/ / Language: Русский / Genre:prose_classic

Древо Иуды

Арчибальд Кронин

Полуголодное детство и юность Дэвида Мори нельзя назвать счастливыми… Зато теперь, в зрелые годы, он может наслаждаться роскошной жизнью в Швейцарии, посещать престижные приемы в высшем обществе во Франции или оперные премьеры в Италии. Он может позволить себе коллекционировать работы импрессионистов.

Но все это плата. Те тридцать сребреников, которые он, подобно Иуде, получил за предательство. Дэвид Мори предал свою любовь…

Но способен ли он на раскаяние и искупление своих грехов?

Впервые на русском языке!


Арчибальд Джозеф Кронин

Древо Иуды

Часть первая

Глава I

Осеннее утро выдалось столь сияющим, что Мори, благоразумно сверившись с термометром за окном, решил позавтракать на балконе спальни. Выспался он хорошо: шесть часов — для человека, еще недавно страдавшего бессонницей, — обнадеживающий показатель. Солнце приятно припекало сквозь шелковый халат от «Гридера»,[1] и завтрак был, как обычно, виртуозно приготовлен Артуро. Мори налил себе кофе «Тосканини» — все еще горячий в серебряном термосе, намазал свежий круассан горным медом и с наслаждением первооткрывателя окинул блуждающим взглядом просторы во всем их величии. Боже, какая красота! С одной стороны в голубое небо поднималась гора Ризенберг, с нерукотворной симметрией возвышаясь над зелеными-зелеными лугами, что слегка поперчены красными крышами старинных сельских домишек; с другой — мягкие склоны Эшенбрюк, фруктовые сады: груши, абрикосы и вишни; прямо, на юге, — далекие хребты снежных Альп; а в низовьях, ну да, ниже принадлежавшего ему плато, раскинулось Шванзее — Лебединое озеро, обитель переменчивого духа, внезапных настроений, необузданных и чудесных, но сейчас оно тихо поблескивало, укрытое тончайшими клочками тумана, сквозь которые беззвучно скользила белая лодка, словно… хм… словно лебедь, определил он в поэтическом порыве.

Ему посчастливилось после долгих поисков найти этот спокойный, прелестный уголок, не затоптанный туристами, но достаточно близко к городку Мелсбургу, чтобы пользоваться всеми преимуществами цивилизованной, отлаженной жизни. И сам дом тоже представлял собой редкую удачу — построенный одним известным швейцарским архитектором, он поражал продуманностью мелочей — лучшего и не пожелаешь. Весьма солидное сооружение, без внешних эффектов, однако с атрибутами комфорта. Подумать только, здесь было паровое отопление на мазуте, встроенные шкафы, отделанная кафелем кухня, превосходная просторная гостиная для его картин и даже современные ванные, ставшие для него предметом первой необходимости после долгого пребывания в Америке! Потягивая апельсиновый сок, который он всегда приберегал напоследок — остатки сладки, — Мори удовлетворенно вздохнул, пребывая в блаженной эйфории и совершенно не подозревая о надвигавшейся катастрофе.

Как же ему провести день? Поднявшись из-за стола и начав одеваться, он перебирал варианты. Быть может, позвонить мадам фон Альтисхофер и пройтись по Тойфенталю? В такое утро ей наверняка захочется выгулять свою живописную и несуразную свору веймарских легавых. Хотя нет, ему еще предстояло удовольствие отвезти ее на фестивальную вечеринку в пять часов — не стоит чересчур навязываться. А что тогда? Метнуться в Мелсбург на партию в гольф? Или взять лодку и присоединиться к рыбакам, что сейчас пытают счастье, надеясь набрести на нерест сигов? Но отчего-то сегодня он был настроен на более спокойные развлечения, а потому решил заняться розами, которые, пережив поздние заморозки, так и не распустились в этот сезон полным цветом.

Он сошел вниз на крытую террасу. Рядом с кушеткой обнаружил уже разобранную почту и местный новостной таблоид — английские газеты и парижскую «Геральд трибюн» доставляли ближе к вечеру. Письма не сулили никаких тревожных известий, но он вскрывал каждое с легким сомнением, неохотным движением большого пальца, — странно, что эта курьезная фобия до сих пор не оставила его. На кухне Артуро распевал «Сердце красавицы».[2]

Мори улыбнулся. Его дворецкий проявлял неуемную склонность к опере — именно он однажды, по случаю визита маэстро[3] в Мелсбург, выбрал и предпочел такую марку кофе,[4] — но был при этом веселым, добродушным и преданным, а его жена Елена, весьма дородная дама, оказалась превосходной кухаркой, хотя и несколько излишне темпераментной. Ему даже с прислугой решительно повезло… Хотя, быть может, просто повезло, размышлял он, горделиво шагая по лужайке. В Коннектикуте, с его каменистой почвой и неистребимым сорняком под названием росичка кровяная, он так и не смог добиться хорошего дерна, по крайней мере ничего подобного этому коротко стриженному, бархатному участку. Он сам его создал, приказав выкорчевать десяток старых ивовых пней, как только приобрел поместье.

Вдоль безукоризненного газона тянулся веселенький цветочный бордюр, окаймлявший также и вымощенную тропинку, что вела к пруду с кувшинками, где под огромными плавающими листьями неподвижно зависли золотые рыбки. На пруд отбрасывал тень лесной бук, она ложилась и на японский сад, и на альпийскую горку, расцвеченную айвой, карликовыми кленами, а также десятком мелких растений и кусточков, чьи трудные латинские названия не поддавались запоминанию.

Дальнюю границу газона обозначал ряд цветущих кустарников — сирень, форзиция, калина и прочие, — закрывавших от дома огород. За ними росли фруктовые деревья, увешанные спелыми плодами: яблоками, грушами, сливами. Как-то в праздную минуту он насчитал их семнадцать разновидностей, но при этом слегка слукавил, присовокупив мушмулу, грецкий орех и дикий фундук, в изобилии растущий на вершине холма вокруг небольшой аккуратной постройки, которую он превратил в гостевой домик.

Ни в коем случае не следовало забывать и о его главном ботаническом сокровище: огромном, великолепном иудином дереве, что выступало на первый план на фоне горного кряжа, озера и облаков. Это действительно был красивейший экземпляр с благородной раскидистой кроной, покрывавшейся весной тяжелыми лилово-розовыми цветками, которые появлялись раньше листвы. Все его гости восхищались иудиным деревом, а когда он устраивал прием в саду, то ему доставляло удовольствие блеснуть перед дамами своими знаниями, правда не упоминая при этом, что почерпнул он их в Британской энциклопедии.

— Да, — объяснял он, — это Cercis siliquastrum… семейство Leguminosae…[5] у листьев приятный вкус, на Востоке их часто добавляют в салаты. Вам, конечно, известно и нелепое народное предание. По правде говоря, Артуро, мой добрый итальянец, донельзя суеверный, клянется, что дерево приносит несчастье, и называет его «l’albero dei dannati».[6] — Тут он всякий раз улыбался и изящно переводил: — «Древо потерянных душ».

Но сейчас он отыскал Вильгельма, своего садовника, которому было под восемьдесят, не меньше, хотя тот утверждал, что ему семьдесят. Старик отщипывал в парнике усики у огурцов. Он походил лицом на святого Петра и обладал упрямством кавалерийского сержанта: даже на то, чтобы согласиться с ним, требовался такт. Но как работник он давно доказал свою ценность глубокими знаниями и трудолюбием; единственным его недостатком, хоть и полезным, была привычка мочиться на компостную кучу. Одернув зеленый байковый фартук, он стянул с головы шляпу и поприветствовал Мори с мрачной невозмутимостью:

— Grüss Gott.

— Die Rosen, Herr Wilhelm, — дипломатично ответил Мори. — Wollen wir diese ansehen?[7]

Вместе они отправились в розарий, где, как только старик закончил осыпать упреками всех и вся, обсудили новые сорта и определили их количество. Когда Вильгельм удалился, произошло приятное событие: на крутой тропинке были замечены две крошечные фигурки — дети начальника местного причала, семи и пяти лет; та торопливость, с которой они карабкались вверх, задыхаясь, говорила о важности поручения: доставка счета-фактуры. Сьюзи, старшенькая, судорожно сжимала в ручонках желтый конверт, а Ганс, ее братишка, нес книгу и карандаш для подписи. Это были очень симпатичные, ясноглазые дети, они уже заранее улыбались, буквально сияли, предвкушая установившийся ритуал. Итак, взглянув на счет — как и ожидалось, из Франкфурта подтвердили доставку двух ящиков особого «Йоханнисбергера»[8] урожая тысяча девятьсот пятьдесят пятого года, — он строго покачал головой.

— Вас следует наказать за то, что вы такие хорошие детки.

Ребятишки хихикали, пока он вел их к любимому дереву, благородной сливе ренклод, с тяжелыми желтыми плодами. Он потряс ветку — обрушился дождь сочных фруктов, дети завизжали от смеха и помчались по склону, на бегу подбирая катящиеся сливы.

— Danke, danke vielmals, Herr Moray.[9]

Лишь когда они набили полные карманы, он отпустил их и, взглянув на часы, решил отправиться в путь.

В гараже, примыкавшем к дому, он выбрал спортивный «ягуар». Для того, кто достиг пятидесяти пяти и по собственной воле удалился от дел на покой, такая машина могла бы показаться чересчур эксцентричной, тем более что два его других автомобиля, «хамбер-универсал»[10] и новый «роллс-ройс сильвер клауд»,[11] — чувствовалось явное тяготение к британским маркам — заметно отличались консервативностью. Тем не менее выглядел он гораздо моложе своих лет, о чем ему часто говорили, да и на здоровье не жаловался: фигура подтянутая, зубы ровные и крепкие, волосы без малейшей седины, а улыбка, до сих пор обаятельная, сохранила необычайно привлекательное свойство — почти мальчишескую заразительность.

Вначале дорога пролегала через пастбища, где волоокие коричневые коровы неуклюже ступали, позвякивая висящими на шее огромными колоколами, которые передавались из поколения в поколение. На полях низовья мужчины, да, впрочем, и женщины, были заняты в вековечном процессе циркуляции травы. Кое-кто отставлял в сторону косу, чтобы поднять руку для приветствия, ибо Мори здесь знали и любили, несомненно, за его доброту к детям, а возможно, и потому, что он удосуживался интересоваться всеми местными праздниками. В самом деле, незатейливые свадьбы, с неизменным альпийским рожком, вносящим грустную ноту; традиционные процессии, как религиозные, так и светские; даже неблагозвучные серенады деревенского духового оркестрика, поздравлявшего его каждый день рождения, — все это забавляло и развлекало Мори.

Вскоре он достиг городских предместий: казавшихся выдраенными улиц, белых домиков с зелеными ставнями и палисадниками, утопающими в астрах и бегониях, а в заоконных цветочных ящиках распустившиеся герань и петунья. Бесподобные цветы — он в жизни таких не видел! И повсюду царит атмосфера тишины и порядка, словно здесь ничего никогда не выходит из строя — право, так оно и было — и лозунгом этих людей является «честность, любезность и радушие».

Как мудро он поступил, учитывая его особые обстоятельства, что поселился здесь, вдали от вульгарности современного века: хипстеров[12] и битников, стриптиза и рок-н-ролла, смехотворных рассуждений сердитых молодых людей, бредовых абстракций модного искусства и всех прочих ужасов и неприличий свихнувшегося мира.

Друзьям в Америке, возразившим против его решения, и в особенности Холбруку, его партнеру в «Стэмфордской компании», который пошел дальше и высмеял страну вместе с ее жителями, он привел спокойные, логические доводы. Разве Вагнер не прожил в том же самом округе семь счастливых и плодотворных лет, сочинив «Мейстерзингеров» и даже — это он добавил с улыбкой — блистательный марш для местной пожарной команды? В качестве доказательства — ставший музеем дом, который до сих пор сохранился. Разве Шелли, Китс и Байрон не проводили в этих краях долгие периоды романтического безделья? Что касается озера, то Тернер его рисовал, Руссо катался по нему на лодке, а Рескин[13] произносил о нем безумные речи.

И похоронить себя в бездуховном вакууме Мори тоже не грозило. У него были книги, у него была коллекция красивых вещей. Кроме того, если местное население — как бы это помягче выразиться — не стимулировало развитие интеллекта, то в Мелсбурге существовало общество эмигрантов, куда входили интереснейшие люди, и мадам фон Альтисхофер была одной из тех, кто принял его в свой избранный крут. А если этого недостаточно, то до аэропорта в Цюрихе всего сорок минут езды, после чего не пройдет и двух часов, как он уже в Париже… Милане… Вене… изучает воспроизведение текстур на полотне Тициана «Положение во гроб», слушает Каллас в «Тоске»,[14] смакует восхитительное баранье рагу с белокочанной капустой в заведении «Захер».[15]

К этому времени он доехал до Лауэрбахского питомника. Выбрал розы, без колебаний добавив несколько сортов по собственному вкусу к списку, врученному ему Вильгельмом, хотя и смутно сознавал, что они, вероятно, погибнут по необъяснимой причине, тогда как остальные примутся и расцветут. Когда он вышел из питомника, было еще довольно рано, всего одиннадцать; возвращаться он решил через Мелсбург, где запланировал несколько дел.

Городок приятно опустел, большинство туристов разъехались, на променадной аллее вдоль озера с шуршащими под ногами листьями, опавшими с каштанов, было малолюдно. Мори любил это время года, рассматривал его как пору восстановления в правах владельца. Шпили-близнецы кафедрального собора, казалось, более остро пронзали небо; кольцо древних замков, не освещенных более прожекторами, снова стало старым и серым; городской мост, освободившись от праздных зевак, вернул себе прежний спокойный облик.

Мори оставил машину на площади у фонтана и, даже не подумав о том, чтобы ее запереть, неторопливо отправился в город. Для начала он наведался в табачную лавку, где был завсегдатаем, и купил блок — двести штук — своих любимых сигарет «Собрание»,[16] потом зашел в аптеку за большим флаконом «Пино О-де-Кинин», особым тоником для волос, которым всегда пользовался. На следующей улице находилась известная кондитерская Майера. Поболтав немного с господином Майером, он отослал в Коннектикут большую коробку молочного шоколада детям Холбрука — в Стэмфорде шоколад такого качества даже не нюхали. Мори подумал немного — он был сладкоежкой — и унес полкило глазированных каштанов нового сезона. Как приятно совершать здесь покупки, говорил он себе, повсюду тебе улыбаются, любезно встречают.

Теперь он оказался на Штадтплац, куда ноги сами его принесли. Он не удержался от улыбки, хотя и слегка виноватой. Прямо напротив располагалась галерея Лойшнера. Мори терзался сомнениями, весело сознавая, что поддается соблазну. Но мысль о пастели Вюйяра[17] вела его вперед. Он пересек улицу, толкнул дверь в галерею и вошел.

Лойшнер просматривал в своем кабинете фолиант с рисунками пером. Этот торговец, пухленький, гладенький, улыбчивый человечек в однобортном коротком сюртуке, брюках в полоску и с жемчужной булавкой для галстука — в соответствии с этикетом, — приветствовал Мори с сердечным почтением и в то же время без особой коммерческой заинтересованности, давая понять, что его появление в галерее — обычное дело. Они обсудили погоду.

— Вот неплохие работы, — наконец произнес Лойшнер, указывая на книгу, когда тема погоды была исчерпана. — И совсем недорогие. Кандинский — весьма недооцененный художник.

Мори не привлекали вытянутые фигуры и обезьяноподобные лица Кандинского, и он подозревал, что торговцу это известно, тем не менее следующие пятнадцать минут они рассматривали, похваливая, рисунки. Затем Мори взялся за шляпу.

— Кстати, — небрежно бросил он, — полагаю, вы до сих пор не расстались с тем маленьким Вюйяром, что показывали мне на прошлой неделе?

— Скоро расстанусь. — Лойшнер внезапно помрачнел. — Им заинтересовался один американский коллекционер.

— Ерунда, — отмахнулся Мори. — В Мелсбурге не осталось американцев.

— Этот американец живет в Филадельфии, курирует музей искусств. Показать его телеграмму?

Мори, встревожившись, покачал головой, но так, чтобы было ясно: он сомневается.

— Вы по-прежнему просите ту непомерную цену? В конце концов, это всего лишь пастель.

— Пастель — стихия Вюйяра, — с авторитетным спокойствием заявил Лойшнер. — А конкретно эта работа, уверяю вас, сэр, стоит каждого сантима запрошенной цены. Да что там, только на днях в Лондоне несколько грубых мазков Ренуара, запечатлевших с полдюжины мятых ягод клубники, — жалкая вещь, серьезно, мастер наверняка глубоко ее стыдился — продали за двадцать тысяч фунтов… Но эта пастель — можно сказать, жемчужина, достойная вашей чудесной коллекции, а вы сами знаете, сколь редко сейчас попадаются хорошие постимпрессионисты; тем не менее я прошу всего лишь девятнадцать тысяч долларов. Если купите — а я не настаиваю, так как практически она уже продана, — то никогда не пожалеете.

Воцарилось молчание. В первый раз они оба смотрели на пастель, висевшую в одиночестве на стене нейтрального цвета оберточной бумаги. Мори хорошо знал эту работу, занесенную в каталог. На самом деле прелестная вещица: интерьер, полный света и разноцветных пятен — розовых, серых и зеленых. Сюжет также полностью отвечал его вкусу, жанровая картина — мадам Мело с маленькой дочерью в домашнем салоне актрисы.

Горло сжалось от острого желания приобрести картину. Он должен, обязательно должен ее купить, чтобы она висела напротив его Сислея. Цена, само собой, огромная, но вполне ему по карману: он богат, гораздо богаче, чем считает его добрый Лойшнер, не имеющий, разумеется, доступа к маленькой черной книжице, запертой в сейфе, с ее завораживающими рядами цифр. И почему бы после стольких лет напрасного труда и семейных раздоров ему не иметь все, что он хочет? Той кругленькой сумме, что он недавно заработал на акциях нефтяного концерна «Роял датч», не нашлось бы лучшего применения. Он выписал чек, обменялся рукопожатием с Лойшнером и ушел с видом победителя, осторожно неся пастель под мышкой. Вернувшись к себе на виллу, он успел повесить картину до того, как Артуро объявил, что ланч готов. Превосходно… превосходно… ликовал он, отступая назад. Он надеялся, что Фрида фон Альтисхофер оценит ее по достоинству.

Глава II

Он пригласил ее к пяти, и, так как пунктуальность была для нее проявлением хороших манер, она прибыла ровно в назначенный час — однако не как обычно, в своем разбитом маленьком светлом «дофине»,[18] а пешком. Вообще-то ее громоздкий чертог, замок Зеебург, находился на противоположном берегу озера, в двух километрах, если по прямой, и когда она вошла в салон Мори, он, взяв ее руки в свои, упрекнул гостью за то, что она воспользовалась переправой, — день был теплый, а подъем на холм к его вилле отличался крутизной, он мог бы послать за ней Артуро.

— Я не прочь прокатиться на маленьком пароме. — Она улыбнулась. — Раз вы так любезно предложили отвезти меня, я подумала, что оставлю свою машину дома.

По-английски она говорила превосходно, хотя излишне вычурно, с легким, но привлекательным подчеркиванием отдельных слогов.

— Что ж, выпьем чаю. Я уже распорядился. — Он надавил на кнопку звонка. — Все равно на приеме нам ничего не подадут, кроме разбавленного вермута.

— Вы весьма предусмотрительны. — Она грациозно опустилась на стул, стягивая перчатки: у нее были сильные гибкие пальцы с отполированными, но не накрашенными ногтями. — Надеюсь, вам не придется чересчур скучать в Кунстхаусе.

Пока Артуро вкатывал сервировочный столик и с угодливыми поклонами разливал чай, Мори внимательно разглядывал гостью. В молодости она была, очевидно, очень красивой. У нее идеальное строение лицевых костей. Даже сейчас, в сорок пять или шесть… возможно даже сорок семь, хотя у нее начала пробиваться седина, а на коже появились слабые неровности и возрастная пигментация, она оставалась привлекательной женщиной, статной и энергичной, верящей в пользу свежего воздуха и физических упражнений. Самыми примечательными в ее лице были глаза, желтовато-зеленые с черными крапинками.

— Как у кошки, — с улыбкой прокомментировала она, когда он как-то раз отважился на комплимент. — Но я не царапаюсь… разве только изредка.

Да, сочувственно размышлял он, ей многое довелось пережить, хотя она никогда об этом не говорила. Находясь в чудовищно стесненных обстоятельствах, наряды она меняла не часто, зато все они были хорошего качества и она умела их стильно носить. Когда они отправлялись вместе на прогулку, она обычно надевала линялый коричневый костюм из домотканой шерсти, щегольскую шляпу в стиле берсальеров,[19] белые трикотажные чулки и крепкие грубые башмаки ручной работы тускло-бурых тонов. Сегодня на ней был простой, но ладно сшитый костюм желтовато-коричневого цвета, туфли и перчатки такого же оттенка, и она пришла без головного убора. Каждый ее взгляд и жест свидетельствовал о вкусе, исключительности и породе — Мори мог бы и не напоминать себе вновь, что перед ним утонченная дама из высшего света.

— Вы всегда угощаете меня таким вкусным чаем.

— Это «Твайнингс», — пояснил он. — Я заказываю специальный купаж для нашей жесткой озерной воды.

Она с легким укором покачала головой.

— Право… вы все предусмотрите. — И помолчав: — Как же чудесно, когда можешь осуществлять любые свои желания.

Последовала продолжительная пауза, во время которой они наслаждались чаем на жесткой воде, а потом вдруг, мельком взглянув вверх, она воскликнула:

— Мой дорогой друг… вы все-таки ее купили!

Она наконец заметила Вюйяра и, взволнованно поднявшись, ловко удерживая при этом чашку с блюдцем, пересекла комнату, чтобы получше разглядеть картину.

— Прелестно… прелестно! И смотрится гораздо лучше здесь, чем в галерее. Какой восхитительный ребенок на маленькой табуреточке! Я только надеюсь, что Лойшнер вас не ограбил.

Он подошел к ней, и они вместе, молча, восхищенно любовались пастелью. Ей хватило вкуса не перехваливать картину, но когда они отвернулись, она окинула взглядом неброский интерьер XVIII века, мягкий серый ковер и гобеленовые стулья в стиле Людовика XVI, картины — «Понт-Авен» Гогена, с подписью и датой, что висел над фигурками династии Тан, расставленными на каминной полке георгианского периода; изумительного Дега на противоположной стене, изобразившего обнаженную фигуру; раннего Утрилло и пейзаж Сислея; приглушенного Боннара, чарующую Мэри Кассат[20] зрелого периода, а теперь еще и Вюйяра — и промолвила:

— Обожаю вашу гостиную. Среди этих красивых вещей можно провести всю жизнь. Но самое лучшее то, что вы их заслужили.

— Думаю, я имею на них право, — скромно заметил он. — В молодые годы, что я провел в Шотландии, у меня почти ничего не было. Более того, я тогда ужасно бедствовал.

Это была ошибка. Стоило ему произнести эти слова, как он тотчас о них пожалел. Разве его не предупреждали, что не стоит оглядываться, смотреть нужно только вперед, вперед? Он поспешно добавил:

— Но вы… до войны вы всегда жили… — он слегка запнулся, — в роскоши.

— Да, у нас была изысканная обстановка, — бесстрастно ответила она.

Снова наступила тишина. Полуулыбчивая сдержанность ее последнего замечания на самом деле могла бы считаться геройством. Она была вдова барона фон Альтисхофера, представителя старой еврейской семьи, заработавшей огромное состояние в предыдущем веке на государственных табачных концессиях; в его собственность входили и обширное поместье в Баварии, и небольшой охотничий домик в Словакии. Барона расстреляли в первые полгода войны, а она, хотя и не принадлежала к его вере, следующие три года провела в концентрационном лагере Ленсбаха. После освобождения она пересекла швейцарскую границу. Все, что у нее осталось, — дом у озера, Зеебург, и в нем, практически без гроша, она храбро старалась заново построить свою жизнь. Начала с разведения редких веймарских легавых; затем, ввиду постыдно малых размеров обычной пенсии, ее друзья — а их у нее было много — стали приезжать в качестве платных гостей, чтобы насладиться отдыхом в просторном немецком замке с огромным заросшим садом. И вот теперь вокруг Зеебурга образовалось элитарное маленькое общество, центром которого была она. Какое удовольствие восстанавливать прекрасное старое здание, заполнять его мебелью соответствующего периода, пересаживать сад, реставрировать скульптуры! Она хоть раз намекала на это? Нет, никогда, никогда… Это была его собственная мысль, полет фантазии… Неловко, почти украдкой, он взглянул на часы.

— Думаю, нам пора, если вы готовы.

Он заранее решил отвезти ее на вечер с помпой: Артуро надел свою лучшую синюю униформу, чуть светлее, чем у моряков, и взяли они большую машину. Так как это был единственный «ролле» во всем городе, его появление всегда производило что-то вроде фурора.

Сидя рядом с ней, пока они плавно скользили по дороге, и касаясь ее рукава на мягком подлокотнике, он испытывал необыкновенный душевный подъем. Его брак оказался катастрофической неудачей, тем не менее после ухода на покой он всерьез рассматривал перспективу, по вульгарному выражению Виленского, «второй попытки». За те полтора года, что они пробыли соседями, их дружба настолько окрепла, что постепенно возникла идея о более тесном общении. Правда, он до сих пор рисовал в своем воображении более юные и нежные образы — Фрида фон Альтисхофер была немолода и в постели наверняка окажется не такой сочной, как ему хотелось бы, а у него как у мужчины, доведенного непомерными притязаниями покойной жены до гипертрофии предстательной железы, теперь появились потребности, которые следовало удовлетворять хотя бы из соображений здоровья. В то же время Фрида была сильной и жизнелюбивой натурой с глубокими, пусть и затаенными чувствами, вполне способной на неожиданную страсть. Так часто случалось с женщинами, миновавшими менопаузу, о чем он знал по своему медицинскому опыту. Что касается всего прочего, то из нее, безусловно, получится самая восхитительная аристократическая жена.

Но вот они и в городе, объехали вокруг общественного сада с высоким центральным фонтаном. Артуро остановил машину, тут же выскочил, сорвал с головы форменную фуражку и распахнул дверцу. Они поднялись по ступеням в Кунстхаус.

— Сегодня из Берна специально по случаю приедут мои друзья-дипломаты. Быть может, вам захочется познакомиться с ними, если вы не сочтете это скучным.

Он был глубоко тронут. Хотя он не считал себя снобом — боже упаси, нет! — он любил знакомства с «достойными людьми».

— Вы очаровательны, Фрида, — шепнул он, внезапно бросив на нее быстрый, проникновенный взгляд.

Глава III

Вечер был в самом разгаре. Длинный зал гудел, наполненный до отказа. Съехалась вся знать округа, много достойных бюргеров Мелсбурга и те фестивальные исполнители, кто давал концерты в течение всей недели. Последние, увы, в основном принадлежали к старой гвардии, так как, в отличие от более крупных курортов Монтрё и Люцерны, Мелсбург был небогат, и, выбирая между сантиментами и скудными средствами, комитет из года в год возвращался к знакомым именам и лицам. Сквозь сигаретный дым Мори разглядел немощную фигуру распорядителя, который едва доковылял до подиума, весь закованный в видавший виды тесный фрак с позеленевшими от пота подмышками. А там уже стоял виолончелист, высокий и тощий, как жердь, в сильно потертых на коленях брюках — видимо, надолго со своим инструментом он никогда не расставался. Музыкант разговаривал с английским контральто, Эми Риверс Фокс-Финден, обладательницей выдающегося бюста. Впрочем, какая разница, подумал Мори, весело пробираясь сквозь толпу со своей спутницей, — публика на концертах, всегда восторженно и долго аплодирующая, напоминала ему (как бы он ни любил своих соседей) радостных овец, усаженных в ряды и хлопающих передними ногами.

Им подали не поддающийся определению тепловатый напиток, в котором плавали кусочки тающего льда. Она не стала пить, а лишь понимающе переглянулась с Мори, словно говоря: «Как вы были правы… и как хорошо, что я угостилась у вас вкусным чаем». Ему еще померещилось, что она добавила при этом: «Вы меня порадовали!» Затем, слегка надавив локотком, она направила его в другой конец зала, где познакомила сначала с немецким, а потом с австрийским министрами. Он не преминул отметить про себя ту симпатию и уважение, с которыми каждый из них приветствовал ее, и с каким достоинством она отклонила их комплименты. Когда они вновь перемещались по залу, его шумно окликнул поверх голов некий спортивного вида англичанин — сияющая вставными зубами улыбка, налитые алкоголем глаза, двубортный синий блейзер с медными пуговицами, мешковатые бурые штаны и потертые замшевые туфли.

— Рад тебя видеть, дружище, — прогремел Арчи Стенч, размахивая бокалом с настоящим виски. — Не могу сейчас подойти. Должен держать нос по ветру. Я тебе звякну.

Мори слегка помрачнел и вместо ответа нетерпеливо махнул рукой. Ему не нравился Стенч, корреспондент лондонской «Дейли эко», который также подрабатывал «на стороне», ведя еженедельную светскую колонку в местной газете, где печатал легкомысленные статейки, часто довольно ядовитые. Несколько раз его жало вонзалось и в Мори.

К счастью, они оказались в дальнем конце огромного зала, где у широкого эркера собрались их близкие друзья. Здесь была рассудительная мадам Лудэн, одна из владелиц сети отелей; ее хрупкий муж разговаривал с доктором Альпенштюком, угрюмым любителем горных высот. Высокий, прямой, известный исполнитель йодля в молодости, этот достойный доктор ни разу не пропустил ни одного фестиваля. За его спиной, рядом с уродливыми сестрами Курте, за круглым столом, с которого она близоруко смела все коктейльные печеньица в пределах досягаемости, сидела Галли, маленькая русская старушка княгиня Галлатина, глухая как пень, редко подававшая голос, но посещавшая все мероприятия, чтобы поесть и даже кое-что унести с собой, умело спрятав в большую растрескавшуюся сумку, неизменно висевшую на ее локте, разбухшую от припасов и документов, доказывавших ее родство со знаменитым князем Юсуповым, мужем царской племянницы. Блеклое хроменькое существо с изношенным соболем на шее; каким бы ни было ее тяжелое прошлое, оно наградило ее покорной сладенькой улыбкой. Не слишком презентабельна, возможно, но тем не менее настоящая княгиня. Всеобщим вниманием владела совершенно противоположная особа — Леонора Шуц-Шпенглер, и пока они приближались, мадам Альтисхофер шепнула со смешком:

— Придется выслушать подробный рассказ о поездке Леоноры на охоту.

Замолчав на полуслове, Леонора послала им ослепительную улыбку. Это была оживленная маленькая брюнетка из Тессина, с красным смеющимся ртом, цепким взглядом и красивыми зубами; несколько лет тому назад она прогрызла себе путь к сердцу Германа Шуца — богатейшего экспортера сыра в Швейцарии, большого, бледного, грузного мужчины, который, казалось, был сделан из этого продукта. И все же Леонора сама по себе была достойна любви, хотя бы за ее великолепные и веселые вечера, пирушки, происходившие на вилле, выстроенной на холме, высоко над городом, во флигеле, освещенном свечами и отделанном красным деревом, со стенами, ощетинившимися изломанными рогами млекопитающих, среди которых порхали и щебетали стаи волнистых попугайчиков, пока Леонора, надев бумажный колпак, щедро потчевала гостей борщом, дыней, гуляшом, икрой, сырными блинчиками, пекинской уткой, трюфелями в портвейне и другими экзотическими блюдами, прежде чем затеять дикие и невероятные игры, рождавшиеся у нее в голове.

Мори редко обращал внимание на восторженные, бессвязные речи Леоноры, и мысли его блуждали, когда она продолжила описывать на французском поездку, из которой они с мужем недавно вернулись. До его сознания донеслось, что у Шуца к концу жизни проявились амбиции егеря: он арендовал охотничье угодье, кажется, где-то в Венгрии.

Леонора все не унималась, и его ухо невольно выхватило несколько фраз, после чего он начал внимательно вслушиваться, чувствуя, как внутри что-то больно сжимается. Она рассказывала вовсе не о Венгрии, а описывала одно местечко в высокогорной Шотландии, причем словами, внезапно показавшимися ему знакомыми. Не может быть; вероятно, он ошибся. Но рассказ продолжался, и его подозрение напряженно росло. Он услышал о дороге вверх по склону от устья реки, о панораме на болото с вершины холма, о реке, бегущей между высокими стенами ущелья прямо в озеро, о горе, доминирующей надо всем этим видом. Внезапно он ощутил дрожь, сердце перевернулось в груди и быстро забилось. Боже, мог ли он предполагать, что это вновь всплывет, причем так неожиданно? Ведь она назвала гору, и реку, и озеро; наконец она назвала пустошь, арендованную мужем, и все эти совершенно непредвиденные слова вызвали в Мори болезненный стыд, потрясение, дурное предчувствие.

Кто-то спросил ее:

— Как вас занесло в такую глушь?

— Мы добрались туда по абсолютно фантастической железной дороге — одна узкоколейка, три состава вдень… Прибыли на восхитительную маленькую станцию с таким симпатичным названием…

Он ни за что не хотел слышать это название, но все же пришлось, и оно вызвало в воспоминаниях последнее, неминуемое, хоть и невысказанное слово. Он повернулся, пробормотав какие-то извинения, и побрел прочь. Правда, тут же обнаружил, что у его локтя добродушно трется Стенч.

— Уже уходишь, дружище? Что, не в состоянии дольше выдержать подобное собрание чудиков?

Ему кое-как удалось отвязаться от журналиста. В фойе холодный сквозняк взбодрил его, привел в порядок спутанные мысли. Он понял, что нельзя убегать вот так, вынуждая мадам фон Альтисхофер возвращаться одной. Он должен подождать, отыскать менее людное место — вон там, рядом с колонной, возле выхода, — оставалось надеяться, что она не задержится надолго. И действительно, не успел он дойти до колонны, как мадам фон Альтисхофер оказалась рядом.

— Мой дорогой друг, вы заболели? — озабоченно произнесла она. — Я видела, что вы побелели как полотно.

— Я действительно почувствовал себя довольно странно. — Он с усилием выдавил улыбку. — Там до ужаса душно.

— В таком случае мы сейчас же уходим, — решительно заявила она.

Он хотел было протестовать, но сразу оставил все попытки. Артуро стоял на улице, разговаривал с другими шоферами. Она пожелала отвезти Мори прямо к нему на виллу, но — не столько из вежливости, сколько от отчаянной необходимости побыть одному — он настоял на том, чтобы доставить ее в Зеебург.

— Зайдите выпить глоточек, — предложила она, когда они прибыли. — На этот раз чего-нибудь настоящего. — А когда он отказался, заметила, что ему следует отдохнуть, и заботливо добавила: — Поберегите себя, мой друг. Если позволите, я позвоню вам утром.

Вернувшись домой, он прилег на час, пытаясь себя успокоить. Нельзя допустить, чтобы случайное слово, простое совпадение разрушило безмятежность бытия, которое он с таким тщанием выстроил. И все же это не было случайным словом. Это было слою, пролежавшее долгие годы в глубине его памяти, навязчивое и мучительное. Он должен его побороть, снова загнать в темноту подсознания. Но не мог с этим справиться, не мог запечатать ум от роившихся мыслей. За обедом он лишь делал вид, что ест: депрессия расползлась по всему дому, затронув даже слуг, ощутивших в его необычном настроении нечто, сказавшееся и на них самих.

После обеда он ушел в гостиную и постоял у окна на террасу. Уловил, что надвигается гроза; это было одно из тех быстрых, ослепительных проявлений, когда, крикнув Артуро, чтобы тот поставил пластинку Берлиоза, он смотрел и слушал с чувством абсолютного восторга. Теперь же он мрачно наблюдал, как огромная масса невесть откуда взявшейся чернильной тучи не спеша дрейфовала над Ризенбергом. Воздух неподвижно замер, наполненный душной тишиной, свет приобрел неестественный оттенок охры. Затем послышался вздох — слабый, словно издалека. Задрожала листва, а по плоской поверхности озера пробежала рябь. Небо медленно потемнело, став непроницаемо свинцовым, и закрыло гору, а потом полыхнуло голубым, раздались первые раскаты грома. Подул ветер — внезапный, пронизывающий, хлеставший, словно кнут. Деревья под ним вздрагивали, гнулись, пресмыкаясь, и роняли листву. В конце сада два высоких тополя бичевали землю. Озеро вспенилось, разбушевалось, волны набрасывались на маленький пирс, взвился желтый флаг, обозначая опасность. Молнии теперь сверкали не переставая, гром эхом разносился среди невидимых горных вершин. А затем полил дождь — сначала упали отдельные большие капли, словно предупреждая, что грядет не баюкающий дождик, а нечто зловещее. Так оно и вышло: с неба обрушилась пелена шипящей воды — настоящий потоп.

Мори резко отвернулся от окна и ушел наверх в спальню, еще более взволнованный, чем прежде. В аптечке в ванной комнате отыскал баночку с фенобарбиталом. А ведь он воображал, что снотворное больше никогда ему не понадобится. Принял четыре таблетки, но все равно знал, что не уснет. Раздевшись, рухнул в кровать и закрыл глаза. За окном дождь по-прежнему громко стучал по террасе, волны все еще обрушивались на берег, но в ушах у него звучало другое — ее имя… Мэри… Мэри Дуглас… Мэри… Дуглас… возвращая его сквозь годы в Крэгдоран и дни, когда он был молод.

Часть вторая

Глава I

Если бы древний мотоцикл Брайса не сломался, они никогда бы не встретились. Но словно по велению судьбы, в тот пыльный апрельский субботний день, когда он повернул назад, совершив прогулку вокруг Доранских холмов, приводной ремень почти бесхозной развалюхи распался на несколько частей, и одна из них полоснула по его колену. Он съехал на обочину, кое-как слез с мотоцикла и осмотрел ногу, пострадавшую меньше, чем он опасался, после чего огляделся по сторонам. Помощи ждать было неоткуда — кругом безлюдные, заросшие папоротником холмы, стремительная речушка Доран, широко раскинувшаяся пустошь, пересеченная этой единственной дорогой, и узкоколейка. Даже небольшая станция под названием Крэгдоран-Холт, которую он недавно миновал, казалась всеми покинутой.

— Черт! — воскликнул он.

Более дурацкого положения не придумать. До ближайшего города Ардфиллана оставалось не меньше семи миль; пришлось попытать счастья в Холте.

Повернувшись, он захромал вверх по холму, толкая тяжеленную машину и держа курс на одинокую платформу. Маленькую станцию украшал бордюр из побеленных камней, гордую вывеску «Выход к Западному Нагорью» обвивала ползучая жимолость, зеленая изгородь из боярышника сыпала лепестки на колею; но у него было не то настроение, чтобы умиляться этой красоте. В пределах видимости — ни души, зал ожидания заперт на замок, касса закрыта, похоже, на вечность. Он уже хотел сдаться, когда сквозь матовое стекло одного оконца с выведенным по трафарету словом «Буфет» заметил какое-то движение; внутри на подоконнике сидела черная кошка и спокойно умывалась. Он толкнул дверь, та поддалась, и он вошел.

В отличие от обычных станционных буфетов здесь на удивление царил полный порядок. Выскобленный дощатый пол, четыре круглых столика с мраморными столешницами, цветные виды Шотландского нагорья на стенах, а в дальнем конце — отполированный прилавок красного дерева, за которым висело овальное зеркало с рекламой муки «Браун энд Полсон». Перед зеркалом стояла молодая женщина и надевала шляпку. Она так и замерла при его появлении. Оба застыли, как восковые фигуры, пялясь друг на друга в зеркало.

— Когда следующий поезд на Уинтон? — нарушил он молчание, обратившись к ее отражению тоном, не скрывавшим раздражения.

— Последний уже ушел. Теперь не будет ни одного до воскресного дополнительного. — Она повернулась к нему лицом и мягко добавила: — Завтра в два часа дня.

— Тогда где носильщик?

— Дугал отправился домой добрых полчаса тому назад. Вы разве не встретили его на дороге?

— Нет… не встретил…

Он вдруг почувствовал дурацкую предобморочную слабость и наклонился, чтобы опереться на стол, именно тогда она заметила его ушибленную ногу.

— Вы поранились! — воскликнула она, быстро выходя из-за прилавка. — Прошу вас, присядьте и позвольте вам помочь.

— Пустяки, — ответил он, борясь с головокружением, и доковылял до стула. — Неглубокое рассечение ткани в подколенной области. Мотоцикл…

— Мне показалось, что я слышала хлопок. И рана довольно неприятная. Почему же вы сразу не сказали?

Она поспешила принести горячей воды, после чего, опустившись на колени, промыла рану и аккуратно перевязала полосками разорванной салфетки.

— Готово! — Покончив с делом, она поднялась. — Будь у меня иголка с ниткой, я зашила бы вам брючину. Но ничего, зашьете, когда вернетесь домой. А теперь вам не помешает чашечка хорошего чая.

— Нет… в самом деле… — запротестовал он. — Я доставил столько хлопот… Вы и так для меня сделали больше чем достаточно.

Но она уже суетилась у металлического электрочайника на прилавке. После пережитого потрясения горячий крепкий чай оказал целебное действие. Девушка присела на стул, наблюдая за незнакомцем с заинтересованным любопытством. И тут же кошка прыгнула к ней и начала мурлыкать. Девушка ласково погладила животное.

— Хорошо, что мы с Чернышом не ушли. В Крэгдоране в это время года не так много народа.

— Как и в любое другое? — слегка улыбнувшись, спросил он.

— Нет, — с серьезным видом возразила она. — Когда начинается сезон рыбалки и охоты, у нас полно посетителей, поэтому отец и держит это заведение. В Ардфиллане у нас пекарня. Если хотите, мы могли бы вас туда подвезти. Он всегда забирает меня в конце недели. — Она на секунду задумалась. — Совсем забыла, у вас же мотоцикл. Он сильно разбит?

— Не очень. Но мне все равно придется оставить его здесь. Если бы можно было погрузить его на уинтонский поезд, было бы здорово. Видите ли, это не моя машина. Хозяин — один парень из больницы.

— Не вижу причин, почему бы Дугалу не пристроить мотоцикл в служебном вагоне в качестве одолжения. Я поговорю с ним в понедельник утром. Но если ваш друг в больнице, ему еще долго не понадобится транспорт.

Позабавившись этим умозаключением, он объяснил:

— Мой друг не пациент. Студент последнего курса медицинского колледжа, как и я.

— Вот, значит, как. — Она рассмеялась. — Знай я об этом раньше, я так не гордилась бы своей перевязкой.

У нее был заразительный смех, естественный, очень приятный. Во всем, что касалось ее, чувствовалась теплота, и не только из-за ее цветовой гаммы — рыжевато-каштановая шевелюра с золотым отливом и мягкие карие глаза, темневшие на светлом, слегка веснушчатом лице, — но и благодаря открытой душе, не чуждой сочувствия. Она была, наверное, года на четыре младше его. Ей никак нельзя дать больше девятнадцати, размышлял он, и хотя ростом она не вышла, ее крепкая маленькая фигурка была ладно скроена, с хорошими пропорциями. В тот день она надела клетчатую юбку, подпоясанную лаковым ремешком, серый короткий жакет домашней вязки, маленькие поношенные коричневые башмаки и небольшую серую шляпку с пером кроншнепа.

Мори вдруг захлестнула благодарность за ее доброту — редкое для него чувство. В то же время она держалась с ним пристойно, именно так — чертовски пристойно. И, позабыв о ноющем колене и о катастрофическом ущербе, причиненном его единственному костюму, он улыбнулся девушке своей привычной открытой, обезоруживающей улыбкой, так часто выручавшей его в трудные времена. Хотя у него был высокий лоб, правильные черты, чистая кожа и густые светло-каштановые вьющиеся волосы, он не отличался особой привлекательностью в общепринятом смысле слова; нижней челюсти не хватало решительности. Но улыбка восполняла все его недостатки, освещая лицо, предлагая дружбу, выражая обещание, заинтересованность, понимание и, если нужно, заботу, а самое главное — излучая искренность.

— Полагаю, вы понимаете, как я благодарен за вашу безмерную доброту? Раз вы практически спасли мне жизнь, смею ли я надеяться, что мы станем друзьями? Меня зовут Мори — Дэвид Мори.

— А я Мэри Дуглас.

Щеки ее слегка порозовели, но она осталась довольна таким искренним проявлением дружелюбия и крепко пожала протянутую руку.

— Ну что ж, — торопливо произнесла она, — если хотите затащить сюда мотоцикл, я заберу Черныша и запру буфет. Отец приедет с минуты на минуту.

И в самом деле, едва они вышли на дорогу, как из-за вершины холма показалась двуколка, запряженная пони. Отец Мэри, которому представили Мори с подробным описанием его несчастья, оказался щуплым, низкорослым человеком с бледным острым лицом, белыми руками и ногтями от въевшейся в них муки и плохими зубами, как у всех представителей его ремесла. Пучок волос, торчавший надолбом, и маленькие, очень яркие карие глазки придавали ему несколько странный, птичий вид.

Он развернул повозку, умело прищелкивая языком, и, бросив искоса на Мори несколько долгих пронзительных взглядов, подвел итог рассказу дочери:

— Лично я толку в этих машинах не нахожу, как можно заметить. Держу Сэмми, нашего пони, для мелких поездок, а вагон с хлебом у меня развозит отличный клейдесдальский тяжеловоз. Но вы еще легко отделались. Мы вас благополучно доставим к восьмичасовому поезду в Ардфиллан. А пока поехали с нами, перекусите немного.

— Я никак не смею долее злоупотреблять вашей добротой.

— Не будьте смешным, — сказала Мэри. — Вы еще не видели остальных Дугласов. И Уолтера, моего жениха. Уверена, он будет рад знакомству. То есть, — вдруг ее осенило, — если ваши родные не будут о вас беспокоиться.

Мори улыбнулся и покачал головой.

— Не будут. Я один.

— И никого из близких? — поинтересовался Дуглас.

— Обоих родителей я потерял, когда был еще совсем маленьким.

— Но родственники-то остались?

— Никого, в ком бы я нуждался… или кто хотел бы меня видеть.

Заметив изумленное выражение на лице пекаря, Мори заулыбался еще шире и пустился в пространные объяснения:

— Я живу один с шестнадцати лет. Но мне все-таки удалось всеми правдами и неправдами отучиться в колледже… Время от времени даже везло получать стипендию.

— Боже мой, — задумчиво пробормотал маленький пекарь с искренним восхищением. — Весьма похвальное достижение.

Услышанное, вероятно, погрузило его в размышления, пока они тряслись по дороге; вскоре, однако, он встрепенулся и начал со всевозрастающим энтузиазмом рассказывать о местных достопримечательностях, многие из которых, уверял он, имели отношение к событиям 1314 года, предшествовавшим битве при Баннокберне.[21]

— Отец — большой знаток шотландской истории, — призналась Мэри, как бы извиняясь. — Мало чего он не знает о Брюсе или Уоллесе,[22] как, впрочем, и об остальных.

Приближаясь к Ардфиллану, Дуглас прибегнул к тормозному башмаку, чтобы пони было легче везти повозку вниз по склону, где раскинулся старый городок на берегу реки Ферт, сияющей в лучах заката сквозь дымку тумана. Они объехали открытую местность и попали в лабиринт тихих окраинных улочек. Вскоре повозка остановилась перед лавкой с поблекшей золоченой вывеской «Джеймс Дуглас, пекарь и кондитер», а ниже, буквами поменьше, было начертано: «Обслуживание свадеб», в третьей строке, совсем мелким шрифтом, шло: «Год основания — 1880». От заведения так и веяло старомодным духом, да и вряд ли оно процветало, так как на витрине был выставлен всего лишь многоярусный муляж свадебного торта между двух стеклянных ваз с сахарным печеньем.

Тем временем пекарь убрал кнут и прокричал:

— Уилли!

Из лавки выскочил смышленый паренек в непомерно длинном фартуке — от подбородка до земли.

— Скажи тетушке, что мы вернулись, сынок. Потом беги обратно и помоги мне с Сэмми.

Действуя очень умело, Дуглас распряг пони и провел его через узкий загончик на конюшенный двор, вымощенный булыжником.

— Ну вот и все, — весело объявил пекарь. — Проводи своего инвалида наверх, Мэри. Я поднимусь к вам через минуту.

Они взобрались по невысоким каменным ступеням снаружи дома, что вели в жилое помещение над лавкой. Узкий коридор открывался в парадную гостиную, отделанную потертым бордовым плюшем, на окнах висели портьеры с кистями из того же материала. В центре комнаты уже был накрыт к ужину массивный стол красного дерева, уютно мерцал огонь за каминной решеткой, перед которой распростерлась черная спутанная овечья шкура. И на ней немедленно расположился кот, выпущенный из рук Мэри. Она сняла жакет и выглядела очень по-домашнему в своей аккуратной белой блузе.

— Присядьте, пусть нога отдохнет. Я спущусь ненадолго вниз похлопотать. По субботам мы закрываемся в шесть, — сказала она и добавила с горделивой ноткой: — Отец не занимается вечерней торговлей накануне воскресенья.

Когда она ушла, Мори опустился на стул, ощущая острую неловкость в этой странной чужой комнате, окутанной полумраком. С тихим стуком упал уголек в камине. Из темного угла доносилось размеренное тиканье напольных часов, невидимых, если бы не отблески огня на старом медном циферблате. Чашки на столе, разрисованные голубыми ивами, тоже отражали огонь. Почему он вообще оказался здесь, а не корпит сейчас над учебниками по медицине в своей тесной мансарде? Ведь он поехал на прогулку, чтобы проветриться, — единственное послабление, которое он себе позволял, — прежде чем засесть на все выходные за книги. До выпускного экзамена осталось каких-то пять недель — это просто безумие, что он теряет здесь время таким бесполезным образом. И все же эти люди такие гостеприимные, а еда на столе выглядела чертовски аппетитно… При его скудных средствах он уже несколько недель не ел как следует.

Внезапно открылась дверь, и вернулась Мэри с чайным подносом в руках. Ее сопровождали дородная женщина, по виду страдающая водянкой, и высокий худой мужчина, лет двадцати шести, двадцати семи, очень благообразный, в темно-синем костюме и рубашке с высоким крахмальным воротничком.

— Вот теперь мы в полном сборе, — рассмеялась Мэри. — Тетушка Минни и, — она слегка покраснела, — мой жених, мистер Уолтер Стоддарт.

Пока она говорила, пришли ее отец с мальчиком Уилли, и, после того как пекарь пробормотал скороговоркой молитву, все уселись за стол.

— Мне тут рассказали, — с вежливой улыбкой обратился к Мори Стоддарт, в то время как Мэри разливала чай, а тетушка Минни с большим почтением обслужила Уолтера первым, положив ему холодной ветчины, — что с вами приключился довольно неприятный инцидент. Я сам в детстве пережил нечто подобное на дороге в Лусс. Когда же это было, позвольте? Ах да, в девятьсот девятом, тогда выдалось невероятно жаркое лето. Мне только-только исполнилось тринадцать, я быстро прибавлял в росте. В ту эпоху у меня был, естественно, педальный велосипед. Лопнула шина. К счастью, я отделался легкой ссадиной на левом локте, хотя вполне могла произойти трагедия. Передай мне еще сахару, Мэри, будь любезна. Ты же, кажется, знаешь, что я предпочитаю три кусочка.

— Ой, прости, Уолтер, дорогой.

Не только Стоддарт, очевидно, превозносил сам себя, но и все остальное семейство причисляло его к важным людям. Тетушка Минни, которая, похоже, была его главным обожателем, прошептала Мори с сиплой одышкой, что Уолтер — сын секретаря городского совета и занимает блестящее положение в бухгалтерском отделе газового департамента, а потому — завидная партия для Мэри, добавила она с многозначительным довольным кивком.

Ситуация заинтриговала Мори, провоцируя на шутку. Невыносимая манерность Уолтера, его высокомерие по отношению к Дугласам, напыщенная самоуверенность мелкого чинуши, даже привычка дергать длинной шеей при каждом глотке чая, совсем как страус, — все это сулило развлечение. Отдавая должное угощению на столе, Мори забавлялся тем, что поддакивал Стоддарту, слегка играя на его тщеславии, а сам не кичился перед семьей, держался с ними на равных и, не греша многословием, рассказывал интересные случаи из своей практики, когда подрабатывал в амбулатории при лечебнице. А вскоре последовала и награда — он явно поднялся в глазах Уолтера. Когда трапеза подошла к концу, Стоддарт вынул золотые часы, щелкнул крышечкой — в очередной раз продемонстрировав свою манерность, — и любезно адресовал Мори зубастую улыбку.

— Очень жаль, что приходится покидать вас так скоро. Я сопровождаю Мэри на церковное собрание. Если бы не это, я с удовольствием насладился бы вашей компанией. Однако у меня есть предложение. Я считаю, что вам в высшей степени не пристало переправлять свой мотоцикл в Уинтон без билета, sub rosa,[23] как говорится, о чем мне поведала Мэри. Это может подвергнуть вас всевозможным неприятностям и штрафам. В конце концов, Северобританские железные дороги составляли свои инструкции не для забавы! Ха-ха! Я предлагаю ют что. — Он обвел сидящих за столом радушной улыбкой. — Наш друг Мори достанет необходимую деталь в Уинтоне, вернется сюда в следующие выходные, починит машину и уедет на ней. Это, естественно, предоставит нам возможность снова с ним повидаться.

— Какая отличная идея! — просияла Мэри. — Ну почему мы сразу об этом не подумали?

— Мы, Мэри?.. — усомнился Уолтер, с важным видом пряча в карман часы. — Мне кажется, что я…

— О-о, ты умный парень, Уолтер. Прямо не знаю, что бы мы без тебя делали, — вмешался маленький пекарь, весело сверкнув глазами в сторону Мори; получалось, он был не такого уж высокого мнения о достоинствах Стоддарта. — Обязательно приезжайте. Мы все будем очень рады.

Все решилось, и когда Мэри поднялась, чтобы надеть шляпу и пальто, и, взяв Уолтера за предложенный им локоть, отправилась на церковное собрание, она улыбнулась Мори через плечо.

— Увидимся в следующую субботу, поэтому я не прощаюсь.

— Я тоже, — поклонился Уолтер. — Надеюсь продлить удовольствие нашего знакомства.

Через полчаса Мори ушел на станцию. Уилли, выслушавший больничные истории с горящими глазами, вызвался его проводить.

Глава II

Мори занимал небольшую комнату под крышей многоэтажного дома в плотно застроенном районе возле доков. Здешние окрестности, отрезанные от города бывшей свалкой, считались по праву беднейшими во всем Уинтоне. Оборванные рахитичные дети играли на растрескавшейся, разрисованной мелками мостовой, пока их матери, в шалях и капорах, стояли и судачили перед дверьми лавок. На каждой улице была или пивная, или харчевня, где подавали жареную рыбу с картошкой, а когда спускался туман, то сквозь него зазывно сияли три медных шара над дверью ломбарда.[24] С реки доносились гудки буксиров, на ремонтных дворах без устали стучали молотки. Район, безусловно, не курортный, зато, если срезать через Блэрхилл до Элдонгрова, то оттуда рукой подать до университета и Западной лечебницы. Помимо всего прочего, жизнь здесь была дешевой.

То, что Мори поведал пекарю Дугласу о себе, было, в общем-то, правдой, хотя и не всей. Первые двенадцать лет его жизни, единственного ребенка у снисходительных родителей среднего класса, прошли нормально: не в роскоши, но без особых проблем, в комфорте. Затем отец, местный представитель Каледонской страховой компании, слег с гриппом, подхваченным, как тогда думали, во время его поквартирных обходов. Целую неделю жена выхаживала его, а ему становилось все хуже. Позвали специалиста, и диагноз сразу поменялся на брюшной тиф, однако она успела тоже заразиться. Через месяц Дэвид оказался у дальней родственницы, вдовствующей сводной сестры матери, — бремя, принятое неохотно, никому не нужное. Четыре года юный Мори, несомненно, страдал от заброшенности, вкушая горький хлеб, но в шестнадцать вступил в действие предусмотрительно оплаченный отцом страховой полис на образование. Деньги небольшие, их хватило только на плату за обучение и жалкое существование, но все-таки хватило, и с помощью одного учителя, который проникся к нему сочувствием, распознав в ученике необычные способности, Мори поступил на медицинский факультет Уинтонского университета.

Об этих немаловажных обстоятельствах Мори, из соображений выгоды или характерной привычки драматизировать собственные усилия, иногда забывал. С неизменной скромностью и обаянием, заставлявшими большинство людей с первой минуты знакомства испытывать к нему симпатию, было приятно и часто небесполезно намекнуть на пережитые затруднения, различные уловки и ухищрения, к которым он был вынужден прибегать, на унижения, что пришлось вытерпеть, — как, например, выбивать блох из отворотов брючин, пользоваться общественным туалетом на верхней площадке лестницы, самому стирать рубашку, есть жареную картошку прямо с жирной газеты, — при этом его поддерживала только героическая решимость выбиться в люди, достичь высот.

Надо сказать, иногда ему случалось развлечься: то дружище Брайс пригласит к себе домой на обед, то кто-нибудь из больничного персонала подбросит бесплатный билет в театр или на концерт; а однажды, во время летних каникул, он провел незабываемую неделю на взморье, в доме своего профессора биологии. Разумеется, он никогда не упускал шанса, и если что-то для него делалось, то платил такой благодарностью и сердечностью, что это не могло не трогать, вызывая у людей доверие и любовь. «Как великодушно с вашей стороны, сэр, что вы оказали мне поддержку» или «Ты чертовски любезен, старина». При такой скромности и самоуничижении да еще с таким ясным, правдивым взглядом — ну разве мог он кому-то не понравиться? Он был абсолютно искренен в каждом своем слове. И когда он был в настроении, то сам верил всему, что говорил.

Праздность никогда не была отличительной чертой шотландских университетов, а за последние месяцы Мори почти не довелось отвлечься от учебы. Только по этой причине знакомство с семейством Дугласов привлекло его своей новизной. Всю неделю, изо дня в день посещая лечебницу и до глубокой ночи засиживаясь за учебниками, он переживал приятные ощущения, оттесняя их в глубину сознания. Неожиданно для себя он понял, что с нетерпением ждет визита в следующую субботу.

Утро выдалось серое, но теплое. Приняв приходящих больных до обеда, он сел на «дополнительный рабочий», что отходил с Центрального уинтонского вокзала в час дня. Билеты на этот поезд стоили дешево — невероятно, но цена не превышала четырех пенсов. Маршрут пролегал до устья реки Клайд, чтобы развезти по пути судостроительных рабочих. Мори прихватил с собой новый приводной ремень: Брайс, предвидя поломку, вообще-то заранее купил его еще несколько недель тому назад и теперь охотно передал другу без лишних разговоров. На узловой станции в Левенфорде Мори пересел на узкоколейку и вскоре после половины третьего, как раз когда солнце прорвалось сквозь облака, подъехал к Крэгдорану.

Маленький белый вокзальчик с цветущим боярышником и спутанной ползучей жимолостью теперь выглядел знакомым. Воздух был наполнен ароматом жимолости, до Мори донеслось гудение первого шмеля. Двое молодых людей, одетых как альпинисты, с рюкзаками на спинах, вышли из поезда чуть раньше Мори и отправились в буфет. Нагнувшись к нижнему окну, он увидел, как Мэри заворачивала в вощеную бумагу купленные ими сэндвичи. Затем туристы ушли, а она, проводив их до дверей, оглядела платформу.

— Это вы? — Мэри улыбнулась. — А я уже начала опасаться, что вы не приедете. Как колено, лучше?

Она завела его в буфет, заставила сесть. Подошел кот, потерся о его ногу.

— Уверена, что вы не пообедали. Я принесу вам сэндвичи и стакан молока.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — сказал он. — Я перекусил… в… буфете на узловой станции.

— Боже мой, — произнесла она шутливо, приподняв брови совсем как ее отец. — Это весьма странно. На узловой станции никогда не было буфета.

Она вынула из-под стеклянного колпака на стойке тарелку с сэндвичами, налила стакан пенистого молока и протянула ему со словами:

— В ближайшие дни вряд ли кто еще сюда заглянет, и я считаю, будет жаль, если пропадет хорошая еда. Просто сделайте мне одолжение.

Через минуту она уже сидела напротив него и боролась, как ему показалось, с каким-то внутренним волнением, которое вдруг вышло из-под контроля.

— А у меня для вас новость! — воскликнула девушка. — Вы произвели совершенно неизгладимое впечатление.

— Что? — Он отпрянул, не понимая ее.

— Уолтер от вас в полном восторге. С тех пор как вы уехали, он только и делает, что поет вам дифирамбы. Мол, какой вы приятный молодой человек. — Губы у нее дрогнули, но она подавила смешок. — Он очень раздосадован, что не увидится с вами сегодня вечером — ему нужно быть на собрании Гильдии муниципальных чиновников в Уинтоне, так что я должна передать вам его глубочайшие сожаления. — И прежде чем Мори как-то отреагировал, она продолжила: — Но завтра он устраивает для нас чудесную экскурсию. Нам предстоит обогнуть на пароходе Кайле-оф-Бьют, остановиться на обед в Гэрсее, а затем вернуться домой.

Он посмотрел на нее с хмурым выражением, ничего не понимая.

— Но я никак не могу приехать завтра.

— А это и не понадобится, — спокойно заявила она, — отец говорит, что вы переночуете у нас. Будете спать в комнате нашего Уилли.

Он все еще продолжал хмуриться, но постепенно лицо его прояснилось. Ему прежде не доводилось встречать таких простых, открытых людей. Приема в лечебнице на завтра не планировалось, и, конечно же, он не много потеряет, пропустив всего один день работы. Кроме того, воскресенье в Уинтоне — невыносимый день, который он всегда терпеть не мог.

— Поедете? — поинтересовалась она.

— С удовольствием. А сейчас я должен починить мотоцикл.

— Он в камере хранения. Дугал убрал его туда, чтобы не мешался под ногами.

В течение следующего часа Мори трудился, прилаживая новый ремень, который пришлось разрезать и заклепать. Время от времени она заходила к нему и наблюдала, как идет работа, не говоря ни слова, просто для компании. Когда он закончил, то выкатил машину и завел.

— Прокатимся?

Она посмотрела на него с сомнением, приложив ладонь к уху, чтобы заглушить громкое тарахтение выхлопной трубы.

— Никакого риска, — успокоил он ее. — Просто садитесь сзади и крепко держитесь.

— Я не могу отлучиться до прибытия четырехчасового. Но после вы могли бы отвезти меня домой. Я позвоню отцу из кассы, чтобы он не приезжал за мной.

— Тогда решено, — весело сказал Мори.

На душе у него стало необыкновенно легко. То ли оттого, что удрал от работы, то ли от зеленых просторов вокруг, но он чувствовал себя на подъеме, словно вдыхал какой-то редкий, небывалой чистоты воздух. Пока она не освободилась и для того, чтобы проверить мотоцикл, он по-быстрому прокатился до ближайшего холма, а когда вернулся, то она была готова к отъезду. Чернышу, которому пришлось остаться, Мэри налила блюдечко молока на ужин.

— Сесть я должна, наверное, сюда, — сказала она, пристраиваясь бочком на сиденье.

— Нет, так не годится. Вы можете слететь. Нужно сесть прямо.

Она засомневалась, затем скромно перекинула ногу, но так неумело, что не успел он отвести взгляд, как заметил белую полоску над чулком.

— Я пока не научилась, — сказала она, покраснев.

— У вас прекрасно получается.

Мори мигом запрыгнул в седло, и они поехали. Сначала медленно, тщательно объезжая все рытвины, а потом, когда он почувствовал, что девушка держится увереннее, то прибавил газу. И они помчались через болото так быстро, что ветер свистел в ушах. Она крепко обхватила его за талию и, повернув голову в сторону, прижалась к его плечу.

— Вы в порядке? — крикнул он.

— Превосходно! — в ответ прокричала она.

— Нравится?

— Это… так здорово. В жизни не ездила так быстро.

Они делали по крайней мере тридцать миль в час.

Когда он подкатил к лавке в Ардфиллане, щеки у нее горели, волосы растрепались от ветра.

— Какое удовольствие! — Она посмотрела ему в глаза и рассмеялась, слегка покачиваясь, все еще пьяная от скорости. — Пойдемте в дом. Я должна привести себя в порядок, а то у меня ужасный вид.

Пекарь приветствовал его сердечно, а Уилли — с еще большим энтузиазмом, чем прежде. Тетушка, однако, встретила гостя несколько сдержанно, ее глазки так и сверлили его, а временами в них появлялось холодное подозрение, хотя позже она несколько смягчилась, когда он внимательно выслушал все ее симптомы и предложил какие-то капли против одышки. На ужин подали макароны с сыром, простую здоровую пищу, хотя в ней не хватало некоторых изысков, которыми потчевали Уолтера. Вечер прошел тихо. Мори сыграл с пекарем в шашки, и тот одержал три безоговорочные победы подряд. Мэри, сидя на низенькой табуретке у камина, вязала крючком что-то воздушное, явно предназначенное для приданого. Глядя на растущее под ее пальцами кружево, он невольно представлял, как оно будет украшать подол ее ночной рубашки, — теплая, безобидная мысль, лишенная какого бы то ни было распутства. Время от времени она поглядывала на часы и отпускала замечания с ноткой спокойной озабоченности, и это так не соотносилось с той девушкой, полной огня и задора, которая весело неслась с ним по просторам всего час тому назад.

— Уолтер уже на собрании. — Потом снова: — Ему, разумеется, предоставят возможность сказать речь… Он так тщательно над ней трудился… Уж очень ему хотелось выступить. — И наконец: — Сейчас он уже, наверное, идет на вокзал. Надеюсь, не забыл надеть галоши, ведь он так легко простужается.

Спать разошлись рано. В задней комнатушке Уилли, окнами во двор, Мори впервые как следует пообщался с мальчиком, чья застенчивость заставляла того до сих пор отмалчиваться. Оказалось, в школе его недавно наградили совершенно замечательной книгой Дэвида Ливингстона — и вскоре они уже вместе бродили в африканских дебрях, открывали озеро Ньяса, сокрушались по поводу пагубного воздействия авитаминоза и укусов мухи цеце. Мори еще долго отвечал на вопросы, но в конце концов выключил свет, и они сразу заснули.

Глава III

На следующее утро Уолтер явился ровно в половине девятого и шумно приветствовал Мори как старого друга, не отойдя еще от своего успеха накануне вечером. Хотя несколько невоспитанных хамов покинули зал до окончания его речи, говорил он чрезвычайно хорошо, никак не меньше сорока пяти минут. По праву заслужив день отдыха, он был настроен насладиться им в полной мере. Ничто не могло доставить ему такого удовольствия, по его собственному признанию, как организация экскурсионной поездки.

Такая самонадеянная экспансивность удивила Мори. Быть может, в Уолтере было что-то от женщины, или ему, как человеку, не принятому в компанию коллег, так не хватало мужского общения, что он готов был прилепиться к первому встречному? Вероятно, его привлекала престижность профессии будущего врача, ибо он был откровенным снобом. Возможно и то, что неимоверное тщеславие просто вынуждало его демонстрировать собственную важность любому незнакомцу, оказавшемуся в городе. Мори пожал плечами и перестал об этом думать.

Мэри и ее брат давно были готовы, и они сразу отправились в путь. Уолтер возглавлял процессию вдоль эспланады,[25] ведя всех к пристани. Он явно вознамерился держаться стильно. В билетной кассе он потребовал билеты туда и обратно первого класса, небрежно добавив:

— Три взрослых и один детский… Мальчик еще маленький.

Кассир оглядел Уилли профессиональным взглядом и возразил:

— Четыре взрослых.

— Кажется, я просил три взрослых и один детский.

— Четыре, — устало повторил кассир.

Возник спор, краткий, но яростный со стороны Уолтера, закончившийся тем, что Уилли, допрошенный клерком, правдиво назвал свой возраст, таким образом выведя себя из категории льготников. Начало нехорошее, подумал Мори, глядя, как Уолтер с оскорбленным видом швыряет дополнительные монеты.

К пристани пришлепал маленький колесный пароходик с красными трубами. На борту красовалось название: «Люси Эштон». Уолтер, успевший прийти в себя, объяснил Мори, что все северобританские суда названы в честь персонажей из шотландской литературы, но он казался разочарованным, что они не поедут на «Куин Александрия», новом каледонском турбинном судне с двумя трубами, отсутствие которого, видимо, нанесло легкий урон престижу организатора экскурсии.

С парохода ловко спустили сходни, пассажиры поднялись на борт, и тут, оглядевшись по сторонам, Уолтер выбрал места на корме. Затем колеса начали вращаться, и кораблик отчалил от пристани, взяв курс через сияющее устье к открытому лиману.

— Восхитительно, не правда ли? — сказал Уолтер, усаживаясь поудобнее.

Дела теперь пошли гораздо лучше. Но на открытой палубе было свежо, и вскоре стало ясно, что разместил он их неудачно.

— Тебе не кажется, дорогой, что на этой стороне немного дует? — осмелилась спросить Мэри спустя несколько минут. Наклонив голову от ветра, она придерживала шляпку.

— Нисколько, — отрезал Уолтер. — Я хочу показать доктору Мори все наши местные достопримечательности. С этой стороны панорама ничем не прерывается.

А панорама, рассмотреть которую, несомненно, можно было без помех, так как большинство остальных пассажиров воспользовались укрытием в кают-компании, действительно была чудесная. Возможно, это был самый красивый вид во всем Западном Нагорье. Но Уолтера, хотя и самодовольно признававшего очарование пейзажа, как это по-хозяйски делают чичероне, больше интересовал коммерческий импорт городков, окаймлявших берег.

— Вон там расположен Скоури. — Он показал рукой. — Процветающая община. В прошлом году они установили у себя новый газометр. Мощностью двадцать тысяч кубических футов. Вот до чего дошел прогресс. А еще они представили городскому совету новый проект сброса сточных вод. Мой отец знаком с тамошним мэром. А по другую сторону находится Порт-Доран. Видите муниципальные здания за тем шпилем?

Они замерзали все сильнее. Даже Уилли посинел и вскоре ушел, пробормотав, что хочет взглянуть на ходовую часть судна. Но Уолтер безжалостно продолжал. Вот проклятый зануда, подумал Мори. Он сидел, вытянув ноги, спрятав руки в карманы, и, слушая вполуха, наблюдал за Мэри, которая, хоть и отмалчивалась по большей части, временами все-таки поддерживала Уолтера одним-двумя словами, покорная долгу. Он видел, что вся ее природа менялась в присутствии жениха. Огонь в ней угасал, веселость исчезала, девушка становилась сдержанной, замкнутой, застенчиво-послушной, как хорошая ученица в присутствии учителя. Ее ждет чертовски трудная жизнь с этим типом, когда они поженятся, рассеянно размышлял Мори — от ветра и монотонного гудения Уолтера его клонило в сон.

Наконец они пересекли Кайле, вошли в Гэрсейскую бухту и, маневрируя, приблизились к пристани. После недолгих поисков Уилли извлекли из теплых недр машинного отделения, и все сошли на берег.

— Как хорошо, — облегченно выдохнула Мэри.

Городок, куда многие ездили отдохнуть, производил впечатление привлекательного и процветающего курорта — центральная площадь с респектабельными магазинами, несколько отелей, гнездящихся на заросшем лесом холме, вересковая пустошь за ним и высокая гора.

— А теперь отправимся пообедать! — воскликнул Уолтер с таким видом, будто приготовил для всех сюрприз.

— О да, — радостно подхватила Мэри, — заглянем к Лангу. Он совсем рядом… очень удобно. — Она показала на скромный, но милый ресторанчик через дорогу.

— Дорогая моя, — сказал Уолтер, — я и не подумал бы повести доктора Мори к Лангу. Да и тебя тоже, если на то пошло.

— Мы всегда там обедаем, когда приезжаем с отцом, — сурою заметил Уилли. — У них готовят чудесные пирожки с бараниной, как нигде. И подают лимонад «Комри».

— Пойдем туда, Уолтер, дорогой…

Стоддарт прервал ее речь, подняв руку в перчатке, и спокойно произнес главную «новость» дня:

— Сегодня мы обедаем в «Гранд-отеле».

— Ой, нет, Уолтер. Только не в «Гранд-отеле». Там… одни снобы… и так доро…

Уолтер доверительно улыбнулся Мори, словно говоря: «Ох уж эти женщины».

— Это лучшее заведение, — пробурчал он. — Я заранее заказал столик из отцовского офиса.

Началось восхождение по склону холма к «Гранд-отелю», который величественно возвышался над ними. Длинная тропа проходила через лес, заросший колокольчиками, и местами была довольно крутой, даже чересчур. Время от времени между деревьев мелькали дорогие машины, ехавшие вверх по главной дороге. Мори почувствовал, что подъем, которым Стоддарт руководил, как опытный охотник за оленями, утомил Мэри. Тогда, чтобы дать ей передышку, Мори остановился и собрал маленький букетик колокольчиков, потом перевязал его сухой травинкой и, улыбаясь, вручил девушке.

— Под цвет вашего платья.

Так они добрались до вершины, и вспотевший, пыхтящий Уолтер привел их на широкую террасу отеля, где грелись на солнышке постояльцы. При появлении маленькой компании мгновенно воцарилась тишина. Вновь прибывшие ловили на себе любопытные взгляды, послышался смех. Главный вход находился на противоположной стороне здания. Уолтер не сразу нашел дверь на террасу. Но наконец, поплутав немного, они оказались в роскошном вестибюле с мраморными колоннами, и Стоддарт, спросив дорогу у величественного служащего в униформе с золотым позументом, повел всех в ресторан — громадное помещение, давящее своими размерами, в белых и золотых тонах, с большущими хрустальными люстрами и красным ворсистым ковром.

Было до нелепости рано, только-только часы пробили полдень, и хотя официанты находились в зале, они собрались стайкой вокруг стола метрдотеля и вели беседу, все столы пустовали.

— Слушаю, сэр.

Метрдотель, плотный краснолицый мужчина в полосатых брюках, белом жилете и визитке,[26] оторвался от стола и с сомнением выступил вперед.

— Обед на троих взрослых и ребенка, — сказал Стоддарт.

— Сюда, пожалуйста.

Метрдотель быстро оглядел компанию из-под опущенных век и приготовился вести их к дальней нише, на задворки, но Уолтер высокомерно заявил:

— Мне нужен столик у окна. Заказ сделан на имя секретаря городского совета Ардфиллана.

Метрдотель засомневался. Учуял чаевые, со смешком подумал Мори, но как он ошибается!

— Вы сказали у окна, сэр?

— Вон тот стол подойдет.

— Простите, сэр. Тот стол зарезервирован для майора Линдзи из Лохшила и его компании молодых английских джентльменов.

— В таком случае годится и следующий.

— Это стол мистера Мензиса, сэр. Он проживает здесь постоянно. Хотя… так как он редко спускается раньше четверти второго, а к тому времени вы, несомненно, закончите… Желаете расположиться там?..

Они уселись за стол мистера Мензиса. Меню на англизированном французском было вручено Уолтеру.

— Potage à la Reine Alexandra,[27] — начал он медленно зачитывать, самодовольно заметив в заключение: — Ничто не сравнится с французской кухней. К тому же пять перемен блюд.

Они так и сидели одни в зале, пока их обслуживали — быстро, с едва скрытым презрением. Обед был отвратителен, типичный для «Гранд-отеля» набор блюд, но гораздо ниже обычного стандарта. Вначале принесли густой желтоватый суп, состоящий, видимо, из муки и теплой воды; затем последовал кусок костистой рыбы, которую, вероятно, везли из Абердина в Гэрсей окольными путями через Биллингсгейт, что частично попытались завуалировать, полив ее клейким розовым соусом.

— Рыба несвежая, Мэри, — шепнул Уилли, наклонившись к сестре.

— Тише, дорогой, — шикнула она, борясь с костями.

Мэри сидела очень прямо и не отрывала взгляда от тарелки. Мори понял, что за видимым спокойствием она все остро переживает. Что касается его самого, то, по собственному его выражению, ему было наплевать — он-то здесь совершенно ни при чем, — но, как ни странно, его беспокоило, что она страдает. Он попытался придумать что-то легкое и веселое, чтобы ее приободрить, но на ум ничего не приходило. А тем временем Уолтер, сидевший напротив, трудился челюстями над следующим блюдом: куском жилистой баранины, поданным с консервированным горошком и картофелем, по виду и вкусу напоминавшим мыло.

На десерт принесли бледное бланманже с жестким черносливом. Закуска, которая появилась на столе незамедлительно, ибо теперь их в открытую подгоняли, приняла форму жесткой тощей сардины с голубоватым отливом, наколотой на кусок сухого тоста. Затем, хотя не было еще и часа дня и никто из постояльцев пока не появился, принесли счет.

Если бы Стоддарт сразу расплатился и они тотчас ушли, все было бы хорошо. Но к этому времени даже Уолтер сквозь свою толстую шкуру почувствовал пренебрежение персонала, а этого сын секретаря городского совета Ардфиллана никак стерпеть не мог. Кроме того, у него была склонность к точным цифрам. Он вынул из кармана жилетки один из карандашей, которые неизменно держал наготове, и начал проверять счет. Пока он был занят делом, в зал неторопливой походкой вошел из бара высокий и седой обветренный мужчина задиристого вида, с коротко подстриженными усиками, в блеклом килте из темной шотландки Королевского хайлендского полка. Его сопровождали трое молодых людей в жестких твидовых костюмах — все они, как сразу определил Мори, пропустили в баре больше чем по стаканчику. Усаживаясь за соседний столик, они шумно обсуждали, как прошла рыбалка на берегу реки Гэр — видимо, на том участке, которым владел мужчина в килте. Один из троицы, горластый тип со светлыми волосами и безвольным ртом, сильно под градусом, заметил Мэри. Перегнувшись через спинку стула, он так и впился в нее глазами, пока официант подавал первое блюдо. Жестами и подмигиваниями он призвал своих приятелей переключить внимание на девушку.

— Какая симпатичная шотландская рыбка, Линдзи. Лучше всех тех, что ты вытащил сегодня утром на берег.

Компания расхохоталась, еще двое обернулись и уставились на Мэри.

— Брось, ешь свой суп, — сказал Линдзи.

— К черту суп. Пригласим малышку к нам за стол. А то, как видно, ей не очень весело с ее шотландским дядюшкой. Что скажете, парни? Я похлопочу? — Он оглядел сотрапезников, ожидая согласия и поддержки.

— У тебя нет ни шанса, Харрис, — усмехнулся один из его друзей.

— На что спорим? — Он отодвинул стул и поднялся.

Уолтер, которому помешали с его математикой, нервничал с той минуты, как парни вошли в зал. И сейчас, совершенно сникнув, он повернул к ним голову.

— Не обращайте внимания, — пробормотал он. — Они не позволят ему подойти.

Но Харрис уже приблизился, отвесил преувеличенный поклон и, нагнувшись к Мэри, взял ее за руку.

— Прошу прощения, дорогая. Не доставишь ли нам удовольствие, разделив нашу компанию?

Мори заметил, как она вся сжалась. Если вначале щеки девушки пылали ярким румянцем, то теперь в ее лице не осталось ни кровинки. Бесцветные губы дрожали. Она умоляюще взглянула на Уолтера. Уилли тоже уставился на Стоддарта округлившимися глазами, в которых читались испуг и возмущение.

— Сэр, — с запинкой проговорил Уолтер, судорожно сглотнув, — вы сознаете, что обращаетесь к моей невесте? Нельзя так навязываться. Я буду вынужден позвать директора.

— Успокойся, дядюшка. Ты нас не интересуешь. Пойдем, дорогуша. — Харрис потянул Мэри к себе. — С нами не соскучишься.

— Прошу вас, уйдите, — тихо произнесла она страдальческим голосом.

Что-то в ее тоне возымело действие. Харрис потоптался еще немного, затем, поморщившись, отпустил руку девушки.

— Дело вкуса, — пожал плечами он. — Что ж… если ты мне не досталась, то я возьму ма-а-аленький сувенирчик.

Он подхватил со стола цветы Мэри и, по-театральному прижав их к губам, вернулся вразвалочку на свое место.

Наступила тягостная тишина. Все смотрели на Уолтера. Особенно мужчина в видавшем виде килте, при этом он скривил губы в жестокой насмешке. А взволнованный Уолтер являл собой жалкое зрелище. Позабыв о своем намерении проверить счет, он дрожащими пальцами полез в кошелек, торопливо швырнул на скатерть несколько банкнот и поднялся из-за стола, как встрепанная курица.

— Мы уходим, Мэри.

Мори тоже встал. В его характере не было ничего героического, да и соображения морали никогда особенно его не занимали, но тут он разозлился… в большей степени оттого, наверное, что попусту потратил весь день. Поддавшись внезапному нервному импульсу, почти предопределенному, он шагнул к соседнему столу и взглянул на Харриса, который, как видно, не очень обрадовался его появлению.

— Разве вам не было сказано есть суп? Теперь немного поздно, но, позвольте, я вам помогу.

Положив руку ему на затылок, Мори с силой надавил и трижды макнул лицо обидчика в тарелку. Это был густой суп, тот самый potage à la Reine Alexandra, который успел хорошенько застыть, поэтому Харрис, когда вынырнул, был весь в желтоватом клейстере. В мертвой тишине он кое-как нащупал салфетку. Мори тем временем взял букетик колокольчиков, вернул его Мэри, подождал минуту с бьющимся сердцем, а затем, так как ничего не произошло, если не считать того, что мужчина в килте теперь улыбался, вышел вслед за остальными из ресторана. На крыльце его поджидал Уилли. Мальчик восторженно вцепился ему в руку и еще долго тряс ее.

— Молодец, Дэйви. Это было здорово.

— Совсем необязательно было вмешиваться, — изрек Уолтер, когда они начали спуск через лес. — Все права и так были на нашей стороне. Как будто приличные люди не могут спокойно пообедать. Знаю я этого Линдзи… Мелкая сошка… Во всех его владениях не сыщется ни одной птицы или рыбы, он готов взять к себе в арендаторы любую шушеру из Лондона, но я… я сообщу куда следует… доведу до сведения властей. Я это дело так не оставлю, это же настоящий скандал.

Пока они шли к пристани, он продолжал в том же духе, делая упор на права личности и человеческом достоинстве, а закончил мстительным выплеском:

— Я, безусловно, расскажу обо всем моему отцу.

— И что он сделает? — спросил Уилли. — Отключит газ?

Возвращение домой было грустным и молчаливым. Начал накрапывать дождик, пришлось уйти в кают-компанию. Уолтер зализывал раны, поэтому наконец прекратил свой монолог, а Мэри устремила неподвижный взгляд куда-то вдаль и за все время пути едва произнесла слово. Уилли увел Мори, чтобы показать ему машинное отделение.

В Ардфиллане Уолтер великодушно предложил Мэри локоть. Они добрались до пекарни, вошли во двор, и Мори завел мотоцикл.

— Что ж… — Уолтер мрачно протянул руку. — Думаю, мы больше не встретимся…

— Приезжайте скорее снова, — быстро вмешался Уилли. — Не сомневайтесь, приезжайте.

— До свидания, Мэри, — сказал Мори.

Впервые с тех пор, как они вышли из отеля, она, прерывисто дыша, взглянула на него влажными глазами и ничего не сказала, ни слова. Но взгляд ее говорил о многом. А еще Мори заметил, что она больше не держит в руке букетик колокольчиков — она приколола его к блузе, прямо над сердцем.

Глава IV

В конце следующей недели Мори по-настоящему повезло. Секретарь колледжа из особого к нему расположения перевел его из амбулатории лечебницы и назначил на месяц помощником в стационарное отделение профессора Драммонда, а это означало, разумеется, что он мог оставить свое убогое жилище и поселиться при больнице до выпускного экзамена. Именно профессор Драммонд, выслушав однажды, как Мори расспрашивает пациента, заметил, хоть и несколько сухо:

— А вы далеко пойдете, мой мальчик. Такого врачебного такта, как у вас, я еще не встречал ни у одного своего студента.

Кроме того, Драммонд был одним из экзаменаторов по клинической медицине — немаловажный факт, не упущенный из виду Дэвидом, который в ближайшие четыре недели собирался продемонстрировать все свои лучшие стороны. Он будет внимательным и усердным, доступным в любой час, дьявольски трудолюбивым, он станет неотъемлемой частью отделения. Такая перспектива не сулила молодому упорному человеку, рвущемуся в бой, особых трудностей. И только в одном она вызывала у Мори необъяснимую досаду: он не сможет теперь ездить в Ардфиллан — не будет времени.

С момента расставания, после возвращения из Гэрсея, странные силы завладели его увлеченной и амбициозной натурой. Прощальный взгляд Мэри, такой грустный и проникновенный, ранил его, как стрела. Ее напряженное личико так и стояло перед его мысленным взором, и он не хотел прогонять это видение, что было весьма зловещим знаком. Что бы он ни делал, в любое время дня, в палате или лаборатории, он вдруг ловил себя на том, что рассеянно смотрит в пространство. И всегда он видел ее, такую милую и простую, отчего его охватывало жгучее желание оказаться рядом, вызвать у нее улыбку, быть ей другом — он не позволял себе думать о чем-то большем.

Он все надеялся получить от нее или ее отца весточку — хорошо бы еще одно приглашение, которое дало бы ему возможность связаться с семьей, хотя, конечно, поехать к ним он все равно не смог бы. Почему они не давали о себе знать? Раньше все первые шаги предпринимались с их стороны, поэтому он не желал быть назойливым, не получив какого-то намека, что ему там будут рады. Хотя, конечно, он должен что-то сделать… прояснить ситуацию… избавиться от этой неопределенности. Наконец, спустя десять дней, когда он довел себя до состояния взвинченности, в больницу пришла почтовая открытка на его имя с видом Ардфиллана. Послание было коротким.

Дорогой Дэвид!

Надеюсь, у Вас все в порядке. В последнее время я еще больше узнал об Африке. Там произошли какие-то беспорядки. Когда приедете навестить нас? Я соскучился.

Искренне Ваш,

Уилли.

В тот же день, сразу после вечернею обхода, он ушел в ординаторскую и позвонил в Ардфиллан. Пришлось подождать, пока его соединят с лавкой Дугласа. Сквозь помехи прорвался голос тетушки Минни.

— Это Дэвид Мори, — сказал он. — Я получил такую милую открытку от Уилли и решил позвонить. Хочу узнать, как вы там все поживаете.

Последовала короткая, но тем не менее заметная пауза.

— У нас все хорошо, спасибо.

Холодность тона совершенно его обескуражила. Поколебавшись, он произнес:

— У меня теперь новая работа, которая совсем не оставляет свободного времени… иначе я напомнил бы о себе гораздо раньше.

Она ничего не ответила. Он не отступал.

— Уилли дома? Я хотел бы поблагодарить его за открытку.

— Уилли занимается. Боюсь, его нельзя отвлекать.

— Тогда Мэри? — осмелился он почти с отчаянием. — Я хотел бы сказать ей пару слов.

— Мэри сейчас нет. Она со своим молодым человеком. Недавно она слегка приболела, но теперь вполне оправилась. Думаю, сегодня она вернется поздно.

Теперь замолчал он. Спустя несколько секунд произнес очень неловко:

— Ладно… передайте ей, пожалуйста, что я звонил… и мои наилучшие пожелания.

Он услышал, как она резко выдохнула. Слова полились скороговоркой, словно ее кто-то принуждал высказаться, хотя ей было нелегко.

— Ничего передавать я не буду и надеюсь, что вы не станете больше звонить. И еще одно, мистер Мори, я, конечно, не желаю ранить ваши чувства, но будет лучше для всех, включая вас самого, если в дальнейшем вы воздержитесь от того, чтобы нам навязываться.

На том конце провода дали отбой. Он медленно положил трубку и отвернулся от аппарата, мигая, словно получил удар по лицу. Что произошло? Разве он навязывался! Что он сделал, чем заслужил такой неожиданный и обидный отпор? Вернувшись к себе в кабинет в конце коридора, он присел за стол и попытался найти ответ.

Тетушка никогда не питала к нему особой благосклонности, а из-за частых головных болей, вызванных, как он подозревал, хроническим нефритом, она нередко проявляла вспыльчивость, что вполне понятно. Хотя, безусловно, причина таилась гораздо глубже — вероятно, в ее преданности Уолтеру вкупе с внезапной неприязнью, возникшей, видимо, у Стоддарта по отношению к нему. С грустью рассуждая подобным образом, Мори все же никак не мог поверить, что Мэри была в курсе этой резкой отповеди, и, поддавшись порыву, вынул из ящика рецептурный бланк и написал коротенькое письмо с просьбой увидеться при малейшей возможности. В тот вечер он дежурил на приеме больных, доставленных по «скорой помощи», поэтому не мог отлучиться из больницы даже на минуту, но ему удалось уговорить одного из стажеров выйти и опустить письмо в ящик.

Следующие несколько дней он с возрастающим нетерпением и тревогой ждал ответа. И почти потерял всякую надежду, когда ближе к концу недели получил письмо.

Дорогой Дэвид!

Я приеду в Уинтон в четверг, девятого, вместе с тетей, чтобы пройтись по магазинам. Если сможете подойти к часам на Каледонском вокзале примерно около шести, то я, наверное, там Вас встречу, но в моем распоряжении останется не более получаса, так как поезд домой отходит в половине седьмого. Надеюсь, Вы здоровы и не слишком заняты на работе.

Мэри

P. S. Уилли рассчитывает, что его открытка дошла.

Не письмо, а безжизненное железнодорожное расписание, и все же за сухостью угадывалось какое-то подводное течение, глубоко взволновавшее Мори. Он с болью почувствовал отсутствие той искорки, что загоралась в Мэри и озаряла все, к чему бы она ни прикасалась в его компании. Но он все-таки увидится с ней в следующий четверг. По крайней мере, этого он добился.

Когда пришел срок, он заранее все спланировал — договорился с Керром, другим практикантом, что тот подменит его на два часа вечером. Профессор Драммонд никогда не совершал вечерний обход раньше восьми, поэтому, если повезет, Мори ничем не рискует. Днем прошел дождь. Над городом сгущался туман, когда Мори покинул больницу и сел в желтый трамвай в Элдонгрове. Он боялся, что опоздает, но еще задолго до назначенного часа оказался на Каледонском вокзале и занял позицию под массивным центральным циферблатом. Был самый час пик, и под большим стеклянным куполом, непроницаемым для света из-за скопившейся за многие годы грязи, толпы пассажиров устремлялись к местным поездам. Пахло паром, туманом и сернистыми выделениями, сквозь которые пробивались пронзительные свистки отходящих локомотивов. С подземных эстакад змеевидными кольцами поднимался ядовитый дым, словно из ада.

Часы пробили шесть. Вглядываясь в незнакомые лица, Мори наконец заметил ее. Сердце его громко забилось, когда она двинулась к нему, нагруженная бесчисленными пакетами, такая маленькая и беззащитная в той суетливой толпе. На ней был темно-коричневый костюм с коротким жакетом, тонкая меховая горжетка и маленькая коричневая шляпка. Ничто другое ей так не пошло бы. Он впервые видел ее в таком официальном наряде, придававшем ей значительность, о которой он раньше не подозревал. Внезапно его потянуло к ней со всей страстью.

— Мэри!

Он освободил ее от пакетов, распутав бечевку с маленьких пальчиков в перчатке. Она улыбнулась ему слегка устало. Туман оставил след сажи на ее щеке, подчеркнул легкие тени под глазами.

— Вам все-таки удалось вырваться?

— Да, — ответил он, глядя на нее.

Они помолчали немного, затем он поинтересовался:

— Делали покупки?

— Мне кое-что понадобилось. А тетушка Минни решила устроить себе выходной. — Мэри прилагала усилия, чтобы говорить беспечно. — Она сейчас отправилась повидаться с подругой… Иначе я не смогла бы отлучиться.

— Разве вы не можете задержаться подольше?

Она, потупившись, опустила голову.

— Меня будут встречать… в Ардфиллане.

Неужели в ее ответе содержался намек на неусыпный надзор? Так это было или нет, ее явная усталость его встревожила, как и безжизненный тон, и упорное нежелание встретиться с ним взглядом.

— Похоже, вам не помешает чашка чаю. Зайдем сюда?

Он показал не без колебаний на буфет, залитый огнями и набитый людьми, лишь отдаленно напоминавший тихое заведение в Крэгдоране. Но она сразу покачала головой.

— Я уже выпила чаю с тетей во «Фрейзере».

Это был большой универмаг, торгующий домашней утварью. Мори почувствовал, как кровь прилила к голове.

— Тогда давайте не будем стоять среди этой проклятой толчеи. Пройдемся перед вокзалом.

Они воспользовались главным выходом и свернули на боковую улочку, ведущую в конец станции. Туман сгущался. Он клубился вокруг них, приглушая свет уличных фонарей и шум транспорта. Казалось, они бредут в собственном мирке, но Мори все равно не мог дотянуться до нее, не смел взять ее за руку. Даже их слова звучали неестественно, официально, совершенно бессмысленно.

— Как идет учеба? — поинтересовалась она.

— Нормально… надеюсь. А у вас как дела? Дома все в порядке?

— Вполне, благодарю вас.

— Как Уолтер?

Она ответила не сразу. А потом, словно решившись объяснить все и одним махом покончить с сомнениями, сказала:

— Он был расстроен, но теперь ему лучше. Видите ли… он хотел определиться с датой нашей свадьбы. Мне казалось, не стоит спешить… Я думала, следует немного подождать. Но сейчас все назначено… на первое июня.

Последовала долгая пауза. Первое июня, тупо повторял он про себя, всего через три недели.

— И вы счастливы? — спросил он.

— Да, — резонно ответила она, как благоразумная женщина, обладающая практичным умом, но Мори почему-то показалось, что говорила она как-то заученно. — Люди правильно поступают, когда рано остепеняются — есть время привыкнуть друг к другу. Уолтер хороший человек, из него получится хороший муж. Кроме того… — Она слегка запнулась, но продолжила: — Его связи в городе помогут нашему бизнесу. Дела у отца последнее время идут не очень успешно.

На них упали несколько больших капель, и через секунду начался настоящий ливень. Они нашли укрытие под козырьком закрытой лавки.

— От всей души желаю вам всего самого лучшего, Мэри.

— А я вам, Дэвид.

В узком закутке было абсолютно темно. Он не видел ее, но ощущал рядом всеми своими чувствами. Она дышала тихо и быстро, до него долетал запах мокрой горжетки. Ужасная слабость накатила на него, во рту пересохло, ноги сделались ватными.

— Я не должна пропустить поезд, — сказала она почти шепотом.

Они вернулись на вокзал. У них оставалась всего лишь минута. Поезд уже стоял на перроне. Мори нашел ей угловое местечко в вагоне третьего класса. Она опустила окно, а он поднялся на ступеньку снаружи вагона. Раздался пронзительный свист, локомотив с шипением выпустил пар. Она высунулась из окна. В лице — ни кровинки. Дождь размазал сажу на ее щеке, привел в негодность маленькую горжетку. Она смотрела на него широко открытыми, потемневшими глазами. На ее шее бешено пульсировала маленькая жилка.

— Значит, до свидания, Дэвид. — Голос ее дрожал.

— До свидания… Мэри.

Боль в груди была невыносимой. Мэри уезжает, ничего не изменить, он больше никогда ее не увидит.

Поезд тронулся — и они одновременно, поддавшись инстинкту, совершенно безответственно, словно это было предопределено самой судьбой, потянулись друг к другу и слепо, страстно слились в безумном, диком и восхитительном поцелуе. Поезд постепенно набирал ход. Дэвид соскочил со ступеньки в конце перрона, покачнулся, как пьяный, и чуть не упал. Мэри по-прежнему высовывалась из окна, но состав утянул ее в темноту туннеля. Сердце у Мори бешено колотилось от восторга, на глаза навернулись слезы и, к его ужасу, потекли по щекам.

Глава V

Внезапно он словно очнулся и вспомнил, что в восемь часов должен приехать его шеф, чтобы сделать поясничную пункцию больному, поступившему в отделение после обеда. Нужно мчаться в больницу, чтобы освободить Керра. Он выбежал из вокзала на туманную улицу. Ему повезло сесть на элдонгровский трамвай, который хоть и с большим трудом, но довез его вовремя. Как прошли следующие два часа, он так никогда и не вспомнил. Говорил и действовал будто автомат, едва сознавая, что находится в больнице. Раз или два он ловил на себе изумленный взгляд Драммонда, однако профессор не отпустил никаких комментариев, и наконец, ближе к десяти вечера, Мори сумел уйти к себе и дать волю своим чувствам.

Он полюбил, а так как вкус ее поцелуя был все еще на его губах, он знал, что она тоже полюбила. Это была неизбежность, которая даже отдаленно ни разу не приходила ему в голову. Все его мысли, все силы и устремления всегда были сосредоточены исключительно на одном — на карьере, желании вытащить себя из болота бедности и добиться в жизни ослепительного успеха. Что ж, рассуждал он, испытывая душевный подъем, если он мог действовать в одиночку, то разве нельзя достичь того же самого вместе с ней, при ее поощрении и поддержке? Пусть у нее скромный социальный статус, зато она обладает всеми качествами идеальной подруги-помощницы. Он не мог ее потерять — одна только мысль об этом заставляла его морщиться, словно от перспективы внезапной смерти.

В тоске он нахмурил брови: что же теперь делать? Ситуация, в которую она попала, когда уже назначена дата свадьбы, причем через три недели, требовала незамедлительных действий. Что, если из-за какого-то страшного невезения он не сумеет ничему помешать? И тут он с ужасающей ясностью представил, как педантичный до умопомрачения Уолтер потребует полного выполнения супружеских обязанностей во всем, в том числе и в самой интимной сфере. Этого было достаточно, чтобы довести его до безумия. Он должен написать Мэри — срочно! — и отправить письмо экспресс-почтой.

Когда он потянулся к столу за бумагой, внезапно зазвонил телефон «скорой помощи». С досадливым стоном он снял трубку. Это оказался Макдональд, ночной оператор коммутатора.

— Мистер Мори…

— Черт возьми. Мак… что на этот раз? Очередной ложный вызов на понос?

— Это личный звонок вам… Я сейчас соединю.

На линии что-то заурчало, а потом:

— Дэвид…

У него перехватило в горле.

— Мэри, неужели это ты?

Она говорила сдержанно и в то же время напряженно:

— Я спустилась в лавку… Все остальные уже спят, и я здесь в полной темноте… но мне просто необходимо было поговорить с тобой… Дорогой Дэвид, я так счастлива.

Перед его мысленным взором промелькнуло милое видение — она стоит в ночной рубашке и тапочках в полумраке маленькой булочной.

— Я тоже, дражайшая Мэри.

— С той самой первой минуты в Крэгдоране… когда я увидела тебя в зеркале… я знала, Дэвид. А когда я подумала, что тебе все равно, это чуть не разбило мне сердце.

— Но теперь ты знаешь, что ошиблась. Я просто схожу по тебе с ума.

Он услышал, как из ее груди вырвался тихий, долгий вздох, и это было лучше всякого ответа.

— Я не могу долго говорить, дорогой Дэвид. Мне просто нужно, чтобы ты знал: я ни за что не выйду замуж за Уолтера. Никогда… никогда. Я и раньше не хотела, но дала себя уговорить. А потом, когда думала, что не нужна тебе… Но теперь я все ему расскажу… сразу с утра.

Он не мог допустить, чтобы она одна решала эту проблему.

— Я пойду с тобой, Мэри. Попрошу у Драммонда выходной.

— Нет, Дэвид, — твердо возразила она. — Тебе еще держать экзамен. Очень важно, чтобы ты сдал. А после сразу приезжай к нам. Я буду ждать… — Она слегка запнулась. — И… если у тебя выдастся свободная минутка, то напиши мне.

— Обязательно, Мэри. Я уже начал письмо.

— Жду не дождусь, когда его получу. Ну а теперь мне пора. Спокойной ночи, Дэйви, дорогой.

На том конце провода положили трубку. Сейчас она на цыпочках поднимется по лестнице притихшего дома в свою спальню, рядом с комнатой Уилли. Схватив перо и бумагу, он набросал длинное и пылкое письмо, после чего разделся в каком-то трансе и упал на кровать.

Следующим утром он воодушевленно и с двойной энергией взялся за подготовку к выпускным экзаменам. Теперь, на последнем рывке, время не шло, а бежало. Когда настал решающий день, он вошел в «Элдон Холл» натянутый, как струна, но уверенный в себе и занял место за одним из столов. Выдали первые бланки с вопросами. После быстрого ознакомления он увидел, что вопросы ему подходят, и начал писать, ни разу не подняв глаза, заполняя страницу за страницей ровным четким почерком. Последующие три дня, разрываясь между больницей и университетом, он во время экзаменов садился за тот же стол и старался изо всех сил — не только ради себя самого, но и ради нее.

Затем настал черед экзаменов по клинике. На терапии он сразу поставил диагноз: бронхоэктаз со вторичным церебральным абсцессом. Ему казалось, что он хорошо справляется. В последний день сессии он явился на устный экзамен. Драммонд, сидевший рядом со стариком Мердо Маклишем, профессором королевской кафедры акушерства, известным среди студентов под кличкой Хайлендский Мерин, и Первисом, приглашенным экзаменатором, дружески ему кивнул и заметил своим коллегам:

— Это тот парень, у которого есть врачебный такт.

— Похоже, у него есть гораздо больше, — сказал Первис, просмотрев его экзаменационные листы.

Они начали опрос, и Мори — быстрый на ответ, сговорчивый, улыбчивый и при этом неизменно почтительный — чувствовал себя на высоте, хотя Мерин давал ему повод для беспокойства. Эта устрашающая личность, наводившая ужас на многие поколения шотландских студентов, но в то же время оказывавшая им поддержку, уже успела войти в легенду благодаря своей грубой прямолинейности и вульгарному юмору. На вводной лекции семестра он имел обыкновение вызвать к кафедре какого-нибудь робкого юношу, швырнуть ему кусок мела и, ткнув в доску с мрачной ухмылкой, на глазах у всего потока высказать в самых грубых выражениях свое пожелание получить наглядное изображение женских наружных половых органов. Сейчас же он говорил немного и внимательно наблюдал за Мори, а в его маленьких красных глазках сквозило подозрение. Вскоре, однако, опрос подошел к концу, и Первис сказал с улыбкой:

— Думаю, нет необходимости задерживать вас долее. — Когда Мори ушел и за ним закрылась дверь, он добавил: — Приятный юноша.

Мерин раздраженно покачал головой.

— Соображает хорошо, — проворчал он, — хотя, конечно, большой пройдоха.

Его коллеги расхохотались. В этом возрасте никто старика Мердо уже не воспринимал всерьез.

Результата экзаменов должны были вывесить в субботу утром. Пока Мори поднимался подлинной тропе на университетский холм, вся его уверенность куда-то испарилась. Он ошибался: и вовсе он не преуспел на экзаменах, а провалился. Он едва осмелился подойти к доске объявлений у главной арки. Его имя оказалось наверху списка рядом с двумя другими. Он сдал с отличием.

У Мори закружилась голова. После всех лет неизменного самоотречения в торжественность минуты как-то не верилось. Радость была двойной оттого, что вскоре он разделит ее с Мэри. Едва выслушав поздравления сокурсников, собравшихся вокруг доски, он немедленно отправился в местный почтовый филиал у подножия Гилморского холма и послал телеграмму: «ПРИБУДУ АРДФИЛЛАН ПОЕЗДОМ 17.30 СЕГОДНЯ».

Он надеялся, что к этому часу она успеет вернуться из Крэгдорана, и действительно, когда он приехал, она была уже на вокзале, встречала его. Быстро-быстро, с сияющими глазами, бледная, но еще красивее, чем раньше, она приближалась и, оказавшись рядом, задохнувшись, не обращая ни на кого внимания, подставила ему губы. Если за последние лихорадочные дни он забыл теплую свежесть ее поцелуя, то теперь узнал заново. Они покинули вокзал и направились к пекарне, а он так и не выпустил ее руки. Переполненные чувствами, они пока не произнесли ни одного вразумительного слова. Он видел, что она не осмеливается задать самый важный на тот момент вопрос, и хотя заранее готовился интригующе долго рассказывать о своем успехе, сумел лишь робко выдавить, не поднимая глаз:

— Я сдал, Мэри… с отличием, среди первых.

Она вдруг нервно сжала ему пальцы и напряженным от эмоций голосом произнесла:

— Я знала, что так и будет, Дэйви, дорогой… я так рада, ужасно рада за тебя. Теперь нам вместе ничего не страшно.

Он в тревоге склонился к ней.

— Что, трудно пришлось?

— Нелегко. — Она нежно на него взглянула, смягчив тем самым последовавшие слова. — Когда я пошла к Уолтеру, он сначала решил, будто я шучу. Все никак не мог поверить, что какая-то женщина его отвергла. А когда убедился в моей серьезности… повел себя… не очень красиво. Потом его родители пришли к моему отцу… это тоже было неприятно… — Она печально улыбнулась. — Я узнала про себя много нового.

— О боже, — простонал он. — Подумать только, тебе столько пришлось вынести, а меня не было рядом. С каким удовольствием я сломал бы этому негодяю шею.

— Нет, — серьезно сказала она. — Наверное, это я виновата. Но я могу только благодарить небеса за то, что избавилась от этой семейки… — Она сильнее прижалась к нему. — И за то, что встретила тебя. Я люблю тебя, Дэйви.

— А я тебя, Мэри.

— Это самое главное, — вздохнула она. — Все остальное не имеет значения.

— Но разве твои родные не встали за тебя горой?

— Отчасти, — сказала она. — Не считая Уилли, они не слишком мною довольны из-за всего… Ну вот мы и пришли, сначала заглянем к отцу.

Мэри завела его в пекарню через боковой вход. Там было тесно и темно, от двух раскаленных печей шел жар, и сладко пахло свежеиспеченным хлебом. Дуглас вместе со своим помощником Джоном Дональдсоном задвигал тяжелую полку, на которой выстроились ряды двойных шотландских буханок, темной корочкой вверх. Пекарь, без пиджака, в испачканном мукой фартуке и старых белых холщовых туфлях, бросив взгляд через плечо, увидел Мори, но не стал прерываться. Покончив с делом, он медленно снял фартук и только тогда подошел.

— Сам, значит, явился, — сказал Дуглас, не улыбаясь, и протянул руку.

— Отец, — выпалила Мэри, — Дэвид с отличием сдал экзамен, он среди первых в списке.

— Значит, ты теперь врач. Ладно, уже кое-что.

Он повел их за собой из пекарни наверх, в гостиную, где Уилли сидел за расчищенным столом и делал уроки, а тетушка Минни вязала у окна. Мальчик радостно улыбнулся при виде Мори. Тетка, однако, даже не взглянула в его сторону, продолжала вязать, хмуро уставившись на мелькающие спицы.

— Садись, парень, садись, — сказал маленький пекарь. — Сегодня мы выпили чайку пораньше, не как обычно… но… может, позже, если проголодаешься, Мэри принесет тебе перекусить.

Дэвид опустился у стола на жесткий стул, Мэри придвинула ближе к нему свой стул и тоже села.

— Выйди из комнаты, Уилли, — сказала тетушка, воткнув наконец спицы в вязание и одарив Мори холодным взглядом. — Слышишь меня, Уилли!

Мальчик ушел.

— Итак, Дэвид, — начал пекарь, — ты должен понять, что для всех нас это было потрясение…

— И для всех прочих тоже, — встряла тетушка Минни, возмущенно качая головой. — Весь город гудит. Просто скандал и позор.

— Да, — снова заговорил Дуглас. — Мы оказались в весьма неприятной ситуации. Моя дочь обручилась с достойным человеком. У него хорошие связи, в округе его уважают. Она не только обручилась, но уже назначили день свадьбы… когда ни с того ни с сего, без всяких причин, она вдруг все отменяет ради какого-то незнакомца.

— Причина была, сэр, и очень весомая. Мы с Мэри полюбили друг друга.

— Полюбили! — воскликнула тетка неописуемым тоном. — Но до того, как вы прикатили на этой своей проклятой тарахтелке, как какой-нибудь… какой-нибудь недоделанный Лохинвар,[28] она любила Уолтера.

— Ничего подобного. — Мори почувствовал, как Мэри украдкой коснулась его руки под столом. — Она никогда его не любила. И я убежден, что она никогда не была бы с ним счастлива. Вы назвали Стоддарта достойным человеком. Я же считаю его напыщенным, самодовольным, бесчувственным ослом.

— Хватит! — резко перебил его Дуглас. — Уолтер, возможно, не без странностей… но мы знаем, что нутро у него крепкое.

— А про вас даже этого не скажешь! — бросила тетка.

— Мне жаль, что вы обо мне такого плохого мнения. — Мори с укоризной посмотрел на Минни. — Надеюсь, позже вы его измените. Помолвки расторгают довольно часто. Лучше поздно, чем никогда.

— Верно, — тихо шепнула Мэри, — Уолтер мне никогда не был нужен.

— Тогда почему же ты раньше об этом не сказала, окаянная твоя душа? Теперь ты настроила Стоддартов против нас. И они всегда будут нас ненавидеть. Сама знаешь, каково теперь придется твоему отцу.

— Да, хорошего теперь не жди… но чем меньше разговоров по этому поводу, тем лучше.

— А я все-таки выскажусь, Джеймс. — Тетушка наклонилась вперед, обращаясь к Мори: — Вам может вздуматься, что у нас тут все легко и гладко. Но это не так. Совсем не так. Со всеми этими большими комбайнами и хлебом, выпеченным автоматами, а еще прибавьте доставку грузовиками, что утюжат наши дороги, не говоря уже об изменениях, которые мы должны внести по новому закону о фабриках, моему зятю много лет приходится нелегко, он трудится в поте лица, а ведь здоровье у него уже не то. А Уолтер определенно пообещал, что через своего отца…

— Хватит, Минни. — Дуглас поднял руку. — Чем меньше сказано, тем быстрее забудется. Мне пока удается стоять на собственных ногах. Так было и, надеюсь, с Божьей помощью, так и будет.

Наступила тишина. Мори, пожав руку Мэри, обратился к пекарю. Никогда еще он не представал в таком выгодном для себя свете, его свежее умное молодое лицо так и сияло от искренних чувств.

— Я сознаю, что причинил вам много неприятностей, сэр… и боли. Мне искренне жаль. Но есть такие вещи, против которых ты бессилен… например, молнии… случается, они ударяют. Вот так и произошло со мной и Мэри. Быть может, сейчас вы обо мне не слишком высокого мнения. — Он повернулся к тетушке Минни. — Но я вам еще докажу… Вы не пожалеете о том, что я стал вашим зятем. У меня есть диплом, причем хороший. Я легко получу работу, и пройдет совсем немного времени, как я обзаведусь первоклассной практикой. Я хочу лишь одного — чтобы Мэри была со мной — и уверен, она тоже этого хочет.

Он улыбнулся, переводя взгляд с одного на другого, своей застенчивой, обаятельной, трогательной улыбкой.

Все молчали. Несмотря на решение проявить твердость, пекарь не смог удержаться от одобрительного кивка.

— Хорошо сказано, Дэвид. И раз уж ты высказался, я тоже признаюсь, что с самого первого раза… как и моя Мэри… — он улыбнулся дочери, — я проникся к тебе симпатией. Мне понравилось, что ты многого добился. А раз чему быть, того не миновать, я согласен на вашу помолвку. Что касается женитьбы, то нужно подождать для приличия, да, нужно подождать, чтобы не допустить в городе скандала. Поработай месяца три или четыре, а там поглядим. Что скажешь на это, Минни?

— Что ж… — смягчилась тетка. — Нечего плакать над разлитым молоком. — Даже на нее произвела впечатление пылкая маленькая речь недавнего студента. — Наверное, ты прав… нам не стоит поступать с ними слишком сурово.

— Спасибо, папа… спасибо, тетушка Минни. — Мэри вскочила и бросилась их целовать. Щеки ее пылали, на лоб упал выбившийся из прически локон, и она отбросила его назад с торжествующим видом. — Я знала, что все будет хорошо. А сейчас, тетушка, можно, я принесу Дэвиду немножко поесть?

— Принеси ему печенья и сыра. И захвати несколько вишневых кексов из свежей партии. Я знаю, он их любит. — Она бросила на Мори косой взгляд. — В прошлый раз шесть штук проглотил.

— И еще одно, папа, — с ангельским видом взмолилась Мэри. — Можно Дэйви остаться здесь на ночь? Пожалуйста. Я так давно его не видела.

— Ладно… но только на одну ночь. Завтра ему придется уехать, искать работу. — В голову маленького пекаря закралась какая-то мысль, и он сурово добавил: — А если ты рассчитываешь на прогулку сегодня вечером, то Уилли пойдет с вами.

Мэри заметалась между кухней и гостиной, выстроив перед Мори тарелочки с отборным угощением, но после всего пережитого в этот волшебный день кусок не лез ему в горло, аппетита почти не было. Когда он поужинал, она надела шляпку и пальто. Каждое ее движение казалось ему особым и значительным, дорогим, неповторимым, восхитительно женственным. Они вышли рука об руку и побрели в темноте вдоль городской стены, а Уилли крутился где-то рядом. Мальчик, взволнованный тем, как повернулись события, болтал не останавливаясь и забрасывал Мори всевозможными вопросами, а у того не хватало духу сказать, чтобы он не мешал им. Зато Мэри, терзаемая тем же желанием, оказалась сообразительнее.

— Уилли, дорогой, — мило произнесла она, когда они достигли конца дорожки, — я только что вспомнила, что забыла купить для тетушки на завтра мятных лепешек. Держи трехпенсовик. Сбегай в лавку Макеллара и купи лепешек на два пенса, а себе — шоколадный батончик. Вот молодец. А мы с Дэйви посидим здесь, пока ты не вернешься.

Когда Уилли умчался прочь, они скрылись в пустой беседке. Забившись в угол, куда не доставал ветер, они прижались друг к другу, и стук их сердец заглушал шум прибоя. На берег накатывали волны, по небу пролетала падающая звезда, но они этого не замечали. У Мэри были сухие и теплые губы, а невинность ее поцелуя, пусть даже пылкого и страстного, никогда прежде так его не трогала.

— Дэйви, дорогой, — прошептала она, прижимаясь щекой к его щеке. — Я так счастлива, что готова умереть. Во мне столько любви, что сердце вот-вот разорвется.

Глава VI

Несколько дней спустя состоялась церемония выпуска. Как только Мори сдал взятые напрокат шапочку и мантию, тут же начал искать подходящую работу. В лечебнице ему с ходу предложили два места на выбор. Но здесь платили жалкие гроши, к тому же он давным-давно мудро решил, что не пойдет изнурительной дорогой науки, дожидаясь продвижения. Были и другие вакансии, в основном от сельских врачей, которым требовался помощник, но такую перспективу он отмел сразу, хорошо понимая, что деревенские эскулапы не станут искать среди выпускников, сдавших с отличием, — им требовались молодые здоровяки, которые едят что угодно, не обременены женой и готовы в любое время дня и ночи выезжать на роды. Нет, такое место для него не годилось, он также ни за что не согласился бы ни на какую временную должность, как то: замещающий врач, работа в благотворительном медпункте, разовый контракт с одной из мореходных компаний, — все было отвергнуто. Ради себя и Мэри он должен был найти место получше. Он внимательно просматривал колонки «Ланцета»[29] и «Медицинского журнала», засиживался в читальном зале общественной библиотеки Карнеги, не пропуская ни одного объявления в местных газетах. Не находил ничего подходящего, и это его сильно тревожило. Но однажды он наткнулся на неброскую рамку в колонке «Требуется» в газете «Уинтон геральд».

«Больнице Гленберн, Кранстоун, требуется врач на постоянную работу. Жалованье — пятьсот фунтов в год, предоставляется коттедж без мебели. Место освобождается с первого января. Обращаться к секретарю Уинтонширского совета при Департаменте здравоохранения».

Мори с шумом выдохнул. Как раз то, что нужно, — правда, приступить к работе сразу не удастся, но это, по сравнению с другими преимуществами, незначительная мелочь. Он знал эту больницу, частенько ею любовался, выезжая за город на выходные. Расположенная в живописной холмистой местности, куда, набравшись терпения, можно было добраться из Уинтона трамваем, она среди местных была известна как «лихорадочная», так как одно время специализировалась исключительно на инфекционных заболеваниях. Теперь, однако, здесь в основном лечили туберкулезных детишек. Больничка маленькая, разумеется, всего четыре изолированных корпуса — примерно на шестьдесят коек — с центральным административным зданием, лабораторией, общежитием медсестер и аккуратной сторожкой с красной черепичной крышей при входе. Лучше и не придумать: приличное жалованье, служебный дом (они наверняка предпочтут женатого), лаборатория, в которой он сможет проводить исследования. Не место, а конфетка, твердил он про себя. Конечно, он знал, что конкуренция ожидается жестокая, не на жизнь, а на смерть, и поэтому, поднимаясь со скамьи читального зала, он выглядел так, словно собирался вступить в бой.

Тотчас развернутая им кампания могла бы по своей изобретательности, тонкости и виртуозной ловкости достойно стать классическим примером того, как добиваются хорошего места. От своих университетских профессоров он заручился характеристиками и рекомендательными письмами, от Драммонда — персональным представлением уинтонширскому чиновнику здравоохранения, а через отца Брайса, который был главой городской управы, получил полный список членов совета. Перво-наперво он пришел к чиновнику здравоохранения, который оказался уклончивым, но вполне приятным в общении, затем навестил секретаря: тот, как друг старшего Брайса, определенно проявил сердечность. После чего Мори начал осторожно, по вечерам, обходить по очереди всех членов совета, являясь к ним домой. Здесь он порядком преуспел, в нескольких случаях сии достойнейшие граждане даже представили его своим благодушным, раздобревшим женам, в которых его дозированная скромность пробудила ростки материнского сочувствия. Наконец он напросился в попутчики к водителю фургона доставки и оказался недалеко от больницы, а там уже познакомился с уходящим в отставку врачом, который собирался открыть частную практику, обменялся рукопожатиями со старшей сестрой и после довольно трудного начала полностью завоевал симпатии грозы всей больницы — маленькой и толстой сестры-хозяйки. Она даже пригласила его выпить чаю. Трудности студенческих дней, романтическое знакомство с Мэри, успехи в учебе — все к этому времени сложилось у Мори в благочестивый и гладкотекущий рассказ. Сидя в своей уютной маленькой гостиной перед чашками с чаем — первоклассным чаем с вкуснейшим домашним бисквитом, как отметил Мори, — сестра-хозяйка слушала его с растущим сочувствием.

— Посмотрим, что можно сделать, — изрекла она и выпятила бюст, хрустнув накрахмаленной манишкой. — Если кто и в силах повлиять на этот комитет, не умеющий отличить белое от черною… Считайте, место ваше.

Он пробормотал слова благодарности.

— А теперь мне пора. Я и так занял слишком много вашего драгоценного времени.

— Вовсе нет. Как вы намерены возвращаться?

— Так же, как добрался сюда, — ответил он, мгновенно сообразив, как правильно сыграть подброшенной картой, — на своих двоих.

— Вы прошли пешком весь путь из Уинтона!

— Если быть до конца откровенным… — Он смущенно улыбнулся, глядя ей в глаза. — У меня просто не оказалось денег на трамвай… поэтому обратно я тоже пройдусь.

— Ничего подобного, доктор. Вас отвезет наш шофер. — Она нажала кнопку звонка. — Сестра, сбегайте в сторожку и приведите Леки.

В город Мори отправился на переднем сиденье старой машины «скорой помощи». По возвращении Леки отчитался перед сестрой-хозяйкой, добавив:

— Надеюсь, мы получим доктора Мори. Такой приятный молодой человек… и охоч до работы, заметьте. Так мне и сказал: «Мне бы только получить это место, а там уж я буду работать как зверь».

Никакой противник не выдержал бы такого виртуозного натиска. Спустя неделю имя Мори появилось в списке десяти кандидатов, а когда состоялось собрание совета, двадцать первого августа, он был выбран единогласно.

В Ардфиллане Мори неопределенно намекнул, что у него есть кое-что на примете, но ни словом не обмолвился о чудесных перспективах, предложенных больницей Гленберн. Он очень долго жил один, и у него вошло в привычку все держать в себе, а кроме того, он ужасно боялся упустить такое место. Теперь же он готовился с триумфом раскрыть тайну, испытывая радостное предвкушение.

Свой план он разработал как всегда тщательно. Сначала отправился в «Гилхаус», университетский книжный магазин у подножия холма Феннер, и продал все свои учебники, а также микроскоп. В лаборатории Гленберна он заметил прекрасную цейссовскую технику с иммерсионным объективом — значит, собственный микроскоп фирмы «Райт энд Добсон», перешедший к нему из вторых рук, уже не понадобится. Положив кругленькую сумму в карман, он пересек Элдонгров-парк и оказался в менее благополучном районе. Там на углу Блэрхилл-стритон вошел в ломбардную лавку, куда ему случалось наведываться последние пять лет, хотя и без особой охоты. Теперь положение изменилось. Он мудро отверг сомнительный бриллиант, который ему пытались всучить, и неторопливо выбрал из невыкупленных залогов тонкое золотое колечко с красивым маленьким аквамарином. На бархате, в маленькой красной кожаной коробочке, оно выглядело чрезвычайно красиво, к тому же было настоящее. Спрятав его в карман, он одолжил у Брайса мотоцикл и отправился в Крэгдоран. Доехал в одиннадцать утра.

— Мэри! — воскликнул он, сразу пройдя в буфет и обняв ее за талию. — Закрывай заведение. Сейчас. Немедля.

— Но, Дэйви… у меня еще два поезда…

— К черту поезда… к черту пассажиров… и всю Северобританскую железнодорожную компанию. Ты едешь со мной — сию же минуту. Но пока ты еще здесь, положи в сумку несколько сэндвичей и булочек.

Она смотрела на него, чуть сомневаясь, чуть улыбаясь и в то же время сознавая, что за беспечностью его тона скрывается что-то важное.

— Ладно, — наконец согласилась она, — думаю, один разок не причинит большого урона ни компании, ни отцу.

Спустя десять минут они уже мчались на мотоцикле. Он выбрался на Стирлинг-роуд, свернул на восток у Рестона и, обогнув предместья Крэнстона, остановился на подъездной аллее Гленберна, проехав по ней с четверть мили.

— А здесь мы пройдемся, Мэри.

Она смешалась, слегка встревожилась, не понимая, почему они приехали именно сюда, но послушно двинулась с ним по аллее. Не спеша они достигли красивой решетки вокруг больницы. Мори остановился, благоразумно понимая, что дальше им идти пока не следует. Оба устремили взгляд сквозь аккуратную выкрашенную ограду. Игровую площадку заливало солнце, детишки в красных курточках сидели с няней на скамейке перед зеленой лужайкой, в ближайших кустах форзиции заливался дрозд.

— Какое красивое местечко! — воскликнула Мэри.

— Ты так думаешь?

— А разве может быть по-другому, Дэйви? Прямо как на картине.

— Тогда послушай, Мэри, — сказал он, набирая в легкие воздух. — Это больница Гленберн. Эти четыре здания среди деревьев — корпуса отделений. Перед ними — административный блок. А вдалеке, с садом по другую сторону, дом главврача. Неплохое жилище, правда?

— Очень милый домик, — согласилась она удивленно. — И такой хороший сад. Ты кого-нибудь там знаешь?

Пропустив мимо ушей ее вопрос, он продолжил, побледнев, часто дыша:

— Главный врач единолично отвечает за больницу. В его полном распоряжении больничная лаборатория для исследований. Получает он пять сотен фунтов в год плюс все, что дает сад. Жилье бесплатное. Тот самый дом, Мэри, в котором он имеет полное право поселить свою законную жену. — Голос его срывался от волнения. — Мэри… с первого января у них будет работать новый главврач. И ты… сейчас смотришь на него.

Глава VII

Возвращались они не спеша, сделав большой крюк у Овертона, с тем чтобы проехать по южному берегу озера Лох-Ломонд и подняться на вересковые пустоши Глен Фруин. Маршрут примечательный, один из красивейших на западе, но Мэри ничего не видела… ничего… ничего… даже величественную вершину Бен-Ломонд, нависшую над мерцающим озером. Онемев от счастья, пораженная чудом, которое ей подарил Мори, она закрыла глаза и крепко прижалась к нему с благодарной любовью переполненного чувствами сердца.

Он тоже был счастлив — как же иначе? — и взволнован тем эффектом, что так тщательно спланировал и с таким успехом произвел. Но нужно отдать ему должное, он быстро восстановил душевное равновесие и не искал похвалы, его природная скромность не пострадала. Он был влюблен и хотел произвести впечатление не столько из чувства собственной важности, сколько из желания доставить Мэри неожиданную радость. В отличие от Уолтера, который упивался лестью, не упуская ни малейшего шанса выставить себя в самом выгодном свете при любой благоприятной возможности, он не любил, чтобы вокруг него поднимали шум, — это оскорбляло его утонченность и приводило в замешательство. А кроме того, у него остался в запасе еще один сюрприз для любимой.

Когда они заехали на вершину пологого холма на берегу озера, он сбросил скорость и свернул с дороги на одну из заросших травой овечьих троп, что пересекали пустошь. Проехав по тропе с четверть мили, он остановил мотоцикл в тени серебристых березок на речном берегу, утопавшем в зарослях вереска и папоротника. Внизу простиралась долина, расцвеченная золотом и пурпуром. Отсюда открывался вид на гору и озеро — чудный пейзаж, показавшийся Мэри раем, о котором она высказалась по-своему.

— Отличное местечко, Дэйви.

— Настолько отличное, что мы можем перекусить. — Он решил ее подразнить. — От всех этих разъездов по горам и долам у тебя, наверное, появился зверский аппетит.

— Мне сейчас не до еды.

Но когда они расстелили клетчатую скатерку и разложили на ней снедь, он заставил Мэри подкрепиться как следует, тем более что его просьбу собрать в дорогу немного еды она выполнила с лихвой. Кроме булочек и сэндвичей она упаковала сваренные вкрутую яйца, помидоры и колбасный рулет, а также захватила большую бутылку знаменитой местной газировки «Айрн-Брю», чтобы утолить жажду. Она даже не забыла взять открывашку.

— Дэйви, — говорила она, не переставая жевать, — какой красивый домик… Он все никак не идет у меня из головы. Вот увидишь, как я буду там о тебе заботиться.

— Нам придется его обставить, — предупредил он, — но до января еще успеем. Теперь, когда все решено, я устроюсь куда-нибудь на временное замещение, и за ближайшие четыре месяца мы поднакопим деньжат. Для начала их должно хватить.

— Милый Дэйви… ты такой предусмотрительный.

— Но об одной вещи я чуть не забыл. — Он небрежно сунул руку в карман. — Держи, красотка. Лучше поздно, чем никогда.

Он в жизни не был так растроган, как в ту минуту, когда она открывала красный футлярчик. Замерев, она смотрела на кольцо, такое же, как она, простое и красивое. Она не стала расхваливать подарок, не стала благодарить, а, повернувшись, посмотрела Мори в глаза, совсем как в тот день в Гэрсее, и дрожащим голоском, который запомнился ему на всю жизнь, прошептала:

— Надень сам, дорогой. — И с легким вздохом протянула к нему руки.

Они лежали на мягком папоротнике под палящим полуденным солнцем. Среди цветков вереска монотонно гудели пчелы, в голубом небе заливался жаворонок, воздух был пропитан запахом тимьяна и «кукушкиных слезок» — ятрышника. Где-то вдалеке вспорхнула куропатка, и снова наступила тишина, если не считать нежного журчания воды. Мэри откинулась на спину, юбка немного задралась, и он положил руку на колено девушки. Ласкою погладил. Она разомкнула слегка вспухшие от жары губы, почти алые на бледном лице. Веки, прикрывшие темные глаза, отливали голубизной. Разомлев в его объятиях, она дрожала от малейшего прикосновения, а его пальцы скользили вверх, пока не достигли мягкой кожи над длинным чулком.

Сердце бешено колотилось в его груди, в ушах стоял шум. Еще одно осторожное движение — и рука окажется там, куда стремилась. Он жаждал этого, но из опасения сдерживался. И вдруг, совсем близко от его уха, она выдохнула:

— Если хочешь… я твоя, любимый.

Солнце скрылось за тучу, пчелы больше не гудели, кружащий в небе кроншнеп издал скорбный крик. Они лежали неподвижно, а потом он робко прошептал:

— Я сделал тебе больно, Мэри?

— Милый Дэйви… — Она спрятала лицо на его груди. — Это была самая сладостная боль в моей жизни.

Наконец они пришли в себя и буднично убрали остатки пикника. Мори поехал медленно, слегка опечаленный, терзаясь сожалением. Не поспешил ли он вместить столько радости в один короткий день, преждевременно сорвав первые плоды счастья? Она такая молодая, такая невинная — его накрыло волной нежности, — разве ему не следовало проявить сдержанность и немного подождать? И вообще, не слишком ли он с самого начала торопил события, действуя без оглядки? Нет, тысячу раз нет… Он отогнал прочь эту мысль и, выпустив руль, протянул руку назад, чтобы еще раз коснуться мягкого бедра.

— Теперь я вся твоя, Дэйви.

Мэри уютно приникла к его спине, тихо смеясь ему в ухо. Скорбь, обида или тоска не для нее! Она словно возродилась, уверенная, оживленная больше обычного. Повернувшись вполоборота, он увидел ее сияющие глаза — никогда прежде она не была такой лучезарной. Она как будто почувствовала, что он слегка угнетен, и весело, нежно, по-матерински приободрила его.

Они выехали на последний холм перед Ардфилланом, когда густое облако, закрывшее солнце, внезапно обрушилось на них ливнем. Мори поспешно перевел рычаг на нейтральную передачу, и они скатились с холма. Домчались до пекарни в мгновение ока, но он все равно промок — Мэри за его спиной пострадала от дождя меньше.

В доме она попыталась заставить его переодеться в костюм отца, но он небрежно отмахнулся, уверяя, что ничего страшного не произошло, в комнате горит огонь, вскоре все обсохнет. В конце концов они пришли к компромиссу: он надел тапочки пекаря и старый твидовый пиджак, который Мэри отыскала в шкафу.

В скором времени лавку закрыли, и появилась тетушка Минни, а спустя несколько минут пришел Дуглас. Все четверо уселись ужинать — Уилли, как оказалось, был в отъезде, проводил выходные в лагере «Бригады мальчиков»[30] Уислфилда. Поначалу, пока молча расставляли чашки, Мори испытывал болезненное смущение, спрашивая себя, не догадались ли присутствующие по их виду о том, что произошло между ним и Мэри на вересковой пустоши. В воздухе, как ему казалось, витали неуловимые признаки вины, свидетельства безумных мгновений страсти. Щеки Мэри пылали, а его собственные, он знал, были бледны, да и тетушка Минни без конца подозрительно поглядывала то на одного, то на другого. Пекарь тоже проявлял необычную сдержанность и наблюдательность.

Но когда Мэри нарушила молчание, напряженная атмосфера разрядилась. Мори заранее позволил ей самой сообщить новость о его назначении, что она сейчас и сделала с тем жаром и драматизмом, что во много раз превосходили его собственные усилия в то утро.

Сначала она продемонстрировала кольцо, которым все восхитились, — правда, тетушка Минни не преминула заметить в сторону:

— Надеюсь, оно оплачено.

— Думаю, вам не стоит беспокоиться об этом, дорогая тетушка, — ответила Мэри по-доброму, но с ноткой снисходительности и тут же принялась описывать больницу Гленберн, рисуя картину гораздо более яркими красками, чем было на самом деле, и неспешно переходя к кульминации, прозвучавшей с огромным воодушевлением.

Последовала долгая пауза, после которой заговорил Дуглас, чрезвычайно довольный:

— Пятьсот фунтов и дом… Небольшой сад, чтобы выращивать овощи… Прекрасно… Одно скажу, здорово.

— Не говоря уже о лаборатории и возможности проводить исследования, — быстро вставила Мэри.

— Стоддарты лопнут от зависти, — удовлетворенно прошипела тетушка.

— Тихо, Минни. — Пекарь протянул юноше руку. — Поздравляю тебя, Дэвид. Если у меня и были сомнения насчет тебя и всего этого дела, то теперь они рассеялись, и мне остается только попросить прощения. Ты отличный парень. Я рад, что дочь выходит за тебя, и горжусь, что у меня будет такой зять. Ну как, Минни, ты не считаешь, что это нужно отпраздновать?

— Непременно! — Минни наконец была завоевана.

— Раз так, сбегай, Мэри, вниз, к маленькому серванту… Ключ найдешь в верхнем ящике… И принеси нам бутылочку моего старого «Гленливета».

Бутылка виски была доставлена, и пекарь из сахара, лимона и выдержанного алкоголя приготовил каждому стаканчик хорошего горячего пунша, разбавив его сколько нужно. Это был приятный напиток, но к Мори попал с опозданием. Весь вечер рубашка липла к телу. От пунша в голову ударил жар, хотя ноги по-прежнему были холодными как лед. Он испытал облегчение, когда ему разрешили остаться на ночь, однако, ложась в постель, почувствовал озноб. Измерил температуру — тридцать восемь и три. Он понял, что простудился.

Глава VIII

Мори провел беспокойную лихорадочную ночь, а когда очнулся после короткого сна, которым забылся ближе к утру, без труда поставил себе диагноз — у него начался острый бронхит. Дыхание было жестким и болезненным, даже без стетоскопа он слышал хрипы в груди, а температура поднялась выше тридцати девяти. Он выждал с похвальным самообладанием почти до семи утра и только потом постучал в стену, за которой спала Мэри. Он услышал, как она зашевелилась, а несколько минут спустя Мэри уже была у него в комнате.

— О боже… ты заболел! — испуганно воскликнула она. — Полночи я волновалась, как бы ты не простудился.

— Пустяки. Но придется немного полежать, а я не хочу доставлять вам хлопоты. Пожалуй, тебе следует позвонить в больницу.

— Ничего подобного. — Она взяла его руку, и та оказалась такой горячей, что у Мэри тревожно сжалось сердце. — Ты останешься у нас в этой самой комнате. А я буду за тобой ухаживать. Больше некому!

— Ты уверена, Мэри? — Внезапно ему захотелось, чтобы именно она взяла на себя все заботы о нем. Как было бы скучно вызывать «скорую помощь» и тащиться обратно в лечебницу в качестве пациента. — Болезнь продлится не больше нескольких дней. Если это вас не слишком обременит, то я предпочел бы остаться…

— Значит, останешься, — решительно заявила она. — Итак… послать за доктором?

— Нет-нет, конечно нет… Я сам назначу себе лекарства.

Он приподнялся на локте и выписал пару рецептов. От усилия закашлялся.

— Это все, что мне нужно, Мэри. Ну и временами горячее питье… — Он вымученно улыбнулся. — Если не считать тебя.

Дело обернулось серьезнее, чем он предполагал. Десять дней он был очень болен: высокая температура, мучительный кашель. Мэри преданно его выхаживала, и для того, кто этому не учился, у нее все получалось на удивление хорошо. Вместе с тетушкой Минни она делала ему компрессы, варила питательный бульон, кормила его с ложечки телячьим студнем, перестилала постель, в полной мере проявляла практичность и домовитость, чтобы облегчить его страдания. При самых тяжелых приступах, когда ему требовался кипящий чайник, она по полночи сидела у его постели. Распорядок в доме, разумеется, был нарушен. Ели не вовремя, почти не спали, кое-как занимались лавкой. Уилли, вернувшемуся из лагеря, пришлось поселиться у Дональдсона, помощника пекаря. Когда в конце второй недели Мори сумел встать с постели и перебраться в шезлонг у окна, он смущенно извинился перед Дугласом за то, что причинил всем столько неудобств.

— Больше ни слова, Дэйви, — прервал его маленький пекарь. — Теперь ты член семьи. — Он улыбнулся. — Во всяком случае, почти.

Когда отец вышел из комнаты, подошла Мэри и, опустившись на пол рядом с креслом, крепко обхватила колено Мори.

— Никогда больше не говори, что ты обуза, Дэйви. Что, по-твоему, было бы со мной, если бы я тебя не выходила?

На его глаза навернулись слезы, он был все еще слаб.

— Какая же замечательная жена из тебя получится, Мэри. Не думай, что я не замечал всего, что ты делала.

Вскоре он начал выходить из дома, прогуливаться с Мэри по площади, сначала медленно, потом быстрее. Наконец он объявил, что здоров и хочет начать поиски временной работы, которая даст ему возможность продержаться ближайшие несколько месяцев. У него все еще покалывало в груди, не давая покоя, но об этом он умолчал. Пожаловаться сейчас означало проявить неблагодарность, а ведь эти люди столько для него сделали. Однако в следующий понедельник, когда он приехал на поезде в Уинтон, чтобы оставить свое имя в агентстве занятости медицинских работников, сильная боль вновь пронзила его, и он решил заглянуть в свое старое отделение — пусть его осмотрит Драммонд.

В Ардфиллан он вернулся поздно, и Мэри, которая обслуживала покупательницу в лавке, сразу уловила на его лице уныние. Едва освободившись, она подошла к нему и заглянула в глаза.

— Не повезло, Дэйви?

Он хотел улыбнуться, но попытка не удалась.

— По правде говоря, я так и не добрался до агентства.

— Что случилось, дорогой? — быстро спросила Мэри, понимая, что он явно темнит.

В эту секунду звякнул колокольчик на входной двери и вошел ребенок, чтобы купить сладкого печенья. Мори замолчал, радуясь паузе. Сколько же неудобств он им всем доставил, а теперь еще и это — что они о нем подумают!

— Итак, Дэйви? — Она повернулась к нему.

— Это трудно объяснить, Мэри… — робко начал он. — Расскажу обо всем наверху.

Как раз подошло время закрывать лавку. Мэри поспешно опустила жалюзи, выключила свет и проследовала за ним в дом. Там уже сидели отец и тетушка Минни. Он не знал, с чего начать, но ничего не оставалось, как открыть причину своего визита в больницу. Опершись локтями в колени, он не отрывал взгляда от пола…

— И вот, когда я туда добрался, профессор Драммонд сделал мне рентген… Оказалось, что левое легкое у меня поражено плевритом.

— Плеврит!

— Очаг небольшой, — сказал Мори, не упомянув слова Драммонда, настойчиво утверждавшего, что если запустить болезнь, то может начаться туберкулез. Стараясь говорить бодро, он добавил: — Но видимо, о замещении теперь придется забыть.

— Что же в таком случае делать? — спросил Дуглас, совсем скиснув; его дочь тем временем отмалчивалась, крепко сжимая руки.

— Ну… я мог бы пожить за городом… где-нибудь неподалеку отсюда…

— Нет, Дэйви, — нервно вмешалась Мэри, — ты нас не оставишь. Мы будем заботиться о тебе здесь.

Он уныло посмотрел на нее.

— Обременять вас еще два месяца? Невозможно, Мэри. Разве я могу болтаться здесь без дела, быть такой обузой… и это после всех хлопот, что я вам доставил? Я… я найду работу на какой-нибудь ферме.

— Ни один фермер в здравом уме не наймет больного работника, — сказал Дуглас. — Наверняка тот доктор… профессор посоветовал тебе что-то определенное.

Наступила пауза. Мори поднял голову.

— Если настаиваете… Драммонд действительно сказал, что мне необходимо морское путешествие… в качестве корабельного врача, разумеется… Он даже настоял на том, чтобы позвонить в пароходство Киннэрд… там у него есть знакомый…

Теперь пауза затянулась. Наконец пекарь произнес:

— Ну вот, хоть какой-то толк. А ведь речь идет о здоровье, парень… Это самое важное. Мы с радостью оставили бы тебя здесь. Но разве ты пошел бы на поправку? Ведь скоро зима. Нет-нет. Профессор дал разумный совет. Ему удалось договориться о тебе?

Мори неохотно кивнул.

— Есть один корабль — «Пиндари», отходит на следующей неделе из Фирт-оф-Клайд… в Калькутту… туда и обратно — семь недель.

И опять нависла пауза, затем Дуглас подытожил:

— Путешествие в Индию. Там ты погреешься на солнышке.

— Хотите ехать? — поинтересовалась тетушка.

— Черт возьми, нет… Простите, тетушка Минни. Я меньше всего этого хочу. Только если я все-таки должен поехать, то жалованье хорошее, девяносто фунтов за все про все. Мы смогли бы, Мэри, обставить на эти деньги наш домик.

Весь вечер шло обсуждение, и наконец решение приняли. Несмотря на расхождение мнений, все, даже Мэри, склонились к простому аргументу пекаря: здоровье — прежде всего.

— Какой от тебя будет прок всем — Мэри, самому тебе, Гленберну, — если ты не поправишься? Ты должен ехать, парень, вот и весь сказ.

В следующий вторник он вместе с Мэри пересек Гринок. День выдался ветреный и дождливый. Мори выглядел неважно, да и чувствовал себя скверно. Необходимость расставания давила тяжким грузом. Мэри тоже переживала, хотя и храбрилась, решив не поддаваться отчаянию. В раздутой ветром твидовой шапочке, в застегнутом на все пуговицы плаще, она глядела бодро, но на лице ее словно застыла маска. «Пиндари», который пришел ночью из Ливерпуля, чтобы забрать груз шерстяных тканей и оборудования, стоял на приколе в устье, скрытый надвигающимся туманом. Ветер, разгулявшийся в доках, буквально сбивал с ног, но Мэри настояла, что дойдет до конца пристани, чтобы проводить его и помочь нести чемодан. Так они и шли рядом, вместе держа ручку старого кожаного чемодана. Обслуживающий судно катер подскакивал на волнах внизу, ударяясь о пристань, пока они крепко обнимались под серым хмурым небом. Дождь, как слезы, бежал по ее холодным щекам, но губы оставались теплыми. У него щемило сердце, он не мог с ней расстаться.

— Я, пожалуй, рискну и останусь, Мэри. Бог свидетель, как я не хочу уезжать.

— Но ты должен, дорогой, ради нас обоих. Я буду тебе писать… и считать каждую минуту, покаты ко мне не вернешься. — И прежде чем отстраниться и пуститься бегом обратно по пристани, Мэри вынула из кармана плаща маленький сверток и сунула ему в руку. — Это тебе, чтобы ты меня не забыл, Дэйви.

В каюте катера, вздымавшегося на волнах, по дороге к кораблю, он снял обертку и рассмотрел подарок. Это был старый тонкий золотой медальон, меньше флорина, когда-то принадлежавший ее матери. Внутри Мэри поместила свою маленькую фотокарточку, во второй половинке — тщательно засушенный бутон колокольчика, из тех, что он собрал для нее в Гэрсее.

Глава IX

Он вскарабкался по шатким сходням на борт корабля. Товары из Уинтона уже погрузили; ему едва хватило времени доложиться капитану, как подошли буксиры, и корабль начал осторожно продвигаться вдоль Фирта. Мори вышел на палубу, попытался разглядеть сквозь туман береговую линию: где-то там стояла Мэри и наблюдала за отплытием призрачного корабля. Сердце его наполняли печаль и любовь. Народу на палубе было немного — он знал, что в Тилбери они подберут основную массу пассажиров, — а сырость, пустота и капель с пиллерсов лишь усилили его меланхолию. Унылый низкий гудок сирены, предупреждавший суда о тумане, почему-то вызвал у него дурное предчувствие. Туман все сгущался, полностью скрывая берег, и Мори отправился вниз на поиски своей каюты.

Она находилась на корме по правому борту, рядом с каютой главного инженера, и была отделана полированным тиком. Красные занавески на иллюминаторах, встроенный шкафчик и книжная полка, лампа под багровым абажуром — все исключительно уютно. В углу стоял рукомойник с металлической раковиной без слива, а над ним, на огороженной полочке, электрический вентилятор. Приемная врача и амбулатория, удобно расположенные напротив, через коридор, были оснащены в равной степени хорошо. Хотя это было старое судно (первоначально «Пиндари» носил имя «Изольда» и принадлежал Гамбургской судоходной компании, а после войны был конфискован), его полностью переоборудовали, превратив в просторное, удобное и вполне годное для плавания, способное делать скромные семнадцать узлов, медленно, но верно совершать рейсы в Индию с грузом и пассажирами на борту, заходя по дороге в различные порты.

Когда Мори распаковал чемодан, где лежали несколько его личных вещей, выстиранных и выглаженных Мэри, а еще две новенькие формы, которыми его обеспечил головной офис компании в Уинтоне, он почувствовал себя совершенно разбитым, да и бок побаливал. Волнение на море и тяжелый переход через пролив не улучшили его состояния. Он с трудом справлялся со своими обязанностями днем, осматривая команду, а по ночам так натужно кашлял, что почти совсем не спал. Заботясь не столько о себе, сколько о своем соседе-инженере, пожилом шотландце по имени Макрей, который из-за него, должно быть, не знал покоя, он глотал пригоршнями кодеин. Однако в Тилбери, где они простояли два дня в доках, он получил письмо от Мэри, которое вселило в него мужество, а когда они продолжили путь, он почти пришел в себя. Да и корабль как будто взбодрился: гребные винты шумели энергичнее, на трапах между палубами звенели голоса и смех.

В обеденном зале каждый офицер сидел во главе собственного стола. Мори выделили всего пятерых пассажиров, далеко уже не молодых и, как он был вынужден признать, скучных: двое шотландцев — закаленные чайные плантаторы Хендерсон и Макриммон, которые возвращались в Ассам, некий мистер Маратта, менеджер-индус хлопкопрядильной фабрики в Канпуре, и чиновник торгового флота со своей желтушной неприятной женой, мистер и миссис Хант-Хантер. Если бы не плантаторы, любившие пошутить, особенно после посещения бара, и Маратта — суетливый маленький ипохондрик с плохим пищеварением, который невольно мог быть забавным, — разговоры за столом носили бы сдержанный характер, а временами вообще проходили бы с трудом.

Но вскоре они покинули серые неспокойные воды пролива, и внезапно засияло солнце, небо и море стали голубыми; они продвигались вдоль юго-восточного побережья Испании, держа курс на Марсель, где должны были принять на борт дополнительный груз. Команда расставила палубные игры, после чего старпом, долговязый, худой, добродушный ирландец по фамилии О’Нил, сообщил Мори, что доктору помимо его обязанностей вменено заниматься досугом пассажиров. Тогда Мори, вооружившись бумагой и карандашом, принялся организовывать праздную публику — поначалу с чувством полной своей непригодности для таких широкомасштабных мероприятий, однако потом, преодолев первоначальное стеснение, вполне успешно. Благодаря его официальному посту дело оказалось гораздо проще, чем он предполагал; не он искал, а его искали — звание корабельного врача придавало ему определенную значимость. По прибытии в Марсель были составлены списки соревнующихся в настольном теннисе, «кольцах»[31] и шаффлборде,[32] а пассажиры теперь отзывались о Мори не иначе как «наш милый юный доктор», отчего он каждый раз морщился, если ему доводилось это услышать.

В Марселе его ждало длинное, на пяти страницах, письмо от Мэри. У себя в каюте он нетерпеливо его прочел, улыбаясь маленьким новостям, тронутый простым перечислением всех ее нехитрых дел и тем, что сквозь каждое слово пробивалась ее постоянная тревога о его здоровье. Она выражала надежду, что боль у него прошла, кашель стал меньше и что он хорошо заботится о себе. В конце она посылала ему всю свою любовь. Милая Мэри, как он по ней тосковал. В своем кабинете, придвинувшись к столу, он написал ответ, рассказав обо всех своих занятиях, и даже успел его отправить с исходящей почтой, прежде чем захлопнули мешок. «Пиндари» простоял в порту не более двенадцати часов. После погрузки задраили все люки, и чуть ли не в последний момент — опоздал ночной поезд из Парижа — на борт поднялись трое новых пассажиров. Почти все столы в салоне были полностью заняты, поэтому их посадили к доктору, а в списке путешествующих прибавились имена: мистер и миссис Арнольд Холбрук, мисс Дорис Холбрук. Когда они явились на обед, Мори украдкой их рассмотрел.

Холбруку было около шестидесяти — невысокий, но очень полный (отсюда и одышка), красное, пористое, пятнистое лицо, частично закрытое короткой седеющей бородкой, маленькие, налитые кровью шустрые глазки. Одет кое-как: зеленоватый готовый костюм, серая фланелевая рубашка и узкий коричневый галстук. Его жена, маленькая простодушная женщина с мелкими чертами и мягким выражением лица, наоборот, разоделась к обеду во все самое модное и даже нацепила какую-то экстравагантную черную шляпку с блестками. Но носила она все эти вещи без легкости, словно тяжелые вериги, — казалось, ей был бы гораздо милее простой наряд. Мори сразу представил, как она в старом свободном ситцевом халате хлопочет по хозяйству на хорошо оборудованной кухне. А еще ее украшало столько драгоценностей, что он по ошибке посчитал их поддельными. Дочери на вид нельзя было дать больше двадцати. Высокая, с бледным и тусклым цветом лица, хорошей фигурой, темными волосами и синевато-серыми глазами, которые она угрюмо опустила и почти ни разу не подняла за весь обед, помалкивая, хотя сидела прямо.

Зато Холбрук вел себя иначе. Он сразу сломал лед, излучая радушие, тактично повел общий разговор, задобрил мальчишку-индуса, прислуживавшего за столом, так что тот через минуту уже сиял, и подначил Маратту рассказать забавный случай из его недавних гастрономических злоключений в Лондоне, который вызвал улыбку даже на тонких губах миссис Хант-Хантер. Пробудив таким образом стол к жизни, он тут же поведал своим манчестерским говорком, что его сын сейчас в Калькутте, открывает новый филиал их компании, что Дорри — он бросил ласковый взгляд на дочь, но та его проигнорировала — только что отучилась в Блэкпуле, в школе мисс Уайнрайт, и что их вояж в Индию совмещает бизнес и удовольствие. И только когда он предложил заказать шампанского для всей компании, его остановил неодобрительный взгляд жены.

— Ну хорошо, мамочка, — отшутился он, — выпьем тогда за ужином. Тебя это устроит, Дорри?

Дорис раздраженно посмотрела на отца.

— Завязывай, папочка, а то этому конца не будет.

— Молодец, дочка. — Он снисходительно рассмеялся, не скрывая отцовской гордости. — Мне нравится, когда ты наставляешь меня на путь истинный.

— Давно пора на него встать.

— Полно, Дорис, — мягко предостерегла ее мать, а затем, обведя взглядом стол, добавила, словно оправдываясь: — Дочери в последнее время нездоровится. А ночное путешествие совершенно ее утомило.

В тот же день, когда Мори направлялся по коридору к себе в кабинет, он увидел Холбрука, который стоял, сунув руки в карманы, перед доской объявлений и внимательно изучал заявки на спортивные состязания.

— Похоже, доктор, вы всех здесь нагрузили на полную катушку.

— Я тщательно прошелся по списку пассажиров, сэр.

— Наша Дорри любит спорт, — задумчиво произнес Холбрук. — Можно сказать, почти во всех этих играх она дока. Наверняка вы найдете ей партнера, доктор. — Он помолчал. — А вы сами? Вы еще молоды и активны.

Мори смешался.

— Я бы с радостью, сэр, — произнес он и быстро добавил: — Если не запрещено. Я… я поговорю со старпомом.

— Непременно поговорите, я буду вам признателен.

О дочери Холбрука у Мори сложилось не самое благоприятное впечатление, ему совершенно не хотелось ввязываться в это дело. Кроме того, он сомневался, что корабельный офицер имеет право участвовать в соревнованиях. Однако, закончив прием, он отыскал О’Нила на мостике и объяснил ситуацию — добродушный верзила ирландец уже не раз его выручал, подсказывая, как нужно действовать в затруднительных случаях.

— Конечно можно, док, — сказал О’Нил с сильнейшим белфастским акцентом. — Ты должен быть милым с пассажирками. Я успел заприметить ту маленькую штучку, что появилась у нас на корабле. Похоже, в ней что-то есть. — Голубые глаза О’Нила задорно сверкнули. — Если повезет, глядишь, тебе что-то обломится.

— Мне этого не нужно, — отмахнулся Мори. Его чистые помыслы о Мэри делали подобное предположение, пусть и весьма добродушное, в высшей степени вульгарным.

— Ну, как знаешь. Прояви обходительность — от тебя не убудет, зато пользу принесет немалую. Старик купается в деньгах. У него собственная фармацевтическая компания. А начал на окраине Бутла с одной аптеки. Состояние сколотил на таблетках, очищающих кишечник человечества, — ухмыльнулся он. — Решение проблемы — слабительное. Кстати, есть один анекдот. Быть может, слышал? — О’Нил, настоящий храбрец и герой (во время войны его корабль подорвала торпеда в Атлантическом океане, так он пять часов пробыл в воде, прежде чем его спасли), любил, как никто, рассказывать непристойные истории. Мори покорно приготовился улыбаться, а тот продолжал: — Один америкос на всех парах несется по улице Чикаго, его останавливает другой америкос и спрашивает: «Не подскажете, где здесь хороший провизор?» Тогда первый отвечает: «Браток, если тебе нужен провизор от Бога, то…» — Далее следовала непечатная кульминация, дойдя до которой О’Нил сдвинул свою фуражку набок и повалился на нактоуз,[33] зайдясь от хохота.

Мори пробыл на мостике еще полчаса, расхаживая взад-вперед со старпомом и глядя на удаляющийся берег Франции, а ветер тем временем хлестал его по щекам: на верхней палубе всегда задувало сильнее. Драммонд оказался прав — открытое море с его остротой и резкостью несло здоровье. Насколько лучше Мори чувствовал себя теперь и какой приятной была жизнь на корабле. Он забыл о своем обещании Холбруку, но, спустившись вниз, вспомнил и, пожав плечами, внес имя мисс Холбрук и свое в списки участников парных соревнований.

Глава X

Погода по-прежнему оставалась благоприятной, море было спокойным, небо — ясное в течение дня и фиолетовое ближе к закату — превращалось в бархатный яркий ночной свод, под которым, бодро разрезая мерцающую воду, шел своим курсом «Пиндари». Это было море Ясона и Одиссея. На рассвете корабль, казалось, парил между небом и водой, вне времени и реальности, вот только по правому борту располагалась Сардиния, и мягкий порывистый бриз приносил с собою вересковый аромат острова.

Глубоко и свободно вдыхая этот душистый воздух без малейшей боли, Мори понимал, что плеврит прошел. Больше не нужно было прикладывать к груди стетоскоп. Он загорел и чувствовал себя как никогда хорошо. После долгих лет зубрежки он не мог нарадоваться своему новому положению. В семь часов его будил мальчишка-стюард, который, пришлепав босым с камбуза, приносил ему чай и свежие фрукты, через полчаса он поднимался, нырял в бассейн на спортивной палубе, затем одевался. Завтрак — в девять, после чего он делал обход или, раз в неделю, сопровождал капитана Торранса во время официального осмотра корабля. Обед подавали в час дня, а потом, если не считать номинального приема в пять, он был свободен весь день, ему оставалось только быть любезным и услужливым с пассажирами. В семь тридцать по кораблю разносился мелодичный гонг, созывая к ужину, — всегда приятный звук, так как кормили здесь обильно и вкусно, особенно хорошо удавалось повару местное пряное карри.

В понедельник начались соревнования, и незадолго до того, как пробили восемь склянок, Мори вспомнил о своем участии, запер кабинет и поднялся на спортивную палубу для первого тура соревнований по лаун-теннису. Его партнерша уже была на месте, в короткой белой юбке и майке, она стояла рядом с родителями, которые, к его немалому смущению, заняли шезлонги почти у самого корта, чтобы ничего не пропустить. Мори извинился за то, что заставил ее ждать, хотя на самом деле он не опоздал, но девушка не проронила ни слова, лишь взглянула на него. Он так и не понял — то ли она нервничала, то ли была, как он заподозрил еще в первый раз, за столом, просто капризна.

Появились их соперники — голландские молодожены Хендрикс, направлявшиеся в Читтагонг, — и матч начался. Поначалу Дорис играла небрежно, но Мори, хотя никогда прежде не стоял в паре, оказался проворным и сумел загладить ее ошибки, которым не придал никакого значения, сохраняя, как обычно, хорошее расположение духа. Тогда она начала стараться и провела всю игру блестяще. У нее была прямая, но при этом хорошо развитая фигура — округлые, очень симпатичные груди и бедра, длинные, красивой формы ноги, которые не скрывала при движении короткая юбка. Чета Хендрикс, тяжеловесная и неуклюжая, была им не ровня. Они победили с разгромным счетом шесть — два.

Он поздравил девушку, сказав:

— Ваш отец говорил, что вы хорошая спортсменка, так оно и есть.

Тогда она против обыкновения посмотрела ему прямо в глаза. Это был секундный взгляд, без улыбки.

— Да, — отозвалась мисс Холбрук. — Меня научили кое-каким трюкам… и некоторым я научилась сама. А вы разве не собираетесь угостить меня стаканчиком? Пусть подадут прямо сюда.

Когда стюард принес два высоких стакана лимонного сока со льдом, она разлеглась в шезлонге, прикрыла глаза и принялась потягивать напиток через соломинку. Он взглянул на нее, испытывая неловкость и не зная, что сказать, — странное затруднение для того, кто всегда мог найти нужное слово в каждой ситуации. Энергичная игра чуть добавила красок к ее бледности, а майка на ней даже прилипла к груди, так что сквозь тонкий влажный хлопок просвечивали розовые соски. Привлекательная девушка, подумал Мори почти со злостью, но что с ней, черт возьми, такое? Она что, язык проглотила? Очевидно, нет, внезапно она заговорила:

— Я рада, что мы выиграли. Мне хотелось выбить из соревнования эту тошнотворную парочку голландских влюбленных. Представляете их в постели? «Прости, что я такая толстая, дорогой». Хорошо бы выиграть все соревнования. Хотя бы ради того, чтобы допечь наших восхитительных попутчиков. Ну и сборище… всех их ненавижу, а вы?

— Я — нет, отнюдь.

— Вы шутите. Жуткие уроды, все до одного, особенно за нашим столом. Миссис Хант-Хантер — лошадиная морда. Меня тошнит от этой деревенщины, правда. Да и сам корабль паршивенький. Я ни за что не хотела отправляться в это чертово путешествие. Мои любящие предки буквально втащили меня на борт за волосы. Каюта, в которой я живу, считается лучшей на палубе А. Отец заплатил за нее втридорога. Видели бы вы эту собачью конуру с ванной, похожей на кухонную раковину. Ничего не может быть хуже, потому что я люблю поплескаться. А еду здесь подают туземцы — представляете? Ну почему не наняли белых стюардов?

— Наш столик обслуживает очень приличный веселый парень.

— Вы разве не заметили, как от него несет? Убийственный запашок. Я очень чувствительна насчет запахов. Доктор сказал матери, что все дело в обонятельных нервах. Чушь, конечно… льстивый пустозвон. Просто я люблю, чтобы от людей пахло чистотой.

— Как от меня? — не удержался он от ироничного вопроса.

Она рассмеялась и вытянула длинные ноги, широко разведя их в стороны.

— Хотите знать, да? Если честно, вы здесь единственный слабый проблеск на горизонте. Разве не заметили, как я положила на вас глаз в первый же день? Человек либо нравится мне, либо нет. Я могу определить с первого взгляда. Если уж быть до конца откровенной, это я попросила отца, чтобы он пристроил вас ко мне в партнеры. Старик не так уж плох, хотя, конечно, любит поддать. Ну и мать вполне сносная, если бы только перестала надо мной кудахтать. Но приходится держать предков в узде, довольно часто я по-настоящему их третирую, чтобы добиться того, что хочу. Что-то я разговорилась. Иногда, как начну болтать, меня не остановить, а иногда я ничего не говорю, абсолютно ничего. Мне нравится обращаться с людьми подобным образом. Я гордая. Бывало, сводила старушку Уайнрайт с ума. Она начнет читать мне лекцию, а я просто взгляну на нее и падаю в обморок.

— Это ваша директриса?

— Бывшая, — ответила девушка сухо. — Она меня вышвырнула.

— За что же?

Дорис лениво улыбнулась:

— А об этом речь пойдет, возможно, в следующей главе.

На другой день Дорис и доктор успешно провели два тура в дартс и «кольца». Родители Дорис снова присутствовали среди зрителей. Мори играл с удовольствием. Таких людей, как его партнерша, он прежде не встречал. Ему было забавно смотреть, сколько в ней предвзятости и нетерпения, как она уверена в своем привилегированном положении, хотя, по сути, оставалась заурядной, чуть ли не вульгарной особой, что сводило на нет все ее заявления. То, что он ей приглянулся, ему льстило. Совершенно очевидно, что Холбруки души не чаяли в своей доченьке, пусть даже она не платила им тем же, поэтому Мори почти не удивился, когда они поднялись и подошли к нему, донельзя довольные тройной победой, и миссис Холбрук одарила его любезнейшей улыбкой.

— Вы расшевелили нашу Дорри, — заметила она. — И сами отлично выступили.

Дорис, которая собралась уходить, ничего не сказала, но, встретившись с ним взглядом, едва заметно улыбнулась, как умела делать только она. Он немного поболтал с ее родителями, а когда распрощался, чтобы спуститься вниз к себе в приемную, то заметил, как они принялись совещаться, сдвинув головы, и миссис Холбрук явно подбивала мужа действовать. Действительно, не прошло и нескольких минут, как в амбулаторию вкатился Холбрук — веселый, словоохотливый и пьяненький.

— Со мной все в порядке, док. Все в порядке. Просто понадобилось немного вишмута. Нет ничего лучше вишмута, когда разойдется живот. Где он у вас хранится? Я сам возьму.

Мори показал на пузырек с висмутом, размышляя, не стоит ли предостеречь Холбрука насчет печени, явно склонной к циррозу, а тот тем временем отсыпал себе щедрую порцию порошка в ладонь. Почти все дни старик проводил с Хендерсоном и Макриммоном, двумя чайными плантаторами, и буквально прирос к стойке бара, отвлекаясь лишь на спортивные мероприятия и болтовню с капитаном на мостике.

— Отличная штука! — воскликнул Холбрук, ловко долизывая горку белого порошка обложенным языком. — Держите гонорар, доктор.

— Боже правый, сэр, я не могу столько взять… это… это слишком много.

— Доктор, — сказал Холбрук, медленно сверля Мори маленькими острыми глазками, — хотите совет человека, много повидавшего в этом грешном мире? Когда вам выпадает шанс, не упускайте его!

И он от щедрот душевных сунул в руку доктора пятифунтовую банкноту.

Когда Холбрук ушел, Мори задумчиво вернул пузырек на полку. За время путешествия он успел заразиться от О’Нила его лексиконом и теперь с улыбкой поймал себя на мысли: «Теперь придется выигрывать все соревнования, чтоб им пусто было».

Но это была всего лишь поза. Девушка начала интересовать его как объект изучения. Временами она казалась не по годам взрослой, а иногда рассуждала как отсталый ребенок. То она мрачно отмалчивалась, то вдруг болтала без умолку, забавно и кокетливо. Но вот что его восхищало в ней, так это полное безразличие к тому, что подумают о ней люди. Она не искала популярности и, в отличие от тех, кто успел сколотить маленькие компании, в которых все были друг с другом на «ты», даже как будто наслаждалась своим положением аутсайдера. У нее был особый дар пародировать людей, а еще она могла оскорбительно нагрубить любому, кто пытался подольститься к ней или навязаться в друзья. Ее беспечность распространялась даже на личные вещи, которых у нее было не счесть. Она то и дело забывала на палубе то сумку, то шарф или свитер, теряла дорогие безделушки и при этом даже бровью не вела. Все эти сложности ее характера пробуждали в нем любопытство. Когда за обедом или ужином она смотрела на него со своей скрытной, вызывающей недоумение улыбкой, он совсем терялся. Как ни странно, он был склонен ее пожалеть.

Все это придавало остроту соревнованиям, в которых он «расшевелил Дорри», по неуместному выражению миссис Холбрук. Хотя на самом деле особой конкуренции в играх они не ощущали — большинство пассажиров были преклонного возраста. Только одна пара оказалась серьезным противником, чета Киндерсли. Они с двумя малолетними детьми возвращались в Кадур после трехмесячного отпуска. Глава семейства, лет тридцати пяти, чрезмерно общительный и прямой человек, служил управляющим на небольшой кофейной плантации, сильно пострадавшей из-за резкого падения цен, вызванного перепроизводством кофе в Бразилии. Его жена, прекрасно игравшая, по общему мнению, в лаун-теннис, была приятная маленькая женщина с открытым, довольно серьезным лицом. Они трапезничали за столом старпома. По мере того как «Пиндари» приближался к Суэцкому каналу, Мори и его партнерша хорошо сыгрались и попали во все три полуфинала. Как и чета Киндерсли.

Накануне прибытия в Порт-Саид миссис Холбрук, лежа в шезлонге, поманила доктора, указывая на свободное кресло рядом с собой. Он не впервые имел честь получать подобное приглашение и в ответ на осторожные расспросы успел достаточно рассказать о своей юности, полной борьбы, сравнимой в какой-то степени с собственными невзгодами миссис Холбрук, чем завоевал ее симпатию и одобрение. И вот теперь, отпустив замечание о хорошей погоде и поинтересовавшись, когда корабль пристанет к берегу, миссис Холбрук наклонилась к Мори.

— Завтра мы собираемся сойти на берег, ознакомиться с достопримечательностями и пройтись по магазинам. Присоединяйтесь к нам.

— Простите, миссис Холбрук, — покачал он головой. — Я должен остаться на корабле. Нужно просмотреть все документы вместе с портовым офицером медицинской службы. В команде есть больной, которого, возможно, придется отправить в больницу.

— Какая жалость, — расстроилась она. — А что, если мистеру Холбруку переговорить с капитаном Торрансом?

— О нет, — поспешил он возразить. — Об этом не может быть и речи. Карантинное свидетельство — весьма важный документ… Без него корабль не сможет плыть дальше.

— Что ж, — наконец произнесла она, — а мы на вас рассчитывали. Дорри будет очень разочарована.

Последовала короткая пауза, а потом миссис Холбрук доверительно заговорила о дочери. Дорри, она такая умница, свет отцовских очей, но иногда заставляет своих родителей поволноваться. Не то чтобы они не старались дать ей все самое лучшее, поверьте, лучшее образование, какое только можно купить за деньги: школа мисс Уайнрайт — одно из элитных учебных заведений на севере Англии. Девочка говорит по-французски и прекрасно исполняет на фортепьяно классические произведения. А еще она брала частные уроки и по теннису, и по другим видам спорта, изучала риторику и хорошие манеры, отец ничего для нее не жалел. Но она чрезвычайно нервозная девушка, не сказать, что трудная, но, как бы это выразиться, легко поддается переменам настроения и, хотя временами она очень оживленная и вся как на ладони, с ней случаются депрессии, в отличие от ее брата Берта, который никогда не теряет веселости. Миссис Холбрук помолчала, и взгляд ее зажегся при мысли о сыне. Так вот, завершила она свой монолог, больше она ничего не скажет, только выразит искреннюю, глубокую благодарность от себя и отца за то, что он проявил такой интерес к Дорри и сделал для нее столько хорошего — на самом деле, как говорится, растормошил.

Мори был тронут. Ему нравилась эта простодушная женщина. Под грузом дорогих побрякушек и нелепых нарядов, которыми заваливал ее муж, она не скрывала своего происхождения и, несмотря на богатство Холбрука, была полностью лишена светских претензий, но в то же время искренне переживала за дочь. Однако он не нашелся, что сказать, и был вынужден прибегнуть к простой вежливости.

— Дорис — хорошая девушка. Я уверен, со временем она справится со своими маленькими трудностями. Посмотрите, как успешно она выступает в соревнованиях. Ну и разумеется, если я могу чем-то помочь…

— Вы очень добры, доктор. — Она по-матерински опустила ладонь ему на руку. — Не нужно говорить, что мы все вам симпатизируем.

Глава XI

На следующий день в десять часов они подошли к Порт-Саиду, миновали мол с огромной статуей де Лессепса[34] и после часового ожидания на рейде, когда спустят желтый карантинный флаг, вошли в док и начали принимать на борт запасы топлива и воды. Все пассажиры, кто хотел сойти на берег, покинули корабль к полудню. Спускаясь по трапу, Холбруки помахали Мори, и он пожалел, что сейчас не с ними. Он смотрел на город со шлюпочной палубы, и тот показался ему манящим и таинственным. За скоплением портовых складов Порт-Саид простирался желтыми и белыми пятнами на фоне плоского, расплывавшегося от жары горизонта. Яркие черепичные крыши и балконы блестели на солнце. Тонкие силуэты близнецов-минаретов деликатно возвышались над узкими многолюдными улочками, полными цвета, звуков и суеты. Жаль, что он не мог принять приглашения миссис Холбрук.

Однако ему было чем заняться. В судовом лазарете лежал матрос-индиец с подозрением на остеомиелит, а когда портовый офицер медицинской службы подтвердил диагноз, понадобилось подписать кучу бумаг и преодолеть волокиту, прежде чем больного перенесли в санитарную машину и доставили в госпиталь. Затем нужно было проверить резервуары с питьевой водой, после чего за ним прислал капитан, так что канитель продолжилась. По кораблю сновали перекупщики, полицейские, портовые грузчики, египетские экскурсанты и агенты компании. Пробили четыре склянки, прежде чем у него выдалась свободная минутка, а так как до отправления почты оставалось всего полчаса, он едва успел дописать письмо Мэри, над которым трудился урывками последние несколько дней. Ему даже стало стыдно, тем более что в шесть часов на борт поднялся почтовый агент и принес три письма от нее и одно, судя по почерку, от Уилли. Вместо того чтобы просмотреть послания наскоро — время поджимало, — он решил оставить их на рундуке, а потом со вкусом прочитать перед сном. Ему еще предстояло заполнить дубликаты бланков на дополнительный запас эметина, который он получил на всякий случай от портового офицера медслужбы, так как в городе началась эпидемия амебной дизентерии. Написав все бумаги, он отнес их в каюту казначея и только тогда вспомнил, что должен спуститься в курительный салон, куда Холбруки пригласили его пропустить по стаканчику перед ужином. Понимая, что опаздывает, он торопливо прошел по прогулочной палубе, а навстречу ему двигались пассажиры, крайне веселые, в фесках, нагруженные покупками с местных базаров: коробками турецкого рахат-лукума и египетских сигарет, изготовленных, по мнению О’Нила, из верблюжьего дерьма; с терракотовыми статуэтками сфинкса и медными тарелками, покрытыми иероглифами, — в основном со всяким хламом. Пьяный Макриммон, завернутый в белый бурнус, тащил стеклянную колбу с зародышем.

Холбруки вернулись пораньше и уже сидели в салоне, все трое, когда он распахнул стеклянные двери, — отец, мать и Дорис в окружении многочисленных пакетов. Отец семейства в приподнятом настроении заказал напитки: двойной виски для себя, коктейли с шампанским для остальных. Миссис Холбрук, которая редко потворствовала мужу и обычно пыталась его сдержать, позволила себя уговорить по причине особого повода. Затем последовал оживленный рассказ об их экспедиции. День сложился чрезвычайно удачно. Они взяли машину и съездили к озеру Манзала,[35] посетили большую мечеть Мухаммеда, видели выступление заклинателя змей, изучили коллекцию скарабеев в музее, перекусили в саду отеля «Пера палас», где им подали отменное рыбное карри, приправленное семечками и зеленым чили, и, наконец, по дороге обратно на корабль они обнаружили чудесный магазин.

— Это вам не какой-нибудь зачуханный базар, — рассказывала миссис Холбрук. — Владеет магазином некий Саймон Арц. Мы как следует у него затоварились.

— Арц торгует всем на свете. — Дорис рассмеялась. — У него найдется любая мелочь из любой страны.

Достав из сумки зеркальце, она подкрасила губы. То ли от солнца, то ли от возбуждения ее щеки покрыл легкий румянец, отчего глаза казались ярче. Никогда прежде она не выглядела такой оживленной.

— Поэтому мы накупили подарков для наших друзей, — подытожила миссис Холбрук. — И о вас мы не забыли, доктор. Вы тут работали в поте лица, пока мы развлекались. — С теплой улыбкой она протянула ему маленький продолговатый сверток.

Покраснев, он неловко его взял, не зная, открывать или нет.

— Ну же, взгляните, — с хитрым видом подстегнул его Холбрук. — Не укусит.

Мори открыл футляр, ожидая найти какой-нибудь банальный сувенир. Но там оказались золотые наручные часы на браслете тонкой работы, не что иное, как «Патек Филипп», лучший и самый дорогой швейцарский механизм ручной сборки. Должно быть, они выложили кучу денег. Мори онемел.

— Вы очень добрые и щедрые люди, — наконец, запинаясь, произнес он. — Это то, что я всегда хотел…

— Больше ни слова, — прервал его Холбрук. — Наша Дорри случайно заметила, что вы не носите часов. Она и выбрала для вас подарок.

Повернувшись внезапно в ее сторону, Мори увидел, что Дорис смотрит на него не отрываясь, и этот ее вызывающий, проникновенный взгляд каким-то образом связал их одной нитью, словно заговорщиков.

— Не поднимай шума вокруг этого, папочка. Проехали. Или я всем расскажу, как ты интересовался исполнительницами танца живота.

Холбрук расхохотался, осушил стакан и поднялся.

— Умираю с голоду. Пусть стюард перенесет все это барахло в каюту, а мы прямо сейчас отправимся на ужин.

Пока корабль стоял в порту, ужин превратился в понятие растяжимое, его подавали чуть ли не каждый час, и они оказались первыми, кто пришел за свой стол. Атмосфера доверительности, зародившаяся в курительном салоне, таким образом не рассеялась, и они представляли собой шумную компанию, в которой самой оживленной была Дорис. Ее отношение к родителям как избалованной единственной дочки, неизменно высокомерное и презрительное, с оттенком то угрюмости, то терпимости, сменилось вполне добродушным подтруниванием, в основном над отцом, который отвечал ей в том же ключе. Поначалу Мори подумал, достаточно язвительно, что Холбрук купил на берегу особый подарок для дочери. Но нет, отец тут же начал поддразнивать ее за то, что она отвергла все его предложения. Некоторые замечания Дорис, быть может излишне острые, были очень забавны, особенно когда она начала изображать отсутствующих за столом сотрапезников, делая маленькие едкие пародии. Это, однако, заставило миссис Холбрук ее одернуть:

— Полно, Дорри, детка… не переусердствуй.

Дорис сразу послушалась, искоса взглянув на Мори, что сделало его соучастником. Тем временем двигатели стали вибрировать, корабль отчалил и начал медленное продвижение по каналу. Миссис Холбрук, явно довольная восстановлением семейной гармонии, предложила выпить кофе на верхней палубе и полюбоваться заходом солнца над пустыней. Одно слово Холбрука старшему стюарду — и все препятствия были преодолены. Вскоре они уже расположились под тентом по правому борту и потягивали горячий кофе за круглым столом, уставленным десертом из свежих фруктов и консервированною имбиря. Постепенно огромный расплавленный диск соскользнул в бескрайние песчаные просторы, озарив ярким светом силуэты пальм, верблюжий караван, медленно продвигавшийся вперед, палатки бедуинов, племя кочевников. Через какое-то время на темно-синем небе появилась луна, которая становилась все ярче с приближением ночи. В главном салоне под ними корабельный оркестр тихо заиграл попурри модных мелодий. Мори, сидевший радом с Дорис, услышал ее раздраженный вздох. Откинувшись в шезлонге с поднятыми над головой руками, она заметалась, словно никак не могла устроиться поудобнее.

— Что, не расслабиться? — спросил он. — Позвольте принести вам подушку.

— Вот еще! Простите за этот смех. Со мной все в порядке — только немного устала сегодня.

— Неудивительно. Посмотрите, какое небо. Сразу чувствуется, что мы на Востоке.

— И какая музыка!

Она напела без слов несколько тактов «Мое сердце замерло», умолкла, снова запела, а потом воскликнула:

— Если так будет продолжаться, я заведусь с пол-оборота!

— А пока этого не случилось, — рассмеялся он, — позвольте мне поблагодарить вас за то, что выбрали такие прекрасные часы.

— Я знаю, что мне нравится. Часы мне понравились и, честно говоря, вы тоже. Ничего?

— Конечно ничего. Мне приятно, и я благодарен.

Они помолчали с минуту.

— Чувствуете, какой воздух? Словно купаешься в теплом молоке. Не подумайте, я никогда этого не делала, хотя мысль неплохая. Впрочем, в такой ванне все время терялось бы мыло. Жаль, нельзя сейчас поплавать. Не в мерзком маленьком бассейне. На пустынном пляже, где мы были бы предоставлены самим себе и могли бы не беспокоиться насчет купальников. — Она расхохоталась. — Да не смотрите же так удивленно, глупец. Неужели вам никогда не случалось чувствовать себя как заведенная пружина, взволнованным и счастливым, словно на вершине мира? — Постучав ногой по палубе, она пропела: — «Я на седьмом небе, пою песню, плыву в облаках…» Какое чудесное ощущение… Берегитесь. Я теперь готова на все. Сегодня у меня как раз такое настроение, если вам интересно. — Она потянулась, снова замурлыкала песню, потом села. — Надо же, привязалась проклятая мелодия, никак от нее не отделаться. Какой вы нескладный! Уверена, вам тоже хочется танцевать. Давайте пройдемся разок.

Наступила неловкая пауза, после которой он заметил:

— Боюсь, толку от меня вам будет мало.

— Отчего же?

— Вас это, наверное, удивит, но я не танцую.

— Что?! Не может быть. Вы хотите меня надуть.

— Нет. — Он невольно улыбнулся ее выражению. — Учеба в колледже отнимала столько времени, что его не оставалось на салонные штучки.

— Что ж, теперь вам выпал шанс. Все очень просто, если у вас хороший учитель. А я как раз из таких.

— Нет, в самом деле. Я лишь оттопчу вам ноги и буду выглядеть полным ослом.

— Да кто вас тут увидит? Старик ушел в бар, а мама задремала. У нас есть музыка, у нас есть луна. Идеальная возможность. И все, заметьте, даром, бесплатно, за просто так. — Она встала и протянула руку. — Идемте же, я настрою вас на нужный лад.

Он поднялся и осторожно обнял ее за талию. Они начали танцевать.

— Это фокстрот, — сообщила она. — Просто не сбивайтесь с ритма. Шаги короткие. Теперь поворот. В обратную сторону. Держите меня крепче, я не сломаюсь. Крепче, я сказала. Так лучше. Как это ни покажется странным, но мы должны это делать вместе.

Все оказалось на удивление просто. Мелодия была такой заразительной, а Дорис так хорошо танцевала, так чутко улавливала малейшее движение и держалась свободно, что он неожиданно для себя обнаружил, как подчиняется ритму, импровизирует шаги — в общем, отпустил тормоза.

Когда оркестр внизу закончил играть, она снисходительно кивнула.

— Разве я не говорила?

— Замечательно, — признался он. — Я даже понятия не имел. К тому же хорошая физическая нагрузка.

— Можно и так сказать, — как-то странно рассмеялась она.

— Вы, разумеется, эксперт… В общем, чудесно.

— Это одно из тех занятий, которое я по-настоящему люблю. В последний год учебы в школе я частенько удирала по субботним вечерам со своей подружкой, и мы отправлялись с ней на танцы. Там мы прикидывались профессионалками, вы понимаете, по шесть пенсов за танец. Здорово мы тогда веселились, это точно, смеху было… Но однажды случился настоящий скандал…

— Потому вам и пришлось уйти из школы?

Неожиданно она вскинула голову с оскорбленным видом.

— Вы задали очень личный вопрос. Мне не хочется это обсуждать. Я ни в чем не провинилась. И если уж на то пошло, я почти все время танцевала с Бертом, родным братом. А он вполне благонадежен. — Внезапно она рассмеялась. — Или нет? Неважно, я вас прощаю. А теперь принесите мне сигарету и зажигалку. Они в моей сумочке около шезлонгов.

Когда он щелкнул золотой зажигалкой, она придвинулась к нему.

— А сами не курите?

Он отказался от предложенной сигареты, покачав головой.

— Как много на свете вещей, без которых вы обходитесь, — заметила она.

— Однажды я все их получу.

— Только не откладывайте этот день надолго. Я всегда иду коротким путем к намеченной цели.

Они стояли, прислонившись спинами к перилам, но тут оркестр снова заиграл, и тогда она отбросила недокуренную сигарету и повернулась к нему.

— Давайте еще раз. Только теперь постарайтесь делать это с чувством. Представьте, будто вы только что подцепили меня на променаде в Блэкпуле и мы с ходу понравились друг другу.

— Боже правый, — усмехнулся он. — Это не по моей части.

— Вот почему вы такой милый, — пробормотала она, прижимаясь к нему чуть сильнее. — Но все равно попытайтесь.

Они протанцевали следующие три танца, и с каждым разом он чувствовал свой прогресс. Для него это было внове, и он радовался, что способен так быстро освоить ритмичные па. Но правила приличия требовали не впадать в крайность. Поэтому, когда они направились к ее матери, он притормозил.

— Большое спасибо, Дорис. Все было просто великолепно, а теперь… — он взглянул на свои новые часы, — я должен сказать «спокойной ночи».

— Ерунда, еще совсем рано, и мы только-только начали веселиться.

— Нет, в самом деле, Дорис, я должен спуститься к себе.

Она уставилась на него синевато-серыми глазами, затуманенными гневом и разочарованием.

— Ну что за глупость? Нельзя же вот так взять и отказаться от всего, от этой луны, от этого настроения. Если устали — мы посидим немного.

— Я не устал. Но я действительно полагаю, что нам пора разойтись по каютам.

Миссис Холбрук, которая давно очнулась от дремоты и благодушно наблюдала за молодыми, придерживалась, видимо, того же мнения. Она поднялась и подошла к ним.

— Пора спать, — объявила она. — У всех нас выдался трудный день.

— Благодаря вам мой закончился приятно, — любезно отозвался Мори.

— Вы еще пожалеете, что так подвели меня, — сказала Дорис ему на ухо, не шевеля губами, когда он проходил мимо. — Вот увидите!

«Шутит, — подумал он. — Не может быть, чтобы она говорила это серьезно». Все пожелали друг другу спокойной ночи, Дорис попрощалась с угрюмым видом; она действительно выглядела расстроенной. В его ушах все еще звучали последние аккорды «Дезире», когда он спустился к себе в каюту, включил свет и сразу увидел письма из дома: они так и лежали на рундуке, словно упрек.

От прежнего настроения не осталось и следа. Ужаснувшись собственной забывчивости, он быстро разделся, забрался в койку и, терзаемый угрызениями совести, начал читать. Во всех трех письмах насчитывалось с полдюжины листков, заполненных аккуратным почерком Мэри — большими округлыми буквами. Она начала с благодарности за письмо из Марселя и выразила радость, что здоровье у него улучшилось. Тем не менее она умоляла его все равно соблюдать осторожность, особенно прохладными вечерами, и выражала надежду, что ему не приходится изнурять себя работой. Что касается ее самой, то она здорова, хотя очень по нему скучает и вычеркивает в календаре дни, подсчитывая, когда он вернется. И без дела она не сидит, у нее полно шитья и вязания. Она уже купила материал на занавески в их дом, а также несколько остатков тканей, из которых начала шить лоскутное покрывало. В мебельном магазине «Грант», что недалеко от городской площади, выставили симпатичный гостиный гарнитур, бывший в употреблении, но очень хорошего качества. Жаль, он не может его посмотреть, но обязательно посмотрит, уже недолго осталось, а в магазине пообещали попридержать мебель. К сожалению, у отца в последнее время неважно со здоровьем, но она смогла его заменить, помогая Дональдсону управляться в пекарне. Письма она подписала просто: «Твоя Мэри».

Закончив читать, он нахмурился в смятении. Сердце как-то странно защемило. Неужели ему показалось, что в ее словах пробивалась нотка тревоги, даже подспудного отчаяния? Она писала наивно, как всегда с открытым сердцем, но, вполне возможно, она что-то утаила. Мори поспешно взялся за письмо Уилли.

Дорогой Дэйви!

Надеюсь, ты здоров и путешествие проходит приятно. Как бы мне хотелось оказаться с тобой и увидеть все эти страны, особенно Африку. После твоего отъезда дела у нас идут не очень хорошо. Дни холодные и дождливые, а у отца прихватило сердце, после того как к нему однажды пришел поговорить какой-то человек. Мне кажется, он волнуется из-за бизнеса. Я слышал, как тетушка Минни сказала, что Стоддарты буквально всадили в нас нож. Мэри сейчас печет внизу лепешки. Уверен, она очень по тебе скучает. Я тоже. Поэтому скажи капитану, чтобы вел корабль быстрее, и поспеши домой.

С приветом,

Уилли.

Он обеспокоенно отложил письмо, прочитав меж коротких мальчишеских фраз, что у Мэри дома неприятности, помимо того, что она очень по нему скучает. И сердце у него заново растаяло от любви и тоски, а еще оно сжалось, когда он подумал, какую комфортную и приятную, даже роскошную ведет сейчас жизнь. Он вдруг пожалел, что вообще предпринял это путешествие. Вот бы ему оказаться сейчас рядом с ней, утешить, приласкать. Он должен действовать, хоть что-то предпринять. Захотелось быстро отреагировать, причем безотлагательно. Он задумался на несколько мгновений, сдвинув брови, потом снял телефонную трубку офицерской внутренней связи и попросил соединить его с радиорубкой. Хоть он и откладывал деньги на их общее будущее, придется потратить немного из жалованья, чтобы немедленно связаться с Мэри.

— Спаркс, я хочу послать следующую радиограмму. — Он сообщил адрес. — «Письма получил Порт-Саиде. Не волнуйся. Все будет хорошо когда вернусь. С любовью Дэвид».

Спаркс повторил текст слово в слою, Мори поблагодарил его и повесил трубку, слабо улыбнувшись. В какой восторг и волнение она придет, когда его послание прилетит через океан! Она сразу утешится! От души немного отлегло. Упиваясь своей любовью, он выключил свет и приготовился спать.

Глава XII

Они находились в узкой части Суэцкого залива, и впереди во влажной дымке поблескивали вершины Синая. Три дня стояла адская, невыносимая жара. В Красном море солнце испепеляло «Пиндари»; на скалах Адена, выжженных до бурого цвета, растрескавшихся от зноя, не росло ни травинки, да и сам порт выглядел таким неприветливым, что всею несколько пассажиров отважились сойти на берег. Холбруки примкнули к оставшемуся на борту большинству. Дорис, например, ни разу не вышла на палубу с того вечера, когда они праздновали экскурсию по Суэцу. Как объяснила доктору миссис Холбрук, дочь не покидала каюту из-за легкого недомогания. Он собрался предложить свои услуги, но некоторая сдержанность в манерах женщины, возможно, намек на деликатные обстоятельства его остановили. Он решил, что речь идет, скорее всего, об обычном ежемесячном нездоровье, и убедился в своей правоте, когда миссис Холбрук доверительно прошептала:

— У Дорри иногда случаются эти приступы, доктор.

Поэтому он просто передал ей привет, добавив, что такое жестокое пекло свалит с ног кого угодно.

Погода неожиданно прибавила ему работы. Помимо наплыва пациентов с обычными жалобами на грибковую инфекцию кожи, тропическую потницу и ожоги после чрезмерных усилий приобрести загар у него появилось несколько серьезных случаев. Особую тревогу внушали двое ребятишек Киндерсли, которые слегли с острым колитом. Напуганная эпидемией амебной дизентерии на Суэце, миссис Киндерсли чуть ли не ударилась в панику, а так как в какой-то момент близнецы находились в критическом состоянии, он сам начал опасаться худшего. Но спустя двое суток, которые он почти безотрывно провел у их постели, на рассвете третьего дня наступило резкое улучшение, и, вздохнув про себя с облегчением, он мог успокоить отчаявшуюся мать. Взлохмаченный, с красными от усталости глазами и расстегнутым воротничком, он с трудом разогнулся, чтобы посмотреть на свету показания термометра.

— Они будут на ногах и… снова начнут шалить… — улыбнувшись, он обнял за плечи их мать, — в начале следующей недели.

Женщина разрыдалась. Она умела держать себя в руках, но, как и Мори, глаз не сомкнула в течение двух ночей.

— Вы совершили настоящее чудо, доктор. Как мне вас благодарить?

— Ложитесь и отдохните немного. Вам нужно быть в форме, ведь мы еще с вами играем в финале.

— Да. — Она вытерла глаза, пытаясь ответить на его улыбку. — Хорошо бы выиграть тот симпатичный чайный сервиз для нашего бунгало. Но разве ваша партнерша не больна?

— Нет, там всего лишь недомогание.

Она дошла вместе с ним до дверей каюты. Было видно, что ее терзают сомнения, и, приглядевшись к нему повнимательнее, она все-таки решилась.

— Мы с Биллом часто о вас говорим, доктор… Особенно после этих событий… И невольно задаемся вопросом, не начинается ли у вас… что-то серьезное с мисс Холбрук.

— Серьезное? — тупо повторил он и тут же покраснел, поняв, о чем идет речь. — Разумеется, нет.

— Я рада. — Она пожала ему руку. — Девушка привлекательна и явно к вам благоволит, но есть в ней что-то странное, сама не знаю что, и очень неприятное… Билл говорит, у него мурашки от этой двойственной особы. Вы ведь меня простите за то, что я так сказала?

— Все в порядке. — Он попытался говорить как ни в чем не бывало, хотя ее слова смутили и оскорбили его. — А сейчас примите то сильное снотворное, что я дал, и сразу спать.

На душе у него скребли кошки. Вернувшись в каюту, он принял душ и побрился, выпил две чашки кофе и отправился на обход. Ему постепенно становилось ясно, что Дорис непопулярна на корабле. Она часто грубила, держалась скрытно и, несомненно, вызывала у женской половины зависть своими красивыми нарядами, так как через день появлялась во всем новом и дорогом. Кроме того, их прочный успех в соревнованиях, видимо, пробудил неблагоприятный отклик. Неужели в этом и скрывалась причина неприязни миссис Киндерсли? Верилось с трудом. В ее словах не было злого умысла. Но все равно подобное вмешательство его возмутило. Какое она имела право лезть в его дела, тем более что он вел себя безукоризненно и его не в чем упрекнуть? И что, черт возьми, Киндерсли имел в виду, когда так по-дурацки пошутил? Сам-то он далек от совершенства — любитель пива, целый день, наверное, провел в каком-нибудь клубе Кадура, неудивительно, что его жена так подавлена. Мори размышлял все утро, но эти рассуждения не настроили его против Дорис, а, наоборот, заставили принять ее сторону. Она явно не принадлежала к обычным, заурядным личностям, но стоило ли ее за это корить? В ней все-таки что-то было. Он инстинктивно начал ее защищать. Однако, решил он, будет благоразумнее умерить свой пыл в соревнованиях.

В конце недели внезапно стало прохладнее. Суеты поубавилось. У него появилось время написать длинное, полное любви письмо к Мэри, вложив в конверт отдельный листок с посланием для Уилли. В тот же самый день он еще больше приободрился, когда О’Нил отвел его в сторону для разговора.

— Я подумал, ты захочешь знать, док… Сегодня утром капитан на своем мостике хорошо о тебе отозвался. Когда он узнал про детей Киндерсли, то сказал, что ты чертовски славно потрудился… Ты единственный костоправ из всех, кто у нас здесь был, который не нарастил себе на заднице мозолей. — Здоровяк ирландец помолчал, рассматривая новые часы Мори, а потом ухмыльнулся. — Подарок от благодарного пациента? Так держать, мой мальчик. Ты вскоре нападешь на настоящую жилу, или я не родился в Ирландии.

— Разве я не говорил тебе, что она меня не интересует? — раздраженно ответил Мори. — Мне всего лишь жаль ее, потому что она до сих пор здесь как чужая.

— Тогда почему бы тебе не стать для нее своим? — сказал О'Нил и громко заржал. — Да брось ты, мой мальчик, не тормози, когда путь открыт. Мы все на этом чертовом корыте гоняемся за юбками — иначе с тоски можно подохнуть. Кстати, слышал такой анекдот…

Мори пришлось захохотать. Какой все-таки отличный парень О’Нил, и в его замечании не было ничего обидного, как и в его похабных стишках, — просто повод посмеяться. Почему же Киндерсли не видят того же самого?

На следующий день, когда стало еще прохладнее, на палубе появилась Дорис. Он наткнулся на нее в тенистом уголке, где она сидела в шезлонге, с шелковым шарфом на голове и легким кашемировым покрывалом на коленях, и, видимо, скучала. Под глазами у нее пролегли темные крути. Она не шелохнулась, только махнула в его сторону ресницами.

— Привет, незнакомка, где прятались все это время? — Он опустился в шезлонг рядом с ней. — Как самочувствие? Получше?

Обиженная его бодрым настроем, она не ответила.

— Жара подкосила довольно много народу, — продолжал он. — Зато сейчас погода что надо.

Корабль шел по Индийскому океану, мягкий муссон распевал песни в оснастке, стайка молодых китов весело резвилась вокруг корабля, выдувая фонтаны.

— Вы уже видели наш эскорт? — продолжал Мори. — Я считал, что киты встречаются только в Арктике, но О’Нил рассказал мне, что на этих широтах они частые гости.

Она пропустила его слова мимо ушей, словно он сморозил глупость. Подперев голову подушкой, она смотрела на него пустыми глазами, будто накачалась таблетками.

— Хорош, нечего сказать, — произнесла она.

— Что такое… В чем дело, Дорис?

— Не притворяйтесь, после того что вы сделали. Я оскорбилась и пока вас не простила. С кем вы танцевали, пока меня не было?

— Ни с кем. Я ждал своего личного преподавателя.

Лицо ее слегка просветлело. Она вяло улыбнулась.

— Почему вы не заглянули навестить меня? Хотя ладно, не было нужды. К тому же я не выношу ничьего присутствия, когда на меня накатывает. Впрочем, это случается не часто, всего лишь раз в полгода. — Он посмотрел на нее с любопытством — дело оказалось совсем в другом. Она продолжала: — Приступы, конечно, мерзкие. Даже если уходит головная боль, я все равно чувствую себя как раздавленный клоп.

— Не нужно так говорить, Дорри.

— Перестаньте, хватит с меня мамочки. В такие дни я все время думаю, какой толк от этой жизни, зачем ее продолжать, что в ней хорошего. Я кажусь себе ужасной, не похожей на остальных девушек, у которых в голове одни сладостные мечты. Вы понимаете, о чем я. Глупые коровы! — Она внезапно рассмеялась.

— Ничего нет плохого в том, что вы немного отличаетесь от обычных людей.

— Я рада, что вы так думаете. Раньше я пыталась во всем разобраться, в тот период, когда меня ненадолго исключили из школы. Мне хотелось уважения, хотелось все делать правильно. Но ничего не вышло. Поэтому теперь я поступаю так, как чувствую. Делаю, что хочется. Я не могу с этим бороться. Если не давать воли своим чувствам, то можно убить все, что заложено внутри. Вы согласны?

— Как сказать… — Он недоуменно уставился на нее. О чем она тут рассуждала? Он совершенно ее не понимал.

— Знаете такой девиз: будь самим собой? Это вызов. Я рада, что родилась женщиной, что создана для любви, поэтому хочу только одного — быть такой, какая есть. Вы по мне скучали? Хотя куда там, мерзавец вы этакий, вы так легко заводите друзей и ладите со всеми. А я так и не обзавелась настоящими друзьями, почему-то не могу ни с кем найти общий язык, кроме вас. — Помолчав, она тихо произнесла: — Неужели не видите, что я втрескалась в вас по уши?

Его тронуло ее признание, как и равнодушный голос, которым оно было сделано, и необычная депрессия. И разумеется, это льстило его самолюбию.

— Встряхнитесь, Дорри, нельзя раскисать. — Он похлопал ее по руке. — Если хотите знать, мне действительно вас не хватало.

Чуть ниже склонив голову набок, она внимательно в него вгляделась, а потом, схватив его руку, которую он хотел убрать, сунула ее под кашемировое покрывало.

— Так уютнее. Я очень соскучилась.

Мори до ужаса испугался, не столько от ее неожиданного поступка, сколько потому, что она, сама того не подозревая, как он полагал, прижала его пальцы к своему теплому мягкому бедру.

— Полно, Дорис, — попытался он отшутиться, — так себя не ведут… тем более с корабельным доктором.

— Но мне необходимо немного ласки. Заметьте, я не всякого пускаю в свою жизнь. Да, парней у меня было много, и высоких, и широкоплечих, и красивых, но вы другой. У меня к вам такое бескорыстное чувство.

— Прошу вас… сейчас обязательно кто-нибудь пройдет мимо.

— Скажете, что замеряете мой пульс. — Она посмотрела на него и зловеще, и ласково. — Или я скажу, что это прописанное вами лечение. Мне действительно рядом с вами стало легче. Я уже не чувствую себя так паршиво.

Наконец, рассмеявшись, она отпустила его, но не раньше, чем кровь прилила горячей волной к его щекам. Он быстро нашелся, выдавив из себя осуждающую улыбку.

— Вам следует оставить подобные привычки, девушка, иначе ждите неприятностей. Во-первых, вы чертовски привлекательны, а во-вторых, вам может попасться не тот человек.

— Но мне попались вы.

— А теперь послушайте, шутки в сторону. — Он специально повернул разговор в другое русло. — Я тут кос о чем подумал. Так как вы не совсем в форме, то нам лучше отказаться от соревнований.

— Что! — воскликнула она, встрепенувшись. — Собрать манатки и убраться? И это после того, как мы дошли до финалов и практически их выиграли?

— Если мы победим и получим все первые места, то нас наверняка обвинят в охоте за призами.

— Наплевать мне на призы — до того посеребренного чайного сервиза и дешевого фарфора, каким торгуют в «Вулворте», я не дотронулась бы и баржевым шестом. Но если я берусь за дело, то довожу его до конца. Пусть все, и особенно эта жеманная стерва миссис Киндерсли, видят — я чего-то стою. Я пекусь о самоуважении. Я хочу показать, что мы на корабле лучшие.

— Быть может, и так, но зачем же это выпячивать?

— Потому что я хочу заявить об этом громогласно. А когда я чего-то хочу, то обычно получаю. Возможно, я сейчас немного расклеилась, но быстро приду в себя. Оглянуться не успеете, как я достигну пика формы.

— Тогда ладно. — Он неохотно ее успокоил. — Поступайте как знаете. Но мы должны сыграть в субботу, самое позднее. Вечером состоится капитанский обед, и перед началом концерта будет вручение призов. — Он поднялся. — А теперь мне пора на обход. Увидимся позже.

Пришла суббота, они приняли участие в соревнованиях, и, как предполагал Мори, победили во всех трех играх. Миссис Киндерсли и ее муж не щадили сил в палубном теннисе, но так как Дорис, пришедшая в норму, затеяла быструю агрессивную игру, они никак не дотягивали до соперников. Развязка наступила в финальном сете, когда Киндерсли замахнулся ракеткой слишком высоко, потерял равновесие и рухнул на палубу с ужасающим грохотом.

— О, будьте осторожны. — Дорис перегнулась через сетку в притворной заботе. — Вы раскачиваете корабль.

Зрителей на этот раз собралось немного, и ее замечание было встречено гнетущей тишиной. Когда же матч закончился, победителей приветствовали жиденькие аплодисменты, без всякого энтузиазма. Мори расстроился, а Дорис, у которой снова было приподнятое настроение, казалось, ничего не заметила. Как и ее родители. Они, разумеется, присутствовали на матче. Когда Мори ушел с корта, Холбрук взял его за руку и увел с собой в курительный салон.

— Я подумал, что нам с вами, доктор, нужно поболтать, — заметил он с одобрительной улыбкой, когда они заняли два кресла в тихом уголке. — Чем лучше обстановка, тем веселее пойдет беседа. Выпьете? Нет? Ну от сока-то не откажетесь. А я пропущу глоточек виски с содовой.

Когда принесли напитки, Холбрук поднял бокал:

— Ваше здоровье! А знаете, вы напоминаете меня самого в молодые годы. Я тоже был полон амбиций — работал помощником аптекаря в Бутле, готовил лекарства по рецептам безграмотных терапевтов, которые не могли отличить кислоту от щелочи. Сколько раз мне приходилось им звонить и говорить: «Доктор, вы прописали бикарбонат соды и соляную кислоту в одной и той же микстуре от живота. Если я их смешаю, то склянку разнесет на осколки». Возможно, именно подобные случаи и подсказали мне идею, что фармацевтика сулит больше денег, чем пока дает. Я подкопил немного, женился и открыл свою аптечку на Паркин-стрит. Начал с нескольких собственных фирменных рецептур «От Холбрука»: порошки от головной боли, мазь из александрийского листа, растирание при вывихах… Отлично помню это растирание, оно обошлось мне в три фартинга за бутылку, а продавал я его по шиллингу и шесть пенсов. И ведь прекрасное средство, все игроки регби им пользовались, мы до сих пор его выпускаем. Вот так я начинал, док.

Он не спеша глотнул виски и продолжил рассказывать о том, как рос и ширился его бизнес. Он не хвастал, а говорил со спокойной уверенностью северянина, создавшего чрезвычайно успешное предприятие, с помощью которого сколотил себе состояние. Холбруки теперь превратились в крупнейших производителей лекарственных средств в Соединенном Королевстве, но основные доходы они получали от продажи высокоприбыльных патентованных лекарств собственной марки — начиная от желчегонных и заканчивая таблетками от кашля.

— И не думайте о них плохо, доктор, все это первоклассные средства, я могу вам показать отзывы тысяч потребителей. Я собрал целую папку благодарственных писем, которые согрели бы вам сердце. — Холбрук доверительно кивнул и согрел себе сердце еще одним глотком. — В настоящий момент мы располагаем основной фабрикой в Бутле, дочерним предприятием в Кардиффе и большими складами в Лондоне, Ливерпуле, Глазго и Белфасте. Мы ведем огромную экспортную торговлю с Востоком, вот почему мой сын Берт сейчас открывает новые представительства и большие склады в Калькутте. Но это не все, док, — продолжал Холбрук, хитро ткнув Мори указательным пальцем. — У нас есть планы… большие планы… по расширению в Америку. Как только Берт покончит с делами в Калькутте, я отошлю его в Нью-Йорк. Он уже разведал там хороший участок под фабричную застройку. Заметьте, в Штатах это будет совсем другой бизнес. Времена меняются, и мы выходим на новый высококлассный уровень, витамины и все такое прочее. Вполне возможно, мы займемся и новыми барбитуратами. Но поверьте, за что бы мы ни взялись, нас ждет блистательный успех.

Он откинулся в кресле, достал сигару, раскурил, посопел немного и улыбнулся, поблескивая глазками.

— Таковы мои перспективы, юноша… А теперь расскажите о ваших.

— Что ж, сэр. — Мори слегка покраснел от такой прямоты. — По возвращении из этого путешествия меня ждет работа в больнице. Место хорошее, есть возможность для исследовательской деятельности… Зарплата пять сотен в год.

— Да, юноша, это хорошая работа, и, если не считать вашего теперешнего положения, довольно обычная. Но я спросил о ваших перспективах.

— Разумеется… я надеюсь на повышение…

— Какого рода повышение? Место в больнице покрупнее? Я хорошо знаком с этой сферой. На это уйдут годы. Как только попадете на службу в больницу, вы увязнете в ней на всю жизнь. А для такого умного молодого человека, как вы, с мозгами и характером, это было бы преступление.

— Я так не считаю, — сухо сказал Мори.

— А я считаю. Я не стал бы так говорить, если бы мы с женой не были о вас самого высокого мнения. А теперь послушайте… — Он стряхнул с сигары пепел. — Я не люблю ходить вокруг да около. Нам пригодился бы молодой медик вроде вас в нашем бизнесе, особенно на американском заводе. Вы занимались бы технологией, разрабатывали новые рецепты, размешали рекламу и, раз вас тянет на исследования, нашли бы себе дело в нашей новой лаборатории. Перед вами открылись бы широчайшие возможности. А нас устроил бы профессионал в руководстве. Что касается жалованья… — Он помолчал, дружелюбно поглядывая на Мори налитыми кровью глазками. — Для начала я положил бы вам полторы тысячи фунтов в год, с возможной премией и ежегодной прибавкой. Более того, я готов уже сейчас сказать, что со временем, если у нас с вами все хорошо сложится, вас ждет партнерство.

Мори, совершенно ошеломленный, даже потрясенный, избегал смотреть ему в глаза. Причина этого неожиданного предложения хоть и имела в основе здоровую коммерческую логику, на самом деле была прозрачна, как стекло в иллюминаторе, сквозь которое он сейчас в смущении рассматривал медленно плывущие облака. И Холбрук намеренно сделал ее прозрачной. Как отказаться галантно, не ранив чувства старикана, не настроив против себя все семейство, вот это была проблема. Наконец Мори произнес:

— Предложение чрезвычайно щедрое, мистер Холбрук. Я глубоко польщен, что вы такого хорошего обо мне мнения. Но я уже принял назначение… Дал слово. Я не могу его нарушить.

— Они найдут кого-нибудь другого, — легко возразил Холбрук. — Без малейших затруднений. Да что там, среди претендентов начнется настоящий ажиотаж.

Мори молчал. Он знал, стоит ему только упомянуть о скором браке, и Холбрук больше не заикнется о своем предложении. Но по какой-то непонятной причине, вероятно, из-за чрезмерной чувствительности, преувеличенной деликатности он сомневался. Он завоевал такое расположение этих достойных людей, что был не в восторге от мысли разрушить — что неминуемо должно было произойти — очень приятные и дружественные отношения. Кроме того, за все путешествие ни разу не вставал вопрос о его помолвке. Так что он не виноват, если его по ошибке приняли за свободного молодого человека — просто у него не было повода упомянуть об этом. Но если его вынудят сделать это сейчас, то такое признание прозвучит чрезвычайно странно. Он будет выглядеть абсолютным идиотом или, того хуже, они могут подумать, будто он стыдится рассказывать о Мэри. Нет, теперь, когда окончание путешествия уже не за горами, он не может выставить себя в таком невыгодном свете. Дело того не стоит. Через несколько дней Холбруки сойдут на берег, и он больше никогда их не увидит. А на обратном пути он заранее позаботится о том, чтобы сразу объявить о своем положении, и тогда больше не возникнет подобных затруднений. Сейчас же для него лучше всего выиграть время.

— Не нужно говорить, как я благодарен, сэр, за ваш интерес к моей особе. Но мне предстоит принять очень важное решение, поэтому, естественно, я должен его хорошенько обдумать.

— Подумайте, док, — согласно кивнул Холбрук. — И чем дольше вы будете думать над моим предложением, тем больше оно вам понравится. И не забывайте о том совете, что я вам дал. Когда вам выпадает шанс, не упускайте его.

Мори спустился к себе в каюту и заперся. Ему хотелось побыть одному, не для того чтобы обдумать необычное предложение, ибо у него не было ни малейшего намерения его принимать, а просто для собственного удовлетворения, чтобы досконально разобраться, как вообще такое могло случиться. Во-первых, он ничуть не сомневался, что родителям Дорри он понравился с самого начала; миссис Холбрук не скрывала особой симпатии, а в последнее время относилась к нему почти по-матерински. Старик Холбрук был орешек покрепче, но и тот оказался завоеван то ли благодаря увещеваниям жены, то ли действительно почувствовал к Мори расположение. Во-вторых, насколько Мори понял, Холбруку и его сынку Берту действительно выгодно принять в свою команду активного и умного молодого врача для работы на новом предприятии в Америке. Пока все объяснимо, думал Мори, но ответ еще не окончательный. Чтобы объединить первых два фактора, нужен третий, решающий мотив.

Мори, сам того не сознавая, покачал головой в самоуничижении, мгновенно отвергая зазнайство, но тем не менее не смог не признать того факта, что Дорис, скорее всего, сыграла важную роль в развитии всей этой неожиданной ситуации. Даже если бы у него не было доказательства в виде недавних слов миссис Киндерсли, то хватило бы одного только поведения Дорри. Она не принадлежала к тем особам, что томятся от любви, вздыхают и бродят с потерянным видом, но тот ее взгляд сказал о многом — и только дурак его не понял бы. Прибавить к этому влияние, которое, как избалованная дочь, она оказывала на родителей, приученных исполнять ее малейшие прихоти, а в данном случае пожелавших устроить ей подходящую партию, — и ответ найден.

Рассуждая подобным образом, Мори не переставал хмуриться, и теперь, взглянув на себя в зеркало, коротко и натужно расхохотался. Дорис действительно сорвалась со всех катушек… ушла с головой в омут. Нет-нет, это не смешно, ничуть. Наоборот, он был расстроен и смущен, хотя, несомненно, ему льстило внимание богатой и привлекательной девушки, которая «явно к нему благоволила», — он снова вспомнил абсурдную фразу миссис Киндерсли и невольно улыбнулся — особенно когда на ум приходили, как сейчас, те минуты на верхней палубе, да и другие тоже, одна за другой.

Он осадил себя, посмотрел на часы — все тот же прекрасный «Патек Филипп» — стрелки показывали без пяти шесть. Боже правый! Он забыл, что у него прием больных. Нужно поторапливаться. Жизнь в последнее время полна событий. Но прежде чем выйти из каюты, он подошел к прикроватному рундуку и вынул медальон — подарок Мэри. С крошечного снимка на него смотрело дорогое, милое лицо, и Мори захлестнула нежность.

— Можно подумать, я смог бы от тебя отказаться, родная моя, любимая, — с чувством прошептал он.

Да, ее образ его защитит. В будущем он будет спокоен и сдержан, приятен со всеми, разумеется, но тверд и не потерпит никаких глупостей. До прибытия в Калькутту осталось всего десять дней. И Мори поклялся себе всем, что было ему дорого, сохранять осторожность, пока не минует опасность и путешествие не подойдет к концу.

Глава XIII

Прошло десять дней, они находились в дельте реки Хугли, и Мори, оставшись один в кабинете, думал о прошедшем периоде, не находя ни одного повода хоть в чем-то себя упрекнуть. Да, он сдержал слово. На торжественном ужине, веселом празднике с игрушечными дудками, бумажным серпантином и накладными носами, он был само благоразумие. В самом деле, он мог бы служить образцом. Преисполненный намерения не позволить Дорис выставить себя и его на посмешище перед всем кораблем, он поднялся с места после оглашения О’Нилом победителей спортивных соревнований и скромно, но не теряя достоинства, произнес несколько слов, удививших всех своей неожиданностью.

— Капитан Торранс, мистер О’Нил, дамы и господа, с вашего любезного разрешения позвольте мне сказать следующее: мы с мисс Холбрук с самого начала понимали, что я как один из офицеров корабля не имею права принимать участие в этих соревнованиях. Мы играли просто для удовольствия, и хотя нам повезло одержать победу во всех турнирах, мы оба пришли к одному решению, что не можем принять призы, которые следует вручить участникам, занявшим вторые места.

Он сел на место, ожидая услышать несколько хлопков, но внезапно зал взорвался громкими и продолжительными аплодисментами. Холбруки ощутили воодушевление, так как даже им передался под конец общий настрой. Миссис Киндерсли вышла, улыбаясь, за своим чайным сервизом; а после капитан лично выразил ему свое одобрение. Только Дорис отреагировала иначе, бросив на него неприязненный взгляд.

— Какой дьявол тянул вас за язык?

— Я подумал, что ради разнообразия вам, возможно, захочется стать популярной.

— Популярной! Какая чепуха! Мне хотелось, чтобы нас освистали.

Он протанцевал с ней всего два танца, выпил не больше одного бокала шампанского и, сославшись на необходимость написать несколько писем, извинился и ушел к себе.

В последующие дни легче не стало, но и труднее тоже. Мори старался не появляться на шлюпочной палубе, где обычно сидела Дорис, а если они все-таки встречались, то прибегал к беззаботному и веселому тону. Кроме того, он не давал себе отдыху, нагружая себя делами, — до захода в порт оставалось все меньше дней, и дополнительная работа служила благовидным предлогом. Что думала Дорис, он не знал; после того ужина у нее появилась привычка смотреть на него прищуренным, почти насмешливым взглядом. Иногда она улыбалась, а раз или два даже расхохоталась на его вполне невинное замечание. Разумеется, ее родители ни о чем не подозревали и только оказывали ему еще больше внимания.

Внезапно он вздохнул — сказывалось нешуточное напряжение, — потом, поднявшись, запер кабинет и отправился на палубу. По правому борту собрались пассажиры и с интересом, подогреваемым долгими днями, проведенными в море, разглядывали берег реки. Немыслимые кокосовые пальмы высились на грязном берегу, оживленном на мгновение стайкой ярких тропических птиц; местные рыбаки, зайдя по колено в желтую воду, забрасывали и вытягивали круглые сети; мимо, кренясь и подпрыгивая, проплывали катамараны, а сам корабль едва двигался, почти стоял на месте в ожидании речного лоцмана. Среди прочих были и Холбруки, к которым Мори присоединился, посчитав, что в толпе ему ничего не грозит. Миссис Холбрук сразу же взволнованно взяла его за руку.

— Мы очень надеемся, что наш Берт прибудет на борт вместе с лоцманом… хотя это нелегко…

Пока она говорила, от песчаного, отороченного пальмами берега рванул баркас и, достигнув корабля, закачался на волнах. Рядом с лоцманом в форме стоял еще кто-то — смотрел наверх, задрав голову, и махал рукой.

— Так и есть, наш Бертик! — весело воскликнула миссис Холбрук и, повернувшись к мужу, с гордостью добавила: — Ему все удается.

Через несколько минут он уже обнимал на борту всех троих — светловолосый, полный, розоволицый весельчак слегка за тридцать, в спортивном, зауженном в талии туссоровом[36] костюме, пробковом шлеме, сдвинутом набок, превосходных замшевых двухцветных туфлях и нелепом клубном галстуке. Берт и в самом деле, несмотря на полноту и — как оказалось, когда он снял шлем, — проплешину, был чем-то вроде франта, демонстрировал золото и во рту, и на своей персоне, увешанной мелкими побрякушками. Глаза приятного голубого цвета излучали дружелюбие, хотя были немного навыкате и с легким стеклянным блеском. Его заразительный раскатистый смех так и разносился по всей палубе. Проблема со щитовидкой, но серьезная, сделал вывод Мори, который стоял поодаль, когда к нему подвели Берта, чтобы представить.

Знакомство было сердечным — любой, сделал вывод Мори, мог бы стать лучшим другом Берта спустя да часа, — но он видел, что пока брат Дорри даже не подозревал о его близкой дружбе с семьей, поэтому тактично удалился к себе в каюту. За обедом, однако, когда Берт со своим отцом вернулся из бара, Мори, уже сидевший за столом, почувствовал, как его по-братски обняли за плечи и выдохнули в ухо вместе с винными парами:

— Только сейчас узнал, что вы с нами, док. Я в восторге — как будто выиграл в лотерею. Позже потрепемся в свое удовольствие.

Пока корабль медленно продвигался по реке, у Мори появилась возможность узнать Берта получше, и вскоре он понял, что, хотя младший Холбрук — славный малый, балагур и непоседа, иногда, быть может, чересчур громогласный и не откажется в любое время суток от розового джина, у него, как и у старика Холбрука, доброе сердце и семья на первом месте. К тому же стало совершенно очевидно, что, несмотря на всю свою любовь к шумному веселью, у Берта, как выразилась его мать, была голова на плечах. Он почти сразу проявил себя толковым парнем, а когда дело касалось бизнеса, то знал все ходы и выходы и действовал с холодным расчетом. Он много путешествовал по делам фирмы, недавно провел три месяца в Соединенных Штатах и буквально фонтанировал идеями, рассказывая о возможностях и перспективах Нью-Йорка. Говорил он хорошо, как светский человек, с легкостью и доверительностью — свидетельство доброго нрава и дружелюбия.

В такой компании даже переход по реке показался Мори коротким, и он испытал разочарование, когда они прибыли в Калькутту. «Пиндари», взбалтывая грязную воду, маневрировал при входе в док «Виктория», и на корабле началось обычное столпотворение, которое бывает при высадке. Среди всего этого гвалта Берт сохранял спокойствие и собранность; все было под контролем, все заранее организовано, скорость и расторопность стали девизом дня. Когда они вошли в док, на пристани уже стоял длинный «крайслер» с откидным верхом, к которому подогнали грузовик. Берт спустился вместе с родителями и Дорис по грузовым сходням, первым покинув корабль. Следом шли три стюарда с чемоданами. На таможне, где томились в ожидании остальные пассажиры, Берту достаточно было кивнуть главному чиновнику, чтобы всех Холбруков пропустили без формальностей. Они сразу укатили на своей огромной машине в отель «Норд-Истерн», где у них были зарезервированы номера.

Все это произошло так быстро, что Мори почувствовал некую обескураженность. Разумеется, они попрощались, но поспешно, среди суеты, оставив у него на душе легкую обиду, словно его бросили. Естественно, он не имел права сопровождать их, тем не менее ему казалось, что они могли бы определеннее высказаться по поводу будущей встречи. Однако «Пиндари» предстояло провести в порту две недели под погрузкой тика, чая, каучука и хлопка, а потому, уверял он себя, у него еще будет возможность сними увидеться. В любом случае разве не к лучшему, что они уехали, освободив его от всех сомнений, оставив в покое? Он рьяно принялся выполнять свои обязанности. Почти весь день он был занят, и когда с корабля наконец сошел последний пассажир, его первой реакцией был вздох облегчения — уж очень много на него свалилось, теперь хорошо бы отдохнуть.

Но в тот же вечер с ним внезапно приключилась необъяснимая депрессия, не отпустившая его и на следующий день. Капитан перебрался в свои обычные апартаменты на берегу, а старпом О’Нил весело отбыл на прогулку вдоль побережья Кендрапара, оставив вместо себя Джонса, второго помощника капитана, пожилого неразговорчивого валлийца, присматривать за делами. Джонс, меланхоличный тип, обремененный обязанностями начальника на своем посту подчиненного, и раньше не очень-то уделял время корабельному врачу, а теперь вообще не обращал на него внимания. Почти весь день он проводил в столовой дока, согнувшись над дешевыми триллерами, читал и ковырял в носу, предоставив заниматься текущими делами старшине-рулевому. По вечерам он запирался у себя и играл на аккордеоне с заунывным пафосом. На берег он никогда не сходил, разве только купить резных слоников для жены. У нее, как он рассказал Мори, набрался уже целый стеклянный шкаф таких фигурок из слоновой кости в их особняке на две квартиры в Портколе.

Пустой корабль, стоящий на якоре у грязного, зараженного москитами дока, где день-деньской царил невероятный шум разгрузки — громко переговаривались местные такелажники, скрипели лебедки и грохотали краны, — был совершенно не похож на благородное судно, которое еще совсем недавно так бодро скользило по голубой воде. И жильем оно служило никудышным. Изматывающая жара, комары, роем кружащие в каюте, не давали спать всю ночь своим тоненьким грозным писком и вынудили Мори принять меры против малярии. Пятнадцать гранов хинина в день окончательно убили в нем всякое настроение. Как назло, агент известил всех, что почтовое судно застряло в Тилбери из-за забастовки и прибудет только на следующей неделе. В отсутствие писем Мори еще острее переживал свое одиночество, и все чаще и чаще его грустные мысли обращались к уехавшим друзьям.

Ну почему от Холбруков не было никаких известий? Почему… почему… почему? Сначала с раздражением, затем с беспокойством, и окончательно потеряв надежду, он все время задавался этим вопросом. Ему казалось непостижимым, что они его забыли, отбросили, как ненужную вещь, которой воспользовались во время путешествия, а потом решили, что она им больше не понадобится. Не хотелось верить, но, видимо, дело обстояло именно так. Он представлял их в роскошном отеле, как они проводят дни в веселье и развлечениях, осматривая достопримечательности среди новых лиц и новых друзей вокруг себя. Под натиском стольких впечатлений легко забыть об остальном. Что касается Дорис… Несомненно, она быстро нашла другой интерес, а ведь еще совсем недавно сходила по нему с ума. Он поморщился от ревности, терзаясь дурными предчувствиями и злобой. Это была самая мучительная мысль из всех. Только гордость и страх, что она его отвергнет, не позволили ему позвонить в отель.

В попытке занять себя чем-то он предпринял экскурсию на берег. Но доки располагались в нескольких милях от города, а повозку он так и не нашел, и после того как потерялся среди ветхих лачуг, притулившихся одна к другой, где местные жители сидели на корточках, поплевывая в вездесущую пыль, он вынужденно признал поражение и побрел обратно на корабль с отвратительным ощущением, будто вновь вернулся в серые и мрачные дни своей юности.

И вот тогда он действительно начал отчаянно скучать по Холбрукам и всему тому, чем наслаждался в их обществе. Какие это были чудесные люди — гостеприимные, щедрые и — чего уж там скрывать — богатые! Ему больше не повезет встретить таких. Миссис Холбрук была милая и очень добрая, совсем как мама. И Берт — отличный парень, они сразу подружились. А то предложение, которое сделал ему старик (хотя, конечно, он не может его принять), было фантастически выгодным, единственным шансом в жизни. Никогда больше ему не представится такая блестящая возможность. Никогда. По сравнению с ней его будущее в маленькой больнице Гленберн рисовалось как жалкое существование. И ведь он еще называл себя амбициозным.

А Дорри, разве он не сожалел о ее потере больше всего? Какая она все-таки чертовски привлекательная девушка — даже в переменчивости ее настроений он теперь находил очарование. С такой никогда не соскучишься. Наоборот, одно только присутствие рядом с ней дарило радостное волнение. По ночам, лежа без сна в душной каюте, иллюминатор которой смотрел на высокую стену причала, он метался на койке, вспоминая, как они танцевали, как она смотрела ему в глаза с пронзительным и молчаливым приглашением, как прижималась к нему в тот вечер на шлюпочной палубе, когда перед ним открылись все возможности. Какой же он дурак, что отказался от такого соблазнительного дара! Вот О’Нил посмеялся бы, если бы узнал. Наверное, она теперь считает его полным болваном. Так разве можно ее винить, что она сбросила его со счетов? Он с горя зарылся лицом в подушку, переполненный презрением к самому себе.

Глава XIV

В конце недели одним знойным утром, когда песок скрипит на зубах, Мори стоял на палубе, повиснув на поручнях, и маялся бездельем. Настроение у него было хуже некуда, но тут, словно мираж, на пристань выкатил большой сверкающий «крайслер» и подъехал прямо к кораблю. Мори, опешив, поднес руку козырьком колбу. Не может быть. Наверное, солнце припекло голову, вот и разыгралось воображение. Но это не была галлюцинация. В машине, изящно откинувшись на заднем сиденье, небрежно вытянув руку на спинке соседнего кресла, вальяжно скрестив полные ноги, зажав сигару пальцами в кольцах и задорно сдвинув шлем на один бок, сидел Берт.

— Неужели мои старые глаза меня обманывают или я действительно вижу офицера медслужбы на славном корабле «Пиндари»? — с улыбкой прокричал Берт, а потом добавил уже другим голосом: — Тащи свои вещички, старина. Ты едешь к нам.

Сердце у Мори так и подпрыгнуло. Они о нем не забыли. Бледный от возбуждения и радости, он кинулся к себе в каюту. Какой же он был идиот — разумеется, он им нужен, как же иначе. Не прошло и пяти минут, как он переоделся в гражданское и уже сидел в машине, а местный шофер укладывал его чемодан в багажник. Машина мягко заурчала и покатила в город. По дороге Берт объяснил, почему так долго с ним не связывался — произошла заминка с арендой склада, на улаживание которой ушло несколько дней. Но теперь соглашение подписано, и они могут себе позволить хорошо провести время.

— В этом старом городке есть много чего интересного, если разведать все как следует, — доверительно сообщил Берт. — Какой-то чудак назвал его Городом Страшных Ночей, но я обнаружил, что кроме страхов здесь есть кое-что и получше. Познакомился тут с парочкой медсестер-евразиек… горячие штучки и хорошенькие — страсть. — В подтверждение слов он причмокнул губами. — Я знаю, что говорю, мой мальчик. Хотя погоди… тебя ведь интересует только наша Дорис. И поверь мне, Дорри пусть и моя сестра, но она не промах.

Оставив позади нагромождение обветшалых хижин, они въехали в город по широкой дороге с напряженным движением, обогнув просторную площадь, зеленую от фикусовых деревьев и уставленную никудышными конными статуями, и подкатили под высокий навес отеля «Норд-Истерн». Их встретили с поклонами, проводили в высокий холл с мраморными колоннами, где под потолком жужжали вентиляторы, а затем Берт повел его вверх по лестнице в номер, специально зарезервированный для Мори и примыкающий к собственным апартаментам Холбруков на втором этаже.

— Я оставлю тебя на полчаса, чтобы ты привел себя в порядок, — сказал Берт, бросив взгляд на циферблат. — Отца с матерью сейчас нет, но мы все встретимся за обедом, Дэйв.

Когда он ушел, Мори оглядел номер. Это была роскошная комната — просторная и прохладная, со вкусом облицованная плиткой, с решетчатыми жалюзи и свежими москитными сетками, прикрывавшими большую высокую кровать с отброшенным покрывалом, чтобы продемонстрировать тонкое, безукоризненное постельное белье. Мебель здесь была выкрашена в светло-зеленый цвет, на туалетном столике стояла ваза с розами. Дальше находилась ванная, белая и блестящая, с полотенцами, мылом, баночками с солью и мягким белым халатом. Мори улыбнулся в восторге. Какой контраст по сравнению с его маленькой, душной, забитой комарами каютой — вот где настоящая жизнь. Он разложил свои немногочисленные пожитки, выкупался и принялся расчесывать волосы, когда отворилась дверь и вошла Дорис.

— Привет, — коротко бросила она.

Он обернулся.

— Дорри… как поживаете?

— Пока дышу, если вас это интересует.

Они молча уставились друг на друга, он — восхищенно, она — бесстрастно. На ней было новое элегантное платье по фигуре мягких розовых тонов, тонкие шелковые чулки телесного цвета и замшевые туфли на высоком каблуке. Помада на губах тон в тон с преобладающим розовым в ее наряде, волосы — недавно уложены. Она казалась другой, не такой, как на корабле, — еще элегантнее, старше, мудрее и, увы, недоступнее. Он почувствовал аромат ее духов.

— Выглядите… потрясающе, — с хрипотцой произнес он.

— Да, — прохладно отозвалась она, всматриваясь в его глаза. — Теперь я верю, что вы немного рады меня видеть.

— Больше, чем немного. Вопрос в том… рады ли вы?

Она смерила его долгим взглядом, потом едва заметно улыбнулась:

— Вы здесь, разве не так? Вот вам и ответ.

— Очень любезно с вашей стороны пригласить меня, — смиренно пробормотал он. — В доках было довольно противно.

— Я так и думала, — сказала она с холодной уверенностью. — Мне хотелось вас наказать.

Он недоуменно взглянул на нее.

— Боже мой, за что?

— Просто захотелось, — уклончиво ответила она. — Иногда мне нравится быть жестокой.

— Да вы просто маленькая садистка, — сказал он, стараясь перейти на шутливый тон, к которому прибегал раньше.

Но когда он заговорил, у него появилось странное ощущение, что баланс в их отношениях переместился и теперь перевес на ее стороне. Он вдруг понял, к своему расстройству, ее желание подчеркнуть тот факт, что на берегу он больше не энергичный и популярный молодой корабельный доктор в аккуратной морской форме, а всего лишь обычный юноша в поношенном, плохо сидящем готовом костюме, который совершенно не годился для здешнего климата. Однако, добившись нужного эффекта, она сменила тему разговора, словно та ее больше не интересовала.

— Нравится мое новое платье?

— Это мечта, — сказал он, все еще пытаясь изобразить беззаботность. — Здесь приобрели?

— Вчера на базаре мы купили шелк. Здесь торгуют прелестными местными тканями. Платье сшили за сутки.

— Быстрая работа, — прокомментировал он.

— Так и должно быть, — хладнокровно сказала она. — Не выношу ожидания. Если откровенно, мне хватило этого за последние две недели, когда вы не хотели со мной знаться. Да, кстати, я, конечно, вас отчитала, но не воображайте, что мы помирились. Я пока вас не простила и еще долго не прощу. Позже поговорим.

Повернувшись, чтобы уйти, она все-таки позволила себе немного смягчиться. Лицо у нее слегка просветлело.

— Надеюсь, вам понравилась ваша комната. Я сама поставила розы. Мой номер напротив… — Она метнула в него хитрый взгляд. — Если что-то понадобится.

Она ушла, а он так и стоял, уставившись в створки закрытых дверей. Она обиделась, и ничего удивительного, после того как он откровенно проявлял к ней равнодушие. Как же глупо и невежливо он поступил, что ранил ее чувства. Оставалось надеяться, что в конце концов она успокоится.

Внизу, в большой мраморной гостиной, родители Дорис приветствовали его совсем по-другому, почти как родного сына. Миссис Холбрук даже поцеловала его в щеку. Обед стал не просто воссоединением, а чуть ли не праздником. Они сидели за столиком возле окна с видом на сад, четверо слуг-индусов в белых туниках, с красными поясами и тюрбанами стояли за спинками стульев, блюда, выбранные Бертом, были сытные, пряные, экзотические. С того знаменательного обеда в гэрсейском «Гранде» Мори впервые оказался в отеле, но если воспоминание о той трапезе, так не похожей на эту, на секунду всплыло в памяти, то тут же исчезло, развеялось от взрывного хохота Берта. Твердо вознамерившись показать семье город, младший Холбрук, не переставая расправляться с сочным манго, рассказывал о своей программе на следующую неделю. Этот день Берт предлагал посвятить месту всеобщего паломничества, джайнскому храму и садам Маниклола, где в живописном озере плавали замечательные рыбы.

— Поразительная рыбешка, — рассказывал он. — Поднимается на поверхность и плывет к тебе на зов.

— Полно, полно, Берт… — ласково протестуя, заулыбалась миссис Холбрук.

— Я серьезно, ма. Кроме шуток. Они будут есть с руки, если захочешь их покормить.

— Надо же! А что эта рыба любит больше всего?

— Жареную картошку, — тоскливо ответила Дорис и тут же зашлась смехом.

После сиесты, когда солнце начало клониться к горизонту, они отправились в путь, заезжая на многолюдные базары, где священные коровы, украшенные гирляндами бархатцев, бродили среди рядов, протискиваясь сквозь толпы и объедая фрукты на прилавках. Слух поражали странные звуки, пронзительные и далекие: перекрывая резкую какофонию местных языков, откуда-то доносился звон храмового колокола, удар гонга или внезапный вопль, еще долго звеневший в ушах. Воздух был напоен запахом пряностей, кружащим голову и провокационным, застревающим в ноздрях и возбуждающим все чувства. Мори казалось, будто его вознесли на небо и погрузили в нирвану. От него ничего не осталось, он перестал быть собой, превратившись в совершенно другого человека на пороге нового захватывающего приключения.

Прибыв в храм, они сняли обувь и вошли в пропитанную ладаном полутьму, где великий Будда как всегда улыбался своей вечной бесстрастной, ироничной улыбкой. Они побродили по садам придворного ювелира среди растений, высаженных ажурным узором, позвали и покормили огромных послушных карпов. Мори все больше пьянел от восторга. Дорис в новом розовом платье и маленькой соломенной шляпке с двойными ленточками, которые спускались с полей в виде двух изящных маленьких ушек, тоже, казалось, впитала в себя блеск этого дня. Сидя рядом с ней по дороге домой, он повернулся в благодарном порыве.

— Это было так чудесно, Дорри… увидеть столько, да еще с вами…

Она давно уловила в нем перемену, и хотя после обеда вела себя как хозяйка положения, стоило ему приблизиться, она сразу отходила в сторону. Сейчас же она нехотя кивнула, словно наконец была готова смягчиться.

— Итак, вы решили, что со мной все-таки лучше.

— Никакого сравнения, — с жаром пробормотал он и добавил безутешно: — Только вы так холодны… Видимо, я ничего для вас не значу.

— Разве?

Взгляд ее будто помутнел, а потом, незаметно для других, она внезапно схватила его руку и впилась острыми зубками в указательный палец, больно прокусив кожу.

— Вот теперь вы знаете, насколько я холодна, — сказала она и, увидев, что он инстинктивно затряс рукой, начала хихикать. — Поделом, это вам за то, что оскорбляли меня последние две недели.

На следующий день Берт отвез их на бега. Билеты у него были и в загон, и в особую клубную ложу, а еще он знал верную ставку в главном заезде. Ничто не могло дать осечки, ничто, ничто. Лошадь Пальма Первенства, на которую поставил Мори по его совету, выиграла с легкостью, обойдя всех на три корпуса. Вот это жизнь! И Дорис держалась с ним милее, гораздо милее. Видимо, наказав его должным образом за прошлые прегрешения, она все-таки решила их забыть.

В последующие дни они посетили знаменитый зоологический сад, съездили в Хаору и наблюдали с почтительного расстояния, как на берегу Хугли развели погребальный костер, пили чай в королевском гольф-клубе «Калькутта» и совершили экскурсию по реке до Сутанати. Деньги открывали любую дверь. Берт на отдыхе тратил их направо и налево, раздавая щедрые чаевые, — на глазах у Мори из неистощимого бумажника Берта появлялись сотенные купюры и ловко переходили в подставленные ладони. Как чудесно не скупиться и не скопидомничать, не считать каждый медный грош в нищете, сопровождавшей все его дни, а вместо этого иметь деньги, настоящие деньги, которых хватало с лихвой на все радости жизни!

Время летело быстро в сплошной череде восхитительных событий, сменявших одно другое. Мори просто позволил себе плыть по течению, подавляя любое мысленное предостережение, не думая ни о прошлом, ни о будущем, живя только настоящим. Но день отплытия «Пиндари» приближался. Когда стало известно, что корабль выйдет в море в следующий вторник, волнение в крови Мори достигло пика. Все, чего он жаждал всю жизнь, было здесь — только руку протянуть. Холбрук, учтивый и обходительный, больше не заговаривал о своем предложении — оно было сделано и оставалось в силе, солидное предложение состоятельного человека ожидало ответа. Миссис Холбрук все чаще и чаще намекала на свое сильное желание и надежду, что он скажет «да». Берт, однако, ничуть не сомневался в исходе. В пятницу, вернувшись из Бенгальского клуба, где у него было гостевое членство, он нашел Мори в холле отеля и придвинул к нему стул.

— А у меня, Дэйв, для тебя хорошая новость. — После знакомства они почти сразу перешли на «ты». — Я тут пытался найти кого-то, кто подменил бы тебя на обратном пути. Так вот, сейчас в клубе я случайно столкнулся с одним доктором, который собирается в отпуск домой. Его зовут Коллинз. Он с радостью ухватился за возможность бесплатного проезда, к тому же с жалованьем. Он наш человек.

Мори подскочил на стуле, словно ужаленный. Неожиданное заявление Берта, высказанное с такой уверенностью, точно дело решенное, довело ситуацию до кризиса. Внезапно на него нахлынула слабость, и, поддаваясь ей, он почувствовал, что должен в конце концов сбросить с себя груз. Да и с кем еще посоветоваться, как не со свойским парнем вроде Берта, которому можно все открыть и объяснить любое затруднение?

— Послушай, Берт, — начал он, запинаясь. — Сам знаешь, я очень хотел бы… принять предложение твоего отца… и особенно поработать с тобой. Но… не знаю, имею ли я право…

— А почему нет, скажи на милость? Даже если не принимать в расчет Дорри, нам нужен медик в бизнесе. Ты нам нравишься. Мы тебе тоже. Не хочу это подчеркивать, старина, но для тебя это верный шанс. Помнишь, как писал наш дорогой старик Трясокопьев[37] — «В делах людей прилив есть и отлив…»?[38]

— Но, Берт… — возразил Мори смиренно и умолк. Нет, нужно признаться, хотя каждое слово приходилось вытягивать клещами. — Есть одна… девушка… она ждет меня дома.

Берт долго смотрел на него, а потом расхохотался.

— Я когда-нибудь сдохну от тебя, Дэйв. Да меня по всей Европе ждут девушки, а очень скоро к ним присоединится в Калькутте и моя маленькая евразийская шалость.

— Ты не понимаешь. Я обещал… на ней жениться.

Берт снова расхохотался, на этот раз коротко, даже с сочувствием и пониманием, а потом покачал головой.

— Ты все-таки очень молод, Дэйв, у тебя еще молоко на губах не обсохло — отчасти поэтому, наверное, мы все так к тебе и прониклись. Если бы ты знал девушек так, как я… Думаешь, они чахнут от тоски и умирают, когда ты с ними прощаешься? Да черта лысого — извини мой хиндустани. Готов побиться об заклад на пять фунтов, твоя маленькая подружка переживет свое разочарование и позабудет тебя через полгода. Что касается твоих чувств, которым, как мне кажется, не хватает перца, то вспомни, что говорил Платон или какой-то другой древнеримский чудак: «В темноте все женщины одинаковы». Нет, серьезно, я говорил об этом с ма и стариком. Мы все думаем, ты как раз то, что нужно Дорри. С тобой она остепенится. Немного балласта ей не помешает, а то ее заносит то вправо, то влево… — Он запнулся. — С нервами что-то не так. А она придаст тебе немного лоску, что, по моему скромному мнению, пойдет тебе только на пользу. Заметь, у нее и раньше были парни, она не ангел, но именно сейчас она втрескалась по уши и чертовски серьезно настроена тебя заполучить. Давай говорить прямо, старик, ты настолько подружился с нашей семьей, что будет преступлением, если ты дашь задний ход. Так почему бы тебе не сказать последнее слово, чтобы мы ударили в свадебные колокола? А теперь мы с тобой закажем по глоточку и выпьем за будущее. Мальчик, мальчик! — откинувшись на спинку стула, позвал он официанта-индуса.

Глава XV

Успокоив на время совесть веселой болтовней, Мори, однако, не счел аргументы Берта такими уж убедительными или окончательными. Он провел тревожную ночь и, проснувшись на следующее утро по-прежнему в сомнениях, решил, что, по крайней мере, должен вернуться на корабль и переговорить с капитаном Торрансом. Он поступит вполне достойно, осведомившись, подойдет ли доктор Коллинз на его замену в случае… в общем, в случае если он не сможет совершить обратное путешествие. Шкипер был разумный дядька, и его совет чего-то стоил, а так как никто не был посвящен в его планы, момент выдался самый подходящий. Мать Дорри еще накануне жаловалась на усталость, поэтому на сегодня не планировалось ничего определенного, в том числе и экскурсии; встретиться с Холбруками ему предстояло лишь вечером, на парадном ужине и танцах, которые всегда устраивались по субботам в «Норд-Истерн». Мори поднялся, побрился, оделся, взял такси и отправился в док «Виктория».

При виде знакомого корабля, почти очищенного от крепежа и подстилок под груз, Мори как-то взбодрился и успокоился, поняв, что на борту он будет в безопасности, пусть даже от самого себя. Он поспешно поднялся по сходням, но, оказавшись на палубе, где располагалась штурманская рубка, он обнаружил, что обе каюты заперты; дежурный старшина-рулевой сообщил, что ни капитана, ни мистера О’Нила на борту нет. Спустившись вниз, Мори нашел только помощника казначея, и тот объяснил, что старшие офицеры вернутся из увольнения лишь на следующий вечер.

— В доке второй помощник, если хотите повидаться с ним.

Мори покачал головой и медленно повернулся, собравшись уходить.

— Кстати, — сказал помощник казначея, — вас тут ждет почта.

Он подошел к столу, перебрал пачку писем и вручил Мори два конверта. У того внезапно сжалось сердце, когда он узнал по почерку, что один, довольно тонкий, был от Уилли, а второй — плотно набитый и толстый — от Мэри. Он никак не мог заставить себя вскрыть письма. Прочту позже, решил он. Спустившись на пристань, где его все еще ждало такси, он сунул оба конверта во внутренний карман.

Весь этот день Мори собирался с силами, но так и не прочитал письма; чистые и наивные послания, полные любви, служили для него упреком, который он не смог бы вынести. Они остались не вскрытыми, он боялся их и потому больше не раскаивался. Вместо трогательных чувств в его душе скопилось озлобление, чуть ли не возмущение, что они настигли его в кризисный момент жизни. Эти письма, по-прежнему запечатанные, подсознательно подталкивали его к Дорис и всему тому, что могли предложить Холбруки. Стараясь оправдаться, подстегиваемый двойной жаждой денег и секса, он принялся выстраивать логический аргумент в свою пользу, начав с самых первых дней: потеря родителей, никому не нужный ребенок, унизительная зависимость и нищета, сверхчеловеческие усилия получить образование. Разумеется, ему полагалась награда, и теперь она совсем рядом. Так неужели он должен отказаться от нее, словно от нестоящей ерунды?

Правда, оставалась Мэри — он заставил себя хотя бы мысленно произнести ее имя. Но разве его не поторопили с этим романом, воспользовавшись импульсивностью его натуры, неопытностью и романтичной обстановкой, в которой они познакомились? Она тоже, без всяких сомнений, потеряла голову под воздействием тех же самых ненадежных и мимолетных обстоятельств. Он не хотел ранить ее чувства или бросать в трудную минуту, но у него был долг и перед самим собой. И кто знает, быть может, позже он сумеет… одним словом, сделать что-то для нее, компенсировать свою измену. Он пока сам нечетко представлял, что имеет в виду, но эта мысль утешала. Молодых людей, которые совершали ошибки, раскаивались и восполняли ущерб, обычно прощали. Почему он должен быть исключением?

Вот в таком задумчивом настроении, все еще терзаясь неуверенностью, в восемь часов он спустился вниз, чтобы присоединиться к Холбрукам в ресторане. Ясно, он не был настроен на веселье, и тем не менее в подобных обстоятельствах было поразительно и, несомненно, достойно похвалы то, что он, не желая навести тоску на окружающих, отбросил в сторону личные проблемы и оживленно отреагировал на приветствие друзей. Берт был в превосходной форме, как никогда, а стоило ему бросить взгляд на Дорис, как он сразу понял, что она переживает один из тех периодов, когда в ней чересчур бурно кипят страсти. Она подготовилась к вечеру тщательно, выбрав короткое белое платье без рукавов, с низким вырезом, расшитое мелкими хрустальными бусинами. Оно выглядело именно тем, чем было, — весьма дорогим воздушным нарядом — и очень ей шло, о чем Дорис знала.

Затянувшийся роскошный ужин еще больше оживил Мори, а когда после десерта — вкуснейшего компота из ананасов и хурмы, поданного с плоскими индийскими лепешками, — принесли кофе и коньяк, Мори понял, каким был идиотом, что весь день куксился и переживал. Сейчас его больше ничего не заботило. Вскоре они отправились в бальный зал, и там старик тоже все организовал по высшему разряду. Шампанское в ведерке со льдом, усыпанный орхидеями столик на краю танцпола, напротив сцены, окаймленной пальмами, где расположился оркестр в алых пиджаках.

— Мы любим смотреть, как веселится молодежь, не правда ли, мамочка? — усаживаясь за стол, заметил Холбрук сентиментальным тоном, вызванным несколькими двойными порциями коньяка. — А ты что же, Берт, не смог найти себе хорошую партнершу?

— Я нашел бы, па, только, к сожалению, не могу с вами остаться, — сказал он, подмигнув Мори. — Мне нужно отлучиться по делам.

— Выпей капельку шипучки перед уходом.

Хлопнула пробка. Все выпили по бокалу шампанского. В зале приглушили свет, оркестр заиграл вальс. Берт поднялся со стула и отвесил Дорис театральный поклон, выставив на всеобщее обозрение две толстые, тугие ягодицы, словно две полные луны.

— Могу ли я воспользоваться семейной привилегией и удостоиться чести, мисс Холбрук?

Они протанцевали первый танец как брат и сестра, а затем, осушив второй бокал шампанского, Берт бросил взгляд на часы.

— Боже правый, мне пора двигать, а то не оберусь неприятностей. Желаю хорошо провести время. Пока, пока!

— Только не задерживайся слишком поздно, Берт, дорогой, — с укоризной произнесла миссис Холбрук, — как вчера, например.

— Не буду, ма. — Он нагнулся и поцеловал ее. — Только давай оба скажем, дорогая, что Берт уже большой мальчик. Увидимся утром, бодрыми и в добром здравии.

Идет к своей маленькой евразийке, подумал Мори. Оркестр заиграл модный фокстрот. Миссис Холбрук посмотрела на Мори, затем на Дорис, на этот раз без улыбки, а с серьезным выражением, словно говоря: настала ваша очередь, и пока будете танцевать, примите наконец решение. Мори теперь уверенно выходил на танцплощадку. К тому же после ужина он напробовался коньяка, и тот, видимо, хорошо сочетался с шампанским.

— Позвольте мне сказать, мои дорогие, — прокомментировала миссис Холбрук, когда они вернулись, — вы очень красивая пара.

Холбрук, милостиво улыбаясь и глядя на них чуть замутненным взором, подлил обоим шампанского. Потом они снова танцевали. Не пропускали ни одного танца, и каждый раз, когда он обнимал ее, она, казалось, придвигалась к нему все ближе, так что малейшее движение ее тела провоцировало его на ответное па, и вот они уже кружили как одно целое, подчиняясь ритму, в котором билось его сердце. Он чувствовал, что на ней совсем мало одежды. Вначале он еще пытался как-то поддерживать разговор, отпуская замечания по поводу других танцоров и оркестра, игравшего первоклассно, но она заставила его умолкнуть, сдавив руку.

— Не нужно все портить.

И хотя она хранила молчание, ее широко распахнутые, яркие, жадные глаза, которые она не отрывала от его глаз, говорили о многом, но теперь в них читался не вопрос, а призыв, не поддающийся превратному истолкованию, столько в нем было притягательности и страсти. Только раз она нарушила запрет, когда, бросив нетерпеливый взгляд в сторону родителей, буркнула:

— Хоть бы они ушли.

А те и не стали долго засиживаться. В половине десятого миссис Холбрук тронула за плечо полусонного мужа.

— Старикам пора спать. — Затем добавила, сдержанно улыбаясь: — Вы можете еще остаться ненадолго, только не задерживайтесь.

— Не будем, — коротко бросила Дорис.

Для следующего танца свет еще больше приглушили, и когда они обогнули сцену, Дорис сказала слегка дрогнувшим голосом:

— Пройдемся по воздуху.

В саду было тепло и спокойно, а под высоким зеленым пологом даже темно. Дорис прислонилась спиной к гладкому стволу огромной катальпы, глядя на Мори снизу вверх. Охваченный дрожью, он обнял ее за шею и поцеловал. В ответ она протолкнула между его губ свой острый язычок. Он крепче прижался к ней и зацепился запонкой за нитку мелкого жемчуга, что висела у нее на шее. Замочек ожерелья раскрылся, и жемчуг упал в низкий вырез платья.

— Ну вот, вы добились своего, — сказала она, натужно рассмеявшись и проводя рукой по шее. — Теперь ищите сами.

Голова его кружилась, сердце колотилось как бешеное. Он начал поиски ожерелья: сначала пошарил в вырезе платья, затем перешел ниже, между двумя грудками с крепкими сосками, а потом еще ниже, где был гладкий плоский живот.

— Я так порву вам платье.

— К черту его, — проговорила она тем же сдавленным голосом.

Тут он обнаружил, что под платьем у нее ничего нет, а так как она с самого начала держала расстегнутое ожерелье в руке, то нашел он вовсе не жемчуга. Он обо всем забыл, желание, подавляемое в последние недели, обожгло и ослепило.

— Не здесь, глупый. — Она быстро отстранилась. — В твоем номере… через пять минут.

Он направился прямо к себе, быстро разделся, выключил свет и бросился на кровать. Лунный свет пронзил темноту, когда Дорис вошла и закрыла за собой дверь. Сбросив халат, она постояла, совершенно обнаженная, затем раздвинула москитную сетку. Ее тело источало чуть ли не порочный пыл, когда она обвила руками его шею и, притянув к себе, припала к нему ртом, впившись зубами в его нижнюю губу. Дыхание ее участилось, и он чувствовал жаркое биение ее сердца.

— Быстро, — выдохнула она. — Неужели не видишь, что я умираю по тебе?

Если бы он сразу не понял, что она не девственница, то теперь убедился бы в этом по ее реакции. Когда наконец она откинулась на спину, правда по-прежнему не выпуская его из рук, из ее груди вырвался долгий вздох, после чего она притянула его голову рядом на подушку.

— Ты был хорош, красавчик. А я?

— Да, — тихо сказал он, не покривив душой.

— Сколько же времени мы потратили зря! Как же ты не понял, что я хотела тебя, хотела до сумасшествия с самого начала? Но теперь все будет хорошо. Утром объявим родителям. А потом вместе с Бертом уедем в Нью-Йорк. Боже, неужели ты не замечал, как я по тебе сохла? Мне тобой никогда не насытиться… вот увидишь.

Она заигрывала с ним языком, дотрагиваясь до губ, гладила его тело кончиками пальцев. Внезапно ее охватил озноб.

— Давай снова, — прошептала она. — Только на этот раз не торопись… и в следующий тоже. Это так здорово, пусть все продлится дольше.

Она оставалась у него до первых серых лучей рассвета.

В то утро, после шумных поздравлений за завтраком, он отправился прогуляться, чтобы проветрить голову. Его охватила легкая апатия; хотя он понимал, что эта девушка как раз то, что нужно, он не мог дождаться вечера, а кроме того, разумеется, не последнюю роль играла работа, деньги и обеспеченное будущее. Будь оно все проклято, должен же человек позаботиться о себе. В притупленном состоянии ума ему было легче отгородиться от прошлого и думать только о грядущем. Проходя по Хаорскому мосту, он вдруг перегнулся через парапет и не глядя, вынув руку из внутреннего кармана, уронил так и не вскрытые два письма в мутные, зараженные трупами воды священного Ганга.

Часть третья

Глава I

Рассвет в Швейцарских Альпах наступает рано. Мори проснулся от слепящего света и звона коровьих колоколов. Его опасения оправдались: фенобарбитон не подействовал, и он, пока бодрствовал, заново пережил каждое мгновение тех роковых месяцев молодости. Вконец измученный, в три ночи, он нащупал капсулу амилобарбитона и, приняв ее, полностью отключился на короткое время. И вот теперь, омертвелый после лекарства, со стуком в висках, он тупо обдумывал ситуацию, сознавая почти с отчаянной категоричностью, что должен сделать решительный шаг.

Виленский так ему об этом и сказал на последней консультации в Нью-Йорке, когда с неизменной ободряющей улыбкой, положив руку на изголовье дивана, перешел на тот ласковый южный акцент, каким всегда развязывал внутренние узлы у своих пациентов.

— Возможно, однажды вам придется вернуться, хотя бы для того, чтобы покончить навсегда с этим застарелым и ничтожным комплексом вины. На самом деле вас тянет домой частично из-за подавленной ностальгии, но, разумеется, главным образом вы хотите увидеть свою… свою подругу и все с ней уладить. Так почему бы этого не сделать? Лучше поздно, чем никогда. Если жизнь у нее сложилась не слишком удачно, то вы в состоянии помочь. К тому же, — улыбнулся он с доброжелательным лукавством, — вы у нас веселый вдовец. Если увидите, что она по-прежнему привлекательна, то сможете разрешить проблему, женившись на ней… при условии, конечно, что она свободна.

— Она ни за кого не вышла бы замуж. — На этот счет он ничуть не сомневался, хотя надеялся, что она, быть может, все-таки обрела счастье.

— Ну, тогда не забывайте о том, что я вам сказал. И если почувствуете, что снова начинаются неприятности, воспользуйтесь моим советом и поезжайте туда.

Да, он так и поступит, причем немедленно. С души свалился груз, как бы подтверждая правильность принятого решения. Он нажал кнопку звонка и, уточнив расписание самолетов авиакомпании «Свиссэр», велел Артуро позвонить в Цюрих и забронировать место на двухчасовой рейс в Престуик.[39] После этого он поднялся, побрился, оделся, позавтракал внизу. Затем, пока Артуро упаковывал чемодан, выкурил в задумчивости сигарету. С собой он брал всего несколько вещей, планируя вернуться на родину тихо, скромно, без всякой суеты и показухи, ни тебе «роллс-ройса», никаких признаков богатства, ничего. Мысли, полные мрачных предчувствий, ненадолго затмили его меланхолию. Что касается виллы, то при заведенном безукоризненном порядке и таких преданных слугах — он намекнул им на неотложную деловую встречу — внезапный отъезд, без всякого предупреждения, был самым простым делом.

Раздался телефонный звонок: Мори поднялся и подошел к аппарату. Как он и предполагал, это была Фрида фон Альтисхофер.

— Доброе утро. Я не помешала?

— Ничуть.

— Тогда скажите быстро. Вам… лучше?

После ужасно проведенной ночи ему очень хотелось услышать слова сочувствия, но он понимал, что это неразумно.

— Определенно лучше.

— Я так рада… Какое облегчение, мой друг! Мы выйдем на прогулку сегодня утром?

— Очень бы хотелось. Однако… — Он прокашлялся и выложил вежливую отговорку, приготовленную заранее: вчера пришла телеграмма, чисто делового содержания, но неприятная, в чем Фрида сама могла убедиться, и чтобы все исправить, ему придется нанести визит своему британскому юристу. Ехать нужно этим утром.

В ответ наступила напряженная тишина, в которой он уловил удивление, разочарование, возможно, даже легкий испуг, но дама быстро пришла в себя.

— Разумеется, вам нужно ехать — вы ведь такой деловой человек. Но только не переутомляйтесь. И возвращайтесь поскорее, до моего отъезда в Баден. Сами знаете, вас будет здесь очень не хватать.

Артуро отвез его в аэропорт на «хамбере-универсале», задав таким образом тон скромности на все путешествие. В Цюрихе он привык обедать в «Баур-ау-Лак», но сегодня проехал мимо этого восхитительного отеля, сказав Артуро, выразившему недоумение, что, скорее всего, перекусит в самолете. В аэропорт они прибыли рано, однако самолет, к счастью, не задержался и ровно в два поднялся в воздух. Пока «Ди-си-семь» прорывался сквозь низкие облака в голубую высоту, напряжение, застывшее маской на лице, не ослабло, зато Мори охватил какой-то странный подъем чувств. Он возвращался наконец, возвращался спустя тридцать лет на свою родину. И почему он так долго откладывал? Ведь только там он мог найти покой, окончательное освобождение от угрызений, которые время от времени окутывали его темным, гнетущим облаком. Ему пришло на ум одно слово, нравоучительное и многообещающее. Он вовсе не был набожным, но вот оно: искупление! Он повторил это слово про себя медленно и серьезно.

Неожиданно его размышления, теперь в приподнятом ключе, были прерваны. Хорошенькая стюардесса в элегантной синей форме улыбалась ему, предлагая поесть, от чего он прежде отказался, а теперь счел вполне своевременным, глядя на прекрасную закуску, аппетитно разложенную на подносе: копченую лососину, крылышко цыпленка с тушеным сельдереем, «Персик Мельба»[40] и бокал превосходного шампанского. После, несмотря на отвратительную ночь, он несколько пришел в себя и продремал над Ирландским морем, не забывая, впрочем, поглядывать, не покажется ли шотландский берег. Престуик был замечен в половине седьмого в темно-синей дымке ранних сумерек, сквозь которые начали пробиваться крошечные огоньки. Приземлился самолет идеально мягко, а через несколько минут Мори уже слушал с учащенным пульсом почти забытый родной говор. С непокрытой головой, шагая по бетонной полосе, он глубоко вдыхал чистый воздух Южной Шотландии.

Дома, наконец… дома. Бессознательно он пробормотал знаменитые слова Роб Роя Макгрегора:[41]«Я на своей родной земле». Эмоции захлестнули его.

Пройдя таможню, он увидел поджидавший автобус и вскоре уже катил по гладкой дороге через Эрширские угодья, непрерывно протирая запотевшее стекло, чтобы одним глазком выхватить темнеющий пейзаж. Времени он почти не замечал, пока его не вернул к действительности шум транспорта: они подъехали к воздушному терминалу в Уинтоне.

Он взял такси до отеля «Центральный», где получил номер на тихой стороне, подальше от вокзальных платформ и шума поездов. Было поздно, и он устал. Ему принесли молока и сэндвичей; а потом, приняв горячую ванну — отмокал минут пятнадцать, чтобы снять нервное напряжение, — он лег спать. И заснул мгновенно.

Глава II

На следующее утро, проснувшись рано от острого сознания, что он находится в Уинтоне, физически присутствует в городе своей юности, видевшем его титанические усилия как студента, ему пришлось подавить почти все сантименты. Он должен оставаться спокойным и рассудительным накануне величайшего поворотного события в своей жизни. Поэтому Мори быстро поднялся, оделся и спустился на завтрак в теплую, устланную красным ковром кофейню, где впервые за тридцать лет посмаковал настоящую шотландскую овсянку со сливками, за которой последовала, в сопровождении чая и гренок, местная копченая пикша, и все это время он не переставал думать о важных перспективах грядущего дня.

Допив третью чашку превосходного чая, он сразу отправился в гостиную, взял уинтонский «Геральд» и, просмотрев объявления, узнал название агентства по прокату автомобилей. Скромная машинка, вполне неприметная, поможет ему совершить путешествие в Ардфиллан, а если понадобится, то и все дальнейшие передвижения. Непонятно почему, но он не обратился к портье, чтобы тот организовал ему аренду автомобиля, а сам позвонил в агентство. Мог бы он объяснить такое нерациональное поведение? В отеле его никто не знал, и вряд ли он встретил бы здесь знакомых, тем не менее внутреннее чутье побуждало его действовать скрытно. Как бы там ни было, выслушав требование, чтобы машину, небольшую стандартную модель, доставили к отелю как можно скорее, ему пообещали, после некоторого нажима с его стороны, выполнить заказ к часу дня.

Не находя себе места, он взглянул на циферблат: стрелки показывали несколько минут двенадцатого. Оставалось как-то провести два часа, и он покинул отель, поддавшись желанию совершить краткое паломничество по знакомым местам своей юности. Город — серый, холодный, вечно измазанный сажей и весь в дыму — почти не изменился с тех дней, когда он бродил по его грязным и шумным мостовым. На углу Грант и Александра-стрит он сел в желтый трамвай, идущий в Элдонгров-парк, и, выйдя у парковых ворот, медленно прошелся среди деревьев, а потом, совсем погрустнев, поднялся на холм к университету. Но здесь, в тени старых галерей, воспоминания о студенческих днях причинили своей остротой столько боли, что, побродив немного, он поспешил уйти с территории и у нижних ворот миновал магазинчик «Гилхаус», где когда-то продал свой микроскоп, чтобы купить для Мэри колечко с маленьким голубым камушком. Глаза его увлажнились. Какой жалкий подарок по сравнению с теми дарами, какими он мог бы осыпать ее теперь. Но в то время он выложил за него все до единого пенни. Никто не смог бы обвинить его в скаредности или в малейшем предвидении того, что затем последовало.

От Элдонгрова до квартиры в Блэрхилл было совсем недалеко, и, поддавшись настроению, он выбрал дорогу через холм, спускавшийся к докам. Да, его старое жилище стояло на месте, никуда не делся этот позорный барак, стал лишь грязнее и отвратительнее, чем прежде. Подняв голову, он живо представил себя молодым, склонившимся над книгами за узким чердачным окошком. Вспомнил, как пробивался и терпел, готовясь к великой и чудесной карьере.

И что же он сделал со своей жизнью? После благородного начала, каков был результат? Стоя там и рассеянно глядя наверх, он действительно почувствовал угрызение совести, пронзившее его, как копье. Теперь он не только горько сожалел обо всем, но и осознал тщетность того, что совершил с тех пор, как покинул комнату в мансарде.

Он сколотил состояние, большое состояние, но каким образом? Не как блестящий врач, специалист высшего класса, добившийся почета и уважения среди коллег, а как жалкий составитель пилюль, поставщик популярных снадобий в духе времени, имеющих слабое отношение к лекарствам, реклама этих пилюль повсеместно портила пейзаж, а продавались они втридорога, усугубляя тем самым обман публики. Нет, не стоит так уж себя казнить; отдельные его разработки — группа анальгетиков, полученных из фенотиазинов, к примеру, — имели свои достоинства. Однако в целом из его карьеры получился фарс. Так почему же, ради всего святого, он это сделал? Почему, помимо всего прочего, он был таким дураком, что женился на Дорис Холбрук?

Наверняка он мог еще в тот роковой вояж предугадать ее склонность к психозу, осознать, что смена настроений, так его забавлявшая на борту корабля, позже станет невыносимой, что физическое наслаждение, которое она ему дарила, быстро утратит свою прелесть. Он вернулся в воспоминаниях к симпатичному маленькому домику в Кос-Кобе, который устроил им ее отец, недалеко от нового представительства в Стэмфорде, штат Коннектикут. Она обожала их жилище — ровно полгода, — потом вдруг возненавидела. Их переезд в соседний Дарьен, поначалу принесший огромную радость, вскоре оказался таким же провальным. Она, видимо, была неспособна осесть, привыкнуть к новому окружению, а его отказ опять поселиться на другом месте подтолкнул ее к тому, что она начала совершать ежедневные поездки в Нью-Йорк, став почти постоянным пассажиром утренних и вечерних поездов. Затем последовало увлечение искусством и бесполезные уроки живописи и скульптуры; экстравагантный стиль в одежде, постепенно становящийся все более вычурным; новые, быстро меняющиеся, сомнительные знакомства — с некоторыми из этих приятелей, как он вскоре начал подозревать, она его обманывала. Когда он протестовал, начинались встречные обвинения, ссоры, крики сквозь запертые двери, истерические примирения. Ей захотелось вернуться в Блэкпул — надо же такое придумать! Более очевидным теперь стал тот факт, что она на самом деле начала его ненавидеть. Когда, после долгого перерыва, он с улыбкой попытался возобновить брачные отношения, она схватила щетку из слоновой кости и чуть не размозжила ему голову.

Но он быстро улаживал конфликты. Развод мог означать разрыв с Холбруками; поэтому он научился ладить с ней. Спустя пять лет, проведенных в Дарьене, они получили от старика Холбрука, потакавшего дочери, симпатичное имение Форвэйс в гринвичском районе Квакер-Ридж. Здесь проживала более спокойная, консервативная публика, скромно развлекавшаяся в клубе садоводов, куда он заставил ее записаться; у него появились надежды, что, может быть, теперь она угомонится. Сплошная иллюзия. День ото дня она становилась все взбалмошнее и упрямее, временами на нее накатывали приступы агрессии, а то вдруг она впадала в амнезию, после чего начались депрессивные галлюцинации. Наконец настал момент, когда Виленский, приглашенный на консультацию, сочувственно опустил ладонь на его плечо.

— Параноидная шизофрения. Ее придется признать невменяемой.

И затем, на целых пятнадцать лет, он стал мужем пациентки психиатрической клиники, ожидавшим результатов инсулиновой и электрошоковой терапии, малейших улучшений и более серьезных рецидивов, терпящим всю эту безнадежную возню, пока долгожданного облегчения, о котором не говорят, не принесла застойная пневмония.

Неудивительно, что при таких трагических обстоятельствах, когда он сам был на пределе нервного напряжения, его так потянуло к работе с Бертом, и он ушел в нее с головой. С Бертом все было в порядке — добрый, порядочный, веселый Берт, который всегда стоял за него горой, то и дело помогал ему справляться с Дорис, даже признал свою ответственность за происшедшее, так как навел глянцу на ее подростковые припадки; а после смерти старого мистера Холбрука сразу сделал его полноправным партнером в богатой и расширяющейся американской фирме.

И если не принимать в расчет работу, то как человек, ставший жертвой тягостных обстоятельств, разве он не имел права посвятить свое время себе самому, заняться развитием собственной личности, изучить искусство и языки (французский, немецкий, итальянский, если быть точным), одеваться со вкусом — одним словом, превратить себя в культурного человека, сознательно старомодного в своем стиле (среди авторов он предпочитал утонченных «эдвардианцев»), по-настоящему в «солидного господина», который благодаря природному обаянию и способности нравиться мог вызвать даже в этот ужасный век, когда происходит отказ от всех ценностей, мгновенный интерес, внимание и уважение? К тому же, естественно, в его положении у него были и физические обязательства перед самим собой, которые, как хорошо начитанный человек, он мог бы оправдать — если бы это понадобилось, — процитировав острое письмо Бальзака по этому вопросу мадам Ганской. Он тоже не имел ни малейшего намерения позволить себе выродиться в импотента и слабоумного! Само собой разумеется, он избегал беспорядочных связей, кратких и ненадежных отношений, что после приемов с коктейлями возникали в машинах, припаркованных в кустах перед загородными клубами. Судьба свела его с тихой маленькой женщиной — он всегда предпочитал миниатюрных — вдовой чуть за тридцать, блондинкой польского происхождения по имени Рина, занимавшей достаточно скромную должность переплетчицы в коммерческом издательстве Стэмфорда. Его тактичный подход привел к неожиданно приятным результатам. Он нашел ее славной и покладистой, аккуратной и чистоплотной, нетребовательной и до абсурда благодарной за его помощь. Вскоре у них установились регулярные и тайные встречи. Он даже привязался к ней по-своему, и пусть она ужасно переживала по поводу его отъезда из Америки, он поступил правильно, оставив ей щедрую сумму.

Да, на все в его жизни были весомые причины, и хотя самооправдание принесло некое облегчение, его все же терзали болезненные мысли, когда он повернул назад и, спустившись с Блэрхилл, направился в отель. Об обеде он не мог даже думать. Но, чувствуя необходимость перекусить перед дорогой, он выпил в баре бокал сухого хереса и съел одно печенье с тмином, после чего почувствовал себя лучше.

Машина прибыла в назначенный час. Подписав необходимые бумаги и заплатив взнос, он сразу выехал. Спрашивать дорогу не было необходимости. Вдали от многолюдных улиц он свернул на главную западную дорогу, миновал Ботанический сад и Уэстлендские игровые поля, затем оказался на шоссе, ведущем от городских окраин к подступам Фирта. С его времен оно расширилось и улучшилось, и хотя теперь огибало верфи и сталелитейные заводы прибрежных индустриальных городов, по-прежнему оставалось дорогой к Мэри. Он ехал медленно, продлевая ощущения, которые, однако, почти захлестывали его по мере того, как открывались знакомые виды, доносились знакомые звуки. Мерный стук с верфей, гудение парома, длинный хриплый вопль отчалившего грузового судна — все это слилось в привязчивую какофонию, едва не доводящую до безумия, как и мелькавшие пейзажи с зелеными лесами, мерцающей водой и далекими фиолетовыми вершинами гор, что открывались на секунду его взору при очередном повороте дороги. Все, все вызывало в нем со сладостной мукой образ единственной женщины, которую он по-настоящему любил.

Проехав миль тридцать от Уинтона, он достиг деревушки Рестон и, свернув с главного шоссе, оказался на извилистой узкой дороге, что пролегала параллельно расширявшемуся устью и вела к Ардфиллану. Сердце его стучало, как те молоты на верфи, когда он въехал в маленький городок, совершенно не изменившийся, словно он покинул его лишь вчера. Все та же узкая полоска эспланады, омываемая тихими волнами, железная эстрада для оркестра, крошечный пирс, дуга низких серых домиков, квадратные башни церкви. В глазах настолько помутнело, что пришлось на секунду остановить машину. О боже, оказывается, он притормозил как раз напротив той самой деревянной беседки, где обнял Мэри, отослав предварительно Уилли с мелким поручением. В голове сумбурно проносились мысли: сильно ли изменилась она за эти годы, узнает ли его, не говоря уже о том, что простит ли, а вдруг она вообще откажется с ним повидаться?

Наконец он взял себя в руки, проехал дальше по набережной и припарковал машину. После этого, с опущенной головой, вышел на тротуар, ведущий к булочной Дугласа. Оказавшись на знакомой улице, он поднял взгляд и тут же вздрогнул. Булочной больше не было. Вместо нее на него смотрел высокий кирпичный фасад, из-за которого доносилось тихое гудение станков. Он с такой беспричинной уверенностью рассчитывал найти все в неизменном виде, как было, когда он уехал, что сейчас испытал скорее растерянность, чем разочарование. Спустя несколько недоуменных секунд он прошел дальше по узкой мощеной тропе и увидел, что от старой улицы под прямым углом отходит новая, на которой стоит большое сооружение с двумя фронтонами и мерцающей неоновой вывеской: «Компания городских и деревенских пекарен».

Он застыл, разглядывая в витринах подносы с тортами ядовитых цветов, затем пересек улицу и вошел внутрь. За прилавком стояли две бойкие девчонки в лиловых платьицах с белыми воротничками и манжетами.

— Простите, — сказал он, — я ищу семью, которая когда-то держала булочную поблизости. Их звали Дугласы.

Девчушки были того возраста, когда все необычное кажется забавным, поэтому чуть не прыснули от смеха. Но что-то их удержало — видимо, холеный вид незнакомца.

— Я не слышала ни о каких Дугласах, а ты, Дженни? — спросила одна, бросив взгляд на подружку.

— Я тоже, — ответила Дженни, покачав головой.

Наступила пауза, потом снова заговорила первая девушка:

— Наверное, старый мистер Дональдсон вам поможет. Он живет здесь уже давно. — Она все-таки захихикала. — Гораздо дольше, чем мы.

— Дональдсон? — Имя показалось ему знакомым.

— Наш сторож. Если пройдете через дверь для автофургонов слева, то увидите его крошечный домик напротив пекарни.

Он поблагодарил девушку и, следуя ее инструкциям, оказался во дворе, который когда-то принадлежал Дугласам, только теперь двор значительно расширили, слева выстроили большую автоматизированную пекарню, напротив — гараж для автофургонов, а справа так и осталась бывшая конюшня, превращенная в маленький одноэтажный домик. Мори дернул звонок и спустя какое-то время услышал медленные шаги — дверь открылась, показался сутулый старик лет семидесяти, в очках в стальной оправе, матерчатой кепке, надетой задом наперед, черном альпаковом фартуке и мягких тапочках. На вопрос Мори старик ответил не сразу, для начала призадумался.

— Знаю ли я Джеймса Дугласа? — наконец произнес он. — Еще бы не знать. Я больше двадцати лет прослужил у него помощником.

— Тогда, надеюсь, вы расскажете мне о нем и его семье.

— Зайдите ненадолго, — предложил Дональдсон, — в это время года стоять в дверях зябко.

Мори проследовал за хозяином на маленькую темную кухоньку, где в очаге слабо поблескивал огонь. Здесь было душно и не прибрано, как у всякого одиноко живущего старика. Дональдсон предложил гостю стул, затем, по-прежнему не снимая кепки, прошаркал к себе в уголок, где устроился под деревянным стеллажом для труб.

— Вы друг Дугласов? — осторожно осведомился он.

— Старинный, — поспешил ответить Мори. — Но теперь меня здесь никто не знает.

— Что ж… — медленно проговорил старик, — история семейства Дугласов не очень веселая. Джеймс, бедняга, давным-давно лежит в могиле, и Минни, его свояченица, тоже. Вам, пожалуй, лучше об этом узнать с самого начала. Видите ли, Джеймса постигла неудача в делах, его сделали банкротом — какая-то темная история: его собственность признали непригодной, построили новую улицу, и все по распоряжению городского совета. В общем, Джеймс не выдержал позора, ведь он был человеком честным и прямым. Минни, которая всю жизнь была слаба здоровьем, вскоре последовала за ним на кладбище. Вот и весь сказ, а теперь на месте булочной Джеймса стоит шикарный дом со всеми постройками, и пекут там такое, что ни один желудок не выдержит. Заметьте, я не имею ничего против компании, как-никак меня не прогнали, даже дали работу.

Он умолк, на секунду погрузившись в прошлое. Но Мори, теряя терпение, его поторопил.

— Но ведь у хозяина была дочь?

— Да, — кивнул старик, — Мэри… Ей тоже пришлось хлебнуть горя. В юности она обручилась с каким-то прохвостом, который уехал и больше не появился. Долго, очень долго она переживала. Бывало, выйду из старой пекарни, а она сидит у окошка, печалится. Но со временем она успокоилась, стала очень набожной, а еще через несколько лет, когда в церкви появился новый молодой священник по фамилии Эрхарт, приличный мужчина, ей повезло выйти за него замуж. Через год или чуть больше она родила ему славного младенца.

Опешив, Мори так и застыл на стуле. Она вышла замуж, забыла его или, по крайней мере, предала то, что он считал единственной любовью на всю жизнь, и больнее всего — она родила ребенка другому мужчине. В его теперешнем состоянии он счел это чуть ли не святотатством. Тем не менее, несмотря на удручающую новость, он не потерял способности мыслить здраво. Да и кто он такой, чтобы запретить ей право на счастье, если она действительно его обрела?

Тяжело вздохнув, он вымученно поинтересовался:

— Выходит, она здесь, в городе, вместе с мужем?

— Нет. Она уехала из Ардфиллана с дочкой вскоре после того, как муж умер.

— Умер? — воскликнул Мори.

Старик кивнул.

— Он был не из самых крепких, знаете ли, а когда в тридцать четвертом нас тут всех косила «испанка», он отправился к праотцам.

Сам того не сознавая, Мори почувствовал облегчение. Стал ровнее дышать. Ситуация внезапно улучшилась в какой-то степени. Ужасно, конечно, потерять молодого мужа, которому лично он никогда не пожелал бы ничего плохого. И все же несчастный, видимо, с самого начала был хлипок; а его женой вполне могла двигать жалость, а не любовь.

Кое-как придя в себя, заново воодушевившись, Мори задал последний вопрос:

— Куда они отправились, Мэри и ее дочь?

— В деревеньку под Эдинбургом. Маркинч называется. Дочка хотела выучиться на медсестру, поэтому они искали жилье поближе к городу. Но что с ними стало потом, не могу сказать. Обстоятельства у них были не самые лучшие, а после отъезда из Ардфиллана они ни разу сюда не заглядывали.

Последовала длинная пауза. Мори, склонив голову, пытался привести в порядок мысли. Затем, по-прежнему находясь под впечатлением от услышанного, он поднялся и со словами благодарности сунул Дональдсону банкноту. Старик для приличия поломался, а потом уставился на гостя сквозь очки с нескрываемым любопытством.

— Зрение сейчас уже не то, — жаловался он, провожая Мори к двери. — Но у меня какое-то странное чувство, будто я видел вас раньше. Можно узнать, кто вы?

— Считайте меня просто человеком, который намерен принести добро Мэри Дуглас и ее дочери.

Он произнес свое заявление твердо, с полным осознанием новой честной цели и, повернувшись, пошел к машине. Только сейчас он понял, насколько иллюзорны были его надежды. Все, что рисовало его воображение, ошибочно зиждилось на романтическом воссоздании прошлого. Неужели он действительно ожидал, что спустя тридцать лет найдет Мэри такой же, как в день, когда покинул ее, — милой и юной, нежной и страстной, по-прежнему девственной? Бог свидетель, он очень этого желал. Но чуда не произошло, и вот теперь, услышав историю женщины, долго его оплакивавшей, которая все-таки вышла замуж, хотя и не по любви, затем потеряла мужа-инвалида, терпела невзгоды, неудачи, возможно даже бедность, тем не менее пожертвовала собой, чтобы дать дочери достойную профессию, — узнав обо всем этом, он вернулся в реальность и с холодной головой осознал, что Мэри, которую он найдет в Маркинче, будет женщиной среднего возраста, с натруженными руками, усталым мягким взглядом, побитая судьбой, а потому, быть может, ей будет легче простить его и принять щедрые знаки внимания.

На сердце потеплело от этих мыслей, пока он ехал обратно в Уинтон сквозь очаровательные речные сумерки. А потом вдруг его осенило, что он позабыл узнать у Дональдсона насчет Уилли. Непростительная оплошность! Что же случилось, спрашивал он теперь себя, с тем смышленым, любознательным мальчишкой, терзавшим его вопросами в вечерние часы? Совсем скоро он это выяснит, причем от самой Мэри.

Пробило семь часов, когда он достиг отеля, а так как целый день он почти ничего не ел, то успел сильно проголодаться. Наскоро приняв душ и причесавшись, он спустился в гриль-зал, заказал двойной ромштекс с луком и печеным картофелем, а также пинту местного эля — все с таким апломбом, как будто вообще никуда не уезжал. После он поддался соблазну и взял десерт — пирожное со светлой патокой. До чего же хороша местная кухня! Он накинулся на еду, утешаясь сознанием, что завтра с утра пораньше двинется в Эдинбург, а оттуда — в Маркинч.

Глава III

Хотя автомобиль работал не как часы, периодически барахлил один из цилиндров, Мори решил не менять его, чтобы избежать ненужной задержки в агентстве, и в одиннадцать часов на следующее утро, расплатившись по счету в отеле, отправился в Эдинбург. Судя по дорожной карте, Маркинч располагался где-то в пяти милях от Долхейвена на восточном побережье. Видимо, это была небольшая деревушка — по крайней мере, он никогда о такой не слышал, а ограниченное число ее обитателей, несомненно, облегчит поиск.

День обещал быть серым и ветреным, по небу носились тяжелые тучи, но ближе к вечеру, когда Мори добрался до Эдинбурга, сквозь облака прорвалось низкое солнце и осветило через зубчатый вал Эдинбургского замка сады на Принсес-стрит. Хороший знак, подумал Мори, сворачивая на восточную дорогу, чтобы ехать на Портобелло. Здесь у перекрестка на несколько минут перекрыли движение, чтобы пропустить девичий оркестр волынщиц «Портобелло герлз», маршировавший, как он решил, на какое-то местное собрание. Он с удовольствием поглазел на симпатичных шотландских девушек, шагавших под мелодию «Северного петуха» в клетчатых юбках, бьющих по ляжкам, и национальных шапочках-пирожках с ленточками, что развевались, когда из волынок вырывался воздух. Природные богатства Шотландии, сказал он себе с улыбкой, выделив опытным глазом нескольких самых многообещающих маленьких музыкантш. Сзади загудели автомобили, заставив его очнуться от грез. Он поехал дальше, через Масселбург и Ньюбиггинг. Миновав Госфордовскую бухту, он остановился на пустынном пляже и съел сэндвичи, захваченные из отеля в дорогу. И сразу в путь. Море искрилось, резкий ветер блуждал по стриженым лужайкам для гольфа и желтым дюнам, окаймленным острой белесой травой и спутанными клубками ароматных водорослей. Слева, вдали от берега, показался Басс-Рок,[42] а впереди, со стороны суши, — зеленая вершина Берик-Ло. Над перемежающимися песками с криком носились чайки. Он ощутил вкус соли в воздухе, полном брызг и песчинок, скрипевших на зубах, и почувствовал себя дома.

Он заранее наметил Долхейвен как удобный перевалочный пункт, но, покружив по городу в поисках отеля, не нашел ничего подходящего. Над неприветливой рыбацкой гаванью теснились низкие, открытые всем ветрам домики из красного песчаника, а их обитатели при виде незнакомца мрачно замыкались в себе. В конце концов он все-таки нашел дружелюбно настроенного аборигена, который направил его в гостиницу «Прибрежная», отрекомендовав ее самым лучшим образом. Она располагалась в двух милях от города, выше полей для игры в гольф. Мори обнаружил, что гостиница была во всех отношениях выше других, первоклассное заведение, где его радушно встретила хозяйка и провела в отличный номер в передней половине дома.

Приняв душ, он выяснил точный маршрут и после короткой поездки в сторону от моря по извилистым сельским дорогам, обсаженным боярышником, приехал в деревеньку Маркинч, которая, как подсказывал ему внутренний голос, и была его истинной и окончательной целью.

Эта уверенность успокоила ему нервы, пока он медленно катил по единственной пустынной улочке. По обе стороны выстроились беленные известью коттеджи, украшенные вдоль стен все еще цветущими побегами настурции. Вокруг — ни души, только на обочине дремала старая колли, приоткрыв один глаз. Он увидел сельский магазин, объединенный с почтой, затем кузницу, старомодную лавочку с окнами из бутылочного стекла и вывеской «Дамские шляпы», а напротив — небольшой домик, похожий на медпункт, с объявлением на двери: «Благотворительный центр». Где же навести справки? Наверное, все-таки в магазине с почтой, хотя в этом случае его приезд станет достоянием общественности. В конце улицы он собрался свернуть, когда чуть впереди заметил деревенскую церквушку с примыкавшим к ней домом пастора. Тут его осенило благодаря словам Дональдсона и желанию сохранить в секрете свое прибытие. Он подъехал к церкви, выстроенной в стиле шотландских баронов, с квадратной башенкой вместо шпиля, припарковался напротив, приблизился к домику — небольшому, но вполне приличному строению из серого камня — и потянул латунную ручку звонка.

После долгой паузы дверь открыл сам священник, маленький, болезненный человечек на чрезвычайно коротеньких ножках и с непропорционально большой головой, увенчанной густой седой шевелюрой. Старый черный костюм и потрепанный край пасторского воротничка придавали ему унылый вид, который только усиливало выражение лица. Судя по карандашу в одной руке и исчерканной рукописи в другой, он готовил проповедь, а ему помешали, но держался он вполне вежливо.

— Чем могу помочь, сэр?

— Простите за беспокойство, но я разыскиваю даму по фамилии Эрхарт. — На этот раз новое имя далось ему легче: поначалу он испытывал боль, думая о ней иначе, чем о Мэри Дуглас. — Насколько я знаю, она живет в вашем приходе.

— А, вы, наверное, имеете в виду нашу превосходную медсестру. — Человечек оживился, проявляя готовность помочь. — Она живет над благотворительным центром, который вы только что проехали. Она очень занятая молодая дама, и если ее нет дома, значит, она будет в медпункте с пяти до шести.

— Очень вам признателен, — сказал Мори, удовлетворившись таким ответом. — Вы, очевидно, говорите о дочери моей подруги. Полагаю, ее мать проживает вместе с ней?

— Ее мать? — Священник умолк, внимательно разглядывая незнакомца. — Вы раньше не бывали в наших краях?

— Я был в отъезде много лет.

— Тогда вы не представляете, насколько тяжело она болела.

— Болела?

Священник утвердительно кивнул.

— К сожалению, я должен подготовить вас к печальной новости. Я похоронил мать Кэти на нашем церковном кладбище всего девять месяцев тому назад.

Слова, произнесенные с профессиональным сочувствием, подтвердил церковный колокол, который, словно на похоронах, ударил именно в эту секунду, отбивая время, и надтреснуто зазвенел. Ошибки быть не могло… Конец его поискам, конец всему. Не только разочарование, а настоящее потрясение, должно быть, отразилось на лице Мори, болезненный шок, заставивший кровь отхлынуть от сердца, а его самого привалиться к дверному косяку.

— Зайдите, почтеннейший… присядьте на минуту. Прямо здесь, в вестибюле. — Взяв Мори за руку, священник подвел его к стулу в передней. — Я вижу, новость на вас сильно подействовала.

— Я очень надеялся на встречу с ней, — вздохнул Мори. — Это мой самый дорогой друг.

— И поистине достойная женщина, почтеннейший, среди избранных моей паствы. Не предавайтесь горю, вы встретитесь с ней в будущем.

Обещание будущего не произвело должного эффекта на сраженного вестью незнакомца. Ее больше нет, она ушла, унеся с собой в могилу воспоминания о его неверности. До самого конца он оставался для нее незаживающей раной. И теперь он не сможет искупить вину, не сможет избавиться от ненавистного комплекса — постоянной угрозы его душевному покою, а должен и впредь нести бремя вины. Сломленный горем, разочарованием и нахлынувшей жалостью к самому себе, он услышал, как пастор тараторил, восхваляя покойную.

— И ее дочь, — продолжал он, — живет по тем же высоким принципам, весьма преданная своему делу девушка. Ну а теперь, если вы чуть успокоились, моя жена могла бы предложить вам чашку чаю.

Мори выпрямился и, хотя полностью своими чувствами пока не владел, отклонил предложение — на это здравомыслия у него хватило.

— Спасибо, не стоит беспокоиться.

— В таком случае я уверен, вы хотели бы навестить могилу. Я вас провожу.

Они прошли на кладбище позади церкви. Ему была показана могила с простым кельтским крестом, и священник после короткой паузы, выбирая между сочувствием и любопытством, сказал:

— Полагаю, вы исповедуете нашу веру. Если так, надеюсь, мы увидим вас на воскресной службе. Слово — великий целитель. Вы остановились где-то поблизости?

— В «Прибрежной», — пробормотал Мори.

— Превосходная гостиница! Мисс Кармайкл, хозяйка, — наш хороший друг. — Убедившись таким образом в благонадежности незнакомца, священник представился с почти жалкой готовностью услужить: — Меня зовут Фодерингей — Мэтью Нокс Фодерингей, бакалавр искусств, к вашим услугам, сэр, если они понадобятся. — Поклонившись, он тактично удалился.

Оставшись в одиночестве, Мори продолжал смотреть на зеленый дерн, длинный прямоугольник которого на отожженном, но все еще слегка приподнятом торфе представлял собой печальные, полные смысла очертания. Там лежало то сладостное тело, которое он ласкал в юности. Именно сладостной и юной он теперь ее представлял — как в тот день на пустоши, когда жаворонок пел над вереском и ручеек журчал, перекатываясь по камушкам русла. Он увидел ее ясно, свежую и сияющую, с ладной фигуркой, рыже-каштановыми волосами и темными глазами, и молодость, живая молодость билась в каждой ее жилке. Не в силах больше выдержать этого, он облокотился о гранитный памятник и прикрыл защипавшие веки.

Сколько он так простоял, неподвижно и согнувшись, Мори так и не узнал. Его вывел из задумчивости легкий звук шагов по гравийной тропе. Он обернулся, поднял голову и чуть не рухнул. Там, восстав из могилы, перед ним возникла Мэри Дуглас, Мэри, в точности такая, какой он ее знал, какой представлял в мечтах всего секунду назад, и это устрашающее, призрачное видение усугублял прижатый к груди девушки букетик белых цветов. Он попытался крикнуть — и не смог произнести ни звука. Голова его пошла кругом, но он все-таки понял, что перед ним дочь Мэри, земная копия своей матери.

— Я, наверное, вас напугала. — Девушка подошла к нему, встревожившись. — С вами все в порядке?

— Да, — ответил он, смешавшись. — Мне так стыдно… Я очень глупо повел себя. — Пытаясь найти оправдание, он добавил: — Я был… совершенно не готов… Видите ли…

Она смотрела на него понимающе.

— По дороге сюда мне повстречался наш священник. Так вы были другом моей дорогой мамы?

Он склонил голову, выражая почтительную печаль.

— И всей вашей семьи. Они проявили ко мне большую доброту, когда я был бедным… и бездомным студентом.

Лицо ее выражало сердечность и сочувствие. Стало очевидным, что его горе у могилы не могло не вызвать у нее сильного предрасположения.

— Значит, вы знали Джеймса, моего дедушку?

— Чудесный человек… Я сразу это понял, хотя в то время не отличался особой внимательностью, как всякий юнец.

— А дядюшку Уилли знали? — сочувственно спросила она, еще больше потеплев.

— Мы с Уилли были лучшие друзья, — ответил он с легким вздохом. Внезапное вдохновение подсказало ему необходимость подтвердить подобное заявление. — Мы часто ночевали в одной комнате и, бывало, разговаривали за полночь. Он был прекрасный мальчик.

— Да, — сказала она, — в это я верю.

Оба замолчали, и он все никак не мог заставить себя взглянуть на девушку. Сознание его еще не прояснилось, полностью не приспособилось к этому невероятному повороту событий. Он по-прежнему сожалел о матери и о всем том, что последовало за ее потерей, тем не менее начал полагать, что дочь, возможно, подарит ему тот шанс, который он искал. Что, если это все-таки не конец путешествия? С внезапно нахлынувшим волнением он истово ухватился за надежду, но, сделав над собой усилие, изобразил спокойствие.

— Я должен представиться. Меня зовут Мори — Дэвид Мори.

Она не изменилась в лице. А когда девушка пожала протянутую руку, он едва сдержал вздох облегчения. Она не знала ни о нем, ни о его малопоучительной истории. Да и разве могло быть иначе? Мэри ни за что ей не рассказала бы, тайна по-прежнему хранилась в ее бедном разбитом сердце, теперь остановившемся навсегда, там, внизу, в шести футах под его дорогими туфлями ручной работы.

— А мое имя вы знаете, — застенчиво сказала она, ведь он так и не отпустил ее руку. — Кэти Эрхарт.

Он улыбнулся ей своей самой подкупающей улыбкой, все еще окрашенной, однако, тихой печалью.

— В таком случае, если позволите, на правах старинного друга вашей дорогой мамы и всего вашего семейства я стану звать вас Кэти.

Он произнес это тихо, почти робко, стремясь показать, что с ним она может быть спокойной и не думать о церемониях. Затем, отступив в сторону, сознавая ответственность и терзаясь раскаянием, перебирая все свои пороки и недостатки, все дурные поступки в прошлом, он смотрел, как она ставила принесенные хризантемы в зеленую эмалевую вазу перед кельтским крестом, а затем убирала с дерна опавшую березовую листву.

Она была с непокрытой головой, в темно-синем, изрядно потертом пальто поверх сестринской униформы более светлого голубого оттенка, и на одной ее туфле, как он заметил, болезненно поморщившись, была заплата, очень аккуратная, но все же настоящая заплата сапожника. Вся эта экономия по мелочам, столь явная опытному пытливому глазу, тронула его душу. Мы все это изменим, сказал он себе с внезапным порывом чувств. Да, его шанс никуда не уплыл, а был здесь, предопределенный самой судьбой, как чувствовал он своим нутром.

— Ну вот! — воскликнула она с доверчивой улыбкой и выпрямилась. — Мы прибрались к субботе. А теперь… — Она застенчиво умолкла, едва осмеливаясь произнести эти слова, но потом все-таки решилась: — Вы не хотели бы выпить у меня дома чашку крепкого чая?

По кладбищенской тропе они пошли вместе.

Глава IV

Сидя у окна в комнате над медпунктом, пока хозяйка на кухне заваривала чай, он озирался, удивляясь и отсутствию комфорта, и бедности всего, что попадалось ему на глаза. На выскобленном и натертом дощатом полу ни одного коврика, обстановка скудная, всего лишь квадратный сосновый стол и несколько стульев, набитых конским волосом, очаг — прокопченный, но без угля, на выбеленных стенах только одна картина, да и то на религиозный сюжет: репродукция из «Крисчен геральд» плохой копии «Преображения Господня» Вальдеса Леаля.[43] Несколько книг на полке, в основном справочники по уходу за больными и Библия. В керамическом горшке, стоявшем в голубом блюдце на подоконнике, рос декоративный папоротник, листовик сколопендровый, а рядом Мори заметил рабочую корзинку с каким-то неоконченным вязанием. Отмечая спартанскую аккуратность и яркую нотку, внесенную вазочкой с дикими астрами на каминной полке, куда падал желтый луч заходящего солнца, он увидел в этой комнате, как и в маленькой альковной спаленке, дверь в которую девушка поспешно прикрыла сразу после прихода, все признаки стесненных обстоятельств. На подносе, внесенном радушной хозяйкой, фарфор тоже был самого низкого качества, а на единственной тарелке лежали только несколько кусочков деревенского хлеба с маслом. У него в голове это не укладывалось, хотя, внезапно повеселев, он рассудил, что чем больше она нуждается, тем больше он сможет ей помочь.

— Если бы я знала о вашем приезде, — с расстройством укоряла она себя, наливая в чашку чай, — я приготовила бы что-нибудь вкусное. Когда много работы, нет времени на покупки, в магазин заглядываю только в субботу. Впрочем, хватит обо мне, расскажите лучше о себе… Так вы, значит, жили за границей.

— Да, много лет. Можете себе представить, что для меня означает приезд домой. — Он вздохнул, потом улыбнулся. — Теперь, когда я здесь, я намерен задержаться подольше.

— Где вы были?

— Главным образом в Америке.

— А я почти надеялась, что вы скажете «в Африке». — Она едва заметно ему улыбнулась, хотя ее взгляд устремился куда-то вдаль. — Дядя Уилли сейчас там… в Квибу, на границе с Северной Анголой.

Мори и виду не подал, но в душе испытал огромное облегчение: Уилли уж точно узнал бы его, а любая несвоевременная встреча могла бы иметь весьма нежелательные последствия.

— Вы меня ничуть не удивили, — вежливо заметил он с легкой ноткой заинтересованности. — Еще мальчиком Уилли с ума сходил по Африке. Да что там, мы с ним практически прошли пешком каждую милю того пути, что проделал Ливингстон до озера Виктория. А когда его нашел Стэнли, слышали бы вы, как мы вопили от радости. Но Ангола… разве это не отсталая страна?

— Да, конечно. Дядя столкнулся там с ужасными трудностями, несколько лет были особенно тяжелы. Но сейчас дела пошли лучше. У меня есть много интересных фотографий. Я вам покажу. Они дают хорошее представление о тех условиях.

Он решил, что будет благоразумнее на этой стадии не углубляться подробно в первооткрывательскую деятельность Уилли — инженерную или шахтерскую, он так и не понял, поэтому воздержался от дальнейших уточнений.

— Когда у вас будет время, я с удовольствием их посмотрю. Но мне больше хочется услышать о вашей работе здесь.

Она застенчиво отмахнулась.

— Ничего выдающегося. Обычные обязанности районной медсестры, посещение больных и тому подобное. Я объезжаю деревни на велосипеде, иногда делаю обход пешком. А еще у нас есть благотворительный центр по до- и послеродовому уходу с клиникой — мы называем ее молочным баром — для младенцев. Временами я заезжаю в деревенскую больницу в Долхейвене.

— Судя по всему, вас эксплуатируют на полную катушку. — Он успел заметить, что у нее грубые, обветренные руки.

— Хорошо, когда у тебя много дел, — весело сказала она. — А по отношению ко мне начальство ведет себя очень порядочно. В четверг после обеда у меня выходной и трехнедельный отпуск раз в год — кстати, от него осталось еще две недели.

— Так, значит, вы любите свою работу?

Она просто кивнула, с той сдержанностью, что убеждает лучше всякого восторженного взрыва.

— Хотя в то же время здесь негде развернуться. Но… в общем, в будущем меня ждет гораздо лучшая перспектива.

Последнее замечание несколько его расстроило, причем не только своей таинственностью. Он, конечно, понимал, что это дурной тон, но не удержался от вопроса:

— Вы намерены выйти замуж?

Она расхохоталась, показав ровные белые зубы и здоровые розовые десны, и этот чудесный, милый смех сразу его успокоил.

— Боже милостивый, нет! — воскликнула она, перестав хохотать. — Да и кого бы я здесь нашла, не считая нескольких фермеров, которые ни о чем не думают, кроме танцев по субботам и киносеансов в Долхейвене? А еще, — медленно произнесла она с очень серьезным видом, — я… как бы это сказать, настолько занята работой, что вряд ли когда-нибудь откажусь от нее ради чего-то… или кого-то.

Лучшего он и пожелать не мог бы. Живет совершенно одна, не обременена никакими обязательствами, привязана, но в разумных пределах, не навечно, к своей профессии, пусть и достойной, но скучной и неблагодарной, — идеальный объект, чтобы направить на него все свое внимание и филантропические устремления. Мысленно он уже заглядывал далеко вперед. Незнакомый с законодательством, он точно не знал, удастся ли взять над ней опеку: удочерение казалось ему неосуществимым, уж слишком оно напоминало о сиротских приютах и унылом отцовстве. Как бы там ни было, его сердце пылало от искренних чувств. Он всегда был весьма щедрый человек, никто не смог бы оспорить эту его небольшую добродетель. Чего он только для нее не сделал бы! Но не стоило форсировать события, чтобы не вспугнуть девушку, так как было ясно, что она приняла его за человека со скромными средствами. В то же время эта ситуация показалась ему многообещающей и открывающей чудесные перспективы будущих откровений и поступков.

В наступившей тишине он наблюдал, как она, потупив взор, убирает на поднос чайные принадлежности. Насколько он теперь мог судить, она была все-таки не абсолютной копией своей матери, как ему показалось в первые секунды эмоционального потрясения. У нее был тот же здоровый цвет лица, темно-карие глаза и короткий, чуть утолщенный нос, те же мягкие каштановые волосы, собранные в пучок на шее. Но выражение ее лица было другим, задумчивым, почти сдержанным, рот — шире, полнее, с более чувственным изгибом, а в том, как она сжимала губы, он увидел признак того, что ей не так свойственна веселость. Была в ней определенная отчужденность, которая ему понравилась, — некая отстраненность. Улыбалась она редко, а когда все-таки это происходило, то ему казалось, что более милой улыбки он никогда не видел. Но больше всего его поразил ее трогательный вид молодости. Мэри была крепкой милашкой с округлым бюстом и хорошо обозначенными бедрами. Эта девушка была стройнее, с почти неразвитым телом — такая незрелость контрастировала с ее серьезным видом и пробуждала в Мори потребность стать для нее защитой. Он никоим образом не хотел нанести обиду мертвым, когда пришел к выводу, что это милое дитя, так похожее на свою мать, обладало большей глубиной и, возможно, гораздо большей способностью к чувствам… Тут он пришел в себя. Ее легкое смущение, перемена в поведении, хотя она пыталась это скрыть, заставили его внезапно вспомнить слова Фодерингея, священника, который сообщил ему, что медпункт начинает работу в пять. Взглянув на часы, он увидел, что уже десять минут шестого, и быстро поднялся.

— Моя дорогая Кэти, я вас задерживаю, — извинился он. — Отрываю от ваших пациентов.

— Они не будут против подождать несколько минут, ведь не каждый день я принимаю гостей.

— Тогда позвольте мне сказать в двух словах, какую радость мне доставило… знакомство с вами. Надеюсь, эта счастливая встреча будет первой из многих, вы же понимаете, что я должен отплатить с лихвой за доброту вашего семейства.

Когда она проводила его до дверей, он прошел к своей машине и вернулся в гостиницу, взволнованно перебирая в памяти события этого удивительного, незабываемого дня. Печаль смешалась у него с каким-то радостным возбуждением. Он приехал, движимый самыми высокими мотивами, а вместо стареющей женщины, которая могла бы встретить его с упреками, даже со злобой, остаться безучастной к его предложению посодействовать ему исправить ошибки молодости, он нашел бедную трудолюбивую девушку, так нуждающуюся в его помощи, — и она ее обязательно получит. Он переживал потерю матери, это действительно был для него удар, поразивший в самое сердце. Но нашел утешение в этом милом дитя, которое могло бы, если бы не сложившиеся обстоятельства, быть его родной дочерью, и теперь именно ей, в искупление прошлого, достанется все его доброе влияние, мудрое и полезное, в общем, отцовское. Вот уж действительно, пути Господни неисповедимы, и не человеку о них судить.

Глава V

В тот же вечер после ужина он договорился с хозяйкой, чтобы она предоставила ему гостиную. По счастливой случайности такая комната как раз примыкала к его спальне — большое удобное помещение с красивым камином, который, как заверила его мисс Кармайкл со знанием дела, «хорошо тянул». Уладив этот вопрос, он сделал междугородний звонок в Швейцарию, к себе на виллу.

Трубку снял Артуро и до смешного обрадовался, услышав голос хозяина. Мори распорядился, чтобы тот выслал ему клюшки для гольфа и кое-какую одежду авиафрахтом из Цюриха. Что касается почты, то слуге предстояло самому решить, какие из писем важные, и переслать их в Шотландию. Новости есть? Все идет хорошо, отвечал Артуро, погода отличная, они собрали все сливы, и Елена наварила десять кило джема, один из детей начальника причала болел, но сейчас уже поправился, и дважды звонила мадам фон Альтисхофер, интересовалась его адресом: что ей сообщить? Мори хоть и был ей благодарен за беспокойство, но, подумав минуту, ответил, что сам напишет мадам.

Однако позже, готовясь спать, он вдруг ощутил в себе перемену настроения. Он перебирал многочисленные события того дня, когда его неожиданно накрыла холодная волна самоосуждения. Как быстро он нашел утешение в перспективе осыпать Кэти своими благодеяниями. Как это дурно — забыть дорогую Мэри, принять дочь и стереть из памяти мать, лишь на секунду опечалившись. «Стареющая женщина, которая могла бы встретить его со злобой» — неужели он так думал о ней всего час спустя после того, как побывал на ее одинокой могиле? Никогда, никогда она не встретила бы его с другим чувством, кроме прощения и любви. Стоя в шелковой, украшенной монограммой пижаме, одной из тех, что специально были сшиты на заказ Груенманном в Вене, он воздел глаза к потолку и поклялся завтра с утра все исправить. Эта мысль его успокоила.

На следующий день, верный своей клятве, он узнал у мисс Кармайкл название лучшего цветочного магазина в Эдинбурге и сделал по телефону заказ. Вскоре с особой доставкой прибыл огромный великолепный венок из белых лилий. Он отнес его лично на кладбище и почтительно установил под кельтским крестом. После чего с легкой душой отправился побродить, размахивая тросточкой, в сторону моря, где осмотрел поле для гольфа, глубоко вдыхая бодрящий воздух. Подавив желание, он даже близко не подошел к Маркинчу, мудро рассудив, что кем бы ни была для него Кэти, он для нее по-прежнему оставался, в общем-то, незнакомцем. Затем наступило воскресенье, и тогда он надел темный костюм, строгий галстук, уточнил у бесценной мисс Кармайкл начало утренней службы и направился в деревенскую церковь.

Он сразу даже и не вспомнил, когда в последний раз посещал церковную службу. По воскресеньям в Америке он играл в гольф с Бертом Холбруком, проводил типичные выходные обеспеченных людей в местном загородном клубе, несуразно названном «Горелая лепешка». Там собирались в основном руководители нью-йоркских компаний, которые демонстрировали замечательную спортивную моду, начиная от бледно-зеленых шорт и заканчивая алыми шотландскими беретами, — дружелюбная, приятная компания. Но Мори никогда не чувствовал себя там как дома. Просто по своему складу он не мог легко предаваться бурному веселью в исключительно мужской компании, да к тому же ему казалось, что все они в курсе его злосчастных личных обстоятельств, а потому испытывают к нему жалость. Тем не менее поле там было хорошим, и ему нравилась игра, в которой он вскоре преуспел. Если же воскресенье оказывалось слишком дождливым для гольфа, он обычно уходил к себе в заводскую лабораторию. В одно такое дождливое и удачное воскресенье он случайно вывел формулу — ни больше, ни меньше — новых духов, которые Берт, обладавший безошибочным чутьем на коммерческие названия, тут же окрестил «Пасхальный парад». Они выпускались как побочная линия и принесли фирме немалый доход. Так что, должно быть, прошло лет пятнадцать с тех пор, как в ту пятницу, когда Дорис наконец признали невменяемой и увезли в клинику Виленского на Яблоневую ферму, он потихоньку прокрался на задний ряд церкви Святого Томаса на Пятой авеню. По дороге в университетский клуб, который располагался по соседству, он случайно прочел объявление: «Открыта целый день для молитвы и медитации». На душе было очень скверно, он сам себя ощущал чуть ли не психом, поэтому решил зайти — вдруг поможет. Не помогло: хотя он пробрался на задний ряд, украдкой поглядывая на тускло освещенный алтарь, и даже проронил несколько скупых слезинок — при случае он умел пустить слезу, — церковь он покинул, не чувствуя ни малейшего облегчения или улучшения, что вынудило его вернуться к первоначальному плану: турецкие бани в клубе.

Однако сейчас он пребывал в более подобающем душевном состоянии и, подходя к маленькой деревенской церкви, куда на службу стекалась малочисленная паства под неблагозвучный перезвон треснутого колокола, испытывал острое нетерпение. И сразу, как только вошел, поймал на себе мимолетный взгляд Кэти, которая узнала его и быстро потупилась, чем он остался очень доволен. Служба началась с гимна, спетого весьма неуверенно, затем последовала проповедь Фодерингея, длинная и скучная, истинный плод титанических усилий, и все это время он не упускал возможности наблюдать за Кэти, хотя и украдкой. Она сидела очень прямо в окружении деревенской ребятни, и его поразило, как умело она справляется со своими непоседливыми подопечными и с каким терпением выслушивает нудную речь. Ее профиль напомнил ему своей чистотой линий итальянских примитивистов… возможно, Уччелло,[44] хотя нет-нет… милое выражение предполагало полотно гораздо более позднего периода — «Юная учительница» Шардена,[45] наконец решил он, довольный, что попал в самую точку, однако нестройный хор, запевший громче, заставил его поморщиться.

Награда последовала позже, когда он поджидал девушку снаружи церковных дверей. Она вышла вместе с миссис Фодерингей. Жена священника была маленькая, крепко сбитая женщина, прямолинейная и простая, на широком честном лице с морщинками в уголках глаз, сохранивших свою голубизну, выделялись румяные скулы — лицо как на портрете Реберна,[46] инстинктивно подумал Мори. Она была при полном параде: в древней черной шляпке с перьями и темно-сером костюме, хорошо послужившем ей на своем веку, но теперь слишком тесном. Мори был ей представлен, а вскоре к их беседе присоединился Фодерингей. Мори поспешил поздравить священника с удачной проповедью.

— Весьма нравоучительно, — сказал он. — Слушая вас, сэр, я вспомнил духовное влияние, которое на меня оказала одна служба в церкви Святого Томаса в Нью-Йорке.

Подспудное сравнение со службой в огромном городе заставило Фодерингея раскраснеться от удовольствия.

— Как это любезно с вашей стороны посетить нашу деревенскую службу. Паства здесь небольшая, а наш несчастный старый колокол не так часто привлекает людей из внешнего мира.

— Я заметил, — неодобрительно вздернул брови Мори, — что звон не отличается чистотой.

— И громкостью, — подхватил священник, подняв взгляд на церковную башню с внезапным раздражением. — В прошлом году колокол упал из-за прогнившей балки. Чтобы его отлить заново, нужно почти восемьдесят фунтов. И где же бедному приходу найти такую сумму?

— По крайней мере, с вашим голосом все в порядке, — дипломатично заметил Мори. — Я нахожу вас весьма красноречивым. А теперь, — продолжил он приятным тоном, — я возьму на себя смелость пригласить вас троих на воскресный обед. В гостинице уже все приготовлено. Надеюсь, вы свободны и не откажетесь.

Наступила короткая удивленная пауза: к подобным приглашениям здесь не привыкли. Но Фодерингей моментально просветлел.

— Вы очень добры, сэр. Должен признаться, когда я спускаюсь с кафедры, меня всегда мучает зверский голод. — Он бросил на жену чуть ли не шутливый взгляд. — Что скажешь, дорогая? Жаркое пригодится нам и завтра, зато сегодня тебе не придется мыть посуду.

С самого начала она открыто рассматривала незнакомца, явившегося неизвестно откуда, причем при таких драматических обстоятельствах. Эту женщину можно было убедить, но отнюдь не уговорить. Но видимо, ее первое впечатление было благоприятным, а перспектива избавления от черной работы, навязанной скудостью мужниного жалованья, устранила последние сомнения. Она сухо улыбнулась Мори.

— С большим удовольствием. Если Мэтью зарабатывает аппетит за кафедрой, то я теряю свой у кухонной плиты.

Кэти выглядела довольной — не столько, возможно, перспективой посетить «Прибрежную», сколько его радушным обхождением с ее старыми друзьями. Мори усадил всех в машину: священника и Кэти — позади, миссис Фодерингей — рядом с собой, впереди, и они поехали. Он сразу понял, что нужно завоевать чету Фодерингеев и, если понадобится, умиротворить, но все вроде бы шло как надо.

В гостинице их встретила мисс Кармайкл. Так как сезон фактически подошел к концу — осталось всего несколько приезжих, — половина ресторана была закрыта, и хозяйка предоставила им столик у камина в уютном утреннем зале, чтобы никто не мешал. Еда, незатейливая и без претензий, была превосходного качества: шотландская мясная похлебка с перловкой и овощами, седло барашка с печеным картофелем и фасолью, домашние пирожные, пропитанные хересом и украшенные взбитыми сливками, затем местный данлопский сыр и горячие овсяные лепешки. Мори надеялся, что священник с супругой оценят угощение, и не ошибся, особенно в отношении миссис Фодерингей, которая честно и прямо выражала свое одобрение всему, что было на столе. Чем больше он общался с этой простой и откровенной женщиной, тем больше она ему нравилась. Но особенно его порадовало то, что сытная трапеза, столь не похожая на скудный паек, который, по его убеждению, ожидал Кэти дома, постепенно окрашивала ее щеки ярким румянцем, делая глаза ярче, а улыбку теплее. Слава богу, подумал он, она не бесплотный дух, и настоял, чтобы она взяла себе второе пирожное, позаботившись, таким образом, о плоти. С присущей ему гибкостью и способностью свободно общаться в любом обществе он оказался превосходным хозяином — любезный и скорее серьезный, чем веселый, он очаровал их всех. Осторожно направляя разговор, он вскользь упомянул о своем бизнесе в Америке, раннем отходе от дел и возвращении в Европу, наконец описал дом, который устроил для себя над озером Шванзее; а так как Кэти слушала с неподдельным интересом, то постарался и с чувством поведал об озере, деревне и окружающих красотах.

— Видели бы вы все это под снежным покрывалом чистейшего белого цвета, — завершил он рассказ на высокой ноте, — как будет уже совсем скоро.

— Похоже, премилое местечко, — изрекла миссис Фодерингей. Удостоверившись, что ее первые сомнения оказались неоправданны, она давно уже оттаяла, проявляя игривость, которую в ней трудно было заподозрить. — А вы везунчик, раз живете среди такой красоты.

— Да, везунчик, — улыбнулся он. — Но одинокий при этом.

— Значит, вы не женаты?

— Овдовел несколько лет назад.

— О боже, — посочувствовала дама, — но дети хоть есть?

— Нет. — Он поднял глаза и печально взглянул на нее. — Мой брак… был не особенно счастливым.

Скорбные слова, произнесенные со сдержанностью истинного джентльмена, повлекли за собой внезапную паузу. Но прежде чем она затянулась, Мори приободрил своих гостей.

— Все это в прошлом. А сейчас я счастлив, что вернулся на родину и нахожусь в таком окружении. — Он улыбнулся. — Пройдемте в гостиную выпить кофе?

Священник с сожалением взглянул на часы.

— Боюсь, мы должны отклонить ваше предложение. Кэти дает урок в три часа в воскресной школе. А сейчас уже половина третьего.

— Боже правый, — подхватила миссис Фодерингей, — как пролетело время. За приятной обстановкой ничего не замечаешь. И всем этим мы обязаны нашему новому другу. Идем, дорогая, оставим мужчин на минутку. — Она поднялась и взяла Кэти за руку, добавив со своей обычной прямотой: — Мисс Кармайкл покажет нам, где мы можем привести себя в порядок.

Оставшись наедине с пастором, который тоже поднялся и стоял теперь у окна, разглядывая побережье, Мори воспользовался паузой и вынул из внутреннего кармана чековую книжку. Несколько росчерков шариковой ручкой, после чего он подошел к священнику.

— В знак дружбы и доброй юли позвольте мне предложить вам это, с тем чтобы вы могли собирать вашу паству более подобающим образом.

Фодерингей резко обернулся. Унылый, занудливый человечек, у которого в жилах текло больше желчи, чем крови, совершенно потерял дар речи. Уставившись на чек, он ошалело стал заикаться:

— Мой дорогой сэр… это более чем щедро… это… это сверх всякой меры великодушно.

— Не стоит благодарности. Для меня это удовольствие. Я могу себе его позволить. — Мори приложил палец к губам. — Но прошу вас, ни слова остальным.

Не успел он договорить, как вернулись дамы, и миссис Фодерингей, пораженная переменой в супруге, воскликнула:

— Мэтью! Что случилось, скажи на милость?

Тот сделал глубокий вдох, сглотнул сухой ком в горле.

— Ничего не могу поделать. Я должен сказать. Мистер Мори только что вручил мне восемьдесят фунтов на переплавку нашего колокола!

Наступила напряженная тишина. К щекам пасторской жены прилила кровь, хотя они и без того уже были красные после сытной еды.

— Надо же, — тихо пробормотала она. — Как это мило!

Она медленно подошла к Мори и крепко обхватила его ладонь обеими руками.

— Этот злосчастный колокол вконец допек моего бедного старика. Даже не знаю, как вас благодарить. Хотя уже через пять минут после нашего знакомства я поняла, что вы один из лучших.

Он не часто терялся, подыскивая слова, но сейчас искренность в ее голосе неожиданно его смутила.

— Пустяки… пустяки, — неловко произнес он. — Если я должен доставить вас вовремя, нам нужно поторопиться.

Не обращая внимания на дружные протесты, Мори настоял, что отвезет их в своей машине. На этот раз чета Фодерингеев расположилась на заднем сиденье, а Кэти — рядом с ним. Во время короткой поездки она молчала, а когда он попрощался со всеми у дома пастора, задержалась на секунду, чтобы поблагодарить его — немногословно, застенчиво, но с неподдельной искренностью.

Глава VI

В понедельник днем из аэропорта Престуик прибыли в фургоне экспресс-доставки его клюшки для гольфа и два чемодана: он знал, что верный Артуро его не подведет. Вид красивой кожаной сумки и блестящих клюшек из закаленной стали вдохновил Мори, и хотя день уже клонился к вечеру, он отправился в клуб, представился секретарю и договорился о временном членстве. Затем он взял себе в партнеры профессионала и даже успел сыграть с ним двенадцать лунок. Открытое холмистое поле его устраивало, он был в отличной форме, и когда сумерки заставили их прекратить игру, он даже оказался на одну лунку впереди своего противника, сурового коренастого шотландца, начавшего игру с обычным для эксперта презрением к любителю, а затем быстро и довольно комично поменявшего свое мнение.

— Вы славно бьете по мячу, сэр, — признал он, когда они возвращались в клуб, чтобы пропустить по стаканчику. — Не часто мне попадается гость, который может меня обыграть. Не хотите завтра дать реванш?

Мори согласился.

Ровно в десять, сказал он, сунув шотландцу фунтовую банкноту. — А потом, возможно, еще раз сразимся после обеда.

Все это время он строго обуздывал свое неотвязное желание отправиться в Маркинч. Первостепенную важность теперь приобретала не только осторожность — иначе его мотивы могли быть неверно истолкованы, но и неторопливость; он прекрасно сознавал, что выгоднее сделать перерыв, и тогда начнет действовать ожидание и сыграют свою роль воспоминания.

Он ничего не предпринимал до среды, когда написал записку и отправил с коридорным, пареньком семнадцати лет.

Моя дорогая Кэти, завтра мне предстоит съездить в Эдинбург за покупками. Насколько я знаю, после обеда Вы свободны, поэтому, если у Вас не будет никаких других дел, не хотели бы Вы составить мне компанию? Я заеду за Вами в два, если не получу до тех пор от Вас никаких известий.

Искренне Ваш,

Дэвид Мори.

Опасения, что она может оказаться занятой, быстро рассеялись. Паренек, вернувшись, передал на словах, что она согласна, и на следующий день, когда он остановился у медпункта, она ждала его снаружи, в свежей белой блузе и серой твидовой юбке, явно сшитой собственными руками, как он решил с одного взгляда, а так как дул холодный ветер, то сверху она накинула то довольно потертое пальто, в котором он видел ее при первой встрече. Хотя молодое свежее лицо все компенсировало, источая невинный запах коричневого мыла, наряд ей не шел и был едва ли лучше того, что наденет на себя деревенская служанка в свой выходной. И все же ее вид понравился Мори, особенно старенькое пальто, так как оно могло предоставить хороший предлог, который он давно подыскивал. Девушку, наверное, будет трудно убедить, но он постарается.

Как чудесно было оказаться рядом с ней после трех дней добровольного воздержания. Она не только была рада его видеть, но и стала непринужденнее, казалось, она с удовольствием предвкушает предстоящую экскурсию. Он чувствовал, что она уже не так робеет в его присутствии. Какое-то время они ехали молча, а потом она сказала:

— В машине гораздо приятнее, чем в автобусе. Как это мило с вашей стороны пригласить меня. Вы очень удачно подгадали. Так случилось, что у меня в Эдинбурге есть дело.

— Тогда мы перво-наперво займемся им, — с воодушевлением откликнулся он. — Просто назовите адрес.

— Дом номер десять «а» на Джордж-стрит, — сказала она. — Центральный офис Африканского миссионерского общества.

Мори быстро взглянул на нее. Их глаза встретились всего на мгновение, прежде чем он снова принялся смотреть на дорогу, но она успела разглядеть, что он сбит с толку, и с улыбкой добавила:

— А вы разве не знали? Дядя Уилли работает в Африке от Общества. Я сама виновата, что до сих пор не показала вам фотографии, но думала, что вы все поняли. Он уже много лет занимается миссионерской деятельностью.

Он не сразу справился с изумлением.

— Нет… я и не подозревал…

— Да, он миссионер. И прекрасно справляется даже в самых сложных условиях. Вы даже не представляете, через что он прошел.

Духовные цели Уилли не вызвали в Мори большого интереса, но, несмотря на это, он невольно проникся ее искренностью и горячностью. На него нахлынуло сентиментальное воспоминание тридцатилетней давности о смышленом мальчишке из Ардфиллана.

— Ну и ну! Хотя если подумать, от Уилли трудно было ожидать другого. Честь ему и хвала за это.

— Я знала, что вы так скажете, — тихо произнесла она.

— Должен признаться… — К этому времени они добрались до окраин Эдинбурга, и короткая заминка на дороге заставила его умолкнуть, но вскоре он продолжил: — Да, должен признаться, меня удивила ваша просьба отвезти вас на… Джордж-стрит. Но теперь я понимаю. Надеюсь, они держат вас в курсе относительно передвижений Уилли.

— Конечно. А кроме того, у меня есть возможность регулярно отсылать ему посылки — это самое меньшее, что я могу для него сделать. Пересылка осуществляется Обществом. Там знают, что ему необходимо, и покупают нужные вещи по разумным ценам.

— А вы, значит, приходите и оставляете деньги?

— Что здесь такого? — беспечно ответила она. — Сумма небольшая. Дядя Уилли достоин гораздо большего. И ведь он мой единственный родственник.

Тогда Мори понял причину, откуда вся эта экономия, — почему у нее плохое жилье, дешевая одежда и скудный рацион. Такая преданность его тронула, но в то же время он возмутился, что она лишена многих полагавшихся ей благ. Внезапно ему захотелось рассказать о всех богатствах, что он имел в своем распоряжении, обо всем, что он мог бы сделать для нее и обязательно сделает. Но чутье предостерегло: нет-нет, подумал он, еще не время; прежде всего нельзя допустить слишком внезапного, чересчур пугающего натиска.

Они приближались к центру города, и, следуя ее указаниям, он свернул с Принсес-стрит у памятника Вальтеру Скотту, проехал вдоль Крейг-террас, затем пересек широкую площадь и остановился у серой каменной постройки — на ярко отполированной медной табличке было указано название Общества. С виду здание напоминало старый жилой дом Викторианской эпохи, который, как он подозревал, был пожертвован неким покойным благодетелем — возможно, благочестивой вдовой городского торговца. Плакаты в окнах демонстрировали, насколько Мори мог судить с большого расстояния, унылые группы истощенных негритят.

— Меня ждет мисс Арбатнот, — сказала Кэти, проворно вылезая из машины. — Я всего на несколько минут.

Она сдержала слово. Едва Мори успел выкурить сигарету «Собрание» — он предусмотрительно захватил из Швейцарии достаточный запас своей любимой марки, — как она вернулась. Часы на приборной доске, которые, как ни странно, работали, показывали всего лишь половину четвертого. Но, бросив на них взгляд, она извинилась, чуть задохнувшись:

— Ой, я заставила вас ждать.

— Ничуть. Все хорошо?

— Прекрасно, спасибо.

— А теперь, Кэти, — сказал он решительно, включая передачу, — вы свое доброе дело на сегодня сделали и на остаток дня переходите в мое распоряжение. Давайте ненадолго забудем Центральную Африку и подумаем немного о себе. Для начала оставим где-нибудь машину и пройдемся вместе по магазинам.

Он нашел поблизости гаражную стоянку и вскоре уже вел Кэти обратно на Принсес-стрит, взяв ее под руку. Солнце ярко светило, в парке напротив еще цвели розы, и холодный ветер шелестел листвой платановых деревьев. А над головой, на фоне бескрайнего яркого неба, возвышались четко очерченные башни Эдинбургского замка, словно вырезанные ножом. Он по-прежнему держал ее под руку и бережно направлял сквозь толпу.

— Разве не красивая улица? — заметила она. — Говорят, лучше Принсес-стрит не найти во всей Европе.

— Это действительно красивая улица, Кэти, — весело ответил он, — и здесь много красивых магазинов, и во всех продаются чудесные вещи.

— Да, — с рассудительным видом кивнула она, — и все они жутко дорогие.

Он расхохотался. У него было превосходное настроение. Живописный вид, солнце, резкий бодрящий ветер — все это наполняло его радостью.

— Кэти, Кэти! — воскликнул он, сжимая ей локоть. — Вы меня уморите. Вот узнаете меня получше и поймете, что больше всего мне доставляет удовольствие тратить деньги.

Она заставила себя улыбнуться сочувственно, хотя не без сомнения.

— Что ж, — практично заметила она, — лишь бы не транжирить.

— Моя дорогая, вы, как никто другой, должны знать: то, что потрачено на других, никогда не потрачено впустую.

— Как вы правы, — согласилась она, просветлев. — Вы поступили прекрасно и щедро, подарив мистеру Фодерингею колокол.

— Да, старина получил свой колокол. Но мы не должны забывать и о бедной миссис Ф., которая не получила ничего, хотя, как мне кажется, ей к этому не привыкать, ничего другого в своей жизни она и не знала. Поэтому мы должны найти для нее что-нибудь хорошее. Но для начала… — Он остановился напротив кондитерской Фергюсона. — Я хочу отослать немного эдинбургской помадки своим двум маленьким друзьям в Швейцарию.

Он зашел в магазин вместе с Кэти и заказал большую коробку знаменитой сласти, которой предстояло отправиться по почте к детям начальника причала Шванзее. Затем, спросив у девушки совета, он приобрел в соседнем магазине чудесную вместительную сумку из черной кожи для жены священника.

— Какая красота! — Кэти восхищенно погладила блестящую кожу. — Я знаю, что именно это она хотела.

— Тогда вам доставит удовольствие подарить ей сумку.

Выйдя из магазина, он повел ее дальше по улице к некому заведению особого класса, которое приметил еще раньше.

— А теперь, — весело объявил он не без озорства, — я намерен зайти сюда и сделать серьезные покупки.

Он шагнул, собираясь открыть перед ней дверь, но она поспешно его остановила:

— Вы разве не видите? Это не мужской магазин.

— Все верно, — ответил он, с любопытством глядя на нее сверху вниз. — Не мужской. Но я хочу зайти, чтобы купить вам новое пальто и еще кое-какие вещи, которые, я уверен, вам необходимы. Итак, больше ни слова. Я старинный друг семьи, и вы должны научиться воспринимать меня как… скажем, дядю Уилли. А еще лучше — как старшего брата. Приняв на себя эту роль, я просто не могу позволить вам отсылать все свои деньги в Анголу и обходиться без элементарно необходимых вещей — тем более что вы такая красивая девушка.

Теплый румянец залил ее до бровей. Она попыталась что-то сказать, но не смогла и потупилась.

— Меня не волнует, что на мне надето… во всяком случае, не очень. — И тут, к его облегчению, она снова посмотрела на него и, словно не в силах сопротивляться, улыбнулась дрогнувшими губами. — Не буду притворяться. Наверное, мне, как и всем прочим, хочется выглядеть хорошо.

— Так и будет, только еще лучше.

Они зашли в магазин, который оказался высшего класса, как и предполагал Мори. С помощью тактичной, опытной продавщицы, которая тут же прошуршала навстречу к ним, и не обращая внимания на протестующий шепот Кэти, он выбрал пальто из превосходной шотландки, теплое и в то же время легкое, новые перчатки и туфли, шелковый шарф ручной работы и, наконец, строгий, но элегантный темно-зеленый твидовый костюм. Он хотел сделать больше, неизмеримо больше: ничто не доставило бы ему такого удовольствия, как обернуть ее теми роскошными мехами, мимо которых, украдкой бросив на него взгляд, провела его продавщица. Но он не посмел — пока не посмел. Кэти ушла в примерочную на втором этаже, а он занял кресло в элегантном салоне с красным ковром, вытянул ноги и закурил сигарету, чувствуя себя как дома. Вскоре Кэти спустилась и, потупив взор, остановилась перед ним. Он не поверил своим глазам — такой разительной оказалась перемена. Девушка выглядела восхитительно.

— Костюм очень изменил мадам. — Продавщица явно гордилась своей работой и скрытно рассматривала Мори.

Под этим проницательным взглядом он моментально взял себя в руки.

— Отличный выбор, — холодно отозвался он, — и, кажется, впору.

— Естественно, сэр. У молодой леди идеальный тридцать четвертый размер.

Он настоял, чтобы она не снимала ни костюма, ни пальто: остальные покупки, аккуратно завернутые, не представляли тяжелой ноши, а старое пальто вместе с юбкой можно было отослать в Маркинч. Когда принесли счет, Мори не дал ей рассмотреть общую сумму, но Кэти, все равно раскаявшись, нашептывала ему в ухо сожаления, однако, выходя из магазина в обновках, она вся светилась от удовольствия, и он не мог этого не заметить. Славный поступок, размышлял он с внутренним подъемом, и это только начало.

Она долго молчала, пока они шли по улице, где низкое солнце, спрятавшись за облака, отбрасывало золотистые блики, а потом, глядя перед собой, сказала:

— Я считаю вас, мистер Мори, самым добрым человеком на свете. Мне остается только надеяться, что вы себя не разорили.

Он покачал головой.

— Я уже говорил вам, что должен вернуть долги. Но сейчас вы вознаграждаете меня.

Она повернулась вполоборота и посмотрела на него немигающим взглядом.

— Это самые лучшие слова, которые я когда-либо слышала в свой адрес.

— Тогда, быть может, сделаете мне одолжение? «Мистер Мори» звучит очень напыщенно, не могли бы вы называть меня Дэвид?

— Хорошо, — застенчиво согласилась она.

Чтобы не наступила неловкая пауза, он беспечно воскликнул:

— Боже правый! Шестой час. Пора пить чай. До сих пор я распоряжался, но теперь я хочу позволить вам взять бразды правления в свои руки. Какое заведение порекомендуете?

Она без колебаний назвала кафе, где кормили не только хорошо, но и недорого. Располагалось оно неподалеку, и совсем скоро они уже сидели в светлом теплом зале среди радостного гула голосов и любовались из окна видом парка через дорогу. Стол по шотландской традиции был заранее уставлен соблазнительными булочками и лепешками, а в центре возвышалась многоярусная ваза с россыпью местной выпечки из бисквитов, глазури и марципана, известной как «французский» кекс. Мори передал девушке меню, надежно скрещенное маленьким металлическим шариком.

— Что возьмем?

— Проголодались? — поинтересовалась она.

— Умираю с голоду.

— Я тоже. — Она скромно улыбнулась ему. — Еще не забыли, что представляет из себя настоящее шотландское чаепитие?

— Еще бы, такое не забудешь. Лучший чай я получал в вашем старом доме в Ардфиллане.

— Здесь подают такое блюдо — жареное рыбное филе под соусом из петрушки. Звучит не очень привлекательно, зато тает во рту.

Он вопросительно посмотрел на нее:

— Дорогое?

Она рассмеялась так счастливо и заразительно, что строгие эдинбуржцы за соседними столиками даже заулыбались.

— Потянет на целых полкроны. Но после того как сегодня вы потратили чуть ли не целое состояние, думаю, расплатиться следует мне.

Подошла официантка, и он предоставил Кэти сделать заказ. Рыба, как и обещала девушка, оказалась вкуснейшей, буквально только что выловленной из моря, поджаренный горячий хлеб был щедро намазан маслом, а чай — крепкий и обжигающий. Волнение новизны и сознание, что она выглядит прекрасно, избавили Кэти от застенчивости, придали оживления, сделали из нее восхитительную собеседницу. Еще раньше Мори успел заметить в ней склонность к самоанализу и даже печали, и теперь ему было радостно сознавать, что он настроил ее на более оптимистичный лад. А какой привлекательной она была в своем новом элегантном наряде, как сильно она преобразилась, притягивая к себе многие восхищенные взгляды, о чем даже не подозревала, зато от его внимания ничего не ускользнуло. Да, подумал он, благосклонно рассматривая девушку, она стоит всего, что я намерен для нее сделать, оказаться рядом с такой для меня самого будет честью.

Закончив трапезу, они посидели какое-то время в приятном молчании, потом Кэти удовлетворенно вздохнула.

— Как жаль, что этот чудесный день должен закончиться. Но мне пора возвращаться, чтобы сменить медсестру Инграм в семь часов.

— Это обязательно? — воскликнул он слегка разочарованно.

— Боюсь, что да.

— А я надеялся, что мы задержимся и сходим в театр. Разве вам не хотелось бы пойти в театр?

Она потупилась, но через секунду взглянула ему в лицо, уже не пряча глаза.

— Вас, наверное, это удивит, мистер Мори… то есть Дэвид… я ни разу в жизни не была в театре. Когда мама была жива, мы каждый год ходили на представление «Мессия» в исполнении хора «Орфей». А еще я бывала на концертах в «Ашер-холле».

— Но как же обычный театр… Хорошие пьесы, опера и тому подобное?

Она покачала головой с таким видом, что тронула его сердце.

— Но, Кэти, дорогая, мне даже больно думать, чего вы были лишены. Неужели вам никогда не хотелось пойти в театр?

— Нет… не очень.

— Но почему?

Она помолчала, словно обдумывая вопрос, а затем просто сказала:

— Мама не хотела, чтобы я посещала театры. А потом у меня было столько дел… да и голова была занята другим.

— Какой же вы серьезный маленький человечек.

— А вам не кажется, что мы живем в очень серьезное время?

— Пожалуй, — вынужден был он согласиться, — наверное, вы правы.

Ее способность изумлять его, казалось, безгранична. Какой же она бывала временами скрытной, когда в ее глазах появлялась эта сдержанность. Но как чудесно в этот век обесценивания морали встретить такое искреннее, неиспорченное простодушие!

— В таком случае идемте, дорогая, — ласково сказал он. — Я отвезу вас домой.

Он медленно вел машину, проезжая маленькие городишки вдоль лимана, где уже вспыхивали огоньки, борясь с наступающей ночью, и пока машина катилась с тихим урчанием, он размышлял о будущем. Нетронутая почва, повторял он себе, достойная любых усилий с его стороны. Время играло ему на руку, разумеется, но сделать предстояло многое. Девушка была милая и наделена от природы умом — этого он не отрицал, но как светский человек был вынужден признать, что ей не хватало образования и утонченности, она ничего не знала ни о музыке, ни об искусстве или литературе. Та единственная картинка в ее комнате… ужасная… а несколько книжек и Библия — нравоучительное собрание, несомненно, но воспринимаемое с трудом. Бедное дитя! Наверное, она слишком много работала, а по вечерам так уставала, что не могла читать. Все это нужно изменить, она должна получить образование, выучить несколько языков, поступить в хороший университет — Женевский или Лозаннский подойдут, — выбрать, скажем, курс социальных наук. Все это, а также общение с культурными, цивилизованными людьми придаст ей лоска, сгладит мелкие шероховатости, поможет достичь идеала. В какой-то степени виновато ее воспитание — хоть и правильное, спартанское, но в то же время — сомневаться не приходилось — оно было… в общем… ограниченное. А эта ее одержимость Уилли, пусть даже самая бескорыстная, может ему помешать, так что придется что-то предпринять. Но самое важное сейчас — забрать ее с этой работы. Да она и сама намекала, что готовится уйти, и поэтому, с мыслью о том, что процесс следует ускорить, он сказал:

— Я тут подумал, не согласитесь ли вы взять меня на свой обычный обход. Мне было бы очень интересно. Можно на этой неделе?

— Конечно, — не раздумывая, ответила она. — Не завтра, так как я должна увидеться в Долхейвене с медицинским инспектором графства, а на следующий день, если хотите.

— Хорошо. Я заеду за вами в девять.

Когда они приехали в Маркинч, он собрал ее пакеты, проводил до дверей, прервал ее очередное изъявление благодарности и ласково, но кратко попрощался. День, который он так тщательно спланировал, все скажет за себя. Между ними установилась связь, и он не хотел, чтобы ее прервали сантименты у порога.

Глава VII

В тот вечер Мори лег спать рано с необычным чувством безмятежности, сознанием, что все прошло хорошо, да что там хорошо — идеально. И какой свежестью веяло от общения с этой малышкой, каким необыкновенным покоем! С достойным образованием она могла бы служить для него источником нескончаемого интереса, новой целью в жизни, помимо того, что у него появится возможность, которую он давным-давно искал, проявить свою добродетель. Он уснул, как только удобно пристроил голову на подушке.

На следующее утро, когда ему принесли чай, погода, к сожалению, переменилась. В стекло застучали тяжелые капли дождя, и вылезать из постели совершенно не хотелось. Проглотив чай и тонкий ломтик хлеба с маслом, он вновь улегся и закрыл глаза, но заснуть не смог, поэтому позвонил дежурному, чтобы ему принесли утреннюю газету. Коридорный, выполнивший заказ, вручил ему и почту, пересланную Артуро из Шванзее: несколько деловых писем от нью-йоркских брокеров, пару счетов, сообщения о дивидендах, иллюстрированный каталог распродажи графики Домье,[47] которая должна была состояться в Берне, и, наконец, письмо от мадам фон Альтисхофер — его он сразу распечатал.

Гастхоф Линденхоф

Баден-Баден

15-е, четверг

Мой дорогой друг, узнала от своих корреспондентов в Шванзее, что Вы до сих пор не вернулись к себе на виллу, и начинаю беспокоиться, не является ли причиной столь долгого отсутствия какое-нибудь несчастье, тем более что я не получила от Вас ни одного слова со дня Вашего неожиданного отъезда. Неужели Ваши дела оказались более серьезными, чем Вы думали? Или, быть может, Вы больны? Искренне надеюсь, что оба эти предположения, которые в последнее время меня тревожат, безосновательны. Но, прошу Вас, найдите время и пришлите мне весточку. Уверена, Вы понимаете, ничто не может превысить моего глубокого интереса ко всему, что касается Вас.

Погода в этих краях сохраняется приятная, и мое пребывание здесь идет мне на пользу. Но мне скучно… скучно… более того, с каждым днем я все острее сознаю свое одиночество. Я не очень легко завожу новых друзей, и если не считать одной старой знакомой, дамы-инвалида, с которой я повстречалась в спа, мне редко удается с кем-то поговорить. Живу тихо, как мышка. Встаю рано, пью воды, затем захожу в маленькое кафе неподалеку на чашку кофе с галетой. После иду гулять на холмы — Вы же знаете, как я люблю гулять, — и возвращаюсь в свой скромный пансионат, где ко мне все так хорошо относятся, там съедаю простой mittagessen[48] на террасе под липой. Потом отдыхаю примерно час. Днем сижу в парке, все еще зеленом и цветущем, тщательно выбрав стул не слишком близко к оркестру, который со времени моего приезда уже четырнадцать раз исполнил «Венский вальс» Штрауса. Здесь я то мечтаю, то изучаю лица прохожих. Счастливы ли они, спрашиваю я себя. И очень часто в этом сомневаюсь. Во всяком случае, я нахожу, что они совершенно не похожи на тех людей, которых я знала, когда впервые приехала сюда с родителями в раннем детстве. Такие размышления наводят на меня грусть, и я спешу в павильон, где выпиваю чашку чая — увы, не такого хорошего, как Ваш вкуснейший «Твайнингс», — и съедаю кусочек английского сливового пирога. По вечерам я не рискую идти в казино: зрелище всех этих жадных глаз отталкивает меня. Вместо этого я беру хорошую книгу — сейчас я перечитываю «Анну Каренину» — и усаживаюсь возле открытого окошка в своей комнате. Свет от лампы иногда привлекает какого-нибудь мотылька, под липой мерцают светлячки, меня клонит в сон, и вскоре, выражаясь языком Вашего мистера Пипса,[49] я отправляюсь на боковую.

Таков мой день, дорогой друг. Не правда ли, он прост и немного печален? Да, печален, ибо мне не хватает Вас и нашей очаровательной kameradschaft.[50] А еще мне нужен Ваш совет: дело в том, что один человек из Базеля — кажется, он имеет отношение к химикатам — мечтает приобрести Зеебург. Я не хочу расставаться с этим чудесным домом, которым, я знаю, Вы тоже восхищаетесь, но сейчас мои обстоятельства весьма непросты. Поэтому напишите мне поскорее и сообщите, когда Вы будете дома. Без Вас мне нечего делать в Шванзее, поэтому я останусь в Бадене, пока не получу от Вас известия.

Простите, что высказала свое беспокойство.

Искренне ваша,

Фрида фон Альтисхофер.

Он медленно отложил листок. Приятное послание, сказал он себе, несмотря на довольно напыщенный стиль, такое письмо могла написать лишь утонченная дама благородного происхождения, целиком ему преданная. При обычных обстоятельствах он был бы тронут, но сейчас, возможно из-за настроения, оно не нашло в нем отклика. Естественно, он был рад получить от нее весточку, польщен, что она соскучилась по нему, но в то же время он не испытывал своего обычного интереса к ее делам. Да и не преувеличивала ли она слегка, сетуя на свое одиночество? Эта женщина с удовольствием вращалась в обществе, часто приглашала друзей. Описание скудного рациона тоже внесло не совсем уместную нотку. Он прекрасно знал, что ей не чужды гастрономические удовольствия, а после своего последнего визита в Баден она привезла превосходный рецепт супа из каштанов. В любом случае сегодня он был не в настроении, чтобы отвечать ей. Он, разумеется, даст ей совет относительно Зеебурга, но позже; в настоящее время его голова занята другими вещами.

Он пролежал в постели почти до полудня, но потом встал и неспешно оделся. Дождь не унимался. После обеда Мори праздно пошатался по гостинице, пытался занять себя старыми журналами, посвященными главным образом шотландскому спорту и сельскому хозяйству. Его так и тянуло вывести машину и рвануть в Маркинч, но, подумав хорошенько, он решил, что не застанет Кэти. Она ведь говорила, что должна съездить в Долхейвен. Зато он хотя бы проедет мимо ее окна… Эта абсурдная мысль его отрезвила, он даже невольно раскраснелся. Он увидит ее завтра, так что нужно подождать. Уныло глядя в мутные от дождя окна гостиной, он надеялся, что погода изменится к лучшему.

Но когда настал следующий день, дождь по-прежнему лил, небо все так же было затянуто тяжелыми облаками. Тем не менее он пребывал в радостном ожидании, когда вывел машину из гаража и поехал по дороге, обсаженной с двух сторон промокшей зеленой изгородью, в Маркинч.

К тому времени, как он прибыл, Кэти успела закончить утренний прием. И теперь, щелкнув замком на двери медпункта, села к нему в машину, держа в руке черную сумку.

— Доброе утро, — поздоровался он, чувствуя радость оттого, что снова видит ее. — Хотя какое там доброе! Хорошо, что я на машине. Вам не придется колесить на велосипеде под таким дождем.

— Я ничего не имею против велосипеда, — возразила она, — как и против дождя.

Тон ее замечания слегка его удивил, но он не стал заострять на этом внимание, а только сказал:

— Как бы там ни было, я полностью в вашем распоряжении. Куда едем?

— В сторону Финдена. Не могу обещать красивого пейзажа. Здесь в основном тощие глинистые почвы. А Финден — всего-навсего бедная деревушка, выстроенная вокруг кирпичного завода, который только недавно запустили вновь после долгого простоя.

— Да сегодня и день не совсем подходящий для любования пейзажами, — благожелательно отозвался он и, уточнив направление, выехал на дорогу.

Во время пути она сохраняла неестественное молчание, и он даже начал подозревать некую сдержанность с ее стороны. Не то чтобы холодность. Но во всяком случае, она определенно утратила приподнятость и отзывчивость того дня, что они вместе провели в Эдинбурге, когда ему показалось, что между ними затеплилось сочувственное понимание.

Бросив несколько взглядов в ее сторону, он сказал:

— У вас усталый вид. — И действительно, сегодня она не излучала обычного благополучия. — Вы слишком много работаете.

— А мне нравится столько работать. — Она продолжала говорить тем же странным, напряженным тоном. — К тому же у меня сейчас довольно много тяжелых случаев.

— Это доказывает, что вы себя не щадите. Смотрите, какая вы бледненькая. — Он помолчал. — Думаю, пришла пора взять остаток отпуска.

— В такую-то погоду?

— Тем больше оснований уехать отсюда.

Она не ответила. Но почему она на него не смотрела? Он подождал несколько минут и осторожно спросил:

— Что случилось, Кэти? Я чем-нибудь вас обидел?

Она покраснела — густо, ярко, как краснеют только в молодости.

— Нет-нет, — поспешила заверить она. — Прошу вас так не думать. Это совсем не так. Просто сегодня… я, наверное, не в духе.

Так оно и было, хотя она о многом умолчала. Разве она могла рассказать ему о своем настроении после того дня в Эдинбурге или одолевших ее сомнениях? Проснувшись вчера утром с приятными и теплыми воспоминаниями, она испытала ощущение счастья, которое сразу, почти мгновенно, сменилось острым уколом потревоженной совести. Веселое и расточительное приключение, случившееся накануне, совершенно не похожее на то, что ей довелось испытать в жизни, теперь приобрело совсем другой оттенок — ей показалось, что она совершила чуть ли не грех, потворствуя своим желаниям. С каким глупым тщеславием она прихорашивалась в обновках. Конечно, это красивые вещи, но они не для такой, как она. Не заботьтесь, во что вам одеться, — неужели она забыла это библейское высказывание? Она сознавала, что виновата… виновата, что предала себя и все, во что ее учили верить. Она болезненно покраснела от одного воспоминания об элегантной продавщице, которая видела ее в примерочной в дешевой шелковой комбинации, заштопанных темно-синих шерстяных трико и при этом еще подбадривала. Что бы на это сказала ее дорогая мама!

Но конечно, в том вина не мистера Мори, или, вернее, Дэвида, поспешила она себя исправить, верная своему обещанию. Нет человека добрее и щедрее его, он ведь действовал из лучших побуждений, совершенно бескорыстно. Он был так мил, так живо интересовался ее делами, проявлял при этом такой такт и щепетильность, что было бы верхом нелюбезности отказаться от его даров. Однако внутренний голос говорил, что зря она так поступила. Да, вина лежала целиком на ней, и теперь ей оставалось только одно — позаботиться, чтобы это не повторилось.

Кэти быстро вскочила с постели, умылась холодной водой и надела форму. Она все время пыталась сосредоточиться на том, что ее ожидало в тот день: работа в больнице Долхейвена, непростой разговор с медицинским инспектором, которому пора сообщить, что она намерена оставить свой пост в благотворительной службе. Но перспектива казалась такой серой и безрадостной, что она едва могла думать об этом. Хуже всего то, что ей до боли захотелось повторить предыдущий потрясающий день, не обязательно еще раз совершить поездку в город, а просто провести время в том же духе, под той же добросердечной опекой.

Подумала и тут же прогнала эту мысль с твердостью человека, привыкшего к самодисциплине, но все равно, даже сейчас, она себя не простила. Однако по мере приближения к первому дому, куда ей предстояло нанести визит, она приказала себе отбросить скованность и, повернувшись к Мори, поинтересовалась, не хочет ли он зайти к больному вместе с ней.

— Я потому и здесь! — воскликнул он. — Хочу увидеть все.

Домик арендовал работник фермы, угодивший ногой в молотилку во время сбора последнего урожая. Он лежал на обычной кровати, стоявшей в глубине маленькой темной кухни, здесь же были его жена, побитая жизнью женщина в порванном халате, и три полуодетых, немытых малыша, один из которых ползал по полу с голой попкой, мусоля кусок хлеба с джемом. На кухне давно не прибирали: в раковине скопились немытые кастрюли, на столе, застланном старой грязной газетой, лежала гора жирных тарелок. И вот в этот беспорядок, ужаснувший Мори, Кэти вошла как ни в чем не бывало, с каждым поздоровалась по имени, затем повернулась к больному.

— Ну, Джон, как ты сегодня, голубчик?

— Неплохо, сестра. — Он просветлел при появлении Кэти. — Просто мы с женой теперь редко выходим из дома.

— Цыть, голубчик, не сдавайся. Пройдет неделя, другая, и ты снова будешь на ногах. А теперь давай-ка посмотрим, что там у нас. — Открывая сумку, она как бы между прочим заметила: — Этот господин — друг, зашел поздороваться.

Рана оказалась серьезной и глубокой. Взглянув на нее через плечо Кэти, Мори понял, что еще немного — и была бы повреждена артерия. У больного были пересечены сухожилия, а так как заживления первичным натяжением не произошло, несколько швов успели загноиться. Он не переставал наблюдать за Кэти, пока она замеряла пульс и температуру, промывала рану, перебинтовывала ногу, а сама все время подбадривала больного. Наконец она выпрямилась и сказала:

— Джон даже не представляет, как ему повезло. Еще один дюйм — и ему перерезало бы большой кровеносный сосуд. — После чего, скромно демонстрируя свои знания, вполголоса добавила для Мори: — Он называется бедренной артерией.

Мори подавил улыбку, благодарно кивнул в ответ на информацию, по-прежнему не сводя глаз с Кэти. Тем временем она закрыла сумку и отошла от кровати, воскликнув:

— С Джоном разобрались! Теперь поможем твоей девушке. — Она повернулась к его жене. — Давай, Джинни Лэнг, пошевеливайся. Если займешься тарелками, я позабочусь о детях.

Это было поразительно: за пятнадцать минут она умыла и одела детишек, подмела и прибрала кухню, вытерла посуду, которую передавала стоявшая у раковины Джинни. Затем в том же ритме она опустила закатанные рукава и направилась к двери, бросив через плечо:

— И не забудь прислать кого-нибудь сегодня вечером в «центр» за детским молоком.

Мори молчал, пока они не оказались в машине. Заведя мотор, он похвалил:

— Молодец, Кэти, отлично справились.

— Дело привычное, — отмахнулась она. — Главное — взяться.

— Нет, тут требуется нечто большее. Вы вдохнули в них новые силы.

— Бог свидетель, им это нужно, беднягам, — покачала она головой.

Мрак не рассеялся, по-прежнему было влажно и ветрено, спутанный клубок проселочных дорог был покрыт слоем жидкой грязи, ряды коттеджей для рабочих — маленькие бедные жилища — смотрелись под дождем совсем убого. Но девушку, казалось, этот вид не угнетал. Утренняя подавленность прошла. Выходя из машины с черной сестринской сумкой и шлепая по лужам на сырые кухни и тесные спальни в мансардах, она проявляла проворство, превышавшее профессиональные требования, и непритворную готовность помочь, которую Мори отказывался понимать. Каждый раз она просила его подождать в машине, но он не соглашался и шел вместе с ней: что-то непонятное заставляло его так поступать. Весь день он смотрел, как она работает: сначала это были кормящие матери и капризные дети; школьница с ошпаренной рукой: повязка так пристала к ожогу, что ее пришлось очень долго и осторожно менять; жена рабочего с кирпичного завода, что сидела в подушках, борясь с приступом астмы; затем пошли старики, любители пожаловаться, некоторые из них были прикованы к постели, одного, совсем беспомощного, страдающего недержанием, нужно было вымыть, протереть спиртом пролежни, поменять простыни.

И помимо всего этого множество дополнительных забот, которые она сама на себя взвалила: проветрить и прибрать пыльные комнаты, смердящие ламповым маслом; постирать грязное белье, вымыть посуду, подогреть молоко, поставить суп на кухонную конфорку и довести до кипения; все это в обстановке, которая лично его повергла бы в глубочайшую меланхолию, и выполнено не просто со спокойной деловитостью, а с сочувствием и в приподнятом настроении, что приводило Мори в полное недоумение.

Он мог бы временами подключиться и подсказать кое-что, ибо столкновение с болезнями, хотя и после долгого перерыва, воскресило в его памяти те дни, когда он совершал обходы в уинтонской больнице. Но все же он воздержался, главным образом потому, что Кэти, пытаясь его заинтересовать, продолжала потихоньку комментировать состояние больных простыми медицинскими терминами. Ему не хотелось ее ранить.

Ближе к вечеру, среди последних визитов, когда она посетила больного в одном из рабочих домов, какая-то женщина по соседству попросила ее зайти. Оказалось, у Ангуса, младшенького, «высыпали какие-то прыщики», вот она и подумала, что сестре следует взглянуть на ребенка. Мальчик, с виду мучимый жаром, неудобно лежал под клетчатой шалью на двух стульях, сдвинутых вместе. По словам матери, он жаловался на головную боль и отказывался от еды, потом она увидела пятнышки, среди которых попадались волдыри.

Кэти минуту поболтала с ребенком, после чего, заручившись его доверием, откинула шаль и расстегнула ему рубашку. При виде сыпи ее лицо изменилось, как заметил Мори. Она отослала под каким-то предлогом мать в кладовку и повернулась к нему.

— Бедный мальчик, — прошептала она. — Это оспа. В Берике уже зарегистрировано два случая, и я ужасно боюсь, что это еще один. Мне придется немедленно поставить в известность медицинского инспектора.

Мори поначалу колебался, но потом почувствовал, что ради нее обязан вмешаться. Выбрав тон, слегка пародирующий профессиональную манеру, он произнес:

— Взгляните еще раз, сестра.

Она уставилась на него, смущенная последним словом, а еще больше тем, что на его лице играла улыбка.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что нет причин для беспокойства, Кэти. — Он наклонился, наглядно демонстрируя каждое свое замечание. — Взгляните, как распределяются везикулы. Центрипетально, от периферии к центру, а на руках, ногах и лице нет ни одной. Кроме того, они не многокамерны и не имеют признаков втяжения. Наконец, эти папулы находятся в разной стадии развития — в отличие от оспы, где поражение ткани возникает одновременно. С учетом легкости предшествующих симптомов нет ни малейших сомнений относительно диагноза. Ветряная оспа. Скажите матери, чтобы дала ему дозу касторового масла и применила пищевую соду от зуда, через неделю он поправится.

Ее удивление росло с каждой секундой, и теперь она была просто ошеломлена.

— Вы уверены?

— Абсолютно и бесповоротно. — Он прочел в ее взгляде невысказанный вопрос. — Да, я врач, Кэти, — произнес он, словно извиняясь. — Вас это шокирует?

Она едва могла говорить.

— Вы меня совсем огорошили. Почему же раньше не сказали?

— Видите ли… я никогда не практиковал.

— Да что вы! Не могу поверить. Как же так вышло, скажите на милость?

— Это длинная история, Кэти. Я давно хотел рассказать — с тех пор, как мы познакомились. Выслушаете… когда закончите обход?

Она помолчала, продолжая смотреть на него округлившимися глазами, затем неуверенно кивнула. Тут вернулась мать Ангуса, и Кэти ее успокоила, передала рекомендации Мори, после чего они ушли. Через полчаса она закончила свои дела на тот день, и Мори без дальнейших обсуждений поддал газу и быстро повел машину в гостиницу. Так как в общем зале было холодно и дули сквозняки, он прошел с Кэти прямо к себе в номер, где уже ярко горел огонь в камине, вызвал звонком коридорного и приказал немедленно принести горячий суп и поджаренный хлеб с маслом. Ее усталость, которая так встревожила его в то утро, внезапно усилилась — неудивительно, подумал он с горечью, после стольких часов холода и каторжного труда. Он не проронил ни слова, пока она не подкрепилась и не согрелась, и только потом продвинул к ней свой стул.

— Мне столько нужно вам сказать, что я даже не знаю, с чего начать. Меньше всего хотелось бы вам наскучить.

— Не бойтесь, этого не случится. Я должна выслушать, почему вы не практиковали.

Он слегка пожал плечами.

— Бедный студент, всего лишь недавний выпускник колледжа, получивший диплом с отличием. Неожиданное предложение поработать в лаборатории большого коммерческого предприятия. Все очень просто, моя дорогая.

Она внимательно вглядывалась ему в лицо целую минуту.

— Какая жалость… Столько попусту растраченных усилий!

— Я занимался научной работой, — резонно заметил он, придавая своей возне с пилюлями и духами более приемлемый вид.

— Простите, что так говорю, — с жаром произнесла Кэти, — все это очень хорошо для некоторых. Но для такого человека, как вы, для такой личности… — Она зарумянилась, но храбро продолжила: — Да, талантливой, отказаться от шанса помогать людям, больным и страдающим… Ведь это и есть настоящее предназначение врача. Какая жалость, просто плакать хочется. — Тут ей пришла в голову мысль. — А вы не думали вернуться к своей профессии?

— В столь преклонном возрасте! — Поспешно, чтобы исправить ложное впечатление, какое могла произвести на нее эта неудачная фраза, он добавил, простительно уменьшив цифры: — Я не так далек от сорока пяти.

— Ну и что! Вы здоровы, подтянуты, в расцвете сил, да и молодо выглядите. Почему бы вам не вернуться к настоящему делу? Вспомните притчу о зарытых талантах.

— С моих талантов мне придется стряхнуть довольно много пыли.

После ее приятного замечания о его моложавом виде он улыбнулся так заразительно, что она была вынуждена тоже улыбнуться в ответ.

— По крайней мере, вы развеяли мой страх перед оспой. А ведь я пыталась рассказать вам о бедренной артерии. Какое нахальство с моей стороны!

Они умолкли ненадолго. Она была такой милой с отблесками огня на серьезном молодом лице, вокруг которого сгущались незаметно подкравшиеся сумерки. Его захлестнула волна почти отеческой нежности. Он привстал.

— Позвольте подлить вам еще супа.

— Нет-нет, суп действительно вкусный, мне стало гораздо лучше, но я хочу, хотела бы… продолжить наш разговор.

— Вы настаиваете на этой теме? — Он насмешливо изогнул брови.

— Да, настаиваю. В моем представлении вот такой должна быть жизнь — помогать людям. Для этого мы здесь, чтобы делать все возможное друг для друга. И самое главное — это милосердие… Меня воспитали в этой вере. Поэтому я выучилась на медсестру.

Духовная подоплека ее заявления слегка его обескуражила, но он принял его с пониманием и твердо произнес:

— Кэти, вы чудесная медсестра — я ведь видел вас в деле. Ваша работа вызывает восхищение и уважение, хотя, если честно, мне кажется, она вам не совсем по силам, но мы пока об этом не будем. Знаете, я уверен, вы могли бы применить свои таланты на другом, скажем так, более высоком уровне и получить ощутимые и полезные результаты. Погодите минутку. — Он мягко предотвратил ее попытку перебить его и продолжил: — С тех пор как мы познакомились, я от вас кое-что скрывал, причем намеренно. Мне хотелось, чтобы вы прониклись ко мне симпатией за мои собственные заслуги, если таковые имеются. — Он улыбнулся. — Надеюсь, я вам нравлюсь?

— Ну конечно, даже очень, — ответила она с пылкой искренностью. — До сих пор я не встречала человека, который… произвел бы на меня такое впечатление.

— Спасибо вам, дорогая Кэти. Итак, теперь я могу сообщить вам со всем смирением, что я довольно состоятельный человек. Простите, что не могу подобрать менее грубые слова, но фактически я неприлично, прискорбно богат — и никогда прежде я этому так не радовался, как сейчас, потому что я могу многое сделать для вас. Нет, пожалуйста… — Он снова поднял руку. — Вы должны позволить мне договорить. — После паузы он продолжил, перейдя на серьезный лад: — Я одинокий человек, Кэти. Мой брак оказался несчастливым… Говоря прямо, это была трагедия. Моя бедная супруга годами была заперта в учреждении для душевнобольных, где и умерла. Детей у меня нет, как нет никого, о ком я мог бы заботиться. Всю свою жизнь я много работал. Потом довольно рано ушел на покой, и теперь у меня в избытке свободного времени и больше материальных благ, чем мне нужно или чем я заслуживаю. — Он опять помолчал. — Вы уже слышали от меня, что я в величайшем долгу перед вашей семьей — не спрашивайте почему, иначе мне придется вспомнить о своей некрасивой и неблагодарной юности. Скажу лишь одно: я должен оплатить этот долг и хочу сделать это, заботясь о ваших интересах. Я вытащу вас из этой серой среды, подарю подходящее окружение и все то, что вы заслуживаете. У вас будет богатая, насыщенная жизнь. О праздности, разумеется, речи не идет, а так как у вас гуманные идеалы, то вы сможете осуществить их при моем содействии, с теми ресурсами, что я предоставлю в ваше распоряжение.

Пока он говорил, она смотрела на него с растущим волнением, а теперь, когда он умолк, потупила взгляд и довольно долго хранила молчание. Наконец она сказала:

— Вы очень добры. Но это невозможно.

— Невозможно?

Она опустила голову.

— Почему? — настойчиво спросил он.

Снова наступила тишина.

— Вы, наверное, забыли… но в тот первый день я сказала вам, что собираюсь оставить эту работу ради чего-то лучшего. В конце следующего месяца я уезжаю в Анголу… чтобы работать с дядей Уилли в «Миссии».

— О нет! — громко воскликнул он, потрясенный.

— Но это так. — Слабо улыбнувшись, она подняла глаза и встретилась с его взглядом. — Седьмого числа следующего месяца дядя Уилли возвращается домой, чтобы забрать меня. Мы вылетим вместе двадцать восьмого.

— И на сколько вы там останетесь? — отупело спросил он.

— Навсегда, — просто ответила она. — Вчера я подала заявление об уходе медицинскому инспектору.

В комнате повисла продолжительная тишина. Кэти уезжала — он быстро подсчитал — через пять недель. Новость опустошила его — все надежды рухнули, планы фатальным образом провалились — нет, он не мог смириться. Проекты, хорошо продуманные и взлелеянные, возымели над ним власть — не столько ради нее, сколько ради него самого. Ей предстояло стать его миссией в жизни. И никакой бессмысленной идее вроде желания принести себя в жертву и сгинуть в тропических джунглях этому не помешать. Никогда, никогда. Но тут способность здраво рассуждать начала постепенно к нему возвращаться, и он увидел, что сейчас нельзя противоречить Кэти, иначе он рискует навсегда ее потерять. Он должен дождаться шанса и переубедить ее, а на это требовалось время. Когда Мори заговорил снова, голос его звучал спокойно, с уместным сожалением.

— Для меня это жестокое разочарование, Кэти, фактически удар. Но я вижу, что вы преданы идее миссионерства всей душой.

Она готовилась услышать возражение, а вместо него прозвучало тихое смирение, и глаза ее засияли от благодарности.

— Как хорошо вы меня понимаете.

— Я помогу вам. — Эта мысль, видимо, его приободрила. — Со следующей же почтой Уилли получит пожертвование для «Миссии» — причем солидное. Вам лишь остается дать мне его адрес.

— Ой, конечно-конечно. Не знаю, право, как мне вас благодарить!

— Но это только начало, моя дорогая. Разве я не говорил, как много хочу для вас сделать? И время это докажет. Что касается ближайшего будущего — дайте подумать. Как вы там сказали, когда вернется Уилли?

— Примерно через две недели. А потом через три недели мы уедем обратно.

Мори помолчал, важно сдвинув брови.

— Кажется, придумал, — наконец произнес он. — Раз вы намерены исчезнуть так неожиданно и так скоро, то вполне резонно попросить вас уделить мне немного из оставшегося времени. Кроме того, меня беспокоит ваше здоровье. Вы явно переутомились, и если хотите выдержать тяжелый труд в тропической жаре, то должны устроить себе отдых или, по крайней мере, передышку. Поэтому я предлагаю, чтобы вы воспользовались двумя неделями отпуска, которые вам до сих полагаются, и провели их в моем доме среди гор. Уилли по возвращении присоединится к нам, и хотя вы оба не можете задержаться подольше, мы устроим самое радостное воссоединение в мире!

Пять роковых секунд он думал, что она откажется. Тень удивления и сомнения легла на ее открытое лицо, но сквозь нерешительность пробилась робкая улыбка. То, что он пригласил и Уилли, было счастливым озарением. Но достаточно ли весомо прозвучали его аргументы? В ее взгляде вновь появилось сомнение.

— Это было бы здорово, — медленно произнесла она, — но не слишком ли много беспокойства для вас?

— Какое беспокойство! Я даже не знаю, о чем вы говорите.

— Горный воздух пошел бы на пользу дяде Уилли, — размышляла она, — когда он вернется из Квибу.

— И вам он тоже не повредит. — Мори с усилием изобразил деловитость. — Значит, согласны?

— Очень хотелось бы, — тихо ответила Кэти. В глубоком кресле она казалась маленькой и незащищенной. — Но есть трудности. Моя работа, например. И раз я подала заявление, то мне могут отказать в отпуске. Нужно будет поговорить об этом со старшей медсестрой или с медицинским инспектором. — Она глубоко вздохнула. — До конца недели я дежурю в больнице. Вы позволите мне подумать до тех пор?

В эту секунду он понял, что ему ничего не остается, как согласиться.

Глава VIII

Он отвез ее обратно в Маркинч на вечерний прием. Расставаясь, он боялся в своем огорошенном состоянии ляпнуть что-то неразумное, поэтому ограничился несколькими прощальными словами и сдержанным, однако говорящим взглядом. Затем он медленно поехал обратно в гостиницу.

Дождь прекратился, и с обычным для шотландской погоды своенравием, проявлявшимся в том, что в конце ненастья иногда возникает иллюзорное обещание перемен к лучшему, на горизонте появился яркий лучик. Но это скоротечное просветление не приподняло ему настроения, он остановил машину на обочине и выключил зажигание, чтобы все обдумать.

Да, неприятное препятствие, тем более что он меньше всего ожидал такого поворота событий. Да и разве можно было это предвидеть? Милая, юная девушка вознамерилась отдать себя на растерзание своре примитивных раскрашенных дикарей, которые и оценить-то ее способны не больше, чем… скажем, чем чудесного маленького Боннара, что висел у него в кабинете на вилле. Рука его дрожала от досады, пока он щелкал золотой зажигалкой и глубоко затягивался сигаретой. Разумеется, он не стал бы отрицать, что слышал и читал о подобных экстраординарных случаях. Кажется, совсем недавно одна богатая молодая женщина из высшего общества отказалась от состояния и удалилась в компании какого-то чудака доктора в бразильские джунгли, где питаются одними бананами. А еще монахини покидают цивилизацию и работают сестрами милосердия, но это часть их призвания. Также жены миссионеров, продолжал рассуждать он, если считают это своим долгом, то сопровождают мужей. Однако в данном случае речь не шла о каких-либо моральных или матримониальных обязательствах, и никакой необходимости в самоотречении он не видел; с какой стороны ни глянь — замысел Кэти казался ему абсурдным и бесполезным.

Что он мог поделать в данной ситуации? — вот в чем вопрос. Выкуривая одну сигарету за другой — излишество, полностью чуждое его скромной привычке, — он сосредоточенно думал над проблемой, подстегиваемый бурлящим в нем негодованием. Самое простое, конечно, было бы отказаться от своих планов, сдаться, избавить себя от дальнейших хлопот и уехать домой. Нет-нет, он никогда так не поступил бы и потому сразу отверг эту мысль. Помимо невысказанного обязательства перед ней и перед собой, он за это короткое время успел привязаться, да, чрезвычайно привязаться к маленькой Кэти. Одна мысль о том, что он больше никогда ее не увидит, могла привести его в полное уныние.

Чем больше он размышлял, тем больше приходил к убеждению, что лучшая возможность отвлечь ее от идеи фикс — показать девушке, пусть кратко, полноту и богатство той жизни, которую он мог бы ей подарить. Воспитанная в строгих правилах, можно сказать, изолированная от мира, она даже не представляла, что он мог бы для нее сделать. Если бы только ему удалось увезти ее в Европу, показать очарование и элегантность великих городов, которые он знал превосходно: Париж, Рим, Вену, с их картинными галереями, историческими зданиями, знаменитыми памятниками и церквями, изысканными ресторанами и роскошными отелями, а потом приобщить к комфорту и красотам собственной виллы, она наверняка вняла бы голосу рассудка. Получается, что его приглашение, сделанное под влиянием минуты, оказалось блестящим ходом, лучше и не придумать. Все, что оставалось теперь, — действовать так, чтобы она не отказалась. Но как этого добиться? Он перебрал знакомых, способных оказать ему поддержку, и почти сразу на ум пришла очевидная кандидатура.

Мори быстро погасил сигарету, включил стартер, затем развернулся и, снова проехав Маркинч, взял курс на домик пастора. Через пять минут он был у цели. Припарковав машину и выйдя на дорожку, он разглядел на верхней части башни грубо сколоченные леса и услышал громкие команды, которые отдавал Фодерингей, — все это указывало, что с церкви снимали колокол. Но встречаться со священником он не хотел, а то вновь пришлось бы выслушивать, смущаясь, изъявления благодарности; к своему облегчению, он увидел за разросшимися кустами лавра миссис Фодерингей: она занималась огородом по другую сторону дома. Мори направился прямо к ней. На жене священника была потертая мужская фетровая шляпа, старый заляпанный макинтош и тяжелые сапоги, подбитые сапожными гвоздями. В руках она держала садовые ножницы.

— Вы застали меня врасплох! — воскликнула женщина, криво, но дружелюбно улыбнувшись при его приближении. — Я тут расправляюсь со слизняками, а то после дождя они так и накидываются на мою цветную капусту. Впрочем, я почти закончила. Пройдемте в дом.

— Если вы не возражаете, — он запнулся, — могли бы мы поговорить здесь?

Она бесцеремонно вгляделась ему в лицо, затем, не произнеся больше ни слова, повела его к зеленой решетчатой беседке в конце сада. Усевшись на деревянную скамью, она указала ему место рядом с собой и, продолжая сверлить его взглядом, произнесла:

— Итак, Кэти в конце концов вам рассказала?

Он поразился ее проницательности, но счел, что это только ему на руку, теперь будет легче начать.

— Я узнал час тому назад.

— И не одобряете?

— Да кто одобрил бы? — сдавленно произнес он. — Сама мысль, что девушка собирается похоронить себя на всю жизнь в той дикости… Я… так расстроен, что даже не могу выразить.

— Да, я так и думала, что вы огорчитесь. — Она говорила неторопливо, морща широкий обветренный лоб. — И не вы один. Мой старик тоже против, хотя ему как священнику не пристало говорить об этом вслух. Но я всего-навсего жена священника, поэтому могу сказать — ужасно жаль.

— Это было бы неразумно в любое время, но сейчас — особенно, когда в Африке так неспокойно…

Она мрачно кивнула, проявляя сдержанность, но его уже сорвало с тормозов.

— Она совершенно для этого не годится. Отработав сегодня день, она осталась без сил. Зачем она это делает? Какова причина? Или, быть может, во всем виноват этот ее дядюшка?

— Да, отчасти, наверное, она едет туда ради Уилли. Но и ради себя тоже.

— Вы имеете в виду, из религиозных побуждений?

— Что ж, может быть… Хотя не только.

— Но она набожна?

— Кэти — хорошая девушка в лучшем смысле этого слова. — Миссис Фодерингей говорила проникновенно, все больше переходя на местный диалект. — Она помогает нам в церкви, учит ребятишек, но… она не из тех, кто не расстается с Библией и молится день-деньской. Нет, чтобы понять, почему она туда едет, вы должны понять саму Кэти. Не мне вам говорить, что она выделяется в этом бесстыдном веке, она не похожа на пустоголовых разбитных девиц с конскими хвостами, которых полно вокруг, с их джазом и рок-н-роллом и одним желанием — хорошо провести время, хотя я сказала бы, как раз плохо. Она отличается от них, как хорошее зерно от вымолотка. Она серьезная, чувствительная девушка, очень спокойная, заметьте, но в то же время упорная, со своими идеалами. Все это благодаря воспитанию, которое дала ей мать, — довольно строгому. Живя здесь, в деревне, она была предоставлена в основном самой себе. А потом Уилли уехал в Анголу, где, как говорят, сплошные болезни и голод. Вполне естественно, она все больше и больше увлекалась идеей помочь ему. Помогать там, где больше всего в этом нужда, — служить, вот как она это называет. И это стало единственным стержнем, да, основной пружиной в ее жизни.

Он молчал, протестующе покусывая губу.

— Но она может служить и без того, чтобы заживо похоронить себя.

— Сколько раз я говорила ей то же самое — сотни.

— Так почему Уилли ничего ей не скажет? Должен же он понимать, что все это в высшей степени неблагоразумно.

— Уилли сам неблагоразумен. — Она, видимо, хотела развить эту мысль, но добавила лишь: — Такое впечатление, что он живет вообще не в этом мире.

— Зато я живу в этом мире! — нервно воскликнул Мори. — И я заинтересован в судьбе Кэти. Вы, должно быть, сами это уже поняли. Я хочу многое сделать для ее блага. В моих силах дать ей все, чего у нее нет. Она вполне это заслужила.

Женщина не ответила, а продолжала смотреть на него с вопросом в глазах, в которых также читалось такое искреннее сочувствие, что его вдруг охватил внезапный порыв облегчить душу, оправдать свое поведение и полностью завоевать эту женщину откровенным рассказом о прошлом. Он не мог больше сопротивляться. Сдавшись, он взволнованно вздохнул и быстро, временами почти неразборчиво, рассказал обо всем, что привело его в Маркинч. Правда, во время повествования он немало себя пощадил.

— Как видите, у меня есть все причины и все права действовать во имя прошлого. Да что там, если бы я не отправился в то злосчастное плавание, то Кэти, — его голос слегка дрогнул, — вполне могла быть моей родной дочерью.

Последовала пауза, во время которой он не смел поднять глаза. Но когда все-таки взглянул на миссис Фодерингей, то увидел на ее лице добрую улыбку.

— Я с самого начала догадывалась о чем-то подобном. Мать Кэти была скрытная женщина, но как-то раз она показала мне старый альбом, и там среди страниц хранились засохшие цветы. Я по привычке пошутила. А Мэри отвела взгляд в сторону и вздохнула. Из тех нескольких слов, что она сказала, я поняла одно: еще до брака она всем сердцем любила одного человека.

Он слегка поморщился от этого чересчур явного напоминания о его предательстве, но быстро взял себя в руки.

— В таком случае вы мне поможете! Я пригласил Кэти поехать со мной в Швейцарию и уже там встретиться с Уилли в моем доме. Если бы мне только удалось заполучить обоих там, особенно Кэти, то в новой обстановке, полагаю, я смог бы их урезонить. А ведь ей действительно необходим отпуск. Бедное дитя. Вы уговорите ее поехать? Она, безусловно, обратится к вам за советом.

Миссис Фодерингей ответила не сразу, а продолжала разглядывать его с женским любопытством. Затем, словно размышляя вслух, сказала:

— Странная вещь. Я надеялась и молилась, вдруг что-то изменится и не позволит Кэти шагнуть в темноту. И дело не только в опасности, хотя и она велика, ведь Уилли, сумасшедший парень, десятки раз чуть не расстался с жизнью, а в том, что Кэти со своим ревностным служением делу доконает себя за год в этом ужасном климате. А она, такая милая девочка, создана совершенно для другого. В общем, все казалось безнадежным, а потом в последний момент, когда я уже сдалась, а она готовилась к отъезду, появляетесь вы, как второй отец, раз вы сами так говорите, и мне сразу стало ясно, зачем вы сюда посланы. — Женщина помолчала и накрыла его руку своей грубой большой ладонью. — Мы все совершаем в молодости безрассудные поступки. Неважно, что тогда вы сделали ошибку. Я верю, что вы честный, великодушный человек. Не многим я могла бы доверить Кэти, но вам я ее доверяю. Если бы только вы смогли вытащить ее из этой ямы, заставить попутешествовать немного, побыть среди людей и, самое лучшее, найти надежного молодого парня, чтобы он заботился о ней, а она вела бы дом и растила детишек, вот тогда вы с лихвой искупили бы прошлые ошибки. — Она крепко прижала его руку к скамье. — Я верю во вмешательство Провидения. Хотя вы можете этого не знать, но я крепко верю, что вы — ответ на мои молитвы, и я помогу вам всем, чем смогу.

Когда он покидал дом пастора, глаза у него по-прежнему были на мокром месте. Признание словно вернуло ему силы, очистило душу, а обещание этой доброй женщины, не пускавшей слов на ветер, в значительной мере его успокоило, и он приготовился терпеливо ждать известия от Кэти. Она предупреждала, что будет целиком занята в больнице Долхейвена до конца недели. Не нужно, говорил он себе, ожидать ответа раньше. И все же, когда первый день перешел во второй, а второй в третий, он начал терзаться беспокойной неуверенностью, волнение вернулось, а надежда, наоборот, становилась все слабее. Ему не на что было переключиться и нарушить монотонность ожидания. Дни стояли холодные и ветреные, море бушевало, по дюнам и полю для гольфа носились тучи песка и клочья морской пены. Даже будь он в настроении, о гольфе не могло бы идти и речи. Финли, игрок-профессионал, закрыл свою лавочку и уехал в клуб Долхейвена. Гостиница тоже внезапно свернула свою деятельность: все больше номеров закрывалось на зиму, заколачивались ставни, уехали последние осенние постояльцы, и только две престарелые дамы из постоянных проживающих остались вместе с Мори терпеть суровый северо-восточный ветер. Он больше не мог прятаться за отговорку отпуска, и люди, как здесь, так и в Европе, начали удивляться по поводу столь затянувшегося отъезда. Мисс Кармайкл уже дважды обращалась к нему с просьбой сообщить ей о его ближайших планах, в то время как в Шванзее его преданные слуги тревожились больше и больше. Но все это было ничто по сравнению с его растущим беспокойством, сознанием, что время идет, сокращая тот краткий период, что был в его распоряжении.

В субботу, в попытке развеяться, он решил побыть несколько часов подальше от гостиницы и навести справки в Эдинбурге относительно возможности заказать билеты на самолет. Утро он провел в городе; затем, так как небо прояснилось, он решил не возвращаться рано в гостиницу, а покататься на машине, исследуя северные окрестности. Пару раз он терялся, что было даже приятно, останавливался, чтобы спросить дорогу или выпить молока на маленькой ферме, и снова отправлялся в путь. В конце концов он, должно быть, заехал дальше, чем предполагал, так как внезапно, когда уже начал думать о том, чтобы повернуть назад, он оказался в знакомом до боли месте. Озираясь вокруг, он отмечал одну памятную деталь за другой, и у него сжималось сердце. Нет, ошибки быть не могло. Возможно, вовсе не случайность, а какой-то странный подспудный толчок привел его сюда. Он оказался в долине Фруин, на пустой дороге, ведущей вверх от озера через ту же прелестную вересковую пустошь, где в тот день, когда они возвращались из больницы Гленберн, много лет тому назад Мэри отдала ему всю себя.

Его охватила странная слабость, захотелось вернуться, но он превозмог искушение. Решительно проехал еще несколько миль, затем, резко нажав на тормоз, остановился. Да, то самое место. Он просидел несколько минут в замешательстве, потом выбрался из машины и прошел по траве к вересковым зарослям, которые при его приближении раскрылись в тенистую незабываемую лощину, где по каменистому руслу бежал прозрачный ручеек. Боже мой, подумал он, тот же пейзаж, ничего не изменилось, словно все случилось только вчера.

Стоя там с бьющимся сердцем и пустотой внутри, он заново пережил прошлое. Приезд на мотоцикле, пикник на солнышке, смех и нежные взгляды, гудение пчел, а затем под крики кроншнепа, кружащего в синем небе, радость и страх тех мгновений, полных исступления, когда их потянуло друг к другу. Он все это видел, все это чувствовал, неторопливо перебирая сентиментальные воспоминания, когда вдруг, запаниковав, прижал руку к глазам.

Девушка в его объятиях не была давно потерянной любовью. Каждое ощущение, каждую яркую подробность той страстной сцены он пережил не с матерью, а с дочерью. Это Кэти он прижимал к себе, это Кэти касалась его теплыми губами, это Кэти сдалась на его милость, охваченная сладостным порывом. Над лощиной раздался его крик. В полном душевном опустошении, сраженный внезапным стыдом, он полез, спотыкаясь, вверх по склону, сквозь заросли вереска, растущие клочками, обратно к машине. Как одержимый поехал прочь. Почему он не осознал этого раньше? Его охватила любовь — но не прежняя, а новая. Все мысли о Кэти как о дочери, о подопечной, которой он мог оказать протекцию, были не чем иным, как самообманом, защитным камуфляжем подсознательного желания. С момента их встречи его первая любовь, давно взлелеянная как единственная любовь всей жизни, вновь ожила, вновь обрела силу, олицетворенная этой девушкой. Перед ним был не только ее образ, свежий, молодой, еще более прекрасный, а живая, осязаемая реальность. Глядя неподвижно вперед и бессознательно управляя машиной, он попытался обуздать этот наплыв чувств. Ситуация создалась деликатная, вполне приличная, разумеется, ничего в ней не было бесчестного, но все-таки где-то в глубине души его подтачивало сомнение, призывая к трезвой оценке или, во всяком случае, сдержанности, иначе недоброжелатели могли почуять дурной запашок, которого не было. Впрочем, как бы они посмели? Его поступки были продиктованы только самыми высокими мотивами, а чувства — естественные, честные и обыкновенные — нельзя было истолковать как порочные, у него не было причин раскаиваться или вздрагивать от отвращения. Кто посмел бы обвинять его? Разве могло быть иначе? Эта мысль принесла ему облегчение, наполнила внезапной радостью, и будущее, до сих пор казавшееся размытым, теперь приобрело четкие формы и наполнилось цветами, очаровательно чувственными и живыми. Каким же молодым он себя ощутил, действительно помолодевшим благодаря этой волнующей страсти!

Теперь, как никогда, не должно быть никаких сомнений, и проволочек он не потерпит. Разумеется, он по-прежнему должен сохранять осторожность и не допустит опрометчивых или преждевременных признаний. Но он позвонит в Долхейвен не откладывая, сразу по возвращении. Педаль газа была выжата до предела, машина летела как на крыльях. Подъехав к гостинице, он выскочил и направился к телефонной будке в холле, но не успел в нее войти, как портье подал ему знак.

— Вам письмо, сэр. Во время вашего отсутствия заходила миссис Фодерингей. Она просила передать вам это и свои наилучшие пожелания.

Служащий вручил ему простой запечатанный конверт, на котором было написано его имя. Он не решился вскрыть письмо прямо в холле. Поспешно поднявшись к себе наверх, он разорвал конверт и дрожащими пальцами вынул листок дешевой бумаги. Одного взгляда хватило, чтобы узнать, от кого письмо.

Дорогой Дэвид!

В больнице было столько дел, что у меня почти не оставалось времени, но вчера днем я не дежурила, и у нас с миссис Фодерингей состоялся длинный разговор. После я поговорила со старшей медсестрой, которая согласилась отпустить меня и позволила взять оставшиеся две недели отпуска, начиная со следующего понедельника. Поэтому я могу принять Ваше любезное предложение отвезти меня в Швейцарию, и я уже написала дяде Уилли и сообщила о Вашем приглашении присоединиться к нам.

Искренне Ваша,

Кэти.

Я очень счастлива, что поеду с Вами.

Необходимость звонить отпала, Кэти по собственной воле поедет с ним. Он опустился в мягкое удобное кресло, торжествуя. По пути к Шванзее почему бы им не остановиться в его любимом городе, Вене, всего на несколько дней, чтобы дать ей представление о европейской жизни? Ведь именно это он первоначально и задумывал. Мори перечитал письмо: итак, она сообщила Уилли. Телеграмма долетит быстрее. Завтра он отошлет длинное откровенное личное послание, в котором объяснит некоторые вещи, таким образом, их неизбежная встреча пройдет лете. Он еще раз взглянул на постскриптум: «Я очень счастлива, что поеду с Вами». И только одно мог сделать человек такого вкуса и души, столь изысканно-утонченный, не затронутый грубостью и вульгарностью этого варварского века. Он приподнял жалкий клочок бумаги и прижался к нему губами.

Глава IX

Авиалайнер «Каравелла», летевший на высоте двадцать тысяч футов, начал постепенно спускаться со звездного ночного неба на темное плато из облаков. Мори взглянул на часы: половина десятого. Он повернулся к своей спутнице.

— Какой долгий перелет. Вы, должно быть, устали.

Их путешествие затянулось из-за проволочек в Лондоне и Париже, но он, по крайней мере из них двоих, ни за что не пропустил бы ни одной минуты. Сидеть рядом с ней, так близко, в интимной обстановке кабины класса «де люкс», заботливо наблюдать за ее забавной реакцией на первый полет, предвосхищая любое ее желание, хотя она до сих пор не высказала ни одного, — это, как и сама спутница, дарило ему редкое и неизъяснимое удовольствие. Так как все ей было внове, она почти не разговаривала, и эти долгие паузы, породившие легкую натянутость, подсказали ему необходимость ее приободрить.

— Очень надеюсь, что вам понравится, дорогая Кэти. Забудьте о том, как месили грязь на дорогах Маркинча, и постарайтесь хорошо отдохнуть. Отпустите немного вожжи. — Он рассмеялся. — Давайте оба расслабимся и скажем себе, что ничто человеческое нам не чуждо.

— Ой, а мне так особенно, — улыбнулась она. — Пройдет немного времени, и вы в этом убедитесь сами. Я еще вам надоем.

Их беседу прервал голос стюардессы из динамиков:

— Мы прибываем в аэропорт Вены. Пожалуйста, пристегните ремни безопасности и погасите сигареты.

Кэти неловко крутила пряжку ремня, и он направил ее пальцы, чтобы защелкнуть замок, при этом коснулся тоненькой талии и почувствовал тепло ее тела, отчего внезапно повеселел.

Внизу показались огни аэропорта, когда самолет заложил резкий вираж, затем последовал конечный разворот и мягкая посадка, и вот они уже маневрировали по бетонной полосе к деревянному зданию таможни.

— Это бедный маленький аэропорт, — говорил он ей, пока они спускались, — его не перестраивали с войны. Но вы пройдете все формальности быстро.

Он действовал расторопно и сдержал слово. Меньше чем через семь минут они вышли на главное шоссе и там, исполняя распоряжение в телеграмме, стоял сверкающий в неоновых огнях «роллс-ройс» — за ним присматривал Артуро в своей лучшей форме, источая сплошные улыбки, то и дело кланяясь. Об автомобиле Мори ничего не говорил, намереваясь сделать ей сюрприз, и это ему удалось. Когда они обменялись приветствиями с Артуро и авто, тихо урча, заскользило в ночь, Кэти, сидя на мягкой серой обивке, под меховой накидкой, едва слышно прошептала:

— Какая прелестная машина.

— Она никогда мне так не нравилась, как сейчас. — Он похлопал ее по руке, укрытой мехом. — С ней легче будет осматривать достопримечательности.

Дорога от аэропорта в Вену, как он знал, не очень способствовала веселому настроению, так как с обеих сторон проходила длинная череда кладбищ и, словно этого было мало, скорбных заведений по производству и продаже могильных надгробий. Но сейчас темнота, по счастью, скрывала эти мрачные свидетельства скоротечности жизни. Через полчаса их уже приветствовал радостными огоньками город. Они подкатили к отелю «Принц Амбассадор». Отель был небольшой, но роскошный, и Мори предпочитал его прочим, считая самым «венским» по характеру, тем более что тот был восхитительно расположен: окна смотрели на фонтан Доннера[51] и Церковь капуцинов. Здесь Мори тоже знали и ценили, поэтому быстро проводили в двойной номер люкс на верхнем этаже, с гостиной, обставленной в старинном духе, обтянутой парчой и красным бархатом, со сверкающей центральной люстрой, хрустальными бра и гипсовым столиком в стиле барокко, на который дирекция успела выставить огромную вазу бронзовых хризантем и корзинку с отборнейшими фруктами.

— Итак, Кэти, — решительно произнес он, после того как одобрил ее спальню и прилегающую к ней современную ванную, оба помещения были отделаны в прелестных бледно-желтых тонах и украшены светло-серыми драпировками, — вы сильно устали. Даже не думайте протестовать. Поэтому спокойной ночи. Я велю прислать вам чего-нибудь вкусного, а потом вы примете ванну и сразу спать.

Как мудро он себя вел, как нежно и галантно. Он сразу понял по ее взгляду, что в точности угадал все ее желания. Больше не требовалось ни слова, только простой, изящный уход. Он слегка коснулся ее запястья губами, коротко кивнул и удалился с бодрой фразой напоследок:

— Встретимся утром за завтраком.

Позвонив дежурному официанту, он заказал сэндвичи с белым мясом цыпленка и горячий шоколад, после чего спустился в ресторан. Прежде чем зайти туда, он закурил «Собрание» и прогулялся с непокрытой головой по Рингштрассе. Как хорошо снова оказаться в Вене: на улицах смеются, из кафе доносятся звуки вальсов, на свой вечерний променад выходят порочные маленькие dirnen,[52] но даже это зрелище ему показалось приятным. В Шотландии, конечно, хорошо, если смириться с погодой, там прекрасные гольф и рыбалка, но здесь лучше, более gemütlich,[53] точнее подходит его стилю. А как только Кэти отдохнет, ей обязательно здесь все понравится.

Утро следующего дня выдалось ясное, обещая бодрящий осенний день, и в девять часов, когда в номер вкатили на столике завтрак, Мори, пройдя через гостиную, осторожно постучал в ее дверь. Она уже встала, оделась и занялась вязанием в ожидании, что ее позовут. Они вместе уселись за стол. Он разливал кофе — горячий, ароматный и вкусный, самый лучший кофе; тот пенился в тонких чашках из мейсенского фарфора, таких же белых, как кипенная скатерть, украшенная золотой короной. Светло-кремовое масло на льду, густой золотисто-желтый мед в серебряном горшочке. Булочки, хрустящие и ароматные, все еще теплые, прямо из пекарни.

— Попробуйте хотя бы одну, — посоветовал он, — эти Kaisersemmeln[54] достойны императора. Их выпекают почти сто лет. Хорошо спали? Что ж, я рад. Теперь вы будете готовы весь день провести на экскурсии.

— Я жду ее с нетерпением. — Она бросила на него вопросительный взгляд. — А нам обязательно ехать на машине?

Он моментально понял, что она стесняется пользоваться «роллсом». Какое же она милое неизбалованное дитя и как чудесно выглядит этим утром, посвежевшая после сна!

— Сегодня нам предстоит преодолеть значительное расстояние, — сочувственно ответил он. — Но в другой раз мы пройдемся пешком.

Кэти, видимо, осталась довольна, потому что улыбнулась.

— Это будет здорово, Дэвид. Вам не кажется, что когда ходишь пешком, то замечаешь больше? И домов, и людей.

— Вы все рассмотрите, моя дорогая.

Артуро уже поджидал перед отелем: из окна было видно, как он расхаживает перед машиной, сдерживая натиск восхищенных и любопытных зевак. Когда наконец они спустились, он сорвал с головы фуражку, почтительно поклонился и презентовал Кэти розовый бутон, а потом, с большим шиком, медную булавку.

— Вот видите, — пробормотал ей на ухо Мори, — как вы восхитили моего преданного итальянца…

Она густо покраснела, но, когда они уселись в машину, безропотно позволила ему прикрепить розочку к лацкану своего твидового пиджака. И они отправились в путь, держа курс на Каленберг.[55]

Это была потрясающая поездка по извилистой дороге, через чистенькие яркие предместья, к высоким соснам Венского леса. Ярко светило солнце, воздух, наэлектризованный первым морозцем, был хрустально чист, поэтому, когда они перевалили через последний склон, перед ними внезапно раскинулась панорама Вены во всей своей захватывающей дух красоте. Оставив машину, они побродили по вершине, и Мори указывал спутнице на основные достопримечательности города: дворец Бельведер,[56] собор Святого Стефана, Хофбург,[57] Венская опера, а напротив — знаменитый «Захер», куда он предлагал отвезти ее на обед.

— А там очень роскошно?

— Это один из лучших отелей и ресторанов в Европе.

Услышав это, она засомневалась, а потом робко тронула его за локоть.

— Дэвид, разве нельзя перекусить здесь? — Она взглядом указала на маленькое кафе через дорогу. — С виду очень милое, простое заведение. И вид отсюда чудесный.

— Что ж, — неуверенно произнес он, — пожалуй, вы верно сказали — простое. И меню там наверняка еще проще.

— Вероятно, там готовят хорошие, полезные блюда.

Когда она смотрела на него так, с порозовевшими от ветра щеками, он был вынужден сдаться.

— В таком случае идемте. Рискнем вместе.

Он ни в чем не мог ей отказать, хотя его опасения более чем оправдались. Простой раскладной стол, дешевые приборы и неизменный венский шницель, жесткий и довольно безвкусный, который они запивали, за неимением лучшего, яблочным соком. Но она тем не менее не расстроилась, выглядела вполне довольной, так что в конце концов и он примирился и даже начал шутить. После они посидели немного на скамейке — Кэти все никак не могла оторвать от панорамы завороженного взгляда — и ближе к двум часам вернулись в машину, чтобы отправиться в Шёнбрунн.[58]

Это был особый приятный сюрприз, который Мори обещал сам себе, ибо, как непреклонный противник архитектурных ужасов современного века, питал романтическую любовь к величественному летнему дворцу Марии Терезии и окружавшим его чудесным садам в старом французском стиле. И надо признаться, ему была дорога роль чичероне. С той минуты, как они миновали массивные кованые ворота, он постарался быть интересным и, так как хорошо владел предметом, весьма в этом преуспел. Прохаживаясь по великолепным залам эпохи барокко, он воссоздавал императорский двор во всей его роскоши и величии. Ярко обрисовал жизнь Марии Терезии: от привлекательной рассудительной девчушки — он остановился у ее портрета в шестилетнем возрасте — в длинном парчовом платье, голубом с золотом, по взрослой венской моде того времени; тогда, увидев отца при полном параде, она громко воскликнула на потеху всего двора: «Ой, какой красивый папа! Иди сюда, папа, дай я на тебя полюбуюсь», — от этого милого ребенка до женщины с сильным и благородным характером, центральной фигуры в политической жизни Европы, покровительницы искусств, матери пяти сыновей и одиннадцати дочерей, которая, лежа на смертном одре, на вопрос, очень ли она страдает, как на самом деле и было, спокойно ответила: «Мне достаточно хорошо, чтобы умереть» — и это были ее последние слова.

Время пробежало незаметно. Никогда прежде он не позволял себе забыться, преисполненный такого драматического пыла. Оба удивились, обнаружив, что уже почти шесть часов и начинает темнеть, когда снова оказались на мощеном дворе.

— Боже правый! — воскликнул он виновато. — Я совсем замучил и заговорил вас. Одна тень осталась. А что самое плохое, из-за меня вы пропустили чаепитие. Это непростительно в Австрии, где такая восхитительная кухня.

— Я бы ни на что не променяла этого, — быстро сказала она. — Вы так много знаете и делаете историю такой реальной.

Видимо, он дал ей повод для размышлений, так как по дороге в отель после долгой задумчивой паузы она заметила:

— Привилегированные классы того времени, безусловно, жили неплохо, стараясь только для себя. А какова была жизнь у обыкновенных людей?

— Не такая привлекательная. — Он рассмеялся. — Говорят, в Вене более тридцати тысяч семей имели в своем распоряжении лишь по одной комнате. А если комната оказывалась достаточно просторной, то в ней проживали две семьи, разделенные занавеской!

— Какой ужас! — сочувственно воскликнула она.

— Да, — небрежно согласился он. — Тот век не благоволил к бедным.

— И даже сейчас, — продолжила она, — я встречаю здесь признаки бедности. Вот мы с вами ходим по улицам, а там босоногие дети просят милостыню…

— В Вене всегда были и всегда будут попрошайки. Но это город любви, смеха и песен. И все вполне счастливы.

— Право, не знаю, — медленно произнесла она, — могут ли люди быть счастливы, если они голодны? Я разговорилась с женщиной, которая сегодня утром прибирала у меня в номере, — она, кстати, очень хорошо говорит по-английски. Это вдова с четырьмя маленькими детьми, муж погиб во время оккупации, так вот, уверяю вас, ей приходится много бороться за то, чтобы ее семья выжила, когда все вокруг так дорого.

— А вам не показалось, что это обычные россказни о трудной судьбе?

— Нет, Дэвид, она очень приличная женщина и говорила абсолютно искренне.

— В таком случае вы должны поделиться с ней своими карманными деньгами.

— Да я уже поделилась! — воскликнула она с таким восторгом, что он искоса посмотрел на нее.

После того как они покинули аэропорт, он сунул ей в сумочку пачку банкнот на тот случай, если она захочет что-то купить, — там было около полутора тысяч австрийских шиллингов, что равнялось двадцати фунтам стерлингов.

— И сколько вы ей дали?

Она робко взглянула на него:

— Все.

— О нет, Кэти. — Он расхохотался. — Да вы просто благодетельница всего человечества. Готовы расстаться с целым состоянием за один присест.

— Я уверена, она с пользой потратит эти деньги.

— Что ж, если вы довольны, то и я доволен, — сказал он, по-прежнему посмеиваясь. — В Вене приходится быть либеральным и немножко сумасшедшим. Я люблю этот город, Кэти, так люблю, что мне больно видеть, как быстро он меняется. Вы должны теперь впитывать как можно больше, моя дорогая, ибо очень скоро он будет полностью разрушен вслед за многими красивыми городами мира. Вы только взгляните на этот ужас справа. — Они как раз проезжали новый многоэтажный дом для рабочих. — Сей безликий ночной кошмар из стали и бетона с сотнями маленьких комнатушек на манер собачьих будок только недавно вытеснил прелестный старый дом в стиле барокко; маленький дворец попал под бульдозер ровно год назад, чтобы на его месте могли возвести эту… каторжную тюрьму.

— Вам не нравится?

— Да кому бы такое понравилось?

— Но, Дэвид, — вздохнула она задумчиво, — зато людям, которые там живут, все нравится. У них появилась крыша над головой, а еще удобства, отопление, горячая вода, приличные санитарные условия и личное пространство. Разве это не лучше, чем ютиться в грязи за занавеской?

Он недоверчиво нахмурился, глядя на нее.

— Вы думаете, в этой квартире их ждет что-то другое? Но дело не в этом. Прискорбно то, что во всем мире происходит разрушение прекрасного. Тракторы и бульдозеры разрывают на части, долбят и выкорчевывают прелестные памятники прошлого, на их месте возникают непрочные постройки из дрянного материала, похожие одна на другую, и все одинаково уродливые. Англия сейчас буквально утопает в жутких предместьях. В Италии понастроили фабрик. Да что там, даже в Швейцарии громоздят десятки домов на берегах прелестнейших озер — слава богу, не по соседству от меня.

— Да, нам приходится жить в новом мире, — согласилась Кэти спустя мгновение. — Тем больше оснований постараться изменить его к лучшему.

Она вопросительно посмотрела на него, словно тревожась, как он отреагирует на ее высказывание. Но они уже достигли Рингштрассе, где зажигались огни, и люди, покинув свои конторы, собирались за столиками уличных кафе, разговаривали и смеялись, создавая атмосферу радостного ожидания. Это было колдовское время, и здесь, по крайней мере, ничто не оскорбляло его взгляда. Они легко скользили в потоке машин, он придвинулся поближе к ней и в сгущавшихся сумерках продел руку под ее локоть.

— Я окончательно вас утомил своими лекциями и спорами. Вы должны отдохнуть часок у себя. А потом мы отправимся ужинать.

Он чувствовал, что она стесняется идти в «Захер», но для ее же блага решил все равно пойти туда. Ее нужно лишь немного приободрить, и вскоре она преодолеет робость; да и для посещения этого заведения не требовался вечерний наряд. Когда на часах собора Святого Стефана пробило восемь, он препроводил ее по лестнице и вывел из отеля. Вечер был теплый, и они прошли пешком короткое расстояние по Кернтнерштрассе. Стеклянная терраса ресторана была переполнена, но он, предвидя это, заранее заказал столик в маленьком боковом зале, названном «Красным баром». Он увидел, что его выбор столика придал ей уверенности. Взглянув на меню, он ударился в воспоминания.

— Надеюсь, нам подадут что-то не хуже той рыбы, что вы выбрали в Эдинбурге. Тогда мы с вами впервые трапезничали. Я никогда этого не забуду. Скажите, вам нравится фуа-гра?

— Не знаю, — она покачала головой, — но, наверное, понравится.

— В таком случае закажем. А еще спинку косули с гарниром и зальцбургский нокерльн[59] под конец. — Он сделал заказ, добавив: — Раз мы в Австрии, то должны почтить страну и выпить немного «Дюрнштайнер Катценшпрунг».[60] Оно родом из прелестной дунайской долины примерно в пятидесяти милях отсюда.

Принесли фуа-гра нежно-розового цвета; Мори незаметно понюхал, удостоверился, что это настоящий страсбургский рецепт с трюфелями, и велел подать к нему малиновый соус. Когда вино было показано, пригублено, одобрено и разлито, он поднял бокал.

— Давайте выпьем немного за нас. — А потом добавил чуть тише, так как она все еще колебалась: — Помните, вы обещали мне проявлять свои человеческие слабости. Я хочу, чтобы вы вылезли из этой милой шотландской раковины.

Кэти покорно, хотя и с легкой дрожью, подняла бокал на длинной ножке и глотнула ароматный янтарный напиток.

— Вино по вкусу напоминает мед.

— И такое же безопасное. Мне кажется, что к этому времени вы должны уже доверять мне, Кэти.

— А я доверяю вам, Дэвид. Вы очень хороший.

Жаркое из косули превзошло все его ожидания, поданное с вкуснейшим соусом из редиса и яблок. Он ел медленно, что было в его привычке, с чувством, уделяя каждому кусочку уважительное внимание, которое тот заслуживал. В соседней нише кто-то тихо заиграл на пианино, вальс Штрауса разумеется, но в этой обстановке он звучал очень уместно — очаровательно, трогательно, мелодично.

— Как приятно, — сказал Мори через стол.

Ему нравилось наблюдать, как на ее свежих молодых щечках то появлялся, то пропадал румянец. Какая она все-таки милая, рядом с ней в нем пробуждалось все хорошее.

Десерт, как он и надеялся, оказался триумфом. Увидев выражение ее лица, читать по которому он пока не научился, Мори пояснил:

— Его готовят в основном из свежих яиц и сливок.

— Сколько же туда идет яиц? — удивилась она.

Он повернулся к официанту:

— Кельнер, сколько требуется яиц на зальцбургский нокерльн?

Официант пожал плечами, но не вышел из рамок вежливости.

— Так много, сэр, что забываешь о количестве. Если мадам желает приготовить хорошие клецки, то она не должна считать яйца.

Мори приподнял брови, глядя на Кэти через стол.

— Придется нам обзавестись птицефермой.

Она звонко рассмеялась, совсем как школьница.

— Бедные несушки. Не знаю, как они только управятся с таким большим спросом на яйца.

Радуясь ее непривычно хорошему настроению, он не мог не отметить, что она не возразила против их будущего совместного дела.

Вскоре подали счет. Небрежно пробежав его глазами, Мори расплатился банкнотой высокого достоинства и оставил такие щедрые чаевые, что вызвал многочисленные поклоны, которыми провожают чуть ли не королевскую процессию.

Когда они вышли из ресторана, на мостовой их ждала обычная компания попрошаек — продавцы спичек и бумажных цветов, калеки, мнимые и подлинные, оборванный старик с хриплым аккордеоном, старуха, которой теперь уже нечем было торговать, кроме лести. Он щедро, без разбора раздавал сдачу после оплаты счета — просто чтобы отделаться от нищих; а чуть позже, по дороге в отель, неожиданно получил вознаграждение. Кэти взяла его под руку и по собственной воле пошла совсем рядом, когда они направлялись к площади Новый Рынок.

— Я так рада, что вы это сделали. Иначе мне было бы стыдно после такого вкусного и дорогого ужина. Хотя, конечно, только вы, Дэвид, могли проявить такую безоглядную щедрость и доброту. Какой день вы мне сегодня подарили! Я увидела столько нового и интересного. Мне даже самой не верится. Подумать только, ведь всего несколько дней тому назад я мыла тарелки на кухне Джинни Лэнг… Это просто сон какой-то.

Ему было очень приятно видеть ее отдохнувшей, сбросившей все заботы, даже повеселевшей. Он благожелательно слушал ее, не перебивая, а сам понимал, что один бокал медового вина не мог вызвать этого настроения, что причина в основном кроется в нем самом. И тогда внезапно он вспомнил, что рядом с Мэри проявлял тот же самый талант, можно даже сказать, силу, отвлекая девушку от серьезных мыслей и внушая беззаботность. Благоприятный знак.

Он пожалел, что до отеля они дошли так скоро. У двери своей комнаты она повернулась, чтобы попрощаться.

— Спасибо, Дэвид. Я чудесно провела время. Если вы говорите, что никогда не забудете нашу поездку в Эдинбург, то знайте: я никогда не забуду сегодняшний день.

Он помедлил секунду, не желая ее отпускать.

— Вам на самом деле понравилось, Кэти?

— Ужасно.

— Точно?

— Честное слово.

— Тогда скажите, что вам понравилось больше всего?

Она как раз прикрывала дверь, но тут замерла и внезапно посерьезнела, перебирая мысли. А потом очень просто ответила, повернув голову и не глядя на него:

— Быть с вами. — И сразу ушла.

Глава X

Следующие три дня, хотя и похолодало, погода оставалась ясной. Лучших условий и быть не могло для удовольствий и радостей, которые дарило продолжение осмотра достопримечательностей. Разнообразя свою программу с похвальным мастерством, Мори вывозил Кэти в Хофбург и Хофгартен, Музей истории искусств Вены, ратушу. Бельведер, парламент. Они пили чай в «Демеле», знаменитой венской кондитерской, прошлись по модным магазинам на торговой улице Грабен, посетили представление в Испанской школе верховой езды, которое, однако, явилось разочарованием, так как Кэти явно не понравилось, что прелестных белых лошадей вымуштровали, как в цирке, заставляя делать несвойственные им вещи, — хотя от комментариев она воздержалась. Он также сопровождал ее, когда она навещала четырех детей горничной Анны: детишки были построены в ряд, чтобы продемонстрировать обновки — теплую одежду и крепкие зимние башмаки, и это была, наверное, самая успешная экскурсия из всех. Мори переживал счастливейшие дни, как он себя уверял. Она привнесла в его жизнь радость и очарование, вернула ему бойкую юность. Чем больше времени он проводил с Кэти, тем больше убеждался, что не сможет без нее обойтись.

И все же порой она озадачивала его, даже вызывала странное беспокойство. Действительно ли ее развлекало все, что он ей демонстрировал? Сомневаться не приходилось: он десятки раз видел, как зажигались ее глаза, полные интереса и оживления. Однако бывали случаи, когда она, оставаясь очень внимательной, казалось, начинала нервничать. И потом она то приближалась к нему, то вдруг отстранялась. У нее была странная способность уходить в себя, а еще она удивляла его тем, что никогда не меняла свою точку зрения.

В одном из магазинов на улице Грабен он тщетно растратил всю свою утонченность и обаяние, пытаясь уговорить ее принять подарок — простенькое ожерелье, но зато с изумрудами, которым она невольно восхитилась, даже не представляя, сколько оно может стоить.

— Очень красивая вещь, — ответила она, покачав головой, — но не для меня.

И ничто не могло ее переубедить. Тем не менее он намеревался поступить по-своему, хотя она об этом пока не подозревала.

Больше всего его поразило то, что богатство значило для нее так мало. Она оказалась безучастной к роскоши отеля, а помпезные, изысканные трапезы просто приводили ее в смущение, он также чувствовал, что для нее предпочтительнее тесный арендованный автомобильчик тихому комфорту «роллса». И действительно, однажды, когда он намекнул на это обстоятельство, она неожиданно сказала:

— Но, Дэвид, за деньги ведь не купишь то, что действительно имеет значение.

Разочарованный и несколько раздосадованный такой явной недооценкой, он все же утешался мыслью, что в таком случае его полюбят или, как теперь он смел надеяться, уже любят ради него самого. А так как больше всего удовольствия ей доставляли самые простые вещи в жизни, он решил переключить ее внимание на Швейцарию и тихий покой, который она там найдет. Вена вовсе не была ошибкой; он не только узнал девушку лучше, но и добился прогресса, большого прогресса, за эти последние несколько дней. Определенно была достигнута некая степень интимности, между ними теперь пробегали искры. Пусть она сама пока этого не сознавала, зато он видел по тому, как она внезапно краснела, как загорались ее глаза при его появлении, что она уже миновала критическую точку. Он чувствовал это нутром. Видеть и понимать, что эта застенчивая, эмоциональная девушка постепенно поддается новому для себя чувству — любви, доставляло ему несказанное удовольствие.

В субботу утром, когда они закончили завтракать, он произнес как ни в чем не бывало, однако не без заботливости в голосе:

— Мне начинает казаться, что мы исчерпали возможности этого города на какое-то время. Не хотелось бы вам уехать завтра в Шванзее? Если такой холод продолжится, то у нас в горах определенно выпадет снег, а это зрелище вам никак нельзя пропустить.

Та теплота, с которой она ответила, мгновенно подтвердила, что интуиция его не подвела.

— Конечно, хотелось бы… то есть… если это не нарушит ваших планов. Я действительно очень люблю деревню. Но это не значит, — поспешила она добавить, — что мне не нравится быть здесь.

— В таком случае решено! Отправимся воскресным дневным самолетом. Я сегодня же отошлю Артуро вперед — путешествие на автомобиле через перевал Арльберг в это время года было бы для вас слишком утомительным. Но прежде чем мы уедем, — он сделал паузу и улыбнулся, — вам придется преодолеть еще одно препятствие, хотя, думаю, вы сочтете это за удовольствие, а не наказание.

— Да? — произнесла она слегка неуверенно.

— Сегодня в Венской опере дают гала-представление — «Мадам Баттерфляй»… Спектакль будет исключительный, так как поет Тебальди.[61] Декорации Бенуа. Достать билеты практически невозможно, но мне повезло. Уверен, вам понравится именно эта опера. Так что, вы согласны пойти?

— Да, Дэвид, — ответила она с едва уловимым сомнением. — Но меня беспокоит то, сколько хлопот я вам доставляю.

— Даже не думайте об этом. — Он не стал рассказывать, что только благодаря огромной переплате, осуществленной через консьержа, ему удалось заполучить ложу накануне представления. — Кстати, днем сделаем перерыв в нашей программе, чтобы вечером быть бодрыми и свежими.

Оба были рады отдыху, тем более что небо заволокло тучами, а ветер, задувший от Земмеринга,[62] сделал прогулку по улицам холодным и малоприятным развлечением. Однако, отдав распоряжение Артуро возвращаться домой, Мори ушел из отеля по своим делам и отсутствовал какое-то время. По его предложению, они поужинали рано в гостиной, куда им подали всего по чашке крепкого черепашьего супа, омлет с пряностями и жареной картошкой по-французски, а на десерт — «Персики Мельба» и кофе: намеренно легкая, но хорошая еда.

По окончании трапезы он поднялся из-за стола.

— Я понимаю, что это неприятно, моя дорогая маленькая пуританка, но для этого случая нам придется немножко принарядиться. К счастью, я знаю ваш размер, поэтому у себя в комнате вы найдете кое-что. Я велел вашей милой Анне все для вас приготовить. — Он по-дружески обнял ее за плечи и склонился, прошептав самым обворожительным образом: — Прошу вас надеть это — ради меня.

Тихо напевая дуэт из «Баттерфляй», он неспешно, со вкусом переоделся: сначала побрился электрической бритвой, пока не остался доволен гладкостью щек, затем принял горячую ванну, после которой последовал теплый душ, хорошее растирание и чуть-чуть талька без отдушки. Камердинер из отеля успел разложить его вечерний костюм, свежую накрахмаленную рубашку с жабо, запонки из оникса с бриллиантами, черные шелковые носки, наполовину вывернутые наизнанку, и поставить возле кресла лакированные туфли, удалив предварительно распорки и вытянув язычки. Даже Артуро не сделал бы лучше — нужно не забыть дать парню чаевые. Он прошелся по волосам щетками из слоновой кости — слава богу, в своем возрасте он сохранил шевелюру — и наконец был готов. Капелька парфюма «О-де-Мюже» завершила картину. Он внимательно изучил свое отражение в зеркале и отметил, что как всегда хорошо смотрится во фраке и с белым галстуком-бабочкой — никто не мог сравниться с «Карачени» по идеальному крою, — но в этот вечер, при всей своей скромности, он безусловно знал, что выглядит красиво, изысканно и на удивление молодо. С радостным предвкушением он выключил свет — привычка, сохранившаяся с юных лет, — и прошел в гостиную.

Она не заставила его ждать. Вскоре дверь открылась, и она медленно вышла в зеленом платье, которое он сам для нее выбрал, дополненном, к его восторгу, тонким изумрудным ожерельем, идеально подходившим к наряду. У него буквально перехватило дух, а она тем временем, потупившись и слегка разрумянившись, медленно приблизилась к нему и остановилась. Если в твидовом костюме он считал ее восхитительной, то для этого случая у него не нашлось слов.

— Кэти, — тихо сказал он, — вам не понравится, что я скажу, но я не могу молчать. Вы очаровательны и невыразимо прелестны.

Никогда прежде он не говорил с такой искренностью. Такой молодой, такой свежей красавице с нежным цветом лица и рыжевато-золотистыми волосами больше всего шел зеленый — это, несомненно, ее цвет. То-то будет, когда он отведет ее к «Диору» или «Баленсиаге»! Но что это — неужели она дрожит? Кэти облизнула губы.

— Платье очень красивое, — сказала она, запинаясь. — И вы все-таки купили мне ожерелье.

— Просто потому, что оно подходит к платью, — весело ответил он, желая поднять ей настроение. — Всего лишь несколько зеленых бусин.

— Нет. Анна, любуясь им, сказала, что это неограненные изумруды.

— Ну что ж! Остается только надеяться, что ваш спутник их не посрамит.

Кэти посмотрела на него и тут же отвела взгляд.

— Я даже не знала, что бывают такие люди, как вы. — Он видел, что она подыскивает фразу; и та прозвучала, но как-то нескладно. — Вы… вы словно из другого мира.

— Надеюсь побыть еще в этом мире. — Он рассмеялся. — А теперь идемте. Это порадует ваш демократический дух — так как Артуро в отъезде, нам придется взять такси.

— Я должна надеть эти перчатки? — нервно поинтересовалась она, спускаясь по лестнице. — Они такие длинные.

— Можете надеть или просто нести в руке, как пожелаете, дорогая Кэти, это все равно. Идеал нельзя улучшить.

Консьерж, потрясенный, что они, такие нарядные, не воспользуются своим обычным транспортным средством, с поклонами усадил их в весьма приличное такси.

Через несколько минут они подъехали к Венской опере, прошли по людному фойе, после чего их проводили в ложу второго яруса. Здесь, в укромной маленькой нише с красным ковром, предоставленной только им дюйм, Кэти расслабилась, и он сразу это увидел. Избавившись от нервозности, она с возрастающим интересом и волнением принялась рассматривать ярко освещенную сцену, а он тем временем, сидя за ее спиной и разглядывая зал через бинокль, с удовольствием воссоздавал в памяти несравненную картину Ренуара на ту же тему, увы, не его собственную, однако всегда вызывавшую у него восхищение.

— Это новое здание, разумеется восстановленное после войны, — пояснил он. — Здесь, возможно, чересчур много блеска и света… Венцы, конечно, перестарались с хрусталем… но все равно очень мило.

— О да, — подхватила она с энтузиазмом.

— И как вы видите, публика сегодня особенно нарядная ради Тебальди. Кстати, она будет петь по-итальянски, поэтому мне следует ввести вас в курс дела, о чем это представление. Действие нач