Я же корпию щиплю: в гошпиталях недостало корпии, и все окрестные барышни трудят ныне свои пальчики до кровавых мозолей.

А, да что мозоли! что пальцы! чудится, жизни б не пожалела, чтоб враг Вселенной, напавший на нас самым тиранским образом, сгинул. Не верю, что Господь ему поборствовать будет!

Здесь всё ополчается, и многия соседи препоясалися на брань за Отчизну. Росский Бог велик! Уповаю, что Он нас еще помнит; теперь вся надежда на Него, а без того пропадем.

Прощай! Верь дружбе моей и любви. Молюся за тебя ежечасно — сестра твоя Лиза.

P. S. Еще маменька перо просит.

Сын мой, молю тебя от всего мояго сокрушеннаго сердца: побереги себя! Томится душа моя… За нас не бойся — Бог нас не оставит; лишь бы ты жив был. Да сохранит тебя Всевышний, да защитит наше любезное Отечество!

Твоя любящая матушка.

* * *

ЭФИР БЕЗЧУВСТВЕН. БЕЗДНЫ МРАЧНЫ.

НО ВОТ НОЧНОЕ ТОРЖЕСТВО

ПРОНЗАЕТ ЛУЧ МГНОВЕННОЗРАЧНЫЙ!

ПЫТАЕМ МЫ УМОМ ЕГО…

* * *

МАЛЫЙ МЕРЛОУЗ.

ПРОГРАММА: АВТОНОМНАЯ.

СИТУАЦИЯ: АВАРИЙНАЯ; КЭЛВИН-СНЕГГ 16.

ОРТО: 06–12.

ЗВЕЗДНОЕ ВРЕМЯ: 17.09. XX-ХХ.

ВРЕМЯ ЗАПИСИ: 16.40. ОТ НАЧАЛА ДНЯ,

26.08.812.XIX.

ИНФОРМАЦИЯ: ЭМАНАЦИЯ.

СОСТОЯНИЕ ОБЪЕКТА: БУРРАГАН 36, КЦ.

СПОСОБ ЗАПИСИ: КИСМОД.

…Блистание разрывов затмевает мое зрение и почти опаляет на голове волосы. Земля брызжет на меня, а я не имею сил отряхнуться, шевельнуть рукою, встать… Что со мною?!

— Стреляйте! Стреляйте! Feu!7

…Теряю спокойное течение мыслей и себя позабываю. Нет, помню! помню икону матушки-заступницы, из Смоленска вывезенную… молебен… потом все началося.

Жаркое дело! С самого утра я был в поле. Я был свидетелем ужасного сражения…

— С донесением к фельдмаршалу!

…Понятовский должен был обойти наше левое крыло лесом, но там стоял Тучков и помешал ему… Сто батарей били по нашим флешам и редутам, стоящим на равнине, но впустую: были слишком далеко, — пока их не двинули вперед.

Огонь ужасный! Ядра и гранаты сыпалися как град. Уже прошло известие о ранении Багратионовом. И весь день витало в воздухе: Семеновская, Багратион, флеши… И вот настал наш час. Бригада наша с места вступила в бой!

Свистали пули. Мы находилися противу густой цепи неприятеля, и я имел счастие быть свидетелем храбрости солдат наших… Для меня были ужасныя минуты, особливо те, когда генерал посылал меня с приказаниями то в одну, то в другую сторону… Я двигался по грудам тел убитых и умирающих, и неприятель был от меня на перестрел. Ужаснее сего поля сражения я в жизни моей не ви-дал и долго не увижу! Ядра свистали над головой, и все мимо. Дело час от часу становилося все жарче…

— Que diable!8

…Внезапно что-то ударило меня в левый бок… и странным образом стихло все вокруг. Почудилось мне, что земля вздыбилася, стала стоймя, словно гора, вершина коей досязала до облак. Нескоро понял я, что земля осталась на месте, а я лежу навзничь.

— Не по зубам, вражьи дети?! А кто вас звал-то сюды?

… Что такое? Сражен картечью? Неужто со мною сие, вподлинну?

Повернулся, пытаясь встать. Не могу!

Небо навалилося… Облака… тяжелыя… Они бежали, летели надо мною. Les nuages9. И вдруг одно из них замерло. Белое, чистое. Остальныя, полныя гари, крови, неслися, обгоняя друг друга, а это повисло прямо надо мною, дымяся белыми дымами, словно бы затухающий костер.

Сердце мое дрожало… все дрожало в глазах моих… сквозь разтекающийся дым я узрел, как в невообразимой глубине, высоко-высоко, непостижимо где, всколебалася ночная мгла… я проницал ея взором… она разсеялася на миг. Что-то золотилося, переливалося округло перламутром, словно ко мне обратилося гигантское око!

В нем дробилися, дрожали картины — и вдруг словно над собою увидел я эти клокочущия разрывы, блеск выстрелов… кипело сражение в огромном котле войны… Исчезло!

И виделося мне: реет в небесах сверкающий купол, вроде Колоцкой церкви, что ночью озарена была вспышкою, — или нет, в точности шапка Мономахова, вся унизанная перлами. Но я четко видел, что один из жемчугов отсутствует, словно выклеван хищною птицею.

Какое-то иное знание пронзило меня. До вечера еще оставалося время, а я точно знал, что вдвое слабейшия силы росских дралися десять часов, истощив неприятеля, и были истощены сами, что вследствие сего Москва… Москва оставлена…

Нет! Не может быть сего!

— Господин Сумароков! Никита, брат! О Боже!..

…Ваша светлость, Дмитрий Васильич… там… кто-то смотрел на меня с небес…

— Ничего не говорите, друг мой. Вам сего нельзя. Молчите, au monde Dieu!10 Эй! кто-нибудь! сюда!

— Эка тебя, барин молодой… Осторожнее! Подымай! Ишь, разворотило!

… Ваша светлость, господин генерал… Лизанька… моли Бога за Россию и за нас! Mére… votre obéissant fils…11 Господи, успокой смущенной дух мой!..

МАЛЫЙ МЕРЛОУЗ. ГЛАВНЫЙ ПУЛЬТ.

КОМАНДА: ВСЕМ ОРТО 06 ПРОДОЛЖАТЬ РАБОТУ В АВТОНОМНОМ РЕЖИМЕ ДО ВОССТАНОВЛЕНИЯ ЦЕПИ. ПРОДОЛЖАТЬ ПОИСК ОРТО 06–12 В ПРОСТРАНСТВЕ 37-ЮЭМ.

МАЛЫЙ МЕРЛОУЗ.

ПРОГРАММА: АВТОНОМНАЯ.

СИТУАЦИЯ: АВАРИЙНАЯ; КЭЛВИН-СНЕГГ 16.

ОРТО: 06–12.

ЗВЕЗДНОЕ ВРЕМЯ: 24.10.XX–I.

ВРЕМЯ ЗАПИСИ: 20.20. ОТ НАЧАЛА ДНЯ, 29.08.812.XIX.

ИНФОРМАЦИЯ: ГРАФИЧЕСКАЯ.

Милый друг мой Alexandrine!

Знаю, что ждала меня, да я и сама чаяла быть у тебя, чтоб застать в ваших предивных местностях хотя бы самый краешек молодаго бабьяго лета… Что делать, милый друг? теперешния обстоятельства сему препятствуют!

У маменьки сделался la transport au cerverau12, по счастию, в малой степени, однако ж три дни провела она в постеле, не будучи в состоянии шевельнуться, а мы, уповая на милость Всевышняго, от нея не отходили. Теперь, слава Богу, ей весьма полегчало, хотя и слаба еще. Времена скорби и страха, година испытаний надорвали ея силы, а хуже то, что я, кою она мнит опорою своею, старшею дочерью, надеждою, я сама сделалася припадку тому причиною!

Maus n’est pas comme l’entedez13, не из-за V.H., там все покончено, я уж не отвечаю на его послания. Даже вернея будет сказать, не я виною, а мои неосторожныя слова… нет, не так…

Il faunt absolument que tovs venie14, иначе, пожалуй, сочтешь то, о чем я сейчас писать стану, причудою воспаленнаго ума и расстроенными мечтаниями. Однако Бога в свидетели призываю, что все сделалося так в точности, как я тебе сейчас отпишу.

Ах! рука дрожит, сердце стеснилося, вновь переживая ужас того дня!..

Вообрази, Alexandrine! Как раз три дни тому, 26 августа около четырех часов пополудни, я стояла в дяденьки-ном парке, на крутояре над излукою Обимурскою, глядя в заречныя дали. Весь тот день было мне не по себе и томно; оттого, быть может, что я ночь не спала, думая о брате.

Жарко было и душно; я прилегла на траву, глядя в небо. Мною завладело дремотное оцепенение. На земле тишь стояла, ни травинка не шелохнется, а в вышине играл средь облак ветер. Я следила их почти уже сквозь сон, как вдруг приметила, что одно странным и чудесным образом оста-новилося, замерло в точности надо мною, словно бы вовсе неподвластное стремительности воздушныя течений.

Знаю, ты скажешь: c’est impossible15, но погоди! за тем последовало множество другаго, куда более невозможнаго!

Облако в глазах моих струилося, как бы желая излить из себя все белыя дымы, его соткавшия. И внезапно в нем возникло неописанное сияние! Я увидела что-то округлое, гигантское, отливающее перламутром… словно бы радужка великаньяго глазу, смотревшаго на меня с вышины! Так подумалося мне; хотя, пожалуй, теперь больше сходства я нахожу с округлым боком огромнаго мыльнаго шара, ибо сии, как ты, верно, примечала, имеют свойства отражательныя; таковыми же, верно, обладало и то, что я узрела в небесах.

Сперва промеж цветных бликов мелькнул изогнутый лук Обимура, зеленыя берега… за тем проплыл белый дядюшкин дом, и его стройныя колонны причудливо дрожали… — но не успела я ахнуть от изумления, как наченшаяся картина исчезла, смешалися краски, а из их переливов, выплыло иное!

Предо мною, не в дальном разстоянии, была открытая, почти не укрепленная местность, на которой шло ужасное сражение!

Поначалу все было завешено дымом иль туманом, и, казалося, из онаго вылетают снаряды и пули. А когда сей дым развеялся, сверканье пушечных разрывов помрачило солнечный свет!.. Нет возможности описать всех страхов, что я натерпелася, глядючи, ибо вскоре различила я людей, топчущих мятыя желтыя овсы и ведущих бой друг с другом. Вдали казалися они более духами, нежели человеками; тела их порою насквозь проницали, но постепенно зрелище становилося как бы осязаемым и оно все время менялося: то видела я целиком всю картину сего кроваваго храбрования, словно бы сама летела над ним в огромной вышине, а то приближалися к самому моему лицу искаженныя, окро-вавленныя лица…

Сраженныя падали повсяминутно, и тогда самый воздух вокруг чудился наполненным стонами раненых и изувеченных от снарядов.

Я уже сообразила, что мне явилося некое побоище росских войск с полчищами вредоносца нашаго, врага рода человеческаго. До сего времени я лишь предполагала, что от Буонапартовых злодеяний и самый ад трепетать принужден; ныне же я воистину испытывала муки адовы, видя сие безмерное кроволитие.

Внезапно одно лице ко мне приближилося. Редкий человек может с перваго взгляду измерить хорошия и дурныя свойства незнакомаго; однако ж сей молодой генерал почудился мне человеком отменных душевных свойств, такою заботою и печалию было отуманено его чело. Он стоял на коленях, склоняяся над кем-то… все больший простор открывался взору моему… я слышала его голос: “…au monde Dieu!..” — и вдруг… рука немеет, выводя страшныя строки! увидела я простертаго на земле и облитаго кровию… Никиту! брата!

Я закричала. В сей миг генерал, озревшись назад, стал звать людей на помощь. Он воздел взор к небесам, как бы моля их об милосердии, и мне почудилося, что глаза наши встретилися, что он увидел меня… толико же чрезъестественно, как видела я его и раненаго Никитушку. Иль он услышал мой крик, как я услышала его голос?..

Но здесь, словно испугавшися крику моего, видение заколебалося… зашла стремительно серая мгла и все сокрыла, затянула тусклым флером, будто вся Вселенная сделалася исполнена горестию.

Не вспомню, что потом со мною сталося! Нашли меня меньший, Катенька да твой тезка, уже ввечеру, без чувств. Все всполошилися, а я, едва очнувшися, залилася слезь-ми и, еще не владея собою, тотчас выложила обеспокоенной моим состоянием маменьке о сем чудном в природе приключении… а стало, и о страшной участи братниной, и сие повергло маменьку в болесть.

Пишу тебе теперь — и вновь плачу от страшных воспоминаний. Нет! не могу поверить вполне, что все правдиво, все au serieux16, что настал плачевной день, злой час и пагубная минута, что немилосердая судьба и от нас, несчастных, потребовала своея жертвы!

Может быть, Господь не совсем еще нас оставил? может быть, сия мрачная туча пронесется мимо?..

Пиши мне. Прощай! Твоя несчастная Lize.

* * *

ЧТО ЭТО? АНГЕЛЬСКОЕ ЧУДО?

В ПРОВАЛАХ ЧЕРНЫХ БОЙ СВЕТИЛ?

ИЛИ ДИАВОЛА ПРИЧУДА?

КТО БЛЕСК СЕЙ В БЕЗДНАХ ПОРОДИЛ?..

* * *

МАЛЫЙ МЕРЛОУЗ.

ПРОГРАММА: АВТОНОМНАЯ.

СИТУАЦИЯ: АВАРИЙНАЯ; КЭЛВИН-СНЕГГ 16.

ОРТО: 06–12.

ЗВЕЗДНОЕ ВРЕМЯ: 24.10. ХХ-ХIII.

ВРЕМЯ ЗАПИСИ: 23.26. ОТ НАЧАЛА ДНЯ, 29.08.812.XIX.

ИНФОРМАЦИЯ: ГРАФИЧЕСКАЯ.

Милостивая государыня, Елизавета Леонтьевна!

Прошу простить мне то горе, кое принужден я причинить вам и всему семейству вашему, заочно мною любимому и почитаемому. Брат ваш, Никита Сумароков, был смертельно ранен августа 26 дня, в деле при Бородине, в самый разгар бою, и вскоре скончался на моих руках. Гибель его была достойною воина и героя…

Понимаю печаль вашу и скорблю с вами вместе. Сия потеря была и для меня нежданною и болезнетворною раною, хотя не за тем ли мы явилися на поле брани, чтоб головы свои положить за Отечество?.. Однако клянуся всем, что для меня свято: я скорее бы сам готов был приять пулю, нежели видеть мертвым брата вашаго и воображать то неутешное горе, кое принесла вам несчастливая судьба. Вижу слезы вашея матушки, сестры, братца, моего стариннаго друга и соседа Петра Данилыча… ваше лице, орошенное слезьми… Умолкаю. Сие мысленное зрелище для меня непереносимо.

Вы вправе спросить, что ж я не тотчас отписал вам об этом непоправимом, о гибели Никиты Леонтьича? Еще стоя над его недвижимым телом, я был ранен в грудь пулею в шестидесяти шагах. Ладанка спасла меня: пуля отклонилася и сделала лишь рану у левой ключицы, неглубокую, но болезнетворную, в том месте, где жилы ручныя сходятся. Обстоятельства наши были таковы, что я пренебрег раною, день провел на ногах, но вчерась лихорадка положила меня в постелю. Рукою левою я покамест не владею: по-счастию, правая невредима. Нет, что я! лучше было б наоборот, чтоб не мне писать вам о сих печальных известиях, когда сердце мое движется другим чувством и к другому, милейшему для меня предмету…

Знайте ж, Елизавета Леонтьевна, что несчастие ваше есть и мое несчастие; ваши беды суть и мои.

Не сочтите не к месту и не ко времени сказанным то, что воспоследует далее, но… великия диковинки с нами иной раз приключаются!.. Во времена совсем недальные показывал мне брат ваш, а мой друг, ваши с матушкою, Екатериною Даниловною, портреты в миниатюрах, изумившия меня тонкостию письма и одухотворенностию черт, в них запечатленных. Я наслышан был, что вы с братом близнецы, но не ожидал толикого сходства меж вами — и в то же время различия… Нежность лица вашаго и юношеская суровость Никитина меня тронули. Я ведь всегда мечтал о сестрах да братьях, но все они умерли во младенчестве, и родителей моих Бог призвал слишком рано… Но речь теперь пойдет о другом.

Когда я, пораженный отчаянием в самое сердце, склонялся над раненым Никитою, внезапно почудился мне невдалеке чей-то вскрик; голос был женской… Я отмахнулся от сего, как от наваждения; обернулся, чтобы позвать людей, и взор мой коснулся небес. Не сочтите бредом! мне почудилося, будто с небес глядит на меня испуганное лице молодыя девушки… то самое лице, кое видел я на миниатюре, бережно хранимыя Никитою… ваше незабываемое лице, Елизавета Леонтьевна!

Сам не знаю, что пишу и зачем! Но вспоминаю последния слова Никиты: “Кто-то смотрел на меня с небес…”, вспоминаю свое видение — и думаю: что ж было сие? игра воздушных огней? бред помутненнаго сознания? иль око звезды дальной глянуло на нас… а сердце мое наделило сей непредставимый, нечеловеческый образ чертами, мне милыми?..

Прошу простить вольность мою, отнеся ея на счет потрясения, мною пережитаго.

Я отправляю к вам куриера и полагаю, что не далее как по седмидневном путешествии он представит вам письмо мое — и то, кое было найдено при мертвом Никите: неотправленное, к вам, Елизавета Леонтьевна, адресованное.

Примите мое глубокое сочувствие в постигшем вас горе. Никита Леонтьевич погиб за Отечество, и сердца наши вовеки память о нем хранить будут.

Рвуся поскорея в бой: сломать рог строптиваго врага. Верю, что положение наше скоро выправится. Пламенная во всех русских любовь к Отчизне произвесть может чудеса. Quel defait attende nos ennemis!17

Нижайший поклон глубокочтимыя матушке вашея, Екатерине Даниловне, графу Петру Данилычу. Я себя ласкаю надеждою, что вы соблаговолите сообщать мне о происшествиях в доме вашем, что весьма нужно для успокоения мояго сердца.

Располагайте мною! Преданный вам Дмитрий Арсеньев.

МАЛЫЙ МЕРЛОУЗ. ГЛАВНЫЙ ПУЛЬТ.

ЗВЕЗДНОЕ ВРЕМЯ: 24.10. XX-ХХ.

КОМАНДА: ВСЕМ ОРТО 06 ПЕРЕЙТИ В НОРМАЛЬНЫЙ РЕЖИМ. НЕОБХОДИМ НЕМЕДЛЕННЫЙ РЕМОНТ КАССЕТ ОРТО 06–12, ОБНАРУЖЕННОЙ В ПРОСТРАНСТВЕ 37-ЮЭМ, СЕКТОР М, И ВКЛЮЧЕННОЙ В СИСТЕМУ ОРТО 06.

В 25.00. XX-ХХ. ПРОИЗВЕСТИ ПЕРЕБРОСКУ ГОТОВОЙ ИНФОРМАЦИИ ВСЕХ ОРТО В БОЛЬШОЙ МЕРЛОУЗ.

* * *

ИЗ АРХИВА КНЯЗЯ НИКИТЫ ДМИТРИЕВИЧА АРСЕНЬЕВА (ГВБР18, ф.219, к. 45, № 20, л. 7–7 об., л. 8–8 об.)

Милая моя Alexandrine!

Вот и сбылися твои предвозвещения. Tount vient a point á celui qui saint attende!19

Нынче князь Дмитрий Васильич явился к маменьке с просьбою относительно меня, и она дала согласие. Позвали меня… я от смущения едва могла говорить, да и знала, что князь уже давно все понял и по письмам моим, и по тем словам, коими мы обменялися, когда он, не раз быв в руках смерти, воротился из Парижу в рядах победоносных россов. До сих пор одушевляют нас воспоминания о том, как счастие Наполеоново ему изменило и Бог послал нам свою неизреченную милость, пременив плачевную жизнь нашу в благополучную.

Сердечно бы желала, чтоб ты побывала у нас на свадьбе, назначенной чрез три месяца для устройства всяческих дел.

Сознаюся тебе: незримою тению стоит рядом с нами погибель незабвеннаго брата… все еще больно об сем говорить. Да что! судьба, определяющая нам жизнь, всегда владеет нами, как сказано в любимом нами с тобою романе “Пересмешник”. Знаю одно: Никита был бы счастлив моим счастием, он благоговел пред Дмитрием Васильичем.

Вспоминали мы наши первыя письма друг к другу, связавшия сердца наши, вспоминали и то неизъяснимое явление, кое сопутствовало смерти брата моего. К случаю пришли на ум и другия слова того же премудраго г-на Чулкова:

“Человеческое понятие весьма далеко простирается, и можно сказать, что иногда постигаем мы оным совсем невоображаемыя вещи; но естьли коснется оное до божества, тогда, ни мало не возносяся выше человечества, сознаем мы свою слабость и все несовершенства. Разум наш исходит от Всевышния власти, но оной постигнуть не можем; ибо малая часть великую осязать не может, и для того произволение судеб совсем нам не известно…”

Не правда ль, знаменательный и значительный слова сии куда лучше просветляют суть того, об чем я писала тебе в августе горестнаго 12-го года, нежели чем неловкия стихи, мною для твоего альбома сложенныя.

Помнишь ли? “Простор, звездами населенный…” И как там далее: “Пронзает взор мгновеннозрачный, пытаем мы умом его…” Уж и не вспомню! “То взор звезды…”

Мне снится, по сю пору снится, как солнечныя лучи косо пронзали дымы сражения; на желтой, истоптанной земле лежал Никита… и кто-то глядел с высоты звездоубранных небес в его и мои глаза.

Кто там был, кто играл нашею болью? Или и впрямь посмотрело на нас непостижимое, вселив вечную маяту в мою душу?..

Прощай. Пиши к нам. Дай Бог тишины и благоденствия для остатних дней наших! Твоя Lize.

* * *

ТО ВЗОР ЗВЕЗДЫ

СКВОЗЬ ОБЛАК ТЕМНЫЙ

В ОЦЕПЕНЕЛОСТИ НОЧЕЙ

СЛЕДИЛ С НЕБЕС ХОЛОДНОКРОВНО

ЗЕМНУЮ СУЕТУ ЛЮДЕЙ.

1991 г.

Борис Зеленский

БЕЛОЕ ПЯТНО НА КРАСНОМ ФОНЕ

“…Когда становится совсем невмоготу и Племя не может самостоятельно решить возникшие проблемы, прибегают к помощи Виртуального Брата, который до этого обитает только в сознании соплеменников.

Виртуальный Брат появляется в пустыне и телепатически призывает кого-нибудь из страждущих, чтобы довести через него Абсолютный Совет. После выполнения своей миссии Виртуальный Брат превращается в песчаную скалу, совершенно не отличимую от других песчаных скал.

Страждущий узнает Виртуального Брата по белому плюмажу, украшающему его благородное чело. Старики утверждают, что когда перья из плюмажа падут на песок, Виртуальный Брат перестанет приходить…”

Записано со слов Чели Гри, Повторного Вождя в урочище Снежных Дождей, Элизиум, Марс.

“Каждое появление В.Б. становится для коренных жителей Марса долгожданным праздником. Оно тщательно фиксируется в рукописных свитках и служит отправной точкой для последующего периода жизни. Хронологию марсиан можно уподобить слоям камбия на срезе дерева, но промежутками между слоями являются не обороты планеты, а приходы В.Б.”

Краткая Марсианская Энциклопедия, ст. “Виртуальный Брат, ритуальцый обряд аборигенов”

Кеннет Уильям Дуглас спустился с трапа, отдал ручную поклажу суетливому носильщику из местных, похожему на гигантского богомола, пересек бетонные плиты посадочной площадки, прошел сквозь стеклянную коробку астровокзала и оседлал скоростного жука на воздушной подушке — оптимальное транспортное средство для перемещения по красным пескам четвертой планеты солнечной системы.

В курносой кислородной маске, противопыльных очках и мохнатой шубе до пят землянин выглядел хищным зверем в наморднике. К слову сказать, звери на Марсе не водились. Эволюция остановилась на насекомых. В отличие от людей, которые вели свою родословную от приматов, разумные марсиане происходили от богомолов.

Жук плавно нес седока по улицам марсианской столицы, не снижая скорости на поворотах. В связи с недавно постигшим Марс бедствием — пыльным ураганом небывалой силы (Кеннет прочел об этом в газетах еще до отлета) тротуары были полны беженцев из пострадавших районов. Кто-то тащил коконы с куколками, где-то стихийно образовывалась очередь за благотворительной подкормкой, всюду сновали чиновники из службы Общественного Вспомоществования. Одним словом, столица напоминала растревоженный муравейник.

Над головой Дугласа на большой высоте проносились пауки-светильники. Солнечного тепла и света не хватало даже в разгар марсианского дня — сказывалось порядочное расстояние до светила. Архитектура столицы навевала мысли о несхожести цивилизаций, волею судеб соседствующих в одной планетной системе. Серые громады усеченных конусов, сложенных из бесчисленного количества шестигранников, напоминали землянину африканские термитники, виденные им в каком-то географическом еженедельнике. Причудливая вязь марсианского алфавита, покрывавшая все без исключения здания, будила ассоциации с извилистыми ходами жучков-древоточцев.

Кеннет Уильям Дуглас терпеть не мог насекомых. Будь его воля, перенес бы съезд в какое-нибудь иное место. Впрочем, тогда вряд ли состоялся бы его феноменальный рекорд! Марс так Марс!

Жук остановился у стеклянной двери гостиницы. На ступеньках маялся носильщик с чемоданом.

“Интересно, каким образом он успел раньше меня?” — удивился Кеннет, слезая с седла. Несколько мелких монеток успокоили аборигена, и он исчез вслед за жуком в лабиринте городских улиц.

Портье встретил нового клиента традиционным “добро пожаловать!” и протянул ключ от номера, который абонировали для Дугласа устроители съезда. “Вежливые все какие, козявки!” — непонятно откуда возникшее раздражение захлестнуло землянина, и он чуть не вывихнул верхнюю конечность портье, выдирая ключ. Не оглядываясь, Кеннет быстрым шагом направился к шахте скоростного лифта. Конечно, при желании рекордсмен мог бы подняться на свой этаж и без помощи данного подъемного приспособления, но Кеннет не желал, чтобы о его возможностях пресса разнюхала прежде официальной регистрации рекорда секретариатом съезда. Кроме того, он был не в духе и очень устал.

Номер ему тоже не понравился, хотя блестевшая эмалью раковина свидетельствовала, что это номер “люкс”. Вся Солнечная Система знала, как марсиане дорожат каждой каплей воды. В центре комнаты размещалось монументальное сооружение под покрывалом, в котором с трудом можно было узнать место для сна. Марсиане, видимо, считали, что жители Земли большую часть времени проводят в горизонтальном положении. В изголовье чудовищной постели притаился старинный аппарат для акустической связи. На Земле подобному анахронизму самое место в музее, но на красной планете система видеосвязи еще не получила достаточного распространения.

Кеннет сбросил шубу на пол, снял маску, из бокового отделения чемодана извлек портативные напольные весы — рекордсмен должен следить за собственным весом. Стрелка привычно замерла на 180 фунтах.

Вот теперь можно и отдохнуть. Дуглас очень устал и от рекорда, и от нервного напряжения, в котором пребывал вплоть до посадки. Он сдернул с постели покрывало и нырнул в прохладу свеженакрахмаленного белья. Больше всего он желал, чтобы его никто не беспокоил…

Внезапно в дверь постучали.

“Кого это дьявол принес? — подумал землянин недовольно. — Неужели журналисты узнали о моем прибытии? Что-то слишком рано…”

Стук повторился.

“Не буду открывать! — решил Дуглас твердо. — Я еще не приехал, ведь могли меня задержать, скажем, на астровокзале?!”

Стук слился в непрерывную барабанную дробь. Кому-то во что бы то ни стало требовалось повидать землянина.

“Все равно ведь не отстанут!” — понял он нехитрую истину и рявкнул в сторону двери:

— Сейчас!

Рекордсмен сосредоточился. Для этого ему пришлось даже закрыть глаза. Когда он открыл их снова, перед ним зиял бездонной чернотой зрачок плазмострела — оружия архаичного, но способного превратить в пепел любую органику. Кеннет ни секунды не сомневался, что плазмострел заряжен.

— Попался, Хитрый и Стремительный! Я все-таки настиг тебя! — завопил владелец плазмострела, вихляясь вокруг ложа в экзотическом танце. На марсианине были просторные одежды в пурпурную клетку. Кеннет вспомнил, что такой танец и такая одежда прежде всего говорят о высоком ранге данного предствителя Племени. Вполне возможно, посетитель носил звание Повторного Вождя.

— В чем дело, э… — землянин никак не мог вспомнить подходящей к случаю марсианской формулы вежливого обращения.

— В чем дело? В чем дело? — непрошенный гость довольно похоже передразнил Дугласа. — Я Таки Эта, Оседлый Магистр обводного канала № 65. Тебе, гнусный пожиратель молока, о чем-нибудь это говорит?!

Кеннет У.Дуглас не любил, когда с ним вели беседы в подобном тоне. Не будь плазмострела, он нашел бы способ утихомирить наглеца. Но посмотрев марсианину в глаза, составленные из множества фасеток, в каждой из которых отражалось искаженное изображение лежащего на кровати человека, Дуглас понял, что разумный богомол не раздумывая пустит в ход свое оружие. Оставалось одно — терпеливо ждать, пока недоразумение не будет выяснено. В том, что это недоразумение, Кеннет не сомневался ни секунды. Его явно принимали за кого-то другого! Хотя… возможно, это имеет отношение к его мировому рекорду?

— Оседлый Магистр? — Дуглас пожал плечами. — Честно говоря, я плохо разбираюсь в иерархии Племени…

— Нет! — возразил Магистр. — Главное в моем вопросе не мой титул, а место — обводной канал № 65!

“Белое пятно на красном фоне! Вот оно что. Не может быть!” Дуглас посмотрел в отверстие, откуда каждую секунду могло выплеснуться раскаленное до звездных температур облачко, и пытался ответить себе на один вопрос, один-единственный, но от которого зависела его жизнь: сумеет ли его тело среагировать и увернуться от всесжигающей плазмы, если воспользуется своими феноменальными способностями?!

Выходило так на так. 50 % благополучного исхода, да и то только в том случае, если нервная система полностью восстановилась после мирового рекорда. Подобная перспектива его не устраивала.

— Обводной канал № 65 — это название местности? — переспросил человек, чтобы затянуть разговор. Может, портье вдруг придет в голову навестить недавно прибывшего постояльца?! Это можно устроить — однонаправленный телепатический сигнал тревоги. Внезапно портье почувствует, что его что-то беспокоит, какая-то беспричинная тоска, связанная с бесцеремонным землянином, но все же землянином. Он поднимется…

— Ты угадал, клянусь ганглиями! Обводной канал № 65 — это название местности, хорошо знакомой тебе местности, вонючий живодер!

— Вы что-то путаете, милейший, я никогда прежде не бывал на вашей родине!

— Обводной канал № 65 — место, откуда я принял зов Виртуального Брата. Это было трое суток назад. Чудовищный ураган нанес большой урон Племени, и Виртуальный Брат появился и позвал страждущих, чтобы передать Абсолютный Совет. Я поспешил, но опоздал. Ты успел убить Виртуального Брата!

— Боже милостивый, что за чушь! Всего час назад я прибыл с Земли на рейсовом лайнере “Принцесса тумана”. Вы можете навести справки в регистрации астровокзала. Моя фамилия Дуглас, Кеннет Уильям Дуглас, маклер посреднической конторы “Мак-Грегори, Дункан и Дуглас”, Ворд-хауз, Мейпл-стрит 47, Оттава, Земля.

— Меня не интересуют твои идентификаторы. Вы, земляне, усложняете собственную жизнь никому не нужными символами. Я знаю, ты убил Виртуального Брата. Племя не получило очень важного для него Абсолютного Совета. Ты заплатишь за свое преступление жизнью!

Дугласа перестала забавлять настойчивость нежданного визитера. Он понял, что это серьезнее, чем показалось вначале. Ему стало не до смеха.

— Почему вы решили, что именно я убил вашего Виртуального родственника? Примите мои искренние сожаления, но никто не может быть уверен на 100 % в том, чего не видел собственными глазами!

— Я видел собственными глазами бездыханное тело без Плюмажа на голове! — взвизгнул марсианин.

— Но вы не видели, кто сделал его бездыханным! — Парировал землянин.

— Но у меня есть кое-что в запасе! — злорадно заявил Магистр, достал из складок своего одеяния увесистый сверток и швырнул его на пол. От удара сверток раскрылся и на потолке вспыхнули зеленые кольца вокруг зыбкого силуэта.

— Что это? — спросил землянин, но не успел он это произнести, как понял, что это такое. Прежде маклеру из Оттавы не доводилось видеть интерферренционные следы на потолке.

— Главная улика. Отраженный след башмака, взятый мною с отпечатка рядом с неживым телом Виртуального Брата. Брат никогда не превратится в скалу и никогда не раскроет тайны Абсолютного Совета, — в голосе марсианина послышалась неземная тоска.

— Господи, да поймите же вы наконец, мистер Оседлый или Как-вас-там-кличут, меня не было на Марсе трое суток назад и двое суток назад и сутки назад! В это время я летел рейсовым Земля — Марс и находился от обводного канала № 65 и от любой другой точки вашей планеты на расстоянии двадцати миллионов миль. Я просто физически не мог оставить след на песке планеты, от которой был так далеко. Мое присутствие на “Принцессе тумана” могут подтвердить члены экипажа и, по меньшей мере, человек десять пассажиров, с которыми я познакомился во время полета!

— Примерь лучше след, убийца!

Дуглас вдруг отчетливо припомнил, что в марсианской юриспруденции начисто отсутствует принцип презумпции невиновности. Племя не подозревает, не тратит сил на сбор доказательств, оно точно знает, кто совершил преступление. У тех, кто вершит правосудие, есть дар постижения вины — так называемое ойтлике. Но, черт побери, это относится только к преступникам-марсианам!

— Я протестую! Даже если след, оставленный убийцей, совпадает с моим — это не доказательство…

— Примеряй! Или я выпущу плазму на волю! — перебил Таки Эта с подчеркнутой угрозой в голосе.

“Неужели я до сих пор не восстановился? — подумал Кеннет. Портье и не собирается приходить на помощь!”

Человеку ничего не оставалось, как подчиниться требованиям местного террориста.

Он встал с постели и поставил босую ступню в отраженный след. Кольца на потолке дернулись, задрожали, но вернулись в первоначальное положение. Насколько мог судить даже дилетант, следы были идентичными. Ойтлике не подвело мстителя — дар постижения вины привел его к цели.

— Ну, что я говорил? — усмехнулся марсианин. — Ты изобличен!

Дуглас побледнел. До чего ему хотелось исчезнуть из номера, но его удерживали проклятые 50 % неблагополучного исхода! Нет, лучше приберечь исчезновение, когда все прочие аргументы будут исчерпаны!

— Все-таки я настаиваю, чтобы вы связались с бюро регистрации! Запросите время прибытия “Принцессы тумана” и проверьте по списку пассажиров мою фамилию! Если не верите моим словам, возможно, вас убедят документы! Честное слово, я не имею никакого касательства к обстоятельствам смерти Виртуального Брата! Разрешите воспользоваться телефоном!

— Нет! — покачал головой Таки Эта. — Я не знаю как, но вы, земляне, всегда можете обмануть чистосердечного марсианина. Я сам свяжусь с астровокзалом.

Вот он, шанс! Кеннет внутренне собрался. Сейчас, когда этот недоносок ослабит внимание, можно будет попытаться незаметно улизнуть. Для рекордсмена это пустяки, пусть только положит плазмострел…

Словно прочитав мысли подозреваемого, Таки Эта крепче сжал свое оружие. Он набрал свободной рукой номер телефона и когда его соединили с абонентом, заговорил измененным голосом:

— Извините великодушно, милочка! Скажите, “Принцесса тумана” уже приземлилась? Что вы говорите! И давно? Моя компания “Песчаные яхты на любой вкус” получила предварительные заказы от пассажиров, но они до сих пор не востребованы… Фамилии пассажиров Альвин, Скотт и Дуглас… Ах, так! Только один из них? И где остановился?.. Большое спасибо, конечно, я найду на них управу! До свиданья.

“Марсиашка оказался хитрее, чем я предполагал, — подумал Кеннет. — Если мой труп обнаружат в отеле, вряд ли свяжут смерть с каким-то Оседлым Магистром. Полиция определенно станет искать владельца компании, предоставляющей туристам парусные лодки для экскурсий по каналам…”

Дуглас ошибался вдвойне. Во-первых, после действия плазмострела трупа не останется, во-вторых, в марсианской полиции служили особи, обладающие даром ойтлике.

— Ты сказал правду, землянин! Но как же объяснить совпадение следов?

— Это очень просто! — Кеннет заговорил быстро, боясь, что не успеет договорить до конца. — Мы, земляне, на Земле носим стандартную обувь, и поэтому у нас одинаково деформируются подошвы. У многих людей одна и та же группа крови. Реже, но могут совпадать даже такие параметры, как звук поступи, конфигурация походки и запах пота… Если бы у всех были разные следы, не нужно было бы держать полицию. У землян, не знаю как у вас, местных, могут быть одинаковые отпечатки, мистер Таки Эта. Мне больно об этом говорить, но Виртуального Брата убил кто-то из моих земляков. Я тут ни при чем!

— Ну нет! — сказал Магистр, но в его голосе не было прежней убежденности. — Разве тебя не удивляет, что я нашел человека с нужным мне отпечатком здесь, в отеле Пришел с улицы и сразу наткнулся на того, кто мне нужен?

— Не удивляет! — отрезал Кеннет. — Насколько я знаю этнографию Марса, некоторые из вас способны улавливать телепатические сигналы Виртуального Брата. Рискну предположить, это именно те, у кого природный дар ойтлике. Немудрено, что истинный убийца дал твоему ойтлике направление на отель, на этот самый номер. Значит, именно эту комнату снимал до меня землянин, который совершил гнусное злодеяние. Я понимаю, слишком много совпадений… Но это так!

— Вы — раса отъявленных лжецов! Я по-прежнему уверен, что убийца — ты. Но следует также признать, что твои доводы поколебали мою уверенность.

— Вот видишь, — обрадовался Дуглас. “Пожалуй, можно обойтись без исчезновения!”

— Да, — продолжил Таки Эта, — я готов допустить, что ты невиновен. Но в пользу твоего единственного шанса говорит только сомнительная цепочка умозаключений. 99 % свидетельствует против.

— Священная книга землян гласит: “Лучше пощадить сто виновных, нежели покарать одного безгрешного”.

— У вас какое-то искаженное представление о справедливости, мне этого никогда не понять. Но, идя к тебе, я предвидел, что доказать вину землянина — то же самое, что ловить голыми руками скользких червей на дне песчаного канала. К счастью, есть испытанный способ…

Человека бросило в жар. Белое пятно на красном фоне! Это видение оказалось сильнее всяких трюизмов и уловок изощренного мозга Дугласа. “Я сопротивлялся Зову, но пошел, и в результате — мировой рекорд! Рекорд следовало подтвердить материальными доказательствами. Вокруг на много миль был красный песок. Красный с рыжим оттенком, как запекшаяся кровь. Я не мог долго задерживаться, без кислородной маски у меня в запасе было всего несколько секунд. Вдруг на сетчатке возникло белое пятно… Глаза не успели адаптироваться к местному коэффициенту преломления… Я протянул руку…”

Марсианин продолжал вить канат рассуждений:

— Я пришел в Столицу только через три дня. Тебе интересно знать, где я провел это время?

— Какое мне дело до вашего времяпровождения?

— И все-таки. Я искал тропу к дереву Ксиги.

— К дереву Ксиги?! — вырвалось у Кеннета.

— Значит, ты слыхал про него, — удовлетворенно отметил Оседлый Магистр. — Ах, да, все земляне помешались на долголетии!

И он загундосил, подражая телевизионному рекламному агенту:

— Каждому хочется продлить свою драгоценную жизнь вдвое, и я знаю рецепт. Слушайте внимательно — марсианский орех дерева Ксиги! Он даст вам шанс совершить повторную попытку! Для этого требуется съесть один белый орех! И ваш организм станет как новенькая монета! Но ни в коем случае не перепутайте, черный орех дерева Ксиги не имеет противоядия! Черный орех кушать не надо, даже если об этом вас попросят любимые наследники!

Он запустил верхнюю конечность в бездонные глубины своей хламиды и вытащил два сморщенных плода одного цвета. Коричневого.

— Один из этих орехов съешь ты, другой — я. Виновный обязательно будет наказан провидением. Если Виртуального Брата убил ты, черный достанется тебе, если ты невиновен, значит, виновен я, подозревая и намереваясь сжечь непричастного к преступлению человека, следовательно, черный орех дерева Ксиги выберет мой желудок!

— Позвольте, но какой из двух — белый орех долголетия?

— Это определит исход нашей дуэли, после того, как мы проглотим орехи. Я специально обмакнул оба в патоку, сваренную из листьев дерева Ксиги. Выбирай любой!

Дуглас оценивающим взглядом окинул фигуру Магистра словно только что увидел его. Больше всего марсианин походил на складной плотницкий метр, обмотанный тряпьем и увенчанный треугольной головой, в выпуклых глазах которой неугасимо пылал огонь мести. Весу в нем на глаз было не больше 50-ти фунтов. Эх, кабы не плазмострел…

— Отказ от испытания высшей справедливостью трактую как признание в совершенном убийстве! — подталкивал землянина голос Таки Эта. — Я жду!

Дуглас вспомнил термитники в географическом журнале. Насекомые, верящие в принцип высшей справедливости. Нонсенс! Помнится, в этом журнале его внимание привлекла еще одна заметка. О колдовской магии, которую практикуют до сих пор в дебрях Центральной Африки. Когда в селении у кого-нибудь пропадает корова, колдун выстраивает все племя в ряд и каждому дает попробовать безвредный порошок, утверждая, что это — страшный яд, который обладает избирательной силой отравлять только вора!

Дуглас взял ближайший орех. Ему было все равно, какого цвета орех под слоем патоки. Дуглас принял решение. Оно было простым, как выбор между жизнью и смертью. Конечно, лучше бы достался белый, но в принципе это не имело значения.

Он покатал орех на ладони и бросил его в рот. Торопясь, чтобы под действием слюны не растаяла патока, он сделал глотательное движение, что не ускользнуло от внимательного взгляда Оседлого Магистра. Верный своему слову, марсианин запрокинул треугольную башку и вложил оставшийся орех в ротовое отверстие.

Несколько мгновений антагонисты смотрели друг другу в глаза. Затем Таки Эта прохрипел что-то по-марсиански, сложился пополам и рухнул на пол.

Кеннет стер испарину со лба, переступил через труп марсианина, подошел к раковине и открыл кран. Тоненькая струйка воды полилась на орех, проглоченный человеком и телепортированный из пищевода на дно раковины. Вода смыла патоку. Орех дерева Ксиги был черного цвета.

Кеннет скривил тонкие губы. Получилось!!!

Марсианина погубила вера. Абсолютная вера в абстрактную справедливость. Негр-вор, укравший у соседа корову, безгранично доверяет колдуну, впрочем, как и его честные собратья. Поэтому он и умирает, искренне испытывая боль от “яда”. Но Кеннет Уильям Дуглас не был суеверным черномазым, как не был беспечным гулякой-туристом, приехавшим посниматься на фоне пылевых бурь и загадочного течения песчаных рек. Кеннет Уильям Дуглас прибыл на четвертую планету солнечной системы в качестве делегата съезда телекинетистов и телепортаторов.

Хороший кинетист, как известно, способен передвигать предметы весом до 20 фунтов на расстояние до одной мили. Мысленно, разумеется, передвигать.

Очень хороший кинетист забавляется с предметами на порядок тяжелее и с расстояниями протяженнее мили.

Дуглас был не просто очень хорошим кинетистом, а отличным. Что стоило ему мгновенно переместить орех на какие-нибудь шесть-семь футов, которые отделяли его пищевод от умывальной раковины?!

Кроме дара телекинеза, маклер из Оттавы обладал феноменальными достижениями в области телепортации. Три дня назад он установил выдающийся рекорд дальности по переносу собственного тела. Этот рекорд будет утвержден на съезде после формальной процедуры предъявления доказательств.

Дуглас подошел к чемодану и откинул крышку. Поверх китайского халата из алого шелка лежал белоснежный плюмаж. Три дня назад он смотрелся значительно бледнее на фоне барханов кирпичного цвета. Ни один человек в мире не обладает подобным трофеем. Кто виноват, что Виртуальный Брат не пожелал добровольно расстаться со своим украшением на скальпе?! Но разве его жалкие 50 фунтов устоят против 180-ти, перенесенных силой мысли за 20 миллионов миль и обуреваемых жаждой добыть доказательства этому небывалому событию?!

Особенности марсианской хронологии, отсчитывающей каждый новый цикл от времени явления очередного Виртуального Брата, лучше всяких слов засвидетельствуют, что Кеннет Дуглас побывал на Марсе три дня назад, находясь в то же время в своей каюте первого класса на “Принцессе тумана”…

Землянин посмотрел на труп Таки Эта, бывшего Оседлого Магистра обводного канала № 65. Оставим магию на долю богомолов и черномазых. Кеннет Уильям Дуглас терпеть не мог не только насекомых. Людей с цветом кожи темнее, чем у него, он тоже не любил. Феноменальный рекордсмен поднял плазмострел и предал останки марсианина плазме…

Потом он подумал о черном орехе дерева Ксиги. Как это кстати! Пусть только кто-нибудь из делегатов попробует усомниться в праве рекордсмена на председательское кресло! У Кеннета У. Дугласа хватит силы мысли, чтобы послать этот черный дар судьбы без пересадки прямо в желудок сомневающемуся! А когда он станет председателем, наступит время подумать о наведении порядка в собственном доме, на Земле, где белым стало тесно от засилия желтых и черных. “Боже, почему ты раздаешь бесценный дар паранормальных способностей так несправедливо?! Какие-то ниггеры — и я, Кеннет Уильям Дуглас Первый!!!”

Природа щедро наградила Дугласа, но одного ему не дала. Он не был ясновидцем и не знал, что в этот самый момент к нему в номер поднимается дублер Таки Эта. В отличие от предшественника дублер прекрасно изучил нравы землян, подобных маклеру из Оттавы, ибо работал носильщиком при астровокзале. В руках он держал плазмострел и передвигался при помощи перманентной телепортации. Он меньше всего полагался на веру в провидение, его ойтлике было слабее, чем у Оседлого Магистра, поэтому он больше полагался на плазмострел и собственные глаза, которые сумели разглядеть под крышкой доставленного им к отелю чемодана белый плюмаж. Он пытался перехватить Оседлого Магистра, но разминулся с ним. В противном случае Дуглас не дожил бы до второй попытки…

Племя не могло оставить преступление без наказания — перед гибелью Виртуальный Брат оповестил всех страждущих и дал Абсолютный Совет, как покарать убийцу…

Борис Зеленский

…И УМЕРЛИ В ОДИН ДЕНЬ

“— Постойте, ради бога, я не в силах дальше идти! — прозвучал в наушниках шлема голос девушки.

“Нет, — удовлетворенно подумал Кристофер Этвуд, — все-таки она — блондинка”, — и сделал по инерции еще шаг. Потом обернулся и посмотрел на спутницу.

В свадебном скафандре она напоминала сверкающую елочную игрушку, хотя Крис мог дать на отсечение большой палец правой руки, что на десять световых лет вокруг нет ничего даже отдаленно напоминающего рождественскую елку. Все шесть часов, что они тащились по высокогорью после поломки виброхода, жених пытался представить, как выглядит его невеста, но проклятая компания “Брак За Наличные” снабжала шлемы свадебных скафандров непроницаемыми энергетическими шторками, которые откроются только после свершения официального обряда. Только после того, как он, Первожитель Кристофер Этвуд, даст клятву беречь и охранять бесценное сокровище, упакованное в сорок фунтов свадебного оборудования, венчальный компьютер снимет “электронную чадру” и даст возможность новоиспеченному супругу узреть глаза избранницы. Будем надеяться, что они прекрасны.

Девушка присела на плоский валун и сложила руки на коленях. “До чего же беспечны обитатели метрополии! — подумал Первожитель. — Захотелось отдохнуть — тут же села. А если бы это был не камень, а вкусовой бугорок на языке исполинского проглотигра?! Даже я не успел бы ничем помочь!” Не оставляя присущей Первожителям постоянной готовности к неожиданностям, Кристофер позволил себе внимательно рассмотреть будущую жену. Устала, бедняжка. До Индивидуального Купола оставалось всего ничего — часа два хорошего хода. Скорей бы дойти!

— Далеко до дома? — спросила девушка, словно угадав его мысли.

“Нет, пожалуй, за два часа не дойдет — в голосе чувствуется усталость. Значит, до захода не управимся…” — подумал Первожитель, а вслух бодро заявил:

— Уже близко. Мне очень жаль, что виброход сломался. Зимой песчаные штормы бывают редко, и я понадеялся на удачу. Конечно, следовало прилететь за вами на вертолете, но, как на грех, третьего дня снял движок для профилактики, и радиосигнал брачного звездолета застал меня врасплох.

Девушка вздохнула.

Кристофер поспешно добавил:

— Я так долго ждал этого сигнала, а когда он наконец дошел, оказался не на высоте… Вы на меня сердитесь?

— Что толку сердиться, — сказала невеста. — Я сама выбрала этот путь. Вы же знаете, Земля давно перенаселена. Быть шестой или седьмой в гареме преуспевающего торговца подержанными сновидениями или, упаси боже, девушкой по переписке мне бы не хотелось. Кончив школу, я дважды поступала на высшие курсы изменителей Сущности, но либо я невезучая, либо не отмечена талантом… Пробовалась на эмпатическую пригодность — не прошла заключительный тур… Да что там вспоминать! — она махнула рукой. — От подруги узнала, что требуются жены для Первожителеи. Подумала, подумала и подписала контракт. Мне всегда хотелось по1лядеть мир. Не в стереозеркалах, а собственными глазами. А еще это — попытка узнать, чего я стою! Даже если бы для этого мне пришлось проспать в свадебном скафандре целых полгода…

— Да, — согласился Этвуд. — Теперь ваше желание исполнилось. Я тоже удрал с Земли, как только стал совершеннолетним. Завербовался в армию принца Лемиса Крутого и имел честь осаждать Крапчатую Цитадель, оплот его двоюродного дедушки. Ну и заварушка была! По счастью, меня, как видите, не убили, не ранили, не взяли в плен. Удалось дослужиться даже до суперкапрала…

— Надо же! — в голосе спутницы прозвучали нотки удивления, но Этвуд не понял, одобряют его армейскую карьеру под началом Крутого Лемиса или завуалированно иронизируют. В последний раз Первожитель планеты Черная Погибель видел представительниц слабого пола, когда садился в вербовочный звездолет, прошедшие же с того времени годы познанию женской психологии отнюдь не способствовали. Ему было приятней считать, что суперкапрал — почетное и достаточно высокое звание. Тут и до эполетов младшего офицерского состава рукой подать! Если бы он, конечно, не сменил ранец солдата на старательский мешок Первожителя!

— Не верите?! — с горячностью воскликнул Кристофер. — Когда мы войдем в Купол, я первым делом покажу вам армейский аттестат!

— Кристофер Этвуд! — в голосе невесты неожиданно зазвенел металл. — Когда мы придем домой, мы займемся совсем другим делом, нежели любование воинскими документами.

Девушка привстала с камня. Крис хотел помочь ей и протянул было руку, но в этот момент из-за ближайшего бархана на них прыгнула песчаная жаба.

Песчаная жаба не была аналогом земных амфибий. Но ее облик невольно вызывал такие ассоциации, что Пионеры Космоса, не мудрствуя лукаво, назвали этого опасного обитателя Черной Погибели песчаной жабой. Когда на тебя прыгает бородавчатая туша весом в полтонны, с глазами как противотуманные фары виброхода, тут не до тонкостей чужеземной биологии!

Первожитель не один год провел под хмурым небом Погибели и прекрасно знал, что надлежит делать в подобных обстоятельствах: он сделал шаг назад, присел на опорную ног\ и развернулся корпусом навстречу летящей опасности Руки он согнул в локтях, словно собирался вызвать тварь на боксерский поединок. Из левой перчатки он выпустил трассирующую очередь, а с правого предплечья стартовала термитная ракета, рассыпая в воздухе тучу золотистых искр. Когда в наперед вычисленной персональным компьютером точке пространства встретились разрывные пули, ракета и жаба, раздался сухой треск, будто на великане лопнули брезентовые штаны, полыхнула ярко-оранжевая вспышка, и от порождения погибельной фауны осталось одно воспоминание. Все это заняло максимум две десятых секунды. У Этвуда, прошедшего школу осады Крапчатой Цитадели и курсы повышенной выживаемости на Черной Погибели, дипломом в которых были крепкие нервы и меткий глаз, наличествовала отличная реакция и чудный защитный скафандр, снабженный всем необходимым для жизни в одиночку на таких “гостеприимных” планетах, как эта.

— Что это было? — Голос невесты дрожал не столько от страха, сколько от возбуждения.

— Пустяки, — потупился Этвуд, обрызгивая останки песчаной жабы Универсальным Растворителем Органики, дабы понапрасну не привлекать прочих хищников к пиршественному столу. — Обычно здешнее зверье днем не охотится. Это просто какая-то сумасшедшая жаба!

— Не выношу жаб! — передернуло девушку.

— А кто ж их выносит? — искренне удивился Крис. — Пользы от них никакой, даже на бифштекс рубленый не годятся! Одно развлечение — шлепнуть на излете! Других-то развлечений тут не водится!

Он подал девушке руку. Они шли молча. Крис молчал, так как жизнь на Черной Погибели приучила его держать язык за зубами, да и с кем прежде ему было перекинуться словом?! С тех пор, как вступил в силу Закон о Первожителях, закрепляющий за пионером все права и привилегии, никто не мог сесть на его планету без его разрешения, а Первожители в большинстве своем не прибегали к помощи напарников — психологическая несовместимость в прежние времена частенько приводила к трагедиям. Тем не менее наступал момент, когда добровольный отшельник начинал тяготиться затворничеством, и тогда он посылал радиовызов на ближайшую ретрансляционную станцию-спутник, а уже оттуда усиленный во много-много раз сигнал потенциального мужа добирался до филиала компании “Брак За Наличные”…

Девушка молчала, ибо внезапно ощутила себя в безумно опасном мире, где ее жизнь целиком зависела от этого молчаливого типа, от его глазомера и способности палить во все, что шевелится. Боже, быть оторванной от всех прелестей цивилизованной жизни: от радужной дымки стереозеркал, шумного многолюдья на улицах-ущельях вросших друг в друга мегаполисов, от соблазна бесчисленных удовольствий, предоставляемых за символическую плату… Только сейчас она осознала до конца, что пуповина, связывающая ее с родной планетой, перерезана, и пути назад нет. Только вперед, рядом с человеком, который упорно ведет ее к своему очагу…

Спустя час они сделали привал. Девушка совсем выбилась из сил. Чтобы как-то развлечь невесту, Крис снова заговорил с ней. Он узнал, что стандартное имя девицы — Дженнифер, стандартная фамилия — Оуэн, стандартный номер 6225.

— Ничего, Дженни, — Этвуд положил ладонь в металлической перчатке на покатое плечо свадебного скафандра, — скоро у тебя будет настоящая фамилия, а не стандартная!

Высоко над головой плыли черные, как туз пик, тучи, время от времени озаряемые внутренними разрядами. Тусклая монетка местного солнца висела над невысокой грядой, готовясь уступить свое место на небосклоне звездам.

Крис посмотрел на запястье, куда были вмонтированы часы, и гулко хлопнул себя по колену:

— Слушай, Дженни! Совсем забыл!

Он вынул из наружного держателя на левой стороне груди плоский тюбик.

— А это что?

— Профилактическая смазка Смита! — гордо объявил Первожитель таким тоном, словно рекламировал Натуральное Пшеничное Виски, каковое в мизерных количествах производили фермеры на Новом Эдеме и по бешеным ценам поставляли в метрополию, где глоток подобного напитка мог позволить себе только очень состоятельный человек. Этвуд выдавил голубую пасту на ладонь и втер смазку в сочленения своего скафандра. Когда же он попытался проделать подобные манипуляции со свадебным скафандром, Дженни вскочила:

— Но-но, Кристофер Этвуд! Не забывайтесь! Вы еще не сказали Брачную Формулу!

Первожитель засмеялся.

— Я понимаю твое возмущение, Дженни, но на Черной Погибели следует смазывать подвижные части скафандра два раза в сутки — в атмосфере множество микрочастиц кварца. Он проникает в локтевые, шейные и коленные сочленения и может полностью сковать движение. Стой спокойно, иначе через полчаса мне придется взвалить тебя на спину и тащить на горбу. Я так устану, что не смогу приготовить свадебный ужин!

— Неужели мистер Этвуд способен на такой подвиг?

— Тащить на горбу или приготовить ужин?..

— Естественно, я не сомневаюсь в крепости ваших мускулов, а вот как насчет кулинарных способностей?

— У мистера Этвуда, — воскликнул мистер Этвуд, — в доме нет киберкухарки! Мистер Этвуд занимается стряпней сам!

— Представляю, какой кавардак творится на вашей кухне, бедный, одинокий мистер Этвуд! — поцокала языком Дженни, но позволила бедному одинокому мистеру Этвуду втереть в свой свадебный скафандр профилактическую смазку Смита.

— Теперь бедный мистер Этвуд совсем не одинок! — парировал Первожитель и дал легонький шлепок по тому месту свадебного оборудования, которое скрывало часть тела, специально предназначенную природой для шлепания.

Дженнифер не успела обидеться — на них снова напали. Но уже не сверху, как печальной памяти песчаная жаба, а из-под земли, что было для невесты гораздо неожиданнее.

Справа от ее ступни вспучился песчаный горб, от которого во все стороны побежали змеистые трещины. Потом горб раскрылся наподобие бутона и из него выстрелили какие-то узкие плоские ленты, покрытые неисчислимым количеством крючочков и зазубрин. Ленты судорожно извивались, дергались толчками, норовя вцепиться в ноги. Девушка взвизгнула и мигом спряталась за спину Первожителя.

Кристофер Этвуд и здесь оказался достоин своего статуса пионера планеты. Одной рукой он совершал кругообразные движения над эпицентром клокочущего клубка, словно завораживая непонятное чудовище, а из ладони второй резко метнул ловчую сеть, которая плавно опустилась на песчаный горб и сковала движения то ли животного, то ли растения. Ленты еще некоторое время дергались, пытаясь освободиться, потом замерли и только медленно вздымающийся бутон говорил о том, что тварь еще жива.

Этвуд подцепил сеть метательной струной, уперся сапогом в землю и напряг мышцы. Из горба выполз сморщенный комок величиной с голову взрослого человека. Комок слабо подрагивал, превратившись из хищника в добычу.

— Разрешите представить, Деликатесный Корень! — сказал Этвуд и шмякнул сеть с тварью к ногам невесты. Дженнифер отпрянула. — Истинное украшение свадебного стола!

— Эту дрянь можно кушать?

— Еще как! — с энтузиазмом отозвался Первожитель. — Это — самая вкусная “дрянь” на всей Погибели!

— Да, но аппетита оно у меня не вызывает! — усомнились в его заявлении.

— Конечно, планктонный ростбиф или гидропонная курятина смотрится на стандартных тарелках куда привлекательнее! — ядовито отметил Крис. — Но только смотрится! Я никогда не пробовал омаров, но читал про них в старинных фильмокнигах. Готов держать пари на месячное мытье грязной посуды, Деликатесный Корень им не уступит! Кроме того, в нем масса необходимых для человека аминокислот, и если мы хотим, чтобы наше потомство обходилось здесь без скафандров…

— Об этом говорить рано! — отрезала невеста. — Не забывайтесь, Этвуд, в Брачной Формуле есть пункт: если условия жизни супруги не соответствуют среднестатистическому стандарту, она имеет право покинуть дом мужа, не дожидаясь бракоразводного звездолета!

Кристофер сматывал ловчую сеть, делая вид, что не слышит. На самом деле он пытался представить, как можно покинуть Черную Погибель без звездолета. Добычу он приторочил к поясу. “Ничего, попробует — понравится!” — подумал он.

— Дженни, идем быстрее! Скоро солнце сядет, и тогда на охоту выйдут твари поопаснее песчаных жаб и деликатесных корней.

Но беда подстерегала людей с другой стороны. Глаза Этвуда уже различали рубиновый фонарь на приемной мачте Индивидуального Купола, когда девушка внезапно опустилась на одно колено.

— Постойте, Крис! У меня кружится голова…

— Пройдет! — попытался успокоить спутницу Первожитель. — Ты просто забыла, как ходят. Известное дело — полгода в анабиозе. Обычное переутомление.

Дженнифер не ответила. Она качнулась и стала оседать набок. Этвуд хотел поднять ее на ноги, но это ему не удалось. Дженни явно была в обмороке.

— Что с тобой, дорогая?! — Кристофер склонился над ее непроницаемым шлемом.

Девушка застонала.

— Боже, всего миля до дома! — Крис растерялся. Тащить спутницу на спине? Но тогда уйдут драгоценные минуты. Оставить ее здесь и сбегать за лекарством налегке? Но кто даст гарантию, что рядом не бродит гнилоящер или серпокрыл?!

— Мне плохо, Крис! Спаси меня!

— Что с тобой?!

— Я чувствую, кто-то сильно хочет моей смерти!

— Что за чепуха! Кто может хотеть твоей смерти, Дженни? На планете никого нет, кроме меня…

— Это не на планете. Он где-то очень далеко и ему не нравится, что мы вместе… У него Сила, которая заставляет меня мучиться… Мне страшно, Крис!

— Ты просто бредишь, любимая! Это иногда бывает от непривычки к здешним условиям. Потерпи немного, сейчас я донесу тебя до теплой постельки, там ты сможешь отдохнуть…

— Нет, нет! Сила не даст нам добраться до Купола, я знаю!

— Но я — то никакой Силы не ощущаю! Наверное, это больное воображение…

— Сосредоточься, Крис, миленький, и ты тоже услышишь давление этой Силы! Она сгибает меня… О, как страшно!

— Хорошо, я попробую! — Первожитель закрыл веки и усилием воли заставил себя вслушаться в пустоту. Сперва он ничего не видел и не слышал, в напряженных яблоках плавали какие-то амебы, да знакомым звуком работы магнитного плазмомета бухало в ушах кровяное давление. Но вот издали, из невообразимой глубины пространства к нему потянулись липкие щупальца, они норовили добраться до обнаженного мозга, они обволакивали сознание, пытались свести с ума, подавить волю к жизни… Да, это была Сила, и справиться с ней обычному человеку было не под силу. Этвуд попытался сбросить возникшее напряжение, но это ему не удалось…”

Ник Даарби пробежал взглядом незавершенную строку машинописи, поднялся из-за письменного стола, разгладил кулаками постанывающую поясницу и направил свои стопы в мягких тапочках в сторону кухни. После наступления полуночи его любимый организм настоятельно требовал очередной порции кофеина. Без этого мозг Даарби начинал бастовать. А подобное допускать было никак нельзя. Самое творческое время приходилось на ночь, именно тогда его окатывал “трепетный поток божественного откровения”, как иронически называла состояние зуда на кончиках пальцев, нежно ласкающих клавиши пишущей машинки, бывшая жена. Кофе прояснял фабулу, оттачивал стиль и почти справлялся с грамматическими ошибками. Вот и теперь нечего было думать, что без кофе он управится с концовкой очередного фантастического рассказа. Ник зашел, что называется, в тупик. Он не мог придумать, что же делать дальше с героями… А время поджимает. Завтра, вернее уже сегодня, в семь часов утра посыльный из редакции журнала “Удивительные Миры Воображения” (УМВ) должен вынуть из абонентного ящика пакет с написанной через два интервала рукописью… Старина Стюарт терпеть не может, когда его авторы не укладываются в срок…

Здесь Ник Даарби позволил себе ухмыльнуться — все-таки он уел редактора! Хотелось бы посмотреть, какое выражение будет на его толстой физиономии, когда он прочтет о Натуральном Пшеничном Виски! В последний раз, когда Стюарт пригласил Ника в придорожный ресторанчик, он расщедрился максимум на мексиканскую кактусовую водку “текилу”, жлоб!

Фантаст зажег газовую горелку, достал из встроенного шкафчика жестянку с улыбающимся львенком на этикетке, отсыпал в турку две столовые ложки с верхом заранее смолотых зерен, залил их водой, добавил щепотку соли и поставил посудину на бледный огонек. Все это проделывалось автоматически, по раз и навсегда заведенному порядку, а тем временем мозг генерировал десятки версий дальнейших событий в рассказе.

Даарби любил ночные часы. Хорошо работается, пальцы порхают по клавиатуре, как у пианиста-виртуоза, никто не отвлекает. Правда, после ухода Элис его и днем некому отвлекать. Один в квартире, как и его герой в незавершенном рассказе. Но герою осталось жить считанные страницы. Сперва покончим с девицей, потом примемся за Первожителя. Стюарт довольно прозрачно намекнул — публике перестал нравиться хэппи энд. Ладно, намек принят! Я такое напишу, ого-го! Вот только соображу, как с ним поступит Сила.

Задумавшись, Даарби чуть было не пропустил момент закипания. Турка покрылась шапкой пены, но писатель резво сорвал латунный сосуд с конфорки. Обжигая пальцы, перелил содержимое в чашку тонкого фарфора и вернулся в кабинет, освещенный настольной лампой. Очки он оставил на столе у пишущей машинки и сослепу не разглядел, что на его рабочем месте, спиной к нему, восседает незнакомец.

— Что вы потеряли за моим столом? — не теряя присутствия духа, спросил Ник (все ценное из квартиры Элис забрала с собой).

Вместо ответа незнакомец пробарабанил одним пальцем по клавиатуре. Звук был такой, словно он печатал в железных перчатках.

Подобного надругательства над собственным творением Даарби перенести не мог. Портить почти законченный шедевр?!

Он подошел к незнакомцу и постучал согнутым пальцем по его плечу.

— Простите, вам не кажется, что неприкосновенность жилища гарантируется Конституцией?

От незнакомца исходил странный запах. Даарби пришло в голову, что именно так могла пахнуть профилактическая смазка Смита, если ее создадут когда-нибудь на самом деле!

Незнакомец повернул голову, и Ник выронил чашку из разом ослабевшей длани. На голове непрошенного визитера был шлем черного цвета, с феррогласового забрала падал на стену размазанный блик.

Пришелец развернулся на крутящемся стуле, вытянул указательный палец и всадил разрывную пулю прямо в грудь фантасту.

“Боже мой, Этвуду удалось сбросить давление Силы!” — с немалым удивлением подумал Ник Даарби, и потолок рухнул ему на голову…

— Сдается мне, — сказал убийца, — термитная ракета наделала бы здесь грохоту!

Он встал. Окропил труп Универсальным Растворителем Органики. Дождался, пока следы пребывания писателя на этом свете окончательно исчезнут. Вынул последний лист из каретки. Аккуратно собрал остальные листы. Вложил рукопись в редакционный пакет с наклейкой “УМВ” и вышел из комнаты…

“— Тебе стало лучше, дорогая?

— Да, я в состоянии дойти сама.

Крис тем не менее обнял невесту за талию и помог ей войти в тамбур. Индивидуальный Купол встретил ее бравурной музыкой, праздничной иллюминацией и застарелыми запахами холостяцкого жилища.

— Милый, скажи скорей Брачную Формулу, и этот гадкий компьютер наконец позволит сбросить эту противную сбрую. Я так намучилась…”

— Сколько можно повторять этому олуху — подобная пошлятина лишит журнал последних подписчиков! — Джон Стюарт, лысый, толстый, имеющий привычку плеваться при разговоре, когда его рот не занят сигарой, мужчина в возрасте сразу за шестьдесят, прикусил окурок “гаваны” и швырнул корректорский карандаш на пол. — Если поганец Даарби не желает выполнять моих требований, пусть пеняет на себя! Я разорву контракт к чертовой матери, пусть даже меня заставят выплатить ему неустойку!

Он сорвал телефонную трубку с вмонтированным списком авторов журнала и ткнул индекс презренного фантаста. В наушнике подозрительно долго слышались протяжные гудки.

— Дрыхнет, скотина! — еще пуще завелся редактор. — Ничего, я сам исправлю его паскудную концовку, пусть выставляет претензию в бюро Охраны Авторских Прав!

Стюарт с трудом наклонился через мешающий подобным гимнастическим упражнениям живот и кряхтя подобрал карандаш. Потом поставил жирный крест на последней странице последнего фантастического опуса Ника Даарби.

— Так и только так, отсюда пойдет следующим образом:

“…но Сила не сдалась, она сделала только маленькую передышку! Дженнифер опять скрутило, и она забилась на брачном ложе, как пойманный в ловчую сеть Деликатесный Корень…”

Редактор Джон Стюарт, который в реальной жизни и мухи не обидит, не успел лишить жизни миссис Дженнифер Этвуд из рассказа Никлауса Даарби. На его короткопалую лапу, покрытую рыжими жесткими волосами, легла металлическая ладонь, прижав карандаш к столу. Стюарт захлебнулся слюной от такой наглости. Он оторвал взгляд от текста, желая разглядеть нахала, осмелившегося без спроса проникнуть в святая святых “УМВ” — кабинет главного редактора. Но увидел только смутную тень ловчей паутины. Через мгновение парализующая снасть сковала его движения.

— Прощай, незадачливый породитель Силы! — сказал Кристофер Этвуд вместо эпитафии и проделал с останками редактора те же манипуляции, что и с телом Даарби.

Потом Первожитель Черной Погибели нашел на редакторском столе чистый лист бумаги и перенес на него свой текст последней страницы фантастического рассказа — один к одному, тем самым корректорским карандашом, за который цеплялся перед смертью покойный редактор.

— И чем им не угодила концовка, ума не приложу! — сказал он и с выражением прочитал заключительную фразу:

“…они жили и трудились на планете долго и счастливо и умерли в один день”.

Борис Зеленский

ДАР БЕСЦЕННЫЙ

Стойбище камарисков располагалось за Дикой Пустошью, в уютной речной долине между отрогами зубчатых скал, и близость к полюсу хранила его от назойливости непрошенных гостей. Сезон Дождей не завершился, но на несколько дней выдалась солнечная погода. Ничто, казалось, не предвещало странных событий, вошедших впоследствии в Книгу Памяти, которую ткали паучки-летописцы, понимающие человеческий голос. Содержание этой Книги наговаривалось жрецами на протяжение многих поколений, с тех пор, как божественная дева Чегана явила свою милость и одарила племя звуковой речью и паучьей письменностью. До принятия подарка Чеганы камариски изъяснялись сугубо жестами да нехитрым набором односложных междометий — этого вполне хватало для сбора съедобных кореньев и охоты на смутангов. Только с приходом членораздельной речи племя оценило все прелести звуковой коммуникации, будь то пылкое признание в любви, бурные дебаты накануне весенних выборов вождя на альтернативной основе, ритуальное общение с Духами отошедших предков или сказительное мастерство Старейшин. Поистине бесценен был дар девы Чеганы — дар общения и понимания между людьми…

В то памятное утро любители погреться выставили на солнышко впалые животы. Малыши возились в лазурной тине, тщетно пытаясь вытащить на берег ленивого ручного солима. Визг потревожил Старейшину с летним именем Эстроних, и он, приподнявшись с подстилки из сушеных листьев дерева зиглу, погрозил мелюзге крючковатым пальцем. На душе патриарха было спокойно: год выдался отменный — смутанги жирели на пастбищах, косяки радужных рыб прошли на икрометание, ветви деревьев зиглу сгибались под тяжестью орехов.

Ниже по течению реки женщины племени устроили постирушку, попутно перемывая кости вождю, который в преддверии приближающихся холодов разрешил мужчинам сварить напиток по имени “огненное пойло”.

Сам вождь, чье летнее имя было Моготовак, представительный мужчина в расцвете лет и политической карьеры, в хижине жреца с летним именем Дагопель предавался азартной игре по имени “три лопатки”. Хозяин дома никак не мог ухватить за хвост ускользающую птицу удачи и пытался передернуть кость. Сделать это незаметно под недремлющим оком Моготовака не удавалось: вождь в ранней юности успел поработать на строительстве Космопорта и весьма поднаторел в подобного рода игрищах. По правде говоря, именно Моготовак научил мужчин племени перераспределять материальные блага путем метания лопатки смутанга. И когда его битка в третий раз подряд легла на горсть меновых единиц, известных на планете под названием “сердиток”, ибо на каждой из монет был вычеканен профиль грозного на вид Большого Человека, игра была сделана — Дагопель продулся в пух и прах.

— Что, — ехидно спросил вождь, — не помогли тебе Духи Везенья? Али прогневил их чем?

Пока Дагопель подыскивал достойный ответ, в хижину всунулась белобрысая головенка одного из многочисленных внуков жреца.

— Дед, — сказал малец, — сторожевые воины просили передать: по охотничьей тропе приближается Большой Человек!

— Один? — усомнился жрец.

— Про других ничего не говорили, — ответил внук. В разговор вступил вождь.

— Оповести Старейшин! Пусть соберутся на площади! — приказал Моготовак огольцу и легонько щелкнул его в лоб.

Головенка исчезла.

Новость была достойна внимания. Большие Люди селились поблизости от Космопорта, и большинство камарисков с ними никогда не встречалось. Для них название “Большой Человек” значило не больше, чем мифический семиглавый солим. Но не для Моготовака! Память вождя отождествляла это понятие с событиями далекой юности. Некоторые из них были приятными, некоторые — не очень: энергичная речь прораба, бесконечная шеренга бетонных столбов, ощущение разбитости во всех членах, бодрящая влага в прозрачных узкогорлых сосудах, ритмичная музыка, плавающая под потолком, запахи пота и промасленной ветоши, грохочущий зверь со стальным жалом, теплые ладони Большой Женщины…

Глава племени очнулся от наваждения. Череда воспоминаний подвела его к решению. Что ж, Моготовак встретит Большого Человека, как подобает настоящему вождю. Он вышел из хижины, гордо распрямив спину. За ним бочком выскользнул Дагопель. Втайне жрец надеялся, что его партнер, занятый большой политикой, забудет про свой последний удачный бросок.

На площади в центре стойбища собрались все: воины, женщины, старики, дети. Старейшины расположились отдельно.

Моготовак прошел к тому месту, откуда брала свое начало охотничья тропа. Старейшины почтительно расступились — тот, кто знает Больших Людей, должен быть впереди племени. Прошло немного времени и Большой Человек вступил на площадь, представ перед племенем во всей красе. Даже рослый по меркам камарисков Моготовак был ему по грудь, что уж говорить про остальных! Одно имя чего стоит — Большой Человек! И Большой Человек оправдывал это имя: лицо его казалось вырубленным из железной коры дерева зиглу, плечи выдержали бы тяжесть матерого смутанга-трехлетки, а ноги… Такие ноги отмерят путь от Космопорта до стойбища в три раза быстрее, чем опорно-двигательный аппарат самого резвого скорохода племени!

Пришелец остановился, достал из заплечного мешка круглую штуковину, похожую на чучело птицы-шар, и надел на голову.

— Здравствуйте, люди! — сказал он на языке камарисков, да так громко, что многие присели от страха. — Меня зовут Гримобучча, я — Любитель Слов!

Толпа замерла. Моготовак, единогласно выбираемый народом несколько сезонов кряду, не оставлял соперникам надежд занять пост вождя во многом благодаря умению принимать верное решение в самый ответственный момент. Такой момент наступил. Вождь отважно шагнул навстречу Большому Человеку, хотя и он был поражен силой голоса Гримобуччи.

— Здравствуй, Большой Человек по имени Гримобучча! Я, вождь по имени Моготовак, приветствую тебя в стойбище камарисков! Мое племя тоже приветствует тебя! Да не будет Льющейся с Небес Воды, пока ты гостишь у нас! Зачем ты пришел?

— Я пришел к камарискам как друг, — ответил Большой Человек, и племя успокоилось. Слово Большого Человека — большое слово.

Гримобучча приблизился к вождю на расстояние вытянутой руки. Одна его ладонь пожала ладонь Моготовака, а другая осторожно легла камариску на плечо. Предводитель племени, сохраняя достоинство, в свою очередь осторожно потряс ладонь Гримобуччи.

Народ возликовал. Мир и взаимопонимание между высокими договаривающимися сторонами были установлены.

Затем, следуя дипломатическому протоколу, унаследованному от Духов отошедших предков, каждый камариск был представлен под своим летним именем Большому Человеку. Официальная церемония затянулась до ужина — племя переживало в правление Моготовака демографический взрыв.

Праздничное угощение удалось на славу. Кроме повседневных маринованных орехов и вяленого смутанга на стол были поданы: копченый солим, фаршированные бутоны дерева зиглу, сонная черепаха, три разновидности червей и одна — бубны, но не простой, а козырной. Вместительные кувшины с “огненным пойлом” достойно венчали пиршество.

Гримобучча отведал всего понемногу, за исключением сонной черепахи, которую чуть погодя унесли, так и не разбудив. Особенно пришлось ему по вкусу “огненное пойло”.

— Черт побери, да эта штука позабористее натурального скотч-виски! — воскликнул Большой Человек после того, как первая порция миновала его миндалины.

Моготовак многозначительно подмигнул сидящему напротив жрецу. Дагопель понимающе хрюкнул: еще одно имя для достойного напитка — скотч-виски — юркнуло ему в память, чтобы позднее стать запечатленным в Книге.

Сгустились сумерки. Воины разожгли костер. Самые стройные девушки станцевали Нерест Радужной Рыбы, но это экстатическое действо не потрясло Большого Человека, как того ожидал вождь.

— Моготовак, друж-ик… — ще, — заикаясь, сказал Гри-мобучча, когда девушки завершили танец, — это правда, что ваше… э… племя… слав-ик… — тся э… как это, сказ-ик… — телями?

— Да, — внушительно произнес вождь, — Старейшины знают толк в украшениях изреченной мысли!

Моготовак гордился сказительным искусством соплеменников и утвердился в этом еще больше, услышав вопрос пришельца. Подумать только, слава стойбищенских златоустов докатилась и до Больших Людей!

Что ж, товар следовало показать лицом, и Моготовак дал знак начинать. Первым в круг вошел Старейшина с летним именем Усколий.

Все, даже те, кто не впервой слышал рассказ о могучих сыновьях Отца Облаков и их достославных деяниях, затаили дыхание и очнулись только тогда, когда Усколия сменил Старейшина, которого по-летнему звали Зузур. Чутко следило племя за плавной речью Старейшины о Незапятнанной рубашке вождя Шестипалых. Камариски каждое новое приключение хитроумного мужа встречали бурным ликованием, а когда рубашка сказала, что настала пора прощаться ей со своим хозяином, кто-то из женщин не выдержал и дал волю светлой печали. На нее шикнули, и Дагопель завел притчу о пустыннике и семиглавом солиме.

Как всякий хороший рассказчик, он, фиксируя внимание слушателей на незначительных деталях и мастерски подражая голосам героев повествования, полностью завладел аудиторией. Внимающим казалось, что они видят перед собой не сморщенного седого старичка, а легендарное семиглавое чудище, задающее каверзные вопросы пустыннику-мечтателю, или самого пустынника, чье поведение с каждым правильным ответом становилось все более уверенным и целенаправленным. Вот уже храбрый юноша Диктует волю посрамленному исчадию темных сил, вот он посылает солима за сказочными сокровищами и снисходительно принимает подношения…

— …и изрек пустынник: “Отныне ты будешь пригонять в наши сети радужных рыб из Страны Заката — это и наказание тебе, и служба тебе, и награда тебе!” И взмолился солим, запричитал, задрав головы к бледным звездам: “Не могу ослушаться тебя, повелитель, но и служить тебе не в силах — преследует меня Дух-Близнец и намерен преследовать до тех пор, пока не просохнет слизь с моих лап, пока не затвердеют следы в лазурной тине, ибо желает воссоединить свою суть с моей ипостасью!” Усмехнулся пустынник: “Есть надежное средство против Духа-Близнеца и отринет оно его замысел!” “Какое?” — простонал солим, уверовав в пустынника более, чем в самого себя. “Всякий Дух любит держаться близ открытого огня, и хвои Близнец — не исключение! ЕСЛИ ЗАМАНИТЬ ДУХА В ПЛАМЯ, ЧАРЫ РАЗВЕЮТСЯ!” И задумалось чудище, пригорюнилось — не полезет призрак в огонь, как ни упрашивай. Вдруг как завопит о семь глоток истошно: “Чую его, приближается!” Прыг в костер! Опалил себе лапы, и Просохла слизь. Прижег головешками отпечатки следов — затвердела лазурная тина. Сгинул Дух-Близнец, растворился в ночной синеве, с дымом суть смешал, а не с ипостасью солимовой! Так пустынник посрамил зло. Прошло много зим, отошел к Духам предков хитроумный камариск, но не забылись его подвиги, и, если радужная рыба трепещет плавниками, когда ее достают из рыбачьей сети, знайте! — она передает привет от семиглавого солима, отпущенного в Страну Заката!

Гримобуччу притча привела в восторг. Он вскакивал, бормотал непонятные слова “лингвистический заповедник”, “новоявленный Гомер”, “песнь Оссиана”, а когда сказание подошло к завершению, водрузил на шею жрецу сверкающее ожерелье и крепко обнял. Он еще долго пытался уговорить Дагопеля повторить притчу, предлагая разные диковины из мира Больших Людей, но старик был непреклонен. Как всем камарискам, ему было присуще чувство меры. Дважды за вечер рассказывать одну и ту же историю его не смогла бы заставить даже великая дева Чегана.

Убедившись в тщетности своих намерений, Большой Человек воздал должное содержимому всех по очереди кувшинов. К полночи он угомонился и пристроился спать прямо у догорающего костра. Сколько его ни тормошили, он только мычал и ревел, как самец смутанга в период гона. И когда Моготовак убедился, что сон гостя крепок, он позвал Старейшин на совещательную лужайку. Место это называлось так потому, что и парламент, и церковь камарисков обладали правом только совещательного голоса. Окончательное решение оставалось за вождем.

— Отцы племени, друзья мои! — сказал он, когда собрались все. — Разговор предстоит долгий. В стойбище пришел Большой Человек, и мне неведомо, хорошо это или плохо? Когда мне было столько зим, сколько теперь моему младшему сыну, я отправился повидать иные земли. Так уж случилось, вы знаете, что мне пришлось пожить среди сородичей Гримобуччи. Они знают и умеют многое, и я многому от них научился, но до сих пор я не в силах ответить: пользу или вред принесло это камарискам? Судите сами: наши девушки стали носить украшения, и воины охотно берут их в жены…

Старейшины признали, что это — хорошо!

— …про бусы и серьги я узнал от Большой Женщины. Наши рыбаки ловят жирных солимов стальными, а не костяными крючками. Наши жены коптят рыбу, подвешивая на тех же стальных крючках за жабры. Когда не ладится охота на смутангов, мы обходимся рыбой. Камариски забыли как урчит Дух Пустого Брюха. Стальные крючки я принес из Большого Мира…

Старейшины согласились, что и, это — на пользу племени.

— …наши жены научились делать одежду чистой в скользкой воде, красить волосы в цвет талого снега и хранить пищу свежей, посыпая соленым порошком. Скользкую воду, краситель и соленый порошок я купил у Большого Человека по имени Инграм. У него же я раздобыл секрет, как варить “огненное пойло”. Длинные прежде зимние вечера, когда от тоски хочется выть на каждую из четырех лун, перестали быть длинными. Когда тебя посещает Дух Горящего Нутра, лица женщин становятся прекрасными, а речи мужчин — мудрыми…

Старейшина, который летом откликался на имя Белаксай, не выдержал. Он гортанно прокричал: “Слава Моготоваку!”

Остальные его дружно поддержали.

Дав эмоциям утихнуть, вождь продолжил:

— …все было бы славно, да напиток Настоящих Мужчин не всегда по нраву нашим женам…

Кривой на один глаз Усколий согласно кивнул — его благоверная частенько мылила ему холку за чрезмерное пристрастие к вышеупомянутому напитку.

— …а возьмем современную молодежь! Она совершенно отбилась от рук! Перестала чтить стариков, не желает заглядывать в Книгу, не советуется с Духами отошедших предков, узнав, что за горизонтом живут иначе! Вы помните, две зимы назад несколько юношей ушли в Космопорт якобы за стальными крючками и не думают возвращаться. Хуже всего, что их примеру собираются последовать другие. Если так пойдет дальше, скоро некому будет охотиться и рыбачить…

Старейшины вздохнули — перспектива их не радовала.

— Хвала Духам, юноши поклялись никому не показывать место нашего стойбища! — воскликнул самый молодой из Старейшин с летним именем Кандога.

— …приход Гримобуччи изменил все — теперь Большие Люди знают, где мы живем. Дайте срок, они приедут на железных смутангах, у которых вместо ног широкие ленты. Они сманят наших юношей, испортят нравы наших девушек. Камариски станут ленивыми, как солим из Лазурной заводи, и захотят жить на подачки. Старики отойдут к Духам предков, а молодые будут слушать чужую музыку и перестанут говорить на языке великой девы!

— Гримобучча назвался другом камарисков, и я ему верю, — возвысил голос Эстроних. — Большой Человек сказал, что любит слова, а не наших девушек и юношей. А слова — это только звуки, выходящие изо рта, “сердиток” за них никто не даст!

Забегая чуть вперед, следует сказать: дальнейшие события показали, что старейший из Старейшин заблуждался. Но остальные этого не знали и не вняли предостережению вождя. Кандога высказался даже в том смысле, что диковины из мешка Большого Человека способны изменить уклад жизни сильнее, чем стальные крючки, соленый порошок и дамская бижутерия вместе взятые. Вопрос только в том, захочет ли пришелец торговать с камарисками?

Попросил слова Дагопель.

— Конечно, заставить мы его не сумеем — Гримобучча силен, как целое стадо смутангов. Его объятья душат крепче, чем силки лучшего птицелова племени Яггера! Его взор исторгает яркий огонь желания, и Духи мне подсказывают, что этим можно воспользоваться. Мы предложим ему все, чем богато племя: целебный солимий жир, рога смутанга, покрытые резьбой, застывшие слезы девы Чеганы, которые иногда прячутся в раковинах. Если он отвергнет это, что ж, я готов еще раз поведать притчу о семиглавом!

Жрец приложил руку к ожерелью и закрыл глаза.

— Притча — это хорошо, — задумчиво промолвил Мо-готовак, — за притчу он тебе еще одни бусы навесит! Или зеркальце, как дикарю, всучит!

Он был раздражен и не скрывал этого. Но вождь не был бы вождем, если бы не умел держать себя в руках.

— Наверное, вы все правы, — сказал он, подводя черту под прениями. — Гримобучча не сделал пока ничего дурного. Пусть живет в стойбище, торгует, если захочет, а наступят холода — уйдет сам.

Старейшины покинули лужайку на рассвете, приняв соразмерное важности принятого решения количество “огненного пойла”.

Моготовак проснулся, когда полдень перестал быть таковым добрых полдня. Нещадно гудела голова, словно ее использовали вместо сигнального барабана Духи Грозы. Вождь ощупью отыскал подле себя законную супругу и сообщил слабым голосом:

— Жена, пить хочу. Принеси эту…

Он напрочь забыл название похлебки, что обычно помогала преодолеть недомогание после совещательной лужайки.

Жена, сонно покачиваясь на тоненьких ножках, помотала головой, приходя в себя. Жена вождя любила поспать и, в отличие от прочих жен, ей это часто удавалось. Тем не менее просьбу мужа выполнила с похвальной быстротой. Прожив вместе не один десяток зим, она угадывала желания супруга с полуслова:

— На, выпей эту…

Моготовак подумал было, что жена тоже не помнит название этой…, но мысль унеслась куда-то далеко-далеко, стоило поднести к пересохшим губам глиняную плошку.

В мозгах прояснилось, и вождь на четвереньках выполз из хижины. Младший отпрыск возился в строительной яме, перепачканный с головы до ног. Он заметил отца и радостно поделился:

— Гляди, батя, сколько “сердиток” отвалил Большой Человек!

Действительно, в руке у него было несколько блестящих кружочков.

— Просто так дал? — удивился Моготовак. Неужели он ошибался в отношении Гримобуччи?

— Как же, хапси прекана!

О, Духи! Как же испорчены нравы подрастающего поколения! Уж ежели всякие сопливцы в повседневной речи стали употреблять духомерзкие ругательства, до чего же вскорости докатится племя?!

Вождь с оттяжкой припечатал ладонь ниже спины духохульника. Сын взревел басом и, размазывая слезы по грязным щекам, стал оправдываться:

— Большой Человек все утро жаждой маялся. Я сбегал домой, отлил из кувшина то, что ты пьешь, когда голова болит. Он выпил и спросил, как это называется. Я сказал. Он дал мне “сердитку”. Пацаны перестали смеяться и за этой… побежали! Все.

— А остальные “сердитки” откуда?

— Я много названий ему сказал, все, что спрашивал.

— Ишь ты, оказия. Эта… ему понравилась. Эта… всем нравится, когда лишнего переберут.

А про себя Моготовак подумал: “Что-то здесь нечисто. Сын не говорит название похлебки. А ведь у него память молодая, не дырявая, не то, что у меня или матери…”

Странно. Задарма сыплет “сердитками”… Стоит на такое посмотреть.

Вождь с трудом поднялся, почистил колени и обратил свой взор в сторону площади. Гримобучча сидел на мешке. Вокруг него толпились камариски.

Моготовак окликнул шедшего навстречу Белаксая:

— Что это с народом?

— Большой Человек дает деньги. Скажешь в зеленый ящик что-нибудь, получаешь “сердитку”. А диковинами торговать не желает, мурлыш слатаций!

Ругательство соскочило с уст Белаксая, будто каждый день этим занималось. Моготовак сделал вид, что не заметил оплошности Старейшины.

— Ты не подскажешь, как зовется похлебка, от которой по утрам голова свежеет?

Старейшина покачал головой.

— Не подскажу. Да я эту… и не пользую в качестве. Мне больше дымящийся стебель помогает!

“Хм, надо будет попробовать стебель”, — подумал вождь. Подойти к Гримобучче он не решился, присел на лежащее бревно дерева зиглу и уставился на заводь с лазурной тиной.

Всегда в погожий день забитая мелюзгой, нынче она выглядела угрюмой и пустынной. Наверняка малыши не отстают от взрослых и крутятся рядом с зеленым ящиком, наперебой выкладывая названия…

Вечером у входа в хижину он наткнулся на жреца. Тот сидел, по-солимьи скрестив ноги. Рядом лежала тканая Книга Памяти.

Это было невероятно: Дагопель достал Книгу из капища! Вопиющее нарушение заветов отошедших предков! Да он просто чмокнутый! Иногда такое случалось с камарисками, прогневившими чем-нибудь Матерь Полуночи. Она приходила неслышно во тьме и припечатывала уста ко лбу несчастного.

Потрясенный, Моготовак опустился рядом. Но нет! Ничего, кроме морщин, на лбу Дагопеля не выделялось. Жрец раскрыл Книгу и ткнул пальцем наугад.

О, Духи! На месте радующей глаз каллиграфической паутины, повествующей о самых значительных событиях в жизни камарисков, зияли безобразные пустоты. Бедные паучки-летописцы суетились, латая дыры и сращивая мохнатые обрывки. Книга была безнадежно осквернена и, самое поразительное, осквернение это продолжалось! На глазах Моготовака лопнули и разошлись радиальные нити, только что бывшие целыми!

Дагопель всхлипнул и вдруг завыл на щербатый лик Третьей Луны, как будто специально выглянувший в просвет между тучами:

— У-ууу! Мурлыш слатаций, вздрюченный у выкосты тышлензая! Грестер квабнутый, пынтышлак стюдлый, базла видноватая!

Если бы Моготовак услышал такие непотребства вчера, не миновать нечестивцу позорного купания в заводи, но тут и сам он, того не ожидая, вдруг выпалил:

— Хапси пруна прекана!

Ни одно из обыденных слов не сохранилось в памяти, и это было ужасно. Словать вождя был пуст, как кувшин после возлияния. Впрочем, нет, из подсознания выплывали все запрещенные в обиходном языке понятия. Ругательства сновали в мозгу, как эти… почуявшие этот…

— Грестер нужно пынтышлать! — только и сказал Моготовак.

Как ни странно, Дагопель уловил смысл и исчез в темноте. Через некоторое время Старейшины собрались в известном месте и в известном составе.

На лужайке они обращались друг к другу по-земному — летние имена запропастились туда же, куда и остальные слова. Племя переходило на зимнее имя всегда по окончании Сезона Дождей — вмешательство злых чар нарушило традицию.

Объясняясь преимущественно на пальцах и подкрепляя доводы сочными выражениями, все сошлись на том, что зеленый ящик Большого Человека не очередная диковина, а могучий Дух. Дух пожирает слова, и Гримобучча до отвала накормил его речью камарисков. За пригоршню “сердиток” он умудрился скупить бесценный дар девы Чеганы, оставив племени для общения одну только неприличность, известное дело, никому из камарисков не придет в голову ругаться в присутствии чужеземца!

Долго придумывали Старейшины, как вернуть отнятое сокровище. У сколий, а по-зимнему Вьюж, предложил “затышлять” Гримобуччу во сне. Лучший птицелов Яггер, звавшийся теперь Тымпой, изобразил силками достаточно красноречивую картину, а бывший Белаксай, ныне Чагеш, сказал просто: “Ставраного Гримобуччу в стыпню!”

Но ни одно из предложений не решало главной проблемы — проблемы зеленого ящика.

И тут снизошло откровение на жреца. Он вдохновенно сыграл пантомиму, напомнив финал своей притчи. Постепенно до каждого дошел смысл последней фразы пустынника: “ЕСЛИ ЗАМАНИТЬ ДУХА В ПЛАМЯ, ЧАРЫ РАЗВЕЮТСЯ!”

Гримобучча открыл глаза в прекрасном расположении духа. Ему приснилось, что Ректор-Консул жмет ему руку, обещает увеличить субсидии и материально-техническую оснащенность…

Сновидение растворилось в утренней прохладе, а Большой Человек сообразил, что в стойбище непривычно тихо. Никто не пытается обменять лексикон на эквивалент в твердой валюте. Правда, и менять-то фактически нечего — по подсчетам, почти весь активный словарь племени перекочевал на мнемоленты.

Он приподнялся на локте и увидел кострище с обугленными остатками мнемофона. Кассеты с мнемолентами расплавились и походили на червей, которыми его потчевали позавчера. Слава Богу, одна из кассет осталась неповрежденной. Индикатор записи светился красным, значит, кассета продолжает хранить духовные богатства аборигенов.

Если бы Любитель Чужих Слов знал, какие духовные богатства содержит эта мнемолента! Перед тем, как развести костер, Старейшины, озабоченные чистотой лексикона молодых камарисков, позволили Пожирателю стереть из их памяти все духомерзкие выражения, снабженные комментариями Моготовака на непечатном языке Больших Людей…

Гримобучча не стал надевать лингошлем. И так все было понятно — камариски перехитрили землянина. Племя покинуло стойбище, предварительно швырнув в огонь аппаратуру. Мнемозапись не переносит высокой температуры, и ленты отдали назад все, что похитили…

— Прощай, премиальные! — сказал Гримобучча и забросил мешок на спину. Под ним обнаружились монеты, ожерелье и пузатый кувшин с этой… замечательной штукой.

Гримобучча промочил горло, окинул оценивающим взглядом брошенные хижины и достал из кармана психокамеру — последнюю новинку РЕАЛЬНОГО КИНО.

Пяти минут хватило, чтобы окружающий пейзаж исчез из реальности и перешел на пленку, будто никогда не существовало ни стойбища, ни заводи с лазурной тиной, ни тропы, по которой Гримобучча пришел к камарискам.

Любовь Лукина, Евгений Лукин

СИЛА ДЕЙСТВИЯ РАВНА…

— А ну попробуй обзови меня еще раз козой! — потребовала с порога Ираида. — Обзови, ну!

Степан внимательно посмотрел на нее и отложил газету.

Встал. Обогнув жену, вышел в коридор — проверить, не привела ли свидетелей. В коридоре было пусто, и Степан тем же маршрутом вернулся к дивану. Лег. Отгородился газетой.

— Коза и есть!..

Газета разорвалась сверху вниз на две половинки. Степан отложил обрывки и снова встал. Ираида не попятилась.

— Выбрали, что ль, куда? — хмуро спросил Степан.

— А-а! — торжествующе сказала Ираида. — Испугался? Вот запульну в Каракумы — узнаешь тогда козу!

— Куда хоть выбрали-то? — еще мрачнее спросил он.

— А никуда! — с вызовом бросила Ираида и села, держа позвоночник параллельно спинке стула. Глаза — надменные. — Телекинетик я!

— Килети… — попытался повторить за ней Степан и не смог.

— На весь город — четыре телекинетика! — в упоении объявила Ираида. — А я из них — самая способная! К нам сегодня на работу ученые приходили: всех проверяли, даже уборщицу! Ни у кого больше не получается — только у меня! С обеда в лабораторию забрали, упражнения показали… развивающие… Вы, говорят, можете оперировать десятками килограммов… Как раз хватит, чтоб тебя приподнять да опустить!

— Это как? — начиная тревожиться, спросил Степан.

— А так! — И Ираида, раздув ноздри, страстно уставилась на лежащую посреди стола вскрытую пачку “Родопи”. Пачка шевельнулась. Из нее сама собой выползла сигарета, вспорхнула и направилась по воздуху к остолбеневшему Степану. Он машинально открыл рот, но сигарета ловко сманеврировала и вставилась ему фильтром в ноздрю.

— Вот так! — ликующе повторила Ираида.

Степан закрыл рот, вынул из носа сигарету и швырнул об пол. Двинулся, набычась, к жене, но был остановлен мыслью о десятках килограммов, которыми она теперь может оперировать…

В лаборатории Степану не понравилось — там, например, стоял бильярдный стол, на котором тускло блестел один-единственный шар. Еще на столе лежала стопка машинописных листов, а над ними склонялась чья-то лысина — вся в синяках, как от медицинских банок.

— Так это вы тут людей фокусам учите? — спросил Степан.

— Минутку… — отозвался лысый и, отчеркнув ногтем строчку, вскинул голову.

— Вы глубоко ошибаетесь, — важно проговорил он, выходя из-за бильярда. — Телекинез — это отнюдь не фокусы. Это, выражаясь популярно, способность перемещать предметы, не прикасаясь к ним.

— Знаю, — сказал Степан. — Видел. Тут у вас сегодня жена моя была, Ираида…

Лысый так и подскочил.

— Вы — Щекатуров? Степан… э-э-э…

— Тимофеевич, — сказал Степан. — Я насчет Ираиды…

— Вы теперь, Степан Тимофеевич, берегите свою жену! — с чувством перебил его лысый и схватил за руки. — Феномен она у вас! Вы не поверите: вот этот самый бильярдный шар — покатила с первой попытки! И это что! Она его еще потом приподняла!..

— И опустила? — мрачно осведомился Степан, косясь на испятнанную синяками лысину.

— Что? Ну разумеется!.. А вы, простите, где работаете?

Степан сказал.

— А-а… — понимающе покивал лысый. — До вашего предприятия мы еще не добрались. Но раз уж вы сами пришли, давайте я вас проверю. Чем черт не шутит — вдруг и у вас тоже способности к телекинезу!

— А что же! — оживился Степан. — Можно.

Проверка заняла минут десять. Никаких способностей к телекинезу у Степана не обнаружилось.

— Как и следовало ожидать, — ничуть не расстроившись, объявил лысый. — Телекинез, Степан Тимофеевич, величайшая редкость!

— Слушай, доктор, — озабоченно сказал Степан, — а выключить ее теперь никак нельзя?

— Кого?

— Ираиду. Лысый опешил.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, я не знаю, по голове ее, что ли, стукнуть… Несильно, конечно… Может, пройдет, а?

— Вы с ума сошли! — отступая, пролепетал лысый. И так, бедняга, побледнел, что синяки на темени черными стали.

— Сходи за картошкой, — сказала Ираида. Степан поднял на нее отяжелевший взгляд.

— Сдурела? — с угрозой осведомился он.

— Я тебе сейчас покажу “сдурела”! — закричала она. — Ты у меня поговоришь! А ну вставай! Разлегся! Тюлень!

— А ты… — начал было он по привычке.

— Кто? — немедленно ухватилась Ираида. — Кто я? Говори, раз начал! Кто?

В гневе она скосила глаза в сторону серванта. Сервант накренился и, истерически задребезжав посудой, тяжело оторвался от пола. Степан, бледнея, смотрел. Потом — по стеночке, по стеночке — выбрался из-под нависшего над ним деревянно-оловянно-стеклянного чудовища и, выскочив в кухню, сорвал с гвоздя авоську…

— …у-у, к-коза! — затравленно проклокотал он, стремительно шагая в сторону овощного магазина.

— Знаешь, ты, доктор, кто? — уперев тяжкие кулаки в бильярдный стол, сказал Степан. — Ты преступник! Ты семьи рушишь.

Лысый всполошился.

— Что случилось, Степан Тимофеевич?

На голове его среди изрядно пожелтевших синяков красовались несколько свежих — видимо, сегодняшние.

— Вот ты по городу ходишь! — возвысил голос Степан. — Людей проверяешь!.. Не так ты их проверяешь. Ты их, прежде чем телетехнезу своему учить, — узнай! Мало ли кто к чему способный!.. Ты вон Ираиду научил, а она теперь чуть что — мебель в воздух подымает! В Каракумы запульнуть грозится — это как?

— В Каракумы? — ужаснулся лысый.

Сердце у Степана екнуло.

— А что… может?

Приоткрыв рот, лысый смотрел на него круглыми испуганными глазами.

— Да почему же именно в Каракумы, Степан Тимофеевич? — потрясенно выдохнул он.

— Не знаю, — глухо сказал Степан. — Ее спроси. Лысый тихонько застонал.

— Да что же вы делаете! — чуть не плача, проговорил он. — Степан Тимофеевич, милый! Да купите вы Ираиде Петровне цветы, в кино сводите — и не будет она больше… про Каракумы!.. Учили же в школе, должны помнить: сила действия всегда равна силе противодействия. Вы к ней по-хорошему — она к вам по-хорошему. Это же универсальный закон! Даже в телекинезе… Вот видите эти два кресла на колесиках? Вчера мы посадили в одно из них Ираиду Петровну, а другое загрузили балластом. И представьте, когда Ираида Петровна начала мысленно отталкивать балласт, оба кресла покатились в разные стороны! Вы понимаете? Даже здесь!..

— И тяжелый балласт? — тревожно спросил Степан.

— Что? Ах, балласт… Да нет, на этот раз — пустяки, не больше центнера.

— Так… — Степан помолчал, вздохнул и направился к двери. С порога обернулся.

— Слушай, доктор, — прямо спросил он. — Почему у тебя синяки на тыковке? Жена бьет?

— Что вы! — смутился лысый. — Это от присосок. Понимаете, датчики прикрепляются присосками, ну и…

— А-а… — Степан покивал. — Я думал — жена…

Купить букет — полдела, с ним еще надо уметь обращаться. Степан не умел. То есть умел когда-то, но разучился. Так и не вспомнив, как положено нести эту штуку — цветами вверх или цветами вниз, он воровато сунул ее под мышку и — дворами, дворами — заторопился к дому.

Ираида сидела перед зеркалом и наводила зеленую тень на левое веко. Правое уже зеленело вовсю. Давненько не заставал Степан жену за таким занятием.

— Ирочка…

Она изумленно оглянулась на голос и вдруг вскочила. Муж подбирался к ней с кривой неискренней улыбкой, держа за спиной какой-то предмет.

— Не подходи! — взвизгнула она, и Степан остановился, недоумевая.

Но тут, к несчастью, Ираида Петровна вспомнила, что она как-никак первый телекинетик города. Степана резко приподняло и весьма чувствительно опустило. Сознания он не терял, но опрокинувшаяся комната еще несколько секунд стремительно убегала куда-то вправо.

Он лежал на полу, а над ним стояла на коленях Ираида, струящая горючие слезы из-под разнозеленых век.

— Мне?.. — всхлипывала она, прижимая к груди растрепанный букет. — Это ты — мне?.. Степушка!..

Степушка тяжело поднялся с пола и, подойдя к дивану, сел. Взгляд его, устремленный в противоположную стену, был неподвижен и нехорош.

— Степушка! — Голос Ираиды прервался.

— Букет нес… — глухо, с паузами заговорил Степан. — А ты меня — об пол?..

Ираида заломила руки.

— Степушка!

Вскочив, она подбежала к нему и робко погладила по голове. Словно гранитный валун погладила. Степан, затвердев от обиды, смотрел в стену.

— Ой, дура я, дура! — заголосила тогда Ираида. — Да что ж я, дура, наделала!

“Не прощу! — исполненный мужской гордости, мрачно подумал Степан. — А если и прощу, то не сразу…”

Через каких-нибудь полчаса супруги сидели рядышком на диване и Степан — вполне уже ручной — позволял и гладить себя, и обнимать. Приведенный в порядок букет стоял посреди стола в хрустальном кувшинчике.

— Ты не думай, — проникновенно говорил Степан. — Я не потому цветы купил, что телетехнеза твоего испугался. Просто, дай, думаю, куплю… Давно ведь не покупал…

— Правда? — счастливо переспрашивала Ираида, заглядывая ему в глаза. — Золотце ты мое…

— Я, если хочешь знать, плевать хотел на твой телетехнез, — развивал свою мысль Степан. — Подумаешь, страсть!..

— Да-а? — лукаво мурлыкала Ираида, ласкаясь к мужу. — А кто это у нас недавно на коврике растянулся, а?

— Ну, это я от неожиданности, — незлобиво возразил Степан. — Не ожидал просто… А так меня никаким телетехнезом не сшибешь. Подошел бы, дал бы в ухо — и весь телетехнез!

Ираида вдруг отстранилась и встала.

“Ой! — спохватился Степан. — А что это я такое говорю?” Поздно он спохватился.

Ираида сидела перед зеркалом и, раздувая ноздри, яростно докрашивала левое веко. За спиной ее, прижав ладони к груди, стоял Степан.

— Ирочка… — говорил он. — Я ж для примера… К слову пришлось… А хочешь — в кино сегодня пойдем… Сила-то действия, сама знаешь, чему равна… Я к тебе по-хорошему — ты ко мне по-хорошему…

— Мое свободное время принадлежит науке! — отчеканила она по-книжному.

— Лысой! — мгновенно рассвирепев, добавил Степан. — Кто ему синяки набил? Для него, что ли, мажешься?

Ираида метнула на него гневный взгляд из зеркала.

— Глаза б мои тебя не видели! — процедила она. — Вот попробуй еще только — прилезь с букетиком!..

— И что будет? — спросил Степан. — В Каракумы запульнешь?

— А хоть бы и в Каракумы!

Степан замолчал, огляделся.

— Через стенку, что ли? — недоверчиво сказал он.

— А хоть бы и через стенку!

— Ну и под суд пойдешь.

— Не пойду!

— Это почему же?

— А потому, — Ираида обернулась, лихорадочно подыскивая ответ. — Потому что ты сам туда сбежал! От семьи! Вот!

Степан даже отступил на шаг.

— Ах ты… — угрожающе начал он.

— Кто? — Ираида прищурилась.

— Коза! — рявкнул Степан и почувствовал, что подошвы его отрываются от пола. Далее память сохранила ощущение страшного и в то же время мягкого удара, нанесенного как бы сразу отовсюду и сильнее всего — по пяткам.

Что-то жгло щеку. Степан открыл глаза. Он лежал на боку, под щекой был песок, а прямо перед глазами подрагивали два невиданных растения, напоминающих желто-зеленую колючую проволоку.

Он уперся ладонями в раскаленный бархан и, взвыв, вскочил на ноги.

— Коза!!! — потрясая кулаками, закричал он в темный от зноя зенит. — Коза и есть! Коза была — козой останешься!..

Минуты через две он выдохся и принялся озираться. Слева в голубоватом мареве смутно просматривались какие-то горы. Справа не просматривалось ничего. Песок.

Да, пожалуй, это были Каракумы.

Грузовик затормозил, когда Степану оставалось до шоссе шагов двадцать. Хлопнула дверца, и на обочину выбежал смуглый шофер в тюбетейке.

— Геолог, да? — крикнул он приближающемуся Степану. — Заблудился, да?

Степан брел, цепляясь штанами за кусты верблюжьей колючки.

— Друг… — со слезой проговорил он, выбираясь на дорогу. — Спасибо, друг…

Шофера это тронуло до глубины души.

— Садись, да? — сказал он, указывая на кабину.

Познакомились. Шоферу не терпелось узнать, как здесь оказался Степан. Тот уклончиво отвечал, что поссорился с женой. Километров десять шофер сокрушенно качал головой и цокал языком. А потом принялся наставлять Степана на путь истинный.

— Муж жена люби-ить должен, — внушал он, поднимая сухой коричневатый палец. — Жена муж уважа-ать должен!.. Муж от жены бегать не до-олжен!..

И так до самого Бахардена.

Ах, Ираида Петровна, Ираида Петровна!.. Ведь это ж додуматься было надо — применить телекинез в семейной перепалке! Ну чисто дитя малое! Вы бы еще лазерное оружие применили!..

И потом — учили ведь в школе, должны помнить, Да вот и лысый говорил вам неоднократно: сила действия Равна силе противодействия. Неужели так трудно было сообразить, что, запульнув вашего супруга на черт знает какое расстояние к югу, сами вы неминуемо отлетите на точно такое же расстояние к северу! А как же иначе, Ираида Петровна, — массы-то у вас с ним приблизительно одинаковые!..

Несмотря на позднюю весну, в тундре было довольно холодно. Нарты ехали то по ягелю, то по снегу.

Первые десять километров каюр гнал оленей молча. Потом вынул изо рта трубку и повернул к заплаканной Ираиде мудрое морщинистое лицо.

— Однако муж и жена — семья называется, — сообщил он с упреком. — Зачем глаза покрасила? Зачем от мужа в тундру бегала? Жена из яранги бегать будет — яранга совсем худой будет…

И так до самого Анадыря.

1985 г.

Любовь Лукина, Евгений Лукин

ОТДАЙ МОЮ ПОСАДОЧНУЮ НОГУ!

И утопленник стучится

Под окном и у ворот.

А.С.Пушкин

Алеха Черепанов вышел к поселку со стороны водохранилища. Под обутыми в целлофановые пакеты валенками похлюпывал губчатый мартовский снег. Сзади остался заветный заливчик, издырявленный, как шумовка, а на дне рюкзачка лежали — стыдно признаться — три окунька да пяток красноперок. Был зобанчик, но его утащила ворона.

Дом Петра стоял на отшибе, отрезанный от поселка глубоким оврагом, через который переброшен был горбыльно-веревочный мосток с проволочными перилами. Если Петро, не дай бог, окажется трезвым, то хочешь не хочешь, а придется по этому мостку перебираться на ту сторону, и чапать аж до самой станции. В темноте.

Леха задержался у калитки, и сняв с плеча ледобур — отмахаться в случае чего от хозяйского Урвана, — взялся за ржавое кольцо. Повернул со скрипом. Хриплого заполошного лая, как ни странно, не последовало и, озадаченно пробормотав: “Сдох, что ли, наконец?..” — Леха вошел во двор.

Сделал несколько шагов и остановился. У пустой конуры на грязном снегу лежал обрывок цепи. В хлеву не было слышно шумных вздохов жующей Зорьки. И только на черных ребрах раздетой на зиму теплицы шуршали белесые клочья полиэтилена.

— Хозяева! Гостей принимаете?

Тишина.

Постучал, погремел щеколдой, прислушался. Такое впечатление, что в сенях кто-то был. Дышал.

— Петро, ты, что ли?

За дверью перестали дышать. Потом хрипло осведомились:

— Кто?

— Да я это, я! Леха! Своих не узнаешь?

— Леха… — недовольно повторили за дверью. — Знаем мы таких Лех… А ну заругайся!

— Чего? — не понял тот.

— Заругайся, говорю!

— Да иди ты!.. — рассвирепев, заорал Алексей. — Котелок ты клепаный! К нему как к человеку пришли, а он!..

Леха плюнул, вскинул на плечо ледобур и хотел уже было сбежать с крыльца, как вдруг за дверью загремел засов, и голос Петра проговорил торопливо:

— Слышь… Я сейчас дверь приотворю, а ты давай входи, только по-быстрому…

Дверь действительно приоткрылась, из щели высунулась рука и, ухватив Алексея за плечо, втащила в отдающую перегаром темноту. Снова загремел засов.

— Чего это ты? — пораженно спросил Леха. — Запил — и ворота запер?.. А баба где?

— Баба? — в темноте посопели. — На хутор ушла… К матери…

— А-а… — понимающе протянул мало что понявший Леха. — А я вот мимо шел — дай, думаю, загляну… Веришь, за пять лет вторая рыбалка такая… Ну не берет ни на что, и все тут…

— Ночевать хочешь? — сообразительный в любом состоянии, спросил Петро.

— Да как… — Леха смутился. — Вижу: к поезду не успеваю, а на станции утра ждать — тоже, сам понимаешь…

— Ну заходь… — как-то не по-доброму радостно разрешил Петро и, хрустнув в темноте ревматическими суставами, плоскостопо протопал в хату. Леха двинулся за ним и тут же лобызнулся с косяком — аж зубы лязгнули.

— Да что ж у тебя так темно-то?! Действительно, в доме вместо полагающихся вечерних сумерек стояла все та же кромешная чернота, что и в сенях.

— Сейчас-сейчас… — бормотал где-то неподалеку Петро. — Свечку запалим, посветлей будет…

— Провода оборвало? — поинтересовался Леха, скидывая наугад рюкзак и ледобур. — Так вроде ветра не было…

Вместо ответа Петро чиркнул спичкой и затеплил свечу. Масляно-желтый огонек задышал, подрос и явил хозяина хаты во всей его красе. Коренастый угрюмый Петро и при дневном-то освещении выглядел диковато, а уж теперь, при свечке, он и вовсе напоминал небритого и озабоченного упыря.

Леха стянул мокрую шапку и огляделся. Разгром в хате был ужасающий. Окно завешено байковым одеялом, в углу — толстая, как виселица, рукоять знаменитого черпака которым Петро всю зиму греб мотыль на продажу. Видимо, баба ушла на хутор к матери не сегодня и не вчера…

Размотав бечевки, Леха снял с валенок целлофановые пакеты, а сами валенки определил вместе с шапкой к печке — сушиться. Туда же отправил и ватник. Хозяин тем временем слазил под стол и извлек оттуда две трехлитровые банки: одну — с огурцами, другую — неизвестно с чем. Та, что известно с чем, была уже опорожнена на четверть.

— Спятил? — сказал Леха. — Куда столько? Стаканчик приму для сугреву — и все, и прилягу…

— Приляжь, приляжь… — ухмыляясь, бормотал Петро. Где приляжешь, там и вскочишь… А то что ж я: все один да один…

“Горячка у него, что ли?” — с неудовольствием подумал Леха и, подхватив с пола рюкзак, отнес в сени, на холод. Возвращаясь, машинально щелкнул выключателем.

Вспыхнуло электричество.

— Потуши! — испуганно закричал Петро. Белки его дико выкаченных глаз были подернуты кровавыми прожилками.

Леха опешил и выключил. Спорить не стал. Какая ему, в конце концов, разница! Ночевать пустили — и ладно…

— Ишь, раздухарился… — бормотал Петро, наполняя всклень два некрупных граненых стаканчика. — Светом щелкает…

Решив больше ничему не удивляться, Алексей подсел к столу и выловил ложкой огурец.

— Давай, Леха, — с неожиданным надрывом сказал хозяин. Глаза — неподвижные, в зрачках — по свечке. — Дерябнем для храбности…

Почему для храбности, Леха не уразумел. Дерябнули. Первач был убойной силы. Пока Алексей давился огурцом, ретро успел разлить по второй. В ответ на протестующее рычание гостя сказал, насупившись:

— Ничего-ничего… Сейчас сало принесу…

Привстал с табуретки и снова сел, хрустнув суставами особенно громко.

— Идет… — плачуще проговорил он. — Ну точно — идет… Углядел-таки… Надо тебе было включать!..

— Кто?

Петро не ответил — слушал, что происходит снаружи.

— На крыльцо подымается… — сообщил он хриплым шепотом, и в этом миг в сенях осторожно стукнула щеколда.

— Открыть?

Петро вздрогнул. Мерцающая на виске дробинка пота сорвалась и увязла в щетине.

— Я те открою!.. — придушенно пригрозил он.

Кто-то потоптался на крыльце, еще раз потрогал щеколду, потом сошел вниз и сделал несколько шагов по хрупкому, подмерзшему к ночи снегу. Остановился у завешенного одеялом окна.

— Отда-ай мою поса-дочную но-огу-у!.. — раздался откуда-то из-под земли низкий с подвыванием голос.

Леха подскочил, свалил стаканчик, едва не опрокинул свечу.

— Что это?!

Петро молчал, бессмысленно уставясь на растекшуюся по клеенке жидкость. Губы его беззвучно шевелились.

— Чего льешь-то!.. — мрачно выговорил он наконец. — Добро переводишь…

— Отда-ай мою поса-дочную но-огу-у!.. — еще жутче провыло из печки.

Леха слетел с табуретки и схватил ледобур.

— Да сиди ты… — буркнул Петро, снова снимая пластмассовую крышку с трехлитровой банки. — Ничего он нам не сделает… Прав не имеет, погял?.. Так, попугает чуток…

Ничего не понимающий Леха вернулся было к столу и тут же шарахнулся вновь, потому что одеяло на окне всколыхнулось.

— Сейчас сбросит… — с содроганием предупредил Петро. Лехин стаканчик он наполнил, однако, не пролив ни капли.

Серое байковое одеяло с треугольными подпалинами от утюга вздувалось, ходило ходуном и наконец сорвалось, повисло на одном гвозде. Лунный свет отчеркнул вертикальные части рамы. Двор за окном лежал, утопленный наполовину в густую тень, из которой торчал остов теплицы с шевелящимися обрывками полиэтилена.

Затем с той стороны над подоконником всплыла треугольная зеленоватая голова на тонкой шее. Алексей ахнул. Выпуклые, как мыльные пузыри, глаза мерцали холодным лунным светом. Две лягушачьи лапы бесшумно зашарили по стеклу.

— Кто это? — запершил Леха, заслоняясь от видения ледобуром.

— Кто-то… — недовольно сказал Петро. — Инопланетян!..

— Кто-о?!

— Инопланетян, — повторил Петро еще суровее. — Газет, что ли, не читаешь?

— Слушай, а чего ему надо? — еле выговорил насмерть перепуганный Леха.

— Отда-ай мою поса-адочную но-огу-у!.. — простонало уже где-то на чердаке. Петра передернуло.

— Под покойника, сволочь, работает, — пожаловался он. — Знает, чем достать… Я ж их, покойников, с детства боюсь… — Взболтнув щетинистыми щеками, повернулся к Лехе. — Брось ледобур! Брось, говорю… Я вон тоже поначалу с дрыном сидел… — И Петро кивнул на рукоятку черпака в углу.

Во дворе трепыхались посеребренные луной обрывки полиэтилена. Инопланетянина видно не было. Леха бочком подобрался к табуретке и присел, прислонив ледоруб к столу. Оглушил залпом стаканчик и, вздрогнув, оглянулся на окно.

— Ты, главное, не бойся, — сипло поучал Петро. — В дом он не войдет, не положено… Я это уже на третий день понял…

— Отдай! — внятно и почти без подвывания потребовал голос.

— Не брал я твою ногу! — заорал Петро в потолок. — Вот привязался, лупоглазый!.. — в сердцах сказал он Лехе. — Уперся, как баран рогом: отдай да отдай…

— А что за нога-то? — шепотом спросил Леха.

— Да подпорку у него кто-то с летающей тарелки свинтил, — нехотя пояснил Петро. — А я как раз мимо проходил, так он, видать, на меня подумал…

— Отдай-й-й!.. — задребезжало в стеклах.

— Ишь, как по-нашему чешет!.. — оторопело заметил Леха.

— Научился… — сквозь зубы отвечал ему Петро. — За две-то недели! Только вот матом пока не может — не получается… Давай-ка еще… для храбрости…

— Не отдашь? — с угрозой спросил голос. Петро заерзал.

— Сейчас кантовать начнет, — не совсем понятно предупредил он. — Ты только это… Ты не двигайся… Это все так, видимость одна… — И, подозрительно поглядев на Леху, переставил со стола на пол наиболее ценную из банок.

Дом крякнул, шевельнулся на фундаменте и вдруг с треском накренился, явно приподнимаемый за угол. Вытаращив глаза, Леха ухватился обеими руками за края столешницы.

На минуту пол замер в крутом наклоне, и было совершенно непонятно, как это они вместе со столом, табуретками, банками, ледобуром и прочим до сих пор не въехали в оказавшуюся под ними печь.

— А потом еще на трубу поставит, — нервно предрек Петро, и действительно после короткой паузы хата вновь заскрипела и перепрокинулась окончательно. Теперь они сидели вниз головами, пол стал потолком, и пламя свечи тянулось книзу.

— Отда-ай мою поса-адочную но-огу-у!.. — проревело чуть ли не над ухом.

— Не вскакивай, слышь! — торопливо говорил Петро. — Это он не хату, это он у нас в голове что-то поворачивает… Ты, главное, сиди… Вскочишь — убьешься…

— Долго еще? — прохрипел Леха. Ему было дурно, желудок подступал к горлу.

— А-а! — сказал Петро. — Не нравится? Погоди, он еще сейчас кувыркать начнет…

Леха даже не успел ужаснуться услышанному. Хата кувыркнулась раз, другой… Третьего раза Леха не запомнил.

Очнулся, когда уже все кончилось. Еле разжал пальцы, выпуская столешницу. Петро сидел напротив — бледный, со слезой в страдальчески раскрытых глазах.

— Главное — не верит, гад!.. Обидно, Леха…

Шмыгнул носом и полез под стол — за банкой. В окне маячило зеленое рыльце инопланетянина. Радужные, похожие на мыльные пузыри глаза с надеждой всматривались в полумрак хаты.

— А ты ее точно не брал? Ну, ногу эту…

Петро засопел…

— Хочешь, перекрещусь? — спросил он и перекрестился.

— Ну, так объясни ему…

— Объясни, — сказал Петро.

Леха оглянулся. За окном опять никого не было. Где-то у крыльца еле слышно похрустывал ломкий снежок.

— Слышь, друг… — жалобно позвал Леха. — Ошибка вышла. Зря ты на него думаешь… Не брал он у тебя ничего…

— Отда-ай мою поса-адочную но-огу-у!.. — простонало из сеней.

— Понял? — сказал Петро. — Лягва лупоглазая!..

— Так, может, милицию вызвать?

— Милицию?! — Вскинувшись, Петро выкатил на Леху налитые кровью глаза. — А аппарат? А снасти куда? Что ж мне теперь, все хозяйство вывозить?.. Милицию…

Алексей хмыкнул и задумался.

— Урван убег… — с горечью проговорил Петро, раскачиваясь в тоске на табуретке. — Цепь порвал — и убег… Все бросили, один сижу…

— Ты погоди… — с сочувствием глядя на него, сказал Леха. — Ты не отчаивайся… Что-нибудь придумаем… Разумное же существо — должен понять.

— Не отдашь? — спросило снаружи разумное существо.

— Давай-ка еще примем, — покряхтев, сказал Петро. — Бог его знает, что он там надумал…

Приняли. Прислушались. Хата стояла прочно, снаружи — ни звука.

— Может, отвязался? — с надеждой шепнул Леха.

Петро решительно помотал небритыми щеками.

Некое едва уловимое журчание коснулось Лехиного слуха. Ручей — в начале марта? Ночью?.. Леха заморгал, и тут журчание резко усилило громкость — всклокотало, зашипело… Ошибки быть не могло: за домом, по дну глубокого оврага, подхватывая мусор и ворочая камни, с грохотом неслась неизвестно откуда взявшаяся вода. Вот она взбурлила с натугой, явно одолевая какую-то преграду, и через минуту снесла ее с треском и звоном лопающейся проволоки.

— Мосток сорвало… — напряженно вслушиваясь, сказал Петро.

Светлый от луны двор внезапно зашевелился: по плыли щепки, досточки. Вода прибывала стремительно От калитки к подоконнику прыгнула лунная дорожка. За тем уровень взлетел сразу метра на полтора, и окно на две трети оказалось под водой. Дом покряхтывал, порывался всплыть.

— Сейчас стекла выдавит, — привизгивая от страха проговорил Алексей.

— Хрен там выдавит, — угрюмо отозвался Петро. — Было б чем выдавливать!.. Он меня уж и под землю вот так проваливал…

В пронизанной серебром воде плыла всякая дрянь: обломок жерди с обрывком полиэтилена, брезентовый рюкзачок, из которого выпорхнули вдруг одна за другой две красноперки…

— Да это ж мой рюкзак, — пораженно вымолвил Леха. — Да что ж он, гад, делает!..

Голос его пресекся. В окне, вытолкав рюкзачок за границу обзора, заколыхался сорванный потоком горбыльно-веревочный мосток и запутавшийся в нем бледный распухший утопленник, очень похожий на Петра.

— Тьфу, погань! — Настоящий Петро не выдержал и, отвернувшись, стал смотреть в печку.

— Окно бы завесить… — борясь с тошнотой, сказал Леха и, не получив ответа, встал. Подобрался к висящему на одном гвозде одеялу, протянул уже руку, но тут горбыльно-веревочную путаницу мотнуло течением, и Леха оказался с покойником лицом к лицу. Внезапно утопленник открыл страшные глаза и, криво разинув рот, изо всех сил ударил пухлым кулаком в стекло.

Леха так и не понял, кто же все-таки издал этот дикий вопль: утопленник за окном или он сам. Беспорядочно отмахиваясь, пролетел спиной вперед через всю хату и влепился в стену рядом с печкой.

…Сквозь целые и невредимые стекла светила луна. Потопа — как не было. Бессмысленно уставясь на оплывающую свечу, горбился на табуретке небритый Петро. Нетвердым шагом Леха приблизился к столу и, чудом ничего не опрокинув, плеснул себе в стакан первача.

— А не знаешь, кто у него мог эту ногу свинтить? — спросил он, обретя голос.

Петро долго молчал.

— Да любой мог! — буркнул он наконец. — Тут за оврагом народ такой: чуть зевнешь… Вилы вон прямо со двора сперли — и Урван не учуял…

— Ну ни стыда, ни совести у людей! — взорвался Леха. — Ведь главное: свинтил — и спит себе спокойно! А тут за него…

Он замолчал и с опаской выглянул в окно. Зеленоватый маленький инопланетянин понуро стоял у раздетой на зиму теплицы. Видимо, обдумывал следующий ход.

— Чего он там? — хмуро спросил Петро.

— Стоит, — сообщил Леха. — Теперь к поленнице пошел… В дровах копается… Не понял! Сарай, что ли, хочет поджечь?..

— Да иди ты! — испуганно сказал Петро и вмиг очутился рядом.

Инопланетянин с небольшой охапкой тонких чурочек шел на голенастых ножках к сараю. Свалил дрова под дверь и обернулся, просияв капельками глаз.

— Не отдашь?

— Запалит ведь! — ахнул Петро. — Как пить дать запалит!

Он метнулся в угол, где стояла чудовищная рукоять черпака. Схватил, кинулся к двери, но на пути у него встал Леха.

— Ты чего? Сам же говорил: видимость!..

— А вдруг, нет? — рявкнул Петро. — Дрова-то — настоящие!

Тут со двора послышался треск пламени, быстро перешедший в рев. В хате затанцевали алые отсветы.

— Запалил… — с грохотом роняя рукоятку, выдохнул Петро. — Неужто взаправду, а? У меня ж там аппарат в сарае! И снасти, и все!..

Леха припал к стеклу.

— Черт его знает… — с сомнением молвил он. — Больно дружно взялось… Бензином вроде не поливал…

Часто дыша, Петро опустился на табуретку.

В пылающем сарае что-то оглушительно ахнуло. Крыша вспучилась. Лазоревый столб жара, насыщенный золотыми искрами, выбросило чуть ли не до луны.

— Фляга… — горестно тряся щетинами, пробормотал Петро. — Может, вправду отдать?..

Леха вздрогнул и медленно повернулся к нему.

— Что?.. — еще не смея верить, спросил он. — Так это все-таки ты?..

Петро подскочил на табуретке.

— А пускай курятник не растопыривает! — злобно закричал он. — Иду — стоит! Прямо на краю поля стоит! Дверца открыта — и никого! А у меня сумка с инструментом! Так что ж я — дурее паровоза!? Подпер сбоку чуркой, чтоб не падала, ну и…

— Погоди! — ошеломленно перебил Леха. — А как же ты… В газетах же пишут: к ним подойти невозможно, к тарелкам этим! Страх на людей нападает!

— А думаешь, нет? — наливаясь кровью, заорал Петро. — Да я чуть не помер, пока отвинчивал!..

— Отда-ай мою поса-адочную но-огу-у!.. — с тупым упорством завывал инопланетянин.

— Отдаст! — торопливо крикнул Леха. — Ты погоди, ты не делай пока ничего… Отдаст он!

— А чего это ты чужим добром швыряешься? — ощетинившись, спросил Петро.

— Ты что, совсем уже чокнулся? — в свою очередь заорал на него Леха. — Он же от тебя не отстанет! Тебя ж отсюда в дурдом отвезут!..

— И запросто… — всхлипнув, согласился Петро.

— Ну так отдай ты ему!..

Петро закряхтел, щетинистое лицо его страдальчески перекривилось.

— Жалко… Что ж я, зазря столько мук принял?..

Леха онемел.

— А я? — страшным шепотом начал он, надвигаясь на попятившегося Петра. — Я их за что принимаю, гад ты ползучий?!

— Ты чего? Ты чего? — отступая, вскрикивал Петро. — Я тебя что, силком сюда тащил?

— Показывай! — неистово выговорил Леха.

— Чего показывай? Чего показывай?

— Ногу показывай!

То и дело оглядываясь, Петро протопал к разгромленной двуспальной кровати в углу и, заворотив перину у стены, извлек из-под нее матовую полутораметровую трубу с вихляющимся полированным набалдашником.

— Только, слышь, в руки не дам, — предупредил он, глядя исподлобья. — Смотреть — смотри, а руками не лапай!

— Ну на кой она тебе?

— Да ты что? — Петро даже обиделся. — Она ж раздвижная. Гля!

С изрядной ловкостью он насадил набалдашник поплотнее и, провернув его в три щелчка, раздвинул трубу вдвое. Потом — вчетверо. Теперь посадочная нога перегораживала всю хату — от кровати до печки.

— На двенадцать метров вытягивается! — взахлеб объяснял Петро. — И главное — легкая, зараза! И не гнется! Приклепать черпак полтора на полтора — это ж сколько мотыля намыть можно? А он сейчас уже рупь стоит!..

Леха оглянулся: в окне суетился и мельтешил инопланетянин: подскакивал, вытягивал шеёнку, елозил по стеклу лягушачьими лапками.

— Какой мотыль? — закричал Леха. — Какой тебе мотыль? Да он тебя за неделю в гроб вколотит!

Увидев инопланетянина, Петро подхватился и, вжав голову в плечи, принялся торопливо приводить ногу в исходное состояние.

— Слушай, — сказал Леха. — А если так: ты ему отдаешь эту хреновину… Да нет, ты погоди, ты дослушай!.. А я тебе на заводе склепаю такую же! Из дюраля! Ну?

Петро замер, держа трубу, как младенца. Его раздирали сомнения.

— Гнуться будет, — выдавил он наконец.

— Конечно, будет! — рявкнул Леха. — Зато тебя на голову никто ставить не будет, дурья твоя башка!

Петро медленно опустился на край кровати. Лицо отчаянное, труба — на коленях.

— До белой горячки ведь допьешься! — сказал Леха. Петро замычал, раскачиваясь.

— Пропадешь! Один ведь остался! Баба — ушла! Урван — на что уж скотина тупая! — и тот…

Петро поднял искаженное мукой лицо.

— А не врешь?

— Это насчет чего? — опешил Леха.

— Ну, что склепаешь… из дюраля… такую же…

— Да вот чтоб мне провалиться!

Петро встал, хрустнув суставами, и тут же снова сел. Плечи его опали.

— Сейчас пойду дверь открою! — пригрозил Леха. — Будешь тогда не со мной, будешь тогда с ним разговаривать!

Петро зарычал, сорвался с места и, тяжело бухая ногами, Устремился к двери. Открыл пинком и исчез в сенях. Громыхнул засов, скрипнули петли, и что-то с хрустом упало в ломкий подмерзший снег.

— На, подавись! Крохобор!

Снова лязгнул засов, и Петро с безумными глазам возник на пороге. Пошатываясь, подошел к табуретке Сел. Потом застонал и с маху треснул кулаком по столешнице. Банки, свечка, стаканчики — все подпрыгнуло. Скрипнув зубами, уронил голову на кулак.

Леха лихорадочно протирал стекло. В светлом от луны дворе маленький инопланетянин поднял посадочную ног бережно обтерев ее лягушачьими лапками, понес мимо невредимого сарая — к калитке. Открыв, обернулся. Луна просияла напоследок в похожих на мыльные пузыри глазах.

Калитка закрылась, брякнув ржавой щеколдой. Петро за столом оторвал тяжелый лоб от кулака, приподнял голову.

— Слышь… — с болью в голосе позвал он. — Только ты это… Смотри не обмани. Обещал склепать — склепай… И чтобы раздвигалась… Чтобы на двенадцать метров…

1990 г.

Геннадий Прашкевич

ДРУГОЙ

I

Стенограмма пресс-конференции.

Сауми. Биологический Центр.

Д.КОЛОН (США, “Сайенс”): Цан Улам! В “Й Кёр”, в специальном информационном выпуске, организованном, видимо, только для нас, для приглашенных в Сауми журналистов, опубликованы материалы, из которых следует, что долгая, практически никому за пределами Сауми не известная, работа по созданию другого человека завершена, и завершена успешно. Кай Улам, другой человек, в течение ряда лет, я ссылаюсь на ваш спецвыпуск, подвергался разнообразным операциям на генном уровне, последовательно проходил, да, видимо, и сейчас проходит специальную подготовку. Результаты, цитирую “Й Кёр”, налицо. Кай Улам, другой человек, не подвержен никаким инфекционным или наследственным болезням, он способен в кратчайшие сроки адаптироваться к самым жестким, к самым нежелательным условиям жизни. Если я правильно понял информацию, Кая Улама, другого человека, устраивает любое питание, он способен без какого-либо вреда для себя выдержать мощный радиационный удар, наконец, он исключительно добр к нам, к людям обыкновенным, особенно к женщинам и к детям. В самом сложном, в самом запутанном конфликте Кай Улам, другой человек, способен найти решение не только самое верное, но и самое человечное. Означает ли это, Цан Улам, что мы, люди разумные, освободимся, наконец, от наших низких животных страстей и сделаем решительный шаг в сторону истинного человеческого развития?

ДОКТОР УЛАМ (Сауми, Биологический Центр): В “Й Кёр” нет ни слова о так называемых людях разумных. Люди разумные — категория устаревшая. В век другого человека возвращаться к вопросу о людях разумных лишено смысла. Принадлежа всем, другой человек не принадлежит никому Кай Улам, другой человек, шагает в будущее один. Он полон сил, он не встречает препятствий. Путь перед ним так ровен, как если бы был выстлан мрамором. Будущее принадлежит только другому человеку, ибо он не просто другой человек, он — основатель другого человечества. Доктор Сайх, глава военной Ставки Сауми, учит: усталость лечится только трудом. Доктор Сайх учит: усталость лечится только правильным трудом. Доктор Сайх учит: мозг человека, это величайшее изобретение природы, позволившее всем нам пережить многие виды других, не менее, чем мы, жизнеспособных существ, при тупился именно от неправильного употребления Перестраивая мир, мы вовсе не перестраиваем не улучшаем человека. Изучая тень, нельзя изучить душу. Следуя учению доктора Сайха мы нашли способ превращения мозга из органа выживания, каким он всегда являлся, в орган мышления, каким, собственно, он должен быть. Доктор Сайх учит: перестраивать следует не мир. Доктор Сайх учит: перестраивать следует самого человека. Только в этом случае придет желанный покой, только в этом случае наступит время, когда мы начнем умирать не от увечий или болезней, а только от старости.

Н.ХЛЫНОВ (СССР, ТАСС): Расшифруйте нам это “мы”. Что вы вкладываете в это понятие?

ДОКТОР УЛАМ (улыбается): Всего лишь противопоставление.

Н.ХЛЫНОВ: А разве у нас, у людей разумных, и у Кая, у человека другого, разное назначение, разное будущее, разная цель?

ДОКТОР УЛАМ: Доктор Сайх учит: побеждает лишь тот, кто одерживает победу. Доктор Сайх учит побеждает лишь тот, кто надеется победить. Кай Улам — человек будущего, именно ему, человеку другому, принадлежит будущее. Думаю, это проясняет проблему цели и назначения.

Д.КОЛЛОН: (возмущенно): Не посягательство ли это на венец Творения, цан Улам?

ДОКТОР УЛАМ: Я вижу, ваша щека пересечена безобразным шрамом. Наверное, я не ошибусь, если скажу, этот шрам не украшает вас. А разве вам не надоело зависеть от сотен других людей, часто далеко не равных вам ни по физической силе, ни по интеллектуальной мощи? А ваши приступы безрассудного гнева, отчаяния, бессмысленной жестокости? В минуты просветления, крайне редкие, вы корите себя за противоречивость, за суетность, за неразумный образ жизни. Вы боитесь войны, вы не умеете хранить мир. Природа — ваш враг, она ваш свирепый соперник. Труд не приносит вам удовлетворения, вкусный обед, которым вы себя тешите, это почти всегда обед, отнятый у более слабого. Венец Творения?.. Я правильно вас понял? Вы настаиваете на этом термине?

Д.КОЛОН: Да. Мы несовершенны, цан Улам, мы, наверное, даже очень несовершенны. Но если Кай Улам, другой человек, действительно лишен наших низменных склонностей, наших многочисленных слабостей и пороков, если он действительно мудр и чист, если он действительно полностью лишен агрессивности и всегда добр к людям, особенно к женщинам и к детям, то почему нам не по пути с Каем, почему будущее принадлежит только ему? Почему мы не можем сосуществовать, совершенствуя себя в свете высоких идей и чистых поступков Кая?

ДОКТОР УЛАМ (настойчиво): Кай — другой! Кай совсем другой человек! Он не вмешивается в жизнь обычных людей, в целом он готов смотреть на нас благосклонно, но он совсем другой человек, а потому будущее принадлежит только Каю.

Н.ХЛЫНОВ: Цан Улам, куда денемся мы, люди разумные?

ДОКТОР УЛАМ: Не имеет значения.

Д.КОЛОН: Слова есть слова. Относясь к людям самым обычным, я предпочел бы видеть факты. Я предпочел бы, например, поговорить с самим Каем. Почему другой человек не присутствует на этой встрече?

ДОКТОР УЛАМ: Завтра, в это же время, Кай Улам, другой человек, примет вас в Правом крыле Биологического Центра Сауми. Вы будете представлены также одной из его жен — Тё.

Д.КОЛОН: У Кая много жен?

ДОКТОР УЛАМ: Это не противоречит обычаям и законам Сауми.

Д.КОЛОН: У Кая есть дети? У него много детей?

ДОКТОР УЛАМ: (уклончиво): В Сауми любят детей, все лучшее в Сауми принадлежит детям.

Д.КОЛОН: Увидев Кая, мы можем задавать ему любые вопросы?

ДОКТОР УЛАМ: Разумеется.

Н.ХЛЫНОВ: Цан Улам, позволят ли нам осмотреть Хиттон — столицу Сауми, родину другого человека? Позволят нам встретиться с гражданскими лицами и с военными? Получим мы возможность сравнить Хиттон с тем, каким он был до прихода к власти военной Ставки Сауми? Или, находясь в Сауми, мы так и просидим все это время в пустом отеле под охраной вооруженных патрулей?

ДОКТОР УЛАМ: Вы увидите другого человека. Вы будете говорить с другим человеком. Все остальное не имеет значения.

Н.ХЛЫНОВ: Я настаиваю на вопросе.

ДОКТОР УЛАМ: Разбойники и бандиты, даже хито — вредные элементы, увидев Кая, отрекаются от своих низменных желаний и помыслов. Кай Улам, шествующий сквозь буйствующую толпу, склоняет буйствующих к смирению. Можете ли вы сказать это и о себе?.. Наши охранные меры оправданы.

Н.ХЛЫНОВ: Цан Улам, кто, кроме доктора Сайха и генерала Тханга входит в военную Ставку Сауми?

ДОКТОР УЛАМ: Не имеет значения.

Н.ХЛЫНОВ: Цан Улам, нам известно, что несколько лет назад, когда Сауми уже закрыла свои границы, Кай Улам, тогда еще не другой, по крайней мере мы ничего такого не слышали, и его брат Тавель приняли участие в больших спортивных состязаниях, проводившихся в Европе. Из других источников нам известно, что Кай Улам, его брат Тавель, а также официальный представитель военной Ставки Сауми генерал Тханг посетили в свое время несколько молодых африканских стран, вставших на путь самоопределения. Но ведь Сауми ни с кем не поддерживает никаких контактов, даже со своими приграничными соседями. Какой же характер носили вышеназванные визиты — деловой, культурный, военный? И как другой человек относится к тем социальным и экономическим реформам, которые проводят в Сауми военная Ставка и ее глава доктор Сайх?

ДОКТОР УЛАМ: Не имеет значения.

Д.КОЛОН: Является ли другим брат Кая Тавель?

ДОКТОР УЛАМ: Нет. Тавель Улам относится к остальным.

Д.КОЛОН: Являются ли другими доктор Сайх, члены военной Ставки, вы, наконец?

ДОКТОР УЛАМ: Нет. Мы относимся к остальным.

Н.ХЛЫНОВ: Цан Улам, вы заявляете, что у Кая, у человека другого, нет врагов, что Кай, шествуя сквозь буйствующую толпу, склоняет буйствующих к смирению. Но за сутки, проведенные нами в Сауми, мы успели увидеть некие надписи, начертанные на стенах отеля, надписи, скажем так, угрожающего характера. Означает ли это, что даже здесь, в Сауми, жизни другого человека угрожает некая опасность?

ДОКТОР УЛАМ: Не имеет значения.

Н. ХЛЫНОВ: ВЫСТРЕЛ

1

Солдаты не церемонились.

Низкорослые, смуглые, одетые в униформу, больше похожую на просторные пижамы, с клетчатыми (коричневое и белое) повязками на рукавах, с брезентовыми подсумками, на которых отчетливо виднелась цифра 800, длинной цепочкой, как муравьи (и такие же одинаковые), они выстроились вдоль высокой лестницы Правого крыла Биологического Центра Сауми. Каждый считал своим долгом Поторопить журналистов.

Фам ханг! Заученный точный жест.

Фам ханг! Рассчитанный толчок в спину.

“Чего им, собственно, церемониться? — Хлынов ускорил шаг. — Мы же из остальных, мы же из тех, кому суждено уйти, мы же из тех, кого заменит другой… А о том, что и они уйдут, солдаты, скорее всего, попросту не догадываются. А если догадываются, то не придают этому значения… Эта фраза доктора Улама… Ах, да! “Не имеет значения…” Похоже на официальный лозунг…”

Их втолкнули в огромный зал.

Зал был поистине огромен. Его потолки тонули в полумраке, масляные светильники, упрятанные в специальных нишах, не могли осветить весь зал. Странным лабиринтом тянулись вдоль и поперек зала ширмы, блекло расписанные сценами из жизни Будды. За ширмами, в колеблющемся полусумраке, угадывались живые тени, вдруг тускло отсвечивал короткий ствол автомата “Ингрейн Мариетт”. Где-то в необозримой выси рассекали тьму мощные балки перекрытий. И совсем уже плотная мгла царила в узких вертикальных нишах, плотно забранных бамбуковыми решетками.

Теперь журналистов не торопили.

Хлынов заглянул в одну из ниш. Сбитое с постамента валялось на полу сандаловое изваяние отшельника Сиддхаратхи Гаутамы, известного всему миру под именем Будды. “И это тоже примета Сауми… — машинально отметил Хлынов. — Будь внимателен. Все, что ты видишь, должно остаться в памяти. В Азии всегда произносили слишком много слов, ты должен запоминать не слова…”

А что же? — спросил он себя. Разве сообщение доктора Улама — не слова?

Другой…

Впрочем, Хлынов не желал длить бесперспективный спор с самим собой. Главное, он увидит Кая, он задаст ему свои вопросы, он постарается понять ответы. Слова в Азии, чаще всего, прикрытие, но здесь, в этом сумрачном зале, любое слово обретает значительность.

Он усмехнулся.

В стране, где собаки никогда не обрастают шерстью, где муравьи устраивают гнезда на деревьях, где нежные шелковистые бабочки питаются падалью, а муравьеды умеют подражать человеческим голосам, все приобретает значительность.

Насколько он реален, этот Кай? Насколько реальны его предполагаемые свойства?..

Сауми — удивительная страна.

Хищники, умеющие летать, птицы, живущие в норах, наконец, сирены — символ Сауми… Никто никогда не видел этих полумифических существ, якобы обитающих в глухих лесах всего в десяти — пятнадцати кошах от Хиттона, но в канун каждого нового лунного года специально обученные охотники с целым отрядом буддийских монахов и послушников с шумом и помпой выступают на отлов сирен. И пусть за многие столетия существования Сауми ни одна сирена так и не была поймана, все равно в саду бывшего королевского дворца всегда стоит просторная клетка, густо расписанная иероглифами, подробно рассказывающими, как будет выглядеть именно та сирена, что рано или поздно попадет именно в эту клетку.

Другой…

“Где ждут чуда, там логика немыслима…”

Хлынов усмехнулся.

Совершив девять лет назад военный переворот, свергнув и уничтожив вечную династию небесной королевской семьи Тхай, доктор Сайх, в прошлом крупный географ и палеонтолог, известный, впрочем, не столько своими работами по карстам и по ископаемым позвоночным Сауми, сколько многочисленными философскими эссе, посвященными теории Нового пути, доктор Сайх, неожиданно для многих, отдал странный приказ — открыть для иностранцев прежде закрытую страну. За несколько месяцев Нового пути над грязными бамбуковыми хижинами пропахшего вонючим илом и рыбой Хиттона поднялись современные многоэтажные здания, хотя монахи и охотники, понятно, продолжали искать сирен; начала действовать, пугая крестьян, единственная железная дорога Хиттон — порт Фай, хотя вместо мыла жители Сауми, понятно, продолжали пользоваться желеобразной кашицей, изготовленной из шишковатой коры дерева хау и мягких стручков, снятых с кустов кимунти; задымили две достаточно мощные теплоэлектростанции, поднялись, украшенные мозаикой на национальные мотивы, стены первого и единственного в Сауми университета. Казалось, Сауми активно входит в число развивающихся стран, казалось, доктор Сайх активно выталкивает Сауми из болота многовековой отсталости, но состав военной Ставки Сауми оставался для внешнего мира тайной, но ни одна из общественных организаций Сауми не имела прочных контактов даже с такими всеобщими организациями как ООН или ЮНЕСКО. Более того, после яростных, никем четко не растолкованных перестрелок в столице и в провинциях, все ранее приглашенные иностранцы были без каких либо объяснений выдворены из страны. Период краткого ренессанса закончился, границы Сауми замкнулись намертво, как то было раньше, при господстве вечной небесной королевской семьи Тхай.

Хлынов хорошо помнил беседы с немногими полубезумными беженцами, сумевшими обойти кордоны, сумевшими перейти предательские болота южных провинций.

В Сауми ликвидированы монастыри? Это так? Он, Хлынов, правильно понял? Никаких привилегий, монахи и послушники переселены в коммуны? А как же доктор Сайх, как он мог подписать подобный приказ, ведь детские годы он провел как раз в буддийском монастыре?..

Города Сауми, их можно пересчитать на пальцах одной руки, объявлены средоточием контрреволюционных сил? Жители насильственно переселяются в отдаленные коммуны? Главной революционной или организующей силой провозглашено крестьянство? Интеллигенция уничтожается? Это так? Он, Хлынов, не ослышался? Ведь тот же доктор Сайх в борьбе с тиранией семьи Тхай опирался именно на интеллигенцию. Ведь годы эмиграции доктор Сайх провел в Париже, он входил в состав весьма прогрессивных и независимых организаций, он лично знаком со многими ведущими философами, экономистами, писателями, пусть недолго, но он покровительствовал и технократам. Ведь это он, доктор Сайх, на несколько месяцев, но широко открыл границы Сауми.

Хлынов тщательно анализировал ответы.

Вот вы, ваша профессия, вы врач? Что ж, это действительно нужная профессия, в нищей Сауми вас должны были ценить, особенно в смутное время. Что значит, вы остались один? Что значит, все врачи в Сауми уничтожены? Физически уничтожены, вы не ошибаетесь?.. А вы? Инженер? Инженер по холодильным установкам? Почему же вы бежали из Сауми? Разве в Сауми переизбыток высококвалифицированных специалистов? Что значит, в Сауми нет больше инженеров? Совсем нет? Физически уничтожены?..

Пугливо щурясь, беженцы твердили примерно одно и то же.

Ликвидирован институт брака, ликвидированы все общественные институты… Ни одна фабрика, ни один завод, ни одна электростанция, сооруженные иностранными специалистами, не работают… Города пусты, колодцы пересохли, плантации затоплены вешней водой, дороги, ведущие в южные и восточные провинции, завалены трупами…

Что же, в Сауми, может, нет больше людей? Ах, есть. Кто же они? Солдаты? Просто солдаты? Много солдат? Но ведь солдат надо на что-то содержать, их надо кормить, снабжать оружием… Ах, этим занимается военная Ставка? Хорошо, кто же входит в военную Ставку Сауми? Как это вы не знаете имен? Ведь это ваше прямое правительство!

Внешняя пресса, по инерции называя доктора Сайха крупнейшим географическим открывателем XX века (пусть ненадолго, но он открыл миру таинственную прежде страну), очень. быстро сменила тон. “Доктор Сайх, один из немногих саумцев, получивших за границей прекрасное образование, оставил чистую науку ради политики кажется лишь для того, чтобы окончательно отвратить своих несчастных соотечественников от прелестей нашего технологического рая… К сожалению, неизвестно, что именно доктор Сайх предлагает взамен…”

Рассказы беженцев не отличались разнообразием.

Да, армия поддерживает начинания военной Ставки (как будто могло быть иначе), да, крестьянство высказывается против городов (как будто оно не высказывалось так прежде), да, в самое ближайшее время доктор Сайх обещает осуществить в Сауми истинную стопроцентную революцию (как будто никто раньше такого не обещал), да, доктор Сайх гарантирует появление в своей стране человека нового типа (как будто этого не гарантирует каждый уважающий себя режим). Логика доктора Сайха в общем никого не удивляла. “Хорошим человеком мы называем хорошего человека, — писал доктор Сайх в одной из своих теоретических работ. — Плохой человек не может вырастить хорошего человека, но хорошему человеку такое дело под силу. Очищенная революцией Сауми даст удивительные всходы, именно в Сауми может появиться человек нового типа, осознающий себя стопроцентно счастливым”. Доходили слухи и более темные.

Ставка Сауми интересуется современными видами оружия. В этой связи не раз всплывало в печати имя генерала Тханга. Намекалось даже на державу, согласившуюся продемонстрировать генералу некое устройство, могущее убедить Ставку Сауми в большой перспективности вечной дружбы с указываемой державой. Официально этот слух никогда и ни кем не был ни опровергнут, ни подтвержден. Явный нонсенс: нищая, лишенная промышленности страна и сверхмощное оружие.

За девять лет в досье, заведенном Хлыновым, конкретных фактов скопилось не так уж много, но кое-что стоило внимания. Скажем, гонки тяжелых “формул”, те самые, что начисто выиграл Тавель Улам.

Сам Хлынов гонок не видел. В день финальных заездов он вообще находился на теплоходе, пересекающем Средиземное море. В каюте Хлынова, достаточно прохладной, сидел перед телевизором анголец Дезабу, патриот из МПЛА Его не интересовали гонки, он включил телевизор ради политических сообщений, но на экране появилось счастливое лицо Тавеля Улама.

— Он выиграл? — удивился Хлынов. — В лидерах шли Кай и итальянец Маруччи. Многие ставили как раз на Кая.

— Кто он, этот Кай? — заинтересовался Дезабу.

— Спортсмен из Сауми. Брат того человека, который так счастливо смеется на экране.

— Разве Сауми поддерживает контакты с внешним миром?

— Частная инициатива, — пожал плечами Хлынов. — Видимо, так. Наверное, участие в этих соревнованиях чем-то выгодно Сауми.

— Это Кай? — вздрогнув, удивился Дезабу. — Хлынов ты удивишься. Я встречал этого человека в Анголе.

Хлынов не ответил.

Убрав картинку с лицом Кая, операторы давали повтор: на полном ходу переворачивалась машина лидера гонки итальянца Маруччи. Кай, шедший за ним, мог еще вписаться в поворот, мог еще обойти соперника, но Маруччи горел: через борт полосы переваливался ревущий клуб пламени. Снова и снова, бросив свою машину, Кай Улам пытался вытащить итальянца из пылающей деформированной коробки. Пламя лизало ему лицо, он падал на бровку, но снова вскакивал. Ревели болельщики, сгрудившиеся за ограждением, неудержимо ревели пролетавшие мимо “формулы”.

Тавель Улам шел третьим.

Он, несомненно, увидел брата, он, несомненно, мог бросить машину и помочь брату, но он этого не сделал. Лицо Тавеля Улама показали крупным планом: в темных, увеличенных мощной оптикой, глазах Тавеля стыли слезы — слезы драйвера, преследователя, упорного смертного, как успели окрестить Тавеля журналисты, слезы победителя.

Потом на экране возникло забинтованное лицо Маруччи. “Мне жаль, — выдохнул итальянец одними губами, — мне жаль, что я помешал выиграть Каю Уламу. Эту гонку мог выиграть только он…”

“Мало кто знал Кая Улама до сегодняшнего дня, — с трудом добавил итальянец. — Но теперь мы все знаем: он, Кай, — настоящий парень!.. Ты еще победишь, Кай!”

Место итальянца занял Тавель. Он приветствовал зрителей по-саумски: пальцы правой руки плотно сжаты, большой слегка согнут. Натак! — знак победы. Знак большой победы.

“Кое-кто говорит, — жестко усмехнулся Тавель, — что победу мне подарил случай. Может, это и так, но случай всегда на стороне сильнейшего.”

“Кай Улам отправлен в Сауми специальным рейсом, — подвел черту комментатор. — Генерал Тханг, наставник Кая Улама, считает, что родной климат лечит эффективнее, чем чужие врачи. Генерал Тханг считает, Кай Улам встанет на ноги, переломы и ожоги Кая Улама не смертельны. — Комментатор широко улыбнулся: — Мы верим вам, генерал Тханг. Мы желаем вам здоровья, мужественный Кай Улам!”

Дезабу недоверчиво фыркнул:

— “Мужественный…”!

И резко обернулся:

— Хлынов, я встречал этого человека!

— Ты впервые в Европе, Дезабу, — улыбнулся Хлынов. — А в Анголе у тебя не было телевизора.

— Нет, нет! Я встречал этого человека. Я встречал его в Анголе!

— Где же! — недоверчиво поднял голову Хлынов.

— В Кабинде, в разведроте 113! — Дезабу был рассержен. — Примерно полгода назад. Меня привели в Кабинду португальские карабинеры.

— В Кабинде? Как мог попасть Кай в Кабинду?

— Меня схватили карабинеры, — побледнел от негодования Дезабу. — Они схватили меня с каньянгуло в руках. Это такое длинное самодельное ружье, которое можно заряжать, чем угодно. Большой наперсток черного пороха, пыж из ваты, кремень, битое стекло, рубленные гвозди, еще один пыж, и смело жми на курок. Сильная вещь!.. А еще у меня был транзистор, я отобрал его у пленного португальца. — Дезабу сказал у каа, то есть, у собаки. — Моя жена работала диктором на радио “Ангола комбатенте” в Танзании, она бежала из Анголы. Я часто включал транзистор, чтобы слышать голос жены и меня схватили с каньянгуло в руках именно тогда, когда я слушал голос жены, передававшей последние известия. Меня привезли в Кабинду и там я не стал отвечать на вопросы, потому что знал, каа меня все равно убьют. Ответишь ты или нет, они нас все равно убивают. — Дезабу сказал: нас, пье нуаров, то есть черноногих. — На этот раз каа почему-то не торопились, они, наверное, ждали кого-то. Они поставили меня на колени в траву и я стоял на коленях посреди большого двора. Потом из комендатуры вышли три португальских офицера, а с ними очень полный невысокий человек в черной рубашке и в черных штанах. Лицо у него было побито оспой, еще я запомнил бородавки на правой щеке и на подбородке. Внимательнее я не присматривался, потому что знал, каа меня все равно убьют. А с ним, с этим толстым, был Кай, тот самый, которого мы только что видели на экране. Лицо у него было в пятнах, будто он загорал, а потом облез. Я так и подумал: облезлый каа, собака. Он подошел ко мне, я решил, что он начнет меня бить. Но он позволил мне лечь в траву и жестом показал, что я могу слушать транзистор. Он будто понял, что я хочу услышать голос жены, хотя, конечно, он не мог знать, что она работает на радио. У него были странные глаза, Хлынов. Я почувствовал, что он понимает меня, но я отвернулся — среди каа тоже попадаются всякие, не стоит их жалеть. Я знал, что меня убьют и больше не смотрел на него, а слушал транзистор. А ночью меня отбили… Понимаешь, Хлынов, ни среди мертвых, ни среди пленных я его не нашел. Не было там и толстяка. Они, наверное, уехали…

2

Хлынов и Колон стояли рядом.

Масляные светильники почти не разгоняли полумрак, они делали его еще гуще. Эти ширмы, эти угадывающиеся за ними фигурки черных затаившихся солдат… Он, Хлынов, в Биологическом Центре? Несомненно. Но зачем это все?

“Тебе повезло, — усмехнулся он. — Тебе трижды повезло, благодари судьбу — ты попал в Сауми. Это почти случайность, что ты находился в Токио и что приглашение доктора Сайха попало туда вовремя. Вместо тебя мог поехать бельгиец Пфафф, вместо тебя мог поехать еще кто-нибудь. Ты очень вовремя оказался в студии Ягамацо: приглашение доктора Сайха адресовано было на эту студию, когда-то в эмиграции доктор Сайх дружил с Ягамацо. “Ставка Сауми примет двух журналистов”. Никто не спрашивал — зачем? Это в голову никому не пришло. В кои-то веки можно попасть в страну, о внутреннем состоянии которой уже девять лет практически ничего не известно! Редкая удача для профессионального журналиста. Я и Колон, мы сумели обставить всех…”

Хлынов зябко повел плечами.

Откуда это непреходящее чувство опасности?

Впрочем, удивительнее было бы не ощущать этого. Пустой город, солдаты, облепившие лестницу, поверженный Будда, масляные светильники… А ночь в пусто затхлом отеле?.. А картонка, найденная утром под дверью номера?..

Подняв картонку Колон и Хлынов переглянулись.

Поперек серого обрывка жирным углем было начертано — КАЙ, и так же жирно это имя было перечеркнуто черным крестом.

— Держу пари, — заметил Колон, — час назад этой картонки не было.

— Ты вставал?

— Я почти не спал. Мне слышались шаги, я подходил к двери. Утром я даже выглядывал в коридор. Я заметил бы картонку, лежи она и тогда под дверью.

— Удивительно… В Сауми еще есть грамотные…

— Ну, ты удивишься еще не раз… Дай мне эту картонку, я суну ее под нос карлику Су Вину. Он так вежлив, что не выполнил ни одной нашей просьбы. Пусть полюбуется, как выполняются его офицерами охранные меры.

Колон усмехнулся и багровый шрам на его щеке страшно дернулся:

— Я бывал в Хиттоне. Он и в мирные дни не внушал мне доверия.

Хлынов рассеянно кивнул.

Избавившись от охраны, по захламленному коридору отеля они добрались до винтовой лестницы.

— Что там?

— Смотровая площадка.

Металлические истертые ступени, пятна ржавчины или крови, сырость, затхлость… И сразу — панорама бывшего города.

Семь или восемь высотных зданий — мертвые башни, брошенные, слепые. В битых стеклянных галереях метались солнечные зайчики — осколки стекла раскачивало сквозняками. А ниже — джунгли, сплошное зеленое море джунглей, затопившее бывший город.

Они не видели никакого движения, до них не долетал никакой шум. Хмурясь, они внимательно всматривались в зеленое одеяло, но не находили в нем никаких прорех. Но это там, под ним, под чудовищными кронами вечно сырых муфуку, под сплетением колючих лиан, под сплошным покровом бессчетных растительных чудищ прятались мертвые улицы Хиттона — ряды жилых домиков, рыжие опустевшие казармы, разгромленные аптеки и магазины, руины храмов… Кое-где над джунглями, упрятавшими под себя город, лениво висели жирные плоские дымы пожаров. Но их было немного. За годы, прошедшие после выселения жителей, в Хиттоне сгорело все, что могло сгореть.

— Этот город, он пуст! Он, правда, пуст? — спросил Хлынов хмурого плотного офицера, когда высадив их из самолета, солдаты в черной униформе и с клетчатыми повязками на рукавах, втолкнули Хлынова и Колона в кузов крытого грузовика.

Офицер хмуро кивнул.

Он не хотел отвечать на вопросы, он, наверное, не имел права отвечать на вопросы, но время от времени он кивал.

Как? Хиттон пуст? Совсем пуст? В нем не осталось ни одного жителя, только специальные команды? Можно бродить неделями по улицам и площадям и не встретить ни одного человека?

Офицер хмуро кивнул.

А те города? Там, на юге? Там тоже было несколько городов, они тоже пусты? Совсем пусты, ни одного человека? Где же их жители? Переселены в провинциальные коммуны, поближе к естественной земле, к естественной жизни?

Офицер хмуро кивал. Может быть он не понимал по-французски, ведь он не ответил ни на один вопрос. Но время от времени он хмуро кивал.

Хлынова и Колона поместили в огромном пустом отеле, где, похоже, никого кроме них не было. Солдаты, сопровождавшие их, в здание не вошли, остались во дворе, где у каждого входа в отель горели небольшие костры, сидели наряды все тех же низкорослых солдат в черных, похожих на пижамы, мундирах.

Оставшись одни журналисты переглянулись. Им не хотелось спать, их угнетала тишина, разлитая в стенах отеля. Только ли они ночевали сегодня в этих сырых и мертвых хоромах? Вполне возможно, что и не одни… По крайней мере, изучая длинный коридор, они нашли на полу растоптанную авторучку, а на пыльной стойке дежурного — растрепанный блокнот. Страницы его не были заполнены, но оставлен на стойке он был недавно.

Переглянувшись, они двинулись по длинному, кое-где обросшему плесенью коридору, в дальнем конце которого светилось выбитое окно. Они шли осторожно, в сбившихся складках заплесневелой ковровой дорожки вполне могла прятаться какая-нибудь ядовитая тварь. Двери номеров везде были прикрыты, но они сумели заглянуть в два или в три и в общем представляли, что там творится. Сорванные, истлевшие на полу портьеры, расстрелянные из автоматического оружия зеленоватые олеографии с невозмутимыми ликами Гаутамы, разбитая мебель, — везде было примерно одно и то же.

Они больше не заглядывали в номера.

Они шли по коридору, наступая на рассыпавшиеся позеленевшие автоматные гильзы. Целая груда их, целые ручьи их растеклись перед двустворчатой, расщепленной взрывом дверью библиотеки. Наружные стекла были вышиблены, в окно густо ползли колючие витые щупальца лиан. Одна успела дать ростки и укоренилась в бамбуковой кадушке, из которой торчал сухой обломок срубленной пальмы.

Полное, абсолютное запустение.

Именно такое полное и абсолютное запустение, заметил Колону Хлынов, предсказывалось в некоторых буддийских книгах. Грехи людей никогда не уравновешиваются суммой добрых дел. Не отсюда ли — мертвая библиотека, мертвый отель, мертвый город?..

— А другой? — ухмыльнулся Колон.

Хлынов не ответил.

Пол библиотеки был густо усыпан позеленевшими гильзами. Пишущая машинка, разбитая прикладом карабина, сваленные в углу груды бумаг, разбухшие от сырости книги.

— Когда-то это был первоклассный отель, — без всякой жалости заметил Колон. — Я трижды в нем останавливался. Тогда мы считали, доктор Сайх выводит страну на путь прогресса и демократии.

Хлынов кивнул.

“Я должен запомнить все это. Загаженные крысами книги, запах лежалого помета, стреляные гильзы на полу… Я должен запомнить все это. Укоренившаяся в кадушке лиана, разбухшие от сырости книги, клочья волос, почему-то прилипшие к стойке… Я должен запомнить все это и обязательно спросить у Кая Улама, у другого человека: а это все — мертвые библиотеки, сожженные города, жирный дым над одеялом джунглей, это все тоже входит в программу другого? Я должен обязательно спросить: но если, ты, другой, способен именно на самое человечное решение, то как же мертвый Хиттон? И зачем мертвые книги? И зачем груды гильз? И зачем запах тления?..”

Он осторожно поднял разбухший, в клетчатом переплете томик.

“Доктор Сайх учит…”

Чему еще учит этот достаточно говорливый лидер?

Хлынов развернул книгу, глянул на титул и не сдержал удивления.

— Что там? — Колон явно нервничал.

— Джейк! Это же ваша книга! Эту книгу написали вы. Видите, ею кто-то пользовался, на полях остались пометки. Представьте себе, кто-то приезжал в Сауми с вашей книгой, кто-то внимательно ее изучал.

— Не тот бедекер, с каким следует ехать в Сауми! — Колон нервно выругался.

— Вам, наверное, хочется взять эту книгу?

— Вовсе не испытываю такого желания.

Страницы сами раскрылись на вопросе, выделенном крупным шрифтом: “Правда ли, что звери из зоопарков Сауми выпущены на волю в первый же день революции?”

И ниже — ответ.

“Доктор Сайх учит: рожденное не людьми должно считаться свободным”.

— Это относилось только к зверью?

— Что именно? — Колон осторожно потянул носом.

— “Рожденное не людьми должно считаться свободным”.

— А-а-а, доктор Сайх… Я встречался с ним трижды. По его афоризмам можно написать еще три подобных книги. Учение доктора Сайха так же просто, как шум листвы, оно должно будить даже сумеречное сознание крестьянина.

Колон опять осторожно потянул носом.

В библиотеке остро пахло сыростью, пылью, крысиным пометом, но и еще что-то заносило слабеньким сквозняком — что-то неопределенное, что-то, несомненно, внушающее тревогу.

— А это!?

Хлынов взглядом указал Колону на стену.

В метре от пола (возможно, это сделал лежащий человек) жирным углем было начертано имя Кая и так же жирно перечеркнуто крест накрест.

Колон понимающе кивнул.

Не оглядываясь, они покинули библиотеку.

Коридор, сужаясь, как труба, уходил вдаль. Это был большой, это был богатый отель. Он строился из расчета не на двух жильцов. Он и сейчас внушал почтение своими размерами, и все же они, Колон и Хлынов, были его единственными жителями.

— Тсс…

Хлынов остановился.

Тишина.

Мертвая бешеная тишина.

Вдруг что-то звякнуло, вдруг что-то упало… Пискнула перепуганная крыса, вывалившись из-под полуоткрытой двери, зашелестели на сквозняке лохмотья облезающих обоев…

— Тсс…

Теперь Колон прижал палец к губам. Он остановился перед разбитой стеклянной дверью. Пол перед ним был засыпан кривыми и острыми, как листья фыи, осколками.

Этот запах…

Они переглянулись: свеча! Кто может жечь свечу в пустом отеле?

Преодолевая внезапную нерешительность, несколько боком, выставив вперед левое плечо, Хлынов шагнул в дверь.

Когда-то здесь был бар, сейчас это место напоминало место погрома.

— Тсс… — Хлынов остановился.

— Крысы… — шепнул Колон.

— Свеча… — возразил Хлынов.

Крысы не жгут свечей, крысы предпочитают грызть свечу, если уж она попала им в зубы. Хлынов вышел из квадрата освещенных сзади дверей и спросил по-французски:

— Есть тут кто?

Никто не ответил.

То же самое Хлынов спросил по-саумски.

Справа что-то щелкнуло, опрокинулось. Хлынов резко повернул голову и увидел человека.

Кресло под человеком было низкое, совсем черное, почти невидимое в потемках бара. В первый момент Хлынову показалось: человек в нелепой позе просто висит в воздухе, лишь потом он увидел — кресло.

— Кто вы?

Колон шумно дышал за плечом Хлынова.

Почти сразу они увидели второго человека.

Он, второй, лежал на пыльном полу в неловкой позе внезапно упавшего человека.

“Он пьян! — не поверил себе Хлынов. — Они оба пьяны!.. В Сауми? В наше время?..”

Но запах алкоголя не оставлял никаких сомнений.

“Если люди в Сауми объявляются хито — вредными элементами — только за то, что они взяли лишнюю горсть риса или накинули на плечи платок машинного производства, то как могли пить в отеле эти двое? По недосмотру солдат?.. И не они ли подбросили под дверь картонку с жирно перечеркнутым именем Кая?..”

Он повторил:

— Кто вы?

Человек в кресле медленно поднял голову. Круглое лицо с резко выпирающими скулами, расширенные зрачки — видел ли он их? Но человек выругался:

— Мерде!

— Вы француз? — спросил Хлынов.

Неизвестный не ответил. Пошарив рукой по полу, он извлек из-под кресла плоскую фляжку.

— Вы здорово рискуете, — заметил Хлынов. — Там, под креслом, может оказаться змея.

— Мерде! — это все, на что хватило неизвестного.

Хлынов прошел к окну. В полутьме он ударился бедром о край стойки. Деревянная рама разбухла, ее заело. Пришлось вышибать раму креслом.

На Хлынова дохнуло влажным горячим воздухом.

Рассеянный свет упал на пыльную, оцинкованную, захватанную руками стойку. Сдвинутые в угол, большей частью разбитые столики и кресла, битые и еще целые бутылки и фляги, сплющенный проржавевший магнитофон… Под догорающей свечой на стойке лежал автомат…

Как ни был слаб свет, Хлынов сразу узнал лежащего в кресле человека.

Круглое лицо с выпирающими скулами, четкие, будто прорисованные морщины, вызывающе высокий для саумца лоб, узкие щеки, вдруг вздрагивающие от нервной пляски сведенных судорогой мышц; в расширенных алкоголем зрачках остро, как солнечная пыль, мерцали и гасли желтоватые дикие искры; наконец, многим знакомая злая треугольная складка над переносицей.

Тавель Улам.

Преследователь. Драйвер. Упорный смертный.

Хлынов мельком глянул в окно.

Мир за окном не изменился. Дымил во дворе костерок, над костерком торчала деревянная рогулька с подвешенным котелком. Несколько ящиков из-под патронов, все та же цифра на них — 800. Солдаты с коричневыми повязками на рукавах. В отдалении, у ворот, маячили такие же фигурки.

Как брат другого попал в пустой отель, со всех сторон окруженный солдатами? Что значит эта картонка, подсунутая им под дверь? Почему Тавель Улам не нашел для развлечений другого, более удобного места?

— Пхэк! — негромко выругался Колон. — Они перепились. Я им завидую.

— Это Тавель, — кивнул он на спящего в кресле. — Он изменился. Я помню его другим.

Колон вдруг заторопился:

— Идем. Их развлечения — это их дело. Мы прилетели в Сауми ради другого. Слишком большая роскошь лететь так далеко, чтобы беседовать с алкоголиком.

3

Ширмы, расставленные без всякого порядка, делали зал Биологического Центра похожим на лабиринт.

Бессмыслица, возведенная в абсолют.

Бессмыслица ли?

Из узкой боковой щели, из полутьмы, бесшумно выскользнул, заковылял к журналистам прихрамывающий маленький человечек со злым сморщенным лицом, собранным в кулачок.

— Цан Су Вин!

Карлик, бесшумно ступая, подошел загадочно, загадочно и вежливо улыбнулся. Колон, в белой рубашке, расшитой нелепыми нейлоновыми розочками, возвышался над ним как башенный кран. Цана Су Вина это нисколько не смутило. Цан Су Вин ожидал вопросов, он готов был ответить на любой вопрос. Он глядел сразу на обоих, его раскосые глаза держали в поле зрения сразу и Хлынова и Колона.

— Цан Су Вин, — негромко спросил Хлынов. — Вы действительно уверены в том, что другому не угрожает никакая опасность?

— Доктор Сайх учит, опасность внутри нас. Доктор Сайх учит: хороший человек всегда побеждает опасность, — заученно и вежливо ответил помощник Улама.

— А это? — спросил Колон.

Он вынул из кармана картонку, найденную под дверью номера. Он впился глазами в карлика.

Цан Су Вин не спросил, откуда у них картонка. Хиттон пуст, сказал он, но в таком большом городе, в таких больших руинах вполне могут укрываться отдельные хито — вредные элементы. Хито — враги, бесстрастно пояснил цан Су Вин. Хито — извечные враги. Но их существование не предлог для волнений. Особенно для другого.

Не имеет значения, сказал он.

Бесконечно сузившиеся косые глаза цана Су Вина не выражали ни беспокойства, ни интереса. Если он что-то и знал, это оставалось его знанием. Своей вежливостью и бесстрастностью цан Су Вин ставил журналистов на место. Они приглашены в Хиттон, но это еще не значит, что они могут понимать, что происходит в Хиттоне.

Вслух он сказал:

— Не имеет значения.

— Кай Улам становится популярной фигурой, — грубовато заметил Колон. — Не бывает так, чтобы не нашлось маньяка, желающего пальнуть в популярную фигуру. — Цан Су Вин ему откровенно не нравился. — Когда мы увидим другого?

Он, Су Вин, точно не знает. Но Кая Улама ждут. Когда Кай Улам придет, они, несомненно, его увидят.

— Знает ли генерал Тханг о подобных картонках?

— Не имеет значения.

— Разве подобные знаки не означают опасности?

— Не имеет значения.

Бесшумный, серый, как летучая мышь, цан Су Вин и чувствовал обстановку как мышь. Серый и маленький, вежливый и незаметный, он отступил в нишу.

Колон усмехнулся:

— Не оборачивайтесь, Хлынов. Я вижу хозяев. Это Тавель Улам. Удивительно, но он вполне в форме. Еще утром он валялся в разбитом баре при сгоревшей свече, а сейчас он бодр…

И предупредил Хлынова:

— Он идет к нам.

— Он узнал вас?

— Думаю, да… Лет девять назад мы были хорошо знакомы… В то время Тавель Улам командовал офицерским корпусом и выглядел заметно эффектнее.

Оттолкнув плечом не успевшего отскочить в сторону солдата, задев качнувшуюся, но не упавшую ширму, в круг света, отбрасываемого светильниками, шагнул человек. Черная форма сидела на нем плотно и аккуратно. Улыбка уверенная, левая рука спрятана в накладном кармане. Жесты точные, рассчитанные. Он кивнул сразу обоим и отдельно улыбнулся Колону:

— Я узнал вас, Джейк. В свое время мы беседовали в прессцентре доктора Сайха, вы помните? Я всегда с интересом следил за вашими репортажами из свободной Сауми. Вы были вполне лояльны, Джейк. Очень многие поливали нас грязью, но вы были вполне лояльны, Джейк. — Он нехорошо усмехнулся: — Любезность за любезность, Джейк. Как вы смотрите на то, чтобы поучаствовать в охоте на сирен, а? Я могу задержать вас в Сауми на все время охоты.

Он перевел холодный взгляд на Хлынова:

— Пора изловить этих сирен. Я не люблю, когда бамбуковые клетки стоят пустыми.

— Они действительно пустуют? — Колон выпрямился. Теперь он на две головы был выше Тавеля.

— Ну, — усмехнулся Тавель, — если одна или две заняты хито, нам это не помешает. — Взгляд его помрачнел. — Хито — враги, хито — извечные враги, хито следует уничтожить.

— Какова вероятность того, что эти сирены впрямь существуют?

— Вероятность? — удивился Тавель. Чувствовалось, что ему не нравится смотреть снизу вверх. — Если она и не равна единице, то все же отлична от нуля.

Прекрасный ответ. Но он, Джейк Колон, профессиональный журналист, он знает цену словам, но он предпочитает иметь дело с фактами. В свое время он, как и многие, был настроен несколько романтично, в свое время он сам напрашивался на подобную охоту.

— В то время нам было не до сирен.

О, да. Он, Колон, согласен. В то время им было не до сирен, но когда отряд монахов и охотников уходил в джунгли, его Колона, не взяли. Сирен, кстати, тогда все равно не встретили. Почему же сейчас сирены выйдут навстречу охотникам?

— Вы отказываетесь? — поразился Тавель.

Узкие щеки его странно дрогнули, нижнюю губу перекосило.

— Садал! — крикнул он.

Из-за ширмы, опять оттолкнув нерасторопного солдата, поднялась странная сгорбленная фигура. Человек был бос, худ, длинные свалявшиеся волосы неаккуратно падали на серый воротничок невероятно истрепанной куртки. Руки он прятал в карманы, и как ни была истрепана курточка, все же это была вещь, сработанная машинами — за одно это он должен был давно попасть в категорию хито, вредных элементов. Но он находился в Правом крыле Биологического Центра Сауми, он стоял рядом с Тавелем Уламом, от него несло алкоголем, на его плечах была курточка, сработанная машинами, — почему же он здесь? Почему он не выслан в южные провинции? Почему он не убит за городом как вредный элемент, как хито, как враг нового пути и нового порядка?

— Садал, — негромко сказал Тавель и щеки его вновь дрогнули. — Ты хочешь услышать голос?

Тот, кого назвали Садалом, медленно поднял глаза. Они были полны равнодушия. Пусто, как телекамера, он прошелся по лицам журналистов, потом кивнул Тавелю.

— Ты услышишь голос, — пообещал Тавель.

Садал снова кивнул. Было не ясно, воспринимает ли он окружающее?

Зато Тавель откровенно торжествовал. Он поставил журналистов в тупик, они ничего не поняли. Садал? Голос? О чем, собственно, идет речь?.. Не без некоторой снисходительности Тавель заметил:

— Не надо бояться Садала. Он не человек.

— Кто же он? — удивился Хлынов.

— Дерево.

Дерево? Почему дерево? Что имеется в виду? Журналисты переглянулись… Правильно ли они поняли Тавеля Улама? И почему на плечах этого человека, или дерева — Тавелю виднее, красуется курточка из нейлона — вещь, абсолютно немыслимая, невозможная в Сауми? А что делали Тавель и Садал утром в отеле? Они ведь были утром в отеле? Может, они будут там и сегодня?..

Тавель не ответил.

Поставив журналистов в тупик, заставив их удивиться, он моментально потерял всякий к ним интерес. Широко, по-армейски, раздвинув ноги, выпрямившись — сама уверенность! — он смотрел в бледный лабиринт ширм. Садал, сгорбленный, медлительный, впрямь обветшалое дерево, а не человек, лишь подчеркивал силу и уверенность Тавеля.

4

“Он ждет другого… Он тоже ждет другого…” — понял Хлынов.

Пустой город… Пустой отель… Плоский дым над джунглями… Патрули на пустых улицах… Связано ли это с другим? А если да, то как? И почему, собственно, появление другого человека автоматически означает уход остальных?

“Не спеши, — сказал себе Хлынов. — Мало ли всяких там оздоровительных реформ и далеко идущих планов выдвигалось различными ревностными сторонниками прогресса? Мало ли кто, торжествуя или в отчаянии, объявлял о близящемся спасении или конце света? Азия — это время, текущее сквозь пальцы. Обязательно ли воспринимать слова доктора Улама буквально? Другой… Человечество… Наверное прав Колон; истинная опасность грозит пока не человечеству, а именно Каю Уламу, человеку другому… Но какая опасность? Кто может ему угрожать? — Хлынов усмехнулся: — Как это кто? Да буквально каждый! Тот же солдат, прячущийся за ширмами с автоматом в руках, тот же прячущийся в руинах хито, вредный элемент, наконец, тот же Су Вин — почему нет? — тот же… Тавель!”

“Тавель?!”

“Не спеши, — сказал себе Хлынов, — Легко объявить человека другим. Легко сказать: вот он, он уже с нами! Гораздо труднее доказать его отличие от нас, от остальных, еще труднее доказать его право быть другим…”

“Не спеши, — сказал себе Хлынов. — Смотри и запоминай. Ничего не придумывай. Дождись Кая, взгляни ему в глаза, задай ему те вопросы, которые не можешь задать ни доктору Уламу, ни доктору Сайху, ни, наконец, себе. Если Кай действительно мудр, если Кай действительно человечен, если он поистине другой…”

“Что тогда?”

Хлынов не успел додумать.

Из узкой ниши, неторопливо переступая через поверженное на пол сандаловое изваяние Сиддхаратхи Гаутамы, один за другим в круг света, отбрасываемого светильниками, вошли несколько человек.

5

Первым шел генерал Тханг.

Черная просторная рубашка с накладными карманами на груди, черные просторные армейские брюки, грубые сандалии — генерал Тханг выгодно отличался от цана Су Вина, тщедушного карлика, живо бросившегося ему навстречу. Плотный, будто сложенный из монолитной скальной породы, генерал Тханг выбросил руку перед собой, тем же жестом ответили ему укрывшиеся за ширмами солдаты. Только сейчас Хлынов осознал, как их много.

“Не отсюда ли чувство опасности?..”

Лицо генерала Тханга, лунное — хотелось сказать (и так потом Хлынов и написал в отчете), его хорошо рассчитанная улыбка, на мгновение обнажившая крепкие желтые зубы, еще щеки, густо побитые оспой, украшенные бородавками — генерал Тханг нисколько не походил на свои карикатуры, время от времени мелькающие в европейских политических вестниках. Член военной Ставки Сауми, до переворота начальник Особого отдела королевской армии, активный сторонник Нового пути, личный друг доктора Сайха. Оставаясь куратором армии, генерал Тханг все свое основное время отдавал Каю Уламу. Но именно он, наставник самого доброго, самого отзывчивого человека, — не забыл отметить про себя Хлынов, — отправил в свое время в специальные поселения Сауми десятки, а может быть и сотни тысяч хито…

Убивая — воспитывать!

Хлынов усмехнулся.

Можно ли кого-то удивить подобным афоризмом?

Следом за генералом Тхангом, возвышаясь над ним, шел человек, несомненно, слишком высокий для саумца. Но это был чистокровный саумец — доктор Улам, генетик, имя которого давно было окутано облаком самых невероятных легенд. Детство, проведенное в одном из буддийских монастырей, бегство на случайном судне в Австралию, биологический факультет в одном из германских научных центров, самостоятельная работа в различных бельгийских и нидерландских лабораториях, краткие, но всегда блистательные появления в Англии, в Штатах, опять в Германии. Нигде подолгу Улам не задерживался, почти везде его сопровождали скандалы. Само начало его подъема было связано со скандалом. Тогда, незадолго до мировой войны, на мировом рынке весьма высоко, до двухсот марок за самку, ценилась порода кроликов реке с плюшевым мехом, выведенная селекционерами Германии. Не желая тратиться на столь дорогое приобретение, Улам перещеголял самых известных контрабандистов: он попросту вывез из Германии пару метисов, имевших самый беспородный вид и ничего, конечно, не стоивших. Таможенники переглядывались: неужели нельзя ничего подобного приобрести в любой самой захудалой европейской провинции? Но они ошибались. Вывезенные Уламом метисы были гетерозиготами — носителями рецессивной мутации реке. Уже в первом поколении выщепилось два рекса, а в третьем мутация была размножена и пошла в производство…

Когда доктор Улам вернулся в Сауми? Кто пригласил доктора Улама в Биологический Центр? Кто поддержал его исследования, вызвавшие в свое время резкую критику со стороны многих ведущих исследователей Европы и Америки? Почему из двух сыновей Улама другим объявлен лишь Кай? Что, наконец, означает вся эта история?..

Как бы то ни было, главное сейчас было связано с доктором Уламом. Можно описать зверства военных патрулей, можно открыть имена членов военной Ставки, можно представить миру фотографии опустевшей страны, — все равно это будет сейчас связано с доктором Уламом.

Кто он, доктор Улам?.

Хлынов усмехнулся.

Вечные вопросы потому и остаются вечными, что они сами по себе вечны.

Он увидел крошечную женщину, закутанную в сари блеклого цвета (такие сари в Сауми называют тхун), наверное, жену Кая — Тё, а рядом с Тё он увидел Кая.

6

Как всякий опытный журналист, Хлынов знал, не так просто написать запоминающийся портрет, особенно — словами. Трех строк, посвященных характерному жесту, необычной улыбке, блеску глаз — мало, десять строк снимают необходимое напряжение. Но работая над отчетом, позже, гораздо позже, Хлынов не жалел слов. Лучше повториться, чем чего-то недосказать.

“Его рост может удивить, — писал он о Кае Уламе. — Стало стереотипом считать, что выдающиеся люди, как правило, имеют выдающийся рост. Странно, но уже там, в Сауми, и впрямь почему-то хотелось, чтобы Кай Улам, другой человек, и физически оказался крепким и рослым. Он, действительно, крепок, но в росте уступит многим из нас, не самым высоким… И все же одного единственного взгляда на Кая Улама достаточно, чтобы понять: это — Кай! Всю жизнь вам не хватало именно этого человека! Всю жизнь вы мучились от того, что его не было рядом, что вы не могли посидеть с ним наедине, что время шло, а ваша встреча все не могла состояться… Достаточно увидеть лицо Кая Улама, покрытое неровным загаром, достаточно оказаться с ним рядом, и вам сразу становится ясно: вот — друг! Рядом с Каем вы обретаете истинную способность мыслить здраво и честно, рядом с Каем вы ощущаете себя истинным человеком, пусть несовершенным, пусть усталым, пусть даже в чем-то отчаявшимся, но — человеком!..”

Отчет Хлынова заканчивался так. “Эволюция, наделив нас умом и могуществом, оставила, к сожалению, при нас все наши многочисленные слабости и пороки. Вступая в спор с природой, доктор Улам, несомненно, помнил об этом. Не могу, конечно, утверждать категорически, но, кажется, попытка доктора Улама удалась”…

На полшага впереди Кая Улама шла Тё.

Она шла, вытянув перед собой руки ладонями кверху — знак дружбы, знак миролюбия. Непонятно, видела ли она солдат, затаившихся за ширмами, на ее движениях, на ее улыбке, на ее внимательном взгляде это никак не отразилось.

Она шла и во взгляде ее светилось счастье.

Была ли она другой?

Вряд ли…

Затаив дыхание, Хлынов всматривался в Кая.

То, что это и есть Кай Улам, другой человек, он нисколько не сомневался. Когда-то он видел его лицо на экране телевизора, в последнее время они с Колоном только и говорили о Кае, наконец, войдя в зал, Кай рассмеялся так звонко и высоко, что ритуальный хрустальный сосуд, забытый в одной из боковых ниш, забранных решетками, неожиданно лопнул и распался на несколько кусков.

Краем глаза, чисто машинально, Хлынов видел Садала и Тавеля.

“Что у него в кармане?..” — Хлынов только сейчас заметил, как тяжел, как оттопырен оттянутый карман курточки Садала.

“Зачем он все время оборачивается к Садалу?..” — его раздражал Тавель, его узкая, дергающаяся при обороте щека.

Но Кай приближался, и голова Хлынова закружилась. Ему захотелось уже сейчас, вот прямо сейчас стоять рядом с Каем, глядеть ему в глаза, слушать его слова — учиться…

Вот Кай!

Хлынов не спускал глаз с Кая. “Сейчас, вот сейчас он окажется рядом. Сейчас, вот сейчас я смогу спросить…”

Он жадно смотрел на Кая.

“Почему я не знал о нем раньше? Почему я не думал о нем раньше? Почему я не пытался попасть в Сауми, пробиться к Каю, спросить его…”

Он сделал движение чуть в сторону — шагнувший вперед Садал закрыл от него Кая. Он не хотел терять Кая из виду ни на секунду. Грязная истрепанная курточка Садала вызывала в Хлынове отвращение. Он собирался оттолкнуть Садала, он уже почти коснулся его, но между ним и Садалом возник Тавель Улам, его широкая спина закрыла собою весь мир. Он, Хлынов, ничего и никого не видел, но он чувствовал: там, в мире, закрытом спиною Тавеля Улама, что-то происходит. Он слышал шаги, он услышал высокий веселый голос, он услышал не совсем понятные слова: “Дай его мне!” и почти сразу там, в том мире, закрытом от него широкой спиной Тавеля Улама, пронзительно закричала Тё.

Одновременно с ее криком ударил выстрел.

II

Стенограмма пресс-конференции.

Сауми. Биологический Центр.

Д.КОЛОН: Цан Улам, надеюсь, вы согласитесь со мною: люди — они не ангелы.

ДОКТОР УЛАМ (улыбается): Несомненно.

Д.КОЛОН: Но если уже само появление Кая Улама, человека другого, как вы говорите, совершенно — однозначно обрекает человечество на уход, как должны к нему относиться самые обыкновенные, ничем не выдающиеся люди, имя которым легион. Даже к святому, даже к чистейшему из мудрецов легко проникнуться ненавистью, если святость и чистота этого мудреца несут тебе смятение и гибель. Вы не боитесь, что рано или поздно найдется фанатик, страдающий за отторгнутое от мира человечество ничуть не менее, чем вы сейчас страдаете за другого?

ДОКТОР УЛАМ: О, да. Нельзя выиграть шахматную партию, не отдав ни одной фигуры. Кай не бессмертен. Но, как вид, Кай сильнее и совершеннее человека. Вы правы, я предвижу настоящую войну против Кая, я предвижу целый ряд войн против детей Кая, я предвижу террор, взрывы, похищения, выстрелы… Но если быть лаконичным, сейчас, когда Кай Улам, человек другой, уже с нами, все остальное не имеет значения.

Д.КОЛОН: Дети Кая? Их много? Они живут в Сауми?

ДОКТОР УЛАМ: Не имеет значения.

Н.ХЛЫНОВ: Цан Улам, не боялись ли вы, так смело экспериментируя с наследственными клетками человека, наделать гибельных, страшных, непоправимых ошибок? Не боялись ли вы, сами того не ведая, создать неведомые биологически опасные, неизвестные прежде молекулы инфекционных ДНК, свойства которых никто не в состоянии предсказать?.. Согласитесь, ядерную бомбу или лазерное оружие можно упрятать под замок, но как управиться с ничтожными микроорганизмами, если они случайно заразят окружающую нас среду?

ДОКТОР УЛАМ: Доктор Сайх учит: ошибка — это не обязательно поражение. Доктор Сайх учит: победа — это всегда шаг вперед. Доктор Сайх учит: ошибка, ведущая нас к победе — это всегда гигантский шаг вперед… Люди, боящиеся ошибок, чаще всего находят себя в садоводстве, наверное поэтому садоводство в Сауми до сих пор остается неразвитым… Кто даст гарантию, что те работы с наследственным веществом, что были в свое время запрещены в некоторых развитых странах, не ведутся до сих пор, только втайне? Кто даст гарантию, что, откажись я от этой работы по созданию другого человека, за такую работу не взялся бы кто-то другой — более беспринципный, но менее талантливый?.. Не скрою, мне пришлось поразмышлять над постановкой некоторых, явно взволновавших бы общественность мира, вопросов. Но доктор Сайх учит: идти следует тем путем, который ведет к победе. Доктор Сайх учит: правильный путь всегда приводит к победе. Я победил свои сомнения, я отказался от бесплодной попытки в очередной раз починить то вздорное и чванливое существо, каковым, в сущности, является так называемый человек разумный. Я пошел на большой риск, я сделал объектом эксперимента самого человека, а не обезьяну или собаку. Эксперименты подобного рода, конечно, не обходятся без боли и страданий. Но будущее следует выстрадать. Доктор Сайх учит: выстраданное будущее примиряет всех. Да, я рисковал своею плотью, плотью от своей плоти, но разве каждый из вас в течение неопределенно долгого времени не ставил над собственными детьми эксперименты гораздо более приблизительные и уж в любом случае более жестокие?

Н.ХЛЫНОВ: Цан Улам, почему вы не пошли по достаточно многообещающему пути общего повышения интеллектуального коэффициента? Возможно, такой путь не поставил бы вас перед альтернативой: другой человек или остальные…

ДОКТОР УЛАМ: Тщательный анализ многих результатов специальных исследований неопровержимо свидетельствует о том, что те или иные значения коэффициента умственных способностей вовсе не являются мерой положительных или отрицательных качеств вообще человека. Лица с высоким коэффициентом интеллектуальности могут быть одновременно невнимательными, лживыми, злобными или равнодушными, тогда как лица с достаточно невысоким коэффициентом, напротив, могут отличаться высоким чувством ответственности, уважительностью, искренностью, добродушием, трудолюбием. Меня не устраивал ни тот, ни другой вариант. Доктор Сайх учит: будущее — в гармонии.

Н.ХЛЫНОВ: Цан Улам, связана ли система перевоспитания, принятая в саумских специальных поселениях, с проблемой другого?

ДОКТОР УЛАМ: Доктор Сайх учит: воспитание — оно для остальных. Доктор Сайх учит: перевоспитание — оно для хито. Доктор Сайх учит: будущее — оно для другого. Кай — другой. Он совсем другой. Вопросы воспитания или перевоспитания, как мы привыкли их понимать, не имеют к нему никакого отношения. В ничтожно малом объеме любого организма, будь то жаба, слон или человек, самой природой заранее записано, как этот организм после своего появления на свет будет реагировать на тепло, на холод, на пишу, на отсутствие пищи, на психологические раздражители, каких детей, наконец, он оставит после себя — трусливых или мужественных, крепких или болезненных, мудрых или недалеких, тщеславных или страдающих от скромности… Мне удалось идентифицировать те специфические гены, что обеспечивают идеальное развитие мозга без создания каких-либо особых условий нравственного воспитания и обучения. Внося в генетический код определенные коррективы, я, в принципе, без особых усилий могу наделить человека дерзостью тигра или беспечностью бабочки. Вот почему Кай не воспитан, в обычном понимании этого термина. Вот почему Кая нельзя развратить или перевоспитать. Вот почему Кай не поддается никаким влияниям. Он другой. Он совершенно другой. К этому следует привыкнуть.

Н.ХЛЫНОВ: Но ведь он человек?

ДОКТОР УЛАМ (улыбается): В самом высшем смысле.

Н.ХЛЫНОВ: Тогда почему вы так упорно отрицаете возможность мирного сосуществования другого и остальных?

ДОКТОР УЛАМ: Доктор Сайх учит: любая альтернатива чревата непредсказуемыми последствиями. Доктор Сайх учит: политика сосуществования ввергает человечество в жизнь куда более опасную, чем при прямой конфронтации. Доктор Сайх учит: будущее — другому. Нынешнее человечество вырождается в хито — вредные элементы. Доктор Сайх учит: хито — это враги. Доктор Сайх учит: хито — это извечные враги. Доктор Сайх учит: хито — это враги другого. Хито предали революцию. Хито следует обуздать. Хито не принимают другого. Хито следует уничтожать.

Н.ХЛЫНОВ (настойчиво): Цан Улам, означает ли сказанное вами, что у Кая Улама, у другого человека, все-таки есть опасные враги, более того, у него много таких врагов?

ДОКТОР УЛАМ: Не имеет значения.

ТАВЕЛЬ: УПОРНЫЙ СМЕРТНЫЙ

1

“Какова вероятность того, что эти сирены впрямь существуют?..” Пхэк!

Отлична от нуля, этого достаточно. Журналисты, они из остальных, они ничего не поняли. В стране другого ничто вообще не может быть равно единице. Сирены тут ни при чем. Он, Тавель, мог предложить охоту на ангелов, или на демонов, или на летающие тарелки. Какая разница? Какое значение может иметь тот факт, что ни того, ни другого, ни третьего в природе не существует? Он, Тавель, предложил, этого достаточно.

Пхэк!

Человек рождается глупым в четырех ситуациях: если он зачат в полночь, если он зачат в последний час лунного месяца, если он зачат в сильный дождь, если, наконец, он зачат в глубине леса. Похоже, эти журналисты могут отвечать всем четырем указанным условиям.

Пхэк!

Тавель сжал кулаки.

Доктор Сайх учит: усталость — удел проигрывающих. Доктор Сайх учит: проигрывают усталые. Неужели он, Тавель — драйвер, как его называли, преследователь, летучий гонец, упорный смертный, неужели он впрямь начал уставать? Почему ведет болью ногу, почему ноют мышцы, почему так мелко и подло подрагивает левая щека? Если содержимое бутылей, опустошенных им в разгромленных лавках Хиттона, и не было чистым, все равно он не должен чувствовать никакой боли. Черная настойка куты, приготовленная лучшими нифангами с юга, обязана снимать любую усталость, тем более просто хмель. Он, Тавель, не зря укрыл в Биологическом Центре трех самых умелых и знающих знахарей юга, все остальные давно уничтожены или высланы в провинцию. Нифангов не спасло их замечательное искусство предугадывать будущее, они не смогли вовремя увидеть поворот… А он смог! Он, Тавель, зачат не в дождь, не в последний час лунного, месяца, не в полночь и не в глубине леса. Его зачали во вторник под красными лучами планеты Pax. Нифанги называют эту планету звездой убийц и военачальников. В этом они правы: доктор Сайх знал, кому в критический момент поручить отборный офицерский корпус. Может быть это он, Тавель, решил судьбу Сауми в его первые грозные революционные часы.

Пхэк!

Сейчас Тавель жалел только об одном: он не может, как несколько лет назад, отправить чужих журналистов в одно из тех спецпоселений, где среди хито можно увидеть и иностранцев.

Несколько лет назад Тавель сделал бы это не задумываясь. Опыт у него был. Это он сослал на юг одного из соотечественников Колона. Этот соотечественник был крупной птицей: теоретик и практик левых движений, давний и верный друг доктора Сайха. Он охотно пропагандировал идеи доктора Сайха, охотно растолковывал мудрые тезисы. Однако кое что в учении доктора Сайха оказалось не по зубам и соотечественнику Колона. Вот почему, с немого согласия доктора Сайха, Тавель отправил упрямого американца в одно из самых диких и отдаленных спецпоселений. Грязь, ливни, кровь на босых ступнях… Чувствуют ли хито боль? Страшно ли им под звездами, сияющими так холодно, так высоко?.. Жив ли еще тот американец?

Вряд ли…

Но если он жив, он научился, наверное, произносить вслух самокритические поэмы — горстка риса стоит того.

Он, Тавель, устает?

Возможно…

Это Каю не дано уставать. Он, Тавель, любит брата за это. Доктор Сайх учит: усталость — удел проигрывающих. Доктор Сайх учит: проигрывают усталые… Он, Тавель, не желает проигрывать. Он — летучий гонец, преследователь, упорный смертный. Он знал вкус великих побед. Он умел побеждать.

Для Кая!

Доктор Сайх учит: правильное — в простом. Доктор Сайх учит: простое должно быть просто. Если ты животное, тебе должно хватать пучка травы, куска мяса, глотка воды, если ты растение, ты обязан обходиться соками земли и солнечным светом, если ты человек, тебе должно хватать слова кормчего. И довольно.

Тавель медленно обернулся.

“Какова возможность того, что сирены впрямь существуют?..”

Пхэк!

Упрямый американец торчал над ширмами как башенный кран. Русский стоял чуть правее — под аркой, увитой листьями фыи, в полумгле, раскачиваемой огнями светильников.

Тавель усмехнулся.

Там, под аркой, где стоят сейчас журналисты, был убит в свое время полковник Тхат, высший офицер связи. Его убили ударом молотка в висок, патронов уже тогда было мало. Он, Тавель, не жалел полковника Тхата. Полковник Тхат был его другом, он прошел рядом с ним весь великий путь от первых часов военного переворота до появления другого. Этот достаточно. Все иное было бы повторением.

Тавель усмехнулся. Убит Сай, разорван толпой хито майор Нинанг, забит мотыгами полковник Ухеу…

Для Кая!

Он, Тавель, единственный, кто мог поспорить и с Каем.

Он до дрожи, до боли в сердце вспомнил вдруг холод литой каучуковой рукояти, кислый запах греющегося металла, тревожное перемигивание цветных контрольных ламп. Тренажер, на котором они тренировались с Каем, идеально имитировал условия воздушного боя. Захлопнув фонарь, Тавель чувствовал себя в воздухе.

Конечно, он знал, он остается на земле, все в том же Правом крыле Биологического Центра, но одновременно он был и в воздухе — чувство опасности не могло обмануть его.

Пхэк!

Вспышки контрольных ламп, рев двигателя, темное облако, несущееся навстречу.

Тавель раздувал ноздри. Он знал: Кай где-то здесь, скорее всего, в этом облаке. Он, Тавель, перехватит машину Кая, он расстреляет ее в упор.

Вводя машину в радиус разворота, Тавель чувствовал гибельный восторг: он равен другому, он спорит с другим, он победит другого!

Стремительный силуэт чужой машины обозначился точно в расчетном месте. И когда стремительный этот силуэт, заваливаясь на крыло, попал в сетку коллиматорного прицела, Тавель завопил — бешено, во весь голос.

Доктор Сайх учит: побеждает лишь победитель. Доктор Сайх учит: история — это рассказ победителей. Тавель знал, историю будет писать он. Ведь это он, Тавель, вел чудовищную черновую работу — удобрял поля человеческими телами, высвобождал города и селения от потного вонючего скопления человеческих жалких тел, гнал массы хито в душные болота южных провинций…

Для Кая!

Он вопил от полноты торжества, он жал ногой на гашетку, он с наслаждением чувствовал, что ни одна пуля не проходит мимо цели, что каждая пуля бьет точно в цель, взламывает броню, выковыривает из-под нее дымящиеся куски человеческого мяса. И когда страшный удар потряс Тавеля, вмял его в кресло, он не сразу осознал, что случилось.

Штурвал, как живой, рвался из онемевших рук, машину трясло, лампы контроля вырубились.

Он не верил случившемуся.

Откидывая фонарь, он орал:

— Кай! Я держал тебя в рамке прицела!

Кай смеялся:

— Это тренажер, брат. Это всего только тренажер. Будь в твоих руках настоящее оружие, брат, ты не нажал бы гашетку!

2

Не нажал бы гашетку…

А офицерский корпус, выведенный на площадь Небесной” Семьи против королевских броневиков? А гонки в Италии, когда не Кай и не Маруччи, а он, Тавель, взял Большой приз? А охота на хито, эта самая величайшая на Земле охота?

Не нажал бы гашетку…

В бамбуковой хижине после отхода основного отряда осталось семь человек: сам Тавель Улам, полковник Тхат, еще один офицер из группы доставки и четверо рядовых.

Откинувшись на циновку, Тавель прислушивался к шуму леса, к неопределенному, никогда не смолкающему шуму, наводящему на сложные размышления. Доктор Сайх учит: мир стремится к тишине и покою, но тишины и покоя нет. Доктор Сайх учит: великие бури и всемирные потрясения — это и есть покой. Доктор Сайх учит: покой можно найти только слившись с природой. Счастливый человек сам есть часть природы.

“Часть природы…”

Тавель негромко — вслух — повторил суждение доктора Сайха. Но думал он о своем, гордился он своей собственной мыслью. Это была своевременная и удачная мысль и она пришла именно в его голову. Кай никогда не возвращается на то место, где он уже побывал, Каю хочется узнать каждый самый дикий уголок Сауми. Там, где побывал Кай, счастливы все, даже безумцы. Самые неисправимые хито выходят из тайных убежищ и складывают оружие. Именно Тавелю пришло в голову скрытно вести отряд по следам Кая. Это давало невероятный улов — тысячи и тысячи хито. К тому же они не оказывали сопротивления.

Не нажал бы гашетку…

Откинувшись на циновку, утирая со лба пот рукавом черного просторного мундира, Тавель лениво смотрел в проем приоткрытой двери. Перед хижиной лежала широкая поляна, затопленная неимоверным солнцем, засыпанная неровным слоем пепла. Два черных солдата неторопливо вели через поляну изловленного поблизости хито. Хито хромал, трава под его ногами дымилась. Казалось, пепел, которым усыпана была поляна, взлетает над травой сам по себе. Но это так и было: москиты, прижатые к траве полдневным жаром, не хотели погибать под ногами какого-то хито.

Полковник Тхат усмехнулся:

— Держу пари, этот хито, он из-под Ниссанга. Пусть этот хито расскажет нам о другом.

Тавель лениво кивнул.

Почему нет? Жизнь однообразна, жизнь следует украшать. Пусть этот хито расскажет им про другого. Подлунные существа приходят и уходят, пришли и уйдут даже они с полковником Тхатом, остается лишь Кай. Он везде. Он в природе, он в Солнце, он в своих детях, он в Тё, в крошечной Тё, не единственной жемчужине в ожерелье Кая. Что шепчет Тё Кай, оставаясь с нею наедине? О чем говорит, что обещает? И обещает ли? Разве само его присутствие не возвышает собеседника? Он добр, он чист, он смиряет безумие, он возвращает надежду, он дарит силу.

Не нажал бы гашетку…

Оборачиваясь в сторону журналистов, Тавель испытывал жгучую ненависть.

Он не боялся вечности.

Вечность, какой бы она ни была, предполагает все же некий конечный ряд. Но никогда… Этого слова Тавель не выносил.

Никогда…

Он, Тавель Улам, он никогда не вернет людей своего офицерского корпуса. Они расстреляны у рвов под Южными воротами, убиты мотыгами и молотками в длинных унылых казармах Хиттона, служивших казармами еще при королевском режиме, утоплены в болотах южных провинций. Он, Тавель Улам, он никогда не выведет своих людей на Небесный плац, заросший травой, пробивающейся сквозь растрескавшиеся известковые глыбы.

Никогда…

Откинувшись на циновку, глядя на черных солдат, подталкивающих хито к хижине, Тавель с тупой тоской думал о Тё. В ее имени жила прохлада. Произнося ее имя, он вновь слышал дурманящий запах речных цветов, видел излучины Большой реки, слышал божественную тишину серебристых отмелей.

Даже в воспоминаниях тишина Большой реки была столь глубока, столь невероятна, что Тавель, как от боли, сжал зубы. Эта тишина была неотторжима от Тё, от шелеста ее мелких, семенящих шагов, от ее негромкого смеха, так странно распространяющегося в тумане. Вспомнив ее смех, Тавель сжал кулаки. Он остро жалел, что не взял Тё силой в тот первый день, когда ее привезли в Хиттон. Он остро жалел, что не увез ее силой, не втащил ее на зеленый броневик, пропахший гарью и черным порохом, не заставил ее обмывать ему ноги, не отдал офицерам, не сделал шлюхой. Он мог!

Не нажал бы гашетку…

Пхэк!

Он смотрел на дымящуюся поляну, на черных солдат, подгоняющих босого хито, и задыхался от ненависти. Он видел Большую реку, ее серебристые песчаные отмели, туман над ними, такой легкий, такой неслышный, что он казался прозрачным. Он был настолько нежен и тонок, этот туман, что уже не разделял мир на тьму и свет на отчаяние и надежду. И прикрыв ладонью слезящиеся от ненависти и счастья глаза, Тавель всматривался в белизну тумана.

Туман был так легок, так невесом, так легко и невесомо тянулись над водой его серебрящиеся изнутри струи, что столь же легкими и невесомыми казались бесконечные, обрывающиеся к воде террасы леса. Прозрачные в невыразимой утренней голубизне, они, как воскурениями, были одеты рассеянной в воздухе влагой; и в таких же воскурениях тонула, меркла река, по которой, как по звездной млечности, легко и бесшумно скользил деревянный челн, невероятный уже от того, что над ним возвышались фигуры Тё и Кая.

Не нажал бы гашетку…

Оглушенный, раздавленный давним видением (Кай и Тё — они уходили в будущее!), уничтоженный собственным бессилием (они уходили в будущее без него!), Тавель застыл у кромки берега. Струи воды шелестели среди лобастых мшистых валунов, почти бесшумно выбрасывались на белый песок, но оставались прозрачными, как прозрачна была звездная ночь под горбом горы Йочжу, где неделю назад в лессовых пещерах офицеры Тавеля обнаружили тайный лагерь хито. Только там все кончилось огнем и дымом.

Не нажал бы гашетку…

Хито, наконец, втолкнули в хижину.

Маленький, равнодушный, он отрешенно присел на корточки. Маленькие глаза слезились, щурились, узкий подбородок порос редкими волосками, но на голом плече отчетливо виднелась красная натертая полоса — от ремня винтовки.

Тавель и полковник Тхат молча разглядывали хито, но это его нисколько не трогало, он, без всякого сомнения, был из тех, кто уже видел Кая. Большею частью своей души он, наверное, был уже там, куда его никто не мог сопровождать — ни мать, ни отец, ни жена, ни эти черные офицеры, ждущие от него слов.

— Ты видел Кая, — нарушил тишину Тавель. Он смотрел на хито пронизывающе, страшно, но хито не обращал внимания на его пронизывающий страшный взгляд. — Ты видел его совсем близко, вот как нас. Ты видел Кая под Ниссангом. Ты хотел убить Кая. Это так?

Хито равнодушно кивнул, хотя при имени Кая глаза его на мгновение вспыхнули.

Хито кивнул. Офицер не ошибся. Он, хито, видел Кая. Он видел его совсем рядом, он видел его под Ниссангом, благословенны его пески!

— Я тоже был под Ниссангом, — ухмыльнулся полковник Тхат. Он не скрывал презрения. — Мы обнаружили засаду хито, когда Кай купался в реке. — Полковник Тхат обращался к Тавелю. — Кай не боится водяных змей, они почему-то не трогают Кая, но хито засели в подлеске, они держали нас на прицеле. Мы успели вывезти Кая из-под Ниссанга, в него даже ни разу не выстрелили, ни один хито не нажал на спусковой крючок. К вечеру мы окружили опасную зону, но схватили только троих, остальные ушли. Мы спросили Кая, что нам делать с этими тремя хито, ведь они хотели его убить. Кай попросил: не стреляйте в них. Желания Кая священны, мы не стреляли в хито. Позже, когда Кай ушел, мы убили хито ножами.

— Сколько вас было под Ниссангом? — спросил Тавель.

Хито равнодушно показал две руки с растопыренными пальцами. Один палец был отрублен, рану затянуло багровой нехорошо воспаленной кожицей.

— Почему вы уходите из спецпоселений?

— Мы хотим быть вместе, — равнодушно ответил хито.

— Разве в спецпоселениях вы не вместе?

— Неволя разъединяет.

— Почему тебя не схватили под Ниссангом?

— Я успел уйти. Меня не заметили.

— Почему ты не ушел в лес? Почему ты не затаился? Почему ты пришел сюда?

— Я хочу видеть Кая.

— Но ты его уже видел!

— Я хочу видеть Кая, — равнодушно ответил хито, но в глазах его снова блеснул огонь.

— Ты пришел убить его? Под Ниссангом тебе это не удалось, ты пришел сюда убить Кая?

— Мы могли убить его под Ниссангом, никто из нас ни разу не выстрелил.

— Почему?

— Мы видели глаза Кая. Он чувствовал наше присутствие и часто оборачивался. Мы видели его глаза. Кай, он не такой, как мы. Кай, он совсем не похож на нас. Он другой. Я знал женщину, которая понесла от Кая. Ее ребенок тоже другой. Его не трогали даже военные парули.

— Но ты вернулся, чтобы убить Кая!

— Кая нельзя убить! — равнодушно ответил хито. — Убить можно зверя, убить можно человека. Кая нельзя.

— Он что, бессмертен?.. — вкрадчиво спросил Тавель.

— Кай не бессмертен, — глаза хито вспыхнули. — Если мы попросим его, он умрет.

— Как? — удивился Тавель. И заподозрил: — Ты грамотен?

— Когда-то я читал курс современной философии. Там, — кивнул хито, — в университете Хиттона. Это было давно.

— А сейчас? — вкрадчиво спросил Тавель. Его раздражало непонятное равнодушие хито. — Сейчас ты читаешь лекции среди таких, как ты?

— Я хочу, чтобы люди коснулись истины.

— При чем же тут Кай?

— Кай и истина, это одно понятие.

— Но там, под Ниссангом, вы же хотели убить Кая, вы же хотели убить истину! Ты понятно, ты не мог выстрелить — знание делает человека слабым. Но те, остальные?

— Они видели: Кай — он как ребенок. Они видели: он совсем другой. Они поняли: его существование — залог нашего будущего.

— Можно, я ударю его? — негромко спросил полковник Тхат.

— Нельзя… — Тавель с болезненным любопытством рассматривал сидящего на корточках хито. — Ты пришел увидеть Кая, просто увидеть?

— Да.

— Ты знаешь, что мы убьем тебя?

— Любовь — это всегда самоуничтожение.

— Но если любовь это самоуничтожение, — медленно выговорил Тавель и утер мокрый лоб рукавом черного мундира, — если любовь всегда самоуничтожение, то зачем тебе такая любовь?

Хито равнодушно опустил набрякшие веки:

— Когда душа покидает тело, а это происходит только при физической смерти, она находит то, что мы так тщетно ищем при жизни — себя. Умирающий в Кае — вечен.

— Можно, я ударю его? — полковник Тхат ничего не мог понять в этом разговоре.

— Нельзя…

В хижине воцарилась тяжелое душное молчание. Потом Тавель негромко повторил:

— В Кае…

И спросил:

— Ты сказал: в Кае?.. Ты сказал: умирающий в Кае?.. Хито равнодушно кивнул. Он был полон великого очищающего ожидания.

— Если у тебя окажется пистолет, — медленно выговорил Тавель, стараясь, чтобы до хито дошло каждое слово. — Если у тебя окажется пистолет и ты будешь стоять рядом с Каем, так же близко от него, как ты сейчас сидишь, и если ты будешь знать, что один твой выстрел сразу освободит всех хито, вернет их к прежней такой бессмысленной жизни, где вы читали и слушали лекции, жили в городах, пользовались дьявольской машинной техникой, помирали от голода и болезней, обжирались чужой нечеловеческой едой… ты выстрелишь?

— Да, — равнодушно ответил хито. — В себя.

Тавель задумался. Потом сказал:

— Теперь ты можешь ударить его, Тхат.

Но полковник Тхат раздумал бить хито. Он крикнул черным солдатам:

— Уведите его!

Несколько минут они сидели в полной тишине. Потом издалека донеслась перекличка. Патронов было мало, патроны следовало беречь — выстрелов они не услышали. Но для уведенного хито это ничего не меняло.

— Зачем они ищут Кая? — удивленно спросил Тавель. — Ведь это их убивает.

— Они в отчаянии, — уверенно объяснил полковник Тхат. — И некуда идти, они не знают, как им жить. Они в полном отчаянии.

Тавель покачал головой:

— Это не похоже на сумасшествие. Мы встречали подобных хито в Олунго, в Сейхо, в Уеа. Мы встречали их в озерном краю и под горой Йочжу. Они складывают оружие и выходят нам навстречу. Стоит им увидеть Кая и они обрекают себя на уничтожение. Почему?

Тхат усмехнулся:

— Они в отчаянии.

— Что ж… Может быть и ты прав… Послушай, Тхат, я бы хотел видеть майора Сая. Вызови Сая прямо сюда.

Полковник замялся.

— Ну? — удивился Тавель.

— Майор Сай еще вчера вызван в Хиттон, в военную Ставку.

— Тогда доставь сюда Теу. Капитан Теу, кажется, с севера?

— Я не могу доставить капитана Теу. Капитан Теу с севера, но он еще вчера вызван в Хиттон, в военную Ставку.

— Пхэк! Что задумала снова эта старая лиса? — Старой лисой Тавель Улам называл генерала Тханга. — Зачем ему понадобились мои лучшие люди?

Полковник Тхат чуть помедлил с ответом:

— Приказ о вызове майора Сая и капитана Теу подписан не генералом Тхангом.

Тавель вопросительно поднял брови.

— Приказ о вызове майора Сая и капитана Теу подписан доктором Сайхом.

— Вот как? — оживился Тавель. — Новые политические задачи?

Он поманил полковника Тхата к себе и когда тот наклонился, сказал негромко:

— Мы разовьем наш успех. Я лично буду просить доктора Сайха о том, чтобы Кай проехал по всем провинциям. Мы усилим офицерский корпус и уничтожим всех хито.

— Ты собираешься в Ставку? В Хиттон?

— Да, Тхат.

3

Не нажал бы гашетку…

Он нажимал ее много раз. Не его вина, что пули не всегда достигали цели.

Он хорошо помнил поездку в Хиттон.

Площадь перед длинным зданием военной Ставки клубились от черных мундиров. Горели костры, солдаты обедали. Горсточка рису — это не мало. Тавель с презрением поглядывал на юркие фигурки солдат, так не похожих на офицеров его корпуса. Где, кстати, майор Сай, где капитан Теу? Почему они не встретили его в Хиттоне?

В кабинет доктора Сайха он вошел твердо, уверенно. Идея, созревшая в походе по провинциям, наполняла его спокойствием.

“Мотыльки… Летящие на огонь мотыльки… — думал он о хито. — Теперь я нашел огонь, в котором они сгорят полностью… Если любовь это самоуничтожение, тем лучше… Я сожгу хито в Кае!.. Философ из-под Ниссанга был не Так уж и глуп…”

Всю дальнюю стену огромного кабинета, доктора Сайха занимала стеклянная витрина, за пыльным стеклом которой угадывался темный костяк какой-то ископаемой давно окаменевшей твари. В темных нишах пряталась личная охрана доктора Сайха — низкорослые низколобые солдаты из провинции Ланг, родины доктора Сайха. Сам доктор Сайх полулежал на простой циновке. Он был худ, внимателен, недобро поблескивали стекла сильных очков. Под самой витриной стояли генерал Тханг и два неизвестных Тавелю человека — возможно, члены военной Ставки. Тавеля не пригласили сесть. Он выслушал приказ стоя.

— “Особый офицерский корпус, возглавляемый цаном Тавелем Уламом, — монотонно, без выражения, зачитал приказ Ставки подполковник Ухеу, секретарь доктора Сайха, — с честью выполнил все возложенные на него политические и военные задачи… Хито, угрожавшие порядку в стране, частично уничтожены, частично оттеснены вглубь провинций… Специальные поселения полны жаждущих перевоспитания… Задачу, поставленную перед особым офицерским корпусом цана Тавеля Улама, считать выполненной… Корпус расформировать…”

Похоже, Ухеу знал текст наизусть, он ни разу не заглянул в листок серой рисовой бумаги.

Ископаемая тварь, на фоне которой восседал доктор Сайх, не была похожа на живое существо, скорее какая-то нелепая инженерная конструкция.

Голос Ухеу.

Корпус расформировать…

“Разумная предосторожность, они осознали мою силу”, — оценил Тавель действия Ставки и желвак на левой щеке дрогнул. Он уже знал: ни капитана Теу, ни майора Сая, ни полковника Тхата он уже не увидит. Генерал Тханг, эта жирная старая лиса, снова его переиграл, он снова вырвал из рук Тавеля большую победу.

— А Кай? — спросил он. — Кай знает о судьбе моих офицеров?

Ответил генерал Тханг. Он вежливо улыбнулся:

— Знания Кая беспредельны.

“Но если ты знаешь все, если тебе ведомы самые тайные движения души, если для тебя нет секретов, зачем твои помыслы направлены против меня, брат?..”

Выйдя из длинного глухого здания военной Ставки Сауми Тавель Улам, не торопясь, осмотрелся. Его внимание привлек зеленый армейский броневик, стоявший в стороне с невыключенным мотором. Тавель, не торопясь, поднялся на башню, окликнул водителя и тяжелой рукоятью пистолета разбил ему голову. Несколько черных солдат испуганно отбежали в сторону, они знали Тавеля Улама, они не могли поднять оружие на Тавеля Улама. Дав газ, он бросил зарычавший броневик в один из множества выбегавших на площадь переулков.

Он гнал броневик по узким гнилым переулкам Хиттона, по обширным площадям, зарастающим травой и кустами, по улицам, загроможденным разбитой мебелью, забросанным слоями сырых бумаг, рваных магнитофонных лент, какой-то проволоки, веревок, тряпок. У руин взорванного отеля “Сайгон” он притормозил машину и высунул голову из люка.

— Садал!

Человек-дерево, разбуженный ревом мотора, вылез сквозь какую-то дыру. Он ничего не понимал. Он ничего не хотел понимать. Тавель рывком втащил его в броневик.

“Если ты выше всех, — не уставал заклинать он Кая, — если ты чище всех, если тебе дано видеть и чувствовать любого человека, если все они равны для тебя, зачем помыслы твои направлены против меня, брат?..”

Тавель гнал броневик по пустым улицам Хиттона. Он расстреливал на ходу башенки древних пагод, трассирующими пулями бил по разбегающимися фигуркам черных солдат. Каждую минуту он ждал выстрела из базуки. Он не сомневался, что, уничтожив особый офицерский корпус, доктор Сайх захочет уничтожить и его. Дело времени. Он знал, как это делается. Но выстрел так и не прозвучал.

Броневик с ревом вылетал прямо на костры военных патрулей, но черных солдат Тавель не видел. Они уже были предупреждены, им уже сообщили о взбесившемся броневике, до них уже довели категорический приказ генерала Тханга: не мешать, не встревать в перестрелки, оберегать жизнь цана Тавеля Улама. Они разбегались в стороны едва вдали начинал рычать мотор.

Только вечером, засадив броневик в глухой вонючий кювет, Тавель, как устрицу из раковины, выволок наружу Садала. В разбитой лавке он забаррикадировал изнутри дверь и насильно влил в рот Садала полбутылки какой-то дряни. Напротив лавки ярко пылал подожженный Тавелем храм, пламя пожара страшно отражалось в расширенных зрачках ничего не понимающего Садала.

Солдаты, затаившись за углами домов, не собирались гасить огонь. Их глаза были обращены не на горящий храм, они смотрели на багрово отсвечивающие битые стекла лавчонки, в которой укрылся цан Тавель Улам и его сумасшедший спутник. Солдаты боялись не рябого великого Арьябалло, которому был посвящен храм, они боялись не прогнувшихся от жара, оплавленных жаром небес. С пустым бездумным ужасом они вглядывались в багрово отсвечивающие куски стекол. Оттуда, из глубин лавки, доносился не то вой, не то рык.

4

Не нажал бы гашетку…

Пхэк!

Он нажимал ее много раз.

Разве не он, цан Тавель Улам, втайне доставлял оружие в уединенные селения юга? Разве не он, цан Тавель Улам, втайне снабжал патронами лидеров хито, засевших на перевале Ратонг? Доктор Сайх не бессмертен, ставка Сауми не вечна, генерал Тханг может ошибаться. А тогда…

“Если ты чист, если ты всесилен, если ты мудр, если ты способен на самые человечные решения, зачем твои помыслы направлены против меня, брат? Разве не я мог бы разделить с тобой стол, жизнь, беседу? Разве не со мной твое Солнце по-настоящему бы засияло над миром? Заметь меня, брат!”

Тавель оглянулся на журналистов.

В огромном зале Правого крыла Биологического Центра Сауми скапливалась духота, но нифанги с юга хорошо поработали над Тавелем — его щека перестала дергаться.

Пхэк!

Он умеет ждать.

Он небрежно приветствовал вытянутой рукой появившегося из ниши генерала Тханга. Проходи же скорей, жирная черная жаба! Я жду не тебя.

Он сдержанно улыбнулся Тё, ступившей на циновку своими крошечными ножками. Проходи же скорей, бездушная сандаловая кукла! Я жду не тебя!

Заметь меня, брат! Я очищал для тебя страну от хито, я очищу ее для тебя от черных мундиров. Заметь меня, улыбнись мне, дай незаметный знак, я соберу не один, я соберу три корпуса, я вымету из Сауми всех, кого следует будет вымести. Заметить меня, брат, ведь это я приближал твое будущее!

Пхэк!

Он скрипнул зубами.

Заметь меня, брат! Я очищу для тебя землю. Зачем тебе доктор Сайх, зачем тебе генерал Тханг? В сущности, они тоже хито.

Он скрипнул зубами.

— Хито — враги. Хито — извечные враги. Хито — враги другого. Хито предали революцию. Хито следует обуздать. Хито не понимают другого. Хито следует уничтожить.

Заметь меня!

С испепеляющей сердце ревностью он следил за каждым движением Кая. Он знал, что сейчас может случиться, он не раз, он много раз думал об этом. Щека его снова дернулась, он слегка отвернулся, чтобы свет не падал на его лицо. Он смотрел только на Кая, ему не надо было оборачиваться, чтобы видеть, чем заняты солдаты за ширмами, или журналисты под аркой, или Садал, медленно двинувшийся навстречу генералу Тхангу, навстречу Тё и доктору Уламу — навстречу другому.

Хито враги. Хито извечные враги. Хито предают другого.

Не слыша себя, не понимая себя, весь во власти этого великого сжигающего непонимания, он сделал шаг вперед, ведь он видел, он чувствовал, он ощущал — Кай заметит его, он заметит его прямо сейчас, он даст ему знак!

И услышал выстрел.

Задыхаясь, крича, он бросился к падающему Каю. Он отталкивал черных солдат, как грибы вырастающих над ширмами, он кричал: “Не я, брат! Не я!..”

III

Стенограмма пресс-конференции.

Сауми. Биологический Центр.

Н.ХЛЫНОВ: Цан Улам, разве мы, люди разумные, не стараемся по мере своих сил улучшать жизнь всего человечества, разве мы не готовы в решительный момент пожертвовать даже жизнью ради торжества справедливости? Почему вы считаете, что у нас нет и не может быть будущего?

ДОКТОР УЛАМ: Доктор Сайх учит: истинно лишь истинное. Доктор Сайх учит: победу приближает лишь правильный ход. Я долго думал над правильным ходом. Более половины всяческих патологических изменений в организме современных людей обусловлено именно нарушениями в структуре и функциях наследственного аппарата. Практически каждый человек носит в себе некоторое количество потенциально вредных генов, передающихся потомству вместе с генами, контролирующими нормальные признаки. По самым скромным подсчетам, из-за генетических нарушений одно из ста зачатий прерывается уже в первые дни, из каждый сорока новорожденных один появляется на свет мертвым. Наконец, в соответствии с имеющимися подсчетами, каждые пять из ста новорожденных имеют те или иные генетические дефекты, связанные либо с мутациями хромосом, либо с мутациями генов. Ничто не обещает естественного улучшения нашей породы. Понимаю, вам нелегко согласиться, еще труднее принять это как категорический вывод, но рано или поздно вы вынуждены будете осознать: будущее за другим, будущее за Каем. Он другой. Он совсем другой. Он не нуждается ни в хито, ни в остальных. Он явился в мир, готовый его принять. Все остальное не имеет значения.

Д. КОЛОН: Но он же одинок, этот ваш Кай!

ДОКТОР УЛАМ: Доктор Сайх учит: земля кормит людей. Доктор Сайх учит: земля кормит не всех людей. Доктор Сайх учит: земля должна принадлежать другому. Он, другой, любит детей. У другого будет много детей. У его детей тоже будут дети.

Н.ХЛЫНОВ: Но кровь его детей бесследно растворится в крови многих и многих миллионов ничем не выдающихся представителей человечества. Они будут полностью ассимилированы, цан Улам. Их мало, цан Улам.

ДОКТОР УЛАМ: Существуют парадоксы, суть которых я не намерен обсуждать.

Н.ХЛЫНОВ (настойчиво): Я настаиваю на вопросе, на который вы нам не ответили: есть ли у другого враги?

ДОКТОР УЛАМ: Не имеет значения. У Кая есть друзья. Это важнее. Кай говорит: я понимаю людей. Кай говорит: я глубоко чувствую ближних. Вряд ли кто из присутствующих может сказать то же самое со столь большой долей уверенности.

Н.ХЛЫНОВ: Цан Улам, известно, и, кажется, этого не скрываете даже вы — внутренние дела Сауми в полном упадке. Промышленность разрушена, сельское хозяйство отброшено в доисторические времена… Возможно, люди вообще и могут обходиться без электроэнергии, без искусственных материалов, без техники, без инструментов, без точных знаний, но как без всего этого может работать серьезный ученый, серьезная лаборатория, серьезный научный центр? Другими словами: кто и как снабжает Биологический Центр Сауми всем необходимым?

ДОКТОР УЛАМ: Великие результаты всегда являются итогом великой подготовки. Специальная особая группа при военной ставке Сауми в любое время готова обеспечить Биологический Центр всем, что может нам понадобиться.

Д.КОЛОН (быстро): Кто возглавляет специальную особую группу при военной Ставке Сауми?

ДОКТОР УЛАМ: Генерал Тханг.

Н.ХЛЫНОВ: Означает ли это, что Биологический Центр полностью находится в ведении военных?

ДОКТОР УЛАМ: Не имеет значения.

Н.ХЛЫНОВ (настойчиво): Означает ли это, что Биологический Центр будет существовать и тогда, когда в Сауми не останется вообще ни одного станка, ни одного инструмента, ни одной книги?

ДОКТОР УЛАМ: Доктор Сайх учит: все сущее начинается с одной точки, с одной идеи, с одного толчка. Доктор Сайх учит: важен лишь тот путь, который ведет к победе. Начиная свою работу, мы действительно никак не могли обойтись без Биологического Центра. Мы даже закрывали глаза на то, что Биологический Центр сам по себе является очагом возникновения все новых и новых хито, но пришел час, назовем его нулевым, когда мы твердо можем сказать: и это теперь не имеет значения.

Д.КОЛОН (возбужденно): А дальше, дальше, цан Улам?

ДОКТОР УЛАМ: Вы хотите повторений? Хорошо, я повторюсь. Будущее принадлежит другому.

Д.КОЛОН (раздраженно): Но когда оно наступит, это будущее? Через десять, через сто, через тысячу лет?

ДОКТОР УЛАМ: Через десять лет или через тысячу, не имеет значения.

ГЕНЕРАЛ ТХАНГ: НУЛЕВОЙ ЧАС

1

Сумрак, масляные светильники, тени за ширмами, неясные шорохи — все это. была не ночь, но даже такое напоминание о ночи раздражало генерала Тханга. Он не любил ночь. Бессонница, далеко не всегда приятные размышления, утомительное ожидание рассвета, наконец, сны…

Чаще всего генералу Тхангу снился один и тот же участок острова Ниску: оплавленная до глянца базальтовая стена, мертвые скалы, спекшийся в стеклянные лепешки песок. За песком в смутном мареве угадывалась горная цепь, отроги ее, выглаженные ветрами, походили на бронзовое литье. Кое где над песком торчали бесформенные обломки — все, что осталось от бывшего поселка.

Голый, мертвый, пустой мир.

Если ближе к морю, в трещинах скального массива, бактериологи находили хотя бы микроскопические нити вездесущих сине-зеленых водорослей, то выше остров был мертв, абсолютно мертв. Генерал Тханг не раз видел пустыни, порожденные массированными бомбовыми ударами — язвы воронок со скопившейся в них гнилой водой, раздавленные взрывами бугры, мертвое отчаяние мертвого мира, но тут, на Ниску, вообще не осталось никакой органики, выгорело все, что могло выгореть. И в темной глубине сна, пытаясь укрыть свое грузное тело между редкими оплавленными камнями, едва торчащими над песком, генерал Тханг с тупым животным ужасом вслушивался в темный гул идущих над островом самолетов.

Один.

Другой.

Третий…

Генерал Тханг знал, хватило бы и одного. Генерал Тханг знал, еще секунда, и вспышка, затмевающая Солнце, высветит самые дальние уголки подсознания, убьет самую тайную тень, даже сам воздух разложит на атомы. Гул нарастал, он заполнял все пространство, он болезненно пульсировал в мозгу, болезненно сжимал сердце. Генерал Тханг тщетно вжимался в песок, ничто уже не могло спасти его от удара.

Поздно.

И уходя от мертвого ужаса, от страшного ожидания, перед которым ничто не имело значения, генерал Тханг пытался закричать, захрипеть, разжать сведенные судорогой челюсти — проснуться.

Проснуться.

Смахнуть с лица едкий, как кислота, пот.

Дотянуться до чашки с водой, настоянной на горных травах.

Генерал Тханг просыпался и долго лежал в темноте, не зажигая свечи или электрического светильника. Потом он тянулся рукой к приемнику, к одному из очень немногих приемников, еще работающих в Сауми. Щелкала клавиша, слабо освещалась широкая шкала, исчерканная китайскими иероглифами, в темную комнату врывались чужие голоса, множество голосов, перебивающих друг друга. Массовые китайские хоры, полные неподдельного энтузиазма, вкрадчивые, будто нашептываемые из-за угла, ватиканские проповеди, скандинавские гимны, широкие и мелкие как северные моря. Лондон на специальном английском увещевал не слушающиеся его отсталые и развивающиеся страны, албанцы ставили под сомнение любую политическую систему, кроме своей, Люксембург, игнорируя тех и других, дарил миру музыку…

Генерал Тханг медленно приходил в себя.

Доктор Сайх учит: самая большая буря — это всего лишь преддверие будущей тишины.

Он, генерал Тханг, мог подтвердить смелый тезис доктора Сайха. Прелесть будущей тишины он осознал рано, очень рано, может быть сразу после кровавой бойни, устроенной черными солдатами Тавеля Улама в дни военного переворота. Огнеметы выжигали королевских стрелков из горящих правительственных зданий, пахло гарью и смрадом. У черных рвов, вырытых за Южными воротами города, трещали выстрелы. Доктор Сайх прав: смерть не делает выбора. Доктор Сайх прав: выбор делает жизнь. Доктор Сайх прав: тишина и покой даруются победителю.

Вступая в полумрак Правого крыла Биологического Центра Сауми генерал Тханг усмехнулся. Он, генерал Тханг, наставник и учитель другого, он знает цену тишины и покоя. Он знает, как добываются в этом мире тишина и покой.

Он отчетливо помнил моросящий призрачный дождь почти десятилетней давности. Это было здесь, в Хиттоне. Укрывшись под традиционной серой накидкой, сотрудник Особого отдела королевской армии Тханг, он уже тогда был генералом, легко смешался с толпой. Активный сторонник Нового пути, обоснованного доктором Сайхом, генерал Тханг профессионально не любил людных мест, но то историческое свидание с доктором Уламом он назначил может быть в самом людном месте Хиттона — в королевском саду.

Он увлек доктора Улама к птичьим вольерам, но пестрые петухи не радовали доктора Улама: его лаборатория израсходовала запас живого опытного материала… Он показал доктору Уламу кобр, но красивые змеи нисколько не тронули доктора Улама: его лаборатория потеряла еще одного ценного сотрудника, призванного в армию…

Генерал Тханг усмехнулся.

Еще месяц, ну, два… Королевский режим рухнет, доктор Улам получит возможность взяться за свою работу по-настоящему. Эта работа, заметил он, весьма интересует доктора Сайха. Посмотрите, доктор Улам, этого гризли привезли из Канады. Он очень сердит.

Генерал Тханг был терпелив.

Через месяц, другой, пояснил он, власть в стране перейдет в руки сторонников Нового пути, сторонников доктора Сайха. Через месяц, другой; доктор Улам получит в свое личное распоряжение все медицинские и биологические центры Сауми, он может объединить их в один единый центр. Вы получите любую помощь, любых помощников. Вы сможете работать на самом благодарном живом материале — на людях. В вашей работе заинтересована вся страна. За вашей работой внимательно наблюдает сам доктор Сайх. Он, как никто, понимает: мальчик растет.

Доктор Улам молчал. Он разглядывал гризли.

Хищник был огромен. Он вызвал панику среди остановившихся рядом с клеткой монахов. Запустив лапу между прутьев решетки, гризли дотянулся до висячего замка. Всего один удар и зверь на свободе! Но гризли не сделал последнего шага, он не догадался ударить по замку.

“Он напоминает мне вас… — Генерал поднял на доктора Улама проницательные, вовсе не злые глаза. — Сделать всего один ход, один несложный ход… Решиться… — Казалось, генерал и впряв имеет в виду гризли. Он укоризненно пробормотал: — Какие удивительные прозрения… Какая удивительная нерешительность…”

Доктор Улам оценил сказанное генералом.

На восточных окраинах Хиттона добивали последних королевских стрелков, в центре города ревели броневики, особый офицерский корпус, возглавляемый Тавелем Уламом, взял штурмом казармы, Хиттон тонул в чаду, в дыме пожаров. Ни Улама, ни Тханга это не трогало — они занимались Биологическим Центром.

Генерал Тханг знал цену тишины и покоя.

Сауми отказалась от закупок медицинских препаратов, биологически активных веществ? В Сауми не найти химической посуды высокого качества?.. Поставьте на вид Су Вину. Цан Су Вин не сможет оправдать доверие революции, если завтра же не достанет необходимые препараты.

Биологический Центр лишен постоянного источника энергии? Доктору Уламу не хватает квалифицированных помощников?.. Обратитесь в Ставку, воспользуйтесь золотым запасом страны. Пригласите инострнных специалистов, — через месяц Биологический Центр должен иметь свою автономную теплоэлектростанцию.

Доктор Улам нуждается в живом материале? Доктор Улам удручен результатами последних опытов?.. Передайте в его руки все оставшиеся зоопарки… Ах, живой материал — это люди!.. Проблемы нет. Посылайте в Биологический Центр хито, из тех, кто никогда не жаловался на здоровье.

Ночные стычки с хито ужесточаются? Приграничные страны требуют от Сауми определенных гарантий? ООН встревожена слухами о нарушениях прав человека в Сауми? Есть возможность ознакомиться с некими современными видами оружия?.. Выселяйте хито из городов, города должны быть пустыми. Гарантируйте безопасность, опровергайте слухи, проявляйте интерес.

Новый путь.

Сауми твердо встала на Новый путь, рассчитанный доктором Сайхом.

Кое-кто еще думал, что закрытие границ — мера вынужденная и временная, кое-кто еще считал, что Сауми впрямь имеет возможность обзавестись неким весьма современным оружием, кое-кто и впрямь еще полагал, что у Сауми могут быть внешние друзья, — генерал Тханг так не считал.

Он знал, считающие так — ошибаются.

Ведь мальчик растет…

Доктор Сайх учит: полагаться следует только на свои силы. Доктор Сайх учит: победитель не нуждается в друзьях. Доктор Сайх учит: нельзя верить историкам. Слишком дорогой ценой заплатило человечество за красивые заблуждения, кочующие из одного учебника в другой, за презрительное пренебрежение к людям, которые, подобно доктору Уламу, бескорыстно и упорно, ни на что не обращая внимания, резали хвосты мышам, пиликали в перерыве на скрипке, тщательно подсчитывали число горошин в стручке, десятками лет подряд возились с самым болтливым биологическим объектом — мухами дрозофилами.

Пожары? Хито? Пустая страна?

Не имеет значения.

Трупы на улицах? Мертвые, запруженные телами реки?

Не имеет значения.

Генерал Тханг знал главное: мальчик растет…

2

В зал Правого крыла генерал Тханг вошел первым. Он чувствовал глубокое удовлетворение, сумрак уже не смущал его. Не без торжества он перевел взгляд на чужих журналистов. Они сомневаются? Они не верят тому, что нулевой час уже пробил?

Напрасно.

Доктор Сайх учит: побеждает не меч. Доктор Сайх учит: побеждает не бомба, не космическое оружие. Доктор Сайх учит: побеждает чистый разум, побеждает сердечная доброта, побеждают дети.

Он усмехнулся. К последнему тезису доктор Сайх пришел не сразу.

А он сам? Он, генерал Тханг? Разве он не знал тяжелых сомнений?

Кай Улам, шествующий сквозь буйствующую толпу, склоняет буйствующих к смирению…

Но надо было столкнуть Кая с буйствующей толпой! Надо было натравить на него самых враждебно настроенных хито, надо было поднять все человеческие отбросы, провести Кая по той грани, что разделяет жизнь и смерть.

“Теперь все знают: Кай — настоящий парень!..”

Но надо было вовремя обработать машину итальянца Маруччи, надо было правильно настроить Тавеля на многолетнюю изнуряющую борьбу.

Игры, игры… Сотни опасных и сложных игр… Игры, победителем в которых мог стать только другой…

Остров Ниску. Эти чужие белые офицеры, их вежливость, их тайная насмешка… Сауми ищет надежных друзей… О, да, они понимают… Сауми желает дружить с великим соседом… О, да, они понимают… Сауми желает убедиться в эффективности оружия, могущего затмевать Солнце… О, да, это верный выбор…

В своем ослеплении, в своем ложном чувстве превосходства вежливые белые офицеры забывали, что их эффективное устройство умеет лишь убивать.

Впрочем, генерал Тханг не скупился на похвалу, не скупился на обещания. Он торговался, он просил, он требовал, он шел на уступки. Он давал понять, что Сауми заинтересована в вечной дружбе, в мощном оружии. Одновременно он высылал Тавелю Уламу длинные списки тех лиц, что должны были быть немедленно уничтожены, поскольку в свое время имели какое-то отношение к физике или химии. Он слишком хорошо понимал, если Сауми и получит современное оружие, контроль над ним осуществлять будет не Ставка…

Главное, выиграть время. Ведь мальчик растет.

Белые офицеры снисходили до многого. Они готовы были продемонстрировать свое устройство. Остров Ниску — очень удобное место, жителей с острова легко эвакуировать. Они даже предоставят соответствующие суда.

Генерал Тханг вежливо кивал. Он верит в узы традиционной тысячелетней дружбы.

Он знал, мальчик растет…

Остров Ниску.

По светлому, очень мелкому, тысячу раз перевеянному ветром песку к бункеру контрольного пункта привели старика в грязном чхоле, небрежно опоясывающем его худые бедра. Жителей Ниску давно эвакуировали, но время от времени, не выдержав тоски по родным местам, островитяне на свой страх и риск, как этот худой старик, выходили на лодках в море.

— Я один. Я пришел один. — На все вопросы старик отвечал одинаково. Для пущей убедительности он хитро, так ему казалось, подмигивал генералу, даже показывал грязный скрюченный палец с черным полукружием разбитого ногтя.

— На берегу два челна, — терпеливо возражал генерал Тханг. Белые офицеры окружили их плотным полукольцом, удивленно и вежливо прислушиваясь. — Ты не мог привести сразу два челна. Они даже не связаны веревкой.

— Я пришел один, — хитро подмигивал старик и показывал грязный скрюченный палец.

— Ты немолод, — настаивал генерал Тханг. — В твоем возрасте нелегко пересечь пролив. Тем более, на двух челнах.

Старик хитро пожимал плечами:

— Я умею.

Тавель и офицеры связи нетерпеливо переминались за спиной генерала. Тавель прилетел на Ниску только вчера, неестественная вежливость офицеров удивляла и настораживала его. Старик это чувствовал. Отвечая на вопросы генерала, он испуганно скашивал глаза в сторону страшного человека в черном мундире. Сам вид этого черного мундира с клетчатой /коричневое с белым/ повязкой на рукаве нехорошо томил и сбивал с толку старика, как с некоторых пор томил и сбивал его с толку вид рыбы, выловленной в лагуне Ниску. Камбала, покрытая багровыми бесформенными нарывами, угри, раздутые внутренними опухолями, макрель с незаживающими гноящимися ранами на брюхе и под верхними плавниками.

Мир не прост. Похоже, старик начал об этом догадываться.

— Почему мы теряем время? — не выдержал Тавель. — Что нам этот старик? Он говорит, что пришел один. Хотя бы из вежливости надо поверить старому человеку.

— Надо поверить, — хитро подмигнул старик. Он панически боялся Тавеля.

— Кай видел челны, — негромко пояснил полковник Тхат. — Кай интересовался людьми, прибывшими на челнах.

Белые офицеры переглянулись.

— Покормите рыбака, — кивнул генерал Тханг.

Старику принесли термос.

Грязный чхоль почти не прикрывал грязные бедра старика, усеянные неприятной мелкой сыпью. Старик с опаской взглянул на чашку с бульоном. Он привык к похлебке, к мутной, густой, горячей похлебке рыбака, полной костей и корешков. Бесцветная жидкость его отпугивала. Бульон был так прозрачен, что чашка казалась ему пустой.

Решившись, старик опорожнил чашку.

— На берегу два челна, — терпеливо повторил генерал Тханг. — Оба вырублены из плотного дерева карибу, это тяжелые челны. Ты пришел на остров с сыном, а может с соседом. Это неважно. Главное, он вел второй челн и всегда мог помочь тебе. А теперь твоему сыну или соседу угрожает большая опасность, ты должен помочь ему.

Старик хитро, но испуганно подмигнул и упрямо выставил перед собой палец.

— Отдайте старика Тхату, — нетерпеливо посоветовал Тавель Улам. — Тхат слегка обжарит пятки старому лгуну.

— Жители Ниску — огнепоклонники, — сухо заметил генерал. Он не хотел, чтобы слова Тавеля услышал и понял Кай, только что вернувшийся с обхода контрольных точек.

— Разве огнепоклонники не чувствуют боли? — удивился Тавель.

— Огонь для них — очищение, — еще суше заметил генерал. — Огонь их преображает.

— Огонь нас преображает, — обеспокоенно подтвердил старик. И на всякий случай подмигнул Тавелю, и показал ему грязный крючковатый палец.

Генерал Тханг вежливо улыбнулся. Он понимал нетерпение Тавеля, но помнить следовало о Кае.

— Время идет, — напомнил один из белых офицеров.

Генерал Тханг вежливо кивнул. Не поворачивая головы, он спросил Кая:

— Как ты поступишь?

Кай не ответил. Легкий, смеясь, он наклонился к старику:

— Твой сын или друг, он пошел к пещерам?

Лицо старика разгладилось. Он забыл об испуге. Он доброжелательно, почти с детским любопытством смотрел на Кая. С ним он не хотел спорить:

— Наверное.

Кай обернулся к генералу. Белые офицеры зачарованно следили за происходящим.

— Я разыщу рыбака.

— Что ж… — генерал Тханг взглянул на часы. — Времени у нас немного, но оно еще есть. Если найдешь рыбака, уводи его на восточное побережье. Там много узких поперечных ущелий. Вы укроетесь там от ударной и тепловой волны.

— Я так и сделаю, — сказал Кай и подмигнул старику.

— Если ветер подует с моря, а он обязательно подует, я открою бункер через десять часов. Тогда ты можешь вернуться. Но не раньше, Кай. Ни минутой раньше.

— Десять часов… — Кай покачал головой. — Я свяжусь с вами.

— Тогда иди, — сказал Тханг без улыбки. Он не хотел затягивать прощанье. Изменить ничего нельзя. Он сам настоял на этом испытании. Выдержит Кай или нет, покажет время. Через десять часов они будут это знать. Генерала ничуть не интересовала судьба рыбака. Не будь рядом Кая, он отдал бы старика Тхату.

“Если Кай выдержит…”

О других вариантах он не хотел думать.

Еще раз прикинув предполагаемую мощность взрыва, генерал Тханг покачал головой. “На месте Кая я прямо сейчас двинулся бы на восточное побережье…”

Генерал волновался.

Серая крыса, явно попавшая на остров в ящиках с оборудованием, с писком вскочила на камень. Она что-то чувствовала, ей было не по себе.

“Чему можно научиться у пчелы? — подумал генерал. — Беспредельному трудолюбию? Но оно в крови истинного саумца… Чему можно научиться у бабочки? Бессмысленному порханию? Оно вредно для дел… Почему люди не учатся у крыс? Почему уроки жизни они берут у других, заведомо более слабых, заведомо более неорганизованных существ? Разве не крыса проникает в любое отверствие? Разве не крыса легко поднимается по вертикальной стене и выживает даже в канализационных трубах? Разве не крыса может продержаться в холодной воде трое, а то и четверо суток?..

Он усмехнулся.

Доктор Сайх учит: побеждает лишь победитель.

Успокоенный, он неторопливо опустился в бункер, и чужой белый офицер с величайшей готовностью включил автоматические замки люков, сквозь которые грозно дышало обесцвеченное жарой Солнце.

Генерал Тханг сел к перископу.

Тревожно мерцали контрольные лампы, тревожно стучал метроном, начавший отсчет.

Старик, забившись в самый темный угол, с ужасом следил за странными людьми. До этого дня он даже не предполагал, что под землю можно опуститься так глубоко. Мы сейчас ниже уровня моря, с отчаянием думал он. Почему же не сочится вода из стен? Мы сейчас так глубоко, что вокруг нас должны колыхаться водоросли и бегать крабы…

В отчаянии он закрыл глаза.

Затемнив оптику, генерал Тханг развернул перископ. Он видел каменный гребень, прикрывающий бункер от прямого удара, он видел красную ракету, очень бледную при солнечном свете.

“Кай найдет рыбака…”

Но когда оптика вдруг ослепла, когда над Ниску испарились тени и звуки, когда мелко, страшно, непрерывно задрожал скальный массив, генерал непроизвольно втянул голову в плечи.

“Кай найдет рыбака…”

Оптика, наконец, прозрела.

Черно-багровый шар медленно разрастался над оплавленными базальтами. В нем ревела буря. Он был окружен голубым кольцом. Низкий тяжелый рев расталкивал земные пласты, разрывал барабанные перепонки. Генерал с отчаянием думал: “Мы никогда не сможем приручить этого джинна. Он не выбирает жертву, он убивает всех. Чтобы его приручить, необходимы специалисты. Чтобы иметь специалистов, необходимо обучить их за рубежом. А это означает, Сауми никогда не избавится от хито…”

Он сжал зубы.

Доктор Сайх учит: хито — это враги. Доктор Сайх учит: хито — это исконные враги. Доктор Сайх учит: хито предали революцию… “Но этого джинна нам не приручить… Скинув одно ярмо, мы наденем на шею другое…”

Тревожно стучал метроном. Тавель Улам негромко переговаривался с Тхатом и белыми офицерами. Старик, закрыв глаза, мелко, как больная собака, дрожал в углу.

Пять часов…

Семь…

Они пообедали.

Девять часов…

— Ветер? — спросил генерал.

— С моря.

— Тхат! Готовьте костюм высшей защиты!

Полковник Тхат вытянулся, но голову полковник Тхат повернул к Тавелю. Он был офицером Тавеля, он был дисциплинированным офицером. На плоском лице полковника Тхата читалось отчаяние.

— Разве уже время? — негромко спросил Тавель. — Кай говорил о десяти часах.

— Тхат! Готовьте костюм высшей защиты!

Бункер затопило тревожное молчание. Белые офицеры недоуменно переглядывались. Чего хочет генерал? Искать Кая? Но Кай, несомненно, погиб, если даже и добрался до ущелий восточного побережья. Сами белые офицеры даже не помышляли о том, чтобы подняться наверх.

— Вы еще здесь?

Полковник Тхат стремительно бросился на второй уровень. Тяжелые башмаки грохотали по металлическим ступеням.

— Тхат — испытанный офицер, — шепнул генералу Тавель. — Он верный и испытанный офицер.

— Да, — кивнул генерал Тханг, — мы должны ценить таких офицеров.

Бункер вздрогнул. С потолка шумно обрушились струйки песка, капли конденсированной влаги.

— Что это?

Грохоча башмаками, с площадки второго уровня скатился полковник Тхат. Он до пояса был затянут в нелепый, в грубый костюм высшей защиты. В раскосых глазах полковника Тхата застыли ужас и восхищение.

— Это Кай, генерал! Он вернулся! Он взорвал гранату. Он заклинил люк бункера, чтобы мы не могли выйти раньше времени!

“Вот и все…” — подумал генерал Тханг.

Он не чувствовал торжества. Просто белые офицеры и их чудовищное нечеловеческое устройство сразу потеряли для него всякий смысл.

— Кай убит? — не понял кто-то из белых офицеров. — Этот Кай, он подорвался?

Генерал Тханг непонимающе воззрился на спрашивающего:

— А-а-а, Кай… Нет, он просто вернулся… Уровень радиации наверху, видимо, превышает норму… Он решил нас предупредить… Позже, когда уровень радиации упадет, он поможет нам выйти из бункера.

— Он жив?! Он там, наверху, и он жив?!

Генерал не ответил. Он прижал лицо к перископу. Ему показалось, что он видит невдалеке распухший трупик убитой крысы. Но это, конечно, показалось. Крысу сожгло, ее пепел развеяло по всему острову. Зато генерал ясно увидел Кая Улама. Кай Улам, другой человек, стоял на оплавленном каменном гребне. Как заправский морской сигнальщик, он размахивал руками.

— Читайте! — приказал генерал.

Сердце генерала Тханга было полно ликования. Он ни разу не посмотрел в сторону чужих белых офицеров, явно смущенных его сдержанностью. Эффектно ли выглядел взрыв? Без сомнения. Рыбак, конечно, погиб? И это без сомнения.

Чужие белые офицеры переглядывались. Они не понимали, где мог укрыться от взрыва Кай. Ни одно живое существо не может выдержать того, что сейчас творится на острове Ниску.

Но так думали чужие белые офицеры. Генерал Тханг так не думал.

3

В сумрачный зал Правого крыла генерал Тханг вошел впереди Кая.

Мальчик вырос.

Доктор Сайх прав: побеждает не меч. Доктор Сайх прав: побеждает не бомба, не космическое оружие. Став страной другого, Сауми мгновенно превратился в страну будущего.

Вот Кай. Он шествует в будущее!

Он кроток, он чист, он неуничтожим. Его не пугают энергетические или сырьевые кризисы, ему не страшны демографические или ядерные взрывы. Ему не надо ломать голову над проблемами глобальных кругооборотов воды или тепла, он не боится ни ядерных зим, ни тепличных эффектов.

Другой.

Он совсем другой.

Сгорбленная фигурка Садала на мгновение привлекла к себе внимание генерала.

“Садал… Человек-дерево… Не просто было вывести его на Тавеля Улама… Но я преуспел и в этом. Садал стал вещью Тавеля, как я и хотел того…”

Он усмехнулся.

“Я во многом преуспел…”

Он даже повернул голову, чтобы кивнуть Садалу и Тавелю, он чувствовал, что они этого ждут, но Тё, шедшая чуть в стороне, вдруг споткнулась. Циновка под ее ногами сбилась, Тё невольно оперлась о руку генерала. Он удивился: почему у Тё испуганный вид?

Он похолодел. На одно мгновение, на какое-то одно ничтожное мгновение он утерял контроль над окружающим и окружающее уже не подчинялось ему.

Он успел прыгнуть вперед, прямо на Садала, но ему помешали солдаты, выскочившие из-за ширм. Падая, он уже ничего не видел, но слова Кая дошли до него.

“Дай его мне!”

И почти сразу ударил выстрел.

IV

Стенограмма пресс-конференции.

Сауми. Биологический Центр.

Н.ХЛЫНОВ: Цан Улам, известно, что годы эмиграции доктор Сайх провел в странах Европы. Он знаком со всеми высшими достижениями ее культуры, истории, философии. В то же время реформы, проводимые в Сауми военной Ставкой, нельзя назвать иначе как покушением на национальную и общечеловеческую культуру. Связана ли программа так называемого Нового пути, разработанная доктором Сайхом, с появлением в Сауми другого человека?

ДОКТОР УЛАМ: Не имеет значения.

Д.КОЛОН: Цан У лам, повлияли ли на вашу работу чьи-либо труды, идеи, высказывания?

ДОКТОР УЛАМ: Доктор Сайх учит: полагаться следует только на свои силы. Доктор Сайх учит: побеждает лишь тот, кто выбирает правильный путь к победе. Я, конечно, следил за работами Мёллера, Мьёенна, Дельгадо, Синшеймера, даже Гейтса и Энгуса, но ни один из них не пошел дальше частностей. Как всем остальным им просто не хватило смелости. Доктор Сайх учит: перестраивая мир, мы вовсе не перестраиваем человека. Доктор Сайх учит: перестраивать следует не мир. Доктор Сайх учит: перестраивать следует человека. В этом отношении я не знал никаких учителей и не опирался ни на чьи работы.

Д.КОЛОН: Цан Улам, как ведутся операции на генном уровне?

ДОКТОР УЛАМ: Подобные операции ведутся при помощи ряда специфически действующих ферментов. Это, собственно, главный инструмент молекулярной химии, хотя и не единственный. Одни ферменты, подобно скальпелю, рассекают молекулу ДНК на части, другие, как ножницы, удаляют ненужное, третьи, подобно игле, сшивают фрагменты в новую более сложную структуру. Входя в состав хромосом нового хозяина, молекула ДНК, носительница чужеродного гена, становится неотъемлемой частью наследственного аппарата воспринявшей ее клетки и сообщает ей такие наследуемые свойства, какими прежде она не обладала. Грубо говоря, это дает нам возможность искусственно создавать абсолютно новые, никогда прежде не существовавшие в природе живые объекты, скажем, банан, мякоть которого имеет вкус мяса…

Д.КОЛОН (с вызовом): …или политика с чистыми руками!

ДОКТОР УЛАМ (сухо): …или другого человека.

Д.КОЛОН: Вы действительно считаете, что появление другого человека означает наш конец, конец остальных?

ДОКТОР УЛАМ: Доктор Сайх учит: толпа не знает, в какую сторону ей полезно двигаться. Доктор Сайх учит: человечество нуждается в поводыре. Доктор Сайх учит: поводырь необходим только в дороге. Какое-то время, может быть даже длительное, путь Кая и путь остальных, путь другого и путь хито будет как бы одним общим путем. Какое-то время, может быть даже длительное, эта смешанная толпа будет двигаться рядом с Каем, рядом с другим. Потом хито отстанут, они не могут не отстать. Доктор Сайх учит: хито — это враги. Доктор Сайх учит: хито — это извечные враги. Доктор Сайх учит: хито предали революцию. Доктор Сайх учит: хито следует уничтожить. Но они отстанут сами, они не могут не отстать. А оставив в минувшем хито, другой оставит — и остальных. Придет тот желанный час, когда рядом с Каем не будет возбужденных нечистоплотных толп. Тогда, обретя покой, Кай, другой человек, сможет присесть на отмели Большой реки в тени пышного дерева и спокойно, ни на что не отвлекаясь, обдумать судьбу своей свободной планеты.

Д.КОЛОН: Цан Улам, не проще ли было бы оставить явление другого в тайне? Зачем вы открылись нам?

ДОКТОР УЛАМ: Чтобы чуду поверили, чудо должно быть массовым.

Д. КОЛОН: ПЕКЛО ТВОРЕНИЯ

1

— Я всегда попадаю туда, где господь бог нуждается в истинном профессионале, — Колон сказал это без иронии.

Хлынов усмехнулся:

— Вы уверены, что вели себя правильно? Я имею в виду Тавеля Улама.

— “Побеждает лишь победитель!” — Колон презрительно хмыкнул. — Не надо быть провидцем, этот парень окончательно проиграл. Если откровенно, я рад этому. Не так уж приятно сознавать, что чья-то жизнь, пусть даже не твоя, впрямую зависит от этой стареющей, но все еще злобной обезьяны.

— Он не вечен.

— Как? Как вы сказали? Что значит это ваше — не вечен?

— Ну, Джейк, не придирайтесь к словам. Считайте, что это всего лишь антитеза.

— Другому?

— Наверное, — пожал плечами Хлынов. — О ком нам еще говорить?

— Вечен, не вечен… Оставьте эту терминологию… Что-то я никогда не слыхал, чтобы человек, объявленный вечным, жил дольше того краткого срока, что отпущен ему современниками. Вы что, не знаете, как просто уничтожается органика? Достаточно дослать в ствол патрон… Любители таких дел сыщутся где угодйо.

— Даже здесь, в Хиттоне? Даже здесь, в Биологическом Центре?

— Почему нет? — искренне удивился Колон. — Что вы знаете о солдатах, спрятанных за ширмами? Может, именно сегодня до кого-то из них дойдет, что это он, именно он убил своего отца, отправил в спецпоселение свою мать, надругался над сестрой. А что вы знаете о том же Тавеле? Может быть именно сегодня до него дойдет, что всю жизнь ему мешал именно другой. А что вы знаете о том же Садале? Человек-дерево! Может все же он больше человек, чем дерево? А?.. Да любой из присутствующих здесь без всяких раздумий вздернет на суку хоть самого доктора Сайха!

— Доктора Сайха. Но не Кая, Джейк!

— Не вижу разницы, — сухо заметил Колон. — Мне приходилось брать интервью у бывшего императора Бокассу. Уверяю вас, разница между ним и любым членом его клана была не столь уж велика, а ведь там речь шла о каннибализме… Вечность другого! — он презрительно хмыкнул. — Я не дам за нее и цента, пока рядом с другим ходит Тавель, пока его окружают солдаты Сайха, пока рядом с ним растет этот человек-дерево.

— Вы, правда, верите, что другому грозит опасность?

— Я верю в объективную ситуацию, — Колон нехорошо усмехнулся. — Когда появляется такая притягательная цель, как этот другой, пистолет непременно выстрелит.

Хлынов рассеянно кивнул. Он следил за Садалом.

Над ширмами, в полумгле, под балками перекрытий, кое-где обвитых лианами, сумрачно колыхаясь, клубилась тьма, неосязаемая, но плотная.

“Он тоже неосязаем…” — подумал Колон. Он, как и Хлынов, следил за Садалом. Но Садал его не интересовал. “Кай, другой — кто он? Он, правда, добр? Он, правда, честен?..”

Он усмехнулся.

Надоели лжецы. В конце концов, с честным человеком, другой он или нет, разговаривать проще. В разговоре с честным человеком не обязательно задаваться мыслью, лжешь ли ты сам. В разговоре с честным человеком это не имеет значения.

Другой…

Колон потер пальцами шрам. Он так и не решился на пластическую операцию. Иногда, впрочем, шрам помогал ему — отталкивал или наоборот привлекал людей.

Другой…

Плевать на доктора Сайха, плевать на доктора Улама, плевать на Новый путь — это все известно. Нищее детство, послушничество в монастыре, левые убеждения, какой-нибудь бамбуковый заговор, унизительная высылка из страны… Доктор Сайх взял свое за годы унижений и нищеты. Доктор Сайх определил направление удара. Хито — это враги. Хито — это извечные враги. Хито предали революцию. Хито следует уничтожить.

Все сходится, хмыкнул Колон.

И все повторятся, хмыкнул он.

Пружину нельзя сжимать беспредельно, рано или поздно она сорвется, рано или поздно бесчисленные хито, гниющие в южных болотах, прозреют и ударят по Хиттону. История убедительно доказывает, что остановить подобную лавину нельзя. Доктор Сайх, генерал Тханг, изворотливый карлик Су Вин, черные солдаты — все они будут сметены. Кай, другой человек, тоже будет сметен. Доктор Улам утверждает, что у Кая останутся дети, что они тоже другие. Но ведь им, детям Кая, жить с толпой и в толпе, они растворятся в толпе тощих, хитрых, анемичных, болтливых, жадных современников, они будут болеть их болезнями, страдать их пороками, бороться за их, низкую, жажду жизни.

Колон рассеянно тер щеку. Перед ним что-то брезжило. Кажется, он что-то нащупал, он что-то понял.

Он оглянулся на Хлынова. Другой, — он любит каждого или всех? Я непременно задам этот вопрос другому. А если он ответит: каждого, я непременно спрошу: и тех, кого забили мотыгами у Южных ворот, и тех, кого заживо сгноили в спецпоселениях, и тех, чьи черепа украшают улицы брошенных и пустых поселков?

Забавно, если другой ответит: да.

Вряд ли…

Человек, в сущности, всегда оставался своею собственною мечтой. Мы еще далеки от ее осуществления. В бездне времен, в царстве самых тупых и примитивных пресмыкающихся, среди ракоскорпионов и панцирных рыб, самой природой нам было определено некое устойчивое количество рук, ног, пальцев. Мы плоть от плоти немыслимо бесконечного зверья. В нас ревет слепая ярость амфибий, ихтиозавров, ископаемых гигантских акул. Этим мы и обходимся. Разве доктору Уламу вытравить такое из человека?

Это тоже вопрос, сказал он себе.

Он видел: Садал, вдруг пошатнувшись, оперся на одну из ширм. Не поднимаясь, черный солдат оттолкнул Садала стволом автомата.

Только в компании с Садалом и ловить сирен, усмехнулся Колон. Тавель, несомненно, таскает человека-дерево на охоту.

Он остро пожалел: отправиться на охоту, значит, увидеть страну, увидеть саумский рай изнутри, увидеть Новый путь в действии…

Он сумел бы написать о саумском рае. Он умел об этом писать. Он даже о скучнейших, бесконечно однообразных опытах генетиков умел писать так, что читатели не отрывались от журнала. Отношения безобиднейших мушек-дрозофил выглядели в его репортажах захватывающей чередой бесконечных жестоких войн, в которых одни, нападающие, упорно вводили в дело все новые и новые виды оружия, а другие, защищающиеся, столь же упорно отыскивали средства защиты.

Другой…

Он нападает? Он, правда, совсем другой? У него, правда, нет с нами ничего общего?..

2

Колон знал: удивительные открытия вовсе не обязаны рождаться в лабораториях, известных всему миру. Но есть лаборатории, открытия в которых как бы подразумеваются сами собой. К таким всегда относили лабораторию молекулярного химика Джеймса Энгуса, старины, как прозвали его журналисты, Джи Энгуса.

Пекло творения, — так озаглавил свой двухлетней давности репортаж он, Колон, не раз бывавший у Энгуса.

Пекло творения…

Лаборатория Энгуса ничуть не напоминала указанное место. Высокие потолки, стерильная чистота, пузатые колбы на стеллажах, поблескивающих никелем. На стене огромная фотография, нечто вроде модуля, доставившего космонавтов на Луну. В дальнем углу стеклянный аквариум с пурпурными морскими ежами — биологический объект не менее болтливый, чем мушки-дрозофилы. И легчайший, едва уловимый запах серы, единственное, что можно было тут отнести к непременным атрибутам пресловутого пекла.

Напоминало ли все это лабораторию доктора Улама?

Почему нет?

Во внешнем мире, за стенами, могут идти перестрелки, там могут гореть храмы, реветь подорванные броневики. Какое дело до этого химикам? Разве что ассистенты доктора Улама повязывают головы белыми национальными косынками, мелко вручную подрубленными по краям… Джи Энгусу помогал юный, тощий и, конечно, рыжий ирландец. Он уверенным, но очень мягким движением выставил на физический стол стеклянную колбу, до половины залитую какой-то полупрозрачной, студенистой массой. Рыжий тощий ассистент заранее знал, что именно понадобится старине Джи Энгусу.

— Ну, смелее! — Джи Энгус сильно косил. Казалось, он смотрит сразу и на ассистента и на Колона. — Не бойтесь, Колон, я не люблю иметь дело с ядами.

Колон нерешительно прикоснулся к торчавшей из колбы стеклянной палочке. На палочку накручивалась, тянулась за ней все та же полупрозрачная студенистая масса.

— Подумать только! — хихикнул старина Энгус (ко всему прочему он был еще и несколько суетлив) — Вы запутываете сейчас нить жизни! Думаете, это яичный белок? Ошибаетесь. Это ДНК, самое знаменитое химическое соединение нашего века, носитель наших наследственных свойств, главный дирижер внутриклеточного оркестра. Человек и пчела, рыба и птица, цветок и вирус — все мы родственники по ДНК, так что относитесь к живому с уважением, Джейк. Всегда с уважением.

— Если даже это живое — тигр, а у меня нет никакого оружия?

— В этом случае особенно! — суетливо хихикнул Энгус. Он сильно косил. — И оставьте свою брезгливость, она вам не к лицу. Вдумайтесь! Ведь именно в этой элегантной структуре, — он поднял колбу и полюбовался ее содержимым на свет, — ведь именно в этой элегантной структуре, которую мы называем ДНК, записано все обо всем. Именно благодаря ее свойствам, сирень, выращенная вами в саду, даст цветы именно сирени, а не мака и не мимозы, а ребенок, зачатый вами, унаследует цвет именно ваших глаз, а не президента страны или любимого вами актера.

— Но выглядит это так инертно… — не скрыл разочарования Колон.

Коротко хихикнув, старина Джи Энгус выловил из аквариума крупного морского ежа. Он обращался с ежом бесцеремонно, но не без некоторой почтительности. Точным, почти неуловимым движением он ввел в кожу ежа, щетинящегося частыми зелеными иглами, небольшую дозу солевого раствора.

— Взгляните.

Из многочисленных пор ежа медленно выступала белег соватая жидкость.

Таким же точным движением старина Джи Энгус перенес каплю жидкости на предметное стекло.

— Ну?

Колон прильнул к окуляру микроскопа.

Он увидел множество сперматозоидов, беспорядочно мечущихся внутри капли. Хвостовые жгутики сперматозоидов извивались с поразительной быстротой — каждый спешил, каждый искал, каждый жаждал соединения.

— Вот вам и инертная масса! — старина Джи Энгус не скрывал торжества. — Благодаря такой вот “инертной массе” явились в наш мир Сократ и Атилла, Аристотель и Герострат, Наполеон и Джордано Бруно. Вы тоже, Колон! Вы тоже!

— И Джина Лолобриджида? — ухмыльнулся американец.

— И она, и она! — шумно радовался Джи Энгус и глаза его разбегались по сторонам. — А если уж быть совсем точным, появление Джины на свет, — старина Джи Энгус умел бывать и несколько фамильярным, — появление Джины на свет еще более закономерно, чем ваше. Ведь она женщина, мой друг! А наш мужской Y-ген это всего лишь недоразвитый Х-ген женский. Мы, мужчины, — хихикнул он, — всего лишь недоноски на генном уровне.

Колон кивнул. Он не собирался ограничивать беседу интересом к Джине Лолобриджиде. Его интересовала другая судьба. Скажем, Улам. Некто доктор Улам. Вы ведь помните такого?

— Улам? — несколько смешался Джи Энгус. — Встречался ли я с ним? Несомненно.

Он вдруг опечалился:

— Какая странная судьба, какие странные повороты…

— Странная? Почему?

— Мы все многого ждали от этого саумца. Он подавал невероятные надежды. Конечно, он был в высшей степени нескромен по отношению к сокровенным тайнам природы, но именно это и позволяло видеть ему многие вещи совсем не так, как видим их мы. Улама постоянно тянуло к рискованным опытам. После скандала в лаборатории Стоккарда он был вынужден покинуть нашу страну. Говорят, ему грозило уголовное преследование.

— Что это за скандал?

— Смерть двух добровольцев… Кажется, безработные… За определенную мзду они доверили себя Уламу, он всегда ухитрялся проверять свои безумные идеи на человеке.

— Что случилось с добровольцами?

— А что случилось с самим Уламом? — быстро спросил Энгус.

— Насколько я знаю, Улам вернулся в Сауми.

— Вот как? — косые глазки старины Джи Энгуса удовлетворенно блеснули. — Будем считать, ему повезло. У нас рано или поздно он угодил бы в тюрьму.

— Разве в Сауми нельзя найти добровольцев?

— Ну, с этим у него не будет проблем. У него будут проблемы с инструментами, с препаратами, с дельными помощниками, наконец. Кто в Азии всерьез интересуется генетикой или молекулярной химией? Они, азиаты, заняты одним, — Джи Энгус хитро хихикнул, — срочно добыть пищу и так же срочно воспроизвести себя.

— Не слишком ли упрощенный подход к проблемам Азии?

— Не упрощенный, — сверкнул глазками Энгус. — Достаточный.

— Разве в Сауми невозможно вести исследования, подобные вашим? — Колон обвел взглядом лабораторию.

— Почему невозможно? — Энгус глядел на Колона с любопытством. — Подобные исследования можно вести везде, где есть человек. Но, повторяю, чтобы всерьез заниматься человеком, необходимо иметь соответствующий инструмент, соответствующую базу, наконец, соответствующих помощников.

— Доктор Сайх учит: побеждает лишь победитель.

— Сильно сказано. Кто этот доктор Сайх?

— В прошлом палеонтолог, спец по ископаемым позвоночным. Ныне глава военной Ставки Сауми.

— Бог мой! — глазки Джи Энгуса обеспокоенно забегали. — Вы полагаете… Вы думаете, Улам может наладить отношения с этим… палеонтологом?

— Почему нет? Мы подумали об одном и том же. Старина Джи Энгус суетливо хихикнул. Старина Джи Энгус суетливо погрозил пальцем:

— Идеи Улама вряд ли заинтересуют военную Ставку. Идеи Улама, какими бы они ни были по сути, всегда все-таки касались будущего. Отдаленного или не очень, но будущего. А где вы видели диктатора или хунту, интересы которых простирались бы дальше завтрашнего дня?

— В чем они заключались, эти идеи Улама?

Джи Энгус задумался.

— Прежде всего, Улам считал и, боюсь, не без основания, что современный человек является весьма жалким существом. Жалким, конечно, по сравнению с тем, каким он мог бы быть в идеале. Во-вторых, он считал, что современный человек наделен слишком дурной наследственностью. В некотором смысле, мы с вами все еще динозавры, Колон. Наконец, человек, по мнению Улама, является жертвой некоего эмоционального анахронизма. Чем хуже мы живем, тем мы добрей друг к другу, чем лучше мы живем, тем больше порочных черт обнаруживаем.

— Он видел какой-то выход из этого тупика?

— А кто вам сказал, что это тупик? — по-детски удивился Джи Энгус. — Следует создавать некие оптимальные условия… А сломать человека легко. Гораздо сложней его пересоздать заново. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду вовсе не пресловутое самовоспроизводство.

— Но Улам…

— Что Улам? — неожиданно резко оборвал журналиста Энгус. — Улам исчез. Если честно, я приветствую его исчезновение. Он был слишком бесцеремонен в выборе объектов для опытов, он сознательно закрывал глаза на божественное в человеке, он смотрел на человека лишь как на глину для своих вовсе не безупречных опытов. Я рад, что след Улама затерялся где-то в Сауми. Уверен, что это совсем не та страна, в которой куется человеческая история. Сауми — это, скорее, что-то из прошлого. Это нечто вроде Урарту или Шумера, жители которых еще не вымерли.

— Вы позволите, я запишу ваше сравнение?

— Пожалуйста.

3

Другой…

Почему нет?

Подобные темы трогают самых равнодушных. А уж он, Колон, подольет масла в огонь. История упряма. История быстро забывается. Никогда не лишне напомнить об ордах Атиллы, о деяниях Македонского, вообще о войнах, как бы они ни звались, Пуническими или Столетними…

Кай добр? Кай чист? Кай человечен?

Не все ли равно, если для остальных все это грозит прямым и полным исчезновением?

Ему, Колону, конечно, нечего беспокоиться. Если Кай — проблема, то он, скорее всего, проблема для наших потомков. Через сто или через тысячу лет… Он, Колон, столько не протянет. А внуки и дети… Что ж, они найдут панацею и от этого…

Он был странно напряжен.

Он хотел видеть Кая.

Он хотел знать, какого он роста, этот Кай, какой у него нос, как его уши прижаты к голове? Совсем немаловажно, подумал он, как ходит Кай, какими глазами смотрит на окружающих?

Колон чувствовал непонятное смятение. Может, это масляные светильники?..

Он оглянулся.

Садал… Человек-дерево… Что ж, на свете, значит, есть и такие… Как затаскана его курточка, как пепелен его вид, как он сгорблен, как он искривлен… На фоне такой развалины, подумал он, даже я могу выглядеть суперменом…

Напряжение не отпускало Колона.

Он жадно всматриваля в сумрак зала, он непремецьо хотел первым увидеть Кая.

Генерал Тханг… Доктор Улам… Прозрачная, как привидение, Тё…

Он увидел Кая.

Он увидел Кая и ужаснулся: о чем он, Колон, думал минуту назад, какое значение могли иметь его мысли?

Он увидел Кая и ужаснулся: он, Колон, прожил жизнь пусто и грязно. Он не любил. Он не чувствовал. Он ничего не понимал. Если ему вдруг и повезло, то только сейчас: он видел Кая!

Отстраняя Садала, он сделал шаг вперед — туда, ближе к Каю. Он хотел видеть его, он хотел слышать его. Садал отшатнулся, кажется, что-то шепнул, но о чем может шептать дерево?

Теперь Колон знал: он всю жизнь стремился увидеть Кая, он искал только его. Он не понимал, что с ним происходит, да и не хотел этого понимать. И когда впереди, в полумраке, ударил выстрел, он застыл только на мгновение, и сразу прыгнул вперед. Черные солдаты висли на Колоне как муравьи, он отбрасывал их, он что-то кричал, пока кто-то из солдат расчетливо, как на тренировке, не ударил его прикладом автомата прямо в лицо.

V

Стенограмма пресс-конференции.

Сауми. Биологический Центр.

Н.ХЛЫНОВ: Цан Улам, знает ли Кай, другой человек, о том, что между ним и нами есть разница?

ДОКТОР УЛАМ: Кай знает о разнице между собой и нами. Он даже знает, что эта разница более значительна, чем разница между современными людьми и, скажем, нашими первобытными предками. Но к нам, к своим предшественникам, Кай относится хорошо. Он относится к нам мягко. Он относится к нам мягче, чем мы в свое время относились к аборигенам Австралии или Америки. Девиз Кая — любовь. Девиз Кая — справедливость.

Д.КОЛОН: Цан Улам, вас не смущает то обстоятельство, что Иисус был распят именно теми, кому он нес свою любовь, кому он нес свою справедливость?

ДОКТОР УЛАМ: Иисус был вооружен только верой. Кай вооружен знанием. Еще он вооружен долготерпением. В отличие от нас, он чист, он не агрессивен. Он знает: на сегодня он единственная по-настоящему разумная единица Вселенной. А потом он любит и ждет.

Д.КОЛОН: Чего?

ДОКТОР УЛАМ: Нашего ухода.

Д.КОЛОН (раздраженно): Вы что, действительно уверены, что наш уход предрешен?

ДОКТОР УЛАМ: Доктор Сайх учит: дерево растет, дерево умирает. Доктор Сайх учит: человек живет, человек уходит. Доктор Сайх учит: человеку предопределен Новый путь. Но Кай — другой. Путь Кая не сходен с нашим.

Д.КОЛОН: Но как может быть равнодушен Кай к тому, что на его глазах уходит, быть может, лучшее, на что оказалась способна природа?

ДОКТОР УЛАМ: Девиз Кая — любовь. Девиз Кая — справедливость. О каком равнодушии может идти речь, если Кай всегда готов помочь всем, если Кай всегда готов помочь каждому?

Д.КОЛОН (раздраженно): Как это понимать?

ДОКТОР УЛАМ: Наш уход предрешен. Кай сочувствует нам, но он другой, и впереди у него другой мир. Долг Кая заселить этот мир другими. Кай добр и чист. Сочувствуя нам, он помогает каждому, сочувствуя нам, он поддержит и утешит любого, кто почувствует в этом нужду, сочувствуя нам, он выслушает любую исповедь, если она способна будет утешить исповедующегося. Наверное, не каждый обнаружит в себе столько смирения, наверное, мы еще увидим зарево над многими городами…

Д.КОЛОН (громко): Как это сейчас происходит в Сауми?

ДОКТОР УЛАМ: …как это сейчас происходит в самых разных уголках Земли. Что ж… Нас это не удивит… Доктор Сайх учит: хито — это враги. Доктор Сайх учит: хито — это извечные враги. Доктор Сайх учит: хито — это враги другого. Хито предали революцию. Хито следует наказать. Хито предали другого. Хито следует уничтожить.

Н.ХЛЫНОВ: Цан Улам! Но потом, через сто, через тысячу лет, когда единственным хозяином планеты останется другой… Что потом?

ДОКТОР УЛАМ: Доктор Сайх учит: правильный путь — это путь к свету. Доктор Сайх учит: к победе ведет только правильный путь. Я не могу сказать точно, что именно находится в конце пути, но я догадываюсь, что именно может находиться в конце правильного пути.

Д.КОЛОН: Так поделитесь с нами своей догадкой!

ДОКТОР УЛАМ: (после длительного молчания): Покой.

САДАЛ: ЧЕЛОВЕК-ДЕРЕВО

1

Он остановился возле ширмы и осторожно погладил рукой ее блеклую зеленоватую поверхность. Ширма была прохладная, она напомнила ему о ветхих беседках, обрастающих влажными зелеными мхами в глухих глубинах бывшего королевского сада. И о вечере, темном, прохладном, когда он вновь останется совсем один и ничто не сможет помешать ему слышать голос…

“Ты хочешь услышать голос?..”

Так спросил Тавель. Почему он спросил? Разве он знает тайну голоса?

Мысли Садала путались. Как всегда, он не мог собрать их воедино. Он стоял, касаясь ширм ладонью и не замечал солдат, затаившихся за ширмами. Солдаты тоже не замечали его. Кто он для них? Призрак, тень тени, вещь Тавеля, может, последняя разрешенная в Сауми вещь. Он мог ходить по улицам; его никто не замечал. Он мог подойти к костру военного патруля, мог вытянуть над огнем руки. Он мог подобрать на улице чашку, набрать воды и напиться из чашки прямо на глазах у черных солдат. Его все равно не замечали. Он призрак, тень тени, он вещь Тавеля.

Ему было все равно.

Он, Садал, всегда хотел быть только деревом.

Иногда, после полудня, когда стихал изматывающий душу южный тоскливый ветер, он вдруг вспоминал… Всегда после полудня и всегда недолго… Он вдруг смутно видел сырую дорогу, измятую босыми ногами, вдруг смутно слышал окрики все тех же черных солдат, и видел длинную, теряющуюся в тумане, извивающуюся, ползущую, стонущую и плачущую, но чаще всего молчащую, мертвенно движущуюся человеческую колонну… Иногда падал человек, иногда солдаты сами выводили кого-то из строя… Туман, шлепанье босых ног, детский плач, бритые головы…

Где это было? С кем?

Доктор Сайх учит: счастье в единении. Доктор Сайх учит: пыль дорог — мера сущего. Доктор Сайх учит: счастливы идущие Новым путем.

Он, Садал, всегда хотел быть деревом.

Будь его воля, умей он так сделать, он давно бы покинул Хиттон, это гигантское дохлое разлагающееся чудовище, подавившееся грудами выброшенных на его улицы вещей, чуть было не погубивших детей Сауми. Холодильники всех марок с вырванными разбитыми агрегатами, искалеченные ламповые приемники, новейшая электроника, раздробленная молотками, выпотрошенная штыками мягкая мебель, подорванные, сожженные автомобили, битый хрусталь, поверженные телеграфные столбы, обрывки проводов, праздничных и магнитофонных лент, бумажные деньги, бурыми листьями разнесенные по бульварам…

Доктор Сайх учит: свободен только свободный. Доктор Сайх учит: свободен лишь отринувший власть вещей. Все сущее рождается свободным, неволя приходит с обретением первой вещи, неважно, игрушка это или ружье. Обремененное неволей, все сущее движется, страдает, наконец, отмирает, чтобы слиться, опять свободным, с водой, с землей, с воздухом.

Он, Садал, знал на Большой реке широкую отмель. Эта отмель лежала с подветренной стороны горы Змей, ее окружали тонкие тростники, от которых даже в самую тихую погоду по поверхности реки бежала тончайшая рябь. Там, на отмели, нет ничего чужого, там только серебристый песок, тростник, тишь. Там нет тления, гнили, плесени, там порхают бабочки самых невероятных форм и расцветок, а тишину изредка спугивает лишь олень, спешащий к водопою.

Там, на широкой отмели, на низких песках цвета разваренного белого риса, он, Садал, человек-дерево, стоял бы, раздвигая земные пласты мощными корявыми корнями, там он гнал бы по капиллярам ствола сладкие зеленые соки — в молчании, над песками, над путаницей голубых водорослей, над медленным течением Большой реки.

Я — вот он. Я огромен. Я даю огромную тень. Приди, отдохни под моей тенью!

Доктор Сайх учит: толпа не может обходиться без кормчего. Доктор Сайх учит: только кормчий знает правильный путь. Главное, это тишь. Суета всегда неуместна. Зачем бродить под звездами, пугаясь звезд? Достаточно стоять над течением, шуметь кроной, видеть свое огромное отражение в водах Большой реки.

В бывшем королевском саду, глухом, забитом колючками и лианами, содрогающемся от рева цикад, недалеко от бамбуковой клетки, тщетно ожидающей непойманную сирену, Садал всегда попадал в хмурые кусты шуфы. Колючки, кривые, острые, рвали ткань курточки. Садал не замечал боли. Не имеет значения. Он преодолевал чудовищные груды взорванных бетонных глыб, находил проходы между ржавыми противотанковыми ежами. Он не боялся черных солдат. Солдаты его не замечали. Он был тенью, призраком, он был вещью Тавеля, последней разрешенной вещью в стране. И плача, во тьме, в реве — цикад, он проникал, наконец, в проем тяжелой, вышибленной гранатой, двери.

Садал не боялся тьмы. Садал радовался ее плотным объятиям. Ведь не будь тьмы, он, Садал, мог столкнуться на улице с комиссаром Донгом, или с разносчиком фруктов, или с девицами из заведения “Звездный блеск”, не будь тьмы, его могли окликнуть с бесчисленных балкончиков, нависающих над узкой уличкой… Пробираясь сквозь мертвый город, путаясь в заплесневевшем тряпье, не замечая костров, разведенных военными патрулями, он боялся, что улицы, правда, вдруг оживут. Он хотел, чтобы Хит-тон всегда оставался мертвым и темным. Он хотел, чтоб на улицах Хиттона никогда не появлялся ни один человек. Он знал: стоит ему нырнуть в проем вырванной взрывом двери, втянуть в грудь темный воздух, полный тления и сырости, — он услышит голос.

Кай!

Садал радовался тьме, битому стеклу, осыпающейся штукатурке, чудовищному, громоподобному реву цикад — запустению. Он полз в темноте, попадая руками в какую-то вонючую слизь, ощупывал стены и, наконец, в темноте натыкался на телефонную трубку.

Провод был короткий. Почти всегда Садал говорил стоя, приткнувшись к сырой кирпичной стене. Скоро спина начинала ныть. Он не замечал этого. Он привык к боли, она казалась ему столь же естественной, как пустые выжженные коробки домов, как ржавая колючка на улицах, как громоподобный рев цикад, как, наконец, этот странный телефон, непонятно почему не разбитый прикладом, не раздавленный пластами падающей с потолка штукатурки, не отключенный от единственной телефонной линии.

Кто забыл его?

В ночи, один, навалясь ноющей спиной на сырую кирпичную стену, Садал вспоминал слова.

Он сумрачен, это так. Он, может, даже растерян. Но он помнит, он знает: он человек-дерево. Придет время, он будет стоять над серебристой отмелью, над Большой рекой, над ее медленными заводями…

Это для тебя, Кай!

Остальное не имеет значения.

Главное, расти, никого не задевая. Главное, давать густую прохладную тень. Доктор Сайх учит: счастье в единении. Доктор Сайх учит: единение — это Новый Путь. Он, Садал, человек-дерево, будет стоять в начале пути.

Идущий над берегом издали будет видеть его гигантскую крону.

Все предсказано, все предопределено.

Старые книги правы: мир рухнул. Ядовитые змеи и желтые пауки заняли людские жилища. Лианы и орхидеи оплели каждую тропинку. Неизвестные чудища шуршат в подвалах и на чердаках… В сумеречном сознании Садала что-то сбивалось. Он вдруг видел дорогу, истоптанную тысячами босых ног, он вдруг слышал стонущую людскую колонну, окруженную конвоирами. Он видел: кого-то отводили в сторону, над поверженным взлетали мотыги. Он понимал: истощенная земля Сауми требует удобрений. Каю нужна жирная земля. Счастлив и чист умерший в Кае.

Садал не помнил, когда он поделил весь мир на Кая и на остальных.

Просто мир однажды сломался, по улицам Хиттона ползли зеленые броневики, смрадно несло гарью и чадом, кричали люди.

Потом рев броневиков смолк, в подъездах трещали выстрелы, гортанно и гневно перекликались черные солдаты, низко, томно плакали дети. Он, знал, это хито не хотят уходить из города. Он знал, хито обязаны уйти из города. Доктор Сайх учит: хито — это враги. Доктор Сайх учит: хито — это извечные враги. Доктор Сайх учит: хито предали революцию. Хито следует наказать. Хито предали другого. Хито следует уничтожить.

Потом смолкли и крики, на Хиттон упала тишина, пустые улицы начали зарастать сорняками.

Доктор Сайх учит: великому покою предшествуют великие потрясения. Доктор Сайх учит: чем глубже потрясение, тем глубже покой. Он, Садал, знает: это так. Он всегда хотел быть деревом.

Пусть Хиттон остается пустым, обращался он к Каю.

Пусть земли будут пусты, пусть воды будут пусты, пусть в небе не плавают тени птиц.

Он, Садал, человек-дерево, будет стоять над Большой рекой и гигантская тень его кроны ляжет на мягкие пески. Там, в тени, отдохнет Кай.

Другой.

Единственный.

Необходимый.

2

Садал давно перестал различать явь и видения. Он давно не задумывался над тем, что следует считать явью. Ночные звонки? Голос Кая, несущий утешение? Или всегда неожиданные появления Тавеля, приносящие смуту и шум?

Они шли по мостовой, изрытой воронками, они поднимались по бесконечным щербатым лестницам, они опускались в темные, затопленные тьмою подвалы. Тавель шумно дышал. Он, Садал, вдруг забывал, что он — человек-дерево. И когда они шумно шли по развороченной мостовой, костры патрулей всегда оказывались безжизненными, они никогда не встречали черных солдат, хотя их котелки висели над огнем, выкипали, плескались кипятком прямо в огонь.

Он знал, солдаты прячутся в кустах, они ждут, когда Тавель Улам проследует мимо, когда он минует их посты, схлынет как чудовищный потоп, затеряется в развале разгромленных магазинов и лавок. Вот тогда солдатам можно будет бесшумно окружить это место не допуская к Тавелю случайных хито. Время текло, оно таяло в реве цикад, захвативших город, оно медленно перетекало неизвестно куда. Неизменным оставалось одно — приказ военной Ставки. И прячась в кустах, оберегаясь от змей и жгучих колючек, черные солдаты с тоской смотрели в огонь очередной подожженной лавки, ничему не удивляясь, ни к чему не прислушиваясь. Пусть жжет. Он, Тавель, уничтожает то, что отнимает у человека свободу. Доктор Сайх учит: свободен только свободный. Доктор Сайх учит: свободен лишь отринувший власть вещей. Неволя приходит с обретением первой вещи. Тавель не обретал. Тавель не уничтожал. Тавель дарил им свободу.

Мерзкая жидкость обжигала горло Садала.

Пошатываясь, он брел вслед за Тавелем.

Утро только угадывалось, но серая ящерица тау, укус которой смертелен, уже сидела на капоте подорванного грузовика и широко раздувала серую грудь. На изрытой воронками мостовой, примяв босыми ногами траву, тупо стоял невероятно худой старик в мятой грязной рубашке, в таких же мятых штанах, один их тех, кто месяцами прятался в подвалах и на чердаках, но, наконец, не выдержав горя и одиночества, покинул свою нору. В левой руке старик держал узелок, правой придерживал расшатанную тележку на велосипедных колесах. Он устал от голода, от страха, от одиночества. Он не понимал, почему громадный город пуст, где люди, отчего пахнет тлением, а улицы забиты искалеченными вещами? С того дня, когда ворвавшиеся в дом черные солдаты убили его сына и беременную невестку, а остальных, раздев, куда-то увели, он не видел ни одного человека, он ни с кем не перекинулся ни одним словом. Он провел много времени в подвалах и на чердаках, понятно, что за такое большое время многое могло измениться, но вид мертвого Хиттона его ошеломил.

Он видел знакомую улицу, но это была незнакомая улица.

Кровля банка “Дау и Сын” лровалилась вовнутрь, дыры окон щерились осколками пыльного стекла. На большой, покрытой плесенью кукле неподвижно устроилась крыса, равнодушно следя за стариком крошечными стеклянными глазками. В пробоины, в окна, в трещины стен неумолимо, глухо лезли лианы. Из разбитых витрин прямо на изрытую мостовую клубками вываливались какие-то тряпки. Подъезды, кюветы, воронки, сама мостовая были покрыты сумасшедшей мешаниной вещей. Раздавленные тюбики иностранной косметики, битые антикварные вазы, осколки граммофонных пластинок, ржавый слесарный инструмент. Драные книги, великое множество отсыревших разбухших книг, раскатанные штуки тканей — все было смято, всклублено, вдавлено в грязь, будто неведомые чудища, вырвавшись из джунглей, в слепой ярости прошлись по Хиттону.

Мягкая мебель, вспоротая, выпотрошенная штыками, разбитые книжные шкафы, жухлая желтая листва и такие же жухлые желтые фотографии. Испакощенные, искалеченные вещи валялись везде, они были убиты, их покрывала плесень. Страшней всего показались старику груды женской и детской обуви, брошенной у каждого подъезда, там, где черные солдаты готовили хито к далекому переходу в спецпоселения Юга.

Старик ничего не понимал.

Он впервые выбрался из убежища. Он впервые вылез из своей зловонной дыры. Возможно, он прятался в подвалах пять месяцев, возможно, пять лет. Он не помнил. Он дрожал от непонимания, он боялся сойти с ума.

Появление Тавеля и Садала повергло старика в смятение. Но они нисколько не походили на черных солдат, убивших его сына и беременную невестку. Садал сам походил на такого, как он, Тавель был бос и обнажен до пояса. Преодолев смятение, старик мелкими нерешительными шажками, бормоча что-то испуганное, старческое, побрел им навстречу, тупо оглядываясь на развалы погибающего вокруг добра.

Тончайший утренний туман стлался над мостовой. Его широкие призрачные линзы необыкновенно увеличивали каждую трещинку, каждую травинку. Старик по щиколотку брел в тумане, во много раз увеличивающем его ужас. Он тупо косился на ржавые остовы выброшенных через окна холодильников, на раздавленные радиоприемники, на множество заплесневевших детских игрушек, на битую посуду. Его пугала улица, ставшая безымянной, его пугали сгоревшие подорванные автомобили. Размахивая своим жалким узелком, старик мелкими шажками двигался навстречу Садалу и Тавелю, не понимая, не зная, что именно этот узелок с его нехитрыми пожитками и превращает его автоматически из самого обыкновенного сумасшедшего в самого настоящего хито, в сознательный вредный элемент.

Тавель пожалел старика.

Он подпустил его совсем близко, потом трижды выстрелил старику в живот.

Доктор Сайх учит: хито — это враги. Доктор Сайх учит: хито — это извечные враги. Доктор Сайх учит: хито предали революцию. Хито следует наказать. Хито предали другого. Хито следует уничтожить.

Садал радовался: старик убит. Садал радовался: Хиттон пуст. Садал радовался: наступит такое время, когда в Хиттоне останется он один. Наступит такое время, когда он поднимет гигантскую крону над заводями Большой реки и укроет в прохладной тени Кая.

Вслед за Тавелем он поднялся по широкой мраморной лестнице, еще покрытой лохмотьями пестрого ковра. Лестница показалась ему смутно знакомой. Впрочем, все в Хиттоне казалось ему смутно знакомым. Квартира, в которую они вломились после того, как Тавель вышиб плечом дверь, тоже казалась ему знакомой. В кухне стоял даже холодильник. Его не выбросили в окно, просто вырвали проводку и разбили агрегат. Здесь же валялся скелет собаки.

Тавель засмеялся: это собака-хито. Она не хотела уходить в спецпоселение. В руке Тавель держал плоскую стеклянную флягу. В этом городе много укромных уголков. Ему нравится эта квартира. Они хорошо отдохнут. Он тащил Садала по коридору, они перешагнули через валяющийся на полу светлый китель высшего офицера бывших королевских войск. Китель был запылен, но когда-то он, несомненно, был светлым. Всю правую полу кителя покрывали бурые пятна, сухие пятна того же цвета цепочкой тянулись к дальней комнате, дверь которой оказалась запертой изнутри. Туда они не пошли. Им хватило скелета собаки-хито.

Устроившись на циновке, Тавель откинулся спиной на диван, из дыр которого лезли куски желтого пенопласта. Это почему-то показалось ему смешным. Смеясь, он хорошо хлебнул из плоской стеклянной фляги.

Хороший город Хиттон! В нем много укромных мест.

Не целясь, Тавель трижды выстрелил в зеркало. Звонко осыпалось стекло.

Замечательный город Хиттон! Развлечений в нем хватит на целую жизнь.

Не целясь, Тавель выстрелил в бронзовую фигурку Будды. Срикошетив, пуля снесла задвижку шкафа. С полок посыпались заплесневевшие школьные тетрадки, рулоны бумаг, старые пожелтевшие фотографии.

Вот конура истинного хито!

Тавелю было невыразимо смешно. Он догадывается, где лежит хозяин конуры. Бывший хозяин. Судя по мундиру, он относился к высшим офицерам бывших королевских войск. Наверное, его скелет лежит в той запертой комнате. Можно пойти и посмотреть. Скелет обязательно там, в Хиттоне никто не вытаскивал из квартир трупы. Много крыс, смеялся Тавель. Они быстро довершают любое дело. Таких офицеров, смеялся Тавель, не расстреливали. Их убивали мотыгами, этому повезло. У нас всегда было мало патронов. Сейчас их еще меньше. Если бы он, Тавель, мог вернуть свой особый офицерский корпус, он бы кое-что изменил. Но, возможно, веселился Тавель, он еще кое-что и впрямь изменит.

Хочешь, посмотрим на скелет хито? — спросил он Садала. Доктор Сайх учит: хито — это враги. Доктор Сайх учит: хито — извечные враги. Доктор Сайх учит: хито предали революцию. Приятно видеть мертвого хито.

Ты только что убил последнего хито — равнодушно напомнил Садал. Ты, наверное, забыл, Тавель. Ты только что убил хито на мостовой. Может, это правда последний хито.

Их много, скрипнул Тавель зубами. В некоторых провинциях их становится даже больше, чем было. Убьешь одного, появляется два новых. Они воруют оружие, они отнимают его у патрулей. Они осмеливаются нападать на спецпоселения. Говорят, они всегда уводят с собой детей. Они не убивают детей. Они их уводят с собой. Они даже не подозревают, каких детей они иногда уводят, и кто помогает им выходить именно на определенные спецпоселения.

Приступы смеха душили Тавеля.

Генерал Тханг не производит впечатления тонкого и умного человека, но он, Тавель, знает: генерал Тханг умнее любого хито. Это, конечно, не означает, что генерал Тханг умнее и тоньше всех. Будь у него, у Тавеля, его особый офицерский корпус, он бы непременно кое-что изменил. Возможно, веселился Тавель, он и впрямь кое-что изменит.

— А, может, есть смысл встретиться с хито? Тавель шумно докончил содержимое плоской фляги. Может, есть смысл пойти с ними на переговоры? Говорят, среди хито есть настоящие солдаты, они умеют держать оружие в руках. Они мало едят, но у них крепкие руки. Ему, Тавелю, надоело бродить среди руин. Ему, Тавелю, надоели проповеди доктора Сайха. Этот Сайх, этот Тханг — они отняли у меня все, пожаловался он Садалу. Они оставили мне только тебя, Садал.

Скрипя зубами, Тавель расстреливал старые фотографии.

Клочья фотографий взлетали в воздух, крутясь, падали на пол, на низкий широкий подоконник, уже оплетенный лианами, вползшими с улицы. Один такой клок упал на колени Садала. Если бы он протянул руку, он увидел бы на фотографии элегантного высшего офицера бывших королевских войск. Таких офицеров люди Тавеля забивали мотыгами. Рядом с офицером, прижавшись к нему, сидели две улыбающиеся женщины. Одна совсем юная. Вторая, постарше, с обожанием глядела на офицера.

Знакомы ли Садалу эти лица?

Он не знал. Он не мог вспомнить. Тавель смеялся ему в лицо. А если объединить разрозненные отряды хито? Доктор Сайх учит: счастье в единении. А? Он, Тавель, мог бы создать в джунглях настоящую свободную военную зону. А? Страну контролирует тот, кто сосредотачивает в своих руках реальную силу.

Садал равнодушно кивал.

Садал смотрел на оплетенный лианами подоконник, на коленях Садала все еще лежал обрывок фотографии. Но если бы он и всмотрелся, вряд ли бы в элегантном высшем офицере бывших королевских войск он узнал себя. Сумеречное сознание Садала не принимало прошлого. Он смотрел в окно и слушал Тавеля Улама.

Тавель смеялся.

Будущее, оно для Кая. Он, Тавель, много сделал для того, чтобы приблизить будущее. Он, Тавель, еще многое сделает для Кая. Тавель шумно радовался этой возможности. Он уже не хотел создавать в джунглях свободную военную зону. Доктор Сайх учит: хито — это враги. Доктор Сайх учит: хито — это извечные враги. Доктор Сайх учит: хито предали революцию. Хито следует наказать. Хито предали другого. Хито следует уничтожить.

Пошатываясь, они спустились по лестнице.

Ленты тумана все еще плавали над мостовой. Все было как прежде, так же лежал, прижав к груди узелок, мертвый хито, но что-то все-таки изменилось. Не могло не измениться, ведь они шли к Каю. И он, Садал, оживая, уже чувствовал себя деревом. Его искалеченные корни уже врастали в земные пласты, по тесным капиллярам поднимались живительные соки. Он уже ощущал приближение тишины, великой, может быть, величайшей тишины, в которой только и можно что произрастать, разбрасывая над миром гигантскую прохладную тень, под которой так хорошо будет отдыхать Каю.

Они шли, распугивая патрули.

Они пересекли окраину бывшего королевского сада, через руины взорванного зоопарка вышли на территорию Биологического Центра, где черные патрули уже не бежали от них, а внимательно, по-волчьи, следовали за ними, не приближаясь, однако, ближе, чем на двадцать шагов. Они помнили, что у Тавеля есть оружие.

Глухая, поросшая колючкой, аллея вывела их к запущенной бамбуковой беседке. Внутри, на мятых циновках, валялось несколько плоских фляг, но Тавель потянулся не к фляге. Он жадно прильнул к узкой щели, пробитой ножом в стене. Не оборачиваясь, он ухватил Садала за курточку и силой притянул к себе. Мгновенно трезвея, Садал, человек-дерево, увидел обширный бассейн, обнесенный низким каменным бортиком. Вода была глубокая, чистая. Вдали, над стеной глухих зарослей, высился мощный каменный куб Биологического Центра.

Фляги остались нетронутыми.

Уткнувшись лбом в бамбуковую стену, Тавель что-то хрипел, он, казалось, задыхался, но Садал его не слышал…

Здесь Кай!

Прильнув к щели, Садал не увидел, а внутренне, в себе угадал, почувствовал, как дрогнули, качнулись тростники, отмечая своими колеблющимися верхушками путь пробирающихся к бассейну людей, как странно пискнула и вспорхнула вверх птица — светлая, крошечная, показавшаяся ему пушинкой.

Или обломком льда.

Или клочком тумана.

Не имеет значения.

Тростник шуршал, как всегда, он шуршал так, как всегда шуршит, когда его раздвигают руками, но он, Садал, человек-дерево, сразу услышал, понял, почувствовал, что сейчас, здесь, рядом с этим бассейном, наполненным голубой чистой водой, тростник шумит вовсе не так, как обычно. Если бы это он, Садал, двигался в тростниках, то он старался бы ступать неслышно, осторожно, так, чтобы тростник оставался тихим, как сон, а если бы там двигался Тавель, то Тавель, конечно, не озирался бы и не оглядывался, и не следил бы за колеблющимися верхушками тростников, он двигался бы ломая, пригибая под себя тростник, прокладывая себе дорогу.

Но в шуршащих тростниках шел не Садал. Там шел не Тавель. Там двигался не черный солдат военного патруля.

Кай.

Другой.

И он, Кай, шел так, будто сам был братом тростника. Он не утверждал себя твердым шагом, он не крался, как вор, он не прятал себя в тростниках. Он просто шел в тростниках, мягко раздвигая его верхушки, а за ним пробиралась Тё, легкая как птица, ведь ей не надо было думать, куда и как ступать крошечной ногой, она видела перед собой Кая и его следы могли вести ее только туда, куда шел он сам…

Присев на низкий бортик бассейна, Кай вскинул над собой руку.

Он смеялся.

Большой и указательный пальцы торчали вверх, остальные были согнуты. Знак радости. Кай хотел радовать Тё.

Прижавшись лбом к теплому бамбуку, Садал забыл обо всем, он даже потеснил плечом скрипнувшего зубами Тавеля.

Вот Кай.

Голые плечи Кая блестели. Лишь на лице загар казался неровным, пятнистым, да под нижними ребрами отчетливо выделялся бледный широкий шрам.

Не имеет значения.

Конечно, пятна на коже могут указывать на многое. Будь такие пятна на ноге, это означало бы, что их носитель родился на юге, а в предыдущей своей жизни, несомненно, был путешественником; будь такие пятна на локте, это означало бы, что их носитель происходит из провинции Чжу, а в своей предыдущей жизни, конечно, носил через плечо расшитую золотом ленту военачальника; располагайся такие пятна чуть ниже пояса, это означало бы, что их носитель в своей предыдущей жизни был грязным убийцей, разбойником и растлителем. Но сейчас все это не имело никакого значения. Обливаясь потом, Садал молил: “Я здесь, я рядом. Заметь меня, Кай, укрепи меня единением”.

Вот Кай.

Садал чувствовал торжество. Вечер близок, хито убит, плеск воды, смех Кая… Вечер близок, Хиттон пуст, пусты руины бывшего королевского сада… Он пройдет через мертвый город, он пройдет сквозь рев цикад… Вечер близок, хито мертв, он, Садал, снова услышит голос…

И он, Садал, уже чувствовал себя деревом.

Он уже вкоренялся в сухую землю, он уже восходил кроной над Хиттоном, над Большой рекой, он уже бросал на Сауми густую прохладную тень, он уже не понимал, зачем Тавель рвет его за плечо, зачем так тяжело бьет по бедру эта тяжелая металлическая игрушка, сунутая Тавелем в карман его курточки…

Садал радовался.

Вот Кай.

3

Он задел случайно солдата и тот, не вставая, стволом автомата оттолкнул Садала в сторону.

Правое крыло Биологического Центра Сауми казалось Садалу джунглями.

— Но — Кай!

Можно писать на стенах имя Кая, жирно перечеркивая его углем, можно в ужасе застывать перед гудящими, взмывающими в небо пожарами, можно выжигать огнеметами черные, скорчившиеся во рвах человеческие тела, — все это уже не имеет значения.

Вот Кай.

Доктор Сайх учит: великому покою предшествуют великие потрясения. Доктор Сайх учит: чем глубже потрясения, тем глубже покой.

Вот Кай.

Садал боялся оторваться от ширмы. Он видел вышедшего из ниши генерала Тханга, он беззвучно поторопил его. Он видел шедшего за генералом узкощекого Улама, он видел крошечную Тё. Он беззвучно торопил их. И он был уже деревом, и он мог уже давать прохладную тень, и капилляры его уже жадно сосали из земли живительную влагу источников, и сладкие соки земли уже восходили вверх по стволу, питая его гигантскую необъятную крону…

Вот Кай.

Колон, торопясь, подтолкнул Садала. Садал захрипел. Доктор Сайх учит: хито — это враги. Доктор Сайх учит: хито — это извечные враги. Доктор Сайх учит: хито предали революцию. Хито следует наказать. Хито предали другого. Хито следует уничтожить.

Садал шагнул вперед.

Обе руки он выставил перед собой. Автоматическая выучка бывшего высшего офицера королевской армии на мгновение вернула ему память. Но он не знал, как ею воспользоваться, он не помнил, что следует делать дальше. Он видел Кая. Он слышал голос. Голос сказал: дай его мне!

VI

(глава последняя, но не заключительная)

ПАРАДОКС КАИНА

1

Крытый грузовик нещадно трясло. Солдат бросало на Хлынова, он отталкивал их локтями, прислушивался к реву мотора, к жирному чавканью грязи, выдавливаемой колесами из колеи. Где Колон? Куда его везут? К Южным воротам? В армейские казармы? В спецпоселение?

Привезли его в аэропорт.

Солдаты знаками показали: туда!

Он вошел, точнее, перелез через сорванную дверь, ведущую в зал ожидания.

Зал был огромен.

На кассовых стойках пылились печати и бланки, пачки бумажных денег, растрепанные сквозняком квитанционные книжки. Последний самолет взлетел с хиттоновского аэродрома несколько лет назад, пестрые ковры выцвели, кресла покрылись плесенью. Только в дальнем углу, над грудой разбитых пишущих машинок, бессмысленно раскланивалась перед пустым залом сандаловая танцовщица.

Хлынова вывели прямо на поле. Кое где оно было взрыто воронками. Под пестрой маскировочкой сетью стояли черные солдаты, за их спинами торчали в небо длинные стволы зенитных орудий. Садящееся солнце скрадывало истинные размеры зданий, они показались Хлынову непомерно приземистыми, непомерно скучными, но ревущий на полосе двухмоторный самолет наполнил его сердце надеждой.

Он улетит!

С невольной жалостью он взглянул на солдат: они остаются.

Лесенки под самолетом не оказалось. Он подтянулся на руках, снизу Хлынова грубо подтолкнули, он больно ударился коленом об металлический выступ. Неважно… Он улыбнулся. Он увидел, в салоне, расслабленно откинувшись на спинку кресла, сидит Колон. Рубашка на нем была разорвана до самого пояса. Клетчатым носовым платком, похожим на саумские нарукавные повязки, Колон вытирал разбитое, все еще кровоточащее надбровье.

— Гостеприимная страна… — хмыкнул второй пилот, помогая Хлынову запереть двери.

— Не вмешивайся! — крикнул издали первый пилот. — Это не твое дело!

— Я и не вмешиваюсь. Я просто запираю дверь.

— Вот, вот! Запирай дверь и не забывай о Гарольде.

— Кто этот Гарольд? — заинтересовался Хлынов.

Второй пилот, похоже, швед, плечистый и белобрысый, кивнул в сторону океана:

— Наш приятель. Он любил поболтать. Однажды дверь его самолета оказалась почему-то не запертой. Ее вырвало в воздухе, на вираже. Теперь Гарольд там, — он топнул ногой. — Но не в земле. Гораздо глубже. В мировом океане.

— Надеюсь, нам повезет больше.

— С нами может случиться все, что угодно, — первый пилот, смуглый красавчик, с любопытством смотрел на Хлынова, на Колона, все еще утирающего окровавленное лицо. — Какого дьявола вы полезли в эту дыру?

— А вы?

— Мы совершаем чартерные рейсы. Нам платят за каждый рейс. Нам платят также надбавку за риск. А? — он хитро подмигнул. — Мы, собственно говоря, специалисты вот по таким дырам.

— Нам тоже платят, — усмехнулся Колон.

— Видимо, есть за что, — одобрительно усмехнулся швед, но первый пилот уже звал его в рубку.

2

Они взлетели.

Зелень, зелень, зелень… Ничего, кроме зелени… Иногда мелькали рыжие проплешины, но это были не города. Это бывшие рисовые плантации, объяснил Колон, если ими не заняться, они окончательно высохнут и превратятся в маленькие пустыни.

Хлынов рассеянно кивнул.

Он прислушивался к мерному гулу моторов. Если самолет начинили взрывчаткой, она сработает над океаном. Бедный Гарольд…

— Чай? Кофе? — спросила стюардесса.

Хлынов поднял глаза.

Он совсем забыл про стюардессу. Когда они летели в Сауми, она держалась очень тихо. Сейчас Хлынов обрадовался ей. Наверное, японка. Обаятельное улыбающееся существо в зеленой летной форме.

Она держала в руках поднос.

— Я предпочел бы чего-нибудь покрепче, — ворчливо заметил Колон.

Стюардесса извинилась.

— Эти чартеры… У них всегда так! — Колон недовольно покрутил головой. — Как они не проломили мне лоб? — спросил он вслух несколько недоуменно. — Эти черные солдаты мелки, но свое дело они знают. Если их подкормить, они могут наломать дров.

Он выругался:

— Никогда не доверяй чартерам. Они вечно на чем-нибудь экономят. К тому же, мы летим из Сауми, я не поручусь, что ребята доктора Сайха не понимают юмора.

Он опять выругался:

— Не успеешь объявить человека вечным, как его тут же шлепнут!

Колон закурил.

Похоже, он прикидывал в голове фразы будущего репортажа. Дым стоял над ним широко, как крона зонтичного дерева.

— Никогда не оправдывал самоубийц… — пробормотал он недовольно, как бы про себя, но тут же повернулся к Хлынову: — Разве это не самое человечное решение? А?.. Я видел, Кай забрал пистолет у Садала. Он не позволил Садалу стать убийцей.

— Какая разница? Кая больше нет.

— А вы, кажется, ханжа, дружище, — усмехнулся Колон. — Слушая доктора Улама, вы не очень симпатизировали Каю, человеку другому, а? Теперь что же, вы его жалеете?

— Он мертв, — повторил Хлынов. Ровный гул моторов его успокаивал.

Колон выругался:

— Только не говорите мне, пожалуйста, что вам впрямь жаль другого. Узнать о смерти другого, это все равно, что узнать о том, что твоя якобы смертельная болезнь таковой не оказалась… Разве не так?.. И не смотрите на меня укоряюще. Без некоторой доли цинизма в нашем деле не обойтись. Но гуманизм, согласитесь, слишком часто пасует перед силой, которой в высшей степени наплевать на какой-либо гуманизм. Может быть, вы и не желали смерти этому милому саумскому парню, но не могли же вы не думать о нас. Не жалуясь и не сетуя, мы миллионы лет подряд выдираемся из кошмарного животного мира, миллиарды трупов лежат под нами, мы научились хотя бы снимать шляпу перед равными и не набрасываться на всех женщин подряд. С чего вдруг нам уступать место другому?

Хлынов рассеянно покачал головой. Он все еще прислушивался к гулу моторов.

— Я жалею, — сказал он. — Я, действительно, жалею другого. Я очень жалею, что не успел переброситься с ним хотя бы фразой. Почему-то мне кажется, это что-то могло изменить… Но что теперь сделаешь, — он раздраженно махнул рукой. — Другой мертв. Другого нет с нами.

— Не морочьте мне голову, — рассердился Колон. — Кая вырастил генерал Тханг, Кай жил рядом с упорным смертным, идеи доктора Сайха, несомненно, были ему известны. Рано или поздно вы бы сами начали охоту на другого. Доктор Улам прав, заявив: он предвидит самую настоящую войну против Кая. Другого будут травить собаками, как травили первых христиан. Все предопределено. Не убей он себя, это сделали бы завтра другие. И убит ли он?..

— Что вы хотите этим сказать? — удивился Хлынов.

— Мы бесимся в самолете, мы пытаемся понять, кто кого одурачил, а там внизу, в Сауми, по дорожкам Биологического Центра спокойно гуляет крошечная Тё с ребенком Кая под сердцем. Разве доктор Улам не сказал: Кай исключительно добр, особенно к детям и к женщинам?.. Попробуйте разыщите всех детей Кая! Мы оплакиваем его, а дети Кая растут. Они тоже другие. Сто лет или тысяча, для них это тоже не имеет значения. Как и для доктора Сайха. Выстрел Кая, думаю, не испортил ему аппетит. Он знает: дети другого растут. Он знает: они растут в Азии. Доктор Сайх знал, в какой муравейник следует ткнуть палкой. Муравьи забегали, дружище, не закрывайте на это глаза. Разве вы не говорили с беженцами из Сауми?.. Я готов, повторяю, я готов допустить, что дети Кая действительно окажутся самыми чистыми, самыми честными, самыми человечными. Но почему я должен забыть о своих детях? Они, может, неумны, но они мои дети. Почему их судьба должна волновать меня меньше, чем судьба детей Кая? Может, дружище, мы еще и впрямь начнем отлавливать детей другого. Как вы совместите это с вашей жалостью?